/ Language: Русский / Genre:det_political

Три дня в Сирии

Михель Гавен

2000-е годы. Сирия. В южном приграничном районе, недалеко от города Дар проходят массовые манифестации против правительства Башара Асада. Главная героиня, американка Джин Роджерс, тайно переходит границу с территории Израиля, с Голанских высот и оказывается в Даре под именем русской женщины, вышедшей когда-то замуж за сирийца. Задание Джин — найти тайную базу, на которую, по данным израильской разведки, бывший генерал КГБ и весьма влиятельный политик Леонид Логинов вывез составляющие оружия массового поражения режима Саддама Хусейна перед вторжением американцев в Ирак. Предположительно база находится недалеко от города Дар. Но неожиданно при выполнении задания Джин становится перед серьезным выбором, едва не сорвавшим всю операцию…

Михель Гавен

ТРИ ДНЯ В СИРИИ

— Ногу! Ногу порезало! Помогите! Помогите! Врач где? Врача сюда! — раздался пронзительный женский крик в коридоре, который заставил Джин вздрогнуть.

Оторвав взгляд от экрана компьютера, она повернулась к окну, потом встала и вышла на улицу. На скамейке перед полицейским участком молодая женщина увидела мальчика лет двенадцати. Он полулежал, вытянув окровавленную ногу, и сдавленно стонал:

— Помогите! Помогите!

— Что случилось? Госпожа? Куда вы? — спросил израильский солдат — турай, охранявший участок. — Здесь нет врачей, госпожа, вам надо в больницу. Езжайте в больницу…

Он остановил женщину, преградив ей путь.

— В чем дело? Минуту, Шомон, что случилось? — раздался громкий мужской голос.

Джин приоткрыла дверь. Расан (майор) Алекс Красовский подошел к невысокой худенькой женщине с изможденным бледным лицом, залитым слезами.

— Господин офицер, горе, случилось горе, — дрожащим голосом и на плохом английском быстро залопотала она. — Мы живем в деревне Маждель Шамс. Мальчишки, играя в низине, подорвались на мине. Двоих насмерть разорвало, а моего только покалечило…

— Почему вы не везете его в больницу? — сосредоточенно спросил майор.

— Мой старший сын пошел служить в израильскую армию. Сирийцы нас презирают, они не примут нас. Помогите…

— А где Маша? — Красовский повернулся к тураю. — Где расар Залман?

— Она уехала в Иерусалим с отчетом, — растерянно сообщил тот.

— Когда же?

— Сегодня утром.

— Значит, доктора нет…

— Я посмотрю, Алекс.

Джин вышла в коридор и приблизилась к Красовскому.

— Позвольте мне воспользоваться кабинетом Маши, — попросила она.

— Да, конечно, — сказал Красовский, неопределенно пожав плечами. — Но надо ли?

— Я только что видела этого самого мальчика под окном. У него наверняка большая кровопотеря, поэтому нельзя терять время, — серьезно ответила Джин. — Турай, помогите привести его, — приказала молодая женщина солдату. — Алекс, откройте, пожалуйста, кабинет.

— Да, сейчас. Только возьму ключи.

Красовский быстро направился к дежурному.

* * *

— Пойдемте к мальчику, — сказала Джин, выйдя во двор участка вслед за тураем, но женщина опередила ее. Подбежав к сыну, она неожиданно заговорила по-русски:

— Миша, Миша, ну, потерпи, родной, сейчас врач посмотрит…

— Больно, мама, очень больно, — стонал мальчик.

— Ты терпи, терпи. Врач все сделает.

— Врач — хороший. Очень хороший, вам повезло, — успокаивающе заметил по-английски турай, поднимая мальчика.

— Осторожно, не повредите рану! — громко сказала Джин, подходя сзади.

— Кабинет готов, можно нести, — сообщил Красовский, выйдя на крыльцо.

— Давайте скорее, — заметила молодая женщина, поспешно поднявшись по ступеням к двери.

Турай внес мальчика в здание полицейского участка, а женщина, всхлипывая, бежала за ними.

— Так вы из России? — спросил Красовский, когда пострадавшего уже усадили на операционный стол, и Джин, надев белый халат и маску, осматривала рану.

— Да, — вздохнула женщина. — Я родом из Курска. Училась в Москве, вот там и познакомилась с Амином своим. Уж двадцать лет тут живу. Будь все проклято…

— Трудно живете? — спросила по-русски Джин, взглянув на нее.

— Еще как! — произнесла женщина, махнув рукой. — Лучше бы никогда сюда не приезжала. Хотя и дома тяжко было. Отец пил без просыпа, а мать, учительница начальных классов, из сил выбивалась, чтоб нас с братом вырастить на мизерную зарплату. Как школу окончила, так с подружкой решили — пропади все пропадом, поедем в Москву счастье искать и поступим куда-нибудь. В общежитии жить будем. Поехали, поступили в технический вуз. Там просто конкурса не было. Вот нас и взяли. Мы ж ни в математике, ни в физике — ничего, ноль. Одни неуды были. Подружка-то за старшекурсника замуж выскочила, так он ей все делать стал, она и удержалась. У меня же продолжались «хвосты» на отчисление. Значит, из общаги вон, и прощай, Москва. Домой, к маме, снова в пьянку. Так что все равно выхода никакого не было.

Мальчик охнул, и женщина встревоженно приподнялась на стуле.

— Ничего страшного, — успокоила ее Джин. — Это одежда присохла. Сейчас все освободим и обработаем рану.

— С Амином этим я в метро познакомилась, — снова усевшись, продолжала женщина. — Он в «Дружбе народов» учился, был в Москве такой институт. Может, и сейчас есть, я на родине давно уже не была. Вроде как ухаживал красиво, деньги у него водились. В ресторан, на такси, весь из себя обходительный. Если б я знала, что это он в Москве такой, напоказ, а дома — сущее чудовище, то лучше бы домой в Курск поехала. Да куда там, — она сокрушенно вздохнула, — дура дурой. Голова и закружилась. Думаю, выпал счастливый билет, поживу по-человечески. Матери написала, дескать, уезжаю. Забеременела, институт бросила и поехала к заграничной родне. Думала, сейчас за границей окажусь, чуть ли не в Париже. Тут такая дыра, что наш Курск по сравнению с этой заграницей покажется раем на земле. Уж про Москву и не говорю. Нищета. Мать померла в прошлом году. Даже на похороны съездить денег не дали, сволочи. Сиди, говорят, молчи, на все мужняя воля.

— Вам повезло, — произнесла молодая женщина, обработав рану и повернувшись к собеседнице. — Осколка я не обнаружила, так как он, скорее всего, прошел по касательной, оставив порез. Довольно глубокий, правда, но это заживет. Я думаю, останется небольшой шрам, хотя на ноге выглядит не так страшно. Сейчас наложим повязку. Главное — покой, осторожность, чтобы избежать повторного кровотечения, а также регулярные перевязки и антисептическая обработка. Все остальное организм сделает сам.

— Где же вы мины нашли? — Красовский строго спросил мальчика. — Сколько раз уже проводили разминирование, а все на них натыкаются. Это у них старые, сирийские, — объяснил он Джин. — Они еще с войны Судного Дня остались.

— Где нашли? — вместо Миши ответила его мать. — Угораздило найти! Сколько раз говорила, не бегай далеко, опасно это. Нет, они все свое, — она сердито посмотрела на сына. — Я тебе дома устрою, подожди ты у меня!

— Дети же, — Джин вздохнула. — Для них опасности — так, пустой звук. Они все смелые.

— Потому что глупые. Вы тоже русская? — женщина придвинулась к ней, заглядывая в лицо.

— Можно сказать, да, — кивнула Джин, накладывая повязку. — У меня мама русская, а отец американец.

— Я бы никогда не догадалась, — заметила собеседница, с явным восхищением покачав головой. — Вы вся такая… Я у нас подобных вам людей не встречала. Если только артистки какие, но это же звезды, не нам чета. Не знаю, может, сейчас что и изменилось. Ходят такие разговоры. Да разве увижу я когда, — сказала Светлана. — Никогда мне отсюда не выбраться. Если только дети…

— Моя мама уехала еще в пятидесятые годы, — объяснила Джин. — Она была русской дворянкой.

— Это и заметно. Я сразу поняла, — хмыкнула Светлана.

— Не работаете? — спросила Джин, когда, сдернув маску и перчатки, она присела за стол у окна для выписки назначений.

— Где ж тут работать-то? Я еще раз учиться хотела пойти. Думаю, ну, хоть на медсестру, на фельдшера. Надо же что-то делать. Так куда там! — пробормотала женщина дрогнувшим голосом. — Сиди дома, лишний раз нос не кажи. Вдруг люди скажут, что Амин жену в подчинении удержать не может и сам семью не обеспечивает? Так этот лентяй образование за государственный счет получил. Вот теперь работать и не хочет. Сидит месяцами дома и с дружками за кальяном байки травит часами. Толку никакого, а слово поперек скажи, так он и избить может. Смотрите, — женщина показала синяки на запястье, — это позавчера он таскал меня по комнате. Амину все дай, дай. Ну, я думаю, вы поняли, — женщина смутилась. — В общем, ненасытный, а у меня голова раскалывается. Ему-то что? Женщина у них нужна вроде как ноги вытереть и дальше идти. Деревня не приняла меня сразу. Мол, на русской женился. Своих девок али нет? Мать его нормально меня приняла, по-доброму. Хотя против отца женщина никогда не пойдет, а тот все слушает, что старейшины скажут. Как будто своего ума нет! Чуть недовольны старцы эти, как ты по деревне прошла, как на кого посмотрела, так сразу выволочку устраивают. С Андрейкой моим, знаете, что было, когда я его к израильтянам отправила? — она взглянула на Красовского. — Сама, без ведома дедов приняла решение. Где ж такое видано? Прибежали эти старейшины, кричали, мол, вы — предатели, Сирию предали, мы вас из деревни выгоним, чтоб духу вашего гнилого здесь не было! Я твердо возразила. Это мои дети, говорю, и по матери они русские. Никакая ваша замечательная Сирия им не нужна. Она даже образования приличного им не дала! Всему сама учила. Никаких старейшин слушать я не буду больше, не говоря уже про мужа с отцом. Зачем в нищете прозябать, на демонстрации бегать, когда надо учиться и работать? У меня два сына. Неужто они так безработными и будут слоняться? Сказала Андрею, заключай контракт и служи. Армия тебя жизни научит, даст возможность продвинуться. После и нас с братишкой из ямы вытащишь. Ты им не сириец, ведь отец твой пальцем не пошевелил, чтоб твою жизнь устроить. Дальше видно будет. Так он у меня уже это, как называется, — женщина поморщилась, вспоминая, — равтурай, младший сержант. На границе с Ливаном служит. На деньги, которые мальчик мой сюда присылает, они все обжираются, ни разу не поперхнувшись. Игнорируют меня всей деревней. Я вот даже в больницу обратиться не могу! С пареньком-то моим еще двое ребятишек пострадало. Их приняли, а нас с презрением выставили. Помирай, мол, — пожаловалась она. — На попутке сюда в Кацрин добрались. Сжалился один добрый израильский адвокат, подобрал на дороге. Уж не думала, что вытащу своего Мишку, — пробормотала женщина, обнимая мальчика за плечи. — Есть еще люди на свете, и за то, Господи, спасибо, — растроганно сказала Светлана, спешно осенив себя православным крестом. — Даже на краю земли, в дыре этой, есть. Спасибо, господин офицер, — стерев слезы с лица, она взяла Красовского за локоть. — Вам, доктор, хоть в ноги поклонюсь…

— Не надо, не надо, — смущенно возразила Джин, мягко удерживая женщину.

— В самом деле, не нужно, — сказал Красовский, подойдя к столу и помогая мальчику спуститься. — Вот как получается. Мама доктора в пятидесятые годы уехала из России. Мои родители-врачи репатриировались в начале семидесятых. Они переехали в Израиль, и я уже здесь родился. Вы — лет на десять попозже, а все мы в Кацрине встретились. Любопытно, правда?

— Так вы тоже из России? — удивленно спросила женщина.

— Откуда же еще? Родители уезжали из Москвы. Там у матери брат двоюродный живет. Родственников много, в гости наведываются.

— Завтра приезжайте на перевязку, — напомнила Джин, провожая женщину к дверям. — Вероятно, Маша Залман уже будет на месте. Впрочем, я, скорее всего, тоже еще буду тут, так что обязательно вас посмотрю.

— Ой, спасибо, спасибо вам…

— Вас отвезут.

Красовский вышел в коридор, строго приказав дежурному:

— Распорядитесь, чтобы раненого отвезли в Маждель-Шамс.

— Слушаюсь, — отчеканил тот.

— Пойдемте, я помогу вам сесть в машину, — сказала Джин, взяв женщину под руку. — Не волнуйтесь, все обойдется. Как вас зовут?

— Светлана. Светлана Акимова я, в девичестве-то. Уж и сама позабыла, как звучит отцовская фамилия, — грустно добавила она. — Вот чудно как вышло! Все в деревне нашей проклинают израильтян, а уж про американцев — и говорить нечего, — женщина взглянула на Джин блестящими от слез глазами. — Все плюются на вас, а мне обратиться больше не к кому. Вот как получается. Только к врагу и иди. Я сама чужая среди этих людей. Сколько лет прошло, а как была чужая, так и осталась. Никогда за свою уже не примут. Я вот знаете, решила, — медленно произнесла женщина, глядя, как Шомон усаживает мальчика в автомобиль. — Разведусь с мужем и домой поеду. Если старший сын в Израиле устроится, то в Иерусалим сначала, а потом, когда денег наберу, домой. Мочи больше нет. Только все одна. Одной против всех, как думаете? — произнесла Светлана срывающимся голосом.

— Я понимаю, тяжело, — согласилась Джин и успокаивающе погладила ее руку. — Я думаю, мы сможем вам помочь, — она взглянула на Красовского, и тот согласно кивнул. — Я сама здесь не останусь, а уеду завтра или послезавтра. Я познакомлю вас с Машей. Она дальше будет лечить вашего мальчика. Когда же он поправится, и если вы не перемените своего решения, после развода вполне сможете перебраться в Израиль, раз ваш старший сын служит в израильской армии. Ну, а уж оттуда в Москву попасть совсем просто. Теперь для этого даже и визы не надо. Расан, возможно, позвонит родственникам, чтобы приняли на первых порах, а может, вы и здесь захотите остаться, а в Москву только в гости ездить.

— Позвоню, — подтвердил Красовский, — и напишу, если надо будет. У меня там живут племянники двоюродные, вашему мальчику ровесники. Думаю, они найдут общий язык.

— Я уж и надежду потеряла когда-нибудь домой вернуться, — запричитала в слезах женщина, закрыв лицо платком. — Врагу не пожелаешь такой жизни, какая у меня здесь получилась.

— Ничего, ничего, все наладится, — сказала Джин, ласково обнимая Светлану за плечи. — Поезжайте домой, отдохните, а завтра приезжайте сюда, на перевязку.

— Я пришлю машину, — предложил Красовский. — На автобусе будет ехать не очень удобно, только рану растревожат. Да и ломаются эти автобусы часто. Особой надежды на них нет. Ну, садитесь, садитесь.

Он подвел женщину к машине.

— До завтра. Увидимся. Невеселая жизнь, — серьезно добавил мужчина, наблюдая, как полицейская машина выезжает за ограду. — Муж бьет, нищета. Ты можешь себе это представить?

— Лично я не могу, — задумчиво сказала Джин, пожимая плечами. — Хотя и в России таких историй хватает. Вполне вероятно, не такой уж большой был выбор у этой Светланы. Печальная история, конечно. Дэвид ничего не прислал? — встревоженно спросила молодая женщина, внимательно посмотрев на Красовского.

— Нет, пока нет, — сказал тот, лишь качая головой.

— Значит, что-то не склеивается, — вздохнув, тихо произнесла молодая женщина.

Машина скрылась за поворотом. Джин поднялась на крыльцо.

— Пойдешь туда? — негромко спросил Красовский.

Она обернулась. Он показывал в сторону Сирии, где находился пограничный пункт.

— Если прикажут, пойду, — спокойно ответила Джин.

— Не страшно?

— Это не обсуждается. Не в первый раз, — твердо заметила молодая женщина.

— Я знаю. Аматула Байян… Так тебя там зовут? — тихо произнес Алекс, когда они уже входили в кабинет Красовского.

Мужчина снял телефонную трубку.

— Кофе принесите, пожалуйста, — приказал он помощнику и сел за стол.

— Да, так, — негромко сказала Джин, опускаясь в кресло напротив.

— На самом деле, как мне сообщили, подполковник Фостер-Роджерс. Я прав?

— Просто Роджерс, — ответила молодая женщина с грустной улыбкой. — Вчера я развелась с Майклом. По обоюдному желанию и согласию. Я заранее дала подтверждение, так как Дэвид уже сообщил, что мне надо ехать сюда.

— Не сошлись характерами? Помешала работа? — спросил мужчина, внимательно посмотрев на Джин.

— Я ему изменила и все сказала, как было, без лишней утайки. Он меня не простил, — ответила она почти спокойно. — Я и не добивалась, чтобы простил. У него уже другая женщина, одна из его подчиненных на базе.

— Я тоже разведен, — нехотя признался Красовский, закуривая сигарету. — Почти такая же история. Жена спуталась с боссом в офисе. Попросила развод, но он ее потом бросил. Двое сыновей. Жена хотела все вернуть, но я уже не хочу.

Дверь открылась, и в комнату вошел турай, держа в руках поднос с кофе.

— Спасибо. Поставьте здесь, — сказал Красовский, показав на край стола. — Прошу, — едва ли не торжественно произнес он, беря с подноса чашку и протягивая ее Джин.

— Благодарю, — молодая женщина кивнула.

— Ну а тот, другой? С которым ты изменила мужу? — спросил мужчина через мгновение.

— Он живет сейчас в Пенсильвании. У него новая жизнь, и я знаю, он меня любит, — медленно произнесла молодая женщина, отпивая кофе. — Я не была готова к тому, чтобы порвать с прошлым, и не порвать не могла. Все как-то само порвалось. Некогда даже задуматься над этим и окончательно решить для себя, как жить дальше.

— Он из этих, из арабов? — с интересом спросил Красовский.

— Нет, он перс.

— Ты там была? — вновь задал вопрос мужчина, наклонившись вперед.

— Да, — сказала Джин и взглянула на ладонь, где остался глубокий шрам от ожога полонием. — Только говорить об этом я не имею права.

— Я понимаю, — заметил Красовский, вскоре замолчав и задумчиво глядя перед собой. — Тогда, если ты свободна, может быть, вечером съездим куда-нибудь, отдохнем?

— Съездим, — с легкостью ответила Джин. — Если только Дэвид ничего не пришлет.

— Это само собой. Здесь есть отличный ресторан, — продолжил мужчина, — недалеко, за городом. У них есть собственный пивной завод, так что пиво там подают свежайшее, практически при тебе варят, а используют для него пресноводные источники. Они здесь считаются уникальными. Потанцевать там тоже можно.

— Посмотрим, — с долей кокетства произнесла Джин, встав и подойдя к окну.

Вдалеке, за домами, над плоскими желтоватыми верхушками потухших вулканов реял на ветру израильский флаг, а рядом с ним флаги ООН и Красного Креста. Где-то там, за этими холмами, ее должны были поджидать активисты оппозиционного народного фронта Сирии, которым было поручено доставить Джин в Дамаск. Уже были готовы и легенда, и документы, но что-то не складывалось, поэтому приказа еще не было. Возможно, его и вовсе не будет.

— Я заметил, ты порезалась. Вот этот шрам, — сказал Алекс, тихо подойдя сзади, и, взяв ее правую руку, повернул ладонью вверх.

— Нет, не порезалась, — отрицательно покачала головой молодая женщина. — Ожог от радиации.

— Там, в Иране? — тихо спросил Красовский, накрывая руку Джин своей.

— В Иране, — подтвердила она. — Иногда этот шрам вскрывается и болит. Тогда мне очень трудно работать. Похоже, до конца он никогда не заживет.

— Ты получила большую дозу? — спросил Алекс.

— Достаточную, чтобы проваляться на больничной койке почти четыре месяца после возвращения в Штаты. Более того, я не уверена в ее окончательной «вычистке». До конца этого никогда не бывает, но я надеюсь, доза не даст о себе знать в самый неподходящий момент, — ответила молодая женщина, высвободив руку и повернувшись к Алексу.

— Значит, наши политики правы и в Иране все-таки есть ядерное оружие? Или, возможно, они готовы его создать? — вновь задал вопрос Алекс, вернувшись за стол и садясь в кресло. Он постукивал пальцами по папке с бумагами, лежавшей перед ним.

— У них есть многое, — ответила Джин. — Причем не только у них. Вот теперь есть подозрения, что и Сирия обладает чем-то подобным, так как в самый последний момент русским удалось вывезти туда все заготовки Саддама. Он обладал урановой плазмой, и это еще не предел возможностей для данной страны. Конечно, они вывезли все не для того, чтобы оно просто там у них полежало. Сирийцы продолжают работы, которые в Ираке остановило наше вторжение. В этом практически нет сомнений.

— Тебе надо отправиться туда для более точной информации? — догадался ее собеседник.

— Ну, это громко сказано! — усмехнулась недоверчиво молодая женщина. — Не так все просто. Хотелось бы составить минимальное представление.

— Неужели русские покрывали Саддама? Зачем? — заметил Алекс, недоуменно пожимая плечами.

— Зачем тогда они сейчас покрывают Иран? — резко сказала Джин, поворачиваясь к нему. — В первую очередь, покрывают себя. Русские помогали Саддаму в создании ядерного оружия еще во времена Советов, потом помогали Хомейни и до сих пор продолжают помогать Ахмадинежаду. У них это называется «быть супердержавой». Все в противовес Америке. Русские вооружают, в том числе и ядерными запасами, всякого рода сомнительные репрессивные режимы. Данная привычка осталась у них от коммунизма, как, впрочем, и амбиции с неразборчивостью в друзьях. Советы же сами были нелегитимным режимом, продержавшимся на репрессиях более семидесяти лет, и потому для них это вполне приемлемая политика и подходящие попутчики. При Ельцине в России вроде сообразили, что надо ориентироваться в другом направлении, но потом опять государственный переворот, фиктивные выборы… У власти оказалась прежняя группировка — та, которая помогала делать это самое оружие Саддаму и Хомейни. Конечно, они боялись, что мы найдем плоды их сотрудничества, потому перед наступлением наших войск их генералы в штатском безвылазно сидели при Хусейне. Были вызваны отряды российского спецназа, тоже в штатском, которым было поручено убрать оружие массового поражения и любые свидетельства его существования. Все вывозилось в Сирию и Ливан. Шахты были затоплены. В таком виде мы их и нашли. Все это не отменяет того факта, что эти шахты и вся соответствующая инфраструктура строились не просто так. У русских такие операции называются «чрезвычайный исход». Они не в первый раз проворачивают подобные дела, начиная с распада Варшавского договора. Что-то они вывезли кораблями и затопили впоследствии в Индийском океане, что-то припрятали там, за холмами, — произнесла иронически Джин, показав рукой в окно, — и теперь будут ставить палки в колеса любой инициативе ООН, лишь бы сохранить режим Асада и снова не проводить эвакуации. Они выставили нас в смешном виде, но, слава богу, в Америке, да и в Европе все больше понимающих элементарные вещи людей. Если уж Америка собралась со всей своей военной громадой куда-то двинуться, то это неспроста. Не может такого быть, чтоб у нас были данные о средствах массового поражения у Саддама, а никаких средств на самом деле не имелось. Мне кажется, в России принято городить потемкинские деревни. Мы так не работаем, и если мы позволили им слегка повертеть нами в этом вопросе, то только исключительно из-за Ирана. Да и то, как оказывается, зря. Никакой помощи от России и в этом вопросе не дождешься. Во всяком случае, при нынешнем руководстве. Республиканцы поплатились за эту ненужную дружбу и снисходительность.

— Насколько точны сведения насчет перемещения ОМП? — напряженно спросил Красовский.

— У нас не бывает неточных сведений, Алекс, — заметила Джин, иронически вскинув бровь. — Если ЦРУ что-то заявляет, значит, тому есть доказательства. У них вполне надежные источники. ЦРУ получили данную информацию от украинцев. Те надеются на Америку, которая могла помочь им избежать российского давления и выстроить свою государственность, потому-то и подбрасывают информацию. Украинцы прекрасно знают, кто и что представляет собой в Москве, и чем они там были заняты в советское время. Поэтому мы были в некотором замешательстве, когда новый постельцинский режим фактически отказался сотрудничать с нами по этому поводу и встал на прежнюю просоветскую позицию. По сути, это даже ничего не меняет. Правда рано или поздно все равно выйдет наружу, как ее ни прячь. Теперь нам надо не допустить подобного в Сирии. Задачка! — протянула Джин, вздыхая и и глядя на часы. — М-да… Похоже, сегодня ничего не будет. Уже около восьми. Мне поручено ждать приказа до двадцати часов. Если нет, то все переносится на следующие сутки.

— Тогда, может быть, поедем в ресторан? — спросил, вставая, Красовский. — Я тоже заканчиваю через полчаса.

— Поедем, — утвердительно кивнула Джин. — Как только переоденусь, сразу буду готова.

* * *

* * *

«Что-то не склеивается?» — эта мысль не отпускала молодую женщину, несмотря на веселое мигание огней, музыку, действительно вкусное пиво и ароматные кутабы с мясом. «Ничего не понимаю. Агенты генерала Шауката, главного сирийского зятя, возглавляющего службу безопасности, сели на „хвост“ активистам? Им пришлось срочно скрыться, или хуже того — они арестованы? Почему Дэвид молчит?»

— Устала? Поедем домой? — мягко произнес Алекс, наклонившись над ней. — Я отвезу тебя, — сказал он, гася сигарету в пепельнице.

— Да, лучше домой, — согласилась Джин, — в гостиницу.

Машина медленно проехала по склону, засаженному яблочными садами, чередующимися с оливковыми аллеями. Спустившись к Кацрину, она въехала на узкую улочку, застроенную по обеим сторонам аккуратными белыми коттеджами. Проехав темное здание Института по изучению Голанских высот и сияющий огнями молодежный клуб напротив, машина остановилась перед гостиницей.

— Спокойной ночи, до завтра, — чуть ли не робко сказал Алекс, даже не взглянув на молодую женщину.

Джин чувствовала его желание остаться с ней, но понимала всю сложность ситуации. Сказать напрямую Красовскому было неловко. Он искал хоть какой-то повод.

— Да, хорошо. До завтра, спасибо за вечер, — с благодарностью ответила женщина.

Джин выдернула длинную деревянную спицу, сдерживавшую ее волосы на затылке, и положила ее под лобовое стекло. Волосы рассыпались по плечам. Ни слова не говоря, женщина открыла дверцу автомобиля, вышла на улицу и направилась к входу в гостиницу. Взяв у портье ключ, она поднялась к себе. Джин открыла дверь, но закрывать ее не стала. Зачем? Он принесет ей сейчас эту спицу. Иначе для чего она ее оставила? Скинув кожаную куртку, Джин подошла к компьютеру и увидела, как на экране ноутбука мелькала заставка Windows. Она не ожидала увидеть сообщение от Дэвида, ведь на этот компьютер оно не могло прийти ни в коем случае. Тот экземпляр хранился опечатанный, в полицейском участке и под охраной, а этот был для общего пользования. На задание Джин отправится с тем компьютером, который был специально подготовлен израильскими спецслужбами к любым и самым изощренным попыткам взлома. Здесь же хранились исключительно письма от мамы, от тети Джилл из Берлина, от дяди Клауса из Кении, вновь спасающего там маленьких львят и крокодилов, чтобы они не погибли от голода и нашли хозяев. Письмо пришло и от Джека. Молодой человек перешел на третий курс академии, причем по многим предметам он числится первым среди однокурсников. Сейчас Джин вряд ли успеет прочесть все эти письма. Вдруг в дверь постучали. Джин быстро подошла и открыла, но на этот раз она не ошиблась. Сам Алекс стоял на пороге, а в руке перед собой он держал деревянную спицу — заколку для волос, оставленную ею в машине.

— Ты забыла, — сказал Красовский, протягивая спицу.

«Она поедет в Израиль, а оттуда в Сирию, чтобы найти там кого-то третьего и наконец распутать узел с этими двоими — с Майклом и персом. Откуда только он свалился?» — с долей гнева подумал Алекс.

Джин же вспомнилось, как говорила ее матери тетя Джилл на террасе их дома во Флориде на берегу океана, где и был ее любимый, родной дом: «Не переживай. Если Натали не может выбрать между двумя, значит, осталось найти третьего. Это решит дилемму».

— Похоже, он нашелся. Тетя Джилл была права, — произнесла женщина негромко и, взяв спицу, подтвердила: — Да, я забыла. Точнее, оставила, чтобы у тебя был повод сейчас прийти ко мне…

— Значит, я все правильно понял, — торжественно заметил Алекс Красовский, закрывая дверь.

Сдернув футболку через голову, Джин обняла мужчину, а он горячо прижал ее к себе, целуя шею и обнаженные плечи. Потом поднял на руки и, пронеся несколько шагов, опустил на кровать, стоящую рядом с окном. Сбросив куртку и рубашку, мужчина прижал Джин к своему телу, страстно целуя в губы и нежно лаская грудь. Расслабившись, Джин всецело отдалась ласке Красовского. Когда он вошел в нее, молодая женщина откинулась на подушки, выгибаясь и дрожа всем телом и стиснув зубы, едва удержала стон наслаждения, когда брызнувшая горячая сперма залила ее грудь и живот.

Когда верхушки холмов посерели в прозрачной утренней дымке, Джин встала и, накинув халат на обнаженное тело, подошла к окну. На улицах было пустынно, то есть совсем никого. Только облезлая серая кошка пробежала от забора к забору и юркнула в дырку.

— Ты что? — спросил открывший глаза Алекс. Он делал вид, что спит, но заговорил, как только Джин встала с постели.

— Ты должен знать, это ни к чему не обязывает, — мягко произнесла женщина, продолжая глядеть в окно. — Никаких претензий.

— Ты хочешь меня успокоить? — сказал мужчина, усмехнувшись. Лениво потягиваясь, он вытащил из кармана куртки сигарету и зажигалку, а потом закурил. — Напротив, я бы хотел обязательств с обеих сторон. Хочется теперь всегда быть вместе.

— Это невозможно, — твердо возразила Джин.

— Хочешь сказать, всего лишь случайность, порыв? Такое настроение? — в вопросе Алекса Красовского она неожиданно уловила насмешливую горечь. — Наверное, начальник полицейского участка в захолустных израильских Голанах не пара высокопоставленному сотруднику ЦРУ, крупному американскому разведчику…

— Не говори чепухи, — сказала Джин, резко повернувшись. — Я не сотрудник ЦРУ и не крупный разведчик. Я офицер медицинского корпуса Соединенных Штатов, причем военный врач. Да, я выполняю в силу сложившихся обстоятельств некоторые миссии по просьбе ЦРУ, но у меня совсем другая работа. Я говорю так не для тебя, а скорее для себя, — прошептала Джин, подойдя и сев на постель рядом с Алексом. Он с нежностью обнял молодую женщину, прижимая к себе. — Мне легче всего пойти дальше, ни о чем не жалея. Думая, что ничего не оставляю, кроме маленькой случайности.

— Ну, а на самом деле? — с тревогой спросил Красовский, заглянув Джин в лицо.

— Чувствую больше, — смущенно призналась она. — Я чувствую много больше, во всяком случае, чем говорю. Это правда.

Молодая женщина легла на подушку, а он наклонился, влюбленно разглядывая ее лицо. После мужчина поцеловал Джин в висок, в нос, в губы.

— «Оправдай змеиную породу…» — процитировала Джин строку из стихотворения, обвивая рукой шею Алекса и лаская пальцами коротко остриженные, жесткие волосы на затылке. — Моя мама всегда любила Цветаеву. Многие ее стихи мама знает наизусть, с любой строчки ее спроси. Когда жила в России, переписывала образцы поэзии тайком в тетрадку. При Сталине за такую тетрадочку с запрещенной Ахматовой или Цветаевой можно было легко в ГУЛАГ угодить. «Знай одно: никто тебе не пара, и бросайся каждому на грудь», — произнесла Джин по-русски и улыбнулась. — Понимаешь?

— Естественно, — сказал мужчина, согласно кивнув, — ведь дома с родителями по-русски говорим. Им так привычно. Да и Цветаеву, они, наверное, не хуже твоей мамы знают. В советские времена в Москве за чтение этой поэтессы уже не сажали, но прочитать можно было только в самиздате. Об официальных книгах не могло быть и речи, словно никогда не существовала Цветаева. Ахматова, Цветаева, Высоцкий, Солженицын, Рыбаков… Все эти и многие другие авторы были для поколения моих родителей крайне важны, да и остались такими до сих пор. Родители следят за событиями в России, вот потому-то никак и не рвется связь. Деды с обеих сторон войну прошли — один в пехоте, другой — в артиллерии. Оба живыми остались, хоть и покалечены. С детства помню, как на День Победы они награды надевали и расхаживали по Тель-Авиву. У нас в Израиле таких ветеранов войны с советской стороны было раньше много. Впрочем, попадались и те, кто с американцами воевал. Бывшие узники лагерей, конечно. У них своя отдельная организация. Теперь уже большая часть пожилых людей не с нами, но отдельных представителей еще можно встретить.

— Моя мама тоже всю войну прошла, причем от Сталинграда до Берлина, — сказала Джин. — Переводчицей служила у генерала Шумилова, имела награды, но после войны вместе с сестрой бежала из Петербурга в Финляндию, а оттуда во Францию перебралась. На ее сестру донос написали, что она якобы во время оккупации сотрудничала с немцами, хотя в реальности она принимала участие в опасной операции за линией фронта, а плодами успеха воспользовались другие. Для избавления от ненужных свидетелей на нее написали традиционный донос. Пришлось бежать от жерновов ГУЛАГА, иначе им грозила неминуемая смерть. Бабушка… — вдруг замолкла Джин. — Та на немецкой стороне была…

— На немецкой? — удивленно переспросил мужчина. — Как так?

— Бабушка у меня неродная, — несколько смущенно объяснила молодая женщина. — Бабушка — это мама первого возлюбленного моей матери. Возлюбленный был немцем, точнее, он был на четверть француз, на четверть австрияк, на четверть англичанин, а на четверть по отцу даже ирландец, но служил в немецкой армии. Они с бабушкой в Берлине оказались, когда Гитлер пришел к власти. По доносу их сначала отправили в лагерь как подозрительных иностранцев, но потом бабушку освободили. Она была известным врачом и многим спасла жизнь. Сын же ее погиб в сорок третьем году под Курском. Моя мама долго не могла забыть эту трагедию, и только когда она папу встретила во Вьетнаме, то что-то изменилось в ее жизни к лучшему. «Знай одно, никто тебе не пара…» — повторила Джин. — Это и к моей маме имеет отношение, но больше, конечно, к бабушке. Мужчины ее любили, а ей всегда было трудно с ними. Немногие понимали, почему она так живет. Мама тоже страдала от своего темперамента. Если бы не бабушка, они с папой развелись бы еще в самом начале и мама вообще осталась бы одна, не произведя меня на свет. У моей мамы непростой характер, а у бабушки, у той — вообще! — добавила она, махнув рукой. — Трудный? Нет, это еще мягко сказано. Трижды трудный, если не четырежды. С ней никто не сладит — ни де Голль, ни Эйзенхауэр, ни даже Хрущев. Бабушка все равно на своем настоит. Хрущеву, к примеру, напишет от лица Красного Креста столько нелицеприятного, что даже Политбюро соберут для обсуждения имиджа Страны Советов на Западе. Вот так-то, — сказала Джин. Замолчав, она гладила плечо Красовского, украшенное татуировкой. — В этом смысле наследственность у меня плохая, — заключила Джин со вздохом. — Несговорчивые мы, потому и в любви не очень счастливы, — грустно покачала она головой. — Это правда. Всегда находятся дела поважнее, никуда от них не деться. Иная женщина была бы счастлива от такого обилия внимания, а мы из-за своей крайней разборчивости отталкиваем мужчин. Как говорила бабушка, все считают, что у меня было много любовников, а на деле не хватало времени даже на тех, которые были. Да и те слишком быстро исчезали. Вот и у меня такая же история.

— Ты любишь Майкла? — произнес мужчина, внимательно глядя на Джин. — Хочешь остаться с ним?

— Если бы я хотела, чтобы он остался, я бы все для этого сделала, — медленно, но четко произнесла Джин, отвернувшись к окну. — Я же не сделала ничего. Ничего не сделала.

— Почему? Разлюбила, полюбив этого перса? — спросил Алекс Красовский.

— Нет, не совсем так, — вздохнув, ответила его любимая женщина. — Я вдруг поняла там, в Иране, что во всем, связывающем нас с Майклом, нет глубины. Нет чего-то очень важного, существенного, очень значимого.

— Возможно, ребенка? — деликатно спросил Красовский.

— Возможно, — согласилась Джин. — Многие женщины находят именно в детях замену той пустоте, которая возникает в отношениях со второй половиной. Дети, пока они еще маленькие, заменяют это отсутствие глубины. Когда же они вырастают, оказывается, что это не наше отражение, а совершенно другие люди, у которых своя жизнь и индивидуальная дорога. Пустота не исчезает, а пропасть становится лишь глубже. Муж в таких случаях выступает в роли предмета обстановки, и на стороне у него уже давно другая жизнь. Муж либо углубляется в работу, либо находит себе другую женщину и живет параллельно с ней. В наших отношениях с Майклом было много рационального, но в них не было страсти, не было огня. Мне мало одной только расчетливости, как когда-то и бабушке. Раньше просто я так отчетливо этого не осознавала. Возможно, если бы я не поехала в Иран и не пережила там все, что пришлось пережить, то никогда не почувствовала бы исчерпанности данных отношений. Эта командировка изменила меня больше, чем Ирак, Япония или Сомали. Я оказалась права. Майкл легко нашел мне замену, даже особенно не скрываясь. Он не был один ни дня. Майкл специально рассказал о своих отношениях моей подруге Мэгги Долански. От нее-то я все и узнала. Данное событие вполне вписывается в его рациональную картину мира, где чувства вторичны. Измена должна быть отомщена, никакого ущемления. Майкл-победитель всегда остается на высоте. В роли падшей выступаю я. Хорошо, согласна. Я лишь убедилась в правоте своих действий. Мне стало спокойно. Я думаю, тебе трудно меня понять, — Джин приподнялась на локте и взглянула ему в лицо, пожав плечами, — но объяснить столь запутанную ситуацию лучше не получается.

— Почему же, я понимаю, — пробормотал Алекс и лег рядом, с легкостью перевернув Джин. Он уложил ее на себя, лаская упругие ягодицы. — Я только год работаю на Голанах начальником. До этого я служил в спецназе Ямам, был снайпером…

— Снайпер? — удивленно произнесла Джин.

— Да, снайпер, — подтвердил с улыбкой мужчина, поворошив ее волосы. — Был неплохим снайпером, пока однажды не сломался.

— Что такое? Развод с женой? — поинтересовалась Джин.

— Развод — следствие. Все началось с ранения. Три года назад в Хайфе я принимал участие в операции по ликвидации боевиков ФАТХа, которые готовили террористический акт. Мы получили сообщение, что два палестинца на автомобиле «тойота» движутся в сторону города. При них был заряд взрывчатки. Террористы уже проехали деревню Бака-аль-Гарбиа, на границе с Палестинской автономией, когда около полуночи мы их блокировали. «Тойоту» прижали к обочине. Мне и моему напарнику было приказано держать машину под прицелом. Когда из «тойоты» выскочили палестинцы, один оказал сопротивление, и я снял его. Второго тут же разоружили. К машине запустили робота, чтобы он обследовал, где находится заряд. Казалось бы, все закончено, но вдруг из соседнего переулка выскочил еще один боевик. То ли он был в машине и успел соскочить заранее, а его пропустили, то ли поджидал в деревне, намереваясь присоединиться к молодцам, которые ехали в «тойоте». На плече у него был ПТУРС, а напротив — молодежный клуб. В нем около трехсот человек собирались повеселиться вечером, не подозревая ни о каких бедах. Думать было некогда, ведь я был ближе всех. Бросился на палестинца, сбил с ног. Ракета взорвалась. Боевика убило насмерть, а мне повредило глаз, — сказал Алекс, показав на височный шрам. — Вот еще след остался. Пока лежал в госпитале, Ясмин, моя бывшая жена, ни разу ко мне не пришла. Тогда я узнал, что она переехала на виллу к своему любовнику, а детей к своей матери отправила. Зрение так и не восстановилось полностью, — с горечью заметил Алекс. Опустив женщину снова на постель, мужчина взял недокуренную сигарету из пепельницы, чтобы стряхнуть пепел.

— На первой же операции после выписки я промахнулся, — продолжил Алекс через мгновение. — У меня с самой снайперской школы промахов не было. А тут… Боевики ФАТХа захватили школу. Мне приказали снять палестинца, прикрывавшегося десятилетним мальчиком. Преступник надеялся выйти из здания школы. Я выстрелил и промахнулся, а боевик убил ребенка. Сам не знаю, почему, — Красовский опять стряхнул пепел в пепельницу на тумбочке рядом с кроватью. — Вроде и зрение не подвело. Врачи тщательно проверяли мою годность по физическим показателям. Все допустимо, но что-то сломалось внутри. Потом уже был этот промах, предсмертный крик мальчика, его мать, от горя упавшая без сознания. Все произошедшее оказалось слишком тяжело. Никто меня не списывал и не увольнял. Даже сослуживцы не попрекнули. Я сам написал рапорт и попросил о переводе. Решил, что снайперскую винтовку больше не возьму. Меня уговаривали остаться. Сам генерал к себе вызывал. Отличный послужной список, награды, звание майора в тридцать два года, один промах не считается. Через две-три операции обещали подполковника. Я же не смог, — Красовский усмехнулся с горечью. — Этот мальчик все стоял у меня перед глазами, да и сейчас частенько вспоминаю его. Во сне вижу иногда. Страх и боль не отпускают. Ведь можно было промахнуться в какой-то другой раз, не в тот! Почему именно тогда? У меня сын его возраста. Если бы он оказался на месте убитого? Так и ушел. Никто меня не понял. Уже четыре раза обратно звали. В Тель-Авиве верить не хотели. Как может майор Алекс Красовский, награжденный тремя медалями за отвагу и смелость, командовать полицейскими на Голанах, чтобы они усмиряли вечно вопящих сирийцев на демонстрациях? Я упрямо отказывался. Сам себя расспрашивал о причинах. Что-то держало. Теперь-то я многое понимаю, — мужчина трепетно прислонил голову Джин к своему к плечу, поцеловав в висок и закрытые глаза. — Предчувствовал, наверное, знаменательную встречу с тобой. Когда мне позвонили из Иерусалима и сказали, надо обеспечить секретную операцию, а потом прислали депешу, в которой предписывалось помочь осуществить переход американскому разведчику, я ожидал чего угодно, за исключением любви с первого взгляда к этому самому разведчику.

— Так уж и с первого! — сказала Джин, недоверчиво качнув головой. — Я приехала поздно вечером, было уже темно. Когда ты мог меня разглядеть? Мы и говорили всего минуты три, расставшись до утра.

— Ты вышла из машины и только один раз посмотрела на меня. Я увидел сначала длинные каштановые волосы, связанные в узел, и зеленые глаза. Вся тонкая, хрупкая, но и сильная, целеустремленная, знающая, чего хочет. Привыкшая, чтобы тебе подчинялись. Я тогда хотел провести с тобой ночь, — тихо произнес мужчина свое признание. — Еще имени не узнал, а уже страстно желал тебя. Вот только надеяться на это не приходилось. Ты же не знала, что я известный снайпер, сам себя отправивший в ссылку. Я для тебя был всего лишь обычным начальником полицейского участка, которым легко можно командовать, вообще не глядя, кто он такой.

— Надо же, еще говорят о латиносах как о самых горячих мужчинах. Это они, не успевая взглянуть на женщину, уже предаются самым жарким фантазиям. Ну, или арабы, — сказала женщина, приподнявшись на локте и заглядывая Алексу в лицо. — Я смотрю, израильтяне им не уступят. Во всяком случае, снайперы, даже бывшие, хоть им и необходима выдержка и хладнокровие, насколько я понимаю.

— Я проявил мало выдержки? — иронически спросил Красовский, целуя ее в губы. — Ты догадывалась, о чем я думаю? Я размышлял о своей любви к тебе.

— Нет, не догадывалась, — ответила Джин честно. — Я бы и сейчас не догадалась. Моя собственная голова занята только поиском причины, почему молчит Дэвид, что у него не складывается. Еще я размышляю по поводу своего обитания в Сирии, — задумчиво сказала она, взглянув в сторону окна. — Ведь там у меня не будет миссии Красного Креста, на территории которой я неприкосновенна, не говоря уже об американской базе, на которой всегда можно найти защиту и поддержку. Видимо, я там буду в одиночестве. Судя по молчанию Дэвида, ему просто не за кого меня зацепить. Это секретные сведения, но, насколько я знаю, человек, который помогал нам в приграничном районе, погиб в аварии. Произошел несчастный случай на дороге, а никого другого ему на замену нет. Вся операция пребывает на грани срыва. Во всяком случае, об этом я думала, пока ты не поднялся в эту комнату, — заметила с улыбкой Джин.

— О чем ты думаешь сейчас? — спросил Алекс, притянув ее к себе и с необычайным жаром целуя шею и грудь.

— Сейчас я бы хотела остаться с тобой, но мне все равно надо идти в Сирию, — ответила Джин, обнимая его за плечи. — Если операция, конечно, вообще состоится. Только теперь мне будет тяжелее.

— Можно использовать эту женщину, — неожиданно предложил Красовский, подняв голову.

— Какую женщину? — спросила она, недоуменно взглянув на Алекса. — Эту русскую? Кажется, ее зовут Светлана.

— Да, Светлану. У нее наверняка есть какие-то знакомые по ту сторону границы. У них обычно полно родственников, и они частенько перекрикиваются через мегафон. Одна большая деревня, — объяснил свою мысль Красовский.

— Ты забыл, она не ладит со своими сирийскими родственниками, — напомнила мужчине Джин.

— Тем лучше. С кем-то же она общается! Даже у нее нет близких людей в деревне, и она враждует со своими родственниками, вероятно, кто-то остался по ту сторону границы. С ними она поддерживает отношения. Это могут быть, например, русские женщины, страдающие от своих мужей и членов их семьи. Раньше, в семидесятые и восьмидесятые годы, сирийцы часто женились на русских. Надо аккуратно переговорить со Светланой. Считаю, ее можно использовать в качестве той самой зацепки, которой сейчас не хватает. Если разрешите, мэм, я сделаю это, — пошутил мужчина, откидывая волосы Джин, упавшие на ее высокую грудь, и сдержанно улыбнулся, скрывая иронию. — Я осторожно побеседую с ней, когда они приедут сегодня на перевязку. Проверю почву, скажем так. Если мы найдем, за что зацепиться, то сами подскажем Дэвиду решение. Согласны, мэм?

Джин несколько мгновений молчала, размышляя, и потом кивнула:

— Согласна. Похоже, ничего другого и не остается. Если сегодня утром от Дэвида не придет сообщения, то поговори с ней. Я, быть может, тоже приму участие в разговоре. Не хочу в тебя влюбляться, — после паузы прошептала красавица, прижимаясь к мощному мужскому торсу всем своим прекрасным обнаженным телом, как будто нарисованным зачарованным художником.

— Не хочешь? — с долей разочарования в голосе спросил Алекс Красовский.

— Мне будет нужна свобода решений в той стране. Впрочем, у меня ничего не получится. Я боюсь. Это только в романах разведчики ничего не боятся, а я боюсь, — призналась Джин почти шепотом. — Боюсь, ты разлюбишь меня за мое отсутствие и боюсь своего будущего.

— Я не разлюблю тебя, — твердо сказал мужчина. Мягко перевернув, Алекс опустил молодую женщину на постель, глядя ей в лицо блестящими темными глазами. — Значит, и там все будет как надо. Точно так, мэм. Я знаю.

— Откуда? — спросила Джин.

— Не скажу, — ушел от ответа Алекс.

— Уже седьмой час, — сказала Джин, повернув голову и глядя на электронные часы, встроенные в телевизор. — Через сорок минут может прийти сообщение от Дэвида. Мне нужно быть на участке.

— Про меня и говорить нечего, — бормотал мужчина, словно в исступлении, целуя ее стройные плечи и волосы. — Мы будем там.

Отстранив Джин, Красовский жадно посмотрел ей в глаза:

— Только еще один поцелуй. Пожалуйста…

— Хорошо, — молодая женщина приблизила губы к его губам и вдруг едва различимо выдохнула, не отводя взгляда:

— Два поцелуя…

— Конечно! Два, — с удовольствием согласился Алекс.

* * *

— Есть ли у меня знакомые по ту сторону границы? Да никого у меня нету. Откуда ж? — сказала Светлана аль-Сармини, урожденная Акимова, неловко повозившись на стуле и растерянно оглянувшись на дверь.

Она опустила голову и теребила пальцами расшитую бисером сумочку. Светлана мрачно молчала. Джин взглянула на Алекса, и он кивнул. Светлана явно что-то скрывает, боится. Возможно, не за себя. Надо постараться вызвать ее на откровенность.

— Сейчас Маша сделает перевязку вашему сыну, и вас отвезут домой, — мягко заметил Алекс. — Пока пейте кофе, — попросил он, придвинув чашку, к которой Светлана так и не притронулась.

— Я осмотрела вашего мальчика, — добавила Джин. — Нагноения нет, и уже появились признаки затягивания раны. Думаю, все обойдется благополучно, — бодро сказала молодая женщина, успокаивающе притрагиваясь к руке Светланы. — Завтра опять ожидается перевязка.

— Я так благодарна, — прошептала женщина, вскидывая голову, а в ее глазах стояли слезы. — Я рада знакомству с вами, пусть даже по такому печальному поводу. Так-то слова по-человечески не с кем молвить. Вчера приехали, так муж с кулаками набросился. Родня его завопила, мол, где была, опозорила нас, гордости в тебе нет, к израильским шакалам пошла кланяться! Мне, что ж, сыночка теперь потерять? Сами-то не хотят лечить, сильно оскорбленными себя показывают. Я в храм пойду, обязательно свечку поставлю — и за вас, господин офицер, и за вас, госпожа доктор. Я ведь как была православная, так и осталась. В мусульманство никакое там не переходила. Намекали, дескать, лучше бы, да я как будто не поняла. Они настаивать не стали. Сыновей мусульманами сделать тоже не позволила, а покрестила в православном храме. Этого уж мусульмане мне не простили. И были отношения не сахар, а после того вообще терпеть трудно стало. Вам этот человек, там, в Сирии, на самом деле нужен? — вдруг спросила Светлана, придвинувшись вместе со стулом к столу и понизив голос.

— Очень, все верно, — призналась Джин. — Сказать вам пока не могу, для каких целей. Сначала надо понять, подойдет ли он нам. Что это за человек?

— Вы понимаете, — пробормотала Светлана, опять как-то неловко заерзав. — Я тут виноватая очень. Если бы вы моего Мишеньку не спасли, я бы в жизнь не призналась. Дело в том, — запнулась она, — человек этот — женщина. Она через границу незаконно бежала, а документов у нее не было. Я ей помогла. Меня накажут, конечно, если я признаюсь, — тихо произнесла женщина, растерянно взглянув на Алекса. — Я знаю, израильская полиция к таким простушкам очень строго относится.

— Если вы нам сейчас поможете, израильская полиция не только вас не накажет, но даже и отблагодарит. Рассказывайте, Светлана, что за человек, в каких вы отношениях и, главное, можно ли на него положиться, — ответил Алекс.

— Ну, какой такой человек? — протянула женщина, неопределенно пожав плечами. — Несчастная, навроде меня. Только ей еще похуже моего в десять раз приходилось. Она сама сербка, из Белграда, и всего-то несколько лет назад в нашу деревню приехала. Хасан этот, муженек ее, там работал, в Белграде-то, строил что-то. У нее же работы не было, будущего никакого. Поверила, глупенькая, в его посулы, приехала сюда. У них семейка еще похлеще нашей будет, — заметила Светлана, резко махнув рукой. — Папаша его в совете старейшин в деревне заседает и много мнит из себя. У них там сплошной домострой. Терроризировали они бедную, как служанку использовали, ведь знали, что податься ей некуда, никто не защитит. Хасан ее оказался самым настоящим бездельником. Дома он вообще не работал. Только съездит куда-нибудь на заработки, а потом чуть ли не по году слоняется без дела. У моего-то хоть какое-то образование! Научили его в Москве элементарщине, хотя тоже проку мало. Тот, считай, вообще неграмотный. К тому же еще и бабник завзятый. Погулять любит, ни от кого этого не скрывая. Сербка забеременеть никак не могла. Год прошел, два, а детей у нее все нет. Ну, тут свекровь взбеленилась, мол, на ком женился, кого привез, она даже ребенка родить не может! Снежана, Снежана ее зовут, Снежана Иванчич, все себя винит. Первый аборт, мол, сделала, то ли от негра, то ли этого, как их, отделились которые…

— Косовского албанца, — подсказала Джин.

— Вот-вот, — подтвердила Светлана, удовлетворенно закивав. — Этого самого. Запутаешься с этими ребятами. В общем, себя винила. Все на нее в деревне ополчились, слова доброго не скажут. Снежана в слезах. Вот со мной только и общалась. Мне что, — равнодушно сказала Светлана. — От меня давно уж отвернулись все. Мне плевать, я уж привыкла. Плакала, плакала она. Потом свекровь ее, чтоб наказать, наверное, дала распоряжение. Мол, хватит дома сидеть, на работу надо устраиваться, иди, паши на них, корм в дом приноси. Отправила Снежану в одно богатое семейство, убирать и стирать. Там сынок-то ихний за ней и приударил, и обрюхатил. Вышло, не она, значит, виновата, что детей нет, а Хасан ихний бесплоден. Ну, тут началось! Страшно рассказывать. Хасан ее избил, а у Снежаны выкидыш случился. Она из дома сбежала, да ко мне ночью постучалась. Вместе мы с ней в горы побежали, но куда идти-то? Денег нет, как и крыши над головой. В горах шалашик соорудили. Она там некоторое время пряталась, а я ей еду тайком носила. Ну, а потом уже выхода не было. Решила Снежана границу перейти, и там, в Сирии, как-то выживать. Здесь-то куда ни сунься, везде полиция бедную женщину разыщет, — произнесла Светлана, в очередной раз взглянув на Алекса, — и к мужу вернут. Он же ее полновластный хозяин. Куда она от него денется? Из Сирии обратного хода нет, а ей страха большего не придумать, чем снова в тот дом явиться. Лучше даже помереть в каком-нибудь борделе. Так и ушла Снежана тропинкой горной, которую все местные знают. Взяла мой телефон, говорит, позвоню, коли жива буду, а устроюсь, так и ты ко мне беги. Я бы и побежала, да вот сына в израильскую армию взяли. Другая надежда у меня появилась, гораздо крепче перспектива. В ином случае-то только беги, хоть и в бордель, куда там еще денешься.

— Так как, устроилась ваша подруга? — спросила Джин.

— Да, устроилась. В одном отеле с иракскими беженцами. Там мамаши девочками торгуют для радости богатых туристов из Саудовской Аравии. Для этих, в белых балахонах да платках пятнистых. У них денег куры не клюют. Нефтяные магнаты, короче говоря. Вот Снежана там и убирает, и спиртное разносит, и для особых клиентов услуги оказывает. Куда без этого… Она хорошенькая, как картинка, к тому же славянка, а магнаты подобных девиц любят. Снежана мне звонит каждую неделю, во вторник или в среду. Так уж мы договорились, хотя из отеля ей звонить запрещено. У сербки этой спонсор один завелся, — тихо заметила Светлана, хихикнув в кулачок. — Мулла, знаете ли.

— Мулла? — удивленно переспросила Джин.

— Ага, — подтвердила женщина. — Он у себя в мечети весь такой правильный, а в свободное время чалму снимает и с бабами любит поразвлекаться. К тому же взятки берет немалые. У него вилла в горах на берегу водопада, вот мулла Снежанку туда возит. Да и чтоб не платить девушке за ее услуги. Жадный мужик. Позволяет пожить денек-два по-человечески. Там у нее комната своя, телефон, прямо все, как в богатом отеле. Ну, и обслуживает его, конечно. Он самый настоящий коз…, ой, простите, — вдруг осеклась Светлана, несколько смутившись. — Тот еще извращенец, хоть и мулла. Ненасытный. Ты ему по-всякому удовольствие давай, а то доволен не будет.

— Светлана, как вы думаете, если мне в тот бордель к вашей подруге устроиться, возьмут меня? — серьезно спросила Джин.

Алекс внимательно посмотрел на нее и покачал головой.

— Вам, в бордель?! — воскликнула шокированная Светлана, даже закашлявшись от неожиданности. — Да вы знаете, что там делается? Это ж все нелегально. Эти сирийцы очень хитрые. У них вроде как закон и запрещает всяческий разврат, а чиновники и военные так воруют, что деньги некуда девать. Вот они и устроили этот подпольный бизнес себе на развлечение. Крышу, как говорится, обеспечивают. Полицию нравов спроси, они вам ответят, дескать, ничего такого у нас нет. Типа мусульманская чистота во всем. На самом деле шейхи эти саудовские да иорданские валом туда приезжают. У себя-то дома только за один подобный разговор их ждет удавка. В Сирии подобные удовольствия можно без проблем получить. В каждом крупном городе по целой сети. Из одного только Ирака полно беженцев. Жить-то на что? Так родители своих девчонок малолетних чуть ли не с пяти лет в эти бордели посылают. Снежанка рассказывала, стоят чуть ли не плачущие дети на подиуме, а мужики их вовсю лапают. Да их лапать-то еще не за что! Не понравится девочка такому заезжему богатею, так семье есть будет нечего. Обращаются с ними хуже, чем со скотами, — добавила Светлана, горько вздохнув. — В подвалах взаперти держат, чтоб средь бела дня не видел никто. Охранники на них мочатся и сигареты на теле гасят. Все это выделывают под портретом их Башара Асада. В своем уме-то они? — громко спросила сама себя Светлана, покрутив пальцем у виска. — Это как если бы в советское время в подпольном публичном доме портрет Ленина повесили на видном месте. Без портрета — никуда. Якобы приличное заведение. Ох, паскудники чернозадые… Девчонки в качестве рабынь все терпят. Куда обратишься? Если официально нет проституции, значит, и прав никаких, и защиты, и лечения. Дохни, как собака под забором. Зачем вам-то все это нужно, госпожа? — повторила свой вопрос женщина, пожав плечами. — Вы, например, доктором устроиться можете, — предположила она.

— Доктором я устроиться не могу, так как если и попаду в Сирию, то нелегально, — ответила Джин.

— Да зачем вам туда? В Израиле в сто раз лучше! — воскликнула Светлана, глядя на нее с изумлением. — Это ж только в нашей совдепии показаться могло, что Сирия — это заграница. Такой дуре провинциальной, как я, которая ничего толком в жизни не видела. Мне унтер-офицер там сказала, которая моего сына перевязывает, вы аж из Америки приехали. Да виданное ли дело, чтоб из Америки, — громко заметила Светлана, расширяя от изумления глаза, — да в Сирию?! Рай земной еще тот…

— Я туда собираюсь, конечно, не для удовольствия. Работа, — сдержанно ответила Джин. — Вот скажите мне, — спросила она, наклоняясь к женщине, — вы сможете провести меня той же тропой, какой вели Снежану, и поговорить с ней, чтобы на первое время она взяла меня под свою опеку, представив как родственницу или подругу? Я пойду под арабским именем, якобы как беженка из Ирака. В Сирии для этой категории людей виза не требуется. Их принимают без разбора. Если вы поможете мне, то израильское государство возьмет на себя хлопоты, чтобы ваш развод с мужем состоялся на самых выгодных для вас условиях. Вы бесплатно получите лучшего адвоката. Я позабочусь об этом. Кроме всего прочего, вам помогут устроиться после развода, предоставят квартиру в Иерусалиме или Тель-Авиве и работу, которая придется вам по душе. Я думаю, майор Красовский уже сегодня сможет получить подтверждение по этому поводу от своего руководства.

Джин взглянула на Алекса. Он смотрел на стол, постукивая пальцами по бумаге. Услышав ее слова, мужчина кивнул, но головы не поднял, и выражение его лица было мрачным. Ему явно не нравилась вся эта затея.

«Ну, а кому понравится такая идея, — подумала Джин. — Женщина, с которой он только что провел ночь и хотел бы не расставаться всю жизнь, собирается в бордель ублажать тостопузых арабских шейхов. Другого выхода, похоже, нет. Дэвид молчит, а сообщение от него опять не пришло. Если он сегодня вечером так и не отдаст приказ, то операция вообще сорвется. Видимо, пока не удастся получить сведения о том, где хранятся триста восемьдесят тонн взрывчатки гексогена и октогена, используемых для производства ядерного оружия, которые генерал КГБ Леонид Логинов вывез из Ирака с базы Аль-Какаа перед самым американским вторжением. И ведь хотелось бы выяснить».

— В каком городе работает ваша подруга? — спросила Джин, снова повернувшись к Светлане. — Далеко отсюда?

— В Даре она, — ответила та.

— Это недалеко от границы, — медленно сказала Джин, глядя на карту. — Так вы согласны?

— Ну, на таких условиях, — тихо заметила Светлана, разводя руками. — Кто ж не согласится? Мне вас жаль. Вы мне добро сделали, вы мне такое добро сделали, — сказала Светлана, глядя в глаза Джин и качая головой. — За это ноги целовать мало, а я вам? Я вас в такую грязь отправлю, таким срамом будете заниматься! Разве меня совесть не замучает? Нет, я не могу, правда, — Светлана сначала прижала ладонь к груди, а потом от избытка чувств закрыла лицо руками.

— Светлана, — негромко сказала Джин, подходя к женщине и отнимая ладони от ее лица. — Вам об этом задумываться не стоит, — мягко произнесла молодая женщина. — Я вам сделала добро, как вы говорите, но оно на самом деле ничтожно по сравнению с тем, что предстоит сделать нам теперь вместе. Я пойду туда не губить собственную душу, не по причине усталости от нормальной жизни. Я пойду туда, чтобы добро и свет пришли и к другим людям. К тем несчастным девочкам с изуродованными телами, которых продают за гроши собственные матери. К беженцам вроде Снежаны, которые вынуждены терпеть издевательства. Свет и добро должны достичь и многих других, загнанных в угол, бесправных, нищих, придавленных, забывших о человеческом достоинстве. Пойду для того, чтобы эти люди узнали о наличии во Вселенной закона и справедливого возмездия. Там, где нет свободы, нет и закона. Там, всегда господствуют насилие и коррупция. Режим Асада насквозь коррумпирован и явно деградирует. Я сделаю все, и этот режим быстро падет, как пали режимы Саддама и Каддафи. Они, не приведи Господь, могут скоро получить оружие, которое поможет тиранам продержаться еще долго и творить зло. Для этого я буду терпеть все, что мне придется терпеть, и если потребуется, даже отдам жизнь. Вам же нужно только помочь мне в самом начале, то есть попросить свою подругу, чтобы она приняла меня. Дальше я все сделаю сама.

— В Дару сейчас попасть трудно. Там недавно проходили массовые волнения, поэтому город оцеплен войсками, а вокруг стоят блокпосты, — произнес Алекс, и Джин заметила, как напряглись скулы на его красивом загорелом лице.

— Как тогда ваша подруга ездит со своим муллой? — спросила Джин Светлану.

— Да у него все куплено, — усмехнулась та. — Эти блокпосты существуют лишь для простых смертных. Муллу это не касается. Его пропускают, даже не глядя, кого он везет в своей машине.

— Вот так я и попаду в Дару, — заключила Джин, решительно повернувшись к Алексу. — На машине этого муллы, вместе со Снежаной. Я стану его любовницей.

По тому, как Алекс резко затушил сигарету в пепельнице, когда молодая женщина произнесла последнюю фразу, Джин поняла, какой вихрь противоречивых чувств ощутил Красовский.

— Все бумаги на имя Аматулы Байян, беженки из Ирака, у меня готовы. Надо немедленно информировать Дэвида, — продолжила Джин, стараясь говорить ровно, без волнения.

— Можно надеяться на его запрет, — добавил Алекс с явным сарказмом. — Я почти уверен, в отличие от тебя, начальник мыслит разумно, и не отдаст тебе приказа отправиться в бордель. Офицеру вообще… — мужчина взглянул на Светлану и осекся. — Это безумие, Джин. Тебя запрут в гареме, и ты никогда даже не приблизишься к той цели, к которой стремишься, — заметил он через мгновение, вытащив сигарету из пачки.

— Это уже будет зависеть от меня, — резко и неумолимо ответила она. — Так, Светлана, — Джин снова повернулась к женщине. — Сейчас Маша приведет вашего мальчика, и вы отправитесь домой. Сегодня среда? — сказала Джин, глядя на календарь. — Да, среда. Ваша знакомая звонила вам вчера?

— Нет, не звонила, — четко ответила Светлана.

— Тогда она вполне может позвонить вам сегодня. Вы поговорите с ней обо мне, но, прошу вас, очень аккуратно. Лишнего болтать ни в коем случае не надо. Передавайте, пожалуйста, только самые необходимые сведения. Можете сказать, что я такая же невезучая жена вроде нее, которая хочет сбежать от изверга-мужа. Придумайте сами, как будет естественнее. Вы лучше знаете обстановку, в которой живете. Потом расскажете мне. Не говорите ни о моем американском происхождении, ни о том, при каких обстоятельствах мы с вами познакомились на самом деле. Это может выйти боком не только мне там, но и вам здесь. После того как поговорите с ней, сообщите мне подробно ответ Снежаны. Сразу позвоните. Вот телефон, — сказала Джин, протягивая Светлане визитную карточку. — Хотя лучше приезжайте. Мы обсудим дальнейшие действия.

— Вот и мы, — дверь в кабинет начальника открылась и на пороге появилась Маша Залман. Под руку она заботливо придерживала хромающего Мишу. Тот что-то жевал, и рот у него был измазан шоколадом.

— Что ж это ты ешь? Где успел? — Светлана поднялась со стула.

— Это я его угостила, не ругайтесь, — черноволосая, статная Маша обаятельно улыбнулась, быстро взглянув на Алекса, как показалось Джин, с беспокойством. — Мальчик очень хорошо вел себя, терпел, не плакал, и доктор разрешила угостить его вкусненьким, — Маша, точно больно уколов, посмотрела на Джин чуть раскосыми темно-карими глазами.

— Да, мы угостили его конфетами, — подтвердила Джин, и, подойдя, погладила Мишу по голове. — Чтобы не так горько и не так кисло было от процедуры, — она рассмеялась. — Помогло? Вкусно было? — молодая женщина наклонилась к мальчику, заглянув в лицо.

— Еще бы! — ответил Миша, шмыгнув носом и вытирая губы рукавом джинсовой куртки. — Даже не заметил, как все кончилось.

— Съел почти целую коробку, — сообщили Маша шепотом.

— Молодец. Не растерялся, — похвалила Джин мальчика.

— Зубы! Зубы все попортит! Здесь дантист стоит бешеных денег! — Светлана всплеснула руками. — Только расходы одни с тобой, — раздраженно прикрикнула она на сына и тут же решила: — Сегодня на ужин останешься без сладкого. Наелся уже, хватит. Сэкономим.

— Мне и не надо. Жадина, — обиженно проговорил тот, опустив голову.

— Что ты сказал?! — воскликнула его мать.

— Спокойно, спокойно, — примиряюще сказала Джин, остановив за руку рассерженную Светлану. — Сейчас Маша проводит вас в машину. Вы поедете домой и будете ждать звонка. Мы с вами договорились.

— Да, я все поняла и все помню. Я сразу позвоню вам, — подтвердила женщина.

— Отлично. Если ваша знакомая позвонит и вам удастся поговорить с ней, Алекс пришлет машину, и мы сегодня еще увидимся. Пока я не прощаюсь, — проговорила Джин, проводив Светлану и ее сына к двери. — Если же звонка так и не будет, то тоже информируйте меня, — попросила она. — Будем придумывать что-то еще. Мальчику все-таки дайте десерт, — улыбнувшись на пороге, заметила Джин. — После такого стресса с взорвавшейся миной ему просто необходимо сладкое для восстановления нервной системы. Углеводы нужны, а без сладкого лучше останемся мы, — пошутила она. — Я, в частности. Для фигуры полезно.

— Сколько у тебя защитников нашлось, Мишка! Ладно, уговорили, получит, — хмыкнула Светлана.

— Вот и хорошо. Пока. Будь молодцом, — сказала Джин, махнув мальчику рукой.

Потом, закрыв дверь, женщина повернулась к Алексу. Он курил у окна, глядя на полицейскую машину, ожидавшую Светлану и ее сына.

— Получается, ты спал с Машей? — спросила Джин. Подойдя сзади, она мягко положила руку ему на плечо.

— Спал, — отчеканил Красовский, даже не повернувшись. — Ты спросишь меня обо всех женщинах, с которыми я спал, пока ты не появилась здесь? Для чего это? Может быть, мне тоже спросить тебя, встречалась ли ты с тем персом, перед тем как приехала? Наверное, это все-таки бессмысленно? Ревнуешь? — сказал он, быстро взглянув через плечо.

— Мне кажется, она ревнует. Я только проверяю свою догадку, — медленно произнесла Джин, вставая рядом. Внизу Маша помогала раненому мальчику усесться на заднее сиденье автомобиля. — Впрочем, когда я уйду туда, повод для ревности у нее исчезнет. Все встанет на свои места, — спокойно сказала она, пожимая плечами.

— Мне кажется, это не ты подполковник армии США, а вон она, — саркастически заметил Алекс, показывая на Светлану. Она разговаривала с Машей перед машиной. — Светлана лучше тебя понимает, куда ты собралась и чем все это может для тебя закончиться.

— Другого выхода нет, абсолютно точно, — твердо ответила Джин. — Все только лишний раз подтверждает, что ничего в жизни не дается просто так. За все надо платить.

— Ты сейчас о чем? — удивленно спросил мужчина, повернувшись и внимательно глядя на нее.

— О своей измене Майклу, — вздохнула молодая женщина. — Я думала, это мне сойдет с рук, ан нет. Придется понести наказание. Например, поработать шлюхой или хотя бы танцовщицей у шеста, а также пососать толстенные члены этих вонючих шейхов. Знаешь, как говорила моя бабушка, если кажется, что Бог молчит, покинул нас, это лишь проверка на то, способны ли мы удержать мир на своих человеческих плечах. Если в Иране держать мир на своих плечах для меня значило нести на собственном теле высокоактивный полоний, то здесь, в Сирии, я должна терпеть на своем теле сексуальные потуги этих брызжущих слюной и спермой богатеньких арабов, способных насиловать для своего удовольствия даже малолетних детей, да еще и платить за это. Данный груз будет похуже полония — первородный грех оступившейся падшей женщины. Наверное, придется пройти и через такое испытание.

— Майкл так легко и быстро сошелся с другой женщиной, поэтому тебе не стоит так уж казнить себя за измену, — сказал Алекс уже изменившимся голосом, с нежностью взяв Джин за руку и притянув к себе.

— Точно так же мне сказала тетя Джилл. Только мне ничуть не стало от этого легче. Даже тяжелее. Удивителен тот факт, что меня так легко было держать в неведении, — произнесла Джин, вздохнув и склонив голову на его плечо.

Полицейская машина отъехала, и Маша Залман, помахав рукой своему юному пациенту, направилась назад в участок.

— Я пойду к себе. Мне надо сообщить Дэвиду о разговоре со Светланой, ведь ему тоже нужно время на раздумье, — сказала Джин, подойдя к двери.

— Хорошо, — Алекс кивнул и спустя мгновение вдруг добавил: — Ты не должна сомневаться в моих чувствах. С Машей — все. Теперь все.

— Я тебя об этом не спрашивала, — сказала Джин, выйдя в коридор.

* * *

— Взгляни. Уверен, что это лицо тебе знакомо, — сказал Дэвид, поворачивая к Джин лэптоп. На экране она увидела фотографию известного российского дипломата, политика и ученого.

— Бывший генерал КГБ Леонид Логинов, прошу любить и жаловать, как говорится. Арабист, крупный специалист по Востоку и яростный антисемит. Несмотря на то, что сам он еврей как по матери, так и по отцу. Личность последнего, как утверждается, неизвестна. Впрочем, разговор идет лишь о широкой общественности. Нам она известна вполне, — продолжал свой рассказ Уитенборн.

— Он совсем недавно был министром иностранных дел, и кажется, даже премьер-министром России, — заметила Джин.

— Абсолютно точно, — подтвердил Уитенборн. — Это он развернул самолет над Атлантикой, когда вице-президент Гор сообщил ему по телефону о начале бомбардировок Югославии. Большой друг Саддама и Ясира Арафата, можно даже сказать, их патрон. Крепкий сталинист, с непререкаемыми убеждениями в превосходстве СССР над остальным миром. Подобную роль он отводит и нынешней России, видя во всех сферах и ее исторической миссии будущего сокрушителя Америки. Такой расклад вряд ли состоится в перспективе. Кстати, этот господин Логинов недавно выпустил книжку с претензией на глобальный аспект, да еще и с крайне многообещающим названием. В ней он рассуждает о событиях 11 сентября, и ты знаешь, рьяно, с брызжущей слюной доказывает, что это мы сами разрушили наши башни, поубивали собственных граждан, а Израиль как главный рассадник терроризма этих смертников на самолетах подготовил и к нам направил. Все это Америка проделала якобы как повод атаковать Ирак и весь нефтеносный регион Ближнего Востока. Эта версия у них сейчас очень популярна. Они даже считают, что это не палестинцы, превратившие террор в большой доходный бизнес, постоянно наносят удары по Израилю, а Израиль все врет и сам себя взрывает. Бедные же палестинцы борются за свое государство и никак не могут одолеть злобных и коварных евреев, которые мешают их счастью.

— Они там совсем с ума сошли? — озадаченно сказала Джин. — Даже трудно поверить. СССР ведь кончился.

— Это для кого как. Для кого кончился, а для кого и не очень. Скучно без деспотии русскому мужику. Соскочило ярмо, а вроде и не хватает чего-то. Надо поскорее надеть новое, чтобы думать не пришлось, и не дай бог отвечать за свои поступки, за собственную жизнь, за родную страну. Так-то начальник приказал, я сделал, потом гуляй дальше. Они в Кремле пускай себе кумекают. Очень удобно. СССР кончился, но есть силы, с которыми еще придется бодаться. Остались обломки, метастазы, которые, увы, прорастают в тело. Как бы не пришлось проводить повторную операцию, — произнес свою ироническую тираду Дэвид.

— Лицо хитрое. Царедворец опытный и изворотливый, — сказала Джин, указав карандашом на экран лэптопа. — Палец в рот не клади.

— Этого не отнимешь. На самом деле достойный противник. Очень умен и подкован, редкостный эрудит. В юности служил юнгой на флоте, там начал сотрудничать с КГБ, при их помощи поступил на арабское отделение Московского института востоковедения, а туда без санкции КГБ никто бы носа не сунул в советские времена. Затем закончил аспирантуру экономического факультета МГУ. Работал в их главной телерадиовещательной компании, ездил корреспондентом на Восток, сблизившись там с Саддамом и многими другими арабскими лидерами. В России академик возглавлял службу внешней разведки и считался главным идеологом перехода от политики атлантизма на так называемую многовекторную внешнюю политику. Именно он был основным инициатором дружбы с Китаем, Ираном, Сирией. Логинов — один из ведущих советников МИДа и высшего российского руководства в этих вопросах. Одним словом, этому господину Логинову мы обязаны тем, что Саддам преспокойно вывез свое оружие массового поражения в Сирию, выставив нас перед всем светом дураками, — четко произнес Дэвид, закурив сигарету.

— Как они это сделали? — спросила Джин. — Ведь русские много раз заявляли о нахождении в Ираке только их гражданских специалистов.

— Про Иран тоже ходят подобные разговоры. Только специалисты по строительству Бушерской АЭС — рабочие, инженеры, обслуживающий персонал… Как будто мы не знаем, кто там находится. Практически все — чекисты, грушники и сотрудники иных соответствующих ведомств. Работают по липовым документам, под выдуманными именами, в штатском. Аналогичная ситуация была и в Ираке. Сам Логинов приехал в Ирак еще до начала вторжения в декабре 2002 года и оставался там, пока мы не начали боевые действия. Он был очень заинтересован в том, чтобы иракские арсеналы, снабжаемые до того в основном русскими, были тщательно очищены от химического оружия, компонентов ядерного оружия, короче говоря, всех материалов, необходимых для их производства и технической документации. Русские в основном хотели обезопасить себя, но также надеялись, что если Саддам объявит себя свободным от ОМП, это позволит ему удержаться у власти, а значит, им сохранить контроль над иракским лидером. Наши беспилотники сфотографировали целые колонны грузовиков, которые направлялись в Сирию с секретным грузом под охраной, а возвращались порожняком, снова отправляясь к границе. Неужели они возили любимых жен Саддама с их тряпками и сундуками? Кроме того, два российских корабля загрузились в порту Ум Каср таким же секретным грузом, позже выйдя в Индийский океан, где груз был глубоко затоплен. Нам хорошо известны все лица, которые проводили эту операцию. Речь идет о помощниках Логинова, выдававших себя за консультантов по коммерции. Эти генералы не менее двадцати раз посещали Багдад. Более того, зафиксированы даты их въезда и выезда. У нас есть точные сведения о конференции в Баку, где планировались детали эвакуации, и откуда эти персоны улетали в Багдад. Подтверждено участие российского министра по чрезвычайным ситуациям в этих темных делах. Именно он предоставлял Саддаму транспорт и консультации по проведению всех тайных операций. Как ни странно, несмотря на всю политическую беспорядочность последних лет, русские еще не разучились работать, — задумчиво произнес Дэвид, стряхивая пепел с сигареты. — Эвакуация оружия Саддама в Сирию — своего рода шедевр военного камуфлирования и обмана. Следы российской причастности наши противники стерли, но не учли моральный аспект. Соединенные Штаты никому не позволят выставлять себя в подобном свете и подрывать собственный авторитет. Значит, проблемы у этих ребят не закончатся. Они пытались убедить нас, что на главном складе в Аль-Какаа, где хранились саддамовские запасы, произошло хищение. Вопрос только в том, кто смог унести такое количество оружия и с какой целью. Как подобное вообще могло случиться, если еще за несколько дней до вторжения инспекторы МАГАТЭ утверждали, что склады в порядке и печати не взломаны? Якобы они охранялись федаинами Саддама. Когда же третья пехотная дивизия подошла в тот район, конечно, ни федаинов, ни оружия не было на месте. Склады были пусты.

— Куда же они все вывезли? — удивленно задала вопрос молодая женщина.

— В большом количестве в Сирию, частично и в Ливан. Впрочем, это только наши предположения. Мы бы вообще не имели никаких зацепок, если бы не наш дотошный патрульный майор, который задержал машины с технической документацией на данное оружие. Документы тоже везли в Сирию под видом диппочты. Техническая документация оказалась в наших руках, и уже оттуда потянулась ниточка. В Сирии люди Саддама при поддержке русских организовали базу, на которой теперь готовят боевиков для послевоенных террористических операций. Казалось, откуда берутся все эти ребята, которые стреляют из-за угла из ПТУРов в Багдаде и Эль-Куте и закладывают бомбы, а потом исчезают? Из Сирии. Туда ушли неизвестно куда пропавшие гвардейцы Саддама, обещавшие сражаться до последней капли крови, а также много кто еще. Недалеко от этого места, где террористы переходят в Ирак и возвращаются обратно, находится тайная база Дей-эль-Зур. Рядом с ней располагается так называемый лагерь беженцев, а на самом деле — центр подготовки террористов. Недавно израильтяне нанесли авиаудар по этой базе. Сирийцы кричали, что там побили беженцев, показывали снимки искалеченных детей, которых сфотографировали, конечно же, совсем в другом месте. Получилась двойная неприятность для русских. Вокруг эль-Зура были установлены их радары, которые израильтянам удалось подавить радиоэлектронными средствами. Русские просто не заметили приближения самолетов. Точно такие же радары установлены вокруг ядерных объектов в Иране, но сфотографировать следы бомбардировки для предъявления весомых доказательств у нас тоже не получилось. Сирийцы просто все спрятали, оставив голую пустыню.

— Сколько же теперь у Асада этого ОМП? — спросила Джин.

— Ну, арсенал химического оружия у него существенный, — задумчиво произнес Дэвид, присвистнув. — Все это благодаря Саддаму и Логинову. Запас является одним из самых опасных в мире. Это и есть главный сдерживающий фактор. Одного зарина у него столько, что эксперты так и не пришли к окончательному заключению о возможных количествах. Много, одним словом. Наши противники производят химическое оружие сами, минимум на пяти предприятиях, построенных еще российскими специалистами. Они разбросаны по всей территории страны. Производства спрятаны внутри крупных городов, например в Дамаске, чтобы их труднее было поразить, а количество жертв увеличивалось. Произведенное вооружение хранится на военных базах, укрепленных баллистическими ракетами «Скад». Не исключено, что из-за нарастающих акций протеста они не остановятся даже перед применением газа против манифестантов.

— Они будут травить собственный народ? — воскликнула в ужасе Джин.

— Да. Могут. Если они уже перебили пять тысяч человек, пользуются танками, пулеметами, артиллерией, что им стоит пустить газ, если они осознают близкий конец собственной власти? Кроме того, оружие массового поражения может попасть в руки хамасовцев и ливанской «Хезболлы». Тогда точно никому мало не покажется. Эти молодцы перетравят всех. Сирийская армия, как и многие армии автократических режимов, не слишком надежна. Может начаться дезертирство, и тогда склады останутся без охраны, а оружие массового поражения станет средством обогащения для группировки лиц, собирающихся спрятаться где-нибудь в укромном местечке по поддельным документам, чтобы безбедно жить на эти денежки дальше. Гораздо интереснее другое. Вот снимок с беспилотника, — задумчиво произнес Уитенборн, меняя картинку на экране и призывая свою собеседницу к дискуссии. — Как думаешь, на что это похоже?

— Вроде бы похоже на реактор, — предположила Джин, прищурившись.

— Так и есть, — подтвердил Уитенборн. — Он находится в пустыне. Эти люди не допустили туда несколько месяцев назад инспекторов МАГАТЭ. Уперлись намертво, и легко догадаться, почему. Составляющие достались им от Ирака, в частности, обогащенный оружейный плутоний и все необходимое для его производства. Сейчас консультации преступникам дают специалисты из Северной Кореи и Ирана. Это не единственный объект. По нашим сведениям, есть еще один центр ядерных разработок, который устроен при непосредственном участии генерала Логинова. Он находится в окрестностях города Дара, на юге Сирии, но точные координаты нам пока неизвестны. Мы должны будем нанести удар, подобный нападению на эль-Зур. Вот твоя новая задача. Надо узнать эти координаты, Джин. Для этого я отправляю тебя на Голаны, откуда до Дары ближе всего, — заключил Дэвид, внимательно посмотрев на Джин.

Разговор этот происходил три недели назад, еще в Эль-Куте. Джин вспомнила его, глядя на портрет русского генерала Логинова, который скачала себе на компьютер. «Никогда не думала, что после 1991 года придется бороться с русскими. Слава богу, мама ничего об этом не знает. На этот раз она бы расстроилась. Ну, Леонид Маркович, у вас огромный опыт борьбы с американскими „силами зла“. По этой части мне с вами не тягаться, да и во многом другом, конечно, тоже. Вот только вы не находитесь в Даре, а ваши исполнители отнюдь не обладают вашими качествами. Так что будем рассчитывать на их слабости. Попробуем использовать недостатки исполнителей с толком», — размышляла она.

Рядом с лэптопом зазвонил телефон, призывно мигая синими огоньками. Джин взглянула на дисплей и немедленно ответила, так как звонила Светлана.

— Я слушаю, — произнесла она, стараясь сдержать волнение.

— Это я. Она звонила мне, — прокричала ей в ухо женщина. — Она согласна.

— За вами сейчас приедут, ждите, — ответила ей собеседница.

Джин сбросила вызов и быстро встала с крутящегося кресла. Взглянула на часы — пятый час дня. В ожидании и размышлениях незаметно пролетели почти три часа. Розовый шар солнца уже клонился к закату над Голанами, отбрасывая красноватые блики на темные, лесистые холмы.

Выйдя из кабинета, Джин прошла по коридору. Коротко постучав, молодая женщина вошла в кабинет Алекса… Она сразу узнала Машу. Она сидела перед Красовским на столе, положив ногу на ногу. Когда Джин вошла, та обернулась и соскочила со стола, застегивая пуговицы на груди. В быстром взгляде Маши, брошенном на нее, Джин прочла недовольство.

— Майор, — Джин среагировала совершенно спокойно, как будто и не ожидала ничего другого. — Надо срочно послать машину в Маждель-Шамс.

Молодая женщина не попросила его, а приказала. Так полагается старшему по званию.

— Светлана аль-Сармини только что разговаривала со своей подругой. Ее надо доставить сюда, чтобы составить план. Исполняйте!

— Слушаюсь, мэм.

Алекс поднялся из-за стола. На его лице Джин не заметила ни капли смущения. Хотя сейчас не было времени разглядывать Красовского. Дэвид наверняка получил ее сообщение, в котором содержались сведения по поводу Снежаны Иванчич и предложение, как можно ее использовать. Он, конечно, обдумывает данную перспективу. Надо как можно скорее предложить ему варианты, чтобы он мог все проверить.

Больше не глядя на Машу, Джин вернулась в кабинет и снова села за компьютер. Она нашла карту Голан и прилегающих районов Сирии. Необходимо было изучить местность заранее, чтобы легче обсуждать со Светланой место перехода и встречи со Снежаной.

Алекс вошел минуты через две. Джин слышала хлопок двери. Она почувствовала Красовского, ощутив приятный имбирный аромат лосьона для бритья, который запомнила ночью, но не повернулась, ничего не сказала, а продолжила рассматривать карту на экране.

— Машина ушла. Светлану привезут максимум через четверть часа, — произнес мужчина, подойдя к ней сзади.

— Это хорошо, — ответила Джин, кивнув. — Я хотела сказать тебе, — продолжила она обыденным голосом, снова не оборачиваясь. — Ты не должен рвать с Машей. Это правильно. Я внезапно приехала, внезапно уеду. Уеду далеко, не зная, вернусь ли назад. Если и выживу, то поеду точно не в Израиль, а в Ирак, к Дэвиду. Вы останетесь здесь, так как ничто не должно нарушать вашу жизнь. Я не имею никаких претензий. Даже не сомневайся в моей искренности.

— Какую жизнь? — Алекс повернул ее на кресле к себе и наклонился, глядя в лицо, упираясь в поручни сильными загорелыми руками. — У меня никакой привязанности к Маше как не было, так и нет, — сказал мужчина, понизив голос. — Ничего, кроме обоюдного удовольствия для наилучшего отдыха. Надеюсь, тебя это не коробит. Ты не ханжа. Я нахожусь здесь в одиночестве уже год, три года не живя с женой. Маша проходит здесь службу, тоже будучи свободной. Никаких обязательств. Чистая физиология. Я только что еще раз сказал ей об этом. Ну, а то, что она пытается вернуть потерянное, снова меня соблазнить… Я не могу ей этого запрещать. Не вижу смысла. Маша сама все поймет и успокоится. Меня она не задевает, — спокойно закончил он.

— Когда я уйду, ты снова будешь свободен. И она тоже, — медленно произнесла Джин. Она попробовала снова повернуться к компьютеру, но Красовский удержал ее.

— Нет, не буду, — Алекс только покачал головой. — Когда я увидел тебя, то понял, что моя свобода кончилась. Я не буду свободен, даже если ты ответишь мне отказом. Это навсегда. Совсем не обязательно возвращаться сюда на Голаны. Я сам вернусь в Ямам. Мне почему-то сейчас хочется вернуться, после того как я встретил тебя. Хочется снова заняться своим прямым делом, то есть уничтожением террористов. В Ямаме же ничто не мешает мне приехать туда, куда ты вернешься из Сирии. В Ирак, так в Ирак. Возьму отпуск и приеду. Светлана сообщила что-то новое? — спросил мужчина, кивнув на телефон.

— Пока ничего, — ответила Джин, опустив голову и прислонившись лбом к его руке. — Скоро узнаем. Такие вещи не для телефонной болтовни.

— Ты не должна забивать себе голову Машей, — тепло сказал Алекс, с нежностью прикасаясь к ее волосам и целуя в висок. — Все. Ты уйдешь в Сирию, а я сразу поеду в Тель-Авив. Мне стоит только заикнуться, как меня там снова внесут в списки. Маша останется здесь как минимум еще на год, как и полагается по контракту. Я люблю тебя, поэтому не заморачивайся ерундой. Хотя, может статься, мы поедем в Тель-Авив вдвоем, — с иронией предположил Красовский. — Я сомневаюсь, что твой шеф Уитенборн отдаст тебе приказ отправиться в бордель. Мне отчего-то кажется, у него рука не поднимется подписать такое распоряжение. Все-таки подполковник — явно не штатная проститутка. Можно легко проколоться на ерунде.

— Если у Дэвида не поднимется рука, то только по моральным соображениям, — четко произнесла Джин, высоко и гордо подняв голову. — Он не чужой мне человек. Дэвид не только начальник, но и друг. Друг моей семьи. Он знает моего отца, с которым они служили вместе не один год. Дэвид также знает мою маму и множество моих друзей, не говоря уже про дружбу с моим бывшим мужем. Я тоже предвижу, что ему будет непросто отдать мне приказ ублажать иорданских шейхов. И он, скорее всего, его не отдаст. Только это ничего не меняет, — тихо произнесла она, вздохнув. — Я все равно пойду в Сирию. Даже без приказа. Если я не пойду и не воспользуюсь этим каналом со Снежаной, то кто пойдет? Других зацепок у нас нет. Есть надежные люди в Дамаске, есть и в Алеппо, но как до них добраться? В Даре-то никого нет. Объект, который нас интересует, расположен где-то поблизости, так что придется использовать даже такое слабое звено, как Снежана, а дальше полагаться исключительно на себя. В конце концов, как я поняла, профессиональных проституток в этих борделях нет и в помине. Там такие же беженки, какую собираюсь изображать из себя я, поэтому никаких особых услуг от меня не потребуется. Вряд ли у них фигуры лучше и они искуснее танцуют у шеста.

— Да нет, я уверен, ты превзойдешь их всех. Как бы тебя сразу не отвезли прямо на знакомство с Аль-Асадом, а там не упекли в тюрьму до выяснения личности. Слишком красивая, слишком сексуальная, а в подобных обстоятельствах избыток прелести крайне плох, как и его недостаток. Я представляю, какие там женщины, — саркастически заметил Алекс, криво усмехаясь.

— Я постараюсь быть не слишком привлекательной. Во всяком случае, я буду постоянно помнить про тебя. Это абсолютно точно. Все мои чувства, нежность, ласку я оставлю тебе. С собой в Сирию я их не буду брать. Они мне там явно не потребуются, — прошептала Джин, трепетно обнимая мускулистый торс мужчины.

* * *

— Не слишком ли много берут на себя генерал Логинов и его команда? Они обвиняют нас в экспансии? А не они ли подготовили большую часть всех этих арабских деятелей, напичкав их в Институте Патриса Лумумбы идеологическими тезисами и научив на секретных базах присоединять взрыватель к динамиту? Причем заодно многим другим «полезным» вещам, — резко заметила Джин, еще раз вызывая на экран фотографию русского политика.

— Это очевидно, Джин, — согласился Дэвид. — Мы уже устали объяснять данные факты нашим политикам из бывшей и нынешней администраций. Громогласные осуждения терроризма одновременно со скрытым поощрением самых одиозных группировок — разве все это мы не видели в исполнении СССР? Борьба за мир во всем мире на словах, но вечная дружба с Яшей. Так они называли Ясира Арафата, беспощадного, свирепого и наглого террориста номер один. Перед ним и легендарный Отто Скорцени — мальчик. С падением СССР эта политика приутихла на время, хотя операция НАТО в Сербии вдруг всколыхнула полусонную русскую душу, которой стало жаль диктатора. Снова захотелось почувствовать себя во всемогущей империи, жандармом на мировой арене, которого все боятся. Так всегда бывает, когда уходит из-под ног материальная почва, завтрашний день не определен, старые идеалы разрушены, а новые еще не сложились. Работы нет, да и голову особо занять нечем. Зато страна будет великой. Пусть я ничто, зато страна могучая. Каждый из нас — тля, но вместе мы сила! Речь идет о том самом популистском коллективизме рабов, которые гордятся не собой, а богатым и властным хозяином. Все это оказалось востребовано в конце девяностых, и на волне подобных настроений силовая группировка Логинова совершила, по сути, государственный переворот, отстранив от власти законно избранного президента Ельцина. Группировка эта насквозь коррумпирована, и никаких планов развития страны, за исключением собственного обогащения, у нее нет. Поэтому никаким реальным образом в высокотехнологичном, развивающемся мире Россия конкурировать не может. Группировке остается только гнать вверх цены на нефть, истощая Америку. Им надо ослабить главного противника на мировой политической арене, просидев подольше на теплых местах. На самом же деле их место еще с 1991 года на свалке истории, но всей-то компанией в уютные дворцы на Лазурном берегу не выедешь. Необходимо держаться вместе. Вот они и вспомнили старую, мудрую истину, выработанную еще СССР — стране, основанной на терроризме. Достаточно только вспомнить, каким образом большевики пришли к власти, фактически уничтожив правящую царскую фамилию без суда и следствия в подвале дома купца Ипатьева. СССР всегда держался на внешнем и внутреннем терроре, активно поощряя его в мире и считая главным средством политической борьбы. Правители поддерживали лживую картину мира в головах своих граждан и держали их в рабстве посредством страха перед Западом. Эти люди снова взялись за старое. Группировка начала осуществлять хитроумный план внутренней политики. Они начали консолидировать нацию вокруг борьбы с так называемыми чеченскими сепаратистами, ими же и выпестованными, а также поднимать престиж государства за счет долгой и трудной борьбы Америки, которую они представляют в корне неудачной, хотя это далеко не так. Надо признать, группировка своего добилась. Россия, по их мнению, снова стала серьезным игроком на мировой арене, ведь состоять в союзе с такими странами, как Иран и Сирия, равнозначно заключению договоров с бандитами, заранее зная, что у них руки по локоть в крови. Цена на нефть все растет и растет. Таким образом, они могут бросать кости своему населению в виде всяческого рода подачек, чтобы те грызли и не о чем не думали, а потребляли и потребляли, пока животы не лопнут. Главная цель — нанести удар по могуществу Соединенных Штатов, регулярно распространяя слухи о грядущем дефолте, на грани которого стоят как раз они, а не мы. Да, мы начали иракскую войну с существенным профицитом бюджета, а теперь имеем дефицит, кроме того, мы понесли потери, но в отличие от них у нас есть творческие и технологические ресурсы. Благодаря им наша страна может не только исправить положение, но еще и отправить экспедицию на Марс. Подобной активности Россия не сможет пережить. Они успели запустить Гагарина раньше нас в космос, хотя он чуть не погиб при приземлении, но это мелочи. С Марсом обогнать Америку никак не получится, сколько ни затевай беспорядков на Востоке.

— Выходит, они стояли и за Мухаммедом Аттой, который руководил нападением на башни-близнецы? — удивленно спросила Джин.

— Кто же еще им руководил? — ответил вопросом на вопрос Дэвид, стряхивая пепел с сигареты. — Они пытаются нас убедить, что это мы им сами руководили. Как бы не так. У нас не было ни малейшего повода быть недовольными Саддамом. Русские ловко втянули нас в эту войну, отвлекая от событий в Европе и от осуществления своих собственных преступных планов. Вспомни, пожалуйста, о цене на нефть. С чего она вдруг так выросла после 2000 года? Именно завышенные цены на нефть являются главным источником пополнения их бюджета. Русские правители слишком хорошо запомнили негативный опыт Горбачева, когда действительно мирная политика, настоящая разрядка и вывод советских войск из Афганистана привела к тому, что цены снизились до небывалого уровня, и экономика СССР треснула. Им всегда нужна война и напряженность. Цены должны держаться на уровне, необходимом для поддержания их прогнившего, отсталого режима, целиком не способного к модернизации. Русские с успехом продолжают этот путь. Как только у них начинаются трудности с деньгами или с политической стабильностью, то сразу Иран испытывает какую-нибудь новую ракету, перекрывает залив, потрясает своими ядерными зарядами. Цена на нефть зашкаливает за двести долларов. Как считаешь, ловко?

— И наши политики не понимают этого? — вновь задала вопрос обескураженная Джин.

— Сначала не понимали. Клан Бушей сел в глубокую лужу, нанеся существенный урон Соединенным Штатам. К тому же многим вашингтонцам вскружил голову крах СССР, о котором они едва смели мечтать. Оказывается, дело сделано не до конца. Сейчас кое-что начало доходить, и это было похоже на холодный душ. Сразу схватились за старые планы ПРО, но время уже упущено, и наверстывать потерянное придется колоссальными усилиями. Очень важно, чтобы внутри России созрели силы, способные противостоять режиму. Речь может идти только об образованных молодых людях, которые не отравлены подкожным страхом, сидящем в каждом человеке, выросшем в СССР. Правители тоже понимают это, поэтому загоняют молодежь в националистические организации, нагнетают старые антисемитские настроения, а тех, кого послабее, отравляют наркотиками. Они фактически лишили подрастающее поколение всестороннего, современного образования. Это ли не крест на будущем развитии страны? Зато российские правители всячески насаждают своих попов, которые издавна считались одним из действенных способов удержания России в страхе и раболепии. Ничуть не ущемляя величия и значимости христианской веры, хочу заметить лишь тот факт, что, когда церковь прислуживает государству, получается возвращение к устоям, от которых цивилизованный мир отказался еще в Средние века. Впрочем, мы-то занимаемся Ближним Востоком, а ситуация в России не является нашей задачей. Хотя все, конечно, связано, — задумчиво произнес Дэвид, затушив сигарету. — Наша ближайшая задача — Сирия. Если нам удастся свергнуть Асада, как удалось свергнуть Каддафи, то группировка Логинова получит колоссальный удар, который вполне может сокрушить всю конструкцию. Вот к этому мы и должны приложить самые напряженные усилия. С падением Сирии вся мировая конфигурация разрушится, а это значит, что рухнут режимы, опиравшиеся на нее. Начнется новое перераспределение сил. Сирия — краеугольный камень. Иран в одиночку не устоит ни дня. К тому же у него с Россией не такие безоблачные отношения, как у режима Асада. Связи надо разрывать. Удалив одного игрока, второй не удержится и рухнет сам. Тогда и у горе-сауронов на Кремлевской горе зла не останется козырей для оправдания своего существования. Цена на нефть покатится вниз, и их смоет недовольством собственного народа, как это произошло в 1991 году. У России нет иного будущего, кроме союза с Европой и Америкой, то есть государствами, основанными на христианской идеологии. В грядущем и неизбежном столкновении цивилизаций русским лучше примкнуть к своим исконным духовным братьям, чем позволять коммунистическому безбожному Китаю вертеть собой, постепенно прибирая земли в Сибири. Не стоит забывать и о подкормке идеологов исламского терроризма, сделавших на горе и смерти людей по всему миру немалые личные состояния. Я уверен, Америка согласится принять Россию как равного партнера и даже поделится высочайшими технологиями. Не все же им сидеть на нефтяной трубе. Вот только контактировать с группировкой Логинова мы не будем. Если мы сокрушим Сирию — альтернатив естественному процессу не предвидится. Волшебник Гендальф, вы слышите? — Дэвид шутливо наклонился к Джин. — Пора совершить еще одно доброе дело, вы не находите? Где ваш белый посох, несущий свет во тьму?

— Мой посох всегда при мне, — ответила Джин, с удовольствием улыбнувшись. — Я готова выполнить все, что нужно, при любых условиях. Надеюсь, ты не сомневаешься в этом, Дэвид?

— Я не сомневаюсь, Джин, — бодро сказал ее собеседник.

* * *

— Ох, жарко, запарилась вся, — быстро проговорила Светлана, плюхнувшись в кресло напротив рабочего стола Джин.

Она была одета в платье крикливой малиновой расцветки, еще и украшенное крупными белыми цветами. Волосы взбиты начесом, прямо как носили в середине семидесятых годов. Губы и ногти женщины были на этот раз также ярко-красными. Джин показалось, что Светлана как будто сошла с картинки старого журнала, рассказывающего о жизни в СССР. Именно такую прессу Джин в детстве нередко находила в кабинете матери. Прожив к тому времени более тридцати лет на Западе, Натали Голицына всегда живо интересовалась происходящим у нее на родине. Наталья не брезговала почитать и «USSR Today» — пропагандистское издание, распространяемое советскими дипломатами. Вот такие передовые колхозницы и ударницы социалистического труда, на которых так сильно смахивала Светлана, изображались там на обложке. Только явно арабская сумочка с бисером, которую Светлана по обыкновению теребила в руках, выбивалась из общего пошловатого образа, словно воскресшего из давно прошедших времен.

— Во время разговора со Снежанкой я прямо передергалась вся, — продолжала тараторить Светлана. — Разговаривала с ней в саду, чтоб не слышали ничего домашние-то. Куда от них денешься? Младшая сестра моего муженька все подслушала, доложив ему потом о нашем разговоре. Хоть по-русски она и не понимает… По-английски Снежана еще неплохо говорит, но на этот раз весь разговор шел на русском языке. Представляете, о чем они думают-то? — всплеснула руками женщина. — Мол, говорит с кем-то, значит, мужик какой-то завелся. Семье позора тогда явно не миновать. Сразу моему все доложила. Он примчался. Дома же сидит, а на работу не пропрешь его. К израильтянам, говорит, наниматься не пойду, я сириец. Лучше подожду, пока Голаны снова сирийскими станут. Я ему говорю, мы так с голоду помрем, поджидая, а он как не слышит. Эх, ему-то до меня и дела нет! Национальная гордость важнее. Короче говоря, начал орать на меня, дескать, кто звонил, чего сказал. Хорошо, ваша машина подкатила и ему пришлось заткнуться. Перед израильской полицией не очень-то руками помашешь. Быстро тебя заберут за нарушение общественного порядка, и не откупишься от них, как в Сирии. Взяток не берут, беда-то какая, — сказала Светлана, усмехаясь. — В Сирии как барана пригонишь или отрез ткани на платье жене выложишь, так полицейский мгновенно и отпустит, а тут — ни-ни. Еще больший срок влепят, и вообще под суд пойдешь.

— Как считаете, это плохо? — тут же спросила Джин со скрытой иронией. — Что взяток не берут?

— Хорошо, — ответила Светлана, в очередной раз вздыхая. — Я всю жизнь честно и по закону пожить мечтала. Еще в Союзе коррупцией наелась. Думала, здесь по-другому. Куда там, — сокрушенно заметила женщина. — Такой же СССР блатной, только с арабским уклоном. Кстати сказать, я вот тут подумала, и, наверное, все-таки с вами побегу. Деваться мне некуда. Мишку с собой тащить тоже придется, — прошептала она, наклоняясь к Джин.

— Что-то случилось? — изумленно произнесла Джин, тут же насторожившись.

— Вчера вечером этот глава старейшин ихних заявился, — сообщила Светлана почти шепотом. — Кормили-поили его два часа, пока он вдосталь не нажрался, а потом он и говорит моему, мол, мы решили, Амин, что твоя жена должна покинуть деревню. Раз она с израильтянами дружбу водит, то пусть и отправляется на все четыре стороны. Вот ей три дня на сборы, а дома у тебя ей делать нечего. Сына старейшина предложил оставить отцу. Куда же я отправлюсь без Мишки-то? — произнесла Светлана со слезами на глазах. — Я все терплю, можно сказать, ради него, да к тому же болен Мишка. Как я его им оставлю? Никакого другого выхода, кроме побега, я не вижу…

— Не расстраивайтесь, — мягко сказала Джин, наклонившись и успокаивающе прикоснувшись пальцами к ее щеке, смахнув слезу. — Начинайте процесс развода. Он состоится по правилам израильского государства, а не по-сирийским, значит, ребенок при любых обстоятельствах останется с вами. Алекс, — четко произнесла молодая женщина, повернувшись к Красовскому, — пригласи адвоката Бахмана. Пусть он приедет сюда приблизительно через полчаса. — Она взглянула на часы. — Нам, пожалуй, хватит этого времени для обсуждения текущих дел. Светлане надо попить и успокоиться, поэтому распорядись, пожалуйста, о соке со льдом.

— Хорошо, сейчас, — кивнул Алекс, выходя из комнаты.

— Как только я перейду границу, — продолжила Джин, — вы сразу собирайте вещи, забирайте Мишу и переезжайте сюда, в Кацрин. Вы займете мой номер в гостинице. Он оплачен на десять дней вперед, так что никаких проблем не будет. Кроме того, я оставлю вам свою кредитную карту, которой вы сможете воспользоваться для платы за гостиницу и адвоката. Хотя учитывая, в каком серьезном деле вы оказываете нам помощь, его услуги могут обойтись бесплатно. В дальнейшем я попрошу своих начальников, чтобы они периодически перечисляли деньги на эту карту, пока вы не определитесь с жильем и работой. С этим тоже не должно возникнуть трудностей, ведь Соединенные Штаты всегда высоко ценят поддержку, которую им предоставляют в трудной ситуации. И, конечно, во всем вы сможете полагаться на адвоката Бахмана и на Алекса, даже если он уедет отсюда, с Голан. Не волнуйтесь и не говорите пока никому ни слова, иначе ваша родня может обо всем догадаться. Нам не нужны лишние проблемы.

— Да уж, запрут в подвале, едва я проведу вас сюда, — согласилась Светлана. — Даже не верится, что я наконец-то смогу от них избавиться. Как я вам благодарна, я даже сказать толком не могу! Хоть я на старости лет и мои дети поживем нормально.

— Сок сейчас принесут. Эхуд приедет, как ты просила, через полчаса, — сообщил Красовский, снова входя в комнату.

— Спасибо, Алекс. Вот с адвокатом вы все подробно и обсудите, а пока, пожалуйста, Светлана, перескажите мне во всех подробностях свой разговор со Снежаной. Ничего не опуская, ведь это крайне важно, — попросила Джин серьезным тоном.

— Ну, как сказать-то? — нехотя произнесла Светлана, заерзав на стуле.

В комнату зашел полицейский. Поставив на стол поднос с тремя стаканами апельсинового сока, он снова вышел.

— Ну, как сказать-то… — задумчиво повторила Светлана, дождавшись, пока за полицейским закроется дверь. — Давайте я прямо скажу. Снежана не очень обрадовалась, когда я ей сказала, что хочу вас к ней пристроить. Даже сначала в штыки восприняла такое предложение. Я прямо испугалась срыва нашего плана. Ее понять можно, конечно. Ох, вкусно! — с наслаждением протянула Светлана, шумно отпив сока. — Она же за муллу своего трясется. С ним у нее еще жизнь кое-как, но наладилась. Сутенеры-то знают, что она обхаживает муллу, поэтому не трогают ее и не пихают к другим. Ее спонсор сутенерам приплачивает за сохранение «свежести». Он удовольствие на все сто процентов получать хочет. Если еще одна женщина появится, так она Снежанке конкуренткой станет. Вдруг мулла будет по ней сохнуть? Снежанке тогда спонсор отставку даст. Придется ей под этими шейхами пыхтеть, пока не подохнет. Тут я ей начала про вашу жизнь тяжелую рассказывать. Дескать, и от мужа вам достается, и свекровь запилила чуть ли не до петли на шею. Она себя, конечно, вспомнила и оттаяла. Согласилась, кратко говоря, вас пристроить. Кроме того, как я поняла, у нее там собственные интересы имеются, — хихикнула вдруг Светлана. — Девица одна, из Ирака беженка, Зухра, на ее муллу тоже глаз положила. Снежанка-то как только не изощряется, чтоб она ее благодетелю на глаза не попадалась. Так к мулле этому из Дамаска вроде высокий гость какой-то пожалует, чуть не генерал. Ну, она же прямо мне ничего не говорит, все намеками. Я только и догадываюсь, — Светлана развела руками. — Похоже на это. Они с муллой в пятницу, хоть и в святой день, но на эту виллу в горах собираются поразвлечься. Генералу же надо и от трудов праведных отдохнуть, и от жены. Так Снежанка боится, что хозяин эту Зухру с ними пошлет. Он к ней расположен, собственно говоря. Так что легче ей на вас согласится. Она меня спросила, красивая ли вы. Ну, я говорю-то, еще какая красивая, не нам чета, простите уж, — произнесла тихо Светлана, смущенно опустив голову.

— Ничего страшного. Товар похвалить надо. Все правильно, — спокойно сказала молодая женщина.

— Вы так считаете? — спросила Светлана, покраснев.

— Говорю, как есть. Сама же начала все это. Вы здесь ни при чем, — ответила Джин.

— Да все равно совестно, — задумчиво произнесла Светлана, покачав грустно головой. — Снежанка сообразила, что если привезут Зухру и еще других девушек, то эти правоверные и групповухой не побрезгуют. Раз вы так из себя хороши, генерал, конечно, на вас глаз положит, а ее мулла как хозяин вынужден будет гостю уступить и сам себя при нем вести скромнее. Зухре останется только на ковре босиком танцевать, а сутенеры не любят, когда высокое начальство девушками брезгуют. Значит, последние — личности с явным браком. Так карьера Зухры и закончится. Отправят ее кого попроще ублажать, к примеру всяческих лейтенантов. Не допустят девушку больше к випам, а Снежанке только этого и надо. Избавится она от соперницы. Что касается вас, действуют следующие правила. Если уж генерал на вас запал, то мулла уже посягать на «сладенькое» не будет. Вы уж извините, но он Снежанкой удовлетворится. Опять она в выигрыше. Говорит, завтра ночью вы переправляйтесь. Она все устроит, — заключила Светлана, еще отпив сока. — Кстати, сербка-то просила на мобильник фотку вашу прислать. Она заранее хозяину покажет вас, а он уж генералу словечко замолвит. Так что надо мне вас щелкнуть и послать ей сегодня до конца дня.

— Это мы устроим, — удовлетворенно кивнула Джин. — Только у меня документы сделаны на беженку из Ирака, а раз они заранее будут в курсе, откуда я приду, то придется вообще без всяких документов идти, — сказала молодая женщина и вопросительно взглянула на Алекса.

— Да какие такие документы! — воскликнула Светлана. — У Снежанки разве хоть какие-то документы были? Да никаких! Там хозяин сам документы организует по своему усмотрению. У него в полиции ихней в Даре все куплено. Его клиенты любой документ слепят, какое угодно имя впишут и фотку наклеят. Если вы еще и генералу ихнему приглянетесь, так это еще лучше. Думали, Снежанка там Снежанкой числится? — сказала женщина, усмехнувшись. — Это она для меня Снежанка, а там давно уж Лейла какая-то. Только даже мулла ее так не зовет. Имя Снежана ему больше нравится. Уж со своими-то документами идти, так прямиком ворох проблем заполучишь. Ищейки копать станут. Зачем же копать… Не копать надо, а… — неожиданно засмеялась она. — Короче, то, что эти извращенцы больше всего любят делать.

— Да, тогда без документов идти надежнее, — согласилась Джин. — Скажите, Светлана, далеко ли вилла этого муллы? — спросила она, показав на карту.

— Вилла далеко, — задумчиво произнесла Светлана, вплотную приблизившись к лэптопу. — Дайте посмотреть. Географию-то как-никак изучала. Так… Ну, это где-то здесь, — уверено заявила она, ткнув пальцем в экран. — Пешком точно не дотопаешь! Схватят. Вилла хорошо охраняется, и без усилий на нее не попадешь. Снежанка сказала, — произнесла Светлана, повернувшись к Джин, — что по тропке той, по которой я вас проведу, до ближайшей деревни дойдете. Там крайний дом, в котором хорошая крестьянская семья живет. На хлопковых полях работают. Эта семья Снежанку пожалела, приютила, когда она сама бежала. Накормили, обогрели. Она теперь им продукты всякие и одежду красивую для девочек, которыми ее мулла одаривает, присылает. Так что она их предупредит, и они вас ночью примут, а уж там она сама организует, каким образом оттуда вас на виллу доставить. Снежанка — заинтересованное лицо. Она хочет Зухру от випов отвязать, от соперницы избавиться. Не волнуйтесь, все устроит!

Под окном мягко прошуршали шины. Алекс подошел к окну.

— Адвокат приехал, — сообщил он, взглянув вниз.

— Вы сейчас поговорите с ним, а потом сфотографируете меня на телефон. Где-нибудь на улице, не в помещении. Например, на фоне дерева, — произнесла Джин, решительно поднявшись с кресла.

— Мне, кстати, не забудьте оставить номер этой Снежаны, — попросил женщину Алекс.

— Это еще зачем? Мы так не договаривались! — воскликнула Светлана, явно напугавшись.

— Не думайте, я ее от муллы отбивать не буду, — усмехнулся Красовский. — Только вы сами подумайте, Светлана, ведь доктор отправляется на ту сторону одна. У нас должны остаться хоть какие-то координаты для ее возможного поиска, хоть какая-то зацепка. Это на самый крайний случай.

— Ладно. Сейчас вам скину, — произнесла Светлана, пожимая плечами.

— Кстати, если покажете, где эта тропинка находится, мы там все проверим. Ее закрыть бы надо. По ней, как я понимаю, не только в ту сторону, но и в обратную можно ходить. Уж кто там ходит, только Богу известно, — добавил Алекс.

— Пока не надо торопиться, Алекс, — решительно возразила мужчине Джин. — Пока вообще непонятно, что ждет меня там, на той стороне, и даст ли мне Дэвид какие-то связи в этом районе. Скорее всего, у него ничего и нет. Вот тогда эта тропинка останется единственным реальным способом для меня передать информацию, ведь без передачи информации вся моя деятельность и риск просто не имеют смысла. Тропинку надо взять под наблюдение, но пока беречь как зеницу ока. Кстати, как вы сказали Снежане, меня зовут? — произнесла она, повернувшись к Светлане.

— Ничего не сказала. Это вы сами говорите. Мое-то какое дело, — ответила та.

— Это хорошо. Я известна иранцам как Аматула. Раз речь идет о генерале, то они, конечно, проверят меня по их базе. Я посоветуюсь с Дэвидом. Может быть, вообще сойду за русскую. Я свободно говорю по-русски, а благодаря матери эта страна мне весьма близка. Возможно, тогда они будут меньше проверять, — решительно заявила Джин.

— Пойдемте, Светлана, я провожу вас к адвокату, — сказал Алекс, направившись к двери.

— Пошли, — произнесла женщина, неуклюже вставая с кресла и одергивая платье. — Когда дорожку-то смотреть поедем? — спросила она.

— Как только переговорите с Эхудом, так сразу и поедем. Я только переоденусь в гражданское, чтобы не привлекать внимания, и поедем на моей личной машине, а не на полицейской, — ответил Алекс, открывая дверь.

— Надо еще посмотреть место для тайника. Я реально не вижу связи, и даже не вполне рассчитываю на Дэвида. Все надо подготовить заранее и обо всем договориться, — заметила Джин.

— Похоже, в Тель-Авив мне уезжать рано. Придется еще остаться здесь. Буду получать от тебя сообщения и передавать начальникам, — задумчиво сказал Красовский, покачав головой.

— Да, — подтвердила Джин и повернулась к компьютеру. — Я пока подготовлю сообщение Дэвиду.

«Великий Герцог Черному Орлу»…

Ответ из Эль-Кута поступил спустя два часа, когда Алекс и Светлана уже уехали в горы. Сфотографировавшись на фоне раскидистой яблони в саду напротив полицейского участка, Джин взяла со Светланы слово, что она сообщит ей о реакции на фотографию, если, конечно, таковая поступит.

— Хотя бы скиньте эсэмэс, — попросила она. — Мне важно знать все, даже самую мелочь.

— Не волнуйтесь, звякну. Если уж у меня свой адвокат имеется и в доме Амина мне мучиться не больше двух дней, я с ними цацкаться тоже не буду, — беспечно ответила ее собеседница.

— Вы, Светлана, пожалуйста, будьте осторожны, — серьезно предупредила ее Джин. — Вы говорите, ваш муж учился в Институте Патриса Лумумбы, в России? Там часто вербовали агентов КГБ. К тому же он не работает, а средства на жизнь где-то получает…

— Он говорит, вроде как друзья помогают. Черт, даже и в голову никогда не брала… — Светлана явно растерялась.

— А что это за друзья? — сосредоточенно спросила молодая женщина.

— Да я не спрашивала никогда. Мне раньше-то до фени все это было. Ведь может быть, гаденыш… — произнесла ее собеседница, озабоченно потерев лоб.

— Ведите себя крайне осмотрительно, старайтесь, чтобы ваш муж не получал лишней информации о наших с вами контактах. Мы лечим Мишу, но не более того. Это, конечно, предосудительно, по их мнению, лечиться у израильтян, но все-таки лучше, чем сотрудничать с израильской разведкой.

— Точно, — вздохнула Светлана.

— Нам, я думаю, надо проверить хорошенько этого Амина аль-Сармини, выпускника Института Патриса Лумумбы, постоянно безработного. Хорошенько изучить все его контакты. Во всяком случае, взять на контроль. Как бы он нам все дело не испортил, — задумчиво произнесла Джин, повернувшись к Алексу.

— Вы что, думаете взаправду, что мой тюфяк на КГБ работает? В голове даже не укладывается, — недоверчиво заметила Светлана.

— Не знаю, но исключать ничего нельзя. Не на КГБ, так на сирийские спецслужбы. Впрочем, на территории Сирии действуют постоянные русские разведывательные базы, которые координируют общую деятельность, — спокойно сказала Джин.

— Я, пожалуй, этого Амина изолирую на время твоего перехода, пусть посидит в участке, — неожиданно предложил Алекс. — За что? Поводов найти можно сотню. Он принимал участие в демонстрациях в поддержку Асада, которые не были санкционированы местной администрацией? — спросил Красовский у Светланы.

— Да, каждый день на какие-то пикеты бегает. Главный оратор там. Кричит громче всех, — кивнула она.

— Вот там его и возьмем. Посидит пару дней, отдохнет. Заодно все про него и выясним, — решил Алекс. — Мне это небезынтересно. Когда выйдет, наша авантюра уже будет завершена. Ладно, поехали, скоро уже темнеть начнет. Садитесь, Светлана, в машину, — сказал Красовский, взглянув на часы.

«Сообщаем, что ваш план вполне может быть осуществлен и даже одобрен, но в связи с особым моральным аспектом, который рассматривался нами отдельно, командование не настаивает на его исполнении. Решение советуем принять Черному Орлу лично. Также сообщаем о наличии местной поддержки только в Дамаске. При вашем положительном решении сообщим все необходимые координаты»,

— писал в сообщении Дэвид.

Прочитав сообщение шефа, Джин лишь устало опустила голову на руки. Все, как она и предполагала. В Даре связи нет. С гибелью единственно верного человека вся сеть развалилась, так как никто не знал ее членов, кроме него самого, и никто из помощников не был осведомлен о контактах с Эль-Кутом. Это делалось в целях секретности, а сыграло роковую роль. В результате американскому разведчику, забрасываемому в Дару, не на кого опереться. Придется действовать самостоятельно. Запасного варианта нет, ведь он был провален службой военной разведки Сирии, возглавляемой зятем Башара Асада, генералом Асефом Шаукатом еще в прошлом году. Тогда основной агент чудом избежал ареста, но его все равно настигли спустя некоторое время. Глупо было предполагать случайность автокатастрофы на пустой трассе, в которой он погиб. Не исключено, что его добили на месте, причем уже после того, как машина слетела в кювет. У израильтян, похоже, в Даре тоже пусто. Во время вынужденного молчания Дэвид связывался с «Моссадом» для поиска общих точек опор, но, судя по всему, все это опять закончилось ничем. С одной стороны, координаты в Дамаске важны, и все эти люди, завербованные или внедренные с огромным трудом, просто на вес золота. С другой же, до Дамаска весьма трудно добраться, а на местный Интернет или мобильные линии рассчитывать никак не приходится. В Сирии все высокие технологии безнадежно устарели. В Интернет можно заходить только с помощью модема, да и тот еле-еле работает. Распространен такой допотопный вариант только в крупных городах, а в Даре, захолустном населенном пункте на южной окраине Сирии, наводненной иракскими беженцами, Интернета вообще нет. Ну, и поскольку все оборудование давно отстало от передовых технологий, то у этих линий нет никакой защиты. Они все находятся в руках спецслужб, а любое сообщение беспрепятственно сканируется и анализируется. Значит, и разговоры Снежаны со Светланой могут быть известны определенным лицам. Правда, у Светланы израильский оператор, поэтому линия защищена от прослушки. Джин хотела надеяться, что сирийцы все-таки не знают о тайной тропинке в Голанах, где их соперники собирались поместить тайник, и не поставили над ней контроль.

Среди сирийцев, живущих в израильских Голанах, у Асада имелись свои агенты. Этот факт нельзя было игнорировать. В Сирии добрая половина страны являлась агентами спецслужб. Хотя, как знала Джин, сейчас на Голанах не так просто внедрить или завербовать человека. Полиция и агенты «Моссада» строго следят за этим. Каждый новичок у них на контроле, причем его по сто раз проверяют и перепроверяют. Исключительный случай представляли собой давно, еще до войны Судного дня, законспирированные агенты. К примеру, как этот Амин, который мог оказаться «подсадной уткой».

Положение Джин в Сирии точно будет отличаться от ее же пребывания в Иране. Там у молодой женщины была миссия Красного Креста и мандат этой организации, фактически предоставлявшей ей международный дипломатический иммунитет. В наличии было и высокотехнологичное оборудование, напичканное новшествами, установленными специалистами «Моссада». При помощи этого оборудования она могла поддерживать контакт с Дэвидом.

В Сирии же предстоит действовать старыми, дедовскими методами, которые использовались со времен Второй мировой войны, а то и раньше. Речь шла об использовании всякого рода тайников. Пока, кроме Светланы и Алекса, у молодой женщины даже нет помощников, которые могут эти тайники проверять. Еще неизвестно, кто будет доставлять туда информацию, если Джин не удастся найти общий язык со Снежаной. Говоря простецким языком, ее миссия состояла в том, чтобы сунуть голову в пасть дамасскому льву — шефу сирийской разведки генералу Асефу Шаукату, и ждать, пока он ее откусит. До того как это произойдет, Джин успеет хотя бы послать несколько сообщений Дэвиду с координатами той самой базы в Даре. Это и есть ее единственный шанс на успех — выполнить задание, ради которого ее засылают. Ради такого стоило идти на риск. Хотя обстоятельства и не сулили ничего хорошего, но долго раздумывать не было возможности. Молодой женщине вовсе не нужно принимать решение, так как она давно уже его приняла. Зачем иначе Джин затевала все это дело со Снежаной?

«Черный Орел Великому герцогу. Считаю возможным переход границы. Намерена осуществить в ночь на пятницу. Связь пока через начальника здешнего полицейского участка. О любых изменениях в процессе подготовки буду сразу же информировать. Приготовленная легенда не подходит. По ходу буду формировать новую уже самостоятельно».

Вот и все. Сообщение ушло, и теперь отступать явно некуда. Закрыв почту, Джин подошла к окну. Заходящее солнце тонуло в голубоватых перистых облаках, видневшихся над покрытыми густым лесом холмами. Завтра она будет смотреть на него совсем с другой стороны.

На компьютере послышался характерный короткий щелчок — пришел ответ. Джин подошла и взглянула на экран. Так и есть — вот и сообщение от Дэвида. Она открыла письмо.

«Великий герцог Черному Орлу. Переход подтверждаем. Легенду оставляем на ваше усмотрение. Командование просит вас проявить всю возможную осторожность, хотя ваша решимость глубоко трогает наши сердца. О вашем поступке доложено в Белый дом и государственный департамент. Госпожа госсекретарь будет лично следить за исполнением этой миссии, так как она чрезвычайно важна для Соединенных Штатов. Она лично гарантирует, что в любых обстоятельствах вы можете рассчитывать на всю мощь и защиту нашего государства. Мы не даем санкции ни на какие действия, которые могут прямо угрожать вашей жизни, поэтому указываем на это. В случае опасности вы обязаны вернуться назад, какими бы последствиями данный шаг ни грозил. Предлагаем считать это приказом, не подлежащим обсуждению. Сообщаем координаты связи в Дамаске…»

«В случае опасности вы обязаны вернуться назад», — она не ожидала ничего другого от своего руководства. Приоритет сохранения жизни всегда ставился высоко в американских спецслужбах, и какие бы суровые испытания ни выпадали на долю агентов, их никто никогда не упрекал в отсутствии жертвенности во время выполнения заданий. Как быть там, находясь практически в лапах Шауката и его людей, и, если все пойдет не так, при этом выжить? К сожалению, в данном случае спасение представлялось Джин невозможным. Если провал будет означать неминуемую смерть, то и к этому надо быть готовой. Даже если представить себе, что ради ее спасения американцы и израильтяне решатся на бомбовый удар, молодую женщину успеют уничтожить до того, как это случится.

— Я довез Светлану до деревни, — тихо произнес Алекс, войдя в комнату и прикрыв за собой дверь.

Погрузившись в размышления, Джин даже не заметила, как он подъехал.

— Мы прошли с ней по тропинке. Она все жаловалась на ночных змей. В горах действительно водится палестинская гадюка, попадаются даже кобры. У них, видимо, где-то гнезда поблизости, поэтому такие змеи особенно опасны. Ты не боишься? — спросил мужчина, с нежностью прикасаясь пальцами к ее шее и убирая волосы.

— Змей? Боюсь. В Ираке приходилось сталкиваться. Крайне неприятно, — произнесла Джин, повернув голову.

— Светлана-то ужас как боится. Говорит, сначала она не знала, потому со Снежаной смело пошла. На обратном пути ей парочка попалась, так она чуть не наступила на них. Едва ноги унесла. Теперь заранее трясется, только подумав о перспективе встречи со змеей. Придется мне вас обеих защищать. Я уже научился тут с ними справляться, — с улыбкой сказал Алекс.

— Как вы договорились со Светланой? — спросила Джин, положив свою руку поверх его руки. — Дэвид дал подтверждение, — сообщила она. — Сначала написал, что они не настаивают и оставляют решение за мной…

— Ты согласилась. Не так ли? — спросил Красовский.

— Как иначе? Для чего я все это затевала? Разве я имею право в последний момент струсить? Я написала о своей решимости участвовать в этом деле. У них нет возражений. Впрочем, я обязана вернуться в случае возникновения опасности для жизни. Осуществимо ли это практически? Не думаю, — спокойно ответила Джин.

— Значит, завтра вечером? — сказал Алекс, повернув ее к себе. — Со Светланой мы договорились больше не пересекаться. Она будет ждать в самом начале тропинки, когда стемнеет. Мы же доедем туда самостоятельно. Мужем Светланы я займусь завтра. Мы не можем допустить препятствий с его стороны. По дороге я покажу тебе тайник. Это небольшое углубление, прикрытое камнем, находящееся в скале. Одна часть — на сирийской территории, другая — практически у нас. Можно положить сообщение, практически не пересекая границы. У нас остается одна ночь до того, как мы расстанемся? — произнес мужчина, мягко взяв за плечи свою любимую женщину и поднимая ее с кресла. — Сколько времени придется ждать?

— Не знаю, — произнесла Джин, смотря ему прямо в глаза. — Я не знаю, — повторила она, понизив голос. — Вполне может статься, навсегда. Если мне удастся зацепиться в Сирии, то мой долг — остаться там и работать. На это уйдут месяцы, а может быть, и годы. Ты не обязан меня ждать.

Телефон замигал синими огоньками, демонстрируя доставку сообщения. Джин повернулась и взяла трубку со стола.

— Это от Светланы, — сказала она, посмотрев на номер. — «Фотка понравилась, — прочитала она текст. — Одобрено. Ждут. До завтра». Ну, вот и решилось, — медленно сказала Джин, удаляя сообщение и кладя трубку на стол. — Завтра ночью я уже буду там. Ты не обязан меня ждать. Даже не обещай мне, ведь это тот случай, когда разведчик уходит, чтобы выжить, — тихо заметила она, обняв Алекса за шею. — Забыть о себе, перестать быть собой. Сейчас все не так, как в Иране, когда я была связана с миссией Красного Креста и в любом случае должна была вернуться вместе с ней в Швейцарию. Здесь я буду на полном нелегальном положении. Мне надо вживаться, и чем дольше я продержусь, тем лучше. Не жди меня, забудь, — прошептала Джин. Она не хотела этого, но на глаза навернулись слезы.

— Кого мне еще ждать? Мне больше некого ждать и любить. Ты у меня одна, — произнес Алекс, тесно прижимая молодую женщину к себе. — Я дам тебе свой адрес в Тель-Авиве и ключ от моей квартиры. Он будет лежать на полке под почтовым ящиком. У нас часто так делают, когда не хотят таскать ключ с собой или боятся потерять. Никто его не стащит. В Израиле нет воров. Любимая, это — твой дом, когда бы ты ни вернулась назад. Пусть даже через годы. Я так решил.

— Я даже не знаю. Я попрошу Дэвида сообщать тебе информацию обо мне. Подобные сведения будут получать мои мама и отец. Если весь этот план вообще удастся, — медленно произнесла Джин, растерянно опустив голову.

— Это однозначно облегчило бы мне ожидание. Неизвестность всегда пугает, — вздохнул Красовский, с нежностью целуя ее в висок.

— Я прошу тебя, позаботься о Светлане. Сделай все, как я ей обещала, — попросила Джин.

— Не волнуйся. Пока я здесь, ей ничего не угрожает. В дальнейшем мы с Эхудом позаботимся о ее трудоустройстве в Тель-Авиве, — ответил Алекс.

* * *

Тропинка начиналась у небольшого горного озера, поросшего тростником и ежевикой, и сразу круто поднималась вверх. По одной стороне ее густо росли молодые сосенки с красновато-бурыми ветвями и длинными, пышными метелками хвои на оконечностях. По другой — поднималась покрытая серебристым мхом каменная стена.

— Ой, скользко тут, — испуганно сказала Светлана, поставив ногу на камень и пошатнувшись. Она схватила Алекса за руку. — Вы взяли фонари-то? Как мы еще змей сможем увидеть?

— Фонари взяли, но зажигать не будем. Сейчас и так довольно светло, — ответил он вполголоса.

Ночь действительно выдалась необыкновенно ясной. Полная луна висела над краем горы беловато-желтым неподвижным кругом, а небо вокруг казалось не темно-синим, как обычно, а прозрачно-зеленоватым.

— Верно, ни одной звездочки не видать, — бормотала Светлана, вскинув голову.

— Холод для змей — главный враг, — заметил Алекс. — На холодном камне змеи вялые, пугливые, быстро уползают. Тело у них не разогревается, поэтому нападать они не будут. Ну а если попадется какая, у нас есть вот это. Попугаем на славу, — решительно заявил Красовский, демонстрируя заранее приготовленную толстую палку.

— Да, хоть они и неразогретые, как вы говорите, а от встречи такой приятного мало, — испуганно произнесла Светлана, поеживаясь. Правда, когда Снежанка бежала, жара стояла днем, да и ночью не очень остывало. Помню, от камней даже через сандалии жар шел. Вот они и сновали тут с камня на камень. Я думала, честно говоря, вообще ног домой не донесу. Главное, на обратном пути змеи постоянно мне попадались. Уж как там Снежанка шла, не знаю. Они ведь и с той стороны ползают, и с этой.

— На этот раз все будет не так страшно, — сказал Алекс, успокаивающе улыбаясь. — Во всяком случае, для вас, Светлана. Я пойду первым наверх, а обратно мы тоже вместе будем спускаться. Я умею справляться со змеями, даже если они действительно попадутся. Я полагаю, в такую холодную ночь они больше сидят по укрытиям и греют потомство. Сразу договоримся идти строго за мной, причем желательно медленно, не делая никаких резких движений, — сосредоточенно обратился он к Джин. Женщина молча стояла перед тропинкой, глядя наверх. — Змеи очень чутко реагируют на малейшие вибрации и начинают беспокоиться. Если идти неторопливо и не беспокоить их, то можно вообще избежать неприятностей. Ни в коем случае не кричать, — проговорил Красовский, обращаясь персонально к Светлане. — Змеи глухи, но сирийские пограничники явно лучше слышат. О них тоже надо помнить.

— Да, о пограничниках я забыла, — сказала Светлана, морщась, словно ей напомнили о чем-то очень неприятном.

— Змеи пострашнее будут, — усмехнулся Алекс. — Ну, пошли? — спросил мужчина, подойдя к Джин.

— Пошли, — кивнула она и отступила на шаг, пропуская Красовского вперед.

Идти было трудно. Тропинка обледенела, и даже многослойная, оснащенная протектором подошва кроссовок скользила на камнях. Они поднялись, наверное, метров на пятьдесят, когда Светлана, замыкавшая группу, вдруг сдавленно охнула. Джин в страхе повернулась и тоже чуть не вскрикнула. Прямо перед Светланой с нижней ветки раскидистой алеппской сосны свисала длинная толстая змея. Зацепившись хвостом за ветку, она чуть заметно покачивалась. Серебристые зигзаги на теле змеи сверкали в лунном свете.

— Мамочка… — пробормотала Светлана, поднимая ногу, чтобы отступить в сторону.

— Стоять! Сбоку еще одна, — негромко приказал Алекс.

Джин взглянула в сторону, куда указывал Алекс. Между камней шевелилось такое же серебристое тело, скрученное в несколько колец. Светлана неподвижно застыла, но даже в полутьме было заметно, как она побледнела.

— Не шевелитесь и держите себя в руках, — проговорил Алекс. Медленно обойдя Джин, он приблизился к змее. — Это самка. Она с детенышами, поэтому такая толстая. Сейчас мы ее аккуратно снимем, а вы, как только я ее отброшу, сразу быстро идите ко мне, чтобы вторая змея вас не достала, — приказал он. — Обычно эти твари хорошо чувствуют друг друга.

— Мамочки, я не могу, не могу… — сокрушалась Светлана, прижав кулаки к щекам.

— Терпите. Нужно стоять неподвижно. Одну минуту, — спокойно проговорил Алекс.

Он медленно поднес палку к телу змеи. Она не шевелилась, свисая, точно толстый серебряный канат, спустившийся с ветки. Резким движением Алекс сорвал змею с ветки и отбросил в сосны. Она зашипела, мгновенно изогнувшись. Джин почувствовала, как у нее самой вдруг ослабли коленки, а ноги стали ватными. Что же тогда чувствовала Светлана? Сбросив змею, Алекс свободной рукой схватил женщину за локоть и подтянул к себе. Это оказалось очень вовремя — вторая змея, мгновенно раскрутившись, с шипением ударилась треугольной мордой в то место, где Светлана стояла пару секунд назад. Женщина завизжала от ужаса, но Алекс закрыл ей рот рукой, прижимая к себе. Ничего не было слышно. Он выставил палку вперед, которую змея тут же атаковала. В воздухе промелькнули, как трассирующие пули, капельки яда. Джин увидела обнаженные клыки в пасти, мелькающий раздвоенный язык и надутый на горле полосатый капюшон. Египетская кобра кусает так, что можно заказывать панихиду и отправляться на тот свет, если под рукой нет противоядия. У них, слава богу, противоядие было. Молодая женщина взяла с собой полевые шприц-тюбики, заполненные лекарством, какие обычно применялись в Ираке при подобных несчастных случаях с американскими солдатами, если их покусала змея. С этими шприц-тюбиками она могла дойти только до границы Израиля, а дальше должна была оставить их Алексу. Явиться с таким маркированным американцами лекарством в сирийскую деревню она не может, ведь это сразу выдаст Джин с головой. Значит, надо молить Бога, чтобы подобные монстры на той стороне ей не встречались, так как там не будет не только противоядия, но и Алекса с палкой. Она останется одна. От подобной мысли Джин стало не по себе, и она даже почувствовала тошноту.

Выплеснув ярость, змея юркнула за камень, а потом прошелестела между сосен, удаляясь.

— Это папаша. Пополз догонять мамочку и будущих детенышей. Они ведь тоже парами живут, друг о друге заботясь. Хоть и ползучие твари, а понять их можно, — отметил Алекс.

— Только не мне… Я сейчас вообще концы отброшу. Дальше идти никак не могу, — сказала Светлана, расслабившись и повиснув на его руке.

— Надо идти! Я, как и раньше, пойду первым, а вы следуйте, пожалуйста, за Джин. Надеюсь, это было единственное наше испытание такого рода на сегодняшний день. Не так уж далеко осталось. Во всяком случае, нам с вами, Светлана, — строго заметил Алекс, буквально силком ставя ее на ноги.

— Так мы же еще обратно пойдем. О, боже, какой ужас! — жалобно простонала та.

— Мы-то с вами вместе пойдем, а как быть доктору? — сказал Алекс, прикасаясь к руке своей любимой женщины.

— Не знаю. Я тоже в шоке, — ответила Джин, лишь покачав головой.

— Я с ними и руками могу справиться, а ты возьмешь с собой мою палку и будешь выставлять перед собой. Тогда змея набросится на нее, а не на тебя. Она же очень плохо видит, а если нет никакого шума, который может ей подсказать ориентиры, то легко спутает человека с палкой, — предложил он.

— Я бы и шага не прошла после такого инцидента, — пожаловалась Светлана.

— Ладно, так же медленно двигаемся вперед. Скоро уже будет тайник, о котором я говорил, — распорядился Алекс.

Они поднялись еще метров на пятьдесят, и дальше тропинка начинала опускаться во впадину, за которой снова шла вверх.

— Там уже находится Сирия. Низина — нейтральная территория, — Алекс показал рукой вперед. — Вот этот камень, под которым я буду искать сообщения от тебя.

Красовский показал на выемку в скале. Просунув руку, он отодвинул кусок базальта. Внутри была небольшая пещерка, в прозрачном лунном свете которой было отчетливо видно, как из нее выскочил испуганный паук и побежал по скале наверх. Алекс задвинул камень.

— Я пока не могу сказать, в какое время буду присылать сюда сообщения, и удастся ли мне вообще данная авантюра. Возможно, у меня получится подать какой-то знак, позвонив Светлане. Все-таки предполагается, что мы с ней подруги. Как и Снежана, Светлана помогает мне уйти в Сирию, — сказала Джин.

— Конечно, Снежанка-то мне звонит, — подтвердила Светлана. — Ой, кажется, ползет кто-то, — тут же насторожилась женщина, прижавшись к Алексу.

— Змею вы никогда не услышите. У нее природный дар бесшумного передвижения. Нет, никого нет, — заключил Алекс, внимательно осмотрев ближайшие камни.

— Слава богу. У меня аж зубы стучат, — облегченно вздохнула Светлана, выпрямляясь.

— Надо идти, — сказал Красовский, посмотрев на часы, а потом на Джин.

Присутствие Светланы явно сдерживало его бушующие чувства. Джин тоже смутилась. Молодая женщина молча протянула ему пакет с лекарством и взяла у Алекса палку.

— Такой вот обмен. У вас защита понадежней, чем у меня, но иначе нельзя, — тихо сказала Джин, криво улыбнувшись. Ее губы нервно дрожали.

— Майор, пойдем уж скорее назад. Неспокойно мне, — оборвала ее Светлана, потянув Алекса за рукав.

Она все время оглядывалась по сторонам, охваченная страхом, конечно, не догадываясь, как важны для обоих любящих сердец эти последние мгновения перед разлукой.

— Снежана не говорила, мне все время идти по этой тропке? Она нигде не разветвляется? — обратилась Джин к женщине, поборов свои эмоции.

— Разветвляется? — негромко повторила Светлана, нахмурившись и стараясь собраться с мыслями. — Она сказала, все время надо держаться вот этих сосен, то есть этой стороны, — она показала налево. — Если где и разветвляется, все равно налево сворачивать. Так и выйдете к деревне. Там сразу, как подойдете, первый дом. Хозяина зовут Ахмедом, а хозяйку величают, кажется, Абией. Впрочем, это неважно. Главное, как постучитесь, скажете, что вы та женщина, о которой их предупреждала Снежана. Их дом на самой окраине стоит, а тропинка прямо к нему выводит. Не спутаетесь. Дальше я не знаю, — задумчиво сказала женщина. — Эта Абия скажет, когда Снежанка за вами приедет или пришлет кого. Она им мобильник подарила, у них теперь есть. Семья может позвонить Снежане. Ой, опять ползет кто-то! — закричала женщина, шарахнувшись в сторону.

— Кто ползет? — спокойно проговорил Алекс, осмотревшись по сторонам. — Никого нет. Не выдумывайте, пожалуйста, Светлана.

— После такого мало ли что пригрезится. Мама дорогая… Пошли скорее назад! — воскликнула женщина, снова поежившись.

— Да, идите. Не будем терять время. Чем быстрее я доберусь до деревни, тем лучше, — решила Джин.

— Я помогу тебе спуститься, — медленно произнес Алекс, с нежностью взяв любимую женщину за руку.

Джин все понимала. Ему хотелось еще хотя бы несколько секунд побыть вместе с возлюбленной, и тем мучительней было расставание.

— Нет, я пойду одна. Возвращайтесь, — отрезала молодая женщина, высвободив руку.

— Ты все запомнила про Тель-Авив? Я тебе говорил адрес, — сказал мужчина, неотрывно глядя в лицо Джин. В темных глазах Красовского отражались желтоватые отблески — луна светила прямо на него.

— Я все запомнила, — ответила она мягко. — Я не забуду. На крайний случай есть управление кадров, где мне совершенно точно все подскажут. Я не растеряюсь. Если вернусь назад, конечно, — с горечью добавила Джин.

— Ты вернешься. Я буду ждать, — твердо сказал Алекс, почувствовав всем сердцем приближение расставания.

— Я постараюсь, — только и вздохнула Джин.

Красовский и Джин хотели поцеловаться, быть может, в последний раз, но присутствие Светланы сдерживало обоих. «Может, и к лучшему. Так легче расстаться», — подумала молодая женщина и, повернувшись, начала спускаться в низину, осторожно проверяя палкой кусты перед собой. Больше уже не сказала ни слова.

— Передавайте привет Снежанке! — вдруг прокричала Светлана.

— Тихо! Раньше не сообразили сказать? — сердито одернул ее Красовский.

— Нет. Простите. Правда, чего это я, — сказала женщина, заметно смутившись. — Наверное, от страха совсем уж разум потеряла.

Джин закивала головой, а потом, остановившись на минуту, посмотрела назад. Алекс стоял у скалы — высокий, статный, в джинсах и расстегнутой кожаной куртке, под которой виднелась черная футболка без рисунка. Рядом с ним Светлана — тоже в джинсах и куртке, испуганно переминающаяся и все время оглядывающаяся по сторонам. «Может быть, я вижу их в последний раз, — от этой мысли у Джин комок встал в горле. Она почувствовала подступающие к глазам слезы. — Может быть, они последние посланцы той прекрасной, свободной, даже счастливой жизни, с которой я прощаюсь сейчас навсегда. Впереди — мрак, пустота, лабиринты ада… Нет, раскисать нельзя, — подумала молодая женщина, одернув себя. — Всегда надо помнить слова моей любимой бабушки: чем раньше начнешь свой путь, тем быстрее придешь назад, к тем, кто тебя любит и ждет».

Это правильно. Надо надеяться на лучшее, идти вперед и больше не оглядываться. Но, даже учитывая весь опыт прошлой жизни, Джин чувствовала свое потенциальное полное и безысходное одиночество в Сирии. Даже о ее маршруте знают только три человека — Алекс, едва знакомая ей Светлана и Дэвид в Эль-Куте. Плюс еще несколько высокопоставленных начальников. Не знают ни мама, ни отец, ни тетя Джилл. Они какое-то время ничего и не поймут. Будут писать ей письма, думая, что Джин все еще находится в Эль-Куте. Потом-то, конечно, Дэвид завуалированно и аккуратно посоветует родителям не писать по старому адресу. При случае Дэвид все сообщит, а местонахождение их ближайшей родственницы находится под государственной тайной. И они погрузятся в тревогу, которая день и ночь будет грызть их души, хотя они так же будут надеяться на лучшее — а на что еще им всем останется надеяться теперь? И мама еще долго не узнает, что она встретилась с Алексом, что она хочет остаться с ним на всю жизнь, и он хочет того же. Она не узнает, что он вообще существует на свете. Мужчина, который вытеснил из ее сердца всех прочих, кто жил в нем прежде. Ведь Джин ничего не написала матери о нем, чтобы не волновать заранее. Она вообще ей ничего не написала перед тем, как покинуть гостиницу в Кацрине и отправиться в Сирию, кроме совершенно обычного «люблю, целую, со мной все в порядке». А остальное через некоторое время сообщит Дэвид. Так, как сочтет нужным. И наверное, это к лучшему.

Сейчас, глядя на Алекса, стоявшего у большого камня, наверху, над ней, ей как никогда хотелось все бросить и бежать обратно, к нему, чтобы остаться навсегда. Но долг, тот долг, который немало проклинала еще бабушка Маренн, но всегда безоговорочно подчинялась ему, тянул ее в другую сторону. Видимо, ей достался в наследство тот же характер и та же судьба. Расставаться с тем, что дорого во имя каких-то высших целей. Волшебник Гендальф, извольте приниматься за работу. Перед вами черная гора зла, так извольте вскарабкаться на нее, чтобы мрак когда-нибудь развеялся, и вовсе не обязательно, что вы увидите это собственными глазами. В отличие от волшебников Толкиена у нее не несколько, а только одна жизнь. И не исключено, что ей придется с ней расстаться еще до того, как рухнет режим дамасского саурона.

Что она вспомнит тогда, на краю своей жизни, возможно, перед виселицей или перед расстрелом — вот этот последний миг прощания, как Алекс смотрел на нее, залитый лунным светом, а она смотрела на него из низины, а рядом с ним нетерпеливо переминалась с ноги на ногу Светлана, совершенно посторонний человек, о которой всего неделю назад она и слыхом не слыхивала. А теперь она стала важной, значимой. Конечно, и ее она тоже вспомнит. А еще свое детство с бабушкой в Провансе на Средиземном море, счастливое и безоблачное, как у большинства детей на свете. И много чего еще.

Махнув рукой, Джин повернулась и решительно зашагала вниз, проверяя палкой дорогу. Слезы против воли градом катились по щекам, и она больше не поворачивалась. Не потому что боялась, что они увидят ее слезы. Потому что чувствовала, еще раз заставить себя идти дальше, у нее возможно уже не хватит сил. Она просто побежит назад — и пропади пропадом эта Сирия вместе с Асадом. Но это недопустимо.

Трава шуршала под ногами, сбрасывая росу и иней на сетчатое покрытие кроссовок. Змеи, по счастью, не попадались. Она прошла низину и стала снова подниматься наверх, на этот раз уже на сирийскую сторону. Она знала, что Алекс и Светлана все еще стоят на противоположной горе и смотрят ей вслед. Они стояли и смотрели ей вслед, пока она не скрылась из вида. Она запомнит их такими. Она запомнит Алекса таким. Потому что отныне и довольно долго, если ей и предстоит встречаться с ним, то только во сне.

Обмерзшая влажная дорожка все так же петляла между камнями, залитая лунным светом, и на территории Сирии она совершенно не отличалась от той, по которой Джин шла с Алексом и Светланой на территории Израиля. Такие же валуны по правую сторону и густо поросший соснами склон по левую. «Это еще раз доказывает, насколько условны границы, придуманные людьми, — подумала Джин. — Для природы нет границ, для нее все едино. Все — одна маленькая планета, населенная жизнью, единственная во Вселенной, а может быть, и не единственная, кто знает?»

Разница заключалась в том, что по территории Израиля она шла вместе с Алексом, полагаясь на его защиту и помощь, а тут — совершенно одна. А опасностей не стало меньше. Только, наоборот, больше. К ее везению, высоких сосен больше не встречалось, так что ожидать, что змея упадет на голову, как чуть не свалилась на Светлану, уже не приходилось.

Сосны в основном были молоденькие, стелились по земле. На всем пути до поселка только один раз из их зарослей показалась треугольная голова змеи. Джин остановилась, как вкопанная, помня о том, что твари как в известном изречении передвигаются по паре. И стояла не шевелясь, пока гадюки, черные в желтых пятнах, свившись клубком, не перекатились через дорогу, свалившись в небольшое углубление в скале. Джин почувствовала, как все тело ее покрыл холодный пот, и она двинулась вперед, едва переставляя ноги и ощущая дрожь в коленках. Прошла мимо впадины, где гадюки вились, елозя друг на друге, видимо, совершали брачный обряд, прошла еще несколько шагов вперед. Женщине хотелось бежать, но она помнила, что этого делать категорически нельзя. Джин остановилась, обернувшись в страхе, так как ей казалось, гадюки обязательно бросятся следом за ней, но дорожка за спиной агента была пуста, змеям явно было не до нее, и надо думать, они и вовсе не заметили Джин.

Собравшись с духом, Джин снова начала карабкаться по тропинке вверх, и взобравшись уже почти на корточках на отвесный выступ, поднялась на скалу, с которой увидела перед собой ровное плато и несколько типичных сирийских домиков, построенных из камня вперемешку с глиной. Над самым крайним из них, подходящим к обрыву, вился дымок — там явно не спали и кого-то ждали. Вполне вероятно, именно ее. Спрятав палку в кустах (вдруг пригодится, если придется спускаться к тайнику на границе), Джин направилась к дому. При ее приближении залаяла собака. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина. Ее было очень хорошо видно, так как луна освещала весь дом и небольшой прилегающий двор.

Накинув теплую овечью телогрейку поверх длинной вышитой рубахи, под которой виднелись цветные шаровары, женщина сошла во двор, подозвала собаку и поджидала, поправляя выбившиеся концы традиционного сирийского платка из тонкой белой прозрачной ткани, когда Джин подойдет ближе. Когда Джин приблизилась, женщина махнула ей рукой, приглашая в дом. У Джин отлегло от сердца — первая часть плана реализовалась удачно. Она пересекла границу, и сербская беженка Снежана, с которой она пока даже не была знакома, не подвела — она предупредила хозяев о ее приходе, и видимо, скоро даст знать о себе.

— Вы от Снежаны? — тихо спросила женщина, придерживая собаку, когда Джин подошла к ней.

— Да, именно так, — Джин кивнула.

— Проходите скорее в дом, чтобы соседи не заметили.

Джин направилась к дверям. Справа за домом ей бросилось в глаза большое деревянное колесо, со множеством ковшей, прикрепленных к нему по ободу. Традиционная сирийская нория — старый способ, используемый крестьянами для доставки воды в оросительные каналы на поля. Колесо медленно поворачивалось, ковши наполнялись внизу водой из горной реки, а сверху выливались в желоб, откуда вода попадала в систему полива. Подобное ярко свидетельствовало о том, что она уже в Сирии. Такого не увидишь ни в Израиле, ни в Ираке. Сирия — древняя земля, по которой ступала нога Цезаря и крестоносцев, но в системе орошения здесь ничего не изменилось с тех самых пор. «Небольшая тропинка километра три с половиной длиной ведет из одного мира в другой, — подумала Джин. — Природа не меняется, природа все та же, а вот люди разные, и все у них по-разному. Разные цивилизации, а не просто народы».

— Вы дверь-то быстрее закрывайте, а то змеи внутрь заскочат. В такую ясную погоду их много ползает, хоть лишний раз нос на двор не показывай. Я и собаку в доме для этого держу. Не встретились вам? — прошептала ей женщина на пороге.

— Встретилась парочка. Я от них палкой отбилась, — призналась Джин.

— Вы смелая. Я живу тут, почитай, тридцать лет, а до сих пор их как огня боюсь. Больше всего, что в кровать заползут. У меня так свекровь умерла. Она не проверила постель перед сном, а там змея пригрелась и ужалила несчастную, — женщина покачала головой.

Джин снова стало не по себе.

— Мы уже ученые, все проверяем теперь, — успокоила ее женщина. — Входите, входите, — пригласила она. — Не стесняйтесь. У нас никто не спит, хоть и света нет, мы вас ждем. Свет не жжем, чтобы соседи не заметили, только печь топим.

Войдя в дом, Джин сразу споткнулась в темноте обо что-то острое. От пореза ее спасли только кроссовки.

— Осторожно, — предупредила хозяйка, — у нас тут всякой всячины понаставлено. Места мало, хранить негде, вот все в дом приходится тащить, подальше от соседей. У меня так дочка ногу расшибла, до сих пор поправиться не может. Говорила отцу все переставить, а он так и не сделал, пес, — добавила она в сердцах, но тут же сжалилась: — Понять его можно. Очень устает.

«Всякой всячиной» хозяйка дома именовала разнообразные орудия крестьянского труда. Джин разглядела их, когда дверь в комнату открылась и в небольшие узкие сени, похожие на террасу, проник огонь очага. Такие приспособления она видела только на картинках в учебниках истории — соха с железным сошником, мотыга, бревнообразная борона, серп, о который она чуть не покалечилась. Ничего подобного уже давно не встречалось у фермеров Соединенных Штатов и в Европе — там труд был не только механизирован, но и компьютеризирован. Один-два человека могли без труда обрабатывать большие территории, вообще не выходя из дома. Здесь, в Сирии, все еще оставался традиционный ручной уклад, малопроизводительный и порой непосильный для человека.

— Меня Абия зовут. Я же и не назвала свое имя. Уж не знаю, говорила ли Снежана, — представилась хозяйка.

— Говорила. Меня зовут Зоя, — кивнула Джин.

Она решила назваться именем, которое нравилось ей с детства. Так звали одну из школьных подруг ее матери в Петербурге, и она частенько о ней вспоминала.

— Зоя Красовская.

Фамилию она тоже выбрала заранее. Имя будет напоминать ей о матери, а фамилия — об Алексе. Ведь если бы Джин не пришлось сейчас отправиться сюда, в Сирию, она могла с радостью присоединить его фамилию к своей, с несомненного согласия Красовского. Как еще понимать его обещание хранить ключ от дома на полке под почтовым ящиком, как не предложение остаться вместе навсегда, предложение руки и сердца. Взяв фамилию Алекса, Джин только подтвердит, что принимает его предложение, хотя сам Алекс об этом пока ничего не знает.

— Отец, вот Зоя пришла. О ней нам с тобой Снежана говорила, слышишь? Зоя побудет у нас до завтра, а потом Снежана за ней приедет, — сказала Абия, войдя в комнату и подойдя к очагу.

— Здравствуйте, — поздоровалась Джин.

Комната в доме была одна. В ней спали, ели, отдыхали все члены семьи. Сирийские дома вообще небольшие, Джин знала это и раньше. Феллахи экономят каждый клочок земли, чтобы меньше занимать под постройки, а получить как можно больше урожая на продажу. Эту комнату даже можно назвать тесной. В ней было душно и сыро, несмотря на огонь, горящий в очаге, сложенном из камней на глинобитном полу. Вокруг очага на цветных тюфяках сидел глава семьи, уже пожилой сириец в полосатой рубахе кунбаз и суживающихся ниже колен темных хлопчатобумажных штанах. Голову его покрывал традиционный для местных жителей клетчатый платок, перехваченный темным шерстяным жгутом. Лицо мужчины, загорелое до черноты, было испещрено множеством морщин, как будто лист темной бумаги, который кто-то намеренно долго мял. Больше всего Джин поразили его руки, держащие глиняную чашку с зеленым чаем. Таких натруженных, покрытых ссадинами и мозолями рук Джин не приходилось видеть давно, разве что в отдаленных деревнях Афганистана и Ирака, где люди также жили тяжелым физическим трудом.

— Милости просим. Да благословит Аллах!

Увидев Джин, мужчина привстал, чуть заметно поклонился и поставив чашку, сделал широкий жест рукой, приглашая к очагу:

— Присаживайтесь с нами. Ахмет аль-Хусейн. Угощайтесь, чем Аллах милостив, — предложил он.

— Да, присаживайтесь, присаживайтесь, — торопливо подтвердила Абия, пододвигая Джин полосатый тюфяк. — Подвиньтесь! — нетерпеливо прикрикнула женщина на детей.

Вокруг очага кроме отца сидели еще три мальчика. Разница между ними составляла год, не больше. Все они были очень похожи между собой — в одинаковых полосатых рубашках, штанах, босые. Реагируя на окрик матери, они теснее прижались друг к дружке, боязливо поглядывая на незнакомку. За их спинами на тюфяке под окном лежала девочка, укрытая пестрым лоскутным одеялом. Она тихо всхлипывала.

— Спасибо, — произнесла молодая женщина.

Джин присела к огню. Прямо на нее с двух больших портретов над очагом смотрели великий правитель Хафез Асад и его сын Башар, нынешний глава Сирии. Джин даже как-то стало не по себе под их суровыми, вопрошающими взглядами. Почему-то вспомнились призывы северокорейского диктора по одной из программ, которую ей пришлось посмотреть на базе в Ираке. Там строгая женщина в национальной корейской одежде истошно взывала, сидя за гладким, совершенно чистым столом, на котором не лежало ни одной бумажки: «Помни, великий Ким повсюду следит за тобой. Береги великого Кима. Он наш отец и благодетель!» Еще вспомнился плакат времен Гражданской войны в России, который в Сети ей показывала мама: «Ты записался добровольцем?» Ужасный бескомпромиссный красногвардеец на нем, тыкающий пальцем в каждого встречного. «Как хорошо, что у американских президентов никогда не было таких лиц», — мелькнула мысль, но Джин тут же одернула себя. Надо следить и за мыслями тоже, не только за словами. Так и выдать себя недолго.

— У нас только бобы печеные сегодня, вот, попробуйте. Больше ничего не могу предложить, — Абия протянула ей глиняную миску с угощением, словно извиняясь. — За урожай мало выручили на рынке, на многое не хватает денег, мясо купить — для нас редкость, только по праздникам можем себе его позволить. Тут вот на Исму потратились, — показала она на больную девочку. — Возили в город к доктору, за прием заплатили, платить-то ведь заранее надо, иначе и в кабинет не пустят, да уж под самый вечер приняли нас… Никакой помощи толком не оказали, торопились домой. Хирурга у них не оказалось. Сказали, приезжайте завтра с утра. На что поедешь-то? — она растерянно пожала плечами. — Если мы еще раз к тому доктору поедем, то уж совсем нам есть не на что будет. Голодать станем. Только если Снежана каких денег пришлет, на нее вся надежда, — женщина горько вздохнула.

— Чего ты, мать, все жалобишься. Выкрутимся. Поправится Исма. Я займу, я же тебе сказал. Вот у брата своего двоюродного Омара займу, он обещал! — недовольно прикрикнул на нее муж.

— Так Омар твой с процентами сдерет потом, как будто я его не знаю. Век с ним не расплатишься. Не первый же раз! Одним словом, родственничек. Девочка мается, не ест, не пьет, болит у нее сильно, горячая вся. Вытошнило два раза. Внутри уж сутки ни кусочка нет, а все тошнит и рвет, — Абия махнула рукой.

— Я есть не буду, вы сами ешьте. Я совсем не голодная, спасибо. Вам пригодится, — Джин вежливо отказалась от порции бобов.

— Нет уж, так не пойдет. Не положено так в моем доме. Пришел гость — надо его потчевать, а то люди скажут, что Ахмет жадный, — нахмурился Ахмет и снова поставил перед ней миску.

— Я же не в гости пришла. Я и так за доброту и за кров вам благодарна. Да и людям, наверное, знать не надо о моем присутствии, — мягко возразила Джин.

— Дело ваше, — Ахмет пожал плечами. — Вот, хоть чаю попейте, не обижайте меня, — он придвинул Джин кружку с чаем, отдававшим ароматом яблочного листа.

— Чаю можно, — согласилась Джин, понимая, что просто так не отделаешься. В Сирии надо уважать хозяина.

— Еще у меня здесь инжир в сахаре. Кушайте, кушайте, пожалуйста, — Абия подставила ей стеклянную вазочку с витиеватым восточным узором.

— Спасибо, — Джин попробовала инжир. Он был вкусный, но очень сладкий.

— Как, израильтяне зверствуют там, за холмами-то, издеваются над нашими? — спросил у нее Ахмет.

— Израильтяне? Издеваются? — Джин чуть не поперхнулась чаем.

«Конечно, здесь, в Сирии, разве могут считать иначе? — она снова сама себя одернула. — Якобы мучают, насилуют, притесняют».

— Да, случается, — ответила Джин неопределенно.

Девочка за ее спиной снова застонала. Молодая женщина повернулась к ней.

— Вы говорите, она порезалась? Как давно это случилось? — спросила Джин Абию в качестве предлога ухода от неприятного разговора об Израиле.

— Вот, позавчера, — ответила та грустно. — Говорила отцу, переверни ты этот серп треклятый, не надо так его ставить, острием вперед, — она в сердцах посмотрела на мужа. — Он опять поставил. Хоть говори, хоть не говори. Вот и Зоя сегодня чуть не напоролась. Только у нее вон обувь какая, — Абия показала на кроссовки Джин. — У Исмы нет такой, вот она и поранилась.

— Зачем ты все попрекаешь меня? — Ахмет нервно заерзал на тюфяке.

— Почему к доктору сразу не поехали? — продолжала спрашивать Джин.

— Как же сразу поедешь? — Абия пожала плечами. — У нас своей телеги нет, продали в том году, когда неурожай был, очень нуждались. Как иначе до шоссе добраться, чтобы на автобус сесть? Пешком не дойдешь, далеко. Да и с ребенком больным — как возможно? Надо соседа просить, а у него тоже телега неисправная, колесо погнулось. Ждали, пока кузнец исправит его. Вот так и получилось, — она развела руками.

— Можно я посмотрю? — Джин подсела к девочке. — Где она порезалась?

— А вы в медицине понимаете? — Абия торопливо обошла очаг, присела радом с ней на корточки, приподняла одеяло. — Вот ножка у нее. Здесь.

— Посветите мне, — попросила Джин. — У нее температура, — она прикоснулась ладонью к покрытому испариной лбу девочки. — Высокая температура. Это значит, воспаление сильное, как бы не началась гангрена.

— Вот свет. Достаточно? — Абия поднесла масляную лампу.

— Да, хватит пока. Подайте мне, пожалуйста, ножницы или нож, надо снять повязку, — кивнула Джин.

— Как же снять? Кто ее сделает потом? Мы с отцом не умеем, — испугалась Абия.

— Я сделаю, но думаю, она, возможно, и не понадобится, — невозмутимо ответила Джин.

— Вот, возьмите. Вы, случаем, не доктор? — осторожно спросил Ахмет, протягивая ей нож.

— Была когда-то доктором. Спасибо, — Джин ответила уклончиво.

— Ты, мать, не болтай много. Помогай лучше. Доктор-то уж побольше твоего понимает! — Ахмет вновь зло прикрикнул на жену.

— Ты и в больнице так говорил, дескать, не спрашивай ничего, они лучше твоего знают. Они моей девочке и не сделали ничего, — резко ответила та.

— Не ссорьтесь. Сейчас посмотрим, — разрезав бинт, Джин осторожно размотала повязку.

— Что вы торчите тут, глазеете? Спать пошли. Все по местам! — Ахмет прикрикнул на сыновей.

Три мальчика, почти одновременно вскочив, юркнули за небольшую ширму из корзин, разделявшую комнату на две части, и улеглись там на тюфяки.

— Воспаление серьезное. Рана загноилась. Его надо удалять, и как можно скорее. Нужна операция, — сообщила Джин, осматривая порез.

Она повернулась к Абии и Ахмету.

— Вы говорите, у них нет хирурга?

— Нет у них хирурга, — даже в темноте было заметно, как мать побледнела от страха. — Прежнего уволили, так как он в выступлениях протеста участие принимал, а нового из Дамаска еще не прислали. Не выживет моя девочка? — Абия закрыла лицо руками и всхлипнула.

— Не хнычь, — Ахмет стукнул женщину по плечу, но было видно, насколько он сам встревожен.

— Я вас обманывать не буду… Я не исключаю сепсиса, — сдержанно ответила Джин. — В домашних условиях справиться с сепсисом невозможно. Его можно лечить только в стационаре, но и там многое зависит от природного иммунитета девочки, от врачей, которые будут ее лечить, от их квалификации. В местной поликлинике, как вы говорите, даже нет хирурга, — она пожала плечами. — Одним словом, до сепсиса в любых условиях лучше не доводить. Чем скорее мы вскроем и вычистим рану, тем быстрее девочка поправится.

— Как мы можем это сделать? — Абия пожала плечами, и в отблесках света, исходящего от лампы, были видны слезы на ее лице.

— Я могу провести такую процедуру. Если вы мне поможете, то сделаю это прямо здесь, — ответила Джин, глядя на нее.

— Мы поможем, но как? — Абия поспешно вытерла фартуком глаза. — Правда, отец, поможем? — женщина взглянула на мужа. — Смотри, Аллах послал нам доктора. Я же говорила — надо молиться, молиться — и спасение придет.

— Да, поможем, — Ахмет на мгновение задумался и потом решительно кивнул. — Что нужно делать? — деловито спросил он.

— Во-первых, надо вскипятить воды. Во-вторых, у вас есть какие-то ягоды, свежие или сушеные? Надо сделать кислое питье — не горячее, но и не холодное. Сначала заварить, а потом остудить. У девочки высокая температура и сильное обезвоживание. Ей надо постоянно понемногу давать пить, — попросила Джин.

— У меня осталась моченая ежевика, я сейчас принесу, — вскочив, Абия побежала на террасу.

— Очень хорошо, подойдет, — одобрила Джин. — Заварите чай с ежевикой, можно еще добавить яблочного листа и остудите, потом дайте дочке попить. Пока девочка не восстановит водный баланс, делать что-то опасно. Организм может не выдержать. Теперь следующее. У вас есть какой-то нож с широким лезвием или широкий кусок металла? Также мне понадобятся щипцы, которыми можно его держать.

— Да, найдется, но зачем? — Ахмет с сомнением покачал головой.

— Мы обожжем рану. Это старый, даже можно сказать, древний способ дезинфекции, когда вообще ничего нет под рукой. Так спасались от заражения еще воины Александра Македонского, и я вижу, он до сих пор не утратил актуальности, — ответила Джин.

— Обожжете? Ей же больно будет, — Абия в шоке чуть не выронила кувшин с питьем.

— Другого выхода нет. Рана почернела по краям, посмотрите сами, значит, может начаться некроз. Отмершие ткани надо срочно удалить, чтобы они не заражали организм, иначе может случиться септический шок, сердце остановится — и все, никто уже не поможет. Да, будет больно, но все пройдет очень быстро, зато состояние девочки улучшится, — серьезно ответила Джин.

— Отец, у тебя где тот нож охотничий? Что-то я давно его не видела. Он тупой, наверное, — повернулась Абия к мужу.

— Мне острый не надо, — объяснила Джин. — Мне не лезвие надо, а сам металл. Я резать ничего не буду, резать нельзя, иначе инфекция распространится по организму. Выжигать — совсем другое дело. Покажите мне этот нож, — попросила она.

— Сейчас, сейчас, — Ахмет зашел за ширму. Было слышно, как он переставляет какие-то предметы.

— Питье готово? — спросила Джин женщину.

— Да, да, остыло, — откликнулась та.

— Дайте девочке попить. Видите, у нее губы потрескались, вся кожа суше пергамента. Что ж вы ей воды не давали хотя бы? — Джин приподняла голову больной.

— Так доктор сказал, нельзя.

— Как «нельзя»? Может, это и не настоящий доктор был? При любой высокой температуре надо давать питье, чтобы выходили токсины! — возмутилась Джин.

— Не знаю. Мне соседка сказала, он у вас в России учился, — Абия пожала плечами.

«„У нас в России“, — Джин повторила про себя с грустной иронией. — В России не самая лучшая медицина, конечно, но и там так не научат. Будущий доктор наверняка бездельничал, на занятия не ходил, болтался с девушками, а государство за него деньги платило. Раз заплачено, так и диплом дали. Не в России же он будет работать. Вот за холмами в Израиле подобного бы не допустили, как их ни ругай. Там врачи даже в шаббат работают, и никаких отговорок им не позволяется».

— Пей, пей, еще немного. Хорошо, еще чуть-чуть… — Джин осторожно поднесла чашку к губам девочки, и та жадно начала глотать кисловатую ягодную воду.

— Вот этот нож, — вышел Ахмет из-за ширмы. — Еще моего деда. Он был хорошим охотником и с этим ножом на рысь ходил. Она на него бросалась, а он на нее, этим кинжалом прямо в сердце ей…

— Пока одна такая рысь, которая ловчее оказалась, его самого в клочья не порвала, — мрачно добавила Абия. — Так ваша охота и закончилась. В хозяйстве теперь используем нож — порубить что, построгать, — объяснила она.

— Дайте взглянуть, пожалуйста, — Джин протянула руку и взяла нож, — а сейчас дайте девочке еще попить, — попросила она Абию. — Еще чашку или полторы. Пока не будет достаточно.

Разглядывая нож, Джин подошла к очагу.

— Лезвие хорошее, широкое, сталь дамасская. Значит, нож крепкий. Рукоятка, правда, деревянная, и нагреется, но надо ее тряпками обмотать. Пожалуй, этот нож нам подойдет.

Женщина повернулась к Ахмету.

— Вы будете нагревать его, сильно, добела, как говорится, чтобы раскалился, как следует. Не сейчас, чуть позже. Надо дать воде возможность распределиться по организму, — Джин взглянула на девочку, — вот как лицо немного посветлеет, уйдет желтоватый налет, то будет ясно — интоксикация снизилась. Тогда можно. Пока, скажите мне, какие у вас есть в доме фрукты, овощи?

— Зачем? Для еды? — хозяйка вновь пожала плечами.

— Нет, чтобы потом на рану положить и дезинфицировать ее, гной вытягивать, — ответила Джин. — Некоторые растения ничуть не хуже хороших лекарств действуют, надо их только применять правильно. Вот, морковь с ботвой, например, у вас имеется? — сосредоточенно спросила молодая женщина.

— Имеется. Сегодня утром с огорода сняла, с ботвой прямо, очистить не успела, — кивнула Абия.

— Очень хорошо, — улыбнулась Джин. — Сейчас девочка пусть немного полежит в покое, а вы, — попросила она Абию, — нарубите морковь вместе с ботвой очень мелко, а еще лучше — натрите, тоже мелко, и обязательно вместе с ботвой, — повторила она, — нужна зелень, хлорофилл, служащий природным антисептиком. Потом заверните небольшое количество в марлю или в хлопчатобумажную салфетку. Только хлопчатобумажную. Помните, любая синтетика исключается. Держите поблизости наше лекарство. Мы закрепим его повязкой. Морковь будет впитывать выделяющийся гной и дезинфицировать рану. Повязку надо менять раз в сутки, пока рана не очистится и не начнет затягиваться.

— Я порублю, порублю. Мне для девочки моей ничего не жалко! — воскликнула Абия, снова выбегая на террасу. — Вы, Ахмет, пока, если не боитесь змей, выйдите на улицу и соберите немного сосновой хвои, — поручила Джин отцу. — Мы ее заварим как дезинфицирующий настой, которым промоем рану сразу после операции. Он обладает хорошими дубильными качествами. Потом сразу начинайте нагревать нож. Видите, желтизна уходит, в тканях появляется влага. Скоро можно будет действовать, — Джин заглянула девочке в лицо.

— Не боится он, — ответила за мужа Абия. — Иди, Ахмет, скорее.

— Сейчас иду.

Накинув на плечи овечью телогрейку без рукавов, мужчина вышел из дома. Джин обратила внимание на его босые ноги. Она представила себе, как это — идти босиком по тропинке, по обеим сторонам которой, в кустах, кишат змеи. Она никогда бы не решилась.

— Палку, палку от змей возьми! — крикнула мужу вслед Абия. — Не хватает, чтобы тебя еще покусали. Ушел, — она махнула рукой. — Он, в отличие от меня, этих тварей не боится. Муж здесь вырос, с детства с ними живет. Это я из города приехала. Девочка слышит нас? — Абия подошла на цыпочках, держа в руках несколько морковин с длинной зеленой ботвой, и показала на дочку. — Я вот ей говорю, а она не реагирует.

— Давно так? — спросила Джин.

— Почти весь день…

— Она нас слышит, но сама не осознает, — Джин вновь прикоснулась ладонью ко лбу девочки. — Она в беспамятстве, и у нее развивается сильный токсический шок, отравление организма. Когда мы вскроем рану и гной выйдет, шок начнет спадать, ей станет легче, она придет в себя. Надо будет менять повязки, давать питье, а остальное природа, организм сделают сами. Им только надо немного помочь.

— Кто же вас научил такому детальному лечению? — сказала Абия. Она вернулась на террасу и резала морковь.

— Моя бабушка, — честно призналась Джин. — Она всегда говорила, врач никогда не должен считать себя умнее природы. По сравнению с ней мы вообще ничего не знаем и порой бессильны понять реальные механизмы природы. Главная задача врача — не заменять собой природу, а как раз наоборот, разрешить ей действовать в полную силу, убрать помехи, и тогда все пойдет на лад. Никакие таблетки, никакие суперновые антибиотики не заменят природного потенциала. Человек вышел из природы, он часть ее, и только она знает, как его лечить, а самые лучше врачи до конца своих дней учатся у природы. Бабушка здесь не была исключением, постоянно напоминая об этом и мне, — закончила молодая женщина.

— Кем работала ваша бабушка? — Абия выглянула с террасы.

— Она занималась хирургией и научила меня многим необходимым навыкам. Впрочем, конечно, не только меня, — ответила Джин.

— Там, в России? — удивленно спросила ее сирийская собеседница.

— Да, в том числе и в России, — вздохнула Джин.

— Вот, морковь готова. Еще мельче? — Абия показала ей тарелку.

— Нет, достаточно. Потолките ее немного ложкой, до образования кашицы. Затем возьмите две столовые ложки этой массы и заверните в салфетку. Только не отжимайте, сок нужен, он и есть наше главное лечение, — кивнула Джин.

Дверь хлопнула, и на террасу вошел Ахмет.

— Принес, давай заваривай, мать, — он вытряхнул из мешка сосновые метелки.

— Сейчас, только повязку приготовлю. Ты змей не встретил?

— Я на них особенно не смотрю. Я о дочке думаю. Они мне что? Я на змей уже насмотрелся, с пеленок, можно сказать, — равнодушно произнес Ахмет, бросая телогрейку на лавку.

— Замечательно, — Джин посмотрела на приготовленный Абией морковный компресс. — Пока так оставьте на тарелке. Сейчас помойте иголки, заварите их и дайте чуть остыть, но тоже не до конца, ведь отвар должен быть теплым. Приготовьте еще несколько чистых салфеток, они нам пригодятся, когда я буду удалять гной, а вы, Ахмет, хорошенько обмотайте рукоятку ножа тряпками и начинайте нагревать его. Пламя очага не очень сильное, и греть надо долго, чтобы металл раскалился добела. Нож должен быть очень горячим, чтобы я смогла быстро вскрыть рану и избежать болевого шока. Мне потребуются несколько секунд, пока боль не захватила все нервные окончания, не более. Я буду стоять рядом с вами и скажу, когда достаточно.

— Аллах всемогущий, помоги нам! — Абия молитвенно сложила руки на груди, а затем принялась разрывать на лоскуты белый хлопчатобумажный платок и складывать их в тампоны.

Ахмет молча зашел за ширму, достал из большой корзины, сплетенной из пальмовых листьев два длинных полосатых полотенца, потом тщательно обмотал ими рукоятку ножа. Он присел перед огнем, осторожно протянул нож, подставляя лезвие под языки пламени и сосредоточенно наблюдая, как они нагревают гладкую металлическую поверхность.

— Переворачивайте время от времени. Жар должен распределяться равномерно, — попросила Ахмета Джин. — Как только клинок побелеет и пойдут переливы, мгновенно скажите мне. Даже если будет очень горячо, ни в коем случае не бросайте нож, можно устроить пожар.

— Да понимаю я. Потерплю. Моя же дочка, кто ей еще поможет, — сосредоточенно кивнул Ахмет.

— Абия, поставьте рядом с постелью девочки ведро с холодной водой. Я брошу в него нож, когда закончу операцию, — Джин повернулась к хозяйке. — Посуду с морковным компрессом поставьте поближе, чтобы я сразу могла взять его. Туда же положите бинты.

— Хорошо, хорошо, как скажете.

Женщина быстро исполнила все просьбы. Нож продолжал нагреваться на огне, и Джин молча смотрела, как он белеет, Абия за спиной молодой женщины тихо читала молитву. Только ее поспешные, спутанные обращения к Аллаху нарушали тишину. Полная луна светила в окно, заменяя своим светом лампы. Где-то в горах протяжно завыл шакал.

— Все, мне кажется, достаточно, я проверю. Поднимите нож.

Джин взяла тонкий металлический прут, которым мешали золу в очаге, слегка ударила им по накаленному лезвию ножа, и от металла посыпались красные искры.

— Да, готово, теперь надо действовать, так как металл быстро остывает, — удовлетворенно констатировала Джин и поставила прут на место, сказав:

— Ахмет, дайте-ка мне нож, только аккуратно.

Джин подошла к сирийцу сбоку, осторожно обхватила пальцами рукоятку, обмотанную полотенцами. Она была горячей, но терпеть можно.

— Я держу, отпускайте, Ахмет. Сейчас садитесь рядом с головой девочки и держите ее за плечи, чтобы она не слишком сильно рванулась. Можно задеть здоровые ткани, а это будет ожог. Лишние осложнения нам не нужны. Вы, Абия, придерживайте девочку за ступни, — попросила Джин.

Держа раскаленный нож на весу, она медленно приблизилась к кровати девочки. Та по-прежнему лежала с закрытыми глазами, но лицо ее посветлело. Отец сел в изголовье кровати, взял Исму за плечи, а Абия наклонилась в ногах, придерживая ступни.

— Аллах всемогущий, только на тебя надежда, — встревоженно прошептала сирийка.

Джин мгновение смотрела на пораженное гноем место на ноге, четко примериваясь, потом резко опустила раскаленный нож, прижав его к ноге, и тут же опустила. Девочка пронзительно вскрикнула, выгнулась, по всему ее телу прошла судорога.

— Тихо, тихо, милая моя. Сейчас все пройдет, — Ахмет, сам в испарине, бледный до синевы от волнения, с нежностью прижимал голову дочки к себе, целуя в лоб.

— Да, сейчас все пройдет, — уверенно сказала Джин и, наклонившись над раной, сообщила: — Гной пошел, значит, все получилось удачно.

Она бросила нож в приготовленное ведро с водой. Он стукнулся о дно, вода зашипела, выбрасывая пар и брызги. Взяв тампоны, Джин старательно вытирала гной. Девочке уже было не больно, она расслабилась.

— Вы можете отпустить ее, Абия, и вы, Ахмет, тоже, — разрешила Джин. — Все уже позади. Подайте мне, пожалуйста, кувшин с сосновым настоем, — обратилась она к Абии.

Та быстро поднесла сосуд, присев на корточки рядом. Джин приложила ладонь ко лбу Исмы.

— Температура спадает, — заметила она с улыбкой, — воспаление снижается, интоксикация тоже. Скоро она спокойно заснет. Нож можно убрать, он остыл, наверное, — Джин повернулась к Ахмету. — Больше он нам не понадобится.

— Да, удивительное дело. В жизни бы не подумал о таком, — Ахмет полез рукой в ведро за ножом.

— Я и не знала, что можно настолько хорошо лечить раны. Будем знать на будущее, — Абия смахнула с лицо слезы, которые от напряжения против ее воли катились градом.

— Нет, самим так делать нельзя, — Джин покачала головой, — это опасно. Во-первых, можно передержать раскаленный нож, и тогда болевой шок может убить человека. Сердце банально не выдержит. Во-вторых, если нож недостаточно нагреть, то можно занести еще большую инфекцию. Подобную процедуру должен осуществлять человек, у которого есть опыт. Вообще мы ведем речь об исключительных мерах, — она взяла морковный компресс и, аккуратно наложив на ногу девочки, начала делать повязку.

— Вот, вы видите, как я действую, — она обернулась к Абии. — Все последовательно. Сначала промываю рану сосновым настоем, использующимся как антисептик. Потом накладываю компресс и забинтовываю, но бинтовать надо не очень сильно. Надо, чтобы воздух попадал внутрь, и рана не мокла. Потом, когда гной выйдет, появится грануляционная пленка. Ее вообще лучше держать открытой, быстрее заживет. Впрочем, необходимо следить, чтобы не было новых повреждений и не попала грязь. Иначе снова начнется нагноение.

— Вас точно послал нам Аллах, — Абия в восторге наклонилась и поцеловала руку Джин.

— Не надо. Так сделал бы любой знающий человек на моем месте, — смутилась молодая женщина.

— Да вот любой не сделал, — мрачно заметил Ахмет. — Никто ничего ей в больнице не сделал. Приезжайте в другой раз, сказали, а кого волнуют страдания и возможная смерть ребенка? — он ожесточенно махнул рукой. — Такая страна. Я хоть на демонстрации не хожу, некогда мне, работать надо, но если б вон этих прогнали, — он показал на портреты Асадов, — то я бы не возражал. Мы могли вступить в какую-то другую жизнь, не такую лживую. Послушаешь их по приемнику, все-то у них хорошо и справедливо, а как сунешься куда со своей бедой, так нигде тебя не ждут.

Девочка пошевелилась на постели и вдруг открыла глаза. Джин наклонилась над ней.

— Я доктор, — сказала она негромко, — здравствуй. Глаза у тебя хорошие, — улыбнулась молодая женщина, — красивые, как две вишенки, и совсем здоровые.

— Где мама? — произнесла девочка чуть слышно.

— Я тут, тут, радость моя. Как ты чувствуешь себя, птичка моя? Ножка болит? — Абия бросилась к ней, присела на край постели, взяла тонкую детскую ручку в свою.

— Нет, не болит, теперь не болит. Только щиплет немного, — покачала Исма головой.

— Сожженная кожа по краям скоро сойдет, и нога очистится. Уже утром ты и этого чувствовать не будешь, — успокаивающе погладила Джин ее по голове.

— Головка не болит? Не тошнит тебя? — продолжала тревожно спрашивать мать.

— Нет, не болит. Я есть хочу, мама, — ответила Исма.

— Есть? — Абия растерянно взглянула на Джин.

— Много есть нельзя. Сейчас надо попить ежевичного отвара, как и перед операцией. Съесть можно несколько кусочков вареного мяса, не больше. Сейчас нужен белок, для заживления раны, — ответила та.

— У нас нет мяса. Последний раз ели три дня назад, а сейчас и купить не на что. Я же сказала, только бобы и еще морковь с огорода, — Абия грустно развела руками.

— Тогда натрите моркови и дайте с маслом, а еще желательно кусочек хлеба. Пока хватит, но мясо надо бы купить. Оно очень полезно при заживлении, — разрешила Джин.

— Утром пойду к Омару и возьму деньги в долг. Ничего, отгорбачусь на его поле, отработаю ему. Раз надо, значит, надо, — решил Ахмет.

— Подожди, — остановила его Абия, — может, еще Снежана что-то завтра привезет, так поменяем у него. Вот тот халат из тафты, который она мне в прошлый раз привозила, попробуем его поменять? Сейчас я морковки потру! — воскликнула Абия и бросилась на террасу.

Держа Джин за руку, девочка повернула голову на подушке, взглянула на луну за окном. Глаза ее слипались.

— Мне кажется, не надо ничего. Она сейчас заснет. Исме надо набираться сил, ведь боль ее измотала. Как проснется, так и покушает, — негромко сказала Джин, наблюдая за Исмой.

Действительно, через несколько минут Исма спокойно заснула.

— Постарайтесь не будить ее. Сколько будет спать, столько и надо. Сама проснется. Как проснется, надо ей дать морковь и немного мяса, — Джин осторожно отошла от постели больной.

— Как рассветет, сходи к Омару, отец. Поменяй мой халат на кусок мяса. Только жирный не бери, попостнее, — прошептала Абия.

— Ладно, разберусь, — тот лишь махнул рукой.

— Вы бы тоже прилегли, — Абия постелила Джин тюфяк на полу напротив очага. — Тут и потеплее. Вы же тоже, наверное, устали — и путь преодолели немалый, по горам, да с девочкой моей намаялись. Я не знаю, как выразить вам свою благодарность. Я сама уж не усну ни за что. Сердце так колотится, будто сейчас выскочит, — призналась она.

— Спасибо, — ответила Джин.

Молодая женщина улеглась на тюфяк. Голубоватый свет луны струился прямо на нее из окна. Абия присела на постель спящей дочки и погладила ее по волосам.

— Вы здесь давно живете? Я поняла, вы родились в Даре? — спросила Джин.

— Да, я родом из Дары, — кивнула Абия. — Отец у меня был ремесленником. Обувь шил на рынке, чинил упряжь для скота. Ахмет к нему часто ездил, хотел то одно поправить, то другое. Сам-то он вдовец. У него жена в родах умерла, совсем молодой, практически девчонкой. Сыночек-то выжил, а она умерла, получив заражение крови. Врачи поздно спохватились, — Абия грустно вздохнула. — Сыночек тот уже взрослый. Мы с ним ничего, ладим. Он теперь в Дамаске живет, к нам совсем редко ездит. Там вроде как в полиции служит, школу их закончил. Я же в девках засиделась, старшая была из дочерей отца. Младшие замуж повыскакивали, а я все никак. Вот и сосватал меня отец за Ахмета, чтобы люди пальцем не показывали. Я ему не слишком понравилась, как и он мне, но надо же кому-то хозяйство вести. Поэтому он взял меня в жены. Ничего, живем, привыкли друг к другу, — начала объяснять сирийка, но вдруг замолчала. — Как дети родились, тут уж и вовсе не до собственных чувств стало, — продолжила она через мгновение. — Только и крутись. Стерпится — слюбится, как говорится. Так на самом деле и вышло. Теперь и представить себе не могу, как бы я без Ахмета жила, хоть и непросто живем, сами видите, — виновато улыбнулась Абия. — У вас настолько с мужем не сложилось, что терпеть уже не смогли?

Джин вздрогнула, даже как-то не ожидая такого вопроса. Впрочем — почему же? Теперь ей придется здесь не один раз рассказывать об этом.

— Бить стал, боюсь его, — сказала она.

— Снежану тоже бил. Работать не работал, а только ее посылал спину гнуть на богатых. Мой Ахмет так никогда не поступал. Он все на себя брал, да и сейчас берет, вы не смотрите, что он внешне совсем неласковый, но за счет жены жить себе никогда не позволит. Наизнанку вывернется, чтобы кусок хлеба в дом принести, — поделилась сирийка.

— Ты там совсем захвалила меня, мать. Уж поскромнее говори-то, а то уши горят, — из-за ширмы послышался сонный голос хозяина дома. Он улегся на тюфяке рядом с сыновьями.

— Не любит, когда его хвалят. Очень стесняется, но человек хороший. Повезло мне, так я считаю. Не бросил меня Аллах без поддержки, — Абия улыбнулась.

— В Даре у вас остались родственники? — поинтересовалась Джин.

— Как не остаться, остались. Отец-то умер два года назад. Мать еще до замужества моего померла. Сначала немного простудилась. Все кашляла, кашляла, ее лечили, но бестолково. Довели до воспаления легких. Организм не справился. Так-то у меня три сестры в Даре и старший брат. Брату досталось отцовское дело, ведь он с отцом с малолетства работал и все от него перенял. Мужья у сестер разные — один в ресторане поваром работает, второй — в гостинице портье, а третий как самый грамотный работал учителем. У меня сестра младшая хорошенькая, умненькая, — Абия даже языком прищелкнула. — В шестнадцать лет — просто прелесть. Он влюбился в нее, когда она еще у него училась. Парень только институт закончил и к ним преподавать пришел. Так мы радовались, дескать, повезло Марди, образованный у нее будет муж. Оказалось… — она вздохнула.

— Что-то случилось? — настороженно спросила Джин.

— Арестовали его два месяца назад. Что-то он на уроке не то про Израиль, что ли, сказал, не то про Америку. Пришли домой, забрали, и теперь ни слуху ни духу. Расстреляли, наверное. Девочка одна с тремя детишками осталась. Все помогаем ей сейчас, чем можем, — грустно ответила Абия.

«Высказал мнение — получи полю в лоб», — подумала Джин с печальной иронией. — «Это они называют народной властью, арабским социализмом, когда все для народа. Все, но только народ обязан думать так, как мы тебе указали, и никогда не отступать от генеральной линии. Тогда мы, народ, тебя покормим более или менее сносно, а если повезет, у нас даже хирург найдется, вылечить твоего ребенка. Не хочешь — вот тебе пуля. Без суда и следствия. Никто за тебя не заступится, народ, ведь Америка — враг, и Израиль — тоже враг, да и вся Европа вместе с ними враждебны. Друг тебе лишь иранские муллы, но у них не забалуешь. Никуда ты, народ, не денешься из наших кровавых объятий».

— В Даре будете, я напишу, сестры мои вас примут. Со Снежаной они общаются, она с Марди даже дружит, — пообещала Абия.

— Спасибо. Неизвестно, где я буду, что со мной случится, но если, правда, найдется хоть кто-то, кто сможет помочь в трудной ситуации, буду очень рада, — кивнула Джин и грустно улыбнулась.

— На нас с Ахметом вы всегда можете положиться, — Абия наклонилась и сжала ее руку. — Мы все сделаем, только говорите. Ради жизни моей девочки я все для вас сделаю, — горячо прошептала она. — Отец? Поворчит, поворчит, но тоже в долгу не останется. Я же говорю, он человек хороший, честный. Мы тут, вы знаете, где. Мы всегда тут и никуда отсюда не денемся.

— Спасибо! Обещаю, без особой нужды я не стану вас беспокоить, — растроганная Джин прижалась щекой к морщинистой, заскорузлой руке сирийской крестьянки.

Луна постепенно стала меркнуть, ночное небо — светлеть. Приближалось утро. Джин задремала, подложив руку под голову. Сказались волнения перехода, но даже она сама, не зная почему, вдруг почувствовала себя в этом тесном, еще недавно совершенно чужом и неизвестном ей доме, в чужой и неизвестной стране, спокойно. Спало напряжение, утихла тревога, появилось позитивное ощущение.

В полусне к молодой женщине снова явились и недавнее прощание с Алексом, и их последние объятия один на один в ее гостиничном номере, перед тем как отправиться в горы на встречу со Светланой и попрощаться если не навсегда, то наверняка надолго. В полусонном сумбуре мыслей промелькнули лица тети Джилл и ее супруга, дяди Пауля, уже два года прикованного к инвалидной коляске из-за тяжелой болезни позвоночника.

Мама протягивала к Джин руку, чтобы коснуться ее волос и лица. Почему-то она вдруг вспомнила один из их бесчисленных разговоров о России — стране, которая всегда особенно интересовала Джин, а для ее матери была непреходящей, сверлящей душу болью почти полвека.

Глядя с балкона на зеленоватую гладь океанской воды, покрытую мелкими желтоватыми барашками волн, Натали Голицына сказала задумчиво: «Никто не будет оспаривать то зло, которое посеяли в мире коммунисты. Они отучили людей быть добрыми и отзывчивыми, а, наоборот, заставили с подозрением относиться к любому человеку рядом, ко всему окружающему миру, ведь везде враг, и его обязательно надо разоблачить. Коммунисты высосали из мира всю теплоту и любовь, оставив его холодным и бесчувственным. Они постоянно устраивали войны и противостояния всего лишь из-за высоких цен на нефть и тем самым поддерживали свое существование, подрывая заклятых врагов. Самые большие разрушения коммунисты произвели в душах и сознании людей, и мир до сих пор еще этого не понимает. Они устроили немало идеологических диверсий, и одна из них — вечное ощущение вины интеллигента перед быдлом за свою просвещенность, доброго перед злым за свою доброту. Коммунисты сделали добро всегда виноватым, а зло и ненависть — правыми по праву сильного, а точнее, по диктовке наглого, нраву насилия. Они вселили в западный мир ощущение обязательной вины каждого поколения американцев перед вьетнамцами, неизвестно, почему, а каждый немец перед всем миром должен якобы каяться за Вторую мировую войну и фюрера. Ничто не может искупить этой вины. Подобным коммунисты старались подорвать ценности западного христианского общества и установить свои абсолютно безбожные правила игры. Такие вещи въелись в подкорку не только несчастных русских, где поколения выросли, представляя себе крайне искаженную картину мира, но и всего остального человечества. На Западе в крупных, сильных странах люди рождаются с комплексом вины, которую сформировали идеологи пятой коммунистической колонны, многочисленные Морисы Торезы и Пальмиры Тольятти, призывавшие к крушению западного мира, который их же и породил. Самая настоящая, предательская пятая колонна, от влияния которой не удается избавиться до сих пор. Теперь они хотят нас принести извинения за Ирак, за Ливию, расшаркиваться с иранскими милитаристами, как с приличными людьми, а они бы наращивали свою силу. Никакой справедливости в таких поступках нет. Стоит только посмотреть на несчастных эфиопских женщин, прислуживавших сынкам Каддафи в Ливии, которых привезли в миссию Красного Креста из их дворца, сразу становится понятна реальная сущность этих людей, и уже не остается сомнений в необходимости законного суда над ними, а то и тюрем. Рабовладельцы, которые избивали своих прислужников за каждую провинность, не оставлявшие на них живого места. Злодеи достойны виселицы за творимое им зло. У рабовладельцев еще находятся защитники, сидящие за кремлевскими стенами, сами, впрочем, не очень-то желающие обращаться с народом подобно тому, как это было семьдесят с лишним лет назад. Слава богу, Россия все-таки не Эфиопия и даже не Ливия. Огромный культурный пласт, заложенный предками, дает ростки, как его ни давят, и есть надежда на излечение в скором будущем страны от очередного заболевания деспотизмом».

— Ой, Снежана, ты так рано!

Джин услышала сквозь сон возглас Абии на террасе и открыла глаза.

— Привет. Как твоя дочка? — тихо произнесла Снежана. Ее голос показался Джин приятным.

— Женщина, с той стороны, она здесь?

— Да, здесь, здесь. Ты знаешь, она, оказывается, врач. Молодая женщина нашей девочке операцию сделала, и у Исмы весь гной вышел, температура спала. Исма спит спокойно, птичка моя. Просто Аллах ее нам послал. Я так и сказала отцу. Уж не знаю, как ее благодарить. Впрочем, как и тебя, — горячо зашептала Абия.

— Меня-то за что?

— Я ее через тебя узнала. Все связано, все связано. Сделай доброе дело — и тебе сделают. Так сказано в Коране. Все — правда, — быстро говорила Абия.

— Я расстроилась, что мой Абдула мне мало денег дал. Не хватит на прием у доктора. Зажадничал очень. Правда, я у него вот отрез на платье выпросила. Парча, посмотри. Сиреневая, золотом отливает. Возьми, может, пригодится, — шептала Снежана.

— Снежана, красота такая! Ты себе оставь. Ты молодая, платье пошьешь, — Абия даже вскрикнула от неожиданности.

— На что мне платье-то? Чтоб Абдула любовался? — ответила Снежана с хорошо различимой горечью. — Я его ненавижу, он отвратительный и заставляет меня делать всяческие гадости, а приходится терпеть за его подачки. Ничего не поделаешь, нелегалка я, во всем от него завишу. Кстати вот еще, Марди тебе прислала, — Джин услышала шелест пакета. — Баклажаны, фаршированные грецким орехом, ей Муслим, твой брат из ресторана, привез, так она сама готовила, целую банку мне всучила, говорит, скажи, от нас с Муслимом.

— Ой, спасибо, — Абия радостно всплеснула руками. — Помнит сестричка о моем увлечении баклажанами. Как муж ее, не объявился? — спросила женщина тревожно, поставив банку на стол. Она глухо стукнулась дном о деревянную поверхность.

— Нет, — Снежана вздохнула, — ни слуху ни духу от него. Плачет. Уговариваем ее все, успокаиваем, но какие тут слова подберешь? Погубили ироды, портреты которых ты в доме держишь. Чего не снимешь?

— Я от них, с одной стороны, счастья не видела, но, с другой, старейшины зайдут, все увидят. Не поздоровится тогда моему Ахмету. Потащат его в полицию. Они только ходят и выясняют, где заговоры какие, и сразу сообщают им. Нам разве горя мало? — рассудительно ответила Абия.

— Правда, — согласилась Снежана. — В общем, материю возьми, вот и деньги. Я так рано приехала, чтобы женщину ту забрать сразу, и вас отвезти к доктору, раз хозяин такси нанял. Заодно мне самой очень надо к доктору попасть, посоветоваться.

— Ты заболела? — всполошилась Абия.

— Я-то нет, но с одной моей подругой случилась большая беда. Умрет, наверное, не знаю. Вот хотела у врача спросить, — ответила Снежана.

— Так у нее спроси, у Зои. Она врач хороший. Я хоть и не понимаю, но нутром чую, доверяю ей. Сейчас посмотрю, встала ли она, а то придется такси долго держать, — прошептала Абия.

— Ничего, хозяин заплатил. Я ведь ему не рассказала толком про женщину. Ему нужно ублажить генерала, вот он и раскошелился. Ничего, подождет.

— Зоя, вы спите? — сказала Абия, приоткрывая дверь и заглянув в комнату.

Первые розовые лучи солнца, освещающие террасу, выходящую на восток, проскользнули вместе с сирийкой, защекотав Джин глаза.

— Снежана приехала, — добавила Абия.

— Нет, я не сплю. Я сейчас выйду, чтобы не разбудить Исму, — сказала Джин, поднимаясь на локте.

Молодая женщина поправила смятую одежду, надела куртку, которой накрывалась вместо одеяла. Зеркала в доме сирийского крестьянина не было. Слишком большая роскошь — собой любоваться, нет у трудового человека на это времени, да и дурно, по мусульманским понятиям. Джин встряхнула волосы, смотала в жгут и закрутила на затылке как придется, и потом подошла к Исме. Девочка тихо спала. Джин проверила повязку, как держится — все в порядке, а затем направилась к двери.

— Здравствуйте.

Она вошла на террасу, чуть щурясь на солнечный свет, бьющий в глаза из-за гор. Снежана сидела на деревянном стуле рядом с окном и пила чай, который подала Абия в широкой глиняной чашке, украшенной витиеватым голубым рисунком.

— Исма спит. Температуры нет, я проверила. Постарайтесь не будить ее, и пусть поспит столько, сколько хочется, — негромко произнесла Джин.

— Мы на цыпочках ходить будем, — ответила Абия. — Всех ребят в поле пошлю, отцу помогать, а сама ее сон беречь стану. Вот видите, что Снежана привезла, — она показала на кусок сиреневой материи. — Очень красивая, правда? Как отец встанет, сразу его к Омару с материей пошлю, пусть на мясо поменяет. За такую ткань Омар не то что голяшку, аж вырезки кусок не пожалеет. Вот и покормлю девочку мою. Благодетельница наша, — восхищенно обняла сирийка Снежану за плечи.

— Да ладно, — та опустила голову, покраснев, — в таком дерьме живу, хоть кому-то надо добро сделать. Вы не спрашивали, кто я, откуда, чем расплачиваться буду, а сразу приняли, накормили, спасли от гибели. Ты от Светланы?

Отстранив Абию, Снежана встала. Она была высокая, по-славянски миловидная, с немного широкими скулами и аккуратным точеным носиком. Светлые волосы до плеч распущены и спутаны после езды в машине с открытым окном. Глаза серые, накрашенные, оттого казавшиеся круглыми. Потертые джинсы, серая кожаная куртка, под ней темно-синий топ.

— Красивая, Светлана правду сказала. На фото мы правильно разглядели, — Снежана без всякого стеснения рассматривала Джин. — Я еще тогда подумала, когда фотку получила, и за кого тебя угораздило в нашей деревне замуж выскочить? Ты сама-то кто, из Ирака, беженка? — она наклонила голову. — Не похожа.

— Зоя из России, — подсказала Абия.

— Из России? — Снежана с удивлением прищелкнула языком. — Никогда бы не подумала. В нашу дыру за холмами, оказывается, из России едут! Когда Светлана приехала, там они ничего еще о мире не знали толком, а сейчас… Ума не приложу, как тебя занесло к этим папуасам, какой бес попутал, что за Ромео такой нашелся. От отчаяния? Я там ни одного приличного мужика не припомню.

Фамилию супруга, от которого она якобы бежала, Джин заранее согласовала со Светланой и Алексом. Ее так называемый муж жил на окраине Маждель-Шамса, был четвертым сыном в бедной семье, ездил по всему миру на заработки. Жену себе привез из Молдавии. Произошло это буквально за несколько месяцев до того, как Джин приехала на Голаны. Снежана о ней ничего не знала, выяснять не у кого, кроме Светланы, да и сирийской службе безопасности тоже, особенно если Алекс постарается нейтрализовать всех возможных информаторов, и, в частности, супруга Светланы Амина. Не в израильской же полиции сирийцы будут выяснять, кто она такая.

— Мужа зовут Махмуд аль-Рабани. Может, знаешь его? — спросила Джин спокойно.

— Как не знать?! Придурок! — Снежана прихлопнула ладонью по колену. — У него никогда гроша не водилось, и он под каблуком у мамаши, слова не пискнет, потому не женился долго. Все она ему, кого побогаче, искала. Не тебя ли нашла? Где только угораздило…

— На базаре в Триполи. Я туда по контракту из Кишинева приехала. Сама я из Москвы, — все так же равнодушно ответила Джин.

— Неужели в Москве жениха получше не нашлось, чем этот Махмуд?

— Снежана, всякие бывают обстоятельства, — вступилась Абия, обеспокоенно поглядывая на Джин. Тон Снежаны ей не нравился.

Джин только улыбнулась ей, мол, все в порядке.

— Да, знаю я, — Снежана снова уселась на стул, — обстоятельства. Сама по глупости от албанца залетела, так мать из дома выгнала. Куда деваться? Ты-то чего? — она посмотрела на Джин.

— Вы садитесь, садитесь, — Абия подставила Джин скамью.

— Спасибо, — Джин села напротив Снежаны. — Много неприятностей пережила, — грустно продолжила она. — Мне лет немало. Постарше вас буду.

— Вот чай. Инжир тоже кушайте, пожалуйста, — Абия поднесла ей чашку.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Джин. — Была нормальная жизнь. Муж военный. Сама я работала врачом в госпитале. Сын в школе учился. Потом страна рухнула, развалилась, в Молдавии мы остались, там нас бросили родственники, денег нет, местные злые, все пошло наперекосяк. От безденежья муж пить стал, сын токсикоманом сделался, обоих похоронила, одна осталась, а податься некуда. Попробовала в Москву вернуться, но кто там меня ждет, все места давно заняты. Снова вернулась в Кишинев. Сестра мужа, которая на рынке торгует, приняла в дом, на работу устроила, стояла у нее продавщицей, очень мне не нравился такой образ жизни. Вот, узнала, что в Ливию вербуют медицинских работников, вроде как хорошие деньги платят, на квартиру можно накопить. Мы в бараке жили, своей квартиры и при советской власти не было. Как все закончилось, так из бараков выгнали, поселили там таджиков, а мы по съемным углам мотались. Поехала в Ливию. Работала в больнице, не жаловалась. В Триполи на базаре Махмуда встретила, он подрабатывал помощником у торговца пряностями. Вроде как приглянулся он мне. Поверила в счастливую жизнь, но опять обманулась, — она грустно вздохнула. — Бить стал, чуть не с первого дня.

— Он вообще тихоня был, — повторила свое Снежана, — хотя в тихом омуте, как говорится, черти водятся. Женился, так осмелел, видно, руки распустил, как Светлана говорила. Да еще мать наверняка подначивала. Она умеет им управлять, а сама змея сущая, вон как те, по горам ползающие. В лице ее есть что-то змеиное.

— Так и было, — кивнула Джин, не вдаваясь в подробности.

— Ты на самом деле врач хороший? Сложные случаи разбираешь? — Снежана наклонилась к ней, пристально глядя в лицо.

— Приходилось. Опыт большой, почти двадцать лет. Чего случилось? — все так же уклончиво ответила Джин.

— У меня подруга помирает, — призналась Светлана. — Хотела вместе с Абией и ее дочкой к доктору в Дару ехать, с ним посоветоваться. Так-то не вырвешься, просто не отпустят, а нам помощь не положена, нелегалка она и есть нелегалка, заболела — подыхай. Даже за деньги врача не позовешь, ведь он обязательно настучит в полицию, а хозяин сдаст, ему и его клиентам проблемы зачем? Может, ты поможешь? Скажем, лекарство пропишешь?

— Это со слов даже трудно сделать. Смотреть надо больного. Иначе диагноз не поставишь, — Джин пожала плечами.

— Я тебя к ней отвезти могу, — Снежана опустила голову, раздумывая, — дадим еще денег таксисту, чтоб держал язык за зубами, куда именно заезжали. Им тоже брать не положено, значит, будет помалкивать. Лишний прогон, конечно. Придумает что-нибудь, как будто они не набили руки на подкручивании счетчиков. Понимаешь, она румынка, недалеко от вашей Молдавии, — Снежана подсела к Джин на скамью и встряхнула волосами. — Милиса Рокеску ее зовут. В общем, приезжал к нам босс большой из Дамаска. Муж сестры Башара, генерал аль-Шахват. Ох, противный мужик, высокомерный, злой, по любому поводу хватается за пистолет, а амбиций больше, чем у императора. Всему хозяин, пуп земли, одним словом. Никто для него не человек, а так, тварь. Какой-то объект проверял, и еще русский при нем был, не знаю, как фамилия, но тоже однозначно человек неприятный. Толстый такой, с маленькими глазками, вечно потный. Они девчонок у нашего хозяина на вечер сняли. Бешеные деньги заплатили, у их семейства денег куры не клюют. Миллионеры настоящие. Среди девиц Милису выбрали. Она самому Шахвату приглянулась. Что-то не так пошло, точно не знаю, — Снежана пожала плечами. — Милиса вообще говорить толком не может, колотит ее всю. В общем, что-то делать им не захотела. Она тоже с образованием, вроде тебя, учительница бывшая, от нищеты понесло несчастную по миру. Вот натура и возмутилась. Так эти звери связали ей руки, рот заклеили пластырем, посадили в ванну и два раза окатили крутым кипятком. На ней места живого не осталось. Потом бросили на скотный двор. Жара была. Мухи на раны налетели, короче говоря, — Снежана не смогла договорить, голос ее дрогнул, и она закрыла ладонями глаза. — Черви жрут Милису заживо, даже из волос лезут, а она в сознании, страдает страшно. Хозяин приказал бросить Милису в горах, пусть подыхает, не будет же он ее лечить. Может, шакал сожрет. Мы вот жалеем ее с девчонками, спрятали, а что именно делать, не знаем. Помрет, да?

— О, Аллах всемогущий, какое же зверство! — Абия всплеснула руками.

— Ты христианка, как и я, и она христианка. Неужели ничего нельзя сделать? — Снежана схватила Джин за локоть.

— Когда это случилось? — спросила Джин тихо. Она тоже была потрясена рассказом.

— Три дня назад.

— Она лежит в закрытом помещении?

— Откуда? Кто нас пустит? В полицию сдадут сразу. В пещере она лежит, — Снежана пожала плечами.

— Мухи все так же на нее откладывают личинки. Надо срочно перевезти в закрытое помещение и обработать его аэрозолем от мух и других насекомых. Должна быть стерильность. Первое. Вообще, скажу так, — молодая женщина помолчала, раздумывая, — у нее, надо полагать, чудовищная интоксикация. Все зависит от стадии заболевания, конечно, но скажу прямо, человек от такого не выживает. Животное может побороть, у него иммунитет сильнее. Человек очень редко справляется с подобным, — вздохнула Джин.

— Значит, отказываешься? — произнесла Снежана с побелевшим лицом.

— Я не отказываюсь, — ответила спокойно Джин. — Я никогда не отказываюсь, когда человек болен, и ему нужна помощь. Я всего лишь предупреждаю — надо готовиться к худшему. Я сейчас поеду с тобой и посмотрю ее, но скажу сразу — так просто ехать смысла нет. Надо купить антибиотики, шприцы, делать много регулярных инъекций. Надо ставить капельницы с физраствором и глюкозой, чтобы выводить токсины и повышать сопротивляемость организма. Где мы все это будем делать? В пещере? Лечение пойдет впустую. Мы будем выгонять червей, а мухи постараются сажать новых.

— Мне некуда ее везти, — Снежана растерянно пожала плечами.

На мгновение повисло молчание, и потом Абия тихо сказала:

— У Ахмета в поле небольшой сарайчик есть. Он за холмом, его не очень-то из деревни видно, с другой стороны горы. Если подойдет, то мы с Ахметом пустим. Как будто мы не люди!

— Подойдет? — Снежана напряженно посмотрела на Джин.

— Все подойдет, где есть стены и крыша. Желателен настеленный пол, — ответила та.

— Там пол земляной, — ответила Абия, — но я скажу Ахмету, он там фанеру постелет, а вещи всякие оттуда в дом на террасу пока перенесет. Я и ухаживать за ней там смогу. Я как представила всевозможные издевательства, так просто сердце чуть не разорвалось.

— Я тебя люблю, Абия. Ты настоящий человек, — прошептала Снежана, обхватив хозяйку за шею и прижав к себе.

— Так и вы мне немало добра сделали, — скромно ответила та.

— Тогда вы приготовьте сарай, Абия. Мы пока поедем за лекарствами. Есть здесь аптека? — попросила Джин.

— Есть медицинский пункт в деревне. Там и лекарства купить можно. Правда, смотря какие. Не все, наверное, есть, — ответила Абия.

— Купим, какие есть, а остальные я в Даре найду, — решила Снежана.

— Оттуда поедем к вашей больной. Она там одна лежит? — спросила Джин.

— Нет, с ней одна женщина из Ирака. Мы ей приплачиваем то деньгами, то продуктами, чтобы она на всякий случай с ней оставалась.

— Тогда сразу поедем туда. Только, — Джин задумалась. — Как же патрули? Нас остановят и арестуют без документов. Мне говорили, вокруг Дары много военных. Надо быть осторожной.

— Да, их хватает. Мулла-то мой напрямую заинтересован в твоем привозе. Он и генералу все разболтал уже, и тот в предвкушении встречи. У меня мобильник с номером Абдуллы. Телефонное право, слыхала такое? Как останавливают, я сразу номер набираю и им трубку даю. Он им приказывает, а они дальше пропускают. Так здесь все устроено. Сам-то Абдулла мне утром машину свою не смог дать, ему в мечеть надо на молитву. Я ради Милисы наболтала ему с три короба, дескать, и мне утром надо. Он хозяину приказал мне такси нанять и мобильник дать, чтобы пропускали через посты без проверки. Ему тоже огласка не нужна. — Снежана махнула рукой.

— Если, как ты говоришь, прошло три дня, нам надо поторопиться. Пока не началась жара, твою подругу надо перевезти, и помощь, чем раньше мы ее окажем, тем будет существеннее. Абия, не найдется ли у вас пара обычных ненужных столовых ножей? Потом я их выброшу, — сказала Джин, вставая.

— Зачем? — Снежана удивилась.

— Я сомневаюсь, что здесь, на медицинском пункте мы сумеем приобрести набор хирургических инструментов, а мне надо чем-то вскрывать струпья для дезинфекции ран. Так просто руками этого не сделаешь. Кроме того, надо взять масло, обычное подсолнечное масло или даже более дешевое пальмовое, а также лук с головками и перьями подлиннее, если имеется.

— Да, да, все есть, сейчас принесу. Подсолнечного-то масла у нас вообще нет. Дороговато. Пальмовое сами делаем, — пробормотала Абия, быстро выходя во двор.

— Раны сначала надо обработать, а потом уже везти человека, — объяснила Джин. — Мы будем вводить лекарства, чтобы побороть заражение личинками. Ожоги, я полагаю, пока обработаем народными средствами. Мы не знаем, в каком состоянии организм, как работает сердце. Мы могли бы узнать с помощью анализов, но у нас нет возможности их провести. Лишней химии нам не надо. Антибиотик, который придется вводить, и без того сильный. Еще надо посмотреть на реакцию организма.

— Ты на самом деле хороший врач. Здесь, в Сирии, или у нас, в Белграде, никто бы не размышлял, как сделать так, чтобы человеку стало лучше. Навалят всякой всячины, а потом скажут, не выдержал организм, сами виноваты, — Снежана грустно покачала головой.

— Грешно с такой-то бабушкой мне не врачевать, — Джин улыбнулась, но в подробности вдаваться не стала.

— Вот, принесла. Возьмите, — сказала Абия, поспешно входя на террасу.

Она протянула молодой женщине корзину, в которой лежала большая бутылка пальмового масла, два ножа и с десяток головок лука с длинными зелеными перьями.

— Еще чего-нибудь положить? — спросила сирийка озабоченно.

— Еще нужна простыня хлопчатобумажная. Надо же человека во что-то завернуть. Кожа не должна мокнуть, — Джин задумалась.

— Сейчас, сейчас! — воскликнула Абия, побежав в комнату.

— Если ты такой хороший врач, то знаешь, я поговорю с хозяином. — Снежана подошла к молодой женщине и предложила, понизив голос: — Зачем тебе проституткой быть? Врач ему нужен, где он еще такого доктора найдет? Хозяин тебя просто при себе оставит, без всяких мужиков. Прикажет его лечить, семью, всяких там шишек его знакомых. Я не знала, и Светлана ничего не сказала по поводу твоей образованности, — она даже как будто оправдывалась. — Я думала, такая же, как я, без специальности.

— Еще рано такое обсуждать. До хозяина твоего еще доехать надо. Сейчас я думаю о румынке. Случай, боюсь, безнадежный. Такой, с каким ни один врач не справится, только Господь Бог, если снизойдет, — поморщилась Джин.

— Простыня, — Абия протянула Джин сложенную вчетверо материю.

— Хорошо, спасибо, — Джин положила ее в корзину. — Поехали, — повернулась женщина к Снежане. — Время дорого. Если девочка проснется, — сказала она Абии, — вы повязку не трогайте, а дайте ей попить и немного мяса покушать. Больше ничего. Перевязку надо делать вечером, но мы, как я понимаю, еще приедем, — Джин взглянула на Снежану, и та кивнула.

— Я сейчас отца разбужу, пошлю его к Омару — ткань на мясо поменять, а потом отправлю в поле, сарай разобрать, — пообещала Абия. — Привозите вашу девушку, не бойтесь.

— Идем.

Они вышли во двор. Машина стояла за изгородью. Видавший виды БМВ середины восьмидесятых годов, светло-серый, с черной крышей, замененной при ремонте. Водитель сидел внутри, из открытого окна неслась бодрая арабская музыка, и он ерзал на кресле в такт ей.

— Так, музыку выключил! Расплясался тут. Садись, Зоя! — прикрикнула на водителя Снежана, распахнув заднюю дверцу.

Она пропустила Джин вперед, а потом обошла машину и села рядом.

— Сейчас к медпункту поедем. Я тебе доплачу, чтоб ты язык за зубами держал. Без счетчика, понял? — нервно приказала Снежана водителю.

— Подождите, — к машине подбежала Абия.

— Что случилось? — спросила Снежана, опустив стекло.

— Деньги возьмите. Ты мне привезла. Мы уже девочку вылечили, а с продуктами сами выкрутимся. Вам там пригодится, — Абия по-доброму протянула ей фунты.

— У меня еще найдется, не волнуйся, оставь себе, — Снежана решительно подняла стекло. — Поехали!

Машина тронулась. Джин повернула голову — Абия растерянно стояла на краю дороги, держа фунты в руке. Потом она, даже как-то обиженно махнув рукой, направилась в дом.

— Купить препараты? — Снежана обернулась к Джин.

— Я сама с тобой пойду. Можешь напутать, — ответила та.

— Тебе лучше пока не выходить. Меня-то тут в деревне уж видели не один раз, никто не удивится. На тебя глаза будут пялить. Еще донесут кому не надо. Надо подождать момента, когда хозяин тебя одобрит. Тогда уж он снимет все проблемы, — Снежана покачала головой.

— Тогда запоминай, — Джин назвала антибиотик, другие препараты, потом добавила: — Еще мыло и спирт. Мыла куска два или три, но белого, без красителей. Дорогого, как ты понимаешь. Дешевое мыло не бери, оно плохое. Хорошее, туалетное, французское, испанское, местное, любое. Без красителей и отдушек, — повторила она. — К нему бутылки три любого спирта.

— Зачем мыло? Разве ее можно мыть? — недоумевала Снежана.

— Мыть ее не будем. Это нельзя. Мыло мелко настрогаем, разведем его в спирте и будем обкладывать раны. Мыло — натриевая соль и жирные кислоты, если о химии говорить. То, что нам и надо. Для дезинфекции ран, — ответила Джин.

— Понятно.

— Приехали, вот оно, — водитель затормозил перед небольшим фанерным домиком, над входом в который виднелся красный крест.

— Я сейчас. Жди, — Снежана резко распахнула дверь и, вбежав по ступенькам, скрылась в доме.

Джин осталась в машине. У нее выдалась минута для оценки происходящего. Все явно складывалось не так, как она ожидала, но может быть, даже в чем-то лучше. Возможно, ей не придется быть проституткой. Это радовало. Врач, пусть даже нелегальный, все-таки куда более значимая фигура. Он может иметь выход на довольно серьезных людей, а не просто на приехавших позабавиться похотливых иорданских шейхов. С другой стороны, подобная работа опаснее. Ее будут серьезно проверять. При всем прочем легенда у Джин слеплена кое-как, может вызвать много вопросов. Никаких подтверждений ее жизни в Молдавии и, тем более, в Москве русские не предоставят. Их просто не существует. Положение скользкое, нужно быть предельно осторожной. Проститутка — унизительно, но гораздо безопаснее. Правда, и информации получишь с гулькин нос, еще надо постараться.

— Вот, все взяла. У них тут еще пост сирийского красного полумесяца работает, так кое-что они дали, — сказала Снежана, садясь в машину. В руках она держала полиэтиленовый пакет.

«Сирийский красный полумесяц? Тоже может пригодиться», — отметила про себя Джин.

— Поехали. Давай, сначала на трассу, а потом свернем в горы, там, на первом повороте, — заключила Снежана, ударив водителя по плечу.

— Там блокпост. Въезд в горы запрещен, — ответил араб.

— Уже не твое дело. Я с ними разговаривать буду, а ты рули себе, куда сказано, — отрезала Снежана.

Водитель лишь пожал плечами от такой наглости. Машина тронулась, и замелькали маленькие глинобитные домики, обсаженные яблоневыми и оливковыми деревьями. Чем ближе подъезжали к трассе, тем вид становился все более унылым. Каменистая пустыня, вдалеке в утренней дымке — очертания холмов, засаженных виноградниками. Вдоль дороги — одинокие запыленные пальмы. Все камни, камни, сплошной серо-коричневый пустынный пейзаж, сколько может охватить глаз. Дорога все время поднималась вверх. Джин и Снежана молчали, но при водителе не очень-то и поговоришь.

Когда свернули с трассы на проселочную дорогу, ведущую в горы, показался блокпост. Виднелись палатка, с поднятым над ней флагом Сирии, укрепление из мешков с песком и шлагбаум. У шлагбаума стояли несколько военных в касках, бронежилетах, с автоматами. «Вот и первое испытание», — подумала Джин, и против воли у нее замерло сердце.

— Стой, — приказала Снежана водителю. — Я сейчас.

Она резко вышла из машины и направилась к посту.

«Неужели пропустят всего лишь по звонку какого-то муллы из Дары? В Соединенных Штатах, как и в Израиле, подобное было бы попросту невозможно». — Джин внимательно наблюдала за Снежаной.

Девушка несколько минут разговаривала с военными, потом действительно вытащила мобильный телефон, набрала номер, передала трубку офицеру. Тот не успел взять мобильник, как уже махнул рукой, только взглянув на номер. Шлагбаум поднялся.

— Поехали. Что я говорила? — торжествующе произнесла Снежана, подбегая к машине и пряча трубку в карман.

— Мулла здесь при большой власти? Он же не министр, не мэр города, — поинтересовалась Джин, когда они проехали под шлагбаумом.

— Да, не министр и не мэр, — согласилась Снежана. — Впрочем, они значат гораздо меньше, чем он. Нам, христианам, такого положения вещей вообще не понять. Как может священник позвонить, а все мигом кинутся исполнять его прихоть? Здесь мусульманская страна, у них свои порядки. Мой мулла в какой-то совет входит, я не знаю точно, какой. Там все верховные собираются. Их слово — оно как от Аллаха, понимаешь? В муллы-то тоже случайный человек не попадет, если уж он им стал. Если в совет его выбрали, значит, высшее покровительство от семейства имеет. Так и есть. Бушра, старшая сестра Башара, ему часто звонит, еще кое-кто из семьи. Их слово и слово Аллаха в Сирии — одно и то же. Диктатура. Вот, увидишь, обратно поедем, даже если Милису повезем, они не будут останавливать. Номер записали — достаточно, — закончила девушка.

«Если мы не Милису, а гексоген повезем или какое-нибудь запрещенное радиоактивное вещество, или террористов-смертников с поясами шахидов, для их переправки, например, в Ирак, или в Израиль запустить по такой тропинке, которой я шла… Опять никто не проверит, раз мулла позвонил? — с горечью подумала Джин. — Так все и происходит. Муллы и прочие приближенные всем заправляют, море крови льют, и семейство, конечно, в курсе. Дивиденды с подобной гнуси стригут немалые, откладывают в заграничных банках. Так же и Каддафи действовал, сколотя себе немалое состояние — на чужих смертях, страданиях, горе. Про него теперь пишут, дескать, американский спецназ в местных жителей переоделся и убил благодетеля, а они, бедненькие, его жалели, только помочь ничем не могли. Так уж не повезло полковнику Каддафи».

— Со мной и братом не так обошлись. Я его вез, за плату, конечно, не просто так, оливковое масло продавать. Он у меня тоже в деревне живет, машина не всякая туда пойдет, а на телеге слишком долго. Вот, думаю, подвезу, как раз по пути было. Отвозил одного чиновника, застрявшего у любовницы и очень домой торопившегося. Дай, думаю, брата прихвачу, легче ему будет. Чиновника того без всяких вопросов пропустили, едва он только документ свой показал. Нас не пустили, а сразу остановили. Всю машину перешерстили, масло из канистр вылили, побросали на землю. Брат плакал. Столько труда, и товар ведь. Денег нет, а у него семья из пятнадцати человек. Они хохочут, ведь прислуживают кому надо и за это получают свой паек. Ты живи, как хочешь. Не столько даже товар пожалели, сколько сам труд. Плевать им на чужое горе! Они нас в грош не ставят, — словно в подтверждение мыслей молодой женщины вдруг рассказал свою историю водитель.

— Они к простым людям относятся хуже, чем к скотам! — согласилась Снежана. — К своим, — неожиданно добавила она по-русски, обращаясь к Джин. — Мы тут и вовсе мусор. Ты сейчас увидишь, что они с Милисой сделали.

— Я понимаю, — произнесла Джин вслух. Она не могла высказать Снежане бушевавшие в ней страсти.

«Вечная история автократических режимов — есть избранные, а есть просто народ, который надо использовать и угнетать посильнее ради своего блага. Закон — только для избранных. Они неприкасаемы, неподсудны, почти святые. Как вот мулла Снежаны. У остальных просто нет никаких прав, они рабы. Еще где-то, например в России, удивляются восстанию народа против Асада. Впрочем, там в основном удивляются те, кто сами принадлежат к такой избранной элите, и народ свой презирают».

— Сейчас здесь свернешь налево, и все, стой, — Снежана наклонилась вперед, к водителю, показывая путь. — Будешь ждать нас. Мы постараемся быстро. Да? — Девушка повернулась к Джин.

— Как получится. Мы же должны попытаться довезти ее живой, — ответила та, пожав плечами.

Машина остановилась, и Снежана с Джин вышли из нее. Вокруг поднимались горы, поросшие алеппской сосной. Внизу, в узком ущелье бежал, перескакивая на камнях, пенистый ручей.

— Сюда, — Снежана показала рукой на вход в небольшую пещеру, скрытую в кустах орешника.

Она направилась туда первой, подойдя к пещере, и позвала по-арабски:

— Кала, это я, Снежана.

В темноте пещеры что-то зашевелилось, через мгновение показалась женская фигура, закутанная в черный хиджаб.

— Я здесь, госпожа, — ответила она, откинув паранджу.

— Как Милиса? Я привезла доктора, — спросила Снежана.

— Мне кажется, она умерла, госпожа, — покорно ответила женщина.

— Умерла?! — Снежана бросила пакет с лекарствами и, отстранив женщину, помчалась внутрь пещеры.

Джин подняла пакет и быстро последовала за ней.

Внутри было темно и сыро. Стоял отвратительный, сладковатый запах разложения. Все пространство освещала одна масляная лампа. Войдя со света, Джин на какое-то время вообще ничего не могла различить и даже не сразу поняла, где находится больная. Только по голосу Снежаны она сориентировалась.

— Доктор, доктор, посмотрите!

Джин подошла, пригляделась и вздрогнула. За свою двадцатилетнюю практику на службе в Медицинском корпусе Соединенных Штатов она повидала много страшных случаев, начиная от множественных ранений при разрывах мин, заложенных террористами, и до отравления полонием, когда радиация безнадежно сжигала человека изнутри, превращая его в обугленную головешку, как недавно в Иране. Увиденное сейчас потрясло ее жестокостью. Джин не увидела перед собой женщины, человека, а лишь обваренный, бесформенный, распухший кусок мяса, воспаленный, склизкий, покрытый кишащими белыми червями. Этот кусок мяса был когда-то человеком, женщиной, весьма образованной, миловидной и, видимо, имевшей собственное достоинство, не забывшей о нем, несмотря на все превратности судьбы.

— Она умерла, доктор? — испуганно спросила Снежана.

— Не исключено. Сейчас посмотрим, — ответила Джин.

Поставив пакет, она взглянула в зрачки женщины, потом встала на колени и бесстрашно приложила ухо к ее груди. Сердце билось очень слабо, но билось.

— Нет, она пока жива, но ненадолго, если ничего не делать. Гипертермический шок, причем тяжелый, — ответила Джин, вставая.

— Слава богу. Значит, успели, — Снежана перекрестилась.

— Радоваться рано, — Джин натянула на руки резиновые перчатки, — фактически она умирает. Я даже не знаю, удастся ли что-то сделать. Дыхание затруднено, — она продолжала осмотр, — и я не исключаю отека легких. Сейчас ее нельзя везти, — решила молодая женщина через мгновение. — Надо оказать первую помощь прямо здесь. Отпусти машину. Мы будем ставить капельницу. Такая процедура займет много времени. Еще надо вынести Милису на свежий воздух. Здесь невозможно что-то сделать.

— Хорошо, я поговорю с водителем, — сказала Снежана, поспешно выходя из пещеры.

— Помогите мне. Давайте вынесем ее и положим в тень, — попросила Джин иракскую женщину.

Они взялись за подстилку с двух сторон. Нести девушку было тяжело, но смотреть на пострадавшую просто не хватало мужества. На улице Милиса выглядела еще ужаснее. Все тело посинело, утратив бордовый цвет, и в некоторых местах уже начался некроз тканей. Вместе с Калой Джин положила Милису под небольшой сосной, перевернув верблюжью подстилку, на которой она лежала. Это дерево молодая женщина выбрала, чтобы повесить на его сук бутылку с лекарством для капельницы.

— Пожалуйста, Кала, накройте ее пока простыней. Сейчас я поставлю капельницу, потом будем смотреть на результаты и делать уколы, — попросила Джин.

— Как ее дела? — спросила подошедшая Снежана.

Рядом с ней Джин с изумлением увидела водителя.

— Он решил выключить счетчик и остаться, — объяснила Снежана. — Я сказала ему, это сделали сирийские генералы. Он готов помочь, если что-то тяжелое надо носить, да и вообще во всем. Может, лучше перенести ее в машину?

— Пока не надо. Там нет достаточного пространства для закрепления капельницы. Снежана, вы умеете обращаться со шприцами? Не делать уколы, а набрать, например, лекарство? — спросила Джин.

— Да, могу, — ответила та.

— Тогда подготовьте мне обезболивающее, в зеленой упаковке, причем всю ампулу, а также антибиотик. Он находится в упаковке с белой этикеткой, тоже всю ампулу, — попросила Джин.

Наклонившись над рукой женщины, она осторожно вставила катетер, закрепила его лейкопластырем, потом взяла бутылку физраствора, замотала ее в полиэтиленовый пакет, разорвав его впереди, чтобы было видно, как расходуется лекарство, и повесила пакет с бутылкой на сук. После столь тщательных процедур Джин воткнула трубку капельницы и, прогнав физраствор, подключила трубку к катетеру.

— При ожогах вся вода внутри высыхает быстро. Надо обязательно поддерживать водный баланс. Раньше это считалось недопустимым, но теперь — норма, — сказала она.

— Уколы готовы? — повернулась Джин к Снежане.

— Да, готовы, Зоя, — та протянула ей набранные шприцы.

— Хорошо, все правильно, — внимательно осмотрев работу новой подруги, кивнула Джин.

Приподняв простыню, она осторожно уколола женщину в бедро.

— Через полчаса подготовь мне укол витаминов и укрепляющего для печени, — попросила молодая женщина Снежану. — Точно так же, по полной ампуле. Теперь посмотрим, что у нас здесь, — Джин откинула простыню. — Кала, вы смазывали чем-нибудь раны? — спросила она беженку.

— Нет, ничем, госпожа.

— Тогда нам предстоит нелегкая операция. Все эти раны надо обработать. В том числе убрать червей. Впрочем, они могут снова появиться. Черви будут лезть, пока организм сам их не выгонит, укрепившись. Их надо будет постоянно удалять. Вас как зовут? — Джин повернулась к водителю.

— Бабак, — ответил тот.

— Вот, Бабак, сейчас я покажу вам, как надо правильно резать лук и строгать мыло. Подавайте мне, а я буду обрабатывать раны, — Джин достала из корзины нож и ополоснула его спиртом. — Кала тоже мне поможет. Я буду вскрывать струпья, чтобы кровь сама вымыла инфекцию, а вы, Кала, промывайте раны мылом со спиртом и закладывайте луком. Лук, Бабак, мешайте с маслом, — женщина показала на бутылку, которую дала ей Абия, — с маслом он потеряет горечь, и останутся только целебные свойства. У вас найдется в машине какая-то посуда?

— Да, у меня есть картонные плошки, на которых обычно продают виноград в супермаркете.

— Подойдет, — одобрила Джин. — Возьмите второй нож. Масляный лук кладите прямо внутрь, в рану, он обеззараживает. Вместе я думаю, мы справимся быстрее. Лук, конечно, щипит, но обезболивающее наверняка подействовало. Думаю, Милиса ничего не почувствует.

— Она выживет? — испуганно спросила Снежана, набирая в шприц лекарство.

— Не знаю, — Джин пожала плечами. — Это в немалой степени зависит от ее организма, но если она до сих пор не умерла, не получая никакой помощи, значит, организм борется. Мы ему поможем. В дальнейшем судьбе этой женщины не позавидуешь, — Джин вздохнула. — Потребуется не одна пластическая операция для приведения в порядок хотя бы лица и рук. Ожоги неглубокие, скорее всего, второй степени. Надежда есть.

За физраствором поставили капельницу с глюкозой. На обработку всех ран ушло около двух часов. Женщину осторожно перевернули — на спине положение оказалось еще более угрожающим, фактически вся набухшая волдырями кожа уже не багровела, а казалась лиловой.

— Ее ни разу не переворачивали? — Джин удрученно покачала головой и взглянула на Калу.

— Не переворачивали. Мне не приказывали, госпожа, — спокойно ответила та.

— Понятно, — Джин тяжело вздохнула.

«Как самой догадаться, что раны хотя бы надо обветривать и немного держать на кислороде?»

— Мы, на удивление, успели сегодня. Завтра ожидался стопроцентный некроз, то есть полное отравление организма и смерть от токсического шока. Впрочем, первую стадию мы как раз застали, — заключила женщина, взглянув на Снежану.

— Ой, смотри, она приоткрыла глаза. Она хочет что-то сказать, — Снежана упала на колени перед больной женщиной, поддерживая ее голову.

— Не отвлекайся, пожалуйста, — строго одернула ее Джин. — Сказать она все равно ничего не может. Слава богу, хоть пришла в себя. Мы все правильно делаем. Надо как можно скорее обработать спину.

Еще час пришлось возиться со спиной. После всех процедур женщину аккуратно завернули в простыню и отнесли в машину.

— Мы отвезем тебя в безопасное место, с лечением. Ты поправишься, — взволнованно говорила ей Снежана.

Милиса молчала и только чуть заметно моргала изуродованными, обожженными веками.

— Она слышит? — тревожно спросила Снежана.

— Слышит, конечно, — ответила Джин. — Кала, вы поедете с нами? — спросила она иракскую беженку. — Вы можете помогать хозяйке дома ухаживать за Милисой.

— Как прикажете, госпожа, — мусульманка в хиджабе покорно склонила голову.

— Я твоим скажу, ты теперь на другом месте будешь, а навещать тебя нельзя. Платить буду как раньше, даже больше, — пообещала ей Снежана.

— Как прикажете, госпожа, — произнесла женщина едва ли не равнодушным голосом.

Джин поймала себя на мысли — за все время, пока они занимались с пострадавшей, она толком ни разу даже не разглядела лицо Калы. Это казалось странным и вызывало определенные подозрения. Впрочем, прятать лицо для женщины на Востоке равнозначно обычаю для женщины на Западе умываться по утрам. Совершенно обычное дело.

Милису положили в машину, Кала и Джин сели на заднее сиденье, рядом с ней. Было тесновато, но иначе никак. Снежана заняла свое место впереди, рядом с водителем. Машина развернулась и начала медленно спускаться на трассу. Несмотря на уверения Снежаны, Джин волновалась, как именно они проедут блокпост, но все прошло благополучно. Завидев машину, военные подняли шлагбаум и пропустили, даже не остановив.

— Видишь, как шелковые! Досматривать не стали, ни туда, ни обратно. Вези кого угодно и что угодно! — восторженно воскликнула Снежана.

«Именно, — грустно подумала Джин. — Хоть что, хоть кого. Некоторые журналисты до сих пор удивляются, как на территории Сирии могут базироваться боевики, когда там такой строгий режим и все под контролем. Режим-то строгий только внешне. Суровый тем, что военных на государственной кормушке и полицейских слишком много, а на самом деле все изнутри трухлявое. Междусобойчик… Ты — мне, я — тебе. Одна из главных и страшнейших разновидностей коррупции, когда своим все можно, а главное — в свои попасть, как ржавчина проела всю государственную машину. Только тронь пальцем — она развалится. Если и держится, то только на страхе потерять все у тебя имеющееся. Не зря все независимые СМИ твердят о крайней ненадежности сирийской армии, и во время восстаний целые подразделения переходят на сторону оппозиции. Их потом отлавливают, расстреливают, издеваются над членами семей, но подобное никого не останавливает. Видимо, дальше терпеть невозможно. Моральный авторитет власти равен нулю, и даже опустился до отрицательных значений, то есть вызывает не только недовольство во всех слоях, в том числе и среди низших чинов армии, а отторжение. Если у власти нет морального авторитета, то никакие штыки ее не удержат».

— Мы подъезжаем, подъезжаем, встречай! — Снежана кричала по телефону Абии, и этим отвлекла Джин от ее тягостных размышлений.

Машина снова въехала в деревню, проехала мимо поста сирийского Красного Креста, свернув в проулок и доехав до окраины, подкатила к дому Абии. У Джин заныло сердце. Тропинка, ведущая в Израиль, рядом. Сейчас бы бросить все, бежать по ней, не оглядываясь, из страшной, бесправной, жестокой страны Сирии, где озверевшие от ярости генералы могут запросто превратить в вареный кусок мяса живого человека, причем совершенно безнаказанно. Ничего им за это никогда не будет. Бежать к своей демократии, проклинаемой генералами и их покровителями в Тегеране и Москве. При ней ничего подобного никогда не произойдет, ведь суд независим от государства и избирается народом. Бежать к Алексу, в Тель-Авив, а оттуда до провозглашенной «империей зла» Америки на самолете рукой подать, всего несколько часов пути. Там можно махнуть во Флориду, к маме, повидаться с Джеком и, глядя на бескрайний океан, забыть обо всем случившемся. Пусть они здесь живут как знают, хлебают ложками асадовское варево диктатуры, пока не наедятся и не лопнут. Нельзя. Как говорил Дэвид, волшебник Гендальф, торопитесь творить добро, вас ждут еще в одной угнетенной стране, надо протянуть руку помощи тем, кто там борется, еще осмелился бороться. Если мы им не поможем, что будет? На кого им надеяться? Значит, все малодушные мысли надо отбросить прочь, то есть исполнять свой долг и не распускаться. Иначе можно совершить непоправимую ошибку.

— Сюда, сюда, заезжайте, — Абия стояла у распахнутых ворот, встречая их. — За дом заезжайте. Никто вас видеть не должен. Отец уже прибрал, приготовил сарай. Девочка моя проснулась, поела немного мяса, морковки, и снова уснула, — сообщила она, как только Джин вышла из машины.

— Хорошо, — кивнула Джин. — Не трогайте ее до вечера. Потом сделаете перевязку, и пусть девочка еще покушает. Бабак, помогите Кале вынести Милису, — попросила она водителя. — Это Кала, — Джин показала Абии на женщину в парандже. — Она будет постоянно находиться рядом с пострадавшей, ухаживать за ней. Особенно беспокоиться не надо. Я только покажу вам, как ставить капельницы. Я попрошу вас это делать, Абия. Боюсь, Кала не освоит. Вот аэрозоль, — Джин протянула Абии бутылку спрея, купленную в аптеке. — Опрыскивайте им помещение два раза в день.

— Хорошо. Я буду делать все возможное, — согласилась хозяйка.

Небольшой сарай, где Абия предложила разместить Милису, находился на краю хлопкового поля. Он был скрыт ветвями нескольких старых, раскидистых олив. Внутри помещение сияло чистотой — Ахмет постарался. Пол застелен фанерой, приготовлена покрытая цветным лоскутным одеялом лежанка из досок. На нее и положили несчастную женщину.

— О, Аллах всемогущий! Кто же смог такое проделать! — воскликнула Абия, только увидев лицо Милисы. Ее тело скрывала простыня. — О, ужас, о, ужас, — всхлипывала сирийка, приподняв простыню и разглядывая изуродованное тело. — О, ужас! Звери, звери.

— Я сейчас все покажу вам, Абия, и даже распишу подробно, — сказала молодая женщина.

— Да, конечно, сейчас принесу! — воскликнула Абия, побежав в дом.

В сарай вошла Снежана.

— Звонил хозяин. Он уже дергается. Где, говорит, запропастились, я столько за вас платить не буду. Все на машине катаетесь. Еще Абдуле обещал нажаловаться, хрен моржовый, — мрачно сообщила девушка.

— Скоро поедем, — успокоила ее Джин. — Сейчас все объясню Абии, и двинемся.

— Вот, принесла, — сказала Абия, вбежав в сарай и протянув Джин листок бумаги и простой карандаш. — Не волнуйтесь, — простодушно уверила она Снежану, заметив ее мрачное лицо, — я все сделаю от меня зависящее, как доктор скажет.

— Я не сомневаюсь, Абия. Меня мой урод волнует, — Снежана успокаивающе обняла женщину за плечи.

— Подойдите сюда, Абия, — сказала Джин, разрывая пакет с неиспользованной капельницей и показывая Абии, как правильно ее ставить. Объяснила, в какой бутылке находится физраствор, а в какой — глюкоза. Показала, как набирать шприц и делать укол.

— Не знаю, справитесь ли вы? — молодая женщина растерянно пожала плечами, понимая, насколько такие процедуры непросто сделать человеку, раньше не имевшему со всем этим дело. — Уход за ранами возьмет на себя Кала, — добавила Джин. — Будет промывать мыльным раствором, класть масляный лук и глину. Пока. Когда положение больной улучшится, мы перейдем к не настолько опасным химическим мазям. Вот капельницы и уколы очень нужны. У меня нет никакой возможности здесь остаться, и, видимо, — она повернулась к Снежане, — не будет даже возможности проверить качество вашей помощи.

— Мы постараемся. В самом деле, ни на кого, кроме тебя, Абия, надежды нет, — пообещала та.

— Я сделаю все по вашему требованию, — Абия повторила, не раздумывая ни минуты. — Разве я брошу человека в такой беде! Его не должны шакалы съесть в любом случае. Буду делать, научусь, Ахмет поможет. Все исполним. Не волнуйтесь. Я тебе звонить буду, — пообещала она Снежане, — и не прямо, конечно, но намеками все расскажу.

— Вот распорядок и дозы. Все исполняйте точно. Лекарств, которые мы купили, должно хватить на два дня. Дальше подумаем, как доставить, — Джин протянула Абии исписанный лист.

— Если мы поможем несчастной девушке, Аллах простит нам наши грехи, я уверена. Мне помогли с моей девочкой, так неужели я в долгу останусь? — пробормотала Абия, молитвенно сложив руки на груди.

— Все делайте точно по предписанию, ничего лишнего, Я надеюсь, при такой терапии дней через пять организм укрепится, опасность некроза пройдет, ткани начнут восстанавливаться, ужасные червяки исчезнут и дело пойдет на поправку. Тогда останется только лечить кожу от ожогов. Грядущие пять дней надо очень постараться, а иначе мы ее потеряем, — наставляла ее Джин.

— М-м-м…

За спиной Джин несчастная женщина сделала попытку приподняться. Джин повернулась, наклонилась к ней, поддерживая под руку. Страшные багровые хлопья кожи нависали над опухшими глазами Милисы, а над тем местом, где когда-то были спаленные брови, полз отвратительный белый червяк. Молодая женщина сняла его тампоном и раздавила в полиэтиленовом мешке.

— Не бойтесь, мы вас не бросим, — сказала она по-арабски.

— Она почти не понимает. Слишком мало прожила здесь. По-русски лучше, ведь мы с ней именно на нем разговаривали. В школе, говорит, учила. Еще чуть-чуть по-английски, — ответила за больную Снежана.

— Мы вас не бросим, вы поправитесь, — повторила Джин по-русски, а у самой от жалости ком стоял в горле. — Лежите спокойно. Вот Абия, — показала она на хозяйку. — Абия будет ухаживать за вами. Это Кала, — показала Джин на женщину в парандже. — Она будет лечить ваши раны. Я доктор, меня зовут Зоя. Все вместе мы вам поможем, а там дальше посмотрим, как быть. Жизнь покажет. Главное, чтобы она не закончилась.

— М-м-м…

Скрюченные пальцы Милисы коснулись руки Джин. Молодая женщина взяла руку больной в свою. Слезы стояли в полных страдания глазах женщины, и сама Джин чуть не плакала, глядя на нее. Только усилием воли молодая женщина взяла себя в руки. «Она не одна, с кем так поступили, — пронеслась внезапная мысль. — Они привыкли так поступать, ничего не боясь и зная о своей безнаказанности. Я верю, долго подобное продолжаться не может. Рано или поздно наступит конец. Всех их ждет виселица, как Саддама и его приспешников. Верхушка в курсе, поэтому они звереют день ото дня».

— Все, лежите спокойно, — Джин ласково погладила Милису по руке. — Ни о чем не волнуйтесь. Если мы продержимся следующие пять дней, — она повернулась к Абии, — или хотя бы три дня, то победим.

— Постараемся. Я сделаю все, что от меня требуется, — скромно ответила сирийка.

— Спасибо тебе, ты настоящий человек, — взволнованная Снежана поцеловала Абию в щеку. — Все, поехали, — кивнула она Джин, взглянув на молодую женщину блестящими от слез глазами, — поправляйся, — с нежностью прикоснулась она к руке несчастной Милисы. — Я скоро приеду тебя навестить. Теперь уже самое страшное позади. У нас есть доктор, — Снежана показала на Джин. — За этого доктора я любому глотку перегрызу, — пообещала она. — Хоть самому Абдуле, если он на нее руку поднимет. Пусть сначала меня убьют, потом ее. Найдутся другие люди у них на пути. Кто нас тут лечить станет, возиться с нами, заботиться о нас? — Снежана безнадежно махнула рукой. — Проститутки, бесправные твари. Хотя те, которые не проститутки, они с правами, что ли? Им все популярно объяснили в больнице в Даре, — она показала на Абию.

«Добро — одинокая искорка, которая вдруг вспыхнет во тьме, и кажется, ничто ее не спасет. Она вот-вот погаснет, — так говорила Джин бабушка. — Нет. Наоборот! Посмотришь, все шире делается ее свечение. Тянутся к добру люди, светлеют их души, просыпается совесть, задавленная страхом. Каждая такая душа — новая искорка. Они соединяются между собой, и вот уже целый сноп света струится во все стороны, прогоняя тьму. Она отступает. Куда же ей деться? Ведь если в кромешной темноте вспыхнет маленький огонек свечи — все, темноты нет, а есть свет, и каждое живое существо тянется к нему».

Коричневые холмы, залитые солнцем, тянулись за окнами машины бесконечной грядой. По каменистой равнине, пролегающей между ними и шоссе, пронеслась стая газелей. Вдалеке виднелся караван верблюдов, покрытых яркими попонами и нагруженных высокими корзинами с товаром. Они размеренно шагали по пустыне на виду у хозяев, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать колючку.

— Вы телефон мой запишите, и номер машины, — отвлекшись от дороги, Бабак повернулся к Джин. — Если эту больную женщину еще куда-то надо отвезти, то я готов, и если вам понадоблюсь. Без всяких денег, конечно, бесплатно.

— Я запишу, давай, — Снежана достала мобильник. — Ты тоже меня извини, если я тебе грубила. Жизнь такая, сам понимаешь. Если кто у тебя дома заболеет, сейчас нас довезешь, будешь знать, где искать помощь. Доктор не откажет, я думаю, — сказала девушка, взглянув на Джин.

— Не откажу! Было бы чем лечить. Просто пальцем и добрым отношением много не сделаешь, сама понимаешь, — спокойно ответила та.

— Устроим, — уверенно пообещала Снежана. — Сейчас хозяину шепну. У него мать с постели год не встает. Он же ее обожает, как все они, сама знаешь, — нервно усмехнулась девушка. — Дома ведут себя как ласковые сыночки и муженьки, только с нами лютые. Мы для богачей товар, а не люди. Не исключено, он тебя сразу к ней и потащит. Со мной пусть Зухру к генералу посылает, я уж и наплевала на все ее притязания. Потерплю. Жалко, если тебя заставят этого урод-генерала забавлять. Ты же не такая, как мы, ученая. Хотя знаешь, наверное, только на моей родине, в Белграде, так думают, — вдруг призналась она. — Эти из Ирака, из Эфиопии так не рассуждают. Видела Калу? — Снежана даже презрительно присвистнула. — Я ей последние деньги отдала два дня назад, сама на одной воде сидела, лишь бы она за Милисой ухаживала, а Кала даже не удосужилась ее перевернуть. Мол, не приказывали, и все. Будет неподвижно сидеть, если рядом никого нет. Я об этом знаю. Тогда кто за ней проследит? Никакого соображения, да и особого сочувствия. Мы для них белые обезьяны, не больше. Меня, знаешь, как встретили, когда я впервые у нашего хозяина появилась? В первый же день вцепились, давай, мол, иди, ищи клиента, мы за тебя тут вкалывать не намерены. Я разве проститутка? Мне самой легко? Им наплевать, лишь бы самим меньше работать. Потому я и не хочу, чтобы тебя такая судьба постигла, — горько продолжала девушка. — Сама наелась вдоволь такого счастья, наплакалась, горючими слезами обливаясь. Кому они нужны, мои слезы? У меня образования нет, никакого другого пути не предлагается. Ты же — совсем другое дело.

— Если мне удастся что-то сделать, я тебя не оставлю, — пообещала Джин.

— Например? Все мы здесь рабыни. Только одни совсем рабыни, как, например, эти эфиопки. У них и мозги рабские. Другие с мозгами получше, полурабыни, как вот я. Третьи, возможно, как ты, белая женщина с образованием, почти не рабыня. До истинной свободы даже в третьей категории такая долгая дорога, что никто ее не преодолеет. Там, на Голанах, была не жизнь, но тут еще хуже, — грустно усмехалась Снежана, пожимая плечами.

«Как знать. Если мне удастся разузнать про военную базу в Даре и про секретный подземный объект здесь, я конечно, обратно, в Ирак, в Израиль и отправлюсь. Если все получится как надо, да еще в живых останусь, то в лапы к башаровому зятю не попаду. Тогда и тебя возьму с собой. В благодарность за все, просто из сочувствия. Увидишь, есть на свете другие люди, другая жизнь, где помочь слабому, подать руку упавшему — не зазорно. Никто не станет его топтать и поливать кипятком. Возможно, получишь образование в Чикаго, а там уже найдешь свою дорогу, забудешь весь этот страх. Не знаешь, девочка, кому ты помогаешь. Это к лучшему. Главное, чтобы все получилось, как задумано, а там все в наших руках. Бабушка права. Душа любого человека отзывчива на добро. Она привыкает к злу, терпит его, но любить его она не может. Все равно жаждет освобождения, как бы ни была жестоко придавлена. Как только загорится маленькая искорка во тьме, те, в ком жива такая же, еще не погасла, начинают тянуться к огоньку, и ничто не может им воспрепятствовать», — подумала про себя Джин.

— Опять блокпост, — сообщил Бабак.

— Тормози, — приказала Снежана. — Сейчас буду звонить Абдуле. Они нас пропустят. Проблем не будет.

Пока Снежана разговаривала с офицером, Джин наблюдала, как военные вели досмотр крестьян, направляющихся на рынок. С телеги старика стащили все ящики, вытряхнули яблоки, побросали пустые ящики рядом, перевернули вверх дном все сено в повозке. Два малолетних внука старика подбирали побитые яблоки, — кто их теперь купит? — складывали обратно в ящики, а старик молча, обливаясь слезами, с трудом взгромождал эти ящики на телегу. Напротив стояли два здоровенных солдата в бронежилетах и касках, болтая между собой, но ни один даже не пошевелился, чтобы помочь несчастным. Джин взглянула на Бабака. Он покраснел от ненависти, его кулаки инстинктивно сжимались и разжимались. Было видно, он хочет помочь этому человеку, но подкожный страх, который Бабаку внушили с детства, а именно страх перед военным, перед полицейским как перед представителем власти удерживает его и сковывает сердце. Нужен пример. Джин распахнула дверцу машины и вышла.

— Сидеть, куда поперла! — бешено рявкнул на нее военный.

Словно не слыша его, Джин подошла к старику, который пытался поднять на телегу третий ящик, и взялась с другой стороны:

— Давайте, я помогу вам.

Он уставился на нее усталыми, поблекшими глазами, округлившимися от изумления, словно она спустилась с другой планеты.

— Нет, не надо, Зоя, я сделаю, — за спиной она услышала голос Бабака. Все-таки он решился. Страх рассеялся, и окрики военных уже не действовали на мужчину.

— Давайте вместе, Бабак. Вы, дедушка, пока отдохните, и так намаялись, — предложила она.

Вдвоем с водителем Бабак и Джин быстро собрали яблоки, сложили в два оставшихся ящика и погрузили их на телегу. Водитель помог усесться старику, а Джин подсадила ребятишек. Телега тронулась. Все трое, старик и его внуки, были ни живы ни мертвы от изумления и страха. Они все время оглядывались на Джин и ее помощника. Больше всего Джин поразила реакция военных. Они застыли на своих местах, и ни один из них не пошевелился, чтобы помешать происходящему. По-видимому, страх, питавший их силу, развеялся. Военные могли обращаться скотским образом только с боящимися расправы. К свободным людям они не знали подхода. Руководителей, верхушку просто не научили этому. Они даже не могли представить себе, как такое может быть — страх развеется, люди обретут силу к сопротивлению. Случай на одном блокпосту дублировался по всей стране. Совсем недавно похожие события происходили в Ливии. Люди перестали бояться, и армия не знала, как им поступить. Она стала бояться сама. Все ее автоматы, бронежилеты оказались вовсе ни к чему, просто как лишние и весьма тяжелые украшения. Они молча стояли, точно прилипли к своим местам. Так пропустили старика, так наблюдали за Джин и Бабаком, когда они снова вернулись к машине.

— Ну и ну, Они прямо обалдели — орут, а их не слушают. Вот невидаль, однако! Ладно, поехали. Хозяин торопит. Не терпится ему, старому хряку, на новую девочку поглазеть, — сказала Снежана, уже сидевшая на своем месте впереди.

Бабак включил зажигание. Шлагбаум поднялся. Машина проехала мимо военных, провожавших ее взглядами, обогнала старика на телеге. Он все так же пораженно смотрел вслед неожиданным избавителям, зато повеселевшие ребятишки махали руками. Вскоре все они скрылись за поворотом.

— Расскажешь немного о своем хозяине? — спросила Джин Снежану.

— Козел, — просто ответила она. — Обычный арабский делец. Впрочем, бизнес у него вполне легальный. Он все свои делишки проворачивает под вывеской развлекательного комплекса «Звезда Востока». Это на подъезде к Даре, сама увидишь. Все у него внешне благопристойно. Отель, несколько корпусов, три ресторана, бары, бассейны, бани, и типа ночное варьете. На самом деле такая легальная демонстрация товара. Девочки выходят на сцену, делают там всякие движения у шеста, чтобы мужиков заводить. У мужиков имеются лазерные фонарики вроде указок. Понравилась ему девочка, так он наводит на нее указку. Красной точечкой помечает, а люди хозяина уже на заметку берут. Вроде ничего особенного. Подумаешь, указкой показал — не запрещено. Может, он ей букет цветов преподнести хочет. Так думают только несведущие люди, — Снежана усмехнулась. — Вроде меня. Выбранную девушку потом в специальное место доставляют. Это ниже по реке, у хозяина там кемпинг, где все закрыто и секретно. Клиент туда отдельно приезжает, чтобы остановиться на ночь. Девочку отдельно привозят, тайно, и под вывеской секретности потом увозят. Полиция нравов вроде как ничего не знает. На самом деле комплекс крышуют большие шишки из службы безопасности. Не зря же сам Шаукат сюда приезжал и своих русских дружков привозил, на Милисе отыграться. Знает, все сойдет ему с рук, под контролем, — с долей равнодушия закончила девушка.

— Дара, — сообщил сидевший вполоборота Бабак.

— Сворачивай налево и жми до конца. Там опять будет поворот. Вниз, к реке спускайся, — приказала Снежана.

Джин довольно подробно рассматривала в Интернете, как выглядит небольшой южный сирийский городок Дара, еще находясь в Израиле. На деле он оказался точно таким же, как на картинках. Ничего особенного. Та же деревня, в которой жили Ахмет и Абия, только больше домов — и все. Глинобитные невысокие домики, обсаженные яблоневыми и оливковыми деревьями, дикой вьющейся розой, и пыльная, незаасфальтированная, улица, видимо, трудно проходимая в дождь и непогоду. То же отсутствие тротуаров и каких-либо приспособлений для спуска воды. Везде, куда ни бросишь глаз — горы неубранного мусора, совсем как в Ираке. Урны есть, но, как правило, перевернуты, а стеклянные щиты на автобусных остановках разбиты.

Обычный захолустный восточный городок, но в последние месяцы из-за событий, которые происходили здесь, он стал известным на весь мир. Именно в Даре началась целая серия восстаний против режима Асада, и именно в этот город по приказу военных были введены не просто войска, а тяжелая техника, вернее, танки, стрелявшие по манифестантам прямой наводкой. Количество жертв, пострадавших при таком обстреле, режим Асада тщательно скрывал. Убитых хоронили тайно, без всяких церемоний, скрывая даже от родственников. По подсчетам эмиссаров Красного Креста, их насчитывалось ничуть не меньше трех тысяч. Кроме того, имелось много раненых.

Манифестантов с ранениями отказывались принимать в больницах. Поступил такой секретный приказ из Дамаска, как еще одно средство запугать людей, и они умирали уже дома, не получая никакой врачебной помощи. В связи с возникшей катастрофической ситуацией в Даре президент Международного Комитета Красного Креста Якоб Келленбергер лично отправился в Дамаск во главе группы экспертов, но его только водили за нос, отказываясь предоставлять информацию.

По данным, которые все-таки удалось собрать, количество погибших вместе с умершими от ран достигло пяти тысяч человек. Сирийская сторона при этом в категорической форме отказалась от помощи специалистов Красного Креста и запретила им въезд в государство. Надежды на спасение лишились те, кого еще могли спасти международными усилиями. Сирийские власти боялись, что масштаб расстрелов станет известен иностранной прессе. Они могли обсуждать сирийских правителей в Совете Безопасности ООН, где при таких цифрах Россия и Китай толком не смогут защищать своих давних приятелей. Сирийцы предпочли людскую смерть и преследования их родственников. Те должны молчать и никуда не обращаться из страха за своих оставшихся родных.

Однако, судя по сонным окраинам Дары, никто не мог представить себе такие значительные события в городе.

— Ты что-нибудь знаешь о восстании? — спросила Джин Снежану, когда машина повернула еще раз и начала спускаться к реке. — О событиях двухнедельной давности, — добавила она.

— Ты откуда знаешь? Нам вообще запрещено рассуждать на подобные темы, — внимательно посмотрела на нее Снежана.

— Я же из Израиля пришла. Там передавали, — объяснила Джин.

— Я и не сообразила, — спохватилась Снежана. — У меня такое впечатление, будто мы с тобой уж вместе здесь сто лет болтаемся, а ведь еще вчера не были знакомы. Нет, — вздохнула она. — Я ничего существенного не знаю. Нас же в город без особой нужды не выпускают. С Абдуллой я только на виллу езжу. Слыхала, как ему из Дамаска названивали, требовали закрыть все мечети в городе на время проведения операции. Народ там не должен прятаться, когда по ним стрелять начнут. Внутри мечети стрелять нельзя. Абдулла закрыл, ему-то чего?

— Все мечети закрыл? Никого не пустил по милости Аллаха? Ничью жизнь не спас? — спросила Джин с плохо скрываемой иронией.

— Зачем ему чужие жизни? — Снежана пожала плечами. — Абдулла — холуй асадовский, только задницу лизать Башару большой мастер. Он и сам боится, вдруг, если стрелять начнут, ему тоже попадет? Да, закрыл все. Всех священнослужителей разогнал по домам, сам меня взял и на вилле отсиживался. Валялись мы с ним в кроватке, пока все происходило. Чего точно — не знаю. По телевизору ничего не показывали, и только из обрывков разговоров Абдуллы знаю о вошедших в город танках и лютой стрельбе. Потом много народу поумирало, так как им в помощи отказали. Я уже не от Абдуллы знаю, а сама слышала, хозяин говорил. Он же где-то в центре живет. К ним на двор раненый заполз, просил помощи. Хозяин приказал вышвырнуть его от греха подальше. Он у них под забором умер. Хозяин говорит, много таких «собак» прямо на улицах поумирало от жары и от кровопотери. Их оцепили войсками, не разрешая даже забирать несчастных родственникам. Так они и смотрели, обливаясь слезами, как их сыновья и мужья умирают в муках, чтобы другим неповадно было, — добавила она.

— Так. Я сам видел. У соседа в демонстрации два сына участвовали. Один еще ничего, живой вернулся, а второму руку оторвало. Он умер на площади, не пустили к нему. Потом и похоронить не дали, швырнули куда-то, как собаку дохлую. Они и не знают, где он теперь лежит. Власть имущие нас всех пугают зверствами, но только все больше людей озлобленных на них и недовольных, — мрачно подтвердил Бабак.

— Разве сирийский красный полумесяц не помогает? Они обязаны, — спросила Джин.

— Кто их пускает? — Бабак печально пожал плечами. — Им разрешают только солдатам примочки сделать, если их камнями побили. Какое еще оружие у демонстрантов? Все мирные люди. Для прессы переоденут солдат в какое-нибудь гражданское тряпье, намажут им красной краской тело, мол, кровь. Других нарядят в одежду сирийского полумесяца и снимают для иностранных компаний. Самих-то иностранцев они не допускают. Смотрите, какие гуманные сирийские власти, ведь они оказывают помощь мятежникам. Все башаровский зять, Шаукат, изощряется. Он лютый волк, ни к кому у мужчины жалости нет. Зато весьма коварный и хитрый. На самом деле эти мятежники давно умерли? Как так? Он ничего и не знал, слыхом не слыхивал.

— Вы не знаете, Бабак, есть ли среди ваших соседей люди, принимавшие участие в мятеже и нуждающиеся в помощи? — спросила Джин.

— Ты их лечить собралась? — ужаснулась Снежана. — Не вздумай! Тебе сразу крышка, и тогда никто не спасет от расправы. Я тебе помогать не буду, я боюсь, — предупредила она. — Это не бывшей проститутке помощь оказывать, а гораздо хуже. Идти против государственной политики — однозначно чревато. Если узнают, то просто пристрелят на месте — и точка.

— Я тебя не прошу мне помогать, — спокойно возразила Джин. — Вы, Бабак, если не боитесь и имеете сострадание к людям, их родным, узнайте, пожалуйста, что к чему. Мы, в свою очередь, подумаем, как им помочь.

— Как же не быть состраданию? Все на одной улице выросли, мяч гоняли, с детства друг друга знаем. Я мог сам пойти, но я один в семье кормилец. Жена, две маленьких дочки — год и три года, старая мать. Мать на колени встала, прося не вмешиваться, я и не пошел. Потом корил себя за такую покорность. Жив остался, а совесть не на месте. Упустил случай показать свою человеческую сущность. Пожалел старуху, — усмехнулся водитель.

— Возможно, вы все правильно сделали, избежав ранения или смерти. Как тогда мы могли встретиться с вами, а пострадавшие — получить шанс на спасение? Раз нас уже двое, найдутся еще люди, которые помогут, — поддержала его Джин.

— Ты так всерьез решила? — Снежана дернула молодую женщину за руку.

— Всерьез, — ответила Джин.

— Ты с ума сошла! — девушка нервно махнула рукой, но Джин отметила про себя ее задумчивость.

— Приехали. Вот ваша «Звезда Востока», — сообщил водитель, и машина остановилась.

— Значит, Бабак, соберите все сведения через своих знакомых. Обо всех, кого знаете вы и они, о прячущихся по домам и в горах, — молодая женщина наклонилась к мужчине. — Только действуйте крайне аккуратно, через надежных людей, то есть тех, кому безоговорочно доверяете. Вы сами знаете, любая ошибка может стоить жизни не только нам, но и тем людям. Пусть сначала информаторов будет немного, но потом присоединятся другие. Ждите моего звонка. У нас есть ваш телефон, — Джин взглянула на Снежану, и та кивнула. — Я подумаю, как достать медикаменты и все незаметно организовать.

— Мы подумаем, — неожиданно поправила ее девушка. — После известим тебя, — сказала она Бабаку.

— Да, подумаем и позвоним, — подтвердила Джин и едва заметно улыбнулась.

— Ты без меня не справишься, Я здесь уже еле-еле все знаю, а ты совсем новенькая, — объяснила Снежана, когда они выходили из машины.

— Да, без тебя мне будет гораздо труднее, — согласилась Джин, и это было правдой. — Значит, мы договорились, Бабак, — она махнула рукой водителю.

— Договорились, — кивнул тот.

— Жди здесь, сейчас скажу хозяину, и сразу принесут оплату. Пошли, — приказала Бабаку Снежана и потянула Джин за собой.

Они спустились по выложенной цветными плитками лестнице к небольшой площади перед входом, окруженной пальмами и украшенной двумя симметричными фонтанами. В голубой воде фонтанов плескались золотые рыбки, а на лужайках, между обсаженными розами аллеями, расходящимися лучами от площади, Джин увидела гордо вышагивающих павлинов. По веткам деревьев прыгали ручные коричневые обезьянки, выпрашивая у посетителей бананы. Пройдя через площадь, путники оказались перед зеркальной крутящейся дверью, около которой стоял швейцар в одежде средневекового мамелюка.

— Сюда идем, — кивнула Снежана. — Привет, Заид, — махнула она рукой швейцару. — Эти люди со мной, — показала девушка на Джин.

— Я предупрежден. Проходите, госпожа. Хозяин в танцевальном зале и ждет вас, — поклонился тот.

Внешне швейцар был очень любезен, но имел цепкий взгляд. Он мгновенно ощупал Джин, точно обыскал ее. Не исключался вариант работы Заида в службе безопасности. Он был здесь такой, конечно, не один. Словно в подтверждение догадки Джин, за спиной швейцара тут же вырос солдат в бронежилете с настоящим автоматом Калашникова в руках. Они оба молча наблюдали, как женщины прошли мимо.

Холл отеля сиял чистотой, работал кондиционер. Отделка бросалась в глаза восточной пышностью: обилие золотых украшений, парча на окнах и в отделке мебели, разноцветный мрамор в колоннах, на стенах, на полу. Прямо напротив входа — стойка портье, украшенная напольными вазами из малахита с живыми розами. За ней стояли несколько молодых людей в ослепительно-белых рубашках, с явно военной выправкой. Они внимательно следили за Снежаной и Джин. «Только попробуй убеги отсюда без разрешения хозяина! Далеко не убежишь. Тут же поймают и схватят так называемые портье. Самый младший по званию, наверное, лейтенант, а высшие, видимо, не меньше капитана и майора. Полный визуальный контроль, а еще и по подслушивающему устройству под каждым кустом. Даже на золотом унитазе для шейхов», — с горечью подумала Джин.

— Мы к хозяину, — сообщила Снежана, ведя Джин за руку.

Один из портье кивнул, остальные остались неподвижны. Джин почувствовала, как каждый из них «сфотографировал» ее взглядом в анфас и в профиль.

— Крепкие ребята, — шепнула молодая женщина Снежане.

— Все оттуда, — та показала пальцем наверх, имея в виду, очевидно, Дамаск. — Проверенные люди.

— Я поняла. Это заметно, — кивнула Джин.

Свернув направо, они поднялись по мраморной лестнице и прошли по коридору к ротонде, пристроенной к главному зданию. Украшенные мозаикой двери ротонды были распахнуты, и уже издалека слышалась бодрая арабская музыка.

— Что там происходит? — спросила Джин.

— Репетируют, наверное. Хозяин наш любит, когда у него девочки выходят не просто так, кто во что горазд. Ему спектакль нужен, вот он и дрючит их заранее. Времени ему не жалко, лишь бы верхи не жаловались. Тем более, сегодня этот генерал пожалует, — ответила ее спутница.

У Снежаны зазвонил телефон. Она взглянула на номер и сообщила шепотом:

— Абдулла. Уже закончил свои пятничные молитвы. Погоди здесь, я сейчас.

Прикрывая трубку ладонью, девушка отошла к окну, разговаривая вполголоса. Джин заглянула в раскрытые двери. Танцевальный зал был тускло освещен несколькими лампами, свисающими с потолка, которые, в свою очередь, украшали разнообразные бронзовые завитки. Внизу, под лампами, располагалась круглая эстрада с шестом, а вокруг нее стояли столики. От эстрады за кулисы вел довольно длинный помост, напоминая подиум, по какому обычно проходят манекенщицы. По этому помосту девушки выходили к зрителям, и они могли сразу оценить их походку, стать, прочие важные качества. Видимо, вечером зал был ярко освещен и заполнен, но сейчас в нем почти никого не было. Только на помосте несколько девушек показывали какие-то элементы танца живота. Снизу, сидя на стульях, выставленных в ряд между сдвинутыми столами с фонариками в виде чалмы, на них смотрели несколько мужчин, один из которых, в центре, дородный, пузатый, все время промокавший платком абсолютно лысую голову, и был сам хозяин. Он то и дело вскакивал, останавливал музыку, бурно жестикулировал, что-то объяснял девушкам и потом усаживался на место, промокал лысину платком, отдуваясь. Снова заводили музыку, девушки начинали все сначала.

— Абдулла сказал, приедет часа через два, причем вместе с генералом. Хочет забрать нас с тобой на виллу. Сейчас надо что-нибудь придумать. Я поговорю с хозяином. Не знаю, правда, получится ли. В нем могут победить как сыновние чувства, так и жажда наживы. Пошли, вон он смотрит на нас, — сообщила Снежана.

Толстяк в белой рубашке действительно повернулся и махал им рукой. Снежана первой спустилась по обитой бархатом лестнице к сцене. Джин шла за ней.

— Присядь здесь, — Снежана показала ей на стул невдалеке. — Я тебя позову.

Как только Джин послушно села, вся музыка сразу прекратилась, а девушки столпились на помосте и смотрели на нее. Только сейчас молодая женщина заметила, что все они, можно сказать, дети, лет двенадцать или четырнадцать, не больше. Впрочем, если судить по западным меркам, а на Востоке девочка считается взрослой и пригодной к браку уже в десять-одиннадцать лет, во всяком случае, так устанавливает шариат.

Вид девушек внушал опасения: худые, бледные, осунувшиеся от вечного недоедания и изнурительной работы. На узких личиках застыл испуг, который не мог скрыть даже обильно наложенный макияж. В разноцветных тюлевых платьях, открывавших все их явно накладные прелести, и почти все несчастные — с изуродованными руками. Джин поразилась, но почти у всех девочек руки от локтя до предплечья были покрыты плохо зажившими шрамами, а у некоторых такие шрамы виднелись на щеках, проступая под толстым слоем пудры. Глядя на несчастных рабынь, Джин вспомнила рассказ Светланы об отсутствии должных родственных чувств. Большинство матерей, беженки из Ирака, сами уродуют таким образом своих дочерей, чтобы никто не захотел взять их замуж и они продолжали зарабатывать для родственников на кусок хлеба, пока не заболевали и не умирали. Заболеть и умереть тут, как поняла Джин, вообще раз плюнуть. В таких заведениях намеренно не использовалось никаких средств защиты, даже средств самой обычной гигиены, чтобы посетители чувствовали себя совсем свободно, ни в чем не знали неудобств. Как сказала Светлана, владельцы бизнеса оправдывали себя юностью девочек. Якобы они не могут заболеть СПИДом. Как врач Джин хорошо знала как раз противоположное. Они не заболеют сразу, верно, но вирус может очень долго находиться в организме и не проявлять себя, пока организм растет. Как только рост прекращается, он заявляет о себе немедленно, начиная свою разрушительную деятельность, а это двадцать — двадцать два года для женщины. Конечно, за столь длительный срок девочки совершенно износятся, их уже невозможно станет использовать, и от чего они умрут, никого не касается. Матери придется посылать и уродовать следующую дочь. Дескать, она должна ее кормить. Сама мамаша работать, конечно, не пойдет, туалеты за шейхами мыть не станет. Дети для чего у нее? Так рассуждают на Востоке. Несмотря на все уверения, нет сомнения и в том, что раз вирус находится в организме девочки, он обязательно передастся и мужчине, который будет с ней общаться, пусть даже зараза пока латентна и, можно сказать, спит. В организме взрослого, здорового мужчины вирус проснется и найдет чем полакомиться, а со временем вообще расцветет во всю мощь. В общем, надо полагать, и хозяина, раз, по словам Снежаны, он не брезгует сам побаловаться с девочками под настроение, и его генералов и шейхов, заезжающих сюда, в перспективе ждет незавидная судьба. Может быть, они ее сами заслужили, и природа, как всегда, справедлива, нанося удар там, где человеку пока справиться не под силу. Как писал Толкиен: «Выпусти реку, и она сокрушит зло». Вирус СПИДа — создание природы, этакая неотвратимая расплата за грехи и безнравственность, посланная образумить тех, кто забывает о предназначении человека и о его естественном месте в мироздании.

Снежана подошла к хозяину, наклонилась, что-то шепнув ему на ухо. Толстяк сразу же повернулся, и Джин почувствовала на себе его взгляд — такой же цепкий и проницательный, как у портье за стойкой. «Это полковник, никак не меньше, Может быть, в отставке, но на его службе, как известно, бывших сотрудников не бывает. Даже странно, если такое заведение отдали бы в руки человеку, не имеющему к спецслужбам никакого отношения», — мелькнула насмешливая мысль.

Толстяк так же тихо ответил Снежане и резко отрицательно замотал головой. Снежана бросила на Джин растерянный взгляд. Молодая женщина поняла, что-то складывается не так, как они предполагали, и, похоже, чувство долга все же берет в хозяине верх над сыновней привязанностью. Либо есть какие-то веские обстоятельства, которые заставляют его так поступить.

Снежана попробовала вновь, явно настаивала. Хозяин оборвал ее резким окриком и отвернулся, махнув рукой. Снова заиграла бодрая музыка. Между девушками на сцене засуетился араб, исполнявший роль постановщика. Он расставлял их в исходные позы для танца. Подождав минуту и видя безнадежность ситуации, Снежана направилась к Джин. Она шла, опустив голову, а Джин уже догадывалась о ее неудаче.

— Совсем с ума спятил, старый козел, — протянула Снежана, недовольно передернув плечами и приблизившись к своей спутнице. — Я ему говорю, врач хороший, вашей матушке пригодится, а он — не морочь мне голову, мне до матушки сейчас, что ли? Ты не знаешь, кто сюда едет? Сказано приготовить самых лучших девочек. Ты мне талдычишь «матушка, матушка». Только отвлекаешь зря, — девушка растерянно наматывала на палец пояс от куртки. — Мне какая разница? — она недовольно фыркнула. — Я ему дело говорю, а он слушать не хочет.

— Так кто едет? — спросила Джин внешне равнодушно.

— Не сказал! — Снежана снова пожала плечами. — Так раскричался, как будто я сама все наперед знать должна. В общем, пока ничего не поделаешь, — сказала девушка с сожалением, даже виновато. — Приказано отвести тебя в номер, тут, на втором этаже. Там хозяин сам с тобой поговорит. Сейчас он закончит и подойдет. Пошли.

Снежана взяла Джин за локоть. Они вышли из танцевального зала и направились к лифту.

— Я так поняла, мы даже на виллу Абдуллы не поедем, — сообщила Снежана, нажав кнопку вызова. — Генерал этот очень подозрительный. Не хочет в горы ехать. Боится. Как сказал хозяин, он категорически отказался выезжать из города. Говорит, опасается израильской слежки. Типа они его выследят при помощи своей аппаратуры и точечным ударом накроют. Мол, они охотятся за генералом. Вот он и маскируется, как только может, и к нам чуть не на рядовой легковушке приедет, без соответствующего эскорта. Что за шишка? Зачем он израильтянам сдался? Чушь какая-то, — скептически произнесла Снежана, скривив губы.

«Может, и не чушь. Если израильтяне его выслеживают, то это наверняка кто-то из родственников Асада или его приближенных. Из топ-листа, как говорится. Интересно», — подумала Джин про себя.

Стеклянная кабина лифта с мягким шуршанием остановилась перед ними и двери раскрылись. Они вошли внутрь, Снежана нажала кнопку. В мгновение ока женщины оказались на нужном этаже. Сверхсовременный лифт, обстановка холла и, надо полагать, богатое убранство номеров — все бросалось в глаза и резко контрастировало с бедным, убогим жилищем Абии, которое приютило Джин ночью. Прислужники Асада и члены его семейства привыкли жить на широкую ногу, не отказывая себе в новейших западных достижениях в области комфорта и развлечений. Они, как вампиры, сосали энергию своего народа, устраивая такие вот тайные злачные местечки для собственной плоти, а народ держали в страхе, рассказывая ему ужасы об Израиле, поливая грязью Америку. Лишь бы он боялся посильнее, видел в них богов и спасителей и ни о чем не задумывался. Кое-кто все-таки задумался. Здесь, в Даре и в других городах страны, где прошли мятежи, процесс уже не остановить. Недолго осталось упырям от власти наслаждаться исключительностью своего положения.

— Сюда, за мной иди, — сказала Снежана, оторвав Джин от раздумий.

Они прошли по коридору, застеленному мягким персидским ковром, и перед ними бесшумно вырос служитель, точно материализовался из воздуха. Такой же аккуратный, отглаженный, как портье внизу, с такой же любезной, но крайне неприятной улыбкой на лице.

— Откройте. Хозяин приказал, — четко произнесла девушка, показав ему на дверь номера, располагающегося справа от лифта.

— Сию минуту, — ответили ей.

Коридорный уже получил указание снизу и потому быстро подскочил к дверям номера, гремя связкой ключей, которую извлек из кармана отутюженных брюк, открыл дверь и с такой же не внушающей радости и доверия улыбкой сообщил:

— Входите.

— Спасибо, — сказала Снежана, входя первой. Джин последовала за ней. Дверь мягко, почти бесшумно затворилась за ними. Молодая женщина даже подумала на мгновение, что их сейчас закроют на ключ, но этого не произошло. Она осмотрелась. Номер был просторный и, похоже, состоявший из двух помещений. Справа она увидела приоткрытую дверь, ведущую в соседнюю комнату. Наверное, там располагалась спальня. Основную обстановку комнаты, в которой они очутились, составляли диваны, со множеством разноцветных подушек, украшавших их на восточный манер. В высоких напольных вазах стояли живые цветы. На небольшом стеклянном столике в центре виднелись прохладительные напитки и фрукты в вазе. Просторный кожаный диван находился в самом центре комнаты, и под прямым углом к нему были выставлены еще два дивана поменьше. Напротив них на подставке — телевизор с огромным экраном. На стенах — картины, изображающие горные пейзажи Сирии и светильники в форме старинных египетских фонарей. Все современное, из самых лучших материалов, модные расцветки, безупречный дизайн. На полу — мягкий ковер. В комнате прохладно — работает кондиционер. «Одним словом — отдыхай, генералитет, сколько влезет, а таким, как мои хозяева Ахмет и Абия, а также их детям никогда не то что не пожить в такой обстановке, даже и посмотреть на нее не придется. Кто их пустит? Простые люди должны только горбатиться на своих полях и обеспечивать рабовладельцам в погонах их безбедное существование. Короче говоря, традиционный рабский социализм, общество справедливости», — подумала Джин с горькой иронией.

— Это зачем? Кто-то забыл? — спросила женщина, подходя ближе.

На одном из диванов, напротив окна, она увидела аккуратно развешанные на спинке вечерние платья, причем разных цветов и фасонов.

— Нет, хозяин приказал принести их для тебя, — ответила Снежана. — Хочет, чтобы ты надела какое-то одно для шишки из Дамаска, — девушка презрительно скривила губы. — Там ванная, — добавила Снежана, показывая в небольшой коридор, начинающийся от входной двери слева. — Хозяин приказал тебе помыться, отдохнуть, сейчас подадут кофе. Он сам явится и все скажет, — девушка рассерженно махнула рукой. — Принесла нелегкая генерала. Сидел бы лучше у себя в Дамаске. Как же, ему надо новый объект проверять, — она рухнула в кресло и сбросила кроссовки. — Ноги гудят.

— Какой объект? Еще один такой же развлекательный комплекс? — спросила Джин, якобы разглядывая платья и стараясь не проявлять особой заинтересованности в словах Снежаны.

— Да, — присвистнула собеседница. — Комплекс, но предназначенный совсем для другого. Далеко не развлекательный. Я тебе скажу, — она наклонилась вперед, к Джин, поджав ноги под себя. — Тут прослушки нет, так как номер в основном большие бонзы занимают. Разве они позволят кому-нибудь слушать свое кряхтение на бабе, — рассмеялась Снежана, — нет, они почти святые. Так вот, комплекс вроде с какой-то ядерной штукой связан. Притащили ее недавно, похоже, из Ирака, когда туда американцы вошли. Чего тут русские все время ездят? — она снова откинулась на спинку кресла. — Какая-то вещь, которую они от американцев прячут. Эти чернопопые, то есть арабы, и знать не знают без них, как со штукой обращаться, но очень гордятся честью ее охранять, — презрительно и по-кошачьи фыркнула девушка. — Только мой Абдулла недоволен. Вот откуда я знаю! — Снежана пристукнула ладонью по коленке. — Мулла, как дошло до него, что тут затевается, сразу в Дамаск стал звонить, сама слышала. Эту штуку чуть ли не рядом с его виллой вознамерились разместить. У него экология, отдых. Они, паразиты, о своем здоровье заботятся, хоть на чужое и наплевать. Свое-то ого-го-го! — она подняла палец вверх, — не кашлянуть лишний раз. Все оказалось важно, и Абдуллу не послушали. Всунули ему под самый нос. Очень спешили. Так он теперь думает, где бы ему в другом месте гнездышко устроить. От их излучений подальше. Обязательно на природе.

«Ядерный объект рядом с виллой муллы? — подумала Джин, перекладывая платья. — Вряд ли. Даже в спешке у них могло получиться разместить объект секретно, не сообщая никакому Абдулле. Тем более, руководили перевозкой и размещением не люди Асада, особенно не разбирающиеся в теме, а помощники генерала Логинова. Уж они-то свою работу знают. Нет, налицо ложный след, и оставленный, вероятно, намеренно. Для недалеких информаторов Израиля и Соединенных Штатов, торопящихся получить поскорее вознаграждение от своих нанимателей и наивно глотающих наживку, не подозревая, что вместо обещанной кругленькой суммы в Тель-Авиве они получат здесь лишь приговор и петлю. Их сразу же схватят. Нет, мулла и его вилла — болтовня и прикрытие. Вероятно, рядом с виллой и располагается какой-то объект, но пустышка, муляж, ловушка. Сам мулла работает в данном случае подсадной уткой. Скорее всего, настоящий объект находится все-таки недалеко и в том же направлении, — размышляла Джин. — Дамасский генерал не хочет ехать на виллу к мулле явно не по причине боязни, как бы его не ликвидировали израильтяне. Он боится другого — раскрытия из-за передвижения генерала настоящего месторасположения объекта. Он знает, через спутник „Моссад“ действительно следит за всеми самыми важными фигурами в правительстве Асада, и, наблюдая за ним, израильская разведка может увидеть на фотографиях, передаваемых спутником, больше, чем хотели бы сирийцы. В Израиле способны при помощи компьютерного анализа расшифровать любой камуфляж, как, кстати, и случилось с объектами Саддама, когда его исполнители случайно позволили израильтянам один раз зафиксировать подозрительные строения в пустыне. Израильская авиация нанесла скорый удар и, как известно, надолго покончила с претензиями Ирака на ядерную мощь. Сирийцы учли печальный опыт диктатора, к тому же, надо учесть, руководят ими куда более опытные и осмотрительные русские генералы. Если эта „шишка“ из Дамаска, как выражается Снежана, столь значима и за ним следят из космоса, должен быть кто-то из семьи самого Асада или приближенный человек, а таких наперечет», — заключила она.

— Я не надену эти платья. Они мне не нравятся. На мой вкус, слишком яркие и грубые, — заявила Джин Снежане.

— Как хочешь. Сейчас придет хозяин, скажем ему, тогда принесут другие, — та лишь равнодушно пожала плечами.

«Не сомневаюсь. Для удовольствий у них неисчерпаемые возможности», — иронично подумала про себя молодая женщина.

— Где-то он застрял, — задумчиво произнесла Снежана, и вдруг у нее зазвонил телефон. Девушка вытащила мобильный из кармана и взглянула на номер.

— Абия, — взволнованно сообщила Снежана. — Здесь нет прослушки, поэтому можно все у нее выспросить — повторила она.

«Неплохой развлекательный комплекс, — подумала Джин, — в котором наверняка прослушивается и просматривается каждый номер. Конечно, случайные, непроверенные люди сюда не попадут ни под каким видом».

— Номер не прослушивается, зато линии прослушиваются, — спокойно возразила она Снежане и отвернулась, так же перебирая платья. — Будь осторожна.

Снежана молчала мгновение, а телефон продолжал звонить.

— Откуда ты знаешь? — спросила девушка в явном замешательстве.

— Знаю, — спокойно ответила ее собеседница. — Ответь, — Джин кивнула на мобильник, поблескивающий зелеными огоньками в руках Снежаны.

— Мне бы в голову не пришло, — растерянно произнесла та и потом нажала на кнопку. — Слушаю, Абия. Все нормально, мы на месте. Что-что? — Снежана нахмурилась, соображая. — Корова? Какая корова? А, твоя корова, — наконец-то дошло до Снежаны. — И? Как она? Ага, ага, — девушка радостно закивала, посматривая на Джин.

Молодая женщина подошла и встала рядом, ожидая конца разговора.

— Хорошо, хорошо, я привезу, здорово! Когда привезу? — Снежана потерла лоб пальцами. — Постараюсь побыстрее. Девочку свою целуй. Я рада за тебя. Увидимся.

Она сбросила вызов и опустила трубку.

— Значит, все наши разговоры со Светланой известны там? Шишкам из разведки? — Снежана показала пальцем в потолок.

Джин заметила на лице девушки явный испуг.

— Я не знаю, — она пожала плечами. — Время покажет. У Светланы ведь израильская Сеть, а с израильтянами им справиться труднее, — напомнила Джин, усаживаясь в кресло напротив. — Ничего нельзя сказать наверняка. Даже то, что мы с тобой до сих пор живы, еще ни о чем не свидетельствует. Надо быть предельно осторожными.

— Ты не просто беженка, не просто врач, — Снежана наклонилась к ней, пристально глядя в лицо. — Обычные девицы хоть оттуда, — девушка кивнула в сторону Голан, — хоть отсюда, хоть из вашей Молдавии и даже из Москвы не думают о таких вещах.

— Я не просто беженка, — невозмутимо призналась Джин, так как уклоняться от ответа она считала сейчас излишним. — Если мне удастся на самом деле реализовать свои планы и если ты поможешь мне в этом, и если нам обеим посчастливится отсюда вырваться, твоя жизнь изменится к лучшему. Ты забудешь время, проведенное здесь, как страшный сон.

— Кто ты? Как изменится моя жизнь? Что именно может измениться? — Снежана перешла на шепот.

— Я пока не могу тебе этого сказать, — спокойно ответила Джин. — Пока для тебя и для себя самой я — Зоя Красовская, беженка с Голан. Я просто прошу тебя о помощи. Она мне нужна. Тогда, вероятно, в будущем я смогу помочь тебе сделать жизнь такой, как ты мечтала.

— О чем я мечтала! — девушка откинулась в кресле с грустной улыбкой. — О чем я мечтала! — вздохнула она. — Уже почти забыла. Я мечтала увидеть мир, путешествовать, изучать природу, ставить всякого рода эксперименты. Еще в школе, до развала, до нашей головной боли с албанцами. Хотела поступать в университет, — Снежана пожала плечами. — Я бы и поступила. У меня были хорошие выпускные оценки. Меня могли принять на биологию или на геологию. Я всегда интересовалась тем, как устроена Земля, на которой мы живем. Мне нравилось заниматься с растениями, да и животных я тоже люблю. Мне всегда их жалко.

— Ты сможешь воплотить свои мечты в реальность, и найдутся люди, которые помогут, несмотря на твое нынешнее занятие. Для этого ты должна мне помочь, — сказала Джин.

— Чем? — растерянно спросила Снежана.

— Позже сообщу, и не здесь, — серьезно ответила Джин. — Этот коридорный вполне может слушать нас под дверью. Что тебе сказала Абия о своей корове? — молодая женщина перевела разговор на безопасную тему и улыбнулась.

— Ей намного лучше, твое лечение помогает. Милиса совсем пришла в себя, даже пытается сидеть, а девочка, дочка Абии, утром проснулась и встала на больную ножку. Абия не разрешает ей пока ходить, но очень рада, ведь все заживает хорошо. Она просит еще привезти лекарства для Милисы, особенно антибиотики и витамины. Говорит, кончаются, — прошептала, нагнувшись вперед, Снежана.

— Надо обязательно найти возможность отвезти эти лекарства, — нахмурилась Джин. — В первые пять дней ни в коем случае нельзя прерывать лечение, иначе заражение разовьется с новой силой. Тогда все, летальный исход гарантирован. Как это сделать? Я не вижу реального выхода, — она взглянула на Снежану с беспокойством.

— Абия просит привезти лекарства в крайнем случае завтра утром, — Снежана, раздумывая, поковыряла пальцем в зубах. — Ума не приложу. Придется мне снова попытаться уговорить Абдуллу отпустить меня вечером. Скажу ему почти правду, — она пожала плечами, — мол, дочке Абии нужно отвезти лекарство. Он знает об их существовании. Позвоню Бабаку, пусть подъезжает сюда или на виллу. Не знаю, как сам Абдулла захочет — здесь остаться или ехать со мной туда, но не думаю, что он дамасского генерала здесь одного оставит. Пока Абдулла спит, съезжу, отвезу лекарства. Он за такие «проступки» от меня поработать потребует. Наизнанку вывернет, как умеет, — девушка криво усмехнулась. — Извращенец, хоть и мулла. Всякие такие штуки любит, которые нормальному человеку и в голову не придут. Ладно, придется потерпеть ради Милисы, — вздохнула она.

— Обязательно спроси у Бабака, нашел ли он людей, пострадавших от военных во время манифестации, — напомнила Джин шепотом.

— Да, — кивнула Снежана. — Тс-с, — она прислушалась и прижала палец к губам. — Кажется, хозяин идет.

В коридоре послышались шаги, и дверь отворилась. На пороге действительно показался хозяин отеля. За его спиной маячил араб, который расставлял девушек на сцене для танца, а за ними виднелся коридорный с этажа.

— Уф, устал, — промокнув голову и лицо платком, хозяин вошел в комнату. — Кофе еще не принесли? — мужчина строго взглянул на коридорного.

— Не принесли, Мустафа, как видишь, — ответила за коридорного Снежана. — Не шибко быстро твои приказания здесь исполняются. Мы с дороги устали, маковой росинки во рту не было. Человек вообще вот из-за границы пришел, от израильтян, — добавила девушка, показывая на Джин. При этом она сделала почти круглые испуганные глаза, и Джин едва сдержала улыбку.

Могло показаться, раз она пришла из Израиля, так израильтяне ее там морили голодом. Как ни странно, хозяин на полном серьезе спросил молодую женщину именно об этом.

— Лютуют израильтяне-то?

Джин чуть не поперхнулась.

«Судя увиденному вокруг и по рассказам Бабака с твоей Снежаной, в Израиле вообще рай земной», — подумала она, но ответила коротко:

— Да, лютуют.

— Евреи, понятное дело. Они нашего брата терпеть не могут. Обрезанные недоноски, — кивнул Мустафа.

Джин опять едва удержалась от смеха. Ее внешний вид явно говорил, что ни к «брату» Мустафы, ни к его «сестре» даже она отношения не имеет. Впрочем, такие вещи совсем не принимались во внимание. Джин сочла разумным промолчать. Что ответишь?

Хозяин и не ждал ответа. Для него и так все было совершенно ясно.

— Почему кофе не принесли? Разберитесь. Мне тоже, с вишневым шербетом, как я люблю, — повернулся он к коридорному.

— Слушаюсь, — покорно сказал коридорный, бесшумно исчезая.

— Дверь закрой, Абан, — приказал Мустафа своему спутнику.

Он прошел в комнату, подошел к дивану, на котором сидела Снежана, как раз напротив Джин, и грубо толкнул девушку в плечо с воплем:

— Пошла отсюда!

Снежана упала на пол, ударившись коленкой о край стеклянного стола. С вазы упала гроздь винограда. Абан заботливо подобрал ее, сдул пыль и положил обратно.

«То есть если даже повалялось на полу, есть все равно можно», — иронически подумала Джин.

Помочь встать Снежане никто не подумал, да она явно и не ожидала помощи, поэтому встала сама, отряхивая джинсы на коленках, и отошла к окну.

— Чего растолкался-то? — буркнула девушка недовольно.

Естественно, на нее не обратили внимания.

— Она говорит, — Мустафа показал пальцем на Снежану, не удосужившись ни повернуться к ней, ни даже назвать по имени, — ты врач, из Москвы, это правда? — его небольшие коричневые глазки пристально смотрели на Джин. Взгляд неприятный, испытывающий.

— Правда, — ответила она.

— Где ты жила в Москве? — спросил Мустафа как бы невзначай.

«Так, проверочки начинаются», — подумала Джин, Вопрос хозяина не застал ее врасплох, ведь еще в Израиле она предполагала что-то подобное. Рано или поздно Джин придется отвечать на такие вопросы — хозяину ли комплекса, офицеру ли службы безопасности. Неважно. Судя по всему, здесь, в Сирии, не было большой разницы. Одно прекрасно совмещалось с другим. Джин поняла это сразу, едва она вшила в гостиницу.

— На улице Гиляровского, — ответила Джин.

Джин хорошо знала данный адрес. Там жил один молодой русский врач, проходивший практику в клинике ее матери три года назад.

— Какая там рядом станция метро? — продолжал спрашивать Мустафа.

— «Проспект Мира», — ответила Джин. — Кольцевая и радиальная. Почему тебя метро интересует? — шутливо спросила она. — Никогда не ездил? Я слышала, скоро в Дамаске откроют, вот и покатаешься.

— Молчать! — отрезал Мустафа, нахмурившись. По середине его широкого, похожего на бычий, лба залегла глубокая морщина. Человек не привык слушать возражения и совершенно не мог терпеть даже малейшей иронии. «Полковник, совершенно точно, — констатировала про себя Джин. — Со всеми неотъемлемыми чертами, какие обычно воспитываются в тоталитарных армиях».

— Значит, «Проспект Мира», — повторил он и взглянул на Абана. Тот кивнул.

— Правильно. Так и есть, — произнес Мустафа.

«Абан, похоже, учился в Москве, потому его и привели сюда», — догадалась Джин.

— Он все станции Московского метрополитена наизусть знает? Станция «Фили» где находится? — словно забыв о предупреждении Мустафы, Джин насмешливо взглянула на его помощника.

— Молчать! Тут вопросы задаю я, — рявкнул Мустафа и так ударил кулаком по стеклянному столику, что он чуть не разлетелся на куски.

«Кто бы сомневался!» — Джин нисколько не испугалась, даже не шелохнулась, все так же спокойно глядя на хозяина. Она видела, его смущает поведение Джин. Видимо, он привык к совсем другой реакции.

— Так, ты доктор… — опять начал он.

В дверь постучали.

— Войдите, — Мустафа повернулся.

На пороге показался коридорный, а вслед за ним — официант, такой же ослепительно белый и отутюженный, в идеально сидящем белом колпаке. Он вез перед собой столик-каталку, на котором был аккуратно расставлен серебряный кофейный сервиз — чашки с витиеватыми восточными завитками по краям, такой же кофейник, прикрытый салфеткой, вазочка с щербетом, сахарница.

— Поставьте сюда. Только побыстрее, — приказал Мустафа, показав на стол.

Официант с невероятной ловкостью, почти незаметно подкатил столик, переставил его содержимое и так же быстро и бесшумно удалился в сопровождении коридорного.

«Чувствуется выучка», — подумала Джин. Снежана подошла к столу, протянула руку, чтобы взять кусочек шербета, но хозяин тут же сильно ударил ее по пальцам, и девушке пришлось отдернуть руку.

— Не тронь. Тебя не приглашали.

— Мустафа, вкусно, — обиженно скривила губы Снежана.

— Я сказал, отойди!

— Ладно.

Снежана снова отошла к окну и села на высокий пуф, отделанный бархатом. Мустафа пристально посмотрел на Джин. Она не пошевелилась и не проявила никакого желания притронуться к угощению. Одна бровь у мужчины приподнялась. Видимо, его удивляла нетипичная для ее контингента сдержанность.

— Вернемся к тому, о чем говорили, — произнес он чуть позже. Взяв кофейник, налил себе кофе и положил кусочек щербета в рот. Кивнул помощнику, дескать, тоже может угощаться. Джин они ничего не предложили, а она сделала совершенно безразличный вид и спокойно смотрела на Мустафу, ожидая продолжения его речи.

«Нащупывает, какие у меня слабости, и пока не находит. Скоро покажет свои», — подумала молодая женщина.

— Вот у моей матушки такое заболевание… У нее ноги отекают, и она ходить не может, — произнес Мустафа, прожевав щербет.

— Я не собираюсь ставить диагноз вашей матушке, тем более с ваших слов. Причины могут быть любые. Надо делать анализы. Зачем попусту языком молоть? Если вам нужен мой осмотр, я его проведу, но давать советы наугад не намерена, — ответила Джин довольно резко.

— Ты непростая штучка, — Мустафа и его помощник удивленно переглянулись. — Вот если… — начал Мустафа, но закончить не успел.

— Абдулла, Абдулла приехал! С ним и этот генерал, и еще какие-то военные… — закричала у окна Снежана.

— Сколько время? — хозяин подпрыгнул, как надувной мячик, ударившийся об пол, и уставился на часы, после паузы бормоча:

— Они почти на сорок минут раньше. О, проклятие мне! Мы толком не успели подготовиться. Немедленно беги, встречай его, — приказал мужчина помощнику и прижал ладонь к покрытому испариной лбу.

— Я — первая, я — первая, — Снежана ринулась к двери, беспардонно оттолкнув не только Абана, но и самого Мустафу. — Мой Абдулла, при нем ты не посмеешь мне ничего сделать, даже голос повысить. Понял? — девушка насмешливо показала Мустафе язык. — Сейчас я его приведу познакомиться с тобой. У нас теперь есть защита от этих, — Снежана показала пальцем на Мустафу подмигнула Джин и выбежала в коридор.

К удивлению Джин, Мустафа действительно не сказал ей ни слова, а только покраснел, как спелый перец, и усиленно потер платком лысину. Всемогущий тигр для своих беспомощных рабов, он сам превращался в такого же раба перед ненасытным удавом родом из власти, королем джунглей. «Просто Киплинг какой-то, — подумала Джин. — Шерхан, бандерлоги и великий Каа, который всех заворожил. Мы тебя слышим, о Каа!» Ей хотелось рассмеяться, но женщина сдержалась.

— Ты почему не одета? — Мустафа повернулся к Джин, и только сейчас обратил внимание на ее затрапезную одежду. Молодая женщина не надела ни одно из вечерних платьев, которые мужчина приказал принести в номер.

— Я их не надену. Они мне не нравятся, — твердо ответила Джин.

— Не нравятся?! — лицо Мустафы исказилось яростью, и он поднял руку, сжав пальцы в кулак. Было ясно, мужчина готов ударить ее. Джин не шелохнулась и не отвела взгляда. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Вдруг Мустафа как-то сник, рука его опустилась, взгляд потух, а мускулы на лице задрожали. Джин по-прежнему неподвижно смотрела на мужчину. Джин понимала его состояние. Он привык вызывать страх у окружающих, а сейчас сам угодил в подобную ловушку.

— Шайтаны, шайтаны, — пробормотал хозяин, повернулся и, больше не глядя на Джин, торопливо засеменил к выходу. Походка у него вдруг стала какой-то лакейской, неуверенной. Мустафа шел почти на цыпочках, а вся фигура выражала угодливость. Помощник, такой же притихший и готовый прислуживать, поспешил за ним. «Надсмотрщики над рабами всегда беспощадны к находящимся в их власти, и больше смерти боятся тех, от кого зависят сами. Контролеры — самая презренная порода людей, каких обычно воспитывают тоталитарные государства: всевозможные заместители, порученцы, руководители среднего звена, надсмотрщики. Они безропотно терпят унижение и грубость своих начальников, но с лихвой отыгрываются на тех, кем руководят сами. Особенно, если это совершенно бесправные люди, находящиеся на территории государства незаконно и во всем зависящие от их милости. Настоящие рабыни», — подумала Джин.

Дверь за хозяином и его помощником закрылась. Женщина наконец-то осталась одна, но, как она сама понимала, ненадолго. Встав с дивана, Джин подошла к окну, и отдернув шелковую занавеску, взглянула вниз. Окно выходило на площадь с фонтаном. Прямо под окном стояло несколько дорогих бронированных авто, а около них прохаживались солдаты, но самих высокопоставленных пассажиров уже не было видно. Они, похоже, вошли в отель, а значит, скоро появятся в ее номере. Джин отошла от окна, снова села на диван, решив ждать. Точно. Спустя несколько минут, как и ожидала, она услышала в коридоре звонкий голос Снежаны:

— Сюда, Абдулла, сюда, иди скорее, чего ты так медленно? Вот она.

Дверь распахнулась и в комнату вошла Снежана. Вслед за ней появился высокий представительный мужчина в белой чалме и длинном зеленом атласном одеянии муллы, расшитом золотом и, видимо, надетом по случаю пятницы.

— Это Абдулла, Зоя, — сказала Снежана с улыбкой, обращаясь к Джин. — Он нас защитит от Мустафы, во всяком случае, обещал, — и она совсем уж по-свойски ущипнула муллу за руку.

— Здравствуйте, — сказала Джин, на этот раз даже встав и чуть склонив голову.

— Как ты и говорила, хороша.

Шурша полами вышитого халата, мулла подошел к ней. Он был среднего возраста, лет сорока, не больше. Лицо, как подумала Джин, чуть широковатое на тюркский манер, но скорее приятное, располагающее, можно сказать, и интеллигентное. Во всяком случае, точно лицо образованного человека.

— Да, вижу, русская. Асефу понравится, я думаю. Такие правильные, красивые лица иногда встречаются у их женщин, — сказал мулла, рассматривая Джин как товар, без всякого стеснения.

«Асефу? Генерала зовут Асеф? Неужели?» — насторожилась Джин.

У нее мелькнула догадка, которой она сама боялась поверить. Взглянула на Снежану, и та тоже о чем-то догадалась и нахмурилась. Конечно, ей никто не докладывал, как зовут генерала, а как выглядит тот, кого они обе имели в виду, Джин знала, а Снежана, судя по всему, нет, потому и не догадалась, когда побежала вниз встречать своего муллу. Теперь же его имя обеим напомнило ужасное изуродованное тело Милисы, и Джин со Снежаной стало не по себе. Снежана смотрела на Джин с тревогой, но та только ободряюще улыбнулась ей — мол, ничего, я справлюсь.

Скоро пришлось убедиться в правильности их догадок. В коридоре послышались энергичные шаги, и тонкий угодливый голос хозяина, Мустафы, пригласил:

— Прошу, прошу, сюда, мой господин.

Хозяин заведения буквально влетел в комнату спиной, согнувшись вдвое от желания услужить, и тут же отскочил в сторону. На пороге возник высокий военный, а за ним еще несколько мужчин, также в военной форме.

— Где? Здесь? Она? — спросил властно незнакомец.

Джин повернулась на его голос. Так и есть. Перед ней стоял сам Асеф Шаукат, зять Башара Асада, муж его старшей сестры Бушры и глава всей сирийской разведывательной службы! Такую встречу Джин прогнозировала, ведь разведчик должен быть готов ко всему. Чтобы сразу, только появившись в Сирии, натолкнуться на самого Шауката — нет, никак не ожидала, Подобное могло быть и большой удачей, и в равной степени провалом, причем с весьма печальным для Джин концом. Все могло вообще завершиться виселицей.

— Она, она, господин генерал. Как видите… — проблеял испуганный, бледный Мустафа, быстро моргая глазами.

Шаукат вошел в номер, за ним проследовали его адъютанты и помощники.

— Она недурна, скажу прямо, — сказал Абдулла, подойдя к нему, — я даже завидую тебе. Настоящая славянка, с их статью и северной невозмутимостью. Она просто как египетский сфинкс, не суетящийся и полный достоинства. Я говорю, она бровью не ведет, — вот это самообладание! Темперамент есть, и это заметно по глазам. В них есть огонь. Еще какой огонь! — он удовлетворенно прищелкнул языком.

«Все заметил, наблюдательный мулла. Если и не сотрудник спецслужб, то имеет основательную подготовку. Как, впрочем, все здесь», — подумала Джин про себя.

— Верно. Похоже, ты прав, — отметил Шаукат, подойдя к Джин.

Она много раз видела его на различных фотографиях в газетах и в Интернете, но только гораздо чаще в гражданской одежде, чем в военной форме. В жизни он ничуть не отличался от этих известных изображений. Такое же немного простоватое, — он вышел из крестьян, — но волевое и даже суровое лицо. Широкие густые брови, почти сходящиеся над переносицей, такие же черные, аккуратно подстриженные усы. Взгляд спокойный, уверенный, жестковатый, но не жестокий. Невозможно было представить, что всего несколько дней назад Шаукат облил кипятком Милису, нанеся ей непоправимые увечья. Казалось, он не может сделать что-то подобное. Но тем не менее сделал это. Результат Джин видела собственными глазами, и ей очень бы не хотелось оказаться на месте несчастной женщины, за жизнь которой сейчас боролась Абия в небольшой деревушке, находящейся в паре десятков километров отсюда.

Несколько мгновений Шаукат молча смотрел на Джин, а она на него, не отводя глаз.

— Снежана говорит, она кроме всего прочего неплохой доктор, — мягко добавил, приблизившись, Абдулла. — Женщина вполне может полечить этого неврастеника, младшего брата твоей Бушры, который пытался застрелиться из-за ссоры с тобой. Твоя жена не будет за него переживать. Полечит его рану, а заодно и голову. Может, тогда он начнет соображать лучше, после ее лечения, — Абдулла тихо засмеялся.

— Может быть, — Шаукат кивнул и даже едва заметно улыбнулся.

Он еще несколько мгновений неотрывно смотрел на Джин, и она чувствовала симпатию в его взгляде. Потом Шаукат повернулся к Абдулле:

— Так ты останешься здесь?

— Нет, ни в коем случае! — мулла поморщился. — Я не люблю ничего казенного, даже очень удобного и красивого. У меня вилла недалеко, мы поедем туда и проведем время как дома. Правда, малышка? — он слегка ударил Снежану по попе.

— Да, дорогой, — она кивнула, царапнув ногтями, как котенок, рукав муллы.

— Тогда будем на связи, — согласился Шаукат. — Я остановлюсь здесь. Все остальные, — он строго взглянул на Мустафу и его помощника, — вон отсюда! Все убрать, — он показал на столик, на котором еще остались кофейник, чашки, вазочка с щербетом. Снежана демонстративно поедала его, с издевкой поглядывая на Мустафу, а он не смел сказать ей ни слова против.

— Принесите нам полноценный ужин, — распорядился Шаукат. — Для меня, моих людей, — он показал на офицеров. — И для нее, — мужчина взглянул на Джин. — Как тебя зовут?

— Зоя, господин, — ответила она тихо, уверенная, что он ее услышит.

— И для Зои. Спросите, чего именно она желает, и доставьте без всякого исключения. Это еще что за тряпки? — Шаукат показал на платья, развешанные на диване.

— Ее платья. Она должна была выбрать для себя одежду, — дрожащим голосом доложил хозяин.

— Не надо ей никаких безвкусных платьев, — Шаукат лишь поморщился. — Все унесите немедленно. Пусть остается в своей теперешней одежде. Мне так нравится. Вам ясно? — он подошел к Мустафе.

— Так точно, господин. Будет исполнено, — тот низко поклонился.

— Исполняйте немедленно!

— Мы поехали, — Абдулла направился к двери. Снежана держала его за руку. — Приятно провести время, — несколько двусмысленно улыбнулся мужчина.

— Пока, — Снежана кивнула Джин, затем подняла руку и сжала пальцы в кулачок.

— Пока, — Джин тоже кивнула и вопросительно взглянула на девушку, стараясь напомнить ей этим самым об их договоренностях. Снежана в ответ соединила большой и указательный палец левой руки и показала женщине своеобразную букву «о», то есть о’кей — я сделаю все, что надо, я помню.

— Пойдем, пойдем. Нам ведь еще ехать, а мне не терпится поиграть с тобой, — торопил ее мулла.

— Ты необузданный, я знаю, — промяукала Снежана.

Когда Абдулла и его «наложница» ушли, а прислужники убрали платья и посуду, Шаукат подозвал к себе Джин.

— Нам надо еще поговорить о делах. Иди пока в спальню. Еду тебе принесут туда, — сказал он даже мягко, как показалось Джин.

— Хорошо, господин, — она чуть склонила голову и неторопливо, покорно пошла к двери, ведущей в спальню. На пороге Джин остановилась, выдернула длинную деревянную спицу, сдерживающую волосы на затылке — они рассыпались по плечам густой темной волной, затем вполоборота взглянула на Шауката. Он неотрывно смотрел на молодую женщину, забыв о присутствующих рядом адъютантах. В его взгляде Джин увидела и восхищение, и удивление. Он, видимо, тоже не ожидал подобной встречи. Быстро пройдя в спальню, она закрыла за собой дверь. Все сделала молча — ни слова протеста, ни единого капризного, недовольного вздоха. Ушла — и все.

Спальня была красивой. Пожалуй, своим убранством она бы не уступила и отелям класса «люкс» в Нью-Йорке. Отделанная в нежных розовых тонах, спальня соединялась с просторной ванной, тоже розовой. И сама ванная — джакузи, отделанная кафелем светло-розовых, пастельных тонов. И унитаз, и биде, и обе раковины, и шкафчики под ними, и конечно, полотенца, сложенные на сверкающих чистотой стеклянных полках, и стены, выложенные кафелем, и пол, и даже потолок. Короче говоря, розовое царство, украшенное натуральными розами тех же оттенков в белых хрустальных вазах.

Кровать, просто царская постель, под высоким балдахином и с прозрачными тюлевыми занавесками, стояла в самой середине спальной комнаты. К кровати был приставлен небольшой диванчик с подушками. Сбросив куртку, Джин села на него. Красота обстановки, которая могла поразить любую иную девушку Мустафы, на нее не произвела никакого впечатления. В том мире, где жила Джин, подобные обстановки служили уделом большинства населения, а не избранных, чуть ли не помазанных самим Аллахом правителей.

Ее мысли сосредоточились на другом, а именно — как правильно вести себя дальше. Близости с Шаукатом ей не избежать, как бы все ее нутро ни противилось этому. Показывать строптивость опасно, если вспомнить печальный опыт Милисы. Даже не перспектива постельных утех против собственной воли удручала Джин, хотя ей никогда не приходилось заставлять себя заниматься любовью и служить игрушкой для удовольствия мужчины. Еще неизвестно, как у молодой женщины получится подобное. Сможет ли она заставить себя или хотя бы стерпеть и не высказать неудовольствия.

Гораздо больше заботило другое — легенда у Джин хлипкая, слепленная наспех. Такому человеку, как Шаукат, проверить ее — раз плюнуть, а значит, он мог легко разоблачить всю игру Джин, и если не узнать наверняка, кто она такая, то, во всяком случае, убедиться в ее явном лицемерии. Такого факта в Сирии достаточно, чтобы угодить в тюрьму и сорвать задание.

О Шаукате Джин знала достаточно. И обо всех его предыдущих заслугах перед семейством Асадов, и о нынешнем, весьма скользком и противоречивом положении. Шаукат происходил из бедной алавитской семьи, жившей в городе Тартусе, но с детства отличался напористым характером и тягой к знаниям. Сдав экзамены, поступил сам, без всякой поддержки, в Университет Дамаска на юридический факультет. Все свое время мужчина посвящал учебе, понимая, что от усилий Шауката зависит не только его собственное будущее, но и будущее семьи. Шаукат ни на кого не мог рассчитывать, а вырваться из нищеты хотелось. С юных лет он проявлял недюжинные амбиции.

Шаукат окончил Университет, получив почти одновременно степень бакалавра юриспруденции и степень кандидата исторических наук. Это был его первый шаг по пути будущей карьеры, но как оказалось, не главный. Судьбоносное происшествие в жизни Шауката также случилось в Университете. Во время учебы он познакомился со студенткой по имени Бушра аль-Асад, единственной дочерью всесильного диктатора Хафиза аль-Асада. Она училась на факультете биологии, тоже отличаясь тягой к знаниям и сильным, волевым характером. Молодой человек из провинции, добившийся всего сам, произвел на Бушру сильное впечатление. Она не на шутку увлеклась им, тогда как сам Асеф относился к ней холодновато, ведь на тот момент Шаукат уже был женат. По законам своего рода он обручился еще в юности с дочерью довольно состоятельного торговца из соседнего клана, и семья очень рассчитывала на ее приданое. Свадьба состоялась, когда Асеф еще учился в Университете.

Кроме того, узнав об увлечении дочери, сам Хафиз Асад выступил категорически против. Он и его супруга считали, что какой-то захудалый студентик из Тартусы — не пара для их единственной дочери. Против Асефа выступили и братья Бушры. Они боялись конкуренции со стороны будущего зятя, и, как впоследствии оказалось, небезосновательно.

Однако все они плохо знали Бушру. Она привыкла настаивать на своем и сама распоряжаться своей жизнью. Девушка убежала из дома с Асефом, которому ничего не оставалось, как развестись с первой женой. Семейство Шауката также не было в восторге от Бушры. Тартусские крестьяне слабо верили в будущее родство с могущественным семейством Асадов, но оно все-таки состоялось. Главный противник женитьбы Бушры и Асефа, самый старший из сыновей Хафиза Асада Басиль, как предполагалось, наследник своего отца, неожиданно погиб в автокатастрофе. Горе объединило семью, и отец сдался, разрешив Бушре вступить в брак с ее возлюбленным.

Правда, семейство Асадов встретило Асефа холодно, и молодые долго жили особняком, общаясь по большей части только с Башаром Асадом, который с самого начала больше других симпатизировал Асефу. После смерти Хафиза Асада, когда Башар стал преемником отца, Бушра и Шаукат стали членами его самого близкого круга, и карьера Асефа резко пошла вверх. За время, прошедшее после окончания Университета, Асеф получил еще и военное образование и ему присвоили офицерское звание.

С приходом к власти Башара мужчина сразу получил повышение и был назначен сначала заместителем главы сирийской военной разведки, а затем и возглавил это могущественное ведомство. Подобный неожиданный карьерный рост вызвал резкое недовольство младшего брата Башара Асада, Махера аль-Асада. Между ними нередко вспыхивали конфликты, и, по некоторым данным, Махер сначала даже стрелял в Асефа, а потом пытался застрелиться сам.

Конечно, Махер в своей ненависти к зятю был не одинок. За ним стояли определенные силы, желающие влиять на политику Башара Асада, а Асеф им мешал. У этих сил в последнее время появился неожиданный союзник. Молодая жена Башара Асма аль-Асад вдруг невзлюбила Бушру и полностью рассорилась с ней. Такая же амбициозная и сильная, она хотела оставаться единственной женщиной, имеющей влияние на Башара, а Бушра составляла Асме конкуренцию.

Не секрет, что настроения Асмы поддерживали те же силы, руководившие и Махером. Камнем преткновения в первую очередь служили отношения с Ираном. Шаукат и Бушра, а также их союзники выступали за сближение с Западом и отказ от поддержки иранских мулл, в соответствии с требованиями Лиги арабских государств и Соединенными Штатами. Они также считали необходимым мирное урегулирование спорных вопросов с Израилем по поводу захвата Голанских высот и прекращение сотрудничества с ливанским движением «Хезболлах», организованным когда-то аятоллой Хомейни, которое Иран до сих пор поддерживал.

Другая партия, стоявшая за спиной Махера аль-Асада и жены Башара, Асмы, наоборот, считалась содружеством войны. Они имели склонность вести неуступчивую политику, близко контактировать с Ираном, считали необходимым конфликтовать и дальше с Израилем, провоцируя прямые военные столкновения. Подобные действия логически приводили к напряженности в регионе, а значит, способствовали бы заоблачному росту цен на нефть, а это очень устраивало правящую кремлевскую верхушку. Именно радикальное крыло в клане Асадов пользовалось особым вниманием со стороны Москвы. При помощи своих московских покровителей из некогда всесильного КГБ, не утратившего связи на Востоке и после крушения Советского Союза, группировка Махера аль-Асада не один раз пыталась «свалить» с высокой должности Асефа Шауката и устраивала против него провокации.

Так, в 2007 году, с явного попустительства военных, состоявших в сговоре с Махером, была намеренно допущена бомбардировка Израилем важнейших стратегических объектов. Ведомство Шауката предупреждало о готовящемся нападении соответствующие службы, но его предупреждения попросту «потеряли». Тем самым соперники хотели показать измену Шауката, его связь с израильтянами и американцами. Когда провокация не удалась, Асефа впрямую обвинили в подготовке военного переворота, а сразу вслед за этим при весьма загадочных обстоятельствах в окрестностях Дамаска погиб видный деятель движения «Хезболлах» Имад Мугние, которого называли супер-террористом, вторым после Ясира Арафата, когда-то, кстати, учившегося в Москве и имевшего там большие связи. По данным ЦРУ, Москва давно хотела избавиться от Имада как от весьма компрометирующей их деятельность фигуры, и такой случай представился. Заодно власти рассчитывали избавиться и от Шауката, так как причастность сирийских спецслужб к убийству казалась очевидной. Поддерживаемый своей женой Бушрой аль-Асад, которая, несмотря на внешнюю хрупкость, оказалась крепким орешком, Шаукат, к удивлению и заинтересованных лиц из Москвы, устоял. О Бушре аль-Асад Дэвид Уитенборн, шеф Джин по разведке, говорил примерно так: «Во главе страны надо ставить не Башара и тем более не этого тупого Махера, который только развлекается с девочками и гоняет на дорогих автомобилях, а Бушру. Это генерал в юбке. От нее больше толка, и она очень здравомыслящая. Все игры с Ираном и „Хезболлой“ прекратились бы в один миг, и Сирия сразу же смогла бы поменять свой курс».

Союз с Бушрой, не только сердечный, но и политический, очень помог Асефу, а Башар не лишил его своего доверия и отверг все претензии младшего брата. Однако группировка Махера, не теряя времени, приготовила новый удар. Шауката обвинили в гибели экс-премьера Ливана Рафика Харири, и все улики подобрали так, что с этим согласилась даже международная следственная группа, которой поручили тщательно рассмотреть дело. Тут не помогла и Бушра. Под давлением внутренних сил, возглавляемых братом, а также международной общественности Башар Асад вынужден был снять Шауката со всех постов и арестовал его.

Шаукат предчувствовал такое развитие событий, даже связывался с правительствами Объединенных Арабских Эмиратов и других стран на предмет предоставления убежища его семье, так как над ними нависла реальная опасность. Однако Шаукат не зря получил прозвище «Дамасский лев». По мнению Уитенборна, он его вполне оправдывал. Шаукату помогали природные крестьянская устойчивость, упорство, а также привычка все доводить до конца и бороться не покладая рук. Шаукат, даже загнанный в угол, не сдался, а продолжал доказывать свою невиновность. Ему это в итоге удалось. Год назад Шауката освободили и вернули все звания и должности. Он снова стал фаворитом Башара и имел беспредельную власть в Сирии. Старший брат намеревался отправить Махера в ссылку, и только очередной приезд генерала Логинова, покровительствовавшего Махеру, заставил президента изменить планы.

«Из всей сирийской верхушки Шаукат скорее иных может пойти на компромисс и более других ориентирован на Запад. По нашим данным, он пытался выходить на резидента ЦРУ в Саудовской Аравии и установить контакт, так как считает, что для спасения режима Асадов необходимы кардинальные перемены. Шаукат в явном меньшинстве, и против него выступают основные игроки, разыгрывающие сирийскую карту — Москва, Пекин и Тегеран. Все они заинтересованы в отсутствии изменений в Сирии, соблюдении интересов правительств. Возможно, Шаукат и сейчас не прочь получить поддержку от Соединенных Штатов, так как ему необходима опора в его борьбе. С другой стороны, Асеф понимает, поскольку они с Бушрой фактически в одиночку на сегодняшний день представляют свою партию, и внутри Сирии у них нет союзников, все может закончиться плачевно. Поэтому семья действует крайне осторожно. История с арестом многому научила их, но, что важно, не напугала», — говорил Дэвид Уитенборн.

Итак, Шаукат искал контакты с американской, и не только с американской разведкой. Во время своего официального визита в Париж он нащупывал контакты там. Американские агенты это зафиксировали. Позиция Асефа по поводу мятежей также значительно отличалась от официальной линии. Он выступал против расстрелов, за переговоры и создание коалиционного правительства, но, опять же, оставался в меньшинстве, не поддерживаемый никем, кроме Бушры. Шаукат мог стать самым главным союзником Джин, а также главным и, возможно, смертельным противником. Кем он станет в итоге, в немалой степени зависело от молодой женщины, ее поведения и, конечно, от обстоятельств. Обычно они имеют способность влиять на положение вещей самым непредсказуемым образом, о чем Джин хорошо знала.

Дверь в спальню приоткрылась. Сначала на пороге показался передвижной столик, уставленный серебряными кастрюльками и блюдами различной величины под накрахмаленными треугольниками салфеток, а за ним возник все тот же отутюженный официант в белоснежно-белом колпаке.

— Что именно вы желаете поесть, госпожа? — спросил он. — Мне приказано предложить вам любое блюдо из нашего меню.

— Наш президент в своей вчерашней речи четко дал определение всем, кто принимает участие в мятежах. Это наймиты американцев и израильтян, а по сути — диверсанты. Впрочем, не надо забывать о том, что это граждане нашей страны. Среди них есть просто оболваненные пропагандой люди, которых ввели в заблуждение. Надо сначала действовать речью, а потом штыком. Сначала убеждать, а потом стрелять, — услышала Джин из соседней комнаты резкий, отчетливый голос Шауката.

— Закройте дверь. Не будем мешать генералу и его подчиненным, — попросила Джин.

— Да, госпожа, — сказал официант, втолкнув столик в комнату и старательно закрывая дверь. — Вот, извольте, — угодливо произнес он и подкатил столик к Джин. — Здесь у нас тефтели из турецкого гороха, куриные отбивные, рулеты с бараниной. Особенно рекомендую блюдо маккадем. Возможно, вы не знаете, но это деликатес, — официант понизил голос и слегка округлил глаза, как будто сообщал большую тайну. — Маккадем у нас подают только избранным гостям по особому приказу хозяина. Оно приготовлено из нежнейших овечьих ножек. Чрезвычайно вкусно, — официант прищелкнул языком.

«Я уже попала в избранные», — подумала Джин с грустной иронией.

— Есть у вас что-нибудь попить? Пить очень хочется, — спросила она.

— Могу предложить арак, — ответил официант, с готовностью подхватив со столика красивый серебряный кувшин с длинной фигурной шеей. — Он сдобрен анисом, и обычно его подают как аперитив, — сообщил он.

— Налейте, пожалуйста, — попросила Джин.

Виртуозно изогнувшись, официант налил напиток в хрустальный стакан с чеканной окантовкой:

— Прошу, госпожа.

— Спасибо, — поблагодарила мужчину Джин, немного отпивая.

Напиток удивил своим очень сладким вкусом, ведь, как и везде на Востоке, в Сирии любят все сластить и солить без меры. Предложенный обед оказался обильным, но Джин это не удивило. Мусульманские женщины, как правило, любят покушать. Они редко следят за фигурой, только если не входят в верхние слои общества, где надо показываться по телевизору, как, например, супруге президента Асме аль-Асад. Она не может позволить себе есть все, что захочется, без всякой меры, ведь Асма представляет Сирию на международной арене. Остальные же, включая и жен братьев Башара, не обращают на свой вес ровным счетом никакого внимания. Культ тела на Востоке сильно отличался от западного стандарта. Если на Западе чем стройнее, тем красивее, то на Востоке — чем толще, тем богаче. К тому же мусульманская женщина убеждена, если у нее есть дети, муж никогда не бросит мусульманку, только если в исключительных случаях. В последней ситуации ему придется заплатить бывшей жене очень большой выкуп, а это может позволить себе далеко не каждый. Кушай себе спокойно, пока проходишь в дверь.

В Сирии, как и в других подобных странах, обед — целый ритуал. Его, как правило, начинают в два часа дня, а заканчивают не раньше четырех. После обеда еще полагается поспать. Когда тут работать? Некогда. Вся работа заканчивается до обеда, да еще с перерывом на молитву продолжительностью не меньше сорока минут.

Другое дело, когда Абии и другим беднякам особенно нечего поесть на обед и остается горбатить спину на пустой желудок. Граждане же позажиточнее, семьи военных и чиновников, привыкли совсем к другому распорядку. Здесь принято не давать гостю встать из-за стола, пока не закончится все выставленное на стол. Существует даже поговорка, по которой количество еды, съеденной гостем, отражает силу его привязанности к хозяину. «Поскольку мой хозяин наверняка никакой особой привязанности от меня не ждет, то я могу особо и не стараться», — подумала Джин.

— Благодарю вас, оставьте. Я уверена, все очень вкусно. Вы можете идти, — попросила она официанта.

— Благодарю, госпожа, — официант поклонился и почти бесшумно удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

Джин отпила еще немного. Вдруг под окнами она услышала странный шум, похожий на лязг гусениц боевой машины. Поставив стакан на стол, женщина подошла к окну. Так и есть, она не ошиблась. К зданию гостиницы подкатили два раскрашенных зеленоватыми пятнами БТРа. В сочетании с окружающей райской обстановкой с голубыми фонтанами, зелеными лужайками и гордо расхаживающими павлинами, они смотрелись крайне неуместно, точно в каком-то приключенческом кинофильме.

С головного БТРа спрыгнул офицер, и все солдаты, охранявшие машины Шауката, вытянулись, отдавая ему честь. Что-то крикнув сопровождающим его людям, он поспешно вошел в отель. В соседней комнате хлопнула дверь, а от сквозняка приоткрылась и разделявшая спальню и гостиную в номере.

— Кого там принесло? — услышала Джин недовольный голос Шауката.

— Махер приехал. Здесь, в окрестностях, расквартирован его четвертый корпус, — доложил адъютант, входя в комнату.

— Я знаю, — оборвал подчиненного Шаукат. — Только его здесь не хватало. Позавидуешь теперь уехавшему Абдулле. Надо было и нам ехать вместе с ним, — добавил он.

— Сейчас начнет скандалить. Он всегда недоволен. Будь с ним осторожен, Асеф. Махер способен на любую провокацию. Он наверняка не забыл своих поражений и, конечно, не простил, — заметил кто-то из помощников Шауката.

— Разберемся. Рожей еще не вышел мне указывать, — холодно откликнулся Шаукат.

Для беспокойства у помощников Асефа Шауката, безусловно, имелись веские причины, да и у него самого тоже. Джин это хорошо знала. Махер Хафиз аль-Асад, младший из сыновей некогда всесильного Хафиза Асада, славился своим неукротимым, вспыльчивым нравом и полной нетерпимостью ко всякого рода возражениям. Правым он считал только себя, и больше никого. К Шаукату Махер питал нескрываемую враждебность, видя в нем соперника в борьбе за расположение старшего брата, наделенного властью.

Кроме того, он считал Асефа и свою сестру Бушру непосредственными виновниками гибели его любимого брата Басиля, которого боготворил, как младшие частенько боготворят старших. Ведь именно после нервного разговора с Бушрой, касающегося ее брака с Асефом, Басиль и угодил в аварию, ставшую для него роковой. Махер полагал, возможно, и не без оснований, что если бы сестра не доводила старшего брата, главного противника ее брака, постоянными упреками, он мог внимательнее следить за дорогой и остаться живым.

Правда, Махер не учитывал и других обстоятельств, хорошо известных, например, американской разведке, а именно — реальные причины автокатастрофы. Скорее всего, ее подстроили агенты движения «Хезболлах» по прямому указанию их руководителей из Ирана.

Басиль действительно имел все основания стать достойным преемником своего отца, а то и пойти дальше. Он обладал острым умом, обширными знаниями, а главное, твердым, волевым характером. Иранские муллы вряд ли смогли бы подчинить себе строптивца. Еще неизвестно, в какую сторону он способен повернуть политику Сирии. Иранские руководители предпочли заранее избавить себя от необходимости вести долгий и трудный диалог, возможно, даже с негативным результатом, решив дело почти тривиальным на современном Востоке способом. Иранцы просто подослали террористов, которые искорежили взрывом дорогу перед проездом кортежа Басиля.

Причем сделали все так хитро, что виноватыми оказались дорожные рабочие, многих из которых незаслуженно казнили. Любовная история Бушры на самом деле не оказала на судьбу Басиля никакого влияния. Он стал жертвой тех самых иранских правителей, за союз с которыми теперь так рьяно выступал обожавший его брат Махер.

Башар аль-Асад устраивал иранцев намного больше. Он был куда сговорчивее по характеру, и правители заранее облегчили себе жизнь, проложив ему, без ведома Башара, дорогу к власти, хотя и последнее точно нельзя было утверждать. Вполне вероятно, Башар знал о готовящемся заговоре, но возражать, как частенько случается в правящих семействах, где братья скорее не родственники друг другу, а непримиримые соперники в борьбе за власть, не стал.

Махер аль-Асад, похоже, до сих пор не подозревал ничего подобного, хотя не понимать было опасно. В семействе аль-Асадов, судя по всему, просматривалась некая линия, по которой умственные способности потомков давали сбой. Так, один из братьев Башара и Махера, Маджид аль-Асад, неожиданно, уже во взрослом возрасте, вдруг заболел неизлечимым психическим расстройством, все время усугублявшимся. Его пришлось изолировать от общества и от семьи.

Башар из-за своих мягкости и непоследовательности тоже страдал депрессиями. Махер, будь он постарше на момент смерти отца, мог занять место Басиля и управлять страной. Его мучил факт политической неудачи. Может быть, мужчина вполне резонно полагал, что у него могло получиться лучше. Пока он управлял Республиканской гвардией, возглавлял четвертый механизированный корпус, который был расквартирован в районе Голанских высот, подчиненные Махера убили более пяти тысяч мирных демонстрантов в Даре, стреляя по ним с танков и бронетранспортеров, а затем вообще отказались предоставить медицинскую помощь. Конечно, у них имелись личные распоряжения их непосредственного руководителя.

На самом деле Дэвид правильно рассуждал, говоря о Бушре как о единственном члене семейства Асадов, способном мудро руководить Сирией в сложившейся на Ближнем Востоке современной обстановке. Ее братья принимали во внимание свою несостоятельность, поэтому всячески отталкивали и унижали, забыв о родственных чувствах.

— Асеф, я тебя четко предупреждал о невозможности вмешательства в политические дела! — дверь в номер с шумом распахнулась и громкий голос Махера аль-Асада заставил Джин вздрогнуть. — Сколько будет продолжаться вся эта либеральная трескотня? — он подошел к столу и толкнул стул, который тут же упал на пол. — Сколько ты будешь лезть не в свои дела! Я приказал расстрелять дезертиров. Кто тебе позволил отменить мой приказ? Они бросили оружие и перешли на сторону мятежников. Дезертиры должны быть расстреляны, и все их семьи тоже. Хватит цацкаться с предателями!

— Не горячись, Махер, а лучше присядь. Вот угощайся, если хочешь. Что касается дезертиров, как ты их называешь, то эти люди вовсе не бросали оружие, а просто оказались совсем в другом месте. Не там, где мы их ждали. Надо разобраться, как произошли недавние события. Возможно, они сбились с дороги или получили не совсем точный приказ. Зачем же сразу стрелять по живым людям? — голос Шауката прозвучал миролюбиво.

— Они солдаты и должны быть там, где я их жду, а не там, где им захочется или где они случайно оказались! — коротко ответил командир Республиканской гвардии.

Джин покачала головой. Махер говорил, как избалованный ребенок, который играет в игрушечную войну и переставляет картонных солдатиков. В закрытой элитной школе, в которой учатся дети высокопоставленных сирийских чиновников, ему не объяснили, какова ценность человеческой жизни. Он вообще считал всех, не принадлежавших к его клану, пешками, чем-то вроде отбросов общества, рабов, безропотно выполняющих волю хозяев и так же безропотно погибающих по их приказу.

Шаукат, как помнила Джин, вырос в крестьянской среде. Он с детства познал тяжелый труд на иссушенной палящим солнцем земле, испытавший нищету и бедность, когда дети ложатся спать голодными, мечтая о куске хлеба, как Махер мечтал о самых современных «стрелялках» и развлечениях. Асеф, занявший высокий пост не по приказанию своего папочки, а сам всего добившийся в жизни, конечно, по-другому относился к жизни и хорошо испытал ее горькую ценность, пропитанную соленым потом тяжелого ручного труда. Он узнал ее с детства, и в этом была главная разница между мужчинами. Один твердо стоял на земле и мыслил реально, другой, избалованный родителями и обществом, витал в облаках, выдавая собственные капризы за политические решения.

— Мне кажется, Махер, ты перегибаешь палку, — резко возразил Шаукат.

— Я перегибаю?! — младший аль-Асад понизил голос. Теперь он напоминал шипение разъяренной змеи, которое Джин недавно пришлось услышать в горах, когда она переходила границу. — Да я давно говорю, ты предатель, Асеф. Вы с Бушрой спите и видите, как вам свалить Башара и захватить его пост, обойти меня. Этого не получится, так и знай. Все будет по-моему. Ты вступил в сговор с Израилем! Мне доложили!

— Кто тебе доложил? Твой придворный шакал, полковник Биляль? Глава твоей так называемой личной разведки? Он науськивает тебя на меня и доносит на меня всякую чушь, которую ты сразу же передаешь своему брату? — голос Шауката тоже стал гневным.

— Ты считал, я буду молчать и так просто пропущу тебя? Не бывать этому. Ты меня знаешь. Я ненавижу тебя, ненавижу Бушру, хоть она мне и сестра. Вы никогда не будете править, пока я жив! Никогда! — визжал Махер.

Послышался какой-то резкий скрип. Видимо, сдвинули стол.

— Держите его! Он с ума сошел! — прокричал кто-то из помощников Шауката.

Снова какая-то возня, шум падающей посуды, а потом… прозвучал выстрел. Джин распахнула дверь, появившись на пороге спальни.

— Кто это?

Махер, повернувшись, с усмешкой взглянул на молодую женщину. Внешне он был очень привлекательный, даже красивый. Так казалось даже по фотографиям. Пожалуй, самый привлекательный и красивый из всего семейства Асадов. В этой красоте, в правильности черт, во взгляде больших зеленоватых глаз под черными густыми бровями прослеживалось что-то жестокое, отталкивающее.

— Хорошенькая, даже очень. Вот я скажу Бушре, чем ты тут занимаешься, Асеф, она тебе все волосы вырвет. Ни за что не потерпит соперницу, — саркастически заметил Махер, убирая пистолет в кобуру.

Окинув Джин взглядом с ног до головы, он как-то неприятно усмехнулся и направился к двери, словно ничего и не произошло. Семейство Асадов, как поняла женщина, пользовалось возможностью пострелять друг в друга. Шаукат неподвижно лежал на ковре. Его поддерживал за плечи адъютант, а рядом на ковре расплывалось темное кровяное пятно. Махера содеянное явно не волновало. Открыв дверь, он остановился на пороге, еще раз взглянул на Джин. Похоже, она занимала его гораздо больше, чем мысль о том, жив муж его сестры или уже мертв.

— Когда она тебе надоест, скажи мне, — мерзавец кивнул в сторону Джин, словно Шаукат мог его не только слышать, но и видеть. — Я ее заберу к себе. Очень уж хороша. Тоненькая. Моя Маналь разъелась, ее уже и не обхватишь. Что до дезертиров, — его красиво очерченные губы под аккуратно подстриженными усами скривились в ярости. — Я приказан их расстрелять, и значит, так и будет. Никто не смеет отменить мой приказ! — закончил Махер, выйдя в коридор и резко захлопнув за собой дверь.

Джин опять вздрогнула.

— Господин, господин, вы слышите? — как только Махер удалился, адъютант склонился над Шаукатом и испуганно звал его. — Кажется, он без сознания, — растерянно заключил мужчина, взглянув на остальных. — Чего теперь делать? Надо позвать врача.

— Дайте, дайте, я посмотрю, — Джин быстро подошла и опустилась на колени перед Шаукатом.

— Она же врач, — вспомнил вдруг адъютант. — Как вас там зовут… Зоя, подскажите нам? Вы разбираетесь в подобных случаях? — Джин отметила новое, уважительное обращение к своей персоне.

— Я разбираюсь, — кивнула Джин. — Во-первых, помогите мне перенести господина на диван, — распорядилась она, — я не могу смотреть на полу. Во-вторых, немедленно прикажите хозяину принести все медицинские препараты и инструменты, которые имеются в отеле. Голыми руками, без препаратов, как вы понимаете, много не наделаешь. У них здесь есть медицинский пункт?

— Должен быть, — адъютант Шауката вскочил и побежал к телефону, закричав в трубку: — Мустафа, в генерала стреляли. Кто? Кто? Какая разница? Махер стрелял. Что «о!»? Срочно нужны медикаменты. Какие? — он быстро оглянулся на Джин, которая помогала помощникам генерала уложить его на диван перед окном.

— Все медикаменты. Я посмотрю, — сказала Джин.

— Не знаю. Короче, несите все, что есть, — передал адъютант. — Доктор? Кстати, у них тут есть доктор, — сказал он, обернувшись к молодой женщине.

— Пусть придет. Его помощь не будет лишней. Вдвоем мы быстрее справимся, — кивнула она.

— Пусть приходит! — дублировал офицер в трубку. — И поскорее, Мустафа, поскорее, — взволнованно добавил мужчина.

— Надо снять одежду. Помогите мне. Я должна осмотреть рану, — попросила Джин помощников.

— Он жив? — затаив дыхание, спросил один из них.

— Да, жив, — заключила Джин, заглянув в зрачки генералу и приложив ухо к груди, — у него шок. Сейчас я сделаю укол, и он придет в себя. Неужели выстрелили прямо в него? — поразилась молодая женщина. — Какая-то дикость.

— Да, в него. Пуля прошла навылет и угодила в подоконник. Махер не считает подобное дикостью, — усмехнулся адъютант, подходя ближе. — Для него такие штучки — обычное дело. Если на плацу Махер недоволен выправкой своих гвардейцев или заметит минимальную небрежность в обмундировании, ему ничего не стоит просто застрелить солдата, который вызвал его неудовольствие. Махер вообще любит пострелять по каждому поводу.

— Заметно, — тяжело вздохнула Джин. — Он уехал?

— Не думаю. Для него не произошло ничего особенного, — ответил офицер. — Сидит, наверное, на ротонде и смотрит на девочек Мустафы или уже потащил какую-нибудь из них в номер. Махер любит заняться легким сексом после того, как позлится, а особенно постреляет, — офицер криво усмехнулся. — У него сразу потенция повышается. Махер еще явится сюда узнать, как его родственник чувствует себя после так называемого разговора.

— Не впускать! — резко приказала Джин.

— Кого не впускать? — опешил офицер.

— Махера аль-Асада сюда больше не впускать, — молодая женщина серьезно посмотрела на собеседника, повернувшись. — Вам ясно? Просто закрыть дверь и не пускать ни при каких обстоятельствах. Иначе такая встреча может только усугубить положение.

— Как мы можем не пустить его? Положено… — снова удивился офицер.

— Вы хотите, чтобы ваш начальник быстрее поправился? — нахмурилась Джин.

— Да… — неуверенно ответил офицер.

— Так выполняйте мои советы. Вас как зовут?

— Заир аль-Мас. Я старший адъютант, — ответил тот все так же растерянно.

— Так вот, Заир, закройте дверь. Впустите только врача, и пусть внесут медикаменты. Больше тут никого не нужен, даже сам хозяин. Все его стенания и вздохи здесь совершенно ни к чему. Махеру, когда он явится, просто ответьте, что больному необходим покой и так настаивает доктор. Все. Покой, ясно? — кратко распорядилась Джин.

— Ясно, Зоя, — спокойно кивнул адъютант, а Джин отметила его заинтересованный и едва ли не уважительный взгляд.

— Теперь дайте мне свет, — повернувшись, сказала молодая женщина. — Снимите абажуры с тех ламп и несите сюда обе. Посветите мне. Я должна видеть входное и выходное отверстия от пули, чтобы понять, какие органы задеты. Пуля, попавшая в подоконник, означает сквозное ранение. Это облегчает дело, но все зависит от того, как она прошла и насколько сильное кровотечение. Так, — она наклонилась над Шаукатом. — Входное, я вижу. Светите сюда, пожалуйста, — попросила Джин помощника, — оно находится в районе нижних ребер. Значит, скорее всего, задета печень. Это грозит нам желчным перитонитом, — удрученно покачала головой молодая женщина. — Надо делать операцию, но в таких условиях, — она окинула взглядом комнату, — это невозможно. Его надо срочно везти в госпиталь. Где, в конце концов, Мустафа? — спросила она Заира. — Почему так долго? Принесите из ванной полотенца, — попросила Джин помощника, — я не могу затыкать рану пальцем. Перетянем хотя бы полотенцами.

— Мустафа! Где ты застрял? — закричал в трубку Заир. — Собираетесь? Тебе помочь под дулом пистолета? Я сейчас пришлю людей, — пригрозил он.

— Вот полотенца, — подскочил второй помощник.

— Приподнимите генерала. Я наложу временную повязку, — приказала Джин.

— Сейчас они придут, — Заир положил трубку.

— В крови появилась желчь, — озабоченно сказала Джин. — Значит, печень задета, и весьма серьезно. Ничего иного, слава богу, нет, следовательно, хотя бы кишечник в порядке. Рану надо вскрывать, — повторила она, взглянув на Заира. — Здесь есть поблизости военный госпиталь? Что вы стоите? Звоните, и пусть они готовятся к срочной операции. Надо обязательно делать трансфузию крови. Скажите, какая группа крови у генерала?

— Я не знаю таких секретных сведений, — пробормотал Заир, растерянно моргая глазами.

— Как это «секретные»? Группа крови — секретные сведения? — Джин не поверила собственным ушам.

— Да, все сведения, касающиеся семейства Асадов, секретные. Даже размер обуви, не говоря уже про группу крови. Эта информация доступна только министру здравоохранения и лечащему врачу семьи в Дамаске, — ответил тот.

— Если генерала ранят во время ведения боевых действий? Тогда как? Значит, он может спокойно умирать? — усмехнулась Джин. — Ладно, вы знаете, как звонить его жене в Дамаск? — спросила она Заира.

Молодая женщина надеялась уже только на Бушру аль-Асад, которая сможет взять на себя ответственность и как-то сдвинуть дело с мертвой точки.

— Знаю, — ответил тот, но не очень уверенно.

— Тогда немедленно звоните и дайте мне трубку, — распорядилась Джин.

— Если она узнает, что вы… кто вы… — пытался возражать Заир.

— Вы не говорите ей всякой ерунды, совершенно не имеющей никакого отношения к делу. Скажите, я врач, русский врач. Будет достаточно. Надо же соображать. Что у вас за странная манера — думать о второстепенных вещах и забывать о главном? — оборвала она его резко.

«Впрочем, ничего удивительного, ведь неумение выделить главное является одним из признаков деградации личности и общественной системы в целом. Я читала, в Сирии все прогнило. Настолько? Видимо, да. Даже спасти своего начальника у них не хватает энергии и воли. Они все время чего-то боятся», — печально подумала Джин.

— Мы принесли, — раздался мужской голос, и на пороге появился изрядно вспотевший Мустафа. На груди и под мышками на белой рубашке красовались крупные влажные пятна. За ним шел Абан, нагруженный коробками с красным крестом сбоку. Замыкал группу высокий молодой человек в белом халате с медицинским чемоданчиком в руках.

— Врач, — показав на него, сообщил Мустафа с уважением, — прислали из Дамаска. Здесь лекарства и все для перевязки, — мужчина показал на коробки и присел в кресло, вытирая пот, и явно довольный собой. Наверное, он считал, дело уже сделано — генерал Шаукат спасен самим фактом появления его помощников.

— Вы — хирург? — спросила Джин доктора.

— Нет, — ответил он как-то вяло.

— Терапевт? — реакция врача удивила молодую женщину.

— Нет, не терапевт, — все так же вяло, безо всякого интереса к происходящему ответил врач.

— Кто же вы? — вновь спросила Джин, потеряв терпение и подойдя к нему.

— Я офтальмолог, — сообщил он с важностью.

Джин от шока чуть не выронила бинт из рук. «Еще бы, есть от чего важничать, ведь по первому образованию офтальмолог сам Башар аль-Асад. Очень важная специальность», — подумала она.

— Вы с ума сошли? Зачем нам офтальмолог? Мы же не глаза лечим, а огнестрельное ранение в живот, — в ярости повернулась Джин к Мустафе.

— У нас нет другого врача, — озадаченно сообщил Мустафа. — Только этот. Его прислали из Дамаска на ставку, — повторил он. — Того, который работал раньше, забрали. Как они сказали, на военную службу, для государственных нужд.

— У вас в отеле все настолько плохо видят? Надо постоянно проверять зрение? — Джин не удержалась и высказалась крайне язвительно: — Хорошо, пусть офтальмолог… Вы умеете поставить капельницу? Где у вас физраствор? — спросила она доктора.

— У нас нет физраствора, а есть только раствор Рингера, — ответил тот все так же невозмутимо.

Джин опять едва не поперхнулась.

— Это почти одно и то же. Вы не знали? Пусть даже вы и офтальмолог, но перепутать общеизвестные вещи… — сказала она негромко.

— Нет, не знал, — тот лишь равнодушно пожал плечами, не чувствуя ровным счетом никакого неудобства.

«Ничего себе компетенция», — подумала Джин.

— Капельницу можете поставить? — снова спросила молодая женщина.

— Нет.

— Тогда достаньте мне шприцы, обезболивающее и все имеющиеся антибиотики. Это вы можете хотя бы? Как шприцы выглядят, знаете?

Положение Шауката было тяжелейшим, не до шуток, но Джин не могла сдержаться. Она наклонилась над генералом, чтобы поставить в вену катетер.

— Антибиотиков-то нет, — неожиданно ответил врач.

— Как? — Джин вскинула голову и посмотрела недоуменно сначала на доктора, потом на красного от стыда адъютанта Шауката. — Вы в своем уме? У нас уже через час может начаться перитонит, причем со смертельным исходом. Антибиотики нужны, и срочно! — добавила она.

— Лекарства в сейфе, — ответил доктор совершенно обычным голосом, — их можно взять только с разрешения медицинского управления, — сообщил он, подчеркнув: — Их мало, поэтому они строго регулируются. Антибиотики нельзя хватать по пустякам. Надо отправить бумагу в управление с точным перечислением наименований, указать диагноз, дозы…

— Рассматривать будут недели три, и за это время пациент умрет, — закончила за него Джин. — Немедленно отправляйтесь в медпункт, вскрывайте сейф и несите все, что там находится. Когда будете нести, не забудьте положить лекарства в лед, а то они у вас испортятся, если уже не испортились, — скомандовала молодая женщина.

— Я не могу взять на себя такую ответственность. Мне нужна бумага, распоряжение, — заключил доктор, всю меланхолию которого как рукой сняло.

Потеряв терпение, как и Джин, один из помощников достал пистолет и загробным голосом отчеканил:

— Вот тебе бумага! Мигом выполняй требования Зои, а не то…

— Бегу, бегу, — растерянный доктор тут же выбежал из комнаты.

— Госпожа Бушра аль-Асад. Она крайне взволнована, — сказал Заир, протягивая Джин мобильный телефон.

— Я слушаю, — проговорила молодая женщина, взяв трубку.

— Кто вы? — голос жены Шауката прозвучал очень четко и ясно, как будто она была рядом. Не было никакого треска, например, вечно стоявшего в трубке Снежаны. Похоже, для связи с высшими чиновниками Сирии и членами их семей использовались специальные линии, современные и защищенные от прослушивания.

— Я врач. Меня зовут Зоя Красовская. Я беженка с израильских Голан и нахожусь в отеле господина Мустафы… — максимально спокойно ответила Джин, закрепляя лейкопластырем катетер в вене раненого генерала.

— В этом притоне, — сердито перебила ее Бушра.

— В этом притоне, — все так же спокойно подтвердила Джин и жестом попросила Заира пододвинуть к ней поближе торшер, который рассчитывала использовать в качестве штатива для капельницы.

— Он там развлекался с вами? Он опять развлекался с развратными девками? — голос Бушры звучал раздраженно.

— Нет, он проводил совещание. В это время сюда приехал ваш младший брат, госпожа, и после ссоры выстрелил вашему мужу в живот. Ваш муж тяжело ранен, он без сознания, и здесь, как я вижу, нет ни одного человека, кто мог бы сделать что-нибудь конкретное для спасения его жизни, — ответила Джин.

— Он ранен? Как так? Почему мне не сообщили? В него стрелял Махер? — спросила очень тихо Бушра.

— Вам не сообщили? — Джин недоуменно взглянула на Заира, вставляя трубку капельницы в катетер.

— Я не посмел, — ответил он смущенно.

— Госпожа, — продолжала Джин, — положение очень серьезное. Вашему мужу грозит мучительная смерть. Здесь, в отеле, невозможно оказать никакую квалифицированную помощь. Нет даже антибиотиков. Я жду уже пятнадцать минут, пока их принесут, а бесценное время уходит. От момента повреждения тканей пулей и начала кровотечения до возникновения первых признаков перитонита пройдет час или полтора, не больше. Мы потеряли почти сорок минут, — она взглянула на часы. — У вашего мужа большая кровопотеря. Здесь никто не знает, какая у него группа крови. Говорят, секретные данные. Надо срочно делать трансфузию, чтобы компенсировать потери, блокировать заражение, срочно везти вашего супруга в ближайший госпиталь, вводить в наркоз и вскрывать брюшную полость. Я подозреваю, задета печень, следовательно, надо остановить кровотечение. В условиях отеля сделать подобное невозможно.

— Я принес. Сейчас сделаю укол, — сказал сирийский доктор, поставив на стол большой термос со льдом и, вытащив какую-то ампулу, разорвал шприц.

— Что? Вы в своем уме? — бросив телефон, закричала Джин и схватила его за руку.

Она взглянула на название лекарства:

— Вы сумасшедший? Релаксанты нельзя вводить ни в коем случае.

— У генерала шок. Надо расслабить мышцы! — с возмущением ответил доктор.

— Вы не понимаете, если вы сейчас расслабите ему мышцы, когда у нас нет аппарата искусственного дыхания, он просто перестанет дышать самостоятельно и умрет, — резко сказала Джин. — В больнице при аппарате искусственного дыхания еще можно осуществить такую процедуру, но только не здесь. Оставьте, — приказала она. — Вы умеете измерять давление? Хотя бы простой манжетой? — строго спросила его Джин.

— Да, умею, — растерянно кивнул доктор.

— Тогда измерьте и доложите мне результат. Все, больше ничего не делайте. Уколы я сделаю сама, — распорядилась она и снова взяла трубку, проговорив:

— Прошу прощения.

— Я все слышала, — сказала Бушра. — Я прошу вас все время оставаться с моим мужем и сейчас же расскажу Башару обо всем происходящем. В том числе о поступке Махера и о бестолковости и совершенной некомпетентности врачей. Я сейчас позвоню в центральный госпиталь Дары, — продолжала она. — Везите Асефа туда. Я распоряжусь, чтобы все было готово. Вы сможете сделать ему операцию?

— Да, — ответила Джин. — Впрочем, я не владею методами, которым обучены ваши врачи, — предупредила она.

— Мне все равно, лишь бы мой муж остался жив, — взволнованно ответила Бушра.

— Давление ниже семидесяти миллиметров, — доложил офтальмолог.

— Плохо, — вздохнула Джин. — Большая кровопотеря. Какая группа крови у вашего мужа, госпожа? — спросила она Бушру.

— У него третья отрицательная, — ответила Бушра.

— Очень редкая группа крови. Я даже не уверена, что в больнице найдется донорская кровь такой группы, — покачала головой Джин.

— Я сейчас поговорю с Башаром и вылетаю к вам, — ответила Бушра. — Я смогу привезти, — добавила она.

— Привезите, это не помешает, но надо искать кровезаменитель, — ответила ее собеседница. — Пожалуйста, немедленно свяжитесь с госпиталем, госпожа, — попросила Джин. — Я сейчас наложу повязку, введу лекарства, и мы выезжаем. Пусть все приготовят к операции и трансфузии.

— Будет готово, не сомневайтесь, — пообещала Бушра. — Только прошу, не оставляйте моего мужа! Хоть я и не знаю вас, но только на вас надеюсь. Я присоединюсь максимум через два часа. Пока возьмите у Заира мой прямой номер и держите меня в курсе. При малейших препятствиях немедленно звоните, — закончила она.

— Благодарю, госпожа, я постараюсь сделать все возможное.

Джин сбросила вызов и передала трубку Заиру.

— Заводите машины. Едем в центральный госпиталь Дары. Вы знаете, где он находится? — поинтересовалась она.

— Да, госпожа, конечно.

— Держите капельницу, — Джин передала бутылку с физраствором помощнику. — Держите ровно. На торшере она висит криво и раствор поступает неравномерно. Покажите, что именно вы принесли? — обратилась она к офтальмологу. Тот молча протянул ей термос.

Джин взяла термос с лекарствами, быстро перебрала ампулы и выбрала три из них.

— Подойдет. Давайте шприцы, — приказала молодая женщина врачу. — Любые, но лучше дозировкой поменьше.

— Тут на два кубика, — предложил он.

— Подойдет.

Быстро набрав лекарство, Джин одну за другой сделала несколько инъекций.

— Перевязочный материал, — потребовала она у доктора, и тот поднес коробку с красным крестом. — Пожалуйста, осторожно приподнимите генерала, — попросила Джин. Заира, аккуратно сняла полотенце, чтобы не повредить раны. Блокировав отверстия тампонами и пластырем, наложила повязку. — Сейчас надо перенести его в машину, — распорядилась молодая женщина, закончив перевязку. — Только очень аккуратно. Несите вместе с капельницей. Не трясите. Несите, чуть наклонив головой вниз, и тогда внутреннее кровотечение уменьшится. Когда будете класть в машину, следите за бутылкой с физраствором. Она должна находиться так же перпендикулярно. Не болтайте ее, а то трубка отойдет, в вену попадет воздух и тогда неминуемо будет тромб. Вам ясно? — спросила она офицеров.

— Так точно, госпожа, — ответили те.

Шауката осторожно уложили на одеяло, ведь носилок в отеле Мустафы не нашлось. Три офицера взялись за края, чтобы нести больного, а четвертый держал капельницу. В это время на пороге снова появился Махер аль-Асад.

— Куда вы собрались? Никак в больницу? Мой братик еще жив? — спросил он глумливо.

— Освободите дорогу, — резко потребовала Джин.

— Чего ты тут раскомандовалась? — взбесился Махер, больно схватив молодую женщину за плечо. — Проститутка! Мустафа! — хозяин отеля аж подскочил на месте от его окрика. — Что ты позволяешь своим девочкам? Они совсем разболтались. Одна меня сейчас чуть не укусила вместо демонстрации своей задницы, а эта вообще играет в командиршу. Мустафа, я…

Он не договорил. К Махеру подбежал адъютант и, сунув в руки трубку, сообщил:

— Президент. Сам…

— Президент? — обомлел тот.

Махер взял трубку. Джин заметила, как он мгновенно переменился в лице. Его спесь, самоуверенность и наглость мигом исчезли. Он выглядел маленьким, испуганным нахулиганившим мальчиком, боящимся теперь получить взбучку от грозного старшего брата. Испуганней Махера в этот момент выглядел только Мустафа, просто онемевший от его выговора, и казалось, готовящийся вот-вот рухнуть на пол без сознания.

— Я слушаю, — робко произнес Махер в трубку.

— Несите генерала вниз, — приказала Джин офицерам. — Быстро. Он занят. Отойди-ка, — сказала она, оттолкнув Махера. Он, похоже, и не заметил этого. Махер серел, выслушивая отповедь брата.

Джин прошла первой. За ней офицеры поспешно вынесли Шауката.

«Они все погрязли в страхе. Страх окончательно искорежил людскую психику, причем как у тех, кто вверху, так и у тех, кто внизу. Внизу можно еще встретить людей, не утративших трезвого мышления, похожих на Абию и Бабака. Наверху же наблюдается полное разложение, безволие, бессилие, боязнь сделать шаг без одобрения начальства. Махер аль-Асад, такой беспощадный и нетерпимый со своими подчиненными, робеет перед братом, и не потому, что тот обладает сильной волей. Нет, он намного мягче Махера по характеру, а потому, что он занимает пост президента. Они деградировали в страхе перед властью, держась за нее любыми средствами. Начальство не представляет себе жизни без этой власти, вне ее устоявшихся рамок. Потерять власть для них равноценно потере жизни», — думала Джин, поддерживая в лифте голову раненого генерала.

— Осторожно, осторожно, ступеньки, — предупредила она, выйдя на крыльцо.

Генерала вынесли из отеля, а Заир уже распахнул дверцу бронированного автомобиля. Шауката осторожно погрузили внутрь. Джин села рядом, а на переднее сиденье, рядом с водителем — Заир. Одна за другой машины тронулись. Никто им не препятствовал. Когда выезжали с территории отеля, зазвонил телефон.

— Бушра, — сообщил адъютант, взглянув на номер. — Я слушаю, госпожа, — он ответил на вызов. — Одну минуту, госпожа. Она хочет поговорить с вами, — мужчина передал Джин трубку.

— Я слушаю, госпожа.

— Это Бушра, Зоя, — сестра президента сказала так, словно они были давным-давно знакомы, хотя даже ни разу пока не встречались друг с другом лично. — Мне звонили из госпиталя, — добавила она. — Там все приготовили для операции, но говорят, у них только масочный наркоз. Я не понимаю, а они толком ничего не могут объяснить.

— Значит, госпожа, нам не подходит такой госпиталь. Масочный наркоз хорош при операциях средней тяжести, когда сознание пациента выключается не полностью, а нам нужен глубокий наркоз. Эндотрахеальный, с интубационной трубкой и вентилированием легких, — серьезно ответила Джин.

— У них его нет. Что же делать? Я обязательно найду все необходимое в Дамаске и привезу, но будет поздно, — растерянно ответила Бушра.

— Будет поздно, — согласилась Джин. — Если мы допустим развитие перитонита, воспаление перекинется на кишечник. Придется проводить резекцию, а это очень долгое и опасное дело. Маска нам не подходит, ведь при глубоком наркозе на маске пациент просто задохнется. Анестезиолог обязан был вам объяснить, — прибавила она.

— Он ничего мне не сказал, — вздохнула Бушра.

— Он просто побоялся. В подобных случаях пациент умирает не сразу, часто не на операционном столе, а в палате, спустя минут двадцать или тридцать после операции. Неожиданная остановка сердца. Главное — не на операционном столе, и они вроде здесь ни при чем. Кто будет разбираться в неправильном наркозе и разбалансировке сердца в отсутствие кислородного голодания? — рассудила Джин.

— Что делать?

— Прикажите вообще отменить масочный наркоз, — попросила Джин. — Будем делать по старинке, под новокаиновой блокадой, — решила она. — Будет больно, но ваш муж — солдат. Ему не привыкать терпеть боль. Я введу лекарства, снижающие ее воздействие. В таком случае мы достигнем двух целей, — объяснила Джин. — Остановим развитие перитонита и сведем к минимуму риск использования неправильного наркоза, а значит, сохраним сердце. Если вы согласны, то так и поступим.

Бушра молчала. Джин понимала, в каком трудном положении она оказалась. Бушра сейчас должна была доверять женщине, называвшей себя врачом, с которой она совершенно не была знакома. Врачей с еще советскими дипломами, считавшимися светилами, женщине придется оттолкнуть. Бушра должна доверить женщине, появившейся неизвестно откуда, не просто своего мужа, которого когда-то любила страстно, а возможно, ничуть не меньше любит и до сих пор. Она должна была доверить ей свое будущее, будущее своих детей, ведь в случае смерти Шауката она теряла все. Ей не приходилось рассчитывать на снисхождение братьев. Погибни Шаукат, они не стали бы ни одного дня терпеть ее в Сирии, вынудив уехать. Взять Асму аль-Асад, жену Башара, ненавидящую Бушру и считающую ее своей соперницей. На этом точно настоит Махер. Башар аль-Асад, при его мягком характере, несмотря на привязанность к сестре, должен был бы уступить недоброжелателям Бушры. Она прекрасно все понимала. Бушра ставила на карту все, но и Джин тоже было над чем задуматься. Молодая женщина также немало рисковала. По большому счету, зачем она вообще ввязалась в это дело, не соблюдая осторожности? Выигрыш мог оказаться огромным, так же как, кстати, и проигрыш — катастрофическим. Первое испытание ждало ее, как ни странно, именно на операции Шауката. Джин не сомневалась, что в госпитале в Даре стояла еще советская медицинская техника и там работали врачи, получившие образование в СССР. Значит, они оперировали и лечили по советским методикам. Хотя в самой России, особенно в столичных клиниках, от морально устаревших методик начали отказываться уже в начале девяностых годов, перенимая западный опыт, прежде запрещенный, в Сирии все оставалось неизменным. Джин никогда не оперировала по этим методикам и имела с ними лишь теоретическое знакомство. По идее, молодая женщина должна лечить именно так, особенно в соответствии с ее легендой. Откуда обычному советскому врачу, пусть даже учившемуся в Москве, но всю жизнь прожившему в захолустном гарнизоне в Молдавии, узнать современные американские методы хирургии? Ведь, по легенде, Джин давно не работает по специальности. Такой опыт ей просто негде получить. Советские методики в случае Шауката не годились. Молодая женщина могла оперировать только по той методике, которая широко применялась в американской армии, и только такие сверхэффективные меры могли гарантировать выздоровление генерала. Особенно если учесть, сколько времени они потеряли в самом начале. Джин придется придумать объяснение, где и когда она приобрела современный медицинский опыт, а иначе ее миссия провалится. Тот же Шаукат, когда его состояние улучшится, наверняка спросит молодую женщину об этом. Ему не могут не доложить. Если Бушра аль-Асад откажется от услуг Джин и доверится своим врачам, так даже лучше, но Бушра аль-Асад не отказалась!

— Я согласна, — сказала она глухо. — Делайте, как считаете нужным, Зоя. Я даю вам карт-бланш. Я почему-то верю вам. Сама не знаю, почему, — она вздохнула.

— Спасибо, — скромно ответила Джин.

«Правильный выбор, госпожа, — подумала она про себя. — Для вас. Для меня — не знаю, возможно, тоже. Во всяком случае, мой шеф Дэвид Уитенборн не ошибался, когда называл вас умной и решительной женщиной, способной к нестандартным решениям».

— Они нашли кровь или донора? — спросила Джин вслух.

— Да, прямо в госпитале. У них есть кровь, но я привезу еще с собой. Я сейчас вылетаю к вам, — ответила Бушра.

— Я буду рада познакомиться, госпожа, — кивнула Джин. — Думаю, ваш муж еще до операции придет в себя. Когда вы прилетите, то сможете с ним поговорить, — пообещала она.

— Я очень надеюсь на вас, Зоя. Мне больше не от кого ждать помощи. Я думаю, вы это поняли, — негромко произнесла Бушра.

— Да, я поняла. Постараюсь не огорчить вас, госпожа, — тяжко вздохнула Джин.

— Я не позволю, чтобы в моем учреждении оперировали американскими методами! — решительно сказал начальник военного госпиталя, высокий сириец в звании полковника медицинской службы. — К тому же вы хотите допустить человека, ничем не подтверждающего свою квалификацию. Экспериментируйте на мышах, а нам предстоит оперировать родственника президента Асада, — он сделал многозначительную паузу. — Нет, нет! Невозможно, — заключил мужчина, решительно преградив Джин дорогу в операционную. — Вы самозванка, — объявил он, — а у меня достаточно специалистов, которые блестяще справятся с этой работой.

— Немедленно дайте ей пройти, — потребовал адъютант Шауката Заир аль-Мас. — Супруга генерала согласовала данную операцию с самим президентом. У нас имеется его непосредственное распоряжение.

— Так дайте мне распоряжение! — не уступал сириец, продолжая бушевать. — В письменном виде тоже нужно. Хотя бы устное распоряжение кого-то из членов семьи, для возможной ссылки на них. Я не собираюсь нести ответственность за всякого рода самодеятельность. У меня семья, мне надо заботиться о них. Вы не думали, если генерала просто зарежут на операционном столе у меня в госпитале, то кто будет отвечать? Спросят с меня. Дайте мне распоряжение, — повторил он настойчиво.

— Позвоните госпоже аль-Асад, — попросила Джин адъютанта.

— Сейчас невозможно. Она как раз летит в самолете сюда и планирует быть через полчаса, — ответил он.

— Генерал уже находится в госпитале почти двадцать пять минут, и ему еще не начали делать операцию. Мы затратили четверть часа на дорогу из отеля. У нас уже фактически не остается времени. Если начнется перитонит, придется бороться с ним, а это трудно. Надо срочно принимать меры, — Джин взволнованно посмотрела на часы.

— Если я стану угрожать ему оружием, — он кивнул на начальника госпиталя, — меня попросту арестуют. Надо ждать Бушру, — растерянно произнес Заир.

Стеклянная дверь в операционную открылась и вышел дежурный врач.

— Генерал пришел в себя и просит вас подойти к нему, — неожиданно сообщил мужчина.

— Я сейчас иду, — ответил начальник госпиталя, деловито направившись к двери.

— Нет, простите, он просит подойти не вас, — доктор придержал молодого сирийца за рукав. — Генерал Шаукат просит подойти вот эту женщину, — он показал на Джин. — Вас зовут Зоя?

— Да, меня зовут Зоя, — ответила Джин и тут же заявила свои требования: — Срочно дайте мне халат, маску, перчатки. Я не могу идти в операционную в одежде с улицы.

Все нашлось очень быстро. Медицинская сестра помогла Джин надеть халат. Она вошла в операционную, оставив в коридоре озадаченного начальника госпиталя и растерянного адъютанта аль-Маса. Джин сразу отметила — врачи в операционной собирались ставить масочный наркоз. Во всяком случае, готовили для этого аппаратуру.

— Нельзя. Приведет к смерти, — подойдя, молодая женщина решительно выдернула трубку из резервуара с кислородом.

— Что вы делаете?! Кто вы?! — не на шутку возмутился один из докторов.

— Перед вами врач, который будет делать операцию, — ответил за нее Шаукат. — Поэтому я и распорядился, чтобы позвали вас, — сказал больной, с трудом приподнявшись на локте.

— Нет, мой генерал, ни в коем случае. Вам надо лежать, — поспешив к нему, Джин осторожно взяла голову Шауката и снова уложила на подушку. — Может снова начаться кровотечение, а давление и так низкое. Кроме того, мы не знаем, сколько крови уже вылилось в брюшную полость.

— У вас легкие руки, — заметил Шаукат. — Почему вас не пускают? — с трудом сформулировал мысль генерал.

— Они боятся за вашу жизнь и не доверяют мне. Это понятно, ведь у меня нет документов и я ничем не могу подтвердить ни свою личность, ни свою квалификацию. Врачи не могут позволить оперировать вас самозванке. Их можно понять, ведь в случае неудачи вся ответственность ляжет на них. Впрочем, ваша супруга уже получила согласие президента на операцию, — ответила Джин.

— Бушра? Она знает? — Шаукат удивленно повернул голову.

— Да, нам пришлось ей сообщить о происшествии. Иначе никак не удастся оказать даже элементарную помощь. Никто не мог взять на себя ответственность и хотя бы позвонить в госпиталь. Ее усилиями вы и оказались здесь, мой генерал. Мне было позволено провести первые необходимые процедуры, а именно — ввести лекарства, благодаря которым вы сейчас пришли в сознание. Ваша супруга летит сюда из Дамаска. Она будет в госпитале самое большое через полчаса, — призналась во всем Джин.

— Вы справитесь с операцией? — спросил Шаукат, серьезно посмотрев на молодую женщину.

— Я справлюсь, но должна предупредить, господин генерал, я собираюсь делать ее без наркоза, да еще под новокаиновой блокадой, так как это самый безопасный способ, по моему мнению. Масочный наркоз в вашем положении может привести к остановке сердца, а другого вида наркоза, который мог бы обеспечить успешный результат, в госпитале предоставить не могут. Я предъявила вашей супруге свои доводы, и она дала мне разрешение, — уверенно ответила Джин.

— Что же не устраивает начальника госпиталя? — произнес мужчина, и бледные губы генерала недовольно искривились.

— Отсутствие прямого приказа на проведение операции таким методом от вышестоящего лица. Такой приказ снял бы ответственность лично с него. Во-первых. Во-вторых, сам способ проведения операции, — смело сообщила она. — Я собираюсь сделать ее американским методом с наложением полного шва после завершения и последующей усиленной терапии антибиотиками. Они же настаивают на советском «ежике», с резиновыми трубками и промыванием брюшной полости. Такой вариант кажется мне крайне вредным, так как может повлечь за собой развитие перитонита, заражение кишечника и приведет к еще одной, более тяжелой операции, — ответила Джин.

— Вы хорошо владеете американским методом? — спросил Шаукат, внимательно посмотрев на нее.

— Я получила выучку, конечно, по советскому методу, но в Израиле мне пришлось попробовать американскую методику. Да, я считаю ее более эффективной, — совершенно спокойно ответила молодая женщина.

— Западные методы чаще оказываются лучше, — согласился Шаукат. — Я сам неоднократно убеждался в этом. Аль-Мас, позовите ко мне начальника госпиталя! — приказал он стоявшему у дверей адъютанту. — Я поговорю с ним.

— Позвольте мне, господин, пока начать делать новокаиновую блокаду, — решительно попросила Джин. — Необходимо сделать пять или шесть уколов и еще ждать, пока лекарство подействует. На это тоже нужно время, а его у нас практически не остается, — добавила она.

— Начинайте, — разрешил генерал. — Всем выполнять распоряжения доктора, — приказал он присутствующему в операционной персоналу. — Значит, я увижу, как вы будете копаться в моих внутренностях? — спросил Шаукат, слегка улыбнувшись. — Мне не приходилось видеть подобного, пожалуй, с детства, когда я сильно рассадил ногу мотыгой и меня бинтовал местный знахарь. Не скажу, что я часто обращался к врачам. Нет, здоровье меня не подводило, но такие, как вы, мне не встречались. Совершенно точно.

— Благодарю, мой генерал, — Джин скромно кивнула и даже не подняла головы, сосредоточившись на работе. — Еще раз подчеркну, вы не только увидите, но, к сожалению, и почувствуете. Боль будет приглушенной. Полагаю, я правильно рассчитала дозу, но все-таки ее не избежать. Придется терпеть.

— От вас я готов стерпеть многое, — последовал совсем уж неожиданный ответ генерала.

Джин подняла голову. Шаукат смотрел прямо на нее. Ее смутил явно заинтересованный взгляд, но она взяла себя в руки.

— Мой генерал, недопустимо! — в палату стремительно вошел начальник госпиталя. — Что здесь делает эта женщина? У нас есть дипломированные врачи, — он снова начал высказывать аргументы, — я не могу позволить…

— Прекратите! — резко оборвал его Шаукат. — Женщина будет меня оперировать, — сообщил он тоном, не допускающим никаких возражений. — Это мое решение, и извольте его исполнять. Если вы хотите получить его в письменном виде, то мой адъютант составит такой приказ от моего имени и поставит мою печать. Аль-Мас, сделайте для успокоения нервов полковника, — язвительно приказал генерал адъютанту. — Вдруг я умру на операционном столе, — мрачно пошутил он, взглянув на Джин. Та лишь приподняла бровь в знак сомнения. — Я уверен, этого не случится. Прикажите своим людям ассистировать доктору, как положено. Без саботажа, — распорядился он.

— Да, да, ассистировать обязательно, — пораженный начальник госпиталя кивнул, подтверждая слова Шауката.

— Пойдемте со мной. Я приготовлю вам бумагу, — аль-Мас взял его под руку.

Он вывел начальника госпиталя из палаты. В полном замешательстве тот послушно пошел за аль-Масом.

— Я могу разговаривать с вами, Зоя? Или мне положено молчать? — поинтересовался Шаукат.

— Можете разговаривать, если вам интересно, — ответила она и наклонилась, чтобы сделать разрез. — Мне не мешает. Если боль будет сильной, пожалуйста, скажите мне, — попросила она.

— Вы считаете, я не могу терпеть?

— Нет, просто я должна знать, как мне правильно действовать, чтобы не причинять вам лишнего беспокойства, — ответила Джин.

— Вы заботливый доктор, — улыбнулся Шаукат. — Хорошо, я скажу, — задумчиво сказал генерал, откидываясь на подушку.

— Подайте, пожалуйста, пинцет, — попросила Джин ассистента, — и наклоните лампу ниже. Мне надо больше света. Я вижу трещины на печени, — сообщила она, внимательно осматривая рану. — Также задета селезенка. Крови натекло слишком много. Сейчас я остановлю кровотечение. Дайте зажим, и будем делать трансфузию, — потребовала молодая женщина. — Аппарат переливания готов?

— Так точно, госпожа, — ответил сирийский доктор.

— Группу крови и все остальное проверили?

— Так точно, госпожа.

— Хорошо. Приступайте, — разрешила Джин. — Сейчас я закрою поврежденные участки печени прядями сальника, произнесла она, продолжая свою работу. — Пожалуй, лучший вариант в данной ситуации, а вот на селезенке придется сделать иссечение и зашивать. Тонкий кетгут готов? — спросила она ассистента.

— Да, госпожа, — кивнул тот.

— Тогда немедленно сделаем все, как я сказала, и надо срочно обрабатывать рану, чтобы удалить все остатки крови и желчи, — распорядилась молодая женщина. — Надо очень тщательно вымыть. Не должно быть никакой почвы для развития гнойной инфекции. После этого наложим общий шов. Приготовьте антибиотики и препараты для поддержания деятельности сердца. Их надо ввести сразу после операции. Как там давление?

— Давление выравнивается, — доложил ассистент.

— Пожалуйста, следите за ним и дальше. Если начнутся какие-то скачки, немедленно докладывайте, — попросила Джин.

— Вы говорили, будет больно, но вы все делаете так быстро и легко, что я даже не чувствую дискомфорта, — произнес Шаукат.

«Опыт, большой опыт», — хотела ответить Джин, но сдержалась и вслух сказала: — Вы просто очень терпеливы, мой генерал. Другие на вашем месте точно бы боялись. От страха даже легкие неприятные ощущения могут казаться ужасными.

— Неужели со всеми своими достоинствами вы не нашли применения в России? Вы — хороший врач, красивая женщина. Вы еще очень молоды. Русским не нужны такие замечательные специалисты? — спросил Шаукат.

— В советское время, возможно, во мне и была потребность, — серьезно ответила Джин. — После того как союзные республики отделились, мы с мужем остались в Молдавии, — она лишь пересказывала свою легенду. — Там стали плохо относиться к русским, называли нас оккупантами. Когда вернулась в Москву, тоже никому не понадобилась. Для хорошей клиники я многого не умела и только теперь научилась этому в Израиле. На зарплату в обычной поликлинике просто невозможно было прожить, не говоря уже о съеме квартиры. Муж умер, сын тоже, и я осталась одна. Кетгут, пожалуйста, — попросила она ассистента, — поверните лампу еще раз. Мне надо больше света на эту часть. Вернулась в Молдавию. На стройке встретила сирийского парня с Голан, — продолжала молодая женщина. — Совершенно случайно. Захотелось все бросить и заново начать жизнь, но, оказалось, такая жизнь, как там, как здесь, не по мне, — добавила Джин. В сорок лет уже поздно ломать себя, и со многим в укладе их жизни я так и не смогла смириться. Хотелось работать, я пробовала свои силы в израильской клинике, но свекровь возражала. В отчаянии решилась бежать, а оказалась здесь. Все, готово, — она улыбнулась, вскинув голову. — Какие показания приборов? — спросила Джин у ассистентов.

— Показания в норме, — доложили ей.

— Инъекции готовы?

— Так точно, госпожа.

— Давайте. Будем проводить интенсивную медикаментозную терапию. Нам не нужно бесконечно промывать рану и вымывать весь фибрин, который естественным образом блокирует воспаление, — объяснила Джин генералу. — Русские предъявляют к такому методы претензии, мол, антибиотик убивает иммунитет, а для чего тогда у нас иммуномодуляторы? После терапии мы его восстановим, а вымывание фибрина способно очень эффективно любое местное воспаление брюшной полости превратить в гнойный перитонит со смертельным исходом. К тому же не надо забывать о традиционном стремлении природы к герметичности. Она не любит никаких дырок и никаких инородных предметов в теле. Резиновые трубки, находящиеся в организме неделю, а то и больше, вызывают естественную реакцию отторжения. Организм тратит силы на борьбу с инфекцией, которую они выделяют, ведь никакую трубку нельзя полностью сделать стерильной. Подобные методы только задерживают процесс заживления и вызывают осложнения.

— Я прошу прощения. Приехала госпожа аль-Асад. Она уже здесь, — заглянул в операционную адъютант аль-Мас.

Джин повернулась. За стеклянной стеной операционной она увидела высокую женщину. Постарше ее, лет, наверное, пятидесяти. Одета она была в строгий черный костюм, поверх которого накинут белый халат. Волосы аккуратно собраны в узел на затылке, и на висках — ранняя седина. Лицо ее, пожалуй, не отличалось особой красотой, но оно обладало какой-то скрытой притягательностью. Что-то завораживало взгляд в этом волевом, почти мужском очертании подбородка, красивом разлете темных бровей и по-арабски высоких, заметных скулах. Особенно выделялись глаза. Большие, темные, похожие на глаза лани. Бушра смотрела то на начальника госпиталя, активно жестикулировавшего перед ней и что-то рьяно объяснявшего, то в операционную. В ее взгляде, коротком, мимолетном, Джин разом прочла и любовь, и обеспокоенность, и желание сделать все возможное, чтобы спасти человека, который был ей так дорог.

— Скажите госпоже аль-Асад, я заканчиваю буквально через несколько минут, — приказала Джин адъютанту. — Скажите, операция прошла успешно, мы все успели вовремя, и буквально в данную минуту она сможет увидеться с мужем.

— Скажите, я очень рад ее приезду, и что нам повезло с таким хорошим доктором, — сказал Шаукат, с нежностью взяв руку Джин в свою.

Молодая женщина тут же ее высвободила.

— Вашей жене будет неприятно видеть такое, господин генерал, — заметила Джин с искренним смущением.

— Бушра знает, мои чувства к ней уже не те, — ответил генерал, неотрывно глядя на красавицу. — Мы договорились сохранить дружбу и политически поддерживать друг друга, но не больше.

— Мне кажется, ваша жена на самом деле не думает подобным образом. Она так переживала за вас и старалась, что ее отношение обычной дружбой трудно назвать, господин генерал, — заметила Джин, снимая маску и перчатки.

— Вы проницательная. Бушре и правда трудно смириться, — покачал головой Шаукат.

— Вы можете пригласить супругу генерала. Скажите, все позади, — разрешила Джин ассистенту.

Сирийский доктор вышел вслед за аль-Масом, а через минуту Бушра аль-Асад стремительно вошла в операционную. Джин скромно отступила в сторону. Когда сестра президента подошла к мужу, она и вовсе вышла из палаты.

— Вы можете отдохнуть здесь, в специальной комнате, — неожиданно любезно пригласил Джин начальник госпиталя. — Может, чашку кофе? — совсем уж дружелюбно спросил тот.

— Не откажусь, — сказала Джин, устало опускаясь на диван и закрывая глаза. Голова кружилась от напряжения последних часов. Чего ей только не пришлось пережить после того, как она пересекла границу Сирии, а прошло всего лишь немногим больше суток. Молодая женщина уже сделала сложную операцию сирийскому генералу, оказала помощь изуродованной кипятком женщине, о ножке младшей дочери Абии на этом фоне даже и вспоминать не стоит. Так, легкая разминка, и будущее миссии еще неизвестно.

— Я могу что-то сделать для вас? — неожиданно услышала она рядом с собой голос Бушры аль-Асад.

— Вы слышите? Вы устали?

— Да, я устала и, кажется, задремала. Простите, — извинилась Джин, поспешно вставая.

— Нет, нет, сидите, — Бушра усадила ее на место. — Подайте мне стул, — приказала она начальнику госпиталя, который так и застыл на месте с чашкой кофе в руках.

— Одну минуту, — сказал тот и подставил стул, чуть не расплескав кофе.

— Пейте, вам надо восстановить силы, — сказала Бушра, забрав у него чашку и передавая ее Джин. Потом, поправив стул, она села напротив.

— Скажите, я могу забрать мужа в Дамаск? Это возможно? — серьезно спросила Бушра.

— Я считаю, перевозка вполне реальна, — деловито начал сирийский полковник за ее спиной.

— Помолчите, я не вас спрашиваю, — оборвала его Бушра, сидя вполоборота.

— Я не думаю, госпожа, что сейчас это возможно, — ответила Джин, отпив кофе, горячий и по-сирийски очень сладкий. — Точнее, начальник госпиталя прав, — она взглянула на притихшего сирийца. — Теоретически можно перевезти, но если ситуация — политическая, военная, любая, — позволяет, я бы оставила генерала здесь еще хотя бы дня на три. Надо убедиться в реальном подавлении гнойного воспаления, — задумчиво продолжала она. — Для этого необходима интенсивная терапия антибиотиками, а затем снижение интенсивности и применение иммуномодуляторов. Я не уверена в качестве дамасского лечения, вы сами знаете, госпожа. Там соберутся важные медицинские начальники, и если температура неожиданно поднимется, что не исключено, и начнется абсцесс, они легко смогут вскрыть рану и уничтожить все наши старания. Надо подождать три, максимум пять дней для необратимости процесса, — заключила она, — тогда я смогу точно сообщить вам о положительном результате лечения. Дальше его уже можно лечить если не в домашних, то фактически в амбулаторных условиях, по заранее составленному плану.

— Как с вами легко говорить, — улыбнулась Бушра. — Вы очень многое знаете и не боитесь сказать правду. Я устала от бесконечных намеков, недоговорок, обманов, — она сердито взглянула в сторону начальника госпиталя, — от непонятных ситуаций. Понимаете, все боятся взять на себя ответственность и поставить диагноз. Так они загубили моего отца, — неожиданно резко сказала Бушра. — Они боялись подойти к нему, дать лишнее лекарство, постоянно все валили друг на дружку и думали только о собственных жизнях. Врачи просто бежали из палаты. Бедная мама, она просто не могла их заставить лечить отца. Его можно было если не спасти, то, по крайней мере, значительно продлить жизнь. Тогда, возможно, происходящее могло не случиться. Отец бы не позволил ничего подобного. Впрочем, что уж говорить, — она махнула рукой, — все катится в пропасть. Брат настаивает, — Бушра, похоже, имела в виду президента, — чтобы я перевезла Асефа в Дамаск. Как вы правильно сказали, по совету высших медицинских чиновников. Им не терпится получить больного в свои руки, но я обещала Башару самой принять решение, без всяких указок сверху. Если вы мне советуете оставить Асефа здесь, я так и сделаю. Ничего, подождут. Его жизнь и здоровье для меня дороже.

— Я полагаю, мудрое решение, госпожа. Тем более в сложившихся обстоятельствах, — кивнула Джин и, неожиданно перейдя на французский, добавила:

— Мы не знаем, какие интересы будут преследовать те, кто станет его лечить. Чьи приказы они начнут выполнять. Опасность не за горами.

Джин знала, Бушра, как и все дети в семействе Асада, понимает французский язык, в отличие от начальника госпиталя. Именно к этому она и стремилась. Бушра несколько мгновений смотрела на нее с удивлением, потом ответила так же по-французски:

— Я тоже думала именно так. Рада пониманию с вашей стороны. Сейчас мужа перевезут в палату, ведь ему требуется отдых после операции, — продолжила она уже по-арабски. — Я оставлю рядом с ним верного мне человека. Он будет следить, чтобы строго выполнялись все ваши предписания. Вас же я хотела пригласить перекусить вместе со мной, а потом вам надо отдохнуть. Я прикажу выделить комнаты в резиденции, где я остановлюсь. Там вам предоставят все требующиеся удобства.

— Благодарю вас, госпожа, — Джин устало улыбнулась. — Я беженка, у меня нет никаких документов, — подчеркнула она свое положение.

— Вам все оформят, — пообещала Бушра. — Я уже распорядилась об этом. Пожалуйста, составьте мне компанию за обедом, — она дружески протянула Джин руку. — Мне очень хочется узнать от вас подробности всего произошедшего, ведь, кроме вас, мне и никто не скажет о реальном положении вещей, — грустно сказала Бушра. — Хочется узнать вас поближе. Я вижу, вы не похожи на остальных, и мы могли бы неплохо понимать друг друга.

— Для меня это большая честь, госпожа. Признаться, я не могла даже мечтать о подобном, — уважительно заметила Джин, вставая.

— Я не смела мечтать, чтобы мой муж остался жив после очередного столкновения с Махером. Он ненавидит Шауката, Благодаря вам происходят чудеса, — призналась Бушра.

Теплый ветерок едва заметно шевелил белые шелковые занавески на раскрытом окне, донося сладкий запах цветущих в саду красных дамасских роз. На овальном столе, покрытом белоснежной скатертью из тончайшего кружева, поблескивала в бликах солнца украшенная филигранью серебряная посуда. Ароматно пахли куриный гуляш и бараньи тефтели. Красиво уложенные на широких вазах спелые фрукты показывали румяные глянцевые бока.

— Как быстро пролетело время… Мне кажется, это было вчера, — подала Бушра аль-Асад знак официанту. Подскочив, он налил ей в хрустальный стакан с серебряными медальонами по бокам густо-красный ароматный малиновый морс. — Нашу историю называли сирийской балладой, легендой о любви. Представьте себе, ее пересказывали множество раз. Мужчина и женщина не покорились всевластному отцу и бежали, а спустя десятилетие оказались одной из самых могущественных пар, влияющих на политику страны. Особенно восхищались Асефом — еще бы, прийти в дом самого Хафеза Асада и без разрешения забрать его дочь! Наших соотечественников впечатляло его мужество. Такой человек, считали они, может делать все, что угодно. Да, во многом они не ошиблись. Асеф был и остается волевым, харизматичным, он прекрасно образован, но, к несчастью, он не аль-Асад, — Бушра тяжко вздохнула. — Аль-Асад — это я, но я всего лишь женщина и мне очень трудно спорить с моими братьями. К тому же и на Асефа мое влияние постепенно ослабевает. Я старею, и все чаще появляются другие женщины, которые его интересуют. Асеф не разводится со мной по причине моей прямой связи с правящей фамилией. Значит, он может сохранить и упрочить свое положение. Будь иначе, Асеф давно бы меня оставил. Женщины липнут на него, как мухи.

Бушра замолчала, глядя перед собой в тарелку. По тому, как она нервно мяла салфетку, Джин понимала, что Бушра говорит правду. Именно это беспокоит самую влиятельную женщину Сирии каждый день. Ситуация казалась невероятной. В закрытой, тщательно охраняемой резиденции сестра самого президента страны, наследника всесильного правителя, диктовавшего свою волю народу в течение более чем тридцати лет, очень просто, с нескрываемой грустью и доверием рассказывала о своих семейных переживаниях почти незнакомой ей беженке из России. Все происходящее только лишний раз доказывало, насколько одиноки те, кто находится на вершине власти. Им даже не с кем поговорить об их сердечных болях. Как ни странно, Джин хорошо понимала Бушру. Ее собственная история, несмотря на напряжение последних дней, отдавалась болью в душе Джин. Да, она хорошо понимала Бушру, ей были знакомы все ее сомнения. Она корила себя за то, что не устояла перед страстью персидского капитана Шахриара Лахути, винила себя за предательство Майкла, а оказалось, ее саму предали гораздо раньше. Алекс Красовский в Кацрине сказал ей, что раз Майкл так быстро нашел ей замену в лице молодой военнослужащей на базе, у них и до этого, пока Джин находилась в Иране, были какие-то отношения. Алекс всего лишь озвучил мысли Джин. Ее обманывали, как обманывали многих других, а она до поры до времени не хотела посмотреть правде в глаза. Даже если учесть ее проступки, легче от такой легкой измены не становилось. Да, ей понятны переживания Бушры, пусть та и являлась родной сестрой президента аль-Асада, а Джин на самом деле даже не беженка из России, а офицер медицинского корпуса США. Какая разница, если они обе чувствовали женскую боль? Наверное, нет больших условностей, чем национальные и политические различия. Все иерархии призрачны, и если отбросить все различия, они окажутся равными, совершенно равными. Одинаковыми в своем желании счастья, заботы и преданности со стороны тех, кого они любили.

— В последнее время он зачастил в заведение Мустафы. Я понимаю, ему нужны эти красотки, чтобы чувствовать свою значимость, ощущать вдохновение. Я стараюсь понимать… — произнесла Бушра все с той же грустью.

— Или всего лишь сбросить негатив. Любым способом. Ведь все женщины у Мустафы рабыни, с которыми можно сделать все, что вздумается, — добавила Джин, вспомнив о Милисе.

— Вы говорите о той женщине? Ее, кажется, облили кипятком, — сказала Бушра, вскидывая голову.

Вот как, удивилась Джин. Оказывается, она знает.

— Да, я говорю об этой женщине из Румынии. Как я понимаю, здесь такое в порядке вещей, — подтвердила она.

— Нет, вы не правы, — неожиданно разволновалась Бушра, бросив салфетку на стол. Ее длинные пальцы сжались. — Асеф рассказал мне о ней. Это сделал не он, а тот русский, который был вместе с ним. Сын генерала Логинова, вроде полковник в их разведывательной службе. Вы знаете, как они пьют, — скорбно сказала Бушра. — Что-то ужасное. Здесь они вообще не знают никаких тормозов, когда приезжают. Видимо, отсутствие контроля парализует волю. От Москвы далеко, от начальства тоже, так же как и от семьи. Мужчины расслабляются, и прорываются самые низменные инстинкты. Асеф — правоверный мусульманин. Он не употребляет алкоголь, а такое можно сделать только в сильном опьянении. Я была потрясена, когда Асеф рассказал мне столь жуткую историю, — призналась она, понизив голос. — Он приказал Мустафе отправить эту женщину в больницу, но тот позвонил через несколько часов и сообщил о ее гибели.

— Она не погибла. Она выжила. Чудом. Сумела продержаться несколько дней без элементарной помощи, но сейчас, я думаю, она вне опасности. Мустафа попросту приказал выбросить ее в горах, чтобы не тратиться на лечение. Так ему проще. Несчастной помогли девушки, работавшие вместе с ней. За свои гроши они наняли беженку из Ирана, которая за ней присматривала. Потом появилась я, и они попросили меня помочь ей. Я сделала все возможное. Надеюсь, сейчас опасность уже позади, но судьбе этой женщины не позавидуешь, ведь она вся будет покрыта шрамами от ожогов. Я не знаю, что за чудовище способно на такую гнусь. Даже странно думать так плохо о русских, — ответила Джин.

— Где находится эта женщина? Вы знаете? Я прикажу доставить ее в клинику. Немедленно, — отчеканила Бушра, наклонившись вперед.

— Я знаю, — кивнула Джин. — Она у бедных, но добрых и отзывчивых людей, в маленькой деревушке у границы. Женщина лежит в сарае. За ней ухаживает бедная крестьянка, которой подруга Мелисы привозит лекарства. Она покупает их на деньги своего любовника-муллы.

— Асеф не виноват. Вы верите мне? Он не такой человек. Если бы он имел такие наклонности, то зачем мне его защищать? — настаивала сестра аль-Асада.

Джин снова промолчала. Бушра взяла телефон.

— Я попробую исправить это, — решительно сказала она. — Милюк, немедленно поезжайте, — произнесла Бушра в трубку и вопросительно взглянула на Джин. Та сказала ей название деревни.

— Самый последний дом, на окраине. Тем живут Абия и Ахмет. Их фамилии я не знаю, — уточнила она.

— Поедете в эту деревню, — повторила Бушра. — В самый крайний дом. Заберите там больную женщину, вам ее покажут, и привезите сюда, в военный госпиталь. Я лично прослежу, чтобы ей обеспечили уход. Вам понятно? Исполняйте немедленно, — закончила она.

— Я должна предупредить хозяйку, простите. Она может попросту испугаться, — Джин встала из-за стола.

— Да, конечно, — кивнула Бушра и положила телефон на стол. — Затем, наверное, вам необходимо отдохнуть, — сказала она участливо. — Я приказала отвести вам комнаты в правом крыле, — объяснила Бушра, кивнув на прислужника в белоснежном одеянии. Тот угодливо кивнул.

— Я благодарна вам, госпожа, но пока мне рано отдыхать. Сейчас надо ехать обратно в госпиталь. Генералу необходимо сделать еще инъекции и поставить капельницу, — покачала головой Джин.

— Мы поедем вместе, — решила Бушра, отпила еще морс, и, промокнув губы, отбросила салфетку. — Звоните хозяйке и спускайтесь. Я жду вас в машине, — добавила она, вставая из-за стола и направляясь к двери.

— Госпожа, — навстречу появился адъютант Шауката аль-Мас. Он был явно встревожен.

— Что случилось? — забеспокоилась Бушра.

— Там звонит господин Махер, — произнес аль-Мас с плохо скрываемым подобострастием. — Он требует назад девушку, — он показал на Джин. — Говорит, верните ее в отель к Мустафе, иначе как он сумеет доказать незаконность ее нахождения на территории Сирии и даст этому делу ход.

«Ничего себе! Кошмар», — взволнованно подумала Джин.

Она вышла на балкон и набрала номер Снежаны. В трубке потянулись длинные гудки вызова.

«Если Махер настроен так решительно и сейчас получит отпор, он будет копать, а значит, рано или поздно докопается до весьма неприятных для меня вещей. Когда выяснится, что на самом деле я никакая не беженка из России, и вся моя легенда развалится карточным домиком, меня не спасет даже Бушра. В сложившейся обстановке здесь весьма определенное отношение к любым подозрительным личностям, и во всех видят шпиона. Я и есть шпион. Времени на выполнение задания у меня остается мало, а я даже ни на шаг не приблизилась к успеху», — думала Джин.

— Скажите Махеру, госпожа Красовская находится под моим личным покровительством, и, если он попробует предпринять против нее какие-то шаги, ему придется пожалеть. Ни о какой работе на Мустафу больше не может быть и речи. Пусть ищет себе других девушек для развлечения, — жестко ответила Бушра.

— Слушаюсь, госпожа, — подчинился аль-Мас.

— Зоя, я жду вас. Звоните и ни о чем не волнуйтесь. Он не посмеет, — сказала Бушра, повернувшись к Джин.

— Благодарю вас, госпожа. Я долго не задержу вас. Одну минуту, — скромно ответила Джин.

— Алло, алло, кто это? Кто это? — в трубке послышался напряженный голос Снежаны.

Джин сообразила, что номер Снежане был незнаком, и она испугалась. В такой стране, как Сирия, нет ничего странного в боязни звонков от незнакомых людей. Джин звонила с трубки, которую ей дала Бушра аль-Асад.

— Снежана, это я, Зоя. Я звоню с телефона в Даре, — сказала она.

— Ты?! Зоя?! Я уж чуть не описалась. Думала, кто-то по мою душу из их службы безопасности. Номер-то такой, какие только в Дамаске у правительственных чиновников бывают, — заметила Снежана.

В трубке послышался щелчок, Джин поняла, линия прослушивается — а кто бы сомневался, — значит, выражаться надо осторожнее. Надо как-то аккуратно предупредить Снежану, и, хотя Джин ее предупреждала и раньше, но та, конечно, забыла. Ее уже понесло:

— Я как вернулась, — наивно тараторила Снежана в трубку, — тут такое… Мы с Абдуллой обалдели оба. Никогда ничего подобного не видали. Приезжаем, а тебя нет. Говорят, стрельба была. Генерала серьезно ранили, а сам виновник, младший братец Махер, на ротонде развлекается. Ему хоть бы что. Всех девиц перетискал, но меня не тронул. Понял по Абдулле, что я не того поля ягода. Мустафа вообще ничего объяснить не может. Лежит в шоке у себя в апартаментах, потом обтекает. Абдулла уж его и так и сяк пытал, а тот только мычит. Еле-еле в итоге узнали о случившемся. Оказывается, генерала отвезли в госпиталь в Даре, и ты с ним уехала. Я-то все сделала, как ты просила, — сообщила она. — Отпросилась у Абдуллы, пока он ванну принимал перед отъездом.

Потом вызвала Бабака, и мы смотались к Абии. Отвезли все для девочки и для… коровы, — Снежана засмеялась. — Девочка уже ходит, и… — она запнулась, не зная, как правильно выразиться. — Короче говоря, тоже лучше. Бабак твою просьбу выполнил. Я такая несусь обратно, — она цокнула языком, — думаю, сейчас все доложу по порядку, а тебя и нет. Тут, оказывается, произошло целое побоище, а мы все пропустили.

— Снежана, меня сейчас ждет в машине очень важное лицо. Мне надо снова ехать в госпиталь. Я хочу, чтобы ты немедленно позвонила Абии и предупредила ее. Сейчас к ним приедут забрать эту женщину, Милису, сюда, в госпиталь. Я получила разрешение на лечение, — аккуратно сказала Джин.

— Забрать ее? — прозвучал в трубке испуганный голос Снежаны. — Но она же… — начала было приводить свои доводы девушка.

— Ничего страшного. Я получила разрешение на самом высоком уровне, — успокоила ее Джин. — Пожалуйста, позвони сейчас же, — попросила она, — иначе они приедут, и Абия может испугаться. Постарайся сама также приехать с ними. Мустафе позвонят насчет тебя. Ты нужна именно здесь. Я скажу, что мне требуется помощница.

— Не очень хочется, прямо скажу, отправляться в Дару. Впрочем, если ты считаешь это нужным, то я, конечно, согласна, — ответила Снежана с сомнением. — Я уже сообразила, мне лучше тебя слушать, чем своим умом кумекать. Тем более, надо передать все сказанное Бабаком. Ладно, — в конце концов согласилась она, — пусть заезжают за мной. Я вместе с Милисой приеду. Точнее, привезу ее. Если чего, звякну тебе. Я же теперь твой номер знаю. Кстати, разговаривала со Светланой, — вдруг сообщила она, и Джин снова напряглась. — Твой бывший там с ума сходит…

— Хорошо, я жду тебя, до встречи, — сказала молодая женщина, поспешно сбросив вызов. Слишком много говорить опасно.

Сунув телефон в задний карман джинсов, она направилась к выходу. Бушра наверняка давно сидела в машине, а заставлять сестру президента ждать долго — не просто неудобно, но и небезопасно. Такими покровителями не разбрасываются. Джин не собиралась просить Бушру позвонить Мустафе насчет Снежаны. Она понимала — в отеле все так напуганы, что даже если без всякого звонка за Снежаной придет машина, посланная сестрой президента, то в отеле не найдется отчаянных голов противостоять такому правительственному напору. Снежану отпустят, причем без слов. Достаточно Бушре дать распоряжение своему водителю.

Джин вышла из ресторана, быстро прошла по отделанному черным и белым мрамором холлу, причем военные в форме обслуживающего персонала резиденции сопровождали ее пристальными взглядами. Молодая женщина вышла на крыльцо. Водитель услужливо распахнул перед ней дверцу элитной БМВ, а Бушра наклонилась, жестом приглашая сесть рядом.

— Благодарю вас, госпожа, — сказала Джин, садясь.

Дверь мягко, почти неслышно закрылась за ней. В машине работал кондиционер, создававший необходимую при сирийском климате прохладу, и пахло цветами.

— Если мне позволено высказать просьбу, — сразу обратилась Джин, — то я бы хотела…

— Я слушаю, — Бушра сбросила номер, который набирала в телефоне, и повернулась к ней.

— Я хочу, чтобы ко мне из отеля Мустафы привезли помощницу. Ее зовут Снежана, — попросила Джин. — Это подруга той женщины, которую изуродовали кипятком. Она спасла несчастную страдалицу, боролась за ее жизнь и сделала все возможное. Будет несправедливо, если теперь Снежана ничего не узнает об участи человека, о котором она столько заботилась. Снежана может ухаживать за больной, — прибавила она.

— Эта женщина находится в отеле Мустафы? — переспросила Бушра.

— Да, госпожа, — подтвердила ее собеседница.

— Хорошо. Я сейчас позвоню Милюку и скажу, чтобы он за ней заехал. Пусть передаст распоряжение от моего лица, — согласилась сестра президента.

— Благодарю вас, госпожа, — удовлетворенно кивнула Джин.

Снежана очень ей нужна. Молодая женщина сказала Бушре правду. Не только для заботы о Милисе. Точнее, не столько для этого. За Милисой вполне мог ухаживать и персонал госпиталя, не хуже Снежаны. Просто сама Джин оказалась в очень сложном положении. Находясь в стане противника с заданием, которое взялась выполнить самостоятельно, по собственной инициативе, у нее не было даже элементарной связи. Как передать получаемую информацию туда, где ее ждали? Джин даже не имела возможности сообщить о себе, что добралась до Дары, жива, работает, хотя пока и без успеха в предстоящем деле. Как она могла проделать такую операцию здесь, в Даре, в захолустном сирийском городке, где все новейшие киберразработки для осуществления связи, применяемые в иных странах, просто мертвому припарка. Тут в области компьютерной техники все еще на уровне семидесятых, если не шестидесятых годов. Джин, возможно, воспользуется тайником, придуманным Алексом на границе в горах, но кто передаст ее сообщение, положит его в тайник?

Сама Джин, совершенно очевидно, не могла этого сделать, пока Шаукат не пойдет на поправку. Бушра останется здесь, а значит, Джин будет под тщательным присмотром сирийцев, каждый ее шаг начнут контролировать по полной программе. Шутка ли, молодой женщине доверено лечить не кого-нибудь, а самого шефа сирийской разведки! Наверное, если бы даже сирийцы знали о ней как об агенте США, желая специально нейтрализовать Джин, могло получиться хуже, чем теперь, когда они ничего о ней не знают.

Джин могла получить много разнообразной информации, но передать — ничего, так как без контроля в таких случаях — никуда. Значит, узнавай, сколько хочешь, а ее эффективность разведчика сведена к нулю.

В такой ситуации молодая женщина надеялась только на Снежану. Ее не проверят, так как девушку много раз наверняка тестировали. Снежана имеет постоянный контакт с одним из влиятельных государственных деятелей, следовательно, за ней все чисто, рассуждала Джин, хорошо. Этот самый государственный деятель к ней привязался, частенько возит ее на виллу, а вилла, судя по словам самой Снежаны, располагается недалеко от интересующего Джин объекта, а также от границы с Израилем и от поселка Абии. Абдулле многое известно об Абии, раз он отпускает Снежану к ней. Значит, Снежана может передать ее сообщение Абии и Ахмету, а они тогда спустятся по той тропинке, по которой сама Джин пришла в Сирию, и положат его в тайник, устроенный Алексом. Осталось им все хорошенько объяснить.

Мысль об Алексе заставила Джин вздрогнуть, и она почувствовала озноб. Он там, по ту сторону Голан, ждет от Джин вестей, очень беспокоясь. «Твой бывший с ума сходит», — сказала Снежана, конечно, не о мнимом бывшем муже Зои Красовской, которого не существовало, а об Алексе. Во всяком случае, Светлана имела в виду его, хотя сербская подруга Джин и не понимала этого. Возможно, от Снежаны они узнали минимальные новости о молодой женщине, но Алекс, как и Дэвид в Эль-Куте, ждут от нее сообщения. Джин должна дать знать о себе. Для этого у нее есть только Снежана. Канал тоже ненадежный из-за девичьей болтливости, но пока единственный.

— Вам холодно? — неожиданно спросила Бушра, заметив странное ерзанье Джин. — Я прикажу отключить кондиционер.

— Нет, нет, от усталости. Пройдет, — поспешила убедить ее молодая женщина.

Машина медленно ехала в кортеже за машиной охраны по аллее парка, окружавшего резиденцию, и за бронированным затемненным стеклом мелькали веселые красные головки гибискусов. Их сочные, полукруглые листья, шурша, проскальзывали по окну. С тех пор как они отъехали от резиденции, обе женщины молчали, и каждая думала о своем.

О чем думала Бушра, Джин не догадывалась. Впрочем, та вдруг озвучила свои сомнения:

— Скажите, — повернулась Бушра к своей собеседнице. — Представим себе иные обстоятельства. Махер не приезжает в отель Мустафы, и вы остаетесь там наедине с Асефом. Как считаете, вы смогли бы стать его любовницей? — закончила сирийка.

Джин смутилась, и даже не сразу нашлась с ответом. Бушра неотрывно смотрела на нее.

— Не по своей воле, и только в случае желания вашего мужа. Вы же понимаете, госпожа, меня могли просто заставить, как ту женщину, Милису, — негромко ответила Джин.

— Почему «заставили»? Он вам не понравился? — спросила сирийка.

— У меня не было возможности даже поговорить с ним. Я совсем не знала вашего мужа, — ответила Джин все так же сдержанно. — Как он мог мне понравиться или не понравиться? Мне уже не пятнадцать лет, и я не загораюсь чувствами с первого взгляда. К тому же, как я понимаю, — добавила она, мельком взглянув на Бушру, — как раз чувств от меня никто и не требовал. Чувства в таком деле — как раз основная помеха.

— Я постоянно боюсь, что Асеф встретит кого-то, кто окончательно вытеснит меня из его жизни. Простите, если я как-то слишком прямо спросила вас… — горько призналась Бушра.

— Я понимаю вас, — ответила Джин. — Полагаю, в отеле Мустафы просто невозможно найти такой женщины, которая смогла бы заменить вас во всем. Там вполне определенный контингент, для определенных услуг и не для чего больше. Мне кажется, ваш муж вполне отдает себе отчет в своих поступках, и вам не о чем тревожиться, госпожа. Он не ищет вам замены, иначе он начал бы ходить не в бордели, а, например, в библиотеки или университеты, — пошутила она.

Бушра слабо улыбнулась, оценив попытки развеять ее тоску.

— К тому же, — Джин пожала плечами, — кто в этой стране может заменить дочь Хафеза Асада? — она сделала многозначительную паузу. — Никто!

— Вы правы, — Бушра кивнула. — Заменить меня по части приближенности к президенту очень трудно, но больно осознавать свою «отработанность», ненужность. Мною интересуются исключительно из-за политики. Не знаю, понимаете ли вы меня?

— Я понимаю, — ответила Джин, — почему нет? Мне изменяли и писали при этом нежные письма, дескать, будут ждать всю жизнь, — молодая женщина говорила уже не о вымышленном супруге, а о Майкле. — Я пережила такое печальное открытие.

— Вас можно полюбить, — Бушра внимательно посмотрела на нее. — Вы не просто кукла для развлечения. У вас есть сердце, знания, ум. Вы очень красивы. Признаюсь, я и боюсь вас, так как Асеф легко может вами увлечься, и надеюсь на вас, ведь только вы можете его сейчас вылечить. Вы правильно намекнули мне о врачах в Дамаске, — сирийка тяжело вздохнула. — Асеф сейчас там многим мешает. Люди, окружающие Махера, не знают, как избавиться от него. Это не только молодые повесы, его офицеры, прожигающие вместе с Асефом жизнь в веселых заведениях. Среди наших с мужем противников есть очень серьезные люди, которые хотят закрепить влияние Махера на брата. В первую очередь, его иранские покровители, и русские, к примеру генерал Логинов. — Бушра сделала небольшую паузу.

Машина выехала из резиденции, двигаясь по совершенно пустынным улицам Дары. Их перекрыли с целью безопасности, чтобы прохожие и велосипедисты, — машин в Даре, как заметила Джин, было мало, — не мешали проезду кортежа.

— Ведь не только вы думаете так плохо об Асефе. Он не изуродовал ту женщину, которую сейчас должны привезти в клинику, — продолжила Бушра через мгновение. — Все придумал Махер и рассказал Асме, жене Башара, и она в соответствующем ключе передала все мужу. Они ведь союзники, ненавидящие меня.

Джин едва удержалась от кивка головой. Она все знала, но не могла подать виду, ведь беженке с Голан подобного знать не полагалось. К тому же читать аналитические данные в Израиле — одно, а совсем другое — слышать исповедь одного из членов могущественного сирийского клана, не знавшего покоя и счастья внутри. Многое для Джин сейчас звучало по-новому.

— Генерал Логинов — очень хитрый, изворотливый человек, — продолжала Бушра. — Он крайне заинтересован в победе самых реакционных, антизападных сил. Логинов представляет крыло русских политиков, желающих всеми силами вернуть влияние на Ближнем Востоке, который когда-то имел Советский Союз, и не считаются с современными реалиями. То же самое хочет и Иран, а именно — отсутствия изменений, общей государственной отсталости, ширмы для их игр. Подобное выгодно только им, а для нашего народа такое развитие событий означает непременный тупик. В него мы зашли еще при моем отце, безгранично доверявшем Москве и все делавшем по ее указке, но и он под конец жизни понял — там не намерены считаться с интересами нашей страны, а только безжалостно манипулируют. Русские, иранцы хотят шантажировать Штаты и постоянно держать регион в напряжении. Такой дискомфорт однозначно выгодно поднимает цены на нефть и ставит их самих во главу угла всех происходящих событий. Мы с Асефом считаем иначе и выступаем за другую политику Сирии. Ни одна из стран не может нам диктовать свои условия. Мы хотим иметь сбалансированность интересов. Мы обеими руками за политическую и экономическую реформы, большую открытость Западу. В Сирию должны прийти новые технологии, ведь мы устали прозябать в отсталости. Наш народ достоин лучшего. Башар в душе поддерживает нас. Мы всегда близко общались с ним, с самого детства, не разлей вода, — сирийка улыбнулась. — Как мой лучший друг, он сразу принял Асефа, и они быстро нашли общий язык. Башар желал нам счастья. Он не палач, поэтому желает только лучшего всему народу. Башар очень многое понимает, но, к сожалению, одно дело — хороший, добрый брат, и совсем другое — руководитель страной, — грустно произнесла Бушра, опустив голову. — Его держат за горло Иран и Москва. Две эти страны буквально взяли Башара в тиски. Они не могут допустить аналогичных с Ираком событий, когда Россия и Иран потеряли последнего своего союзника в регионе. Они притащили к нам атомную бомбу Хусейна. Логично теперь бояться американцев — вдруг они узнают, какого происхождения бомба. Все насмешки в ООН по поводу бесполезности похода американцев в Ирак ввиду отсутствия там оружия массового поражения мигом прекратятся, а сами правители точно получат едва ли не «черные метки», чего они не могут допустить. Мы должны расплачиваться. Башар не отдавал приказа на расстрел демонстрантов в Даре, — неожиданно жестко сказала она. — Я знаю. Махер открыл огонь по собственному усмотрению, конечно, посоветовавшись со своим дружком, сынком генерала Логинова.

— Он по-прежнему здесь, в Сирии? — осторожно спросила Джин.

— Да, сын Логинова здесь. Он контролирует работы на секретном объекте, с которым они так носятся. Признаюсь, в случае бомбежки этого дурацкого объекта американцами Логинов и его приятели убрались бы отсюда. Свободное дыхание народа всегда меня радует, — призналась Бушра.

— Тогда, возможно, мы зря везем сюда, в Дару, эту женщину, Милису, — забеспокоилась Джин. — Логинов может узнать о ее местонахождении, и тогда от Милисы точно избавятся. Ей угрожает опасность. Логинов находится в Даре?

— Нет, он в Тартусе, на их базе. Там стоят несколько русских военных кораблей, — ответила Бушра. — Он узнает, — согласилась она. — У нас найдутся «доброжелатели». Тот же Махер постарается, как только сам разузнает. Вы сказали, женщина очень сильно пострадала? — переспросила сирийка, серьезно посмотрев на Джин. — Вряд ли ее возможно вылечить в тех условиях, в которых она сейчас находится. Примите во внимание и огромную стоимость лечения, ведь целая история — достать нужные медикаменты. Это явно не по карману девушкам из отеля Мустафы.

— Да, проблема, — согласилась Джин.

— Ничего страшного. Милисе нужен профессиональный медицинский уход, и она его получит, причем за счет нашего государства, — решила Бушра. — Я сделаю все возможное для ее выздоровления. Во всяком случае, благополучный исход снимет обвинения с Асефа. В последнее время Башар даже не хочет видеться с ним, так на него подействовал рассказ жены о зверстве Асефа. Пусть женщина придет в себя и сама скажет, кто издевался над ней, а Башар послушает. Я заранее поставлю президента в известность, показав конкретные фотографии, и попрошу заместителя Асефа, пока он болеет, сообщить русским руководителям молодого Логинова, как он проводит время в Сирии. Таким образом, мы избежим неприятностей. Его вообще могут отозвать, а вместо сынка Логинова прислать кого-нибудь другого. Во всяком случае, парень будет вести себя потише. Женщине, когда она поправится, я помогу привести в порядок внешность. У нас есть такие врачи. Правда, они доступны не каждому, и если женщина захочет, она поедет домой. Если нет, то останется здесь. Работа для нее у меня найдется. Кто она по специальности? Может, вы знаете?

— Мне говорили, она работала учительницей. Кажется, биологии, — вспомнила Джин.

— Прекрасно! Мы найдем ей работу в школе или у меня в офисе. Я ведь тоже биолог. Мы занимаемся очень интересными исследованиями.

— Но будет нелишним поставить к ней охрану, пока все это не свершилось, и молодой Логинов остается здесь, — задумчиво произнесла Джин.

— Сомневаюсь в необходимости охраны, хотя… — Бушра растерянно потерла нос. — От человека, способного так изуродовать другого, всего можно ожидать. У него явные садистские наклонности. Да, я распоряжусь насчет охраны. Вы совершенно правы, — согласилась она.

— Госпожа, подъезжаем, — сообщил водитель, опустив стекло, отделявшее его место от салона.

Машина повернула за угол и вдруг резко остановилась. Джин чуть не упала с сидения.

— Что случилось? — строго спросила Бушра водителя.

— Машину с охраной забросали камнями. Там какие-то люди. Надо скорее ехать вперед, — испуганно сообщил водитель.

— Это капитан аль-Мас. Нас не пропускают, госпожа, — в машине включилась громкая связь, и две женщины услышали голос адъютанта Шауката. Он ехал в первой машине охраны. — Не понимаю, как они пробрались сюда, ведь все улицы оцеплены. Прикажете ехать в объезд?

— Назовите их конкретные требования, — взяв микрофон, попросила Бушра.

— Непонятно. Люди просто кричат и бросают камни, — ответил Заир. — Может, дать приказ и открыть огонь поверх голов? Для запугивания, скажем так, — поинтересовался он.

— Ни в коем случае, — строго оборвала мужчину Бушра. — Никакой стрельбы. Просто медленно трогайтесь с места и езжайте вперед, словно ничего особенного не происходит. Там впереди есть какие-то заграждения, баррикады? — женщина явно нервничала, хотя старалась держать себя в руках.

— Нет, только люди с плакатами, — доложил аль-Мас.

— Тогда прошу вас действовать осмотрительно. Предупреждайте клаксоном. Очень вежливо, без грубости, но не уступайте. Проезжайте, и все. Расступятся. Никакой паники, истерики, пальбы, — повторила дочь Хафеза Асада. — Вы меня поняли? Предупредите водителя первой машины. Пусть он внимательнее обычного смотрит на дорогу. Мы не должны никого случайно задеть или задавить. Совершенно нет выгоды. Все должно обойтись спокойно. Так мы только получим больше уважения, — объяснила свою позицию Бушра.

— Слушаюсь, госпожа, — отрапортовал Заир.

— Ты меня услышал? Следуй за ними и делай все, как я сказала, — повторила сирийка.

— Слушаюсь, госпожа, — ответил тот.

Машина медленно тронулась. «Да, Дэвид, безусловно, прав, — подумала Джин, наблюдая, как протестующие за окнами уже не кричат лозунги, не топают ногами, не бросают камни, а расступаясь, провожают улыбками кортеж Бушры и даже машут вслед руками. — В Сирии должна править сестра Башара, Бушра, а не сам Башар аль-Асад. Мы могли разом снять все имеющиеся проблемы. На Ближнем Востоке люди бы вздохнули спокойно».

— Они разозлили народ, — словно прочитав ее мысли, заметила Бушра, тоже наблюдая в окно за происходящим. — Наши противники думают, я в первую очередь имею в виду Махера и его дружков, грубая сила — панацея от всех бед. Этот метод применим только к страху, ни к чему более, но страх — опасное чувство. Сначала он подавляет, потом к нему привыкают и наконец перестают чувствовать. Страх в любом случае надоедает. Люди устают бояться, вспоминают о своем человеческом достоинстве. Они желают своим детям иную судьбу, без страха. Люди поднимаются на борьбу. На них давят еще грубее, и такая сила рождает еще большее противодействие. Все заканчивается кровопролитием, жертвами. Моего брата Башара, добрейшего человека, каким я его знаю с детства, везде на Западе называют не иначе, как палачом сирийского народа. Башар — палач?! — Бушра горько усмехнулась. — Он не отдал ни одного из ужасных приказов. Если он в чем-то и виноват, то главным образом в бездумной самостоятельности. В самом начале Башар не послушал Асефа и не сумел твердо сказать «нет» на все бездумные предложения генералов, для которых пострелять по живым мишеням — просто разминка и охота, где вместо горных козлов выступают люди. Когда же генералы увидели, к чему все привело, они испугались сами. По большей части наши недоброжелатели — настоящие трусы. От страха они начали еще сильнее закручивать гайки, вызывая недовольство населения. Все дошло до открытого противостояния на улицах.

— Мне сказали, вы отказали в помощи раненым, находившимся в рядах демонстрантов. Они умирали прямо на улицах и площадях, — осторожно заметила Джин.

— Я была в Дамаске, — мрачно ответила Бушра. — Поскольку я возглавляю сирийский красный полумесяц, точнее, курирую его деятельность, то сразу же потребовала послать моих сотрудников сюда, в Дару. Нас даже не обеспечили транспортом, а меня сразу посадили под домашний арест и продержали почти неделю. Так Махер обеспечивал себе полную свободу действий. Мне жаль, мы ничем не смогли помочь этим людям, — горько сказала сирийка. — Эти безголовые ублюдки, — она раздраженно махнула рукой, — взяли Башара в тиски и никого не подпускают к нему, даже диктуют решения. Можно сказать, наши оппоненты собственными руками добиваются вторжения Америки в Сирию, как она вторглась в Ирак. Они просто нарываются на беду, которая может случиться с нашим народом. Большей глупости я никогда не встречала, и противники продолжают свою линию! Все мировое сообщество ополчилось на Сирию — вот чего они добились. Мерзавцы приготовили Башару судьбу Каддафи, но сами они тоже не спасутся, даже если сдадут его американцам. Оппонентов тоже будут судить и повесят, как Саддама. Предательством нельзя купить свободу. Мой отец никогда бы такого не позволил. Ублюдки именно по этой причине и не хотели его лечить. Отец своим твердым характером, ясным умом уже мешал им осуществлять темные делишки. Оппоненты просто позволили ему умереть, поставив более послушного Башара. Я имею в виду прежде всего иранцев и Логинова. Они причастны к смерти моего отца, и им выгодно все происходящее сейчас в Сирии, — уточнила она.

— Мы еще можем сделать правильный шаг, и тогда мировое сообщество по-другому посмотрит на Сирию. Из участвовавших в демонстрациях и получивших ранения людей еще остаются живые. Их прячут родственники, в боязни правительственной расправы. Им отказывают в элементарной медицинской помощи, — осторожно предположила Джин.

— Откуда вы знаете? По словам Махера, все умерли, — пристально посмотрела Бушра на свою собеседницу.

— Он ошибается. Есть еще живые, и государство может оказать им помощь, но только при условии полной безопасности. Подобный шаг будет оценен, и тогда обстановка немного разрядится. Появится реальная возможность начать переговоры. Люди пойдут на переговоры с властью, если она спасет их родных. Значит, улучшится восприятие страны и президента другими государствами, — уверенно ответила Джин.

— Откуда у вас такая четкая информация? — повторила Бушра свой вопрос.

— От водителя такси, который вез нас со Снежаной в Дару. Люди совершенно не доверяют власти. Они готовы чужому человеку, беженцу, разгласить свои потайные мысли. Их можно понять, ведь они боятся репрессий. При желании можно начать диалог, и кому-то из обреченных это спасет жизнь, а президенту вернет утраченный авторитет на мировой арене и, главное, внутри страны, — сказала Джин.

— Я поговорю с Башаром. Если такие люди есть, мы не имеем права на задержку в помощи, — задумчиво произнесла Бушра, пристукивая пальцами по сиденью. — Сначала надо получить гарантии, поэтому я поговорю с Асефом. Он гораздо опытнее меня в таких делах. Мы должны с деятельным участием отнестись к этим людям, ни при каких обстоятельствах не допустить катастрофы для них, для их семей, для нас, для всей нашей страны.

Машины сделали еще один поворот и въехали на территорию военного госпиталя. Охранники у ворот взяли на караул. Проехав по широкой, обсаженной пальмами аллее, они остановились перед главным входом. На крыльце уже суетилось начальство, встречая сестру президента. Она совсем недавно выезжала отсюда, пообедать в резиденции, но они встречали ее, будто в первый раз.

— Мне выделят время на разговор с мужем? — спросила Бушра, выходя из машины и нисколько не обращая внимания на подобострастных подданных в белых халатах и военных мундирах, окруживших ее.

— Да, пока я готовлю капельницу, — кивнула Джин.

— Хорошо. Пожалуйста, дайте пройти. Идемте, Зоя, — сказала сирийка, решительно направившись к входу.

— Генерал уже спрашивал о вас, госпожа. Я рассказал ему о вашем отъезде на обед. Он чувствует себя намного лучше, — лопотал начальник госпиталя, семеня рядом.

— Это не ваша заслуга, — довольно резко оборвала его Бушра. — Только Зоя смогла, в отличие от вас, лечить моего мужа современными методами.

— О, да, конечно, конечно. Я теперь совершенно не возражаю. Как мы убедились, метод чрезвычайно действенный. Наш госпиталь обязательно возьмет его на вооружение. Я наблюдал за врачом и буду требовать от наших врачей такого же лечения. Это революционная, новейшая технология, — закивал медицинский полковник с готовностью.

«Не такая уж она и новейшая, но точно действенная. Теперь вы про нее знаете, и хоть кто-то из ваших пациентов получит шанс вылечиться после операции на брюшной полости без перитонита. Меньше страданий человеку, да и государству дешевле обойдется современная медицина», — иронично подумала Джин.

Они поднялись на третий этаж, где в отдельной палате лежал генерал Шаукат, и, как заметила Джин, больше пациентов на этаже не было. Утром, когда генерала только привезли, она обратила внимание на густонаселенность этажа. Теперь же — пустота и одни бесконечные посты охраны. «Всех перевели. Генералу, понятное дело, нельзя мешать лечиться. Наверняка поместили человек по пять в палате, друг у друга на голове, только б доставить удовольствие семье и удобство генералу», — подумала она.

— Прошу вас сюда, — услужливо произнес начальник госпиталя, распахнув перед Джин дверь небольшой комнаты, соединяющейся с генеральской палатой. — Здесь приготовлены все медикаменты. Сестра, — подчеркнул сириец, показывая на женщину в белом халате, марлевой шапочке и маске. — Все в вашем распоряжении и к вашим услугам, госпожа Красовская.

— Благодарю вас, — спокойно кивнула Джин и сняла с вешалки халат. — Мы поставим генералу капельницу с физраствором, и наступило время вводить антибиотик, — медленно произнесла молодая женщина и посмотрела на часы. — Инъекция готова? — спросила она у сестры.

— Так точно, госпожа, — отрапортовала та.

«Это точно военный человек. Хотя, конечно, и внештатный», — подумала Джин.

— Тогда, пожалуйста, приготовьте шприц на четыре кубика. Инъекция внутримышечная, игла должна быть устойчивой. Следовательно, объем шприца больше, — невозмутимо попросила молодая женщина.

— Может быть, лучше вводить прямо в резинку, в физраствор? Лекарство сразу попадает в кровь, и эффект будет выше, — осторожно спросил полковник.

— Эффект будет выше, — согласилась Джин, набирая антибиотик. — Впрочем, и нагрузка на сердце тоже, пожалуйста, не забывайте. Антибиотик, попадающий сразу в кровь, — исключительный случай. Я вообще не советую вам применять такой метод, — серьезно сказала молодая женщина, взглянув на полковника поверх марлевой повязки. — Сейчас кровь густеет от инфекции, и там идет борьба между положительными и отрицательными элементами, для чего мы все время ее разжижаем. Густеющая кровь означает закупорку сосудов, тромб, инсульт. Таких осложнений вообще лучше избегать, а при наличии тяжелого ранения брюшной полости и последующей сложной операции подобные неприятности чреваты летальным исходом. Антибиотик — еще и дополнительные вещества, делающие кровь гуще. Нет, ни в коем случае нельзя, — отрезала Джин. — В экстренных случаях — можно, но только при соответствующих показателях сердечной деятельности и прочем. Не на этот раз. Антибиотик введем внутримышечно. Его воздействие дольше, оно дозировано, поэтому мы и берем период времени через четыре или пять часов. Лекарство постепенно войдет в организм, и интенсивность увеличится. Будем действовать испытанными методами. Я не вижу смысла в риске.

— Вам виднее, госпожа, — мягко согласился полковник. Теперь он стал куда уступчивей.

— Ты говоришь, эта женщина выжила?

Дверь, ведущая в палату, была приоткрыта, и Джин услышала голос Шауката, говорившего с Бушрой о Милисе.

— Мне рассказала Зоя, — ответила Бушра. — Оказывается, Мустафа решил не выполнять твоего приказа. Он сообщил тебе якобы о смерти девушки, а сам приказал выбросить ее в горы и попусту не тратиться на лечение. Девушку спасли подруги из отеля. Они лечили ее на свои деньги доступными им способами, а когда появилась Зоя, сообщили ей о происшествии. Зоя говорит, на женщину страшно смотреть. Она вся покрыта шрамами, и к тому же на жаре в гниющих ранах появились личинки. Сейчас несчастная находится в приграничной деревушке в крестьянском доме. Я приказала привезти ее сюда, — взволнованно продолжала сирийка. — Зоя готова продолжить ее лечить в нормальных условиях, а потом я возьму на себя расходы на хоть какое-то улучшение ее внешности, помогу ей вернуться к нормальной жизни. Ты не возражаешь?

— Как я могу возражать? — ответил генерал и тут же зло добавил: — Мустафа закончит свои дни в пустыне. Я прикажу его арестовать и направить отбывать повинность в отдаленный лагерь, где даже капля тухлой болотной воды покажется манной небесной. Ему придется выполнять мой приказ!

— У него почти наверняка найдутся защитники. Ты сам знаешь. Махер, в первую очередь, и сын русского генерала, до сих пор находящегося в Тартусе, — горячо возразила Бушра.

— Он не в Тартусе. Сын генерала скоро приедет сюда, — ответил Шаукат. — Борис звонил сегодня утром. Он едет на свой объект в Зейтуме и обязательно заглянет к Мустафе. Как он может пропустить случай посмотреть на новых девочек? — усмехнулся с явной издевкой Шаукат. — Значит, навестит и нас.

— Я вообще не желаю его видеть, — гневно ответила Бушра.

— Я тоже не рад встрече с ним, но мы не можем отказаться. Он доверенное лицо своего отца, а тот имеет большую поддержку в Кремле, — начал приводить доводы Шаукат.

— Зоя, если у вас все готово, вы можете войти, — позвала Бушра и, подойдя к двери, открыла молодой женщине. — Входите, — разрешила она. — Вы же останьтесь здесь, — приказала сирийка начальнику госпиталя. — И вы тоже, — показала она на сестру. — Вы справитесь одна, Зоя?

— Вполне, — уверенно ответила Джин. Ей тоже хотелось, чтобы полковник и его помощница поскорее убрались с глаз долой.

— Хорошо, идите. Подождите в коридоре, — кивнула Бушра.

«Ей не нужны соглядатаи. Правильно. Неизвестно, на кого неофициально трудится, например, начальник госпиталя. Возможно, на Махера или на того же Логинова. Медсестра? Разве она здесь была до обеда? Я видела только санитаров-мужчин», — настороженно подумала Джин.

— Но… — начальник госпиталя растерянно взглянул на медсестру, и Джин только удостоверилась в своей догадке.

Женщину приставили наблюдать за окружающими, и не столько за новым доктором, к которой пока относятся весьма несерьезно, но за Шаукатом и Бушрой. Не зря медсестра появилась, пока Бушра отсутствовала в госпитале, и сразу, как только вошла Джин, закрыла лицо повязкой, хотя никакой необходимости в этом пока не было.

— Подождите в коридоре. Оба, — строго повторила Бушра, отметая любые возражения.

— Хорошо, — полковник как-то обиженно скривился, но потом, взяв себя в руки, кивнул медсестре: — Идемте.

— Заходите, Зоя, — позвала Бушра, дождавшись, когда начальник госпиталя и помощница покинут комнату. — Асеф хочет наказать Мустафу, — сообщила она. — Сын генерала Логинова собирается приехать в Дару. Вот основная новость. Его визит может представлять прямую опасность для той женщины. Вы совершенно правы. Здесь достаточно шпионов сына Логинова, которые сообщат ему о реальном состоянии женщины, — нахмурила брови сирийка.

— Может, лучше разместить Милису в резиденции, — предложила Джин, устанавливая на штатив бутылку с физраствором. — Туда русскому полковнику и его людям не так легко попасть, как в госпиталь. Прошу прощения, господин генерал, надо немного приподняться, — она наклонилась, взяв Шауката за плечо.

— Я помогу, — громко сказала Бушра, с готовностью поддерживая мужа. В ее порыве, прикосновении Джин заметила глубокую нежность, которую трудно скрыть. Все это только еще раз подтверждало любовь Бушры к мужу и опровергало ее рассуждения об исключительно дружеских отношениях и политическом союзе. — Мне кажется, вы правы, — продолжала Бушра, пока Джин прогоняла раствор по трубке и закрепляла трубку в катетере. — Резиденция охраняется верными нам людьми. Вход туда возможен только с моего личного разрешения или позволения Асефа. Я позвоню Милюку и прикажу им ехать туда, — добавила Бушра, беря телефон. — Как ты считаешь? — поинтересовалась она у мужа.

— Лучшее решение, — согласился он. — Молодой Логинов — человек опасный, — добавил мужчина через минуту, наблюдая, как Бушра, отойдя к окну, разговаривает со своим помощником. Очень противоречивый и крайне избалованный персонаж. Он привык к вседозволенности. Интересы у него низкие, хотя Логинов хорошо образован и имеет большой опыт работы. Какая-то гнилая природа прорывается в его нездоровом интересе к женщинам, да и к мужчинам.

— Вот как, — удивленно произнесла Джин.

— По мусульманским понятиям, мужеложство — смертный грех, и по христианским, насколько я понимаю, тоже. Логинов носит большой нательный крест, золотой, с камнями, но скорее для вида. Вера явно не останавливает его от злодеяний. Логинов не хочет кому-либо подчиняться, он не терпит компромиссов и привык к безнаказанности. Эта женщина сразу зацепила Логинова, — сказал Шаукат, повернул голову и посмотрел, как Джин поворачивает колесико капельницы, устанавливая скорость. — Он почему-то сам выбрал ее, хотя было видно, она ему не нравится. Видно, она вызывала у него злость, ему хотелось издеваться над ней, мучить. Она выглядела как-то тоньше остальных, беззащитней, стеснялась исполнять роль, которая ей выпала. Она не производила впечатления проститутки. Более того, как я потом узнал, ее привезли к Мустафе обманом. Женщине обещали совсем другую работу в Ливии, но как только она приехала, посадили в подвал, отобрали все документы, а потом перепродали Мустафе. Кланы, занимающиеся работорговлей, имели большую власть при Каддафи в Ливии и снабжали рабынями все прилегающие страны. У нас тоже есть такие люди. Они группируются вокруг Махера, и все попытки покончить с ними ни к чему не приводят. Слишком много важных людей погрязло в подпольном бизнесе, на всех уровнях, начиная с того же Махера. Они тормозят, сводят на нет любое продуктивное решение. Скольких арестовывали, но потом приходилось всех отпускать, так как вступались те, от кого зависят экономика и безопасность страны. Логинов также участвует в работорговом бизнесе, имеет свою долю. Он же потомственный чекист! Чекисты — люди без принципов. Логинов знает, как зарабатывать на «грязной» деятельности, горестях и несчастьях людей. У русских работорговцев тоже имеются немалые деньги, пускай Россия куда более значительная страна, чем Сирия. Например, член Совета Безопасности ООН. Преступность в России поднялась на самые верхи и тщательно охраняет источники своих баснословных доходов. Вам ли не знать этого? — спросил сириец, взглянув на Джин. Она кивнула, вздохнув, ведь возразить, по сути, было нечего. — Я старался удержать его, — продолжал Шаукат через минуту. — Мне приходилось видеть много жестокостей, я и сам применял пытки к своим противникам, но когда так беспощадно издеваются над совершенно беспомощным существом, смотреть больно даже мне. Логинов не пытался получить от женщины какую-то ласку, для чего ее и привели. Он сразу приказал сорвать с женщины одежду, связать руки, заткнуть рот салфеткой. У изуверов это не получилось, и тогда они заклеили его пластырем и повели жертву в ванную. Люди Мустафы все покорно сделали. Им платят за страшную работу. Женщину усадили в ванну. Борис тоже разделся донага и поливал ее кипятком, получая от процесса еще большое возбуждение. Смотреть на подобное просто невыносимо, но и противостоять трудно. Я не предполагал такой трусости в Логинове, но он поторопится рассказать обо всем жене Башара Асме, а через нее довести информацию до президента, представив меня главным виновником. Я не сразу разгадал провокацию, а когда сообразил и вызвал свою охрану, было слишком поздно. Женщина сильно пострадала, — признался мужчина.

— С другой стороны, охрана фактически спасла жизнь женщине, не позволив Логинову замучить ее до смерти, — добавила Бушра, подходя. — Я позвонила Милюку, — сообщила она, — они отвезут Милису в резиденцию. Я приказала оборудовать там палату для нее, привезти медикаменты и все необходимое оборудование.

— Спасибо, госпожа. Не помешает, ведь я толком даже не знаю, какое у нее давление, не говоря уже о более существенных вещах. Все на глазок, — улыбнулась Джин.

— У вас на глазок, Зоя, получается лучше, чем у других с самой новейшей аппаратурой, — пошутил Шаукат. — У Бориса есть какие-то фотографии, — задумчиво произнес сириец, повернувшись к жене и взяв ее за руку. — Когда он бросил свой пиджак, они рассыпались по полу. Позже я их бережно собрал. Там изображена какая-то женщина, похожая на ту, как вы говорите, Милиса? — Шаукат сдвинул брови, вспоминая. — Да, совершенно точно. Женщины похожи как две капли воды. Довольно молодая, но фотографии явно не современные. Во всяком случае, сделали их не вчера и не год назад. Возможно, это его бывшая жена, которую Логинов ненавидит, возможно, даже мать, такое тоже случается.

— Или просто женщина, которая отказала Логинову, а он не может пережить подобное, — добавила Бушра.