/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: The International Bestseller

Последний койот

Майкл Коннелли

Гарри Босх раскрыл немало дел. Но теперь ему предстоит расследовать, возможно, самое важное – дело об убийстве его собственной матери, совершенном тридцать лет назад. Кто же убил дорогостоящую «девушку по вызову»? Сутенер, которому она сообщила, что бросает «древнейшую» профессию? Окружной прокурор Лос-Анджелеса, который был ее любовником? Или помощник прокурора, действовавший по поручению шефа? Почему это преступление так и осталось нераскрытым? Гарри Босх собирается узнать темные тайны далекого прошлого – и это может стоить ему жизни...

Майкл Коннелли. Последний койот АСТ, АСТ Москва, Хранитель Москва 2007 5-17-040928-1, 5-9713-4035-2, 5-9762-1906-3 Michael Connelly The Last Coyote Harry Bosch-4

Майкл Коннелли

Последний койот

Посвящается Маркусу Грапе

* * *

– Есть какие-нибудь мысли? Хотите что-нибудь сказать?

– По какому поводу?

– Да по какому угодно. Например, по поводу инцидента.

– Инцидента? Да, кое-какие мысли по этому поводу у меня есть.

Она немного подождала, но он так ничего и не сказал. Еще до появления в Чайнатауне он решил, что впредь будет держать себя только так, то есть больше помалкивать. Чтобы ей пришлось вытягивать из него каждое слово чуть ли не клещами.

– Может, поделитесь ими со мной, детектив Босх? – наконец спросила она. – Должны же мы попытаться узнать правду...

– Мои мысли вкратце таковы: все это вздор. Совершеннейший вздор и глупость. Вот вам вся правда, и добавить мне к этому нечего.

– Нет, погодите... Вот вы сказали «вздор». Что конкретно вы под этим подразумеваете?

– Под этим я подразумеваю, что толкнул этого парня. Возможно, даже ударил. Не могу сказать с уверенностью, что произошло в действительности, но ничего и не отрицаю. Так что пусть меня отстраняют, переводят с понижением в другой отдел или направляют в дисциплинарную комиссию. Короче, пусть делают что хотят. Но к вам-то меня зачем направили? Ведь этот ваш АОС – совершеннейший вздор! С какой стати я должен являться к вам три раза в неделю и что-то о себе рассказывать? Словно какой-нибудь... Вы же меня совсем не знаете – как, впрочем, и я вас. Почему я вообще должен с вами разговаривать? Да и вы тоже – зачем вам это?

– Вы сами ответили на свой вопрос. Ваше дело действительно могли передать в дисциплинарную комиссию или даже в суд, но управление предпочитает не судить вас, но лечить. Так что сейчас вы находитесь в АОС – административном отпуске по причине стресса, что означает...

– Да знаю я, что это означает. Потому и говорю, что все это собачья чушь. Какому-то болвану пришла в голову странная мысль, что я нахожусь под воздействием стресса, и это дает департаменту право отстранить меня от работы на неопределенное время – или пока вы вволю со мной не натешитесь...

– Ничего странного здесь нет. О стрессе свидетельствуют ваши действия, которые, как мне представляется, можно квалифицировать...

– То, что произошло, не имеет к стрессу никакого отношения. Все это связано с... впрочем, не стоит об этом. Как я уже сказал, все это чушь собачья. Поэтому давайте забудем о стрессе и сразу перейдем к сути вопроса. Что я должен сделать, чтобы вернуться на работу?

Он видел, как гневно сверкнули ее глаза. Откровенное пренебрежение, которое он демонстрировал к ее профессии и опыту, определенно ей не понравилось. Но она сдержала гнев. Она давно работала с копами и, очевидно, уже привыкла к подобному пренебрежительному отношению.

– Неужели вы не понимаете, что это делается в ваших же интересах? Судя по всему, руководство управления считает вас ценным достоянием. В противном случае вас здесь не было бы. Ваше дело скорее всего передали бы в дисциплинарную комиссию, которая отправила бы вас в отставку. Вместо этого они делают все возможное, чтобы сохранить для управления такого заслуженного человека, как вы.

– «Ценное достояние»? Я, между прочим, коп, а не банковский вклад. Что же касается моих прежних заслуг, то до них никому нет никакого дела. Но как бы то ни было: какого черта вы мне все это говорите? Неужели мне придется постоянно выслушивать от вас такого рода сентенции?

Она кашлянула, прочищая горло, и произнесла уже более строгим тоном:

– У вас серьезная проблема, детектив Босх. И истоки ее лежат далеко за пределами инцидента, из-за которого вы здесь оказались. Так что на наших сеансах мы займемся в том числе и истоками. Надеюсь, вы меня понимаете? Я хочу сказать, что этот инцидент отнюдь не уникален. У вас и раньше были подобные срывы. И прежде чем подписать документ, который позволит вам вернуться к работе, я попытаюсь помочь вам, вернее, я должна помочь вам взглянуть на себя со стороны и самому себе ответить на ряд вопросов. Кто я такой? Зачем пришел в этот мир? Чем занимаюсь? О чем думаю? Почему подобные инциденты происходят именно со мной? Я хочу, чтобы наши сеансы стали диалогами, когда я буду задавать вопросы, а вы – откровенно на них отвечать. При этом вам совершенно не обязательно прохаживаться на мой счет, оскорблять мою профессию или руководство департамента. Вы должны говорить прежде всего о себе, потому что будете приходить сюда из-за собственных проблем, а не чьих-либо еще.

Пока она все это излагала, Гарри Босх молча смотрел на нее. Ему хотелось закурить, но он никогда не попросил бы у нее на это разрешения, не признался, что имеет такую привычку. А иначе она, чего доброго, завела бы разговор о его оральной фиксации на предмете или о требующейся ему никотиновой поддержке. Короче говоря, вместо того чтобы достать из кармана сигареты, он глубоко вздохнул и окинул сидевшую у противоположного конца стола особу оценивающим взглядом. Кармен Хинойос была маленькой женщиной с приветливым лицом и мягкими манерами. Босх знал, что человек она неплохой. Даже слышал о ней добрые отзывы от тех парней, которых уже посылали до него в Чайнатаун. Что ни говори, она просто делает свою работу, и он, если разобраться, злится вовсе не на нее. Оставалось только надеяться, что она достаточно умна, чтобы это понять.

– Вы уж меня извините, – сказала между тем женщина. – Я не должна была начинать этот разговор с прямолинейных вопросов. Ведь для вас это прежде всего эмоциональная проблема. Так что давайте попробуем начать сначала. Кстати, вы можете закурить, если хотите.

– О том, что я курящий, в моем деле тоже написано?

– В вашем деле об этом ничего не сказано. Но мне не нужно дело, чтобы это понять. Вас выдает рука – та характерная манера, с какой вы подносите ее ко рту. Между прочим, вы бросить не пытались?

– Нет. Но ведь это городской офис. А правила вы знаете.

Аргумент был слабоват. Он каждый день нарушал это постановление в подразделении «Голливуд».

– Здесь эти правила не действуют. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя как в Паркеровском центре или городском офисе. Кстати, именно по этой причине мы от них и отпочковались. Так что подобные правила здесь не существуют.

– Не важно, где мы находимся. Вы ведь продолжаете работать на ПУЛА, верно?

– И все же здесь не управление полиции Лос-Анджелеса. Представьте себе, когда будете сюда приезжать, что едете к другу. Чтобы поболтать. Помните – здесь вы можете говорить обо всем.

Но он знал, что не сможет смотреть на нее как на друга. Никогда. Уж слишком высоки были ставки. Но все равно согласно кивнул – только чтобы доставить ей удовольствие.

– Как-то вы не очень убедительно киваете.

Он пожал плечами, давая ей понять, что это максимум и на большее он не способен. Так оно на самом деле и было.

– Если хотите, я могу с помощью гипноза избавить вас от никотиновой зависимости.

– Если бы мне хотелось бросить, я бы бросил. Люди или курильщики, или нет. Я – курильщик.

– Возможно. Но это, между прочим, очевидный симптом синдрома саморазрушения.

– Извините, меня что, отправили в административный отпуск, поскольку я курю? Из-за этого вся суета?

– Полагаю, вы отлично знаете, из-за чего вся эта суета.

Он промолчал, вспомнив о своем решении говорить как можно меньше.

– Итак, давайте посчитаем, – сказала она. – Вы в отпуске уже... Ага! Во вторник будет неделя, верно?

– Верно.

– И что же вы все это время делали?

– В основном заполнял бумажки, касавшиеся землетрясения.

– Землетрясения?

– Ну да. Между прочим, мой дом тоже пострадал, и городские инспектора оклеили его желтой лентой.

– Так ведь с тех пор минуло уже три месяца. Почему вы так затянули?

– Я, знаете ли, был занят. Работал, знаете ли.

– Понятно. У вас страховка-то есть?

– Только не говорите «понятно». Потому что ни черта вы не понимаете. Мы с вами вообще смотрим на мир по-разному. Что же касается страховки, то скажу так: нет у меня ее и никогда не было. Как и большинство горожан, я живу с чувством «органического неприятия реальности». Так, кажется, вы, психологи, это называете? Готов поспорить, что лично у вас страховка имеется.

– Это правда. А ваш дом сильно пострадал?

– Смотря кого спрашивать. Городские инспектора считают, что сильно: дом вот-вот завалится, и туда даже входить опасно. А я думаю, что дом в порядке и нуждается лишь в небольшом ремонте. Меня в городском бюро ремонта и в магазине «Все для дома» теперь каждая собака знает. Я уже договорился с подрядчиками, и они успели кое-что сделать... Когда ремонт закончится, я оспорю вынесенное строительной инспекцией постановление о сносе дома. У меня и адвокат есть...

– Вы, значит, и сейчас там живете?

Он согласно кивнул.

– Вот уж действительно «органическое неприятие реальности», детектив Босх. Думаю, вам не следует там жить.

– Вы не можете мне указывать, что я должен делать, если это не связано с работой в управлении.

Она вскинула руки, показывая, что не собирается дискутировать на эту тему.

– Ну хорошо. Возможно, это даже пойдет вам на пользу. Я имею в виду хлопоты по ремонту дома. Вам сейчас просто необходимо чем-то себя занять. Конечно, лучше бы вы перебрались за город, занялись спортом или подыскали себе какое-нибудь хобби, но, в сущности, не это главное. Важно найти себе занятие, которое отвлечет вас от мыслей об этом инциденте.

Босх ухмыльнулся.

– Что это вы усмехаетесь?

– Да так... Почему-то все называют это происшествие инцидентом. Вьетнамскую войну люди обычно тоже именуют конфликтом, а не войной.

– А как вы сами назвали бы то, что случилось?

– Так сразу и не скажешь... Но инцидент? Безликое какое-то слово, я бы даже сказал, стерильное... Знаете что, доктор? Давайте на минутку вернемся к началу разговора. Я это к тому, что переезжать за город мне совершенно не улыбается. Ведь я работаю в городском отделе по раскрытию убийств. И мне бы очень хотелось вернуться к своей работе. Я, знаете ли, еще способен приносить людям пользу. О'кей?

– Ну, если управление позволит...

– Если вы позволите. Вы же прекрасно знаете, что в этом вопросе все зависит от вас.

– Возможно. Кстати, вы не обратили внимания, что говорите о своей работе как о некоей возложенной на вас высокой миссии?

– Совершенно верно. Это миссия. Вроде поисков чаши Святого Грааля.

Он произнес эти слова с максимальным сарказмом. Разговор становился невыносимым, а ведь это был лишь первый сеанс.

– Правда? Значит, вы действительно верите, что ваша миссия – раскрывать убийства и сажать плохих людей в тюрьму?

Он пожал плечами. Потом поднялся с места, подошел к окну и посмотрел вниз на Хилл-стрит. Тротуары кишели пешеходами. Всякий раз, когда он оказывался на этой улице, здесь кипело людское море. Он заметил двух белых женщин. Они выделялись в толпе азиатов, как изюминки в рисе. Женщины прошли мимо китайской мясной лавки, в витрине которой красовались подвешенные за шею тушки копченых уток. В конце улицы, у выезда на Голливуд-фриуэй, виднелись темные окна старой окружной тюрьмы и находившегося за ней корпуса уголовного суда. Слева от них Босх различил очертания высотного здания «Сити-холла», верхние этажи которого скрывали огромные полотнища черного строительного брезента. При взгляде на них казалось, что в городе траур. Но Босх знал – черные полотнища скрывают повреждения, нанесенные зданию землетрясением. За «Сити-холлом» располагался Паркеровский центр, где размещалась штаб-квартира полиции Лос-Анджелеса.

– Расскажите мне о своей миссии, – тихо попросила доктор Хинойос у него за спиной. – Я хочу, чтобы вы облекли свои мысли в слова.

Босх вернулся на свое место, сел на стул й несколько минут честно думал, как в нескольких словах охарактеризовать то, что стало для него смыслом жизни. Потом покачал головой и вздохнул:

– Не могу.

– Можете. И я хочу, чтобы вы как следует об этом поразмышляли. Итак, ваша миссия. Что это такое на самом деле? Подумайте об этом!

– А какая миссия у вас, доктор?

– Сейчас мы обсуждаем другую тему.

– И эту тоже.

– Хорошо, детектив. На этот личный вопрос я отвечу. Но только на этот. Диалоги, о которых я упоминала, касаются не меня, а вас. Что же до моей миссии, то она заключается в помощи мужчинам и женщинам из этого управления. Это если рассматривать вопрос в узком аспекте. В более широком смысле я помогаю обществу, помогаю жителям этого города. Чем увереннее будут действовать копы, тем безопаснее станет жизнь, тем лучше будут чувствовать себя здесь люди. О'кей?

– Впечатляет. Но как же мне рассказать вам о своей миссии? Может, сжать свой рассказ до нескольких предложений, чтобы получилось нечто вроде короткой статьи из толкового словаря?

– Мистер... я хотела сказать, детектив Босх. Если вы и впредь собираетесь язвить и насмешничать, мы с вами никуда не продвинемся. А значит, в обозримом будущем вы к своей работе не вернетесь. Вы этого, что ли, добиваетесь?

В знак капитуляции Босх поднял руки. Кармен Хинойос опустила глаза и стала просматривать записи в лежавшем перед ней на столе служебном блокноте в желтой обложке. Поскольку она на него не смотрела, Босх снова занялся исследованием ее внешности. У Кармен были крошечные смуглые ладошки, которые она чинно положила на стол по обе стороны от блокнота. Колец на пальцах не было, зато в правой руке она держала дорогую на вид авторучку. Босх считал, что дорогими ручками пользуются люди, чрезмерно заботящиеся о своем имидже. Впрочем, в отношении Кармен он мог и ошибаться. На носу у нее красовались очки в тонкой черепаховой оправе, а темные волосы она зачесала назад и туго стянула лентой на затылке. По мнению Босха, такие женщины в нежном возрасте носят на зубах ортодонтические скобы. Но он мог и ошибаться. Наконец она оторвалась от блокнота, подняла голову, и их глаза встретились.

– Мне сказали, что этот инци... то есть это происшествие совпало по времени с разрывом романтических отношений.

– Кто сказал?

– Об этом говорится в приложении к вашему делу. Источники сведений в данном случае интереса не представляют.

– Нет, представляют, потому что это ненадежные источники.

«Разрыв романтических отношений», как вы изволили выразиться, никак не связан с этим происшествием хотя бы потому, что состоялся почти три месяца назад.

– Душевная боль после такого разрыва подчас продолжается гораздо дольше трех месяцев. Я знаю, вам трудно говорить о глубоко личных проблемах, но, полагаю, нам придется обсудить и это. Мне необходимо понять ваше эмоциональное состояние на момент эксцесса. Надеюсь, вы мне поможете?

Босх взмахнул рукой, предлагая ей продолжать.

– Сколько времени длились эти отношения?

– Около года.

– Вы поженились?

– Нет.

– Но говорили об этом?

– Практически нет. То есть этот вопрос никогда напрямую не обсуждался.

– Вы жили вместе?

– Время от времени. Но никто из нас не собирался отказываться от своего дома.

– Разрыв окончательный?

– Полагаю, что так.

Заявив об этом во всеуслышание, Босх впервые осознал, что Сильвия Мур исчезла из его жизни навсегда.

– Вы расстались по взаимной договоренности?

Босх откашлялся. Он не хотел об этом говорить. С другой стороны, просто необходимо поскорее со всем этим покончить.

– Полагаю, вы придете к выводу, что мы расстались по взаимной договоренности, но я, признаться, не догадывался о разрыве, пока она не стала собирать вещички. Три месяца назад мы сжимали друг друга в объятиях во время землетрясения, когда дом содрогался от крыши до фундамента. Можно сказать, она ушла от меня еще до того, как утихли последние толчки.

– Слабые толчки и сейчас продолжаются.

– Это я для большего драматизма так выразился.

– Вы хотите сказать, что причиной вашего разрыва послужило землетрясение?

– Да ничего подобного. Я просто сообщил вам о том, когда именно это произошло. Сразу после землетрясения. Она работала учительницей в Вэлли, и ее школа развалилась чуть ли не до основания. Детей перевели в другую школу, и в районе Вэлли лишние учителя стали не нужны. Ей предложили оплачиваемый годичный отпуск, она согласилась и уехала из города.

– Она испугалась нового землетрясения – или, быть может, вас?

Кармен внимательно на него посмотрела.

– С чего бы это ей меня пугаться?

В его голосе прозвучал вызов, и секундой позже он это осознал.

– Не знаю. Я просто задаю вам вопросы. Скажите, у нее были основания вас бояться?

Босх заколебался. Этого вопроса он прежде никогда себе не задавал.

– Если вы имеете в виду физическое насилие, то скажу сразу: нет, в этом смысле она меня нисколько не боялась и не имела для этого никаких оснований.

Кармен Хинойос кивнула и записала что-то в своем блокноте.

– Послушайте, – возмутился Босх, – все это никак не связано с тем, что случилось на прошлой неделе.

– Так почему она от вас уехала? По какой причине?

Он почувствовал прилив злости и отвернулся. Теперь все так и пойдет, подумал он. Эта женщина будет задавать ему неприятные вопросы, норовя поглубже забраться в душу.

– Я не знаю.

– Подобный ответ в этом кабинете не принимается. Лично я считаю, что вы знаете, почему она ушла. А если не знаете, то по крайней мере догадываетесь и имеете кое-какие соображения на этот счет. Должны иметь.

– Она узнала, кто я такой.

– Узнала, кто вы такой? Что вы хотите этим сказать?

– Об этом надо ее спрашивать, потому что это она так сказала. К сожалению, она сейчас в Венеции. Той, что в Италии.

– А что, по-вашему, она имела в виду?

– Мои соображения не имеют никакого значения. Эти слова произнесла она, она же от меня и ушла.

– Только не пытайтесь мне противодействовать, детектив Босх, очень вас прошу. Поверьте, я тоже хочу, чтобы вы вернулись к работе. Как я уже говорила, моя миссия – помогать людям. В данном случае я помогаю вам, но вы стараетесь помешать мне. Вы трудный человек.

– Может, и она пришла к такому выводу. А может, я и вправду такой.

– Сомневаюсь, что здесь все так просто.

– А я иногда именно так и думаю.

Она посмотрела на часы и наклонилась к Босху, явно недовольная результатами сеанса.

– Я понимаю, детектив, насколько неуютно вы себя здесь чувствуете. Но чтобы добиться результата, нам придется вернуться к этой теме. Поразмышляйте об этом на досуге. Самое главное – попытайтесь облечь свои чувства в слова.

Она немного подождала. Думала, что он, возможно, заговорит, вставит хоть слово. Но он промолчал.

– Давайте еще раз попробуем поговорить о случившемся на прошлой неделе. Насколько я понимаю, это происшествие было как-то связано с убийством проститутки, которым вы занимались.

– Да, это так.

– Убийство было жестокое?

– «Жестокое» – просто слово. Все зависит от смысла, который в него вкладывается. Иначе говоря, все зависит от точки зрения.

– Положим. Скажите в таком случае: с вашей точки зрения, это было жестокое убийство?

– Да, жестокое. Но убийства почти всегда сопряжены с жестокостью. Когда человека убивают, это уже само по себе жестоко.

– И вы, значит, арестовали подозреваемого и отвезли в отдел?

– Да. Мой напарник и я. То есть нет. Подозреваемый добровольно согласился проехать с нами, чтобы ответить на вопросы по этому делу.

– Как вы думаете, это убийство задело вас сильнее, чем, скажем, предыдущие дела такого рода?

– Возможно. Не знаю точно.

– Ну а если задело, то по какой причине?

– Вы, вероятно, хотите узнать, отчего это я вдруг проникся таким сочувствием к проститутке? Так вот, ничего подобного не было. Я сочувствовал ей ничуть не больше, чем другим жертвам. Но, начав работать в убойном отделе, я взял на вооружение одно правило.

– Какое?

– Все важны, или никто не важен.

– Объясните.

– А тут и объяснять нечего. Как я уже сказал, в таких делах все жертвы равно важны, то есть для меня не важно, кто они. Иными словами, я приложу максимум усилий, чтобы раскрыть убийство, вне зависимости от того, будет ли это проститутка или жена мэра. Вот каким правилом я руководствуюсь.

– Понятно. Теперь давайте вернемся к этому конкретному делу. Мне хотелось бы услышать, что произошло после ареста и какие у вас были основания, если они, конечно, были, для насильственных действий на территории подразделения «Голливуд».

– Мои слова записываются на пленку?

– Нет, детектив. Все, что вы здесь говорите, защищено врачебной тайной. Когда наши сеансы закончатся, я передам свои рекомендации заместителю начальника управления Ирвингу. Детали этих сеансов никогда и ни при каких обстоятельствах обнародованы не будут. Рекомендации, которые я составляю, обычно занимают не более половины страницы и выдержек из диалогов с пациентами не содержат.

– Но тем не менее эти полстранички решают людские судьбы.

Кармен не ответила. Глядя на нее, Босх думал, что этой женщине можно довериться. Однако весь его предыдущий опыт и чутье детектива говорили обратное – никому доверять нельзя. Она, казалось, поняла всю сложность дилеммы и молча ждала, когда он заговорит.

– Так вы, значит, хотите услышать мою версию этой истории?

– Хочу.

– О'кей. Я расскажу вам, что произошло.

* * *

На обратном пути Босх курил, хотя ему требовалось выпить, чтобы успокоить нервы. Но, посмотрев на часы, он решил, что для бара еще рановато, закурил вторую и покатил домой.

Свернув с шоссе на улицу Вудро Вильсона, он оставил машину на обочине за полквартала от дома, захлопнул дверцу и зашагал по тротуару. До его слуха долетали негромкие звуки фортепьянной музыки: кто-то из соседей наигрывал на пианино что-то классическое, но кто играл и из какого дома доносились звуки, он так и не понял. А все потому, что плохо знал своих соседей и уж тем более не имел представления, у кого из них может быть пианино. Поднырнув под желтую запрещающую ленту, окружавшую по периметру его собственность, он проник в дом через гаражную дверь.

Оставлять машину за полквартала от дома и скрытно пробираться в свое жилище стало для него привычкой. После землетрясения госинспектор объявил его дом «опасным для проживания», обтянул желтой лентой и приговорил к сносу. Но Босх, игнорируя эти постановления, вскрыл распределительный щит и вновь подключил электричество.

Его небольшой деревянный дом, обшитый досками из розовой сосны, покоился на стальных пилонах, вмурованных в скальную породу горного хребта Санта-Моника, который выступил из земной коры в мезозойскую и кайнозойскую эры в результате глубинных геологических процессов. Стальные пилоны с честью выдержали недавнее землетрясение, но часть крепежных болтов выскочила из гнезд или сломалась, в результате чего вся постройка сместилась и «сползла» вниз по склону дюйма на два. Этого хватило, чтобы нанести жилым помещениям значительные повреждения. Все внутренние деревянные конструкции перекосило, оконные и дверные рамы потеряли прямоугольную форму, стекла вылетели, а входную дверь заклинило так, что, пожелай Босх ее открыть, ему пришлось бы вызвать полицейский танк, снабженный тараном. Дверь гаража, которую перекосило меньше прочих, Босх открыл ломиком. Теперь она служила ему главным входом.

Босх заплатил подрядчику пять тысяч долларов, чтобы строители с помощью домкратов приподняли дом, передвинули его на те злосчастные два дюйма и установили на прежнее место. Потом строители должны были заново прикрепить деревянные конструкции к стальным пилонам новыми, особо прочными болтами. Вставлять стекла, ремонтировать и заменять оконные и дверные рамы Босх решил самостоятельно в свободное от работы в убойном отделе время. Он приобрел справочник по плотницкому ремеслу и руководствовался его советами в этой новой для него деятельности. Иногда ему приходилось переделывать работу по нескольку раз, но он особо не расстраивался. Более того, обнаружил, что эта деятельность доставляет ему немалое удовольствие и даже имеет терапевтический эффект. Со временем физический труд стал своего рода отдушиной, желанной передышкой на его жизненном пути детектива убойного отдела. Перекошенную входную дверь и дверную раму он ремонтировать не стал, решив оставить в качестве символического памятника могучим силам природы. В будущем он собирался пользоваться задней дверью.

Несмотря на все усилия Босха, его дом продолжал числиться среди зданий, предназначенных к сносу. Строительный инспектор Гауди, отвечавший за ту часть холма, где жил Босх, не хотел вычеркивать его жилище из черного списка. Как только Босх это понял, между ним и инспектором началась своеобразная игра в прятки. Чтобы противник не смог его обнаружить и вручить ордер о выселении, Босх приходил и уходил тайно и вел себя в собственном доме словно шпион, проникший в здание иностранного посольства. Окна на фасаде он заклеил черной, не пропускавшей свет пленкой и постоянно следил, нет ли поблизости инспектора. Гауди стал его Немезидой.

Кроме того, Босх нанял адвоката, который должен был оспорить эдикт настырного инспектора.

Из гаражной пристройки можно было пройти на кухню, куда Босх и направился. Он открыл холодильник, достал банку кока-колы и, вдыхая холодный воздух морозилки, исследовал взглядом ее содержимое, надеясь обнаружить что-нибудь съестное. Он отлично знал, что есть в холодильнике, но продолжал шарить глазами по полкам, словно надеясь неожиданно наткнуться на забытый бифштекс или куриную грудку. Это был его ежевечерний ритуал, как и у большинства мужчин, живущих в одиночестве. Об этом он тоже знал.

Усевшись за стол на открытой веранде заднего двора, он сжевал сандвич с пятидневной черствости хлебом и ломтиками мяса из разных упаковок и запил еду кока-колой. Он с удовольствием прибавил бы ко всему этому пакет картофельных чипсов, поскольку знал, что скоро снова захочет есть, но чипсов у него не было.

Поднявшись с места, он подошел к ограждению веранды и посмотрел вниз на Голливуд-фриуэй – машин стало гораздо меньше, как это всегда бывает в понедельник вечером. К счастью, Босху удалось выбраться из нижнего города буквально за несколько минут до часа пик. А значит, не следует засиживаться на сеансах полицейского психолога. Согласно графику, он должен был встречаться с этой женщиной в 15.30 по понедельникам, средам и пятницам. Интересно, нет ли у Кармен Хинойос привычки затягивать сеансы? Или она исполняет свою миссию строго с девяти до пяти?

Со своего высокого насеста на горе он видел почти все дороги, уходящие от шоссе в северном направлении через Кауэнга-Пас к Сан-Фернандо-вэлли. Прокручивая в мозгу разговор с психологом, он пытался понять, осталась ли довольна проведенным сеансом Кармен Хинойос, но сконцентрироваться на этих мыслях так и не смог. Он рассеянно следил за двумя автомобилями, мчавшимися по дороге с примерно равной скоростью, прикидывая, который из них быстрее преодолеет прямой как стрела участок трассы длиной около мили. Когда одна из машин пересекла финишную линию, которую он мысленно начертил у поворота на Ланкершимский бульвар, Босх подивился, какой чепухой занята его голова.

– О Господи! – только и сказал он, отвернувшись от открывавшегося с веранды вида на шоссе.

Его отстранили от работы, и благоустройство дома вряд ли спасет его от грозящей душевной пустоты. Босх вернулся на кухню, открыл холодильник и достал бутылочку пива «Генри». Как только он ее откупорил, затренькал телефон. Звонил его напарник Джерри Эдгар, и этот звонок на время вырвал его из гнетущей тишины.

– Ну, Гарри, как дела в Чайнатауне?

Поскольку каждый коп втайне опасался, что в один прекрасный день сломается на работе и будет вынужден посещать терапевтические сеансы в поведенческой научной секции полицейского управления Лос-Анджелеса, официальное название этого подразделения в полиции почти никогда не упоминалось. По этой причине пройти курс в ПНС на сленге полицейских означало «съездить в Чайнатаун». А поскольку офис ПНС находился на Хилл-стрит, обычно говорили, что у полицейского, ездившего туда на сеансы, «Хилл-стрит-синдром». Шестиэтажное здание банка, на верхнем этаже которого размещался офис, называли «пятьдесят-один-пятьдесят». И это был не адрес и не номер дома, а кодированное полицейское обозначение психически больного человека. Нейтральные цифровые обозначения, подобные этому, копы использовали, чтобы понизить уровень бытовых фобий в обществе, да и в своей собственной среде тоже.

– В Чайнатауне все прошло просто великолепно, – с сарказмом произнес Босх. – Тебе тоже надо как-нибудь попробовать. Я, к примеру, после сеанса неожиданно для себя стал пересчитывать машины на шоссе.

– Хорошо, что ты оттуда не сбежал.

– Это точно. Ну а у тебя что новенького?

– Паундс наконец сделал это.

– Что именно?

– Свел меня со своим парнем.

Босх помолчал, переваривая сказанное. Новость здорово его расстроила. Все его прежние страхи навсегда потерять работу в убойном отделе снова к нему вернулись.

– Неужели?

– Говорю тебе – сделал. Утром мне дали новое убийство. И Паундс прикрепил ко мне одного из своих сосунков. Бернса.

– Бернса? Который занимается автоугонами? Да ведь он никогда не работал в убойном отделе. Он вообще расследовал хоть одно ППЛ?

Детективы в полицейском управлении Лос-Анджелеса делились на две большие группы. Одна занималась раскрытием преступлений против собственности, а другая – против личности. Группа ППЛ специализировалась на убийствах, изнасилованиях, вооруженных грабежах и тяжких телесных повреждениях. Детективы из ППЛ считались специалистами более высокого класса, а потому посматривали на парней из ППС свысока и называли их «бумагомарателями» и «бумажными душонками». И в этом имелся известный резон, поскольку преступлений против собственности было такое множество, что детективы из ППС едва успевали составлять рапорты. Преступников они арестовывали редко, а серьезных расследований почти не проводили. У них просто-напросто не было для этого времени.

– Этот парень всегда был бумагомаракой, – сказал Эдгар. – Но Паундсу на это наплевать. Ему нужен в убойном отделе тихоня, который воды не замутит, и Бернс как раз такой парень. Думаю, с благословения Паундса он закинул удочку насчет перехода в убойный, как только распространился слух о твоем временном отстранении.

– Ну и черт с ним. Рано или поздно я вернусь в отдел, а Бернс – к своим угонщикам.

Прежде чем заговорить снова, Эдгар выдержал паузу, словно Босх сморозил явную глупость.

– Ты и вправду веришь в это, Гарри? Паундс ради тебя и пальцем не шевельнет. А уж после того, что случилось, тем более. Когда он приставил ко мне Бернса, я ему сказал: «Может, не надо так спешить? Может, я все-таки дождусь возвращения Босха?» А он мне в ответ: «Боюсь, что ждать тебе придется долго. Пока не состаришься».

– Так и сказал? Пусть тогда тоже проваливает ко всем чертям. Слава Создателю, у меня есть еще в управлении двое-трое друзей.

– Ирвинг до сих пор перед тобой в долгу, не так ли?

– Возможно, не он один.

Босх не стал развивать эту мысль, решив сменить тему. Конечно, Эдгар был его партнером и все такое, но близким другом, которому доверяешь абсолютно и при всех обстоятельствах, так и не стал. Босх играл в этом боевом содружестве роль наставника и как бы снисходил до Эдгара, позволяя ему прикрывать себя со спины. Но на улице без взаимного доверия нельзя, не то быстро отправишься к праотцам. Другое дело – управление. В его стенах Босх не доверял ни единой живой душе. И было бы странным довериться кому бы то ни было сейчас.

– И какое же дело тебе досталось? – спросил Босх, переключаясь на другой предмет.

– Как раз собирался об этом рассказать. Странное какое-то дело. И убийство странное, и то, что за ним последовало. Нас вызвали в один дом в Сьерра-Бонита. Было примерно пять утра. Местный житель сообщил, что услышал звук, похожий на приглушенный выстрел. Прихватил охотничью винтовку и отправился на разведку. Кстати сказать, нам уже звонили по поводу квартала Сьерра-Бонита, говорили, что видели там наркоманов. Ну так вот. Этот парень с винтовкой наготове направляется к своему гаражу – гараж находится на заднем дворе – и видит, что из открытой двери его машины свешиваются чьи-то ноги. Машина, заметь, припаркована перед гаражом...

– И что же? Домовладелец выстрелил в непрошеного гостя?

– То-то и оно, что не выстрелил, а пошел по подъездной дорожке к своей машине. И выяснил, что парень в ней мертв. Убит ударом отвертки в грудь.

Босх, честно говоря, мало что понял. Ему не хватало фактов. Но он предпочел промолчать.

– Его убила воздушная подушка, Гарри.

– Что значит «убила воздушная подушка»?

– То и значит. Чертов наркоман пытался украсть из машины подушку безопасности. Когда он выковыривал это устройство, оно каким-то образом сработало. Подушка мгновенно наполнилась воздухом и вогнала отвертку, которой наркоман орудовал, прямо ему в сердце. В жизни не видел ничего подобного. Наркоман или держал отвертку заостренной частью к себе, или колотил рукояткой по рулевой колонке. Мы не пришли пока к окончательному выводу. Потом мы поговорили с владельцем «крайслера». Он сказал, что при съеме защитной панели, а именно это наркоман и сделал, даже статическое электричество может заставить устройство сработать. Мертвый наркоман носил чистошерстяной свитер. Я, конечно, не уверен, но, возможно, именно он и явился источником этого самого электричества. Бернс говорит, что это первый случай, когда статическое электричество кого-нибудь убило.

Пока Эдгар потешался над замечанием своего нового напарника, Босх обдумывал эту версию происшествия. Ему вспомнился информационный бюллетень, появившийся в управлении в прошлом году в связи с участившимися кражами подушек безопасности. На черном рынке эти подушки были весьма ходовым товаром. Воры продавали их нечистоплотным владельцам небольших авторемонтных мастерских по триста долларов за штуку, а те сдирали с клиентов за установку уже по девятьсот долларов, получая, таким образом, прибыль вдвое больше той, на какую могли рассчитывать, заказывая подушки у фирмы-изготовителя.

– Значит, это дело проходит как несчастный случай?

– Как убийство по неосторожности. Но история на этом не заканчивается. У машины были открыты обе двери.

– У мертвого наркомана был сообщник.

– Мы тоже так подумали. Решили, что если найдем мерзавца, то притянем его к суду на основании закона о насильственной смерти. Пригласили экспертов, которые с помощью лазерного устройства сняли в машине все отпечатки. Я отвез отпечатки в Девятый отдел и уговорил одного знакомого техника отсканировать их и пропустить через компьютер АФИС. И знаешь, дело выгорело!

– Что, нашел сообщника?

– В самую точку, Гарри. Этот компьютер системы АФИС обладает очень широкими возможностями. В частности, имеет выход на военный идентификационный центр в Сент-Луисе. И мы нашли соответствующие отпечатки именно там. Оказывается, этот парень десять лет назад служил в армии. Короче говоря, мы получили из Сент-Луиса копию его идентификационной карточки, потом через архив комиссии по отставникам узнали адрес и сегодня утром его взяли.

– Похоже, у тебя был сегодня удачный день.

– Но и это еще не конец. Я не рассказал об одной странности в этом деле.

– Ну так расскажи.

– Помнишь, я говорил, что мы сняли в машине все отпечатки?

– Конечно, помню.

– Совпали еще одни отпечатки, связанные со старым уголовным делом в штате Миссисипи. И я тебе скажу: хорошо, если бы все дни были такими, как этот.

– И кому принадлежат вторые отпечатки? – нетерпеливо спросил Босх, раздраженный тем, что Эдгар тянет время и рассказывает эту историю по частям.

– Эти отпечатки семь лет назад были внесены в общую базу данных криминалистического идентификационного центра на юге США. Такое ощущение, что этот центр долгое время существовал сам по себе и обслуживал только полицию пяти южных штатов. Теперь его прикрыли. Но как бы то ни было, благодаря их коллекции мы сравнили и идентифицировали сегодняшние отпечатки с отпечатками парня, совершившего двойное убийство в городе Билокси аж в семьдесят шестом году. В базе данных он фигурирует под прозвищем Двухсотлетний Мясник. Так его окрестили жители Билокси, потому что он зарубил двух женщин во время праздника Четвертое июля, когда отмечался двухсотлетний юбилей Соединенных Штатов.

– Это, случайно, был не владелец «крайслера»? Тот парень с винтовкой?

– Совершенно верно. Его отпечатки были обнаружены на мясницком топоре, который торчал из черепа одной из убитых девушек. Надо сказать, этот тип немало удивился, когда мы снова приехали к нему во второй половине дня. Мы сказали ему: «Эй, мужик, мы поймали подельника того парня, который помер в твоей машине. Но ты, сукин сын, тоже под арестом – по подозрению в двойном убийстве». У него в тот момент ум за разум зашел, Гарри. Видел бы ты его рожу!

Эдгар громко, от души расхохотался, и Босх ощутил, как остро тоскует по своей работе, хотя со дня его ухода в административный отпуск прошла всего неделя.

– Он раскололся?

– Нет, пока отмалчивается. Уж не такой он дурак, чтобы писать чистосердечное, особенно учитывая то обстоятельство, что до сих пор ему удавалось скрываться. Нет, ты только подумай – бега длиной в двадцать лет!

– Слушай, а чем он сейчас занимается?

– Такое ощущение, что парень залег на дно. У него магазин скобяных товаров в Санта-Монике. Женат, имеет ребенка и собаку. Как говорится, редкий случай полного перерождения. К сожалению, теперь ему придется поехать в Билокси. Надеюсь, ему нравится южная кухня, поскольку сюда он вернется очень не скоро.

Эдгар опять залился смехом. Босх промолчал. Эта история произвела на него удручающее впечатление, напомнив о том, чего он лишился. К тому же он вспомнил, что доктор Хинойос попросила его дать определение своей миссии.

– Завтра к нам приезжают два полицейских из Миссисипи, – сказал Эдгар. – Я немного знаком с ними. Неплохие ребята. Любят отдыхать на природе.

Босх молчал.

– Эй, Гарри, ты еще здесь?

– Да. Просто задумался... Слушай, такое впечатление, что борьба с преступностью в городе целиком легла на твои плечи. Как на это отреагировал наш доблестный начальник?

– Паундс? Господи! Да у него зуб на зуб не попадал от возбуждения. Знаешь, что он задумал? Хочет присвоить себе славу за раскрытие всех трех дел. Пытается даже старое дело о двойном убийстве в Билокси записать на счет подразделения.

Босха это не удивило. Подобная практика среди руководства управления и статистиков получила широкое распространение. Все они стремились показать рост раскрываемости тяжких преступлений с помощью всевозможных ухищрений. К примеру, в деле с воздушной подушкой убийства как такового не было. Типичный несчастный случай. Но поскольку человек погиб в момент совершения преступления, закон Калифорнии позволял обвинить соучастника в смерти партнера. Босх знал, что Паундс, предъявив соучастнику обвинение в смерти напарника-наркомана, переведет это дело в разряд тяжких преступлений и впишет в свой кондуит дополнительный балл за раскрытие очередного убийства. Таким образом, статистический процент раскрываемости убийств в подразделении «Голливуд» пусть ненамного, но возрастет. Между тем для руководства управления это крайне важно, поскольку в последние годы процент раскрываемости тяжких преступлений постоянно снижался и норовил опуститься даже ниже роковой отметки в пятьдесят процентов.

Однако Паундса небольшой рост не устраивает. Он стремится записать в свой актив успешное раскрытие убийства двух женщин в Билокси. Разумеется, это можно оспаривать, но, как ни крути, убойный отдел дело все-таки раскрыл. Таким образом, речь идет уже о трех раскрытых убийствах, а это, по статистике, обеспечивает куда более высокий процент раскрываемости. И к тому же способствует улучшению имиджа не только управления, но и лично Паундса – как начальника бюро детективов. Босх знал, что Паундс доволен собой и, возможно, вполне искренне считает, что департамент обязан успехом дня его умелому руководству.

– Он сказал, что наш рейтинг подскочит сразу на шесть пунктов, – сообщил Эдгар. – Паундс сейчас на верху блаженства, а мой новый напарник радуется, что сумел ублажить своего покровителя.

– Не хочу ничего больше об этом слышать.

– Врешь, хочешь. Чем ты сейчас занимаешься, помимо того, что считаешь машинки на трассе? Ничем. Ты ведь дохнешь от скуки, Гарри.

– Ничего подобного, – солгал Босх. – Вчера, к примеру, я закончил ремонтировать веранду. На этой неделе я...

– Гарри, сколько раз тебе говорить, что ты зря тратишь и время, и деньги. Инспектора обязательно накроют тебя в доме и вышибут оттуда твою задницу. Потом снесут дом и выпишут тебе счет за проделанные работы. Так что и твой дом, и твоя веранда в скором времени окажутся на городской свалке.

– Я нанял адвоката, чтобы он занялся этим делом.

– И какие же шаги он собирается предпринять?

– Откуда мне знать? Я хочу опротестовать постановление о сносе. Мой адвокат – тертый парень. Он сказал, что сможет это уладить.

– Очень хочется верить. Но я на твоем месте на это не надеялся бы, дождался сноса и снова стал отстраиваться.

– Я пока в лотерею не выиграл.

– У федеральных чиновников существует система займов на случай стихийного бедствия. Ты мог бы получить такой заем.

– Я уже написал заявление, Джерри, но мне нравится этот дом, и я хочу в нем жить.

– О'кей, Гарри. Надеюсь, твой адвокат урегулирует это дело... Извини, не могу больше с тобой разговаривать, потому как Бернс возжаждал пива и ждет меня сейчас в «Шорт стопе».

Когда Босх в последний раз был в «Шорт стопе» – задрипанном полицейском баре неподалеку от академии и стадиона Доджа, там еще висели довольно-таки пожелтевшие от времени старые плакаты вроде: «Я поддерживаю шефа Гейтса». Большинство нынешних копов знать не знали, кто такой этот Гейтс, но в «Шорт стоп» любили захаживать ветераны, вспоминавшие за кружкой пива дела давно минувших дней и свою службу в департаменте, от которого давно уже ничего не осталось.

– Желаю хорошо повеселиться, Джерри.

– Будь здоров, Гарри. Береги себя.

Босх повесил трубку и не торопясь допил пиво. Пожалуй, звонок Эдгара следовало рассматривать как завуалированную попытку выяснить его, Босха, положение и намерения. Похоже, напарник оказался на распутье и никак не может решить, к какому берегу прибиться. Но Босх на него за это не обижался. Он сам учил Эдгара никогда не рубить сплеча и, прежде чем действовать, тщательно исследовать обстановку.

Босх посмотрел на свое отражение в стекле микроволновой печи. На кухне было темновато, и лицо тоже показалось ему темным и мрачным. Отчетливо проступали только глаза и очерченная световым бликом линия подбородка. Босху минуло сорок пять лет, но выглядел он старше своих лет. Хотя волосы по-прежнему были густыми и упруго завивались, в них, как и в усах, серебрилась седина. В карих глазах крылись усталость и горечь разочарования. Кожа имела нездоровый сероватый оттенок, характерный для людей, работающих по ночам. Назвать его худым из-за развитой мускулатуры было трудно, но одежда висела на нем как на вешалке, и сторонний наблюдатель мог бы решить, что недавно он перенес тяжелую болезнь.

Босх отвел глаза от отражения в стекле, достал из холодильника еще одну бутылочку пива и прошел на веранду. Небо на горизонте расцветилось яркими закатными красками. На город опускался вечерний сумрак. Мчавшиеся по шоссе машины зажгли фары. Эти движущиеся огни всю ночь будут проноситься мимо его дома в сторону городского центра, и их поток не иссякнет ни на минуту.

Поглядывая на проезжавшие внизу машины, он неожиданно представил себе, что гора, на которой стоит его дом, вовсе не гора, а муравейник, и скоро появится кто-то могучий и огромный и ткнет в этот муравейник ногой. Снова обрушатся, сползая со склонов, дома, а проложенное внизу шоссе исчезнет под обломками. Но потом пережившие бедствие муравьи выползут из своих убежищ, восстановят муравейник и расчистят дорогу. И в мире опять воцарится порядок.

Что-то беспокоило Босха, но он никак не мог понять, что именно. Мысли то разбредались, то причудливо переплетались и путались. Казалось, будто между рассказом Эдгара и тем, о чем говорила сегодня доктор Хинойос, есть какая-то связь. Какая? Этого он пока не осознавал.

Допив вторую бутылку пива, Босх решил, что этого довольно, уселся в стоявший на веранде шезлонг и, положив ноги на перильца ограждения, скрестил их в щиколотках. Самое время отдохнуть душой и телом. Подняв голову, он увидел в небе облака, окрашенные в оранжевый цвет лучами заходящего солнца и похожие на потоки расплавленной вулканической лавы.

Он уже начал задремывать, когда огненные скрижали в небесах вдруг сложились в хорошо знакомую фразу: все важны, или никто не важен. А потом, в заповедный миг прозрения, который иногда случается перед сном, он понял, какая связующая нить соединяла все это время его мятущиеся мысли. А еще он понял, в чем суть его миссии.

* * *

Утром Босх, даже не приняв душ, торопливо оделся, чтобы побыстрее приступить к работе по дому и праведным трудом до мозолей и седьмого пота изгнать навязчивые мысли, посетившие его ночью.

Однако избавиться от них оказалось не так-то просто. Натягивая испятнанные лаком и краской рабочие джинсы, он поймал свое отражение в висевшем над бюро треснутом зеркале и обнаружил, что надел футболку задом наперед. На белом хлопке чернел девиз убойного отдела: «Наш рабочий день начинается тогда, когда ваш заканчивается».

Вообще-то этому изречению следовало находиться на спине. Чертыхнувшись, он снял футболку, перевернул ее и надел снова. Теперь в зеркале отражалось то, что и должно было: значок детектива на левой стороне груди и три слова: «Отдел убийств ПУЛА».

Сварив кофе, он налил горячий напиток в кружку и, прихватив ее с собой, вышел на веранду. Глотнув обжигающую жидкость, он вытащил из кладовки-времянки ящик с инструментами и новую дверь, которую купил в магазине «Все для дома» и собирался установить в спальне. Потом, прислонив дверь к перильцам ограждения, уселся в шезлонг и, попивая кофе, рассматривал ее минуты три. Старая дверь во время землетрясения треснула, а когда он несколькими днями раньше попытался навесить новую, выяснилось, что та чуть великовата и в дверной проем не входит. Еще раз все измерив и рассчитав, он пришел к выводу, что новую дверь необходимо слегка обстругать по краям, сняв рубанком с каждой стороны одну восемнадцатую дюйма. Установив дверь боком, он достал рубанок и, почти не нажимая на инструмент, принялся водить им взад-вперед, снимая тонюсенькую, не толще бумажного листа, стружку с боковых граней. Время от времени Босх окидывал дело своих рук критическим взглядом и задумчиво проводил ладонью по оструганной поверхности. Он видел результат своего труда, и ему это нравилось. В других сферах жизни ему крайне редко приходилось наблюдать такой зримый эффект.

Поначалу работа его захватила, но скоро он понял, что полностью сосредоточиться на деле не может. Его снова одолели ночные тревожные мысли. Все важны, или никто не важен. Именно эти слова он сказал вчера Хинойос и назвал их своим жизненным кредо. Но так ли это? Верит ли он в то, о чем сказал? Что на самом деле значат для него эти слова? А если это всего-навсего расхожий лозунг вроде того, что начертан у него на футболке и не имеет почти никакого отношения к реальности? Эти вопросы эхом отдавались в голове, переплетаясь с засевшими в памяти репликами из вчерашнего телефонного разговора с Эдгаром. Впрочем, у него имелись и куда более важные соображения на этот счет, о которых он никому не рассказывал.

Отложив рубанок, он еще раз провел ладонью по гладкой на ощупь боковой поверхности двери. Решив, что боковины оструганы как следует, он внес дверь в дом, положил на застланный брезентом пол гостиной и приступил к полировке мелкой наждачной бумагой, чтобы добиться еще большей, почти зеркальной гладкости.

Потом, держа дверь вертикально, навесил ее на петли и легким ударом молотка вогнал в них соединительные стальные штырьки. Чтобы дверь ходила свободно, он предварительно смазал и штырьки, и петли машинным маслом. Теперь дверь идеально подходила к проему спальни. Несколько раз открыв и закрыв ее, он отступил на шаг и полюбовался своей работой, гордый ее успешным завершением.

Однако радость от законченной работы быстро сменилась тревогой. Когда он вернулся на веранду и стал сметать в кучку стружки, прежние мысли нахлынули на него снова.

Хинойос советовала ему найти всепоглощающее занятие, и он наконец понял, что ему нужно. За что бы он в будущем ни взялся, дабы занять время, существовало одно важное дело, которое требовалось закончить во что бы то ни стало. Прислонив к стене щетку, он отправился в дом переодеваться.

* * *

Помещение архива ПУЛА и штаб-квартира полицейского авиаотряда, известного под названием «Пайпер тек», располагались в нижней части города, на Рамирес-стрит, неподалеку от Паркеровского центра. Босх в костюме и галстуке подкатил к воротам около одиннадцати. Показав охраннику через окно машины свою идентификационную карточку, он без проблем проехал на территорию комплекса. У Босха осталась только идентификационная карточка полицейского Лос-Анджелеса. Когда неделю назад его выпроваживали в административный отпуск, то поначалу вместе со значком и пушкой отобрали и карточку. Но потом карточку вернули, чтобы он мог посещать сеансы ПНС на Хилл-стрит.

Припарковав машину, он зашагал к выкрашенному бежевой краской архиву, который вполне можно было назвать музеем истории преступлений Лос-Анджелеса. Это занимавшее четверть акра здание хранило в своих недрах, помимо всего прочего, все старые дела ПУЛА – как законченные, так и нераскрытые. Именно сюда отправляли уголовные дела, когда они переставали кого-либо интересовать.

Работавшая в архиве штатская служащая укладывала папки с уголовными делами в тележку, чтобы затем отвезти их в хранилище, поставить на полки и окончательно предать забвению. По ее удивленному взгляду Босх догадался, что посетители появляются здесь крайне редко, а необходимые справки получают по телефону или через муниципальных курьеров.

– Если вам нужны копии протоколов заседаний городского совета, то они хранятся в корпусе «А», за парковочной площадкой. В том, что с коричневой отделкой.

Босх показал ей свою идентификационную карточку и положил ее на конторку.

– Мне нужны не протоколы, а уголовное дело.

Служащая подошла к конторке и наклонилась, изучая удостоверение. Это была маленькая темнокожая женщина с седеющими волосами и в очках на кончике носа. Из прикрепленной к блузке таблички явствовало, что зовут ее Женева Бопре.

– «Голливуд», – прочитала она название подразделения. – Почему вы не прислали за бумагами курьера? Насколько я понимаю, особой спешки нет. Здесь хранятся только старые дела.

– Я был в другой части города – далеко от Паркеровского центра... Но хотел бы получить документы как можно быстрее.

– Вы номер дела знаете?

Босх вынул из кармана вырванную из блокнота страничку, где от руки было проставлено 61-743. Служащая опять наклонилась, чтобы прочитать номер, и резко вскинула голову.

– Вам нужно дело за тысяча девятьсот шестьдесят первый год? Я даже не знала, что у нас есть такие старые...

– Дело здесь. Я сам его просматривал. Тогда у вас работал другой клерк, но папка здесь была, это точно.

– Что ж, пойду поищу. Подождете?

– Обязательно...

Ответ Босха, похоже, ее разочаровал, и он на всякий случай одарил ее самой ослепительной улыбкой, на какую только был способен. Женщина взяла бумажку с номером и скрылась за стеллажами. Босх несколько минут потоптался перед конторкой, а потом вышел на улицу покурить. Неизвестно почему, но он нервничал. Закурив, он стал расхаживать взад-вперед, меряя шагами пространство перед дверью.

– Гарри Босх!

Он обернулся и увидел приближавшегося к нему со стороны вертолетного ангара мужчину. Босх узнал его, но не сразу вспомнил, где видел прежде. Потом его словно осенило: это был капитан Дэн Вашингтон, в прошлом диспетчер патрульной службы «Голливуда», а ныне командир полицейского авиаотряда. Они сердечно пожали друг другу руки. Босх очень надеялся, что капитан ничего не знает о его нынешних проблемах.

– Как обстоят дела в каменных джунглях?

– Все по-старому, капитан, все по-старому.

– Я, признаться, по ним скучаю.

– Уверяю вас, вы мало что потеряли. Как служится на новом месте?

– Не жалуюсь. Правда, теперь я больше похож на диспетчера аэропорта, нежели на копа. Одним словом, это тихое место, эдакий чулан для швабры, но ничем не хуже любого другого чулана.

Босх вспомнил, что у Вашингтона были какие-то политические разногласия с тяжеловесами из департамента и он сменил место работы исключительно в целях выживания. В департаменте подобных тихих местечек вроде того, где теперь обретался Вашингтон, было несколько дюжин. Не угодившие начальству люди отсиживались там в ожидании лучших времен.

– Ну а вы что здесь делаете, детектив?

Вот оно. Если Вашингтон знает, что Босх в административном отпуске, то он, сообщив, что пришел за старым делом, одновременно признается в нарушении правил. С другой стороны, Вашингтон, как капитан авиаотряда, не имел прямого отношения к департаменту и вполне мог этого не знать. Босх решил рискнуть.

– Зашел, чтобы взять одно старое дело. Появилось немного свободного времени, и я решил проверить кое-какие детали.

Вашингтон прищурился, и Босх понял, что тот все знает.

– Понятно... Извините, но мне пора бежать... А вы держитесь. Не позволяйте этим бумажным душонкам прижать вас к ногтю.

Он заговорщицки подмигнул Босху и направился по своим делам.

– Не позволю, капитан. И вы тоже держитесь!

Босх подумал, что вряд ли Вашингтон расскажет кому-нибудь об этой встрече. Раздавив каблуком окурок, он вернулся в здание архива и подошел к конторке, ругая себя за то, что вышел на улицу и выставился на всеобщее обозрение. Через некоторое время он услышал скрип, доносившийся со стороны хранилища. В следующее мгновение из-за стеллажей, толкая перед собой тележку, появилась Женева Бопре. На дне тележки покоился большой голубой скоросшиватель.

Эта папка с делом об убийстве имела в толщину минимум два дюйма, была покрыта пылью и перетянута посередине широкой резиновой лентой, прижимавшей к обложке старую зеленую абонентскую карточку со списком пользователей.

– Вот. Все-таки нашла.

В ее голосе звучало скрытое ликование. «Без сомнения, поиски этой папки и связанная с ней суета для нее главное событие дня», – подумал Босх.

– Великолепно.

Женщина положила тяжелый скоросшиватель на конторку.

– Марджери Лоув. Дело об убийстве. Тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Так... – Женева Бопре вынула зеленую карточку из-под резиновой ленты и поднесла ее к глазам. – Вы, детектив Босх, действительно последний интересовались этим делом. Посмотрим... Ага! Это было пять лет назад. Вы тогда работали в отделе по расследованию убийств и разбоев...

– Да. А теперь я работаю в подразделении «Голливуд». Хотите, чтобы я еще раз расписался?

Она положила перед ним зеленую карточку.

– Уж будьте так любезны. И впишите заодно номер вашей идентификационной карточки.

Он выполнил ее требование и при этом не мог избавиться от ощущения, что, пока писал, она за ним наблюдала.

– Вы левша?

– Точно. – Он подвинул карточку в ее сторону. – Благодарю вас, Женева.

Он взглянул на нее и хотел было добавить пару вежливых слов, соответствующих случаю, но в последний момент передумал. Женщина смотрела на него тепло, по-матерински улыбаясь.

– Я не знаю, зачем вам нужна эта папка, детектив Босх, но хочу пожелать удачи. Похоже, это действительно важное дело, коли вы решили вернуться к нему через пять лет.

– Я шел к этому много дольше, Женева. Гораздо дольше.

* * *

Босх убрал с обеденного стола старые газеты и книги по плотницкому делу, водрузил на середину скоросшиватель и положил рядом рабочий блокнот. Потом подошел к стереосистеме и включил компактный диск «Клиффорд Браун уит стрингс». Сходил на кухню за пепельницей, вернулся в гостиную и, усевшись перед скрепленной тремя металлическими скобами голубой папкой, некоторое время молча ее рассматривал. Когда Босх в последний раз держал в руках эту папку, то не рассматривал ее, а просматривал. Тогда он быстро пролистал содержимое, понял, что не готов к расследованию, и вернул папку в архив.

На этот раз он хотел убедиться, что готов. Вот почему Босх так долго сидел перед скоросшивателем, разглядывая его потрескавшуюся от времени пластиковую обложку, но не торопясь открыть. Постепенно им овладели воспоминания. Ему вспомнился одиннадцатилетний мальчик, жалкий, мокрый и испуганный. Прижимаясь всем телом к стальной лесенке, ведущей в бассейн, он плакал, захлебываясь от рыданий, и его слезы смешивались с водой, капавшей с мокрых волос. Тогда он чувствовал себя одиноким и несчастным, а бассейн представлялся ему бескрайним океаном, который он должен пересечь.

В это время Клиффорд Браун исполнял джазовую композицию «Будешь ли ты рыдать обо мне, любимая». Звуки, которые он извлекал из своей трубы, были нежны, как кисть портретиста. Босх протянул руку и тронул резиновую ленту, которой перетянул эту папку пять лет назад. От старости она лопнула от одного его прикосновения. Еще секунду поколебавшись, он сдул с обложки пыль и открыл скоросшиватель.

В папке хранились материалы дела от 28 октября 1961 года, касавшиеся убийства Марджери Филлипс Лоув. Его матери.

От времени страницы загрубели и пожелтели. Перелистывая их и читая отпечатанный текст, Босх поразился, как мало за последние тридцать пять лет изменилась процедура дознания. Многие принятые тогда формы документов были в ходу и сейчас. Например, предварительный рапорт с места преступления и документ, описывавший хронологию событий, заполнялись следователем теми же стандартными оборотами и фразами, что и сегодня, за исключением изменений, связанных с новыми требованиями судопроизводства и соображениями политкорректности. К примеру, в рубрике «Описание внешности» такое определение, как «негр», было заменено сначала на «чернокожий», а потом – на «афроамериканец». Тридцать пять лет назад список мотиваций в документе «Предварительный анализ дела» не включал такие понятия, как «насилие внутри семьи» или «расовые предрассудки». Имелись и другие различия подобного рода, но по сути старые документы почти не отличались от нынешних.

«Последние тридцать пять лет, – решил Босх, – не внесли существенных изменений и в расследование убийств». Разумеется, это не касалось новейших технологий в сфере борьбы с преступностью – они в последнее время совершили гигантский скачок вперед. Однако сам механизм расследования оставался все тем же и вряд ли может существенно модифицироваться в обозримом будущем. Ну а такие вещи, как хождение по адресам, искусство допроса, умение слушать и делать выводы, следовательская интуиция и способность разбираться в людях, являлись, по мнению Босха, в расследовании убийств категориями вечными, обойтись без которых просто невозможно.

Расследованием преступления занимались два детектива из отдела убийств подразделения «Голливуд» – Клод Эно и Джейк Маккитрик. Их отчеты хранились в папке в хронологическом порядке. В рапортах с места преступления указывалось имя убитой и сообщалось, что жертву идентифицировали с самого начала расследования. Далее отмечалось, что труп женщины был обнаружен в аллее в северной части Голливудского бульвара, между Вистой и Говером. Юбку жертвы и ее нижнее белье разорвал преступник.

Предположительно женщина была изнасилована и задушена. После этого ее тело спрятали в баке для мусора, стоявшем у задней двери магазина сувениров «Стартайм гифтс энд гэгз». Тело обнаружил в 7.35 утра офицер патруля, совершавшего обход Голливудского бульвара, заглянувший в темные аллеи по соседству. Сумку или портмоне при убитой полицейские не нашли, но один из патрульных знал ее лично. Далее объяснялось, как и при каких обстоятельствах полицейский с ней познакомился.

Прежде жертва многократно подвергалась в Голливуде приводам и арестам за приставания в общественном месте (см. рапорты о задержании за №№ AR 55-002, 55-913, 56-111, 59-056, 60-815 и 60-1121.) Детективы из полиции нравов Гилкрист и Стано охарактеризовали жертву как проститутку, промышлявшую в районе Голливуда и периодически ими оттуда изгонявшуюся. Жертва проживала в доходном доме в Эль-Рио, расположенном в двух кварталах к северу от места преступления. Предполагается, что в последнее время ее вовлекли в противозаконный бизнес «девушки по вызову». № 1906 идентифицировал труп, поскольку неоднократно видел жертву в районе патрулирования в предыдущие годы.

Босх еще раз посмотрел на номер бляхи. Полицейский, который в молодости служил в уличном патруле и носил бляху с номером 1906, теперь был одним из самых могущественных людей в департаменте. Это был заместитель начальника департамента Ирвин С. Ирвинг. Однажды он признался Босху, что знал Марджери Лоув и был тем самым полицейским, который нашел ее тело.

Босх прикурил сигарету и стал читать дальше. Рапорты были небрежно написаны и изобиловали орфографическими ошибками. Видно, детективы Эно и Маккитрик уделили этому делу не слишком много времени и внимания. Подумаешь, проститутку убили! Риск преждевременной насильственной смерти неотделим от этой профессии. У детективов было полно других дел – поважнее.

К заключению о смерти Марджери Лоув прилагались сведения о ее ближайших родственниках. В приложении, в частности, говорилось:

«Иероним Босх (Гарри), сын, возраст – 11 лет. Детский центр „Макларен“. Уведомление сделано 28.10 – 15.00 ч. Находится под опекой департамента городской социальной службы с 07.1960 – НМ (см. рапорты о задержании жертвы за №№ 60-815 и 60-1121). Отец неизвестен. В настоящее время ребенок продолжает находиться под опекой социальной службы в государственном воспитательном учреждении в ожидании усыновления».

Прочитав этот документ, Босх с легкостью расшифровал запись и перевел ее на нормальный человеческий язык. «НМ» означало «неадекватная мать». Мрачный юмор ситуации не укрылся от него даже через столько лет. Мальчика забрали у «неадекватной матери», чтобы передать в распоряжение равно неадекватной системы защиты ребенка и детства. Более всего в государственных воспитательных учреждениях его раздражал неумолчный шум. Там всегда кто-нибудь кричал. Как в тюрьме.

Босх вспомнил, что именно Маккитрик пришел к нему, чтобы сообщить о смерти матери. Это произошло во время урока плавания. В огромном крытом бассейне плавали, орали и бултыхались более сотни мальчишек, от чего вода в нем волновалась, как в море. Когда Гарри вылез из бассейна, ему выдали белое полотенце, в которое он завернулся. От бесконечных стирок в порошке с едким дезинфицирующим составом полотенце совершенно вытерлось и стало жестким, как наждак. Маккитрик сказал, что его мать умерла, и ушел. Гарри же вернулся в бассейн, где крики воспитанников и плеск воды заглушили его рыдания.

Быстро пролистав подшитые к делу копии донесений о прошлых арестах Марджери Лоув, Босх добрался до рапорта об аутопсии. Поскольку детали его не интересовали, он мельком просмотрел основную часть и сосредоточил все свое внимание на заключении патологоанатома, где его ожидала парочка сюрпризов. Так, по мнению специалиста, смерть наступила за семь-девять часов до обнаружения тела. То есть около полуночи. Однако удивление вызывало то обстоятельство, что в качестве официальной причины смерти указывалась тупая травма головы. В рапорте описывалась вмятина в черепе над правым ухом жертвы и сопутствовавший ей отек как результат сильнейшего ушиба. Однако там не упоминалось о каких-либо разрывах тканей или глубоком проникающем ранении, вызвавшем фатальное кровоизлияние в мозг. Убийца, возможно, считал, что задушил жертву, после того как тяжелым ударом сбил ее с ног. Но из заключения патологоанатома следовало, что Марджери Лоув уже была мертва в тот момент, когда убийца затягивал у нее на шее ее же собственный кожаный пояс. Далее в рапорте говорилось, что, хотя во влагалище жертвы и была обнаружена семенная жидкость, на теле нет характерных травм, свидетельствующих об изнасиловании.

Перечитывая замечания патологоанатома с позиции следователя, Босх понимал, что результаты аутопсии лишь еще больше замутили те воды, в которые вступили детективы Эно и Маккитрик. Согласно сделанному ими первоначальному заключению, основывавшемуся на внешнем виде убитой, Марджери Лоув предполагалось рассматривать как жертву сексуального насилия. Для раскрытия подобного преступления необходимо прежде всего исследовать весь спектр случайных встреч, который у профессиональной проститутки мог быть весьма широким. Но то обстоятельство, что попытка удушения имела место уже после наступления смерти, а убедительных доказательств изнасилования обнаружено не было, могло свидетельствовать и о другом. К примеру, о том, что преступник, стремясь отвести от себя подозрения, решил направить следствие по ложному пути, вынудив искать убийцу среди многочисленных случайных знакомых жертвы. Босх считал, что такой отвлекающий маневр имел смысл только в том случае, если убийца хорошо знал жертву. Продолжая листать документы дела, Босх задавался вопросом, пришли ли Маккитрик и Эно хотя бы к одному из этих заключений.

Между страницами Босх обнаружил большой конверт, на лицевой стороне которого значилось, что он содержит фотографии с места преступления, а также снимки отдельных стадий аутопсии. Босх с минуту колебался, открыть конверт или нет, но потом отложил его в сторону. Как и пять лет назад, впервые взяв это дело домой, он не смог заставить себя взглянуть на снимки.

Потом он нашел другой конверт, к которому скрепкой был прикреплен список вещественных доказательств. Как выяснилось, их было не много. Вверху страницы значилось:

Вещественные доказательства

по делу 61-743

Латентные отпечатки, снятые с кожаного пояса, украшенного декоративными элементами в виде серебряных морских раковин (см. рапорт НИП за № 1114 – 06.11.61).

Выявленное орудие преступления – черный кожаный пояс, декорированный стилизованными серебряными изображениями морских раковин. Собственность жертвы.

Одежда, являющаяся собственностью жертвы. Находится в отделе хранения доказательств. Ящик 73 Б, штаб-квартира ПУЛА.

1 блузка белого цвета – с пятном крови

1 черная юбка – порвана по шву

1 пара черных туфель на высоких каблуках

1 пара тонких черных чулок

1 пара нижнего белья – порвана

1 пара золотистого цвета женских серег

1 золотистого цвета женский браслет в виде обруча

1 золотая шейная цепочка с крестиком.

Вот и все. Прежде чем переписать в свой блокнот перечень принадлежавших его матери вещей, Босх некоторое время пристально его рассматривал. Что-то настораживало его в этом списке, но что именно, он не знал. Пока не знал. Информации было слишком много, и, прежде чем связанные с этим делом странности и несообразности всплывут на поверхность, должно пройти какое-то время.

Распечатав конверт, заклеенный полоской алой липкой ленты, засохшей и потрескавшейся от времени, он извлек из него желтую карточку из плотной бумаги с обнаруженными следствием отпечатками. На карточке находились два полных отпечатка большого и указательного пальцев, а также фрагменты отпечатков, выделенных и снятых с помощью специального черного порошка с пояса. В конверте, кроме того, лежал розовый бланк расписки в получении вещей, выданной клерком из отдела хранения доказательств. В идеале одежда и другие вещи все еще должны были находиться на хранении, поскольку формально дело считалось незаконченным. Но это только в идеале. Босх отложил желтую карточку и розовый бланк в сторону, задаваясь вопросом, что стало с вещами. В середине шестидесятых был выстроен Паркеровский центр, и управление переехало из старой штаб-квартиры в новое здание. Соответственно старую штаб-квартиру снесли, и теперь оставалось только гадать, куда подевались вещественные доказательства нераскрытых преступлений той давней эпохи.

Под конвертами в папке находились выписки из протоколов допросов свидетелей, которые проводились в первые дни расследования. Большинство этих так называемых свидетелей обладали лишь косвенными знаниями о жертве и преступлении. Это были люди или проживавшие на Эль-Рио, или каким-то образом причастные к бизнесу, которым занималась Марджери Лоув. Тем не менее одна выписка все-таки привлекла внимание Босха. Это были выжимки из показаний женщины по имени Мередит Роман, которые она дала следствию через три дня после преступления. В рапорте эта женщина характеризовалась как коллега жертвы по ремеслу, время от времени делившая с ней квартиру. В тот момент она также проживала на Эль-Рио этажом выше жертвы. Рапорт составил Эно, который мог по праву считаться чемпионом по безграмотности среди прочих работавших по этому делу полицейских, также не отличавшихся безупречным знанием английского языка.

«Мередит Роман (09.10.1930) была подробно допрошена сего числа в своей квартире в доходном доме на Эль-Рио, где она проживает этажом выше жертвы. Мисс Роман смогла предоставить нижеподписавшемуся детективу лишь весьма ограниченный объем полезной информации относительно деятельности Марджери Лоув за последнюю неделю ее жизни.

Мисс Роман призналась, что неоднократно занималась проституцией в компании с упомянутой жертвой в предыдущие восемь лет, но к ответственности до настоящего времени не привлекалась (позднее это подтвердилось). Она также сообщила нижеподписавшемуся детективу, что об интимных встречах такого рода с клиентами договаривался мужчина по имени Джонни Фокс (02.02.1933), проживающий по 1110 Ивар-стрит в Голливуде. Означенный Фокс, 28 лет, ранее не арестовывался и к суду не привлекался, но, по сведениям из полиции нравов, находился под подозрением по ряду дел о сводничестве, нанесении побоев и продаже героина.

Мисс Роман сообщает, что в последний раз видела жертву во время вечеринки на втором этаже в отеле Рузвельта 21.10. Мисс Роман эту вечеринку вместе с жертвой не посещала, но видела ее, поскольку вызывала в коридор для короткой беседы.

Мисс Роман утверждает, что собирается уйти из бизнеса, связанного с проституцией, и вообще уехать из Лос-Анджелеса. Она гарантирует, что оставит детективам свои новые адрес и телефон, чтобы они могли связаться с ней по этому делу, если потребуется. Надо сказать, что мисс Роман вела себя по отношению к нижеподписавшемуся детективу дружелюбно и всячески демонстрировала желание принести пользу следствию».

После этого Босх снова пролистал рапорты в поисках допроса Джонни Фокса, но его в папке не оказалось. Он вернулся к РХ – рапорту хронологии событий, чтобы выяснить, имел ли место вообще допрос Фокса. РХ представлял собой перечень ссылок на другие рапорты, но на второй его странице Босху удалось-таки обнаружить запись, непосредственно касавшуюся Фокса. Там значилось: «03.11. 8.00-20.00. Наблюдение за кв. Фокса. Не объявлялся».

Других упоминаний о Фоксе ни в РХ, ни в списке находившихся в папке документов не оказалось. Однако, продолжая просматривать РХ, детектив обнаружил еще одну запись, показавшуюся ему любопытной: «05.11. 9.40. Звонил А. Конклин, договаривался о встрече».

Босх знал это имя. В 60-х Арно Конклин был окружным прокурором Лос-Анджелеса. Насколько Босх помнил, в 1961 году Конклин до окружного прокурора еще не дослужился, но уже и тогда должен был считаться одним из самых заметных чиновников прокурорского офиса. Босха удивил интерес, который Конклин проявил к делу об убийстве проститутки. Однако в папке не было документов, которые помогли бы ему прояснить этот вопрос: ни краткого отчета о результатах встречи детективов с Конклином, ни даже упоминания о том, состоялась ли эта встреча. Ничего.

Босх заметил ошибку в слове «договаривался» в записи о Конклине. Такая же ошибка и в том же самом слове была допущена в рапорте о допросе мисс Роман, составленном Эно. Из этого Босх заключил, что Конклин, договариваясь о встрече, звонил именно детективу Эно. Но что это могло значить, если вообще хоть что-то значило? Он открыл блокнот и на всякий случай написал вверху странички имя Арно Конклина.

Что же касается Фокса, то Босх не понимал, почему детективы Эно и Маккитрик не разыскали его и не допросили. Будучи сводником жертвы, он, по мнению Босха, с полным на то основанием мог считаться одним из главных подозреваемых. А если его все-таки нашли и допросили, то непонятно, почему в деле нет об этом никаких записей.

Босх откинулся на спинку стула и прикурил очередную сигарету. Его не оставляло тревожное чувство, что с этим делом что-то не так, вернее, все не так. Чем дольше он исследовал папку, тем глубже в его сознание проникала мысль, что в расследовании этого дела с самого начала были допущены грубые ошибки и просчеты.

Он вернулся к работе и вновь торопливо пролистал страницы малозначащих допросов и рапортов. Если разобраться, все это был негодный мусор, балласт, «наполнитель». Любой уважающий себя коп из убойного отдела может составить не одну дюжину подобных рапортов, если ему необходимо заполнить папку добротными на вид документами и создать видимость серьезного расследования. И похоже, детективы Эно и Маккитрик знали толк в такого рода вещах. С другой стороны, уважающий себя коп из отдела убийств с легкостью отличит «наполнитель» от действительно стоящего документа. Босху, во всяком случае, сделать это было нетрудно. По мере того как он убеждался, что лежавшее перед ним на столе пухлое дело состоит в основном из «наполнителя», неприятное сосущее ощущение в желудке становилось все сильнее.

Наконец он добрался до первого капитального отчета о ходе расследования, составленного Маккитриком через неделю после убийства.

«Дело об убийстве Марджери Филлипс Лоув в настоящее время остается открытым. Подозреваемые не идентифицированы.

На данном этапе следствие придерживается версии, что жертва, занимавшаяся проституцией в Голливуде, была убита одним из своих клиентов.

Подозревавшийся поначалу в преступном деянии Джон Фокс всячески отрицал свою причастность к этому делу и к настоящему времени от подозрений освобожден ввиду несовпадения его отпечатков пальцев с отпечатками, обнаруженными следствием, а также по причине имеющегося у него алиби, каковое подтверждается показаниями свидетелей.

Как уже было сказано, другие подозреваемые следствием пока не установлены. Джон Фокс утверждает, что в пятницу 27.10 примерно в 21.00 жертва покинула свою квартиру в доходном доме на Эль-Рио и отправилась в неизвестном направлении с целью проституции. Фокс утверждает, что жертва договорилась о встрече с клиентом, но не посчитала нужным сообщить ему, с кем, где и когда она встречается. Фокс также утверждает, что жертва довольно часто самостоятельно подыскивала себе клиентов, не ставя его об этом в известность.

Нижнее белье на теле жертвы было разорвано. Замечено, однако, что чулки, которые также принадлежали жертве, характерных разрывов не имеют. Из этого следует, что жертва, возможно, сняла их сама и добровольно.

Опыт и интуиция позволяют следователям прийти к выводу, что жертва была вовлечена в гнусную и жестокую игру с фатальным исходом в не установленном следствием месте, после того как добровольно туда прибыла и даже, возможно, частично сняла с себя одежду. Потом тело жертвы было перевезено и помещено в мусорный бак в аллее между Вистой и Говером, где и было обнаружено на следующее утро.

Свидетельница Мередит Роман сегодня была допрошена повторно для внесения дополнений и поправок в данные ею ранее показания. Свидетельница сообщила детективу, что, по ее мнению, жертва отправилась на вечеринку в Хэнкок-парк в ночь, предшествовавшую обнаружению ее тела. Свидетельница не в состоянии сообщить точный адрес или имя человека, который организовал вечеринку в указанном выше квартале. Мисс Роман утверждает, что собиралась пойти на вечеринку вместе с жертвой, но накануне вечером подверглась нападению со стороны Джона Фокса во время вспыхнувшей между ними ссоры из-за денег. После этого она отказалась от вечеринки, считая, что синяк на лице придает ей непрезентабельный вид. (Фокс признал, что нанес мисс Роман несколько ударов, когда следствие предложило ему подтвердить этот факт по телефону. Мисс Роман, однако, никаких обвинений против упомянутого Фокса не выдвигает.)

В настоящее время расследование приостановлено, поскольку новые нити, которые могли бы привести к преступнику, следствием не обнаружены. Сейчас следствие пытается с помощью полиции нравов получить информацию об аналогичных инцидентах и/или выявить возможных подозреваемых».

Босх перечитал отчет и попытался подытожить, что же конкретно нарыл детектив Маккитрик по этому делу. Ясно было одно: вне зависимости от того, находился когда-либо в скоросшивателе рапорт о допросе Джонни Фокса или нет, детективы Эно и Маккитрик его все-таки допрашивали и подозрения с него сняли. Вопрос заключался в том, почему детективы не напечатали рапорт об этом допросе. Или же он все-таки был напечатан, но потом его из папки изъяли? Но коли так, то кто именно изъял и зачем?

Босх также задавался вопросом, почему ни в одном документе, кроме рапорта о хронологии событий, не упоминается Арно Конклин. «Возможно, – подумал Босх, – из скоросшивателя пропал не один только рапорт о допросе Джонни Фокса».

Босх поднялся с места, сходил за своим портфелем, который оставил на полу рядом с кухонной дверью, и вынул из него телефонную книжку. Поскольку номера архива ПУЛА у него не оказалось, он набрал коммутатор и попросил соединить его с архивом. На девятом гудке в трубке прорезался женский голос.

– Это миссис Бопре? Женева Бопре?

– Да.

– Здравствуйте, это Гарри Босх. Заходил к вам сегодня за папкой.

– Я вас помню. Вы из «Голливуда». Взяли одно очень старое дело.

– Совершенно верно. Скажите, абонентская карточка из этого дела все еще у вас на столе?

– Подождите. Я уже положила ее в ящик...

Минутой позже она вновь взяла трубку.

– Вот теперь она у меня в руках.

– Не могли бы вы мне сказать, кто еще интересовался этой папкой?

– Зачем это вам?

– В папке отсутствуют кое-какие страницы, миссис Бопре. Хотелось бы выяснить, кто мог их оттуда забрать.

– Между прочим, в последний раз эту папку брали вы.

– Правильно. Пять лет назад. Кто-нибудь еще брал ее до меня? К сожалению, я не обратил на это внимания, когда сегодня расписывался в карточке.

– Сейчас посмотрю, подождите... Вы меня слушаете? Если верить карточке, до вас это дело брали только один раз – в тысяча девятьсот семьдесят втором году. С тех пор столько воды утекло...

– И кто же тогда затребовал эту папку?

– Никак не разберу... Каракули какие-то... Кажется, этого парня звали Джек Маккилик.

– Может, Джейк Маккитрик?

– Очень может быть.

Босх не знал, что и думать. Оказывается, Маккитрик просматривал папку спустя десять лет после убийства. Что бы это значило? Очень странно. Он и сам не знал, чье имя ожидал услышать, позвонив в архив. Но уж точно не человека, бравшего папку двадцать лет назад.

– О'кей, миссис Бопре. Большое вам спасибо.

– Коли вы утверждаете, что из папки пропали страницы, я должна составить об этом рапорт и передать его мистеру Агилару.

– Сомневаюсь, что в этом есть необходимость, мадам. Возможно, я и ошибся. Вряд ли страницы могли пропасть, если эту папку после меня никто не брал.

Он еще раз поблагодарил женщину и повесил трубку, надеясь, что отпущенная под конец шутка заставит ее улыбнуться и забыть о некоторых странностях телефонного разговора. Продолжая размышлять над этим делом, он машинально открыл холодильник, окинул отсутствующим взглядом пустые полки, закрыл дверцу и вернулся к столу.

Последние страницы папки содержали заключительный рапорт по этому делу, датированный 3 ноября 1962 года. Стандартная процедура дознания требовала повторного рассмотрения нераскрытых дел об убийстве через год после завершения основного расследования. К подобной работе привлекались другие детективы, никак не связанные с нераскрытым делом. Им предлагалось сосредоточить внимание на «узких местах» – на том, что первая группа следователей могла просмотреть. Замысел был неплох, но в реальности подобная практика редко приносила плоды. Во-первых, детективам вовсе не улыбалось отыскивать и исправлять ошибки своих предшественников, а во-вторых, у них было полно собственных дел, требовавших неусыпного внимания. Когда их подключали к ДР – дополнительному расследованию, они обычно читали дело, делали несколько звонков свидетелям, а потом отправляли папку в архив.

В этом случае рапорт по ДР был составлен детективами Робертсом и Джорданом, которые пришли к тем же выводам, что и Эно с Маккитриком. На первых двух страницах своего рапорта Робертс и Джордан изложили в сжатом виде содержание собранных их предшественниками материалов, привели выдержки из показаний свидетелей, после чего заключили, что найти новые следы по этому делу не представляется возможным и «дальнейшей перспективы» оно не имеет. Вот и все, что можно сказать о дополнительном расследовании.

Босх вздохнул и закрыл папку. Он знал, что после заключения детективов Робертса и Джордана по этому делу оно было объявлено «дохлым» и отправилось на вечные времена в архив, где хранилось и собирало пыль, пока, согласно абонентской карточке, его не забрал оттуда по неизвестным причинам в 1972 году детектив Маккитрик. Босх открыл свой блокнот и под фамилией Конклина записал Джейка Маккитрика. Потом на этой же странице выписал фамилии людей, которых, как он считал, было бы полезно допросить. Если, конечно, они еще живы и их можно разыскать.

Босх откинулся на спинку стула и неожиданно осознал, что музыка смолкла, а он этого даже не заметил. Часы показывали четырнадцать тридцать. В запасе все еще оставалась большая часть дня, но он не знал, как распорядиться этим временем.

Пройдя в спальню, Босх достал из шкафа обувную коробку, куда складывал свою корреспонденцию. Коробка была забита старыми письмами, открытками и пожелтевшими фотографиями, которые он по разным причинам хранил на протяжении многих лет. Некоторые из писем и фотографий датировались годами войны во Вьетнаме. В эту коробку он заглядывал редко, но помнил ее содержимое до малейших деталей и отлично знал, по какой причине решил сохранить ту или иную вещь.

Сверху лежали последние прибавления к этой своеобразной коллекции. Почтовая карточка из Венеции. От Сильвии. На открытке была напечатана репродукция картины, которую Сильвия видела во Дворце дожей. Это было полотно Иеронима Босха «Благословенные и проклятые». Изображенный на картине среди прочих персонажей ангел сопровождал одного из благословенных, летевшего по темному тоннелю к золотому куполу небес. Обе фигуры как бы воспаряли из царства тьмы к царству света. Последний привет от Сильвии. Он перевернул открытку и прочитал написанные на обороте слова.

«Гарри! Полагаю, тебя заинтересует эта работа, подписанная твоим именем. Я видела ее во дворце. Она очень красивая. Между прочим, я просто влюбилась в Венецию! Думаю, могла бы остаться там навсегда! С.»

«А вот меня ты никогда не любила», – подумал Босх, откладывая карточку в сторону и запуская пальцы в коробку. Как ни странно, но на сей раз эта мысль не вызвала у него печали. Продолжая перебирать содержимое коробки, он наконец обнаружил то, что искал.

Поездка в Санта-Монику заняла довольно много времени. Босху пришлось отправиться туда длинной дорогой: по Сто первой улице к Четыреста пятой, а потом возвращаться – и все потому, что Десятая ремонтировалась и должна была открыться только через неделю. Когда он подкатил к Сансет-парк, время перевалило за три часа. Дом, который он искал, находился на Пьер-стрит. Это было небольшое, но стильное деревянное бунгало, стоявшее на гребне холма. На лужайке перед высоким крыльцом росли алые бугенвиллеи. Босх сравнил выведенную краской на почтовом ящике надпись с адресом на конверте, хранившем в себе старую рождественскую открытку и лежавшем на сиденье для пассажира, припарковал машину на обочине и снова взглянул на адрес. Эта открытка была переслана ему пять лет назад заботами ПУЛА. Но он так на нее и не ответил. Все это время она покоилась в коробке из-под обуви – вплоть до сегодняшнего дня.

Выбираясь из машины, он почувствовал запах моря и решил, что из окон домика, которые выходят на запад, почти наверняка можно увидеть часть морского пейзажа. Здесь было по крайней мере на десять градусов прохладнее, нежели дома, и он достал из машины короткое спортивное пальто. Потом, на ходу одеваясь, направился к крыльцу.

Женщине, почти мгновенно открывшей ему дверь после того, как он разок в нее стукнул, было лет шестьдесят пять, и ее внешность полностью соответствовала возрасту. Она была худа, а темные волосы у корней казались обесцвеченными, так что заново покрасить голову ей бы не помешало. Губы покрывал толстый слой красной помады. Она была в белой шелковой блузке с узором из синих морских коньков и темно-синих хлопчатобумажных брюках. Увидев гостя, она заулыбалась, и Босх ее узнал. Она же видела в нем совершенно незнакомого человека. И неудивительно – в последний раз они встречались тридцать пять лет назад. Как бы то ни было, он одарил ее ответной улыбкой.

– Мередит Роман?

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

– Меня зовут по-другому, – сухо произнесла она. – Похоже, вы ошиблись домом.

Она шагнула вперед, чтобы закрыть дверь, но Босх придержал створку и не позволил ей это сделать. Он старался не напугать ее, но это ему не удалось, и в глазах ее полыхнула паника.

– Меня зовут Гарри Босх, – быстро сказал он.

Она замерла, словно обратившись в соляной столп, и всмотрелась в его лицо. Он заметил, как паника в ее глазах уступает место узнаванию и нахлынувшим, как слезы, воспоминаниям. Через секунду она заулыбалась снова:

– Гарри? Малютка Гарри?

Он согласно кивнул.

– Иди сюда, дорогуша. – Она заключила его в объятия и горячо зашептала на ухо: – Я так рада видеть тебя после всех этих лет... Да позволь же наконец тебя рассмотреть!

Она отстранилась и окинула его взглядом с головы до ног. Глаза у нее были живыми и искренними. Босх испытал теплое чувство, смешанное с печалью. Не надо было так долго тянуть. Ему давно уже следовало к ней приехать – и по другой, нежели сегодня, причине.

– Заходи же, Гарри, заходи.

Босх вошел в хорошо обставленную гостиную. Полы здесь были из красного дуба, а гладко оштукатуренные стены поражали белизной. Белоснежная мебель из ротанга прекрасно гармонировала со стенами. Комната была радостной и светлой, но Босх знал, что его визит несет с собой печаль и мрак.

– Значит, ты больше не Мередит?

– Да, Гарри, меня давно уже так не зовут.

– Как же прикажешь тебя называть?

– Нынче меня зовут Кэтрин. Кэтрин Регистер. Почти что «регистр», но муж не любил, когда я проглатывала второе «е». Считал, что его надо произносить более явственно. Он, знаешь ли, был у меня такой умный...

– Был?

– Присядь, Гарри, и поплачь со мной. Да, был. Отошел в лучший мир пять лет назад в День благодарения.

Босх присел на диванчик, а женщина опустилась на стул у стеклянного кофейного столика.

– Мне очень жаль. Прости...

– Все нормально. Ты же не знал... Кроме того, ты вообще никогда не видел моего мужа. Между тем за время совместной жизни с этим человеком я стала птицей совсем другого полета. Принести тебе что-нибудь? Кофе или, быть может, кое-что покрепче?

Он вдруг подумал, что женщина послала ему рождественскую открытку вскоре после смерти мужа, и снова испытал чувство вины – за то, что ей не ответил.

– Гарри?

– Нет, спасибо, мне ничего не надо... Скажи, ты хочешь, чтобы я называл тебя новым именем?

Ситуация показалась ей забавной, и она расхохоталась. Через мгновение Босх к ней присоединился.

– Ты, черт возьми, можешь звать меня как вздумается. – Она снова залилась девичьим, слегка визгливым смехом, который он так хорошо помнил. – Ужасно рада тебя видеть. Ты стал такой, такой...

– Взрослый коп?

Она опять закатилась смехом:

– Вот уж точно. Между прочим, я знала, что ты работаешь в полиции. Не раз встречала твое имя в газетах.

– Я знал, что ты знаешь. Получил твою рождественскую открытку, которую ты отправила на адрес нашего подразделения. Ты, наверное, послала ее после смерти мужа? Извини, что я не ответил и не заехал. А ведь должен был.

– Да ладно тебе, Гарри. Разве я не понимаю, что ты занят важными делами, карьерой, службой?.. Но я рада, что ты получил мою открытку. Кстати, у тебя есть семья?

– Нет. А у тебя? Дети, хочу я сказать...

– Нет, детьми я так и не обзавелась... Но неужели у тебя даже жены нет? У такого-то симпатичного парня?

– Говорю же тебе – нет. Живу совсем один.

Она покорно кивнула, словно неожиданно поняла, что он приехал к ней вовсе не для того, чтобы рассказывать о своей личной жизни. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, и Босх невольно задался вопросом, как она в глубине души относится к тому, что он стал копом? Радость от встречи постепенно улетучивалась, уступая место напряжению, которое неизбежно возникает, когда появляется необходимость бередить старые раны.

– Я полагаю... – начал было он, но запнулся, не закончив фразы. Не знал, что говорить дальше. Весь его опыт полицейского дознавателя неожиданно куда-то улетучился. – Если тебе не трудно, принеси мне, пожалуйста, стакан воды. – Это все, что он смог из себя выдавить.

– Сию минуту.

Она быстро поднялась с места и прошла на кухню. Он слышал, как она доставала из холодильника лед и перекладывала его в стакан. Эта передышка дала ему возможность подумать. Он час ехал до ее дома, но так и не решил, как поведет себя с ней и что скажет. Она вернулась через минуту с подносом в руках. На подносе стоял стакан с холодной водой, в которой плавали кубики льда. Она передала ему стакан и положила перед ним на стеклянную поверхность стола пробковый кружок.

– Если ты проголодался, могу принести немного крекеров и сыра. К сожалению, не знаю, сколько у тебя времени...

– Спасибо, я не голоден. Холодная вода – это все, что мне нужно.

Он отсалютовал ей стаканом, отпил из него примерно половину и поставил на стол.

– Гарри, пользуйся подставкой, прошу тебя. Ты не представляешь, какая это мука – стирать отпечатки от донышка с зеркальной поверхности.

Босх опустил глаза и заметил свой промах.

– Извини.

Он поставил стакан на пробковый кружок.

– Итак, ты теперь у нас детектив...

– Да. И работаю в Голливуде. То есть не то чтобы работаю... Я, видишь ли, сейчас в своего рода отпуске.

– Отпуск – это всегда приятно.

Настроение у нее определенно улучшилось. Похоже, она пришла к выводу, что он заехал к ней просто так, а не по делу. Босх понял, что настало время выкладывать карты на стол.

– Э-э, Мере... то есть Кэтрин... мне необходимо кое о чем тебя спросить.

– О чем же, Гарри?

– Смотрю я на тебя и на твою шикарную квартиру и думаю, что ты и в самом деле стала птицей другого полета и все у тебя сейчас другое: дом, имя да и сама жизнь. Ты теперь не Мередит Роман, и мне нет смысла об этом напоминать – ты и сама отлично это знаешь. Я к тому говорю, что разговор о прошлом может оказаться для тебя трудным и тягостным. Это нужно прежде всего мне, поэтому заранее прошу меня извинить. Поверь, ни оскорблять тебя, ни причинять тебе боль я не хочу.

– Значит, ты приехал сюда, чтобы поговорить о своей матери?

Он согласно кивнул и, опустив голову, стал созерцать свой стакан, стоявший на пробковом кружке.

– Мы с твоей матерью были лучшими подругами. Иногда я думаю, что занималась тобой ничуть не меньше, чем она. До того, как тебя у нее отобрали. То есть у нас.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Ее глаза затуманились от воспоминаний.

– Дня не проходит, чтобы я о ней не вспоминала. Мы тогда были обыкновенными девчонками и, что называется, весело проводили время. Нам и в голову не приходило, что кого-то из нас могут убить. – Она поднялась со стула: – Пойдем со мной, Гарри. Хочу кое-что тебе показать.

Он прошел за ней по покрытому коврами холлу и вошел в спальню. Там находились огромная кровать с четырьмя столбиками по краям и голубым балдахином, бюро из дуба и низенькие столики по бокам кровати. Кэтрин Регистер указала ему на бюро. На крышке стояло несколько фотографий в декоративных рамках. На большинстве были запечатлены хозяйка дома в компании с неким мужчиной, который выглядел гораздо старше ее. Муж, догадался Босх. Но Кэтрин показала на фотографию, стоявшую справа, в некотором удалении от остальных. Это был старый снимок, выцветший от времени. С него смотрели две молодые женщины и крохотный мальчик трех-четырех лет.

– Эта фотография всегда находилась со мной, Гарри. Даже когда был жив мой муж. Он знал о моем прошлом. Я все ему рассказала. Для него это ничего не значило. Мы прожили с ним двадцать три восхитительных года. Жизнь во многом зависит от того, как ты распорядишься своим прошлым. Его можно использовать, чтобы причинять боль себе или другим, но можно употребить и во благо. Меня, во всяком случае, оно сделало сильной. Итак, Гарри, расскажи мне без смущения и утайки о том, что привело тебя сегодня ко мне.

Босх протянул руку и взял фотографию с крышки бюро.

– Я хочу... – Он отвел глаза от снимка и посмотрел на Кэтрин Регистер. – Я решил выяснить, кто ее убил.

На лице Кэтрин мелькнуло странное выражение. Она взяла фотографию у него из рук, поставила на крышку бюро и снова обняла его, положив голову ему на грудь. Он видел это объятие в висевшем над бюро зеркале. Когда потом она отстранилась и подняла на него взгляд, он заметил в ее глазах слезы. Нижняя губа слегка подрагивала.

– Пойдем присядем, – сказала она.

Достав из стоявшей на бюро коробки пару бумажных платочков, она вместе с Гарри вернулась в гостиную и опустилась на стул.

– Может, принести тебе воды? – спросил Босх.

– Не надо, я в порядке. Сейчас успокоюсь. Извини...

Пока она вытирала глаза бумажным платком, он обошел стеклянный стол и сел на диван.

– В те давние дни мы называли себя двумя мушкетерами. У нас даже девиз был похожий: «Две за одну, и одна за двух». Глупо, конечно, но мы тогда были так молоды и так близки...

– Я собираюсь начать с самого начала, Кэтрин. И для этого затребовал из архива старое дело об убийстве.

Она пренебрежительно хмыкнула и покачала головой:

– Это было не расследование, а комедия.

– Я тоже так думаю, но не понимаю почему.

– Послушай, Гарри, ты ведь знаешь, кем была твоя мать? – спросила Кэтрин, а когда он кивнул, продолжила: – Да, она была девушкой для развлечений. Мы обе были такими. Полагаю, ты также знаешь, что это наиболее вежливая форма, какую используют в обществе, характеризуя подобных женщин. Так что копам было наплевать, что одна из нас умерла. Они постарались сбыть это дело с рук как можно быстрей. Я знаю, что ты тоже полицейский, но в те времена подобные дела только так и делались. Для копов твоя мать была все равно что пустое место.

– Я это понимаю. Более того, полагаю, что и сейчас ситуация в этом смысле мало изменилась. Но все-таки за всем этим кроется нечто большее, нежели простое пренебрежение.

– Я не знаю, Гарри, насколько полную информацию о своей матери ты хочешь получить.

Он пристально посмотрел на нее:

– Прошлое и меня сделало сильным. Я справлюсь.

– Да, прошлое кое-чему тебя научило... Я помню заведение, куда тебя направили. Как же оно называлось? «Макивой» или что-то вроде этого...

– «Макларен».

– Точно. «Макларен». Жутковатое местечко. Когда твоя мать, навестив тебя, возвращалась оттуда, то садилась на стул и начинала реветь.

– Давай не будем менять тему, Кэтрин. Лучше расскажи, что, по-твоему, мне следует знать.

Она согласно кивнула, но, прежде чем продолжить рассказ, пару секунд молчала, словно собираясь с духом.

– Map знала кое-кого из полицейских. Понимаешь?

Он кивнул.

– Мы обе знали. Так уж функционировала система. Девушкам, чтобы жить и работать, надо было уметь договариваться. Так что, когда Map убили, для копов было вполне логично сделать все возможное, чтобы побыстрей положить это дело под сукно. Чтобы не привлекать к нему повышенного внимания. Другими словами, им не хотелось ставить кое-кого в неудобное положение.

– Если я правильно тебя понял, ты хочешь сказать, что это сделал коп?

– Ничего подобного. Я не знаю, кто это сделал, Гарри. Если бы знала, то сказала. Я просто думаю, что те два детектива, которые расследовали это дело, наверняка догадывались, куда тянутся ниточки. Но не захотели за них дергать, понимая, что кое-кто в управлении этого бы не одобрил. К тому же Map была всего-навсего девушкой для развлечений, и им было на нее наплевать.

Босх окинул комнату взглядом, не зная, о чем еще спросить Кэтрин.

– А с кем из полицейских она была знакома?

– Это было так давно...

– Ты знала тех же полицейских, что и она, верно?

– Да. Как же иначе? Так работала система. Чтобы не попасть в тюрьму, приходилось использовать свои контакты. А купить можно было каждого. По крайней мере в те годы. Разные люди требовали разной оплаты. Одни хотели получать деньги, а другие – кое-что иное.

– В деле об убий... то есть в документах из папки сказано, что тебя не арестовывали и у полиции нет никаких порочащих тебя записей.

– Мне повезло. Несколько раз меня задерживали, но я кое-кому звонила, и меня отпускали. Иначе говоря, протоколов не составляли, потому что у меня было много знакомых копов. Улавливаешь, что к чему, дорогуша?

– Улавливаю.

Рассказывая все это, она ни на секунду не отводила от него глаз. Говорила о самых мерзких вещах в своей жизни, не поведя и бровью. Долгие годы она вела жизнь порядочной женщины, но в ней все еще оставалась так называемая «гордость шлюхи». Возможно, это и помогло ей преодолеть все трудности и выбраться из окружавшей ее мерзости, сохранив при этом достоинство. Его должно было хватить ей с избытком до конца дней.

– Ты не против, если я закурю?

– Не против, если позволишь к тебе присоединиться.

Они оба как по команде достали сигареты. Босх вскочил и щелкнул зажигалкой, чтобы дать ей прикурить.

– Можешь взять пепельницу с бокового столика. Только не вздумай просыпать пепел на ковер.

Она ткнула пальцем в плоскую стеклянную вазочку, стоявшую на крохотном столике справа от дивана. Босх взял ее и, не решаясь поставить на зеркальную поверхность кофейного столика, держал на весу.

– Ты помнишь имена полисменов, которых знала и которых, возможно, знала моя мать? – спросил Босх.

– Повторяю: прошло слишком много лет. Кроме того, я сомневаюсь, что эти парни были хоть как-то связаны с этим делом.

– Ирвин С. Ирвинг. Это имя тебе что-нибудь говорит?

Она долго молчала, вспоминая, потом сказала:

– Я знала его. Думаю, что Map тоже. Этот человек патрулировал бульвар. Было бы странно, если бы она его не знала... но я могу и ошибаться.

Босх кивнул:

– Это тот самый парень, который ее нашел.

Она пожала плечами: дескать, ну и что это доказывает?

– Кто-то же должен был ее найти. Особенно если учесть, что тело оставили в открытом контейнере в довольно оживленном месте.

– А что ты скажешь о парнях по имени Гилкрист и Стано, которые работали в полиции нравов?

Она секунду колебалась, прежде чем ответить.

– Я помню этих типов... Это были низкие люди.

– Как думаешь, моя мать их знала? По линии их ведомства?

Она согласно кивнула.

– А что значит – низкие люди? В каком смысле?

– Они просто... Они ни в грош нас не ставили. Если им было что-то от нас нужно – какая-нибудь информация, которую мы могли получить, встречаясь с тем или иным человеком, или что-нибудь... хм... более личное, они просто приходили и брали это. При этом бывали ужасно грубы. Я их ненавидела.

– Они могли...

– Могли ли они убить твою мать? Я тогда думала – да и сейчас так считаю, – что нет, не могли. Они не были убийцами, Гарри. Все-таки они были копами. Продажными, конечно, копами, но мне тогда казалось, что все такие. Но неприкрытого насилия тогда было меньше. Не то что нынче, когда чуть ли не каждый день читаешь в газетах, как один коп кого-то убил, а другой кого-то избил, или покалечил, или сделал что-нибудь еще в этом роде. Ты уж меня, Гарри, извини...

– Все нормально. Может, еще кого-нибудь вспомнишь?

– Нет, не вспомню.

– Имен, что ли, не хочешь называть?

– Я давно уже выбросила все это из головы. Понимаешь?

– Понимаю.

Босха так и подмывало вынуть из кармана свой блокнот, но он не хотел, чтобы разговор стал похож на полицейское дознание. Вместо этого он попытался вспомнить, что еще такого вычитал в папке, о чем можно спросить Кэтрин.

– А как насчет типа по имени Джонни Фокс?

– Да, я рассказывала о нем детективам. Они поначалу вроде как вдохновились, но потом словно про него забыли. Его даже не арестовали.

– Полагаю, они его все-таки задержали. Но позже отпустили. Его отпечатки пальцев не совпали с отпечатками убийцы.

Женщина удивленно выгнула бровь:

– Это для меня новость. Про отпечатки детективы мне ничего не говорили.

– Ты помнишь Маккитрика, который допрашивал тебя во второй раз?

– Не очень хорошо. Тогда вокруг мелькало много полицейских. И два детектива в штатском. Один был поумнее своего приятеля. И это все, что осталось в памяти. Но я не помню, как кого звали. Кажется, всем заправлял тот, что поглупее, но это было характерно для тогдашней полиции.

– Как бы то ни было, второй раз с тобой беседовал именно Маккитрик. В его рапорте сказано, что ты дополнила свои предыдущие показания. В частности, рассказала о вечеринке в Хэнкок-парк.

– Я помню эту вечеринку. Я туда не пошла, потому что... потому что Джонни Фокс ударил меня по физиономии за день до этого и у меня на щеке расплылся огромный синяк. Я пыталась замазать его крем-пудрой, но отек косметикой не прикроешь. А с таким «украшением» про вечеринки нечего было и думать. Кому нужна девушка со здоровенным фингалом под глазом?

– Помнишь, кто устраивал вечеринку?

– Не помню. Даже если бы и знала, то за все эти годы наверняка бы забыла.

Что-то в ее ответе Босху не понравилось. Тон у нее изменился – вот что. Казалось, эта ее реплика хорошо отрепетирована.

– Уверена, что не помнишь?

– Разумеется. – Кэтрин поднялась с места. – Пойду-ка на кухню и принесу еще воды.

Она забрала поднос и стакан и вышла из гостиной. Босх же подумал, что многолетнее знакомство с этой женщиной и нахлынувшие в связи со встречей сентиментальные чувства блокировали его интуицию детектива. Он вдруг потерял способность оценивать истинность высказываний. Не мог сказать, чего было больше в ее словах – правды или лжи. Немного подумав, Босх решил вернуться к вопросу о вечеринке. Он чувствовал, что она знает об этом больше, нежели говорит сейчас или говорила во время следствия много лет назад.

Женщина пришла из кухни с двумя стаканами ледяной воды и, сняв их с подноса, поставила на пробковые кружки. То, как она проделывала все это – на его взгляд, слишком медленно, размеренно и аккуратно, – навело его на мысль, которая до этого не приходила ему в голову. Ей стоило огромных трудов достичь того уровня жизни, благами которого она сейчас пользовалась. Ее нынешнее социальное положение и сопутствующие ему дорогие вещи – все эти стеклянные столики и пушистые ковры – очень много для нее значили, и она тратила большую часть своего времени, чтобы за ними ухаживать и поддерживать в надлежащем порядке.

Кэтрин, присев на стул, сделала большой глоток из своего стакана.

– Позволь сказать тебе одну вещь, Гарри, – произнесла она. – Я кое-что скрыла от следователей. Не солгала, нет, просто не сказала всего, что знала. Я боялась...

– Боялась? Чего же?

– Меня охватил страх с того самого дня, когда нашли Map. Мне, видишь ли, в то утро позвонили. Когда я еще не подозревала, что с ней случилось. Незнакомый мужчина сказал мне, что если я сболтну что-нибудь лишнее, то буду следующей. И добавил: «Мой тебе совет, малютка, сматывайся побыстрее из Доджа». Потом я услышала на лестнице шаги полицейских, которые шли в квартиру Map. И уж только после этого узнала, что ее убили. Короче говоря, я сделала то, что от меня потребовали. То есть уехала. Подождала с неделю, пока полицейские не сказали мне, что больше не нуждаются во мне как в свидетеле, и перебралась в Лонг-Бич. Я сменила имя, образ жизни и встретила там своего мужа. Прошло много лет, прежде чем мы перебрались сюда... Знаешь, с тех пор я больше никогда не бывала в Голливуде – даже мимо старалась не проезжать. Это ужасное место.

– Так чего ты не рассказала Эно и Маккитрику?

Кэтрин посмотрела на свои руки, немного помолчала и заговорила снова:

– Я боялась, потому и не сказала следователям всего... Но я знала, с кем Map должна была встретиться на вечеринке. Мы же были как сестры, жили в одном доме, делились одеждой, своими секретами, короче, всем на свете. Каждое утро мы вместе пили кофе и разговаривали. Между нами не было тайн. И на эту вечеринку мы собирались пойти вдвоем. Конечно, после того... после того как Джонни меня ударил, ей пришлось отправиться туда в одиночестве.

– С кем она собиралась там встретиться, Кэтрин? – нетерпеливо спросил Босх.

– Хороший вопрос, но самое интересное, что детективы так ни разу мне его и не задали. Их волновало, кто устраивал вечеринку и где она проводилась. А это не так уж важно. Важно, с кем она должна была там встретиться. Но об этом, как я уже сказала, они меня так и не спросили.

– Так с кем же?

Кэтрин перестала изучать свои руки и перевела взгляд на камин. Теперь она смотрела на лежавшие в каминном чреве холодные почерневшие поленья, оставшиеся от последнего растапливания, так же сосредоточенно, как некоторые люди смотрят на огонь, завороженные пляской оранжевых языков пламени.

– Этого человека звали Арно Конклин. Он был большой шишкой в шестиде...

– Я знаю, кем он был.

– Правда знаешь?

– В деле я наткнулся на его имя. Хотя и не в связи с вечеринкой. Но как ты могла не сказать об этом копам?

Она быстро повернулась к нему и впилась в лицо пронизывающим взглядом.

– Только не надо меня осуждать, ладно? Говорю же: я была напугана. Более того, мне угрожали. А детективы в любом случае этими сведениями не воспользовались бы. Они зависели от Конклина и наверняка ели у него с руки. Неужели ты думаешь, что они стали бы его беспокоить на основании заявления, сделанного какой-то девушкой по вызову, которая к тому же ничего сама не видела и знала одно только имя? Помимо всего прочего, Гарри, твоя мать была мертва, и мои слова ее не оживили бы.

– Ты думаешь, это сделал Конклин?

– Этого я не знаю. Знаю только, что он с ней и раньше встречался, но никакого насилия во время этих встреч не было. Так что я, Гарри, не могу ответить на твой вопрос.

– Имеешь представление, кто мог тебе позвонить?

– Ни малейшего.

– Конклин?

– Не знаю. В любом случае я никогда не слышала его голоса.

– Ты когда-нибудь видела их вместе – мою мать и этого человека?

– Только один раз. На танцах в «Мэсонике». Полагаю, в тот вечер они и познакомились. Их представил друг другу Джонни Фокс. Сомневаюсь, что Арно знал о ней что-нибудь... эдакое. По крайней мере тогда.

– А не Фокс ли тебе позвонил?

– Нет, я сразу узнала бы его голос.

Босх на секунду задумался.

– Ты еще когда-нибудь видела Фокса после того утра?

– Нет. Я избегала встреч с ним примерно неделю. Это было не трудно, поскольку, как полагаю, он сам в это время прятался от копов. А потом я уехала. Можешь думать обо мне что хочешь, но этот человек вселил-таки в меня страх божий. Я отправилась в Лонг-Бич на следующий же день после того, как копы сказали, что больше во мне не нуждаются. Упаковала чемоданчик и села в автобус... В квартире твоей матери осталась кое-какая моя одежда. Вещи, которые она взяла у меня поносить. Но я даже не пыталась вернуть эти тряпки. Взяла, что было у меня в шкафчике, и отчалила.

Босх молчал. Больше спрашивать было не о чем.

– Знаешь, я часто вспоминаю то время, – сказала Кэтрин. – Мы тогда находились в самой настоящей клоаке – твоя мать и я, но мы были близкими подругами и, несмотря ни на что, умели получать от жизни радость.

– Ты постоянно присутствуешь в моих воспоминаниях... Ведь вы с матерью всегда были вместе.

– Мы с ней тогда много смеялись – несмотря ни на что, – с грустью произнесла Кэтрин. – А ты... ты всегда был светом в нашем окошке. Знаешь, когда тебя у нее отобрали, она чуть не умерла... И она все время пыталась тебя вернуть. Надеюсь, ты знаешь об этом, Гарри? Ведь она очень тебя любила. Да и я тоже.

– Я знаю.

– Но после того как тебя отдали в приют, она уже никогда не была прежней. Иногда мне даже кажется, что умереть молодой ей было на роду написано. Такое ощущение, что она отправилась в роковое путешествие к той темной аллее задолго до того, как все это с ней случилось.

Босх поднялся и всмотрелся в ее печальные глаза.

– Засиделся я у тебя. Пора идти. Но я дам тебе знать, как будут развиваться события.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты держал меня в курсе. И вообще не пропадай...

– Не пропаду.

Он направился к двери, наперед зная, что поддерживать отношения они не будут. Время почти полностью уничтожило существовавшую когда-то между ними духовную связь. Они были чужими людьми, которых соединяло лишь знание о некоей давней трагической истории. Ступив за порог, он обернулся и посмотрел на Кэтрин.

– Та открытка, которую ты послала мне на Рождество... Ты ведь хотела, чтобы мы совершили этот экскурс в прошлое, не так ли?

Она изогнула губы в прощальной улыбке.

– Даже не знаю... Тогда умер мой муж, и я отдавала дань воспоминаниям. И конечно же, вспомнила о твоей матери. И о тебе. Я, знаешь ли, горжусь тем, как мне удалось устроиться в жизни, малыш Гарри. И попыталась представить, как могла бы сложиться жизнь у вас с Map, если бы она осталась жива и вы были вместе. Я до сих пор не могу поверить, что ее убили. Кто бы это ни сделал, должен за это...

Она не закончила фразу, но Босх ее понял и согласно кивнул.

– Будь здоров, малыш Гарри.

– Хочу тебе заметить, что у моей матери была хорошая подруга.

– Надеюсь...

* * *

Усевшись в машину, Босх вытащил свой рабочий блокнот и взглянул на выписанные им имена.

Конклин. Маккитрик и Эно. Мередит Роман. Джонни Фокс.

Он вычеркнул из столбика имя Мередит Роман и еще раз просмотрел список. Нечего было и думать опросить этих людей в том порядке, в каком он записал их имена. Он знал, что, прежде чем приступить с расспросами к Конклину или даже к Маккитрику с Эно, необходимо раздобыть дополнительную информацию по этому делу.

Босх вынул из кармана телефонную книжку, а из портфеля – мобильник, набрал номер транспортного управления сил правопорядка в Сакраменто и, услышав голос служащей, отрекомендовался лейтенантом Харви Паундсом. Назвав личный номер лейтенанта Паундса, он попросил проверить водительские права Джонни Фокса. Пролистав блокнот с записями, он назвал год рождения Фокса и, сопоставив цифры, подумал, что этому парню уже перевалило за шестьдесят.

Дожидаясь ответа, он ухмыльнулся при мысли, что через месяц Харви Паундсу придется давать объяснения по поводу этого запроса. С некоторых пор полицейское управление Лос-Анджелеса стало проверять обоснованность обращений в ТУ. Контроль был введен из-за выдвинутых газетой «Дейли ньюс» обвинений против городских полицейских, которые при посредстве ТУ устанавливали местонахождение тех или иных субъектов по просьбе знакомых репортеров или частных детективов и незаконно получали за это деньги. Новый шеф полицейского управления Лос-Анджелеса приказал оформлять такого рода обращения на введенных транспортным управлением специальных бланках, где требовалось указывать цель запроса или номер дела, на основании которого такой запрос поступал. Эти бланки пересылались в Паркеровский центр, где их заполняли наводившие справки офицеры. В конце месяца ревизор сверял заполненные бланки с предоставленными ему ТУ данными. Когда во время следующей проверки выяснится, что лейтенант сделал запрос, но соответствующего бланка не заполнил, нагоняя ему не избежать.

Босх узнал личный номер лейтенанта Паундса из его идентификационной карточки, которую тот прикрепил к нагрудному карману пиджака по случаю какого-то общественного мероприятия. Босх запомнил номер, а потом переписал в свою телефонную книжку, решив, что когда-нибудь это может ему пригодиться.

Наконец служащая из ТУ взяла трубку и сообщила, что водительские права на имя Джона Фокса с указанной Босхом датой рождения в настоящее время не зарегистрированы.

– А в обозримом прошлом?

– Нет, дружок.

– С вами разговаривает лейтенант, мисс, – сухо напомнил Босх. – Лейтенант Паундс.

– С вашего разрешения, лейтенант, миссис. Миссис Шарп.

– Кто бы сомневался... Итак, скажите мне, миссис Шарп, как далеко в прошлое может заглянуть ваш компьютер.

– На семь лет. Что-нибудь еще?

– Скажите, а как я могу получить сведения за более давний период?

– Никак. В компьютерной базе таких данных нет. Что же касается наших архивов, то вам необходимо направить туда письменный запрос, который будет рассмотрен в течение десяти – четырнадцати дней с момента получения. Что-нибудь еще?

– Ничего. Но должен вам заметить, что мне не нравится ваш тон.

– Аналогично. До свидания.

Босх отключил телефон и расхохотался. Теперь он может быть уверен, что сведения о запросе лейтенанта Паундса в ТУ не затеряются и в Паркеровский центр попадут обязательно. Миссис Шарп проследит за этим лично. Возможно даже, имя Паундса будет первым стоять в этом списке. Отсмеявшись, Босх набрал служебный номер Эдгара в убойном отделе, поймав его за минуту до выхода из бюро.

– Гарри? Что случилось?

– Ты занят?

– Да так, ничего особенного. Обычная текучка.

– Можешь найти для меня одного человечка? Я уже наводил справки через ТУ, но безуспешно. Требуется просмотреть нашу базу данных.

– Э-э...

– Так можешь или не можешь? Если боишься Паундса, то...

– Сбавь обороты, Гарри. Что с тобой, в самом деле, происходит? Я же не сказал, что не могу. Давай, называй имя.

Босх и сам не знал, почему минутное колебание Эдгара вызвало у него такое сильное раздражение. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться.

– Этого парня зовут Джон Фокс. Джонни Фокс.

– Вот черт! Таких Джонни Фоксов наверняка не меньше сотни. У тебя его ГР имеется?

– Имеется.

Босх еще раз посмотрел в свой блокнот и назвал Эдгару год рождения Фокса.

– Что он тебе сделал? И вообще как твои дела?

– Отлично. Если тебя интересуют детали, расскажу позже. Ну так как – ты прокрутишь для меня это имя через наш компьютер?

– Сказал же, что прокручу.

– Узнаешь что-нибудь – сразу же позвони. Номер моего мобильника у тебя есть. Если не дозвонишься, оставь сообщение на автоответчике.

– Все сделаю, когда доберусь до компьютера.

– Ты же сказал, что ничем особенным не занят.

– Тем не менее я на работе, приятель, и у меня нет времени бегать по этажам, выполняя твои дерьмовые поручения.

Это заявление настолько поразило Босха, что он на мгновение лишился дара речи.

– Знаешь что, Джерри? Пошел ты к такой-то матери! Я сам все сделаю.

– Послушай, Гарри, я вовсе не это хотел сказать...

– А вот я сказал то, что хотел, так что можешь не беспокоиться. Больше я своими звонками компрометировать тебя перед твоим новым напарником и нашим доблестным боссом не буду. Ведь ты именно этого опасаешься, не так ли? И вовсе ты не на работе. Когда я позвонил, ты собирался уходить домой, и отлично об этом знаешь. Возможно, впрочем, что у тебя сегодня намечается очередной выпивон с Бернсом.

– Гарри...

– Прощай, приятель. Береги себя.

Босх отключил телефон и некоторое время сидел без движения, медленно отходя душой и остывая от гнева, как остывает выключенный радиатор центрального отопления. Неожиданно зазвонил мобильник, который он продолжал сжимать в руке, и ему сразу стало легче. Откинув панель микрофона, он сказал:

– Прости меня. И забудь о том, что я сказал.

После недолгого молчания женский голос произнес:

– Алло?

Босх смутился, как маленький.

– Слушаю.

– Детектив Босх?

– Он самый. Извините, я думал, что звонит другой человек.

– И кто же?

– А вы кто?

– Доктор Хинойос.

– Ох! – Босх прикрыл глаза, чувствуя, как оставивший его было гнев снова к нему возвращается. – Чем могу?

– Я позвонила, чтобы напомнить вам о завтрашнем сеансе. В три тридцать. Вы приедете?

– Но у меня же нет выбора, верно? Так что вам нет никакой необходимости мне звонить и говорить об этом. Хотите – верьте, хотите – нет, но у меня есть расписание сеансов, наручные часы и даже будильник.

Сказав это, он почувствовал, что несколько переусердствовал с сарказмом.

– Похоже, я позвонила в неудачное время. В таком случае...

– Точно, в неудачное.

– В таком случае не буду вас отвлекать. До завтра, детектив Босх.

– До свидания, доктор Хинойос.

Он захлопнул крышку телефона, положил его на пассажирское сиденье и, заведя мотор, тронул машину с места. Выезжая на шоссе, он увидел плотную колонну автомобилей, застрявших в пробке.

– Вот черт!

Свернув на Банди, он поднялся до Уилшира и покатил на запад, к нижней части Санта-Моники. Ему понадобилось пятнадцать минут, чтобы найти открытую парковку около улицы Променад. Со времени землетрясения он не пользовался многоуровневыми парковочными гаражами и не собирался изменять этой привычке сегодня.

«До чего же ты, парень, противоречив, – усмехнулся Босх, двигаясь на малой скорости вдоль бровки тротуара и высматривая парковочную площадку. – Живешь в аварийном доме, который, как говорят инспектора, может в любой момент завалиться и соскользнуть с горы, но упорно отказываешься оставлять машину в крытом гараже».

Он отыскал парковочную площадку напротив кинотеатра, где показывали порнографические фильмы, в квартале от улицы Променад.

Босх провел час пик, прогуливаясь вверх-вниз по небольшой пешеходной зоне, застроенной ресторанами, кинотеатрами и дорогими магазинами. Во время прогулки он заглянул в ресторанчик «Король Георг», который, как он знал, являлся излюбленным местом детективов из Западного подразделения полиции Лос-Анджелеса, но не заметил ни одного знакомого лица. После этого он съел кусок пиццы в открытой забегаловке на углу и понаблюдал за выступлением уличного циркача, жонглировавшего пятью острыми разделочными ножами. Глядя на него, он думал, что немного представляет, как этот парень чувствует себя в данный момент.

Потом он уселся на лавочку и от нечего делать стал разглядывать проходивших мимо горожан. На него же обращали внимание лишь бездомные, в результате чего ему пришлось раздать не только всю свою мелочь, но и банкноты достоинством в один доллар. Здесь, на Променад, Босх почувствовал себя особенно одиноким. Он вспомнил Кэтрин Регистер и то, что она рассказывала о своем прошлом. Она сказала, что стала сильной, но он знал, что иной раз сила и внутренний покой проистекают из глубокой душевной печали. Печали же в ней тоже было с избытком.

Он подумал о том, что она чувствовала пять лет назад. Ее муж умер, она предалась воспоминаниям и неожиданно обнаружила в них зияющую дыру. И испытала душевную боль. И тогда послала ему открытку в надежде, что он как-то облегчит ее страдания. И это почти сработало. Он пошел в архив и затребовал старую папку с делом об убийстве. Но тогда у него не хватило сил, а может, он просто был еще слишком слаб, чтобы до конца расследовать это дело.

Когда стемнело, он поднялся с лавочки и побрел вниз по Бродвею к заведению «Мистер Би», где, оседлав высокий стул в баре, заказал кружку пива и стаканчик виски «Джек Дэниелс». На маленькой сцене в глубине заведения играл квинтет с солирующим тенор-саксофоном. Музыканты заканчивали композицию «Ничего не делай, пока не получишь от меня весточку», и Босх понял, что группа играет уже довольно давно. Сакс немилосердно тянул, и звук у него получался нечистый.

Босх разочарованно хмыкнул, отвернулся от оркестра и сделал большой глоток пива. Потом посмотрел на часы и решил, что если сейчас выедет из Санта-Моники, то заторов на шоссе уже не встретит. Но он остался. Вылив виски в пиво, припал к кружке и долго, не отрываясь, пил эту убойную смесь. Квинтет на сцене заиграл «Прекрасный мир». Никто из парней не вышел вперед и не запел, но им, ясное дело, нечего было и думать конкурировать с Луи Армстронгом. Впрочем, эту вещь они играли неплохо, а слова Босх знал.

Я вижу зеленые деревья
И красные розы.
Я вижу, как они цветут
Для меня и для тебя.
И я говорю себе:
Как же прекрасен мир вокруг нас

Музыка навеяла на него печаль, и он снова почувствовал себя одиноким, но в общем-то ему было хорошо. В конце концов, тотальное одиночество сопровождало его на протяжении почти всей жизни. И теперь он опять начал с ним свыкаться. Так было до того, как у него появилась Сильвия, и, вполне возможно, будет и впредь. Надо только подождать, когда пройдет боль от разлуки с этой женщиной.

За три месяца, как она его оставила, он получил от нее одну-единственную открытку – и ничего больше. С ее отъездом существование потеряло всякий смысл. До Сильвии работа являлась теми стальными рельсами, по которым плавно катилась его жизнь. Одно было неотделимо от другого, как закат солнца над Тихим океаном. Но с появлением этой женщины он попытался сменить колею, что, без сомнения, стало самым решительным шагом, какой он когда-либо предпринимал. Однако он не смог удержать Сильвию, она от него ушла, и эта его единственная попытка кардинально изменить свою жизнь провалилась. Теперь у него было чувство, будто он сошел с рельсов, а душа его раскололась. Временами ему даже казалось, что рассыпалось и пошло прахом все его существо.

Он услышал поблизости женский голос, выводивший слова песни Армстронга. Оглядевшись, Босх увидел молодую женщину, сидевшую за стойкой бара недалеко от него. Прикрыв глаза, она негромко напевала под аккомпанемент оркестра, но Босх отлично ее слышал.

Я вижу голубое небо
И белые облака,
Яркий благословенный день,
Темную святую ночь.
И я говорю себе:
Как же прекрасен мир вокруг нас.

Она была в короткой белой юбке и белой футболке под ярким набивным жилетом. По мнению Босха, ей было не более двадцати пяти, и его приятно удивило то, что она знает слова этой старой песни. Женщина сидела, вытянув перед собой ноги и скрестив их в щиколотках. Она плавно покачивалась в такт музыке, ее лицо в рамке темных волос было поднято вверх, а губы едва заметно шевелились. В ее позе было нечто молитвенное. Босх решил, что она особенно привлекательна сейчас, когда, подпевая оркестру, словно растворялась в музыке. Чисто играл саксофон или не очень, в настоящий момент не имело значения, поскольку его звуки уносили ее к небесам, и он порадовался, что она еще способна воспарять вместе с музыкой. Он знал, что именно это выражение, запечатленное сейчас у нее на лице, увидит ее возлюбленный, когда будет заниматься с ней любовью. Копы называли такие лица «неподсудными». Это красивое лицо будет еще долгое время служить своей хозяйке надежным щитом. Вне зависимости от того, как она будет жить и что совершит в дальнейшем, оно станет для нее своеобразным пропуском, перед которым распахнутся все двери. Поможет избежать подозрений, ускользнуть от опасности и скрыться от преследования.

Музыка смолкла. Молодая женщина открыла глаза и захлопала в ладоши. И тогда все находившиеся в баре, включая Босха, к ней присоединились. Такова была сила ее «неподсудного» лица. Босх махнул бармену, чтобы тот принес ему еще одну кружку пива и стаканчик виски. Когда бармен поставил перед ним и то и другое, Босх повернулся, чтобы еще раз посмотреть на женщину, но та уже ушла. Тогда он крутанулся на своем стуле и увидел, как закрывается дверь. «Неподсудная» от него ускользнула.

* * *

Домой пришлось возвращаться той же длинной дорогой. Для этого Босху требовалось подняться по Сансет, а потом проехать по Четыреста пятой и Сто первой улицам. Движение было редкое, поскольку он просидел в баре дольше, чем планировал. По дороге он курил и слушал новостные каналы радио. Передавали, что после ремонта вновь открылся Гранд-Хай в Вэлли, где преподавала Сильвия. Прежде чем уехала в Венецию.

Босх устал. Кроме того, он опасался, что, если его остановят и потребуют подуть в трубочку, тест на алкоголь он не пройдет. Поэтому, проезжая по Сансет на пересечении с Беверли-Хиллз, он сбросил скорость до минимума. Он знал, что дорожные копы особенно зверствуют на Беверли-Хиллз, и не хотел, чтобы в его личном деле к постановлению об административном отпуске прибавился еще и рапорт о вождении в нетрезвом виде.

Свернув налево у Лаурель-каньон, он покатил по дороге, ведущей в гору. У Малхолланд следовало повернуть направо. Дожидаясь, когда загорится красный свет, перекрывавший движение слева, он посмотрел в этом направлении и увидел койота, который вышел из кустов, росших по краям оврага, и озирал перекресток. Других машин здесь в этот момент не было, и койота видел один только Босх.

Зверь был худым, потрепанным и облезлым. Видимо, борьба за выживание в пригородных холмах стоила ему немалых усилий. Поднимавшийся из оврага туман преломлял уличное освещение, и койота заливало призрачным голубоватым светом.

Некоторое время животное, казалось, внимательно рассматривало машину Босха; в его глазах отражались алые огни стоп-сигнала. На мгновение Босху показалось, что койот смотрит прямо на него. Потом зверь повернулся и скрылся в клубах поднимавшейся из оврага голубоватой мглы.

Сзади послышался звук клаксона, и Босх понял, что ему давно уже пора поворачивать. Махнув водителю рукой, он свернул на Малхолланд, проехал еще немного и, остановившись у обочины, выбрался из машины.

Вечер был прохладный, и Босх, направляясь через перекресток к тому месту, где он видел койота, почувствовал легкий озноб. Он и сам не знал, какого черта туда поперся, но счел это вполне естественным и нормальным. Видимо, ему просто захотелось взглянуть на животное еще раз. Он остановился на краю оврага и вгляделся в сгустившуюся внизу темноту. Со всех сторон его голубоватой стеной окружал туман. Мимо проехала машина. Когда звук мотора затих в отдалении, Босх прислушался и еще раз осмотрел темное пространство оврага. Но ничего не услышал и не увидел. Койот исчез. Босх повернулся и направился к своей машине. Проехав от Малхолланд к повороту на улицу Вудро Вильсона, он припарковал машину и пошел домой.

Позже, выпив еще несколько порций виски с пивом, Босх улегся в постель и закурил последнюю за день сигарету. Он не выключил свет, но мысли к нему приходили все больше мрачные и пессимистические. Выпуская вверх дым и глядя в потолок, он вспоминал увиденного им голубого койота и женщину с «неподсудным» лицом, пока оба эти образа, да и его самого, не поглотила тьма.

* * *

Босх спал мало и плохо и поднялся еще до восхода солнца. Сигарета, которую он вчера курил перед сном, едва не стала последней в его жизни. Он заснул, держа ее в руке, и вскочил среди ночи от пронзительной боли в обожженных пальцах. Забинтовав ожоги, он попытался было заснуть снова, но так и не смог. Пульсирующая боль в пальцах напомнила ему, сколько раз он расследовал смерть пьяниц, заснувших с горящей сигаретой в руке и погибших в пламени. А еще он думал о том, как отреагирует на подобное происшествие Кармен Хинойос. Ведь, с ее точки зрения, это был очередной симптом саморазрушения.

Когда в комнату просочился блеклый утренний свет, он понял, что заснуть уже не удастся, и встал с постели. Поставив на газ кофейник, Босх отправился в ванную и заново перебинтовал пальцы. Заклеивая марлю полоской пластыря, он посмотрел на себя в зеркало и заметил набрякшие мешки под глазами.

– Вот черт! – пробормотал он. – Что это со мной происходит?

Черный кофе он пил на веранде, поглядывая на просыпающийся город. Подул прохладный бриз и принес с собой запах эвкалиптов из долины. Дорогу внизу затянуло плотной пеленой пришедшего с моря тумана, сквозь который проступали темные силуэты гор. Босх наблюдал за рождением утра, завороженный разворачивавшимся перед ним величественным зрелищем.

Вернувшись в кухню, чтобы налить себе вторую чашку кофе, Босх увидел мигающий алый глазок автоответчика. Оказывается, за время его отсутствия на автоответчик поступили два сообщения, а он вчера вечером и не заметил. Подойдя к аппарату, он перемотал пленку и нажал на кнопку «Воспроизведение».

« – Босх, звонит лейтенант Паундс. Время: вторник, пятнадцать тридцать пять. Хочу уведомить вас, что, пока вы находитесь в административном отпуске и ваш... хм... статус в управлении стоит под вопросом, вам необходимо вернуть служебный автомобиль в гараж подразделения «Голливуд». Передо мной лежит бумага, где сказано, что вы получили во временное пользование произведенный четыре года назад «шевроле-каприс» с номерным знаком: «один-адам-адам-три-четыре-ноль-два». Прошу вас немедленно передать указанный автомобиль работникам гаража и документально заверить акт передачи. Вышеизложенное распоряжение отдано на основании параграфа три-тринадцать «Стандартного руководства по практической деятельности». В случае нарушения означенного распоряжения к вам могут быть применены такие меры, как временное отстранение без сохранения содержания и/или увольнение со службы. Конец сообщения. Время: пятнадцать тридцать шесть. Рассматривайте эту телефонограмму как приказ. В случае возникновения каких-либо неясностей или недопонимания вы можете связаться со мной по служебному телефону моего офиса».

По данным автоответчика, сообщение было получено во вторник в шестнадцать часов. Вероятно, Паундс звонил ему перед тем, как отправиться домой. «Ну и черт с ним, – подумал Босх. – Эта машина в любом случае кусок дерьма – и ничего больше. Пусть забирает».

Второе сообщение надиктовал на автоответчик Эдгар.

« – Гарри, ты дома? Это Эдгар... Давай забудем о том, что сегодня произошло, ладно? Согласимся с тем, что я был дерьмом и ты был дерьмом, мы оба вели себя как последнее дерьмо, и поставим на этом точку. Останешься ли ты моим напарником в будущем или мы больше не будем работать вместе, в настоящий момент не имеет значения. Я в любом случае многим тебе обязан, приятель. И если когда-нибудь об этом забуду, можешь снова послать меня к такой-то матери, как ты это сделал сегодня. Ну а теперь плохая новость: я проверил все файлы и картотеки, где могли оказаться записи о криминальном прошлом этого парня, Джонни Фокса. Но ничего на него не нашел. Ни в НСИС, ни в ДОДЖ, ни в ДПП, ни в департаменте исправительных учреждений, ни в федеральном отделе ордеров – нигде. Такое впечатление, что этот парень чист как стекло, если, конечно, еще жив. Ты говорил, что у него нет даже водительских прав. Ну а коли так, существует вероятность, что тебе сообщили вымышленное имя, но скорее всего этого типа давно уже нет среди живых. Вот, собственно, и все, что я хотел тебе сказать. Не знаю, что ты затеял, но если тебе понадобится моя помощь – звони. Сейчас десять часов семь минут, так что можешь позвонить мне домой, если...»

На этом запись обрывалась. Эдгар превысил временной лимит. Босх перемотал пленку и налил себе вторую чашку кофе. Вернувшись на веранду, он вновь задумался о нынешнем местонахождении Джонни Фокса. Ничего не выяснив в транспортном управлении, Босх решил, что Фокс, возможно, находится в тюрьме, где водительские права не требуются и соответственно не выдаются. Но Эдгар не нашел его ни там, ни в других федеральных базах данных. Теперь Босху оставалось лишь предположить, что Фокс и вправду чист или, как предположил Эдгар, умер. Если бы Босху предложили заключить пари, он выбрал бы последнее. Люди, подобные Джонни Фоксу, просто не могут не нарушать закон.

Можно было, конечно, отправиться в муниципальный отдел записи актов гражданского состояния и поискать там свидетельство о смерти Фокса. Однако без даты смерти это было все равно что искать иголку в стоге сена. На это могло потребоваться несколько дней. Поэтому, прежде чем наводить справки в муниципалитете, Босх решил испробовать более легкий путь и обратиться в «Лос-Анджелес таймс».

Вернувшись в дом, он набрал номер репортера Кейши Рассел. Она была новым человеком в отделе криминальных новостей и стремилась сделать себе имя. Несколько месяцев назад она даже пыталась использовать Босха в качестве своего источника в ПУЛА. Обычно репортеры начинали с того, что кропали многочисленные статейки по мелким делам, не заслуживавшим большого внимания. Однако в процессе расследования они вступали в контакт с детективами, которые вели следствие, и втирались к ним в доверие в надежде в будущем получать от них информацию по другим, более интересным и крупным делам.

Рассел написала за неделю пять статей об одном деле, которое расследовал Босх. Это было так называемое домашнее насилие. Некий муж, которому властями было запрещено подходить к новому жилищу своей супруги, решившей пожить от него отдельно, нарушил это постановление и отправился к ней с визитом на улицу Франклина. Затащив ее на балкон пятидесятого этажа, он сбросил ее вниз, после чего последовал за ней сам. Пока Рассел писала свои истории, она несколько раз беседовала с Босхом. В результате с каждой новой статьей они у нее стали получаться более полными и глубокими. Ее последние тексты понравились Босху, и он даже проникся к ней некоторым уважением. Однако он нисколько не сомневался, что эта женщина рассматривала статьи, написанные с его подачи и с упоминанием его имени, а также свое повышенное внимание к его особе как своеобразный строительный материал для создания долговременных отношений типа «репортер – следователь». С тех пор не проходило и недели, чтобы она не позвонила Босху под каким-нибудь благовидным предлогом и, пересказав полученные из других источников последние департаментские сплетни, не задала краеугольного для каждого уголовного репортера вопроса: «Какое-нибудь интересное дельце наклевывается?»

Кейша взяла трубку после первого же гудка, и Босху оставалось только гадать, с какой стати она поднялась в такую рань. Он-то всего-навсего планировал оставить ей устное сообщение на автоответчике.

– Кейша? Это Босх.

– Привет, Босх. Как поживаешь?

– Насколько это возможно, хорошо. Полагаю, ты обо мне уже слышала?

– Не все. Знаю только, что тебя отправили в административный отпуск. Но никто не объяснил мне почему. Ты об этом хочешь поговорить?

– Не совсем. То есть, я хочу сказать, не сейчас. Я собирался попросить тебя об одолжении. Если дело выгорит, я дам тебе материал для статьи. В прежние времена репортеры охотно соглашались на такого рода сделки.

– Что я должна сделать?

– Отправиться на прогулку в морг.

Она издала протяжный стон.

– Я имею в виду газетный «морг». У тебя в «Таймс».

– Уже лучше. Что конкретно тебе нужно?

– У меня есть одно имя. Из прошлого. Этот парень был ходячим собранием всех пороков в конце пятидесятых и, возможно, в начале шестидесятых. Но с тех пор я потерял его след и полагаю, что он уже умер.

– Так тебя интересует некролог?

– Сомневаюсь, что мой герой относится к тому типу парней, о которых «Таймс» стала бы печатать некрологи. Это был во всех отношениях мелкий человечек. Я просто думаю, что если его смерть была безвременной, «Таймс» могла поместить по этому поводу небольшую заметку.

– «Безвременной»? Ты хочешь сказать, если ему вышибли из револьвера мозги?

– Ты правильно понимаешь ситуацию.

– Хорошо, я займусь этим делом.

Босху показалось, что в её голосе прозвучала некоторая заинтересованность. Кейша явно считала, что такого рода услуга с ее стороны упрочит их отношения и принесет ей дивиденды в будущем. Босх решил не рассеивать ее иллюзии.

– Итак, его имя?

– Его зовут Джон Фокс. Но обычно его называли Джонни. Последние мои данные на него относятся к тысяча девятьсот шестьдесят первому году. Он был сводником, подонком, отбросом общества.

– Это белый, черный, желтый или коричневый парень?

– Это был белый подонок.

– Ты знаешь, когда он родился? Это облегчит поиски, если вдруг обнаружится, что в газете упоминаются разные Джонни Фоксы.

Босх назвал год, месяц и день рождения Фокса.

– О'кей. Как мне тебя найти?

Босх продиктовал ей номер своего мобильника. Он знал, какая это отличная наживка. Можно было не сомневаться, что этот номер мгновенно перекочует в персональный компьютер Кейши в файл «Полицейские контакты». Она накапливала и берегла подобные сведения с таким же упорством и старанием, с каким иная дама собирает и хранит ювелирные изделия. Ничего удивительного: обладая номером его мобильника, она могла связаться с ним практически в любое время. Ради такой добычи стоило порыться в газетном «морге».

– Ладно, Босх. Я встала сегодня так рано, потому что у меня на утро назначена встреча с редактором. Но после этого я сразу же отправлюсь в наш газетный архив. И как только обнаружу там что-нибудь любопытное, сразу же тебе перезвоню.

– Если там найдется что-нибудь любопытное.

– Будем надеяться.

Повесив трубку, Босх съел немного кукурузных хлопьев из коробки и прослушал новости по радио. Он перестал подписываться на газеты из-за строительного инспектора Гауди, для которого оставленная на пороге почта являлась свидетельством проживания в назначенном на слом здании. Ничего из услышанного по новостным каналам его особенно не заинтересовало. По крайней мере о новых убийствах в Голливуде не сообщалось. Значит, он ничего не потерял.

Впрочем, одна новость, прозвучавшая после сообщения о положении на дорогах, привлекла его внимание. Обитавший в городском аквариуме в Сан-Педро осьминог вырвал щупальцами трубу из цистерны, обеспечивавшей циркуляцию воды в аквариуме. Вода вытекла, и осьминог умер. Активисты из организаций, боровшихся за сохранность окружающей среды, назвали это самоубийством. По их мнению, осьминог таким радикальным способом выразил протест против своего содержания в неволе. «Подобное только в Лос-Анджелесе возможно», – мрачно подумал Босх, выключая радио. Это такое жуткое, неприспособленное для жизни место, что даже морская тварь не выдержала и убила себя.

Потом Босх отправился в душ и долго стоял под его упругими струями, зажмурившись и подставляя падающей сверху воде лицо. Заканчивая бриться перед зеркалом в ванной, он снова отметил набрякшие мешки под глазами. Сейчас они казались ему даже более заметными, чем прежде, и отлично гармонировали с покрасневшими от недосыпа и вчерашней выпивки глазами.

Он положил бритву на край раковины и наклонился к зеркалу. Кожа была сероватой, как изготовленная из вторичного сырья бумажная тарелка. Оценивая мысленно свою внешность, он подумал, что когда-то считался весьма привлекательным мужчиной. Но больше таковым не является. Теперь он выглядел как сломленный и основательно потрепанный жизнью неудачник. Казалось, прожитые годы все ниже пригибали его к земле. Босх подумал, что сейчас напоминает одного из тех одиноких стариков, которых находят в постели мертвыми. Тех, что живут в полуразрушенных, загаженных домах или вообще не имеют определенного места жительства и ночуют в картонных коробках. Вот и он, Босх, больше походит на мертвеца, нежели на живого человека.

Он открыл аптечку со встроенным в дверцу зеркалом, и отражение исчезло. Исследовав содержимое стеклянных полочек, он наконец нашел то, что искал. Взяв флакончик мурина, Босх закапал в глаза щедрую порцию лекарства, вытер полотенцем заструившиеся по щекам слезы и вышел из ванной, не закрыв шкафчика, чтобы не поддаться искушению снова на себя взглянуть.

Он надел свой лучший, серого цвета, костюм, белую рубашку с воротничком на пуговках и повязал красно-коричневый галстук с узором в виде гладиаторских шлемов. Это был его самый любимый галстук. И самый старый. От времени и частой носки он протерся по краям, но Босх все равно повязывал его два-три раза в неделю. Он купил его десять лет назад, когда только начинал работать в убойном отделе. Он прикрепил галстук к планке рубашки золотым зажимом с номером 187 – принятым в Калифорнии цифровым обозначением убийства. И, закончив одеваться, неожиданно почувствовал, что самообладание постепенно к нему возвращается. Он снова, пусть ненадолго, стал сильным и цельным человеком. Кроме того, в нем возродился былой боевой дух. Иначе говоря, он был готов выйти в большой мир вне зависимости от того, способен ли этот мир его принять.

* * *

Прежде чем войти через заднюю дверь в полицейский участок «Голливуд», Босх расправил плечи и поправил галстук. Пройдя по коридору, он зашагал по проходу между столами в ту его часть, где сидел в своем офисе лейтенант Паундс, поглядывая на детективов сквозь стеклянную стену, отгораживавшую его владения от остального помещения. Когда Босх шел по проходу, парни, сидевшие за столом с табличкой «Ограбления», подняли головы и с удивлением на него посмотрели. То же самое секундой позже сделали парни, сидевшие за столами с табличками «Разбой» и «Убийства». Босх шел вперед быстро и целеустремленно, ни с кем не здороваясь. Только раз он едва не сбился с шага – когда заметил на своем месте за столом с табличкой «Убийства» другого человека. Бернса. Эдгар сидел на привычном месте спиной к проходу и Босха не видел.

Но Паундс увидел его сквозь стеклянную стену. Заметив, что Босх приближается к его офису, он вышел из-за стола и вперил в него свой оловянный взгляд.

Подойдя ближе, Босх отметил, что стеклянную панель в стене, которую он разбил неделю назад, уже заменили. Подобная оперативность показалась ему странной – особенно в их управлении, где на замену продырявленного пулями ветрового стекла патрульной машины обычно уходило не меньше месяца. Пока шла переписка между различными инстанциями, патрульные раскатывали с разбитым стеклом, залепив дырки от пуль красным скотчем. Хотя исправность патрульных машин считалась в этом учреждении делом первостепенным.

– Генри! – гаркнул Паундс. – Зайди ко мне.

Старик, сидевший за первым столом и отвечавший на городские телефонные звонки, вскочил с места и побежал тряской рысью в стеклянный офис. Это был вольнонаемный из гражданских. В полицейском участке работало несколько таких человек, в основном пенсионеров. Полицейские называли их «сонной командой».

Босх вслед за стариком вошел в офис и поставил свой портфель на пол.

– Босх! – вскричал Паундс. – Здесь свидетель. – Он ткнул пальцем в старого Генри, а потом в зал за стеклянной стеной. – И там тоже свидетели.

Под глазами у Паундса все еще багровели пятна из-за лопнувших капилляров, хотя отек уже спал. Босх подошел к столу и сунул руку в карман пальто.

– Свидетели чего?

– Любых ваших действий.

Босх повернулся и посмотрел на старика.

– Можешь идти, Генри. Мне надо поговорить с лейтенантом.

– Нет, Генри, останься, – скомандовал Паундс. – Я хочу, чтобы ты все слышал.

– Думаете, он что-нибудь запомнит, Паундс? Он даже не в состоянии переадресовать звонок на нужный стол. – Босх выразительно посмотрел на Генри и начальственным тоном произнес: – Выйди и закрой дверь с той стороны.

Генри бросил смущенный взгляд на Паундса, как-то сразу заторопился и выскользнул из офиса, прикрыв за собой дверь в соответствии с полученной инструкцией. Босх повернулся к Паундсу.

Лейтенант осторожно, словно кошка собаку, обошел Босха и опустился в свое кресло. Из предыдущего опыта он знал, что, оказавшись с Босхом лицом к лицу, безопаснее сидеть, нежели стоять. На столе перед Паундсом лежала какая-то книга. Гарри быстро перевернул ее, чтобы взглянуть на обложку.

– Готовитесь к экзамену на чин капитана, лейтенант?

Молниеносное движение Босха заставило Паундса отшатнуться и вжаться в кресло. Между тем Босх увидел, что перед его боссом лежит вовсе не пособие для сдачи экзамена на новый чин, а научный трактат по обеспечению необходимой мотивации у служащих, написанный профессиональным баскетбольным тренером. Босх рассмеялся и покачал головой:

– Паундс, вы нечто. Я хочу сказать, что вы по крайней мере забавны. Этого у вас уж точно не отнимешь.

Паундс выхватил у него книгу и сунул в ящик стола.

– Что вам угодно, Босх? Надеюсь, вы знаете, что вам здесь находиться не полагается? Вы в отпуске.

– Но вы же сами мне позвонили, помните?

– Я вам не звонил.

– Как же не звонили? А по поводу машины? Сказали, что она вам очень нужна.

– Я сказал, что вы должны вернуть ее в гараж. Приходить сюда я вас не просил. Так что проваливайте!

Босх заметил, как на лице сидевшего напротив него человека расцвели алые пятна гнева. Босх же остался холоден как лед и понял, что его стресс идет на убыль. Вынув руку из кармана, он продемонстрировал Паундсу ключи от машины и бросил их на стол.

– Машина припаркована на заднем дворе участка. Если она вам нужна, можете ее забрать. Но заполнять бумаги в гараже вам придется самому. Копы такими вещами не занимаются. Это занятие для бюрократа.

Босх отвернулся от Паундса и поднял свой портфель с пола. Он шагнул к выходу и распахнул дверь с такой силой, что та ударилась ручкой о стеклянную стену, но, к счастью, ее не разбила. Обходя стол телефониста, он буркнул: «Извини меня, Генри», – но на старика не взглянул. Через несколько минут он уже стоял на тротуаре перед зданием участка и ждал такси, которое вызвал по мобильнику. Серый «каприс», как родной брат похожий на тот автомобиль, что он оставил у заднего входа в участок, подкатил к нему и остановился. Босх наклонился, чтобы увидеть водителя. Это был Эдгар. Он ухмыльнулся и опустил стекло.

– Тебя подвезти, крутой парень?

Босх забрался в машину.

– Контора «Херц» на Ла-Брю, недалеко от бульвара.

– Я знаю...

Несколько минут они ехали молча, потом Эдгар расхохотался и покачал головой.

– Ты чего?

– Да так, пустяки... Ох уж этот мне Бернс. Пока ты выяснял отношения с Паундсом, я думал, он наложит в штаны. Он боялся, что ты выскочишь из офиса, схватишь его за шиворот и стащишь со своего места за столом. До чего же он был в тот момент жалок...

– Черт! Вообще следовало бы. Я как-то об этом не подумал.

В машине снова повисло молчание. Они ехали вверх по Сансет в направлении Ла-Брю.

– Похоже, Гарри, ты совершенно не можешь сдерживаться в присутствии Паундса.

– Боюсь, что так.

– А что у тебя с рукой?

Босх поднял руку и посмотрел на свои забинтованные пальцы.

– Ушиб на прошлой неделе, когда работал на веранде. Болит черт знает как сильно.

– Я бы на твоем месте вел себя осмотрительнее, не то Паундс черт знает как сильно на тебя насядет.

– Он уже на меня насел.

– Приятель, это же ничтожный, мелочный тип. И дурак. Какого черта ты его злишь? Сам знаешь, твое положение...

– Ты сейчас говоришь как та баба-психолог, к которой меня направили. Может, мне не с ней, а с тобой надо побеседовать? Ты сегодня свободен?

– Это хорошо, что ты к ней ходишь. Может, хотя бы ей удастся тебя вразумить.

– Может, мне надо было взять такси?

– Полагаю, тебе давно уже пора решить, кто твои друзья, и прислушиваться к словам этих людей.

– Мы уже приехали...

Эдгар притормозил у входа в агентство по аренде автомобилей «Херц». Машина еще толком не остановилась, а Босх уже вылез из салона.

– Гарри, задержись на минутку...

Босх повернулся и посмотрел на него.

– Слушай, что за суета вокруг этого типа Джонни Фокса? Кто он вообще такой?

– Не могу пока тебе этого сказать, Джерри. Так будет лучше.

– Ты уверен?

Босх услышал, как у него в портфеле зачирикал мобильник. Он посмотрел на портфель и снова перевел взгляд на Эдгара.

– Спасибо, что подвез.

С этими словами он захлопнул дверцу.

Звонила Кейша Рассел из «Таймс». Сказала, что нашла в «морге» небольшую заметку, касающуюся Джонни Фокса, но передать ее Босху она может только из рук в руки. Он знал, что это тоже часть затеянной ею игры. Посмотрев на часы, он подумал, что заметка все-таки стоит некоторых временных затрат, и пригласил репортершу на ленч в ресторанчик «Пэнтри» в нижней части города.

Сорока минутами позже Кейша Рассел уже сидела в отдельном закутке рядом с кассой. Босх расположился на диванчике напротив.

– Ты опоздал, – укорила Кейша.

– Прости. Был очень занят – арендовал автомобиль.

– У тебя в полиции забрали машину? Значит, дело серьезное.

– Ну, этого мы сейчас касаться не будем.

– Ясное дело, не будем. Кстати, ты знаешь, кому принадлежит это заведение?

– Знаю. Мэру. Ну и что? От этого еда здесь не стала хуже, верно?

Она брезгливо скривила рот и огляделась с таким видом, будто помещение кишело муравьями. Мэр был республиканцем, «Таймс» же считалась рупором демократов. Однако больше всего Кейшу возмущало то, что мэр поддерживал руководство полицейского управления Лос-Анджелеса. Репортеры из «Таймс» этого не одобряли. Это было скучно. Им хотелось, чтобы городская ратуша, «Сити-холл», превратилась в поле боя различных влиятельных сил, где все сражались бы против всех. По их мнению, жизнь в городе стала бы от этого более интересной и наполненной.

– Извини, – сказал Босх. – Надо было пригласить тебя на ленч в «Горкиз» или в какое-нибудь еще более либеральное заведение.

– Ладно, не переживай. Я просто над тобой подшучиваю.

По мнению Босха, репортерше едва исполнилось двадцать пять. Это была очень привлекательная темнокожая молодая женщина. Босх не знал, откуда она родом, но был почти уверен, что не из Лос-Анджелеса. У нее имелся легкий карибский акцент, над искоренением которого она, возможно, работала, но пока не слишком успешно. Но Босху было на это наплевать. Ему даже нравилось, как она выговаривает его имя. В ее устах оно обретало непривычное экзотическое звучание. Его не волновало, что Кейша была почти вдвое младше его и обращалась к нему исключительно по фамилии.

– Откуда ты приехала, Кейша?

– А что?

– Да так, просто интересно. Коли у нас с тобой завелись общие проблемы, хочу знать, с кем имею дело.

– Мы местные, Босх, из Лос-Анджелеса. Мои родители перебрались сюда с Ямайки, когда мне было пять лет, и я посещала здешнюю школу. А сам ты откуда родом?

– Я-то? Да я всю жизнь здесь прожил.

Он решил не упоминать о тех пятнадцати месяцах, которые провел во Вьетнаме, и о девяти месяцах военных тренировочных лагерей в Северной Каролине.

– Что у тебя с рукой?

– Порезался, ремонтируя свое жилище. Когда у меня есть время, я, знаешь ли, плотничаю, делаю разные полезные вещи своими руками. Ну а теперь расскажи о своих успехах. К примеру, как обстоят твои дела в полицейском управлении Лос-Анджелеса.

– Трудности, конечно, есть. Тем не менее, я медленно, но верно обзавожусь там друзьями. Надеюсь, Босх, ты тоже станешь мне другом.

– Я согласен с тобой дружить в свободное от основной работы время. Но оставим это. Давай лучше взглянем на то, что ты накопала.

Она положила на стол папку из коричневого манильского картона, но официант – пожилой лысый человек с нафабренными усами – подошел к их столику прежде, чем она успела ее открыть. Кейша заказала сандвич с салатом и яйцом. Босх же попросил принести ему гамбургер и порцию жареной картошки. Молодая женщина нахмурилась, и Босх догадался, по какой причине.

– Ты что, вегетарианка?

– Точно.

– Извини. В следующий раз ресторан будешь выбирать сама.

– Заметано.

Когда она открывала папку, он заметил у нее на левом запястье несколько браслетов, сплетенных из окрашенных в яркие цвета суровых ниток. В папке находилась фотокопия небольшой газетной статьи. Судя по размерам, это была одна из тех заметок, какие обычно помещают в конце номера. Кейша вынула из папки копию статьи и передала ему.

– Думаю, это тот самый Джонни Фокс, который тебе требуется. Возраст совпадает, но в этой статейке его описывают совсем иначе. Ведь ты, помнится, назвал его белым подонком и отбросом общества.

Босх пробежал глазами начало заметки. Она датировалась 30 сентября 1962 года.

«РАБОТНИК ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ШТАБА СТАЛ ЖЕРТВОЙ НАЕЗДА

Монти Ким, штатный корреспондент «Таймс»

Согласно рапорту полицейского управления Лос-Анджелеса, в субботу в Голливуде мчавшаяся на большой скорости машина сбила насмерть 29-летнего работника избирательного штаба кандидата на пост окружного прокурора.

Жертва была идентифицирована как Джонни Фокс, проживавший на Ивар-стрит в Голливуде. Полиция сообщает, что Фокс занимался распространением агитационной литературы в поддержку кандидатуры Арно Конклина на пересечении Голливудского бульвара и Ла-Брю-авеню, где его и сбила машина, когда он переходил улицу.

Фокс пересекал одну из южных аллей у Ла-Брю-авеню около двух часов дня, когда на него наехала машина. Полиция заявляет, что Фокс скорее всего погиб от удара на месте, после чего машина протащила его тело еще несколько ярдов.

Полиция утверждает, что машина, сбившая Фокса, после удара на мгновение замедлила ход, но потом снова увеличила скорость и скрылась из виду. Пока что указанная машина не обнаружена, свидетели же не смогли дать ее удовлетворительного описания, не назвав ни марки, ни года выпуска. Полиция уверяет, что расследование этого инцидента будет продолжено.

Менеджер избирательной кампании Конклина Гордон Миттель сказал, что Фокс подключился к работе избирательного штаба всего неделю назад.

Конклин, которого представители прессы нашли в офисе окружного прокурора, где он возглавляет специальную комиссию по расследованию, созданную по инициативе ушедшего в отставку окружного прокурора Джона Чарлза Стока, сообщил, что лично познакомиться с Фоксом еще не успел, но тем не менее скорбит о смерти этого человека, работавшего в его избирательном штабе. От дальнейших комментариев по поводу этого происшествия кандидат воздержался».

Закончив чтение, Босх некоторое время рассматривал заметку.

– Этот парень, Монти Ким, у вас еще работает?

– Ты шутишь? Это же было тысячу лет назад. В те времена новостями занимались сплошь белые парни в белых рубашках и галстуках.

Босх взглянул на собственные рубашку и галстук и со значением посмотрел на репортершу.

– Извини, – быстро сказала она. – В любом случае я не знаю, где теперь Монти Ким. И про Конклина ничего не знаю. Это, видишь ли, было до меня, в другую эпоху. А он выиграл тогда выборы?

– Выиграл. Помнится, он отработал в этой должности два срока, а потом вроде как стал генеральным прокурором или еще кем-то. Я точно не знаю, потому что меня тогда здесь не было.

– По-моему, ты сказал, что прожил здесь всю свою жизнь.

– Уезжал ненадолго.

– Во Вьетнам, да?

– Совершенно верно.

– Да, там побывали многие парни твоего возраста. Вероятно, то еще было путешествие. Вы по этой причине все потом копами заделались? Чтобы можно было по-прежнему носить при себе оружие?

– Вроде того.

– Как бы то ни было, но если Конклин еще жив, то, несомненно, превратился в старую развалину. Но Миттель здесь, в городе. Да ты и сам это знаешь. Очень может быть, что сейчас он сидит в одном из этих закутков и обедает за счет мэра.

Она улыбнулась, но Босх ее шутку проигнорировал.

– Да, он стал большим человеком. Что, интересно, о нем рассказывают?

– О Миттеле? Ну, не знаю... Много всего. Говорят, у него крупная адвокатская контора в нижней части города и он водит дружбу с губернаторами, сенаторами и другими могущественными людьми. Последнее, что я о нем слышала, – будто он собирается финансировать политический проект Роберта Шеперда.

– Роберта Шеперда? Ты имеешь в виду того компьютерного парня?

– Я бы скорее назвала его компьютерным магнатом. Да ты что – газет не читаешь? Шеперд хочет баллотироваться, но тратить на это свои собственные деньги ему не улыбается. Миттель же занимается сбором средств для создания фонда, который будет финансировать его пробную кампанию.

– Куда же он хочет баллотироваться?

– Господи, Босх! Положим, газет ты не читаешь, но телевизор-то наверняка смотришь?

– В последнее время я был очень занят. Так куда он все-таки хочет баллотироваться?

– Ну, насколько я понимаю, как всякий эго-маньяк, он собирается баллотироваться в президенты. Но в данный момент положил глаз на сенат. Шеперд хочет стать кандидатом от третьей партии. Республиканцы для него, видите ли, слишком «правые», а демократы – слишком «левые». А вот он, Шеперд, стоит точно посередине. И насколько я понимаю, если кто-нибудь и в состоянии собрать для него деньги, чтобы он мог исполнить танец кандидата от третьей партии, – так это Миттель.

– Итак, Миттель хочет создавать президентов.

– Типа того. Но какого черта ты меня о нем выспрашиваешь? Я – уголовный репортер, ты – полицейский. Какое отношение к нам может иметь упоминающийся в этой заметке Гордон Миттель?

Она ткнула пальцем в фотокопию статьи, которую все еще держал в руках Босх, и тот понял, что, возможно, задал слишком много вопросов.

– Просто пытаюсь понять, что к чему, – уклончиво ответил он. – Как ты совершенно справедливо заметила, газет я не читаю.

– Тебе и не надо читать никаких газет, кроме «Таймс», – засмеялась она. – Если я застану тебя за чтением «Дейли ньюс» или, того хуже, за беседой с каким-нибудь репортером из этой паршивой газетенки, то не знаю, что с тобой сделаю.

– Обольешь меня презрением, да?

– Непременно...

Он почувствовал, что ему удалось отвлечь ее от подозрений. Помахав у нее перед носом фотокопией, он спросил:

– Продолжения не последовало? Полиция так никого и не поймала?

– Полагаю, что нет. Иначе обязательно появилась бы новая статья.

– Я могу оставить это себе?

– Разумеется.

– А как насчет того, чтобы еще разок прогуляться в «морг»?

– Но зачем?

– Поискать статьи о Конклине.

– Можешь не сомневаться, там будут сотни статей. Ты же сам говорил, что Конклин отработал два срока в качестве окружного прокурора.

– Мне нужны только статьи, опубликованные до его избрания. Ну а если у тебя найдется время, поищи что-нибудь и на Миттеля.

– А не слишком ли много ты просишь? Если мой редактор узнает, что я делаю подборку статей для копа, у меня могут быть неприятности.

Она надулась и картинно свела на переносице брови, но Босх и это проигнорировал. Он знал, к чему она клонит.

– Может, скажешь, зачем тебе все это надо, Босх?

Он продолжал хранить молчание.

– Похоже, не скажешь. Ладно, тогда послушай, что скажу тебе я. Сегодня мне необходимо взять два интервью. Так что на месте меня не будет. Единственное, что я могу сделать, – это попросить практиканта подобрать соответствующие материалы и оставить их для тебя у охранника в холле издательства. Копии статей будут лежать в закрытом конверте, так что никто не узнает, что там находится. Такой вариант тебя устраивает?

Он согласно кивнул. Ему приходилось бывать на Таймс-сквер. Он заходил туда несколько раз, чтобы встретиться с репортерами. Редакционно-издательский комплекс протянулся на целый квартал и имел два холла. В центральном, у главного входа, был установлен огромный глобус, который вращался день и ночь, как бы давая понять посетителям, что новые события в мире происходят постоянно.

– А неприятностей у тебя не будет, если ты оставишь конверт на мое имя? Ты же сказала, что за слишком тесное сотрудничество с полицейским редактор может устроить тебе головомойку. Как я понимаю, такого рода отношения противоречат существующим у вас в редакции правилам.

Она улыбнулась, заметив прозвучавший в его словах сарказм.

– Не беспокойся. Если редактор или кто-нибудь еще спросят меня о содержимом конверта, я скажу, что это инвестиции в будущее. И ты, Босх, тоже помни об этом. Дружба – это улица с двусторонним движением.

– Не беспокойся. Я об этом никогда не забываю. – Он наклонился к ней через стол, чтобы лучше видеть ее лицо. – Хочу, чтобы ты кое-что запомнила. Я не рассказываю тебе, для чего мне нужны эти статьи, потому что сам еще не до конца это понимаю. Если вообще когда-нибудь пойму. Так что ты чрезмерного любопытства по этому поводу не проявляй. И не вздумай наводить справки. Если вмешаешься, можешь испортить все дело. Хуже того, можешь основательно навредить и мне, и себе. Улавливаешь?

– Улавливаю.

У их столика появился официант с нафабренными усами и начал расставлять тарелки.

* * *

– Сегодня вы приехали пораньше. Следует ли мне надеяться, что вам хотелось побыстрее здесь оказаться?

– Сомневаюсь. Просто я обедал с другом в ресторанчике в нижней части города и сразу после этого отправился к вам.

– Хорошо уже то, что вы выбрались из дома, чтобы встретиться с товарищем. Полагаю, это положительный признак.

Кармен Хинойос сидела за столом прямо, положив сцепленные пальцы на свой служебный блокнот, словно опасаясь, что малейшее ее движение может нарушить плавное течение диалога.

– Что у вас с рукой?

Босх с преувеличенным вниманием оглядел свои забинтованные пальцы.

– Случайно ударил молотком. Делал кое-какую работу по дому.

– Мне очень жаль. Надеюсь, ничего страшного?

– Жить буду.

– По какой причине вы сегодня приоделись? Надеюсь, вы не чувствовали себя обязанным сделать это в связи с нашими сеансами?

– Нет. Я, знаете ли... Короче говоря, у меня такая привычка. Даже если не иду в свой отдел, все равно одеваюсь как для работы.

– Понятно...

Потом доктор Хинойос предложила Босху выпить кофе, а когда он отказался, перешла к вопросам по существу.

– Скажите, о чем бы вы хотели поговорить сегодня?

– Мне все равно. Сейчас вы мой босс.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы рассматривали наши взаимоотношения таким образом. Я не ваш босс, детектив Босх. Я просто человек, который должен помочь вам выговориться. То есть облечь в словесную форму и избыть все то, что вас тяготит.

Босх молчал. Не знал, о чем говорить и с чего начать. Прежде чем перехватить инициативу, доктор Хинойос некоторое время легонько постукивала карандашом по желтой обложке своего блокнота.

– Ничего не приходит в голову, да?

– Совершенно верно. Ничего.

– Почему бы нам в таком случае не поговорить о вашем вчерашнем дне? Когда я вам позвонила, чтобы напомнить о сегодняшнем сеансе, вы определенно были чем-то опечалены. Уж не тогда ли вы ушибли руку?

– Нет, это произошло позже.

Босх опять замолчал, но доктор Хинойос его не торопила, и он решил ей немного подыграть. Ему понравилась ее новая манера вести беседу. Она перестала на него давить, и теперь он, пожалуй, мог поверить, что ее миссия заключается в том, чтобы ему помочь.

– Незадолго до вашего звонка я узнал, что моему напарнику навязали нового партнера. Иначе говоря, меня уже списали со счетов, заменили другим человеком.

– И как вы себя после этого почувствовали?

– Вы слышали мой голос и наверняка догадались, что я был вне себя. Как и любой бы на моем месте. Через некоторое время я позвонил своему напарнику, и он разговаривал со мной пренебрежительно – как с человеком, который стал ему не нужен. А между тем я многому научил этого парня и...

– И что же?

– Ну, не знаю что... Похоже, я испытал сильную душевную боль.

– Понятно.

– Сомневаюсь, что вы меня поняли. Чтобы меня понять, вам следовало бы оказаться в моей шкуре.

– Справедливо. Но я по крайней мере могу вам посочувствовать. Но оставим это. Позвольте задать вам один вопрос. Вы разве не ожидали, что вашему напарнику дадут другого партнера? Если мне не изменяет память, правила управления требуют, чтобы детективы работали в паре. Вы же находитесь в административном отпуске, который может продлиться неопределенно долго. Разве не очевидно, что ваш напарник должен был получить другого партнера, не важно, постоянного или временного?

– Положим, что так.

– Скажите, работать в паре безопаснее?

– Несомненно.

– Вы это знаете на собственном опыте? Вы и вправду чувствовали себя в большей безопасности, когда работали вместе с напарником?

– Да. Работая в паре, я чувствовал себя в большей безопасности.

– Значит, то, что произошло, можно с полным основанием назвать неизбежным, полезным и неоспоримым. Тем не менее это вывело вас из себя.

– Я разозлился на него не из-за напарника. Мне не понравилась небрежная манера, в какой он мне об этом сообщил, и то, как он со мной разговаривал, когда я ему позвонил. Я почувствовал себя ухажером, которому дали отставку... Я попросил его оказать мне услугу, а он...

– А он?

– Он... хм... заколебался. Партнеры так не поступают. По крайней мере по отношению друг к другу. Считается, что они должны поддерживать друг друга при любых обстоятельствах. Полагаю, в такого рода партнерстве есть нечто от супружества. Впрочем, мне трудно об этом судить, поскольку я никогда не был женат.

Она открыла свой служебный блокнот и стала что-то записывать. Босх же задался вопросом, что такого важного он сказал, чтобы ее на это подвигнуть.

– Мне представляется, – заговорила она, продолжая писать, – что у вас низкий порог психологической толерантности. Иначе говоря, вы плохо переносите разочарования и удары судьбы.

Это заявление разозлило его до крайности, но он знал, что если вспылит, то лишь подтвердит ее слова. Потом он подумал, что, возможно, она использовала этот прием, чтобы вызвать подобную реакцию с его стороны, и мысленно призвал себя к порядку.

– А разве это не присуще подавляющему большинству людей? – спросил он нарочито спокойно.

– До определенной степени. Когда я просматривала ваш послужной список, то обнаружила, что вы находились во Вьетнаме в составе действующей армии. Скажите, вы участвовали в сражениях?

– Участвовал ли я в сражениях? Да, участвовал. Много раз. Я, можно сказать, бывал в самой их гуще. И по краям, и даже над ними. Почему, интересно знать, люди всегда спрашивают, участвовал ли ты в сражениях? Такое впечатление, что речь идет о бейсбольном матче и мы ездили во Вьетнам не воевать, а играть в бейсбол...

Она молчала, держа над страницей ручку, но ничего не записывая. Со стороны можно было подумать, что она просто выжидает, когда, образно говоря, паруса его гнева наполнятся ветром. Он скоро это понял и махнул рукой, как бы давая ей понять, что сожалеет, что все это пустяки, произошло помимо его воли и можно продолжать сеанс.

– Извините, – пробормотал он чуть позже, чтобы как-то озвучить этот жест.

Она не ответила и продолжала молча на него смотреть, от чего Босх почувствовал себя не в своей тарелке. Тогда он отвел от нее глаза и стал рассматривать стоявшие вдоль стены книжные стеллажи, заставленные тяжелыми, переплетенными в кожу трудами по психиатрии и психологии.

– Прошу прощения за то, что вторглась в столь болезненно-чувствительную область, – наконец произнесла она. – Причина этого...

– Но разве все то, о чем мы с вами здесь говорим, не является вторжением в эту самую область? Однако вам выдали на это лицензию, и я ничего не могу поделать.

– В таком случае вам остается одно: принять это, – жестко сказала она. – Мы ведь уже обсуждали это в прошлый раз. Чтобы помочь вам, мы должны о вас разговаривать. Так что смиритесь с этим, и тогда нам, возможно, удастся продвинуться дальше. Итак, как я уже сказала, вернее, собиралась сказать, я затронула тему войны во Вьетнаме по той причине, что мне необходимо узнать, знакомы ли вы с таким понятием, как посттравматический синдром? Скажите, детектив, вы когда-нибудь о таком слышали?

Босх снова перевел на нее взгляд. Он догадывался, к чему она клонит.

– Разумеется, слышал.

– Очень хорошо. Хочу в этой связи кое-что уточнить. Раньше этот синдром ассоциировался прежде всего с солдатом, вернувшимся с войны. Но эту проблему нельзя жестко увязывать только с военным и послевоенным временем. Подобный синдром может возникнуть в результате любой другой стрессовой ситуации. Любой. И заявляю вам со всей ответственностью, что вы являетесь ходячим примером такого рода психического отклонения.

– Господи... – протянул Босх, покачав головой. Он крутанулся на стуле, чтобы не видеть доктора Хинойос и ее стеллажей, заставленных книгами, и устремил взгляд на четырехугольник неба в окне. На небосводе не было ни облачка. – Вы, люди, сидящие в этих офисах... да что вы понимаете! Вы и представить себе не можете...

Он не закончил фразу и снова сокрушенно покачал головой. Потом протянул руку к вороту и ослабил узел галстука, словно ему не хватало воздуха.

– Выслушайте меня, детектив, ладно? И взгляните на факты непредвзято. Какая деятельность сопряжена с большим количеством стрессов, нежели работа полицейского офицера? Теперь к стрессам, присущим этой деятельности в целом, прибавьте стрессы, характерные для этого города, то есть напрямую связанные с массовыми беспорядками, пожарами, наводнениями и землетрясениями. Да в этом городе любой офицер полиции может написать трактат о том, что такое стресс и как с ним бороться. Если, конечно, он с ним борется.

– Вы забыли про пчел-убийц.

– Я с вами не шучу.

– Я тоже. Это было в разделе новостей.

– Кто находится в центре всех преступлений и бедствий, происходящих в этом городе? Офицер полиции. То есть человек, который должен реагировать на призывы о помощи. Который не может отсиживаться дома и ждать, когда все закончится. Теперь перейдем от обобщающего, так сказать, образа к индивидуумам. К вам, детектив. Вы находились на переднем крае борьбы за жизни людей во время всех кризисов, когда-либо обрушивавшихся на этот город. Кроме того, вам надо было выполнять свою основную работу. То есть раскрывать убийства. Эта работа сопряжена со стрессами более, чем какая-либо другая в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Скажите, сколько дел об убийстве вы расследовали за последние три года?

– Послушайте, я не ищу смягчающих обстоятельств. Я уже говорил вам, что делал то, что делал, потому что мне так хотелось. Это не имеет ничего общего с массовыми беспорядками или...

– Скажите, сколько мертвых тел вы видели за последнее время? Просто ответьте на мой вопрос – и все. Итак, сколько трупов вы видели? Скольким вдовам принесли известие о смерти их мужей? Скольким матерям говорили о том, что их дети умерли?

Босх опустил голову и потер лицо ладонями. В этот момент ему хотелось только одного: поскорее от нее спрятаться, укрыться от всех этих вопросов.

– Их было много, – выдавил он наконец и с шумом втянул в себя воздух. – Очень много.

– Спасибо, что ответили. Поймите, я вовсе не стремлюсь загнать вас в угол. Мой краткий обзор социологической, культурной и геологической ситуации в этом городе и риторический вопрос, который я вам задала, направлены к одной цели: продемонстрировать вам тот неоспоримый факт, что вы в этой жизни перенесли куда больше испытаний, нежели так называемый среднестатистический американец. А ведь я, заметьте, еще не упомянула о вашем, так сказать, вьетнамском багаже и о недавнем разрыве романтических отношений, которые, без сомнения, также оставили шрамы в вашем сердце. Но какими бы ни были причины стресса, его симптомы налицо. Ваша несдержанность, неспособность сублимировать фрустрацию, нападение на старшего по званию, наконец. Что это, по-вашему, если не очевиднейшие признаки психической нестабильности?

Она выдержала паузу, но Босх промолчал. Он не мог отделаться от ощущения, что она еще не закончила. Так оно и было.

– Есть и другие признаки, – сказала она. – К примеру, ваше нежелание покинуть непригодный для жизни дом можно трактовать как стремление отрицать окружающую вас реальность. Наличествуют и физические симптомы. Вы в последнее время на себя в зеркало смотрели? Как говорится, краше в гроб кладут. Не надо задавать никаких вопросов, чтобы понять, что вы слишком много пьете. А ваша рука? Вы не молотком себя случайно ударили по пальцам. Вы заснули с сигаретой в руке. Уверена, у вас ожог, и готова держать пари на свою выданную государством лицензию, что не ошиблась.

Она открыла дверцу своего письменного стола и достала из него две пластиковые чашки и бутылку минеральной воды. Наполнив чашки, она пододвинула одну из них по полированной поверхности стола к Босху. Это было предложение мира. Он молча следил за ее действиями и чувствовал себя ужасно: опустошенным, сломленным. Но несмотря на это, отметил, с какой ловкостью она вскрыла всю его подноготную. Глотнув воды, она продолжила:

– Все эти симптомы безошибочно указывают на посттравматический стресс-синдром. Тут, однако, есть одна проблема. Слово «пост» при подобном диагнозе указывает на то, что время стресса миновало. Но это, что называется, не наш случай. Такое возможно где угодно, но только не в Лос-Анджелесе. И не при вашей, детектив, работе. Вы, Гарри, вечно варитесь в автоклаве под избыточным давлением. Вам просто необходимо прийти в себя и отдышаться. Для этого, кстати сказать, вас и отправили в отпуск. Чтобы вы вновь обрели необходимые для жизни ориентиры. Иными словами, вам предоставили возможность зализать старые раны и оправиться от пережитого. Так что не проклинайте это время, но используйте его с толком. Это самый лучший совет, какой я только могу вам дать. Итак, держитесь за эти дни обеими руками и воспользуйтесь ими во благо. Чтобы обрести силы для дальнейшей жизни.

Босх с шумом выпустил из легких воздух и поднял забинтованную руку.

– Можете оставить вашу лицензию при себе, доктор.

– Благодарю вас.

С минуту они оба молчали, переводя дух. Потом она снова заговорила, но уже более спокойно:

– Вы также должны понимать, что отнюдь не одиноки со своим диагнозом. Так что особенно смущаться тут нечего. За последние три года число такого рода стрессов среди офицеров полиции Лос-Анджелеса значительно возросло. Поведенческая научная секция при ПУЛА даже поставила вопрос в городском совете об увеличении числа полицейских психологов. Нагрузки штатных психологов в этом офисе увеличились на порядок. Если в девяностом году мы провели тысячу восемьсот сеансов, то в прошлом году их число возросло вдвое. В нашей среде даже бытует такой термин, как «стресс-эпидемия». И вы, Гарри, стали ее очередной жертвой.

Босх усмехнулся и покачал головой, продолжая лелеять в душе остатки столь привычного ему скептицизма.

– «Стресс-эпидемия», говорите? Звучит прямо как название какого-нибудь фантастического боевика, верно?

Она не ответила.

– Если я правильно вас понял, мне не приходится рассчитывать на возвращение в убойный отдел?

– Ничего подобного я не говорила. Я лишь отметила, что нам с вами предстоит много работать.

– За последнее время я и впрямь здорово выдохся. Надеюсь, вы не станете возражать, если я обращусь к вам за помощью, когда мне потребуется выколотить показания из какого-нибудь подонка?

– Хорошо уже то, что вы сейчас, пусть и в гротескной форме, обратились ко мне за помощью. Значит, вы допускаете возможность нашего сотрудничества, а это уже большой шаг вперед.

– Что, по-вашему, я должен делать?

– Вы должны хотеть сюда прийти. Это самое главное. Не воспринимайте эти визиты как наказание. Мне нужно, чтобы вы работали со мной, а не против меня. Вы должны разговаривать со мной обо всем, даже о пустяках. Говорите мне все, что вам приходит в голову, не отмалчивайтесь и не пытайтесь что-либо утаить. И еще одно. Я не требую от вас совершенно бросить пить, но урезать свою обычную порцию спиртного вам все-таки придется. У вас должна быть ясная голова, понимаете? Как вы, наверное, знаете, алкоголь еще долго воздействует на индивидуума, после того как он его принял.

– Я постараюсь. Попытаюсь сделать то, о чем вы говорите.

– Это все, что мне нужно. А поскольку вы вдруг обрели желание со мной сотрудничать, хочу сделать вам одно предложение. По ряду причин я отменила сеанс с другим пациентом, назначенный на завтра в три часа дня. Могли бы вы приехать ко мне в это время?

Босх заколебался.

– Мне казалось, что мы обо всем договорились, и этот дополнительный сеанс наверняка пошел бы вам на пользу. Помните: чем скорее мы разберем ваш случай, тем раньше вы вернетесь к своей работе. Ну, как вы на это смотрите?

– В три часа, вы сказали?

– Совершенно верно.

– Хорошо, я у вас буду.

– Отлично. Но вернемся к нашему диалогу. Может, на этот раз вы начнете? Неужели вам нечего мне сказать? Повторяю, вы можете говорить все, что приходит в голову.

Он потянулся за чашкой с водой. Она наблюдала, как он пил, а потом ставил чашку на стол.

– Значит, я могу сказать все, что угодно?

– Все, что угодно. О том, что случилось в вашей жизни или пришло вам в голову и представляет для вас хотя бы некоторый интерес.

Он долго, с минуту, думал, что бы такое сказать.

– Вчера вечером я видел койота. Недалеко от своего дома. Честно говоря, я был тогда основательно... хм... подшофе, но видел его. Это точно.

– А почему этот койот для вас так важен?

Он попытался найти ответ.

– Ну, не знаю почему... Возможно, по той причине, что в городской черте их осталось не так уж много, а там, где я живу, тем более. Поэтому всякий раз, когда я их вижу, у меня возникает чувство, что это последний городской койот. Вы понимаете? Последний койот... И если бы это оказалось правдой, то есть если бы я и впрямь увидел последнего койота, это всерьез меня опечалило бы.

Она согласно кивнула, словно, сказавши это, он набрал пару очков в некой игре, правил которой не знал.

– В каньоне позади моего дома жил один койот. Я давно его не видел и уже решил...

– Почему вы думаете, что это был он? И о вчерашнем койоте вы тоже говорили как об особи мужского пола. Откуда такая уверенность?

– Я ни в чем не уверен. Просто думал о нем в мужском роде – и все.

– О'кей. Продолжайте.

– Ну так вот... Он – или она? – жил в овраге позади моего дома, и я иногда его видел. Но после землетрясения он вдруг исчез, и я не знаю, что с ним случилось. И вот вчера я опять увидел койота. Поднимался туман, преломляя свет фонарей, и все предметы вокруг приобрели странный голубоватый оттенок... И мне показалось, что у койота голубая шкура. А еще мне показалось, что он голоден. Знаете, у него был такой вид... несчастный и угрожающий одновременно. Вы меня понимаете?

– Понимаю.

– Короче говоря, вернувшись домой, я лег в постель и продолжал о нем думать. Тогда и пальцы себе обжег. Заснул с сигаретой в руке. Но до того как проснуться от боли, я видел сон. То есть мне кажется, что это был сон. А возможно, просто образы минувшего дня, поскольку я не то чтобы спал, но скорее находился на грани между сном и явью. Как бы то ни было, я снова увидел койота. Мы с ним будто куда-то бежали по дну каньона или среди гор... Не могу сказать точно. – Он поднял забинтованную руку. – А потом я почувствовал боль от ожога и очнулся.

Она молча кивнула.

– Ну, что вы обо всем этом думаете? – спросил он.

– Вообще-то мне не часто приходилось толковать сновидения. Если честно, не вижу в них особого смысла. А вот то, что вы вообще захотели мне об этом рассказать, очень ценно. И свидетельствует о коренных изменениях в вашем подходе к этим сеансам. Что же касается вашего сновидения как такового, то ясно как день, что вы идентифицируете себя с койотом. Возможно, вы считаете, что таких полицейских, как вы, осталось не много, и чувствуете в этой связи угрозу своему существованию или вашей миссии. Конечно, полной ясности по этому вопросу у меня нет, но вслушайтесь в собственные слова. Вы сказали, что у койота был одновременно несчастный и угрожающий вид. Как вы считаете, подходит это определение и вам тоже?

Прежде чем ответить, он сделал большой глоток минеральной воды.

– Я редко чувствовал себя счастливым, и мне не раз доводилось испытывать печаль, но я, как ни странно, находил в ней покой и отдохновение.

Некоторое время она молчала, размышляя над словами Босха, потом посмотрела на часы.

– У нас осталось не так уж много времени. Хотите поговорить о чем-нибудь еще? О том, например, что так или иначе связано с вашим случаем?

Он некоторое время обдумывал этот вопрос, потом потянулся за сигаретой.

– Сколько времени у меня осталось?

– Столько, сколько вам понадобится. Не беспокойтесь об этом. Я никуда не тороплюсь.

– В прошлый раз вы говорили о моей миссии. Сказали, чтобы я подумал об этом. И снова упомянули о ней минуту назад.

– И что же?

Он заколебался.

– То, что я здесь скажу, защищено медицинской тайной, не так ли?

Она удивленно выгнула бровь.

– Я не собираюсь говорить о чем-либо недозволенном, доктор. Просто хочу удостовериться, что мои слова не выйдут за пределы этого кабинета, понимаете? К примеру, мне бы не хотелось, чтобы об этом узнал Ирвинг.

– Никто об этом не узнает. Ни Ирвинг, ни какой-либо другой человек. Все, что вы мне здесь скажете, здесь же и останется. Ирвингу я даю только конкретные рекомендации относительно желательности или нежелательности возвращения на работу того или иного офицера. Не более того.

Он кивнул, опять было заколебался, но отбросил сомнения и решился ей все рассказать.

– Итак, в прошлый раз вы сначала говорили о моей миссии, потом о своей миссии – ну и так далее. Я же, вернувшись домой, подумал, что у меня в течение многих лет все-таки была миссия. Просто я об этом не знал, вернее, не признавал этого. Я вроде как не отдавал себе в этом отчета... Ну, не знаю, как это объяснить... Суть в том, что я постоянно гнал от себя эти мысли. И так продолжалось много лет. Впрочем, я упомянул об этом только для того, чтобы сказать, что сейчас готов эту миссию выполнить.

– Что-то я не слишком хорошо вас понимаю. Вам, Гарри, необходимо четко и ясно рассказать мне обо всем, что вас гложет.

Он опустил голову и посмотрел на серый ковер у себя под ногами. А потом, так и не подняв головы, заговорил, словно обращался к ковру. Он не знал, как рассказать об этом доктору Хинойос, смотря ей прямо в лицо.

– Я сирота... Отца не знал, а мою мать убили в Голливуде, когда я был еще ребенком. Тогда никого... я хочу сказать, никаких арестов в связи с этим преступлением произведено не было.

– Так вы, значит, ищете ее убийцу, верно?

Он поднял голову, посмотрел на Хинойос и кивнул:

– Именно в этом и заключается моя миссия в настоящее время.

Она не была шокирована услышанным, и это, признаться, его удивило. Казалось, она с самого начала знала, о чем он собирался ей поведать.

– Расскажите мне об этом, Гарри.

* * *

Босх расположился у себя в гостиной, выложив на стол свой рабочий блокнот и копии газетных вырезок, подборку которых по поручению Кейши Рассел сделал для него в газетном «морге» практикант отдела криминальной хроники «Таймс». Копии газетных статей были сложены в две стопочки. Одна содержала информацию по Конклину, а другая – по Миттелю. На столе также стояла бутылка пива «Генри», которое Босх весь вечер цедил по глотку, словно микстуру от кашля. Одна бутылка пива – это все, что он в тот вечер себе позволил. Пепельница, однако, была переполнена, и над столом стлался голубоватый табачный дым. Дымил он без остановки, поскольку доктор Хинойос о вреде курения на сей раз упомянуть позабыла.

Зато о его миссии она много чего сказала. Например, что он должен отложить свое импровизированное расследование до тех пор, пока не будет полностью к нему готов в эмоционально-моральном плане. Он, в свою очередь, возразил ей, что уже сильно увяз в этом деле и отложить или приостановить расследование не может. О последних словах доктора Хинойос он думал все время, пока ехал домой.

«Обдумайте все еще раз и убедитесь, что хотите именно этого, – сказала она. – Подсознательно или нет, но вы, возможно, шли к этому всю свою жизнь. Очень может быть, что именно по этой причине вы стали тем, кем стали. То есть полицейским, расследующим убийства. Расследовав убийство своей матери, вы можете прийти к выводу, что дальнейшее пребывание в рядах полиции лишено для вас всякого смысла. Но в этом случае может утратить смысл и само ваше существование. Вы должны ясно представлять себе все последствия и быть к ним готовым. В противном случае вам лучше свернуть расследование».

Босх обдумал слова доктора Хинойос и пришел к выводу, что она абсолютно права. То, что произошло с его матерью, во многом определило его дальнейшую судьбу. Со дня ее смерти в темных глубинах его подсознания поселилась еще не до конца сформировавшаяся мысль о возмездии. Казалось, он носил это в себе всегда – некий данный самому себе обет найти убийцу и отомстить ему. Об этом никогда не говорилось вслух и даже думалось как-то вскользь, без концентрации на предмете. Тем не менее казалось, что это предписано кем-то свыше и когда-нибудь обязательно совершится.

Постепенно его сознание оттеснило образ доктора Хинойос на задний план и стало выхватывать из памяти размытые временем, неясные иероглифы прошлого. Ему вдруг представилось, будто бы он, Босх, находится глубоко под водой и, подняв голову, широко открытыми глазами смотрит на освещенную поверхность бассейна. Неожиданно на краю освещенного пространства возникает темный расплывчатый силуэт какого-то человека. Босх с силой отталкивается ногами от дна и плывет из глубины к стоящему на краю бассейна человеку.

Босх протянул руку, взял со стола бутылку с остатками пива и одним глотком прикончил ее содержимое. Помотав головой, он попробовал сосредоточиться на лежавших перед ним газетных статьях.

Признаться, поначалу его несколько удивило обилие публикаций, связанных с Арно Конклином в то время, когда он только еще готовился занять место окружного прокурора. Однако, когда он начал просматривать эти статьи, выяснилось, что в основном они были посвящены тем или иным процессам, на которых Конклин выступал в качестве представителя обвинения. Было очевидно, что звезда будущего окружного прокурора взошла в результате как его профессиональной деятельности, так и публичных выступлений, которые становились общеизвестными благодаря прессе.

Статьи были разложены в хронологическом порядке, и первая из них освещала успех обвинения на процессе 1953 года по делу некоей молодой женщины, отравившей своих родителей и спрятавшей их тела в гараже. Месяцем позже трупы обнаружила полиция, приехавшая в этот дом по настоятельному требованию соседей, жаловавшихся на дурной запах. Пространные выдержки из выступлений Конклина приводились в нескольких статьях, посвященных этому делу. В одной из них Конклин характеризовался как «наш великолепный заместитель окружного прокурора». Защита утверждала, что обвиняемая по причине душевной болезни не могла отвечать за свои поступки. Но тогдашнее общество, судя по количеству статей, опубликованных на эту тему, было чрезвычайно озабочено и напугано этим трагическим происшествием, поэтому присяжные совещались всего полчаса и вынесли обвиняемой смертный приговор. В результате Конклин заработал репутацию борца за справедливость и защитника граждан. В одном из газетных номеров была опубликована его фотография, сделанная сразу после вынесения присяжными вердикта. Данное ранее в газете описание подходило ему как нельзя лучше. Он и впрямь был великолепен: аккуратно подстрижен, чисто выбрит и одет в новый, с иголочки, костюм-тройку. Кроме того, он был строен, высок и обладал резкими, но правильными и приятными чертами. Такие лица относят к стопроцентно американскому типу, и многие киноактеры, приводя свою внешность в соответствие с данным стандартом, платят огромные деньги пластическим хирургам. Так что Арно с полным на то основанием мог считаться звездой, пусть даже и в масштабах окружной прокуратуры.

Потом шли статьи о других процессах, связанных с делами об убийстве. Все их Конклин выиграл. Что интересно, он всегда требовал смертного приговора, и присяжные всякий раз с ним соглашались. Просматривая эти статьи, Босх мимоходом отметил, что в конце пятидесятых Конклин поднялся до должности старшего заместителя окружного прокурора, а в пятьдесят девятом стал его помощником, что считалось одной из самых ответственных должностей в этом офисе. Столь быстрое продвижение по служебной лестнице иначе, как взлетом, не назовешь.

Далее следовал отчет о пресс-конференции, на которой окружной прокурор Чарлз Сток объявил о назначении Конклина главой специальной комиссии, которая должна была заниматься исследованием социальных язв и расследованием преступлений антиобщественного характера, способных подорвать нравственные устои человеческого сообщества, обитающего в округе Лос-Анджелес.

«Я всегда обращался к Арно Конклину, когда нам предстояло разрешить трудную проблему, – сказал окружной прокурор. – И я обращаюсь к нему и на этот раз. Люди округа Лос-Анджелес хотят жить в здоровом обществе, и они, клянусь Богом, его получат. В этой связи я настоятельно рекомендую тем субъектам, которым мы отныне объявляем войну, покинуть эти края. Округ Сан-Франциско вас примет, округ Сан-Диего – тоже, но округ Лос-Анджелес от вас отказывается!»

В течение последующих двух лет в газете «Таймс» под набранными крупным шрифтом заголовками были опубликованы несколько сенсационных статей. Они рассказывали о разгроме силами правопорядка тайных игорных домов, притонов наркоманов, публичных домов и сети уличной проституции. Конклин работал с особой оперативной группой, состоявшей из сорока полицейских, «одолженных» в различных подразделениях ПУЛА. Главным объектом нападок «коммандос Конклина», как газетчики окрестили особую группу, стал Голливуд, хотя тяжкая длань закона гнала и давила плохих парней во всем графстве. На пространстве от Лонг-Бич до безводных пустынь все те безнравственные типы, которые делали деньги на человеческих грехах и слабостях, стали искать спасения в бегстве. Так по крайней мере писали в газетных статьях. Босх, однако, не сомневался, что заправилы индустрии порока, за которыми, как принято было считать, охотились «коммандос Конклина», продолжали свою престижную деятельность, а под пресс закона попадали лишь мелкие сошки, которых было легко заменить.

Последняя статья в подборке, посвященной Конклину, датировалась 1 февраля 1962 года. Там говорилось о его намерении баллотироваться на пост окружного прокурора в ходе предстоящей избирательной кампании, а также решимости и впредь бороться с пороками, подрывающими устои общества. Босх отметил, что значительная часть проникновенной речи, с которой Конклин обратился к избирателям со ступеней старого здания суда, основывалась на хорошо известных постулатах полицейской философии, каковые Конклин или его секретарь, писавший для него тексты выступлений, пытались представить как новые и совершенно оригинальные мысли.

«Люди иногда меня спрашивают: «Какого черта ты так суетишься, Арно? Ведь преступления такого рода обычно не связаны с человеческими жертвами. Что плохого, если человек хочет сделать ставку на тотализаторе или переспать с женщиной за деньги? Где здесь, спрашивается, пострадавшая сторона?» Что ж, друзья, я отвечу вам на этот вопрос, скажу, кого следует считать пострадавшей стороной. Итак, пострадавшая сторона – это мы с вами. Общество в целом. Позволяя такого рода деятельности процветать или просто глядя на это сквозь пальцы, мы тем самым ослабляем себя, ослабляем общество.

Я расскажу вам, как смотрю на такие вещи. Так называемые «мелкие преступления» по отдельности подобны разбитому окну в покинутом доме. Небольшая, казалось бы, проблема, верно? Нет, неверно. Если никто не вставит разбитое стекло, в скором времени наши дети будут считать, что всем на это наплевать, а значит, так и надо. И тогда они сами начнут бросать камни в окна и разобьют еще несколько стекол. Потом на этой улице может случайно оказаться грабитель. Он увидит этот дом, подумает, что людям, живущим здесь, нет дела до чужой собственности, и начнет грабить другие дома, пока их владельцы на работе.

Теперь представьте себе, что на этой улице появляется еще один преступник, начинающий угонять припаркованные здесь машины. И так продолжается день за днем. И вот уже жители поглядывают на своих соседей со скрытой враждебностью. Они говорят себе: всем на все наплевать, с какой стати мне беспокоиться? Потом жители перестают подстригать газоны перед домами и уже не велят детям, шатающимся без дела, чтобы те побросали сигареты и шли в школу. Это, мои друзья, называется медленным разложением. И такое происходит в нашей великой стране повсеместно. Разложение проникает в наши ряды незаметно – как сорняки на огороды. Ну так вот: когда я стану окружным прокурором, я буду выдергивать подобные сорняки с корнем».

Статья заканчивалась сообщением о том, что Конклин выбрал одного молодого «смутьяна» из прокурорского офиса в качестве менеджера своей избирательной кампании. Конклин сказал, что Гордон Миттель увольняется из офиса окружного прокурора и сразу после этого начинает на него работать. Босх еще раз прочитал статью и впился взглядом в слова, значение которых ускользнуло от него во время первого чтения. Они находились во втором абзаце.

«Хорошо известный общественности и избалованный вниманием прессы Конклин впервые за свою карьеру будет баллотироваться на столь значительный пост. Этот 35-летний холостяк, проживающий в Хэнкок-парк, сказал, что давно уже планировал принять участие в выборах и в этой связи заручился поддержкой ушедшего в отставку окружного прокурора Джона Чарлза Стока, который также присутствовал на пресс-конференции».

Босх открыл свой блокнот на странице, где были выписаны в столбик имена возможных фигурантов дела об убийстве его матери, и рядом с именем Конклина написал: «Хэнкок-парк». В общем-то эта информация не представляла особой важности, но, с другой стороны, хотя бы в малой степени подтверждала рассказ Кэтрин Регистер. Впрочем, и такой малости было достаточно, чтобы Босх вдохновился. Он почувствовал, что наконец-то добился хоть какого-то результата в своих поисках.

– Чертов лицемер, – пробормотал он себе под нос, обводя кружком имя Конклина. И продолжал чертить круги вокруг его имени, размышляя, что делать дальше.

Итак, Марджери Лоув в последний вечер своей жизни отправилась на вечеринку в Хэнкок-парк. Если верить Кэтрин Регистер, она должна была увидеться там с Конклином. После ее смерти Конклин позвонил детективам, которые расследовали ее убийство, и договорился с ними о встрече. Однако никаких записей об этой встрече не осталось. Босх знал, что этих фактов недостаточно для каких-либо выводов, но уже сами по себе они подтвердили подозрение, зародившееся у него, когда он просматривал папку с материалами дела. Что-то здесь было не так, не вписывалось в определенные рамки. Чем дольше он об этом думал, тем больше укреплялся в мысли, что чуждым, инородным элементом в этой схеме был Конклин.

Сунув руку в карман висевшего на стуле пиджака, он достал свою телефонную книжку, отправился на кухню, где у него стоял аппарат, и набрал домашний номер заместителя окружного прокурора Роджера Гоффа.

Гофф был старинным приятелем Босха, разделявшим его страсть к тенор-саксофону. Они провели много дней в судах, сидя бок о бок во время процессов, и много вечеров в джаз-барах, слушая музыку на высоких табуретах рядом со стойкой. Гофф был опытным прокурорским работником, протрубившим в офисе окружного прокурора почти тридцать лет. Он был свободен от политических пристрастий, просто любил свое дело и никогда от него не уставал, чем и отличался от других работников прокуратуры. На памяти Гоффа в офисе окружного прокурора сменились сотни заместителей прокурора. Он пересидел их всех. Теперь, посещая уголовные суды, он встречался с заместителями прокурора и адвокатами, которые были моложе его на двадцать лет. Но в своем деле Гофф по-прежнему был дока и, что более важно, сохранил прежнюю страсть в голосе, когда, выступая перед присяжными, призывал Божий и людской гнев на головы тех, кто сидел на скамье подсудимых. Извечная тяга к справедливости и упорство в достижении цели сделали его своего рода легендарной личностью в имеющих отношение к юриспруденции кругах. Помимо всего прочего, это был один из немногих прокурорских работников, к которым Босх испытывал безграничное уважение и доверие.

– Роджер? Это Гарри Босх.

– Привет, старый разбойник. Как поживаешь?

– Отлично. Чем занимаешься?

– Смотрю ящик, как все. А ты?

– Ничем. То есть размышляю. Скажи, ты помнишь Глорию Джеффрис?

– Гло... Черт! Конечно, помню! И сейчас попробую выстроить воспоминания в логическом порядке. Ага! Это та самая дамочка, у которой муж попал в автомобильную катастрофу и обездвижел, верно? – Он вспоминал обстоятельства этого дела так, словно читал один из своих служебных блокнотов в желтой обложке. – Она устала о нем заботиться. Поэтому в одно прекрасное утро, когда он лежал в своей постели и спал, села ему на лицо и не вставала, пока муж не перестал дышать. Она считала, что это сойдет за естественную смерть, но один въедливый детектив по имени Гарри Босх сразу заподозрил неладное и нашел свидетельницу, которой Глория все рассказала. Этот решающий довод помог Босху притянуть дамочку к суду, во время которого свидетельница поведала присяжным, что обвиняемая, по ее же словам, прикончив таким образом мужа, испытала первый в своей жизни оргазм с этим человеком. Ну, что ты после этого скажешь о моей памяти?

– Только одно: она у тебя по-прежнему великолепна.

– Но какого черта ты вспомнил об этой бабе?

– А такого, что сейчас она находится в тюрьме и, между прочим, готовится к досрочному освобождению. Я вот все думал, написал ты туда письмо или нет?

– Как, уже готовится? Вот дьявольщина! Когда же это было – три, четыре года назад?

– Почти пять. Я слышал, что через несколько месяцев она предстанет перед комиссией по досрочному освобождению. Я хочу написать в комиссию письмо, но было бы хорошо, получи они соответствующее письмо и от прокурора.

– Не беспокойся. У меня на такой случай заготовлена в компьютере стандартная форма. Все, что нужно сделать, – это изменить имя, статью уголовного кодекса и вставить пару-тройку конкретных деталей пострашнее. Основу письма составляет сообщение, что данное преступление слишком отвратительно и ужасно, чтобы комиссия могла рассматривать возможность освобождения преступника в указанное время. Очень убедительное письмо, доложу я тебе. Завтра же и отправлю.

– Очень хорошо. Спасибо.

– Знаешь, на месте тюремной администрации я запретил бы давать этим маньячкам Библию. Они, пока сидят, становятся такими религиозными, что чуть ли не на каждом шагу цитируют Священное Писание. Ты, кстати сказать, бывал когда-нибудь на слушаниях комиссии по досрочному освобождению?

– Пару раз.

– Между прочим, там можно с большой для себя пользой провести денек, если есть свободное время и мысли о самоубийстве тебя не одолевают. Как-то раз я просидел там полдня в ожидании, когда начнут рассматривать дело о досрочном освобождении одной из моих... хм... подопечных, которая убивала, копируя Чарли Мэнсона. Когда рассматриваются такие крупные дела, окружная прокуратура предпочитает посылать не письма, а своего человечка. Ну так вот, пока я там сидел, комиссия успела рассмотреть с десяток похожих дел. И все эти бабы цитировали Послание к коринфянам, Апокалипсис, Евангелие от Матфея, святого Павла, Иону – стихи с третьего по шестнадцатый – дескать, Иона то, Иона сё... И ты знаешь, это срабатывает! Старые пердуны, заседающие в комиссии, покупаются на все это дерьмо. Кроме того, старичкам нравится разглядывать этих телок, которые, заламывая руки, взывают к их состраданию. У них, по-моему, от этого даже встает... Ох, что-то я разболтался не по делу. Но ты, Гарри, сам виноват – вызвал меня на этот разговор...

– Извини, если что не так.

– Да ладно... Ну, что нового в мире? Давненько не видел тебя в суде. Есть у тебя что-нибудь по моему профилю?

Босх ждал именно этого вопроса, чтобы ненавязчиво перевести разговор на Арно Конклина.

– Да так, ничего особенного... Кстати, хочу тебя спросить: ты знал Арно Конклина?

– Арно Конклина? Конечно. Между прочим, это он взял меня на работу в прокурорский офис. Но почему ты спрашиваешь?

– Спросил и спросил. Без всякой задней мысли. Я, видишь ли, просматривал старые папки, чтобы освободить место в шкафу, и наткнулся на стопку древних газет, где этому человеку посвящено несколько статей. Я прочитал их и подумал, что речь там идет о тех временах, когда ты начинал работать в офисе окружного прокурора.

– Что ж, Арно по крайней мере старался быть хорошим парнем. Хотя, на мой вкус, в нем наблюдался избыток идеализма и пафоса. Тем не менее в общем и целом он был человеком достойным. Особенно если учесть его попытки усидеть на двух стульях и быть одновременно и законником, и политиком.

Гофф рассмеялся над собственной шуткой, но Босх хранил молчание. Гофф говорил о Конклине в прошедшем времени. Босх почувствовал сдавившее грудь разочарование и понял, как все-таки велико в нем желание отомстить.

– Он что, умер?

Босх прикрыл глаза и дал себе мысленную установку успокоиться. Ему не хотелось, чтобы Гофф подметил в его голосе чрезмерную заинтересованность.

– Нет, что ты, жив. Возможно, я неудачно выразился, но я говорил о том времени, когда знал его и считал хорошим парнем.

– Он где-нибудь сейчас практикует?

– Ну нет. Он уже старик и давно отошел от дел. Раз в год его вкатывают в большой зал, где происходит ежегодный банкет, который устраивает городская прокуратура. Там он лично вручает приз имени Арно Конклина.

– Это еще что такое?

– Кусок полированного дерева с латунной табличкой, который выдается лучшему административному прокурору года, то есть фактически представителю исполнительной власти. Можешь в такое поверить? Этот парень каждый год вручает награду так называемому прокурору, который и в суде-то никогда не бывает. Обычно премия достается главе какого-нибудь подразделения. Уж и не знаю, как организаторы торжества определяют, кто из них лучший. Возможно, тот, кто дальше всех засунул свой нос в задницу окружного прокурора.

Босх рассмеялся. В общем, смеяться было особенно не над чем, просто он испытал большое облегчение при мысли о том, что Конклин жив.

– Ничего смешного, Босх. Напротив, все очень грустно. Административный прокурор, подумать только! Да это же оксюморон, соединение несоединимого – прямо как Эндрю-сценарист или ирландец-трезвенник... Впрочем, меня, кажется, опять понесло. И опять ты, Босх, тому причиной. Зачем вызвал меня на этот разговор?

Босх знал, что Эндрю делит апартаменты с Гоффом, но никогда его не видел.

– Извини, Роджер. Кстати, что ты имел в виду, когда сказал, что «его вкатывают»?

– Ты об Арно? Но его и в самом деле вкатывают в зал, потому что он передвигается в инвалидной коляске. Именно это я и имел в виду. Я же говорил тебе, что он уже старик. Последнее, что я о нем слышал, – это то, что он живет в городском доме социального призрения. Наверняка заведение экстра-класса. Вроде того, что находится в парке Ла-Брю. Я давно уже собираюсь выбрать время и его навестить. Как-никак это он взял меня на работу в офис окружного прокурора. Кто знает, вдруг мне удастся отговорить его выдавать этот нелепый приз?

– Забавный тип... Кстати, я слышал, что его правой рукой всегда был Гордон Миттель.

– Да, Миттель, что называется, цепным псом охранял его дверь. Он руководил его избирательными кампаниями. Между прочим, именно с этих избирательных кампаний и началось восхождение Миттеля. Я рад, что он ушел из криминального права в политику. Это был совершенно беспринципный юрист, который, отстаивая свою точку зрения в суде, мог пойти даже на должностное преступление. Так, во всяком случае, о нем говорили.

– Да, я что-то такое слышал, – пробормотал Босх.

– Что бы ты ни слышал, умножь это на два.

– А ты лично Миттеля знаешь?

– Видел пару раз, но наслушался достаточно, чтобы держаться от него подальше. Кстати, когда я пришел в офис окружного прокурора, он уже уволился. Но слухи о нем долго еще ходили. Поскольку Арно считался преемником Чарлза Стока и все об этом знали, вокруг Конклина вечно плелись какие-то интриги. Ну, кое-кто хотел втереться к нему в доверие и войти в ближний круг. Был один парень, кажется, его звали Синклер, который должен был руководить избирательной кампанией Конклина в соответствии с первоначальным планом. Но однажды вечером уборщица рядом с делами обнаружила у него на столе порнографические снимки. Началось внутреннее расследование, в результате которого выяснилось, что эти снимки были похищены из дела, которым занимался другой прокурор. Синклеру предложили уйти, не поднимая шума. Он потом говорил, что его подставил Миттель.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что так оно и было. Это как раз в духе Миттеля. Но изобличающих его фактов у меня нет.

Босх решил, что выспросил достаточно, чтобы этот разговор мог сойти за непринужденную приятельскую беседу о добрых старых временах. Но если он станет развивать эту тему и дальше, у Гоффа могут возникнуть ненужные подозрения.

– Как думаешь убить вечер? – спросил он. – Будешь клевать носом у телевизора перед сном или, может, смотаешься со мной в «Каталину»? Говорят, в город приехал Редмен, чтобы посоревноваться с нашим лучшим тенор-саксофоном Лено.

– Звучит заманчиво, Гарри. Но Эндрю готовит поздний обед и сегодня выходить из дома не хочет. Так что я, пожалуй, тоже останусь. Не обидишься?

– Ничуть. В последнее время я стараюсь не перегибать палку, ни на кого не давлю и не обижаюсь.

– Это достойно удивления, сэр. Полагаю, вы заслуживаете деревянного приза с латунной табличкой.

– Или в крайнем случае стаканчика виски.

Босх повесил трубку, вернулся к столу и, вспоминая разговор с Гоффом, стал делать заметки в своем рабочем блокноте. Потом пододвинул к себе стопку газетных статей о Гордоне Миттеле. Эти статьи относились к более позднему времени, нежели посвященные Конклину, поскольку Миттель сделал себе имя значительно позже своего тогдашнего босса. Возвышение Миттеля началось как раз с успешно проведенной им избирательной кампании Конклина.

В большинстве статей за этот период имя Миттеля упоминалось лишь в связи с организацией гала-представлений в Беверли-Хиллз, а также всевозможных общественных кампаний и благотворительных обедов. Тем не менее с самого начала он представал хорошим организатором, умеющим добывать средства, к услугам которого прибегали различные политиканы и благотворительные организации, надеявшиеся с его помощью заручиться поддержкой богатого Вест-Сайда. Миттель работал с демократами и республиканцами, не делая, казалось, между ними никакого различия. Со временем он переключился на обслуживание избирательных кампаний политиков более высокого ранга. К примеру, одним из его клиентов был нынешний губернатор. Его также не обошли вниманием некоторые конгрессмены и сенаторы из западных штатов.

Всего несколькими годами раньше в «Таймс» появилась статья, определенно написанная без участия Миттеля и озаглавленная «Главный финансист президента». Там говорилось, что Миттель назначен ответственным за сбор средств среди калифорнийских толстосумов, поддерживавших тогдашнего президента и боровшихся за его перевыборы. Согласно опубликованному газетой плану, штат Калифорния должен был стать одним из главных центров по финансированию этой крупнейшей в стране избирательной кампании.

В статье не без иронии отмечалось, что, хотя Миттель обслуживал самые высокие политические сферы, полноправным членом политического истеблишмента он так и не стал. Он являлся прежде всего закулисной фигурой и не стремился находиться в центре внимания. Возможно, по той же самой причине он отвергал различные престижные должности, которые ему предлагали люди, избранию которых он способствовал.

Вместо этого Миттель предпочел остаться в Лос-Анджелесе, где заделался одним из главных партнеров могущественной юридической фирмы «Миттель, Андерсон, Дженнингс энд Ронтри». Тем не менее Босху представлялось, что этот получивший образование в Йеле юрист не имел ничего общего с тем законом, которому служил он. Босх сомневался, что Миттель хотя бы изредка заглядывал в суд. Тут он подумал о призе Конклина и ухмыльнулся. А еще он подумал, что, хотя Миттель и ушел из офиса окружного прокурора, обязательно настанет день, когда ему снова придется встретиться с его представителями.

В статье помещалась фотография Миттеля в профиль. Он стоял у трапа президентского самолета и приветствовал его хозяина. Хотя статья была опубликована несколько лет назад, Босх был немало удивлен тем, как молодо выглядел Миттель на этом снимке. Он снова заглянул в текст, где упоминались жизненные вехи этого человека. Произведя мысленный подсчет, он убедился, что Миттелю сейчас не более шестидесяти.

Прочитав последнюю статью, Босх отодвинул газетные вырезки и поднялся с места. Стоя у стеклянной раздвижной двери, выходившей на веранду, он смотрел на огни проносившихся по шоссе машин и прикидывал, какими более или менее достоверными фактами о событиях тридцатитрехлетней давности обладает. Конклин, по словам Кэтрин Регистер, знал Марджери Лоув. Кроме того, из дела было ясно, что он каким-то образом вмешался в расследование этого преступления по неизвестным пока причинам. Это вмешательство, которое, совершенно очевидно, позже было скрыто – опять же по неизвестным причинам, – случилось всего за три месяца до его решения баллотироваться на пост окружного прокурора и за год до того, как ключевая фигура расследования, Джонни Фокс, участвовавший в его избирательной кампании, погиб под колесами автомобиля.

Босх подумал, что Миттель, менеджер избирательной кампании, наверняка был знаком с Джонни Фоксом. Поэтому, заключил он, Миттель, правая рука Конклина и вершитель его политической карьеры, должен был знать обо всем, что знал или делал в то время его патрон.

Босх вернулся к столу, раскрыл свой блокнот и обвел имя Миттеля. Потом подумал, что неплохо было бы выпить еще пива, но по некотором размышлении решил ограничиться сигаретой.

* * *

Утром Босх позвонил в отдел по работе с персоналом ПУЛА и попросил клерка проверить, числятся ли в составе полиции Лос-Анджелеса детективы Эно и Маккитрик. Вряд ли они все еще есть в списках, но проверить стоило. Глупо было начинать розыск этих людей, даже не попытавшись воспользоваться официальными каналами. Клерк просмотрел соответствующие документы и сообщил, что таковые офицеры в списках личного состава полиции Лос-Анджелеса в настоящее время не значатся.

После этого Босх позвонил в транспортное управление в Сакраменто и, вновь назвавшись лейтенантом Харви Паундсом, попросил соединить его с миссис Шарп. Уже одно то, с каким раздражением эта женщина произнесла «алло», не оставляло никаких сомнений в том, что она его запомнила.

– Это миссис Шарп?

– Но вы же просили соединить вас именно с ней, не так ли?

– Совершенно верно, просил.

– В таком случае вы разговариваете с миссис Шарп собственной персоной. Чем могу?

– Хм... Я хотел бы разрушить барьер, который по неизвестной причине возник между нами в прошлый раз. Дело в том, что мне необходимо получить информацию о водительских правах еще нескольких субъектов. Вот я и подумал, что, работая с вами напрямую, мне не только удастся сэкономить время, но и наладить добрые отношения.

– У нас с вами, дорогуша, нет никаких отношений, так что и налаживать нечего. Ждите ответа.

Она переключилась на другую линию, прежде чем он успел вставить хоть слово. Трубку не брали довольно долго, и Босх уже начал сомневаться, стоит ли его попытка выставить Паундса в смешном виде таких временных затрат. Наконец к линии подключилась другая служащая и сообщила, что миссис Шарп дала ей указание оказывать ему всяческое содействие. Босх назвал ей личный номер лейтенанта Паундса, а также имена Гордона Миттеля, Арно Конклина, Клода Эно и Джейка Маккитрика и сказал, что ему нужны домашние адреса этих джентльменов, проставленные в их водительских правах.

Ему опять пришлось ждать. И Босх, прижав трубку к уху плечом, успел поджарить себе на газовой плите яичницу из одного яйца и сделать сандвич из яичницы и обнаруженных в холодильнике остатков салями, которые он положил на ломоть черствого белого хлеба и накрыл сверху вторым таким же ломтем. Он сжевал этот сандвич над раковиной, чтобы не заляпать стол капавшим с яичницы маслом, вытер губы и уже начал было наливать себе вторую чашку утреннего кофе, когда снова услышал в трубке голос своей абонентки:

– Извините, но это потребовало больше времени, чем я ожидала.

– Ничего страшного.

Тут Босх вспомнил, что он – лейтенант Паундс, и пожалел, что не выдал по этому поводу какое-нибудь язвительное замечание.

Служащая сказала, что ни адресов, ни водительских прав господ Эно и Маккитрика в ее базе данных нет, после чего сообщила ему адреса Конклина и Миттеля. Гофф оказался прав: Конклин обитал в доме для престарелых в парке Ла-Брю. Миттель жил за Голливудом, на Херкьюлиз-драйв, в фешенебельном квартале под названием Маунт-Олимпус.

Босх был слишком занят своими делами, чтобы продолжать разыгрывать из себя лейтенанта Паундса. Он коротко поблагодарил служащую и, даже не попытавшись спровоцировать конфликт, повесил трубку. После этого он обдумал свои дальнейшие действия. Эно и Маккитрик или умерли, или находились за пределами штата. Он знал, что может получить их адреса через отдел по работе с персоналом ПУЛА, но на это мог уйти весь день. Он снова снял трубку, позвонил в отдел вооруженных грабежей и убийств управления и попросил позвать к телефону детектива Лероя Рубена. Рубен прослужил в управлении более сорока лет и вполне мог знать что-нибудь о судьбе Эно и Маккитрика.

Но кроме того, он мог знать, что Босх находится в административном отпуске.

– Это Рубен. Чем могу вам помочь?

– Привет, Лерой. Это Босх. Что обо мне знаешь?

– Не слишком много, Гарри. Ты как, наслаждаешься свободой?

Он дал Босху понять, что в курсе его нынешнего положения. И тому осталось только одно: сказать Лерою правду и сразу перейти к сути дела.

– По мере возможности. Но залеживаться в постели себе не позволяю.

– Это почему же? Работаешь, что ли?

– Да так. Частная инициатива. Разбираю одно древнее дело. Потому и звоню. Хочу проследить деятельность двух старых пердунов. Но ты, возможно, их знаешь. В прежние времена они работали в «Голливуде».

– Кто такие?

– Клод Эно и Джейк Маккитрик. Помнишь их?

– Эно и Маккитрика? Нет... то есть да. Кажется, парня по фамилии Маккитрик я припоминаю. Если не ошибаюсь, он уволился лет десять – пятнадцать назад. Думаю, вернулся во Флориду. Да, во Флориду, точно. Проработал у нас год или около того. Конец информации. Что же касается второго парня, то никакого Эно я не припомню.

– Что ж, попытка не пытка. Спасибо, Лерой. Продолжу поиски во Флориде.

– Послушай, Гарри, дело-то хоть стоящее?

– Как я уже тебе говорил, очень старое. Нашел у себя в столе. Занимаюсь им, чтобы хоть как-то убить время, пока в верхах решают мою судьбу.

– Какие-нибудь новости в этом смысле есть?

– Пока никаких. Начальство направило меня к «психичке». Если удастся ублажить ее своими россказнями, тогда, возможно, мне позволят вернуться за свой стол. Но, как говорится, поживем – увидим.

– Желаю тебе удачи. Знаешь, когда мы – я и кое-кто из парней – услышали эту историю, то ржали так, что чуть со стульев не попадали. Я историю с Паундсом имею в виду. Задница он все-таки. Так что ты, парень, можно сказать, сделал доброе дело.

– Будем надеяться, что не настолько доброе, чтобы меня из-за этого выперли со службы.

– Да не волнуйся ты так. Все будет нормально. Поездишь в Чайнатаун, отмоешься от грехов и вернешься в отдел. Так что все у тебя будет о'кей.

– Спасибо на добром слове, Лерой.

Повесив трубку, Босх пошел одеваться. Надел свежую рубашку и вчерашний парадный серый костюм.

Сев в арендованный «мустанг», он отправился в нижнюю часть города и последующие два часа посвятил хождению по инстанциям. Сначала он отправился в отдел по работе с персоналом, расположенный в Паркеровском центре, сообщил клерку о том, что ему нужно, и полчаса ждал, когда придет начальник отдела. Тот сказал ему, что он зря потратил время: требующиеся ему сведения можно получить только в «Сити-холле».

Босх пересек улицу, вошел в пристройку «Сити-холла», поднялся на эскалаторе к платформе подвесной монорельсовой дороги и сел в вагончик, который пересек Мейн-стрит и доставил его к белому обелиску «Сити-холла». Там он на лифте поднялся на девятый этаж в финансовый отдел, предъявил служащей идентификационную карточку и, сообщив о цели своего визита, спросил, не может ли лично встретиться с начальником отдела, чтобы ускорить прохождение своего дела?

Двадцать минут он сидел на пластиковом стуле в коридоре, пока его не пригласили в кабинет начальника. Это было тесное помещение с двумя письменными столами, четырьмя конторскими шкафами и стоявшими на полу картонными ящиками с папками. За одним из столов восседала тучная женщина с черными волосами, бледной кожей и тенью усиков над верхней губой. На обложке лежавшего перед ней ежедневника расплылось оставленное пищей жирное пятно. Рядом с ежедневником стояла пол-литровая пластиковая бутылка из-под содовой с торчавшей из нее соломинкой. Пластиковая табличка на краю стола уведомляла, что хозяйку кабинета зовут Моной Тоцци.

– Я начальница Карлы. Она сказала мне, что вы офицер полиции.

– Детектив, с вашего разрешения.

Босх взял стул, стоявший у пустого стола, и уселся напротив Моны Тоцци.

– Извините, это стул Кэссиди. Когда она придет, он ей понадобится.

– А когда она придет?

– Она пошла пить кофе и может вернуться в любую минуту.

– Быть может, если мы поторопимся, то покончим с этим делом еще до ее возвращения?

Мона издала смешок, напоминавший лошадиное фырканье и означавший примерно следующее: да кто ты такой, чтобы я ради тебя так напрягалась?

Босх вспылил:

– Я добрых полтора часа пытался получить два нужных мне адреса, но так и не получил. Вместо того чтобы выдать мне две жалкие бумажки, чиновники футболят меня из кабинета в кабинет или заставляют ждать в коридоре. Самое забавное, что я тоже работаю на этот город и стараюсь трудиться на совесть, а потому времени у меня в обрез. Мой психоаналитик считает, что у меня посттравматический стресс и я должен легче относиться к жизни. Но разве такое возможно, если на твоем пути вечно возникают всяческие препоны и рогатки? Должен вам заметить, Мона, что в вашем кабинете мною снова начинает овладевать эта проклятая фрустрация!

Мона с минуту смотрела на него остановившимся взглядом, словно решая, не лучше ли побыстрее убраться из кабинета, пока этот странный посетитель окончательно не свихнулся. Но потом, похоже, решила взять себя в руки и необдуманных действий не совершать. Сжав рот в куриную гузку, от чего усики над ее верхней губой отчетливо обозначились, она с силой втянула в себя через соломинку содержимое стоявшей перед ней бутылки из-под содовой. Бутылка была полупрозрачная, а плескавшаяся в ней жидкость в отличие от содовой обладала ярким алым цветом. Напившись, Мона откашлялась, прочищая горло, и заговорила доброжелательно и успокаивающе:

– Почему бы вам, детектив, для начала не сказать мне, какие именно адреса вы хотите получить?

Лицо Босха озарилось надеждой.

– Как мило с вашей стороны предложить мне это. Я всегда знал, что в этом городе еще остались неравнодушные люди. Мне необходимо узнать адреса, по которым ежемесячно пересылаются пенсии двум находящимся в отставке офицерам.

Мона нахмурилась и сдвинула брови на переносице.

– Извините, сэр, но это конфиденциальная информация. Даже если эти отставные офицеры проживают в черте города, я не могу...

– Позвольте, Мона, объяснить вам одну вещь. Я детектив из отдела тяжких преступлений и расследую убийства. Как и вы, я работаю в этом городе и на этот город. У меня есть ниточки, которые могут мне помочь в расследовании одного давнего нераскрытого убийства. Но для того, чтобы расследование продвигалось успешно, мне необходимо связаться с офицерами, которые занимались этим делом тридцать лет назад. Тогда, Мона, убили женщину, но я так и не смог установить адреса двух детективов, собиравших материалы по этому делу, что называется, по горячим следам. Служащие из отдела по работе с персоналом направили меня в «Сити-холл», то есть к вам. Повторяю, мне нужны адреса, по которым им пересылают пенсионные чеки. Скажите, вы мне поможете?

– Детектив Бош, если не ошибаюсь?

– Босх.

– Ага, Босх. Итак, детектив Босх, позвольте мне тоже кое-что вам объяснить. То, что вы работаете на город, еще не открывает вам доступа к конфиденциальным папкам. Я тоже работаю на город, но не хожу в Паркеровский центр наводить справки. У всех людей есть право на частную жизнь. Теперь я скажу вам, что могу сделать. Если вы назовете мне фамилии офицеров, я пошлю им письма с просьбой вам позвонить. Таким образом, вы получите необходимые вам сведения, я же сохраню свою конфиденциальную информацию в неприкосновенности. Такой вариант вас устраивает? Обещаю, что отошлю соответствующие письма сегодня же.

Она улыбнулась ему, но это была самая фальшивая улыбка, какую Босху только доводилось видеть за последнее время.

– Нет, Мона, такой вариант меня нисколько не устраивает. Более того, должен вам заметить, что я сильно разочарован.

– Ничего другого я сделать для вас не могу.

– Нет, можете. И знаете как.

– Меня ждет работа, детектив. Если вы согласны на письма, назовите мне имена. Если нет – отложим это дело.

Он кивнул в знак того, что принимает ее слова к сведению, взял с пола свой портфель и поставил его себе на колени. Босх видел, как она вздрогнула, когда он от злости громко щелкнул замками. Открыв портфель, он достал оттуда мобильник, набрал свой домашний номер и, поднеся аппарат к уху, стал ждать, когда включится автоответчик.

Мона определенно занервничала.

– Что это вы делаете?

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Алло, вы слушаете? Можете соединить меня с Уайти Спрингером? – спросил он, обращаясь к собственному автоответчику, записывавшему на пленку его голос.

Он исподтишка наблюдал за ее реакцией, но делал вид, что от злости никого и ничего не замечает. Он был уверен, что она знает это имя. Спрингер был репортером «Таймс», освещавшим события в «Сити-холле» и специализировавшимся на ужасах бюрократической волокиты. Его коньком являлась тема маленького человека, борющегося с административной системой. Ведь городские бюрократы оставались до определенной степени неуязвимыми, поскольку их охранял закон о защите прав государственных служащих. Но политики, регулярно читавшие колонку Спрингера, не отказывали себе в удовольствии куснуть, и подчас довольно болезненно, муниципалитет и его чиновников. Так что, с одной стороны, бюрократ, которого обличал в своих статьях Спрингер, мог за свое место не опасаться. С другой же, ему – или ей – при таких обстоятельствах рассчитывать на быстрое продвижение по службе не приходилось. Кроме того, любой член городского совета всегда мог натравить на такого чиновника или офис, где он служил, ревизию или пригласить наблюдателя от горсовета, который мог неделями торчать в конторе, смущая своим видом служащих. А посему в чиновничьей среде бытовало устойчивое мнение, что Спрингеру лучше на кончик пера не попадаться. Об этом знали все. И Мона, без сомнения, тоже.

– Хорошо, я подожду, – сказал Босх и, повернувшись к Моне, произнес: – Спрингеру эта история понравится. Он получит в свое распоряжение парня, пытающегося расследовать убийство, семью жертвы, которая тридцать лет стремится узнать, кто ее убил, и некоего бюрократа, который сидит в своем офисе, потягивая фруктовый пунш, и отказывается предоставить хорошему парню адреса, требующиеся ему, чтобы побеседовать с другими копами, работавшими с этим делом. Я, конечно, не газетчик, но уверен, что статья получится ядовитая и хлесткая. А вы как думаете?

Он улыбнулся, наблюдая за происходившими с Моной метаморфозами. Она начала краснеть, и цвет ее лица постепенно сравнялся с ярко-алым напитком, к которому она так охотно прикладывалась. Босх знал, что его трюк должен сработать.

– О'кей. Отключите телефон, – попросила она.

– С какой стати?

– Отключите, говорю вам! Если отключите, я сообщу нужные вам сведения.

Босх захлопнул крышку своего аппарата.

– Назовите мне имена.

Он дал ей фамилии детективов, и она поднялась со стула, собираясь выйти из комнаты. Поскольку в комнате было мало места для особы с такими габаритами, Мона, выбираясь из-за стола и обходя его, неожиданно для Босха проделала довольно ловкое, чуть ли не балетное па, каковое невозможно сделать спонтанно, сообразуясь с одним только своим желанием. Босх понял, что этот маневр вырабатывался годами и остался в мышечной памяти тела.

– Сколько времени это у вас займет? – спросил он.

– Столько, сколько понадобится, – отрезала она, направляясь к двери. Бюрократическая закваска забродила в ней с новой силой.

– Нет, Мона. У вас на все про все десять минут. Больше времени я вам не дам. Если не уложитесь, лучше не возвращайтесь, потому что в скором времени сюда приедет Спрингер.

Она на секунду остановилась и одарила его леденящим взглядом. Босх ухмыльнулся и подмигнул ей.

Когда она вышла, Босх поднялся с места, обошел вокруг ее стола, прикинул на глаз расстояние и придвинул стол к стене на пару дюймов, чтобы еще больше затруднить ей доступ к ее насесту.

Мона вернулась через семь минут, держа в руке листок бумаги. Но Босх сразу понял: что-то не так. Уж больно довольный был у нее вид. Босху вспомнилась женщина, которую судили за то, что она отрезала пенис у своего мужа. Когда она, держа в руках свою добычу, покидала место преступления, у нее, вероятно, был точно такой же довольный вид.

– У вас проблема, детектив Босх, – заявила Мона с порога, подтверждая его подозрения.

– Какая же?

Она двинулась вокруг стола к своему месту, но не смогла протиснуться к стулу сквозь узкий проход, оставленный Босхом, от неожиданности потеряла равновесие и, чтобы не упасть, ухватилась за край столешницы. От сотрясения стоявшая на столе пластиковая бутылка с соломинкой упала, и алая жидкость потекла на ежедневник.

– Вот дьявольщина!

Мона, отодвинув стол могучим бедром, быстро проделала остаток пути и подняла бутылку. Прежде чем сесть, она с подозрением оглядела свою мебель: по-видимому, в глубине души заподозрила, что стол двигали.

– Вы в порядке? – спросил Босх. – Так какая же проблема возникла в связи с этими адресами?

Она проигнорировала его первый вопрос, окончательно оправилась от смущения, посмотрела на Босха и улыбнулась. Опустившись наконец на стул, Мона выдвинула ящик стола и вынула из него пачку похищенных из кафетерия салфеток.

– Проблема заключается в том, что вам вряд ли удастся в обозримом будущем переговорить с бывшим детективом Клодом Эно. Сомневаюсь, что вам вообще удастся с ним когда-либо переговорить.

– Он умер?

Мона вытерла салфетками пролившуюся на стол и обложку ежедневника алую жидкость.

– Да. Чеки пересылаются его вдове.

– А что вы узнали о Маккитрике?

– С Маккитриком тоже не все так просто.

– С ним-то что случилось? Надеюсь, он жив?

– Жив, но переехал в Венецию. Ту, что во Флориде. – Она улыбнулась, чрезвычайно довольная собой.

– Во Флориде... – механически повторил Босх. Он и не знал, что во Флориде есть город с таким названием.

– Это такой штат. Находится в противоположном конце страны.

– Я знаю, где Флорида.

– Это радует. Но проблема заключается в том, что в нашей картотеке есть только номер его почтового абонентского ящика. Мне очень жаль.

– Не сомневаюсь. Но номер его телефона у вас, полагаю, имеется?

Она скомкала сырые салфетки и бросила их в корзину для бумаг.

– В том-то и дело, что нет. Свяжитесь с отделом информации.

– Свяжусь. В вашей картотеке сказано, когда он вышел в отставку?

– Вы меня о такой информации не просили.

– Хорошо, дайте мне то, что принесли.

Босх знал, что мог бы вытянуть у этой женщины больше сведений. Наверняка в какой-нибудь папке у нее хранится нужный ему номер телефона. Но руки у него были связаны, поскольку он проводил несанкционированное расследование. Если он будет слишком сильно давить на Мону, это обстоятельство обязательно вскроется, после чего неминуемо последует приказ начальства о прекращении расследования.

Мона подвинула к нему по поверхности стола принесенную ею бумажку. Босх заглянул в листок. Там значились два старых местных адреса, номер почтового абонентского ящика Маккитрика во Флориде и название улицы в Лас-Вегасе, где сейчас проживала вдова Эно. Ее звали Олив.

Босх на секунду задумался, потом спросил:

– Когда отсылаются чеки?

– Странно, что вы задаете такой вопрос.

– Это почему же?

– Потому что сегодня последний день месяца, а всем известно, что такого рода денежные переводы осуществляются именно в этот день.

В комнате повисло молчание. Босх взял со стола бумажку с адресами и, положив ее в портфель, поднялся с места.

– Приятно все-таки иметь дело с государственными служащими в этом городе.

– Как и с представителями полицейского управления. И вот что еще, детектив. Будьте любезны, поставьте стул на прежнее место. Как я уже говорила, Кэссиди может вернуться в любую минуту.

– Разумеется, Мона. И как только я мог об этом забыть?

* * *

Завершив свои странствия по кругам бюрократического ада, Босх, словно одержимый клаустрофобией, вырвался на свежий воздух. Спустившись на лифте в холл, он вышел из главного подъезда здания и хотел уже было пройти на Спринг-стрит, когда стоявший у подъезда охранник предложил ему спуститься по правой стороне широкой величественной лестницы «Сити-холла», поскольку на левой ее стороне проходили в это время съемки какого-то фильма. Босх с минуту наблюдал за действиями киношников и решил перекурить. Усевшись на каменные перила напротив съемочной площадки, он достал из пачки сигарету и прикурил. Несколько актеров, изображавших журналистов, сбегали вниз по лестнице, чтобы обратиться с вопросами к двум мужчинам, выходившим из остановившейся перед ратушей машины. Пока Босх сидел на перилах и курил, киногруппа дважды репетировала и снимала эту сцену. Игравшие журналистов актеры, сбегая по лестнице, обращались к выходившим из машины людям, выкрикивая одни и те же вопросы:

– Мистер Баррс, мистер Баррс, вы это сделали? Вы это сделали?

Джентльмены молча проталкивались сквозь толпу вверх по лестнице. Потом один из актеров, играющий репортера, неожиданно споткнулся, упал на ступени и едва не был затоптан кучей своих коллег. Режиссер не остановил съемку. Должно быть, счел, что случайное падение добавит этой сцене реализма.

Босх решил, что киношники используют ступени величественной лестницы и подъезд «Сити-холла» как декорации здания суда. Мужчины, выходившие из машины, изображали обвиняемого и его высокооплачиваемого адвоката. Босх знал, что «Сити-холл» часто используют для съемок такого рода, поскольку ратуша, честно говоря, более походила на судебное здание, нежели любой муниципальный суд Лос-Анджелеса.

После второго дубля Босху надело это зрелище, и он поднялся с перил, хотя не сомневался, что за вторым дублем последуют другие. Пройдя по Первой улице, он свернул на Лос-Анджелес-стрит и направился к Паркеровскому центру. По пути у него спросили мелочь всего четыре раза, что, по меркам нижнего города, было не много и явно свидетельствовало об улучшении экономической ситуации в округе. В холле полицейского управления он миновал ряд платных телефонных автоматов, словно по наитию остановился у последнего, снял трубку и набрал номер 305-555-1212. В прежние времена ему несколько раз приходилось общаться с полицейскими из управления Метро-Дейд в Майами, и этот единственный номер во Флориде с местным кодом 305, который он когда-то знал, неожиданно всплыл у него в памяти. Когда оператор взял трубку, он спросил, как связаться с Венецией, и узнал, что код этого местечка – 813.

Набрав код, он связался с информационным центром Венеции и спросил оператора, какой крупный город находится поблизости. Оператор сказала, что ближайший к Венеции крупный город называется Сарасота. Узнав, что ближайшим к Сарасоте крупным городом является Сент-Питерсберг, Босх понял, в каких примерно краях ему предстоит вести поиск. Он знал, где на карте найти Сент-Питерсберг – на западном побережье Флориды, поскольку его любимая команда «Доджерс» проводила там весной тренировочные матчи, и он тогда отыскал этот город в географическом атласе.

Потом он назвал оператору имя Маккитрика и попросил номер его телефона. Оператор ответила, что по требованию клиента эта информация считается конфиденциальной. Повесив трубку, Босх с минуту раздумывал, помогут ли ему полицейские из участка Метро-Дейд, с которыми он когда-то был заочно знаком, получить номер телефона Маккитрика. Он по-прежнему не имел представления, где именно в штате Флорида находится Венеция и как далеко от Майами она расположена. И все же он решил в Метро-Дейд не звонить. Маккитрик принял кое-какие защитные меры – использовал почтовый абонентский ящик и скрыл свой телефонный номер. Оставалось только удивляться, зачем отставному копу, живущему за несколько тысяч километров от своего последнего места работы, все это понадобилось, но этот вопрос можно было прояснить только при личной встрече. От телефонного разговора, даже если бы Босх и раздобыл нужный ему номер, легко уклониться. Другое дело, когда человек, желающий с тобой поговорить, стоит у порога. У Босха была наводка: он знал, что пенсионный чек Маккитрика находится на пути к Венеции и его абонентскому ящику. Босх был уверен, что, используя эту информацию, выйдет на след старого копа.

Босх прикрепил зажимом свою идентификационную карточку к карману пиджака и направился в НИП – научно-исследовательское подразделение. Там он сказал сидевшей за конторкой женщине, что идет в Девятый отдел, и, не дожидаясь разрешения, двинулся по коридору в лабораторию.

Лаборатория представляла собой просторную комнату с выстроившимися в два ряда рабочими столами под флуоресцентными лампами. В дальнем конце комнаты помещались два стола специальной конфигурации с расположенными на них терминалами компьютерной системы АФИС. За ними открывался вход в небольшой зал со стеклянными стенами, покрытыми конденсатом, поскольку температура в этом зале, где размещалось основное компьютерное оборудование лаборатории, была ниже, чем в других помещениях.

Было время ленча, и в лаборатории находился всего один техник, которого Босх не знал. Он хотел уже было уйти, чтобы вернуться попозже и встретиться с кем-нибудь из знакомых, как вдруг техник, сидевший за одним из терминалов, поднял голову и увидел его. Это был высокий костлявый парень в очках, с лицом, покрытым оспинами от юношеских прыщей, что придавало его чертам перманентно мрачное выражение.

– Слушаю вас.

– Хм... Как поживаете?

– Неплохо. Чем могу помочь?

– Я Гарри Босх из подразделения «Голливуд».

Он протянул парню руку, которую тот после некоторого колебания осторожно пожал.

– Брэд Хирш.

– Кажется, я слышал ваше имя. Конечно, вместе нам работать не приходилось, но, полагаю, это упущение скоро будет исправлено. Я работаю в убойном отделе много лет и имел дело почти со всеми здешними сотрудниками.

– Очень может быть.

Босх присел на стул рядом с компьютерным модулем и водрузил свой видавший виды портфель себе на колени. Хирш же снова уставился в голубой компьютерный экран. Казалось, он чувствовал себя комфортнее, глядя на монитор, а не на посетителя.

– Сейчас в Тинзельтауне[1] некоторое затишье, и я от нечего делать занялся разбором старых папок. В процессе своих изысканий я наткнулся на одно давнее дело, показавшееся мне любопытным. Оно датируется тысяча девятьсот шестьдесят первым годом.

– Тысяча девятьсот шестьдесят первым, говорите?

– Именно. Очень старое дело. Убили женщину... Причина смерти – тупая травма головы. Убийца, однако, обставил все так, словно она умерла от удушения, став жертвой сексуального насилия. До сих пор никто в связи с этим делом не арестован. Уверен, впрочем, что после тысяча девятьсот шестьдесят второго года, когда проводилось дополнительное расследование, полицейские в эту папку не заглядывали. Но как бы то ни было, я приехал сюда по той причине, что в старой папке сохранились вполне пристойные отпечатки пальцев, снятые на месте преступления. Несколько полных и ряд фрагментов. Я привез их с собой.

Босх вынул из портфеля желтую карточку с отпечатками пальцев и протянул ее сотруднику лаборатории. Хирш взглянул на карточку, но в руки не взял и вернулся к изучению компьютерного экрана. Тогда Босх положил ее на клавиатуру прямо ему под нос.

– Убийство произошло до того, как полиция получила все эти сверхсложные компьютеры и новейшие технологии, образцами которых заставлена ваша лаборатория. Тогда детективы лишь сравнили эти отпечатки с отпечатками подозреваемого. Они не совпали, парня отпустили, а эту карточку сунули в конверт и вложили в папку. Там она с тех пор и находилась. Вот я и подумал, что мы могли бы...

– Вы хотите, чтобы я прогнал эти отпечатки через систему АФИС?

– Совершенно верно. Сделайте с них копию и прокрутите в своем суперкомпьютере. Кто знает, вдруг нам удастся найти преступника в вашей базе данных? Такое уже не раз случалось. К примеру, детективы Эдгар и Бернс из убойного отдела подразделения «Голливуд» раскрыли на этой неделе одно старое преступление, пропустив обнаруженные ими отпечатки через систему АФИС. Я разговаривал с Эдгаром, и он мне сказал, что беседовал с одним из ваших парней – кажется, его зовут Донован – и тот сообщил, что компьютер системы АФИС имеет доступ к миллионам отпечатков по всей стране.

Хирш без особого энтузиазма кивнул.

– Я также слышал, что АФИС имеет доступ не только к криминальным файлам, но и к базам данных военных, законников и гражданских служащих. Это верно? – спросил Босх.

– Точно так. Послушайте, детектив Босх, мы...

– Можете называть меня Гарри.

– О'кей, Гарри. Это действительно великолепный инструмент, который постоянно совершенствуется. И вы абсолютно правы, говоря о его широчайших возможностях. Но нельзя сбрасывать со счетов человеческий и временной фактор. Прежде всего сравниваемые отпечатки необходимо отсканировать, закодировать и ввести в систему. И потом, не следует забывать, что такого рода широкомасштабное исследование занимает не менее двенадцати дней.

С этими словами он ткнул пальцем в висевшее на стене объявление, которое гласило:

АВТОМАТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ИДЕНТИФИКАЦИИ ОТПЕЧАТКОВ

ВЫПОЛНЕНИЕ ЗАКАЗА ЗАНИМАЕТ 12 ДНЕЙ

НИКАКИХ ИСКЛЮЧЕНИЙ!

– Как вы понимаете, мы не можем обслужить каждого копа, который приходит сюда с улицы и требует провести исследование, не считаясь с существующей очередностью. Для начала вам необходимо заполнить соответствующий бланк-заказ, который...

– Но бывают же исключения, верно? К примеру, когда дело касается убийств. Я знаю, что ваши техники обслужили детективов Эдгара и Бернса без очереди и отнюдь не за двенадцать дней. Ваши люди ввели их данные в систему, как только те к ним обратились, и меньше чем через час получили ценную информацию, позволившую детективам раскрыть сразу три убийства. Так-то вот!

Босх щелкнул пальцами. Хирш мрачно на него посмотрел и снова уткнулся в компьютер.

– Да, исключения бывают. Когда к нам обращаются сверху. Переговорите с капитаном Ле Балле. Возможно, она даст вам разрешение. Если вы...

– Детективы Эдгар и Бернс к капитану Ле Балле не обращались. Просто здесь нашлись парни, которые обошлись и без ее разрешения.

– Значит, детективы нарушили правила. Им это исследование сделали, что называется, по знакомству.

– Но мы с вами уже познакомились, Хирш, не так ли?

– Послушайте, почему бы вам не заполнить бланк-заказ, как это делают все нормальные люди? Тогда я...

– Да какого черта мне его заполнять, когда на все про все у вас уйдет минут десять?

– Ничего подобного. В вашем случае времени потребуется значительно больше. Ваша карточка с отпечатками просто антиквариат какой-то. Другими словами, она устарела. Я должен пропустить ее через систему «Ливскэн», которая соответствующим образом отсканирует и закодирует находящиеся на ней отпечатки. Затем мне придется вручную вводить эти коды в систему. И лишь после этого, приняв во внимание предложенные вами ограничения по базам данных, я получу возможность...

– Никаких ограничений. Я хочу, чтобы вы прогнали эти отпечатки по всем базам данных, к каким только имеет доступ система.

– Ну, тогда это потребует от тридцати до сорока минут компьютерного времени.

С этими словами Хирш указательным пальцем с силой прижал дужку очков к переносице, как бы давая понять, что вынесенный им приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

– Проблема заключается в том, Брэд, – сказал Босх, – что у меня совершенно нет времени. И уж конечно, у меня нет тех двенадцати дней, которые, согласно данному объявлению, требуются для официального выполнения заказа. Я работаю над этим делом, потому что у меня неожиданно образовался свободный день. Но завтра мне могут позвонить и вызвать на очередное расследование, и тогда это дело придется забросить. Таковы правила убойного отдела: приоритет всегда отдается свежему трупу. Скажите честно: вы и в самом деле не в состоянии мне помочь здесь и сейчас?

Хирш не шевельнул даже пальцем и продолжал отрешенным взглядом исследовать голубой компьютерный экран. В детском приюте, где в свое время обитал Босх, дети точно так же уходили в себя, чтобы не замечать творившихся вокруг безобразий.

– Чем конкретно вы сейчас занимаетесь, Хирш? Может, отвлечетесь ненадолго и займетесь моим делом?

Хирш повернул голову и, прежде, чем заговорить, несколько секунд смотрел на Босха в упор.

– Я занят, Босх. И этим все сказано. Кроме того, я знаю, кто вы такой, так что приберегите ваши россказни о разборе старых дел в неожиданно образовавшееся у вас свободное время для кого-нибудь другого. Я знаю, что вы находитесь в административном отпуске по причине стресса. Сейчас все только об этом и говорят. Вы не можете заниматься расследованиями, вам и входить-то в это здание нельзя. И я по идее даже не должен с вами разговаривать. Может, оставите меня в таком случае в покое? Мне не нужны неприятности. Не хочу, чтобы люди истолковали ваш визит превратно и не в мою пользу. Вы меня понимаете?

Босх хотел посмотреть парню в глаза, но Хирш торопливо отвернулся к компьютеру.

– О'кей, Хирш, позвольте рассказать вам, как все обстоит на самом деле. Однажды...

– Я не хочу больше слушать ваши рассказы, Босх. Почему бы вам просто...

– Эту историю я вам все-таки расскажу. А потом уйду. О'кей?

Итак, всего одна история.

– Ладно, Босх, говорите, что хотели. А потом уходите.

Босх снова попытался посмотреть парню в глаза, но Хирш не отрывал взгляд от монитора, словно это был некий защитный экран, заслонявший его от внешнего мира. И тогда Босх начал свое повествование:

– Однажды, много лет назад, когда мне было двенадцать и я плавал в бассейне, я нырнул на самое дно, открыл глаза и посмотрел на освещенную флуоресцентными лампами поверхность. Сквозь толщу воды мне удалось разглядеть бортик бассейна и стоявшую на краю чью-то темную фигуру. Невозможно было определить, кто это, из-за причудливого преломления света в воде.

Ясно было одно – это мужчина, но мужчине в тот момент там быть не полагалось. Когда я вынырнул, чтобы набрать в легкие воздух, выяснилось, что я прав и на краю бассейна в самом деле стоит незнакомый мужчина в темном костюме. Он нагнулся, схватил меня за запястье и вытащил из бассейна. Я был маленький и тощий, и сделать это ему не составило никакого труда. Вытащив меня из воды, он дал мне полотенце, чтобы я вытерся и прикрыл плечи, а потом отвел в сторону, усадил на стул и сказал... и сказал, что моя мать умерла. Что ее убили. Потом он сказал, что в полиции не знают, кто убийца, но тот оставил свои отпечатки. Он сказал: «Не беспокойся, сынок, у нас есть его отпечатки, а это такие штучки, с помощью которых можно поймать любого убийцу. Так что мы обязательно его поймаем». Я помню его слова: «Мы обязательно его поймаем». Но они его так и не поймали. И теперь этим собираюсь заняться я. Это все, что я хотел вам рассказать, Хирш.

Хирш опустил глаза на желтую карточку, лежавшую на клавиатуре компьютера.

– История, конечно, печальная. Но я не могу вам помочь, детектив. Вы уж извините.

Босх еще несколько секунд на него смотрел, потом медленно поднялся на ноги.

– Карточку с отпечатками не забудьте, – напомнил Хирш.

Он взял ее с клавиатуры и протянул Босху.

– Я оставлю ее здесь. Вы сделаете доброе дело, Хирш. Я уверен в этом.

– Нет, не сделаю. Не могу...

– Я оставляю ее здесь!!!

Босх и сам не ожидал от себя такого эмоционального взрыва, а Хирш так просто испугался. Ни слова не говоря, он вернул карточку на клавиатуру. Секунду помолчав, Босх наклонился к парню и негромко произнес:

– Каждый должен иметь шанс на доброе дело, Хирш. Сделавший доброе дело человек сам становится лучше. Бывает, что ради этого приходится нарушать некоторые правила, но в таких случаях следует прислушаться к своему внутреннему голосу. Он подскажет, как поступить.

Босх выпрямился и достал из внутреннего кармана пиджака бумажник и ручку. Вынув из бумажника свою визитную карточку и написав на ней несколько телефонов, он положил ее на клавиатуру рядом с желтой карточкой с отпечатками пальцев.

– Это номера моего домашнего телефона и мобильника. В офис не звоните. Вы ведь знаете, что я не хожу на работу. Итак, жду от вас известий, Хирш.

С этими словами он вышел из лаборатории.

* * *

Ожидая лифта, Босх думал, что его усилия убедить Хирша помочь ему скорее всего пропали даром. Хирш относится к тому типу парней, у которых небольшие дефекты внешности маскировали куда более значительные дефекты души. В полицейском управлении таких парней с комплексами было предостаточно. Хирша с младых ногтей страшило его обезображенное лицо, вот он и вырос запуганным. По мнению Босха, люди, подобные Хиршу, совершенно не способны нарушить какое-либо постановление или правило. Для Хирша сделать доброе дело означало игнорировать Босха. Или, того хуже, пожаловаться на него.

Босх вызвал лифт и задумался, что делать дальше. Поиск в системе АФИС, похоже, отодвигался на неопределенное время, но полностью от него отказываться ему не хотелось. Это была ниточка, за которую стоило потянуть – хотя бы потому, что правильное расследование требовало уделять внимание всем ниточкам. Он решил предоставить Хиршу сутки на размышление, а потом снова на него надавить. Если это не сработает, он попробует обратиться к другим техникам. Он будет взывать к их сочувствие и просить о помощи до тех пор, пока не найдется парень, который согласится пропустить через систему АФИС нужные ему отпечатки.

Наконец подошел лифт, двери раздвинулись, и Босх протиснулся в кабину. Лифты – это то немногое, на что в Паркеровском центре можно с уверенностью положиться. Копы будут приходить и уходить, начальники полиции меняться, политики возноситься и сходить с пьедесталов, но лифты не остановят своего движения в шахтах. И всегда за раздвинувшимися перед тобой дверями окажутся до предела забитые людьми кабины. Босх нажал на кнопку с литерой «П», двери закрылись, и лифт медленно поехал вниз. Пока пассажиры, подняв головы, словно завороженные, созерцали высвечивающиеся на табло номера этажей, Босх, опустив глаза, рассматривал свой портфель. Некоторое время в замкнутом пространстве лифта царило полное молчание. Но во время следующей остановки кто-то за спиной Босха негромко позвал его по имени. Босх неторопливо повернулся, не уверенный, что обращаются именно к нему. С тем же успехом могли назвать и другого человека. Гарри – имя распространенное.

Босх встретился взглядом с помощником начальника департамента Ирвином С. Ирвингом, стоявшим сзади и чуть сбоку. Они обменялись поклонами, когда лифт остановился на первом этаже и двери открылись. Босх невольно подумал, не видел ли Ирвинг, что он нажал на кнопку «П» – подземного уровня Паркеровского центра. Человеку, который находится в административном отпуске, спускаться на подземный уровень в общем-то незачем.

Успокоив себя, что в кабине слишком много народу, чтобы Ирвинг мог заметить, на какую кнопку он нажал, Босх шагнул из лифта в холл, где Ирвинг его и нагнал.

– Шеф?

– Что привело тебя сюда, Гарри?

Босх сразу понял, что за деланной небрежностью вопроса кроется отнюдь не праздный интерес. Пока они шли к выходу, он искал объяснение.

– По дороге в Чайнатаун я зашел в управление, чтобы попросить кассира переводить зарплату на мой домашний адрес. Я ведь не знаю, когда мне разрешат вернуться в свой отдел в «Голливуде».

Ирвинг согласно кивнул, и Босх решил, что его начальник на это купился. Шеф был примерно того же роста и сложения, что и Босх, но в отличие от последнего начисто брил голову. По этой причине, а также из-за устоявшейся репутации неутомимого борца с коррумпированными копами Ирвинга в управлении прозвали мистер Чистый.

– Ты сегодня едешь в Чайнатаун? Я полагал, тебе назначили для посещений понедельник, среду и пятницу. Именно это расписание я одобрил.

– Да, так оно и есть. Но у полицейского психолога сегодня образовалось «окно», и она попросила меня прийти.

– Рад слышать, что ты проявляешь подобную заинтересованность в сеансах ПНС. А что у тебя с рукой?

– Вы об этом? – Босх обозрел свою руку с таким видом, словно она принадлежала другому человеку. – Я воспользовался свободным временем, чтобы сделать кое-что по дому, и порезался битым стеклом. Я, знаете ли, все еще ликвидирую последствия землетрясения.

– Понятненько...

Босх подумал, что Ирвинг вряд ли ему поверил. Ну и наплевать.

– Собираюсь перекусить на площади, – сказал Ирвинг. – Составишь мне компанию?

– Спасибо за приглашение, шеф, но я уже ел.

– В таком случае будь здоров, Гарри. Береги себя. Я серьезно.

– Спасибо. Я постараюсь.

Ирвинг зашагал было дальше, но неожиданно остановился:

– Мы в управлении отреагировали на то, что с тобой случилось, не совсем адекватно при подобных обстоятельствах. Я, в частности, очень надеюсь, что ты вернешься в убойный отдел «Голливуда» и займешь там свое привычное место. А потому очень рассчитываю на положительные рекомендации доктора Хинойос, но понимаю, что сеансы в ПНС продлятся как минимум несколько недель.

– Доктор Хинойос именно так мне и сказала.

– Я это к тому, что если бы ты принес письменные извинения лейтенанту Паундсу, это значительно упростило бы решение вопроса. Дело в том, что, когда ты пройдешь курс психотерапии, мне придется добиваться согласия лейтенанта Паундса на твое возвращение в отдел. Конечно, я могу приказать ему и поставить на деле точку, но это не избавит тебя от придирок с его стороны в будущем. Было бы куда лучше, если бы он не воспринимал твое возвращение как личное оскорбление. Если бы обе стороны в этом вопросе проявили больше терпения, понимания и доброжелательности, все могло бы устроиться наилучшим образом.

– Насколько я знаю, он уже нашел мне замену.

– Паундс?

– Прикрепил к моему напарнику парня из отдела автоугонов. Сомневаюсь, шеф, что в его планы входит мое возвращение.

– Это что-то новенькое. Я обязательно с ним поговорю. И скажи, что ты думаешь по поводу письма Паундсу? Оно помогло бы тебе исправить положение.

Босх ответил не сразу. Он знал, что Ирвинг хочет ему помочь. Поначалу отношения у них не складывались, но потом они заключили нечто вроде перемирия, которое со временем трансформировалось в устойчивое взаимоуважение.

– Я подумаю об этом на досуге, шеф, – наконец произнес он. – И дам вам ответ.

– Очень хорошо, Гарри. Подумай. Но помни, что гордыня в таких делах плохой советчик. Не хотелось бы, чтобы она возобладала над разумом.

– Обещаю принять это к сведению, шеф.

Босх проводил взглядом Ирвинга, который, обойдя мемориальный фонтан, построенный в память погибших офицеров полиции, и миновав часовню, пересекал Лос-Анджелес-стрит, направляясь к так называемой Федерал-плаза – маленькой площади, окруженной всевозможными ресторанчиками и заведениями быстрого обслуживания. Убедившись, что Ирвинг его не видит, Босх повернулся и снова вошел в здание.

Он не стал дожидаться лифта и спустился в подземный уровень по лестнице. Большую часть подвального этажа занимал отдел хранения доказательств. Здесь, впрочем, располагались и другие подразделения – вроде отдела беглых преступников, но в общем это был тишайший этаж Паркеровского центра. В длинных, покрытым желтым линолеумом коридорах почти не было людей, и Босх добрался до стальных дверей ОХД, не встретив никого из знакомых.

В полицейском управлении Лос-Анджелеса хранились вещественные доказательства преступлений, материалы о расследовании которых еще не были отправлены окружному прокурору или прокурору города. Как только дела попадали к прокурорам, туда же отправлялись и доказательства.

А посему ОХД можно было рассматривать как своего рода мемориал неудавшихся расследований. За стальными дверями, которые открыл Босх, находились материальные свидетельства тысяч нераскрытых преступлений. Преступлений, оставшихся безнаказанными. Поскольку отдел хранения находился в подвальном помещении, воздух здесь был застоявшийся и влажный, и Босху всегда казалось, что пахнет запустением и безнадежностью.

Босх вошел в небольшую комнату, похожую на затянутую стальной сеткой клетку. Напротив входа имелась еще одна дверь, но она была украшена предупредительной надписью: «Только для сотрудников ОХД». В затянутой стальной сеткой стене были прорезаны два оконца. Одно оказалось закрыто, а в другом виднелся полицейский офицер в форме, склонившийся над кроссвордом. Между окошками помещалась еще одна запрещающая надпись: «Заряженное оружие на хранение не сдавать». Босх подошел к открытому оконцу и облокотился на откидную, напоминавшую прилавок доску. Офицер, вписав в клеточки кроссворда нужное слово, поднял на него глаза. На прикрепленной к нагрудному карману табличке значилось: «Нельсон». Он бросил взгляд на идентификационную карточку Босха, так что тот не посчитал нужным представиться. Как бы то ни было, но знакомство состоялось.

– Не разберу вашего имени... Как оно произносится?

– Иероним. Рифмуется с «аноним».

– Иероним. Так вроде называлась какая-то рок-группа?

– Очень может быть.

– Итак, чем могу помочь, Иероним Босх из «Голливуда»?

– У меня вопрос.

– Задавайте.

Босх выложил на импровизированный прилавок розовый бланк, выданный тридцать лет назад клерком из отдела хранения доказательств старой штаб-квартиры полиции Лос-Анджелеса.

– Я хотел бы получить ящик с вещественными доказательствами по этому делу. Дело очень старое. Как вы думаете, свидетельства сохранились?

Коп взял бланк, прочитал то, что там было написано, и, увидев в графе «Год» цифры 1961, присвистнул от удивления. Затем, проставляя номер дела и дату в своем гроссбухе, сказал:

– Почему бы и нет? У нас ничего не пропадает. Хочешь взглянуть на ящик с уликами по делу Черной Далии – мы принесем. Смотри, пожалуйста. А между тем этому делу уже пятьдесят лет минуло. У нас вещички и по более старым делам хранятся. Если дело не раскрыто, вещдоки должны быть здесь. – Он посмотрел на Босха и подмигнул. – Скоро вернусь. А вы пока заполните соответствующую форму.

Нельсон ткнул пальцем в конторку, на которой стояла коробка с бланками требований. Потом поднялся с места и исчез в глубине помещения. Босх слышал, как он кричал, обращаясь к кому-то, находившемуся в хранилище:

– Чарли? Ты здесь? Эй, Чарли-и-и!

В ответ из дальнего конца хранилища послышалось нечто неразборчивое.

– Подойди к окошку, – отозвался Нельсон. – А я оседлаю «машину времени».

Босх слышал об этой «машине времени». Это был электрокар для обслуживания полей для гольфа, на котором персонал этого отдела раскатывал по бесконечным коридорам хранилища. Чем более старым было дело, тем дальше от окошек оно находилось и тем дольше было до него добираться.

Босх подошел к конторке и, заполнив требование, вернулся к окошку и положил бланк на журнал с кроссвордом. В ожидании Нельсона он огляделся и заметил на дальней стене комнаты-клетки еще одно объявление: «Вещественные доказательства в виде наркотиков выдаются только по предъявлении формы 492». Что это за форма и в каком отделе хранятся соответствующие бланки, Босх не знал. Потом лязгнула железная дверь, и в комнату вошел незнакомый Босху детектив с делом об убийстве под мышкой. Подойдя к конторке, он раскрыл папку и, сверившись с находившимися в ней документами, заполнил бланк требования, после чего тоже подошел к окошку. Чарли, к которому взывал Нельсон, так и не появился. Прождав несколько минут, детектив повернулся к Босху:

– Здесь вообще кто-нибудь работает?

Босх согласно кивнул:

– Один парень отправился за ящиком, другой должен был занять его место у окошка, но так и не пришел. Не знаю почему.

– Вот дьявольщина!

Детектив в раздражении принялся постукивать костяшками пальцев по доске прилавка. Через некоторое время за окошком появился еще один коп в форме. Это был старый боевой конь с седой гривой и заплывшим жиром могучим торсом. Босх решил, что он проработал в подвальном этаже много лет, поскольку кожа у него была белой, как у вампира. Забрав у детектива заполненный бланк, он скрылся в полумраке хранилища. Когда Чарли ушел и вновь потянулись минуты ожидания, Босх заметил, что детектив время от времени на него поглядывает, но виду не подал.

– А ведь вас зовут Босх, – первым заговорил детектив. – Вы из «Голливуда», верно?

Босх кивнул. Детектив ухмыльнулся и протянул ему руку:

– Том Норт. Дивизионное подразделение «Пасифик». Мы не знакомы.

– Это точно.

Босх тряхнул руку детектива, но особенного энтузиазма по поводу состоявшегося знакомства не выразил.

– Мы раньше не встречались, но послушайте, что я вам скажу. Я проработал в Девоншире в отделе ограблений шесть лет, пока меня не перевели в убойный отдел в «Пасифике». И знаете, кто тогда был у нас начальником?

Босх покачал головой. Этого он не знал, да и знать не хотел. Но его новый знакомый тем не менее продолжил:

– Паундс, вот кто. Лейтенант Харви Паундс по прозвищу Девяносто Восьмой. Тот еще придурок. Был моим шефом. Ну вот. Я слышал, как вы его отделали. Протаранили, так сказать, окно физиономией. Доброе дело. Чертовски доброе. Я, когда оба этом узнал, так смеялся, чуть со стула не упал.

– Рад, что это доставило вам удовольствие.

– Не совсем. Потом я узнал, что вам за это перекрыли кислород. Взяли, что называется, за горло. Об этом тоже слухи распространились. Хочу вам сказать, что мы с ребятами целиком на вашей стороне.

– Спасибо на добром слове.

– Но что вы здесь делаете? Я слышал, вас внесли в список «пятьдесят-один-пятьдесят».

Босха чрезвычайно раздражало, что даже те люди в управлении, которых он не знал лично, в курсе всех его дел. Глубоко вдохнув, он мысленно призвал себя к порядку и попытался успокоиться.

– Послушайте, я...

– Босх! Вот ваш ящик.

У окошка возник «путешественник во времени» Нельсон просунул сквозь оконный проем голубой ящик размером с коробку от обуви, заклеенный алой липкой лентой, потрескавшейся от времени. И ящик, и ленту покрывал толстый слой пыли. Босх, не закончив фразу, отвернулся от Норта и наклонился к окошку.

– Распишитесь вот здесь, – сказал Нельсон.

Он положил на крышку коробки желтую квитанцию, в воздух взвилось облачко пыли, и он разогнал ее движением ладони. Босх расписался в квитанции, взял коробку и, повернувшись, заметил, что Норт за ним наблюдает. Впрочем, никаких вопросов тот ему не задал и лишь кивнул на прощание, когда Босх направился к выходу. Босх кивнул в ответ и взялся за ручку двери.

– Эй, Босх! – крикнул ему вдогонку Норт. – Не обращайте внимания, что я брякнул по поводу списка «пятьдесят-один-пятьдесят». Я ни в коем случае не хотел вас задеть. Надеюсь, вы не обиделись?

Босх, протискиваясь сквозь железную дверь к выходу, лишь молча посмотрел на него. Продолжая сжимать свою ношу обеими руками, словно какую-нибудь драгоценность, он вышел из отдела, покачал головой и зашагал по покрытому желтым линолеумом коридору.

* * *

Кармен Хинойос в темно-синем деловом костюме сидела в приемной своего офиса, когда туда ворвался припозднившийся на несколько минут Босх. Она пригласила его в кабинет, небрежно отмахнувшись от извинений. Проходя мимо нее в дверях, он почувствовал легкий аромат душистого мыла. Войдя в кабинет, Босх сел напротив Хинойос поближе к окну.

Хинойос улыбнулась – напротив нее стояли два стула, но Босх уже в третий раз упрямо занимал один и тот же – у окна. Босх подумал: возьмет ли она это обстоятельство на заметку, а если да, то что это может означать в смысле психологии?

– Вы устали? – спросила Хинойос. – Не похоже, чтобы этой ночью вы хорошо спали.

– Спал я действительно неважно. Но чувствую себя хорошо.

– Вы не изменили своего намерения по поводу того, о чем мы вчера говорили?

– Нет.

– Значит, будете продолжать расследование?

– Пока да.

Она согласно кивнула, словно ожидала именно такого ответа.

– Сегодня я хочу поговорить с вами о вашей матери.

– Зачем? Она уж точно не имеет никакого отношения к тому, кто со мной произошло.

– Мне кажется, это очень важно и поможет нам лучше понять то, что с вами происходит и почему вы затеяли это расследование. Это также может объяснить причину случившегося неделю назад инцидента.

– Сомневаюсь. Но тем не менее что вы хотели бы узнать?

– В нашем вчерашнем разговоре вы несколько раз упомянули ее образ жизни. Однако так и не сказали, кем она была и чем занималась. Размышляя над этим после сеанса, я пришла к выводу, что вам, возможно, непросто принять ее такой, какой она была. Даже чтобы сказать, что она...

– Была проституткой? Вот я это и сказал. Да, она была проституткой. Я взрослый человек, доктор, и способен воспринимать правду. Более того, пока правда остается правдой, я готов ее принять, какой бы горькой она ни была. По-моему, утверждая обратное, вы, доктор, слегка перегнули палку.

– Возможно... Что вы чувствуете по отношению к ней сейчас?

– Что вы имеете в виду?

– Я спрашиваю, какие чувства по отношению к ней вы испытываете? Гнев? Ненависть? Любовь?

– Признаться, я об этом не думал. Но не ненависть, это точно. Когда-то я ее любил. И ее уход не изменил этого.

– А вы не чувствуете себя покинутым ребенком?

– Для этого я уже слишком стар.

– Но в то время? Тогда вы чувствовали себя покинутым?

Босх на мгновение задумался.

– Пожалуй, испытывал нечто подобное. Тогда ее многое от меня отдаляло. Ее образ жизни, ремесло, которым она занималась... А потом она умерла и, так сказать, покинула меня окончательно. А я остался за забором, злился по этому поводу как черт и, конечно же, чувствовал себя одиноким. Но хуже всего было осознавать, что ее больше нет. Она ведь меня любила.

– Что значит «остался за забором»?

– То и значит, что за забором. Как я вам уже вчера говорил, я обитал в «Макларене» – государственном воспитательном учреждении.

– Точно. Помню. Значит, ее смерть не позволила вам оттуда уйти?

– Да, какое-то время я там просидел.

– Какое же?

– Я находился там до шестнадцати лет. Впрочем, дважды за эти годы так называемые усыновители меня оттуда забирали, но потом приводили назад. Когда мне было шестнадцать, меня взяла третья пара, и я жил с этими людьми до семнадцати лет. Позже я узнал, что они еще год после этого получали на меня пособие от ГОСОД.

– От ГОСОД?

– То есть от городского отдела службы по охране детства. Теперь его называют отделом по работе с подростками и молодежью. Но как бы это учреждение ни называлось, оно выплачивает ежемесячное пособие приемным родителям, которые берут из приюта ребенка. Многие люди забирают из приюта детей только ради того, чтобы получать эти чеки. Я не хочу обвинять в этом моих последних усыновителей, но они не поставили ГОСОД в известность о том, что я больше не живу с ними.

– Я вас понимаю. И куда же вы потом подались?

– Во Вьетнам.

– Давайте ненадолго оставим эту тему и вернемся назад. Вы говорили, что усыновители дважды отсылали вас в приют. Но по какой причине? Почему они от вас избавлялись?

– Откуда мне знать? Наверное, я им не нравился. Они говорили, что совместное проживание у нас не получается, и отвозили меня в «Макларен». И я опять возвращался за забор. Я тогда думал, что подростки никому не нужны и приемным родителям требуются в основном малыши.

– Вы пытались бежать из приюта?

– Дважды. И оба раза меня задерживали в Голливуде.

– Если, как вы сказали, подростки никому не нужны, как вышло, что нашлись усыновители, забравшие вас в шестнадцать лет?

Босх невесело рассмеялся и покачал головой:

– Бывают исключения. Подчас очень забавные. К примеру, мой третий усыновитель и его жена выбрали меня, потому что я левша.

– Вы левша? А я и не заметила.

– Да, я левша. И в те времена отлично подавал левой.

– О чем это вы?

– Ах да, вы же, наверное, не в курсе... Тогда Сэнди Коуфакс играл за «Доджерс». Он был левшой, и за его подачу левой ему платили несколько миллионов в год. Эрл Морси, мой усыновитель, тоже в свое время играл в бейсбол, но успехов на этом поприще не добился. Вот он и решил воспитать у себя дома кандидата в Высшую лигу. Как я понимаю, в те времена хорошие подающие с рабочей левой были редки. Или это Эрлу так казалось? Как бы то ни было, левши пользовались у поклонников бейсбола большой популярностью. И Эрла осенила блестящая мысль – взять из приюта перспективного парнишку, выдрессировать, а потом стать его менеджером или агентом. Если разобраться, чистое сумасшествие. Но ему требовалась моральная компенсация за то, что сам он игроком Высшей лиги так и не стал. Итак, он приехал в «Макларен» и предложил нам, пацанам, перекинуться с ним на стадионе мячом. У нас в приюте была бейсбольная команда, игравшая с командами других приютов. Ну, мы отправились с ним играть, не подозревая, что это был своего рода смотр, конкурс. Я, разумеется, тоже не имел об этом понятия и узнал о его намерениях много позже. Короче говоря, он, заметив, что я левша с хорошим броском, остановил свой выбор на мне. Про остальных ребят он сразу же забыл, словно их и не было.

Босх, вспоминая те времена, сокрушенно покачал головой.

– И что же дальше? Вы с ним поехали?

– Да, я с ним поехал. Была еще его жена, но она ни с ним, ни со мной почти не разговаривала. Он заставлял меня делать по сто бросков в день, целясь в висевшую на заднем дворе шину. После этого проводил, так сказать, теоретические занятия. Я терпел все это примерно год, а потом ушел от него.

– Вы от него сбежали?

– Вроде того. Записался в армию Соединенных Штатов. Правда, мне пришлось убедить Эрла дать на это согласие. Поначалу он ни за что не соглашался. Как я уже говорил, у него были на мой счет далеко идущие планы. Но тогда я сказал ему, что в жизни больше не возьму в руки мяч, и он сдался. То есть написал в моем контракте, что не возражает. И продолжал получать за меня чеки от ГОСОД, хотя я уже давно был за морями. Полагаю, эти деньги помогли ему примириться с крушением своих планов.

Доктор Хинойос молчала. Со стороны могло показаться, что она просматривает свои записи. Но Босх знал, что во время этого сеанса она так ничего и не записала.

– Десять лет назад, – сказал он, нарушая затянувшееся молчание, – когда я еще работал в ночном патруле, я тормознул одного пьяного в стельку водителя, который поворачивал с Голливуд-фриуэй на бульвар Сансет. Взяв его за шиворот и подтащив поближе к свету, увидел, что это мой бывший усыновитель Эрл Морей. Было воскресенье, и он возвращался домой после матча с участием «Доджерс». Я заметил программку у него в машине на сиденье для пассажира.

Хинойос посмотрела на него, но опять ничего не сказала. Босх же, охваченный воспоминаниями, произнес:

– Думаю, он так и не понял, что парнишка с сильным броском левой, которого он когда-то... Короче, он меня не узнал.

– И вы?..

– Отобрал ключи и позвонил его жене... Полагаю, это было единственное доброе дело, которое я для него сделал.

Доктор Хинойос снова уставилась в свой блокнот и спросила:

– Что вы можете сказать о своем настоящем отце?

– Это не так просто...

– Ну, вы хотя бы знаете, кто он? Когда-нибудь с ним общались?

– Однажды я с ним виделся. Признаться, эта проблема до возвращения из-за моря особенно меня не занимала. Но потом я все-таки выяснил, кто он такой. Это оказался адвокат моей матери. У него были семья, дети, положение в обществе, ну и все такое прочее. Но когда я встретился с ним, он умирал от тяжелой болезни и походил на скелет... Так что узнать его поближе мне так и не пришлось.

– Его фамилия Босх?

– Нет. Эту фамилию и имя Иероним мне дала мать. Попался ей как-то альбом этого художника. Она считала, что его картины прекрасно иллюстрируют жизнь в Лос-Анджелесе. Все эти наши страхи, фобии и всеобщую паранойю здешнего существования. Она даже как-то дала мне пролистать этот альбом.

В комнате снова установилось молчание: доктор Хинойос обдумывала сказанное Босхом.

– Все эти истории, – наконец произнесла она, – которые вы, Гарри, мне поведали, иначе, как душераздирающими, не назовешь. По крайней мере если рассматривать их на бытовом уровне. Тем не менее они позволяют мне понять, как и в каких условиях из мальчика по имени Гарри Босх формировался мужчина. Кроме того, теперь я хотя бы отчасти представляю, какую тяжелую травму нанесли вашему сознанию смерть матери и все, что за ней последовало. Вам, честно говоря, есть за что ее винить, и, позволь вы себе это, никто не имел бы права бросить в вас камень.

Пытаясь сформулировать приемлемый для обеих сторон ответ, Босх некоторое время задумчиво смотрел на Хинойос.

– Я ее ни в чем не обвиняю. Я обвиняю человека, который ее у меня отнял. Заметьте, все эти истории связаны со мной, а не с ней. Вы не должны думать о ней дурно. Вы не знаете, какой она была, а я – знаю. Она изо всех сил пыталась вернуть себе материнские права. Она сама мне об этом рассказывала, когда приходила в «Макларен». И до самой смерти старалась вытащить меня из приюта. Она просто не успела этого сделать.

Доктор Хинойос кивнула, принимая его слова к сведению.

– Она когда-нибудь вам рассказывала, чем зарабатывает на жизнь?

– Нет, не рассказывала.

– Как в таком случае вы об этом узнали?

– Уже и не помню. Если разобраться, я до самой ее смерти не знал в точности, чем она занималась. Да и после того, как ее убили, узнал далеко не сразу. Когда меня забрали у матери и отдали в приют, мне было десять лет. И я не понимал, зачем люди со мной так поступили.

– Она общалась в вашем присутствии с мужчинами?

– Нет, никогда.

– Тем не менее вы должны были иметь какое-то представление о ее образе жизни, вернее, о вашей с ней жизни.

– Она мне говорила, что работает официанткой. Работала она по ночам и на это время иногда оставляла меня со знакомой женщиной, у которой была комната в гостинице неподалеку от того места, где мы жили. Ее звали миссис Де Торре. Она нянчилась с четырьмя или пятью детьми, чьи матери занимались тем же промыслом. Но что это за промысел, никто из нас не знал.

Он замолчал, но доктор Хинойос не стала задавать ему новые вопросы, словно ожидая продолжения.

– Однажды ночью, когда старая миссис Де Торре уснула, я ушел от нее и отправился на Голливудский бульвар в кофейню, где якобы работала моя мать. Но ее там не оказалось. Я стал расспрашивать о ней у других официанток, но они, похоже, даже не поняли, что мне нужно...

– Вы спрашивали потом у своей матери, почему так случилось?

– Нет... Просто в следующую ночь, когда она отправилась по своим делам в форменном платье официантки, я пошел за ней следом. Сначала она поднялась к своей лучшей подруге Мередит Роман, которая жила этажом выше. Чуть позже обе вышли из квартиры в нарядных платьях и сильно накрашенные. Они спустились на улицу и взяли такси, а я вернулся домой, поскольку следить за ней больше не мог.

– Но вы знали, куда они направились и зачем.

– О чем-то таком догадывался. Но мне было тогда лет девять. Что конкретно я мог об этом знать?

– Но ведь ваша мать морочила вам голову. Выходила ночью из дома в костюме официантки, потом переодевалась... Вас это не злило?

– Наоборот. Позже я стал думать, что в этом заключалось известное благородство. В каком-то смысле она меня оберегала...

Хинойос согласно кивнула: логика его рассуждений была ей понятна. И вдруг сказала:

– Закройте глаза.

– Закрыть глаза?

– Да, я хочу, чтобы вы закрыли глаза и вспомнили то время, когда были маленьким мальчиком.

– Зачем?

– Мне так хочется. Уж окажите мне любезность, прошу вас.

Босх недоуменно пожал плечами, но глаза закрыл. Правда, чувствовал себя при этом на редкость глупо.

– Ну вот. Что дальше?

– А теперь расскажите мне какую-нибудь историю о своей матери. Любой связанный с ней эпизод, который по какой-то причине врезался вам в память и сохранился до настоящего времени.

Босх задумался. Различные воспоминания о матери сменяли друг друга в его сознании, пока одно из них не удержалось.

– Я готов.

– Рассказывайте.

– Это было в «Макларене». Мать приехала, и меня в честь этого события выпустили погулять «за забор».

– Почему вам запомнился именно этот эпизод?

– Даже не знаю. Возможно, потому, что она наконец ко мне выбралась, а в ее присутствии мне было чудесно, хотя все наши встречи заканчивались слезами. Вам следовало бы заглянуть в это местечко в день свиданий. Там все ревут в три ручья... Я еще и потому запомнил эту встречу, что она состоялась незадолго до ее... хм... ухода.

– А вы помните, о чем вы с ней тогда говорили?

– О многом. О бейсболе, к примеру. Как это ни удивительно, она была страстной болельщицей команды «Доджерс». А еще я помню, что один мальчик из старшей группы отобрал у меня новые ботинки, которые она подарила мне на день рождения. Мать заметила, что я пришел на свидание в старой обуви, и ужасно разозлилась, когда я рассказал ей, что произошло.

– А почему, интересно, старший мальчик отобрал у вас ботинки?

– Она задала мне тот же самый вопрос.

– И что же вы ей ответили?

– Я сказал, что старший мальчик отобрал у меня ботинки, потому что сильнее меня. Знаете, муниципалитет может называть это учреждение – «Макларен» – как ему заблагорассудится, но по существу это детская тюрьма, где царят те же неписаные законы, что и в настоящей. И социальное деление там такое же. Наверху те, кто сильнее, внизу – покорное им большинство. Ну и все такое прочее... Согласно образцу.

– Ну а вы где находились?

– Не знаю, что и сказать. Я старался держаться отдельно, особняком. Но когда старший и более сильный мальчик хотел у меня что-то забрать, отдавал ему это беспрекословно, а значит, становился частью покорного большинства. Это был способ выжить в тех условиях.

– И вашей матери все это не понравилось?

– Очень. Но она не знала наших порядков. Даже хотела кому-то пожаловаться. Не понимала, что тем самым только причинит мне вред. Потом, впрочем, разобралась, что к чему, и расплакалась.

Босх замолчал, воскресив эту сцену в своем воображении. Он помнил все – даже напитавшую тогда воздух влажность и одуряющий запах оранжевых цветов, распустившихся в зарослях кустарника.

Прежде чем прервать его воспоминания, Хинойос негромко кашлянула, прочищая горло.

– Что вы сделали, когда она заплакала?

– Вероятно, тоже заплакал. Я всегда плакал при виде ее слез. Мне было тяжело сознавать, что ей из-за меня может быть плохо. С другой стороны, я с радостью все ей рассказывал. Это помогало мне избыть свою горечь. Только матери способны утешить дитя одним лишь фактом своего присутствия...

Босх так и сидел, не открывая глаз, и, казалось, видел только образы прошлого.

– И что она вам потом сказала?

– Она... она сказала, что обязательно заберет меня из «Макларена». Что адвокат оспорит постановление суда о лишении ее родительских прав и передаче меня, ее сына, в государственное воспитательное учреждение. Она много чего тогда сказала... Я всего не запомнил. Но смысл был в том, что скоро она меня оттуда заберет.

– Этот адвокат, о котором она упоминала, был вашим отцом?

– Да, но я тогда об этом не знал... Я, собственно, вот что всем этим хочу сказать: суд, посчитавший, что она «неадекватная мать», заблуждался. И это меня особенно задевает и волнует. Она была добра ко мне, а судьи именно этого и не заметили. Но я всегда буду помнить ее обещание сделать все, что только в человеческих силах, чтобы вытащить меня из «Макларена».

– Но она вас оттуда так и не вытащила.

– Верно. Но, как я уже сказал, просто не успела этого сделать.

– Мне очень жаль.

Босх открыл глаза и посмотрел на нее.

– Мне тоже.

* * *

Босх оставил машину на общественной парковке на Хилл-стрит, что обошлось ему в двенадцать долларов. Включив зажигание, он выехал на Сто первую улицу, а оттуда направился к северу, в сторону гор. Крутя баранку и нажимая на газ, он время от времени поглядывал на лежавшую на пассажирском сиденье голубую коробку. Он до сих пор ее не открыл, хотя ему очень этого хотелось, – решил потерпеть до дома.

Он включил радио и прослушал комментарий диджея к прозвучавшей вслед за тем песне Эбби Линкольн. Босх не слышал раньше эту песню, но сразу же оценил слова и хрипловатый голос исполнявшей ее женщины.

Одинокая птица летит в вышине
По затянутому тучами небу.
Она кричит, издавая тоскливые, надрывающие душу звуки,
Паря над лежащей внизу печальной землей.

Добравшись до улицы Вудро Вильсона, он, как обычно, оставил машину на парковке за полквартала от дома и остальной путь проделал пешком. Внеся в дом голубую коробку, он поставил ее на обеденный стол, закурил и, шагая из угла в угол, поглядывал на нее время от времени. Он знал, что в ней находится, поскольку имел список вещественных доказательств, хранившийся в папке. Однако не мог отделаться от ощущения, что, открыв коробку, нарушит наложенное кем-то заклятие, преступит некий тайный мистический запрет. Другими словами, совершит грех, природы которого не понимал.

Отметя наконец эти подсознательные страхи, Босх вынул из кармана ключи и лезвием маленького, висевшего на кольце перочинного ножика взрезал оклеивавшую коробку алую ленту. Отложив ножик, он одним резким движением поднял крышку, не задаваясь уже более никакими вопросами.

Одежда жертвы и другие принадлежавшие ей вещи были разложены по отдельным пластиковым пакетам, которые Босх один за другим вынимал из коробки и клал на стол. Пластик пожелтел от времени, но своей прозрачности не потерял, и Босх видел содержимое. Он ничего из пакетов не вынимал, лишь брал их в руки и рассматривал в свете лампы.

Потом он открыл дело об убийстве и достал список вещественных доказательств, чтобы убедиться, все ли из вещей жертвы на месте. К счастью, ничего не пропало. Вынув из коробки и поднеся к лампе пакетик с золотыми серьгами, он подумал, что они похожи на застывшие капельки слез. Теперь на дне коробки осталась одна только аккуратно сложенная, испачканная кровью блузка. Глядя на нее, Босх подумал, что кровавое пятно находится в том самом месте, какое и было указано в описании вещественных доказательств – на левой стороне груди в двух дюймах от центральной пуговки.

Босх провел пальцем по виднеющемуся под пластиком пятну. И вдруг понял, что других пятен крови на блузке нет. Именно это обстоятельство смутило его, когда он просматривал дело. Однако в тот момент из-за обилия разнообразной информации он не смог определить конкретной причины своей озабоченности. Но теперь определил. Она была связана с кровью. Вернее, с ее отсутствием. Крови не было ни на трусиках, ни на юбке, ни на чулках. На одежде жертвы оказалось только одно кровавое пятно – на блузке.

Босх хорошо помнил, что в заключении патологоанатома говорилось об отсутствии каких-либо повреждений кожных покровов у жертвы. Откуда в таком случае взялась кровь? Он хотел было взглянуть на фотографии с места преступления и снимки некоторых фаз вскрытия, но понял, что это выше его сил. Он никогда не откроет этот конверт.

Босх достал пакет с блузкой из коробки и изучил сопроводительную надпись на ярлыке. Но ни на нем, ни в списке вещественных доказательств не было никаких ссылок на то, что частицы крови с блузки брались на исследование.

Подобная халатность вызвала у него гнев. Существовал шанс, и очень неплохой, что кровь на блузке принадлежит убийце, а не жертве. Теперь же оставалось только гадать, возможно ли подвергнуть частицы крови тридцатилетней давности анализу на ДНК. Босх этого не знал, но дал себе зарок обязательно прояснить этот вопрос. Главная проблема, однако, заключалась в том, что даже если анализ удастся, его результаты будет не с чем сравнивать. Чтобы получить образцы крови Конклина, Миттеля или какого-либо другого возможного фигуранта по этому делу, Босху потребовался бы судебный ордер. А чтобы получить такой ордер, Босх должен был предъявить суду доказательства, а не подозрения и домыслы.

Он собрал пакеты с вещдоками, чтобы снова уложить их в коробку. Но тут его внимание привлек пояс жертвы, который использовали для ее удушения.

Босх некоторое время смотрел на пояс, словно это была змея, семейство и вид которой ему предстояло установить. Ярлык с сопроводительной надписью был привязан к поясу ниткой, пропущенной сквозь одно из отверстий для фиксирующего штырька. На серебристой полированной поверхности пряжки, стилизованной под морскую раковину, виднелись остатки черного порошка, который использовался для снятия отпечатков. Босх заметил частично сохранившиеся следы папиллярных линий с отпечатка большого пальца.

Достав пояс из пакета, он поднес его к лампе. Сердце сжалось от боли, но, пересилив себя, Босх продолжал рассматривать пояс. Изготовленный из черной кожи, тот имел в ширину около дюйма, пряжку в виде серебряной раковины и орнамент из стилизованных маленьких серебряных раковинок. На Босха снова нахлынули воспоминания. Как-то раз Мередит Роман отправилась вместе с ним в большой магазин «Мей Ко» в Уилшире. Она выбрала этот пояс на прилавке среди других кожаных изделий и сказала, что его матери он наверняка понравится. Потом Мередит заплатила за пояс и предложила ему подарить его матери на день рождения. Она оказалась права: матери пояс очень понравился. Она часто его надевала, а когда суд лишил ее родительских прав, затягивала на талии всякий раз, отправляясь навестить сыночка Гарри в «Макларен». Надела она его и в тот вечер, когда ее убили.

Босх взглянул на сопроводительную надпись на ярлыке. Но там значились только номер дела и имя Маккитрика. Второе и четвертое отверстия для фиксирующего штырька растянулись от частого употребления. Босх подумал, что мать временами затягивалась потуже – должно быть, подчеркивая достоинства фигуры. А иногда застегивала его иначе. Возможно, надевала поверх пальто или куртки. Теперь Босх знал о поясе довольно много, кроме главного – имени того, кто затянул его на горле матери.

Неожиданно он осознал, что человек, который использовал этот пояс как орудие убийства, не только лишил жизни его мать, но исковеркал и свою собственную жизнь. Если, конечно, он не был закоренелым преступником.

Босх осторожно вложил пояс в пакет, упаковал его вместе с остальными вещами жертвы в коробку и накрыл крышкой.

Оставаться дома после всего этого не было сил. Требовалось срочно сменить обстановку. Даже не удосужившись переодеться, Босх вышел на улицу, добрался до оставленного на парковке «мустанга» и поехал по улице. Стемнело, и он выбрал более освещенный бульвар Кауэнга, который вел к Голливуду. Нажимая на газ, он продолжал уверять себя, что едет куда глаза глядят и ему совершенно все равно, куда ехать, но это было не так. На самом деле он знал, куда держит путь. Добравшись до Голливудского бульвара, Босх повернул на восток, доехал до Висты, а потом, свернув к северу, въехал в первую же темную аллею. Свет фар его машины выхватил из темноты примитивную, почти первобытную стоянку бомжей. Мужчина и женщина расположились на ночлег в большом картонном ящике. Еще двое бездомных лежали на земле, завернувшись в старые одеяла и прикрывшись газетами. В стоявшем поблизости мусорном контейнере затухало пламя небольшого костерка, разведенного в его железном чреве. Босх медленно поехал по аллее, направляясь туда, где, по материалам из дела об убийстве, было обнаружено тело его матери.

Магазин в районе Голливудского бульвара, торговавший тридцать лет назад сувенирами, ныне занимался реализацией порнографической литературы и видео «для взрослых» и имел задний вход со стороны аллеи для «застенчивых» потребителей этой продукции. На заднем дворе были припаркованы несколько автомобилей. Босх притормозил неподалеку от двери и выключил фары. Он сидел в машине, не испытывая потребности выбираться наружу. Он никогда прежде не был в этой части аллеи. Следовало осмотреться, подумать, прочувствовать ситуацию.

Прикурив сигарету, он проследил взглядом за человеком, который, выйдя с пакетом из магазина, устремился к своей машине, припаркованной в конце аллеи.

Босху вспомнилось то давнее время, когда он был маленьким мальчиком и жил с матерью. В те годы мать снимала небольшой домик на Камроуз, и летом они любили посидеть на заднем дворе. Вечерами, если мать не работала, они смотрели на звезды, а в воскресные дни слушали музыку, доносившуюся с вершины холма, из амфитеатра открытого киноконцертного зала «Голливуд-боул». Музыку то и дело перекрывал шум проезжающих автомобилей, и только верхние ноты звучали чисто. Музыка и звезды были хороши, но больше всего в этих посиделках ему нравилось то, что мать находилась рядом. Она часто говорила, что в один прекрасный день возьмет его с собой в «Голливуд-боул» послушать ее любимую «Шахерезаду». Но такая возможность им не представилась. По решению суда его забрали у матери, а потом она умерла, так и не успев вытащить его из «Макларена».

Босх все-таки услышал «Шахерезаду» в филармоническом исполнении. Тридцать лет спустя и в компании с Сильвией. Увидев у него в глазах слезы, она подумала, что их вызвала музыка. Он так и не назвал ей истинную причину.

Кто-то стукнул в ветровое стекло машины и вывел Босха из состояния транса. Его левая рука автоматически потянулась к брючному поясу, где обычно крепилась кобура с пистолетом. Но на этот раз ни кобуры, ни пистолета на привычном месте не оказалось. За окном он увидел пожилую бомжиху с изрезанным глубокими морщинами лицом. Вечер был прохладный, и женщина натянула на себя все свои одежки, став похожей на разлохматившийся капустный кочан. Еще раз стукнув кулаком по ветровому стеклу «мустанга», она протянула к боковому окну сложенную горстью ладонь. Не успевший еще прийти в себя от неожиданности Босх вынул из кармана купюру в пять долларов, опустил стекло и вложил деньги ей в руку. Она взяла у него пятерку и пошла прочь, так и не вымолвив ни слова. Босх наблюдал за ее удалявшейся в глубину аллеи фигурой, размышляя, как она оказалась в этом месте, на задворках жизни. Впрочем, не менее актуальным сейчас был вопрос, как он сам здесь оказался.

Покачав головой, он тронул машину с места, выехал из аллеи и повернул на Голливудский бульвар. Поначалу он ехал бездумно, пока перед ним не забрезжила цель. Он еще не был готов противостоять Конклину или Миттелю, но знал их адреса, и ничто не мешало ему взглянуть, как они живут и чего достигли на склоне своих дней.

Проехав по бульвару до Альварадо, он свернул на Третью улицу, направляясь на запад. В скором времени, миновав Третью и все ее убожество, он въехал в район, называвшийся «Маленький Сальвадор», и покатил мимо дряхлеющих особняков Хэнкок-парк к Ла-Брю, где стояли высотки с дорогими апартаментами, комфортабельные кондоминиумы и не менее комфортабельные дома призрения с прислугой и поварами.

Вырулив на Огден-драйв, Босх медленно поехал вниз по улице и скоро увидел Центр здоровья на Ла-Брю. В названии центра крылась известная ирония, поскольку администрация заботилась не столько о здоровье своих постояльцев, сколько о том, чтобы подороже продать освободившуюся в связи со смертью жильца квартиру очередному одинокому пенсионеру.

Центр здоровья представлял собой невыразительное двенадцатиэтажное здание из стекла и бетона. Сквозь огромные окна первого этажа Босх хорошо видел холл и сидевшего у входа охранника. В этом городе безопасность не была гарантирована даже немощным и старым. Подняв голову, Босх заметил темные в своем большинстве окна. Едва минуло девять, но центр уже словно вымер. Сзади загудел какой-то автомобиль, и Босх, нажав на педаль газа, рванул вперед, размышляя о Конклине и о том, какую жизнь он сейчас ведет. Более всего его занимал вопрос, вспоминал ли когда-нибудь этот человек, обитающий ныне в доме для престарелых, о молодой женщине по имени Марджери Лоув, с которой был когда-то знаком.

Следующую остановку Босх решил сделать в фешенебельном квартале Маунт-Олимпус, находящемся за Голливудом и застроенном современными домами в стиле неоклассицизма. Но Босх не раз слышал, как люди называли их неоидиотическими. Земля здесь стоила дорого, поэтому огромные особняки жались друг к другу и стояли тесно, как зубы. Почти все они были украшены античными колоннами и статуями, одинаково безвкусными и кричащими. Босх въехал на Маунт-Олимпус-драйв со стороны Лаурель-каньон, повернул на Электра и покатил по Херкьюлиз. Ехал он медленно, поглядывая на номера домов и указатели в поисках адреса, который записал в свой блокнот сегодня утром.

Увидев дом Миттеля, Босх от неожиданности и удивления ударил по тормозам. Он узнал его. Он, разумеется, никогда не бывал внутри, но этот дом знали все. Это был огромный круглый особняк, стоявший на вершине одного из самых высоких холмов Голливуд-Хиллз. Босх разглядывал его почти с благоговением, пытаясь представить себе размеры внутренних покоев и открывавшийся из окон грандиозный вид на океан и горы. Круглые стены особняка подсвечивались снаружи прожекторами, и в вечерней тьме он казался космическим кораблем, который ненадолго опустился на вершину горы и был готов в любую минуту снова взмыть в воздух. Этот дом не являлся образчиком классического китча, открыто демонстрируя богатство и могущество своего владельца.

Железные ворота охраняли подступы к подъездной аллее, идущей к дому вверх по холму. Но сегодня вечером створки были открыты, и Босх увидел припаркованные вдоль дорожки многочисленные дорогие машины и как минимум три лимузина. Другие автомобили стояли на круглой парковочной площадке на вершине холма возле дома. Босх догадался, что здесь полным ходом идет прием. Но тут в окне его машины мелькнуло алое пятно, дверца неожиданно распахнулась, и Босх увидел парня с ярко выраженной латиноамериканской внешностью, одетого в красный жилет и белую рубашку.

– Добрый вечер, сэр, – сказал тот. – Мы позаботимся о вашей машине. Если вы подниметесь по левой стороне подъездной аллеи, наш персонал встретит вас и проводит в дом.

Босх смотрел на парня, размышляя, как быть дальше.

– Сэр?

Босх нехотя вылез из «мустанга». Парень в к