/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

Женщина С Голубыми Глазами

Максим Горький


Горький Максим

Женщина с голубыми глазами

А.М.Горький

Женщина с голубыми глазами

I

Помощник частного пристава Зосим Кириллович Подшибло, грузный и меланхоличный хохол, сидел в своей канцелярии, крутил усы и сердито таращил глаза в открытое окно на двор части. В канцелярии было сумрачно, душно и тихо, только маятник больших стенных часов, взвизгивая, отсчитывал монотонными ударами минуты. А на дворе было так заманчиво, ярко... Три берёзы среди него бросали от себя густую тень, и в ней на куче сена, недавно привезённого для пожарных лошадей, свободно раскинувшись, спал унтер-офицер Кухарин, недавно сменившийся с дежурства. Зосим Кириллович смотрел на него и злился. Подчинённый спит, а вот он, его несчастный начальник, должен торчать в этой дыре и дышать сырыми испарениями её каменных стен. И, представив себе, с каким бы удовольствием он сам растянулся отдохнуть в тени на душистом сене, если бы время и служебное положение позволило ему это, Зосим Кириллович потянулся, зевнул и ещё более обозлился. Он почувствовал непреодолимое желание разбудить Кухарина.

- Эй, ты!.. Эй... скот! Кухарин! - зычно рявкнул он.

Отворилась дверь, и в канцелярию кто-то вошёл. Подшибло смотрел в окно, не оборачиваясь назад и не чувствуя ни малейшего любопытства к тому, кто вошёл, стоит сзади его у двери и заставляет скрипеть половицы под своей тяжестью. Кухарин не повернулся от его окрика. Закинув руки под голову и вздёрнув бороду в небо, он спал, и Зосиму Кирилловичу казалось, что он слышит сочный храп подчинённого, этакий насмешливый, вкусный храп, возбуждающий ещё более желание отдыха и злобу на невозможность предаться ему. И Подшибло захотелось сойти вниз, чтоб дать хорошего пинка ногой в выпяченный живот подчинённого, а потом взять его за бороду и вытащить из тени на солнцепёк.

- Эй, ты... дрыхни там! Слышишь?!

- Ваше-скородие, - дежурный - это я! - проговорили сзади его обольстительно сладким голосом.

Подшибло обернулся, злым взглядом смерил дежурного, таращившего на него большие тупые глаза и готового моментально устремиться куда прикажут.

- Я тебя звал?

- Никак нет!

- Спрашивал? - повысил голос Подшибло, поворачиваясь на стуле.

- Никак нет!

- Так поди же ты к чёрту, пока я тебе в башку не пустил чего-нибудь! И он уже начал судорожно шарить левой рукой чего-нибудь на столе, а правой крепко вцепился в спинку стула, но дежурный быстро юркнул в дверь и исчез. Помощнику частного пристава показалось недостаточно почтительным это исчезновение, и ему во бы то ни стало хотелось сорвать всё сильнее вскипавшую злобу на эту духоту, службу, на спящего Кухарима, на близость ярмарочной страды и ещё на многое неприятное и тяжёлое, почему-то вспоминавшееся ему сегодня невольно, помимо его желания.

- Эй! Поди сюда... - крикнул он в дверь. Дежурный вошёл и вытянулся у двери с лицом испуганным и ожидающим.

- М-морда! - угрюмо адресовался к нему Подшибло. - Ступай на двор, разбуди Кухарина и скажи ему, чтоб он, осёл, не смел дрыхнуть среди двора. Безобразие... Ну... ступай...

- Слушаю! Там дама до вас...

- Что?!

- Дама...

- Какая?

- Высокая...

- Дурак! Чего ей?

- До вас...

- Спроси, пошёл...

- Я спрашивал... Не сказывает... Мне, говорит, самого их благородие...

- О, чёрт их! Зови... Молодая?

- Так точно...

- Ну зови... Ворочайся! - уже мягче приказал Подшибло, оправился и зашелестел бумагами на столе, изобразив на угрюмой физиономии строго начальническую мину.

Сзади его раздался шелест платья.

- Что вам угодно? - вполоборота спросил Подшибло, критическим оком измерив посетительницу. Та молча поклонилась и медленно поплыла к столу, исподлобья посматривая на полицейского серьёзными голубыми глазами. Одета она была просто и бедно, по-мещански, в платочке, в серой сильно поношенной накидке, концы которой она мяла длинными смуглыми пальцами маленьких красивых рук. Высокая, полная, с сильно развитым бюстом, с большим нахмуренным лбом, она была как-то особенно, не по-женски серьёзна и сурова. С виду ей можно было дать лет двадцать семь. Двигалась она так задумчиво, медленно, точно думала - не воротиться ли ей назад.

"Ишь чёрт какой... Гренадёр, - подумал Подшибло вслед за своим вопросом. - Кляузить станет..."

- Можно мне узнать у вас... - заговорила она густым контральто и остановилась, нерешительно уставив свои голубые глаза в усатое лицо полицейского чиновника.

- Садитесь, пожалуйста... Что, собственно, вам нужно узнать? официальным тоном спросил Подшибло, продолжая думать про себя: "Экая ядрёная женщина! Хе!"

- Насчёт книжек... - договорила женщина.

- Квартирных?

- Нет, не этих...

- А каких?

- Вот тех, которые... по которым... женщины гуляют... - спуталась женщина и вдруг покраснела.

- То есть это как?.. Какие женщины гуляют?.. - спросил Зосим Кириллович, поднимая брови и игриво улыбаясь.

- Разные женщины... которые гуляют, ночные...

- Те-те-те! Проститутки? - приятно осклабился Зосим Кириллович.

- Да! Вот они. - И, глубоко вздохнув, дама тоже улыбнулась, точно ей стало легче, когда она услыхала это слово.

- Ага! Ну-с? Н-да? Так что же-с? - начал спрашивать Зосим Кириллович, чувствуя что-то очень интересное и пикантное впереди.

- Так вот, насчёт этих книжек я пришла, - проговорила женщина и опустилась на стул, вздыхая и как-то странно встряхнув головой, точно её ударили.

- Ну-с... Заведеньишко открываете? Так...

- Нет, я для себя... - И женщина низко опустила голову.

- Ага... А где же старая книжка у вас?.. - спросил Зосим Кириллович и, пододвинув свой стул поближе к посетительнице, простёр свою руку к её талии и оглянулся на дверь.

- Какая? У меня не было... - вскинула та на него глазами, но не сделала ни одного движения, чтоб уклониться от его руки...

- Тайно промышляли, значит? Незарегистрированно? Бывает! Желаете быть на счету? Это хорошо... безопаснее, - становясь смелее в своих поползновениях, ободрил её Зосим Кириллович.

- Да я ещё впервой... - окнула дама и смущённо опустила глаза вниз...

- То есть как впервой? Не понимаю, - повёл плечами Подшибло...

- Только ещё хочу... Первый раз. На ярмарку приехала, - объясняла дама тихим голосом и не подымая глаз.

- Вот оно что! - Зосим Кириллович, отняв руку от её талии, отодвинул свой стул и несколько смущённо откинулся на его спинку.

Помолчали...

- Вот оно как... Да... это вы... что же? Нехорошо ведь... Трудно... То есть, конечно... Но всё-таки... странно! Я, признаться, не понимаю... как это вы решаетесь. Если, действительно, правда...

Опытный полицейский, он видел, что действительно - правда: она была слишком свежа и порядочна для женщин известной профессии. У ней не было тех характерных признаков продажности, которые необходимо отпечатлеваются на женской физиономии и жестах даже после ничтожной практики.

- Ей-богу, правда! - вдруг доверчиво склонилась она к нему. - На такое поганое дело иду - и стану я врать. Чего уж? Просто надо вести дело. Видите что - вдова я. Овдовела - муж-от лоцман, утонул в апреле в ледоход. Дети у меня, двое, - сын девяти годов да дочь семи. Достатков-то нету. Родных тоже. Сирота я взята была. А его, покойниковы, родные далече. Да и нелюбимая я ими... Как они достаточные, а я вроде нищей пред ними. Толкнуться-то некуда. Работать бы, конечно. Да много денег надо мне, не выработаешь с эстоль. В гимназии сын-то. Конечно бы хлопотать, чтобы без платы, но куда же мне, бабе? А сын-то, мальчонка... такой, знаете, умница... Жалко отрывать-то от ученья... Тоже и дочь... и ей чего ни то надо дать. А работой-то такой, ежели честной... много ли её? Да и сколько добудешь? И чего работать опять же? Кухарка ежели... то, конечно... пять рублей в месяц... Не хватит! Никак не хватит! А на этом деле - ежели кому счастье - сразу можно окормиться на год. Прошлую ярмарку наша же одна женщина четыреста с лишком схватила! Теперь за лесника вышла с деньгами-то, и барыня себе. Живёт... А ежели стыд... конечно, зазорно... Но только... и то ведь рассудите... Судьба, значит... Всегда уж судьба. Пришло вот мне на ум такое дело - так, значит, и надо - указание это мне от судьбы... И удастся оно - хорошо... не удастся, а только муку да позор приму... тоже судьба. Да...

Подшибло слушал её и понимал всё до слова, ибо у неё говорило всё лицо. Было в нём сначала что-то испуганное, а потом оно стало просто, сухо и решительно.

Зосиму Кирилловичу сделалось скверно и чего-то боязно.

"Попадись такой ведьме в руки дурак... всю кожу она с него сдерёт и всё мясо до костей снимет", - формулировал он свой страх и, когда она кончила, сухо заговорил:

- Я-с тут ничего не могу. Обратитесь к полицеймейстеру. Это полицеймейстера дело и дело врачебной инспекции. А я ничего не могу...

И ему захотелось, чтоб она ушла скорее. Она тотчас же поднялась со стула, наклонилась и медленно пошла к двери. Зосим Кириллович, плотно сжав губы и сощурив глаза, смотрел ей вслед, и ему хотелось плюнуть ей в спину...

- Так к полицеймейстеру мне, говорите? - дойдя до двери, оборотилась она... Её голубые глаза смотрели решительно и невозмутимо. А поперёк лба легла суровая, глубокая складка.

- Да, да! - торопливо ответил Подшибло.

- Прощайте! Спасибо вам! - И она ушла.

Зосим Кириллович облокотился на стол и минут десять сидел, насвистывая что-то про себя.

- Экая скотина, а? - вслух произнёс он, не поднимая головы. - Тоже дети! Какие тут дети? Х-ха! Этакая гадина!

И опять долго молчал...

- Но и жизнь тоже... если всё это правда. Верёвки вьёт из человека, можно сказать... Н-да... Сердито обращается.

И, ещё помолчав, резюмировал всю работу своей мысли тяжёлым вздохом, решительным плевком и энергичным восклицанием:

- А и погано ж!

- Что прикажете? - вернулся в дверь дежурный чин. - А?

- Что прикажете, ваше-скородие?..

- Пошёл во-он!

- Слушаю-с.

- Осёл! - пробормотал Подшибло и взглянул в окно...

Кухарин всё спал ещё на сене... очевидно, дежурный забыл разбудить его...

Но Зосим Кириллович забыл о своём гневе, и вид свободно развалившегося солдата не возмутил его нимало. Он чувствовал себя испуганным чем-то. Пред ним в воздухе стояли голубые, спокойные глаза женщины и решительно смотрели ему прямо в лицо. Он чувствовал тяжесть на сердце от их упорного взгляда и некоторую неловкость...

Взглянув на часы, он поправил портупею и пошёл вон из канцелярии, глухо проговорив:

- Чай, встретимся еще... Наверное уж.

II

И действительно, встретились.

Как-то раз вечером, стоя в наряде у Главного дома, Подшибло заметил её шагах в пяти от себя. Она двигалась по направлению к скверу своей медленной плывущей походкой, упорно глядя куда-то вперёд себя голубыми глазами, и во всей её фигуре, высокой и стройной, в движениях бюста и бёдер, в серьёзном покорном взгляде было что-то, отталкивавшее от неё; чересчур покорная, фатальная складка на лбу, ещё более резкая теперь, чем в первую встречу, портила её большое, полное русское лицо, делая его резким.

Зосим Кириллович покрутил ус, дал простор некоторой игривой мысли, сразу зародившейся в его уме, и решил не терять из вида эту женщину.

"Ах ты, крокодил! Подожди..." - мысленно послал он ей вслед многообещающее восклицание.

И минут через пять уже сидел с ней рядом на одной из скамеек сквера.

- Не узнаёте? - улыбаясь, спросил он.

Она подняла на него глаза и спокойно смерила его ими.

- Нет, помню. Здравствуйте, - тихо, подавленным голосом сказала она, но не протянула ему руки.

- Ну что, как? Выхлопотали себе книжку?

- Вот! - И она стала шарить в кармане платья, всё с той же покорной миной.

Это несколько смутило полицейского.

- Да нет, мне не надо, не кажите, я верю. Да я и не имею права... то есть... Вы лучше расскажите, как успели? - спросил он и тотчас же подумал: "А очень мне нужно это знать! Вот уж! И чего... манерничаю? Ну-ка, Зосим, валяй прямо".

Но, несмотря на то, что он подбодрил себя этой думой, он всё-таки не решился пойти прямо. Было в ней что-то такое , что не допускало стать сразу близко к ней в известные отношения.

- Успехи-то? Ничего, слава... - и она, не договорив, оборвала речь и густо покраснела.

- Ну вот и хорошо. И поздравляю... Трудно с непривычки? а?

Она вдруг всем корпусом двинулась к нему, лицо у неё побледнело, исказилось, рот как-то округлился, точно она хотела крикнуть, и вдруг снова откинулась от него, - откинулась и приняла старую позу...

- Ничего... Привыкну, - ровно и ясно сказала она и, вынув платок, громко высморкалась.

Зосим Кириллович почувствовал, что у него щемит в груди от всего этого, от её движения, от её соседства и голубых, спокойных, неподвижных глаз. Он разозлился на себя за что-то, встал и протянул ей руку, молча и сердито...

- Прощайте! - ласково сказала она...

Он кивнул ей головой и быстро пошёл прочь, зло ругая себя дураком и мальчишкой...

"Погоди, матушка! Я тебе задам феферу! Уж я тебе покажу себя. Ты у меня перестанешь корчить из себя недотрогу", - грозил он ей неизвестно за что. И всё-таки чувствовал, что ни в чём она не виновата пред ним.

А это ещё более злило его...

III

Недели полторы спустя Зосим Кириллович шёл от караван-сарая по направлению к Сибирской пристани и был остановлен визгом женщин, ругательством и иным скандальным шумом, лившимся на улицу из окна какого-то трактира.

- Полицейский! Караул! - орал задыхавшийся женский голос. Слышались какие-то страшные лязгающие удары, стучала мебель, и кто-то восхищённо, басом, покрывавшим весь шум, гудел:

- Так её! Ещё... раз! Прямо в морду. Э-эх!

Зосим Кириллович быстро вбежал вверх по лестнице, растолкал публику, столпившуюся в дверях трактирного зала, и его глазам представилась такая картина: перегнувшись корпусом через стол, его знакомая, женщина с голубыми глазами, ухватила левой рукой за волосы другую женщину, притянула её к себе и своей правой рукой беспощадно, частыми ударами била её по испуганному, уже вспухшему от ударов лицу.

Голубые глаза теперь были жёстко прищурены, губы плотно сжаты, от углов их к подбородку легли резкие морщины, и лицо его знакомой, - раньше так странно спокойное, теперь было беспощадно-зло зверское, - лицо человека, готового бесконечно долго истязать себе подобного и истязать с наслаждением.

Женщина, которую она била, уже только мычала, рвалась и нелепо махала по воздуху своими руками.

Зосим Кириллович ощутил в груди прилив злого чувства - дикого желания мстить кому-то и за что-то, - бросился вперёд и, схватив сзади за талию истязавшую женщину, рванул её к себе.

Опрокинулся стол, загремела разбитая посуда, публика дико завыла, загоготала.

Зосим Кириллович в каком-то опьянении видел, как в воздухе мелькали разнообразные, дикие, красные рожи, держал буянившую в своих объятиях и зло шептал ей в ухо:

- Ах ты! Буянить? Скандалить?.. Ах ты!

Избитая женщина валялась на полу в осколках разбитой посуды и, истерически взвизгивая, рыдала...

- Она, значит, вон та, говорит этой, ваше благородие, "ах ты, говорит, мразь уличная, паскудница!" А эта как её дербулызнет... Та в неё стакан с чаем и запусти, а эта - ухватила её за косы, да и давай и давай! Ну, и так, я вам скажу, била, что вчуже завидно! Силища-с! - объяснял ход скандала Зосиму Кирилловичу какой-то юркий человек в чуйке...

- Ага! Вот как?! - рычал Зосим Кириллович, всё сильнее сжимая женщину в своих объятиях и чувствуя, что ему самому хочется драться...

- Извозчик! Давай, извозчик! - ревел кто-то с красной шеей из окна на улицу, напрягая широкую спину и странно выгибая её.

- Ну, иди... На гауптвахту! Марш!.. Обе! Ты! Вставай... А ты где был? Ты к чему приставлен? Р-рожа! Вези на гауптвахту. Живо! Обеих... ну!

Бравый полицейский, подталкивая то ту, то другую женщину в спины, вывел их из зала.

- Дай-ка мне... коньяку и зельтерской, живо! - обратился Зосим Кириллович к половому и грузно опустился на стул у окна, чувствуя себя утомлённым и озлобленным на всех и на вся.

* * *

Поутру она стояла перед ним такая же решительная и спокойная, как в первую встречу, - смотрела прямо в глаза ему своими голубыми глазами и ждала, когда он заговорит с ней.

А Зосим Кириллович швырял бумаги по столу, раздражённый и не выспавшийся, и, несмотря на это, не знал, с чего начать с нею. Обычные в этих случаях шаблонные пристрастия и ругательства как-то не срывались с языка, хотелось найти в себе что-то более злое и сильное и бросить ей в лицо.

- С чего у вас началось?.. Ну, говори скорее!

- Она меня обругала... - веско произнесла женщина.

- Велика важность... Скажите! - сыронизировал Подшибло.

- Она не смеет... я не чета ей.

- Ах, батюшки! Кто же ты такая?..

- Я по нужде... ежели что... А она...

- Н-да?! А она из удовольствия, что ли?..

- Она?..

- Н-ну, она. Да?

- Что ж она? У неё детей нет...

- Ты вот что... ты молчи, гадина! Ты меня не мажь по губам твоими детьми... Ты иди, но знай, коли я тебя ещё раз встречу, - в двадцать четыре часа вон! С ярмарки вон! Поняла?! Н-ну! Я вас знаю! Я тебя... награжу! Скандалить?! Я те поскандалю... дрянь!

И слова, одно другого оскорбительнее, поскакали с его языка в лицо ей. Она побледнела, и её глаза сузились так же, как вчера в трактире.

- Вон! - гремел Подшибло, грохая кулаком в стол.

- Бог вам судья... - сухо и угрожающе произнесла она и быстро ушла из канцелярии.

- Я тебе покажу - судья! - ревел Зосим Кириллович. Ему нравилось оскорблять её. Его выводило из себя это спокойное лицо и прямой взгляд голубых глаз. Чего она притворяется и корчит из себя какую-то фуфыру? Дети?! Чушь. Наглость. При чём тут дети? Гулящая баба приехала на ярмарку продавать себя и ломается зачем-то... Страдалица, по нужде... дети. Кого она хочет этим надуть? Нет силы на открытый грех, она и прикрывает его нуждой. Ф-фа! Скажите!..

IV

А они всё-таки были - мальчик, беленький и робкий, в старой затасканной гимназической форме, с подвязанными чёрной косынкой ушами, и девочка в клетчатом, не по росту большом, ватерпруфе. Они оба расположились на досках у пристани Кашина и, вздрагивая от осеннего ветра, вели между собой тихий детский разговор. Их мать стояла сзади их, прислонясь спиной к клади какого-то товара, и сверху вниз смотрела на них голубыми, ласкающими глазами.

Мальчик был похож на неё: у него глаза тоже были голубые, он часто поворачивал свою головку в картузе с надорванным козырьком назад к матери и, улыбаясь, что-то говорил ей. Девочка была сильно ряба, востроноса, с большими серыми глазами, сверкавшими живо и умно. Вокруг их на досках были разложены какие-то узелки и свертки.

Был конец сентября; с утра шёл дождь, набережная была покрыта жидкой грязью, и дул ветер, холодный и сырой.

По Волге ходили мутные волны и шумно плескались о берег. Всюду стоял шум, глухой, тяжёлый, сильный... Сновали разные люди, озабоченные, стремившиеся куда-то... И на общем фоне жизни бойкой набережной улицы группа из двоих детей и их матери, спокойно ожидавших чего-то, сразу бросалась в глаза.

Зосим Кириллович Подшибло давно заметил эту группу и хотя держался в стороне от неё, но пристально наблюдал за ней. Он видел каждое движение каждого из троих, и ему было чего-то стыдно...

С Сибирской пристани шёл кашинский пароход, через полчаса отправлявшийся вверх по Волге...

Публика стала сбиваться на дебаркадер.

И женщина с голубыми глазами наклонилась к детям, выпрямилась, вся увешанная свёртками и узлами, и пошла вниз по лестнице, сзади своих детей, шедших, взяв друг друга за руки, и тоже нагруженных чем-то...

Зосим Кириллович должен был тоже идти на дебаркадер. Ему не хотелось этого, но было нужно, и через некоторое время он стоял неподалёку от кассы.

Его знакомая покупала билет. В руках её был толстый жёлтый бумажник оттуда смотрела пачка кредиток.

- Мне бы, - говорила она, - видите ли, так нужно... Их вот, детишек, во второй класс, до Костромы нам, а я в третьем. Можно им для обоих один билет?.. Нет? А то уступите? Покорно благодарю! Дай вам бог...

И она отошла с довольным лицом. Дети вертелись около неё и, хватая её за платье, о чём-то просили... А она слушала их и улыбалась...

- Ах, батюшки, да куплю же, сказала!.. Разве жалко мне? По два? Ну... Постойте тут.

Потом она отправилась на мостки, где торговали разной галантереей и фруктами.

И через несколько времени уже снова стояла около детей, говоря им:

- Вот тебе, Варя, мыло... Душистое! На-ка, понюхай, тебе, Петя, - вот нож... Вишь ты, помню, небойсь. А вот апельсины - целый десяток. Кушайте... не сразу только...

Пароход подошёл к пристани. Толчок. Все закачались. Женщина с детьми схватила их руками за плечи и прижала к себе, тревожно взглянув вокруг себя. Все были покойны, и она, успокоившись, засмеялась. Дети вторили ей. Положили трап, и публика хлынула на пароход.

- Стой! Куда прёшь! Осёл!.. - распоряжался Зосим Кириллович, пропуская мимо себя публику и обращаясь к какому-то плотнику, сплошь увешанному пещером, пилой, топором и другими инструментами. - Чёрт! Пропусти даму и детей... Экой ты несуразный, братец мой! - добавил он уже мягче, когда дама, его знакомая с голубыми глазами, проходя мимо, улыбнулась и поклонилась ему, проходя на пароход...

... Третий свисток.

- Подбирай носовую!.. - раздалась команда с мостика. Пароход дрогнул и медленно пошёл...

Зосим Кириллович окинул глазами публику на палубе и, найдя свою знакомую, почтительно снял фуражку и поклонился ей.

Она ответила ему низким русским поклоном и стала истово креститься.

И поехала в Кострому со своими детьми.

А Зосим Кириллович, посмотрев ей вслед ещё немного, глубоко вздохнул и пошёл с дебаркадера на свой пост. Был он хмур и подавлен. 1895 г.

ПРИМЕЧАНИЕ

Впервые напечатано в "Самарской газете", 1895, номер 197, 14 сентября; номер 199, 17 сентября.

В собрания сочинений не включалось.

Печатается по тексту "Самарской газеты".