/ / Language: Русский / Genre:sci_history,

Финляндия на пути к войне

Мауно Йокипии

Работа видного финского историка Мауно Йокипии посвящена финско-германскому военному сближению и сотрудничеству на относительно коротком этапе европейской истории (март 1940 — июнь 1941 г.). Вопреки распространенной концепции «сплавного бревна» о якобы непроизвольном вступлении Финляндии в войну против СССР, солидная документальная основа исследования позволила автору прийти к выводу о сознательном и последовательном военно-политическом сближении Финляндии с гитлеровской Германией с целью нападения на Советский Союз.

Мауно Йокипии

Финляндия на пути к войне

Исследование о военном сотрудничестве Германии и Финляндии в 1940–1941 гг.

Предисловие

В первом финском издании этой работы (1987 г.) история ее рождения и сам предмет исследования излагаются следующим образом. О вступлении Финляндии в войну в 1941 г. уже опубликована серия прекрасных монографий, в числе которых Barbarossa-suunnitelma ja Suomi Арви Корхонена (1961 г.), Välirauha Антони Ф. Аптона (1965 г.), Suomi puristuksessa 1940–1941 Хейкки Яланти (1966 г.), Suomenvalinta 1941 Ханса Питера Кросби (1967 г.), Sota-ajan valtioneuvosto Ханну Сойкканена (1977 г.) и наконец Suur-Suomen ääriviivat Охто Маннинена (1980 г.). Приступая к изучению этой же самой проблемы, следует, прежде всего, ответить на вопрос — ради чего это делается и что нового планируется привнести в уже имеющуюся литературу.

Во-первых, следует заметить, что создаваемая монографиями многоплановая картина еще не получила в Финляндии должного признания, поскольку в некоторых изданных работах до сих пор присутствуют устаревшие в научном плане воззрения. На страницах прессы, а также и на уровне обыденного сознания все еще бытуют старые представления, которые иногда даже сродни взглядам послевоенного времени, как будто по данной теме ничего не публиковалось. Поэтому до сих пор сохраняется потребность в прояснении исторической истины.

Главная проблема по-прежнему сводится к вопросу о том, в какой мере активность Финляндии оказала влияние на ее судьбы? Именно этот вопрос следует все более настойчиво ставить перед прежними и теми новыми источниками, которые нескончаемый поток времени вбрасывает в орбиту исследовательской работы. Для того чтобы прояснить закулисные факторы происходивших процессов, в данном сочинении использованы оригинальные материалы не только дипломатического ведомства, но и имеющие отношение, например, к развитию государственного управления, к гражданской и военной экономике, а также внутренней политике. Но все же самая важная «архивная прибавка», относящаяся к центральной проблеме, связана с более широким и полным, нежели ранее, привлечением документов военного характера. Материал, сгруппированный в соответствии с существовавшими направлениями в деятельности вооруженных сил, очевидно, наилучшим образом представит те организации, через которые в то время проходили те или иные дела. Точная привязка по времени крайне важна: существовало принципиальное различие в том, состоялось ли какое-либо событие, например, «до» или «после» начала официальных переговоров, «до» или «после» момента Барбароссы. Хотя значение военных документов общепризнанно — важные решения 1941 года в значительной степени рождались, минуя дипломатические каналы, по так называемой «военной линии» — эти источники сохранили свою информативность и в настоящее время. Дополнения к ним можно получить как в Германии, так и в Финляндии. На этот раз предметом целенаправленного изучения стали реальные детали германо-финляндского сотрудничества. Лишь на этом фоне практического взаимодействия можно точнее увидеть, каким образом следует оценивать многочисленные заявления общего характера. Приближение к истине шло, сказал бы, бихевиористически: поступки говорят сами за себя и лучше всего свидетельствуют, на чьей стороне мы на самом деле находились. Конкретные детали своим весом опрокидывают легковесные концепции, поэтому отказаться от изложения подробностей не представляется возможным. Тот, кто и после этого пожелает остаться на старых позициях, должен бы сначала задаться вопросом, почему архивы переполнены документами, на основании которых создается новая, более динамичная и более критическая, нежели ранее, картина.

Благодаря архивным документам, в каждой части и, надеюсь, в каждой главе данной книги стало возможным в конечном итоге от представлений, основанных только на имеющейся литературе, и сделать в исследовательском плане шаг вперед. Из текста заключения можно легче всего увидеть результаты этих усилий. Труд, потраченный на выявление и изучение источников, принес, по-моему, свои плоды на ниве, которая уже достаточно долго возделывалась моими предшественниками.

Своими корнями это исследование уходит к большой дискуссии о «теории сплавного бревна», состоявшейся зимой 1974/75 г. После моего издания истории финского батальона СС (1968) я получил многочисленные предложения выступить с докладами и опубликовать относящиеся к данной проблематике материалы. Моя первая статья из этой области увидела свет в ежегоднике, издаваемом учителями истории (1975). Как можно увидеть из списка литературы, впоследствии практически ежегодно публиковалось что-либо новое. Первую ознакомительную поездку в архивы Западной Германии я совершил при поддержке университета Ювяскюля летом 1975 г.

Выражаю свою благодарность Финской Академии за то, что мне была предоставлена возможность провести это обширное исследование. Дважды, в 1976 и 1983 гг., я занимал должность т. н. старшего научного сотрудника Академии. В первом случае помимо прочего состоялась исследовательская поездка в архивы Швеции и Англии, во втором — новая поездка в архивы Центральной Европы. Для окончательного завершения работы в 1986 г. я получил трехмесячную стипендию. Я убежден, что непрерывный трехлетний исследовательский цикл, в ходе которого была подготовлена книга, был и для автора, и для Академии, и для самого исследования самым оптимальным решением, чем десятилетнее ожидание своей очереди и ежегодный труд во время летнего отпуска, когда работа после вынужденного зимнего перерыва продвигается вперед рывками. Выражаю сердечную благодарность Финской Академии за то, что она сделала для университетского преподавателя, обремененного своими учениками, написание столь обширного целого вообще возможным.

В свое время в журнале «Вопросы истории» на книгу появилась рецензия Раймо Пуллата. В ходе общения с русскими исследователями на разного рода конференциях возникал разговор о целесообразности ее перевода на русский язык, но к практическим шагам приступили лишь после того, как эта идея стала предметом обсуждения со стороны более широкого круга ученых, собравшихся на презентацию русскоязычного издания «Прибалтийско-финские народы» (1995), которая состоялась в Институте Финляндии в Петербурге зимой 1997 г. Инициатива получила свое развитие, когда профессор Петрозаводского университета Л. Суни и заведующий сектором истории ИЯЛИ Карельского Научного Центра профессор В. Макуров поддержали необходимость перевода на русский язык. При этом полагали, что слишком большой объем книги (748 страниц) следует сократить на треть, включающую в себя и многочисленные сноски на использованные материалы (65 страниц), которые при необходимости можно просмотреть в финском издании книги.

Культурный Фонд Финляндии предоставил мне 7.5.1997 г. финансовую поддержку на подготовку настоящего издания. Выражаю надежду на то, что новые источники и открывающиеся в связи с ними новые оценки станут предметом широкого обмена мнениями по вопросу о северном фланге второй мировой войны.

М. Йокипии

Апрель 1999.

1. Общая ситуация

I. Финляндия после Московского мира

Время решений

1. Маннергейм сохраняет свои полномочия на время перемирия

Согласно финляндской форме правления, в случае войны президент мог передать принадлежащее ему право верховного руководства вооруженными силами страны другому лицу. Президент Каллио использовал эту возможность уже 30.11.1939 года, в день начала Зимней войны, назначив маршала Маннергейма главнокомандующим финской армией. 7 декабря президент специальным распоряжением точно определил его задачи и полномочия. «Отныне, — отмечает Куллерво Киллинен, — главнокомандующий становился независимым от правительства и в этом смысле приравнивался к президенту». После заключения Московского мира эти делегированные президентом полномочия в соответствии с конституцией следовало аннулировать, даже несмотря на то, что в стране сохранялось военное положение. Однако эти полномочия главнокомандующего отменены не были. Почему?

Причины лежали на поверхности и имели весомый характер. В Европе продолжалась война, и Финляндия, если учесть ее ситуацию, в любой момент могла оказаться втянутой в новый конфликт. И хотя действующая армия была достаточно быстро демобилизована уже к концу июня, хотели, чтобы многоплановая работа по организации обороны и реорганизации вооруженных сил направлялась твердой и опытной рукой. Если бы Маннергейм в это время оказался «на отдыхе», то в условиях нового кризиса ему было бы трудно в сжатые сроки овладеть всем комплексом проблем, тогда как пребывание в должности давало ему такую возможность. К тому же после Зимней войны Маннергейм находился в зените своей славы. Совершенно очевидно, что даже в самых широких политических кругах надеялись на продолжение им своих полномочий. В этом вопросе правительство оказалось вынужденным действовать на условиях Маннергейма.

Документы содержат мало сведений о том, что предпринималось в этой важной сфере, каким образом обходилась буква закона. Существовала, к примеру, возможность отказаться от прежней системы и учредить для Маннергейма особую влиятельную должность главнокомандующего, которая, находясь под началом президента, являлась бы высшей ступенью в военной иерархической лестнице страны. Именно так поступили в Швеции осенью 1939 г.

В качестве закулисных факторов, сыгравших свою роль, следует в первую очередь указать на смену министра обороны в марте 1940 г. Во время Зимней войны министр обороны Ниукканен превратился фактически в своего рода снабженца армии и не обладал серьезным влиянием. Будучи по национальности карелом и проголосовав против Московского мира, он вышел из правительства.

Формирование нового кабинета, как свидетельствует Хейнрикс, происходило в постоянном контакте с Маннергеймом. Премьер-министр Рюти уже 21 марта сообщил Грипенбергу о том, что вопрос о продлении полномочий Маннергейма в качестве главнокомандующего в принципе решен. Военным министром стал, определенно с согласия Маннергейма, генерал Рудольф Валден, известный промышленник, являвшийся офицером связи между правительством и главнокомандующим во время Зимней войны. Он, как свидетельствует его дневник от 22 марта 1940 г., выставил Рюти свои условия. Важнейшим из них, по определению Э.В. Юва, была «Программа Маннергейма». Валден был согласен войти в правительство в качестве беспартийного министра на тот срок, пока в должности главнокомандующего остается Маннергейм. Высшее руководство армии, министерство обороны и государственные промышленные предприятия следует реорганизовать. Следует оживить финансы, так как расходы на оборонительные сооружения, казармы, госпитали предстояли немалые.

После того как Валден 27 марта вошел в новое правительство и представленная им программа была воплощена в жизнь, можно сказать, что он решающим образом повлиял на продление мандата Маннергейма. Именно так оценивал ситуацию и сам маршал.

Валден, как известно, был преданным сторонником Маннергейма. По его инициативе газета «Ууси Суоми» 17 марта не только выступила за продление полномочий главнокомандующего, но и связала с этим актом дальнейшую судьбу страны. И хотя последняя часть программы сразу же стала объектом критики со стороны различных партий и политиков, эта акция в интересах своего друга наглядно характеризует взаимные отношения двух видных деятелей. Упоминание Хейнрикса о том, что вопрос о продлении полномочий Маннергейма был согласован между Каллио, Рюти и Валденом еще до сформирования кабинета, представляется вполне правдоподобным.

Следователи, готовившие материалы по делу о военных преступлениях, поинтересовались в 1945 г. у самого Маннергейма относительно его тогдашних полномочий. Он рассказал следующее: «После завершения Зимней войны я беседовал с министром Валденом и заявил о своем намерении оставить пост главнокомандующего, но тот… попросил меня остаться. С началом новой войны я сообщил президенту Рюти о своем желании сложить с себя полномочия главнокомандующего, но он энергично высказал надежду на то, что я не оставлю этот пост». Поскольку сохранившееся прошение об отставке помечено 10 февраля 1941 г., можно предположить, что в данном свидетельстве присутствует очевидная ошибка или уже в начале февраля Маннергейм оценивал ситуацию как ведущую к войне. В разговоре с Кустаа Вилкуна в 1945 г. Маннергейм заметил, что «он не держался за пост главнокомандующего — его удерживали».

Рюти отмечал, что продление полномочий Маннергейма сохранялось не по его инициативе, об этом шла речь с президентом Каллио. «Причина, конечно же, заключалась в том, что ситуация все время оценивалась как крайне нестабильная». Даже только укрепление новых границ требовало энергичного и централизованного руководства. Таннер со своей стороны указывал на то, что после Московского мира в правительственных кругах и среди высших офицеров неоднократно возникали разговоры о целесообразности отмены военного положения и возвращения к нормальной жизни, а что касается полномочий президента, то ему следовало вернуть верховное руководство вооруженными силами страны. Но это мнение встречало возражения, поскольку помимо прочего считалось необходимым заново организовать систему обороны. Указывалось и на то, что вопрос о продлении полномочий главнокомандующего недостаточно ясен с юридической точки зрения.

На основании такого рода материалов биографы Маннергейма могли достаточно легко обойти вопрос о продлении его полномочий в качестве главнокомандующего вооруженными силами страны. Хейнрикс также писал о том, что «Маннергейм соглашался остаться на посту председателя совета обороны (так тогда звучала эта должность) лишь при условии назначения Валдена на пост министра». Егершёльд в своей работе пишет: «Общая политическая ситуация порождала столь серьезное беспокойство, что президент оставил за Маннергеймом собственные военные полномочия». При этом ни у одного из авторов нет отсылок на использованные материалы.

Но собранные Юрянки устные воспоминания свидетельствуют о том, что дело было не столь однозначно. Так Вяйнё Линден в 1968 г., ссылаясь на Каллио, рассказал о том, что сохранение за Маннергеймом полномочий главнокомандующего произошло вопреки желанию президента. Генерал Хуго Эстерман также считает, что «не было никого, кто бы поддерживал его позицию». Однако при этом надо иметь в виду, что свидетельства обоих этих лиц отличались тенденциозностью, поскольку они испытывали неприязнь по отношению к маршалу.

Эта проблема, как уже указывалось выше, стала предметом рассмотрения на процессе по делу о виновниках войны. Заключение профессора Эрика Кастрена от 4 октября 1945 г. со всей очевидностью показало, что с юридической точки зрения здесь имело место формальное нарушение закона. Но суд в своем приговоре обошел стороной вопрос о том, повлекли ли полномочия главнокомандующего, оставшиеся за Маннергеймом, какие-либо неблагоприятные последствия для страны, и суд не возложил за это никакой персональной ответственности на кого бы то ни было. Историки также в целом придерживаются этой позиции, поскольку приведенные в начале главы реальные причины требовали пребывания Маннергейма на прежнем посту. Но юристы, напротив, продолжали следовать критической линии, начало которой положил Кастрен. По их мнению, в данном случае оказалась реализованной римская формула inter arma silent leges (среди оружия законы безмолвствуют). Она найдет новое подтверждение в событиях рассматриваемого периода.

В последующем Маннергейм не только сохранил за собой свой пост, основанный на отчуждении от президента функций главнокомандующего, но и укрепил свое положение в духе той программы, которая была представлена Валденом премьеру Рюти. Цель заключалась в получении главнокомандующим той неограниченной свободы действий, которая имелась у него в 1918 г. Тогда в правительстве Ваасы (сенате) вообще отсутствовал военный отдел (министерство) и главнокомандующий самостоятельно решал все вопросы, относившиеся к армии и ведению войны. Министерство обороны (поначалу военное министерство) основали осенью 1918 г. В 20-х годах снабжение армии было вменено в обязанность созданных в недрах министерства соответствующих отделов, что постепенно привело к трениям с руководством собственно вооруженных сил. Положение 1937 г. об организации всей системы вооруженных сил улучшило ситуацию, поскольку генштаб был включен в структуру министерства обороны, а снабжение армии сосредоточили в новом отделе войскового хозяйства. Маннергейм, являвшийся с 1931 г. председателем совета обороны, занял на основании обновленного в 1938 г. положения об этом совете бесспорные руководящие позиции в военной иерархии страны. И все же во время Зимней войны он считал, что министерство обороны в хозяйственных вопросах и по проблемам снабжения армии чрезмерно сковывает его инициативу. Теперь, исходя из собственного опыта, он стремился к еще большей свободе действий.

За несколько месяцев Валден подготовил новые проекты о верховном руководстве вооруженными силами. В начале июля месяца они уже обсуждались в правительстве. Отвечая на имевшие место намерения уменьшить слишком громоздкие министерства и создать эффективные отраслевые управления, правительство Финляндии 16 июля 1940 г. представило парламенту предложения, согласно которым командующий оборонительными силами страны действовал бы под непосредственным началом президента в качестве держателя его воинских прерогатив. Находившийся вне структуры министерства главный штаб вооруженных сил, своеобразное отдельное управление, становился штабом командующего оборонительными силами страны. Туда из министерства обороны передавался огромный отдел военной экономики, начальник которого становился вторым помощником начальника генштаба и таким образом оказывался в непосредственном подчинении Маннергейма.

Эта организационная инициатива не обошлась без полемики. В ходе правительственного обсуждения 16 июля против нее выступили министры Пеккала и Фагерхольм. Первый заявил, что речь идет о широкомасштабных переменах, способных вызвать протесты за рубежом. К тому же к реорганизации приступают слишком поздно, когда сессия парламента уже подходит к концу. Оппозиция осталась, тем не менее, в меньшинстве и притихла. Однако уже в ходе парламентского обсуждения 27 июля Ниукканен — старый антагонист Маннергейма, занимавший долгие годы пост министра обороны, — квалифицировал проект как «несовместимый с формой правления». Представитель Аграрного союза Ханнула со своей стороны предположил, что правительство пытается подобным образом с помощью Маннергейма оказать давление на парламент. Оппозицию Аграрного союза удалось утихомирить, когда у нее спросили, каким образом будут развиваться события, если проект провалится и Маннергейм по этой причине уйдет в отставку? Сопротивление, очевидно, имело место и со стороны иных фракций, поскольку выступившие 29 июля 1940 г. коалиционеры подчеркивали, что данный вопрос не должен привести к правительственному кризису. И все же проект был утвержден 15 августа 1940 г. и через месяц главный штаб начал свою деятельность в новом составе. Министерство обороны, сократив в какой-то мере свои отделы, по-прежнему осталось высшим правительственным учреждением вооруженных сил. Согласно положению о министерстве обороны от 16 декабря 1940 г. в нем остались лишь общий и строительный отделы, а также комиссия по делам недвижимости. На благодарности генерала Эрнста Линдера в связи с проведенной в 1940 г. работой по организации верховного управления Валден скромно ответил, что результат во многом зависит от того, сколько подготовленных сотрудников удастся заполучить в гражданские органы управления. Он был, тем не менее, уверен, что новая структура облегчит переход к организации военного времени.

При реорганизации главного штаба возвратились к схеме 1918 г., когда Маннергейм, по словам Хенри Перона, шведского сотрудника штаба, «являлся по сути дела военным диктатором и соединял в себе все те функции, которые в Швеции в военное время исполняют верховный главнокомандующий, министр обороны, руководитель военного управления и во многих случаях начальник генштаба».

Когда Маннергейм летом 1940 г. перевел генерала Эрика Хейнрикса из штаба сухопутных сил, расположенного в Миккели, на должность начальника генштаба в Хельсинки, он сразу же заметил, что у того не будет монопольного права на доклады по делам оперативного управления, разведки и т. д. «Не хочу быть заложником одного человека» отметил маршал. Он намеревался советоваться с любым необходимым ему лицом, независимо от места его службы. Главнокомандующий всегда сам хотел делать выводы, проводить обобщения. Лишь на его персоне сходились воедино и стягивались в один узел все нити, лишь он обладал реальным представлением о всей панораме событий.

Эта организационная структура генштаба, которую Егершёльд назвал французской, была предназначена не столько для того, чтобы держать в узде членов главного штаба, сколько для предотвращения внешнего вмешательства в дела военного управления.

Специалисты в области политических наук считают, что на проведенную организацию оказала влияние традиция — в период автономии вопросы обороны являлись прерогативой центральной власти, и финляндский сенат их не касался, этой же линии придерживались и последующие правительства страны. В наибольшей мере новая структура сказалась, конечно же, на работе самого штаба. В отличие от большинства стран (напр., Германии) отсутствовали ежедневные оперативные совещания, в ходе которых руководители отделов получали необходимую информацию и до принятия главнокомандующим решения могли придерживаться иного мнения. У нас же руководителю каждого отдела приходилось одному идти на доклад главнокомандующему и склоняться как перед его авторитетом и занимаемой должностью, так и перед его более широкой информированностью и общим кругозором. Но ни в той, ни в другой из организационных систем не допускалось выражения инакомыслия после того, как решение было принято.

Таким образом, Маннергейм уже в период перемирия, а затем и во время войны-продолжения обладал в своей области абсолютной независимостью.

В целом следует отметить, что в то время влияние Маннергейма распространялось и за сферу его непосредственных обязанностей, в частности на внешнюю политику. В литературе был сформулирован тезис о том, что «в период войны-продолжения положение главнокомандующего было сильнее, чем у высших политических деятелей страны». К этой стороне вопроса лучше обратиться после рассмотрения событий начала 1941 г.

2. Новый, более сильный президент

На политическую жизнь рассматриваемого периода сильное влияние оказал сердечный приступ, случившийся с президентом Каллио 28 августа 1940 г., после чего он практически уже не возвращался к исполнению своих должностных обязанностей. Премьер-министру Р. Рюти пришлось всю вторую половину года заниматься не только своими делами, но и выполнять обязанности президента. И поскольку на этом поприще Рюти, безусловно, преуспел, его имя стало ассоциироваться с постом руководителя государства, что не могло не оказать влияния на обсуждение вопросов, связанных с предстоящими выборами. В связи с затянувшейся болезнью президента Каллио неофициальные разговоры о них начались еще до того, как он 27 ноября 1940 г. по собственной инициативе подал в отставку. Правительство среди прочего подготовило предложение о том, чтобы новые выборы были проведены выборщиками 1937 года и при этом только на оставшийся от президентства Каллио срок. Развертывание предвыборной борьбы в условиях большой войны считалось нецелесообразным, да и технически организация выборов представляла сложности, поскольку перемещенное население еще не было полностью переписано. Таким образом, правительство смогло одновременно с прошением Каллио об отставке обнародовать детали предстоящих президентских выборов. В целом позиция кабинета расценивалась как сбалансированная и была полностью поддержана.

Состоявшиеся выборы приобрели, тем не менее, чрезвычайный характер, поскольку никогда ранее великие державы столь активно не вторгались в их проведение путем обнародования собственных позиций. Начало положил Советский Союз, который устами Молотова в день финляндской независимости дал понять Паасикиви, что стремление Финляндии к миру будет оцениваться по результатам президентских выборов. «Совершенно очевидно, что если кто-либо из таких, как Таннер, Кивимяки, Маннергейм или Свинхувуд, будет избран президентом, то мы сделаем вывод о том, что Финляндия не желает выполнять условия заключенного с Советским Союзом мирного договора».

Эта неприкрытая угроза сразу же возымела действие. Германия, которая в начале декабря осторожно поддерживала Кивимяки, хотя и не возражала против кандидатуры Рюти, изменила свою позицию. Чтобы не допустить избрания какой-либо слабой компромиссной фигуры, Германия теперь, 17 декабря, стала отдавать предпочтение Рюти против Паасикиви, имевшего поддержку Советского Союза. Германия 18 декабря особо предупредила о недопущении избрания нежелательного для Советского Союза кандидата.

Наконец и Англия подала свой непрошеный голос. Руководитель отдела Северных стран Форин Оффиса Лоуренс Кольер в беседе с Грипенбергом 17 декабря сказал о том, что до него дошли слухи, согласно которым немецкие дипломаты активно поддерживают кандидатуры Свинхувуда и Кивимяки. Если какой-либо из этих германских друзей окажется избранным на пост президента, то это произведет неблагоприятное впечатление в Англии. В то же время против Маннергейма у Англии не было бы замечаний. Чтобы быть уверенным в том, что эта информация дойдет до адресата, Кольер в тот же день повторил ее советнику финляндского посольства, так что активность Англии в этом деле не может быть подвергнута сомнению.

Официальное внутри- и межпартийное обсуждение вопроса в самой Финляндии началось до того, как все вышесказанное стало достоянием общественности. Общим стремлением был поиск такого кандидата, который мог бы получить подавляющую поддержку избирателей с тем, чтобы унаследованное со времени Зимней войны единодушие проявилось бы и в данном случае. С этой целью отказались от персонажей 1937 г. и начался поиск кандидатов, пользовавшихся всеобщим признанием. Таннер, который под давлением Молотова еще в августе оставил министерский пост, на заседании комитета соц.-дем. партии отказался выставить свою кандидатуру, хорошо зная, что русские о нем думают. Паасикиви, дабы не подумали, что он своим сенсационным заявлением проталкивает собственную кандидатуру, отказался позднее. В этих условиях, когда великие державы полностью элиминировали кандидатуры своих соперников, из наиболее значительных фигур в списке, по существу, остался только один Рюти. Выборщики от социал-демократической партии высказались в его поддержку 18 декабря, точно так же поступили шведы, ИКЛ и большинство аграриев (4114), тогда как их карельские депутаты оказались в оппозиции, поскольку Рюти выступал против быстрейшего расселения перемещенных лиц. Упорнее всего держались за своего традиционного кандидата Свинхувуда коалиционеры. Лишь после того, как стала очевидной победа Рюти, Линкомиес в своей проникнутой в духе единения речи, которая должна была быть замечена и во внешнем мире, поддержал кандидатуру Рюти. Полученные перед голосованием аналогичные поздравления Маннергейма лишь упрочили его позицию. Таким образом, 19 декабря 1940 г. Рюти был избран с внушительным перевесом (288 голосов из 300), тогда как остальные кандидаты получили лишь разрозненные единичные голоса своих сторонников.

Премьер-министру Зимней войны предстояло стать президентом войны-продолжения. Он был первым из четырех сильных президентов Финляндии, которые на практике подняли на еще большую высоту юридически закрепленные широкие полномочия главы государства. Заметные изменения по сравнению с 30-ми годами касались прежде всего внешней политики, в сфере которой предыдущие президенты ограничивались ролью верховного наблюдателя, отдавая министрам на откуп решение практических вопросов, а в наиболее важных случаях — совместно с премьер-министром. Это было характерно прежде всего для правления Каллио.

Когда премьер-министр Рюти стал президентом, он договорился со своим бывшим помощником в Финляндском Банке, а теперь с новым премьер-министром Рангелем о том, что он по-прежнему будет лично «вести» наиболее значительную информацию послов Англии и США, как он делал это, находясь во главе кабинета. Это проистекало из того, что англосаксы не желали по личным соображениям вести доверительные беседы с министром иностранных дел, хотя и по отношению к Рюти они держались официально. Рангель на практике также не особенно касался малознакомой ему сферы внешней политики. С другой стороны, Рюти, судя по всему, не скрывал от министра иностранных дел получаемую им информацию от послов Германии и иных государств. Так, у Виттинга сохранились очень близкие контакты с Блюхером, который был важнейшим представителем дружественной великой державы в Хельсинки. Вплоть до апреля месяца, пока не был заменен занимавший по отношению к Финляндии неуступчивую позицию представитель Советского Союза, у министерства иностранных дел не возникало желания поддерживать с ним более тесное сотрудничество. Начиная с апреля, критическую позицию по отношению к министру иностранных дел занял и новый представитель Швеции. В общем, из-за выборов Рюти и в силу разного рода пристрастий руководство внешней политикой Финляндии в период перемирия стало выглядеть следующим образом: президент вел наиболее важные дела с англосаксонскими странами, министр иностранных дел с Германией, остальные направления находились «на официальном уровне».

Как банкир и специалист в области экономики Рюти уверенно чувствовал себя в этих важных сферах жизни, а в качестве юриста, подготовка которого превышала обычный уровень, — также и в области многоплановой законотворческой работы. И поскольку Рюти обладал еще и политическим опытом, приобретенным в стенах парламента, у него были прекрасные предпосылки для исполнения им своих обязанностей на новом государственном посту. Будучи энергичной натурой, он все переводил в плоскость практических решений и, таким образом, с полным основанием являлся «сильной личностью» Финляндии в рассматриваемый период времени. Это, в частности, особо отметил Паасикиви 17 марта 1941 г.: «(Виттинг)… ничем не руководит, все определяет Рюти».

3. Коалиционное правительство всех политических партий

Исключительно единодушное избрание Рюти президентом создало благоприятные предпосылки для переговоров о формировании кабинета, которые традиционно начинались после выборов. Из-за сложной внешнеполитической обстановки стремились действовать быстро и в духе взаимопонимания.

По мнению социал-демократов, премьер-министром мог стать представитель Аграрного союза. Когда последний предложил на этот пост кандидатуру Э. Пехконена, руководителя губернии Оулу, социал-демократическая партия его не поддержала, равно как и кандидатуру руководителя банка Т. Рейникка. Социал-демократы выдвигали руководителя пенсионного ведомства прогрессивного по своим взглядам Ээро Рюдмана. Кандидатами президента Рюти являлись редактор Хенрик Рамсай и государственный советник Ю.К. Паасикиви. Однако немцам не нравился проанглийски настроенный Рамсай, а многие финны рассматривали поддержку Советским Союзом кандидатуры Паасикиви как его дискредитацию. Ситуация оказалась тупиковой. Председатель парламента Хаккила обратил внимание Рюти на его ближайшего товарища по работе в Финляндском Банке, члена правления Ю. Рангеля. Считалось, что он близок к прогрессивной партии, хотя никогда активно политикой не занимался; с другой стороны именно это обстоятельство вызвало одобрение его кандидатуры всеми участниками переговоров.

За кандидатуру Рангеля выступил Таннер и обеспечил ее поддержку в социал-демократической партии. Аграрный союз долго держался за кандидатуру Пехконена, председатель партии Ниукканен требовал далеко идущих преобразований в правительстве, в частности смены министров иностранных дел и обороны. Однако большинство группы аграриев, получив заверения в быстрейшем решении проблем перемещенного населения и из-за внешнеполитических обстоятельств, высказалось за быстрейшее решение вопроса и согласилось на кандидатуру Рангеля. Ниукканен в своих дневниках охарактеризовал сформированный таким образом кабинет «президентским правительством», он и далее отмечал слабые связи его членов с парламентом.

При формировании правительства Рангель, хотя он и поддерживал контакты с различными партийными лидерами, совершил (неизвестно — по неопытности или по совету Рюти) ту же самую ошибку, которую допустил сам Рюти во время комплектования предыдущего кабинета: он не посоветовался с парламентскими фракциями, вставшими в оппозицию. Проведя напрямую переговоры с кандидатами, Рангель уже на следующий день подготовил список членов своего кабинета. Этот спрямленный путь привел к тому, что В. Войонмаа еще 13 июня заявил на заседании внешнеполитической комиссии, что правительство Рангеля родилось без одобрения парламента.

Кабинет Рюти практически не претерпел изменений при создании нового правительства Рангеля (4 января 1941 г.): министром иностранных дел остался Виттинг, министром обороны — Валден, министром финансов — Пеккала и т. д. Выбыли наряду с премьер-министром лишь Пилппула и Экхолм, вошли же в состав кабинета вторым министром по вопросам сельского хозяйства аграрий Тойво Иконен, являвшийся выразителем интересов перемещенного населения и член партии ИКЛ Вилхо Аннала (второй министр путей сообщения). Правые высказывали в прессе удовлетворение тем, что в новом правительстве насчитывалось значительное количество «министров-специалистов». Оба новых назначения были важны для удовлетворения известных групп населения. Несмотря на уменьшение количества членов в партии ИКЛ, приглашение ее впервые в правительство представляется хорошо продуманным шагом как для демонстрации национального единства, так и жеста в-сторону Германии. К тому же, когда Рюти объявил о сохранении за представителем шведской партии фон Борном места в правительстве, это не только успокоило финляндских шведов, но и благоприятно отозвалось в самой Швеции.

4. От правительственной комиссии по иностранным делам к военному кабинету

В кадровом отношении правительство Рангеля мало чем отличалось от правительства Рюти, комиссия по иностранным делам (за исключением ее председателя) не претерпела вообще никаких изменений: Рангель, Виттинг, Валден, Пеккала и Кукконен. Попытка Рюти на процессе над военными преступниками объяснить, что «упоминаемый Рангелем военный кабинет есть не что иное, как комиссия по иностранным делам государственного совета» — всего лишь декларация, которая ничего не проясняет. Комиссию, которая являлась звеном официальной властной структуры, невозможно было использовать для доверительных обсуждений секретных дел, поскольку в нее входил представитель внутренней оппозиции министр Мауно Пеккала, принадлежавший к левому крылу социал-демократов. Зная о планах комиссии, он мог заранее подвигнуть социал-демократов и возможных иных противников правительственного курса на противодействие их проведению, тогда как политика «внутреннего круга» была нацелена на то, чтобы наиболее щепетильные дела представлялись всему правительству и всему парламенту в виде готовых решений. Действительно, весной 1941 г. Пеккала выражал сожаление в том, что комиссия правительства по иностранным делам созывается очень редко, а если это иногда и случается, то дела рассматриваются в спешке и в самой общей форме. Опасались, вероятно, и утечки информации по каналам посольств Англии и Швеции, с которыми Пеккала поддерживал близкие отношения.

Пятый член комиссии, представитель Аграрного союза пастор Антти Кукконен, впоследствии оказавшийся на скамье подсудимых в качестве военного преступника в основном из-за своего членства в ней, был осужден, правда, на незначительный срок. Как следует это понимать в свете вышесказанного? Даже секретарь премьер-министра вспоминает, что ни Пеккала, ни Кукконен «не посвящались в дипломатические тайны сверх того, что докладывалось на регулярных еженедельных заседаниях правительственной „вечерней школы“».

С другой стороны, Кукконен являлся ревностным сторонником Рюти и Виттинга. Протоколы аграрной фракции парламента свидетельствуют, что Кукконен весьма часто рассказывал ее членам о внешней политике и таким образом активно использовал получаемые им сведения. К тому же он был давно знаком с Метцгером, германским пресс-атташе в Хельсинки, который по слухам имел также тайные разведывательные поручения в Финляндии. Ханс Метцгер в детстве проводил летнее время неподалеку от Иоэнсуу, в имении своих родственников, проживавших рядом с владениями Кукконена и там он научился финскому языку. Когда он осенью 1939 г. после окончания университета вернулся из Германии в Хельсинки на только что созданную должность атташе по делам печати, он завязал контакты с депутатом парламента Антти Кукконеном. С разрешения своего шефа Метцгер снабжал последнего доверительной информацией и после марта 1940 г., когда тот занял в новом правительстве пост министра просвещения.

Вполне вероятно, что Кукконен неоднократно получал прямую информацию о позиции немцев по разным вопросам. В силу того, что комиссия по иностранным делам играла формальную, а сам Кукконен незначительную роль в ее деятельности, финский исследователь Юкка Таркка пришел к выводу, что Кукконен оказался в списке военных преступников прежде всего по той причине, что помимо прочих к ответственности следовало привлечь кого-либо из политиков-аграриев.

На самом деле военный кабинет — под этим термином имеется в виду спонтанно родившийся в период перемирия «внутренний круг» — занимался, прежде всего, внешнеполитическими и иными, имевшими первостепенное значение, проблемами. Представляется целесообразным привести некоторые свидетельства современников о его составе и деятельности.

Министр внутренних дел фон Борн уже в мае 1941 г. сообщил шведской парламентской фракции о существовании «внутреннего круга», который правит страной и в который входят министр иностранных дел, премьер-министр, президент и высшее военное руководство. Это заявление было опубликовано в работе К.О. Фрича, увидевшей свет в 1945 г., и эту точку зрения аргументированно поддержал Антони Ф. Аптон в 1965 г.

Второе свидетельство, относящееся к рассматриваемому времени, принадлежит Вяйнё Войонмаа, который 22 мая 1941 г. писал своему сыну в полушутливой форме, но, тем не менее, вполне серьезно о том, насколько министр Пеккала на последнем заседании подготовительной комиссии соц.-дем. фракции был озабочен внешнеполитической обстановкой. «Он сказал, что комиссия правительства по иностранным делам не пользуется никаким авторитетом, в то время как Камарилья Ристо (Рюти) + Юкка Лууранконен (Рангель) + Виттинки (Виттинг) + Валден решают все вопросы в своем узком кругу. Он резко напал на Виттинга, считая его законченным нацистом…». Использование испанского термина камарилья свидетельствует о критическом отношении Войонмаа к подобной практике ведения дел. В комитете Игнадиуса — о нем ниже — как Хакцель, так и Кильпи, характеризуя внутренний правительственный круг, говорили 7 июня 1941 г. о «военном кабинете», это же повторил Таннер 10 июня. Рюти в своем дневнике от 9 июня 1941 г. также пишет о военном кабинете.

Финляндский посланник в Стокгольме Васашерна 9 июня в беседе с секретарем шведского кабинета Эриком Бохеманом также упоминает военный кабинет Финляндии. Нильс Линд, шведский консул в Марианхамне, который в начале июня побывал в Хельсинки, не был знаком с этим термином, но, перечисляя членов «внутреннего круга», эмоционально заметил: в Финляндии теперь у власти стоит «группа диктаторов».

Дневниковые записи того времени ценны тем, что они подкрепляют достоверность более поздних воспоминаний. Так, министр Ниукканен говорил в 1945 г. о том, что «душой внутреннего правительственного круга был Рюти, а из остальных его членов — министр иностранных дел Виттинг, министр обороны Валден и министр финансов Таннер» (после августа 1940 г. Таннер более не входил в правительство). О премьер-министре Рангеле Ниукканен писал, что «тот не занимал ведущего положения», военных же он вообще не упоминал. В этом же духе о Рангеле говорил Кекконен 25 июля 1945 г.: «Он был мальчиком на побегушках».

В своих воспоминаниях (1977 г.) государственный советник Фагерхольм резко оценивал ситуацию того времени: «Правительство мало занималось подготовкой как к войне, так и к миру. Маленькая клика присвоила себе право решать жизненно важные вопросы». В другом месте он пишет о том, что «комиссия по иностранным делам ничего не решала, решения принимал другой, более узкий круг». Сравнивая положение с практикой других стран, он добавляет: «во многих государствах у правительства имеется более узкий круг, именуемый кабинетом. Нам такой неизвестен».

После опубликованной переписки Войонмаа (1971 г.), воспоминаний Фагерхольма (1977 г.), а также исследований Таркка (1977 г.) и Сойкканена (1977 г.) теория о внутреннем правительственном круге стала признанным фактом, хотя термин военный кабинет в большинстве случаев не упоминается. Однако специалисты в области административного права пользуются им достаточно широко. Рассмотрим, в какой мере он приложим к нашему материалу.

Исследователь административного права Тиихонен относит рождение идеи о военном кабинете даже к маю 1939 г., когда командующий армейским корпусом на Карельском перешейке генерал Харальд Оквист предложил подчинить на время войны государственный совет военному кабинету, т. е. узкому правительственному руководству военного времени. Исследователь считает, что «идея кабинета была неофициально реализована на практике в ходе Зимней войны». Этой «кабинетной системе» пытались придать официальный характер весной 1941 т. в так называемом комитете Игнациуса, но, правда, безуспешно.

Аптон, критически характеризуя деятельность «внутреннего круга», пытается вместе с тем найти ей объяснение. «В правительстве они не являлись инструментами партийной политики, у них не было никаких партийных обязательств, они также не зависели ни от парламента, ни от своих избирателей. По этой причине они не были готовы к тому, чтобы подчиняться общественному мнению, наоборот — стремились управлять им или использовать его задним числом для обоснования собственных решений… Это были люди, которые глубоко осознавали важность стоявшей перед ними задачи и собственную ответственность перед будущим, они совершенно не стремились к завоеванию народной популярности, им не надо было хитрить для того, чтобы удержаться на своих постах. У них имелась возможность делать то, что они считали необходимым».

5. Парламент отстраняется от проблем внешней политики

В 1939 г. парламент был избран на очередной трехлетний срок, индекс активности избирателей (66,6 %) был вторым за весь период независимости страны. Парламент, таким образом, следует считать отражавшим интересы всех слоев общества; он еще не был задвинут в угол, как это случилось в последние годы войны. Соотношение партийных сил выглядело следующим образом: соц.-дем. — 85, Аграрный союз — 56, Коалиционная партия — 25, Шведская народная партия —18, Прогрессивная — 6, остальные партии — 10 мест. В годы Зимней войны парламент был эвакуирован в Каухайоки, это породило столько сложностей, что в условиях нового кризиса решили место базирования не менять. Депутаты стремились находиться ближе к правительству и иным властным структурам, дабы эвакуация не сказывалась отрицательным образом на деятельности и роли парламента.

Взаимоотношения правительства и парламента в годы Зимней войны и после нее были хорошими: парламент заблаговременно информировался о предпринимаемых акциях, он действительно мог решать те вопросы, которые входили в его компетенцию. Этот факт 13 июня 1941 г. подтвердил председатель парламентской комиссии по иностранным делам Вяйнё Войонмаа, отметив при этом, что в последующем развитие пошло совсем в ином направлении.

В целом считается, что правительство Рангеля, в отличие от своих предшественников, не смогло наладить с парламентом прямых и нормальных отношений. Важнейшая причина заключалась в том, что во «внутреннем круге» не были представлены депутаты, никто из членов этого круга, за исключением Рюти в начале его карьеры, не избирался в состав парламента. Рангелю, таким образом, было трудно понять менталитет парламентариев и найти приемлемые способы влияния на избранников народа. Фагерхольм, являвшийся опытным деятелем парламента и членом правительства Рангеля и в силу этого обладавший широким политическим кругозором, считал, что премьер-министр все же не стремился отстранить парламент, ему просто не удалось установить с ним деловые контакты, поскольку он не был знаком с механизмом парламентской деятельности. Сказанное относится и к министру обороны Валдену, который, будучи крупным промышленником, привык единолично принимать решения: его стиль руководства не без основания характеризовался как патриархальный. Такого рода отношение к парламенту, естественно, не нравилось, но Валдену все же удавалось проводить через него собственные хорошо аргументированные инициативы.

Наиболее жесткой критике в парламентских кругах подвергался министр иностранных дел Виттинг. Его шведоязычный товарищ по партии и в то же время политический оппонент К.О. Фрич в своей работе (1945) характеризовал его черными красками, равно как и социал-демократ Войонмаа в своей переписке. Даже Фагерхольм писал с раздражением: «Виттингу было крайне сложно добиться доверия парламентской комиссии по иностранным делам. Он обладал исключительной способностью выдавать неточные сведения, что же касается правды, то на нее он был, мягко говоря, очень скуп».

Однако Аптон отмечает, что президент Рюти в известном смысле ценил своего министра иностранных дел. На процессе по делу над военными преступниками последний сказал о Виттинге, между прочим, следующее: «Он был очень умен и за словом в карман не лез». Видимо, министр иностранных дел, вполне владевший финским языком, но предпочитавший, тем не менее, шведский и немецкий, облекал свои выступления в парламенте в столь замысловатые и юмористические формы, что народные депутаты с трудом его понимали. И поскольку парламентарии к тому же расценивали подобные выступления как проявления снобизма и издевки, стремление к чрезмерному засекречиванию фактов, отношения между ними и министром иностранных дел не выстраивались. Это скорее затрудняло внешнеполитическую деятельность парламента, чем министра.

Участие парламента в решении вопросов внешней политики страны лучше всего характеризуют протоколы комиссии по иностранным делам. Формально она действовала весьма активно: за первую половину года она провела 17 заседаний. Из них значительная часть была посвящена рутинному обсуждению заключенных с дальними странами торговых или финансовых соглашений: 8 января — Турция, Болгария, Румыния; 14 февраля — Словакия, Югославия; 16 мая — Франция, Португалия; 17 июня — Испания, Нидерланды, Бельгия, или же проведению выборов — заседания 7 и 14 февраля.

Жаркая дискуссия развернулась по внешнеполитическому разделу отчета правительства за 1940 г. В течение трех недель состоялось семь заседаний (14.3., 18.3., 21.3., 27.3., 28.3., 2.4. и 4.4.). Доклад правительства депутатов не удовлетворил, они потребовали дополнительных разъяснений от политиков, связанных с Зимней войной. В результате 27 марта Таннер сообщил комиссии по иностранным делам о начале мирных переговоров. 2 апреля по этому же вопросу заслушали Эркко, Виттинг доложил о соглашении по транзиту. Дискуссии о политике периода Зимней войны, содержания которых эти протоколы не раскрывают, привели к вялому компромиссу. Лишь кратким и бесцветным заявлением от 4 апреля комиссия посчитала, что правительство проводило верную политику и выразило надежду на оживление балтийской торговли с Советским Союзом, Германией и Швецией, а также через Петсамо с другими странами.

Оставшиеся пять заседаний, одно в течение каждого месяца (10.1., 18.2., 12.3., 14.5. и 13.6.), созывались для того, чтобы заслушивать Виттинга действительно о важных вещах, о разнообразных требованиях Советского Союза (о никеле, о передаче станочного оборудования эвакуированных с территории Карелии заводов, о компенсации «ущерба», о пограничных неурядицах и торговле), а также об отношениях с Германией и Швецией. Если принять во внимание, что парламент через свою комиссию по иностранным делам не имел возможности детально влиять на постоянно меняющуюся внешнеполитическую ситуацию, а мог только в самых общих чертах определять положение Финляндии в этом пространстве, число заседаний комиссии представляется вполне достаточным. Критика в первую очередь была направлена на «обтекаемость» и неопределенность предоставляемой депутатам информации и связана с тем, что комиссия по иностранным делам обычно ставилась перед свершившимся, фактом и в результате она не могла использовать свои конституционные права. Некоторые исследователи прямо обвиняют правительство и главную ставку в сознательном отстранении парламента от внешней политики (Руси, 1982). Несмотря на соблюдение внешне корректных форм, парламент в ходе сессии 1940–1941 гг. вопреки духу закона фактически держали в стороне от важнейших внешнеполитических решений. Это не касалось рутины.

Такая оценка не меняется оттого, что с парламентскими кругами поддерживались регулярные контакты по иным каналам. Дело в том, что премьер-министр Рюти во время Зимней войны взял за обыкновение информировать председателей парламентских фракций и руководство парламента, а также председателя комиссии по иностранным делам о важных проблемах страны. Эти неофициальные, но важные совещания продолжались и в период президентства Рюти, когда данная задача была возложена на премьер-министра Рангеля. В этом узком кругу говорилось, конечно, больше, чем в комиссии по иностранным делам и верхушка политической элиты владела информацией лучше, чем рядовые парламентарии. Конечно же, эта информация, носившая строго доверительный характер, не выходила за пределы этого круга. Германский посол Блюхер получил от Виттинга (11 июня) сведения о том, что председатель социал-демократической партии Таннер и член этой же партии председатель парламента Хаккила «вполне владеют информацией о ситуации». Но на большом совещании 16 июня они ни словом не обмолвились о ней своим товарищам по партии. Очевидная причина заключалась в обещании хранить тайну.

Тот факт, что политическая верхушка информировалась лучше иных политиков, совершенно не означало возможности парламента решать вопросы в установленном законом порядке. Это означало лишь то, что правительство могло не бояться серьезного противодействия со стороны различных партий, которые в целом поддерживали его основную политическую линию.

В отдельных случаях парламентские фракции в ответ на свои просьбы получали возможность заслушивать премьер-министра или министра иностранных дел или посылали к президенту и правительству депутации, иногда совместные от нескольких партий, для выражения собственной позиции по тем или иным вопросам. Такая практика была особенно характерна для кризисных моментов мая-июня 1941 г. Но на ход событий даже встречи по торжественным случаям повлиять не могли. Ими лишь успокаивали общественное мнение.

6. Сохранение военного положения и чрезвычайный экономический закон

Формально после окончания Зимней войны у Финляндии была возможность вернуться к мирному положению, т. к. большая война пока еще велась далеко от ее территории. Но этого не произошло. Поскольку юридическое сохранение военного положения существенно расширяло полномочия правительств, находившихся у власти во время перемирия, то этот вопрос стал предметом обсуждения в ходе процесса по делу над военными преступниками. Как Рюти, так и Таннер оправдывали сохранение военного положения соображениями практического характера. Президент отмечал, что из-за напряженной ситуации, стратегической невыгодности новой границы и ее необустроенности необходимо было держать под ружьем более чем 100-тысячную армию. Рюти вспоминал, что какие-то разговоры с министром внутренних дел фон Борном об отмене военного положения имели место. Таннер сообщал, что по этому вопросу неоднократно велись разговоры, как в правительстве, так и в парламентских кругах. Но из-за изменившихся условий идея об отмене военного положения не находила поддержки, поскольку помимо прочего считалось необходимым приступить к реорганизации обороны страны. Об этом деле допрашивались и другие свидетели, но они ничего не могли вспомнить. В ходе обсуждения вопроса о чрезвычайном законе в марте-апреле 1941 г. и подготовке в июне 1941 г. закона об управлении страной в условиях военного времени стало очевидным, что за отмену военного положения после заключения Московского мира наиболее последовательно выступали только парламентарии шведской партии и левые социал-демократы.

Поскольку сохранение военного положения предполагало пребывание главнокомандующего на своем посту, а трибунал, занимавшийся делом военных преступников, сознательно уклонялся от критики Маннергейма, являвшегося в то время президентом страны, то обсуждение вопроса о военном положении в решениях суда прекратилось без каких-либо юридических последствий. Однако публичное обсуждение этой проблемы даже после войны свидетельствует о том значении, которое она имела для властных полномочий правительства. В современных исследованиях встречаются и крайне резкие оценки: закон о военном положении «сделал возможным концентрацию власти, милитаризацию общества, сохранение жесткой цензуры, запрещение забастовок и подавление левых сил…»

По своему содержанию закон о военном положении и изданный на его основе указ о губернском и полицейском управлении в условиях чрезвычайной ситуации (13.10.1939.) носили весьма односторонний характер. Они позволяли значительно проще и быстрее, чем в мирное время, решать военные, административные и полицейские задачи, но решение экономических проблем требовало значительно более длительного обсуждения. Так, правительство не могло воспрепятствовать повышению платы за аренду, перевозки и различные услуги или же регулировать платежный оборот с зарубежными странами и банковские операции. С этой целью правительство Рюти уже 3 декабря 1940 г. предложило ввести «Закон о регулировании экономической жизни в чрезвычайных условиях», или так называемый чрезвычайный закон. Он заменил бы многочисленные аналогичные постановления одним законодательным актом, на основе которого правительство могло бы управлять экономической жизнью. Правительство Рангеля таким образом воспользовалось наследством своих предшественников.

Отношение к проекту было различным. Крайне правые и социал-демократы быстро поняли, что чрезвычайный закон усиливает влияние государства на экономическую жизнь страны, и поэтому они могли бы его поддержать. Социал-демократы, тем не менее, противились параграфу, который давал правительству право на запрещение забастовок в военное время. Коалиционеры поддержали закон, поскольку увидели в нем возможность усилить позиции экономистов-профессионалов; в условиях военного времени личный интерес должен был отойти на задний план. Шведы представляли в рафинированном виде традиционную буржуазно-либеральную идеологию, полагая, что предоставление правительству столь значительных полномочий нарушит права личности. Аграрный союз опасался, что кабинет использует свои возможности для установления слишком низких цен на продукты сельского хозяйства или даже приступит к реквизициям. Советская пропаганда воспользовалась моментом и попыталась внушить сельскому населению Финляндии, что ему грозит коллективизация (!). Чрезвычайный закон уже на ранней стадии обсуждения был обречен на долгий летаргический сон в раздираемой противоречиями конституционной комиссии парламента.

В парламентской фракции Аграрного союза проект исключительного закона представлял 6 марта 1941 г. депутат Кекконен. Он отметил, что парламент может влиять на установления, изданные на основе чрезвычайного закона, в отличие от аналогичных решений, увидевших свет на основе закона о военном положении. Подавляющая часть выступивших была против закона. Председателю Пилппуле удалось все же провести решение о том, что вопрос остается открытым и члены Аграрного союза в конституционной комиссии действовали в духе этого решения.

Подготовительная комиссия социал-демократической фракции обсуждала чрезвычайный закон 11 марта 1941 г. Часть депутатов поддерживала предложение Фагерхольма об изменениях, сделанное им в конституционной комиссии. Они предполагали учреждение согласительной комиссии в том случае, если забастовка прекращается на основе принимаемого закона. Другие по-прежнему выступали за полную отмену параграфа о забастовках, хотя в таком случае возникала опасность того, что Аграрный союз потребует отклонения всего законопроекта. Фагерхольм подчеркнул, что даже при отклонении параграфа у правительства есть возможность, используя закон о военном положении, положить конец трудовым конфликтам. Подготовительная комиссия восемью голосами против пяти высказалась за компромиссный вариант.

Парламентская фракция шведской партии первый раз обсуждала чрезвычайный закон 12 марта. Протокол гласил: «все выступили против». На собрании 3 апреля была высказана надежда на внесение улучшений в ходе обсуждения на большой комиссии.

На парламентской фракции Коалиционной партии депутат Хорелли 13 марта 1941 г. разъяснял содержание чрезвычайного закона и говорил о порожденных им сомнениях. Признавая, что закон в решающей степени ограничивает контрольные права парламента, он, тем не менее, высказался за его одобрение. Линкомиес предположил, что отклонение закона вызовет недоумение зарубежных стран. Его следует ввести не до конца года, а на более продолжительное время. В итоге длительной дискуссии Карес выступил за принятие закона в виду деятельности коммунистов, Вирккунен также высказался за его одобрение.

Проект закона был утвержден в конституционной комиссии 18 марта 1941 г. с перевесом всего в один голос, к протоколу были приложены три протеста. На первое пленарное обсуждение закон поступил 1 апреля 1941 г. Председатель конституционной комиссии Хорелли в своем пространном выступлении рекомендовал его одобрить, особо отметив, что закон крайне необходим в случае прекращения военного положения. Утверждение о том, что правительству предоставляются слишком большие полномочия, не соответствует действительности. Напротив, закон ограничивает его права, поскольку носит временный характер.

Премьер-министр Рангель, высказав сожаление в связи с тем, что закон лежал без движения четыре месяца, призвал к быстрому его рассмотрению. Мотивация лежала в обострявшейся международной обстановке. Его поддержали своими выступлениями министр сельского хозяйства Каллиокоски и министр по социальным делам Фагерхольм.

Началась продолжительная дискуссия (протоколы насчитывают свыше 30 страниц печатного текста). Оппозиция шведов подкреплялась прежде всего аргументами государственного устройства, тогда как социал-демократы, которые в целом благоволили к данному закону, защищали как теоретическое, так и практическое право на забастовки. Официальная позиция Аграрного союза при известных колебаниях также была в пользу закона. Поддерживавшие его правые депутаты говорили о серьезности военного положения, в этой обстановке правительство должно было иметь прочные тылы. Обращалось внимание на то, что парламент отказывается от своих прав лишь временно и у него остаются возможности контроля над правительственными распоряжениями после их обнародования. Примерно в таком же духе и столь же продолжительно проходило второе пленарное обсуждение 22 апреля 1941 г. Значительное количество сделанных поправок возвратило закон на повторное рассмотрение в большую комиссию.

На заседаниях шведской парламентской фракции 17 и 18 апреля вновь шла речь о чрезвычайном законе. Была создана комиссия по внесению в него изменений. Многие требовали, чтобы шведская фракция голосовала против придания законопроекту срочный характер. На третьем заседании фракции 22 апреля постановили: если не удастся внести предлагаемые существенные изменения, то фракция должна следить за тем, чтобы закон не приобрел срочный характер. Попытка продвинуть вперед окончательное рассмотрение закона была предпринята 16 апреля на совместном совещании социал-демократов и Аграрного союза. Но она успеха не имела. По мнению аграриев, социалисты, считавшие крайне важным принятие данного закона, должны были бы поддержать их требование о внесении изменений в параграф о быстрейшем обустройстве переселенцев.

На годичном собрании центрального союза коалиционеров 23 апреля 1941 г. Линкомиес охарактеризовал процедуру обсуждения чрезвычайного закона следующим образом: «Сейчас в парламенте обсуждается чрезвычайный экономический закон. Фракция придерживается того мнения, что в современных условиях правительству необходимы широкие экономические полномочия и поэтому она способствовала принятию закона… Можно сказать, что принятие закона станет определенным поворотным пунктом в жизни нашей государственности, поскольку парламент будет вынужден передать весьма существенный объем своих полномочий. Но, по крайней мере, коалиционная партия не должна об этом сожалеть и противиться».

В тот же день состоялось решающее заседание аграрной фракции. После оживленной дискуссии закон был поддержан голосами 17 депутатов против 16. Социал-демократы на своем заседании 17 апреля обсуждали предложения премьер-министра о том, чтобы закон сохранял свою силу на протяжении всего 1942 г., а не до конца текущего 1941 года. Дискуссия закончилась голосованием, в ходе которого правительственное предложение одержало победу (23:12).

Третье обсуждение закона в парламенте 29 апреля 1941 г. началось с предупреждения премьер-министра Рангеля о том, что исход голосования напрямую связан с вопросом о доверии правительству. Но, несмотря на это, представитель шведской фракции Эстландер, поддержанный Эстерхольмом, призвал к отклонению закона. Третье общее и темпераментное обсуждение закона, столь же продолжительное, как и предыдущие, повторившее уже заявленные партийные позиции, проходило в большом зале парламента. Можно таким образом утверждать, что народные избранники полностью отдавали себе отчет в государственно-правовой и практической значимости обсуждаемого вопроса и отнеслись к нему со всей ответственностью. Голосование подвело черту. За придание закону срочный характер было подано 149 голосов, 29 — против и 2 бюллетеня оказались пустыми. При этом 19 депутатов не приняли участия в голосовании. Закон утвердили 147 голосами против 33 и при 2 воздержавшихся. При этом голосовании отсутствовали 17 депутатов. Правительство Рангеля победило. Президент Рюти подписал чрезвычайный закон 6 мая 1941 г.

Принимая во внимание выявившиеся в среде шведов, аграриев и социал-демократов оппозиционные настроения, можно сказать, что чрезвычайный закон был одобрен и пролонгирован до конца 1942 г. все же из-за стремления парламентских фракций ведущих партий сохранить свое внутреннее единство. Никто из них — как заметил Линкомиес на годичном собрании коалиционеров — не осмелился взять на себя ответственность за правительственный кризис в условиях напряженной международной обстановки.

Планировавшийся в качестве кратковременной меры чрезвычайный закон стал оказывать, тем не менее, очень длительное воздействие на жизнь страны. С отменой в 1945 г. военного положения чрезвычайный закон постоянно возобновлялся, так что правительство регулировало экономическую жизнь на основе его принципов вплоть до 1956 года.

7. План централизации управления на время войны

Если чрезвычайный закон предполагал «нормальную» централизацию экономической власти на период войны, то весной 1941 г. в официальных сферах рассматривались и более далеко идущие предложения.

Во время Зимней войны чиновники обратили внимание на противоречия в планах, касавшихся эвакуации и защиты мирного населения. Это привело к трениям между гражданскими и военными официальными лицами. Поэтому государственный совет учредил 1 ноября 1940 г. комитет, в задачу которого входила подготовка предложений по:

1. устранению отмеченных в отношениях между гражданскими и военными официальными лицами недостатков, обратив при этом особое внимание на организацию губернского и полицейского управления на период военного времени;

2. достижению необходимой централизации в действиях гражданских и военных ведомств, выполняющих сходные задачи.

На пост председателя комитета государственным советом было приглашен бывший руководитель губернии Куопио Густав Игнациус. Комитет заслушал 15 человек, среди которых большинство составляли губернаторы и высшие военные чины. К тому же в министерстве внутренних дел 28 марта 1941 г. провели совещание, в котором приняли участие министр внутренних дел фон Борн, губернаторы, а также представители главного штаба вооруженных сил, верховного штаба шюцкора и центральных союзов местной общинной администрации. 26 апреля 1941 г комитет представил свое заключение государственному совету. Оно содержало законопроект и два проекта административных распоряжений. Согласно первому из них при объявлении полного или частичного военного положения государственный совет имел право объединить в одних руках губернское, военное и полицейское руководство, ту сферу самоуправления, которая имела отношение к обороне страны, а также институты, занимавшиеся рабочей силой, продовольственным снабжением и защитой гражданского населения. Проект второго распоряжения намечал механизм практической реализации такого объединения.

Вокруг заключения комитета Игнациуса было много шума, но мало проку. Оно было типичным продуктом организационного мышления своего времени. Если какое-либо дело пробуксовывало, назначался военный руководитель, который, как полагали, придаст местным делам в военное время необходимое ускорение. Сейчас, как известно, образ мышления совершенно иной: исходят из того, что большинство гражданских руководителей сможет выполнять свои функции и в кризисных условиях. Вмешательства военных в руководство гражданскими делами стремятся избежать даже в военное время. Линия, проводившаяся парламентом в 1941 г., в общественном сознании послевоенной Финляндии одержала безусловную победу. И хотя парламент рассматриваемого периода (1940–1941 гг.) во многом уступал требованиям централизации власти в условиях военного времени, как, например, по вопросам о верховном главнокомандовании осенью 1940 г. и чрезвычайном экономическом законе, он, тем не менее, не был какой-то почтовой конторой, которая пересылает без разбора любые отправления. Парламент проявил себя в этом деле как страж финской демократии.

8. Закон о защите республики, служба информации и военная цензура

Внутренняя жизнь в период перемирия характеризовалось также ограничениями в области гражданской свободы и средств массовой информации, что осложняло возможность рядовых граждан составить для себя точную картину происходивших событий, сковывало их участие в политической жизни страны.

Еще до Зимней войны 6 октября 1939 г. был принят второй, так называемый закон о защите республики, который предоставил президенту полномочия издавать в случае необходимости указы, ограничивавшие свободу личности и свободу слова. Когда во времена большевизации Прибалтики общество дружбы между Финляндией и Советским Союзом начало проводить неприемлемые с точки зрения правительства массовые собрания, которое к тому же подозревалось в организации городских беспорядков, 1 августа 1940 г. был обнародован указ, касавшийся проведения собраний и культурных массовых мероприятий. Согласно новым правилам, для их проведения с участием более 30 человек отныне требовалось разрешение полиции. Внепарламентская деятельность «общества дружбы» был ограничена. На окончательный результат повлиял поворот, произошедший в большой политике: Финляндия начала получать поддержку со стороны Германии и Советский Союз по этой причине прекратил помощь привлекшему к себе внимание «обществу дружбы». Можно утверждать, что осознание правительством Финляндии собственных целей и энергичная деятельность полиции сохранили тогда в стране общественный мир. Пресса в целом также была против возбудителей беспорядков.

Чрезвычайное законодательство, ограничивавшее собрания, затронуло не только левых, но и правых радикалов. Но доступ к правительству для оппозиционного правого народно-патриотического союза (ИКЛ) на рубеже 1940–1941 гг. был облегчен. Главной силой оппозиции оставалась так называемая социалистическая фракция парламента, насчитывавшая поначалу 5 депутатов, к которым весной 1941 г. прибавился еще один сторонник (так называемая «шестерка»). Их поддерживало несколько членов шведской фракции, исповедывавших, как обычно, государственно-правовые и либеральные теории. Нападки на неприемлемые законодательные акты успеха, тем не менее, не имели.

Цензура, применявшаяся во всех воюющих странах, была введена в Финляндии специальным распоряжением от 5 декабря 1939 г. на основании того же закона о защите республики. При главной ставке учредили цензурный комитет, ему были приданы местные цензурные службы, в их числе военная цензура в Хельсинки. С другой стороны при государственном совете 10 октября 1939 г. был создан информационный центр, который с началом войны вошел в состав министерства просвещения. Между этими военными и гражданскими инстанциями вскоре возникло соперничество, четкого разграничения сфер деятельности достичь не удалось. Известное «единодушие в ходе Зимней войны» предотвратило кризисы в этой области.

Когда весной 1940 г. парламент вернулся к вопросу о цензуре, конституционная комиссия под руководством Кекконена потребовала передачи цензурной службы под контроль гражданских лиц. Несмотря на сопротивление главной ставки, указ о переподчинении все же вышел 31 мая 1940 г. Под началом министерства внутренних дел была создана инспекция по делам информации, занимавшаяся вопросами цензуры. Помимо этого президент Рюти 28 июля 1940 г. образовал во главе с Хейкки Реенпяя секретный комитет для выработки генерального плана по организации информационной деятельности во время войны. Комитет завершил свою работу 20 августа 1940 г. Он рекомендовал создать под контролем премьер-министра разветвленную государственную информационную службу (ГИС), которая должна была комплектоваться главным образом за счет прикомандированных военнослужащих. И хотя ГИС после тщательных приготовлений формально была учреждена только 22 июня 1941 г., формирование ее штатов до уровня военного времени (500 сотрудников) началось еще с момента мобилизации. И лишь после того, как инспекция по делам информации 18 ноября 1941 г. была слита с ГИСом, организация всей службы была закончена. Государственная информационная служба, являвшаяся в принципе гражданским учреждением, стала подразделяться после этого на два отдела: информации и инспекции.

Военная информация по-прежнему проходила через разведывательный отдел главного штаба. Поскольку в ходе Зимней войны обнаружились изъяны в функционировании информационной службы, Маннергейм приступил к ее новой реорганизации. Сначала разработка плана была предложена главному редактору Илмари Турья, которого также прочили на должность руководителя этого ведомства, но тот отказался. В результате его возглавил капитан К.А. Лехмус, который 7 января 1941 г. представил меморию о разграничении информационной деятельности между гражданскими и военными учреждениями в военный период. Представители главного штаба капитан Лехмус и д-р философских наук Арви Пойярви побывали с 1 по 15 февраля 1941 г. в Германии, где под руководством чинов из гестапо и в ходе встречи с д-ром Диленом в министерстве пропаганды знакомились с организацией цензуры и пропаганды в этой стране. Как следует из отчета о состоявшейся поездке, они не были удовлетворены данными, полученными от государственной полиции, но в целом сведения об организации всей информационной службы считали полезными. На этом основании высказывалось мнение, что Финляндия не восприняла немецкую модель пропаганды. Капитан Лехмус предпринял, однако, с 16 апреля по 5 мая 1941 г. новую поездку в Германию, в ходе которой он при содействии начальника отдела пропаганды ОКВ полковника Хассо фон Веделя получил возможность ознакомиться с организацией дела в германской армии. Этот опыт был использован финнами в ходе войны-продолжения. Приказом главного штаба от 6 июня при информационном отделе ставки с 18 по 23 июня 1941 г. создавались 9 отдельных рот, которые по численности (около 40 человек) были значительно скромнее как немецких подразделений пропаганды, так и финских строевых рот. Первоначальное название — «пропагандистские роты» — свидетельствует о заимствовании немецкого образца, хотя через несколько дней (23 июня) они были переименованы в «информационные роты», что воспринималось более позитивно.

В связи с угрозой войны между Государственной информационной службой и информационным отделом главной ставки 23 июня состоялись еще одни переговоры о координации деятельности. В итоге гражданское учреждение отсылало в ставку материалы радиопередач, отечественной и зарубежной прессы, а также сведения о настроениях населения; информационный отдел в свою очередь посылал ГИСу военную информацию для передачи ее в распоряжение правительственных и иных служб. На следующий день руководство информационного отдела на совещании с главным квартирмейстером Айро и начальником оперативного отдела Тапола достигло соглашения о том, что они будут осуществлять предварительный просмотр передаваемой военной информации.

В журналистских кругах были недовольны суровостью военной цензуры. Офицеры, писала 31 мая 1940 г. газета «Суомен сосиалидемокраатти», не обладали политической культурой и были не способны выполнять свои обязанности в мирное время. Передача цензуры под управление гражданских лиц в июне 1941 г. приветствовалась как несомненный прогресс.

Естественно, что военная цензура, во главе которой встал тогда д-р Кустаа Вилкуна, не пользовалась абсолютной благосклонностью журналистских кругов. Но справедливости ради можно сказать, что в целом цензура в межвоенный период не отличалась особой жесткостью. Исследования Аптона, Перко и Руси, посвященные межвоенному времени и войне-продолжению, свидетельствуют, что материалы финской прессы того времени отражали нюансы политической жизни, хотя и в несколько приглушенной форме и недостаточно оперативно. Если бы цензура носила драконовский характер, эти возможности были бы полностью исключены. Финская военная цензура, судя по всему, выбрала путь золотой середины.

Но при необходимости цензура демонстрировала свою железную хватку. Так, о масштабных немецких передвижениях в Лапландии в июне 1941 г. в прессу не просочилось ни одного сообщения до тех пор, пока правительство, начиная с 14 июня, не стало давать информацию в виде цитат из шведских и английских газетных новостей. Материалы финских газет весны 1941 г., преподнесенные в выгодном для правительства духе, а также бесцветные и препарированные комментарии о международных событиях свели на нет возможность граждан к самостоятельному политическому мышлению. Приходилось, тем не менее, принимать во внимание вероятность появления оппозиционных проявлений, как это имело место прошлой осенью в связи с деятельностью «Общества дружбы». Весной 1941 г. «шестерка», к примеру, не смогла ничего опубликовать и в своей пропаганде она была вынуждена ограничиться листовками. Не удивительно, что в подобных условиях никакой публичной оппозиции возникнуть не могло. Правительственный военный кабинет в начале лета 1941 г. действительно обладал реальной и сконцентрированной в одних руках политической властью, которая поддерживалась контролируемыми средствами массовой информации. Именно эти условия позволяли ему беспрепятственно принимать решения о политике страны сообразно его представлениям о благе отечества.

9. Ведомая верхами страна

Таково было государственное развитие Финляндии в 1940–1941 гг. Никогда ранее независимая Финляндия не управлялась столь авторитарно и со столь значительными властными полномочиями, как в период перемирия. Это в свою очередь не могло не повлиять на развитие событий, которые несли на себе печать все большего напряжения. Главнокомандующему были оставлены полномочия президента, которые значительно превосходили потребности в них в мирное время, хотя реализация этих полномочий носила цивилизованный и мягкий характер. Во главе государства стояла сильная личность, которая не побоялась взять на себя персональную ответственность за крупные решения, связанные с транзитом немецких войск через финскую территорию в Норвегию. В правительстве существовал «внутренний круг», военный кабинет, который, в полной мере осознавая свою ответственность, самостоятельно, без согласования с правительством, не говоря уже о парламенте, направлял внешнюю политику страны. Полномочия правительства, полученные им в связи с законом о военном положении, позволяли проводить также твердую линию во внутренней жизни страны. Хотя цензура по международным меркам не представляла из себя чего-то из ряда вон выходящего, она, тем не менее, управляла общественным мнением. Чрезвычайный экономический закон (6 мая 1941 г.) в свою очередь усилил власть правительства. При новом обсуждении закона о военном положении (7 июля 1941 г.) предлагались, правда, безрезультатно, радикальные меры, в их числе сокращение численного состава правительства на время войны и введение военного управления на всех уровнях — от общин до губернии. Государственный фактор, на фоне которого следует рассматривать события весны 1941 г., в целом представляет собою исключительно важный момент в истории нашей страны.

II. Экономика Финляндии и мировая война

1. Рождение системы нормирования

Экономическая подготовка Финляндии к возможной войне в 30-е годы была незначительной. Она сводилась, прежде всего, к самообеспечению страны зерном и приобретению военного снаряжения. В 1929 г. был основан совет по защите экономики. В его недрах родилось несколько инструкций и планов, касавшихся организации нормирования, но их претворение в жизнь осталось незавершенным. Правда, летом 1939 г. был издан ряд законов о так называемых складах неприкосновенного запаса, но к их заполнению сумели приступить только с началом мировой войны. Торговля в связи с ухудшавшейся конъюнктурой 1939 г. также сократила накопление резервов. По сравнению с нынешним временем, когда развитые средства сообщения дают возможность поддерживать запасы сырья и оборудования на гораздо более низком уровне, положение Финляндии осенью 1939 г. было все же сносным. Подсчеты показали, что продовольственных резервов страны хватило бы на полгода, т. е. до весны 1940 г.

В соответствии с представлением совета по экономической защите (конец сентября 1939 г.) для руководства делами нормирования было учреждено министерство народного снабжения (МНС) со своими комитетами на местах. Начальный период деятельности МНС не отличался результативностью, что в значительной мере объяснялось либеральной экономической политикой правительства Финляндии, отношением к нормированию как к временной мере, связанной с чрезвычайными обстоятельствами. В результате нормированию подлежал минимум потребительских товаров.

Первоначальный план по использованию МНС для нужд армейского снабжения сразу же потерпел провал из-за трудностей практического характера. Но развитие событий быстро привело к расширению полномочий министерства, его аппарат разрастался и, в итоге, стал самым многочисленным среди остальных министерств государства, значение МНС выросло. Так, если до Зимней войны из продуктов питания нормированию подлежали только сахар и кофе, то в начале лета 1940 г. — хлеб и масло, с конца осени 1940 г. — мясо и молоко, весной 1941 г. нормирование распространилось на яйца и морскую рыбу, в 1942 г. — на картофель и табак. Спекулятивные цены МНС регулировало законами сразу же с осени 1939 г., арендную плату только с лета 1940 г. и заработки с февраля 1941 г. Все это требовало увеличения числа сотрудников министерства. И хотя Зимнюю войну удалось пережить с минимальным регулированием экономики, во время перемирия и нам пришлось поэтапно все в большей мере внедрять плановое начало и переходить к более сильному государственному руководству экономикой. Важным рубежом в этом смысле явился чрезвычайный экономический закон (6 мая 1941 г.), который содержал в себе ряд особых полномочий, необходимых для регулирования экономики кризисного времени.

Централизации способствовало и развитие внешней торговли. Ввиду того, что экономическая система нашего важнейшего торгового партнера военного времени — Германии была в высшей степени централизована и находилась под полным контролем государства, значение торгово-политического отдела финляндского МИДа, министерства народного снабжения, а также лицензионной комиссии Банка Финляндии в качестве руководителей и организаторов всей внешней торговли страны выросло уже во время перемирия и продолжало возрастать в последующие годы.

2. Западная и восточная торговля Финляндии в период перемирия

До второй мировой войны финская экспортная продукция базировалась, как известно, на лесопереработке. В 30-х гг. важнейшей статьей вывоза стала бумага (в 1938 г. около 40 %), доля остальной продукции деревопереработки (около 30 %) и сырой древесины (около 10 %) соответствовала уровню производства. В то же время в импорте уменьшился удельный вес продовольствия (в 1938 г. около 10 %) при одновременном увеличении доли сырья (около 40 %), энергоносителей (около 10 %), инвестиций (около 20 %), которые по большей части направлялись в развивавшееся производство, ориентированное на внутренний рынок.

Быстротечность Зимней войны и то время года, когда морские перевозки были минимальными, привели к тому, что эта война не успела нанести большого ущерба внешней торговле. Наихудшие последствия были связаны, однако, с разрывом морских коммуникаций Финляндии из-за полыхавшей мировой войны. Ведущим финским торговым партнером являлась Англия, в которую в 1937–1938 гг. направлялось 44 % всего финляндского экспорта, а из нее поступало 22 % всего импорта, тогда как показатели Германии составляли соответственно 14 % и 20 %. Третью позицию занимала Швеция: 5 % всего вывоза и 13 % ввоза.

Ввиду того, что Англия обладала прочными позициями на море, удовлетворительными в воздушном пространстве и ничтожными на суше, она стремилась, исходя из опыта первой мировой войны, с самого начала военных действий против Германии возвести вокруг нее масштабную экономическую блокаду. С этой целью в Англии было создано «Министерство экономической войны» (Ministry of Economic Warfare = MEW), в задачу которого входило не допустить поступления стратегических товаров в Германию через территорию нейтральных стран. Поэтому MEW проводило жесткую регламентированную политику и предоставляло какой-либо стране лишь минимум товаров, которые использовались только для внутренних нужд.

Поскольку Финляндия после Зимней войны стремилась как можно скорее открыть свои торговые пути на Запад, премьер-министр Рюти оказал сердечный прием младшему госсекретарю Чарльзу Хамброну, представлявшему MEW и прибывшему в Хельсинки в начале апреля 1940 г. для ведения переговоров в связи с предстоящими торговыми операциями. Соответствующую ноту Хамброна от 7 апреля финская сторона расценила как предложение о временном торговом соглашении, которое должно было оставаться в силе до принятия постоянного военно-торгового договора. Рюти в своей ответной ноте от 8 апреля сообщил об одобрении финнами английских предложений и назначил председателем смешанного комитета директора банка Хенрика Рамсая. Необычайная оперативность финнов на начальной стадии этого торгового дела свидетельствовала о том, что они этим самым желали сохранить политические связи с Англией, хотя всего месяц назад, в ходе Зимней войны, даже не обратились к ней за помощью.

Но прежде чем успели начаться торговые операции с Англией, Германия весной 1940 г. осуществила вторжение в Норвегию, перерезав последнюю морскую коммуникацию, связывавшую Англию с Финляндией через Петсамо; путь через Зунд и Балтику был прерван еще ранее. — В 1941 г. англо-финляндская торговля оказалась полностью парализованной (экспорт 0 %, импорт 0,3 % от всего финляндского товарооборота).

Когда в начале сентября 1939 г. проливы в Балтике были блокированы, свыше половины всего торгового флота Финляндии (600 000 брутто-тонн), находилось на океанских просторах. Оставшиеся в Балтийском море суда обслуживали торговлю с Германией. Океанские же корабли через Петсамо можно было использовать для налаживания торговли с далекими нейтральными странами, в частности, с США и Южной Америкой. Однако узким местом стало отсутствие железной дороги Рованиеми — Петсамо, хотя основанная автофирма «Петсамон-лиикенне» под руководством генерала Пааво Талвела действовала весьма продуктивно (около 1500 финских и 400 шведских грузовиков). Построенная несколько лет назад к арктическому побережью дорога была, тем не менее, не в состоянии с минимальными издержками обеспечить перевозку всего того количества бумаги, которое вырабатывалось заводами и могло быть погружено на океанские корабли. Порт Петсамо, согласно статистическим данным, был для Финляндии в период перемирия важен прежде всего как пункт по приему иностранных грузов. В нем в это время велось широкое строительство (угольный причал, нефтяная пристань, «шведский причал»), призванное повысить эффективность порта.

В предвоенные годы в США шло 7-12 % финляндского экспорта продукции деревообработки. Дороговизна автоперевозок в Петсамо, резкое повышение стоимости морского фрахта из-за военных действий привели к тому, что экспорт в США стал экономически невыгодным. Еще некоторое время Финляндия продолжала получать товары из Америки в счет предоставленных займов (всего 35 млн. долларов). С этой целью была основана корпорация Finnish-American Trading Corporation (Fatcona), которая под полученные кредиты осуществляла необходимые покупки. Она среди прочего активно поставляла через разросшийся порт Петсамо американские грузовики, которые по большей части шли на нужды армии. Так, в 1940 г. в нашу страну ввезли 3850 автомобилей и 50 судов. Но из 6000 купленных автомобилей 1126 машин весной 1940 г. в норвежских портах попало в руки немцев, которые компенсировали Финляндии их реквизицию французскими грузовиками в 1943 г. Некоторые корабли с грузом вынуждены были вернуться обратно в Америку. Другими статьями импорта через Петсамо являлись бензин, смазочные материалы, продовольствие и механизмы. Для ввоза этих товаров также требовалось разрешение англичан, которые придирчиво следили за тем, чтобы ввозимая продукция использовалась только финнами. Так, поставлявшийся через Петсамо бензин нельзя было давать взаймы немцам или использовать автомобильные шины, привозившиеся из-за океана, для автоперевозок никеля по трассе Петсамо — Киркенес, поскольку эти поставки отвечали немецким интересам. При строительстве дорог в Лапландии запрещено было использовать динамит, произведенный в Финляндии из английского сырья! Весной 1941 г. вдоль дороги на Петсамо англичане установили настоящую контрольную сеть. В итоге импорт из США не успел приобрести существенного значения и с началом войны-продолжения он окончательно сошел на нет.

Наша торговля с Советским Союзом до войны характеризовалась крайне низкими показателями (1–2 % всего товарооборота). Подписанное после Московского мира (28 июня 1940 г.) торговое соглашение, по которому обороты выросли на протяжении последующих двух лет до 7,5 млн. американских долларов, было значительным шагом вперед и в то же время не привело к сколько-нибудь сильной зависимости от восточного соседа. Из планировавшихся 100 000 тонн зерновых получили все же 70 000 тонн, из 80 000 тонн минеральных удобрений — 26 000 тонн апатитов; стальные и железные изделия вообще не поступили. Экспорт состоял в основном из продукции судо- и машиностроения. В первый год действия соглашения планировалось поставить в Советский Союз 17 буксиров и 9 барж, в следующем году — 21 буксир и 11 барж.

Обещанные Советскому Союзу буксиры превратились для Финляндии в немалую проблему, поскольку металл для их изготовления не поступил. В 1940 г. Финляндия безрезультатно пыталась раздобыть его сначала в Советском Союзе, затем в Германии и, наконец, в Швеции. Листовой металл из США можно было получить через территорию СССР, но шведский опыт таких сухопутных поставок, отличавшихся дороговизной, заставил отказаться от подобного варианта. В конечном итоге Финляндия приступила к строительству буксиров, используя собственные запасы необходимого сырья, что в итоге привело к сбою в графике поставок. По соглашению первое судно должно было быть готовым в апреле 1941 г., последующие — начиная с августа 1941 г.

В январе 1941 г. Советский Союз, обвинив Финляндию в нарушении графика, прекратил экспорт на финляндский рынок зерна и иных товаров. Уязвленная Финляндия пыталась протестовать, поскольку к началу 1941 г. взаимный товарооборот по ее мнению характеризовался сбалансированностью (привоз из СССР на сумму 3,8 млн. долларов, вывоз из Финляндии в СССР — 3,7 млн. долларов). Паасикиви в своем письме от 26 января 1941 г. президенту Рюти не высказывал, тем не менее, серьезной озабоченности этим обстоятельством, заметив лишь, что аналогичное давление со стороны Советского Союза имело место и в отношении его торговли с Германией и Швецией.

Спор проистекал оттого, что СССР учитывал только полностью построенные и поставленные буксиры, каковых пока еще вообще не существовало. Финляндия же включала в расчеты затраченный к данному моменту труд и стоимость сырья. По оценке финской стороны разница в платежном балансе составляла всего 0,1 млн. долларов, что не ставило под сомнение выполнение торгового соглашения. Министерство иностранных дел Финляндии расценивало советскую позицию как политическое давление — аналогичное кризису, разразившемуся в это же время вокруг никеля, и отнеслось в обоих случаях к нему резко отрицательно. Исследовавший данную проблему Илкка Сеппинен считает, что неуступчивость Финляндии в данном случае отчасти объясняется антирусскими настроениями Тауно Яланти, руководившего торговым отделом МИДа. Уже в феврале финляндское посольство в Москве призывало свое министерство иностранных дел к большей гибкости. Об этом же — безрезультатно — говорил в марте горный советник Берндт Грёнблум, представлявший промышленный капитал в комиссии по наблюдению за советско-финляндской торговлей. Финляндия прервала переговоры по данному вопросу 3 марта 1941 г., и данный факт был использован в качестве антисоветского аргумента в речи премьер-министра Рангеля, произнесенной им в парламенте 25 июня 1941 г. в связи с началом войны.

Основная проблема в торговле со Швецией заключалась в сходной экономической структуре двух стран, которые не могли предложить друг другу что-либо для продажи. До войны доля Швеции в нашем импорте составляла около 13 %, в экспорте — 5 %. В 1940 г., когда многие торговые коммуникации оказались перерезанными, показатели выросли соответственно до 24 % и 10 %.

В протоколе о товарообороте, подписанном 7 сентября 1940 г. и действовавшем до конца февраля 1941 г., важнейшей статьей шведского экспорта в Финляндию были железо и сталь собственного производства. И хотя объемы поставок, предусмотренные протоколом, составляли лишь половину запрашиваемого финнами количества, нам поступило 55 тыс. тонн железа. Но зато из 30 000 тонн зерна, которые Финляндия просила ввезти, получить ничего не удалось. Финляндский экспорт в Швецию, состоявший в основном из военного снаряжения, равнялся лишь четверти импорта. Остальная торговля строилась на кредитной основе. В ходе новых торговых переговоров в апреле 1941 г. (на срок с 1 марта до 31 октября 1941 г.) Швеция стремилась к сокращению своих поставок железа и хотела получить в счет оплаты кредитов (сверх обещанных ранее финской стороной) 3000 тонн меди из Оутокумпу. Финляндия была не в состоянии выполнить это пожелание, поскольку реконструкция медеплавильных заводов в Харьявалла еще не закончилась, а имевшаяся продукция была обещана Германии. После тяжелых и удручающих переговоров, которые даже прерывались (на дипломатическом языке это называлось перерывом), торговое соглашение 28 марта 1941 г. наконец было подписано. По количественным показателям торговля сократилась вдвое; Финляндия получала железо, но ей отказали в продовольствии. Со своей стороны Финляндия проявила известную гибкость, пообещав 200 тонн меди из собственных запасов. Таким образом, и Швеция не стала палочкой-выручалочкой для внешней торговли Финляндии, переживавшей весной межвоенного периода трудный кризис. Оставался лишь один путь — Германия.

3. Германия становится важнейшим торговым партнером Финляндии

Финляндско-германские торговые переговоры начались в Берлине 11 июня 1940 г. Германия находилась в зените своего могущества; и хотя Франция еще не капитулировала, исход войны по сути дела был предрешен, никто не мог оспорить гегемонии Германии на европейском материке. Финляндия также, используя торговлю, стремилась оказаться в германском фарватере. Договор родился без помех, т. к. немцы согласились закупить очень крупную партию товаров лесной промышленности и не предвиделось каких-либо сложностей по взаиморасчетам в условиях существовавшей клиринговой системы. Продовольствия Германия не обещала, но вместо этого удовлетворялись пожелания относительно широких поставок каменного угля и кокса, что имело важное значение в связи с окончанием аналогичного импорта из Англии. Соглашение предусматривало увеличение финского экспорта в Германию по сравнению с 1938 г. в четыре раза, импорта — в два раза. Германия стала важнейшим торговым партнером Финляндии. С одной стороны это имело положительное политическое значение, поскольку Финляндия могла чувствовать себя увереннее в обстановке советского давления. С другой — несомненны минусы, поскольку экономика Финляндии начала слишком тесно привязываться к германской экономической ситуации. Наш посланник в Берлине Кивимяки, слывший другом Германии, отмечал эту очевидную опасность в своем рапорте от 25 июня 1940 г. В целом можно констатировать, что ориентация торговых связей на Германию уже в июне 1940 г. на многие месяцы опережала улучшение взаимных политических отношений.

Действие данного торгового соглашения было рассчитано до конца 1940 г. На 1941 год заключили два договора: в январе — предварительный на первую четверть года, а в феврале-марте — основной договор на весь 1941 г. Эта схема, которая не нравилась финнам, тем не менее использовалась на протяжении всего периода войны.

На заключительных переговорах в Хельсинки (26 февраля — 7 марта 1941 г.) Германия продиктовала основные параметры торговых оборотов. Она существенно сократила надежды финнов на экспорт собственной бумаги и целлюлозы, а также на импорт из Германии железа (с 230 000 тонн до 110 000 тонн). Полностью было отказано в поставках зерна. И все же в денежном выражении торговый оборот 1941 г. на треть превосходил уровень предыдущего года. Финляндия, к примеру, получила намного больше каменного угля, в четыре раза больше железа, втрое — различных минеральных удобрений.

В условиях, когда торговые связи по самым разным направлениям оказались разорванными или едва теплились, торговля с Германией вышла на ведущие позиции и приобрела для Финляндии жизненно важное значение. Таможенная статистика 1941 г. свидетельствует о том, что в Германию направлялось уже 54 % всего финляндского экспорта и оттуда поступал 21 % всего импорта страны. В 1941 г. экспорт в Германию оставался на прежнем уровне, но доля германских товаров во всем импорте страны выросла до 55 %.Обращает на себя внимание тот факт, что финляндский экспорт переориентировался на Германию значительно раньше импорта. Без торговли с Германией финляндская экспортная промышленность была бы полностью парализована и общий объем внешней торговли упал бы ниже тех 46–44 %, которые характеризовали уровень 1940–1941 гг. по сравнению с 19371938 гг. Однако столь резкое падение промышленного производства не привело к росту безработицы в Финляндии, поскольку значительная часть мужского населения находилась на военной службе.

Помимо Германии торговля в 1941 г. в какой-то мере велась с зависимыми от нее европейскими странами, особенно с Данией (около 7 % всего товарооборота), а также с Бельгией, Францией и пр.

Германия стремилась в это время к созданию так называемого большого европейского экономического региона, который обладал бы максимально возможной независимостью и самообеспеченностью в сфере промышленности и сырьевых ресурсов. Образованием такого региона Германия ответила бы на экономическую блокаду Англии. Финляндию также побуждали к вступлению в европейский экономический регион с тем, чтобы она своими экспортными возможностями способствовала его укреплению, тем более, что Финляндия нуждалась в разнообразной продукции для своей экономики. Эта идея имела среди финнов своих сторонников, но до прямых соглашений дело не дошло, поскольку большинство наших деятелей стремились сохранить экономическую независимость своей страны. Особенно опасались потерять ее в сфере деревообрабатывающей промышленности. В августе 1940 г. в Эйзенахе даже было проведено совещание представителей Германии и зависимых от нее государств (Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии), а также Швеции и Финляндии, на котором рассматривался вопрос о «плановой организации» рынка пиломатериалов в Европе. Но финны могли предложить Германии ряд совершенно необходимых ей товаров, и это заставило рассматривать Финляндию в качестве равноправного экономического партнера.

4. Германские особые интересы: медь и никель

В общем объеме германо-финляндской торговли финский металл занимал относительно скромное место. Так, экспорт меди в Германию в 1941 г. планировался финнами на сумму 13,5 млн. рейхсмарок (РМ), молибдена на 2,5 млн., никеля также на 2,5 млн. РМ, что в общей сложности составляло десятую часть от всего экспорта страны (198 млн. РМ). Однако, тем не менее известно, что несмотря на скромные объемы, этот экспорт имел для военной промышленности Германии важное значение. Особенно медь Оутокумпу и никель Петсамо.

Первый медеплавильный завод был построен в Финляндии в 1930–1935 гг. в Иматре. Из 350 000 тонн руды он выплавлял около 12 000 тонн меди-сырца. В 1936 г. между Оутокумпу и Норддойче Аффинери, расположенном в Гамбурге, было заключено долгосрочное соглашение о переработке в Германии 12 000–13 000 тонн сырой меди. Из выработанной продукции 2000 тонн готовой меди возвращалось обратно в Финляндию, а около 10 000 тонн продавалось в Германии. Это количество составляло около 10 % всего германского производства меди. Поскольку медь на европейский рынок поступала в основном из США и английских заморских территорий, связи с которыми в условиях войны были нарушены, значение финской меди для Германии как стабилизирующего экономического фактора неизмеримо возрастало.

Эта стабилизация была подкреплена заключенным в октябре 1939 г. германо-финским договором, по которому Германия обещала поставить Финляндии 134 зенитных орудия, а Финляндия со своей стороны продлить до конца 1943 г. соглашение с Норддойче Аффинери и быстро увеличить добычу меди в Оутокумпу. Данное решение последовало непосредственно после всеобщего запрета на экспорт оружия, принятого лично Гитлером. Поставки зенитных орудий прекратились с началом Зимней войны (50 комплектов успели прибыть). Подсчитано, что осенью 1939 г. около 30 % германского импорта меди поступало из Финляндии. Позднее, в результате последовавших германских завоеваний, ситуация для Берлина в этом смысле улучшилась.

Незадолго до заключения межгосударственного торгового договора в июне 1940 г. немецкие и финские горнопромышленные концерны Оутокумпу, Норддойче Аффинери (Гамбург) и Ферайнигте Дойче Металл верке (Франкфурт на Майне) заключили на 1940 г. собственное соглашение о поставках меди. Финляндия по-прежнему отправляла бы 12 000 тонн сырца и получала бы обратно 2 000 тонн готовой продукции. Соответствующие поставки продолжались бы и в 1941–1943 гг., но теперь Германии не требовалось ничего отсылать обратно в Финляндию, поскольку новая обогатительная фабрика в Харьявалта должна была к этому времени вступить в строй. Таким образом, ежегодная норма Германии возрастала на 2 000 тонн. Она была готова еще более увеличить объемы поставок, но Финляндия не могла их гарантировать ввиду возросшего потребления меди внутри страны.

Еще осенью 1942 г., когда Германия обладала наибольшим «жизненным пространством», доля финляндской меди составляла 13 % всего импорта в Великую Германию. С помощью инвестиционных и строительных проектов она еще с 1939 г. стремилась к постоянному и существенному увеличению производства меди в Финляндии, что свидетельствовало о значении, какое придавалось финляндской меди.

Для изготовления особых сортов стали требовались специальные добавки, которые имелись в Финляндии. Молибден, в частности, улучшал качество сварных швов при постройке танков. На руднике Мятясваара акционерного общества Вуоксенниска в Пиелисярви его добыча составляла около 200 тонн в год. Немецкие данные свидетельствуют, что Финляндия поставила в Германию за 1940–1944 гг. по крайней мере до 496 тонн молибдена, что равнялось 25 % его германского импорта. В межвоенный период Англия высказывала Финляндии пожелания о сокращении данного экспорта. Соответственно кобальт, вывоз которого из Финляндии был около 60 тонн в год, и ферросилизиум (300 тонн в год) повышали качество стали. Серный колчедан, экспорт которого достигал около 25 000–30 000 тонн в год, поставлялся преимущественно для нужд германской химической промышленности.

Но наибольший интерес Германия проявляла к никелевым месторождениям Финляндии. Строившийся еще в довоенные годы никелевый рудник Колосъйоки в Петсамо, в связи с крупными финансовыми расходами государства в Оутокумпу, был передан в 1934 г. под управление англо-канадской компании Монд Никель. В Финляндии с этой целью было основано дочернее акционерное предприятие Петсамон Никкели. Во время Зимней войны строившийся рудник избежал разрушения и район Петсамо с его канадским рудником (возможно именно по этой причине) остался в составе Финляндии, которой Советский Союз оставил также незамерзающий морской порт. С 23 июля 1940 г. финляндское государство, на основе соглашения с англо-канадской компанией, могло в случае войны определять объемы производства и экспорта никеля при сохранении управления в ее руках. С началом войны-продолжения председателем наблюдательной комиссии по руднику становится министр Вяйнё Таннер, ее членами министр Хенрик Рамсай и доктор И.О. Сёдерхьельм из руководства компанией Петсамон Никкели. Таким образом, будущую продукцию английского рудника можно было на законных основаниях использовать в германских интересах, если это отвечало намерениям Финляндии.

Германия, с самого начала конкурировавшая за право на эксплуатацию рудника, теперь стремилась приобрести его для себя. Этого же добивался и Советский Союз в официальном представлении от 23 июня 1940 г. Финны не хотели предоставлять его ни той, ни другой стороне. Но после сложных дипломатических переговоров Финляндия договорилась 24 июля 1940 г. с Германией о том, что последняя получает 60 % произведенной на руднике продукции, Советский Союз — 40 %. СССР в тот момент не выступил с протестом, хотя и был уязвлен самим фактом переговоров, проводившихся за его спиной. О финансировании работ договоренность с Германией была достигнута 16 сентября 1940 г. С внешнеполитической точки зрения заключенные с Берлином соглашения облегчили стесненное положение Финляндии, в котором она находилась до подписания протокола о транзите немецких войск через финскую территорию. С конца 1940 г. Германия и Советский Союз приступили к прямым переговорам о никеле. В связи с их подготовкой генерал Томас имел 19 ноября 1940 г. беседу с представителями И.Г. Фарбениндустри. По их мнению, в распоряжении Советского Союза в 1942 г. могло быть 24 000 тонн никеля, у Германии только 1000 тонн. Заявленная Москвой ежегодная потребность в 37 000 тонн по сравнению с германской в 6 000 тонн считалась завышенной. Поэтому весь объем будущей ежегодной добычи в Петсамо, равной 10 000 тонн, должен поступать в Германию. Представители И.Г. Фарбениндустри считали реальным поднять уровень производства в течение ближайших трех лет до 20 000 тонн, если использовать для этого силу имевшейся рядом водной энергии. Томас отметил, что эти документы необходимо довести до сведения находившейся в Москве немецкой комиссии.

На практике к добыче никелевой руды приступили только осенью 1940 г. Плохое состояние морских причалов и дороги на Петсамо побудили немцев восстановить разрушенный во время войны мост Колттакёнккя, расширить расположенный на норвежской стороне участок дороги и приспособить порт Киркенес для отправки руды. Отсюда никелевая руда на кораблях перевозилась вдоль норвежского побережья в Германию. Лишь осенью 1942 г. было завершено строительство электростанции в Янискоски и плавильня в Колосъйоки, что позволило отказаться от перевозок породы, занимавшей много места, в пользу более легкого полуфабриката. Вся производственная деятельность после этого существенно улучшилась и вышла на совершенно новый уровень.

О серьезном советско-германском никелевом кризисе января-февраля 1941 г. речь пойдет ниже. Сейчас же следует ответить на вопрос: что дал немцам никелевый рудник Петсамо в годы войны-продолжения. Руководитель И.Г. Фарбениндустри П. Хэфлингер в одном из своих писем от 15 июля 1941 г. сообщал, что к середине 1941 г. в Гамбург из Финляндии успели поставить 11 000 тонн никелевой руды, из которой в пробных плавках получили 250 тонн готового никеля. По английским разведывательным данным в начале июня 1941 г. около 50–60 грузовиков, каждый из которых был загружен 4,5 тоннами руды, совершал по 4 рейса в день из Колосйоки в Киркенес. Производство, таким образом, работало на полную мощность. Согласно сведениям Йегера, все финляндское производство никеля в 1941–1942 гг. равнялось 2 800 тоннам, из которых подавляющая часть, естественно, поставлялась в Германию. Поскольку Германия в годы войны израсходовала в общей сложности около 9 000 тонн никеля, материальные результаты, достигнутые к началу войны-продолжения, еще нельзя было признать существенными. Важнейшее достижение заключалось в том, что в планах на будущее Петсамо брался в расчет как реальный фактор, а не в качестве гипотетической возможности. Дипломатические усилия, передвижения войск, большие инвестиции и огромная техническая работа в этот период только начинали давать свои практические результаты.

Если бы гитлеровский план молниеносной войны проводился в жизнь с той же энергией, что и ранее, а Советский Союз к наступлению зимы оказался бы действительно поверженным, то активная работа немцев в Петсамо дала бы всходы в условиях будущего мира. Но поскольку события развивались иначе, никель Петсамо спас Германию от катастрофического никелевого кризиса в 1943–1945 гг. Этот тезис не следует распространять на 1940 г. и весну 1941 г., когда Германия еще не испытывала серьезных проблем с никелем и во всяком случае не получала существенной практической помощи от поставок никеля из Финляндии. Несмотря на огромное внимание, проявлявшееся как в Германии, так и в Советском Союзе в отношении Петсамо, никелевая проблема имела скорее политическое значение и будучи сориентированной в будущее, она не являлась фактором, оказывавшим влияние на военную экономику того времени.

5. Особый интерес Финляндии — зерно

Как известно, зерновое хозяйство шедшей к независимости Финляндии не обеспечивало потребностей страны, и в этом отношении она была зависима от условий мирового и российского рынков. Финляндия производила лес и бумагу, продукцию животноводства и покупала по относительно низким ценам около 60 % зерна, предназначенного для потребления. Когда из-за первой мировой войны поступление американского и южно-европейского хлеба через Германию прервалось, а хаос на железных дорогах России в конце войны — в большей мере, чем сокращение собственно производства — привел к прекращению поставок и русского хлеба, городское население Финляндии столкнулось с голодом.

Умудренная этим опытом независимая Финляндия с помощью энергичных государственных мер стремилась достичь зернового самообеспечения. Безземельные крестьяне получили земельные наделы (Lex Kallio 1922), расширялся зерновой клин (за два десятилетия на 30 %), улучшение агротехники сократило земельные площади под паром, минеральные удобрения повысили урожайность, с помощью таможенных тарифов и иных мер содействовали развитию отечественного зернового хозяйства и т. д. В итоге быстро достигли поставленной цели. С 1920–1922 гг. по 1937–1939 гг. средний урожай зерновых вырос с 417 млн. кг до 776 млн. кг и импорт сократился со 165 млн. до 85 млн. кг. Уровень самообеспечения страны хлебом составлял, таким образом, около 90 %. Но у специалистов не было никаких заблуждений относительно скрытых факторов этого успеха, которыми являлись широкое применение иностранных минеральных удобрений и концентрированных кормов, а также более благоприятные погодные условия конца 1930-х гг. Война практически свела на нет первый фактор. Но когда Финляндия по Московскому миру при сохранении общей численности населения потеряла к тому же часть своей освоенной территории (11 % всех пашенных земель), когда испортились погодные условия — страна вновь оказалась в тяжелом положении.

Для предотвращения голода в случае возможной войны и первый и второй комитеты по вопросам военной экономики (основаны соответственно в 1924 и 1926 гг.) выступали за создание государственных резервов зерна. Первый из них полагал, что Финляндии помимо объемов собственного производства требуется иметь дополнительные запасы в 75 000 тонн зерна, второй — в 80 000 тонн. На основании предложений комитетов такой государственный резерв был создан в 1927 г. В мирные годы успели построить зерновые хранилища и добиться результатов, которые в условиях начавшейся войны позволили государству на практике регулировать потребление зерна в стране.

Во время Зимней войны хлебных карточек, известных в Финляндии еще в годы первой мировой войны, удалось избежать. Их ввели только весной 1940 г. и то, скорее, для достижения уверенности в том, что городское население получит свою долю хлебопродуктов. Когда прогнозы стали предвещать хороший урожай 1940 г., руководитель отдела министерства народного снабжения агроном Сёдерхольм дал в начале августа весьма оптимистичное интервью экономической газете «Талоуселямя». Он заявил, что потребность в дополнительном зерне на предстоящий 1940–1941 год составляет 250 млн. кг или около 30 % внутреннего потребления. Часть этого количества будет получена из запасов прошлого года, находящихся в государственном резерве. Если иметь в виду уже находившееся на пути в Финляндию импортное зерно, а также обещанные Советским Союзом 70 млн. кг, то дефицит предстоящего года составит не более 100 млн. кг, или около 12 % от нормального потребления.

В августе 1940 г. министерство народного снабжения полагало, что Финляндия в состоянии обойтись в случае непредвиденных обстоятельств и без этих 100 млн. кг зерновых. С введением запрета на скармливание ржи и пшеницы скоту получали 20 млн. кг хлеба для населения. С помощью различных технических решений при помоле зерна надеялись сэкономить дополнительно еще 8-10 млн. кг. Ранее около половины урожая ячменя (70–80 млн. кг) шло на фуражный корм. Если учесть и этот резерв, то дефицит вообще исчезал. К тому же в резерве оставались овес и картофель. У населения, таким образом, не было, казалось бы, никаких оснований для беспокойства.

Но ситуация развивалась не столь благоприятным образом.

В ходе летних торговых переговоров со Швецией Финляндия 19 июля 1940 г. запросила у нее 20 000 тонн ржи и 10 000 тонн пшеницы, однако в осеннем соглашении, заключенном 31 августа, зерновые вообще не значились. В ходе следующей стадии переговоров в феврале 1941 г. у Швеции запросили даже 100 000 тонн зерна. Эти переговоры, на которых Швеция безуспешно пыталась получить от финнов 3 000 тонн меди из Оутокумпу, обещанных еще в июле 1940 г. Германии, приобрели по политическим причинам острый характер. По мнению И. Сеппинена, изучавшего данную проблему, Швеция пыталась таким образом вырвать Финляндию из-под германского влияния и оказывала в вопросе о меди на Финляндию столь же сильное давление, как и Советский Союз по аналогичным причинам в вопросе о никеле. Когда прерывавшиеся и продолжавшиеся в общей сложности целый месяц переговоры привели к подписанию торгового соглашения (28 марта 1941 г.), в нем совершенно отсутствовали статьи о поставках зерна в Финляндию и меди в Швецию (за исключением 200 тонн в качестве «мировой»).

Уже в конце января 1941 г. Финляндия представила Германии свои предложения для очередного торгового протокола. Пожелания в отношении зерновых были весьма скромными: 20 000 тонн пшеницы и 20 000 тонн ржи. Но зато втрое (180 000 тонн) по сравнению с довоенным периодом должны были вырасти поставки минеральных удобрений. Финляндия пыталась таким образом сама обеспечить себя зерном и уменьшить зависимость от иностранной помощи. Считалось, что качественные азотные и калийные удобрения наполовину увеличат урожайность финских зерновых.

Хотя Германия в ходе торговых переговоров с Финляндией в феврале-марте 1941 г. и отклонила ее заявку на 40 000 тонн зерна, это обстоятельство по уже упоминавшимся выше причинам не слишком озаботило наше правительство.

Тем не менее попытки Финляндии получить какое-то количество зерна не прекращались. Министр иностранных дел Виттинг 24 марта 1941 г был уверен в том, что Швеция, согласно торговому договору, поставит Финляндии 20 000 тонн пшеницы, но этого не произошло. Еще в июне Auswärtiges Amt рекомендовал финнам обратиться к Советскому Союзу и Швеции. Но ни одна из сторон не дала обещаний. Министр сельского хозяйства Арола в своем выступлении по общефинляндскому радио 2 июня говорил о нормировании, и газеты на следующий день пространно комментировали это официальное заявление. Он рассказал о своей майской поездке в Стокгольм, где просил о помощи, но получил отказ, поскольку Швеция — которая в предыдущий год помогла Финляндии — теперь сама испытывала трудности. Из России поступило только 25 000 тонн зерна вместо обещанных 70 000 тонн. Поэтому необходимо было приступить к ужесточению нормирования, которое, тем не менее, было отодвинуто на начало июля, поскольку весной обычно существовали сложности с приобретением картофеля и овощей. Министр Арола призвал всех, у кого имеются для этого возможности, заняться летом своими приусадебными участками, рыбалкой, поскольку этим также можно было облегчить ситуацию.

С другой стороны, из Советского Союза поступала информация о том, что оттуда можно получить зерно, если в числе аргументов такой просьбы будет снижение взаимной напряженности. Хелла Вуолийоки, которая много занималась проблемами восточной торговли, говорила 20 мая Вяйнё Войонмаа о том, «как легко можно получить продовольствие с востока, если бы захотели попросить. Но здесь не хотят; сначала страдают, а там хоть голодная смерть».

На этом фоне в ходе военных переговоров в Хельсинки (3–6 июня 1941 г.) зерновая проблема вновь встала в повестку дня. Неожиданностью текущего момента стало обещание Сталина, которое он 30 мая в качестве «прощального подарка», в связи с провалом торговых переговоров, дал Паасикиви. Финляндия получала 20 000 тонн зерна, в первой половине июня оно действительно было доставлено морским и железнодорожным транспортом. Этим решением Сталин хотел содействовать развитию миролюбивой политики, хотя данный жест и оказался запоздалым.

В результате премьер-министр Рангель в своей речи в парламенте 25 июня мог сказать, что русский хлеб получен почти наполовину: упоминавшиеся министром Арола 25 000 тонн и предоставленные Паасикиви 20 000 тонн.

Когда Англия 14 июня прервала морские коммуникации с Петсамо, что привело к прекращению поступления американского хлеба, Рангель активизировал усилия по импорту зерна из Германии. В результате произведенного расчета обнаружилось, что требовалось именно 25 000 тонн, которые уже «плыли» из Америки, но которые теперь не могли достичь финского берега.

В марте Финляндия получила от США заем в 5 млн. долларов на покупку и перевозку продовольствия. В апреле было сказано, что из-за океана могли бы поставить 60 000 тонн зерна; проблема сводилась к получению от Англии разрешения на перевозку. Премьер-министр Рангель в беседе с председателями парламентских фракций 7 мая 1941 г. оценил дефицит зерновых на данный момент в размере 50 000 тонн.

Финны активизировали поиски зерна, используя также армейские каналы. Генерал-интендант полковник Густафсон 17 июня представил генералу Эрфурту список необходимого для финляндской армии количества ржи и разнообразных консервов. 21 июня Хейнрикс сообщил, что финляндский военный представитель в Германии генерал Оквист получил задание передать его на рассмотрение немецкой стороны. Кейтель и Йодль из ОКВ, очевидно благодаря инициативе Эрфурта, считали желательным оказание помощи Финляндии. Видимо поэтому посланник Шнурре 18 июня получил аудиенцию и говорил об этом самому Гитлеру. По расчетам немцев Финляндия нуждалась в 60 000 тоннах зерна, из которых Советский Союз поставляет 20 000 тонн и Швеция 10 000 тонн. Фюрер обещал Финляндии 30 000 тонн, если она не получит зерно извне, в частности, из Советского Союза или Швеции.

Кивимяки сообщил 19 июня Шнурре полученную накануне информацию о том, что из Швеции зерно не поступит и подтвердил потребность Финляндии, равную 25 000 тонн. Тот в свою очередь сообщил радостную для финнов новость: Германия гарантирует поставки в Финляндию, если она не сумеет получить зерно из других стран.

Шнурре, который в ходе своей майской поездки в Финляндию оказался проездом в Стокгольме и вел там переговоры, до последнего момента верил в возможность шведской помощи финнам. Но на фоне политической обстановки того времени, его ожидания выглядели крайне оптимистичными. Auswärtiges Amt 21 июня выдало германскому министерству продовольствия квоту на 12 500 тонн зерна, что составляло только половину финляндских потребностей. Лишь в ходе переговоров, проведенных в Стокгольме в конце июня, стало окончательно ясно, что отказавшаяся от нейтралитета Финляндия оказывалась в полной зависимости от германской помощи.

Если оценивать финляндскую ситуацию с зерном в июне 1941 г, перед самым началом войны-продолжения, то дефицит выглядел минимальным, около 10 %.

Весь германский план Барбаросса основывался на доктрине «молниеносной войны», и вопрос заключался лишь в том, в течение какого числа недель или месяцев 1941 года произойдет разгром Советского Союза. Так думали не только германские военные представители в Москве (генералы Кёстринг и Кребс), но и все военные представители западных союзников. Германия на протяжении двух лет провела четыре победоносных молниеносных кампании: в Польше, в Норвегии, во Франции и на Балканах. Сомнениям не оставалось места. Можно было с уверенностью ожидать, что финляндская зерновая проблема будущего года будет решена в условиях восстановленного мира на Балтике, даже если Англия и продолжала бы войну. Собственного урожая хватило бы до конца зимы, а дополнительное зерно вовремя успели бы получить из-за рубежа. С другой стороны можно предположить, что для получения помощи был бы достаточным благожелательный нейтралитет Финляндии по отношению к Германии в ходе ее быстротечной войны с СССР. Прямолинейное утверждение о том, что положение с зерном прямо таки обрекало Финляндию на участие в Барбароссе, представляется неправомерным. Вместо этого можно говорить о том, что жесткий нейтралитет по отношению к Германии принес бы большие проблемы с занятостью населения в области промышленного производства Финляндии, экспорт продукции которой уже был сориентирован только на центрально-европейские страны, входившие в сферу германского влияния.

С позиций сегодняшнего дня может показаться странным, что финны в мирные 1937–1938 гг. потребляли целых 235 кг зерна на душу населения в год и даже в военное время 175 кг (75 % от довоенного уровня). Нынешнее потребление составляет лишь 90 кг в году, что объясняется, конечно же, изменившейся структурой питания: ныне в нашем рационе значительное большее место занимают продукты животного происхождения.

В военные годы потребление иных видов продовольственных товаров сократилось значительно сильнее, чем хлеба. Перед министерством народного снабжения стояла задача обеспечить распределение половины потребительской нормы сахара и жиров. Если в отношении сахара в 1941 г. эту задачу удалось решить, то жиров явно недоставало. Потребление мяса в 1941 г. составило только 40 % от нормального уровня, оно вскоре стало неотъемлемым элементом черного рынка. Молоко выдавалось только детям и кормящим матерям, для остальных его количество сократилось втрое. Потребление кофе в 1941 г. упало в четыре раза от довоенного уровня, суррогаты быстро заполняли образовавшийся вакуум. Целенаправленные усилия, связанные с закупками зерна, собственно и должны были компенсировать недостаток остальных продуктов питания, что в известной мере удалось достичь. Важно отметить, что потребление картофеля в годы войны увеличилось втрое, значительно выросло потребление рыбы. Власти, конечно, знали о том, что 2/3 финских семей пользуются черным рынком, через который проходило 10–30 % неучтенного продовольствия, но рассматривали это как фактор, нивелирующий неповоротливую систему распределения. Общее количество калорий оставалось близким к довоенному уровню. Голода, подобно тому, что пережила страна во время первой мировой войны, в годы второй мировой в Финляндии не было.

Плохие погодные условия для урожая 1941 г., как отмечено выше, спрогнозировать было невозможно. Поскольку запасы зерна в июне 1941 г. были вполне удовлетворительными и удалось отодвинуть большую мобилизацию вплоть до 17 июня — при этом один из аргументов при ее проведении сводился к необходимости закончить посевную кампанию — было сделано все, что требовалось в данной области для подготовки к «короткой войне». Господствовало убеждение, что к уборке зерновых все вернутся домой. Оптимисты планировали использовать армию уже на уборке сена, даже если она к этому времени и не была бы демобилизована.

III. Проблемы вооружения армии

1. Организация армии после Зимней войны

Поскольку после окончания Зимней войны в марте 1940 г. на европейском континенте продолжались военные действия и новая советско-финляндская граница, установленная по Московскому миру, была менее защищенной, чем прежняя, с демобилизацией финской армии не спешили. В конце марта 1940 г. под ружьем еще находилось 364 500 человек, в июне — 195 000 и в конце 1940 г. — 109 000 человек. Последний показатель втрое превышал норму мирного времени. Поддержание армейского контингента на высоком уровне в течение 1940 г. стало возможным благодаря призыву юношей младших возрастных групп на чрезвычайные сборы. Эта мера, однако, не могла носить долгосрочный характер и поэтому 24 января 1941 г. парламент принял новый закон о воинской повинности, увеличивший срок службы в регулярных войсках с одного года до двух лет. Закон действовал до конца 1945 г. и имел обратную силу по отношению к лицам уже находившимся на военной службе. Призывной возраст был снижен с 21 года до 20 лет, так что в 1940–1941 гг. на действительной службе одновременно находились мужчины трех призывных возрастов.

По приказу от 28 января 1941 г., регулярная армия мирного времени должна была насчитывать 75 000 человек, из которых 60 000 составляли призванные на действительную военную службу. Но поскольку численность последних в данный момент на 40 % превышала установленную норму, из этого «сверхнормативного» контингента были сформированы дополнительные подразделения.

Потеря территорий потребовала внесения корректив в систему территориальной военной организации. Приказом от 28 мая 1940 г. Маннергейм разделил страну на 16 военных округов, которые в свою очередь подразделялись на 34 шюцкоровских района. Каждый военный округ в случае войны формировал одну дивизию, количество которых по новой схеме теперь равнялось 16 вместо прежних девяти. С этой целью 100 000 мужчин, которые в довоенное время из-за экономии средств не прошли необходимой военной подготовки, получали ее в срочном порядке. В условиях военного времени штаб военного округа становился ядром штаба дивизии. На практике военные округа начали свою деятельность в начале июля 1940 г. В обязанности шюцкоровских районов вошли задачи прежней территориальной организации по призыву в армию. Положение о шюцкоровском районе вошло в силу 24 января 1941 г.

В ноябре 1940 г. Финляндия реорганизовала территориальную структуру своих воинских сил. Вместо 9 военных округов было создано 16, из которых каждый выставлял одну резервную дивизию. Обозначенный на схеме номер дивизии соответствует тому военному округу, где она была сформирована. Номер дивизии, взятый в овал, указывает на район развертывания дивизии во время войны

Некоторое время (с марта по август 1940 г.) существовал отдельный штаб сухопутных войск, но вскоре он вновь был возвращен в подчинение главного штаба. Сухопутные части мирного времени формировались главным образом в пехотные (12 единиц), а также в егерские и кавалерийские бригады. Они предназначались для действий в приграничном районе как войска прикрытия и с началом войны вливались в расширенную дивизию своего округа в качестве отдельного полка. К этому же следует добавить расположенные в глубине территории специальные центры подготовки и различные гарнизоны.

Ранее гарнизоны располагались в городах, но уже в предвоенные годы их начали переводить в сельскую местность (напр., Хууханмяки в Лахденпохья). Межвоенное время, таким образом, ознаменовалось серьезными переменами и первым прорывом концепции сельской дислокации гарнизонов. На новых участках границы близ Ханко, от Финского залива до Иломантси, в районе Саллы войска прикрытия пришлось переместить на новые рубежи с лагерными условиями проживания, поскольку в редконаселенных районах необходимые строения попросту отсутствовали. Солдаты размещались по большей части в деревянных бараках, быстро поставленных промышленными предприятиями, которые испытывали трудности с экспортом своей продукции за рубеж. Государственный совет решением от 30 августа 1940 г. предоставил министерству обороны право на приобретение в общей сложности 1300 бараков для личного-состава новых гарнизонов. Необходимо было позаботиться также о жилье для офицеров. Было получено согласие на строительство 400 офицерских квартир (3 комнаты и кухня) и 800 квартир для младшего командного состава (2 комнаты и кухня). По большей части личный состав гарнизонов был невелик (батальон, батарея), но в отдельных случаях у некоторых рот и батарей имелись собственные лагеря. В итоге в общей сложности вдоль границы возникло около пятидесяти новых гарнизонов.

В интересах строительства оборонительных сооружений и децентрализованного размещения гарнизонов в военном законодательстве была изменена та его часть, которая касалась изъятия личных построек граждан и принадлежавшей им земли для армейских нужд. Проект закона был представлен парламенту в апреле 1941 г. и утвержден столь стремительно, что президент смог его подписать уже 30 мая 1941 г. Военные чиновники получили теперь право непосредственного изъятия необходимых объектов, а переговоры о выплате положенной компенсации могли откладываться на будущее.

Необходимо заметить, что финская армия в ходе Зимней войны не только приобрела боевой опыт, но и сделала необходимые организационные выводы относительно численности своих соединений. Дивизии, которые состояли из 3 пехотных полков, 3 батарей и особых частей, были расширены за счет подразделений со специальными видами вооружения. Угроза танковых прорывов, имевшая место в ходе Зимней войны, привела к созданию противотанковых рот. Подразделения тяжелой гаубичной артиллерии (120 мм) были приданы каждому полку для взламывания полевых укреплений противника. Дивизии, кроме этого, получили моторизованную батарею тяжелой полевой артиллерии (их, правда, хватило только на 10 дивизий). Дивизии получили дополнительную саперную роту, которые были объединены в саперные батальоны, а также дополнительную роту связи, также объединенные в батальоны. Таким образом, была повышена мобильность частей и улучшена система связи. Для отражения воздушных налетов в прифронтовой зоне дивизиям придали еще одну зенитную роту, а также одну автомобильную роту для передвижения. В общей сложности численность личного состава дивизии возросла с 15 000 до 16 400 человек. Прирост произошел в основном за счет особых подразделений, которые, будучи укомплектованными из прежних пехотинцев, прошли соответствующую подготовку в течение зимы 19401941 гг. Если к тому же принять во внимание, что пехота в это же время все в большей мере стала вооружаться автоматами вместо прежней винтовки, то следует признать, что огневая мощь реорганизованных финских дивизий возрастала значительно быстрее их численного состава. Она выросла за это короткое время втрое. Учитывая приобретенный военный опыт офицерами и рядовыми солдатами, следует признать, что вступившая в войну-продолжение финская армия была на порядок выше той, которая начинала Зимнюю войну. Энергичная работа по реорганизации частей и боевой подготовке личного состава действительно принесла свои плоды.

2. Линия Салпа — рубеж обороны на востоке

Во время Зимней войны даже самые примитивные, заранее подготовленные оборонительные сооружения играли неоценимую роль во всей системе обороны. Как в Тайпале, так и в Сумме относительно простые бетонные доты и укрепления самым существенным образом помогли удержать передовую линию обороны в условиях подавляющего материального превосходства противника.

Правда, немцы чуть позднее, весной 1940 г., относительно легко прорвали мощную линию Мажино во Франции — имеется в виду не ее обход с севера через территорию Бельгии, а именно прорыв самой линии в Эльзасе. Но в Финляндии собственному «доморощенному» опыту было отдано предпочтение перед зарубежным, хотя и он был хорошо известен (поездка генерала Туомпо на линию Мажино осенью 1940 г.). Сразу же после того, как замолкли орудия Зимней войны и была определена новая государственная граница, Маннергейм приступил к планированию этой линии обороны на востоке. Укрепленную линию — поначалу, правда, только ее южный фланг, стали весьма удачно называть Линией Салпа[1], поскольку она должна была наподобие засова закрыть продвижение во внутренние районы страны.

Ярким свидетельством оборонительной доктрины, исповедывавшейся после Зимней войны, является строительство дорогостоящей так называемой Линии Салпа. Она представляла собою сплошную цепь оборонительных сооружений от Финского залива до Саймы. Севернее линия также прикрывала важнейшие перешейки и дороги. По мере готовности главной позиции от Виролахти до Луумяки началось планирование дополнительных линий в глубине обороны

Решающее совещание, на котором с участием пяти генералов во главе с Маннергеймом рассматривался вопрос о новой линии обороны, состоялось 22 марта 1940 г. в Инкиля. Было решено, что новая линия пройдет вблизи границы от Кламила до Луумяки, как можно дальше от реки Кюмийоки, поскольку расположенные вдоль ее берегов промышленные предприятия имеют огромное значение для страны. В конце марта руководителем фортификационных работ был назначен генерал-майор Ханелл, штаб которого стал именоваться Фортификационным Бюро. Общий план работ был быстро подготовлен и Маннергейм утвердил его уже 11 мая. Ханелл доложил о нем в присутствии Маннергейма и Валдена премьер-министру Рюти 15 мая, и правительство на следующий день выделило для его реализации первые 50 млн. марок.

Согласно утвержденному плану, сплошная линия обороны возводилась от Финского залива через Ханкониеми до Кивиярви. Далее в направлении Саймы и до Пиелисярви укреплялись межозерные перешейки, на всем остальном северном участке вплоть до Петсамо в районах важнейших шоссейных дорог строились полевые укрепления. Предстояло увеличить количество оборонительных сооружений на морском побережье Финляндии, особенно вблизи восточной границы и Ханко. Осенью 1940 г. за основной полосой обороны была спланирована дополнительная линия Хамина-Тааветти.

Одновременно с подведением финансовых итогов Зимней войны государственный совет 1 июля 1940 г. выделил первые, действительно крупные суммы (550 млн. марок) на предстоящие фортификационные работы; 26 сентября 1940 г. были предоставлены дополнительные 166 млн. марок. Работы, начавшиеся уже в июне, велись в первую очередь в районе важнейших дорог. Самая неотложная задача состояла в возведении противотанковых заграждений, а также в строительстве артиллерийских и пулеметных позиций. Утвержденный Маннергеймом 3 сентября 1940 г. график строительства включил в число первоочередных работ цепь долговременных сооружений, расположенных от Финского залива до Саймы и в секторе Ханко. После этого планировалось создание противотанковых заграждений между Саймой и Паасивеси, а также строительство определенного количества постоянных, выдвинутых вперед опорных точек на всех участках обороны. На втором этапе предстояло строительство оборонительных сооружений, перекрывавших дефиле (теснины, узкие проходы) на всем протяжении восточной границы, а также укрепленных артиллерийских позиций на всей территории. На третьем, важнейшем этапе вся цепь от Финского залива до Петсамо получала вооружение, отвечавшее требованиям современной оборонительной линии.

Свидетельством того, что Маннергейм торопился со строительством оборонительных сооружений, было назначение им 11 апреля генерал-лейтенанта Ханелла сроком до 18 июня 1940 г. также и начальником генерального штаба, когда должны были быть подготовлены важнейшие планы. Фортификационное Бюро 29 мая напрямую подчинили верховному главнокомандующему. Поскольку столь масштабные работы не могли не касаться и гражданского сектора, государственный совет 30 мая 1940 г. в помощь руководителю фортификационных работ образовал специальную комиссию из гражданских лиц во главе с министром К.Э. Экхольмом. Эта комиссия быстро разрослась до размеров огромного учреждения. В июне в ней насчитывалось около 150 сотрудников, в ноябре 1940 г. уже 400 человек. Генерал-лейтенант Ханелл перевел свой штаб в Мюллюкоски, чтобы он находился в непосредственной близости от района проводимых работ.

Планирование и руководство строительством линии Салпа представляло собой многосложную задачу. Следовало подготовить дополнительное количество офицеров-проектировщиков и специалистов по возведению долговременных оборонительных сооружений. Опыт Зимней войны свидетельствовал о возрастании калибра орудийных стволов, дотам предстояло придать более округлую форму и вписать их в рельеф местности. Вгрызание в землю становилось необходимостью. Противотанковые заграждения должны были стать прочнее прежнего, предстояло обеспечить их огневую защиту и т. д.

Комплектование рабочей силой, которую надо было получить со свободного рынка труда, шло медленно. В сентябре 1940 г. насчитывалось всего 20 000 рабочих. Наивысший показатель приходится на март 1941 г., когда на службе у Фортификационной комиссии состояло около 30 тыс. человек и примерно 5 000 рабочих в составе подрядных организаций. С приближением войны количество рабочих рук сократилось на несколько тысяч. В общей сложности весь контингент рабочих состоял из 64 бригад, которые вели строительство в рамках десятка созданных рабочих округов.

С внешнеполитической точки зрения примечателен тот факт, что прибывшие во время Зимней войны рабочие-добровольцы из Швеции продолжали трудиться на оборонительных объектах и после Московского мира. В связи с тем, что Швеции пришлось объявить мобилизацию из-за германского нападения на Норвегию, количество шведов сократилось до 900 человек, но и они осенью 1940 г. отправились по домам. Но тем не менее Швеция оставила здесь привезенные рабочими ценные машины и механизмы и сдержала обещание оплатить их стоимость в размере 20 млн. шведских крон. О размере этой суммы можно составить представление, если вспомнить, что годовой торговый оборот между Финляндией и Швецией равнялся 50 млн. крон. Швеция, таким образом, принимала участие в финансировании линии Салпа еще в тот период, когда нейтралитет Финляндии не подвергался сомнению.

К июню 1941 г. удалось в числе прочего построить:

Крупные бетонные доты — около 500 единиц;

Траншеи — около 300 км;

Противотанковые заграждения — около 200 км с 500 000 надолбами.

Линия Салпа от Финского залива до Саймы, протяженностью около 100 км и представлявшая собою сплошную полосу, была в наибольшей степени готовности и уже частично врыта в землю, хотя и оставались некоторые недоработки. Через мыс Ханкониеми шла сплошная линия обороны, преуспели в укреплении южного побережья страны (правда, на Аландских островах все пришлось срыть осенью 1940 г.). Но на севере, между Йоэнсуу и Кухмо, работы были далеко не закончены. Оценивая, тем не менее, выполненную на протяжении двух лет фортификационную работу, следует признать, что она представляла собою крупное достижение, поскольку даже недостроенные объекты имели несомненное военное значение для Финляндии.

Линии Салпа не довелось испытать на себе силу огня, поскольку начало войны-продолжения быстро отодвинуло фронт на восток, а оборону в конце войны не пришлось вести во внутренних районах страны на таком удалении от границы. Возможности линии остались непроверенными делом. Некоторые военные (Хэглунд и Айро) выступали с критикой того, что линия не достроена, а в некоторых местах попросту отсутствовала. Но это скорее всего объяснялось не отсталостью взглядов высшего руководства 1940 года, как это можно было услышать, а тем, что во время войны-продолжения рабочая сила острее требовалась на иных участках, а в ситуации осени 1944 г. получить ресурсы для продолжения строительства было просто невозможно.

Фортификационные работы не следует все же предавать забвению. Столь значительное вложение труда и ресурсов свидетельствовало, с одной стороны, о решимости финнов обороняться, с другой — о том, что наше руководство вплоть до зимы 1941 г. придерживалось сугубо оборонительной доктрины. И Швеция поначалу поддерживала нейтралитет Финляндии, поскольку она добровольно оплатила часть расходов по строительству линии Салпа.

3. Вооружение армии в 1940–1941 гг.

В связи с начавшейся подготовкой немцев к разработке плана Барбаросса и их общей политической линией по отношению к Финляндии с августа 1940 г. финляндские заказы на приобретение военного снаряжения выглядят в новом свете. Присутствовавший на переговорах руководителя военной экономики Германа Геринга и генерала Томаса (14.8.1940 г.) торговец оружием Иозеф Фельтйенс фактически получил полную свободу для поставок вооружения в Финляндию. Он прибыл в Хельсинки 19 августа и заручился согласием финского правительства и военного руководства страны как на сами поставки, так и на транзит немецких войск через Лапландию. Секретное соглашение о приобретении крупной партии оружия (№ 1187) было заключено 1 октября 1940 г. (среди прочего 112 орудий, 53 истребителя, 500 легких противотанковых ружей, большое количество артиллерийских снарядов разного калибра и противотанковых мин). Перевозки были осуществлены со 2 октября по 10 декабря на гражданских судах, предназначенных для организации летних круизов. Весной 1941 г. начальник снабжения финской армии генерал Гранделл продолжал усилия по приобретению вооружения, в мае-июне ему удалось получить специальные заказы для военно-морских сил страны.

Естественно спросить, какое значение имели эти германские поставки для поддержания обороноспособности Финляндии?

С момента окончания Зимней войны до вступления Финляндии в войну-продолжение ее артиллерия увеличилась с 1030 до 1827 стволов, т. е. почти на 800 орудий. Из них подавляющую часть составляли стационарные орудия береговой охраны или укрепленных пунктов (522 ствола). Причем артиллерийский парк состоял в подавляющей части из устаревших моделей с громоздкими лафетами, и только 59 высоко мобильных орудий были современных образцов. В целом же обнаружилось, что артиллерия периода Зимней войны оказалась слишком «легковесной», требовались тяжелые и даже сверхмощные орудия для обработки дотов.

После того как из Германии поступили в течение декабря месяца 161 тяжелая гаубица и 54 легких полевых гаубицы, эта прибавка в 215 стволов составила около четверти всего прироста финляндской артиллерии (12 % всего артиллерийского парка). Положительной стороной этих поставок являлось преобладание тяжелых орудий: в общем приросте этого класса доля германского импорта составила около трети. Если принять во внимание, что значительная часть полученных орудий комплектовалась современными лафетами, то польза для нашей артиллерии от этих поставок была несомненной.

(По данным Тервасмяки, поставлявшиеся в Финляндию после Зимней войны орудия разного калибра имели французское (312), американское (232), английское (30), испанское (36), бельгийское (136) происхождение).

Еще более очевидный прогресс наблюдался в области противотанковой артиллерии. Считается, что у Финляндии в конце Зимней войны насчитывалось 216 противотанковых орудий, а в начале войны-продолжения 941; прирост составил, таким образом, 725 единиц. Из этого количества на долю германских поставок пришлось 300 стволов, что говорит само за себя, хотя при этом следует отметить, что 200 орудий были небольшого калибра. Правда, в июне 1941 г. в рамках новых германских поставок Финляндия получила еще 50 единиц хороших 37 мм противотанковых орудий. Доля германских противотанковых ружей в финской армии составила около 50 %, серьезным достижением следует считать существенный рост числа противопехотных мин. Однако новых танков Финляндия вообще не получила.

Противовоздушная оборона в рассматриваемый момент находилась в состоянии реорганизации: от пулеметов переходили к зенитным орудиям. Правда, Финляндия увеличила и число зенитных пулеметов (с 120 до 180 единиц), но этот рост имел второстепенное значение. Вместо 261 зенитного орудия в конце Зимней войны к началу июня 1941 г. финская армия имела уже 761 зенитное орудие различного калибра. В этом приросте германская доля (112 единиц) составила около 25 %. Вместе с тем поступившие до войны-продолжения истребители (10 Моранов в декабре и несколько Куртиссов в июне), которые при их невысоком качестве составили лишь 6 % от самолетного парка (235 единиц) военно-воздушных сил страны, не играли решающей роли.

Таким образом, поставки оружия в ходе и после Зимней войны из США, Бельгии, Англии и Испании значительно превышали в совокупности вооружение, полученное позднее из Германии, хотя она на последнем этапе (весной 1941 г.) осталась единственным импортером военной техники. Эти поставки из Германии, не считая большого количества боеприпасов, противопехотных мин и патронов, являлись лишь одной стороной медали в общей многообразной структуре взаимных отношений. Вряд ли правомерно утверждать, что только эти поставки, несмотря на всю их значимость, заставили Финляндию идти германским фарватером, хотя они, несомненно, являлись одним из многочисленных факторов, предопределивших этот курс.

Один из наших военных специалистов «попал в десятку», записав в своем дневнике 5 марта 1941 г.: «Мы многое уже получили, но оружия требуется, чего бы это ни стоило, еще больше. Однако зенитных орудий, самолетов и танков немцы дать более не в состоянии, поскольку они находятся в эпицентре великой, решающей схватки». Автор, тем не менее, не знал или во всяком случае не коснулся глубинной причины той ситуации, к которой мы сейчас переходим.

4. Почему Германия не смогла оказать более существенную помощь?

В целом господствовало мнение о том, что Гитлер последовательно и задолго до начала войны готовил экономику своей страны к своей важнейшей цели. Указывали, в частности, на введенный с осени 1936 г. под руководством Геринга четырехлетний план развития, с помощью которого Германия должна была стать экономически независимой от иностранных государств: интенсификация сельскохозяйственного производства, разработка своих весьма скудных железных руд (Герман-Геринг Верке, Зальцгиттер), сбор металлолома, использование заменителей натурального каучука, изготовление синтетического бензина. Полагали, что ликвидация безработицы в Германии была следствием мощного развития военной промышленности. Когда Гитлер в своих речах говорил о суммах, которые он тратил на вооружение, его бьющая через край пропаганда воспринималась на веру. К тому же агрессивная внешняя политика Гитлера давала для этого должное основание.

Но исследователи (Р. Вагенфюр, Г. Томас, Н. Калдор, Б. Клейн) вскоре заметили, что представления современников тех событий по большому счету не соответствовали реальному положению дела. Тотальное вооружение началось лишь осенью 1941 г. под руководством Фрица Тодта и продолжилось весной 1942 г. под началом Альберта Шпеера. Индекс военного промышленного производства, составлявший в феврале 1942 г. 100, к июню 1942 г. поднялся до отметки 153, в июле 1943 г. равнялся 229, а в июле 1944 г. вырос до 322. Пик германской военной экономики пришелся на очень поздний период, на время массированных бомбардировок, когда, как полагали, ее промышленность уже находилась на спаде.

Наиболее известный исследователь германской военной экономики англичанин Алан С. Милуорд называет ее, применительно к начальному этапу войны, «экономикой блицкрига». Существовала практика, согласно которой приказами фюрера, не подлежавшими обсуждению ни с чьей стороны, вся германская экономическая жизнь концентрировалась на короткое время для преодоления именно тех недочетов, которые препятствовали подготовке предстоящей молниеносной войны. Таким образом, малыми средствами решались крупные задачи.

Экономическая философия блицкрига проявила себя в ходе польской кампании, когда выросло производство бомбардировщиков Юнкерс-88 и торпед, которые предназначались для предстоящей борьбы с английским флотом! Зимой 1940 г. готовившаяся к нападению на Францию сухопутная армия была увеличена до 161 дивизии. Сразу же после одержанной победы армия вновь была сокращена: демобилизованные старшие возрастные группы вернулись в промышленность, младшие частично переведены в военно-воздушные силы. Когда летом 1940 г. планировалось вторжение на Британские острова, самолеты, мины и торпеды оказались в списке первоочередных потребностей. Но осенью (28 сентября) фюрер вновь изменил направление, концентрируя экономические ресурсы для подготовки Барбароссы. «Настоящее вооружение начинается только сейчас», — заявил Геринг 14 августа 1940 генералу Томасу, когда тот прибыл для обсуждения экономической ситуации.

Для реализации Барбароссы сухопутную армию увеличили до небывалых масштабов (180 дивизий). Производство танков и иной бронетанковой техники, а также артиллерии предстояло значительно увеличить в течение зимы 1940/41 г. Поскольку военно-воздушные и военно-морские силы были заняты на западном театре, сокращение их производства представлялось затруднительным. Поэтому оно проводилось в жизнь избирательно: уменьшалось, к примеру, изготовление больших судов, десантных кораблей и бомб, при увеличении производства зенитных орудий и подлодок. Серьезнейшей проблемой зимы 1941 г. вновь стала нехватка рабочей силы. Именно с подготовки Барбароссы и начинается массовое использование труда иностранных рабочих в экономике Германии. Однако не все планы удалось воплотить в жизнь: самолетный парк военно-воздушных сил весной 1941 г. оставался на прежнем уровне и был совершенно недостаточным для ведения операций на двух театрах военных действий. Приказы фюрера от 20 июня и 14 июля вновь поставили самолеты в число «первоочередных задач», на втором месте находились танки и зенитные орудия. При этом общий объем производства в военной промышленности сократился, поскольку полагали, что молниеносная война закончится самое позднее к началу осени. Производство военной техники и снаряжения в Германии с конца 1941 г. упало, что подтверждается имеющейся статистикой.

Хорошим примером, свидетельствующим о гитлеровской политике концентрации сил на решающем участке, служит стремление максимально сохранить уровень потребления в гражданском секторе, дабы предотвратить распространение среди населения «военной усталости», а также отказ от широкого использования женского труда в военной промышленности, характерного для практики других государств. Лишь провал Барбароссы заставил более энергично развивать военную экономику, что сказалось и на уровне жизни гражданского населения.

Самым важным наступательным оружием Великобритании считалась экономическая блокада, для проведения которой в Англии сразу же с началом войны было создано специальное министерство (MEW). Но расчет на то, что с помощью блокады Германия в короткие сроки будет поставлена на колени (как это имело место в годы первой мировой войны), не оправдался. Почему?

Йорг-Иоханнес Йегер, специально изучавший историю германской сталелитейной промышленности в годы войны, считает, что важнейшей причиной стойкости Германии было получение с завоеванных ею территорий, или через страны, находившиеся от нее в политической и экономической зависимости, недостающего сырья. Вторым по значимости обстоятельством Йегер считает рационализацию промышленности и сберегающую технологию переработки сырья. И лишь после этого, по его мнению, следует говорить о четырехлетнем плане экономического развития.

Эти факторы оказали решающее влияние и на судьбу военных заказов Финляндии в 1940–1941 гг. Германия, действительно, не имела возможности поставить все, что требовалось финнам. Новых самолетов или танков в период «экономики блицкрига» с ее одномоментной концентрацией ресурсов на решающем направлении для Финляндии не хватало, в отличие от 1943 г., когда выросло их производство. Вместо нового германского оружия Финляндии в 1941 г. все же продали, как сказано выше, трофейную военную технику. Но ее излишков у Германии также не было, поскольку вооружение новых, только что сформированных в рамках Барбароссы воинских соединений осуществлялось из тех же самых складов.

5. Оценки обороноспособности Финляндии

Информация о новом уровне финской армии была хорошо известна ведущим политикам страны. Профессор Эдвин Линкомиес на съезде партии Национальной коалиции 23 апреля 1941 г. заявил:

«Что же касается актуальных внутриполитических проблем, так среди них по-прежнему, как и всегда до сих пор, самой важной остается проблема обороны страны. Этот вопрос в данный момент не подлежит публичному обсуждению, и со стороны министерства обороны высказано пожелание, чтобы пресса проявляла к нему как можно меньше внимания. Но мы все знаем, что после Московского мира в этой сфере сделано как никогда много. Свидетельством той энергии, с которой ведутся дела, является тот факт, что сейчас за один месяц строится укреплений больше, чем возведено их за все годы независимости вплоть до нападения русских. Мы также сумели добиться совершенно иного уровня вооружения армии по сравнению с довоенным временем. Конечно, мы не имеем еще всего того, что нам необходимо, но положение все же решительно отличается от ситуации 1939 года».

Президент Ристо Рюти внушал министру иностранных дел Швеции Гюнтеру во время его приезда в Хельсинки 7 мая 1941 г. то же самое: «Готовность Финляндии к обороне… теперь намного лучше, чем во время войны. Новая оборонительная линия от Саймы до Финского залива выстроена. На участке Салла предполагается возвести новую полосу обороны с 150 укреплениями. Из них половина уже готова, остальные строятся в спешном порядке. Артиллерия существенно усилена. У Финляндии сейчас имеется около 1500 противотанковых орудий (в начале войны — около десятка) и дивизион тяжелой артиллерии (три батареи) в каждой армейской дивизии. Пехота получила новое оружие (автоматы и пр.) в такой мере, что ¾ личного состава каждого полка вооружено им. Положение с боеприпасами хорошее. Слабости по-прежнему имеют место в военно-воздушных силах и в какой-то мере в противовоздушной обороне». Военная безопасность страны к весне 1941 г., таким образом, неизмеримо укрепилась. Общая ситуация могла стать еще более благоприятной, если бы Советский Союз, как полагали, в связи с концентрацией германских войск растянул бы свои силы вдоль всей своей протяженной западной границы, тогда как во время Зимней войны их подавляющая часть была сосредоточена против Финляндии.

Итак, с большими усилиями были созданы военные предпосылки для мирной внешней политики. Советский Союз также весной 1941 г. занял более примирительную позицию, о чем будет сказано ниже. Проблема заключается собственно в том, почему же благоприятная для Финляндии внешнеполитическая и военная ситуация не была использована в ее интересах и страна не смогла продолжить курс по уже начатому пути нейтралитета.

2. Развитие событий с весны 1940-го до весны 1941 гг.

IV. Политика национальной безопасности в 1940 г.

1. Безусловный нейтралитет после Зимней войны

В конце Зимней войны Финляндия исходила из того, что с принятием предложенной западной помощи она оказалась бы вовлеченной в столкновение между великими державами без какой-либо надежды вовремя получить необходимое вооружение. Поэтому наша страна предпочла суровый Московский мир продолжению войны, которая не имела прочного фундамента. К тому же независимость уже была сохранена, ибо Советский Союз отказался от правительства Куусинена.

Из этого принципиального решения следовало сделать несколько четких выводов. Поскольку в правительстве отсутствовало единодушие относительно заключенного мира — против него выступили аграрии Ниукканен и Ханнула, подавшие по этой причине в отставку, — было сформировано второе правительство Рюти, которому предстояло заняться восстановлением, обустройством переселенцев и другими крупными проблемами, связанными с заключением мира. Был заменен министр иностранных дел, а неугодный русским Таннер занял пост министра социального обеспечения. Строить отношения с Советским Союзом стремились на согласованной основе и с учетом интересов другой стороны.

Переговоры о нейтралитете северных стран, начавшиеся еще до Зимней войны, продолжались своим чередом до тех пор, пока Швеция не выступила посредником в связи с прекращением войны. Своеобразной поддержкой Финляндии, если бы она согласилась на мир, стал осторожно обещанный оборонительный союз. Заявление министра иностранных дел Швеции Гюнтера о необходимости изучить возможности его заключения, которое он сделал во время своего выступления в парламенте 13 марта 1940 г., было положительно воспринято в Финляндии; Норвегия отнеслась к этой идее уже значительно сдержаннее. Поскольку ТАСС 20 марта официально заявило, а Молотов на следующий день по дипломатическим каналам сообщил Паасикиви о том, что СССР считает оборонительный союз северных стран направленным против его интересов, Советский Союз стал рассматриваться как его единственный противник. Постепенно, однако, обнаружилось, что Швеция в этом вопросе изначально занимала осторожную позицию, опасаясь того, что Финляндия может использовать оборонительный союз в собственных реваншистских целях. Германское нападение на Данию и Норвегию сразу же сняло вопрос с повестки дня. Финляндии пришлось искать поддержку иными способами.

Характеризуя отношение Финляндии к Советскому Союзу после Зимней войны, можно привести цитату нашего посланника в Москве Паасикиви. Он писал Виттингу 30 июня 1940 г.:

«Советский Союз не преминет использовать против нас силу, если проблемы не будут решены согласием. Это нам следует постоянно помнить. События в Прибалтике, Бессарабии и Северной Буковине являются тому свидетельством…» «Теперь наша единственная возможность — жить, строго следуя Московскому миру и пытаясь всеми средствами наладить сотрудничество и поддерживать хорошие отношения с Советским Союзом, который территориально является нашим ближайшим соседом».

Финляндия действительно точно следовала этим рекомендациям своего посланника вплоть до конца 1940 г.

Особым фактором, оказывавшим влияние на развитие советско-финляндских отношений, являлись события в Прибалтике. Независимые, но предоставившие СССР осенью 1939 г. военные базы Эстония, Латвия и Литва получили 15–16 июня 1940 г. выдержанные в ультимативных тонах ноты, в которых требовалось создание в этих странах просоветских правительств. Это случилось 17–21 июня. Новые правительства левой ориентации организовали 14–15 июля в своих странах в большей или меньшей степени законные парламентские выборы, в ходе которых было сделано все, чтобы никто кроме депутатов-коммунистов не был избран. 21 июля парламенты объявили свои государства советскими республиками и на следующий день каждая из них обратилась с просьбой о включении в состав СССР. Верховный совет поддержал эти обращения 3–6 августа 1940 г. Никакого военного продвижения в эти страны более не требовалось. В тот момент, когда Германия была занята французской кампанией, Советский Союз успел реализовать права в зоне его собственных интересов, которые он получил от Германии на основе договоров августа-сентября 1939 г. и в результате отодвинул свои границы на значительное расстояние к западу. Долгое время в Советском Союзе в связи с этим говорилось о двух революциях. Первая — «антифашистская демократическая революция», которая привела к формированию народных правительств, состоялась в июне, вторая — «социалистическая революция» — в июле. Постепенно, однако, утвердилась концепция единой социалистической революции, согласно которой лишение буржуазных кругов общества избирательных прав уже тогда свидетельствовало о торжестве принципов пролетарской диктатуры.

Известно, что финская армия в последней декаде июня 1940 г. из-за событий в Прибалтике некоторое время находилась в состоянии секретной повышенной боеготовности. Позднее генерал Олави Хухтала, который именно в эти дни был направлен в один из столичных районов страны для решения задач мобилизации, записал в своем дневнике: «Серьезная угроза войны». В закрытом обзоре прессы, составленном министерством иностранных дел от 27 июня 1940 г. отмечается, что стокгольмские газеты на протяжении всей недели муссируют слухи о достойном сожаления отношении Советского Союза к Финляндии и даже о его возможном нападении. Штаб военно-морских сил 29 июня составил сводку о действиях советского флота в дни балтийского кризиса. Но поскольку более никаких событий не произошло, повышенная боеготовность вооруженных сил страны была отменена также тихо, как и введена.

Даже невежде было понятно, что события аналогичные прибалтийским могли ожидать и Финляндию. Паасикиви писал об этом министру иностранных дел 22 июля 1940 г.: «Судьба прибалтийских стран и способ, которым Эстония, Латвия и Литва были превращены в советские государства и подчинены советской империи, заставляют меня ночи напролет думать об этом серьезном деле».

Ситуацию в значительной мере осложняла деятельность основанного весной 1940 г. «Финляндско-советского общества дружбы и мира», которое начало распространять слухи о советизации Финляндии и организовывать в крупных городах демонстрации и беспорядки. Проблема заключалась в том, что Общество официально поддерживалось Советским Союзом как в кремлевских коридорах власти, так и через его посольство в Хельсинки. Таким образом, общество действительно можно было уподобить своеобразному Троянскому коню, который мог стать опасным для нашей страны. В ряду этих же дипломатических акций стояло требование Молотова вывести Таннера из состава финляндского правительства.

Кабинет Финляндии сделал то, что посчитал необходимым: с одной стороны он задержал восемь активистов Общества дружбы, обвиненных в противозаконных действиях, и потребовал в качестве условия его регистрации безупречного поведения всех его членов, среди которых не должно было быть несовершеннолетних. С другой — 16 августа 1940 г. Таннер вышел из правительства.

Премьер-министр Рюти в своем радиообращении от 18 августа к населению страны попытался убедить слушателей в миролюбивом и добрососедском характере финляндско-советских отношений. Он среди прочего признал окончательный характер Московского договора и подчеркнул уступчивую позицию Финляндии по вопросам, обсуждавшимся после заключения мира: эвакуированное имущество из районов Карелии, демилитаризация Аландских островов, транзит через Ханко. Это выступление успокоило общественное мнение в Финляндии. Но в Кремле, к сожалению, как свидетельствует Паасикиви после своего разговора с Молотовым 22 августа, этого не произошло.

Но европейская политическая ситуация, как мы увидим ниже, к тому моменту уже начала постепенно меняться в пользу Финляндии.

2. Оккупация Норвегии весной 1940 г. меняет положение Финляндии

Подоплека германской оккупации Норвегии лежала главным образом в сфере морской стратегии. Опыт первой мировой войны и военные игры последнего времени показали, что, при отсутствии у Германии далеко выдвинутых баз в Северной Атлантике, Англия способна своим мощными военно-морскими силами и обширным минированием запереть германский флот в Северном море. Известно, что гросс-адмирал Редер уже в 1937 г. мечтал о военно-морской базе в центральной или северной Норвегии. Договор с Советским Союзом в 1939 г. дал Германии лишь маленькую базу для подводных лодок «Basis Nordin» в заливе Литса к востоку от Петсамо, но обслуживание базы с кораблей или с необорудованного берега тундры было весьма затруднительным и недостаточным. Поэтому в военно-морских кругах Германии с ноября 1939 г. начали планировать завоевание Норвегии в ходе морской операции Везерюбунг, которая предоставила бы базы для распространения торговой войны на Атлантику с тем, чтобы перерезать жизненно важные морские коммуникации Англии. Одна из причин операции сводилась к обеспечению никелевых перевозок из Нарвика, хотя этим путем в Германию поставлялась лишь незначительная часть шведской никелевой руды.

Операция против Норвегии началась поздней весной 9 апреля 1940 г., когда Зимняя война уже закончилась. Англия также готовила подобную акцию, но Германия ее несколько опередила. Германия быстро добилась успеха в южной Норвегии, но Нарвик удалось захватить лишь после тяжелых боев в начале июня месяца. Во время боев Финнмаркен в Северной Норвегии планировали превратить в нейтральную зону под военным контролем Швеции, но после одержанной немцами победы этот план остался неосуществленным. Какое-то время власть на севере находилась в руках сформированного в Осло прогерманского марионеточного правительства, но уже 15 июня Гитлер силами легких мобильных частей захватил и северную часть Финнмаркена.

Развитие внешнеполитической обстановки после Зимней войны заставило германского посланника в Хельсинки Блюхера некоторое время опасаться того, что до сих пор нейтральная Финляндия сможет для обеспечения своей безопасности перейти на сторону западных союзников. От высокопоставленного финского чиновника 5 апреля 1940 г. он получил информацию о том, что английская операция против Норвегии начнется в течение ближайших трех дней. Высказывания министра иностранных дел Виттинга давали основание предполагать возможную смену внешнеполитической ориентации Финляндии. Пребывание с пропагандистскими целями бывшего (1918–1919 гг.) генерального консула Англии мистера Белла в Хельсинки, а также теплый прием, оказанный Рюти 7 апреля 1940 г. младшему госсекретарю английского МЭВа Чарльзу Хамброну, в свою очередь озаботили Блюхера. Из-за прохладных отношений с Германией Финляндия могла попытаться при английском содействии наладить свою торговлю через Северный Ледовитый океан.

Опасения Блюхера относительно возможной смены финляндской ориентации сохранялись даже в момент начавшегося германского вторжения в Норвегию. Он писал об этой возможности в свое министерство иностранных дел 19 апреля. Видимо, финское правительство обдумывало вариант установления более тесных отношений с Западом. Но поскольку в таком случае вся торговля с Центральной Европой оказалась бы полностью парализованной, в экономическом плане страна попала бы из огня да в полымя. Всякие спекуляции о более масштабной западной торговле прекратились после того, как Англия 18 апреля 1940 г. заявила Рюти о прекращении ею всех торговых операций в Скандинавии до тех пор, пока в Норвегии продолжаются военные действия. Относительно быстрый поворот Финляндии (уже 26 апреля) во многом был обусловлен тем, что она могла лишь с разрешения Германии получить то вооружение — крайне необходимое финской армии, которое еще со времени Зимней войны застряло в норвежских портах.

Борьба за Нарвик продолжалась с апреля до начала июня 1940 г. Оказавшиеся в трудном положении немецкие войска генерала Дитля (значительная часть 3 горной дивизии + военно-морские силы) спас неожиданный уход (4–8 июня 1940 г) превосходящих британских сил, вызванный положением на западном фронте. На следующий день вся Норвегия сдалась Германии. Продвигавшаяся с юга 2 горная дивизия находилась в тот момент еще в 130 км от Нарвика, но после впечатляющего броска через тундру (Операция Буффель) она 13 июня достигла цели. В середине июня последние части 3 горной дивизии прибыли на кораблях в Нарвик и далее в Тромсё, расположившись, таким образом, в непосредственной близости от западной границы Финляндии. С этого момента ее северным соседом была уже не маленькая нейтральная Норвегия, а мощная империя — Великая Германия.

3. Осенние соглашения 1940 г. о транзите — свидетельства новой сбалансированной политики

На пороге августа 1940 г. — во время резкого обострения восточного кризиса, вызванного финляндско-советским обществом мира и дружбы, а также деятельностью «поджигателей», — в Финляндию из многих источников поступали независимые друг от друга сведения о передвижении советских войск в непосредственной близости от наших границ. Паасикиви отмечал ухудшение политической атмосферы в Москве, находившиеся в ней американские военные говорили о том же самом. Шведы получили информацию об угрозе войны из советского посольства в Стокгольме, немцы — от своих военных атташе в Таллинне, Риге и Каунасе. В Германии не ограничились информацией, поступавшей по дипломатическим каналам, но и перепроверяли ее через более осведомленное руководство ОКВ. Финляндский главный штаб, получая сведения о ситуации на границе, был одного мнения с дипломатами. По инициативе Маннергейма 8 августа 1940 г. было созвано внеочередное заседание правительства Финляндии, которое, однако, не поддержало предложения маршала о введении частичной мобилизации. На финляндском направлении что-то все-таки происходило, и наше правительство в политическом плане делало все возможное для сохранения мира, в частности, как указывалось выше, В. Таннер — доверенное лицо социал-демократов — был принесен в жертву. До открытия российских архивов мы видимо не узнаем, имели ли эти слухи об угрозе войны под собой реальную почву, но несомненно одно — они оказали влияние на решения нашего руководства.

В ходе процесса над виновниками войны и в ряде опубликованных биографий чрезмерно акцентирован эпизод, в ходе которого барон Эрнст Фабиан Вреде 18 августа привез Маннергейму на аэродром в Мальми письмо от Кивимяки, сообщавшем о приезде Фельтиенса. Из дневниковых записей майора Теря, отвечавшего за закупку оружия, видно, что об этом визите было известно в столичном «кружке Гильберта» (в среде поставщиков вооружения) уже 8 августа, т. е. за неделю до описываемой встречи. Здесь было заранее известно и положение Фельтиенса как руководителя четырехлетнего плана в голландской экономической зоне, и причина его приезда, связанная с покупкой оружия. Лишь планировавшийся транзит через Лапландию в Норвегию был полной неожиданностью. Признаки намечавшегося поворота отмечались и ранее. Важнейшим из них было заключенное в июне 1940 г. торговое соглашение, которое наделе развернуло финляндскую торговлю в сторону Германии и подвластных ей территорий. Поездка д-ра Вайсзауэра, представителя внешнеполитического ведомства национал-социалистической партии (Бюро Риббентропа) в Финляндию и его встреча с Рюти в конце июля 1940 г. свидетельствовали о том, что финны ожидают прояснения германо-советских отношений и с большим вниманием прислушиваются к заверениям Германии о ее новых симпатиях. Заявление генерала Томаса 9 августа об имеющемся у него обещании Геринга и Кейтеля поддержать поставку оружия в Финляндию еще раз указывало на предстоящее сближение с Германией.

Об окончательном решении Берлина ясно заявить о повороте его собственной политики по отношению к Финляндии можно судить среди прочего также из того, что немцы объявили об этом находившейся в Германии финляндской торговой делегации примерно в то же время, что и Маннергейму. Райнер фон Фиандт в своих воспоминаниях живо описывает, что когда на приеме, устроенном Риббентропом 19 августа 1940 г., ему и Кивимяки сообщили о возобновлении Германией продажи оружия финнам, они вздохнули с облегчением. Известие о произошедшем повороте поступило в Финляндию, таким образом, по двум каналам, хотя сам этот факт некоторое время имел совершенно секретный характер.

Предложение Фельтиенса, «особого посланника Германской империи», заключалось в следующем: Финляндия позволяет германским военно-воздушным силам совершать ограниченные полеты через Лапландию в северную Норвегию, которая была уже завоевана немцами и находившиеся там силы Люфтваффе проводили операции против английского флота в Северном Ледовитом океане. Финляндия в качестве ответного жеста Германии получает возможность закупать у нее необходимое ей оружие. На эту просьбу у нас согласились с легкостью и сразу же приступили к практическим шагам по ее реализации. Академик Эйно Ютиккала писал в связи с этим: «Для финнов оплата товара была столь же приятна, как и получение самого товара».

Рождение соглашения прошло три этапа. Когда «внутренний круг» правительства Финляндии, так называемый военный кабинет (премьер-министр Рюти, министр иностранных дел Виттинг, военный министр Валден, а также не входившие в правительство Таннер и Маннергейм) дал свое согласие, Виттинг уже 19 августа 1940 г. телеграфировал Кивимяки условный пароль: «Да». Соответствующее сообщение Фельтиенса через фирму было отправлено Герингу. Полученная Кивимяки телеграмма была по сути дела своеобразным первым соглашением о транзите, официальным подтверждением согласия Финляндии на его предоставление. Не известно, беседовал ли Кивимяки об этом деле с военными кругами Германии, что само по себе вполне возможно, но во всяком случае министерство иностранных дел рейха предупреждало 30 августа о необходимости сохранения тайны по поводу поставок оружия и Кивимяки почти в смятении писал об этом Маннергейму 29 августа 1940 г.

Для подготовки более широкого соглашения о воинском транзите с финской стороны был назначен отставной генерал-майор Пааво Талвела. Когда 21 августа Маннергейм пригласил его на обед для обсуждения данного вопроса, в политическом отношении все уже было предрешено. Талвела излагает данную новость «внутреннего круга» записью в своем дневнике: «Эта неделя стала судьбоносной для Финляндии. Именно в это время наш путь был повернут в сторону Германии».

Талвела сразу же получил важное задание: отправиться в Германию для ведения переговоров о транзите. Уместно спросить, почему туда был направлен находившийся в отставке генерал, а не, к примеру, начальник главного штаба? Видимо по той причине, что в напряженной предвоенной обстановке августа месяца поездка высокого военного чина привлекла бы к себе повышенное внимание, чего безусловно стремились избежать как в Финляндии, так и в Германии. Гражданский статус Талвела позволял вести дело без особого шума, что собственно и произошло.

Талвела и полковник М.К. Стивен побывали с представителями германских военно-воздушных сил как в Берлине, так и в Петсамо и продолжили после этого переговоры в Хельсинки. Здесь полковник Стивен и майор Окс подписали 12 сентября технический протокол о транзите. Достигли договоренности о том, что портами высадки войск будут Вааса и Оулу, что этапными пунктами германских частей становятся конечные железнодорожные станции Рованиеми и Ивало. Автоперевозки в Норвегию пройдут через Салмиярви, где финны при необходимости организуют новую паромную переправу. Все войска, насчитывавшие 5538 человек и 715 транспортных средств, прибудут тремя группами. Никакой информации о том, кто одобрил политическую сторону этого соглашения, документ не содержит. В силу своего рутинного характера он более не представлялся на утверждение главнокомандующим. Считалось, что в принципе вопрос был решен 19 августа 1940 г.

В какой мере Гитлер в рассматриваемый период времени игнорировал собственное министерство иностранных дел и проводил важные решения в жизнь через военных (Геринг — Фельтиенс — Маннергейм) наилучшим образом свидетельствует заключение так называемого дипломатического соглашения о транзите. Узнав о том, что уже идет практическая подготовка к перевозкам через Лапландию, Кивимяки попросил у финляндского МИДа инструкции для официального оформления всего дела и ему 16 сентября в качестве образца прислали секретный документ о транзите через Порккала, подписанный декадой ранее с Советским Союзом. Когда Кивимяки предложил германскому министерству иностранных дел составить аналогичный договор с Финляндией, обнаружилось, что его руководство, выразив при этом крайнее недоумение, совершенно ничего не знает о деле. Получив необходимые разъяснения от военных и удостоверившись в реальности происходящего германское министерство иностранных дел, тем не менее, составило выдержанный в самых общих выражениях документ, который незамедлительно был подписан у Вейцзекера во второй половине дня 22 сентября 1940 г. Таким образом, официальное соглашение увидело свет уже после начала транзитных перевозок и выглядело как побочный продукт происходивших событий. Гитлер до последнего момента вел это дело по «военной линии», отстраняя от участия в нем своих дипломатов. Немецкий исследователь Уэбершэр отмечает, что данный эпизод является хорошим примером того, как военно-политические и стратегические расчеты Гитлера все более сказывались на внешней политике Германии, в осуществлении которой Риббентроп и его министерство постепенно теряли влияние.

Поскольку соглашение о транзите рождалось столь необычным образом, вопрос о том, кто из руководителей Финляндии санкционировал его заключение, представляется весьма запутанным. У Фельтиенса «сложилось впечатление», что Рюти связывался по этому делу с уже больным президентом Каллио, проводившем летнее время в Култаранта, но прямых доказательств этого не обнаружено. Скорее всего, Рюти решил проблему транзита на основе своих полномочий премьер-министра, хотя на процессе по делу виновников войны он перекладывал эту ответственность на Маннергейма. Имеющая принципиальное значение дискуссия о том — правительство или главнокомандующий несут ответственность за подписанное соглашение — продолжается до сих пор. На основе сопоставления различных свидетельств можно сделать вывод, что ответственность за соглашение о транзите возлагается на политическое руководство Финляндии, а не на военных.

Как известно, немецкие корабли с войсками прибыли в Ваасу уже 21 сентября, т. е. за день до подписания в Берлине официального дипломатического документа. И хотя некоторые инстанции в Финляндии, такие как министерство иностранных дел и таможенное управление, были оповещены заранее, многие — губернатор Ваасы, таможенный фискал, начальник полиции — пребывали в полном неведении. Когда последний спешно сообщил о «гостях» министру внутренних дел фон Борну, тот не имел об этом ни малейшего представления и лишь от Рюти узнал о том, что немцы имеют на пребывание в финских водах соответствующее разрешение. Правительство Финляндии в своем полном составе получило информацию об этом деле только 24 сентября. В ходе заседания критике подвергся не сам договор, а факт его сокрытия от министров. Слухи о прибытии немцев быстро распространились по всей стране, в связи с чем правительство 28 сентября сочло необходимым опубликовать в прессе официальное коммюнике. Итак, первый русский железнодорожный транзит через Ханко состоялся 25 сентября, немецкие морские перевозки в Лапландию несколькими днями ранее. Фактическая же договоренность о них, когда немцам с высокой инстанции ответили «Да», была достигнута уже 19 августа 1940 г. Формальности, правда, заняли затем много времени.

Общественности не составило труда уяснить себе внешнеполитическое значение немецкого транзита: благодаря ему Финляндия перестала быть безразличной для Германии. Начавшиеся действительное крупные поставки вооружения (артиллерия, противотанковые и зенитные орудия, истребители) играли огромную роль в деле повышения обороноспособности финской армии. В зависимости от политических симпатий к транзиту и поставкам оружия относились или с восторгом, или сдержанно, или же безразлично.

4. Планы союза со Швецией осенью 1940 г.

Начиная с 1935 г. Финляндия в своей внешней политике следовала принципам так называемого Скандинавского нейтралитета. Ближайшим партнером являлась Швеция, с которой еще до войны был заключен не реализованный на практике договор о защите Аландских островов. Во время Зимней войны помощь нейтральной Швеции добровольцами и материальными поставками была весьма существенной, а после Московского мира стали говорить о прямом военном союзе северных стран Европы, который не состоялся в результате противодействия Советского Союза в марте 1940 г. Но идея не умерла. В июле 1940 г. министр иностранных дел Финляндии вновь зондировал почву, но шведское правительство не осмелилось отреагировать на эту инициативу из-за августовского кризиса, хотя и выказывало по отношению к ней определенную симпатию.

В поддержку этого сотрудничества в Швеции стала выступать группа промышленников, офицеров и пишущих на политические темы журналистов, которые стали использовать псевдоним Decemviri («Десятка»). В ходе полемики обнаружилось, что всего их насчитывалось только пять человек: промышленник майор Сванте Полссон, друг Финляндии, сторонник скандинавской идеи; прогермански и антисоветски настроенный д-р философии Рютгер Ессен; сторонник германской ориентации генерал-майор Хьялмар Фальк; друг Финляндии полковник К.А. Братт, который постепенно сменил ориентацию на Германию, а также либерал и англофил майор Свен О. Викман, который, тем не менее, полагал, что победителем в войне окажется третий рейх. Они стремились к тому, чтобы при немецком благословении Швеция стала оказывать финнам более существенную поддержку. В августе Сванте Полссон пришел к мысли о том, что наиболее эффективно она может быть реализована только при заключении шведско-финляндской персональной унии. Оборонительный потенциал объединенного государства сумел бы обеспечить его безопасность как на восточных, так и на южных рубежах и предотвратить раздел Скандинавии наподобие Польши. Надеялись и на присоединение Норвегии после окончания войны. При этом сотрудничество с Германией рассматривалось как необходимая предпосылка реализации этого плана.

Руководитель «Десятки» Сванте Полссон направил в августе 1940 г. соображения группы своему другу — промышленнику генералу Рудольфу Валдену, министру обороны Финляндии, который уже в том же месяце ознакомил с ними маршала Маннергейма и финское правительство. В сентябре председатель социал-демократической фракции финляндского парламента Вяйнё Хаккила и д-р Хенрик Рамсай (позднее министр иностранных дел) отправились в Стокгольм для установления необходимых контактов. Первый встречался с премьер-министром Пер Альбин Ханссоном и другими социал-демократическими руководителями (20 сентября), второй — с начальником генерального штаба генерал-майором Акселем Раппе. О результатах поездки посланцы 24 сентября 1940 г. рапортовали Рюти, Маннергейму и Валдену. Советская информационная сеть была настолько эффективна, что уже 27 сентября Молотов в ходе встречи с Паасикиви подверг критике шведско-финляндский «тайный союз или договор». Удивленный Паасикиви, который ничего не знал об этом деле, все полностью отрицал.

В Финляндии указанные предложения вызвали положительную реакцию. На заседании социал-демократической фракции финского парламента 10 октября 1940 г. проф. Вяйнё Войонмаа безоговорочно поддержал прошведскую ориентацию. Во время кратковременного пребывания (9-14 октября) в Финляндии наших ведущих посланников, Васашерна и Кивимяки получили задание обсудить названный проект как в Стокгольме, так и Берлине. Поскольку в Германии «военная линия» развивалась независимо от дипломатической, Пааво Талвела вновь, уже в третий раз направляется в Берлин для того, чтобы выяснить позицию германского военного руководства — на этот раз по вопросу о шведско-финляндской унии.

В ноябре-декабре 1940 г. правительства Швеции и Финляндии поручили своим специалистам представить государственно-правовые заключения по поводу возможного союза. Президент Рюти запросил подобное заключение у профессора Каарло Кайра. Последний исходил из того, что обе страны сохраняют свои основные законы в неизменном виде: на данном этапе не планируется общий парламент и единый глава государства. Целью является лишь военное взаимодействие и координация внешней политики — и только в той мере, в какой требует это сотрудничество. Министр иностранных дел Швеции Гюнтер запросил соответствующее заключение у профессора Уппсальского университета Акселя Брузевитца. Он также полагал, что лучший вариант сводится к заключению межгосударственного союзного договора, который бы оставил, насколько это возможно, существующую ситуацию в неизменном виде. Однако члены «Десятки», являвшиеся инициаторами всего дела, в своем рвении и целеустремленности пошли значительно дальше. Они хотели видеть во главе унии общего короля (шведского короля Густава), общего министра иностранных дел и общее дипломатическое ведомство, общего главнокомандующего (Маннергейма) и общую торговую политику. О столь радикальных преобразованиях облаченные ответственностью политики никогда не думали. Их устраивало сохранение нейтралитета в сложной обстановке того времени. Но в обоих случаях надеялись на то, что освободившаяся от оккупации Норвегия присоединится в качестве третьего члена к данному союзу после-того, как будет преодолен международный кризис.

Планы создания унии разбились о позицию великих держав. Молотов, как уже говорилось, получил нужную информацию уже на самой ранней стадии и 27 сентября заявил Паасикиви об отрицательном отношении к ней Советского Союза. Вновь этот вопрос всплыл в Кремле в день независимости Финляндии 6 декабря 1940 г., причем в угрожающей тональности. Уния, по мнению СССР, означала бы аннулирование Московского мирного договора. Шведы получили аналогичную информацию из Германии. Гитлер заявил Свену Хедину 5 декабря, что уния без должного на то основания крайне раздражает русских, а Геринг 18 декабря сказал генералу Пааво Талвела: Германия желает видеть в Финляндии самостоятельное государство, а не шведскую провинцию. Обе великих державы, видимо, полагали, что им легче иметь дело с двумя малыми странами, чем с одним государством средней величины. Ясные и прямые запреты, последовавшие со стороны крупных держав ни Швеция, ни Финляндия проигнорировать не могли и примерно к середине января полностью отказались от данного плана. Новое упоминание об унии в мае месяце было не более чем слабой попыткой реанимации, у которой не было серьезного значения.

Можно обсуждать вопрос о том, насколько серьезно Финляндия осенью 1940 г. относилась к планам создания союза. Придерживавшееся англосаксонской ориентации руководство страны на определенном этапе считало его более предпочтительной альтернативой прямой зависимости от Германии. Так, хорошо известны прошведские симпатии маршала Маннергейма и его усилия по сотрудничеству с военным ведомством Швеции. Во время переговоров о союзе в военных кругах полагали, что в случае возобновления советско-финляндской войны союзная Швеция сможет разместить около пяти дивизий для обороны незащищенного «пояса» Финляндии, простиравшегося от Пиелисярви до Саллы. Подобное перемещение войск планировалось (последний вариант 16 марта 1941 г.) под кодовым названием «Операция Q». Поездки высших шведских офицеров в Финляндию в январе 1941 г., февральские переговоры о поставках тяжелых орудий и крупный заказ на автоматные патроны можно при желании также рассматривать сквозь призму планов по созданию союза, поскольку военные в этом деле несколько отставали от политиков.

В Финляндии в какой-то мере были информированы о том, что различные круги Швеции по-разному относились к унии: имелись ее безусловные сторонники, рассчитывавшие при этом на поддержку Германии (напр., «Десятка» и военные); были англофилы, которые связывали с унией сбалансированный нейтралитет; существовали так называемые сторонники «повышенной готовности», серьезно опасавшиеся Германии, но в то же время являвшиеся поборниками шведского нейтралитета. Социал-демократы, составлявшие большинство в коалиционном правительстве страны, примыкали к последнему направлению.

Когда же Маннергейм при посредничестве Талвела 18 декабря 1940 г. предложил Германии в случае возможной советско-финской войны оккупировать Петсамо и Аланды и при этом наладить сотрудничество со шведами для того, чтобы их дивизии прибыли на финляндскую границу в район Лиекса-Салла, он, таким образом, действовал в духе малочисленной «Десятки». Это предложение Маннергейма совершенно не учитывало того обстоятельства, что из-за оккупации Норвегии и недостаточной готовности Швеции к обороне подавляющая часть шведского общества была весьма осторожно настроена по отношению к Германии и видела в унии способ противостоять германской угрозе. Детали союзного плана не стали предметом обсуждения, поскольку Германия, как уже отмечалось, сразу же отвергла идею унии. Но само предложение о ее заключении свидетельствовало о том, что финские военные круги недостаточно глубоко проанализировали мотивы социал-демократического большинства в Швеции, надеясь одновременно получить поддержку с двух совершенно разных направлений. Отчасти провал с планами союза объясняется тем, что стороны говорили по сути дела о разных вещах. Для Швеции планы союза были связаны с возможностью предотвратить скатывание Финляндии к реваншизму, и сохранить ее на позициях скандинавского внешнеполитического нейтралитета.

5. Рождение германского плана Барбаросса

Еще до окончательного крушения Франции летом 1940 г. Германия начала планировать демобилизацию и сокращение сухопутной армии, продиктованное необходимостью уменьшить расходы на ее содержание и удовлетворить потребность военной промышленности в рабочей силе. Насчитывавшая 155 дивизий армия сокращалась до 120 дивизий, из которых 67 оставлялись на западе, 17 — на востоке и 7 — в Норвегии. Остальные возвращались домой. Когда же разведка в начале июля месяца обнаружила сосредоточение войск в районе Литвы и Лемберга, Гальдер, за неделю до приказа Гитлера, высказался за разработку плана «наступательной обороны», в рамках которой, в случае необходимости, использовались бы переброшенные из Франции танковые части Гудериана. Современные исследования связывают, таким образом, самые первые этапы зарождения плана Барбаросса с именем Гальдера, а не Гитлера. Эти планы в тот момент носили, правда, локальный и оборонительный характер.

Во время обсуждения Гитлером с командующими сухопутных и военно-морских сил планов на будущее, которое состоялось в имперской канцелярии 21 июля, он еще склонялся к политическому давлению на Англию, тогда как нападение, требовавшее дополнительной подготовки, было последним средством. Фюрер должен был в ближайшее время решить о времени высадки на Британские острова: предпринять ее уже осенью 1940 г. или только весной 1941 г. На этой же встрече обсуждался и «русский вопрос», причем в такой мере, что Браухич и Гальдер (ОКХ) уже на следующий день 22 июля решили приступить к его разработке. 29 июля Гитлер упомянул о нападении на Россию и генералу ОКВ Йодлю. Но собственно планирование восточной операции началось 31 июля 1940 г. в связи с проведением большого военного совещания.

Летом 1940 г. у Германии помимо вторжения на Британские острова существовали и иные проблемы:

1. Исследователи внешней политики считают, что Гитлер еще продолжал слушать предложения Риббентропа и его ведомства о заключении «четырехстороннего пакта» (Германия — Италия — Япония — СССР) или об образовании мирного Континентального блока, в который вошла бы и Испания. Страны-участницы сумели бы изолировать Англию и закончить войну. Для Гитлера «союз четырех» был лишь временным решением. Но, тем не менее, эта тема обсуждалась вплоть до поездки Молотова в Берлин в ноябре 1940 г.

2. Военно-морские круги Германии во главе с адмиралом Редером стремились к сокрушению Англии прежде всего на Средиземном море. С этим было связано возобновление строительства огромного океанского флота летом 1940 г., которое оказалось, однако, кратковременным эпизодом. С дальним прицелом планировалось создание военно-морских баз в различных частях Атлантики и Индийского океана или, другими словами, — достижение мирового господства. Планы по захвату Гибралтара (Операция Феликс) или завоевание Северной Греции (Операция Марита) являлись частью общего замысла. Планы существовали до начала декабря 1940 г. и до весны 1941 г. соответственно.

3. Второе направление в рамках Seekriegsleitung было связано с подводной войной на бескрайних просторах Атлантики, в водах которой должно было быть сокрушено морское могущество Англии и США. Этой концепции придерживался адмирал Дениц со своим штабом. Только что состоявшийся захват Норвегии (Операция Везерюбунг) также являлся частью этого плана, дававший базы для океанского флота Германии.

4. План гитлеровского нападения на Советский Союз (позднее Операция Барбаросса) известным образом примыкал ко всем предыдущим расчетам. Обсуждая 31 июля возможности Германии, Гитлер заявил: «Когда (у Англии) будет потеряна последняя надежда на Россию, будет покончено и с Америкой, поскольку за поражением России последует небывалый рост японского влияния». Другими словами, Гитлер уже тогда планировал свою стратегию в мировом масштабе, принимая во внимание роль Соединенных Штатов Америки, появления которых в Европе он опасался.

В исследованиях (Андреас Хиллгрубер) отмечается, что лишь на пороге осени 1940 г. Гитлер действительно мог оказывать влияние на ход мировой истории. Сделав свой выбор, он сам очень скоро был вовлечен в водоворот событий.

17 декабря 1940 г. генерал Йодль представил фюреру первоначальный план «Директивы № 21». По мнению Гитлера, в нем были недостаточно учтены его замечания, касавшиеся Ленинграда и Украины, и поэтому в течение следующего дня в документ были внесены дополнения. В составлении окончательного варианта, судя по всему, еще принимал участие Гальдер, поскольку ему удалось в формулировке прибалтийского направления заменить термин «окончание» на «обеспечение», что позволяло повернуть войска в направлении Москвы на более раннем этапе. Директива № 21 была подписана 18 декабря 1940 г. Лишь с этого момента восточная операция получила кодовое название Барбаросса.

О Финляндии в Директиве 21 говорится четырежды. Во-первых, выражается уверенность в активном участии Румынии и Финляндии в плане Барбаросса, хотя сами эти страны еще не были о нем проинформированы. Во-вторых, находящиеся в Норвегии войска будут привлечены для установления контроля над Петсамо и морскими коммуникациями Северного Ледовитого океана, для обороны рудников и для последующего совместно с финнами удара по Мурманской железной дороге. В-третьих, предполагается, что операция крупными немецкими силами (2–3 дивизии) из Рованиеми (Саллы) против Мурманской трассы возможна лишь при условии предоставления Швецией своих железнодорожных путей (поскольку Ботнический залив в день X = 15 мая еще находится во льдах). В-четвертых, на финские войска возлагается задача связать максимально крупные русские силы путем наступления вдоль северного и южного побережья Ладоги, а также овладеть Ханко. Предложения маршала Маннергейма, высказанные им в августовском плане, были с лихвой перекрыты, при этом мнения Финляндии, конечно же, не спросили.

6. Развитие финляндско-германских военных контактов осенью 1940 г.

6.1. Визиты генерала Талвела в Германию

Воспоминания генерала Талвела создают впечатление, будто Маннергейм и Рюти в сентябре месяце почти насильно вновь отправляли его в Германию для выяснения военно-политической обстановки, хотя сам Талвела противился этому, однако в конце концов дал себя уговорить. Аутентичные дневниковые записи майора Теря полностью отрицают подобную трактовку событий. В них Талвела предстает в роли «активиста», стремившегося отправиться в Германию в качестве посланника Маннергейма. Поскольку записи Теря сделаны по горячим следам, а рассчитанная на общественность книга Талвела представляет собой поздние воспоминания (1963 г.), то с методической точки зрения первые обладают большим доверием.

Вторая эмиссарская поездка генерала Талвела в Германию началась 17 сентября 1940 г. В фонде Маннергейма имеется помеченный этой датой черновик весьма лестного для Талвела рекомендательного письма. Достойно внимания имеющееся в воспоминаниях Талвела указание на то, что он в Берлине находился в постоянном контакте с посланником Кивимяки. Таким образом, Финляндия не всегда вела дела по «военной линии», что подтверждается и последующими событиями. Отсутствие Геринга в столице явилось, однако, причиной неудавшейся поездки: обращаться к германским дипломатам Талвела не собирался. Он встретился, правда, с генералом Георгом Томасом, начальником военной экономики Германии. Мы уже видели ранее, что Гранделл еще в мае 1940 г. безуспешно вел переговоры с Томасом о поставках оружия. Теперь положение было иным. 25 сентября Талвела представил отчет о своей поездке Маннергейму, Рюти и Виттингу.

Необходимо отметить, что обсуждение вопросов транзита и две поездки Талвела в Германию не являлись единственными контактами с немцами. Имели место и иные визиты офицеров: в сентябре во главе с генералом Туомпо в Бельгию и Францию, в октябре во главе с генералом Остерманом в Берлин. Но важнейшие контакты шли через полковника Хорста Рёссинга, германского военного представителя в Хельсинки, который в середине октября передал Маннергейму от генерал-полковника Фалькенхорста из Норвегии интересный перечень вопросов, касающихся дорожных условий и военных приготовлений в Северной Финляндии. Лишь после консультаций с Рюти и Валденом Маннергейм 26 октября 1940 г. дал откровенный ответ Рёссингу. Тот со своей стороны заверил Финляндию в германской поддержке и даже обещал принудить к этому же Швецию.

Вскоре при участии маршала Маннергейма, Валдена и Рюти началось планирование третьей поездки Талвела в Германию. Подготовка велась на протяжении всего октября месяца. 28 октября Талвела получил от Маннергейма благодарность за подготовленную им памятную записку, которая, судя по всему, позднее, в декабре, была вручена Герингу. «Я сам не сумел бы написать ее лучше», — заявил Маннергейм. Решение о дате поездки было принято 4 ноября и после многочисленных совещаний, в том числе и по «гражданской линии» с министром иностранных дел Виттингом, 6 ноября 1940 г. поездка состоялась. Вскоре после этого (12–13 ноября) в Берлин с известным важным политическим визитом прибыл наркоминдел Советского Союза Молотов.

В ходе своей третьей поездки генерал Талвела опять не сумел добиться встреч с ключевыми фигурами Германии, а вынужден был как бы стучаться в двери высоких инстанций и штабов. Из политиков в числе прочих он встретился с генконсулом Диксом, у которого имелись связи с Шайдтом, «начальником штаба» рейхсляйтера Розенберга, а также с д-ром Майснером, начальником канцелярии Гитлера; из военных — с подполковником Фельтиенсом, полковником Аусфельдом и майором Альбедиллом, из отдела атташе при ОКХ. Последний обещал организовать встречи с фельдмаршалом фон Браухичем, генералом Типпельскирхом и полковником Кинцелем в ОКХ, а также с фельдмаршалом Кейтелем из ОКВ. Все обещанные встречи, однако, не состоялись. Вместо этого Талвела имел 20 ноября очень интересный разговор с адмиралом О. Шнивиндтом (начальником штаба военно-морских сил Германии) о положении Финляндии в целом, Аландских островах и Петсамо в частности. Талвела вернулся в Финляндию 23 ноября и в тот же день доложил военному кабинету (Маннергейм, Рюти, Валден, Виттинг, Хейнрикс) о своей поездке.

6.2. Что знала Финляндия о берлинской поездке Молотова

Для того чтобы оценить состояние давшего трещину советско-германского договора, Молотов в октябре 1940 г. согласился на поездку в Берлин, где он смог бы напрямую переговорить с Гитлером. Здесь нет необходимости подробно излагать ход этих важных для мировой истории переговоров, о которых существует немалая литература. Достаточна констатация того факта (со ссылкой на различные немецкие источники), что Молотов требовал там права на ликвидацию Финляндии.

Важным представляется вопрос о том, когда эта новость достигла Финляндии. Согласно версии, высказанной в ходе процесса над виновниками войны, ее 20 мая 1941 г сообщил президенту Рюти посол по особым поручениям Шнурре. Финны, конечно же, сразу заподозрили Молотова в выдвижении каких-то требований, но официальная германская дипломатия, характеризуя переговоры, высказалась тогда в успокаивающем духе. Сообщение Шнурре весной 1941 г. должно было стать, таким образом, той неприятной новостью, которая во многом повлияла на внезапное, но запоздалое изменение курса и привела к вступлению Финляндии в войну.

Но постепенно стали известны и более существенные факты. Так, подполковник Мартти Теря обнародовал в 1964 г. сведения, которые 23 ноября 1940 г. во время своей третьей поездки в Финляндию сообщил Фельтиенс. «И(озеф) Ф(ельтиенс) особенно стремился подчеркнуть то обстоятельство, что „Фюрер“ дал прямо понять Молотову о недопустимости даже малейших помех немецким поставкам никеля из Петсамо…» В бумагах Маннергейма хранится написанный по-немецки Aktennotiz от 22 ноября 1940 г. — без подписи, но с грифом «секретно». Эта бумага, без сомнения, представляет собою тот документ, которым Фельтиенс, согласно дипломатическим правилам, подтвердил свою «вербальную ноту», сообщенную Маннергейму. В ней, между прочим, сказано:

«Озабоченный в связи с визитом М(олотова) положением Ф(инляндии), я спросил у И(мперского маршала) о возможных последствиях переговоров. И(мперский маршал) заявил: Ф(иннам) не следует особо беспокоиться, поскольку в ходе переговоров не произошло ничего такого, что бы сделало необходимым необоснованные уступки со стороны Ф(инляндии).

…Русские, естественно, знают о том, что в нынешних условиях новые осложнения на Севере с нашей точки зрения нежелательны. Ф(инляндии) надо бы оставаться в ходе переговоров спокойной и твердой, не волноваться, но в то же время не задираться и не дерзить».

Аналогичное известие было в это же время получено через Швецию. Полковник Карл Аугуст Эренсвярд, участвовавший в освободительной и Зимней войнах, который в данный момент являлся руководителем высшего военно-командного училища Швеции, сообщил со ссылкой на «исключительный источник», что Молотов в Берлине предложил установить советско-германскую границу по реке Торнио, чего боялись уже осенью 1939 г. По мнению Гитлера, речь шла о демаркационной линии, а не о границе сфер влияния. Он заметил, что русские сами договорились с финнами о новой границе в марте 1940 г. Талвела также сообщил Рюти успокаивающие новости из Берлина. Хорошо информированный Людвиг Вайсзауэр из Бюро Риббентропа уверил его в том, что немцы желают сохранения status quo в Финляндии.

Рюти не стал скрывать полученную информацию, а использовал ее для того, чтобы повлиять на настроения ведущих политиков Финляндии.

Аграрий Юхо Ниукканен пометил в своей записной книжке 29 ноября 1940 г.: «В 10 часов доклад Рюти: Сообщил, что рюсся требуют в Берлине выхода к Атлантике. Германия отказала. После этого, чтобы граница сфер влияния проходила по реке Торнио. И в этом Германия отказала»… Это была «открытая» информация Рюти для узкого круга людей, своего рода политический обзор для руководителей партийных фракций парламента, который Рюти имел обыкновение устраивать.

Что, собственно, рассказал Рюти? Когда финнам весной 1941 г. якобы сообщили о предложении СССР ликвидировать Финляндию, речь шла лишь об установлении границ сфер влияния по реке Торнио. Выход к Атлантике мог означать выход к океану через Швецию и Норвегию и возможно по более южному направлению. Андреас Хиллгрубер пишет в своей монографии (Hitlers Strategie… 1940–1941) о том, что Молотов сформулировал в качестве долговременных целей Советского Союза получение «выходов из Балтийского моря (Большой Бельт, Малый Бельт, Каттегат и Скагеррак)», контроль над которыми передавался бы совместной советско-датской комиссии, точно так же как и контроль над устьем Дуная — советско-румынской комиссии. Именно эти цели привели в ужас Гитлера, поскольку они предполагали бессильную, поверженную Германию. В своей пропаганде, однако, как отмечает Хиллгрубер, Германия на протяжении всей войны использовала лишь ближайшие цели СССР, связанные с Финляндией и Румынией. Поскольку долговременные цели Советского Союза, о которых говорил Рюти 29 ноября и которые были зафиксированы в записной книжке Ниукканена, стали известны исследователям только после войны, это лучшим образом свидетельствует об аутентичности полученных Ниукканеном сведений, а также о том, сколь быстро (менее, чем за две недели!) германские секреты стали известны финляндскому руководству.

Информация подобного рода поступала из Германии и позднее. 21 ноября 1940 г. Геринг написал Эрику фон Розену в Швецию, письмо содержало пометки на полях, сделанные красным карандашом: «vertraulich, nur für Dich und Mannerheim». Этот кусочек Эрик фон Розен скопировал слово в слово 3 декабря 1940 г. в помещении финляндского посольства в Швеции и отправил дипломатической почтой Маннергейму. Геринг писал:

«Etwas Erfreuliches möchte ich Dir aber doch mitteilen und zwar die Tatsache, dass Deine finnischen Freunde für ihre Zukunft völlig beruhigt sein können, auch nach dem Besuch von Molotov. Ich habe diesbezüglich ja bereits vor Monaten meinen Vertrauensmann zu Mannerheim geshikt und sende in dieser Tage wiederum. Die finnen waren klug genug, ihre völlig verfehlte Politik Deutschland gegenüber, die sie fast ihre Existenz gekostet hatte, einzusehen und den Kurs radikal im Sinne einer deutsch-freundlichen Haltung zu ändern. Ein befreundetes Finnland aber kann und wird Deutschland niemals untergehen lassen».

Известный шведский эмиссар Свен Хедин, который в свое время имел контакты по вопросу об унии с Гитлером и многими иными руководителями Германии, судя по его дневниковым записям от 9 декабря 1940 г., также успокаивал взволнованного Кивимяки в связи с берлинскими переговорами Молотова.

Из Москвы утечки информации, естественно, не было. Паасикиви послал 23 ноября 1940 г. в собственное министерство иностранных дел лишь подборку слухов, циркулировавших в дипломатических кругах вокруг берлинской поездки Молотова. Естественно, что и министерство иностранных дел не желало сообщать в Москву о полученных из Германии сведениях, поскольку редкий шифр мог остаться не взломанным. Именно недостаток информации стал тем семенем, из которого постепенно произросло недоверие между правительством Финляндии и его посланником в Советском Союзе.

Во всяком случае Ниукканен, как вероятно и иные деятели, сообщил о полученных сведениях членам аграрной фракции парламента, так что их содержание распространилось достаточно широко. Комментируя 8 декабря 1940 г. внешнеполитическую ситуацию, Ниукканен говорил «о берлинских переговорах и выставленных на них русских требованиях, которые, однако, Германией были отвергнуты». Во время заключительных торжеств по поводу окончания парламентской сессии 13 января 1941 г. Ниукканен заявил членам аграрной фракции: «Мы прожили минувший год с приставленным к горлу финским ножом. Из-за понесенных поражений Россия ожесточена. Она попыталась летом вызвать у нас бунты. Она попыталась в Берлине получить согласие на захват Финляндии. Она не получила его от Германии, для которой теперь наша медь имеет большое значение».

Оба вышеизложенных обстоятельства — содержание требований Молотова и поступившая о них информация в Финляндию (в значительно более ранние сроки, чем до сих пор предполагалось) — следует принять во внимание при оценке ситуации в стране в конце 1940 г.

Трудно осудить активность руководителей нашей страны в их связях с Германией, начиная с декабря 1940 г., если представить, что они в полной мере были информированы о планах ликвидации их страны, высказанных на столь высоком государственном уровне.

6.3. Что говорится о Финляндии в первоначальном плане Барбаросса от 18.12.1940?

Читая воспоминания Талвела, поражаешься, сколь смехотворными зачастую выглядят уверения в том, что он в декабре 1940 г. случайно оказался в Берлине. Ведь той осенью это была его четвертая эмиссарская поездка в Германию, и за время своего двухнедельного (с 23 ноября по 5 декабря) пребывания в Финляндии он, по крайней мере, дважды встречался с Маннергеймом для обсуждения предстоящих поездок. У начальника штаба сухопутных войск Германии запрашивали, когда он сможет принять визитера. Известно, что поездка была отложена на неделю в связи с занятостью Гальдера. Когда Талвела в качестве «гражданского лица» не получил аудиенции у высших штабных офицеров, его встречу с ними организовали в виде приглашения последних на обед в посольство Финляндии.

Встреча состоялась 10 декабря 1940 г. Из немцев на ней присутствовали генерал Эрфурт (обер-квартирмейстер V и заместитель начальника главного штаба), генерал-лейтенант фон Типпельскирх (обер-квартирмейстер IV, ведавший разведкой), подполковник Кинцель (из Abt. Fremde Heere Ost, разведывательный отдел восточных территорий), а также подполковник фон Меллент и майор фон Альбедилл (оба из отдела атташе), все они, как это будет видно из нижеследующего, хорошо известные лица. В качестве финских хозяев помимо министра Кивимяки и военного атташе Хорна выступали генерал-майор Талвела и генерал-лейтенант Остерман, который был отправлен в качестве представителя от финляндской армии на 75-летний юбилей графа фон дер Гольца, бывшего командира Балтийской дивизии. Остерман должен был вызвать у немцев особое внимание, поскольку в прошлом он являлся командующим вооруженными силами Финляндии, у которого еще со времен егерского движения были отличные отношения с Германией. «Генералам представилась не одна прекрасная возможность обсудить важные вопросы», — с удовлетворением записал в своем дневнике Хорн.

К этому времени первый вариант плана Барбаросса уже вышел за стены ОКХ. Он стал с 5 по 12 декабря 1940 г. предметом обсуждения в штабе ОКВ генералами Йодлем, Варлимонтом и их подчиненными. Официального подтверждения тому, что благодаря генеральскому обеду в план Барбаросса были включены важные для Финляндии решения не имеется. Известно только, что для закрепления результатов Талвела и Хорн 12 декабря обсуждали положение Финляндии еще в отделе атташе ОКХ. Талвела излагал там те же соображения, что и несколькими днями позже Гальдеру и Герингу; Хорн подробно записал этот разговор. Военный представитель Рёссинг со своей стороны 12 декабря посетил генерала Типпельскирха, который этим же утром имел длительное совещание с генералом Варлимонтом. И хотя лаконичный протокол и не упоминает Финляндию, эти контакты показывают, насколько тесные связи существовали между ОКХ и ОКВ. Генерал Типпельскирх в тот же день 12 декабря рассказал своему шефу генерал-полковнику Гальдеру о «финском генерале Остермане», т. е. о генеральском обеде. В-третьих, дневник ОКВ, т. е. высшей военной инстанции, свидетельствует, что ОКВ откорректировал 14 декабря план Барбаросса в той части, которая касалась коммуникаций по Ледовитому океану и никелевых рудников Петсамо.

Как известно, план Барбаросса был представлен Гитлеру 17 декабря, и когда его замечания были учтены, план был подписан 18 декабря 1940 г. Но финнам о нем долгое время ничего не сообщалось. Подчеркиваю, что поток информации шел в это время только в одном направлении: от финнов, которые просили помощи, в сторону Германии.

6.4. Декабрь 1940 г: переговоры Талвела в Германии

Описывая переговоры с Гальдером и Герингом, обычно ссылаются на воспоминания Талвела и на статью Охто Маннинена, пересказывающую соответствующий раздел этих мемуаров (Historiallinen Aikakauskiija, 1975 г.). Переданные Гальдеру и Герингу бумаги, немецкоязычные копии которых хранятся в коллекции Маннергейма, несколько отличаются друг от друга. Герингу больше сообщается о транзите через Ханко и условиях разработки никелевых месторождений в Петсамо (ср. возглавляемый Герингом план четырехлетнего развития Германии!). Подчеркивается, как Финляндия связала в ходе Зимней войны 45 русских дивизий. В бумаге для Гальдера, напротив, обращается внимание на практические вопросы: говорится о потере Финляндией по условиям Московского мира паровозов, высказывается надежда на то, что Германия побудит Швецию оказать Финляндии поддержку в Лапландии, ведущим финляндским офицерам предлагается принять участие в курсах, организуемых в Германии, по изучению опыта современных боевых действий.

Какова же была главная цель этих представлений? После разъяснения ситуации и выражения благодарностей, связанных с транзитом, а также высказанной надежды на энергичное продолжение поставок вооружения (в первую очередь пикирующих бомбардировщиков и тяжелой артиллерии), в рассматриваемых документах речь шла об оперативных вопросах. Финляндия, прежде всего, была озабочена положением в трех регионах: в полностью демилитаризованных Аландах, наполовину демилитаризованном районе Петсамо и в так называемой «финляндской талии», т. е. в районе Салла, которому угрожала строившаяся на русской стороне железная дорога. Все эти районы имели большое значение для Финляндии: Петсамо для обеспечения выхода на океанские просторы, Аландские острова и направление Салла — для поддержания связей со Швецией. Поскольку в одиночку Финляндия вряд ли бы справилась с обороной, она нуждалась в поддержке прежде всего именно в этих районах.

По первоначальному замыслу авторов — Талвела и Маннергейма — помощь следовало получить от Германии и Швеции одновременно. Текст памятной записки говорит сам за себя:

«Если бы находящиеся в Северной Норвегии германские войска взяли на себя оборону линии Петсамо, то эта важная соединительная коммуникация была бы тем самым обеспечена. Смеем надеяться, что у Швеции в таком случае было бы меньше опасений для более активного сотрудничества с нами. Лично я того мнения, что Швеция могла бы легко сосредоточить пять дивизий в Финляндии и взять под свою ответственность оборону уязвимой „талии“ по линии Лиекса-Салла… При взаимопонимании со шведским флотом мы могли бы также обеспечить оборону Аландских островов. Было бы еще лучше, если Германия увидела бы в обеспечении этих островов и свой интерес».

Идея о сотрудничестве Швеции и Финляндии в случае военного конфликта имела, как это показал в своем исследовании Мартти Туртола, свои давние корни, уходившие в 1923 г. Для оказания помощи Финляндии Швеция в 1930–1935 гг. планировала выставить против агрессора пять дивизий. Войска морем перебрасывались бы в Кристиинакаупунки, Ваасу и Пиетарсаари, а отсюда по железной дороге на Карельский перешеек и частично в Северное Приладожье. Швеция была заинтересована в том, чтобы бои велись как можно дальше к востоку, а не в районе реки Торниойоки, на рубеже которой русские могли и не остановиться. Таким образом, этот план 1940 г. являлся модификацией существовавших еще до второй мировой войны проектов.

Хотя количественная оценка помощи в пять дивизий была получена в ходе неофициальных переговоров со шведами, сама идея о сотрудничестве между Германией и Швецией выглядела на данном этапе полной утопией. В связи с захватом Норвегии и поражением Франции шведские политики до смерти боялись германской оккупации своей страны. Военные, которые желали более тесного сотрудничества с Германией, мотивировали свою позицию тем, что после неминуемого крушения сопротивления, сторонниками которого являлись политики, лучше поддерживать с Германией хотя бы вялое согласие. В этой обстановке со стороны Финляндии было бы наивно предлагать подобное сотрудничество противостоящих сторон, хотя германский военный атташе Рёссинг и указывал на это 26 октября 1940 г. При этом нельзя не отметить, что будущие военные операции немцев в Петсамо были спланированы по инициативе финнов до того, как им были представлены соответствующие немецкие планы.

Конечный результат переговоров, как указывает в своей статье Охто Маннинен, сводился к тому, что Германия торпедировала шведско-финляндскую унию, к которой, как уже знали авторы документа, негативно отнесся и Советский Союз. Таким образом, этот действительно означавший масштабное изменение для европейского севера союз не состоялся. За небольшим исключением. В конце документа, переданного Герингу, выражалось пожелание того, чтобы Финляндия могла «с помощью прямого сотрудничества противостоять целям России». С этой целью предлагались совместные штабные учения. Они начались уже через месяц — после того, как начальник генерального штаба Финляндии Хейнрикс прибыл в Берлин для того, чтобы ответить на вопросы, которые поначалу задавались Талвеле. Высказанное Гальдеру в ходе этого визита пожелание об учебе высших финских офицеров было реализовано: многочисленные офицерские делегации посещали весной 1941 г. Германию в рамках различных ознакомительных поездок.

Поездка Талвелы в декабре 1940 г., которая состоялась по инициативе финнов, означала не только конец переговоров об унии со Швецией, но одновременно и начало военных переговоров и иного военного сотрудничества с Германией.

В бумагах Маннергейма хранится копия написанного по-немецки благодарственного письма (7 января 1941 г.) имперскому маршалу Герману Герингу. В нем выражается признательность за необычайно теплый прием, оказанный Талвеле, а также за высказывания, касающиеся положения Финляндии. Финская сторона весьма удовлетворена поставками военного снаряжения, а также переброской сил Люфтваффе через Финляндию на территорию Северной Норвегии, что, по мнению Маннергейма, «вызвало нужную политическую реакцию среди наших соседей». Но тем не менее Геринга просят и далее оказывать поддержку поставками вооружения; подполковник Фельтиенс, «который не жалея сил оказывал нам полезные услуги» в курсе всех подробностей. Особенно Маннергейм желал бы получить конфискованные в свое время в Норвегии и предназначенные для финнов орудия (четыре 18-дюймовых и восемнадцать 130-мм орудий), которые были бы весьма кстати «особенно в тот момент, когда вновь начинает ощущаться давление могущественного соседа». Показательно, что информация о русском военном давлении сообщается в этом письме на неделю раньше, чем собственному правительству.

В то же время, когда Маннергейм составлял это благодарственное письмо на имя Геринга, контакты продолжались на более низком уровне. Во время визита военного атташе Хорна 6 января к начальнику главного штаба военно-воздушных сил Германии генералу-лейтенанту Боденшатцу, тот поинтересовался, имеют ли под собой какое либо основание слухи о выводе немецких войск из Северной Норвегии. Боденшатц их полностью отверг и заверил: «если русские все же появятся, они будут иметь дело с нами». Он заявил также, что на Севере немцы полностью обеспечены продовольствием и боеприпасами на год вперед. Он верил и в то, что Финляндия еще получит обратно свои потерянные территории. «Detta var ord inga visor»[2], — пометил в своем дневнике Хорн.

Из воспоминаний Талвелы видно, что между ним и генералом Хейнриксом существовала острая конкуренция за место в группе особо доверенных лиц Маннергейма. Это соперничество зашло столь далеко, что в июне 1941 г. Талвела даже поставил на карту свои отношения с маршалом, стремясь служить только под его непосредственным началом, не подчиняясь Хейнриксу. И хотя тогда он в этом не преуспел, известно, что к концу войны он вновь стал доверенным лицом Маннергейма в Германии. Один из более ранних этапов этой борьбы относится к концу декабря — началу января 1940 г., когда Хейнрикс стал играть центральную роль в качестве посредника при организации германо-финского военного сотрудничества, а Талвела полностью ушел в тень.

Перемены объясняются главным образом тем, что Хейнрикс, находившийся на действительной службе, получил преимущество в условиях, когда начавшие развиваться отношения с Германией приобрели официальный характер. Талвела заранее предвидел такой поворот, поскольку Гальдер 16 декабря просил его в устной форме, не доверяя ни одного слова бумаге, передать сверхсекретные сведения генеральному штабу Финляндии.

Подчеркиваю, что, излагая ход событий, я ни в малейшей степени не стремлюсь выстроить две влиятельные фигуры по ранжиру. Из вышесказанного лишь можно сделать маленькое философское заключение: даже видные персоны, подобные генералу Талвела, могут оказывать влияние на судьбы всей страны лишь время от времени, эпизодически, на ее изломах.

V. Развитие военно-политической ситуации с начала 1941 г.

1. Январь 1941-го: обострение обстановки в Финляндии

Среди свидетельств, подтверждающих проведение Маннергеймом нового курса с января 1941 г., имеется не только выше упоминавшееся письмо Герингу. Шведский посланник в Москве Ассарссон 10 января услышал от приехавшего из Хельсинки министра Пааво Хюннинена, что Маннергейм потребовал предоставить финской делегации на переговорах о никеле более четкие инструкции. По его мнению, русским вполне достаточно 10 % акций никелевой компании вместо 50 %, которых они себе требовали.

До сих пор не ясно, по каким каналам была получена обещанная в этом деле немецкая поддержка, поскольку бумаги Талвелы об этом умалчивают. В связи с этим можно высказать некоторые соображения. Генерал Эстерман в ходе своей декабрьской поездки (около 8–12.12.) вел переговоры с руководством СС и, как сказал Хорн — «снова вышел на людей Гиммлера». Они дали понять, что Финляндия должна делами продемонстрировать свою приверженность к ориентации на Германию. Пропаганда отдельных личностей уже недостаточна. Этим конкретным подтверждением позднее стало формирование батальона СС, начавшееся в феврале 1941 г.

Ставший теперь очевидным шефом Эстермана начальник штаба Гиммлера обергруппенфюрер (генерал) Карл Вольф (прозванный Волчонком, хоть и отличался внушительной фигурой) был награжден во время своего визита в Финляндию (летом 1942 г.) Большим Крестом Белой Розы с мечами. Интересно обоснование этого награждения: «Многочисленные заслуги обергруппенфюрера Вольфа, в том числе и в деле, связанном с никелем Петсамо, дают основание для награждения его финским орденом, который… по своему статусу не может быть ниже ордена Большого креста».

Гиммлер и Вольф в момент обострения никелевого кризиса (27.1–17.2. 1940 г.) находились в Норвегии. Подчиненный им особый батальон СС под командованием Райтца уже с лета 1940 г. служил в Финмаркене. Занятые его расширением до целой дивизии, они вместе с тем имели возможность ознакомиться с ситуацией в самых северных районах Норвегии и с проблемой Петсамо, ибо никелевая руда поступала в Германию через Киркенес. Поскольку в этом деле генерал Вольф вряд ли мог оказать какие-либо экономические услуги Финляндии, которые были бы достойны награждения его Большим крестом, то они, несомненно, носили политический характер, что собственно и помогло Финляндии выдержать никелевый кризис, не уступая своих позиций.

Эстерман и Вольф являлись для Маннергейма вторым «ранним» каналом связи с действительными правителями Германии. У маршала, очевидно, существовали и иные возможности получения информации, и он, судя по всему, ранее гражданских лиц ужесточил свое отношение к Советскому Союзу.

Наш берлинский посланник Кивимяки, используя свои связи, очень рано понял о приготовлениях Германии к восточной войне. В частном письме президенту Рюти (24.1.1941 г.) Кивимяки сообщал о призыве в германскую армию все новых возрастных групп. Такого количества мужчин не требовалось ни для западного, ни для юго-восточного фронтов.

«В военных кругах утверждают, — писал Кивимяки, — что этими действиями стремятся припугнуть Россию и держать ее „тепленькой“, имея в виду четкое выполнение ее обязательств по поставкам. Видимо таким же образом следует понимать и сегодняшнее неожиданное сообщение полковника Аусфельда о том, что Гитлер, дабы отвлечь внимание населения от топтания на западном фронте и неудач, связанных с Италией, якобы решил предпринять военный поход против России еще нынешней весной. Эту новость надо распространить и даже сообщить, что начало похода планируется на 1/4».

Маннергейм в первой половине января уже начал оказывать практическую помощь немцам в Лапландии. В письме (14 января 1941 г.) министру путей сообщения Вилхо Аннале маршал просил принять срочные меры по реконструкции автодороги Ивало — Инари — Кааманен, которую начали строить минувшей осенью, и продлить ее до Карикасниеми и Каарасйоки. В письме без обиняков сообщалось: «В нынешней ситуации эта инициатива имеет политическое подоплеку и может, после окончания строительства дороги, при определенных условиях, приобрести крайне существенное значение, что подтверждается и тем обстоятельством, что немецкие военные круги дали ясно понять о своей заинтересованности в этой магистрали». Главный штаб надеялся, что строительство дороги, по этой причине, начнется еще текущей зимой.

Поначалу казалось, что финское правительство было не очень склонно к уступкам. В частности, к делу о дороге Ивало — Каарасйоки оно приступило, начав торговаться с немцами о стоимости проекта. В подписанной 7.2.1941 г. начальником канцелярии Пакаслахти телеграмме на имя Кивимяки его обязывали принять во внимание, что стоимость этой дороги (143 км) возрастала с 64 млн. до 90,5 млн. марок, из которых 17,5 млн. марок приходилось на приобретение 100 грузовиков, необходимых для строительства. Из-за восстановительных работ и сложной финансовой ситуации проект не мог быть осуществлен без немецкой поддержки. В общем, 2/3 необходимых средств сначала планировали получить у Германии, но события развивались быстро, и 20.2.1941 г. министр путей сообщения Аннала сообщил о выделении финским правительством на эти цели 50 млн. марок, т. е. свыше половины необходимой суммы. Это решение не означало изменения позиции, скорее — способ, позволявший ускорить получение от немцев их доли.

К июню месяцу из 66 км дороги Кааманен — Каарасъйоки для автомобильного сообщения были пригодны 54 км. В это же время немцы вели строительство ответвления от строившегося шоссе № 50 (Нарвик — Киркенес) на Каарасъйоки.

Закостеневшая позиция правительства Финляндии в отношении Советского Союза видна хотя бы из следующего. Паасикиви 14 января сообщал из Москвы о том, что Вышинский уже в который раз (впервые 30.12.1940 г.) жаловался на действия финской полиции, которая затрудняет деятельность посла Зотова. По мнению Вышинского «режим в Хельсинки обижает Советский Союз». Паасикиви высказывал надежду, что деятельность полиции будет организована по-иному. Но этого не случилось. Более того, на имя Паасикиви из Финляндии был выслан целый меморандум, направленный против Зотова. Паасикиви 31.1.1941 г. ответил шифровкой:

МИД

Хельсинки

35. Из претензий, содержащихся в Вашем меморандуме в отношении Зотова, вытекает требование о его отзыве… Если Кремль встанет на его сторону, дело может приобрести серьезные осложнения, особенно для поддержания дипломатических отношений. Опасность будет меньше, если я сообщу устно, не вдаваясь в детали конкретных фактов… Во всяком случае, отложу представление дела до окончания переговоров о никеле…

Дело провели по более мягкому сценарию, предложенному Паасикиви, и покинувший 18 января Хельсинки Зотов обратно более не вернулся. Вышинский вскоре информировал Паасикиви о том, что «Зотов страдает далеко зашедшим туберкулезом легких и не может возвратиться в Финляндию». На его место предложили начальника Скандинавского отдела наркоминдела Орлова, кандидатуру которого Финляндия сразу же одобрила. До сих пор это дело трактовалось таким образом, что Советский Союз хотел изменить свою политику и поэтому сменил посланника. Оказалось же, что Финляндия — в разгар никелевого кризиса! — дала понять, что посланник соседней страны является «персоной нон грата». После того как Зотов за два месяца излечился от своего дипломатического туберкулеза — уже в июне он встал во главе Скандинавского отдела НКИДа, — можно предположить, сколь сердечные чувства он испытывал по отношению к Финляндии на этом влиятельном официальном посту.

2. Решающая поездка генерала Хейнрикса в Германию

Кросби отметил имеющиеся у Хейнрикса и Гальдера разночтения при изложении ими их встречи в Берлине в конце января 1941 г. Они касаются главным образом того, что Хейнрикс говорит о полученном от немцев приглашении выступить в Германии, тогда как Гальдер утверждает о его собственной инициативе «пригласить самого себя». Горн же пишет в своем дневнике от 12.12.1940 г., что именно он предложил Альбедилу пригласить высокопоставленного финского офицера с докладом о Зимней войне. Исходили, таким образом, лишь из необходимости поддержания контактов в целом. Поездку Хейнрикса в Германию можно было закамуфлировать под чтение лекции. Вполне естественно, если финские военные расскажут своим коллегам о знаменитой Зимней войне.

Явной маскировкой был и тот факт, что начальник генерального штаба отправился на корабле, минуя Швецию, дабы его поездка не вызвала пересудов. Из-за сложной ледовой обстановки корабль запоздал на целый день и Хейнрикс прибыл в Берлин к начальнику штаба ОКХ Францу Гальдеру, который в первую очередь устроил своему гостю обед… только 30 января. После обеда, до того, как вечером в Цоссене состоялось выступление Хейнрикса, начались переговоры. С Гальдером присутствовал генерал-лейтенант Паулюс, который вел запись, а также германский военный атташе Рёссинг. Хейнрикса сопровождал военный атташе Финляндии полковник Вальтер Горн.

Гальдер деликатно поинтересовался, может ли он задать Хейнриксу несколько вопросов. Военный атташе полковник Рёссинг три дня тому назад лично докладывал Гальдеру о положении в Финляндии, но он, естественно, хотел получить информацию из первых рук. После обсуждения вопроса о состоянии финской армии (16 дивизий, недостаток тяжелой артиллерии и авиации), перешли к вопросу о темпах мобилизации. Хейнрикс сообщил, что она займет 4–5 дней и концентрация войск на границе потребует после этого еще пять дней. Не привлекая внимания провести ее невозможно.

Говоря о направлениях действий, Гальдер вынужден был раскрыть намерения Германии: «Мы можем предположить продвижение немцев через Балтийские страны к Петрограду. Интуитивно приходит в голову мысль о содействии Финляндии на петроградском направлении». Естественно, что Гальдер имел в виду общее направление, а не частности. В старых версиях только что подготовленного плана развертывания сил (22.1. и 31.1.) говорилось о том, что продвижение финнов должно осуществляться по обеим сторонам Ладожского озера — «направление главного удара, если возможно, в его восточной части». Явным образом исходили из того, что наибольший долговременный эффект и, следовательно, наилучший вариант связан с немецким наступлением из района Тихвина на Свирь, которое должно быть поддержано наступлением финнов вдоль восточного берега Ладожского озера.

Хейнрикс заявил об опасениях финнов, связанных с превентивным ударом Советского Союза еще до начала возможной войны между Германией и СССР. Дабы избежать этого, первоочередная задача финнов сводилась к захвату Ханко, что потребует двух дивизий. Германия могла бы заранее захватить Аландские острова (тогда финская мобилизация формально была бы проведена против Германии).

Со своей стороны Хейнрикс поинтересовался, какими силами немцы могли бы принять участие в военных операциях с северо-норвежского плацдарма. Гальдер обещал, по крайней мере, две горных дивизии, которые могли бы вести наступление в направлении Кандалакши. О захвате Петсамо, операции «Реннтир» финнам было известно ранее, но теперь речь шла о большем (операция «Зильберфукс»)! Преисполненный надежд Хейнрикс изложил план привлечения шведских войск на направлении Салла-Пиелинен. «Не будем на это рассчитывать. У шведов-слишком хорошие условия жизни. Оставим их», — отреагировал Гальдер. В отношении шведско-финского сотрудничества он придерживался, таким образом, той же позиции, что и политическое руководство его страны. Но использование шведской железнодорожной сети могло, по его мнению, иметь значение для концентрации войск в Лапландии.

Памятная записка Хейнрикса не рассматривала операции финнов в районе Ладожского озера, поскольку для него они были вполне очевидными, а немцы на этой стадии переговоров более ими не интересовались. План по развертыванию сил предполагал уже сейчас сосредоточение пяти дивизий в направлении Карельского перешейка и трех — к северу от Ладоги.

Из дневника нашего военного атташе полковника Вальтера Горна, присутствовавшего на переговорах, видно, каким образом он по горячим следам оценивал значение этой встречи: «30.1.1941 г. Знаменательный день в истории Финляндии. Сейчас я не могу доверить этой бумаге всю тайну, но когда-нибудь в будущем»… «3.2.1941 г. Довольный своим визитом генерал Хейнрикс отбыл в 14 часов самолетом на Стокгольм. Он действительно может быть доволен, поскольку его пребывание в Берлине было более, чем знаменательно».

Обращает на себя внимание тот факт, что на обратном пути уже не предпринимались меры, направленные на камуфляж визита. Это решение было связано с полученной Хейнриксом телефонограммой Маннергейма, в которой маршал просил его вернуться при первой возможности и не избегать при этом транзита через Швецию. Что же изменилось? Видимо, высокопоставленные шведские визитеры (генерал-майор Перон, майоры Ашан и Бьёрк), которые в это же время (19.-31.1. 1941 г.), прежде чем отправиться в Северную Финляндию для ознакомления с районом планируемого сотрудничества, находились в Хельсинки у Маннергейма, все же узнали о деле, так что необходимость сохранения тайны в условиях обостряющейся обстановки потеряла всякий смысл.

После того как исследователи получили доступ к оригиналу отчета Хейнрикса о его поездке, воспоминания иных авторов уже перестали представлять особую ценность. Из них отметим только запись майора Энгеля, являвшегося адъютантом Гитлера:

«Начальник генерального штаба Финляндии генерал Хейнрикс находился в ОКХ, и ему намекнули о разрабатываемом плане Барбаросса. Все были поражены тем, с каким воодушевлением этот руководитель отнесся ко всем планам. Фюрер им покорен и верит в доброе братство по оружию; он делает общие замечания относительно Финляндии и ее политики. Партнерство же было бы более трудным, поскольку Финляндия не желает связывать себя соглашениями и ни при каких обстоятельствах разрывать связи с Америкой, а по возможности также и с Англией. Это было ему (Гитлеру) безразлично. Это смелый народ… всегда хорошо иметь-соратников по оружию, которые преисполнены желанием мести, и это принято во внимание. В политическом плане следует быть осторожным. Народ чувствителен, его нельзя опекать наподобие словаков. Финский никель для нас столь же важен, как нефть и зерно для Финляндии. Фюрер предоставил ОКВ полную свободу в переговорах с Финляндией, времени осталось самое большее три месяца».

3. Политический кризис февраля 1941 г. в Финляндии

Прекрасная биография Маннергейма, написанная Егершёльдом, базируется на постулате, что Маннергейм представлял собою максимально ориентированное прошведское направление и что офицеры главного штаба, — как только Маннергейм в апреле отправился на непродолжительный отдых в Швецию, сразу же переориентировали Финляндию на Германию.

Считаю эту теорию совершенно правильной в ее первой части; к достоинствам названного труда прежде всего следует отнести выявление и акцентирование именно этого скандинавского фактора. С провалом англосаксонской ориентации Маннергейм стремился придерживаться скандинавской линии до тех пор, пока это было возможно. Провал планов шведско-финляндского союза в январе, отсутствие гарантий относительно того, что шведское правительство окажет поддержку Финляндии, на которую были согласны военные, поставили Маннергейма в безвыходное положение. Поскольку без помощи было не обойтись, особенно в Лапландии, ее следовало получить хотя бы от Германии. Этот момент подчеркивает в своем исследовании и Маркку Реймаа: на германский путь встали не без колебаний; ему не было альтернативы. Расхожусь, тем не менее, с Егершёльдом относительно сроков этого поворота. Он относит его только к июню. По моему мнению, он произошел уже в январе, самое позднее в начале февраля. что видно из нижеизложенного.

В исследовании недостаточно принято во внимание то обстоятельство, что берлинская поездка Хейнрикса совпала с высшей точкой никелевого кризиса. Требовалась действительно весомая причина для того, чтобы Маннергейм отозвал в этой ситуации Хейнрикса — «свою правую руку» — на целую неделю из эпицентра происходивших событий. Это решение говорит о том значении, которое придавалось этой поездке.

Следует отметить, что с обострением никелевого кризиса во второй половине января (15.-23.1.1941 г.) Маннергейм, получавший тревожные сообщения разведки, вечером 23 января был готов объявить о частичной мобилизации. Президент Рюти и новый премьер-министр Рангель идею не поддержали, и она осталась нереализованной. Последовавшее после этого прошение Маннергейма об отставке также не было принято.

Сохранившийся в бумагах Маннергейма черновик и оригинал этого прошения в коллекции Рюти гласит:

«Как я уже устно сообщил Господину Президенту Республики, я пришел к тому убеждению, что наша политика, в результате все большего числа уступок, с каждым днем все более приближает наше государство к опасной черте, создающей угрозу также и возможностям обороны.

По этой причине считаю себя обязанным просить Господина Президента освободить меня от обязанностей верховного главнокомандующего вооруженными силами.

10.2.41. М(аршал) М(аннергейм)»

В коллекции Валдена также имеется прошение об отставке, помеченное тем же числом. Министр обороны, таким образом, поддержал своего друга наиболее действенным образом. Поскольку президент Рюти не желал роспуска недавно сформированного правительства, он положил оба заявления под сукно; ни малейшего намека на их существование не просочилось за пределы кабинета.

Самая неожиданная информация, хранящаяся в бумагах Маннергейма, касается датировки и мотивов принятого решения. И то и другое отличается от наших предположений, существовавших до сих пор. Датировка — на три недели позднее той, что приводится в литературе. Это означает, что сенсационные известия Хейнрикса, привезенные им из Берлина, успели попасть на стол Маннергейму ранее, чем он принял решение об отставке: он знал о плане Барбаросса (хотя и не во всем его объеме, сроках проведения). Во-вторых, он знал из источников в Стокгольме о провале англо-германских переговоров, возглавлявшихся д-ром Вайсзауэром, а от своего английского друга Генриха Рамсая получил достоверную информацию о продолжении борьбы. В третьих, в это время напряженность в переговорах по никелю в Москве (29.1.–11.2.1941 г.), даже к удивлению немцев, достигла своего пика.

О мотивах Маннергейма, ввиду удавшихся усилий сохранить прошение об отставке в тайне, полной ясности нет. Резкое заявление по вопросу о никеле в начале января и совпадение прошения с высшей фазой никелевого кризиса в феврале, указывают на то, что чрезмерная уступчивость Финляндии проявлялась именно в этой области. Следует ли рассматривать предложение Паасикиви об обмене района Петсамо, направленное на разрешение кризиса, фактором, который создает угрозу интересам обороны, имея при этом в виду, что тем самым терялся прямой выход в Атлантику и ставилось под удар сотрудничество с Германией, детальное планирование которого-только что началось?

На особую значимость, которую в данный момент имел вопрос о Петсамо, указывают несколько обстоятельств. Так, в дневнике Гальдера (1.2.1941 г.) приводится поступившая из Норвегии информация полковника Бушенхагена, о том, что в Мурманске сосредоточено 50 рыбацких судов, каждое из которых может взять на борт 30 человек. В общей сложности они могут перевезти 15 тысяч человек, что соответствует немецкой дивизии. По этой причине опасались превентивного вторжения в Петсамо. В случае подобного развития событий фюрер приказал второй горной дивизии немедленно приступить к выполнению еще осенью разработанного плана «Реннтир», т. е. к захвату Петсамо. Район Петсамо в таком случае стал бы ареной столкновения великих держав.

Финский посол Кивимяки, который постоянно отсылал из Берлина слишком позитивные и успокоительные рапорты об отношении немцев к никелевой проблеме, кажется, сам оказался вовлеченным в этот процесс. Седьмого февраля он телеграфирует: «Могу ли я в качестве четвертой альтернативы предложить Германии временно ввести свои войска в район рудников? Ответ по телефону». На следующий день Кивимяки уверяет: «Для Вашего сведения Риббентроп 5 дня сказал мне не верит в намерение России довести никелевую проблему до конфликта. Сослался на заявление Молотова во время его пребывания здесь. К мысли об обмене территории Вейцзекер и Виель относятся сегодня сдержанно… По мнению Фельтиенса, военные действия на Севере уже в зимний период пришлись бы очень некстати». В тот же день, 8 февраля, Кивимяки телеграфировал прямо Маннергейму: «В достаточной ли мере германские военные атташе (в Финляндни) осознали значение района Петсамо для Германии в противостоянии ее с Россией и Англией и разъяснили его в своих рапортах, посылаемых сюда?»

Маннергейм сразу же отреагировал, пригласив 8 февраля германского военного атташе Рёссинга, заявив ему, что если русские овладеют районом рудников, они смогут также контролировать коммуникации германских войск в Северной Норвегии.

По мнению Паасикиви (12 февраля) русские обострили никелевый кризис именно для того, чтобы продемонстрировать Финляндии: вмешательство Германии не повлияет на их решения. Он полагал, что Москва «выжидает момент, чтобы выяснить: чье влияние — Советского Союза или Германии — окажется сильнее в Финляндии».

Известно, что на следующий день, после того как Рюти отправился к заболевшему маршалу, Маннергейм взял обратно свое прошение об отставке. «Беседовал с ним у него дома, и он отозвал прошение», записал в своем дневнике Рюти. Очевидно, что изменение позиции Маннергейма связано не только с «беседой по душам», за этим решением стоят серьезные уступки, которые маршал потребовал для расширения своих полномочий.

После того как привезенная Хейнриксом из Берлина информация о возможных намерениях Германии достигла Хельсинки (3 или 4 февраля), Рюти было легче отойти от своей прежней политики уступок. Он отреагировал достаточно быстро. Посланник Кивимяки уже 5 февраля сообщил Риббентропу от имени финляндского президента о том, что Финляндия полностью переходит на сторону Германии. На заседании правительства 12 февраля и в своем письме на имя Паасикиви от 15 февраля Рюти придерживался уже новой, жесткой позиции.

С другой стороны и все финское правительство в эти дни стало занимать в вопросе о никеле более жесткую позицию. В шифровке министерства иностранных дел в Москву 10 февраля 1941 г. сообщалось: «… если придерживаться советского предложения, решение вопроса в целом и по руднику, в частности, будет находиться в противоречии с суверенитетом Финляндии». Очевидно, что послание Рюти в Германию от 5 февраля, переданное через Кивимяки, и непреклонность правительства по вопросу о никеле, облегчили президенту возможность соглашение с Маннергеймом, намеревавшемся уйти в отставку.

Рюти и Маннергейм по многим вопросам были единого мнения. Они оба являлись англофилами, для которых поворот в сторону Германии был результатом рационального мышления, а не их личных симпатий. Лишь под давлением обстоятельств эти сильные личности вынуждены были принимать новые, продуманные решения. Оба, исходя из собственного опыта, являлись непримиримыми противниками коммунизма, о чем свидетельствовали их заявления весны 1941 г., но это нельзя, тем не менее, расценивать как одностороннюю поддержку всего германского и тем более нацизма, чем того требовали реальные политические интересы Финляндии. Речь шла не о расхождениях во взглядах, а лишь о способах проведения восточной политики. Маннергейм, кажется, являлся первым деятелем Финляндии, который считал, что Финляндия должна поднять свой внешнеполитический авторитет в восточных делах и требовать к себе отношения, как к действительно суверенному государству. По мнению маршала (в начале февраля 1941 г.) далее уступать было невозможно и этой позиции он придерживался вплоть до своего темпераментного решения об отставке. Поскольку никакое правительство в существовавших условиях не смогло бы выдержать отставку маршала, находившегося после Зимней войны в зените своей славы, соглашение о способах действия, несомненно, было достигнуто на условиях маршала, и на которые президент Рюти после полученных в результате поездки Хейнрикса в Берлин сведений, смог легко согласиться.

В отношениях с Паасикиви Рюти также пытался найти согласие, написав ему 15 февраля длинное частное письмо. Но из-за медлительности курьерской почты оно пришло к адресату уже после того, как Паасикиви подал прошение об отставке. К этому вернемся ниже.

На самом деле сведения Хейнрикса и Гальдера о намерениях Германии Рюти получил двумя неделями ранее, хотя он этот канал информации Паасикиви не раскрыл. В качестве такового источника выступал Людвиг Вайсзауэр, посол по особым поручениям ведомства Риббентропа, дважды — в июле 1940 г. и в мае 1941 г. — посетивший Финляндию.

Из Германии, видимо, поступали и иные заверения в поддержке, хотя в дипломатических документах они не просматриваются. Известно, что и до сего момента, и позднее Гитлер высказывался в поддержку Финляндии по вопросу о Петсамо. Во время встречи с Муссолини в Бергхофе 20 января 1941 г. он заявил, в частности, что Финляндию «не следует более трогать», поскольку «Финляндия очень важна для нас своими запасами никеля, единственных в Европе». При отдании приказов командующим войсками в Норвегии — генерал-полковнику Фалькенхорсту и адмиралу Бёму — которое состоялось в имперской канцелярии 14 марта 1941 г., он подчеркнул значение Петсамо. Позднее, в связи с иными событиями, он сообщил, что дал финнам «твердые наставления» не производить обмен территории в районе Петсамо. Не совсем ясно, каким образом эта информация доходила до Маннергейма, скорее всего «по военной линии», поскольку столь важные заявления отсутствуют в хорошо сохранившихся документах финляндского МИДа. Проходила ли эта информация от Гальдера через Хейнрикса, или от Вольфа к Эстерману, или еще каким-либо неизвестным образом — уже не имеет значения. Во всяком случае, в распоряжении Маннергейма и финляндского правительства должна была быть достоверная информация, поскольку на ее основе решились придать политике страны более жесткий характер.

О принятых решениях свидетельствует дневник Рюти (запись от 12 февраля 1941 г.):

«Беседовал с Маннергеймом, Рангелем и Виттингом о переговорах с русскими по никелю. Договорились о следующем: директор-распорядитель, техническое руководство и весь персонал, а также рабочие — финны; в руководстве — одинаковое количество русских и финнов, но председатель всегда финн. Русские могут установить два контрольных пункта, которые смогут следить за торговой и технической деятельностью.

Акции, на этих условиях, могли бы принадлежать поровну нам и русским, электростанция Янискоски — акционерному обществу. В этом вопросе мы все были единодушны. Но попробовать все же следует с меньшего, особенно в отношении акций, добиваясь соотношения 51:49 в пользу-финнов».

Таким образом, позиция руководства оказалась более твердой, чем в правительственной телеграмме на имя Паасикиви от 10 февраля, не удивительно, что Вышинский 18 февраля истолковал ее как отказ Финляндии от требований Советского Союза. Он протестовал, расценивая произошедшее как подрыв авторитета великой державы. Он угрожал, что «дело станет развиваться со всеми вытекающими последствиями».

Предостережения Паасикиви о несговорчивости Финляндии стали напоминать сигналы бедствия. «Предполагаю, что Вы получили от Германии не только дипломатические, но и иные заверения в достаточной поддержке — на тот случай, если они потребуются», — телеграфировал он 19 февраля 1941 г.

И когда грубый ответ правительства Паасикиви не удовлетворил, он сделал свой выбор и 20 февраля 1941 г. подал в отставку. Привожу ниже полный текст его телеграммы, поскольку она хорошо отражает существовавшую обстановку и темперамент нашего государственного мужа:

МИД

Хельсинки

«В связи с вашей телеграммой 88 считаю своим долгом вновь серьезным образом подтвердить свою неоднократно выраженную позицию как в отношении общего состояния взаимоотношений Финляндии и Сов. Союза, так и по вопросу о никеле. Лишь в том случае, если имеется достаточная и гарантированная иностранная военная помощь от непредвиденных обстоятельств — о чем мне, к сожалению, не сообщено, — могу поддержать вашу политику. Добавлю, что наши мнения о внешней политике страны не во всем совпадают и поскольку вы не доверяете моей способности оценивать политические процессы и моему опыту и поскольку я не желаю иметь даже косвенное отношение к политике, которая может привести к новой и окончательной катастрофе, отправляю с первым курьером Виттингу письмо о моей отставке, при этом ни в коей мере не желаю создавать для правительства ненужные затруднения».

Суть послания Паасикиви проявляется в словах «о чем мне, к сожалению, не сообщено». Еще в телеграмме от 5 января 1941 г., не зная о том, что и Германия отрицательно относится к Северному союзу, он писал Виттингу: «При столь плохой организации информации здесь невозможно работать». Тогдашний помощник Паасикиви — Иохан Нюкопп следующим образом описывает в своих воспоминаниях отставку посла:

«Наихудшим было то обстоятельство, что из Хельсинки не информировали Паасикиви о важных решениях, касавшихся отношений Финляндии и Советского Союза. Это его, естественно, злило и постепенно осложняло отношения с министром иностранных дел Виттингом. Со временем он понял, что финское правительство к нему более не прислушивалось и его не поддерживало, и после этого он не захотел оставаться его представителем. В этом, по-моему, заключалась главная причина его отставки». Замалчивание МИДом неприятных и трудных дел являлось, без сомнения, ошибкой в стремлении уберечь себя от возможной критики со стороны независимого посланника.

Подводя итог, можно сказать, что в основе прошения Маннергейма об отставке лежало, конечно же, не сомнение в достоверности полученных им сведений. Речь шла о нечто большем, чем частичная мобилизация: имелось в виду изменение всего политического курса Финляндии. Точно такая же ситуация была и у Паасикиви: хотя и начали с дела о никеле, но по сути имелась в виду вся восточная дипломатия страны. Немного акцентируя, можно сказать: неуступчивая линия Маннергейма противостояла политике уступок Паасикиви. В феврале 1941 г. президент Рюти и правительство Рангеля реальными делами сделали свой выбор между альтернативными направлениями политики.

Точное изложение политического кризиса конца февраля в Финляндии содержится в протоколе подготовительной комиссии социал-демократической фракции парламента от 25.2.1941 г. Министр финансов Мауно Пеккала, являвшийся также членом комиссии по внешней политике, докладывал о сложившейся ситуации. Он сообщил, что о требованиях Советского Союза по никелю теперь получены более точные сведения, но Германия сыграла свою роль в этом деле (курсив. — М. Й.). Пеккала отметил, что «некоторые круги критиковали действия Паасикиви. Его цель сводилась к тому, чтобы снять проблему никеля с повестки дня. Он сообщил, что не желает ни в малейшей степени быть связанным с чем либо, что ведет к новой войне». Сам Пеккала поддерживал все шаги Паасикиви, заявив, что тот должен по-прежнему оставаться посланником Финляндии в Москве. Пеккала полагал, что в протавном случае ему придется выйти из правительства.

Этой же позиции в ходе обсуждения придерживались Войонмаа, Рейникайнен и Таннер, которые считали, что Паасикиви должен продолжать и дело нельзя доводить до конфликта. Точно так же, как Валден поддержал Маннергейма своим заявлением об отставке, так и Пеккала поддержал Паасикиви угрозой отставки, которая привела бы к сужению правительственной основы. Но социал-демократы не могли допустить отставку Пеккала — они опасались того, что без него правительство еще с большей легкостью стало бы заключать соглашения с Германией. И хотя в отношении действий Паасикиви и правительства наблюдалось единодушие, отставка министра, по мнению социал-демократической партии, была в данной ситуации неподходящим способом демонстрации своей оппозиционности.

Сведения о предстоящем общем изменении внешней политики страны циркулировали как в парламенте, так и в правительстве. Во фракции коалиционной партии 18 февраля обсуждался вопрос о Петсамо. Линкомиес сообщил о разъяснении министра иностранных дел, согласно которому правительство намеревается обеспечить для Финляндии в планируемой совместной компании место председателя и большинство акций. «Немцы поддержали Финляндию в этом деле», — сообщил он. Икола добавил, что финское правительство на переговорах заняло более жесткую позицию, «получив поддержку от Германии». В конце заседания фракции Аграрного союза (27.2.1941 г.) слово взял Юхо Ниукканен и заявил, что «во время недавних праздничных мероприятий егерей ему довелось беседовать с финскими и немецкими офицерами». Он не может раскрывать военных секретов, но доверительно может сообщить членам фракции, что немцы хотели бы установить тесные и общие планы военного руководства. «Пусть каждый оценит значение сказанного», — добавил он.

В эти же дни (24.2.1941.) после встречи с Маннергеймом, Валденом и Виттингом в дневнике Рюти появилась запись о позиции маршала: «Много говорили об отношениях с Россией, Маннергейм храбр». Его позиция, конечно же, вскоре повлияла и на остальной офицерский корпус Финляндии, чему имелись самые различные свидетельства.

Паасикиви пытался в меру сил воспрепятствовать свертыванию «мягкой» линии поведения. В ответ на упоминавшееся послание Рюти от 15 февраля он ответил на него 1 марта 1941 г. письмом, в котором на 22 страницах проанализировал политическую ситуацию. Большинство аргументов Рюти он подверг энергичной критике. И хотя как «старый друг Германии» Паасикиви придавал ее дружбе решающее значение, он, тем не менее, считал, что «спекуляция на возможной советско-германской войне должна быть отброшена уже по той причине, что Германия безнадежно завязла в войне с Англией. Завоевание Украины в настоящий момент не отвечает реалиям времени, поскольку Германия не в состоянии управлять ее 40-миллионным населением, к которому следует прибавить также 10 миллионов чехов и 15 миллионов поляков. Идеология как таковая недостаточна для обоснования большой войны. К тому же германская война против России в 1914–1918 гг. для обеих сторон закончилась плохо.

Швеция, конечно, оказала бы нам поддержку, но ее интерес не носит столь витального характера, чтобы из-за этого вступать в войну… Когда же речь идет о действительно крупных проблемах, и особенно о таких, которые великие державы считают для себя жизненно важными, тогда суверенитет можно обеспечить лишь при условии, если для этого имеется достаточно средств».

Шведский посланник в Москве Вильгельм Ассарссон, являвшийся близким другом Паасикиви, пишет в своих воспоминаниях о том, что тот, отбывая в марте из Москвы, был раздражен «президентом, министром иностранных дел и всей компанией». Он отправился домой «вправлять правительству мозги». 13 марта у Паасикиви состоялась встреча с Маннергеймом и Валденом, в ходе которой имел место бурный разговор между старыми друзьями. Маннергейм и Валден не желали более говорить о постоянных уступках Советскому Союзу. — Очевидно, встреча с Рюти 12 марта, а также этот разговор и были теми «печальными беседами», о которых упоминал Паасикиви 17 марта Войонмаа, объясняя ему свое намерение покинуть пост посланника.

Паасикиви откровенно рассказал о своем положении своему другу Вяйнё Войонмаа, с которым его объединяло занятие историей, хотя они находились в разных партиях. Войонмаа пишет в своем письме сыну 18 марта 1941 г. о доверительном разговоре, который накануне состоялся у него дома с Паасикиви:

«Он намеревался сначала вернуться (из Москвы домой. — М. Й.) только в конце мая, но после неприятных разговоров здесь решил уйти с должности как можно скорее. Кое-кто с его взглядами не согласен. Грубо говоря, Паасикиви таким образом выбрасывают за борт (курсив. — М. Й.). Кто придет на его место — неизвестно. Каяндер назвал мне Хенрика Рамсая, а я сообщил об этом Юхо Кусти. Кивимяки тоже в городе. То ли в воскресенье, то ли в понедельник утром он и Паасикиви были у Ристо, где присутствовал также Рангель, а позднее появился и Виттинг. Как рассказал Паасикиви, относительно помощи Германии Кивимяки изложил лишь самые общие аргументы. Однако и этого было достаточно, чтобы убедить Ристо и других в том, что Германия наверняка окажет помощь. Паасикиви рассказал также, что он с глазу на глаз предупредил Кивимяки о том страшном риске, которому тот подвергнет себя, если не сможет представить доказательств обещания со стороны Германии прислать сюда свои дивизии. На это Кивимяки ответил, что он не мог и не может дать подобные заверения, а сообщает лишь о том, что ему стало известно.

После этого Паасикиви упрекнул Кивимяки за то, что тот не высказал своего мнения по данному вопросу, как это следовало бы сделать настоящему дипломату. Паасикиви считает донесения Кивимяки главным фактором той слепой веры в немцев, которая здесь господствует. Говорят, что здесь все, вплоть до Ристо, убеждены, что Германия и Россия будут воевать. А тогда и здесь вступят в игру…»

Как следует из дневников Паасикиви, он на протяжении всего своего пребывания в Хельсинки встречался с политиками и часто находился в прямом контакте с президентом и правительством. Его голос, таким образом, безусловно звучал, но к нему не прислушивались. 26 марта Паасикиви имел беседу с министром иностранных дел Виттингом, 7 апреля он выступал во внешнеполитической комиссии правительства. До своего очередного отъезда в Москву Паасикиви был принят президентом Рюти (29.4.), в ходе которой он рассказал посланнику «что Гальдер заявил Хейнриксу». Другими словами, только сейчас, немногим ранее своей прощальной поездки в Москву, Паасикиви узнал о том, что планы относительно Украины имели конкретную основу. Военная помощь была на подходе! На этом фоне, после окончания никелевого кризиса, между Рюти и Паасикиви установилось согласие. Во время прощального визита к Рюти 13 июня 1941 г. Паасикиви считал «сотрудничество с Германией правильной политикой, направленной на поддержание постоянной дружбы с нею. Надеялся лишь на то, что война с Россией, если такая вспыхнет, не стала бы и для Германии непосильной и слишком изматывающей».

Окончательный выбор пути, тем не менее, не произошел по мановению руки. Колебания правительства, продолжавшиеся весной 1941 г. на протяжении трех месяцев, проистекали в основном оттого, что немцы неожиданно отказались от смелой риторики, характерной для предыдущего времени. Предстоящая Балканская кампания (Операция Марита), проведенная в апреле-мае месяце, вызвала заминку, которая непосредственным образом сказалась на сделанных Финляндии предложениях. Лишь в первой половине мая положение Финляндии было формально определено: Паасикиви получил отставку 16 мая 1941 г. Маршал остался на своем посту. Потребовались годы, прежде чем картина вновь полностью изменилась.

В качестве главы государства Рюти все же взял всю ответственность за принимавшиеся решения на себя, как в то время, так и позднее. Следует подчеркнуть, что перемена курса Маннергеймом в начале года произошла на столь ранней стадии, что эти изменения нельзя увязывать с новой конъюнктурой весны 1941 г. Поворот был результатом того последовательного, почти безнадежного сопротивления, которое оказывала Финляндия внешнему давлению. Именно ранний по времени поворот свидетельствовал о том, что его первопричиной не являлись наступившие позднее благоприятные внешнеполитические перспективы, он произошел раньше и в совершенно иной обстановке. Поэтому горизонты, связанные с Барбароссой, лишь укрепили решимость маршала придерживаться избранной им жесткой линии.

4. Официальные военные контакты между Германией и Финляндией весной 1941 г.

Своеобразным «полуофициальным» мнением, существовавшим в финской армии о ситуации начала февраля, можно считать распространенную внешнеполитическим отделом главного штаба доверительную информацию от 3.2.1941:

«Развитие взаимоотношений Германии и Финляндии, начиная с минувшей осени, свидетельствует об их постоянном улучшении. Это проявилось помимо прочего в многочисленных знаках внимания с германской стороны, которые в своей совокупности являются ярким выражением расположения. Общие военно-политические интересы придали связям Германии и Финляндии реальную основу. Германия дала понять России, что она не желает нового конфликта на Севере и есть основание предположить, что Советский Союз прислушается к этому пожеланию.

Интерес, проявляемый ныне Германией к Финляндии, можно считать постоянным лишь в том случае, если Германия выйдет из войны победительницей или война завершится компромиссным миром. Но если Германия при затяжном характере войны станет испытывать затруднения, которые она не захочет или не сможет разрешить победоносной войной против Советского Союза, то в германской позиции по отношению к нам могут произойти изменения. Но в данный момент все таки кажется, что Германия не желает использовать нашу страну в качестве политической разменной монеты»[3]. Отмечено, что тайный результат ноябрьских переговоров Молотова — Германия не желает конфликта на Севере — стал известен и информаторам финской армии. Торговые переговоры Шнурре в Москве привели 11 февраля 1941 г. к благоприятному итогу, к значительному увеличению товарооборота между этими странами, так что спекуляции об ухудшении отношений оказались преждевременными. Они не рассматривались как окончательный результат. Самые разнообразные факторы, особенно опасения новой «измены», обременяли настроения финских военнослужащих на протяжении всего весеннего времени. Порожденный Зимней войной комплекс одиночества не был преодолен.

Открытость начальника штаба ОКХ генерала Гальдера во время его беседы с Хейнриксом и высказанная косвенная поддержка Финляндии в никелевом вопросе сделали финнов весьма восприимчивыми ко всякого рода информации. Поэтому два германских военных визита стали предметом особого внимания в исследовательской литературе.

В середине февраля в Хельсинки прибыл главный квартирмейстер военно-воздушных сил Германии генерал-лейтенант Ханс-Георг фон Зайдель (Seidel). Подготовка его поездки началась еще в конце ноября, когда финляндская комиссия по транзиту передала в Берлин: время медвежьей охоты наступит не ранее конца января месяца. В середине февраля министерство иностранных дел одобрило готовящуюся поездку, но потребовало соблюдения строгих мер безопасности, в частности, использование только цивильной одежды, перенесения переговоров в сельскую местность. Блюхер 14.2. смог уже сообщить о визите Зайделя (в гражданском костюме) к Маннергейму, Хейнриксу и Талвеле и отъезде после этого в Северную Финляндию. Переговоры, насколько известно, не носили оперативного характера, а касались полетов, связанных с обеспечением вооруженных сил в Лапландии и Норвегии. Предполагалось, что Зайдель вернется через Суомуссалми в Рованиеми и прибудет в Хельсинки 18 или 19 февраля. Хотя на процессе над виновниками войны указывалось, что его поездка была связана с инспекцией аэродромов и подбором мест для их строительства вблизи восточной границы Финляндии, в эти сроки он вряд ли многое успел сделать, тем более, что состоялась к тому же удачная охота на медведя. Финские офицеры помнят гостя, который был им представлен как «медвежатник» и «лесничий», под чужим именем. В Рованиеми Зайдель инспектировал местную немецкую радиостанцию. О его приезде было сообщено за 8 суток, и в результате имела место обычная «генеральская инспекция», когда все сверкало от блеска.

Внимание Маннергейма к генералу Зайделю было очевидным, и эта поездка оказалась зафиксированной в документах. Военный атташе Рёссинг в частном письме своему шефу генералу Матцки (21.2.1941 г.) описывает церемонию награждения Зайделя Большим Крестом Белой Розы, в ходе которой Маннергейм и Зайдель не говорили о политике или военных проблемах, а только об охоте и делах общественных. Маннергейм пригласил приятного во всех отношениях гостя тем же вечером к себе домой. Рёссинг сравнил визит Зайделя с поездкой Гальдера в 1939 г. и высказал сожаление, что подобные встречи видных деятелей организуются недостаточно часто. На поле военной дипломатии Зайдель великолепно преуспел, и финны, измотанные никелевой проблемой, высоко оценили его визит, хотя они и не услышали от него ничего конкретного.

Более конкретные цели преследовала поездка начальника немецких войск в Норвегии полковника Бушенхагена. Поскольку при разработке планов операции «Зильберфукс» у армии «Норвегия» отсутствовали представления о ландшафте и условиях Северной Финляндии, то за этими сведениями был отправлен начальник штаба. Он прибыл в Хельсинки 18 февраля, через несколько дней — после визитов в главный штаб — отправился в поездку по Северной Финляндии, закончил ее в Торнио 28.2. и возвратился в Осло 3 марта 1941 г. По свидетельству сопровождавшего высокого визитера полковника Тапола (начальника оперативного отдела главного штаба) он ко всему проявлял большой интерес. В Рованиеми Бушенхаген встретился с командующим Северной Финляндии генералом Сииласвуо.

Поскольку собственные отчеты Бушенхагена о поездке не сохранилась, наиболее полные сведения, хотя бы о его переговорах в Хельсинки, дает нам частное письмо военного атташе Рёссинга своему шефу генералу Матцки (21.2.1941 г.). Бушенхаген, в соответствии с заданием, представился маршалу Маннергейму. Переговоры с ним вели только генералы Хейнрикс и Айро, а также полковник Тапола. По мнению Рёссинга, переговоры показали, что финские интересы носят главным образом «местный характер» (достаточно широко понятые. — М. Й.). Финны желали вернуть свои потерянные территории и могли даже думать об ударе по (стратегически важной. — М. Й.) линии — Ладога — Онежское озеро — Белое море; о более широких целях войны у народа Финляндии не было никакого понятия и желания.

Вести борьбу за район Петсамо финны, по мнению Бушенхагена, не хотели. Все операции на самом севере Финляндии возлагались на немцев; у финнов там даже отсутствовали войска. В отношении района Рованиеми интерес проявлялся уже в большей степени. В случае войны удар русских ожидался с направления Салла — Кандалакша, как это имело место во время Зимней войны. По этой причине возможная немецкая помощь в данном регионе приветствовалась с большой радостью. Если бы возникла такая ситуация, могли бы финны, спрашивает Бушенхаген, защитить сосредоточенные в этом районе немецкие войска? Финны ответили положительно. Они могли бы разместить близ Кемиярви одну-две дивизии из дислоцированного в Оулу V армейского корпуса. Позднее эти части все же потребовались бы в южных районах страны.

Между Кандалакшей и Кемью отсутствовали дороги, и поэтому финны считали целесообразным и возможным продвижение к последней из Куусамо через Ухту. На Петрозаводск финны намеревались — как уже заявлял генерал-лейтенант Хейнрикс генерал-полковнику Гальдеру — продвигаться только своими силами. Относительно Аландских островов генерал Айро заметил Бушенхагену (точно так же, как в декабре Талвела и в мае Хейнрикс), что финны допустят их захват немцами.

Рёссинг заверил Матцки, что Бушенхаген провел все свои переговоры крайне осторожно, всячески подчеркивая ознакомительный характер поездки, из которой не следует делать далеко идущих выводов. Но и эти обсуждения следует сохранить в самом узком кругу офицеров, не допуская их разглашения, в первую очередь среди шведов.

Более позднее мнение Бушенхагена о том, что эти встречи уже по сути дела являлись переговорами или, по крайней мере, контактами, правомерны в том смысле, что окончательные переговоры в мае и реализация их решений в июне шли в русле того обмена мнениями, которое состоялось 3–4 месяцами ранее. Обсуждения теоретического характера с Бушенхагеном должны были серьезным образом повлиять как на конкретные приготовления, которые уже велись немецкими штабами, так и на образ мышления финского главного штаба, только что приступившего к подготовке войны.

Свидетельством немецкого внимания к Северной Финляндии является также новая поездка германского военно-морского атташе контр-адмирала фон Бонина в Петсамо в начале марта 1941 г., где он побывал уже в октябре месяце. Все его переговоры с финнами, касавшиеся Петсамо, Каарасъйоки (где шло строительство дороги), а также Ханко, имели отношение к плану Барбаросса. В числе посетителей Лапландии в конце марта оказался и военный атташе Рёссинг. Прибыв 25 марта в Рованиеми, он продолжил путь в сопровождении майора Рюткёнена в район Кемиярви, где впоследствии была развернута огромная база снабжения германских войск.

В общей картине германо-финских отношений определенное место занимают до сих пор малоизученные контакты между разведотделами главных штабов.

Они начались еще в довоенный период и касались обмена сведениями о Красной армии, но прервались во время Зимней войны, когда Германия придерживалась дружественной по отношению к Советскому Союзу позиции. Вновь шеф Абвера адмирал Канарис встретился по этому же вопросу с начальником зарубежного отдела главного штаба Финляндии полковником Меландером в Стокгольме 14 сентября 1940 г.

Еще весной 1940 г. второй по рангу руководитель государственной полиции Финляндии Бруно Аалтонен возобновил прервавшуюся переписку с начальником немецкого гестапо Генрихом Мюллером.

Военный атташе Хорн рассказывает теперь, что полковник Ларе Меландер совершенно неожиданно прибыл 16 марта 1941 г. в Берлин: «На протяжении многих лет он поддерживал тайные контакты с адмиралом Канарисом из ОКВ, и данный визит также был связан с этим». И хотя Хорн не присутствовал на самих переговорах, Канарис 18 марта пригласил его на обед, устроенный в связи с пребыванием Меландера. Хорн был в восторге от Канариса — «умного, находчивого, приятного и очень разговорчивого человека, который был ярым ненавистником большевиков». Хорн отметил также, что Канарис и Меландер были на «ты», что в Германии того времени было большой редкостью. Ответный прием Хорн организовал 19 марта; присутствовали также Целлариус (контрразведка), Альбедилл (из отдела атташе) и поставщик оружия Бауманн. В своем дневнике Хорн подчеркивает, насколько хорошие связи сумел установить Меландер со службой внешней разведки ОКВ (Абвером). «Но нити ведут от Канариса прямо к Меландеру, минуя меня и моего коллегу Рёссинга, находящегося в Хельсинки», — отмечает он, признавая реальное положение вещей.

Меландер вернулся в Хельсинки 20 марта специальным рейсом через Кенигсберг. На борту Юнкерса-52 вместе с ним находились упомянутый выше морской офицер Целлариус, а также полковник Кинцель из отдела Fremde Heere Ost (ОКХ). Уезжая, Меландер сказал, что Канарис очень дружески настроен по отношению к финнам и оказал для них «неоценимые услуги». Кинцель находился в Хельсинки несколько дней, будучи прикомандированным к Генеральному штабу Финляндии.

Генерал Хейнрикс 26 марта докладывал Рюти о своих переговорах с полковником Кинцелем. «Он сказал, что три немецких альпийских егерских дивизии, расположенных в Северной Норвегии, Германии требуются в ином месте, и она собирается заменить их другими войсками, однако Швеция отказалась расширить масштабы транзита и объявила о мобилизации 100 тыс. человек. К(инцель) нервничает», — отметил в своем дневнике Рюти. На следующий день он получил от своего адъютанта подполковника Слёёра дополнительную информацию. Этому своему старому знакомому Кинцель рассказал о том, что во время ноябрьского посещения Берлина Молотов заявил о намерении Советского Союза присоединить Финляндию. Гитлер все же ответил, что существование независимой Финляндии отвечает интересам Германии. О деле Молотова финны знали уже ранее, хотя официально им сообщили о нем только в мае.

Очевидно, что важнейшая задача Кинцеля заключалась в обмене информацией о дислокации русских войск, которая должна была быть отражена на картах. Из имеющейся переписки явствует, что немцы считали финские сведения точными. Они содержали больше информации о войсках, чем немецкие карты. Так, когда полковник Люютинен 1 апреля 1941 г. докладывал президенту Рюти свои впечатления о России, он сообщил, что его подсчеты говорят о 190 русских дивизиях, венгерский военный атташе оценивал силу Красной армии в 170 дивизий, атташе Германии — в 150 дивизий. Теперь мы знаем, что финская оценка была самой точной. Интересно также, что Люютинен сообщил президенту о строившейся железной дороге Архангельск — Сорока, которая в годы войны имела большое значение. Весной 1941 г. сведения о ней через финнов стали известны и немцам.

В связи с повышенным интересом, проявляемым немцами к условиям Северной Финляндии, Маннергейм для пущей уверенности послал ранней весной генерала Айро выяснить — не может ли строительство новой дороги или какая-либо иная причина привести в случае войны к возникновению боевых действий на протяженном участке между Петсамо и Саллой. В сопровождении губернатора Хиллиля, полковника Виикла и других офицеров, с помощью саамов-оленеводов и погранстражи Айро совершил по тайге и тундре двухнедельную, в несколько сот километров поездку вдоль восточной границы, повторив излюбленный гусиными стаями весенний маршрут. Когда Маннергейм спросил у Айро его краткое впечатление от знакомства с местностью, тот, встав по стойке «смирно», ответил: «Рюсся не придет, но и немец не пройдет, господин Маршал!». Эту поездку следует расценивать как своеобразную реакцию на активную разведывательную деятельность немцев в этом районе.

В свою очередь главный штаб уже на ранней стадии — вряд ли Хейнрикс успел возвратиться из Германии — начал собирать дополнительную информацию о Восточной Карелии. Начальник топографического отдела главного штаба полковник Юсси Лайти 5 февраля 1941 г. направил штабам и подразделениям секретный запрос об имеющихся в их распоряжении русских военных картах, напечатанных после 1918 г. Ответ об их наличии или отсутствии должен был поступить в топографический отдел к 10 марта.

Деятельность уже упоминавшегося военно-морского атташе Германии фон Бонина весной 1941 г. органически вписывается в общую картину германо-финского военного сотрудничества на самом высоком уровне. Начальник генерального штаба Финляндии Хейнрикс пригласил его 16 апреля на переговоры с ведавшим обеспечением армии генералом Гранделем о поставках немецких кораблей в Финляндию, т. е. по вопросам, обсуждавшимся несколько ранее в Берлине капитаном первого ранга Хуттуненом и контр-адмиралом Лампрехтом. И поскольку известно, что соответствующий финский заказ помечен 15 мая 1941 г., это означает, что апрельские переговоры дали необходимое ускорение.

Сопровождая в поездке по Германии в конце апреля — начале мая группу финских морских офицеров во главе с генерал-майором Валве, фон Бонин принял участие и в оперативном планировании. 2–3 мая в Киле, в штабе военно-морских сил Германии, он участвовал в совещании, посвященном Группе Норд в контексте плана Барбаросса. По возвращении в Хельсинки 9 мая его пригласили к капитану первого ранга Хуттунену для детального обсуждения вопроса о поставках мин в Финляндию. Отдельная запись в военном дневнике фон Бонина сделана 13 мая: «Вечером начальник генерального штаба (Хейнрикс. — М. Й.) пригласил меня к себе рассказать о поездке в Германию и обещал помощь по вопросам, связанным с Барбароссой».

Другими словами, буквально эти сведения надо понимать таким образом, что начальник разведывательного отдела главного штаба Финляндии за 11 суток, а начальник генерального штаба за 7 суток до приезда Шнурре на официальные переговоры в Хельсинки уже знали о планах Барбароссы и открыто беседовали о них с военно-морским атташе Германии. Это настолько противоречит многочисленным немецким распоряжениям о необходимости соблюдения тайны, что к записи в дневнике следует отнестись с оговорками. Очевидно, фон Бонин лишь обозначает проблему хорошо ему известным термином «Барбаросса» и использует его в своих дневниках, когда говорит о вещах, имевших отношение к этому плану. Хотя финны ни самого термина, ни общего замысла еще не знали. Тем не менее различные контакты и совещания по конкретным проблемам имели место до начала больших переговоров. Окончательная операционная картина Германии во всей ее полноте была прояснена только в Зальцбурге 25 мая 1941 г. В связи с этим представляет собой большой интерес тот факт, что финские офицеры довольно точно предвидели общее развитие событий уже до того, как был поднят занавес.

VI. Финский батальон СС — индикатор внешнеполитического курса

1. Waffen SS и его зарубежные добровольцы

Одна из проблем весны 1941 г. заключалась в создании финского подразделения в структуре Waffen SS. С точки зрения финнов, этот «новый егерский батальон», именно таким он представлялся его организаторам, был, естественно, предназначен для получения дипломатической поддержки от той великой державы, которая после завоевания Норвегии осталась единственным противовесом Советскому Союзу в бассейне Балтийского моря. Каким представлялась ситуация с позиции самих немцев?

Необходимо отметить, что, несмотря на название, незначительная по размеру СС не являлась «армией партии», которой была могущественная массовая организация CA, Schutzabteilungen. После так называемого «путча Рэма» (1934 г.) штурмовые отряды CA, в которых обнаружился дух оппозиции, постепенно сошли на нет, тогда как отличившаяся на стороне Гитлера маленькая элитная организация СС была поднята на щит и начала расти. СС стала «армией Фюрера» — не государства и не партии. Государственно-правовая ситуация была, таким образом, весьма своеобразной.

Гиммлер считал свою организацию Орденом, который должен был характеризоваться расовой чистотой и компетентностью в военном отношении. Расовая чистота обеспечивалась не только проверкой его потенциальных членов, но и заключаемых ими браков. С целью приобретения военной репутации отряды СС, начиная с аншлюсса и польской кампании, участвовали в рядах вермахта во всех военных похода. В 1940 г. существовало уже четыре дивизии: Leibstandarte, Das Reich (Verfugungsdivision), Totenkopf и Polizeidivision.

Иностранных добровольцев зачисляли в новую, пятую дивизию СС, которая в конце 1940 г. получила наименование Викинг и в состав которой входили также полки Германия, Вестланд и Нордланд. Голландцев и бельгийских фламандцев намеревались зачислить главным образом в полк Вестланд, а датчан и норвежцев — в Нордланд, но при этом все они рассеивались среди немецких добровольцев, так что дивизия имела не национальные (по странам), а интегрированные отряды. Весной 1941 г. под знамена дивизии вступило около 800 датчан, примерно столько же норвежцев и голландцев (к осени даже 200 шведов). Уже эти цифры говорят о том, что в дивизии Викинг, насчитывавшей 15 тысяч солдат, подавляющее большинство составляли немцы. Мотивы вступления иностранных участников далеко не всегда имели эгоистический характер. Вступавшие полагали, что своей деятельностью они улучшат отношения между потерпевшей поражение родиной и победоносной Великой Германией и таким образом будут способствовать укреплению позиций представляемого ими отечества в широко пропагандируемой «Новой Европе».

2. Вербовка финнов в СС

Хотя некоторые небольшие национал-социалистические группы Финляндии уже в 1940 г. имели контакты с организацией Waffen SS (название было утверждено сразу же после французской кампании), очевидно, что прямые связи с нею были установлены лишь в ходе берлинских поездок генерала Хуго Эстермана, инспектора сухопутных войск Финляндии, которые он предпринял в октябре и декабре 1940 г. Тогда руководство Waffen SS дало понять, что «Финляндии надлежит делами убедить Германию в своем желании следовать германским курсом». Доказательством могло стать формирование добровольческого батальона СС, на что Гитлер дал свое согласие 30 января 1941 г. Но в связи с проволочками Министерства иностранных дел, известие об этом впервые было получено финляндским посланником в Берлине Кивимяки только 7 марта 1941 г., о чем без промедления проинформировал германского посланника в Хельсинки.

Президент Рюти и министр иностранных дел Виттинг, исходя из общеполитических соображений, считали необходимым согласиться и пойти на этот шаг. 31 марта Рюти удалось склонить и Таннера к этому решению. Они, однако, не желали появления в Финляндии немецких вербовщиков, как это имело место в Дании и Норвегии, а поручили организацию вербовки своему человеку — Эско Риекки, бывшему начальнику сыскной (государственной) полиции Финляндии. Себе в помощь Риекки сформировал неофициальный комитет и, поддерживая связи с немцами, энергично принялся задело. Комитет требовал для финских добровольцев особого положения: офицера связи и собственной присяги, отдельной от остальных иностранных добровольцев службы, а также неучастия в борьбе против Англии. Из-за финских требований все предприятие оказалось на грани провала. Надежда финнов на включение добровольцев в состав вермахта также оказалась нереализованной, поскольку предложение вермахта запоздало на несколько месяцев.

Руководитель СС Генрих Гиммлер был крайне раздражен проволочками и послал в Финляндию своего агента капитана Шульте, который получил 12 апреля обещание финляндских национал-социалистических группировок о посылке добровольцев в Германию без всяких условий. Риекки, по совету Министерства иностранных дел Финляндии, подчинился этому решению. Начавшаяся 6 апреля Балканская война Германии, подписание 13 апреля японо-советского соглашения о ненападении, освободившее силы Советского Союза на Дальнем Востоке, чрезвычайно озаботили Виттинга. По его предложению вербовка в СС началась в Финляндии сразу же, без заключения какого-либо официального соглашения между странами.

Риекки 9 апреля основал в Хельсинки тайный вербовочный пункт под названием Ратае. Его руководителем был подобран подходивший по всем статьям офицер запаса, государственная полиция помогала в проверке документов, дабы избежать проникновения коммунистов. Для придания еще большей убедительности тому, что деятельность носит добровольный характер, финансовые средства поначалу были получены от судовладельца Нордстрёма из Ловизы. В августе министерство иностранных дел вернуло эти суммы обратно, так что нет никаких сомнений относительно того, что за всем этим предприятием стояло финское государство.

В проведении вербовки между руководимой Риекки официальной организацией и ранее упоминавшимися «активистами» возникла своеобразная конкуренция. Последним удалось столь успешно организовать вербовку, что из 2 тысяч завербованных около половины приходилось на долю «активистов». При этом подавляющее число новобранцев не примыкало к национал-социалистическим кругам, а входило в различные организации, как правило, военно-патриотического направления (напр., шюцкор), так что финский батальон СС представлял собой весьма аполитичную картину. Стремление немцев добиться того, чтобы 60–70 % личного состава батальона состояло из шведов, считавшихся образцом в расовом отношении, результата не дало. В батальоне насчитывалось около 120 шведоязычных солдат (т. е. 12 %), тогда как шведские жители составляли тогда около 9,6 % всего населения Финляндии. Однако новобранцы, по отзыву немецких врачей, были столь хороши, что их старые представления о распространенности «северной расы» среди финнов претерпели существенную корректировку.

3. Вопрос о финском полке СС

По мере того как проходила вербовка вступавших в СС добровольцев, их с 6 мая по 5 июня 1941 г. небольшими группами по 100–300 человек быстро перевозили в Германию. Отправлялись из Турку и Вазы, пунктами назначения были Данциг и Штральзунд. Переброска осуществлялась германскими рейсовыми судами, до этого перевозившими немецких военных отпускников из Северной Норвегии. Поскольку с началом сосредоточения войск все отпуска были отменены, корабли имели возможность взять на борт завербованных финнов. Они отправлялись в Германию без паспортов, тайно, однако в распоряжении правительства имелась вся необходимая информация.

В Хойберге финнов — вопреки их желанию остаться в качестве единой команды — разделили на две части, в соответствии с их военным опытом. Имевшие таковой опыт и прошедшие Зимнюю войну солдаты и офицеры, в общей сложности 421 человек, были отмобилизованы в дивизию Викинг и рассеяны среди немцев, норвежцев, датчан, голландцев и фламандцев. Это решение отвечало взглядам командира дивизии генерала Феликса Штайнера о формировании «интегрированной» боевой единицы, в которой национальный принцип не должен играть никакой роли. Необученный контингент в составе 297 человек 5 июня был отправлен в эсэсовские казармы в Вену, куда также была привезены две последних группы завербованных финнов непосредственно из Штральзунда. Всего сюда прибыло 805 финнов. Вместе с немецкими инструкторами общая численность составляла около тысячи человек. 18 июня 1941 г. из этих финнов был сформирован финский батальон СС, который после всесторонней подготовки и в качестве отдельного подразделения в январе 1942 г. был включен в дивизию Викинг, находившуюся в то время на территории южной Украины. В силу своей национальной однородности он отличался от всех остальных батальонов.

Таким образом, немцы не позволили всем финнам служить в отдельно созданной части, как то было обещано во время вербовки. На позицию высшего руководства СС в этом вопросе во многом повлияло то обстоятельство, что этим самым так называемые старые кадры дивизии, пришедшие в нее в ходе первой вербовочной волны, были с самого начала направлены для участия «в крестовом походе против большевизма». Солдаты небольшой демократической и независимой Финляндии в этой пропаганде играли важную роль. И хотя 125 финским офицерам и младшим командирам в составе дивизии Викинг долгое время не находилось должностей, соответствовавших их военной подготовке, их тем не менее не отправили в Вену в качестве инструкторов. Даже в отдельном финском батальоне принципы интеграции пытались реализовать назначением немецких инструкторов — от офицеров до младшего командного звена.

Идея интеграции решающим образом повлияла на последующую вербовку в отряды СС. Когда в начале мая вербовка в Финляндии пошла по восходящей, Бергер доложил Гиммлеру (9 мая 1941 г.) о намерении «добиться формирования полномасштабного полка» численностью в 2000 человек. Один из служащих государственной полиции Финляндии сообщал финскому атташе в Берлине Вальтеру Хорну о том, что Бергер и Мюллер потребовали увеличить количество завербованных финнов до 2400 человек. На этом этапе планировалось создание отдельного финского полка СС или по крайней мере двух отдельных батальонов.

Когда Риекки 22 мая встретился с министром иностранных дел Виттингом и прибывшим в Хельсинки нашим посланников в Берлине Т. М. Кивимяки, он информировал их: «Численность полка равна 2400 человек, поскольку этого хочет А. Г.». Таким образом, до Риекки была доведена информация о том, что решение немцев исходит от самого Гитлера.

Какие-то сведения о планах по расширению вербовки все же в Финляндии распространились, поскольку Г. М. фон Стединг — шведский военный атташе в Хельсинки — в своем меморандуме от 5 мая приводит много новых фактов. Наряду с североевропейским полком Нордланд в дивизии Викинг планировалось создать полк Суоми, состоявший из одного шведоязычного и двух финноязычных батальонов. На должность командира шведоязычного батальона прочили финляндского шведа подполковника Мартина Экстрёма. Поскольку никому из членов отряда СС документы для выезда за границу не запрашивались, то Стединг полагал, что полк Суоми собирались использовать против Советского Союза. Вторая вероятная возможность заключалась в размещении его на Аландских островах.

В следующем своем рапорте от 14 мая Стединг весьма точно передает ситуацию с вербовкой на текущий момент: в Германию уже уехало 140 добровольцев, достигнуто около 600 договоренностей и около 200 мужчин еще не прошли проверку. Большинство из них составляли молодые люди, преимущественно финны, связанные с Патриотическим народным союзом и выходцы из бывших егерских семей. И хотя немцы предпочитали финляндских шведов, их набиралось самое большее лишь на одну роту. Официальные круги Финляндии были не очень воодушевлены происходившим, поскольку немцы, по всей видимости, намеревались использовать подразделение для текущей и будущей пропаганды.

В зафиксированном нашей военной цензурой 28 мая 1941 г. телефонном разговоре, который, судя по всему, состоялся между помощником начальника государственной полиции Бруно Аалтоненом и военным атташе в Берлине Вальтером Хорном, первый сообщил, что теперь вопрос стоит о двукратном увеличении подразделения СС: с 1200 до 2400 человек. «Это пожелание, высказанное другой стороной, связано с созданием полномасштабного полка» (курсив. — М. Й.). Аалтонен надеялся на то, что Хорн передаст Бергеру просьбу о скорейшей переброске добровольцев в Германию, поскольку через 2–3 недели количество перевозимых могло вырасти вдвое. С другой стороны, он просил Хорна написать Хейнриксу или Туомпо о назначении в финское подразделение СС подходящего высокопоставленного офицера связи и предлагал на эту должность подполковника Хямяляйнена, получившего образование в Германии.

По какой же причине один из финских руководителей по вербовке в отряд СС поддерживал столь крупное его увеличение? Очевидно потому, что незадолго до этого обнаружилась диспропорция в соотношении между рядовым и офицерским составом, уехавшим в Германию. Можно предположить, что «устройство» последних разрешилось бы без особых проблем, если вместо финского батальона в составе Викинга находился бы полк Суоми. С другой стороны все это свидетельствовало о том, насколько плохо в Финляндии знали о принципах формирования дивизии Викинг.

Когда в июле 1941 г., в ходе второй вербовочной волны, началось формирование отдельных национальных легионов (полков) СС, они поначалу рассматривались не в качестве равноправных структур Waffen SS, а как некие временные образования и в 1943 г. во многих случаях они были слиты с обычными дивизиями СС «третьей волны». Таким образом, национальный финский батальон в составе Викинга являлся своеобразным исключением из правил, он не был полностью «интегрирован», но и сравнивать с положением легиона его было нельзя.

Инициативы по созданию финского полка СС потерпели неудачу уже в конце мая — начале июня 1941 г., до того, как всплыли эти организационные трудности: политическое положение Финляндии перестало благоприятствовать всему делу, связанному с формированием отрядов СС.

4. «Акция СС» в потоке внутри- и внешнеполитического противодействия

Значительная по размаху акция СС не могла не остаться без внимания со стороны государств, пристально следивших за положением в Финляндии. Поэтому министр иностранных дел Виттинг уже на ранней стадии — во время своего визита в Стокгольм 23 марта 1941 г. — рассказал о ней министру иностранных дел Швеции Гюнтеру. Тот, правда, уже получил от шведского посланника в Берлине некоторую информацию, но, тем не менее, был доволен тем, что Финляндия напрямую сообщила о предпринятых шагах. И поскольку Швеция сама не препятствовала вербовке в СС у себя в стране, которая закончилась лишь осенью 1941 г., каких-либо замечаний по существу дела у нее не было.

Шведское посольство в Хельсинки, как уже отмечалось, внимательно отслеживало ход вербовки в Финляндии, и ему удалось получить о ней точные конфиденциальные данные. Об особом интересе Швеции к этому делу свидетельствует тот факт, что она послала своего эмиссара в Хельсинки (10–13 мая) для встречи с руководителем, отвечавшим за организацию вербовки в Финляндии. Этот посланец, имя которого не разглашалось, 14 мая доставил сведения, которые подтверждали полученную по другим каналам информацию: 140 человек уже отправлено в Германию, 300 — готово к отправке, налицо столь большое количество желающих, что первоначальная наметка в 880 добровольцев оказалась уже достигнутой. В связи с этим министр внутренних дел фон Борн сказал посланнику Вестману, что правительство Финляндии с беспокойством наблюдает за некоторыми официальными лицами страны, которые оказались втянутыми в организацию вербовки и содействуют ее успеху. Предприятие, таким образом, не удавалось представить в качестве частной, неофициальной инициативы, как того хотелось был правительству.

Политика Финляндии в отношении Советского Союза приобрела более сдержанные черты именно в конце апреля, о чем подробнее будет сказано ниже. Это было очевидным следствием того, что Советский Союз, как это явствует из воспоминаний Паасикиви, совершенно не касался вопроса о вербовке в подразделения СС, рассматривая ее как внутреннее дело «дружественной» Германии и Финляндии. Если принять во внимание, насколько быстро сотрудники советского посольства оказывались в курсе дела, когда, к примеру, осенью начались транзитные перевозки немцев, или стала осуществляться переброска войск по плану Барбаросса в июне, то нет никаких оснований полагать, что отправка добровольцев СС в мае 1941 г. осталась вне поля зрения русской разведки. Советский Союз лишь по причинам «большой политики» не хотел в этот момент привлекать к названному делу общественное внимание и пытался предотвратить какие бы то ни было осложнения.

Англия, напротив, официально следила за ходом вербовки в подразделения СС. Английский посланник в Хельсинки Гордон Верекер 16 мая обратил внимание руководителя политического отдела Министерства иностранных дел на необходимость ее пресечения, коль скоро Финляндия является нейтральным государством. Верекер сообщил в своей телеграмме как наименование комиссии по вербовке, так и ее местопребывание. Он, тем не менее, не желал вступать в обсуждение вопроса, полагая, что его значение «зависит от количества отправлявшихся в Германию людей».

И поскольку Финляндия на практике еще не закончила вербовку в отряды СС и в целом продолжала сближаться с Германией, Англия в качестве своеобразного последнего предупреждения 6 июня 1941 г. обнародовала «дело СС» в новостях ББС и газеты Таймс. Ситуация от этого лишь осложнилась, поскольку финляндское министерство иностранных дел не предоставляло своему посланнику в Лондоне Георгу А. Грипенбергу достаточной информации. Вполне возможно, что англичане, знавшие точные факты, усматривали в поведении Грипенберга попытку обмануть их. Обнаружив себя в подобном положении, Грипенберг в отосланной 9 июня телеграмме подверг критике подобную практику министерства иностранных дел Финляндии. Через несколько дней он сообщил: англичане полагают, что вербовку организовали военные круги без ведома правительства страны. Подобные слухи пытались опровергнуть, но это уже не помогло. 15 июня 1941 г. Англия, как по этой, так и по другим весомым причинам (например, транзит немецких войск через Лапландию, вопрос о консульстве) прервала морские коммуникации с Петсамо и перекрыла, таким образом, торговую отдушину Финляндии с Западом.

Можно сказать, что именно из-за позиции Англии и США правительство Финляндии с середины мая начало критически относиться к вербовке финнов в подразделения СС. Внутри страны ее подвергали критике прежде всего социал-демократы (например, в комиссии по иностранным делам 14 мая, в парламентской фракции — 15 и 29 мая, в правлении партии 23 мая). Против вербовки выступала также Прогрессивная партия (правление партии 19 мая), некоторые члены Аграрного союза и Шведской партии. Совместная делегация социал-демократов и аграриев во главе с Таннером, протестуя против вербовки в СС, посетила в конце мая премьер-министра Рангеля, который обещал ее прекратить. Виттинг на заседании шведской фракции парламента заявил 29 мая, что вербовка уже прекращена. Правительству эти заявления давались с легкостью, так как оно знало о предстоящем свертывании акции.

На основании вышесказанного кажется вполне вероятным, что у отправлявшихся в Германию финских юношей было слишком радужное представление об отношении общества ко всему этому делу. Поскольку они избирались из среды единомышленников, «сторонников защиты отечества» и зачастую из правых кругов, поскольку организаторы всячески подчеркивали «общенародный» характер акции, и поскольку сохранение тайны не позволяло вести ее открытое обсуждение, представления завербованных юношей о всей картине происходившего оставались поверхностными. Но по своим взглядам большинство добровольцев СС были все же последователями егерей, что необходимо иметь в виду при оценке их деятельности.

5. Акция СС: ее этапы и значение

Наиболее интересной стороной проблемы является вопрос о том, каким образом вербовка в войска СС соотносится с внешнеполитическим развитием весны 1941 года. Когда после первоначального этапа в декабре 1940 г. генерал Эстерман «привез» идею о вербовке в Финляндию, она по времени полностью совпала с рождением плана Барбаросса в Германии. С началом в марте месяце германо-финских переговоров по вопросу об отрядах СС высшие правительственные круги страны (военный кабинет) уже знали о плане Барбаросса, но не были уверены в том, будет ли он введен в действие, или же Германия, как и в августе 1939 г., вновь начнет торг с Советским Союзом. К тому же советско-финляндский никелевый кризис еще не был преодолен. Таким образом, начало переговоров являлось для Финляндии естественным шагом по обеспечению собственной безопасности. Батальон СС становился своеобразным залогом дипломатической поддержки, внушительным совместным проектом, который укреплял уверенность Финляндии в получении помощи со стороны Германии при возникновении кризисной ситуации.

Попытка финнов в конце марта — начале апреля выдвижением различных условий подчеркнуть самостоятельное положение Финляндии по сравнению с другими завоеванными немцами небольшими государствами была быстро пресечена. Германии удалось по этому вопросу повернуть доморощенных «активистов» против комитета Риекки. Министерство иностранных дел, со своей стороны, расценивало развитие европейской политической ситуации в опасном направлении, поскольку Германия была связана Балканской войной, а Советский Союз заключил с Японией договор о ненападении. По этой причине Финляндия в конце апреля пошла на организацию вербовки в отряды СС практически без всяких условий, удовлетворившись тем, что между странами по этому вопросу не заключалось никакого соглашения. Значение акции как некоей гарантии помощи было для Финляндии в тот момент чрезвычайно важным.

В мае положение вновь изменилось. Из Северной Норвегии поступали столь очевидные свидетельства немецких приготовлений по плану Барбаросса, что верховное руководство Финляндии предприняло решающий шаг в сторону Германии еще до того, как с ее стороны были сделаны неофициальные намеки на возвращение потерянных в Зимней войне территорий и до того, как начались решающие военные переговоры. В этой ситуации, когда казалось, что вся Финляндия уже полностью шла в фарватере германской политики, значение направлявшегося к немецким берегам батальона СС как некоего внешнеполитического фактора упало. Правительство могло легко согласиться с предложениями Англии и требованиями собственных левых сил о прекращении вербовки в подразделения СС.

Когда в ходе военных переговоров в Хельсинки (3–6 июня 1941 г.) детально планировалось сотрудничество двух стран, правда, без заключения официального соглашения, Финляндия представила Германии первую просьбу о возвращении всего батальона, или — по крайней мере его офицерского корпуса, домой.

Согласно записям полковника Кинцеля, «генерал Хейнрикс с сожалением признал, что он из-за формирования „Leibstandart Norland“ лишился 1200 ценных военнослужащих, в их числе — несколько сот незаменимых для армии офицеров запаса». И хотя это сообщение не отличалось точностью (Norland не входил в состав Leibstandart, финских офицеров насчитывалось всего 125 человек и т. д.) и немцы проигнорировали просьбы финнов, попытка все же чего-то стоила. В новой ситуации Маннергейм сразу же отреагировал по-новому: теперь он нуждался во всех своих людях. Позднее маршал припоминал, что он изначально противился формированию батальона; на самом же деле, поскольку ему не удалось вернуть батальон в Финляндию, он занял эту позицию только в первых числах июня — за три недели до начала войны. Можно сказать, что его изменившееся отношение к батальону является наиболее верным свидетельством того, когда он окончательно пришел к выводу о неизбежности надвигавшейся войны.

VII. Германская активность весной 1941 г. укрепляет позиции Финляндии

1. Сдерживающее влияние германской кампании на Балканах

Развитие политической ситуации на Балканах зимой 1940–1941 гг. шло не так, как на то надеялась Германия. Уже 12 ноября 1940 г. Гитлер поручил ОКХ подготовить удар через территорию Болгарии по Эгейскому побережью, а 13 декабря — оккупацию дружественной англичанам Греции (Операция Марита). Поскольку Италия не преуспела в военных действиях против Греции с албанской территории, Германии предстояло и ей оказать поддержку. 1 марта 1941 г. Болгария добровольно присоединилась к Берлинскому пакту трех держав в качестве седьмого его участника и на следующий день немецкие войска вступили в Болгарию. «Окруженная» Югославия 25 марта подписала это же соглашение, но в результате военного переворота двумя днями позднее было свергнуто прогерманское правительство этой страны. Тогда Гитлер принял решение использовать военную силу также и против Югославии. Поскольку приготовления к нападению на Грецию велись уже давно, его смогли начать 6 апреля 1941 г. Югославия капитулировала 17 апреля, материковую Грецию захватили в конце месяца, Крит — к 1 июня 1941 г. Операция связала, тем не менее, столь значительные силы Германии, что пришлось отодвинуть на пять недель начало операции Барбаросса. В свое время этот факт рассматривался даже в качестве одной из наиболее важных причин, приведших к провалу похода на Россию. Сейчас спрашивают, был бы этот поход более успешным, если бы он начался ранее, в условиях весенней распутицы? Известно, что Гитлер даже предлагал перенести и этот новый срок нападения — 22 июня — на более позднее время.

Еще финский историк Арви Корхонен отмечал, что «начавшаяся Балканская война конечно же заставила отложить как переговоры о соглашении (с Румынией, Венгрией и Финляндией. — М. Й.), так и начало операции Барбаросса». Гитлер 3 февраля 1941 г. приказал Гальдеру пока что не сообщать этим странам о существующих планах, а 13 марта было решено, что когда подойдет время переговоров, ОКВ будет вести их совместно с министерством иностранных дел Германии. Инструкция для переговоров с Финляндией была подготовлена ОКВ только 28 апреля; 1 мая, после утверждения ее Гитлером, она была распространена среди финских штабов, которые должны были принять в них участие. По графику переговоры должны были состояться с 5 по 15 мая, а Барбаросса начаться 12 июня. Но поскольку нападение на Советский Союз было перенесено на 10 дней, то и переговоры с Финляндией также состоялись позже — с 25 мая по 6 июня 1941 г.

Эта задержка естественным образом отразилась и на поведении немцев. Если в январе-феврале у них наблюдалась «горячка», то после нее на протяжении двух месяцев последовал относительно спокойный период. Вполне возможно, что именно это промедление, о причинах которого немцы по соображениям безопасности, конечно же, молчали, воскресило сохранявшиеся в финнах сомнения относительно намерений Германии. Опасались, что она снова может «продать Финляндию Советскому Союзу», как это случилось в августе 1939 г. при подписании пакта Риббентропа — Молотова. В связи с распространявшимися слухами о предстоящей войне на востоке для Берлина особой проблемой было сохранение в тайне его истинных намерений.

Так, Кивимяки 17 марта 1941 г. пытался выяснить у Вейцзекера (министерство иностранных дел) информацию в связи со слухами о войне против Советского Союза, которые распространились в Финляндии и Швеции. Государственный секретарь ограничился заявлением, что он никоим образом не может их подтвердить.

Германская военная машина была столь внушительна — около 180 дивизий, что временная переброска 20–30 дивизий на Балканы не могла оказать влияния на общую стратегическую ситуацию. Кроме того, вызванная Балканами задержка была скорее даже выгодна для расположенных на Севере германских войск, поскольку им не пришлось приступать к развертыванию сил в зимних условиях. Дополнительное время было необходимо немцам на Севере также по той причине, что Швеция отказалась предоставить им право на переброску дополнительных сил в Северную Норвегию под прикрытием «возвращающихся отпускников», хотя ранее, уступая давлению, шведы позволили немецким военнослужащим в Норвегии проезжать без оружия по территории своей страны. В середине марта Германия, согласно дневниковым записям премьер-министра Швеции Пера Ханссона, предложила пропустить 70 тысяч «внеплановых» отпускников, Швеция 15 марта ответила призывом 80 тысяч резервистов. Объявление призыва, естественно, породило в стране беспокойство и всевозможные разговоры, для прекращения которых и успокоения общественного мнения было опубликовано правительственное сообщение. Операция закончилась победой шведского вооруженного нейтралитета. Финляндия получила подробные сведения о произошедшем. В Хельсинки полагали, что в Швеции под ружьем находится в общей сложности 140–200 тысяч человек. Хейнрикс высказал 1 апреля Рёссингу неудовольствие тем, что Швеция видит в качестве своего основного противника Германию и вряд ли — в случае возможного советско-финляндского конфликта — встанет на сторону Финляндии.

2. Разведывательная деятельность Германии в финляндской Лапландии

Известно, что уже 7 февраля 1941 г. начальник штаба 2 горной дивизии, размещенной на зиму в районе Киркинеса, в непосредственной близости от финской границы, имел продолжительную беседу с майором Рюткёненом о планировавшихся к строительству дорогах, о приобретении для немцев карт Лапландии, а также о характере местности близ Петсамо и Саллы. Эти «проблемы Фойерштайна» Талвела обещал 17 февраля представить на рассмотрение Маннергейма, но поскольку у него состоялась встреча только с Хейнриксом, эти вопросы были переданы ему. Вскоре начались контакты, носившие еще менее формальный характер. Командующий горным армейским корпусом генерал Дитль в конце марта — начале апреля месяца появился в гражданской одежде — «мешок за спиной, точно бродяга» — для знакомства с обстановкой. Его сопровождали майор Ахонен (из штаба по организации транзита, Рованиеми) и начальник погранроты в Петсамо капитан Тиитола. В ходе поездки осматривался порт, с моря — полуостров Рыбачий, отошедший к Советскому Союзу по условиям Московского мира, а также фьорд Петсамо, в районе которого предстояло построить мост, обеспечивавший продвижение на восток. Для ознакомления с местностью побывали также и на советской границе.

После этого с определенной регулярностью последовали ознакомительные поездки менее видных офицеров — начальников различных отделов штаба в Петсамо — и всегда в непременном гражданском костюме, дабы многочисленный контингент советского консульства в Петсамо не проявлял излишнего любопытства. Новый командующий 2 горной дивизией (начиная с 29 марта) генерал Шлеммер уже 30 марта вместе с майором Цорном и финским офицером связи капитаном Толландером посетил Колттакёнккя, откуда они на машине проехали в Салмиярви и возвратились в Норвегию. Генерал-майор Шлеммер и командир саперных частей майор Дрюк вновь побывали в Петсамо (9–14 апреля) в ходе своей шестидневной рабочей поездки. На основании полученных материалов в штабе Дитля в присутствии командующего была проведена военная игра. С 4 по 6 мая в Петсамо побывали полковник Риттер фон Хенгль, в задачу которого входил прорыв силами его полка системы укреплений на советской стороне, а также майор штаба 2 горной дивизии Цорн и капитан Мюллер. Через неделю, 12 мая, генерал-майор Шлеммер, полковник Наке и майор Цорн в сопровождении финнов знакомились с наиболее узким участком полуострова Рыбачий. Их сопровождали два офицера артиллерии, капитан Нойкирхен и лейтенант Сандман, начальники батарей (1/730 и 2/730).

13 мая командующий армейским корпусом генерал Дитль посетил штаб 2 горной дивизии для окончательной отработки плана наступления. 19 мая капитан Фуссенеггер и старший лейтенант Бранднер изучали пути сообщения и местность в районе Юлялуостари и Лиинахамари. В это же время усиленно велись работы по строительству дорог и моста через залив Петсамо. Штандартенфюрер (майор СС) Гислер был 24 мая отправлен в Финляндию для закупки строительного леса и доставки его в Петсамо.

Документальных свидетельств о собственных визитах немцы старались в Финляндии не оставлять. Пропускной пункт Колттакёнккя, на котором осуществлялась проверка паспортов, 18 февраля 1941 г. получил секретное указание: немцев не проверять и в журнал никаких сведений не заносить!

События на севере проливают дополнительный свет и на общую ситуацию в Финляндии. Когда в июне 1941 г. Хюннинен жаловался в Москве Ассарссону о том, что руководящие круги Финляндии еще весной — задолго до приезда Шнурре на официальные переговоры — «сделали решающий шаг», это было воспринято с недоверием и удивлением. Откуда они так рано знали о предстоящей войне? Ответ: на основании разведывательной деятельности в Петсамо, строительства дорог в Лапландии, планов приезжавших немецких офицеров. Столь масштабную работу не следовало недооценивать. Германию следовало воспринимать серьезно.

3. Германия и Финляндия строят дороги в Лапландии

Планы по строительству второй дороги к Ледовитому океану, пролегающей вдоль западной границы Финляндии вдоль реки Торнионъйоки — от Палоиоэнсуудо Килписъярви, появились еще до начала войны, когда парламент в 1936 г. по предложению Лапландского комитета выделил необходимые средства на ее строительство. Из правительственного отчета за 1940 г. видно, что к концу года вчерне было готово 38 км дороги, завершение строительства планировалось на конец 1941 г.

Финские планы весьма наглядно прокомментировал германский военный атташе полковник Хорст Рёссинг своему шефу, генералу Матцки (февраль 1941 г.):

«Тот факт, что финны мало заинтересованы в Петсамо, который они сами не в состоянии защитить, явствует хотя бы из того, что они снова требуют строительства дороги от Торнио через Палоиоэнсуу до Шиботтена. Они ведут активное строительство на своей стороне вдоль шведской границы, на ее последнем участке, вблизи Норвегии. В последние месяцы по этому поводу предпринималось немало финских инициатив как по линии Министерства иностранных дел, так и через меня к Вам (в ОКХ) и армейский корпус „Норвегия“. Если бы имелась приличная дорога от Торнио до Шиботтена, значение Петсамо несомненно упало, поскольку тогда у финнов был бы надежный выход к Атлантике, свободный от постоянной угрозы со стороны русских».

Упомянутая Рёссингом инициатива, посланная через германское посольство (23 декабря 1940 г.), являлась памятной запиской министра иностранных дел Виттинга Блюхеру по поводу строительства участка дороги от Килписъярви до Скиботтена. Прошло немало времени, пока поступил ответ, но 1 апреля 1940 г. германское посольство смогло сообщить о том, что немцы включили строительство этой дороги в собственные планы, согласно которым они намеревались соединить ее с дорогой на Нарвик и далее к Киркенесу.

Стратегический характер дороги, ее строительство, естественно, привлекали внимание иностранных государств. Военный атташе Англии в середине февраля 1941 г. побывал в этих местах для знакомства с обстановкой. В своем сообщении он подробно описал пропускную способность дороги и ход ее строительства, которое, по его мнению, завершится к июню 1941 г. Шведский посланник в Хельсинки Стиг Салин сообщал о том же в Стокгольм 6 марта 1941 г.

Дорожная сеть Северного Калотта весной 1941 г. Строившаяся немцами в Северной Норвегии дорога № 50 от Нарвика до Киркенеса была готова уже осенью 1940 г., но ее продолжали улучшать. Финская Полярная дорога от Рованиеми до Петсамо использовалась как для экспорта товаров на запад, так и для транзита немецких войск в Финмаркет В стадии строительства находились шоссейные дороги на Кильписъярви и на Каарсъиоки, а также ответвление на Утсъиоки. Шло строительство железнодорожной ветки от Кемиярви через Саллу в направлении Мурманской железной дороги

Если строительство дороги от Килписъярви осуществлялось по инициативе финнов, а немцы лишь оказывали помощь, то при строительстве другой дороги — от залива Порсангер через реку Каарсъиоки до Ивало — ситуация была прямо противоположной. Дело вели немцы, финны только помогали. Дорога, без сомнения, являлась частью громадной германской программы восточного военного строительства Aufbau Ost, которая с осени 1940 г. начала осуществляться на всем протяжении от Черного моря до Ледовитого океана в связи с планами нападения Г. на Советский Союз весной 1941. Для предстоящего сосредоточения большого числа войск ремонтировались дороги, строились мосты и аэродромы, готовились лазареты, передвижные склады и так далее. Отсутствие дорог в Северной Финляндии, которые бы вели от Норвегии к границе Советского Союза, приобретало нетерпимый характер. Этот недостаток пытались в последний момент восполнить строительством дороги на Каарасъиоки.

Начало обсуждения данного вопроса приходится на октябрь 1940 г., когда германский военный атташе в Хельсинки Хорст Рёссинг, возвратившись из Норвегии, доставил финскому главному штабу некоторые разведывательные данные военного характера. В отчете дислоцированного в Северной Норвегии горного армейского корпуса генерала Дитля за ноябрь 1940 г. говорится: «Финны с большой доброжелательностью относятся ко всем немецким требованиям, особенно к пропуску отпускников через территорию Финляндии и пожеланиям строительства финской дорожной сети, чтобы улучшить связь Северной Норвегии с дорогой, идущей к Ледовитому океану». В общем и целом немцы построили на норвежской стороне 55 км новых дорог, приняли участие в финансировании половины затрат по строительству 66 км дорог на территории Финляндии: в итоге они взяли на себя 2/3 объема всех этих работ.

В связи с отставанием по строительству новых дорог был принят ряд конкретных решений. Для сосредоточения войск весной 1941 г. пришлось использовать коммуникации вдоль побережья Ледовитого океана. Так, дивизия СС Норд была переброшена в Киркенес на расстояние почти в тысячу километров морем. Как на норвежской, так и на финской стороне приступили к работам по ремонту мостов и дорог, которые были необходимым условием начала большой операции.

По условиям Московского мира, у русских имелось право проезда в Норвегию через территорию Петсамо без предъявления паспортов, а также право иметь там свое консульство. На дороге Петсамо — Колттакёнккя — Киркенес они имели возможность вести постоянное и тщательное наблюдение и во избежание этого немцы решили построить еще одну дорогу в Финляндию, вдоль реки Паатсъиоки. Командующий 2 горной дивизией генерал Шлеммер и начальник его штаба 29 апреля совершили ознакомительную поездку вдоль северного берега реки и строительные работы начались уже 1 мая 1941 г.

Немецкие саперы построили мост близ Нюруда, к которому была подведена дорога. Работы на финской территории продолжались весь май месяц. Соглашение о транзите трактовалось в данном случае весьма расширительно! Звездный час нового моста у Нюруда наступил 7 июня 1941 г., когда дивизия СС Норд в полном составе переехала по нему на юг, в сторону Рованиеми — формально для замены, фактически — на фронт будущей войны близ Саллы.

Наибольший интерес для немцев представляло направление на Кемиярви, поскольку через этот район должно было осуществляться снабжение фронта близ Саллы. Здесь приготовления начались еще до приезда посланника Шнурре в Хельсинки (20 мая 1941 г.) и открытия официальных переговоров. Подполковник Вяйнё Паананен из комиссии по организации транзита сообщил 14 мая 1941 г. майору Рюткёнену в Рованиеми, что в Кемиярви планируется создание базы снабжения для немецких саперных частей. Поставку оборудования и строительных материалов планировалось закамуфлировать под возведение финнами оборонительных сооружений, о чем была достигнута договоренность в ходе переговоров между генералом Талвела и генералом Ханелем.

Тот факт, что строительство крупных дорог в Килписъярви и Каарасъиоки запаздывало, что немцы удовлетворились мостом в Нюруде и складом снабжения в Кемиярви финнов весной 1941 г отнюдь не дезориентировал: продолжавшееся строительство было достаточным свидетельством того, что немцы действительно вынашивали большие планы.

4. Германо-финские военные связи активизируются

Рассматриваемый период являлся временем оживления культурных контактов между Германией и Финляндией. В течение года в Финляндию из огромной Германской империи прибыло около 40 лекторов и артистов, тогда как из маленькой Суоми в Германию отправилось вдвое меньше — всего 25 человек. Иная картина наблюдалась при обмене делегациями по изучению опыта. Так, численность различных групп, отправлявшихся из Финляндии на материк, почти в два раза превышала те, что ехали в обратном направлении (24 и 11 соответственно). Можно сказать, что в результате целенаправленной работы за время «перемирия» экономические и культурные связи Германии и Финляндии были восстановлены до прежнего уровня. Очевидно, что сознательно культивировавшиеся финско-германские контакты от осенней 1940 года легкоатлетической встречи трех стран (Германия, Финляндия, Швеция) до весенней 1941 года книжной выставки являлись наиболее масштабными по сравнению с любым предыдущим, аналогичным по срокам, периодом германо-финских отношений.

Но особое положение в их структуре занимали, конечно же, военные связи и поездки. Генерал-майор Талвела 16 декабря 1940 г. выяснял у генерал-полковника Гальдера возможность теоретической подготовки высших офицеров Финляндии в Германии. Тогда дело положили под сукно, но вскоре все же решили его положительно. Об этом можно судить по дневниковым записям нашего военного атташе в Берлине полковника Вальтера Хорна, которому финские визитеры должны были представляться. 12 февраля мы встречаем в Берлине первых «курсантов» — подполковника медицины Рошира и майора Халла, которые на протяжении десяти дней знакомились с немецкими психофизическими методами контроля пациентов — видимо, для отбора летного состава. В это же время с 3 по 12 февраля 1941 г. майор Сааринен Э-Э. прошел в Дессау-Рослау офицерскую подготовку по ведению ближнего боя. В военном архиве находится сделанное им подробное описание этой учебной поездки. Обращается, между прочим, внимание на то, что в ходе практики, дабы приблизить учебу к боевой обстановке, использовалось намного больше взрывчатых веществ, чем в подобных случаях в Финляндии… Основательное снаряжение немцев, тщательная подготовка к выполнению задачи, детальное знакомство с местностью, начиная от специально подготовленного макета, лежали в основе их успехов.

Ознакомительная поездка шести офицеров В.B.C. во Францию, в район боевых действий на Ла-Манше, пролегала через Берлин 24 февраля и обратно 12 марта 1941 г. Руководителем группы являлся начальник штаба военно-воздушных сил подполковник Сарко и ее членами майоры Иланко, Магнуссон, Стенбек, Туомпо, а также капитан Эрви. Их опыт изложен в подробнейшем отчете о поездке. В Берлине и на авиационных заводах Юнкерса находились подполковник Варис и капитан Бремер (28.2–1.З.). Финская артиллерия была представлена полковником Симолина и подполковником Ульфсоном, которые на протяжении целого месяца знакомились с подготовкой немецких артиллеристов в гарнизоне Потсдама и артиллерийской школе Ютербога. В это же время майоры Тара и Кёнёнен следили за подготовкой младшего командного состава в специальном училище в Потсдаме. Отправляясь домой 24 марта 1941 г., полковник Хорн вручил начальнику школы подполковнику Тигёри финский орден.

Вскоре в финляндском посольстве в Берлине даже возникла толкучка, поскольку в эти дни там объявилось одновременно три делегации. Начиная с 18 марта капитан Лехмус знакомился с пропагандистскими учреждениями Германии; капитан Р. Пальмрутиз Военного музея находился в Германии с 12 по 26 марта 1941 г. Шестеро офицеров береговой артиллерии и флота вместе с генерал-майором Валве с 19 апреля по 1 мая находились на фронте близ Ла-Манша с ознакомительной поездкой. Третья группа представляла незначительные танковые войска Финляндии: полковник Р. Лагус, подполковник С. К. Бьёркман и ротмистр Ю. Лунтинен. С 19 апреля по 5 мая 1941 г. они знакомились с настоящей танковой дивизией, которой командовал полковник фон Хауэншильдт. «Благодаря его действиям и распоряжениям они получили возможность свободно и основательно ознакомиться с той частью, к которой были прикомандированы, а также с техникой соседних подразделений. Благодаря полковнику фон Хауэншильдту финские офицеры получили также возможность следить за маневрами соседних дивизий» — говорится в обосновании по поводу его награждения финским орденом.

Последнюю пару стажеров составляли полковник Экберг и майор Саура, оба — высокопоставленные офицеры связи, находившиеся в Германии с 25 апреля по 21 мая 1941 г. Они появились в нашем посольстве в Берлине 9 мая. Поездку Экберга и Сауры можно считать своеобразным ответным визитом, поскольку немецкие специалисты — почтовый советник фон Флехер и подполковник фон Хилленберг — еще зимой участвовали в планировании новой схемы районирования телефонной сети Финляндии. Реформа была утверждена 24 мая 1941 г. и вступила в силу с 1 июля 1941 г.

Ранее уже говорилось о берлинских поездках высокопоставленных представителей нашей разведки и поставщиков оружия. К. Микола полагает, что в общей сложности зимой 1940/41 гг. около 70 финских военачальников с различными миссиями побывали в Германии. Приезжавшие на учебу — всего около 30 человек — входят в это число. И хотя в количественном отношении показатели не очень высоки, тем не менее они являются рекордными, если иметь в виду, что речь идет о единственной стране (Германии) и всего о шести месяцах контактов. С другой стороны, важнейшим фактором в данном случае является качество: мы видим среди посещавших Германию руководителей всех родов войск, в их числе таких знаменитостей, как организаторов нашей истребительной авиации Магнуссона и наших танковых сил Лагуса.

5. Проблема эвакуированного населения захлестывает Финляндию

Огромной общественной проблемой после Зимней войны являлось обустройство эвакуированного карельского населения. Из 425 тысяч перемещенных лиц примерно 230 тысяч составляли земледельцы, которых стремились сохранить в сфере сельскохозяйственного производства. Для них предстояло выделить около 80 тысяч хозяйств и земельных участков. Имея в виду международную практику, Финляндия удивительно быстро — уже 28 июня 1940 г. — утвердила для этой цели так называемый закон о срочном расселении. Объяснение, конечно же, следует искать в единении периода Зимней войны и в стремлении парламента восстановить справедливость по отношению к карелам, потерявшим все свое состояние.

Положительную роль в решении вопроса сыграли два существенных фактора. Еще в довоенные годы в Финляндии было принято радикальное жилищное законодательство и создана эффективная административная система по ее претворению в жизнь. В результате комитет профессора Т. М. Кивимяки, опираясь на старую проверенную базу, смог быстро подготовить закон о срочном обустройстве переселенцев. С другой стороны, сельское население Карелии, представленное мелкими земледельцами, было исключительно однородным; практически отсутствовали крупные поместья, а карликовые хозяйства были большой редкостью. По предложению комитета Кивимяки последним, при их расселении, можно было прирезать дополнительные наделы: законодательство об обустройстве содержало в себе, таким образом, социально прогрессивные элементы земельной реформы.

Сложности заключались в том, что предназначенные для этих целей государственные земли находились далеко на севере, где занятие сельским хозяйством в целом было сопряжено с трудностями, тогда как земли корпораций и объединений были относительно невелики. Поэтому для наделения землей следовало обратиться к частным владениям. Самые крупные из них должны были в пропорциональном отношении выделить наибольшее количество земли, какую часть — средние, мелкие освобождались от этой обязанности. Бремя отчуждения земли тяжело сказалось на всех сколько-нибудь состоятельных хозяйствах, что, естественно, в огромной степени повлияло на настроения в обществе.

При разработке законопроекта о денежных выплатах карельскому населению комитет под руководством управляющего банком Т. Рейникка исходил из необходимости полной компенсации всем потерпевшим. Правительство в своем проекте применило этот принцип только по отношению к некоторым категориям мелких хозяйств, тогда как крупная собственность компенсировалась лишь частично, следуя определенной шкале, согласно которой самые крупные состояния получали только 5 % их стоимости. Этот вариант отражал точку зрения экономистов социал-демократического лагеря, тогда как представители Аграрной партии энергично требовали полного возмещения потерь или применения более «мягкой» шкалы. Парламент пошел навстречу надеждам и пожеланиям карельского населения, подняв 29 июля 1940 г. верхнюю планку полной компенсации до 320 тысяч марок, после чего только вступала в силу прогрессивная шкала оценок. Для изыскания средств на выплаты парламент в том же июле 1940 г. ввел тяжелый налог на все имущество, стоимость которого превышала 40 тысяч марок.

Таким образом, в обстановке сохранявшихся после Зимней войны трагических настроений удалось быстро провести в жизнь серьезные решения. Принятые законы, тем не менее, сами по себе еще ничего не давали, требовалась огромная работа и значительно больше времени, чем это поначалу казалось. И хотя комиссии по обустройству приступили к работе в конце июля 1940 г., первые семьи переселенцев получили землю только в середине ноября.

Искушение взять и разрубить гордиев узел одним ударом, если такой случай представится, подстерегало нашу страну уже весной 1941 г. И что самое худшее, в Германии это, кажется, отчетливо понимали. Показательна в этом смысле беседа служившего в германском МИДе д-ра Мегерле со шведским посланником в Берлине Рихертом 9 мая 1941 г. Мегерле, про которого Рихерт писал, что он «находится в ежедневном контакте с министром иностранных дел Риббентропом», сказал: выяснение отношений между Германией и Россией неизбежно. Обе стороны осуществили достаточные приготовления. В войне Германии и Советского Союза, категорически утверждал он, Финляндия не может оставаться нейтральной. Финны не могут устоять против соблазна вернуть обратно потерянные провинции, добавил он.

Аналогичную оценку финских настроений в своем рапорте от 10 июня 1941 г. на имя специалиста по восточным делам Альфреда Розенберга дал побывавший в апреле 1941 г. в Финляндии пропагандист в области культуры Гюнтер Тэр (Thaer).

6. Утечка информации о будущей войне

Изложенные выше события — вербовка в батальон СС, строительство дорог в Лапландии, оживившийся культурный обмен с Третьей империей, поездки финских офицеров в Германию на учебу и пр., хорошо известные посольствам Швеции, Англии и США, посылавшим своим правительствам подробные сведения и обменивавшимися ими между собою, — свидетельствовали о том, что внешнеполитическая ориентация Финляндии в апреле-мае месяце стала постепенно склоняться в пользу Германии. Ее посланник в Хельсинки Блюхер отметил это с особым удовольствием 18 апреля 1941 г.:

«Быстрое преодоление югославского сопротивления произвело на финское правительство и политические круги страны глубокое впечатление и укрепило в самых широких слоях общества веру в нашу окончательную победу. Это особенно знаменательно, поскольку югославский поход изначально рассматривался ими как пробный камень в соотношении сил стран оси и их противников».

И все же вышесказанное недостаточно для утверждения того, что Финляндия уже окончательно сделала свой выбор в приближавшемся и пугавшем восточном конфликте. Президент Финляндии и министерство иностранных дел, напротив, старались распространять на Западе представления о том, что Финляндия по-прежнему уважает свой традиционный нейтралитет и предпринимает усилия по его сохранению даже в нынешней сложной обстановке. Посольства западных стран «держали ушки на макушке».

Настоящую военную тревогу, кажется, поднял шведский военный атташе полковник Г. М. фон Стединг, у которого были теплые отношения как с финнами, так и с германским военным атташе в Хельсинки Рёссингом. 24 апреля 1941 г. последний начал приоткрывать карты. «Германия планирует нападение на Советский Союз в начале или середине июня», — заявил он прямо. Выбор времени зависел от положения дел на других фронтах, на Балканах и в Северной Африке. Военно-воздушных сил не хватило бы для одновременных наступательных операций на всех фронтах. Планирование операции против Советского Союза было проведено «при взаимопонимании и отчасти при сотрудничестве с финнами». Два вопроса касались непосредственно Швеции: 1. Каким образом немецкие войска из северо-западной и северной Норвегии могут пройти к театру военных действий в район Саллы? 2. Каким образом они после этого будут снабжаться? На оба эти вопроса можно было ответить однозначно: «через Швецию». Поэтому Германия в подходящий момент, до наступления времени «Ч», представит шведскому правительству просьбу об использовании железных дорог Швеции для решения этих задач. По Аландскому вопросу — оккупирует ли архипелаг Финляндия, Германия или даже Швеция, дабы не допустить туда русских — руководство в Берлине решения еще не приняло. Стединг сразу же бросился сообщать эти сведения шведскому «внутреннему кругу».

Сведения Рёссинга, полностью соответствуя реальному положению дел, с исторической точки зрения являются ценным дополнением для уточнения положения Финляндии в апреле 1941 г. О мотивах откровений Рёссинга до сих пор ведется полемика. Бьёркман, в частности, считает, что своими заявлениями Рёссинг хотел дать шведам больше времени на раздумья по поводу предстоящего транзита, чтобы он в конечном итоге был разрешен безболезненно.

В своих откровениях Рёссинг зашел дальше, чем ему было позволено начальством, и это было причиной его последующих затруднений. Слухи о том, что его по приказу Гитлера убили в Хельсинки, не имели под собой основания. Он умер в результате болезни 1 февраля 1942 г… В преддверии войны-продолжения Рёссинг являлся одним из наиболее «долговременных» и влиятельных немецких представителей в Финляндии.

7. Тревога в связи с ранней переброской войск в Норвегию

Согласно сообщению «Правды» от 30 апреля 1941 г. явным свидетельством изменения политики Финляндии было прибытие в Турку 12 тысяч вооруженных немецких солдат. Информация, поступавшая из Турку в Советский Союз, носила в принципе надежный характер. Как писал в своем письме (1 апреля 1941 г.) германский военный атташе Рёссинг, Советский Союз послал на верфь Криктон-Вулкан, на котором для него строились буксиры, группу из 31 инженера и техника для наблюдения за ходом строительства, хотя, по мнению руководства верфи, такое количество специалистов совершенно не требовалось. По мнению Рёссинга, они не только вели коммунистическую пропаганду, пользуясь недостатками в снабжении продовольствием, но и наблюдали за немецкими судами и перевозками, особенно в Северную Норвегию. Представитель Турку в комиссии по транзиту Алскуг (Ahlskog) сообщал 8 мая 1941 г., что «вице-консул России никак не желал покидать порт без вмешательства полиции. Всякий раз, когда осуществляются перевозки, в Турку прибывает 2–3 русских из Марианхамина и столько же из Хельсинки». Таким образом, преувеличение в сообщении «Правды» следует объяснить соображениями политической целесообразности, а не недостатком поступавшей информации.

Через Турку в первые дня мая, как свидетельствуют немецкие данные, проследовало около 4000 отпускников. Английскому посланнику его финские знакомые сообщили, что речь идет лишь о батальоне немцев, т. е. еще о меньшем количестве.

Из обзоров финской комиссии по транзиту выясняется, что к началу мая через Турку в Северную Норвегию прошли части СС, зенитной и береговой артиллерии общей численностью около 3 тысяч человек. Войска прибыли на пароходах «Тельде», «Феодосия» и «Адлер». Контингент состоял, однако, не из возвращавшихся отпускников, поскольку документы говорят о «пополнении». Усиление береговой артиллерии в районе Киркенеса было связано с предпринятыми Гитлером мерами безопасности на всем норвежском побережье против англичан. Пополнение отрядов СС предполагало расширение упоминавшегося ранее подразделения Totenkopf-Standart, которое в итоге было включено в образованный SS-Kampfgruppe в качестве третьего полка дивизии Nord. И когда на улицах небольшого Турку появилось порядка трех тысяч немцев, получивших возможность в ожидании посадки в железнодорожные составы побывать в городе, это обстоятельство, естественно, привлекло к себе внимание. — Четырехкратное преувеличение (3000 — 12 000) — в практике пропаганды явление не редкое — помогло «Правде» добиться своей цели: новость попала на страницы мировой прессы. На Западе отметили, что советская пресса впервые коснулась вопроса о транзите и это было воспринято как свидетельство ухудшавшихся отношений с Германией.

Анализируя в своем рапорте (13 мая 1941 г.), видимо и явившемся источником тревоги, ход немецкого транзита в Лапландию с осени 1940 г., английский военный атташе Маджилл подразделяет его на три этапа. На первом, с 20 сентября по 10 ноября 1940 г., через Финляндию в Северную Норвегию проехало около 5500 человек и в самой Финляндии в пунктах пересадок оставалось еще около 1200 солдат. На второй этап, продолжавшийся до конца февраля, пришлись законные поездки отпускников: на юг проследовало 3600 немцев, но этим же путем вернулись только 2000 человек, остальные, видимо, возвратились морем. Численность немецких войск внутри Финляндии сократилась до 800 человек. На третьем этапе, после успешного нападения англичан на Лофоот, отпуска в немецких войсках в Северной Норвегии были отменены, на Север дополнительно отправилось 4500 солдат с тяжелым вооружением. Всего через Финляндию, по оценке Маджилла, в Северную Норвегию проехало 8400 человек, больше, чем за это же время выехало оттуда. В сентябре провезли двенадцать 88-мм орудий и две тяжелых батареи, а также 14 легких 20-мм зенитных орудий — весной. Зафиксированные в некоторых отчетах «танки» были всего лишь орудийными тягачами. В то же время немцы подготовили в Финляндии огромные запасы моторного топлива, которые в декабре оценивались в 3 млн литров. К находившимся на трассе Рованиеми — Киркенес в марте 1941 г. 165 автомашинам немцы в апреле добавили еще около 200 машин. Если бы движение гражданских средств на дороге, ведущей к Ледовитому океану, было бы ограничено, ее пропускная способность могла существенно возрасти. В свете современных исторических исследований расчеты английского военного атташе Маджилла представляются весьма точными. По данным финского исследователя Вехвиляйнена, к началу мая 1941 г. в сторону Норвегии через территорию Финляндии проехало 12 964 человека, в Германию — 4007 человек.

8. Дуновения разрядки (апрель — май 1941 г.)

Наблюдавшееся весной 1941 г. смягчение внешнеполитической линии Советского Союза наиболее отчетливо проявилось в том, что генеральный секретарь коммунистической партии И. Сталин 6 мая 1941 г. позволил назначить себя также председателем Совета Народных комиссаров, другими словами — премьер-министром. Отстраненный Молотов, который применительно к тем условиям проводил по отношению к Германии явно жесткую политику, остался все же на посту наркома иностранных дел. Сталин, опираясь на свой личный авторитет, очевидно, верил в возможность спасти советско-германские отношения, находившиеся в состоянии серьезного кризиса. Несмотря на продолжавшиеся с обеих сторон «литургические» заверения в дружбе, слухи о войне росли наподобие снежного кома. В частности, Соединенные Штаты 20 марта 1941 г. на основании полученных от берлинских антифашистов сведений предупреждали о готовящемся нападении Германии на Советский Союз. Подобные сообщения поступали с разных сторон. Сталин отступал по всем несущественным вопросам. Он прекратил в Москве деятельность всех государств, оккупированных Германией. Он высказывал сожаление по поводу нарушения немецкими самолетами воздушного пространства Советского Союза, и в то же время запретил сбивать их. Он отступил при установлении границы на побережье Балтийского моря. Экономические обязательства, в том числе поставки нефти, выполнялись весной 1941 г. точнее, нежели раньше и Германию не укоряли за то, что в своих поставках машинного оборудования она намного отставала от графика. Старались заранее предусмотреть все возможные обстоятельства, которые могли бы привести к разрыву отношений. Произошедшие в политике изменения были замечены всеми. Посланник Финляндии в Берлине Т. Кивимяки сообщал о них в конце апреля неоднократно. Эффект был столь очевиден, что некоторые из немцев пытались доказать Гитлеру, насколько выгоднее было бы вести дело в рамках экономического союза, чем пытаться искать счастье на полях сражений. Но к этим реалистам, например, к послу Германии в Москве Шулленбургу, не прислушивались.

Потепление в советско-финляндских отношениях, наступившее в апреле-мае 1941 г., также следует рассматривать в контексте этих более широких перемен. Его первой приметой была смена советского посла в Хельсинки. Пятого апреля, как уже упоминалось выше, сообщили, что заболевший Зотов не вернется на свое место. Видимо и в Москве заметили, что его чрезмерно педантичные, поучающие выступления и резкость порождали ненужные осложнения во взаимоотношениях двух стран. Его преемник Павел Орлов, который был представлен президенту Рюти 23 апреля, был совершенно иного склада: образованный и гибкий, улыбающийся и покладистый. Он произвел на финнов благоприятное впечатление, особенно, когда всем (в том числе и находившемуся в Хельсинки Паасикиви) заявлял о том, что его главная задача — улучшить взаимоотношения наших стран.

Хотя германский посланник в Хельсинки Блюхер 19 апреля 1941 г. и отмечал снижение напряженности в отношениях между Финляндией и Советским Союзом, хотя и были прекращены оскорбительные передачи Петрозаводского радио (что заметили даже в Швеции), практические результаты дружественной политики Орлова долгое время себя не проявляли. Вопрос о никеле Петсамо с марта месяца остался в замороженном состоянии, переданная Финляндией 10 мая 1941 г. нота с различными альтернативными вариантами по существу не предлагала ничего нового. Для Советского Союза это был вопрос престижа, по которому он не желал идти на уступки. Также обстояло дело и с гидростанцией Валлинкоски. Поставки зерна из СССР шли с перебоями, хотя они и имели для Финляндии важное значение. Поставки были слишком увязаны со строительством для Советского Союза судов, которое отставало от графика. Поэтому многие финны считали, что новая политическая линия Орлова скорее носила формально-дружественный характер, нежели являлась реформаторской по существу. Единственное дело, о котором он мог сообщить как о серьезном изменении позиции Москвы, касалось оборонительного союза Финляндии и Швеции: Советский Союз более ему не препятствовал. Но и в данном случае произошедшие перемены уже запоздали. Финляндия настолько улучшила свои отношения с Германией, что Швеция более не проявляла интереса к этому плану. Это подтвердилось в ходе визита Гюнтера в Хельсинки, состоявшемся 6–7 мая 1941 г.

В финляндской армии также пытались прекратить расползание слухов о войне. В распространенных для офицерского состава 17 мая и 11 июня внешнеполитических информационных бюллетенях подчеркивалась «мирная политика» Советского Союза и улучшение отношений с Германией. 20 мая 1941 г. по этому же вопросу в секретном циркуляре высказался Маннергейм, потребовавший от офицеров пресекать слухи и «всем своим поведением способствовать успокоению общества».

Но в полной мере добиться этой цели не удалось, поскольку информация о приближавшейся войне поступала со всех сторон. Весьма точные сведения о предстоящих событиях дал, в частности, один из руководителей немецкой церкви Э. Герстенмайер, который был приглашен в конце мая в Финляндию для выступления перед финскими священнослужителями. Он заявил председателю Союза священников Финляндии д-ру П. Вирккунену о бесполезности обустройства карельских переселенцев, поскольку Финляндия вскоре получит Карелию обратно (курсив. — М. Й.). Германия не может ослабить свои силы в войне против Запада, если в ее тылу находится государство наподобие Советского Союза, с которым надо «разобраться» в первую очередь. И хотя Герстенмайер не мог назвать точной даты, ближайшие три недели были, по его мнению, решающими. Военный поход начнется с юга и продлится 2–3 недели. Армия «Норвегия» вступит в военные действия позднее, через несколько дней. Тогда финнам дадут возможность «взять то, что им принадлежит». С разрешения Герстенмайера эти сведения Вирккунен сообщил более широкому кругу финских священнослужителей. Очевидно, что после майской поездки Шнурре и в условиях, когда военные переговоры уже шли полным ходом посчитали возможным немного приподнять завесу и над этой тайной.

В Финляндии недоумевали по поводу противоречивого характера распространяемой немцами информации: если военные и видные гражданские лица доверительно и практически единодушно говорили финнам о будущей войне на востоке, то дипломаты ее с таким же единодушием отрицали. При этом многие из упомянутых гражданских лиц приезжали в Финляндию по инициативе и при прямой поддержке германского МИДа, а значит и эти визитеры должны были бы следовать предписаниям о соблюдении тайны. Но не следовали, и доверительная информация доходила по этим неофициальным каналам до финнов.

Можно, конечно, сказать, что Гитлер во многих случаях (и зачастую преднамеренно) недостаточно или же с запозданием информировал свое министерство иностранных дел о предстоящих событиях. Так, Auswärtiges Amt, не говоря уже о подчиненных ему посольствах, порой впрямь не знал о действительном состоянии дела или о последних решениях, да и некоторые службы действовали в соперничестве друг с другом (как, например, СС и АА в деле о вербовке). И все же можно утверждать, что постоянно варившиеся в информационном котле профессиональные германские дипломаты знали (или, по крайней мере, могли предположить) о состоянии дел намного больше, чем они сообщали своим финским коллегам. Главная причина их сдержанности крылась в инструкциях, которые они получали от своего шефа.

Но отчего же допускалась утечка информации, в чем причины этого «встречного двухколейного» движения? Приходится, как и советник по делам печати Ганс Метцгер, думать о том, что в этом крылась суть информационной политики Гитлера и его помощников. Через немецких офицеров высшему военному руководству Финляндии посылались намеки о будущей войне, к которой она могла бы подготовиться, слухи о войне среди гражданского населения поддерживались для того, чтобы финские политики и общество в целом привыкли к этой мысли. Германская пропаганда, которая весной 1941 г. приводила к «раздвоению личности» информированных немцев, вынужденных, в зависимости от их аудитории, говорить по-разному об одном и том же деле, кажется, весьма преуспела. Момент нападения удавалось сохранять в тайне достаточно долгое время, тогда как моральная готовность к такому повороту событий с его наступлением уже существовала.

Можно сказать, что прогерманская ориентация Финляндии начала весной менять свою окраску. Если зимой она обосновывалась только соображениями военно-политической безопасности, то к весне эта линия стала также поддерживаться искусно подогреваемыми внешнеполитическими расчетами и перспективами.

9. Финляндия делает «решающий шаг»

Шведский посланник в Москве Ассарссон 29 мая беседовал с недавно возвратившимся из Хельсинки министром Хюнниненом, который сообщил, что будучи дома заметил, как все высшие руководители Финляндии — президент, маршал, министры обороны и иностранных дел — верят в скорую войну между Германией и Россией. Хюннинена удивило, что старые друзья Англии — Рюти и Маннергейм — и те одобряли тесное сотрудничество Финляндии с Германией. По его мнению, в Хельсинки царит всеобщее убеждение о том, что Гитлер решил покончить с большевизмом и Финляндия в связи с этим смогла бы получить компенсацию за продемонстрированную по отношению к ней несправедливость. Многочисленные немецкие агенты — профессора, музыканты, деловые люди — заполнили страну и выражают эти же взгляды. Хюннинен недоумевал по поводу противоречия между этими заявлениями и сдержанной линией официальной германской дипломатии.

Хюннинен признался Ассарссону, что финское правительство ведет рискованную игру и бросает свою судьбу на чашу весов. Он полагал, что посылаемые из Берлина рапорты Кивимяки не имели большого влияния на позицию правительства. В то же время Паасикиви более не желали слушать. «У него состоялось, сообщил мне (Ассарссону) в высшей степени конфиденциально Хюннинен, бурное выяснение отношений с Маннергеймом и Валденом, которые не желали и слышать о продолжающихся уступках Москве. Советский Союз рассматривали теперь как второстепенный фактор и призывы Паасикиви… были обращены к глухим собеседникам».

Для подтверждения полученной сенсационной информации Ассарссон 1 июня отправился к самому Паасикиви, уже готовившемуся к отъезду на родину. Он «с горечью отметил, сколь незначительным было то понимание, которое он нашел своим взглядам в Хельсинки. Его не хотели более слушать, и теперь он умывает руки и отходит в сторону, зная, что он выполнил свой долг перед отечеством…»

Паасикиви рассказал, что «во время своей последней поездки в Хельсинки он пытался убедить правительство и дать ему возможность предложить русским компромисс по вопросу о никеле. Все его аргументы были отвергнуты и указано на заверения Кивимяки о том, что Германия простерла свою десницу над Финляндией и было бы неразумно раздражать немцев какими бы то ни было уступками в пользу Советского Союза». Руководство Финляндии полностью доверяло предсказаниям Кивимяки о скорой русско-германской войне, возможность которой, собственно, не отрицал и Паасикиви. Даже зарубежные дипломаты в Москве, немецкий граф Шуленбург и английский сэр Стаффорд Криппс, отзывались о политике Финляндии как неумной. «Но в Хельсинки слепы и глухи», — сказал Паасикиви с горечью.

На эту тему мы имеем еще одно грустное свидетельство. Ассарссон заметил, что Хюннинен, появившийся в шведском посольстве 16 июня 1941 г. по случаю дня рождения шведского монарха, находится в крайне подавленном состоянии. Он был озабочен будущим Финляндии и рассказал своему коллеге доверительно, но вполне искренне о своей печали.

Еще во время своего приезда в Хельсинки в январе 1941 г. он заметил, как руководство Финляндии под давлением военных все более активно искало контактов с Германией в ущерб ориентации на Швецию. Соответствующие должностные лица в то время заняли выжидательную позицию по отношению к финскому зондированию. В Финляндии же в весенние месяцы можно было наблюдать усиление германской пропаганды. Следя за реакцией финских официальных лиц на ее проведение, им хотелось удостовериться в искренности вышеупомянутого зондирования, поскольку в Берлине, как и всюду, было известно, что такие люди, как Рюти и Маннергейм, ориентировались на западные государства.

Уже в апреле с немецкой стороны было заявлено о желании получить в свое распоряжение Финляндию (= территорию Финляндии) на случай непредвиденных обстоятельств и руководящие лица сделали решающий шаг (курсив. — М. Й.). Судьба страны была поставлена на карту. Паасикиви, находившийся в это время в долгосрочном отпуске в Хельсинки, мог подтвердить произошедший поворот. Возвратившись 12 мая в Москву, он сообщил Хюннинену, какое положение сложилось на самом деле, что в истории Финляндии начинается новый период, в котором он не желает участвовать. Хюннинен сам, во время своего короткого визита в Хельсинки в середине мая, обнаружил, что Паасикиви был совершенно прав.

Благодаря свидетельствам Ассарссона, которому доверились как Паасикиви, так и Хюннинен, проясняется, что окончательный выбор Финляндия сделала значительно раньше, чем это обычно представлялось. Финское руководство в моральном плане сделало свой «решающий шаг» задолго до того, как в конце мая поступили конкретные предложения от Германии.

3. Северный регион в плане Барбаросса: планирование и обсуждение

VIII. Этап официальных переговоров между Финляндией и Германией

1. Планирование северных операций Барбароссы

Прекрасным рефератом, характеризующим германские планы в отношении Финляндии, является памятная записка, составленная 1 мая 1941 г. для начальника штаба вермахта генерала Йодля, которая включала в себя информацию штабов всех родов войск. Этот материал Йодль намеревался использовать в предстоявших переговорах с финнами. И хотя они состоялись на три недели позднее в Зальцбурге, основные положения остались неизменными.

1. Надо подчеркнуть, что концентрация (войск) на границах Советского Союза вынуждает Германию к ответным мерам.

2. Задача — напасть самим, прежде чем это успеет сделать противник. Захват Прибалтики и Ленинграда лишит Балтийский флот Советского Союза его опорных баз. Отдельной операцией будет обеспечена безопасность Петсамо и захвачена важная опорная база в Мурманске. Это произойдет, с одной стороны, прямо из Петсамо, с другой — наступлением из Саллы на Кандалакшу с последующим продвижением на север «вдоль канала к Ледовитому океану». Поскольку для этой операции необходимо перебросить морем усиленную немецкую дивизию в порты на Ботническом побережье (Финляндии), а оттуда железнодорожными составами в район Рованиеми, требуется подготовить сотрудничество с немцами, чтобы оно могло начаться около 15 мая.

3. На армию Финляндии возлагаются следующие задачи:

а) С помощью предстоящей в ближайшее время скрытой мобилизации следует повысить обороноготовность на случай контрмер на восточной границе.

б) Вместе с немцами необходимо сначала предпринять меры по обороне района Петсамо и выделить, по крайней мере, 2 дивизии для совместного наступления в районе Салла.

в) Позднее, продвижением по обеим сторонам Ладоги к Ладожскому каналу и Свири, следует присоединиться к наступлению северной армии Германии. В этом наступлении должны принять участие главные силы финской армии, и оно должно начаться, когда продвигающиеся из Германии на Ленинград войска перейдут Двину.

г) Как можно раньше ударить по Ханко и захватить эту базу Балтийского флота Советского Союза. С этой целью сразу же, как только будет развит успех в наземных операциях против Ленинграда, будет оказана поддержка немецкими пикирующими бомбардировщиками.

д) Военно-воздушные силы Финляндии должны поддерживать операции финской армии, прикрывать города и промышленность. Большой помощи авиацией, по крайней мере, вначале оказать не удастся.

е) Финский флот вместе с военно-морскими силами Германии должен сражаться против флота Советского Союза и оборонять побережье. Возможно, что он примет участие в операции против Ханко. Если необходимо оккупировать Аландские острова, то для этого следует продумать германо-финское взаимодействие.

4. Общими операциями с территории Финляндии руководит главнокомандующий финской армией. Участвующие в них немецкие части подчиняются его распоряжениям. Если некоторые операции проводятся совместно (например, против Мурманска), то финские войска действуют под местным немецким руководством.

5. Положение Швеции не ясно. Германия надеется на получение в будущем права по использованию прибрежных дорог для пополнения и снабжения немецких войск. Финны ни под каким видом не должны допустить участия шведов в каких бы то ни было приготовлениях.

6. Для обеспечения связи с руководством финской армии Германия предлагает образовать штаб под названием «Немецкий генерал в главном штабе вооруженных сил Финляндии». Ему придается поддержка со стороны всех родов войск. Время формирования зависит от развития ситуации.

Этот краткий конспект требует некоторых пояснений. Речь о «канале» на Кольском полуострове свидетельствует о том, что представления о географии у немцев были недостаточными, поскольку канал находился южнее, в районе Масельги.

Разработанный весной 1941 г. план операции «Зильберфукс»

Ситуация первой половины июня. Для развертывания находившихся в Финмаркене немецких сил поначалу рассчитывали использовать строившиеся дороги в Килписъярви и Каарасъиоки и железнодорожную сеть Швеции для переброски немецких частей из Южной Норвегии. В связи с медленным дорожным строительством и нейтралитетом Швеции, немецкие войска в Финмаркене были в мае сосредоточены в непосредственной близости от Полярного шоссе, проходившего по территории Финляндии, а немецкие части в Южной Норвегии было решено перебросить морем из Осло в финские порты на Ботническом побережье, куда также перебрасывались подкрепления из Штеттина. По первоначальному варианту плана «Зильберфукс» немецкие войска, продвигаясь от Саллы на Кандалакшу, должны были перерезать Мурманскую железную дорогу. Нападение англичан на Лофотенские острова в марте 1941 г. вынудило, однако, предпринять столь значительные усилия по укреплению береговой обороны в Норвегии, что от планов, связанных с наступлением на юг от Кандалакши, пришлось отказаться. Финская армия узнала о предназначенной ей роли только 25 мая 1941 г. в Зальцбурге. Финны надеялись получить немецкую помощь в операциях на Аландских островах, но по внешнеполитическим соображениям в ней было отказано. Немецкая 163 дивизия, планировавшаяся для совместного с финнами захвата Ханко, была, тем не менее, направлена из Осло в Иломантси в качестве резерва начинавшегося 7 июля всеобщего наступления финнов. Схема выполнена Хейкки Рантатупа

Вопрос о верховном командовании, кажется, находился в той стадии, когда Маннергейм, наподобие Антонеску, мог получить эти полномочия на своей территории только при условии, если бы сам согласился признать над собой руководство со стороны верховных штабов Германии. Но этого не произошло, маршал остался независимым финским командующим наравне с немецкими военачальниками, им не подчиняясь. Планировалось, что представитель Германии в финской ставке будет обладать большими правами, чем он реально их получил: германские военно-морские и военно-воздушные силы также обзавелись своими представителями в Финляндии.

Планировавшиеся сроки переговоров в Финляндии уже 22 апреля были перенесены с 15 на 25 мая 1941 г. Это свидетельствует о том, что вышеприведенный документ был подготовлен задолго до мая месяца.

2. Обсуждение с Финляндией вопроса о границах и о координации действий (май 1941 г.)

В середине мая 1941 г., в условиях поступавшей крайне противоречивой информации, руководители Финляндии стояли перед выбором дальнейшего пути развития. Распространяемые немцами слухи о германо-советских переговорах по поводу «аренды Украины» были направлены на прикрытие военных приготовлений операции Барбаросса и вполне себя оправдали. Этим слухам верили и в Финляндии, поскольку они циркулировали во многих посольствах и поступали от надежных информаторов Кивимяки. Веру в начало переговоров и в возможность мирного решения проблемы подкрепил также визит к Рюти д-ра Людвига Вайсзауэра (8 мая 1941 г), который полагал, что война против Советского Союза не начнется ранее весны 1942 г.

Но с другой стороны, опосредованные предложения о корректировке финских границ и о начале официальных военных переговоров с Германией поступили Финляндии через две недели после визита Вайсзауэра. И хотя при обсуждении вопроса о границах всячески подчеркивалась возможность его мирного решения, а в ходе военных переговоров сначала акцентировалась мысль о необходимости совместной обороны, а не наступления, в обоих случаях имелись альтернативные варианты развития, о существовании которых руководители Финляндии, конечно же, имели представление.

Совершенно секретный запрос о границах поступил на имя Кивимяки от германских партийных кругов 17 мая 1941 г. Он сразу же отправил Рюти личное послание, в котором просил президента представить к концу мая месяца соображения о границах Финляндии и подобрать относящийся к данному вопросу исторический, этнографический и военный материал. Не следовало избегать старых публикаций Академического Карельского общества, а также представленных в Лигу Наций сведений. Составителями под личным руководством президента могли быть либо профессор Вяйнё Войонмаа, либо профессор Ялмари Яккола — в зависимости от того, кого из них Рюти считал большим сторонником Великой Финляндии. Дело надо было держать в тайне от работников администрации, поскольку и в Германии они в него не посвящались. Немцы ожидали сведений о том, какие территории вблизи Ленинграда, в Ингерманландии и в Карелии Финляндия потребовала себе в том случае, если бы она выиграла Зимнюю войну (Sic!).

Президент Рюти отнесся к запросу со всей серьезностью. Для составления справки о границах он выбрал своего старого университетского товарища профессора Ялмари Яккола. Чтобы ускорить дело ему придали помощников по сбору необходимых материалов: ими стали руководители Академического Карельского общества д-р Рейно Кастрен, д-р Вилхо Хеланен, лингвист Эйно Лескинен и магистр Кейо Лойму из Архива родственных народов. Большая работа, конечным результатом которой стало издание летом 1941 г. исследования Я. Яаккола «Финляндский восточный вопрос», впоследствии переведенное на многие языки, потребовала времени и в виде первой рукописной версии (40 страниц) была вручена Кивимяки только около 13 июня 1941 г.

Военные же на вопрос о том, какие границы нужны Финляндии, ответили быстрее университетского мужа. Запрошенное от главного штаба заключение было написано главным квартирмейстером генерал-майором А. Ф. Айро и 30 мая, во время важного совещания в узком правительственном кругу, уже находилось у Маннергейма. Предложения Айро содержали пять альтернативных вариантов, которые зависели оттого, каковым представлялся Советский Союз после заключения мира.

1. Если бы Советский Союз по-прежнему оставался серьезным фактором, то в таком случае Финляндия хотела бы только скорректировать свою восточную границу между Ладогой и Куусамо. Это было бы компенсацией за передаваемую территорию на Карельском перешейке, необходимую для обеспечения безопасности Ленинграда (около половины перешейка). Этот вариант был близок к «вопросу о Реболах и Поросозере», который обсуждался на Тартуских мирных переговорах (1920 г.) и который остался с точки зрения Финляндии нерешенным. Маннергейм в 1946 г. сравнил этот варианте границей правительства Куусинена (1939 г.). Мурманская железная дорога на всем ее протяжении оставалась в неприкосновенности и за пределами этой границы.

2. Во втором варианте исходили из того, что победившая Германия возьмет себе Кольский полуостров. В этом случае Финляндия могла бы присоединить Беломорскую Карелию, в которой от Кандалакши до Кеми население было почти целиком финноязычным (за исключением территории вдоль железной дороги). Финляндия, таким образом, вышла бы к Белому морю, но линия канала «Нева — Ладога — Онежское озеро — Белое море» полностью осталась бы в обладании Советского Союза. На Карельском перешейке уступили бы выше указанную территорию.

3. При полном крахе Советского Союза Финляндия должна была просить границы 1939 г. на Карельском перешейке, по южному течению Свири, чтобы агрессор не мог в условиях мира начать неожиданные приготовления к наступлению. В районе Масельгского перешейка по этим же соображениям линия проходила немного восточнее канала Сталина.

4. В четвертом варианте стратегическая полоса обороны на юге Восточной Карелии простиралась бы к востоку от Онежского озера, т. е. на чисто русской территории.

5. При пятом варианте указанная выше полоса обороны расширялась бы к северу таким образом, чтобы новая граница Финляндии в районе Белого моря подходила бы к Нименге, западнее города Онего. В таком случае предполагали, что Архангельская область станет своего рода «лесной провинцией» под непосредственным управлением Германии.

Вопрос сводится к тому: было ли все это проявлением старой идеологии Великой Финляндии? Вряд ли — в чистом виде, отвечает финский исследователь Охто Маннинен, изучавший данную проблему. Эта идея, начавшая угасать в конце 1930-х гг., была реанимирована по инициативе государства, поскольку в ней неожиданно возникла потребность!

Наряду с начавшимся секретным рассмотрением вопроса о границах, по инициативе руководства Финляндии, за месяц до того, как она «оказалась» в состоянии войны, начались уже некоторое время ожидавшиеся у нас официальные военные переговоры между Германией и Финляндией. ОКВ просил о них министра иностранных дел Риббентропа, который отрядил для этого дела Шнурре. Они встретились в Берхтенсгадене с Гитлером, чтобы послание исходило от максимально высокой инстанции. Шнурре часто использовался для проведения торговых переговоров — его самым крупным достижением было заключение большого советско-германского соглашения в январе 1941 г. Поездка Шнурре не вызвала бы подозрений, поскольку всегда можно было сказать, что он отправился готовить продление торгового договора с Финляндией. Он прибыл в Хельсинки 20 мая 1941 г., и в тот же день его принял президент Рюти. В своем дневнике он подробно описывает эти события:

20.5.41. У меня Шнурре. Он передал привет от Гитлера и сообщил по его поручению следующее: в ходе берлинских переговоров в ноябре прошлого года Молотов объявил о готовности России присоединиться к оси трех держав при том условии, если Германия позволит России «свести счеты с Финляндией, т. е. ликвидировать Финляндию», и согласится на сотрудничество с Россией по урегулированию дел на Балканах. Гитлер сразу же отверг эти два требования и на следующий день сделал это в еще более жесткой форме, в результате чего все переговоры в политическом плане оказались безрезультатными. Молотов в гневе отбыл на родину. Это был первый серьезный случай разлада между Германией и Россией. В результате Россия 3.3.41. опубликовала декларацию в связи с присоединением Болгарии к соглашению трех держав, подписала 24.3.41. двусторонние гарантии о нейтралитете с Турцией, заключила договор о дружбе с Югославией накануне ее войны с Германией 5.4.41., а также протестовала в связи с объявлением Венгрией войны против Югославии 11.4.41. В результате отношения России и Германии обострились и определенные военные меры безопасности были предприняты с обеих сторон. Все это не обязательно должно привести к войне и Гитлер со своей стороны войну не начнет, но и возможность ее необходимо принимать во внимание. Но и такую возможность нельзя сбрасывать со счетов, когда Россия могла бы нанести удар по Финляндии и Балканам, чтобы обеспечить себе те выгоды, которые требовал Молотов в Берлине, и таким образом упрочить свое положение и получить преимущество перед Германией в той войне, которая между ними неизбежна. С этой целью Гитлер предложил, чтобы мы послали кого-либо или кое-кого из штабных офицеров в Германию для обсуждения координации военных усилий в случае, если Финляндия подвергнется такому нападению. Если предложение будет одобрено, из Германии прибудет генерал Йодль для руководства подобными переговорами.

Я ответил, что мы, хотя Московский мир и саднит, ни в коем случае не желаем принимать участие в наступательной войне против России, мы также не желаем вмешиваться в вооруженное выяснение отношений между великими державами, поскольку наши возможности и силы для этого недостаточны. В том же случае, который имел в виду Гитлер, т. е. если нападут на Финляндию, мы будем, как и раньше, в меру своих сил обороняться даже в одиночку. Естественно, мы будем очень рады, если получим помощь извне в этой оборонительной войне. Спросил для ясности, надо ли дело и позицию Германии понимать таким образом, что в случае нападения России Германия сочла бы в собственных интересах выступить для отражения этого нападения и не оставила бы нас в одиночестве, как это случилось в ходе Зимней войны. Шнурре ответил, что позиция Гитлера, занятая им уже в ходе ноябрьских переговоров в Берлине, означает, что Германия заинтересована в сохранении Финляндии в качестве самостоятельного, свободного государства и нападение на Финляндию означало бы, таким образом, причину для вступления в войну Германии, при условии, что Финляндия не откажется от предоставляемой помощи. Ответ обещал дать Шнурре немногим позднее, после обсуждения с военными — и некоторыми членами правительства. Позвал к себе Маннергейма, Рангеля, Валдена и Виттинга и, изложив им свою беседу со Шнурре, попросил высказать свое мнение по этому делу. Все были единодушны в том, что предложение надо одобрить и приступить к подготовке обсуждаемого вопроса. В половине шестого вновь пригласил Шнурре к себе и сообщил ему этот ответ и что с нашей стороны решение вопроса передается в руки военных. Шнурре сказал, что в этом деле офицером связи мог бы быть Рёссинг и что дело надо держать в тайне и в столь узком кругу посвященных лиц, насколько это возможно.

23.5. Шнурре и Кивимяки на обеде.

24.5.41. Маршал сообщил о посылке группы офицеров для выяснения ранее упомянутого дела.

Изложенное не требует особых комментариев. Мы уже знаем, что содержание берлинской поездки Молотова стало известно в Финляндии практически сразу. Рюти же, очевидно, слушал Шнурре с вежливым изумлением. Президент в своем ответе исходил из концепции оборонительной войны. Важное для страны решение о военном сотрудничестве, однако, не было передано на официальное рассмотрение внешнеполитической комиссии правительства, тем более кабинету в его в полном составе. Оно было принято, причем единодушно, внутри «военного кабинета». Рюти сообщает в своем дневнике, что 27 мая он информировал о положении дел В. Таннера, а 30 мая 1941 г. все правительство. Пометки в дневнике Рюти свидетельствуют о том, что сказанное правительству — дабы «возможные события не стали для господ неожиданностью» — соответствовало содержанию беседы со Шнурре десятью днями ранее. Опасными районами, которые могли стать объектом притязаний великих держав еще до начала войны (с тем, чтобы обеспечить себе опорные базы для наступления) Рюти считал Аландские острова, Ханко, Саллу и Петсамо. «Возможно, что верховному главнокомандующему необходимо предпринять превентивные меры в военном плане». К этому времени группа офицеров во главе с Хейнриксом уже вернулась из Германии, но сообщили ли правительству об этой поездке, из дневника Рюти не видно. Очевидно, нет.

Несмотря на личный успех Шнурре в связи с его поездкой в Хельсинки, она, тем не менее, имела печальные последствия. Он, как и его шеф, государственный секретарь Вейцзекер, принадлежал к оппозиции германского МИДа, по мнению которой сохранение хороших отношений с Советским Союзом имело для Германии жизненно важное значение. «Я в Хельсинки в мае уничтожил то, чего мне удалось добиться в январе в Москве», — заявил Шнурре в ходе интервью в Бонне в 1981 году.

3. Военные переговоры в Зальцбурге 25 мая 1941 г.

Германия просила прислать на переговоры одного или нескольких офицеров генерального штаба Финляндии, поскольку полагали, что поездка Маннергейма или Рюти привлекла бы к себе международное внимание, чего по понятным причинам старались избежать. Немногим позднее, 12 июня 1941 г., для встречи с Гитлером в Мюнхен из находившейся в подобной же ситуации Румынии пригласили верховного главнокомандующего, маршала Антонеску, являвшегося к тому же главой государства. Правда, он уже вел переговоры с Гитлером в ноябре 1940 г. и январе 1941 г., так что эта встреча не носила столь необычного характера, если бы имела место поездка руководителей Финляндии.

Отправляемую в Германию делегацию Финляндии Маннергейм сформировал на основе должностного принципа: начальник генерального штаба Эрик Хейнрикс и подчиненные ему начальники отделов — полковники Кустаа Тапола (оперативный отдел), Эйнар Мякинен (организационный отдел) и Харальд Роос (отдел снабжения), а также начальник штаба военно-морских сил коммодор (капитан первого ранга) Сванте Сундман. Маннергейм отмечает в своих воспоминаниях, что он предостерег Хейнрикса от дачи каких-либо обязательств, и тот, в свою очередь, вспоминал о напутствии маршала оставаться в качестве получающей стороны, поскольку никаких полномочий по соглашению им предоставлено не было. Поездка состоялась 24 мая на полученном от «Аэро» самолете DC-2. В аэропорту Бранденбург, близ Берлина, пересели на самолет ОКВ, который доставил делегацию в Мюнхенен, а оттуда на следующее утро автомашиной прибыли в Зальцбург.

В распоряжении исследователей имеется протокол переговоров, который велся немецким капитаном фон Гролманом и памятная записка, подготовленная для Маннергейма Хейнриксом по его возвращении в Хельсинки, а также опубликованные воспоминания Лоссберга, Бушенхагена — сделанные им в тюрьме, Хейнрикса и Тапола — на процессе над виновниками войны.

Финских участников переговоров пришел приветствовать начальник ОКВ Кейтель, который выразил свою радость в связи с приездом в Германию столь представительной делегации. Он заметил, что «у немцев в крови — готовиться заранее и основательно, а действовать быстро и эффективно». Сославшись на последние успехи немецкого оружия, он сказал, что «теперь Германия может думать о совершенно новых предприятиях». Обсуждаемый на этот раз вопрос не являлся неожиданностью. После этого Кейтель, видимо, удалился, поскольку его имя больше не фигурировало.

Собственно переговоры за длинным столом возглавлял начальник оперативного штаба ОКВ генерал Альфред Йодль, которому помогал генерал-полковник фон Лоссберг и его четыре помощника: Юнге (военно-морские силы), Фалькенштайн (военно-воздушные силы), Мюнх (организация), Типпельскирх (снабжение). Остальными немецкими участниками являлись начальник зарубежного отдела ОКВ коммодор Леопольд Бюркнер, начальник штаба армии «Норвегия» Эрих Бушенхаген и ведший протокол капитан Гролманн, который должен был срочно доставить его в Берлин, чтобы протокол мог стать основой для продолжения переговоров с финнами в ОКХ. Уже финский профессор Арви Корхонен подчеркивал, что переговоры с Зальцбурге были важнее переговоров в Берлине, поскольку ОКВ, во-первых, находился на более высокой ступени в военной иерархии Германии, а во-вторых — непосредственно ему подчинялась армия Норвегия. Это утверждение подтверждается хотя бы тем, что в своей записке Хейнрикс сосредоточился на изложении переговоров в Зальцбурге, лишь мимоходом упомянув о встрече с генерал-полковником Гальдером в Берлине.

Йодль начал общим и весьма длинным вступлением, в котором отметил, что Советский Союз без каких-либо на то оснований сосредотачивает свои силы на границе с Германией (Хейнрикс: 118 пехотных дивизий, 20 кавалерийских дивизий, 20 бронетанковых бригад и 5 бронетанковых дивизий. В протоколе Гролманна цифры отсутствуют). Это вынудило Германию к концентрации собственных сил. Тем не менее мы стремимся к мирному исходу. Если бы вспыхнула война против Советского Союза и большевизма, она бы действительно превратилась в крестовый поход, в котором наряду с Германией приняли бы участие и малые народы Европы (Венгрия и Румыния, предлагает Хейнрикс). У Германии нет привычки проливать кровь других народов ради достижения ее собственных целей. «Пусть каждый народ сам определяет, чего требуют его интересы. Поэтому на плечи финского народа не следует возлагать тяжелую ношу, сказал Йодль, ему надо лишь определить приоритеты, выполнение которых передается в область политических решений финнов» (протокол фон Гролманна).

Немецкий протокол намного точнее финской докладной записки излагает германские оперативные планы и предложения. В нем содержится 13 положений, каждое из которых заканчивается пометкой об одобрении финнами или по крайней мере изложением их мнения.

В случае войны германские войска, по словам генерала Йодля, через Прибалтику двинутся на Ленинград. Военно-морские силы блокируют Балтийское море, и Люфтваффе атакует канал, ведущий к Ледовитому океану. В то же время об операциях центральных и южных армий финнам ничего сказано не было. В записях Хейнрикса имеется момент, отсутствующий в немецком протоколе. Говорилось о том, что северное направление, которое также интересовало и Финляндию, важно с точки зрения общего исхода борьбы, ибо оно окончательно прерывает морские коммуникации России и Англии.

Намерения Германии, изложенные на основе протокола, можно вкратце представить в виде следующего перечня:

1. Организация командования будет таковой, что финские войска в Северной Финляндии будут подчинены Фалькенхорсту, тогда как немецкие силы в южной Финляндии подчинят Маннергейму. Финны одобряют.

2. Проведение операции в Петсамо планируется из-за никелевых рудников, после чего силами двух дивизий наносится удар в направлении Мурманск — Полярное. Просят финнов о проведении мобилизации в Петсамо, укрепление его обороны береговой артиллерией и минированием, а также обеспечение проводниками и разведывательными отрядами. Финны согласны.

3. Операция через Саллу на Кандалакшу проводится двумя дивизиями, прибытие которых маскируется как замена частей вдоль Полярного шоссе. Одна дивизия прибывает из района Киркенеса, вторая морем из Германии. Эти перевозки начнутся, скорее всего, в начале июня.

Немцы просили оказать помощь финским армейским корпусом, или, по крайней мере, одной дивизией пока войска не выйдут к старой границе. После этого финские части освобождались для решения собственных задач, например, в районе Ладоги, тогда как немцы продолжали бы движение на Кандалакшу. Хейнрикс считал главной задачей финских войск операции на южном фронте и предложил наступление на Кандалакшу вести только немецкими силами. В своей записке он отмечает, что германский фронт будет простираться от Ледовитого океана до южных районов Кухмо. Немцы ссылались на трудности с переброской дополнительных частей, и их просьба осталась в силе. Вопрос остался открытым.

Хейнрикс также пометил для себя, что использованные в Салле танковые подразделения после операции были бы переброшены на юго-восточную границу. Переброска заняла бы около пяти суток.

4. На юго-восточном фронте в направлении Ладожского озера задача финнов, подключающихся к действиям группы армий Север, двигавшихся на Ленинград, сводилась к тому, чтобы связать русские силы. «Не требуется кровавых сражений, поскольку русский фронт в связи с продвижением группы армий Север, рухнет сам по себе» (протокол Гролманна). Об этом можно подробнее переговорить завтра в ходе совещания в ОКХ.

Йодль, по словам Хейнрикса, сказал, что уставшая от Зимней войны Финляндии могла бы ограничиться связыванием сил противника на направлении Ладожского озера и не переходить к наступательным операциям «прежде чем рюсся дозреют и die Sache kommt von sich selbst in Bewegung»[4]. Хейнрикс, тем не менее, напомнил те направления удара, о которых он в январе говорил Гальдеру, в частности, о наступлении по побережью Ладоги и, если позволят обстоятельства, на Олонец. Гролманн пишет: «Именно здесь центр финляндских интересов, и поэтому финские войска не будут ожидать, а начнут наступление, исходя из своих возможностей».

5. Сразу решить вопрос о Ханко не представляется возможным, поскольку военно-воздушные силы Германии сосредоточены на главном фронте. Так как у финнов отсутствует специальное техническое оборудование, их просят сначала лишь блокировать Ханко. Через две-три недели пикирующие бомбардировщики выполнят свои задачи и будут свободны.

Финны считают, что база Ханко скорее направлена против Германии, чем Финляндии. Они надеются, что немцы возьмут на себя задачу по ее очищению, возможно с помощью финнов. Этим освободится две финских дивизии для использования на востоке. Немцы выражают сожаление, что переброска войск возможна только через Швецию, так что нападение запаздывает. Но с этим надо смириться, как бы это тяжело не было.

6. У финнов спрашивают их мнение об Аландских островах. Они хотят воспрепятствовать тому, чтобы русские закрепились на архипелаге, и предлагают немцам захватить 3–4 острова, тогда Финляндия формально может объявить мобилизацию против немцев. Немцы замечают, что это вопрос политический, который требует решения фюрера.

7. Для проведения воздушных операций немцы просили предоставить им аэродромы Кеми и Хельсинки. Финскую противовоздушную оборону необходимо развернуть в портах выгрузки, в Рованиеми и Кивиярви. Финны опасались подвергнуть столицу опасности, предоставив ее аэродром немцам. Финская противовоздушная оборона нуждалась в пополнении как снаряжением, так и боеприпасами. Финны указали на ранее предпринятую попытку закупить 80 истребителей и 65 бомбардировщиков, которые, тем не менее, не удовлетворили бы всей потребности. Эти вопросы остались в повестке дня.

8. О сотрудничестве военно-морских сил планируются непосредственные переговоры в Берлине.

9. Время начала мобилизации зависит от ряда обстоятельств. Немцы отправили бы корабли 5 июня, и они прибыли бы к месту назначения 8 июня, танки поступили бы 10–15 июня.

Финны заявили, что для мобилизации им требуется 9 дней. Озабоченность вызывает лишь возможный неожиданный удар русских и особенно помехи перевозкам войск со стороны военно-воздушных сил Советского Союза. Финны намерены отмобилизовать сначала 8 западных и затем 8 восточных дивизий, поскольку западные более подвержены опасности во время их переброски по железной дороге, Положение с продовольствием в Финляндии — например, с зерном и маслом — может ухудшиться, если американские поставки через Петсамо прекратятся. Финская армия нуждается прежде всего в боеприпасах, горючем и авиабензине.

10. Позиция Швеции может измениться, если ее железные дороги можно было бы использовать для перевозки войск.

11. Английское нападение на Норвегию теперь маловероятно, поскольку возведена очень прочная береговая оборона и у Англии не хватает тоннажа.

12. Дополнительные переговоры в Берлине можно провести: а) с представителями трех родов войск; б) начальником штаба армии Норвегия; в) начальником военных перевозок и представителями флота об организации перевозок в Финляндии.

13. Сохранение тайны важно в интересах самой же Финляндии, чтобы русские неожиданно не захватили инициативу.

Подводя итог, можно сказать, что на этой начальной стадии официальных переговоров Финляндия передавала Германии три направления: Саллу и восточный фронт вплоть до Кухмо, Ханко и Аландские острова. В Салле Финляндия позднее принимала участие в точном соответствии с предложениями, сделанными в Зальцбурге (1 дивизия). Она полностью взяла в свои руки также всю полосу от Саллы до Кухмо (2 дивизии), Ханко (только 1 дивизия, поскольку от нападения отказались) и Аландские острова (2 полка), т. е. обязательства, равные примерно 5 дивизиям.

Последним предметом переговоров в Зальцбурге был вопрос о том, когда можно ожидать реакции политического руководства Финляндии и главнокомандующего на представленные здесь соображения. И когда Йодль заявил, что речь, естественно, не идет о завтрашнем дне, но тем не менее, необходимо быстрое решение, Хейнрикс предложил понедельник, 2 июня. На следующий день в Берлине заметили, что этот день приходится на Троицу, и договорились о приезде высокопоставленного немецкого офицера в Финляндию во вторник 3 июня за получением ответа.

Гролманн заканчивает свой протокол замечанием Хейнрикса о том, что пребывание представителей Финляндии говорит о сделанном ею выборе, хотя политические полномочия пока отсутствовали. Таким образом, была выражена оценка характера переговоров в Зальцбурге.

4. Берлинские переговоры представителей сухопутных сил 26 мая 1941 г.

Продолжение встреч 26 мая в Берлине происходило в рамках составленного немцами общего плана, и поскольку ОКХ еще накануне получил протокол из ОКВ, переговоры в Берлине следует рассматривать как часть единого переговорного процесса. Задачи каждого из этих немецких штабов были определены заблаговременно, о чем в Берлине и повели разговор. Поскольку Норвегия и Северная Финляндия относились к фронтам, непосредственно подчиненным ОКВ, проблемы Северной Финляндии в Берлине более не рассматривались, за исключением некоторых вопросов координации. Но восточный фронт от Балтийского до Черного моря входил в сферу полномочий ОКХ. Разговор, таким образом, касался этой территории и особенно участия финнов со своего направления в операциях группы армий Север против Ленинграда.

С немецкой стороны переговоры возглавлял начальник генерального штаба ОКХ генерал-полковник Гальдер, которого помнили в связи с его поездкой в Финляндию в 1939 г. и с переговорами в декабре 1940 г. и в январе 1941 г. с Талвела и Хейнриксом соответственно. Гальдер по этой причине отложил свою инспекционную поездку в восточные районы и имел обстоятельный обмен мнениями с командующим ОКХ Браухичем по проблемам Финляндии.

Список немецких участников переговоров, в котором мы находим уже знакомые нам фигуры, был внушителен. Среди них — первый главный квартирмейстер генерал-лейтенант Паулюс, которого мы встречали в связи с планированием Барбароссы и четвертый главный квартирмейстер Матцки, которому военный атташе Рёссинг постоянно писал из Хельсинки, начальник Fremde Heere Ost полковник Кинцель, об апрельской поездке которого в Финляндию говорилось выше. Старший квартирмейстер генерал-майор Вагнер, генерал войск связи Фельгибель, начальник оперативного отдела полковник Хойзингер, который вел протокол, представитель начальника отдела военных перевозок подполковник Борк, пара адъютантов и Бушенхаген — каждый из них представлял свой род войск. От ОКВ присутствовал начальник иностранного отдела коммодор (капитан первого ранга) Бюркнер и подполковник Мюнх, который не упоминается в протоколе Зальцбурга. Военно-воздушные силы были представлены генерал-лейтенантом Богачом из Берлина, майором Кристом из штаба в Восточной Пруссии и начальником оперативного отдела 5 воздушной армии майор Брассером из Норвегии.

Гальдер сконцентрировал короткое, продолжавшееся полтора часа совещание на трех главных вопросах, на которые он хотел получить ответы финнов: начальная дислокация войск, время мобилизации, особые вопросы.

Он сообщил о главной цели немецких операций — очистить территорию севера России и добиться господства на Балтийском море. Для этого северная группа армий наступает на Ленинград. Остальные немецкие силы принимают участие на более южном направлении. Гальдер не в полной мере придерживался инструкций по сохранению тайны, поскольку Хейнрикс отметил, что генерал-полковник показывал на карте альтернативные варианты: направление Прибалтийские страны — Ленинград и Москва — Архангельск. Новейшие немецкие исследования свидетельствуют, что борьба между взглядами Гитлера, предпочитавшего удары по флангам и Гальдера, отстаивавшего наступление на Москву, продолжалась; Гальдер пытался разместить придаваемые северной группе войск танковые части на ее восточном фланге, чтобы впоследствии их можно было легко повернуть на Москву.

С финнами попытаются соединиться к востоку или к западу от Ладоги, в зависимости от немецкого продвижения. Финляндию просили сконцентрировать в этом районе войска, способные вести наступление по обоим берегам Ладожского озера. Высказано пожелание, чтобы финны сформировали здесь максимально сильную ударную группу, ведя оборону на остальных участках малыми силами.

Финны рассказали, что имеющиеся в их распоряжении 16 дивизий распределены следующим образом:

2 полка — Аландские острова,

2 дивизии — Ханко,

1 дивизия в Хельсинки, для обороны столицы,

4 дивизии для укрепления южного фронта между Ханко и Ладогой, а также частично для усиления погранвойск на юго-восточном и восточном фронтах,

2 дивизии около штаба армии Норвегия,

6 дивизий — ударная группа.

По первоначальному мнению финнов, концентрацию названных войск выполнить невозможно. Лишь после продолжительного обсуждения они согласились изучить вопрос о возможности концентрации сил немногим к северо-западу от Ладожского озера с тем, чтобы можно было вести наступление вдоль его западного или восточного берега. Усиление ударной группировки связывалось с обещаниями немцев взять на себя Аландские острова и Ханко, что позволит перебросить финские части на восток, в противном случае это усиление было возможно только с освобождением войск к востоку от Саллы или после захвата Ханко.

Вторым вопросом обсуждался срок объявления мобилизации. По мнению Гальдера, она могла бы начаться на 14 день после начала операции. Поэтому мобилизацию в Финляндии не следовало предпринимать до германского нападения. Исключение составляли лишь финские войска, приданные Фалькенхорсту.

Финны заметили, что армия Финляндии в настоящее время находится на мирном положении. Без привлечения излишнего внимания личным составом возможно дополнить только имеющиеся части, однако их сил хватает только для выполнения задач по прикрытию. Провести всеобщую мобилизацию с 8 по 16 июня — одновременно с переброской немецких войск в Лапландию, не представляется возможным из-за недостатка подвижного состава. Финны предлагали начать мобилизацию только после 16 июня, имея в виду также разгар посевной кампании. ОКХ согласился с этими предложениями. Гальдер подчеркнул лишь, что развитие политической ситуации может повлиять на сроки мобилизации в Финляндии.

Наконец, перешли к обсуждению особых вопросов. Подтвердили, что для поддержания контактов с финским главным штабом в Финляндию направят штаб связи, подчиняющийся германскому военному атташе в Хельсинки. Для этой цели в максимально короткие сроки организуют канал шифрованной связи.

Первый специальный вопрос, поставленный на обсуждение, касался материальных поставок в Финляндию. Теперь он был сформулирован более широко, чем сутки назад в Зальцбурге. Прежними по объему оставались запросы по средствам противовоздушной обороны и боеприпасам, количество самолетов возрастало до 100–200 единиц, совершенно новыми были пожелания в отношении грузовиков, танков и радиооборудования. Но теперь полностью было забыто зерно и масло, прочие виды боеприпасов, горючее и авиабензин, поскольку их поставки рассматривались (по предложению Гальдера) в иных ведомствах.

Уже в тот же день 26 мая финнам была предоставлена возможность посетить штаб военно-воздушных сил, поскольку их запросы в этой области, как мы видели, были слишком высокими. На следующий день 27 мая финнам организовали визит в ведомство по экономике и вооружениям. По ходу совещания немцы делали подробные записи, но не давали никаких обещаний. У финнов даже сложилось представление, что они с высокомерием относились к просьбам о поставках оружия, хотя и вынуждены были принимать гостей по приказу Гальдера.

Составленный полковником Хойзингером протокол заканчивается, как и в Зальцбурге, указанием на то, что 2 июня в Хельсинки прибудет представитель ОКХ за ответом финской стороны. Это говорит о том, что и немцы вполне осознавали характер переговоров: в Берлине рассматривались лишь предложения, решения не принимались.

28 мая 1941 г. Бушенхаген телеграфировал в Осло, в штаб армии «Норвегия»: результат переговоров пока неудовлетворителен, поскольку «у дружеской делегации отсутствовали полномочия». И поскольку теперь достаточно широкие офицерские круги Германии были посвящены в дела, имевшие чрезвычайную политическую значимость, Кейтель от имени фюрера издал 28 мая 1941 г. новый приказ о сохранении тайны, подтверждавший аналогичные документы более раннего времени. В связи с этим для финских официальных лиц, из которых в суть происходившего было посвящено лишь высшее руководство страны, предстояло выдумать приемлемое объяснение согласованных мероприятий до того, как приступят к их реализации. Все германские дела военного характера поступали в Финляндию отныне через командующего армией «Норвегия», которому отныне должны были заранее представляться все командируемые в Финляндию немецкие офицеры.

5. Военно-морские переговоры в Берлине 26 мая 1941 г.

Официальные финско-германские военно-морские переговоры о взаимодействии начались в рамках изложенных выше встреч в Зальцбурге 25 мая, в ходе которых военно-морской флот Финляндии в составе делегации генерала Хейнрикса представлял начальник штаба военно-морских сил коммодор Сванте Сундман. Здесь лишь вкратце затронули проблемы флота, поскольку их непосредственное обсуждение переносилось в Берлин. На этих переговорах Германию представляли начальник оперативного отдела военно-морского штаба контр-адмирал Фрикке, коммодор Монтигни (Montigny) и капитан третьего ранга Райнике. Из немецкого протокола, насчитывающего 9 страниц, заимствованы и в сжатом виде изложены следующие положения.

В вежливой форме отметили, что сотрудничество военно-морских сил Германии и Финляндии «планировалось для достижения наивысшей эффективности». Это взаимодействие могли бы возглавить генерал-адмирал Карле (Marinegruppenkommando Nord в Киле) и вице-адмирал Шмундт (командующий крейсеров, базирующихся на Свинемунд). Из Германии в Хельсинки может быть направлен штаб связи (контр-адмирал фон Бонин) и из Финляндии в Киль соответственно офицер связи в штатском, который с началом операций был бы переведен в Свинемунде.

Германия заявила о том, что она закроет для советских кораблей выход из Балтики, прекратив на какое-то время, чтобы свести к минимуму потери в тоннаже, все торговое судоходство на Балтийском море. Она планирует активное минирование западной акватории Финского залива от побережья Финляндии к югу, которое произведет из Мемеля и Пиллау. С этой целью будут также использованы торпедные катера. Немецкие подводные лодки действуют в центральной части Балтики и в непосредственной близости от советских баз у выхода из Финского залива.

После этого немцы задали своим гостям ряд вопросов. Верит ли Финляндия в возможности советского флота вести оборону? Сундман полагал, что они могут учесть уроки первой мировой войны и заметил, что во время Зимней войны русские подлодки действовали хорошо. Финны ждут энергичного минирования и активных действий подводных лодок. Какие операции способна вести Финляндия? Сундман заметил, что тихоходные бронированные надводные корабли лучше подходят для оборонительных акций и что финские подлодки и торпедные катера устарели. Но несмотря на это, в Финском заливе можно вести и наступательные действия. Планы военных операций следует, тем не менее, пересмотреть, поскольку они основывались на том, что Финляндия будет вести войну против Советского Союза в одиночестве. Возможности Германии для проведения операций в финских водах Сундман оценил как благоприятные при условии, если вовремя удастся подготовить базы. Сундман полагал, что немцам следует захватить Аландские острова, для переброски немецких войск можно было бы использовать финские суда. На это Фрикке сразу же заметил, что финские части для выполнения этой задачи предпочтительнее, в качестве подкреплений можно использовать специальные немецкие войска, например, береговую артиллерию. На вопрос о проблемах снабжения Сундман отметил необходимость заблаговременного обеспечения горючим и создания его запасов. При этом опасность воздушных налетов была бы меньше, чем в Зимней войне, т. к. сухопутный фронт связал бы теперь подавляющую часть военно-воздушных сил Советского Союза.

Далее встал вопрос о продолжении переговоров по флоту. Фрикке предположил, что после того как работа комиссии Хейнрикса получит одобрение президента Финляндии и Маннергейма, в Германию может быть направлена новая делегация, у руководителя которой должны быть полномочия для заключения соглашений. Таким образом, обсуждение вопросов по флоту пошло иным путем, чем по сухопутным и военно-воздушным силам. Последние велись в Хельсинки (полковники Бушенхаген из ОКВ и Кинцель из ОКХ, с 3 по 6 июня 1941 г.), тогда как переговоры военно-морских ведомств должны были продолжиться в Берлине. Можно задаться вопросом, в этом ли заключается причина того, что сотрудничество флотов отличалось большей организационной четкостью по сравнению с другими родами войск. С другой стороны, и сам характер взаимодействия способствовал этому: Балтийское море с его заливами, в границах которого предстояло сотрудничество — весьма небольшая акватория, и силы обеих сторон были ограничены.

Из финских планов Сундман поставил на первое место операцию против Ханко и операцию по оккупации Аландских островов. В данный момент флот сосредоточен вблизи Турку, но его можно в любой момент перевести в Хельсинки. В связи с этим обсуждались вопросы минирования, связи, пеленгации. Фрикке изложил также задачи финского флота в Финском заливе и вблизи Ханко и подчеркнул необходимость захвата Аландских островов до того, как русские предпримут ответные действия. Сундман поддержал Фрикке, хотя вновь заявил о необходимости уточнения планов операции.

В конце контр-адмирал Фрикке еще раз подчеркнул, что эффективность совместных действий на море требует консолидации управления, хотя флот Финляндии полностью самостоятелен в своих оперативных планах и тактическом руководстве. Коммодор Сундман согласился с этим мнением и заверил о готовности сотрудничать с немецкими штабами именно в этом духе. С точки зрения финских военно-морских сил достижение быстрого согласия с немцами проистекало прежде всего по той причине, что оно наилучшим образом отвечало главной задаче флотов — охране морских коммуникаций.

Возвратившись 28 мая в Хельсинки, Хейнрикс сразу же доложил Маннергейму и присутствовавшему при этом министру обороны Валдену о результатах поездки. Они одобрили предпринятые меры. Доклад Хейнрикса президенту состоялся 29 мая. Проинформировать премьер-министра и министра иностранных дел, судя по всему, возлагалось на Рюти.

Предложение, которое делегация генерала Хейнрикса привезла из Германии, являлось по сути дела просьбой об участии в наступательной войне. Возможность действительной оборонительной войны, в которой немцы своими войсками лишь помогли бы оказавшейся жертвой нападения Финляндии защитить свою территорию, даже не рассматривалась, не говоря уже о том, что бы существовали какие либо планы, закрепленные в документах. Совместная оборона не входила в расчеты, в таком сотрудничестве Германия была просто-напросто не заинтересована. Но в то же время от Финляндии поначалу не требовалась полномасштабная наступательная война на территории противника, довольствовались меньшими жертвами. Было достаточно того, как указывал в Зальцбурге Йодль, если бы в распоряжение немцев были предоставлены коммуникации для транзита войск и военные базы, если бы мобилизацией финской армии советские войска оказались связанными на границе с Финляндией. Это решение соответствовало бы поведению Болгарии, которая сама, не участвуя в военных действиях, пропустила немецкие войска в Южную Югославию. Или могли бы, после того как немецкое наступление уже решило исход борьбы, принять участие в легком захвате своей прежней территории, как это недавно сделала Венгрия в Югославии. Шведский посланник в Финляндии Стиг Салин 23 апреля 1941 г. предполагал, что финны надеялись именно на такое развитие событий. Или можно было активными действиями нескольких дивизий сломить сопротивление главных сил противника и, как предлагал Гальдер в Берлине, попытаться вернуть собственные потерянные территории и присоединить новые, как это сделала Румыния в июне 1941 г. Таким образом, от Германии исходили различные варианты, но все они отрицали ведение пассивной обороны. Высшее, государственное и военное руководство находилось перед принципиальным выбором. Его собственных целей никто не спрашивал: или участие в наступлении, или же уход в сторону.

6. Финские политические пожелания Берлину 30 мая 1941 г.

В мае 1941 г., как уже отмечалось, Германия озадачила мировое сообщество необоснованными слухами о том, что она ведет с Советским Союзом серьезные переговоры о временной аренде Украины и о пропуске немецких войск на Ближний Восток. В Ираке 2 мая 1941 г. начался прогерманский путч, который к 1 июня англичанам удалось подавить. Кивимяки сообщил об украинских слухах Рюти уже 3 мая, а 9 мая он отослал информацию в министерство иностранных дел. Шведскому посланнику в Берлине Рихерту он высказал предположение об уже начавшихся переговорах. Аналогичные сведения поступили из финляндского посольства в Лондоне. На заседании комиссии по иностранным делам парламента министр иностранных дел Виттинг 14 мая также сообщил о слухах относительно намерения Германии арендовать Украину. При этом он заявил, что вряд ли война вспыхнет в ближайшее время.

Создается впечатление, что немцам удалось использовать наших дипломатов для распространения слухов об Украине. Позднее они уже расползались сами по себе. Наш посланник в Будапеште 11 июня, а в Вашингтоне 12 июня сообщали о них в министерство иностранных дел Финляндии. Прокопе в середине июня даже выяснил, какие условия Германия выставляла Советскому Союзу (!). Президент Рюти, выступая 30 мая в правительстве с изложением внешнеполитической обстановки, еще верил в эти слухи. В то же время из нашего посольства в Берлине поступали новые сигналы, подтверждавшие германскую мобилизацию на востоке.

Военному кабинету на фоне этих слухов о переговорах предстояло определить свою позицию: или решать вопрос о границах в мирных рамках, в соответствии с высказанными Германии предложениями (после письма Кивимяки от 17 мая), или же идти к цели военным путем при военном сотрудничестве с Берлином (после визита Шнурре 20 мая 1941 г.). К обоим из этих вариантов, ввиду существовавшей ситуации, следовало отнестись равнозначно. Ответ на первый вариант можно было подготовить заранее, но не отсылать его, пока не станут известными результаты военных переговоров. Они стали известны Маннергейму и Валдену лишь вечером 28 мая, Рюти (и, очевидно, гражданским членам правительства — Рангелю и Виттингу) утром 29 мая.

Ответ Берлину был сформулирован у президента Рюти в субботу 30 мая в ходе начавшегося в 12.30 заседания, на котором присутствовали Рюти, Виттинг, Валден, Кивимяки, Пакаслахти, а также Маннергейм, Хейнрикс и Талвела. Это совещание нельзя рассматривать как нормальное заседание военного кабинета, поскольку на нем отсутствовал Рангель и присутствовало четверо «дополнительных» участника. Правда, их представительство было бесспорным: Талвела и Хейнрикс были приглашены как специалисты, выполнявшие эмиссарские поездки в Германию соответственно осенью и весной 19401941 гг.; Кивимяки — по той причине, что ему предстояло продвигать обсуждаемые проблемы в Германии; Пакаслахти, начальник канцелярии министерства иностранных дел, — для ведения протокола. Нельзя отрицать, что важные решения были приняты в очень узком и даже неофициальном кругу. «Горстка людей взяла на себя ответственность за все это», — писал Вяйнё Войонмаа своему сыну 15 июня 1941 г.

Самое главное, естественно, заключалось в гарантиях независимости Финляндии. Покушение на этот статус означал для Германии casus belli, начало войны, как в этом президента Рюти уверял 20 мая Шнурре. По вопросу о границах следовало руководствоваться только что представленным предложением ставки, согласно которому главным являлось восстановление рубежей 1939 года. В стране еще ощущался недостаток продовольствия, так что просьба о его импорте являлась вполне естественной. С Советским Союзом продолжался спор о никелевых рудниках, который следовало разрешить, обострился вопрос о судьбе Энсо. Советский Союз требовал права на поднятие там уровня воды, что привело бы к падению мощности запланированной финнами электростанции в Валлинкоски. Паасикиви в Москве на протяжении долгого времени упорно противился этим планам. Последнее пожелание касалось океанского рыбного промысла близ Петсамо. Финляндия надеялась на получение современных траулеров и в то же время хотела сохранить за собой только узкую рыболовную зону в три морских мили.

Рекомендация о рассмотрении вопросов невоенного характера «по гражданской линии» являлась свидетельством того, что финны действительно верили в проходившие дипломатические советско-германские переговоры. Об этом говорит и депеша Кивимяки в собственное министерство иностранных дел: «Когда я 31 мая 1941 г. посетил государственного секретаря Вейцзекера с изложением наших планов по восстановлению старой границы, получению территориальных компенсаций в Восточной Карелии за возможно уступаемые Советскому Союзу районы на Карельском перешейке, а также наших пожеланий экономического характера, было высказано предположение, что последние могут быть достигнуты через заключаемое соглашение между Германией и Россией».

Вернувшись в Берлин 31 мая 1941 г., Кивимяки сразу же был принят Вайцзекером, которому были переданы ответ и предложения Финляндии в их полной форме, со всеми далеко идущими пожеланиями в отношении границ. Военный атташе Вальтер Хорн сделал в своем дневнике важную запись: «31.5. Министр Кивимяки вернулся сегодня из Финляндии. Он говорит о примечательных вещах. Конференция в посольстве была в высшей степени интересной, в не меньшей, чем тот документ, который отослали государственному секретарю Вейцзекеру. Это часть истории Финляндии!»

4 июня министерство иностранных дел Финляндии информировало Кивимяки о ходе военных переговоров, проходивших в Хельсинки. «В наших беседах мы теперь в самой общей форме затронули дела, не относящиеся к военной сфере. На тот случай, если бы удался переговорный процесс, мы подтвердили свои пожелания относительно гарантий и поставок продовольствия». Эту новую и сдержанную линию поведения можно, таким образом, считать заблаговременной подготовкой Финляндии к мирному исходу событий.

7. Военные переговоры в Хельсинки 3–6 июня 1941 г.

Из-за известного раскола в военном руководстве Германии в Хельсинки для ведения переговоров прибыло два представителя. Поскольку Норвегия входила в сферу управления ОКВ, представителем этого верховного органа стал начальник штаба армии «Норвегия» полковник Бушенхаген. Восточный фронт в свою очередь находился под началом ОКХ. Представителем этого штаба германских сухопутных сил был назначен начальник восточного разведывательного отдела (Fremde Heere Ost) полковник Кинцель. Оба, как мы уже видели, неоднократно бывали в Финляндии. Щепетильно соблюдавший формальности Маннергейм не принимал участия в переговорах, поскольку из Германии были направлены офицеры далеко не высшего ранга. Он поручил эту миссию Хейнриксу и офицерам, которые соответствовали уровню полковника в германской армии (полковник Тапола и полковник Роос).

Уже финский историк Арви Корхонен в своем исследовании «Барбаросса» (1961 г.) отметил, что эти переговоры не являлись, как это было принято у немцев, совместными заседаниями, в ходе которых среди большого числа участников происходило открытое обсуждение проблем в заранее оговоренной последовательности. В данном случае они скорее напоминали совместную штабную работу отдельных лиц и небольших групп по заданной тематике. Когда впоследствии оба главных немецких переговорщика свели результаты трехдневных трудов в единый, обширный протокол — чего финны со своей стороны не сделали, получился документ, представлявший слишком официальную картину условных переговоров. Важные, даже окончательные решения, тем не менее, без сомнения были приняты.

Что же, собственно, было решено в Хельсинки? Там договорились о далеко идущем, проработанном до деталей, военном сотрудничестве. На практике, буквально через несколько дней, оно вылилось в переброску (с 7 июня по суше и с 10 июня морем) немецких войск в Лапландию, количество которых значительно превышало соглашение о транзите; тайное прибытие немецких кораблей в финляндские шхеры (14 июня) и, наконец, появление немецких самолетов на некоторых аэродромах Финляндии (20 июня). Формально это было сделано на том основании, что «в результате совместных переговоров сторон была прояснены политические вопросы». Такого политического соглашения между странами, несмотря на интенсивные поиски, обнаружить не удалось и поэтому можно предположить, что между Германией и Финляндией отсутствовал формальный союз. Но в Финляндии целиком следовали духу и букве Хельсинкских протоколов. Кажется вполне очевидным, что политический документ решили не вырабатывать, поскольку он одинаково плохо вписывался в политическую ситуацию и Германии, и Финляндии. И все же, исходя из реального развития событий, необходимо признать существование политического взаимопонимания, сложившегося между странами. Никто из финляндского руководства не протестовал против развития событий, политика содействовала военным акциям, которые вели к войне. Выше уже было отмечено, что даже при отсутствии «большого договора» неоднократно принимались отдельные политические акции, которые известным образом компенсировали отсутствие общего соглашения. В ходе подготовки к нападению политическая сторона дела разом была приведена в порядок ради подобного неоформленного договором сотрудничества, которое наилучшим образом отвечало интересам обеих стран. К такому политическому сближению следует причислить и проявленное военными переговорщиками Германии понимание существовавшей у финнов «технической» процедуры, когда, например, они говорили о «государственно-правовых прерогативах» президента (имея в виду парламент, решающий вопросы войны и мира); указывали на важность того, чтобы русские выглядели агрессором или отмечали фатальное влияние правительства Квислинга на совместное сотрудничество.

Специалисты государственного права называют подобные отношения, которые нередки в мировой истории, коалицией. Хотя и нельзя сказать, что в ходе переговоров в Хельсинки юридически была оформлена коалиция Германии и Финляндии, следует все же считать, что, согласно достигнутым договоренностям, названные страны в течение следующих ближайших недель на практике стали компаньонами по коалиции. Согласие высшего политического руководства Финляндии явилось основой для начала переговоров. Политическое решение, таким образом, приходится на смену фазы луны (самое позднее 2 июня, но очевидно и раньше — 30 мая).

Финляндия уже во время переговоров в Хельсинки уверилась в том, что военный вакуум в Лапландии — при отсутствии ныне шведов, находившихся здесь во время Зимней войны — будет заполнен немцами. Хотя просьбы о дополнительных войсках в Лапландию, в Ханко и на Аландские острова не дали больших результатов, в целом группировка немецких войск достигала пяти дивизий, столько же в свое время ожидалось и от «союзной Швеции». Политики также расценивали получение помощи в виде воинских частей как важный фактор стабильности. «Полагали, что пребывание немцев в стране было для нее несомненной поддержкой, поскольку собственных сил на более чем тысячекилометровый фронт не хватало», заявил на процессе по делу над виновниками войны Вяйнё Таннер.

В сущности решение Финляндии об участии в плане Барбаросса на стороне Германии приобрело окончательный характер в ходе переговоров, состоявшихся в Хельсинки с 3 по 6 июня 1941 г. Роковое для страны решение принял узкий правительственный круг, а не официальная комиссия правительства по международным делам или правительство в полном составе, не говоря уже о парламенте.

8. Военно-морские переговоры в Киле 6 июня 1941 г.

Новый раунд переговоров по флоту состоялся в Киле 6 июня 1941 г. — в соответствии с решением, принятым в Берлине 26 мая 1941 г. До этого коммодор Сундман побывал в Финляндии, чтобы получить согласие президента и маршала на продолжение контактов. Как видно из подробного немецкого протокола, Германию представляли командующий крейсерами вице-адмирал Шмундт, начальник штаба Marinegruppe Nord коммодор Клюбер, военно-морской атташе контр-адмирал фон Бонин и Fliegerfuhrer Ostsee подполковник фон Вильдт, а также коммодор Финляндии Сундман. С каждой стороны в переговорах участвовало несколько офицеров менее высокого ранга (из Финляндии — капитан третьего ранга Аймо Саукконен и капитан второго ранга Унто Юурамо). Финская делегация прилетела на немецком самолете через Кенигсберг в Берлин и оттуда вечером 5 июня поездом прибыла в Киль.

Переговоры, как свидетельствует протокол, начались с констатации гипотетических вариантов развития. Германия и СССР поддерживают в политической области дружественные отношения, но концентрация Советским Союзом своих сил в приграничной зоне создает сложную обстановку. Политические решения еще не приняты, но задача военных — осуществить необходимые приготовления. Так, направляемые в Северную Норвегию грузы уже находятся на пути в Финляндию, о чем известили советское правительство. В данном случае, конечно же имелась в виду переброска морем большого количества немецких войск в Лапландию (Операция Planfuchs, в ходе которой прибыло свыше 30 тысяч солдат). Они начали прибывать в порты Северной Ботнии через два дня и вплоть до середины июня операцию можно было камуфлировать как усиление германских войск в Норвегии.

В ходе переговоров следовало обсудить: 1) оперативные планы Германии и 2) и определить, каким образом финский флот может их поддержать. Поскольку военные действия против Англии не ослабевали, Германия не могла держать на Балтике крупные силы. На поставленный финнами вопрос — сможет ли Германия поддержать крейсерами и истребителями захват Аландских островов — отрицательный ответ был дан именно по этой причине. Прямого интереса в отношении Аландов Германия не проявляла, поскольку пришлось бы учитывать позицию Стокгольма. Появление немцев на архипелаге могло бы толкнуть нейтральную Швецию в объятия западных держав, чего не могла допустить Германия, нуждавшаяся в получении шведской железной руды.

Германские представители подробно охарактеризовали операции по минированию выхода из Финского залива и действия торпедных катеров и подводных лодок. Цель заключалась в том, чтобы воспрепятствовать или по крайне мере затруднить выход советских подлодок из Финского залива.

От Финляндии просили два минных заградителя, на каждом из которых находилось бы по 100 мин, помощи в установке двух заграждений, а также корабли для обнаружения и борьбы с подводными лодками. Далее просили предоставить право на плавание и проведение операций в водах архипелага, минирование внутреннего судового хода — что уже планировалось финнами, а также минирование и блокирование подходов к Ханко артиллерийским огнем. В этой связи вновь был зачитан протокол предыдущих переговоров, где говорилось о том, что окончательный захват Ханко может быть осуществлен только после успешных наземных операций германской армии, т. е. не ранее чем через три недели после их начала. Ранний захват Суурсаари на этих переговорах немцы считали уже не актуальным.

Основные военно-морские силы Финляндии были сосредоточены в районе Турку и Аландских островов, но для предстоящего взаимодействия уже начались приготовления по наращиванию сил вблизи Хельсинки. Все подводные лодки, торпедные катера (5) и минные заградители (кроме двух, которые оставались в районе Турку и Аландов), переводились в Финский залив. Финны полагали, что русские будут вести операции в южной части залива. Поэтому задача заключалась в постановке минных полей поперек всего Финского залива, на что требовалось три выхода в море. Подводные лодки должны были вести операции в его восточной части. В ходе обсуждения пришли все-таки к такому заключению, что постановка минных заграждений в три этапа в условиях начавшихся боевых действий вряд ли возможна. Успех мог быть достигнут только в результате внезапной и масштабной операции в ночь накануне войны. Этому немецкому плану было отдано предпочтение. Поскольку вступление Финляндии в военные действия зависело от политической ситуации и могло запоздать, Германии самой предстояло выполнить постановку минных полей. В силе осталась просьба Германии к финнам о возведении заграждений между ними.

Финские подводные лодки могли таким образом оперировать к востоку, а немецкие — к западу от этого минного пояса. Этим самым избегали и тех сложностей, которые могли бы возникнуть при проведении совместных операций.

После этого обсуждались вопросы связи. Финляндию просили установить в Турку или Хельсинки мощную радиостанцию, которая должна поддерживать связь с Германией и между названными городами. Еще лучше — послать офицеров связи, поскольку обмен только шифровками представлялся недостаточно эффективным.

На просьбу финнов о материальных поставках ответили, что она, видимо, может быть удовлетворена. Что касается пеленгаторов, мин и глубинных бомб, необходимо испросить мнение Берлина, но во всяком случае глубинные бомбы можно послать в большом количестве. Когда морской атташе Германии высказал предложение о необходимости оставить Финляндии время на мобилизацию, ему ответили, что это компетенция политиков и данный вопрос не обсуждается. Германские военно-морские силы предполагают, в соответствии с данными инструкциями, что в их распоряжение еще до начала войны передадут морские базы. Если таких политических предпосылок не будет, то Финляндия не сможет оказать выше оговоренную помощь. Но и в данном случае корабли Германии могли бы осуществить свою операцию, начав движение из финских портов. Как Финляндия отнеслась бы к возвращению немецких кораблей в свои порты, решилось бы в зависимости от конкретной политической ситуации, а она в свою очередь определялась не правом, а силой. Точные слова, которые обнажают характер мышления!

9. Финское правительство 9 июня 1941 г. информируют о первых мерах предосторожности

Реальное решение финского правительства приходится, таким образом, самое позднее на июнь месяц, хотя следует признать, что политическое решение имело под собой в тот момент крайне узкую базу военного кабинета. Поэтому президент Рюти 9 июня.1941 г. на заседании государственного совета сделал обширный обзор международного положения, в котором он сначала сообщил о расширении немецкого транзита в Лапландию. Лишь на этом заседании все правительство Финляндии узнало о военном сотрудничестве с Германией, которое было предпринято президентом и военным кабинетом правительства.

По оценке Рюти, Германия отправила к своей восточной границе 200 дивизий, много танков и самолетов. «Говорят о том, что переговоры продолжаются. Они теперь носят не экономический, а военно-политический характер. Требования, видимо, идут достаточно далеко, чужие права и чужие выгоды, очевидно, сейчас являются предметом торга. Требования Германии таковы, что великая держава вряд ли может с ними согласиться. Сталин, по-видимому, попытается сохранить мир и пойти на далеко идущие уступки, но и у него есть свои генералы и свои националисты. Тот механизм, который запущен каждой из сторон, настолько велик, что его крайне трудно остановить. Румыния и Венгрия также стоят под ружьем. Конфликт может достичь своего апогея, пожалуй, до Иванова дня. Нам следует предпринять меры предосторожности, военное руководство призвало на чрезвычайные сборы некоторые части и планирует их увеличение. Война вспыхнет, видимо, — если вообще вспыхнет — на территории между Балтийским и Черным морями и распространится на север лишь позднее».

Признав, таким образом, начало первого, скромного, этапа мобилизации, Рюти пространно говорил об антифинляндских акциях Советского Союза после Московского мира. Свое заключение он облачил в следующую форму:

«Если между Германией и Россией сейчас вспыхнет война, это пойдет на пользу всему человечеству. Германия ныне является единственной страной, способной разгромить или, по крайней мере, существенно ослабить Россию… Максимально возможное ослабление России — условие нашего спасения. Если Россия выиграет войну, наше положение станет сложным, даже безнадежным. Россия сейчас невероятно сильна. Если ей удастся — при продолжающейся борьбе великих держав — обеспечить для себя еще год мирного развития, ни Германия, никакая другая держава уже не сумеют ее сокрушить. Таким образом, как бы это ужасно ни звучало, мы должны желать возникновения войны между Германией и Россией, рассчитывая при этом на то, что сами сможем остаться за ее пределами».

На основе этого известного фрагмента из выступления Рюти эстонский исследователь Херберт Вайну выстраивает свою теорию о конечных целях «большой стратегии» высшего финляндского руководства в начале 1941 г. Согласно ей, Финляндия намеревалась при поддержке Германии овладеть лесными богатствами Восточной Карелии и в то же время сохранить по отношению к Западу максимально возможный нейтралитет, который бы не привел к разрыву или, по крайней мере, к существенному ухудшению дипломатических отношений. В случае неблагоприятного для Германии исхода войны, Финляндия смогла бы таким образом с помощью западных стран сохранить за собой завоеванные территории. Имеющиеся источники не дают нам возможности делать столь далеко идущие выводы. Без сомнения, Рюти испытывал страх перед Советским Союзом и не был чужд проанглийских симпатий. Но, принимая во внимание тогдашнюю обстановку, я видел бы основную причину — в его стремлении добиться согласия с левыми членами кабинета, которые в противном случае могли бы выступить и против расширяющегося транзита, и против начинающейся мобилизации, поскольку и то, и другое было для них полной неожиданностью.

И тем не менее левые министры оказали сопротивление. Пеккала выступил против всяческой мобилизации: «Народ не желает войны, когда нет даже хлеба». Его поддержал Фагерхольм. Наиболее зажигательные речи в поддержку предложенных президентом акций произнес аграрий Кукконен. Правительство после дискуссии поддержало президента в вопросе о частичной мобилизации, а левые министры, несмотря на свою оппозицию, не поставили вопроса о доверии. Надо все же заметить, что о деталях военных переговоров и их результатах правительство осталось все-таки в неведении.

Приказы о частичной мобилизации, о которой Маннергейм и Хейнрикс докладывали Рюти еще 6 июня, были разосланы уже в тот же день, 9 июня 1941 г. Таким образом, мобилизация началась в оговоренные с немцами сроки — 10 июня, не встретив при этом никакого политического противодействия.

Конфиденциальная информация о начале сотрудничества с немцами, о частичной мобилизации и о позиции президента по вопросу о войне на востоке распространилась в политических кругах страны уже 9 июня. Парламент еще не был распущен на летние каникулы.

Рюти лично следил за распространением этой информации. Он сообщил ее посетившей его 10 июня 1941 г. делегации Аграрного союза, в которую входили Пилппула, Ниукканен и Вестеринен; при этом присутствовал и премьер-министр Рангель. На следующий день, 11 июня, Рангель, разъясняя суть дела, предпринял серию информационных встреч с представителями некоторых парламентских фракций: с Салмила и Каресом (ИКЛ), с Паананеном и Линкомиес (коалиционная партия), с Хейниё и Никула (прогрессивная партия). Еще через день, 12 июня, премьер-министр выступил перед социал-демократической фракцией парламента и перед главными редакторами ведущих финляндских газет. В результате, политические лидеры страны 11 июня уже были хорошо проинформированы о сложившейся ситуации и получили перед важным заседанием парламентской комиссии по иностранным делам два дня на размышление. Ответственность за политический курс была, таким образом, поэтапно перенесена с узкого состава военного кабинета на все правительство.

В этой ситуации оппозиция должна была перейти к радикальным действиям, направленным на отставку правительства, если она действительно этого хотела и верила в свою способность до последнего противиться прогерманской линии кабинета. Однако, за исключением эмоциональных всплесков и сетований, ничего подобного ни в документах, ни в дневниковых записях не просматривается.

Поскольку по прошествии четырех дней с момента обнародования первой информации не последовало каких-либо резких протестов, следует предположить, что к очередному ходу правительства в стенах парламентской комиссии по иностранным делам большинство политиков различных партий в принципе уже одобряли действия кабинета.

10. Заседание парламентской комиссии по иностранным делам 13 июня 1941 г.

О внешнеполитической ситуации комиссию по иностранным делам парламента проинформировали 13 июня 1941 г. В нашем распоряжении имеется два протокола: официальный — краткий, из которого можно почерпнуть сведения об участниках и времени заседания, а также неофициальный — более пространный, хранящийся в бумагах Ниукканена. Последний, без сомнения, основан на стенографической записи, поскольку в ней чувствуется стиль устного выступления, диалектизмы, оборванные, незаконченные фразы. Этот протокол почти полностью был опубликован в 1945 г. Фричем, но без указания источника, места и времени проведения заседания. В то время он, видимо, еще считался секретным документом. Третьим документом, который сопоставим с протокольной записью, является двумя днями позже составленный отчет проф. В. Войонмаа, председателя заседания.

Инициативу по проведению заседания проявил Войонмаа. В официальном протоколе отмечено, что Виттинг прибыл на него «по договоренности с председателем». В связи с обострением международного положения и ожиданием новостей после известного заседания правительства (9 июня 1941 г.) на заседании комиссии из 17 ее постоянных членов присутствовало 14, практически все кандидаты в члены, т. е. около 9 % состава парламента. Поскольку военный кабинет уже в самые ближайшие дни планировал расширение мобилизации, а члены парламента в конце недели (с вечера пятницы 13 июня до вечера понедельника 16 июня) разъезжались по всей стране, то по сути дела это была последняя возможность получить широкие политические полномочия перед принятием ответственных решений.

Виттинг сразу же приступил к делу. «Объявлены чрезвычайные сборы, — начал он. — Ситуация определяется развитием мировых событий. Одна полномасштабная немецкая дивизия находится в Финляндии по пути на север и вторая, недоукомплектованная, — на марше к югу. У нас не было никакой возможности избежать этого.

Румыния отмобилизовала 30 дивизий, Венгрия — свыше 20, у Германии находится под ружьем около 200 дивизий. На границе с Россией, таким образом, сосредоточено около 5 млн. человек. Для Финляндии опасность представляет Ханко и возможность неожиданного удара русских в северной части Финского залива. Поэтому Финляндия 10 июня провела мобилизацию 30 тысяч молодых людей. Тотальная мобилизация сейчас не предусматривается». Виттинг определенно ошибся, говоря о сроках частичной мобилизации. Решение о ее проведении было принято 14 июня и началась она на следующий день.

Виттинг рассказал о том, что в Берлине Молотов требовал ликвидировать Финляндию, но Германия этого не допустила. Когда он подчеркнул конфиденциальный характер этой информации, из зала заседания донесся возглас: «Все же об этом знают». По мнению Виттинга, соглашение о транзите и вооружение армии сделали наше положение более безопасным, чем осенью 1939 г.

Германия, — сказал Виттинг, — спросила прямо: вы за нас или против, принадлежите Востоку или Западу? Индикатором, среди прочего, являлось решение Финляндии о проведении вербовки в отряды СС. Финляндия согласилась на это, закрыв глаза, но когда в них ушло 1200 человек, вербовка закончилась, хотя желающих было с избытком.

В самой Германии мнения разделились. Одни склонялись к мирному решению, другие — к войне. Когда с Россией будет покончено одним ударом, тогда созреет и Англия. У нас много думают о будущем: обустройство переселенцев может стать ненужным (курсив М. Й.). Но не следует делить шкуру медведя, пока он не убит. По мнению Виттинга, Германия спасет Финляндию и от политических, и от экономических проблем.

После того как Войонмаа поблагодарил министра иностранных дел, началась оживленная дискуссия, в ходе которой состоялось 13 выступлений, на которые Виттинг ответил 4 раза. Все партии в равной мере использовали свое право на изложение собственной позиции.

В связи с началом пленарного заседания парламента совещание было закрыто. Желающим было предоставлено право включить свои письменные соображения в протокол, никакого окончательного решения не приняли. Крайне важное дело бросили на середине и толпою устремились к своей рутинной работе. Имелась полная возможность и после пленарного заседания продолжить работу и довести ее до окончательного, хорошо продуманного решения. Это была обычная практика проведения подобного рода заседаний. Имелись, однако, какие-то весомые закулисные причины, почему это не было сделано.

Они, судя по всему, были связаны с тем обстоятельством, что социал-демократы, являвшиеся наиболее крупной оппозиционной фракцией, не решились в это кризисное время выйти из правительства. Фагерхольм, бывший в то время министром, описывает в своих воспоминаниях ситуацию следующим образом:

«Почему социал-демократы не ушли из правительства? Этот вопрос возникал тогда, возникал он и позднее. Мне нет необходимости менять свои взгляды, я говорил в то время, говорю и сейчас: было бы опасно оставлять правительство в руках представителей только буржуазных партий. Это означало бы дополнительную власть для правых элементов и для сторонников нацизма. Они, без сомнения, привязали бы нашу страну к Германии столь прочными узами, что мы не смогли бы их разорвать вплоть до самого трагического конца».

Мысль о безусловной необходимости оставаться в правительстве была высказана в дискуссии, состоявшейся во фракции 19 июня. Решение можно считать выражением одобренной социал-демократами линии поведения. Но именно по этой причине пространная критика, прозвучавшая с их стороны 13 июня, была по сути дела беззубой. Задача сводилась к тому, чтобы говорить не принимая решений. Об этом свидетельствует и тот факт, что социал-демократический председатель комиссии по иностранным делам свернул ее заседание, что никто из социал-демократов не потребовал реальных действий, направленных на отставку правительства или хотя бы министра иностранных дел.

Поскольку Пеккала и Войонмаа после заседания комиссии по иностранным делам 13 июня 1941 г. ограничились лишь сетованиями по поводу активной роли Таннера в прокладывании дороги на Берлин, они, очевидно, полагали, что критики не смогут провести сколько-нибудь серьезные решения через партийные органы вопреки мнению Таннера, которое к тому же активно поддерживалось председателем парламента Хаккила.

Вяйнё Войонмаа писал 15 июня 1941 г. своему сыну: «Итак, жребий брошен, мы — держава оси, к тому же отмобилизованная для нападения… Вот куда завели нас господа. Горстка людей взяла на себя всю ответственность за произошедшее (курсив. — М. Й.). Таннер с воодушевлением принимает участие в этой игре. Пеккала мне прямо сказал после заседания комиссии по иностранным делам, что „во всем повинен Таннер“. Страшно подумать». Конечно же Таннера, который в то время не был министром, следует обвинять не за какие-либо активные действия в пользу немцев, а лишь за то, что с его стороны не последовал «нокаутирующий удар» против линии на сближение с Германией. Пеккала и Войонмаа сходились на том, что Таннер являлся все же ключевой фигурой в ситуации, когда правительство, в которое он не входил, смогло действовать, не опасаясь за свои тылы.

Фрич, являвшийся членом Шведской народной партии, комиссии по иностранным делам и находившийся в оппозиции, в своей книге, увидевшей свет в 1945 г., описывал ситуацию следующим образом. В комиссии по иностранным делам лишь три ее члена поддержало правительство, тогда как семеро выступили против него. Если бы дело было доведено до голосования, то правительство потерпело бы сокрушительное поражение. Члены комиссии, как оказалось, неплохо представляли себе внешнеполитическую ситуацию. Парламент же в эти времена сокрытия правды мог бы прореагировать несколько иначе.

Социал-демократы и шведы составляли в парламенте большинство. Каждая партия официально заявила о приверженности строгому нейтралитету: социал-демократы на своем партийном съезде, шведы — в рамках своей парламентской фракции (15 мая 1941 г.) Вряд ли бы они отступили от своих позиций при публичном голосовании в стенах парламента. Были известны настроения так называемой «шестерки». Прогрессисты, несмотря на заявление Каяндера, могли расколоться, являлись же президент Рюти и премьер-министр Рангель членами этой группировки. На правом фланге среди аграриев имелась небольшая группа, которая придерживалась безусловного нейтралитета. «Правительство, таким образом, не могло получить от парламента согласия для участив в наступательной войне против Советского Союза даже несмотря на то, что сам парламент не был свободен от реваншистских настроений. Вера в быструю победу над Россией была всеобщей. Поэтому правительство, особенно после того, как оно узнало настроения членов комиссии по иностранным делам, действовало за спиной парламента, ожидая нападения русских».

Фрич и Линкомиес придерживались одного мнения о тогдашней позиции парламента. Для прояснения картины можно предположить, что к 85 голосам социал-демократических депутатов прибавились бы 18 голосов «шведов», все голоса шестерки, а также некоторых членов прогрессивной партии и голоса находившихся в оппозиции аграриев. Возможный результат: 112/87 или 115/84. Войонмаа писал 15 июня 1941 г.: «Но самое примечательное заключается в том, что даже наиболее надежные круги, к которым я имею честь принадлежать, втягиваются в этот процесс с необычайной легкостью». Еще более резко и в более пессимистическом духе комментировал результаты совещания в комиссии по иностранным делам Атос Виртанен.

Подводя итог, можно сказать, что 13 июня в комиссии по иностранным делам правительство получило, если не полную свободу рук, то во всяком случае возможность продолжать свою линию из-за пассивности политиков, причислявших себя к оппозиции. Следует признать, что ответственность за политический курс Финляндии с этого момента разделял теперь весь парламент. Руководящая группировка страны рассчитала ситуацию правильно и фактически получила вотум доверия, хотя официально его не запрашивала.

Отказ от нейтралитета произошел не в форме какого-либо публично заключенного соглашения, а в результате того, что «военный кабинет» позволил немцам без согласия парламента настолько значительные переброски войск в Лапландию, которые приобрели реальное военное и, следовательно, общеевропейское значение. Председатель Войонмаа и аграрий Ханнула квалифицировали это как немецкую «оккупацию» Финляндии, социал-демократ Салменоя заявил, что Финляндия «содействует превращению страны в арену боевых действий». Теперь речь шла о совершенно ином масштабе и не только о соглашении по транзиту. Об этом сообщал своему правительству шведский посланник Вестман 13 июня, это отмечал английский посланник Верекер днем раньше в депеше на имя Его Величества. Советский посол в Хельсинки Орлов в своем протесте от 22 июня 1941 г. квалифицировал пребывание немецких войск в Финляндии как нарушение нейтралитета. Суть проблемы сводилась, таким образом, к масштабам транзита, который значительно превзошел оговоренные соглашением параметры.

Напала бы Германия на нейтральную Финляндию, если бы она в начале июня 1941 г., опираясь на господствовавшие настроения в парламенте, отказалась от военного сотрудничества? Этого нам знать не дано, тем более, что подобных обсуждений вообще не велось. Но представляется странным, если бы Германия, начиная большую войну на востоке, хотела бы приобрести еще одного противника на периферии. Поставки меди и никеля Германия с большей легкостью могла бы для себя обеспечить от дружественной и нейтральной Финляндии. Продовольствия в стране хватило бы до нового урожая, к тому же полагали, что операция Барбаросса завершится уже предстоящей осенью.

11. Германию и Швецию извещают о мобилизации войск прикрытия 14 июня 1941 г.

Цимке и Кросби считают, что, опираясь на рапорт германского военного атташе полковника Рёссинга в ОКХ 15 июня 1941 г., можно говорить о том моменте, когда Финляндия встала на сторону Германии. Это случилось во второй половине дня 14 июня 1941 г., во время совместного заседания президента и военного кабинета, в ходе которого президент «одобрил германо-финляндские военные договоренности». Маннинен убедительно свидетельствует о том, что содержание этого решения не носило теоретического характера, как до сих пор полагали, а было сугубо практическим: объявление второго, более широкого этапа мобилизации, состоялось в точно обещанный немцам срок — 15 июня. К этим войскам относились части охраны Аландских островов и Ханко, а также III армейский корпус, направлявшийся в Кайнуу, на южный фланг немецких подразделений в районе Саллы. Всего теперь подлежало мобилизации около 30 тысяч человек, столько же, сколько насчитывала вся армия мирного времени. До сего момента Финляндия сохраняла в какой-то мере свободу рук и веру в собственный нейтралитет. Когда же большая часть только что отмобилизованных финских войск сразу же с 15 июня 1941 г. была подчинена германскому руководству в Рованиеми, можно сказать, что с формальным нейтралитетом по сути дела было покончено. Так, во всяком случае, считали наши военные.

В дневнике генерала Эрфурта (14 июня 1941 г.) мы читаем: «Сегодня во второй половине дня Хейнрикс сообщил мне результат заседания правительства. Президент республики был непреклонен и одобрил германо-финляндские военные договоренности». Под договоренностями имеется в виду график проведения мобилизации. Стилистика записи говорит о том, что военные занимали более жесткую позицию и опасались проявления со стороны президента колебаний (как это имело место 14 и 20 февраля).

Аналогичный шведский документ был опубликован Лейфом Бьёркманом в 1971 г. Генерал Хейнрикс сообщил 14 июня 1941 г. военному атташе Швеции Курту Кемпфу: «Финляндия сделала решительный шаг, который может быть неверно истолкован шведской стороной. Но у Финляндии нет никакой возможности выбора после тех испытаний, которые выпали на ее долю после заключенного с русскими мира».

Четвертым источником, в котором также говорится о вышеуказанном совещании, является так называемый «Дневник» Рюти (воспоминания).

«14 июня 1941 г. маршал Маннергейм, премьер-министр Рангель, министры Валден и Виттинг, а также генерал Хейнрикс были у меня, каждый докладывал о ситуации в своей области. Маннергейм был совершенно уверен в том, что если между Германией и Советским Союзом вспыхнет война, то русские сразу же нанесут удар и по нам, во всяком случае — с воздуха, при этом не исключены военные действия на суше и на море. Так что масштабные предупредительные меры в военной области, по его мнению, совершенно необходимы, и он к ним уже приступил».

Действия военных были одобрены гражданской властью. При этом догадались сослаться на § 87 положения о воинской повинности, согласно которому превентивные меры в военной области входят в компетенцию министерства обороны. Таким образом, это решение не подлежало утверждению в правительстве или парламенте, и в результате удалось избежать политического противодействия внутри страны и неизбежного шума за рубежом.

12. Имела ли Финляндия военный договор с Германией?

Главным военным представителем немцев в Финляндии стал генерал Вальдемар Эрфурт, прибывший в страну 13 июня 1941 г. и до этого являвшийся V-м главным квартирмейстером ОКХ. Этим же самолетом прилетел полковник Бушенхаген, основной представитель на переговорах, в задачу которого входило ознакомить Эрфурта с его задачами и после этого приступить к исполнению своих обязанностей в качестве начальника штаба немецкой армии в Рованиеми. Утром 14 июня 1941 г. господа представились начальнику главного штаба финской армии генералу Хейнриксу, которому Бушенхаген сразу же вручил его «протокол» Хельсинкских переговоров для проверки его финнами. Как свидетельствуют записи Эрфурта, Хейнрикс сразу же приступил к обсуждению общих вопросов. «Он просил, чтобы Германия гарантировала Финляндии ее политические требования и ее экономическое положение на тот случай, если войны не будет». Эта перспектива по-прежнему беспокоила финнов, и они пытались, как и десять дней тому назад, всеми возможными способами заручиться гарантиями в связи с возможностью подобного развития событий.

Маннергейм, во время своего визита к нему Эрфурта, произвел на последнего впечатление человека вежливого, но холодного. Он поднял вопрос о последнем сообщении ТАСС, отрицавшем какие бы то ни было переговоры Германии с Советским Союзом и возможность заключения какого-либо соглашения. Маршал сомневался в том, что корректность русских могла бы стать помехой в подыскании причин для начала войны.

Эрфурт пишет в своих заметках, что еще утром, беседуя с Хейнриксом, он понял: «отношения маршала с правительством непросты». Эрфурт, следовательно, понял расклад сил: занимавшийся военными приготовлениями Маннергейм являлся активной стороной, правительство — сдержанной. «Финнов удручает мысль о том, что политика Германии может сначала скомпрометировать финнов, а затем оставить их на произвол судьбы», — пометил он в своем дневнике.

Эрфурт и Бушенхаген приступили к действиям стремительно и по собственной инициативе. Они в тот же вечер 14 июня 1941 г. отправили в ОКВ срочную телеграмму, в которой говорилось:

«Финны очень надеются на то, что прежде чем они объявят всеобщую мобилизацию, они получат заверения в неизбежности войны; при ином же исходе дела они просят веских доказательств того, что их политический расчеты, в случае мирного исхода, будут реализованы. Ответ просим к середине дня 15 июня на имя военного атташе в Хельсинки. Бушенхаген. Военный атташе».

Телеграмму подписали Бушенхаген, поскольку он в то время еще официально вел военные дела с Финляндией и военный атташе Рёссинг. Когда Хейнрикс вечером узнал, что подобная телеграмма отправлена, он был очень доволен и попросил, чтобы ответ, если это возможно, поступил бы уже к середине следующего дня. Германское руководство, принимая во внимание важность дела, выполнило это пожелание. В практике обычной дипломатии эта просьба могла быть воспринята как своеобразный ультиматум, но важнейшие дипломатические решения Германия в то время по собственной инициативе принимала по так называемой военной линии (с августа 1940 г., с момента поездок Фельтиенса и Талвелы), что давало выигрыш во времени по сравнению с МИДом. Телеграмма поступила среди ночи в отдел атташе ОКХ, откуда ее переправили генерал-полковнику Йодлю в ОКВ. Адъютант Гитлера майор Энгель сделал с нее копию, и, по всей видимости, утром 15 июня Гитлер, Кейтель и Йодль обсудили проблему. Ответ был послан в двух экземплярах: один — в Финляндию, второй — в германский МИД.

Полученный финнами через Бушенхагена 15 июня ответ гласил: «Вас уполномочили сообщить, что выдвинутые Финляндией требования и условия предстоящих мероприятий следует рассматривать как выполненные. Подпись. Кейтель».

Этими условиями, естественно, являлись рассмотренные выше предложения правительства Финляндии о гарантиях, которые Кивимяки отвез в Берлин в конце мая месяца. Впервые о них услышали уже 10 июня 1941 г., когда Кивимяки в «совершенно секретной и конфиденциальной» шифровке на имя президента Рюти сообщал: «На все перечисленные… позиции получен крайне удовлетворительный ответ». Новое сообщение от 15 июня 1941 г., полученное финнами через Бушенхагена и Эрфурта, только подтверждало поступившее ранее по дипломатическим каналам очень важное сообщение о германской поддержке в любых ситуациях.

Когда я брал интервью у генерала Бушенхагена, — это было 14 июля 1975 г. в его доме, расположенном в альпийской деревушке Оберстдорф, — он сразу же узнал этот документ и очень живо рассказал о его происхождении. Генерал оставил его Хейнриксу перед своим отлетом в Рованиеми 15 июня и предположил, что он существенным образом повлиял на окончательное решение все еще колебавшихся финнов приступить ко всеобщей мобилизации 17 июня 1941 г. «Это было по сути дела соглашение между генеральными штабами», — отметил Бушенхаген.

Его точка зрения представляется мне правдоподобной. Соглашение 15 июня 1941 г. на дипломатическом уровне было подтверждено только с началом войны: 21 июня Гитлер написал президенту Рюти обходительное письмо, в котором он подтвердил «те договоренности, которые были заключены между нашими официальными военными лицами». Рюти ответил только 1 июля 1941 г., констатировав в общих чертах, что «наши солдаты как товарищи стоят плечом к плечу».

13. Всеобщая мобилизация в Финляндии 17 июня 1941 г.

К решающей фазе — всеобщей мобилизации — не смогли приступить немедленно, поскольку самое позднее 14 июня 1941 г. военный атташе Хорн неожиданно сообщил из Берлина о том, что полномасштабная мобилизация в Финляндии потребуется только после того, как придет в движение восточный фронт Германии. Это совпадало, как указывалось ранее, с мнением Гальдера, высказанным им в Берлине 26 мая. Финны сочли в связи с полученной телеграммой Хорна, что немцы после проведенных в Хельсинки переговоров каким-то образом изменили свои планы.

Эрфурт и его помощники подполковник Хёлтер и майор фон Альбедил вечером 15 июня провели продолжительные и важные переговоры с генералом Хейнриксом о начале всеобщей мобилизации в Финляндии. Правительство страны и даже Маннергейм требовали от Хейнрикса отложить ее на несколько дней, обосновывая свою позицию внутриполитическими и экономическими соображениями. Исходили при этом из стремления вернуть в собственные порты некоторые суда, находившиеся в открытом море, а также испытывая некоторые сомнения относительно германской политики. В качестве конкретной причины было использовано сообщение, полученное из армейского корпуса «Норвегия», согласно которому наступление из района Саллы по техническим причинам на некоторое время откладывается и может быть начато только 1 июля 1941 г. Принимая во внимание внутриполитические проблемы, финны считали очень важным точно следовать выработанному поэтапному графику вступления в военные действия и поэтому полагали, что финская армия должна быть полностью готова к 3 июля 1941 г.

Эрфурт подчеркивал, что могут возникнуть ситуации, которые полностью изменят этот график. До сих пор все германские наступательные операции протекали с опережением графика. Если немцы достигнут Двины ранее намеченного срока или русские начнут отвод войск с финляндского фронта, то удар следует нанести раньше. Поэтому необходимо придерживаться крайней даты 28 июня 1941 г. ОКВ, исходя из проведенных ранее переговоров и приготовлений, считает, что финны будут готовы 28 июня. «Договорились, наконец, что Хейнрикс отдаст приказ о всеобщей мобилизации не в 3 часа ночи, как это намечалось ранее, а подождет до 11 часов следующего дня. К тому времени может быть поступят новые сообщения из Берлина».

Новые инструкции из Германии Эрфурт не получил, но поступило сообщение по телетайпу о необходимости придерживаться согласованных решений. Побывав вновь у Хейнрикса утром 16 июня, Эрфурт в очередной раз высказал свои аргументы и Хейнрикс согласился, что неразумно бесконечно запрашивать ОКВ. Во всяком случае теперь Хейнрикс заверил, что финны будут готовы к 28 июня 1941 г. Еще раз внимательно проанализировав состояние мобилизационного механизма Финский главный штаб пришел к выводу, что он может объявить всеобщую мобилизацию только на следующую ночь или утро, или даже вечером 17 июня и при этом быть в полной готовности к назначенному сроку. Эрфурт пишет о том, что он принял сообщение к сведению — с его точки зрения все дело непомерно затягивалось.

С другой стороны, финны получили из Северной Финляндии сведения, которые уменьшили их опасения относительно преждевременной компрометации страны. Начальник штаба армии «Норвегия» Бушенхаген прибыл 16 июня 1941 г. в Оулу, где располагался штаб III армейского корпуса Сииласвуо, для сообщения инструкций по проведению операций. В этой связи он проинформировал о графике немецких действий: марш из Норвегии на Петсамо 22 июня, удар оттуда на Мурманск — 29 июня, марш из Рованиеми на Саллу в ночь с 17 на 18 июня, удар из Саллы по Кандалакше 1 июля 1941 г.

Днем 17 июня 1941 г. подполковник Хёлтер доставил генералу Эрфурту с нетерпением ожидавшееся им сообщение о том, что приказы о всеобщей мобилизации отданы. Слегка закамуфлированный текст телефонограммы «Всеобщие поставки главной конторы начинаются 18 июня» означал, что Германия в вопросе о финской мобилизации добилась своего. При этом отмобилизованную финскую армию совершенно не собирались держать на месте и использовать только для обороны границ. Ей предстояло, в соответствии с планами Барбаросса, принять участие в наступательных действиях. Жребий был брошен.

4. Военное сотрудничество Германии и Финляндии до Барбароссы

IX. Сотрудничество в сфере сухопутных сил 1: немцы в Финляндии до Барбароссы

1. Общее верховное руководство не состоялось

С точки зрения германо-финляндского военного сотрудничества очень важным представлялось решение вопроса об организации командных отношений. Выше уже говорилось, что эта проблема стала обсуждаться 27 января 1941 г. в связи с планом «Зильберфукс». Ожидалось, что финны, ввиду количественного преобладания их войск, потребуют себе верховное руководство, но немцы уже тогда рассматривали Лапландию как район собственного командования, где им подчинялся финский V армейский корпус (во время войны III AK). Этот же взгляд на Лапландию отчетливо проявился в приказе ОКВ, утверждавшем 13 февраля 1941 г операцию «Зильберфукс», в котором, правда, вопрос о верховном командовании не рассматривался. Он стал предметом обсуждения — причем, в пользу финнов — в докладе начальника штаба ОКХ Гальдера верховному командованию Германии (ОКВ), в котором им предлагалась следующая схема организации командных отношений:

2). В Финляндии верховное руководство всеми операциями, проводимыми с ее территории немецкими и финскими войсками, осуществляет маршал Маннергейм. Под его началом:

а) Генеральный штаб Финской армии руководит операциями из юго-восточной Финляндии против Ленинграда и к востоку от Ладожского озера.

б) Операцией «Зильберфукс» руководит «армейская группировка Фалькенхорста», которой подчинен V финский армейский корпус.

17 марта 1941 г. ОКВ докладывал вопрос Гитлеру и получил его одобрение. Таким образом, формула о предоставлении Маннергейму верховного руководства «силами, ведущими операции с территории Финляндии», вошла в приказ ОКВ от 7 апреля 1941 г. Но и этот документ подчеркивал командные полномочия немцев в рамках военного взаимодействия в Северной Финляндии (при проведении операций «Реннтир» и «Зильберфукс», а также в области военно-воздушных сил).

Еще в памятной записке ОКВ от 1 мая 1941 г, составленной по ведению переговоров с финнами, отмечалось, что общее руководство в Финляндии следовало бы передать в руки командующего сухопутными силами, Участвующие в операциях немецкие войска находились бы под его началом. С другой стороны, на местном уровне, при проведении «совместных особых операций» (например, удар по Мурманску), финские войска подчинялись бы германскому командованию.

Протокол решающих переговоров в Зальцбурге от 25 мая 1941 г. свидетельствует о том, что только теперь финнам были сделаны новые, детализированные предложения по разграничению командных полномочий, которые они — как свидетельствует документ — одобрили (очевидно, промолчав). Когда финны в конце переговоров в Зальцбурге заметили, что у них отсутствуют политические полномочия для заключения соглашений, одобрение вопроса о верховном командовании следует считать весьма условным. При этом, однако, надо иметь в виду, что данное решение осталось в силе.

В Берлине (Цоссене) 26 мая 1941 г. к вопросам верховного командования вообще не обращались. Это же в принципе следует и из протоколов Хельсинкских переговоров 3–5 июня 1941 г. В последних, правда, четко было заявлено о главенстве немцев в Северной Финляндии, в том числе о подчинении финских войск в этом районе армии «Норвегия». Положение Маннергейма на переговорах в Хельсинки не обсуждалось. Почему?

Очевидно, по той причине, что Маннергейм — который в своих воспоминаниях пишет о немецком предложении ему взять на себя верховное руководство — вообще не желал находиться под чьей-либо рукой, как, например, Антонеску в Румынии, который согласился под началом ОКВ руководить сформированной из немецких и румынских дивизий «Армейской группировкой Антонеску». Маннергейм же хотел быть на одном уровне с ОКВ. Он не командовал немцами, но и не спешил выполнять никаких приказов с их стороны. По всем вопросам с ним необходимо было вести переговоры только на основе равенства. Маннергейм, таким образом, остался на более высоком уровне, чем в свое время Антонеску.

Находившийся на протяжении всей войны в должности самого высокопоставленного «немецкого генерала» в Финляндии Вальдемар Эрфурт пытался энергично вмешиваться в эту неопределенную ситуацию, связанную с руководством германо-финляндской коалиционной войны. В своей работе «О проблеме Мурманской железной дороги» он приводит мнение Карла Клаузевица (сочинение «О войне», глава 9): «Но всегда самое худшее связано с тем, что на одном и том же театре военных действий оперируют два независимых друг от друга военачальника двух разных государств». И подобная «самая худшая» ситуация сохранялась в Финляндии на протяжении всей войны: из Миккели войной руководил зависимый от правительства Финляндии маршал Маннергейм, из Рованиеми — немецкий командующий генерал фон Фалькенхорст, позднее генерал Дитль, которые получали указания из Ставки фюрера. Этим разделением командования можно объяснить многие слабые стороны совместной военной кампании. Недостатки подобной организации делали невозможным совместное обсуждение оперативных вопросов, связанных с финляндским театром военных действий.

Представляется совершенно непостижимым, что со стороны Германии на всех переговорах и совещаниях, состоявшихся до начала войны с Россией, не обсуждался вопрос о едином, централизованном руководстве и он не был доведен до четкого и ясного решения.

И хотя Маннергейм, как уже отмечалось, в своих воспоминаниях указывал на предложенное ему верховное руководство, в литературе данный вопрос должным образом не освещен, видимо по той причине, что он не согласуется с господствующим представлением о подготовке Финляндии к оборонительной войне.

2. «Немецкий генерал» в Ставке Финляндии, финский — в Германии

Как и вопрос о верховном руководстве, так и проблему организации связи с финнами стали обсуждать лишь 27 января 1941 г. во время планирования операции «Зильберфукс»: «Офицером связи в Ставку Финляндии предстояло назначить в высшей степени компетентного старшего офицера генерального штаба, который обладал бы соответствующим авторитетом».

В бумагах ОКВ, которые датированы 1 мая 1941 г. и связаны с подготовкой переговоров в Зальцбурге, об этом говорится следующее: «Для установления связи с армейским руководством Финляндии предлагается учредить немецкий орган связи под названием „немецкий генерал в Ставке Финляндии“ (курсив. — М. Й.). Его опорой являются представители различных родов войск, и через него поддерживается связь с высшими инстанциями. Время его создания можно определить позднее. Это зависит оттого, как в ближайшее время поведут себя русские».

В Зальцбурге 25 мая 1941 г. констатировали: «При маршале Маннергейме находится немецкий офицер связи от штаба верховного главнокомандования вооруженными силами и генерального штаба сухопутных войск (назначает ОКХ)». Единственное число в этом предложении несомненно означает, что один и тот же человек должен представлять в Миккели и ОКВ, и ОКХ. В Берлине (Цоссене) 26 мая 1941 г. об этом было сказано так: «С Финской армией поддерживает контакты немецкий штаб связи, который создается при генеральном штабе Финляндии. Шифрованная связь организуется в максимально сжатые сроки».

Немецкий план того времени, очевидно, предполагал, что офицер связи в ставку Маннергейма будет направлен из Осло. В приказе фюрера о сохранении секретности, последовавшем после окончания переговоров в Зальцбурге и который отдал Кейтель 28 мая 1941 г., говорится, что сроки создания постоянного органа связи в Финляндии должна предложить армия «Норвегия». Этот орган связи будет представлять командующего армией «Норвегия», но в него войдут также офицеры связи ОКВ и генеральных штабов родов войск.

Во время переговоров в Хельсинки 3–6 июня 1941 г. полковник Бушенхаген говорит о том, что немецкий штаб связи сможет начать свою деятельность в финской ставке 15 июня 1941 г. Из протокольной версии полковника Кинцеля видно, что обсуждение вопроса носило более продолжительный характер. Финны не желали видеть в этой должности никого из неизвестных им немецких офицеров (генералов). Они выказали свое расположение к германскому военному атташе Рёссингу. Бушенхаген взялся за решение этого вопроса в ОКВ.

В это же самое время, 6 июня 1941 г., независимо от переговоров в Хельсинки, в ОКХ была подготовлена «Инструкция для начальника штаба Verbindungsstab Nord». Согласно ему, в Хельсинки планировалось послать офицера связи напрямую подчиненного ОКХ и «для использования его руководством Финской армии». Помимо контактов с ОКХ он поддерживал бы связь с армейской группировкой «Норвегия» и Heeresgruppe Nord; одновременно он представлял бы ОКВ перед высшим руководством Финляндии. По целому ряду причин документ долгое время не вступал в силу, и весь вопрос о представительстве был решен по-иному.

О прикомандировании главного представителя в Финляндию речь шла на совещании у Гальдера 27 мая 1941 г. На следующий день, получив сообщение Кинцеля из Хельсинки, он продолжил обсуждение этого вопроса у Кейтеля, прямо заявив, что «армейский корпус „Норвегия“ может представлять в Финляндии только свои интересы, а не всю юго-восточную операцию». Гальдер хотел видеть на этом посту человека не ниже генеральского звания. Он предложил кандидатуру генерала и доктора Вальдемара Эрфурта. Очевидно, Кейтель согласился, ибо 11 июня 1941 г. Эрфурт нанес визит Гальдеру перед своим отъездом в Финляндию. Вторая кандидатура — подполковник Герман Хёлтер, служивший до этого в высшей военной школе Румынии, — отпадала, поскольку кандидат был еще слишком молод для столь ответственной должности, к тому же предстояло работать с высокопоставленными представителями германских родов войск: с генерал-майором Лоренцом (Люфтваффе), с контр-адмиралом фон Бонином (военно-морские силы).

Поначалу официальное звание Эрфурта звучало так: командующий «Verbindungsstab Nord». Позднее это звание было заменено «германским генералом», которое уже применялось к немецким военным представителям, находившимся в войсках союзников, в частности в Италии, Венгрии и Румынии. Эрфурт не желал вмешиваться в финские оперативные планы наподобие его коллег в названных странах. Он советовал, но не приказывал.

13 июня 1941 г. Эрфурт в штатском костюме вместе со своим начальником штаба подполковником Хёлтером и квартирмейстером капитаном Бёлезом вылетел из Берлина в Хельсинки. Сотрудники его штаба прибыли в Хельсинки только 19 июня 1941 г., и их разместили поначалу в помещениях кадетской школы. Эрфурт совершил 20 июня 1941 г. совместно с прибывшим в Хельсинки генералом Энгельбректом ознакомительную поездку в район Ханко, в результате которой они пришли к выводу о нецелесообразности нападения на столь мощную крепость без применения специальных средств, и по этой причине 163 дивизию следовало бы перебросить на иное направление. Утром 21 июня Эрфурт сообщил Хейнриксу об ожидаемом следующей ночью начале Барбароссы, после чего представители Германии рассчитывали с разрешения Маннергейма прекратить маскировку и облачиться в свою униформу. 24 июня 1941 г. Эрфурт нанес визит президенту Рюти. Большой налет советской авиации 25 июня 1941 г. успел начаться ранее, чем его штаб во второй половине того же дня отправился из Хельсинки на место своей постоянной дислокации в Хеймари, близ Миккели. Свидетельством изменившихся планов был и тот факт, что Ставка вновь, как и во время Зимней войны, была размещена в Миккели. Во время разработки планов оборонительной войны ее намеревались разместить в Вирро, где уже с осени 1940 г. началось строительство необходимых помещений в гранитных скалах.

Одна из первоочередных задач Эрфурта заключалась в получении согласия финнов на отправку их генерала в качестве офицера связи в ОКВ и ОКХ. Маннергейм 12 июня 1941 г. предложил на этот пост генерала Оквиста, кандидатура которого была одобрена немецкой стороной. 16 июня Эрфурт имел встречу со своим финским коллегой до его отлета в Берлин.

В обычной обстановке у германского и финского генеральных штабов не имелось офицеров связи, текущие дела решались дипломатическим путем через своих военных атташе. Теперь, задолго до начала войны, офицеры связи взяли на себя решение заметно возросшего числа общих дел. Исходила ли эта акция из сугубо оборонительных задач? Подробные пометы в дневнике генерала Эрфурта не дают основания для подобного предположения, они свидетельствуют о том, что его послали для планирования совместных наступательных операций.

3. Ставка армии «Норвегия» переносится в Рованиеми

При планировании в Берлине «Директивы № 21» были учтены опыт и знания командующего армией «Норвегия» и его начальника штаба. В конце январе 1941 г. под их руководством был разработан более точный операционный план северного фланга Барбароссы, известного как «Зильберфукс». В своих расчетах они уже могли учитывать предстоящую переброску XXXVI армейского корпуса из Норвегии в Финляндию. Но поскольку в ходе восточной кампании предстояло думать и об обороне Норвегии от возможного английского вторжения, то перевод всего штаба армии «Норвегия» в Лапландию для руководства операцией «Зильберфукс» представлялся невозможным. Одно из последних решений ОКХ, перед тем как он полностью передал в руки ОКВ даже тактическое руководство в Норвегии, состояло в разделении штаба армии «Норвегия» на две части: одна оставалась в Осло, вторая переводилась в Рованиеми.

Некоторые германские офицеры отправились в Рованиеми через Хельсинки. Как видно из документов, начальник разведки майор Мюллер прибыл в Рованиеми уже 7 июня. В последующие три дня он занимался перебазированием штаба, прибывшего в Рованиеми 10 июня 1941 г. и расположившегося в 8 км от города в так называемом Лесном лагере, который уже с сентября 1940 г. являлся одним из этапов транзита немецких войск через территорию Финляндии. 11 июня штаб армии «Норвегия» взял под свое командование XXXVI армейский корпус. Его части во главе с генералом Файге только что прибыли морем в порты Похьянмаа. Отряды СС находились уже в Рануа. За четыре дня до появления Бушенхагена немецкий штаб в Рованиеми уже действовал с полной нагрузкой.

11 июня было отдано распоряжение построить на аэродроме Рованиеми бараки для летного состава. На следующий день планировался арест находившегося в Рованиеми представителя английского консульства, который, однако, по приказу начальника штаба отложили. Прибывший в Ваасу зенитный дивизион решили разделить следующим образом: в Рованиеми и Кемиярви отправляли по две батареи, в Соданкюля — одну. Переодетого в финскую форму командира железнодорожного стройбата направили 13 июня в Кемиярви для наблюдения за строительством моста через реку Кемийоки. Он полагал, что мост может быть готов через три недели. Имея в виду его последующую эксплуатацию, руководство армии «Норвегия» просило финский главный штаб не призывать на действительную службу финских строителей моста, «поскольку линия является главной артерией по снабжению армии». Просьбу удовлетворили, несмотря на то, что немцы перебросили сюда и собственные саперные части. Возводившийся мост был все же временным сооружением небольшой грузоподъемности. Постоянный железнодорожный был введен в эксплуатацию в соответствии с графиком только осенью.

В конце месяца, 30 июня 1941 г., в военном журнале армии «Норвегия» с радостью констатировали: «Своевременное строительство мостов через реку Кемийоки — результат мастерски выполненной работы». Это было за день до того, как началось наступление из Саллы. Организационные усилия со стороны армии «Норвегия» не пропали даром.

14 июня 1941 г. армия «Норвегия» срочно перебросила прибывший в Ваасу 409-й строительный батальон в Рованиеми для работ по прокладке автомобильных дорог к северу. XXXVI армейскому корпусу разрешили послать своих офицеров-разведчиков к восточной границе. И на этот раз они были одеты в финскую военную форму.

Начальник штаба армии «Норвегия» полковник Бушенхаген руководил деятельностью штаба в Рованиеми с 15 по 22 июня 1941 г. Известно, что он сразу же (16 июня 1941 г.) побывал в Оулу, где провел совещание по поводу предстоящих операций финского III армейского корпуса. В тот же день финский главный штаб назначил своим офицером связи в армию «Норвегия» полковника Вилламо. Приказ о сосредоточении войск был подписан Бушенхагеном 17 июня 1941 г. Согласно ему, подразделения армии «Норвегия» начали марш из района Рованиеми к восточной границе 18 июня 1941 г. в 00.00 часов. Продвижение проходило без осложнений и в соответствии с планом.

19 июня 1941 г. начальник штаба провел с губернатором Лапландии господином Хиллиля совещание о возможной — на случай воздушных налетов и бомбардировок — эвакуации мирного населения из Рованиеми и Кемиярви. 20 июня Бушенхагена посетил начальник штаба 5 воздушного флота, с которым договорились о поддержке германскими военно-воздушными силами наземных операций в их начальной стадии. Решили, в частности, что пикирующие бомбардировщики 29 и 30 июня окажут помощь армейскому горному корпусу; 1 июля утром — финскому III армейскому корпусу, в тот же день к вечеру — немецкому армейскому корпусу в Салле. 21 июня 1941 г. Бушенхаген вновь посетил район Саллы для осмотра командного пункта в Иоутсенъярви, ознакомления со строительством железнодорожного моста в Кемиярви и с размещением дивизии СС «Норд». Работа штаба в Рованиеми протекала уже заведенным порядком.

В целях сохранения секретности долго находившийся в Норвегии командующий армией «Норвегия» генерал-полковник фон Фалькенхорст прибыл из Петсамо к месту своего будущего командного пункта в Рованиеми только 22 июня 1941 г., в день начала Барбароссы. Заслушав доклад начальника штаба о текущем моменте, он еще в тот же день подписал приказ о времени «X» для своей армии (в Петсамо 29 июня, в Салла и Куусамо — 1 июля 1941 г).

В литературе не удосужились рассмотреть вопрос о том, что означала для Рованиеми дислокация здесь столь высокого по уровню штаба — немецкого штаба армии. В Финляндии лишь в исключительных случаях имелись штабы подобного ранга, подчинявшиеся непосредственно Ставке в Миккели: штаб армии «Карелия» в Иматре в ходе Зимней войны, а также одноименный штаб в Иоэнсуу в начале войны-продолжения, оба — на направлении главных военных операций. Местопребывание штаба армии уже само по себе говорило о предстоящих крупных боевых операциях. Прибытие штаба армии «Норвегия» в Рованиеми должно было по крайней мере уже за неделю до начала войны (наряду с имевшейся утечкой информации на более раннем этапе) убедить финнов в реальности наступательных намерений Германии. Для совместной обороны, если бы подобные планы являлись изначальной целью, был бы достаточен более скромный штаб — уровня армейского корпуса. Или же все оборонительные операции могли остаться в ведении финских штабов, которые прекрасно ориентировались в местных условиях.

4. Переброска XXXVI армейского корпуса в Финляндию и Саллу

Германский Hohere Kommando XXXVI являлся штабом армейского корпуса, находившегося с начала 1941 г. в Осло. Ему подчинялись три дивизии — 69, 214 и формировавшаяся 199 дивизия, а также части бригады СС. Начальник штаба АК полковник граф Дохна 23 января 1941 г. узнал от начальника штаба армии «Норвегия» полковника Бушенхагена о намерении использовать армейский корпус против Советского Союза в операции, планировавшейся с территории Финляндии. К практическим действиям приступили лишь в конце апреля, когда 18 апреля объявили о разделении штаба на две части: остающуюся в Норвегии и отправляемую в Финляндию. Операционные директивы армии «Норвегия» были получены 20 апреля 1941 г. Предписание А — оборона Петсамо и его никелевых рудников — было известно еще до этого. Но предписание Б — возможное наступление по направлению главного удара Рованиеми — Салла — Кандалакша и Мурманская железная дорога, было совершенно новым и неожиданным. Операция проводилась бы силами немецкой дивизии, прибывающей из Германии; специальными частями армейского корпуса, перебрасываемых морем из Норвегии; одной финской дивизией и моторизованной группой СС «Нордиа», которая прибывала из Северной Норвегии.

Руководство XXXVI АК (название было изменено сразу же после прибытия армейского корпуса в Финляндию) — генерал Файге и начальник оперативного отдела майор фон Фрайтаг-Лорингхофен — не верили оптимистическим оценкам армии «Норвегия» о слабой обороне противника на направлении Саллы. На совещании 26 апреля 1941 г. они высказали совершенно иное мнение. Русские после окончания Зимней войны не стали бы требовать себе района Саллы, если бы в их намерение не входило его всемерное укрепление, необходимое для прикрытия Мурманской железной дороги. Там располагались по крайней мере две русских дивизии, которые глубоко закопались в землю. Полковник Бушенхаген, со своей стороны, не верил в возможность проведения широких оборонительных мероприятий в этом районе; опорные пункты могли располагаться только вдоль дорог. По сведениям, имевшимся у финнов, бетонные бункеры отсутствовали. Тундра Саллы, которая давала русским хороший обзор, не была высокогорной. Финны полагали, что русские не строили в своей полосе обороны уходивших в землю оборонительных сооружений. Таким образом, взгляды руководителей разного уровня относительно обороны противника, которую предстояло взломать, серьезно отличались друг от друга.

Армейский корпус предложил вести наступление южным флангом, огибая Саллу с юга, но Бушенхаген считал, что отсутствие дорог делает это направление невозможным, и предложил окружение с северной стороны. Решение вопроса отложили до получения более точных карт. Неблагоприятным складывалось соотношение сил в артиллерии. В русской дивизии насчитывалось 60 стволов, таким образом противник имел возможность использовать огневую поддержку 120 орудий и возможные подкрепления своего армейского корпуса. В немецкой дивизии было только 48 орудий, и концентрация огня в условиях скрытой местности без корректировки с воздуха представлялась сложной задачей.

Еще до начала совещания командование XXXVI армейского корпуса критиковало намерение использовать в операциях части СС, но руководство АОК полагало нецелесообразным менять принятое решение. В связи с этим генерал Файге намеревался привлечь части СС только для укрепления флангов на направлении Куусамо, «поскольку он не решался использовать их в качестве наступательных подразделений». В то же время армейский корпус был доволен прибытием 169 дивизии, известной ему по французской кампании, в ходе которой дивизия захватила Мец. В апреле дивизия провела в густых лесах Тюрингии тактические учения по преодолению болотистой местности, привыкая, таким образом, к действиям в таежных условиях. В этом случае уже велась заблаговременная подготовка к предстоящей переброске дивизии в Финляндию!

На основе принятого совещанием решения Файге 30 апреля 1941 г. издал приказ по своему армейскому корпусу. Было известно, что русские, кроме двух дивизий в Салле и Кандалакше, располагали двумя дивизиями в Мурманске и одной в Кеми. Наступление немецкого горного армейского корпуса связало бы дивизии у Мурманска, но удар дивизии по Салле зависел от того, насколько энергично повела бы наступление финская армия на своем участке фронта. Участие Финляндии в войне не ставилось под сомнение, хотя переговоры об этом даже еще не начинались!

Хотя финны считали русское нападение маловероятным (sic!), немцы все же полагали, что оно вполне возможно. При планировании операций большой проблемой являлись плохие карты. Передвижение войск было возможным лишь вдоль дорог. Финны и русские, чьи пограничные отряды находились здесь со времен Зимней войны, в отличие от немцев, умели передвигаться в лесных условиях. Русские упорно бы защищали направление Салла — Кандалакша, с которого можно было перерезать Мурманскую железную дорогу. Севернее подобную операцию провести было невозможно из-за отсутствия дороги, тогда как южнее располагался обширный лесной район, который перемежался с выгодными для ведения обороны водными дефиле, следовавшими друг за другом.

Несмотря на то, что финны были невысокого мнения о русских солдатах, в Салле по их предположениям имелась прочная, углубившаяся в землю оборонительная линия, которую лучше всего было бы обойти с юга. Но, принимая во внимание состояние дорог, армия «Норвегия» планировала нанести главный удар все же в направлении Саллы, где и следовало стремиться к проведению обходных маневров местного масштаба. Однако окончательные решения можно было принять лишь после получения необходимых материалов (карты, аэрофотосъемка, результаты совещаний с финнами).

Генерал Файге и полковник Дохна 10 мая вылетели в Берлин и побывали в Тюрингском лесу, где проходили тактические учения 169 дивизии, которую они стали готовить для выполнения предстоящих задач. Для проведения штабных учений были составлены карты будущего района наступления, но вся топонимика в целях конспирации была изменена (!). В связи с неразвитостью дорожной сети Финляндии были организованы различные учения по снабжению воинских частей и т. п. В частности, полковник Дохна 15–17 мая 1941 г. находился в Зальцбурге, где проходили военные игры по борьбе с партизанским движением. Военная игра в масштабах всей дивизии была проведена в Бад Зальцунге в конце мая 1941 г. На ней присутствовал также командир танкового 211 батальона, отправляемого в Финляндию, но сами финны, с которыми уже шли переговоры, из-за соображений секретности, приглашены не были.

Пилотная команда армейского корпуса отправилась в Финляндию 1 июня 1941 г. из Штеттина на круизном корабле «Адлер» и прибыла в Раума 3 июня. В ее составе находилась большая группа высокопоставленных офицеров, которая продолжила путь в Рованиеми по железной дороге, куда прибыла 5 июня 1941 г. Прибывшие были довольны увиденной в Рованиеми организацией снабжения немецких войск, находившихся в районе Киркенеса, выдвинутыми на восток продовольственными базами, складами боеприпасов и медикаментов, многочисленными заправками моторизованной техники. У Люфтваффе в Рованиеми имелась своя снабженческая структура.

Теперь «на всех парусах» можно было продолжать подготовку. Моторизованные части 169 дивизии решили для начала расположить к северу от Рованиеми вдоль дороги на Петсамо, поскольку всякое движение по дороге на Кемиярви по соображениям секретности было полностью запрещено. Особые части армейского корпуса расположили на развилке дорог Кемиярви — Рованиеми. Сам город Рованиеми был зарезервирован для штабов армии «Норвегия». Моторизованная бригада СС отводилась на несколько десятков километров от Рованиеми к югу, в Раунуа. Прибывающие же части 169 дивизии поначалу располагались неподалеку от портов прибытия и затем по железной дороге, минуя Рованиеми, перебрасывались прямо в район Кемиярви.

В уже известный «лесной лагерь» к югу от Рованиеми 7 июня 1941 г. прибыл начальник разведывательного отдела армии «Норвегия» майор Мюллер, который до появления основных сил решил посвятить время разведке. Для ее проведения использовались финская униформа и финская автомашина, предоставленная полковником Виикла. Полковник Дохна, майор Фрайтаг-Лорингхофен и майор Бехле (169 дивизия) прибыли 8 июня в военный лагерь Ханхикоски, к западу от Кемиярви, где связались с командиром бригады полковником Пуромаа, выделившим в распоряжение немцев лейтенанта Картинена в качестве проводника и сопровождающего в их поездке к восточной границе.

Первые суда, осуществлявшие перевозки по плану «Блауфукс», прибыли в порты Похьянмаа 10 июня 1941 г. Вместе с ними прибыл в Оулу и генерал Файге, оставшийся в городе до 16 июня и наблюдавший за прибытием войск, тогда как остальные офицеры штаба сразу же отправились в Рованиеми.

15 июня 1941 г. было примечательным днем в том смысле, что начальник штаба XXXVI армейского корпуса отправился к командованию армии «Норвегия» в Рованиеми, где ему сообщили о дне «X» — 22 июня. Прикрытие и камуфляж прекращались за четыре дня (18 июня), когда немецкие войска начинали выдвижение на позиции вблизи восточной границы.

План наступления немецкого XXXVI АК под командованием генерала Файге на Саллу. К югу от железнодорожной линии слабо обученная дивизия СС Норд связывает противника вдоль дороги и силами одного полка пытается обойти его позиции через Кескимяйнен Сяркиваара. Севернее небольшая группа 169 дивизии связывает врага, тогда как ее основные силы наносят удар с северо-запада на юго-восток, окружая деревню. Через две недели этот план был реализован, но на южном фланге для этого потребовалась помощь финнов. Freiburg, ВА-МА, схема из военного дневника XXXVI АК от 16.6.1941

Прибыв в Рованиеми, генерал Файге на основе полученной разведывательной информации представил 16 июня план операции в районе Саллы, который был реализован через две недели. Согласно этому плану 169 дивизия обходит Саллу с севера, финская 6 дивизия через леса окружает ее с южного направления, дивизия СС «Норд» пытается прорвать оборону противника с запада. 18 июня 1941 г. генерал Файге, отправившись на командный пункт 6 дивизии, согласовал с полковником Виикла вопросы взаимодействия. Немецкие приготовления к нападению активно продолжались в последующие дни. В день начала Барбароссы, 22 июня 1941 г., армия «Норвегия» утвердила время операции в районе Саллы: 1 июля в 16 часов, когда солнце находилось бы за спиной нападавших.

Финны не могли не заметить, что происходило. В бюллетене государственного информационного бюро от 25 июня, сообщавшем о состоянии общественного мнения за периоде 14 по 21 июня 1941 г., говорилось:

«Судя по всему, война не стала неожиданностью, по крайне мере, для большинства населения. Особенно уверены в этом отношении были жители Северной Финляндии, судившие на основе собственных наблюдений (типичная фраза: „немцы везут сено и горючее в Мяркяярви; мы то знаем, что оттуда в Петсамо не попадешь, только в Россию“)».

5. Формирование дивизии СС «Норд» и ее переброска в район Саллы

Как говорилось ранее, 27 января 1941 г. ОКХ передал армии «Норвегия» пространное заключение «об основах и осуществлении операции, проводимой в сотрудничестве с финской армией». Начальник штаба ОКХ Гальдер утвердил его 31 января как основание для планирования операций в Северной Норвегии и Северной Финляндии. Из-за больших расстояний особое значение в Финляндии приобретала проблема мобильности войск. В техническом плане этим требованиям лучше всего удовлетворяла моторизованная полицейская бригада СС. Но чтобы из нее можно было сформировать полностью моторизованную дивизию, она нуждалась в собственных силах поддержки, в частности, в артиллерии и саперах, в организации снабжения. Об этом доложили рейхс-фюреру Гиммлеру во время его пребывания в Осло в конце января 1941 г. Поскольку формирование отрядов СС в это время было на подъеме, то и в этом вопросе он обещал свое содействие. В результате находившаяся в Норвегии полицейская бригада СС после приказа Гиммлера от 30 января 1941 г. начала быстро преобразовываться в новую дивизию СС.

Для офицеров СС организуют военные игры и учения на местности. Проводятся тренировки по развертыванию к бою с марша. Боевая подготовка бригады должна была завершиться к концу апреля 1941 г. Но до этого срока уже началась ее переброска в Северную Норвегию, так что бригада не получила необходимых боевых навыков.

Отправляемые в Северную Норвегию полицейские части СС, ядро которых составляли перебрасываемые из Южной Норвегии 6 и 7 SS-Totenkopf-Standartet и SS-Div-nachrichten-Abteilung, по приказу SS-Fuhrungshauptamt от 24 февраля 1941 г. были объединены в подразделение SS-Kampfgruppe Nord. На следующий день указанные подразделения СС были переименованы в 6 и 7 пехотные полки СС. 15 марта в Штеттине был образован штаб SS-Kampfgruppe Nord, а также созданы артиллерийские батареи, подразделения связи, саперные роты и пр. В апреле 1941 г. к Kamfgruppe еще присоединили 9 пехотный полк СС, который был расширен для несения береговой охраны в Финмаркене. Ему придали сформированный 1 февраля 1941 г. в Веймар-Бухенвальде III батальон, состоявший из штаба, трех пехотных рот и одной пулеметной роты, все они были моторизованы. Таким образом, к началу июня 1941 г. в Финмаркене находилась основная часть новой дивизии СС, включавшей в свой состав три пехотных полка, хотя штаб и иные подразделения по большей части еще находились в Германии. При переброске дивизии в Финляндию 9 пехотный полк СС все же оставили в Финмаркене и осенью 1941 г. он вел бои на реке Литсе к востоку от Петсамо.

Сохранение секретности было постоянной головной болью армии «Норвегия» в Лапландии. Так, Бушенхаген полагал, что переправы через реки в сложных условиях займут у боевых частей СС «Норд» 10 дней, поэтому он уже 25 мая 1941 г. договорился с генералом Йодлем, что подразделения начнут выдвижение 7, а не 14 июня. ОКВ, однако, 31 мая 1941 г. не утвердил этот план и потребовал его более основательного обоснования, но в конечном итоге вынужден был примириться с неизбежностью. Главные силы моторизованной SS-Kampfgruppe Nord начали, таким образом, 7 июня 1941 г. движение из норвежского Сванвикена в направлении Рованиеми. В германских приказах (из-за соображений секретности) говорилось о замене войск Северной Норвегии на свежие части, которые ожидались из Германии. Эта же версия распространялась в Хельсинки для любопытных дипломатов.

Протяженный моторизованный марш SS-Kampfgruppe Nord, в котором было задействовано около 1800 автомашин и иных средств передвижения, прошел, судя по всему, без осложнений, поскольку в военных журналах отсутствуют какие-либо на этот счет указания. Переход моста у Хёхенъярви начался в 4 часа утра 7 июня, хорошее состояние дороги позволило вести марш в быстром темпе и к 5 часам утра 9 июня 1941 г. последние части прибыли к назначенному месту отдыха вблизи Рованиеми.

Часть полицейской бригады СС (позднее — дивизия СС «Норд») перебрасывали в Финляндию из Германии или из Осло морем, а не через Киркенес. Начальник снабжения Hauptsturmfuhrer (капитан) Кюхле 6–7 мая 1941 г., будучи в Берлине в Waffen SS Kommandoamt, доложил SS-Gruppenfuhrer (генералу) Юттнеру о больших потребностях подразделения в артиллерии, саперных и разведывательных частях, ремонтных бригадах и т. д. Их необходимо было восполнить до погрузки войск на корабли, которые отправлялись из Осло около 17–20 мая, из Штеттина — 11 мая 1941 г. Подкрепления были обещаны. Этот же офицер сообщил из Штеттина, что следующая отправка войск морем состоится 24 мая. Корабли прибыли в Ваасу 1 июня, штаб по снабжению войск ССбыл создан в Рованиеми 2 июня 1941 г., которому, начиная с 6 июня 1941 г., предстояло наладить обеспечение 9 тысяч солдат СС, находящихся в этом районе.

Необходимо соотнести эти события с развитием общеполитической ситуации. Правительство Финляндии известили о прибытии немецких войск утром 9 июня 1941 г., другими словами, когда SS-Kampfgruppe Nord уже находилась в Рованиеми. Этот факт, конечно же, невозможно было скрыть от общественности, не говоря уже о хорошо информированных политиках, поддерживавших связи со своими регионами. Комиссия парламента по иностранным делам узнала о данном факте только через четыре дня. При этом как будто и не заметили, что масштабы перевозок многократно превосходили нормы, определенные соглашением о транзите.

В Рануа произошла смена командования Кампфгруппы и преобразование ее в дивизию. Новый командир бригаденфюрер СС (генерал-майор) Демелхубер, начальник штаба Оберштурмбаннфюрер (подполковник) Гайсслер, а также остальные новые офицеры штаба прибыли в Рануа 15 июня 1941 г. Через два дня Кампфгруппу «Норд» официально переименовали в дивизию СС «Норд» и это название будет использоваться нами в дальнейшем. Впервые все части новой дивизии оказались собранными водном месте.

Приказ к выступлению XXXVI армейского корпуса был получен в Рануа 17 июня в 5.30 утра. На подготовку оставались одни сутки. Артиллерийский полк и зенитную батарею решили, тем не менее, пока оставить на месте для проведения стрельб, поскольку в частях было много солдат, которые никогда прежде не присутствовали на боевых стрельбах (!). Штаб дивизии также остался на месте на одни сутки. Все остальные части были готовы к маршу вечером 17 июня, который начался в ночь на 18 июня с соблюдением боевых порядков. Продвижение на восток шло с опозданием от графика на 48 часов, что было вызвано плохим состоянием дорог, неопытностью шоферов, допускавших столкновения автомашин, и т. д.

И тем не менее утром 22 июня вся дивизия СС «Норд», за исключением артиллерии, шедшей на марше, уже находилась в районе развертывания. Когда в 10 часов утра 22 июня 1941 г. личному составу СС «Норд» было зачитано выступление Гитлера в связи с началом Барбароссы, дивизия действительно находилась вблизи от советской границы и была нацелена на район к югу от Саллы. В данном случае многомесячные усилия дали желаемый результат.

6. Германские планы относительно Петсамо, и развитие сотрудничества с немцами в данном районе

Германия как уже было сказано выше, начиная с осени 1940 г. была скорее готова к внезапному захвату Петсамо и его рудоносной области, чем к передаче ее в единоличное владение Советского Союза (Операция «Реннтир»). С возрастанием весной 1941 г. угрозы войны армия «Норвегия» запросила 26 мая ОКВ, будет ли автоматические введен в действие план «Реннтир», если Советский Союз приступит к превентивным действиям в Северной Финляндии? Уже в тот же день был получен ответ: как только будут замечены подобные действия со стороны русских, район Петсамо должен быть оккупирован. Но решение о продолжении операции к востоку от финской границы передавалось на рассмотрение ОКВ.

Петсамо остался исключительным районом в финляндской Лапландии в том смысле, что там до начала Барбароссы не происходило никаких передвижений немецких войск. Вся активность, исходившая с норвежской территории, сводилась к тщательной разведке, совещаниям и планированию и к ограниченному строительству мостов в преддверии будущих событий. Результатом такого планирования стало формирование весной 1940 г. Горного армейского корпуса «Норвегия» под командованием «героя Нарвика» генерала Эдуарда Дитля. Горный армейский корпус состоял из двух австрийских горных дивизий: из них 2 горная дивизия с августа 1940 г. находилась в Финмаркене, в районе Киркенеса, т. е. вблизи Петсамо, тогда как 3 горная дивизия была дислоцирована за 1000 км, вблизи Нарвика. Обе дивизии состояли только из двух (а не трех, как это принято в нормальных условиях) полков.

Приказ по армейскому корпусу об операции «Зильберфукс», согласно которому обе дивизии должны были привести свои планы в соответствие с ее задачами, Дитль отдал 6 мая 1941 г. Поскольку задача 2 Горной дивизии еще с осени 1940 г. была определена как захват Петсамо, то при подготовке к Барбароссе весной 1941 г. приказ Дитля не вызвал для нее особой головной боли. Но 3 Горная дивизия, которая в самый последний момент оказалась подключенной к решению этой же задачи, вынуждена была разрабатывать свои планы заново.

Вся операция подразделялась, как уже говорилось, на две части: «Зильберфукс» — из района Рованиеми на Кандалакшу (с участием Кампфгруппы СС «Норд»), а также «Реннтир» и «Платинфукс», в которых принимали участие обе дивизии.

Операция «Реннтир» предполагала, что усиленная передовыми моторизованными частями 2 горная дивизия овладевает районом Петсамо и при необходимости организует оборону. За ними следуют части материально-технического снабжения, главные силы прибывают с пешего марша, который длится четыре дня. Исходные позиции для наступления 2 горной дивизии располагались к северу от озера Куосмаярви. Но начать выдвижение к ним ранее 25 июня 1941 г., до вступления Финляндии в войну, немецкие войска в районе Петсамо не могли. 3 Горная дивизия должна была совершить марш вплоть до Маяла и занять исходные рубежи для наступления к югу от Юлилуостари, а также своими силами захватить и обеспечить оборону никелевых рудников Каласъйоки.

После того, как Маннергейм 16 июня 1941 г. назначил полковника Вилламо финским офицером связи при штабе армии «Норвегия» в Рованиеми, тот 19 июня отправился на север для встречи с командующим горным армейским корпусом генералом Дитлем и для обсуждения, в частности, вопроса об использовании дислоцированных там финских войск. Это дало возможность уже 21 июня 1941 г. отдать немецкие приказы непосредственно финскому батальону в Иивало о подготовке к наступлению от Рая-Иосеппи к Луттойоки и далее — в направлении Ристикенття.

Подобное участие финнов в операциях к югу от Петсамо, в районе полного бездорожья и дикой природы освобождало главные силы немецкого 68 моторизованного батальона для выполнения других задач.

Наибольшие изменения в первоначальных планах немцев были связаны с тем, что их воздушная разведка утром 21 июня 1941 г. обнаружила новую дорогу от Мурманска к Новой Литце, а также отходившее к северу ответвление, которое вело в район Уры. По этой причине секторы обеих дивизий были сокращены и сжаты, планировавшийся широкий обход с юга силами 3 дивизии пришлось отменить.

Мобилизация финской 36 погранроты (капитан Тиитола) началась 10 июня 1941 г., и через несколько дней подразделение достигло штатов военного времени. Сотрудничество с немцами началось 15 июня на основе достигнутой договоренности еще до подчинения германскому командованию (приказ об этом отдан 17 июня 1941 г.). Задача сводилась к отражению возможного внезапного удара противника в контролируемом районе и морского десанта близ Лиинахамари. Таким образом, начавшееся еще весной сотрудничество между немцами и финнами в области разведки к 17 июня 1941 г. завершилось полным подчинением финских частей германскому командованию, хотя немцы и вступили на территорию Финляндии только 22 июня 1941 г., с началом Барбароссы.

7. Планы по захвату Ханко

В советских и германских планах особое значение придавалось обладанию военно-морской базой Ханко, поскольку контроль над нею обеспечивал господство в Финском заливе. В ходе Московских военных переговоров в августе 1939 г. Советский Союз безуспешно пытался добиться согласия на обладание этой базой со стороны Англии и Франции, а позднее и от Финляндии — во время переговоров с нею осенью того же года. Данная проблема может рассматриваться как одна из причин Зимней войны, а в контексте всей совокупности событий, она представляется даже более существенной, нежели полоска территории на Карельском перешейке. Операции против русской военно-морской базы в Ханко были запланированы уже в Директиве № 21 (18 декабря 1940 г.), хотя задача по ликвидации базы возлагалась на финнов. Уже в Зальцбурге обратили внимание на отсутствие у финнов техники, необходимой для захвата подобной крепости, так что поначалу речь шла только об ее окружении. Со своей стороны финны предлагали овладеть этой базой силами немецких войск. На переговорах в Хельсинки 3–5 июня немцы обещали перебросить для операции против Ханко дивизию из Норвегии, но только в том случае, если финская дивизия до этого уже блокирует базу..

Планировавшаяся для выполнения этой задачи немецкая 163 дивизия находилась вблизи Осло. Ее командир, генерал Энгельбрект, 10 июня 1941 г. получил устную информацию командующего армией «Норвегия» генерала Фалькенхорста о намерении использовать дивизию против Ханко. 16 июня Энгельбрект отправился через Стокгольм в Хельсинки для уточнения задания, где он находился как «государственный советник», наносивший визиты только в цивильном платье. В Хельсинки, между прочим, он встретился с начальником главного штаба Финляндии генералом Хейнриксом. Вместе с генералом Эрфуртом и полковником Снельманом (командиром 17 пехотной дивизии, дислоцированной в районе Ханко) туда была совершена разведывательная поездка. Как свидетельствует запись военного журнала, Энгельбрект провел там два дня и «вблизи Ханко были достигнуты договоренности по организационным вопросам и подготовительным мероприятиям с командиром 17 дивизии» (sic!). Возвращался Энгельбрект самолетом из Турку в Стокгольм, где имел встречу с германским послом принцем Видином, посланником по особым поручениям Шнурре и германским военным атташе. Вся поездка продолжалась 6 дней, с 17 по 22 июня 1941 г.

План Энгельбректа по захвату Ханко отражен в двух картах, приложенных к военному журналу 163 дивизии. Генерал планировал сосредоточить свои войска в Сало и продвинуться по дорогам через Перниё и Тенхола к границе, разделяющей Таммисаари и Ханко. Наступление должно было вестись одновременно с восточного и западного направлений: с востока силами финского 13 пехотного полка на Твярминне, с запада — силами 307 немецкого полка на Прястё и оттуда на северное побережье полуострова Ханко.

Разведка военно-морской базы 20 июня 1941 г. показала, что овладеть мощными оборонительными сооружениями русских силами одной дивизии невозможно. «Для этого, — записал в своем журнале генерал Эрфурт, — помимо 163 немецкой дивизии требуется участие финской 17 дивизии», которая, по его мнению, должна подчиняться германскому командованию. 25 июня германский ОКХ поддержал план Эрфурта по захвату Ханко. В тот же день он предложил Хейнриксу расположить прибывающую из Норвегии 163 дивизию в районе Лахти, откуда она может быть переброшена как для захвата Ханко, так и на юго-восточный финляндский фронт в качестве резерва Карельской армии.

Непосредственные переговоры между Германией и Швецией о транзите начались только утром 22 июня 1941 г., когда посланник по особым поручениям Шнурре и посол Видин оставили шведскому министру иностранных дел соответствующее требование. На заседаниях правительства министр иностранных дел Гюнтер говорил в пользу уступок, однако премьер-министр Пер Альбин Ханссон не определил своего отношения, поскольку большая часть его партийных товарищей — социал-демократов, входивших в состав кабинета, выступала против подобного решения. Король — как и министры правого фланга вместе с центристами — с целью предотвращения ненужных конфликтов также выступал за уступки. Играя на заявлении Густава V о его намерении отречься от престола, если немцам откажут в транзите, Ханссону утром 24 июня удалось склонить большинство социал-демократической фракции парламента к уступкам (голоса разделились в соотношении 72–59). Этим самым исход дела был предрешен заранее, хотя закрытое заседание парламента и положительное решение правительства состоялись лишь 25 июня 1941 г. Наделе переговоры с немецкими военными официальными лицами об организации транзита начались еще вечером 23 июня, когда уже было ясно, в какую сторону дует ветер. Переброска дивизии Энгельбректа из Осло началась раньше, чем шведская дипломатия сообщила в Берлин о положительном решении вопроса. Поздно вечером 25 июня первый состав с войсками Энгельбректа уже прибыл на пограничную станцию Шарлоттенберг.

План генерала Энгельбректа от 20.6.1941 г. о совместном с финнами нападении на Ханко. С севера через острова продвигается немецкая 163 дивизия, с востока, также через острова, — 17 дивизия финнов. В районе сильно укрепленного дефиле на материке силы противника только связываются

Дивизию Энгельбректа провезли через территорию Швеции до Торнио, куда передовые части прибыли утром 28 июня 1941 г. Один полк этой дивизии был послан в качестве подкрепления в район Саллы, остальные силы — на карельский фронт. Генерал Энгельбрект со своими главными силами представился командующему VII армейского корпуса генералу Хэглунду 29 июня 1941 г. в местечке Нииттюлахти.

Совершенно очевидно, что отказ от захвата Ханко был отчасти обусловлен пассивностью финнов. Маннергейм полагал, что за операцию придется платить слишком высокую цену, причем выгода носила краткосрочный характер. Было ясно, что установление немецкого контроля над Балтийским побережьем не далее как через два месяца — из этого расчета