/ Language: Русский / Genre:love_contemporary,

Мечты Энни

Маурин Ли

Юная Энни отдавала всю себя заботе о больной матери, отце и младшей сестренке. Лишившись родителей, она расстается с мечтой о блестящей карьере — ей приходится зарабатывать на хлеб. Но судьба улыбнулась Энни: счастливое замужество, материнство… Сказка закончилась, когда муж погиб в автокатастрофе. Но даже без гроша за душой, с двумя детьми на руках, она находит в себе силы начать все сначала. Ее сердце вновь открыто для любви!

Маурин Ли

Мечты Энни

ПРЕДИСЛОВИЕ

«От ее книг невозможно оторваться всю ночь. В них присутствуют все необходимые элементы — любовь, трагедия и непоколебимое желание главной героини жить». Это мнение журнала «Woman's realm» разделяют сотни тысяч поклонников таланта Маурин Ли во всем мире. Перу популярной британской писательницы принадлежит свыше 20 романов (большая часть из них — семейные саги), 150 рассказов, пьесы, а в 2007 году за роман «Танцующие в темноте» писательница получила престижную премию RNA Award.

В нашем издательстве уже вышло пять романов Маурин Ли общим тиражом более 300 000 экземпляров. Они вызвали бурю восторженных отзывов читателей. Почему же произведения этой писательницы так увлекательны? Очевидно, тайна успеха в том, что они близки каждому человеку, ведь рассказывается в них о повседневной жизни обычных людей, о проблемах, которые понятны всем нам. Да, большинство описанных в книгах событий происходят неподалеку от Ливерпуля, но то же самое может случиться в любом уголке мира. Чувства и переживания героев просты, естественны, реалистичны, в этих историях нет нарочитости, пафоса, они полны, что называется, житейских ситуаций. Возможно, это объясняется тем, что сюжеты и персонажей писательница берет из жизни — своей собственной, знакомых и друзей. Например, в романе, который вы держите в руках, родственница главной героини — энергичная и неунывающая тетя Дот — литературный портрет подруги писательницы, которая, несмотря на болезнь, осветила любовью и неисчерпаемым оптимизмом многие жизни. Во время чтения романа ловишь себя на мысли, что воспринимаешь героев книги как вполне реальных людей — им сочувствуешь, их успехам радуешься, их горе искренне разделяешь.

Невозможно остаться равнодушным к переживаниям Энн Харрисон, совсем еще девочки, которой пришлось взвалить на свои хрупкие плечи заботу о доме, больной матери, несчастном отце и своевольной младшей сестренке Мари, часто попадающей в щекотливые ситуации. Она рано повзрослела, ей не довелось узнать, что такое опека отца и ласка матери. Единственной радостью для девочки была Сильвия, дружба с которой оказалась сильнее страсти, разлук, ссор и противоречий и длилась долгие годы.

После трагической гибели родителей для Энни началась новая жизнь, в которой она узнала цену свободы, столкнулась с предательством и низостью, преодолела нищету и познала радость жизни. Она всегда мечтала о дружной любящей семье и детях, и — ее мечта осуществилась! Супруг стал для нее всем: отцом, другом, возлюбленным. Он всегда нежно заботился о ней и угадывал ее желания. У них появилось двое прекрасных детишек. И хотя Сильвия убеждала подругу, что муж использует ее, Энни считала себя счастливой. Однако трагическая гибель мужа разрушила идиллию. Но женщина смогла устоять под ударом судьбы, спасти своих детей от голода и даже начать собственное дело, о котором мечтала еще в юности. Теперь она вся отдалась работе и совершенно забыла о том, что все еще молода и привлекательна. Но пути любви неисповедимы…

Читая эту книгу, вы проживете жизнь главной героини вместе с ней и узнаете, удалось ли ей найти то истинное счастье, которого она заслуживала и к которому так стремилась.

ОРЛАНДО-СТРИТ

ГЛАВА 1

Энни наконец перестала бежать. Ее сердце учащенно билось в груди, и она с трудом сдерживала дыхание. Девушка подошла к песчаной прибрежной полосе, туда, куда летом тетушка Дот частенько приводила их, еще совсем маленьких, и куда они с Сильвией приходили теплыми вечерами поболтать. Стояла промозглая мартовская погода, было пол-одиннадцатого ночи, и Энни увидела заброшенное темное уединенное место, которое представлял собой замусоренный пляж.

Что же она наделала? Что заставило ее сказать эти ужасные слова? Энни медленно брела к воде. Песок был то сухим, то мокрым, и каблуки школьных туфель утопали в нем, продавливая кашеобразную поверхность. Неужели то, чему она только что стала свидетелем, произошло на самом деле? Наверняка она все придумала и вот-вот проснется и обнаружит, что это был всего лишь ночной кошмар.

— Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы это было неправдой! — взмолилась Энни надтреснутым высоким голосом.

Прямо перед ней, поблескивая и расходясь небольшими волнами, простиралась черная маслянистая гладь реки Мерси, в которой отражались огни Уолласи, Нью-Брайтона и долька оранжевой луны, показавшейся из-за облака.

Энни пристально смотрела на воду, которая весело плескалась у ее ног, на черные водоросли, прилипающие к туфлям, чтобы через какое-то время снова устремиться назад с шипящей грязной пеной. Волны накатывали одна на другую, жадно забирая с берега то, что принадлежало лишь им одним. Энни исполнилось пятнадцать лет, и она была уже почти взрослой девушкой, но, однако, она чувствовала, что с этой ночи ее жизнь практически закончена. Она опустилась на песок и стала молиться, однако вскоре молитва уступила место воспоминаниям о матери, об отце, о сестре Мари, о Сильвии и, конечно же, о тетушке Дот…

Энни пыталась воскресить в памяти первое яркое впечатление, но в голову не приходило ничего конкретного. Ее детские годы, проведенные с семейством Галлахеров, были наполнены счастьем, вопреки тому, что шла война. Энни вспомнила, как в тот день, когда Дот разбила чашку о стену, вдруг все изменилось. Чашка, по сути, и явилась катализатором. После этого происшествия все уже было не так, как прежде.

Тетушка Дот по-прежнему жила в Бутле в том же доме — маленьком строении с террасой, на вид ничем не отличавшемся от дома на Орландо-стрит, в котором семья Харрисонов проживала вот уже более десяти лет, только внутри все было по-другому. У Галлахеров было множество декоративных украшений и картин, пахло выпечкой, отчего дом казался теплым и уютным, а в камине тлели угольки. В 1945 году Дот повесила большущий портрет мистера Эттли, нового премьер-министра, прямо над каминной полкой и никогда не гасила маленькую свечку, стоящую рядом, словно на полотне был изображен лик святого.

Когда Энни с семьей жила там, дом был так заставлен мебелью, что передвигаться по нему можно было с большим трудом. Это объяснялось тем, что вещи из гостиной были вынесены в другие комнаты, дабы освободить место для кровати, на которой спали ее мать и отец. Энни же с сестрой спали наверху вместе с тетушкой Дот. А потом, когда война закончилась и дядюшка Берт вернулся домой, он по какой-то причине, которую Энни совершенно не понимала, захотел вдруг спать со своей женой. Девочка не скрывала негодования, когда в магазине подержанных вещей для нее и ее сестры приобрели еще одну кровать и поставили ее в кладовой. А это означало, что канапе из гостиной должно было совершенно необоснованно разместиться вдоль той же стены, и им приходилось теперь перелезать через кресло, чтобы забраться, а потом и выбраться из кровати, которая в любом случае была слишком миниатюрной даже для двух маленьких девчушек.

И все же Энни любила этот тесный, переполненный народом дом, хотя ее ужасно раздражало то, что приходилось выстаивать в очереди, чтобы попасть в уборную, расположенную в конце двора, или же есть за одним столом с тремя растущими и вечно голодными мальчишками. Парни были старше Энни, они родились еще до войны, и она считала, что Дот поступила разумно, не решившись завести еще детей в отсутствие Берта, поскольку и эти трое были настоящей проблемой. Правда, Мари была не намного лучше. Несмотря на то что ей исполнилось всего три года, она была такой же озорной, «как целая стая обезьян», как говорила о ней Дот.

— Даже не знаю, что бы я делала без тебя, Энни, — частенько повторяла тетушка. — Возможно, ты единственный человек, который знает, как нужно себя вести. Кто бы мог подумать, что тебе только четыре года.

Энни помогала застилать кровати и вытирать тарелки. А ее любимым занятием было смахивать пыль с декоративных украшений, стоящих в серванте: всевозможных сувениров, привезенных из Блэкпула, Рила и Моркамбе, тех самых мест, куда Дот с Бертом ездили в начале своих отношений.

— Бедная кроха, — иногда говорила Дот, ероша копну медно-красных вьющихся волос, украшавших головку Энни. — Что же с тобой будет, а?

Энни не понимала, что имеет в виду ее тетя. Она совершенно не чувствовала себя несчастной, напротив, ей было очень уютно в этом несколько неорганизованном доме, в котором, насколько она знала, семья Харрисонов должна была остаться навсегда. В сентябре девочка должна была приступить к занятиям в школе, в той самой, куда ходили мальчишки, и жизнь стала бы еще лучше. Энни всем сердцем любила тетушку Дот и дядюшку Берта, великодушно простив его за то, что он когда-то выжил ее из кровати. Этот высокий мужчина с рыжеватыми волосами, венчающими, словно ореол, его голову, красными щеками и кустистыми усами чем-то напоминал ей плюшевого мишку. В день зарплаты он обязательно покупал детям небольшие подарки: конфеты, книжки-раскраски или же мелки. Берт был машинистом, работал посменно, и ребятишки должны были вести себя тихо, когда он, возвращаясь с ночного дежурства, ложился спать.

Но постепенно тетушка Дот, которая часто смеялась и всегда пребывала в хорошем настроении, стала вдруг очень раздражительной. Возможно, причина была в том, что она начала полнеть, думала Энни, замечая, как тетушкин живот становится все больше и больше. Дот кричала на мальчишек и приказывала Энни и Мари убираться к чертовой матери с дороги. Если же кто-нибудь, кому доставалось от нее, в конце концов сильно огорчался, тетушка тотчас же демонстрировала раскаяние, пытаясь загладить свою вину. Однажды, увидев, как плачет Мари, тетушка тоже разрыдалась.

— Мне так жаль, милая, — сказала она, всхлипывая и заключая Мари в объятия. — Это… о, черт, даже не знаю, по-моему, я просто не в силах с этим совладать.

В тот день, когда Дот швырнула чашку, на улице стояла ветреная, дождливая погода. Энни и Мари, одетые в лучшие платья, уже побывали на мессе, состоявшейся в девять часов. На вешалке в холле висело много мокрой одежды, а внизу аккуратно в ряд стояли сапоги. После окончания мессы дядюшка Берт отправился спать, строго-настрого наказав сыновьям не шуметь. Дот завязала шарф в виде тюрбана, надела украшенный цветочным узором передник и обвязала его вокруг своей несуществующей талии, отчего ее живот стал казаться еще больше. Тетушка принялась гладить на столе в дальней комнате. Когда каждая вещь была отутюжена, она сложила все в стопку, пока не образовались две аккуратные кучки — из предметов одежды и постельного белья.

— Пока Берт не встанет, я не смогу попасть в гостиную и отнести все это на место, — пробормотала она себе под нос.

Мальчишки, вынужденные из-за дождя сидеть дома, побежали на верхний этаж. Спустя какое-то время они начали драться, и вскоре послышалось несколько приглушенных стонов. Дот вышла в холл и недовольно шикнула:

— Томми, Майк, Алан! Перестаньте, вы разбудите отца.

Она улыбнулась девочкам, которые, прижавшись друг к другу, сидели в кресле в гостиной.

— О, ну разве вы не загляденье? Никакие принцессы вам и в подметки не годятся. Что это вы там рисуете? А ну-ка, будьте умницами, сделайте тетушке Дот красивую картинку на кухню.

Дот отправилась готовить ужин. Она ловко начистила целую гору картофеля и нашинковала капусту. На плите уже стояла кастрюля с кипящей водой, а из-под крышки выглядывал край муслиновой материи. Энни облизала губы. Пудинг на сале! Она надеялась, что будет и ее любимый сироп.

Дот разогрела духовку и поставила туда огромное железное блюдо со стейком и почками. К удивлению Энни, в течение нескольких секунд тетушка стояла не разгибаясь, недовольно сморщив лицо. Она, тяжело дыша, ухватилась за подставку для сушки, затем зажгла еще одну конфорку на плите и налила в кастрюлю почти пинту молока. Потом вытащила из серванта большую банку заварного крема, смешала остаток молока с двумя столовыми ложками порошка, вылила смесь в кастрюлю и начала ее размешивать. Лицо тетушки нахмурилось, приняв сердитое выражение. Приготовление заварного крема было достаточно рискованным делом: если вовремя не убрать кастрюлю с огня, он просто-напросто сгорит.

Энни испытывала чувство абсолютного счастья, сидя в теплом удобном кресле прижавшись к сестре. Она наблюдала за тетушкой, прислушиваясь к тому, как ложка при помешивании скребет о стенки кастрюли, как на сильном огне шипит вода. Энни знала, что приблизительно через час Дот попросит ее накрыть на стол, после чего девять тарелок займут свои места и еда будет подана. Дот станет раскладывать по тарелкам кусочки картофеля и по ложке стейка и почек, приговаривая при этом: «Чтобы всем было поровну». Посреди этой церемонии Дот произнесет: «Скажи отцу, что ужин готов, милая», и когда Энни постучит в дверь гостиной, на пороге появится ее отец и заберет две порции, одна из которых будет совсем небольшой — для мамы. А ужин для дядюшки Берта оставят на потом.

Мальчики вдруг начали кричать, после чего раздался грохот, словно они что-то опрокинули. Дядюшка Берт громко забарабанил по полу и завопил: «Сейчас же прекратите шуметь!», и именно в эту минуту послышался резкий стук в дверь.

Дот нахмурилась.

— Посмотри-ка, Энни, кто пришел.

Энни поспешила к двери. За порогом стоял отец Мэлони. Он слегка кивнул Энни и, не дожидаясь приглашения, стремительно прошел мимо нее, направившись прямо в комнату, туда, где лежали выглаженные вещи, а в воздухе витал аромат готовящегося ужина, в котором преобладал запах вареной капусты.

— О, бог мой, это вы, отче!

От смущения красивое добродушное лицо Дот сделалось пунцовым, как раз под цвет ее волос. Она тотчас сняла тюрбан и фартук, нечаянно задев при этом одну из жемчужных сережек. Украшение чуть слышно упало на покрытый линолеумом пол, и когда Дот ринулась навстречу священнику, она случайно наступила на серьгу.

— Я не ожидала, что вы сегодня придете. Энни, Мари, поднимайтесь. Позвольте отцу Мэлони сесть в кресло.

Дот закрыла дверь в кухню и позвала мальчишек. Они спустились вниз и с кротким видом встали у стены, спрятав руки за спину. Тетушка Дот немедленно провела беглый осмотр сорванцов, поправив им воротнички и пригладив взъерошенные рыжие волосы. Отец Мэлони окинул их мимолетным взглядом, и, как только он повернулся к ним спиной, Майк скорчил гримасу, а Мари едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

— Кто там пришел? — резким голосом спросил дядюшка Берт.

— Это отец Мэлони, папа, — закричал в ответ Томми.

Дядюшка Берт пробормотал что-то невразумительное, после чего послышался скрип кровати.

Священник оставался у них недолго. Он спросил детишек, хорошо ли они себя ведут, и те заверили его в этом, стараясь говорить как можно убедительнее. Когда отец Мэлони повернулся к Дот, Майк высунул язык, и Энни едва не прыснула от смеха. Майка она любила больше всех. У него были самые рыжие волосы и в два раза больше веснушек, чем у братьев, а в зеленых глазах плясали озорные огоньки.

— Как твои дела, Дороти? — серьезно спросил отец Мэлони.

— Я в полном порядке, отче, — ответила Дот, напряженно улыбнувшись и бросив уничтожающий взгляд на Майка, который продолжал стоять с высунутым языком.

— У тебя усталый вид, детка. — Священник нахмурился при виде целой кипы выглаженного белья. — В воскресенье нужно отдыхать, особенно в твоем положении.

— Это трудновато, отче, вы же понимаете…

Однако отцу Мэлони это было неинтересно. Он торопливо благословил их и ушел. Энни и Мари сразу же вернулись в кресло.

Не успела закрыться входная дверь, как появился дядюшка Берт, полностью одетый. Он даже умудрился завязать галстук, хотя узел был перекошен.

— Ты опоздал, папа. Он уже ушел, — сказал Майк.

— Вот черт! — выругался дядюшка Берт и, тяжело ступая по лестнице, пошел обратно.

Снова послышался скрип кровати. Должно быть, он рухнул на постель не раздеваясь.

Дот стала отдирать свою сережку от пола, как вдруг Алан произнес:

— А что это за запах?

— О, Господи Иисусе, крем!

Тетушка открыла дверь в кухню, и оттуда выплыло облако дыма. Плита покрылась коричневой пузырящейся массой.

— Мне нравится, когда крем подгорает, — сказал Майк.

— А мне нет, — произнес Томми.

И, словно решив, что это сигнал для очередной драки, мальчишки свалились на пол и начали тузить друг друга.

Вот тогда-то Дот и швырнула чашку.

Чашка разбилась вдребезги, ударившись о стену, и осколки упали на сервант.

— Я больше этого не выдержу! — закричала тетушка.

Она стояла в дверях, уперев руки в бока. Никто никогда не видел ее такой рассерженной.

Мари расплакалась, а мальчики перестали драться и с тревогой посмотрели на мать. Должно быть, случилось что-то ужасное.

— Неужели умер мистер Эттли, мама? — взволнованно спросил Томми.

Дот смерила его взглядом. Заскрипела кровать, и вскоре послышался звук усталых шагов дядюшки Берта, спускающегося по лестнице. В этот момент дверь в гостиную открылась, и на пороге появилась высокая сухопарая фигура отца Энни. Его волосы, более светлые, чем у Дот, были гладко причесаны, а на лице застыло выражение безысходной тоски. Он окинул всех тревожным взглядом, не проронив, однако, ни слова.

Когда вошел дядя Берт, он, к удивлению Энни, неуклюже привлек к себе Дот и усадил ее на колено.

— Что случилось, милая?

Дот уткнулась ему в плечо, издав тяжелый вздох.

— Я не могу терпеть это больше ни одной минуты. Сегодняшнее утро стало последней каплей.

— А ну-ка, парни, идите и купите матери плитку молочного шоколада «Кэдбери», а заодно что-нибудь себе и девочкам, раз уж вы плохо себя ведете. — И с этими словами Берт протянул Томми полкроны. — Возьмите с каминной полки продовольственную книжку.

Дот подняла голову.

— И наденьте плащи — на улице дождь.

Услышав о шоколаде, Мари перестала всхлипывать. Как только мальчики ушли, в комнату осторожно вошел отец Энни и тоже сел.

— Ну же, милая, выплесни все наружу. — Берт погладил жену по руке.

— Для того чтобы ухаживать за такой большой семьей, приходится прилагать слишком много усилий: надо и постирать, и погладить, и приготовить еду. В тот момент, когда отец Мэлони зашел к нам, я стряпала ужин и кругом лежало выстиранное белье. Мне захотелось, чтобы у меня снова была моя гостиная, вот и все.

Последняя фраза, смысл которой Энни не поняла, была наверняка очень важной, поскольку в комнате воцарилась тишина.

Первой заговорила Дот. Она посмотрела отцу Энни прямо в глаза.

— Мне жаль, Кен, но все это длится уже более четырех лет. Однако теперь, когда Берт вернулся, а я жду еще одного ребенка, ну… в общем, в доме уже не хватает места для всех.

Опять последовала пауза, и снова Дот первой нарушила молчание:

— Если бы Роза хоть как-то помогала мне по хозяйству, было бы еще ничего.

Дядя Берт неловко произнес:

— Дот сказала, что городские власти собираются заселять Хюйтон. Там строят симпатичные современные дома с тремя спальнями.

Наконец отец Энни торопливо заговорил, едва успевая переводить дух:

— Но ведь это слишком далеко. Мое место работы расположено в этой части города. Не могу же я каждый день ездить на велосипеде из Хюйтона, ведь оттуда все пятнадцать или даже двадцать миль.

Дот глубоко вздохнула. Она продолжала сидеть на колене у дядюшки Берта, крепко уцепившись в него, словно это придавало ей мужества.

— Кен, ты мой младший брат, и я знаю, что вам с Розой через многое пришлось пройти. Если бы этот дом был просторнее, вы бы могли остаться здесь навсегда, но… — Она вдруг запнулась на полуслове и стала тихонько плакать. — О, будь оно неладно! Мне так неприятно это говорить.

— Знаешь, Кен, это неправильно, — мягко произнес дядя Берт. — Розе никогда не станет лучше, если вы с Дот так и будете от всего ее ограждать. Если бы вы обзавелись собственным домом, чувство ответственности пошло бы твоей жене только на пользу.

Отец Энни смотрел на свои туфли.

— Завтра я подумаю, что можно сделать. Во время бомбежек Бутл лишился такого огромного количества домов, что практически ничего не осталось…

— Хороший парень! — искренне сказал Берт, когда отец Энни встал и вышел из комнаты, не проронив больше ни слова.

На лице Дот появилось беспокойство, когда она услышала, как громче обычного хлопнула дверь.

— Он сейчас явно не в духе!

— Ничего страшного, милая. Когда-нибудь это нужно было сказать.

— Я бы убила этого мерзкого Гитлера за то, что он сделал.

Энни жадно слушала их разговор, пытаясь понять, о чем это говорит ее тетушка.

— Таких, как она, много, Дот, — произнес дядя Берт. — Другим народам досталось не меньше, а некоторым пришлось и того хуже.

Дот вздохнула.

— Знаю. Но даже если… — Ее голос затих, и они продолжали непринужденно сидеть на стуле. — Думаю, мне следует взглянуть на ужин, не дожидаясь, пока еще что-нибудь подгорит.

— Я тебе помогу, милая.

Дот улыбнулась.

— А знаешь, что наш Томми сказал, когда я швырнула чашку? Он спросил, не умер ли случайно мистер Эттли. Господи, да если бы что-нибудь случилось со стариком Клементом, я бы, наверное, разбила весь чайный сервиз.

Спустя три недели семейство Харрисонов переселилось на Орландо-стрит, в район Сифорт, и их жизнь изменилась настолько, что у Энни сложилось впечатление, будто они переехали на другой конец света.

ГЛАВА 2

Орландо-стрит, казалось, была бесконечной. По обеим сторонам располагалось более сотни домов из красного кирпича, фасады которых выходили прямо на тротуар. Здания были похожи друг на друга, как близнецы, и были окрашены в строгом стиле: почти все двери и оконные рамы имели зеленый, красно-коричневый или же просто коричневый цвет, и только некоторые из них были черными. Раз в год отец Энни перекрашивал их снаружи в тот же самый насыщенный шоколадный цвет.

Повзрослев, Энни частенько презрительно шутила по этому поводу: «Можно подумать, что, если кто-нибудь выкрасит дверь в голубой или розовый цвет, наступит конец света. Я обязательно выкрашу парадный вход своего собственного дома в ярко-желтый!»

Ей приходилось каждый раз смотреть на номер, чтобы удостовериться, что это их дом, и ее сердце каждый раз холодело, стоило ей завернуть за угол Орландо-стрит. Тот ужасный день, когда семья Харрисонов переселилась в дом под номером тридцать восемь, навсегда запечатлелся в ее памяти.

Неожиданно на грузовике появился дядя Берт, и кровати вместе с их пожитками, которые Дот аккуратно упаковала в картонные коробки, погрузили в кузов. С дальнего конца двора принесли велосипед отца.

Отец выглядел несколько сконфуженным и сердитым. На матери было лучшее пальто, пошитое из забавного волнистого меха. Выйдя на улицу, она сощурила глаза, словно редко видела дневной свет. Ее лицо было бледным и выражало явное неудовольствие.

— Девочкам лучше сесть сзади, они могут примоститься на одной из кроватей, — резко сказал отец, помогая жене забраться в кабину.

Дот скривила губы и закричала:

— А ну-ка, ребята, кто-нибудь из вас, идите сюда. — Когда Майк приблизился, она сказала: — Поезжай с ними, дорогой. Бедные крошки перепугаются насмерть.

Майк явно воспринял это предложение с восторгом. Его лицо засияло, и он, вскочив в грузовик, с радостным возгласом плюхнулся на пружины кровати.

Когда дядя Берт взял Мари на руки, Дот горько расплакалась.

— Ну зачем забирать девочек, Кен? Почему бы не оставить их у нас?

Энни, не до конца понимая, что здесь происходит, подумала, что так было бы лучше, и схватилась за тетушкину руку, однако отец покачал головой.

— Нет, — сказал он тонким голосом. — Сейчас самое время, чтобы Роза наконец прониклась чувством ответственности, как правильно заметил Берт.

— О, Господи Иисусе! — всхлипывала Дот. — Он ведь не имел в виду девочек. Ну почему я не держала рот на замке?

Через час Энни с сестрой наблюдали за тем, как дядюшка Берт отъезжает от дома, а Майк, высунувшись из окна, машет им рукой. Девочки тоже махали ему до тех пор, пока грузовик не завернул за угол, а затем, взволнованно посмотрев друг на друга, побрели в свое новое жилище.

Энни оно не понравилось так же, как и улица. Девочка возненавидела мрачные выцветшие обои и доставшуюся им от прежнего квартиросъемщика мебель.

Гостиная имела устрашающий вид. Было что-то зловещее в высоком буфете со свинцовыми стеклянными дверцами, а окна, словно глаза, пристально смотрели на нее недружелюбным взглядом.

Поднявшись по лестнице, Энни так и ахнула от изумления. Ванная комната! Девочка с некоторым трудом забралась на унитаз и, усевшись на деревянное сиденье, оставалась в таком положении еще несколько минут, чтобы как следует его прочувствовать, а затем потянула за цепочку. Было несколько странно пользоваться туалетной комнатой, расположенной внутри дома, все это вызывало достаточно волнующие ощущения, хотя Энни предпочла бы и дальше жить с Дот и Бертом и посещать уборную в конце двора.

Девочка на цыпочках прокралась в спальню, окна которой выходили на задний двор.

— Ух ты! — произнесла она, открыв от удивления рот, тем же тоном, что и тетушка Дот.

Как и в гостиной, в этой комнате было полно темной мрачной мебели. Туалетный столик загораживал большую часть окна. Там стояла койка, а это означало, что теперь у каждого из них будет своя кровать.

Энни стала осторожно выдвигать ящики в надежде найти что-нибудь интересное, возможно, оставленное прежними хозяевами.

— Ух ты! — снова воскликнула она, когда запах камфорных шариков заставил ее чихнуть.

В ящиках было пусто, как и в платяном шкафу.

Энни распаковала одежду и большую ее часть разложила по полкам. Когда девочка делала это, она чувствовала себя взрослой и ответственной, хотя и понимала, что пытается лишь отсрочить сильно страшивший ее момент, когда придется спуститься вниз и встретиться лицом к лицу с матерью.

Наконец Энни, крадучись, проскользнула в гостиную. Мама сидела в кресле у окна, повернувшись к стене.

Энни с любопытством уставилась на нее. Эта красивая женщина с печальными серыми глазами и темными пышными волосами считалась ее матерью, однако была, по сути, ей совершенно чужой. Ведь именно тетушка Дот растила их с сестрой, водила в поликлинику и в церковь. Они прижимались к Дот, когда испытывали потребность в любви, в то время как их собственная мать оставалась в гостиной. Иногда по настоятельной просьбе Дот девочки входили в комнату матери, чтобы повидаться с ней. Мама обычно лежала в кровати или же сидела на стуле, безучастно глядя в окно. Девочки никогда не оставались с ней надолго, поскольку мать все время молчала и едва удостаивала их взглядом, а несколько раз, бывало, даже не открывала глаз.

— Болеет ее ум, а не тело, — как-то сказала им Дот, и Энни представила, что у матери в голове находится целая куча болячек. — А все из-за этого Гитлера, будь он неладен! — Рассерженная Дот с чувством опустила утюг на воротник рабочей рубашки Берта. — Бедняжка, какой же она была красивой! Впрочем, она и сейчас очень красива, но, похоже, из нее ушла жизнь.

— А что Гитлер сделал с моей мамой? — спросила Энни, воображая, как какой-то монстр высасывает жизнь из ее матери.

Дот вздохнула.

— Что ж, думаю, когда-нибудь вы все равно узнали бы об этом, и сейчас самое время это сделать. Дело в том, что у вас с Мари мог бы быть старший брат, если бы Господь не забрал его на небеса, когда ему исполнилось всего восемнадцать месяцев. — С этими словами она осенила себя крестом. — Его звали Джонни. Он был прелестным мальчиком, темноволосым, как твоя мама и Мари. Он родился в первый месяц войны, вскоре после Алана. — Она сложила рубаху и потянулась за другой. — Однажды ночью, после того как прозвучала сирена, твоя мать оставила его одного всего на минутку. И только представьте, дом подвергся бомбежке и Джонни погиб. Бедная Роза, она так и не смогла оправиться от удара. — Дот застыла с утюгом. — Но, учитывая то, что у нее есть вы, — задумчиво произнесла она, — ей уже давно следовало прийти в себя, ведь прошло целых шесть лет. Много ужасных вещей случилось с людьми во время войны, однако они оправились.

Энни стояла рядом с мамой, чувствуя себя ужасно несчастной. Ей не хотелось жить в этом темном тихом доме, вдали от Дот, Берта и шумных кузенов. Она очень хотела, чтобы ее поцеловали, обняли и сказали, что все будет хорошо. Мари щебетала на кухне. В ответ на ее болтовню отец лишь ворчал. Казалось, мать даже не заметила, что Энни стоит рядом. Она по-прежнему смотрела в сторону. Энни забралась к ней на колени и свернулась калачиком в надежде, что материнская рука обнимет ее за шею. Однако мама оставалась неподвижной, словно каменная статуя. Вскоре Энни соскользнула с колен и направилась вверх по лестнице, чтобы посидеть на кровати и поразмыслить над тем, что же с ними будет.

Спустя несколько минут в комнату крадучись вошла Мари. На ее обычно лукавом личике застыла грусть.

— Мне здесь совсем не нравится, — сказала она, готовая вот-вот расплакаться. — Я хочу к тетушке Дот.

— Присядь ко мне на колено, — скомандовала Энни, — и представь, что я твоя тетушка.

Мари забралась на колени к сестре, и так они и сидели, жалобно шмыгая носами, пока папа не позвал их, сказав, что ужин готов.

Спустя месяц появилась Дот с коляской черного цвета, в которой лежал крошечный ребенок с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами. Живот тетушки снова стал плоским. Она была стройной и выглядела привлекательно в белом кардигане, зеленой юбке и блузке. Вокруг рыжих завитушек была повязана зеленая лента.

— Это Пит, — с гордостью произнесла Дот, — ваш новый кузен.

Оставив коляску снаружи, Дот внесла малютку в дом. Девочки так обрадовались приходу тетушки, что вцепились в ее юбку, крепко обхватив Дот за ноги. Они боялись, что никогда не увидят ее вновь.

— Можно мне его подержать? — спросила Энни.

— А откуда он взялся? — поинтересовалась Мари.

— Я нашла его под кустом крыжовника, — сказала Дот, подмигнув. — Садись, Энни, можешь его немного понянчить, только будь осторожна. Я бы пришла еще раньше, но, как вы понимаете, была очень занята.

Как только малыш очутился на руках у Энни, Мари тотчас забралась к тетушке на колени.

Дот обратилась к матери девочек, которая сидела на своем обычном месте — в кресле у окна.

— Как твои дела, Роза? Надеюсь, ты уже обжилась здесь? — радостным тоном спросила она.

Энни оторвала взгляд от личика малыша, которое внимательно рассматривала, любуясь короткими рыжими ресницами и розовыми, напоминающими лепестки, ушками. Девочке было интересно, какова же будет реакция матери. В течение дня Роза вставала со стула только тогда, когда нужно было приготовить ужин. Она передвигалась по кухне, словно привидение, чтобы с трудом почистить картофель и измельчить мясо в странной, покрытой ржавчиной мясорубке, оставленной прежним хозяином дома. Часто картофель оставался недоваренным и внутри был твердым, поэтому отцу приходилось готовить все заново. По выходным он занимался стиркой, развешивая платьица и юбочки дочерей на веревке. Миссис Флахерти, вдова, живущая по соседству, предлагала ему свою помощь, приговаривая при этом: «Ваша бедная жена, должно быть, больна», — однако отец недовольно отказывался.

Девочки редко слышали голос матери. Даже если они ее о чем-то спрашивали, она в большинстве случаев не отвечала, а просто смотрела на них отсутствующим взглядом, как будто они были невидимками и она никак не могла понять, откуда доносятся их голоса.

— Думаю, что да, — чуть слышно ответила мать на вопрос Дот.

— А как ты управляешься с девочками, Роза? Помни о том, что я с радостью заберу их к себе, если они вдруг станут для тебя обузой. Мы ужасно по ним соскучились. Целую неделю Алан плакал по ночам, когда они уехали.

Стараясь не остаться в долгу, Мари быстро произнесла:

— Мы с Энни тоже плачем, тетушка Дот, каждую ночь.

— Неужели? — строгим голосом сказала Дот. — А чем же вы занимаетесь днем?

Энни и Мари переглянулись.

— Рисуем.

— А еще играем с куклами.

— А вы уже ходили в парк? Недалеко отсюда есть также песчаный пляж.

— Нет, тетушка, мы еще нигде не были, кроме магазина, куда иногда ходим за хлебом, — с важным видом произнесла Энни. — Папа оставляет нам деньги.

— Понятно! — Дот по-прежнему говорила строгим голосом. — А может, прямо сейчас сходим на пляж?

— Да-да, пожалуйста! — в один голос воскликнули девочки.

— Ну, тогда надевайте пальто. Согласитесь, сегодня прохладно, что так редко бывает в июне.

Дот не промолвила больше ни слова до тех пор, пока они не очутились на свежем воздухе, и лишь когда они прогуливались вдоль Орландо-стрит и девочки, уцепившись за ручку коляски, в которую был бережно уложен Пит, шагали рядом с тетушкой, как бы между прочим спросила:

— Вы хорошо питаетесь? Что вы едите на завтрак?

— Кукурузные хлопья, — ответила Энни, — а на ужин — хлеб с вареньем.

Она ничего не добавила к сказанному, поскольку чувствовала, что Дот это вряд ли понравится. Именно Энни покупала хлопья, потому что мама, как правило, забывала это сделать, и к тому времени, когда они с сестрой снова хотели есть, а никакой еды не предвиделось, девочка обычно нарезала четыре толстых куска хлеба и щедро намазывала их маргарином и вареньем. Дважды она поранила палец, когда резала хлеб, но кровь смешалась с вареньем и осталась незамеченной.

— Хлеб с вареньем? Господи Иисусе, да разве это можно назвать подходящей едой для двух подрастающих девочек? — язвительным тоном произнесла Дот. — В нашем доме вы бы уж точно питались лучше.

— Хлеб с вареньем — моя любимая еда, — громко заявила Мари.

Тетушка Дот не проронила больше ни слова, однако чуть позже, направившись с коляской через оживленное шоссе, твердо произнесла:

— Отныне ваша тетушка Дот будет навещать вас как можно чаще. — А затем чуть слышно сказала самой себе: — А что касается вашей матери, то даже не знаю, чего она заслуживает больше — жалости или же того, чтобы ей надрали задницу!

В сентябре у Энни начались занятия в школе. В первый день учебы отец отпросился с работы и усадил ее на велосипед.

Школа Святой Жанны д'Арк находилась в Бутле. Кузены Энни тоже учились там и могли «приглядеть за ней», как говорила Дот. Дорога туда занимала немало времени, однако Энни рада была снова очутиться на пострадавших от бомбежек улицах, где женщины в солнечные дни сидели на пороге дома, а детишки играли на тротуарах в классики или же с шумом кружились на самодельных качелях вокруг фонарного столба. На Орландо-стрит не играл никто. Большинство живущих там людей были стариками, и если бы ребенок посмел ударить по мячу ногой, ему бы сразу же сделали замечание.

На занятиях Энни внимательно слушала монахинь, поскольку очень хотела им понравиться. Одна из первых в классе она научилась читать и решать задачи, однако ее любимым предметом стало рисование. Монахини называли его «уроком искусства» и приходили в восторг от ее рисунков с изображением «прекрасных леди в красивых платьях». Одна из них, сестра Финбар, написала записку маме Энни, в которой говорилось, что «девочку следует похвалить за ее рисунки», однако мама просто подержала конверт на коленях, так и не раскрыв его, пока не пришел домой отец и сам не прочитал записку.

— Хорошо, — устало проговорил он.

Отец Энни был страховым агентом. Он ездил на работу каждое утро, чтобы «проверить, в каком состоянии бухгалтерские книги», а остаток дня собирал платежи: пенни здесь, два — там. Домой он возвращался совсем измученный. А все потому, что был хромой, как объяснила девочкам Дот. Еще в детстве он сломал ногу, и она срослась неправильно.

— Вот поэтому-то ваш отец и не пошел на войну, как дядюшка Берт. Бедный Кен, ему следовало бы устроиться на сидячую работу, а не ездить на этом дурацком велосипеде по восемь часов в сутки. — Дот вздохнула. — Кто бы мог подумать, что судьба Кена сложится именно так? Ваша бабушка, упокой, Господи, ее душу, — тетушка перекрестилась, — думала, что солнце озарит его мозг своим светом. Она надеялась, что он поступит в университет, станет образованным человеком и все такое прочее, однако он встретил вашу мать и… Ну да какой теперь прок лить слезы над пролитым молоком, ведь так?

Не успели закончиться занятия, как Колет Рейли пригласила Энни к себе домой на чай.

Энни нравилось наблюдать, как миссис Рейли суетится вокруг нее.

— Это маленькая подружка нашей Колет, — говорила она воркующим голосом.

Девочки сели за стол, чтобы отведать желе и крем, а также пирожные, покрытые слоем вишен. Затем миссис Рейли убрала тарелки, и подружки стали играть в «Лудо», «Змеи и лестницы» и «Снап».

— А когда мне можно будет прийти к тебе в гости? — спросила Колет у Энни.

— Не забывай о приличиях, — засмеялась миссис Рейли. — Следует дождаться приглашения.

— Я должна спросить разрешения у мамы, — ответила Энни.

Она размышляла над этим вопросом несколько дней. Раз уж она ходит к Колет в гости, то казалось вполне естественным, что Колет должна нанести ей ответный визит. Однако Энни трудно было представить, что мама сможет приготовить желе или пирожные. К тому же было неловко звать кого-то в этот темный мрачный дом, который оставался таким же, как в тот день, когда они туда вселились. Дядя Берт неоднократно предлагал Кену сделать там ремонт, говоря, что «следует освежить обои и наполнить это место радостью», однако ее отец отказался от его предложения столь же неучтиво, как и в случае с миссис Флахерти, которая когда-то вызвалась помочь ему со стиркой.

— Мне и так здесь нравится, — упрямо заявил он.

В конце концов Энни набралась мужества и приблизилась к матери.

— Колет хочет прийти к нам на чай, — взволнованным голосом произнесла она.

Мама была в домашнем халате, голубом, с шелковыми цветами вокруг ворота и манжет. Красный же халат, с бархатным воротничком, в воскресенье был отправлен в химчистку. Мама все время носила халаты. Она взглянула на Энни с безучастным видом.

— Нет, — произнесла она. — И еще раз нет.

Энни уже лежала в постели, когда вошел отец.

— Ты никогда не должна приглашать детей в этот дом, — сказал он уставшим голосом. — Слышишь, никогда.

Поэтому Энни никогда и не делала этого. В каком-то смысле она даже почувствовала облегчение. Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал, что ее мать не может приготовить желе и что она все время носит домашний халат, а также не имеет ни малейшего понятия, как играть в «Змеи и лестницы».

Если монахини надеялись получить в лице Мари Харрисон еще одного одаренного ребенка, то их ждало горькое разочарование. С Мари были сплошные неприятности с самого первого дня, когда она украла у одноклассницы новый мячик и закинула его на крышу, где он застрял в водосточном желобе. Энни с нетерпением ждала встречи с сестрой, однако, когда наступало время возвращаться домой, Мари нигде не было. Она ходила играть туда, где во время бомбежек были разрушены все здания, или же туда, где была воронка от разорвавшегося снаряда, а еще в Норт-парк, в котором было полным-полно детей. Мари возвращалась домой поздно, с расцарапанными ногами и в разорванной одежде, впрочем, мама и этого не замечала.

Не желая отстать от сестры, Энни тоже стала без дела слоняться по улицам Бутла и Сифорта, заглядывая в витрины магазинов или же наблюдая через ворота доков, как рабочие выгружают товар, доставленный сюда по морю со всего света. У нее разыгрывалась фантазия, когда она рисовала в воображении коробки с фруктами и специями с экзотическим запахом, которые были упакованы в зарубежных странах с теплым, солнечным климатом. Однако, по мере того как вечера становились темнее, а жестокие ветра обрушивались на город со стороны Мерси, ее жажда к путешествиям заметно ослабевала, и ей хотелось только одного — поскорее очутиться дома, расположившись у камина, с кем-нибудь поговорить и что-нибудь съесть. С тех пор как девочки стали обедать в школе, мать ничего не готовила до прихода отца.

Однажды в ноябре, когда на улице стоял ужасный холод и шел сильный дождь, Энни, едва успев переступить порог своего дома, неожиданно наткнулась в коридоре на тетушку Дот, которая была вне себя от ярости.

— Где ты, черт подери, ходишь? — спросила она. — Уже пять часов. И где Мари?

Дот снова располнела, однако на этот раз Энни знала, в чем причина: тетушка ждет ребенка. Энни, ревнуя, очень надеялась, что на свет появится еще один мальчик. Наверняка Дот не любила бы их с Мари так сильно, если бы у нее были дочери.

Тетушка сердито схватила Энни за руку.

— Посмотри на себя! Ты можешь простудиться. Сейчас же переоденься и положи пальто в сушильный шкаф, пока я приготовлю тебе чай.

Спустившись в чистом платьице, Энни увидела, как Пит, которому исполнилось восемнадцать месяцев, радостно играет деревянными кубиками. Мельком взглянув на мать, она удивилась, увидев, что ее щеки покрылись румянцем. Дот вошла в комнату с чашкой горячего чая.

— Сними мокрые туфли и положи их на камин, — крикнула она. — И я желаю получить ответ: где ты была и где сейчас твоя сестра?

— Я гуляла, а Мари пошла в Норт-парк.

— Неужели?! — с сарказмом воскликнула Дот. — Я не назвала бы сегодняшнюю погоду приятной для прогулок. А уж что касается парка… — Она лишь покачала головой, всем своим видом давая понять, что все это находится за гранью ее понимания.

Энни беспокойно переступала с ноги на ногу, чувствуя себя крайне неловко.

— Ты хоть знаешь, что сегодня за день? — спросила Дот.

— Вторник, — ответила Энни и добавила: — Семнадцатое ноября. — Девочка вспомнила, как в тот момент, когда сестра Клемент написала дату на доске, она вдруг подумала, что с этим днем связано какое-то событие.

— Правильно, день рождения Мари! — Дот перевела взгляд на сгорбленную женщину, сидящую в углу. — Я пришла с тортом и подарками, полагая, что меня ждет праздничный ужин, и что же я вижу? Ты забыла об этом! Забыла о дне рождения собственной дочери! Мало того, в доме нет ни крошки.

Это было сказано с таким сарказмом, что Энни поморщилась. Почему-то она испытывала чувство вины. Ее собственный день рождения был в октябре. Он пришелся на воскресенье, и они ходили к Дот на ужин.

Мама ничего не ответила, лишь покачала головой. Дот, широко шагая по комнате, продолжала:

— И что хуже всего, девочек нет дома, а ты сидишь здесь в этом чертовом халате и даже не волнуешься, ты, эгоистичная корова!

Энни ахнула. Голова матери закачалась еще быстрей, она закатила глаза и застонала. Дот, наклонившись, ударила ее по лицу.

— Даже не пытайся испробовать на мне свои штучки, Роза, — сказала тетушка низким, скрипучим голосом. — Ты много лет меня обманывала, но теперь хватит. Ты одурачила нашего Кена. И если он, как последний идиот, позволил себя провести, то теперь это не сойдет тебе с рук. Я люблю Энни и Мари, как своих детей, и если ты не будешь следить за ними как следует, я заберу их у тебя. Ты слышишь меня?

К удивлению Энни, мать перестала мотать головой и кивнула. Ее губы зашевелились, словно она пыталась что-то сказать, но в это время в комнату, подпрыгивая, вошла Мари. Несмотря на то что в ее туфлях хлюпала вода и она промокла до нитки и была вся перепачкана в грязи, девочка с дерзким видом улыбнулась Дот. Однако улыбка сошла с ее лица, как только Дот бесцеремонно принялась снимать с нее обувь и приказала Мари подниматься наверх, чтобы переодеться.

Затем Дот повернулась к Розе и уже более мягким голосом сказала:

— Так больше не может продолжаться, Роза. То, что малышки слоняются по улице, неправильно. Одному Богу известно, в какую беду они могут попасть. Впредь я попрошу Алана стоять у школьных ворот до тех пор, пока он не убедится, что они пошли домой.

Бедный Алан, подумала Энни. Дот неуклюже опустилась на колени и схватила Розу за руки.

— Я знаю, что наш Кен сделал в ту ночь, милая, однако его уже давно пора простить и забыть обо всем, хотя бы ради девочек.

При этих словах лицо Розы сделалось напряженным, и она отвернулась, как раз в тот момент, когда, сбежав по лестнице, появилась Мари.

Дот вздохнула и неловко поднялась на ноги.

— А где продовольственная книжка? Смотрите за Питом в оба, пока я схожу в магазин за углом и куплю замороженное мясо, несколько помидоров и полфунта печенья. В этом доме сегодня все-таки состоится праздник, или я не Дот Галлахер.

Дот оставалась у них до тех пор, пока Кен не вернулся домой, и после того как девочки легли спать, было слышно, как они о чем-то спорят. Энни, крадучись, подошла к ступенькам лестницы, чтобы подслушать их разговор.

— Я уже говорила тебе, Кен, — громко сказала тетушка. — Если ты не можешь управиться с девочками, мы с Бертом заберем их к себе.

— Они мои дочери, Дот, — упрямым голосом, которым он часто разговаривал с сестрой, чуть слышно произнес Кен. — И я их люблю.

С тех пор ситуация улучшилась, но лишь незначительно. Теперь, когда девочки приходили домой, их ждала еда — бобы или вареные яйца. А еще мама стала более внимательно относиться к своей одежде. Каждой из девочек отец, обычно грубоватый и неразговорчивый, вручил ключ от входной двери, а также прочитал лекцию, строго-настрого велев идти прямиком домой, и описал ужаснейшие вещи, которые могут с ними произойти, если они ослушаются. Во время войны здесь была убита какая-то девочка, сказал он, ее задушили веревкой в темном переулке. Мари, которую было очень легко напугать, охваченная паникой, спешила домой, вцепившись в руку Энни.

Однако мама по-прежнему жила в своем мире, храня гробовое молчание. Роза проявляла признаки жизни лишь незадолго до того, как ее муж должен был возвратиться домой. Тогда она, словно птица, вытягивала шею, прислушиваясь, когда же стукнет щеколда на калитке, предвещая его приход. Во время трапезы мать обычно сидела, наблюдая за тем, как он ест.

После ужина отец разворачивался к камину, в котором теплилась кучка золы, и читал «Дейли экспресс». Его жена по-прежнему наблюдала за ним с тем же жаждущим, трогательным выражением лица. Никто не говорил ни слова. Спустя некоторое время Энни с сестрой поднимались наверх и играли в холодной комнате, а чуть позже самостоятельно ложились спать. Изредка отец заглядывал к ним, чтобы пожелать спокойной ночи, если, конечно, не забывал об этом.

Вот так однообразно они и коротали вечера, за исключением тех случаев, когда к ним в гости приходили Дот с Бертом. Ничто не менялось в укладе их жизни.

С годами Энни стала задумываться, что же сказать, когда речь заходила о ее матери. Она просто-напросто врала, когда Дот начинала приставать к ней с расспросами. Энни понимала, что тетушка искренне беспокоится о них, однако ей было ужасно неприятно видеть, как мать ударили по лицу, да еще пригрозили.

— На днях мама приготовила торт к чаю.

— Мы играем в «Змеи и лестницы» почти каждый вечер.

Как бы там ни было, теперь Дот приходила к ним в гости реже. Как только у нее появился ребенок, которого назвали Бобби, она снова забеременела и спустя год родила Джо. Теперь у нее было шестеро детей — трое маленьких и трое больших — так весело говорила она.

— К тому времени как подходит время обедать, мне хочется лечь и задрать ноги кверху, — повторяла тетушка Дот.

Поэтому именно отцу пришлось повести Энни в магазин, чтобы купить белое платье и вуаль для первого причастия. Этот же наряд, но уже в следующем году, надела Мари.

Тетушка Дот настаивала на том, чтобы девочки приходили к ним по воскресеньям. Какое-то время они так и делали, до тех пор, пока Энни, терзаемая муками совести, не решила, что ей следует оставаться дома и помогать отцу. Все выходные он выполнял работу по дому. В восемь часов Энни отправлялась в магазин, чтобы купить продукты на неделю вперед, и даже сама составляла список.

— Бедная крошка, — печально говорила Дот, — она повзрослела раньше времени.

Энни научилась гладить. Стоя на коленях на табуретке и усердно утюжа белье, она пыталась понять, о чем думает ее мать. О Джонни? И понимает ли она, что у нее есть две дочери? Однажды Дот сказала, что маме нужно лечь в больницу, но Энни решила, что это очень глупо, ведь ее матери совершенно нечего было забинтовывать.

По воскресеньям маму удавалось убедить сходить на мессу. Энни испытывала гордость, когда они шли вдоль Орландо-стрит, прямо как обычная семья. Мама выглядела настоящей красавицей в меховом пальто. Энни не могла не заметить, как шевелятся занавески на окнах некоторых домов, когда они проходят мимо. Любопытные соседи наблюдали за «этой странноватой женщиной, живущей в доме номер тридцать восемь». Так однажды окрестили ее мать, а Энни случайно услышала это, пока ждала, оставаясь незамеченной, за углом магазина.

«Куда приятнее было бы иметь мать, которая не слыла бы "странноватой" — тоскливо подумала Энни, — и веселого отца, такого как дядюшка Берт». Однажды она нашла свадебную фотографию в ящике большого черного серванта. Энни довольно долго рассматривала ее, размышляя, кто эта красивая пара — улыбающаяся девушка в кружевном платье, крепко держащая за руку парня очень приятной наружности. Молодожены смотрели друг на друга с удивительно глубоким, почти таинственным выражением, словно их объединяла какая-то тайна. Вдруг Энни поняла, что это свадебное фото ее родителей.

Она показала снимок Мари, которая довольно долго смотрела на него, а потом ее лицо сморщилось, будто она собиралась расплакаться. Затем Мари резко развернулась и, не говоря ни слова, вышла из гостиной.

Энни положила фотографию обратно в ящик, твердо решив, что никогда больше не взглянет на нее.

ГЛАВА 3

Когда Энни исполнилось одиннадцать лет, она стала готовиться к экзамену. Весь класс должен был принять в нем участие, однако она принадлежала к числу тех немногих учеников, которые, как ожидалось, должны были успешно его пройти. Сдав экзамен на «отлично», она смогла бы посещать классическую школу вместо обычной.

Мари демонстрировала откровенное презрение.

— Монастырь в Сифилде! Да меня не затащишь в школу, где учатся одни девочки. Когда я буду сдавать экзамен, то, чтобы не попасть туда, намеренно дам неправильный ответ.

Экзамен был назначен на девять утра в воскресенье в самом начале июня. Отец Энни, который теперь редко волновался, очень беспокоился, что она опоздает.

— Я разбужу тебя, когда буду уходить, — сказал он усталым голосом.

— Не беспокойся, папа, — прощебетала Энни. — Этот день такой же, как и другие, не считая того, что это воскресенье. Я ведь никогда не опаздываю в школу, не так ли?

Когда наступило утро, она проснулась от его прикосновения.

— Уже семь часов, — прошептал отец. — Чай готов. Мама еще спит.

— Сейчас…

Свернувшись калачиком, Энни лежала под одеялом. Она слышала, как отец вывел велосипед через заднюю дверь и как заскрипели колеса, когда он отъехал от дома. Энни лежала, ослепленная солнечными лучами, проникающими сквозь длинную вертикальную полосу, разделяющую плотные коричневые занавески. Девочка не испытывала беспокойства. Ей нравилось сдавать экзамены, и она с нетерпением ожидала предстоящее испытание.

Однако спустя какое-то время Энни почувствовала, что с ней что-то не так. Кровать казалась липкой, а ночная рубашка почему-то прилипла к ногам. Энни еще немного полежала, пытаясь понять, что же это, а затем осторожно встала. Она ахнула от ужаса. Простыня была запачкана кровью! Перепугавшись до смерти, Энни взглянула на ночную рубашку.

Она сейчас умрет!

Внизу живота появилась тупая боль, словно в том месте были подвешены тяжелые гири. Энни затряслась от страха и издала жалобный звук. Мари, беспокойно повернувшись на другой бок, натянула на голову стеганое одеяло.

— Мари!

Энни начала трясти сестру, чтобы та проснулась. Ей нужно было срочно с кем-то поговорить.

— В чем дело? — Мари села на постели, убирая темные волосы с лица.

— Смотри! — Энни указала на кровать, а затем на свою рубашку.

— О, Господи Иисусе! — испуганно воскликнула Мари. — Должно быть, это то самое…

Несмотря на то что Мари была младше, в житейских делах она разбиралась лучше, чем ее сестра. Несколько месяцев назад она подробно описала, как появляются на свет дети.

— Ты о чем? — жалобно вскрикнула Энни.

— Я не помню точно, как именно это называется, знаю только, что это случается с каждой женщиной, вот и все.

— Почему же ты не рассказала мне об этом раньше?!

Мари пожала плечами.

— Я думала, что ты уже знаешь.

Энни немного успокоилась, хотя по-прежнему испытывала страх. Итак, она не умрет, но неужели так и будет истекать кровью всю оставшуюся жизнь? Эта мысль определенно ее угнетала.

— И что же мне теперь делать? — Ей даже в голову не пришло спросить об этом у матери.

— Расскажи обо всем Дот, — посоветовала Мари.

Экзаменационные вопросы, казалось, не имели никакого смысла. Энни перечитывала их снова и снова, однако все, о чем она могла сейчас думать, это кусок старой пеленки между ее ног. Девочка совершенно забыла, как решать десятичные дроби, и никак не могла вспомнить, что такое прилагательное.

Два с половиной часа, казалось, тянулись бесконечно. Когда время закончилось, Энни оставила листок бумаги на столе, зная, что с треском провалила экзамен.

Томми отворил дверь, услышав стук Энни. Он был самым старшим из сыновей Дот — ему было семнадцать лет, и он был таким же высоким, как Берт, но худым как грабли — в мать. Из-под его выходного костюма выглядывала голубая рубашка, рыжие волосы были пострижены «а ля Тони Кертис». Если бы он не приходился Энни двоюродным братом и если бы у нее не было так тяжело на душе, она сочла бы его невероятно привлекательным молодым человеком.

— А я как раз собираюсь в кино, — рассеянно произнес Томми, когда его кузина вошла в дом.

Сверху доносилась звучавшая по радио музыка. Альма Коган исполняла песню «Сколько стоит этот песик в витрине?», а на кухне во весь голос распевала Дот. Берта нигде не было, но Энни уже заметила маленьких мальчишек, играющих на улице.

— Привет, милая, — улыбнулась Дот, но тут же стала серьезной, заметив трагическое выражение ее лица. — Что случилось?

— Я провалила экзамен!

Дот скривилась, но ненадолго.

— Ну, это еще не конец света, милая, да и вообще я не в восторге от этих классических школ. Большинство ребят платят, чтобы попасть туда, и там учатся одни снобы. Тебе будет куда лучше в обычной школе.

— Но это еще не все, — сказала Энни, готовая вот-вот расплакаться. — Дело в том, что…

Тут по лестнице с грохотом спустился Майк, толкнув Энни в бок, и принялся чистить зубы в ванной комнате. Алан стал исполнять песню с того момента, где остановилась Дот, при этом пытаясь скопировать отрывистые интонации Альмы Коган. При других обстоятельствах это наверняка вызвало бы у Энни улыбку.

— Что, милая? — настойчиво спросила Дот, но, увидев, что Энни указала взглядом на своего кузена, сказала: — Ну же, пойдем в гостиную.

Комнате уже давным-давно вернули прежний великолепный вид. Мебельный гарнитур стоял вдоль стены, а полированный раскладной стол — посередине, занимая слишком много места. В углу располагалось новое приобретение — телевизор с наброшенной на него парчовой тканью и статуя Девы Марии. Несколько дней назад по меньшей мере двадцать человек набились в эту комнату, чтобы посмотреть коронацию королевы Елизаветы и послушать комментарии Ричарда Димблби.

Когда Дот села в серое ворсистое кресло, Энни наконец-то позволила себе расплакаться, ведь ей так хотелось сделать это в течение дня.

— Когда я проснулась сегодня утром, кровать и моя рубашка были испачканы кровью…

— О, мое бедное дитя! — Дот встала на колени и погладила лицо Энни шершавой рукой. — И ты никак этого не ожидала?

Энни с печальным видом покачала головой.

— Ах, эта чертовка Роза, мне хочется задушить ее! — гневно воскликнула тетушка. — Мне следовало бы самой рассказать тебе об этом, так ведь? Но мне даже в голову не пришла эта мысль, а все потому, что у меня мальчишки. — И она принялась плакать, испытывая сочувствие к Энни и гнев по отношению к Розе. Через какое-то время Дот вытерла лицо фартуком. — А знаешь что, давай-ка немного выпьем! По капельке виски, а? Это пойдет на пользу твоему животику и успокоит нервы.

Тетушка открыла сервант, достала бутылку и налила совсем немного виски в два бокала.

— Я сама частенько пропускаю рюмочку спиртного, — сказала Дот, снова повеселев. — Но, заметь, только одну. А если больше, то я не отвечаю за свои действия. Берт убьет меня, обнаружив, что бутылка наполовину пуста.

Сперва Энни чуть не задохнулась, сделав глоток виски, но потом почувствовала внутри тепло и начала расслабляться. Внезапно завопил один из мальчишек:

— Мама, где моя голубая рубашка?

— Господи Иисусе! — ахнула Дот. — Уверена, именно в ней наш Томми отправился гулять… Она в стирке! — закричала она.

— О ма! — произнес кто-то печальным голосом.

Дот усмехнулась.

— Ну что, тебе уже лучше, милая?

Энни кивнула. У нее приятно кружилась голова.

— Перед уходом я тебе кое-что дам, — пообещала Дот, — а еще расскажу, что тебе следует покупать каждый месяц.

— Ты хочешь сказать, что это не навсегда? Это иногда прекращается?

— Это длится всего несколько дней в месяц, вот и все. Скоро ты к этому привыкнешь, — спокойным голосом сказала Дот. — Некоторые женщины вообще с нетерпением ждут, когда наступит это «проклятие».

— Проклятие! — Впервые за целый день Энни улыбнулась. — Ты ведь ничего не расскажешь моему папе, правда?

— Нет, милая. Ну а как насчет мамы? Ты собираешься ей об этом сообщить?

Энни отвела глаза, избегая взгляда тетушки, и отрицательно покачала головой.

Дот вдруг разразилась возмущенной тирадой:

— Гм! Ты ведь обманываешь меня, Энни, правда? Роза играет с вами в «Змеи и лестницы»! Ты, должно быть, думаешь, что я только вчера родилась. Я не говорила ни слова, потому что Берт велел мне не лезть в чужие дела. Он сказал, что, похоже, у вас с Мари все хорошо, поэтому мне не следует вмешиваться. — Она рассеянно налила себе еще один бокал виски.

Энни беспокойно дергала нитку серой ворсистой материи на подлокотнике. Среди жестких петель ткани она заметила следы цветных карандашей. Должно быть, это кресло принесли из столовой, где они с Мари когда-то любили рисовать.

— А моей маме когда-нибудь станет лучше? — спросила Энни. Это было именно то, что она уже очень давно хотела узнать.

Ее вопрос спровоцировал целый поток мыслей, поэтому вместо того, чтобы прямо ответить, Дот сказала:

— Твой отец в молодости был настоящим сердцеедом, прямо как наш Томми. У него было больше поклонниц, чем наложниц в гареме у шейха.

Энни едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Ее отец, этот сутулый, вечно усталый человек с изможденным лицом, который проводил выходные, занимаясь домашним хозяйством, — сердцеед!

Дот заметила скептическое выражение ее лица.

— Он действительно был таким, Энни, — с негодованием произнесла она. — Кен притягивал к себе женщин так же, как ловушка для мух привлекает этих крылатых насекомых. Каждую ночь он хотел заполучить новую девушку. Это длилось до тех пор, пока он не встретил вашу мать. А потом — бах! В общем, это была любовь с первого взгляда.

Энни вспомнила свадебную фотографию, обнаруженную в ящике серванта: молодожены, загадочно глядящие друг на друга.

— Я рада, что со мной не произошло ничего подобного! — чопорно сказала Дот. — Я люблю Берта всем сердцем, но в случае с Кеном и Розой это было нечто слишком… — она искала подходящее слово, — слишком неистовое, — закончила она свою мысль.

— Дот, — осторожно начала Энни, понимая, что раз уж ее тетушка немного пьяна, она могла бы сейчас открыть ей нечто такое, на что никогда бы не решилась в обычном состоянии, — что мой отец сделал в ту ночь, когда погиб Джонни? Ты как-то говорила об этом…

— Я помню, — угрюмо произнесла Дот.

Она откинулась на спинку кресла и допила виски. Радио неожиданно замолчало, и Майк с Аланом с грохотом сбежали по лестнице, словно пара слонов.

— Пока, мама! — закричали они.

Хлопнула входная дверь, затем лязгнул замок, и уже сквозь щель почтового ящика донеслось: «Пока, Энни».

Дот улыбнулась, но выглядела так, словно вот-вот опять расплачется.

— Ну разве они не славные ребята? Я счастливая женщина — у меня есть Берт и мальчишки. — Какое-то время она не говорила ни слова, и Энни подумала, что тетушка уже забыла о ее вопросе, как вдруг Дот наклонилась и взяла ее за руку. — Думаю, ты имеешь право об этом знать, милая. Ты уже почти взрослая, особенно если учесть то, что с тобой сегодня произошло. — Она сделала глубокий вдох. — Тогда у твоих родителей был собственный дом. В ту ночь, когда погиб Джонни, твой отец припозднился, хотя должен был вернуться домой задолго до того, как раздался звук сирены. Убежище находилось в конце улицы, и Роза сложила все, что было необходимо для ребенка. Она отнесла вещи в бомбоубежище, планируя сразу же вернуться за Джонни, и… ну, остальное ты знаешь. Не успела твоя мать переступить порог, как на дом упала бомба. Если бы твой отец пришел раньше, они бы взяли Джонни с собой. — Дот сделала паузу и посмотрела на бутылку с виски, но даже не пошевелилась, чтобы дотронуться до нее.

— И что же сделал мой отец? — чуть слышно спросила Энни.

Дот уставилась на пустой бокал.

— Он был ужасно падок на женщин, твой отец. Не пропускал ни одной смазливой мордашки, несмотря на то, что Роза была единственной женщиной, которую он по-настоящему любил. Как стало потом известно, в тот день Кен проводил время с какой-то дамой… Нет, Энни, думаю, твоей маме никогда не станет лучше, потому что ее душу пожирают ревность и ненависть, замешанные на роковой любви. По-моему, это не имеет ничего общего со смертью Джонни, причина кроется в том, что твой отец ее предал.

— Я поняла, — сказала Энни.

Тетушка по-прежнему сжимала ее руку, но теперь ее пожатие стало настолько сильным, что Энни поморщилась от боли.

— Кен мой младший брат. Он поступил ужасно, но ни один человек не платил за свои грехи так, как наш Кен. Иногда я думаю: а что, если все это притворство, что, если Роза лишь надела маску, пытаясь выжать из мужа раскаяние? Но никто бы не сумел играть так долго, не правда ли? Нужно быть последней сволочью, чтобы из-за собственной обиды сломать столько судеб, включая жизнь своих детей, не так ли, Энни?

Энни горько пожалела, что вообще затронула эту тему. Дот ее сильно напугала. Глаза тетушки сверкали, казалось, что она сошла с ума. Энни пыталась высвободить руку, но Дот держала ее слишком крепко.

— Роза уже носила тебя в своем чреве, когда все это произошло, — хриплым голосом сказала она. — Мы думали, что благодаря рождению ребенка к ней вернется рассудок, но ничего не изменилось. Что касается Мари, то она появилась на свет случайно. — Тетушка горько засмеялась и снова посмотрела на бутылку с виски.

Энни наконец удалось убрать руку. Она поставила бутылку обратно в сервант и оживленно спросила:

— Может, выпьем по чашечке чая, тетушка Дот?

Спустя некоторое время к Дот вернулось хорошее настроение.

— Мне жаль, милая, что я только что дала волю чувствам. Не стоило пить второй бокал виски…

Энни с облегчением вздохнула, увидев, что ее тетушка снова пребывает в дружелюбно-добродушном расположении духа. Она все-таки была рада, что пришла сюда. Энни многое узнала о маме и папе, хотя и сомневалась, что это поможет ей лучше их понять.

Когда пришло письмо, в котором сообщалось, что Энни провалила экзамен, отец лишь устало пожал плечами, не проронив ни слова.

Средняя школа Гренвиля Лукаса была построена после войны. Она представляла собой светлое просторное здание, оснащенное современными партами и оборудованием. На стенах висели рисунки — работы учеников, выполненные ими в комнате, окна которой выходили на засаженные деревьями площадки для игр.

Энни попала в класс, сформированный из наиболее способных учеников, но вскоре обнаружила, что больше не является лучшей ученицей. Здесь было много мальчиков и девочек, которые были гораздо умнее ее. Однако спустя какое-то время это уже не имело для нее никакого значения. Главная цель заключалась в том, чтобы завести друзей, примкнув к какой-нибудь компании. Хуже всего, если тебя не позовут и ты станешь изгоем.

К своему удивлению, Энни была достаточно популярной и со временем примкнула к Руби Ливси, которая верховодила компанией, состоящей из дюжины девчонок. Руби была дородной девочкой, с походкой, как у боксера-тяжеловеса, и слыла большой задирой. Попасть под ее крылышко было очень престижно, хотя со временем Энни пришлось пожалеть об этом.

Ее самолюбию также льстило то, что ее пригласили в свою компанию. Ведь все остальные девочки из компании Руби были на год старше Энни. Когда она спросила, почему они ее выбрали, ответ показался ей очень странным.

— Потому что ты красивая.

Красивая! В тот вечер Энни внимательно изучала свое отражение, глядя в тусклое зеркало на платяном шкафу.

— Как, по-твоему, я хорошенькая? — спросила она сестру.

Мари лежала на кровати, читая журнал «Сильвер стар».

— Да так, ничего, — сказал она, пожав плечами. — У тебя довольно симпатичная мордашка, хотя лично я не хотела бы, чтобы мои волосы были рыжего цвета. — И она тряхнула каштановыми кудрями. — А какие мальчики в школе Гренвиля Лукаса? Тебя еще не приглашали на свидание?

— Ну конечно же нет! — недовольно крикнула Энни. — Мне нет еще и двенадцати.

— А я встречаюсь с мальчиками с пяти лет.

— Если бы отец узнал об этом, он бы тебя убил.

— Ему пофиг!

— Следи за выражениями! — Упрек вырвался почти автоматически. Мари ругалась как извозчик.

— Дот тоже не подбирает слов! — возразила Мари.

Эта перепалка не отвлекла Энни от ее занятия. Она продолжала исследовать свое лицо. Оно было красивой овальной формы, довольно бледное, с милым вздернутым носиком. Ее волосы были скорее медно-красные, чем рыжие, темнее, чем у членов семейства Галлахеров, и гуще.

— У тебя красивые глаза. — Отложив в сторону журнал, Мари с любопытством посмотрела на сестру. — Иногда они кажутся голубыми, а иногда вдруг становятся серыми. Твои ресницы отливают золотом. Я бы советовала тебе, когда ты станешь старше, не пользоваться косметикой.

— Спасибо! — язвительным тоном произнесла Энни. — Как ты думаешь, когда мы вырастем, мы будем такими же высокими, как папа и тетушка Дот?

Мари, нахмурившись, посмотрела в потолок, словно проблема ее роста была вопросом, над которым она часто размышляла. Она была на удивление взрослой. В то время как Энни вела домашнее хозяйство, вникая во все со знанием дела, присущим только женщине, Мари палец о палец не ударила, чтобы помочь ей по дому, отличаясь, однако, чисто женским мышлением. Она читала журналы для взрослых и могла часами сидеть перед зеркалом, расчесывая волосы и позируя, словно кинозвезда. Энни знала, что ее сестра после школы ходит с мальчишками в Норт-парк. Когда она пыталась урезонить Мари, та лишь смеялась ей в лицо. В прошлом семестре ее застукали с сигаретой, о чем монахини незамедлительно сообщили отцу, однако он не сказал дочери ни слова. Теперь он уставал еще больше, словно ноша, которую он взвалил себе на плечи, стала слишком тяжелой для него.

— Я полагаю, что буду такого же роста, как наша мама, — сказала Мари, тщательно обдумав вопрос. — Дот постоянно говорит, что я копия матери. А ты, вероятно, вырастешь высокой. К счастью, у тебя уже сейчас более округлая фигура, чем у Дот, которая такая же костлявая, как огородное пугало, поэтому я думаю, что ты будешь выглядеть, как надо.

Той ночью Энни отправилась спать, чувствуя себя необычайно счастливой. Как же приятно было вдруг обнаружить, что она красива!

В школе Гренвиля Лукаса было еще одно преимущество: когда девочки приглашали Энни в гости, они не рассчитывали на то, что она тоже пригласит их к себе. Считалось само собой разумеющимся, что не все родители хотят видеть у себя дома подружек своих дочерей. После школы Руби Ливси и ее компания отправлялись по магазинам, расположенным в Ватерлоо, слонялись в «Вулворте» и «Бутсе». Некоторые девочки воровали с витрин. Когда это происходило, Энни незаметно проскальзывала в соседний проход для того, чтобы, если их вдруг поймают, не заподозрили, что и она с ними заодно.

На днях девочки пошли в кафе на чашку чая, где они частенько встречались с мальчишками из школы Мерчант Тейлорс, и Энни удивилась внезапной перемене, которая произошла с Руби. Обычно властная, она вдруг начала жеманно хихикать, а ее грубый голос стал на октаву выше. Казалось, больше никто не находил это внезапное превращение хоть сколько-нибудь удивительным. На самом деле остальные девочки были заняты тем, что сами без конца глупо улыбались.

Именно тогда Энни поняла, что ей необходимы карманные деньги. Ей было стыдно, когда кому-то приходилось оплачивать ее чай. Она никогда не покупала себе ничего в магазине «Вулворт». А когда девчонки отправлялись по воскресеньям в кино, ей приходилось отказываться и от этого развлечения.

— Попроси у отца деньги на карманные расходы, — посоветовала Дот, когда Энни рассказала ей об этом. — Он может себе это позволить.

— Правда?

Энни была в замешательстве: она привыкла считать, что они бедны.

— Ну конечно же, может. Кен всегда был хорошим страховым агентом. Он зарабатывает неплохие комиссионные.

Энни обратилась к папе и очень удивилась, когда он предложил ей на мелкие расходы пять шиллингов в неделю, что было гораздо больше, чем давали другим девочкам.

Этот случай стал для нее настоящим откровением. Поняв, что они не такие уж и бедные, Энни даже не знала, злиться по этому поводу или радоваться. Она обратилась к отцу с просьбой о новой одежде. В декабре ее подруги планировали отправиться за рождественскими подарками, и ей очень не хотелось идти туда в школьной форме.

На лице отца появилось недоумение, когда Энни попросила его о пальто. Как будто ему и в голову не приходило, что его дочери когда-нибудь захотят иметь кое-что еще, кроме предметов первой необходимости. Энни внимательно смотрела на его бледное вытянутое лицо. Она прежде не замечала, как он постарел. Годы брали свое, и ей вдруг стало страшно, когда она подумала, что, возможно, однажды настанет день, когда у него вообще не останется лица. Светло-голубые глаза ввалились в узкие глазницы и постоянно слезились. Казалось, слезы текут маленькой бесконечной струйкой.

Энни почувствовала себя виноватой из-за того, что пришлось побеспокоить отца. Дотронувшись до его рукава, она сказала:

— Это не важно, папа, честно.

Он взглянул на ее руку с выражением легкого удивления, словно не привык к прикосновениям. Энни почувствовала, что на его худощавом запястье выпирают кости.

— Это не важно, папа, — повторила она.

К ее удивлению, он вдруг улыбнулся, и происшедшая с ним перемена была настолько разительной, что у Энни перехватило дыхание. Его тонкие губы тронула улыбка, а лицо будто помолодело. На какой-то короткий, почти волшебный миг Энни разглядела в нем прежнего сердцееда.

— Полагаю, ты хочешь выглядеть хорошенькой ради мальчиков, — сказал он шутливым тоном, которого Энни никогда прежде не слышала и, возможно, вряд ли когда-либо услышит вновь.

— Ты угадал, папа. — Энни решила не разрушать его иллюзий, ведь она хотела выглядеть хорошенькой совсем не ради мальчиков, а прежде всего для себя самой.

— Что ж, моя девочка должна выглядеть не хуже других, — просто ответил он.

И в следующую субботу, сразу после работы, Кен повел дочку на Стэнли-роуд и купил ей зеленое зимнее пальто, два свитера и юбку, а также черные лакированные туфли.

— О, папа, они просто чудесны! — выдохнула Энни, кружась перед зеркалом.

Зеленый цвет прекрасно оттенял ее медно-красные завитушки. Однако отец не проявил к ней больше никакого интереса. Он отрывисто кивнул и заплатил продавцу.

Они шли домой, не говоря ни слова, и Кен шагал так быстро, что Энни едва поспевала за ним.

ГЛАВА 4

К ученикам, не посещавшим школу Гренвиля Лукаса с первого года обучения, относились обычно с крайним подозрением. И оно лишь усиливалось, если новички обладали еще и необычным акцентом. Так, например, Иану Робертсону, приехавшему из Глазго, понадобился целый семестр, чтобы завести себе друзей.

Когда на третий год Сильвия Дельгадо появилась в классе Энни, на нее смотрели с ненавистью, однако это касалось только девочек. Когда мистер Пэрриш, директор школы, ввел в класс новую ученицу, несколько мальчишек присвистнули.

Энни в этот момент как раз заштриховывала карту, отмечая на территории Канады те места, где произрастала пшеница. Подняв голову, она увидела высокую стройную девушку, которая, радостно улыбаясь, взирала на них с откровенной самоуверенностью, словно не сомневалась, что должна вызывать всеобщее восхищение.

Не было ничего удивительного в том, что мальчишки присвистнули. Эта девочка была настоящей красавицей. У нее были правильные черты лица и полупрозрачная кожа цвета слоновой кости. У Сильвии были длинные прямые русые волосы, лазурно-голубые глаза, густые темные ресницы и такие же темные, идеальной формы брови.

— Это Сильвия Дельгадо, — сказал мистер Пэрриш. — Она из Италии, и я надеюсь, вы радушно ее примете.

Италия! По классу прокатился взволнованный шепот. Девочка кивнула и снова улыбнулась.

— Мне очень приятно оказаться здесь, — сказала она на отличном английском языке с едва уловимым акцентом.

Директор перекинулся парой слов с учительницей, миссис Уэйн. После того как он ушел, миссис Уэйн оглядела класс, ища свободное место. Как всегда, незанятыми оказались места на первой парте. Миссис Уэйн указала девочке, куда садиться, и резким тоном велела классу угомониться.

Напрочь позабыв о сельскохозяйственной карте Канады, Энни украдкой смотрела на новенькую. Та сидела в соседнем ряду. Энни подумала о том, как бы ей хотелось иметь такую подругу. И не только потому, что она была красавицей и носила дорогую одежду, а и потому, что в ее поведении было что-то притягательное. Энни была уверена, что, познакомившись поближе, они нашли бы много общего, хотя, возможно, так же думали и остальные. Новичков обычно не сразу принимали в коллектив, но с этой девочкой все наверняка будет по-другому. Любой почел бы за честь стать ее другом. Однако как же Энни ошибалась!

Она знала, где была новая девочка во время обеда, но когда они вышли из столовой, Энни увидела, как та одиноко стоит на площадке для игр с разочарованным видом.

— Кто это? — спросила Руби Ливси.

— Ее зовут Сильвия Дельгадо, она итальянка, — важно произнесла Энни.

— Итальянка! — презрительно проговорила Руби. — А почему же она тогда блондинка? Я-то думала, что итальянцы темноволосые.

— Понятия не имею. — Энни это тоже показалось любопытным. — Может, поговорим с ней?

— Еще чего! — фыркнула Руби. — Быть итальянцем — почти то же самое, что быть немцем. Мы дрались с этими чертовыми итальяшками во время войны.

Сэлли Бейкер, доверенное лицо Руби, можно даже сказать, ее правая рука, не преминула заметить:

— Но война окончилась десять лет назад, Руби.

— А хоть бы и так! — Руби с воинственным видом уставилась на новенькую. — Я передумала. Я все же поговорю с ней. Скажу, что думаю об этих чертовых иностранцах.

— Нет! — закричала Энни, однако никто не обратил на нее внимания.

И когда девочки под предводительством Руби зашагали вдоль игровой площадки, Энни с несчастным видом поплелась за ними. Она не могла дождаться наступления летних каникул, во время которых Руби Ливси куда-нибудь уезжала. Энни порядком надоело быть членом этой компании, наскучило ходить в кино и смотреть только те фильмы, которые нравились Руби, а также без конца слоняться по кафе, общаясь с глупыми мальчишками. Она давным-давно разорвала бы эти отношения, однако, зная, как Руби расправляется с теми, кто становится у нее на пути, просто не решалась на это. Энни не могла представить, что будет делать, когда ее отведут в какой-нибудь закуток и отлупят.

Когда компания Руби приблизилась к Сильвии, двое мальчишек уже о чем-то с ней болтали.

— Убирайтесь отсюда! — крикнула Руби.

Мальчишки с недоумением посмотрели на нее. Засмеявшись, они, однако, сразу же отошли. Руби вплотную приблизилась к Сильвии и насмешливо произнесла:

— Так ты, говорят, чертова итальянка!

Прекрасные голубые глаза девочки округлились от удивления. Она гордо вскинула голову.

— Да, я итальянка, — с достоинством произнесла Сильвия.

— Моего дядюшку Билла убил на войне кто-то из ваших.

Это была сущая ложь. Корабль, на котором находился дядя Руби, потопила немецкая подлодка, однако Энни не решилась огласить эту информацию.

Сильвия ответила все так же спокойно:

— Мне жаль твоего дядю. Но мой отец — коммунист, он ненавидел Гитлера и всю войну сражался против фашистов в Югославии.

Энни ахнула. Хотя Россия и была союзницей Англии во время войны, однако по какой-то причине, совершенно непонятной Энни, сейчас стала ее величайшим врагом, готовым в любую минуту сбросить на них атомную бомбу. В России же правили исключительно коммунисты. К счастью, Руби, похоже, не знала этого факта и моментально оказалась сбитой с толку. Она быстро взяла себя в руки.

— И все-таки какого черта ты делаешь в нашей стране? — спросила она.

— Мой отец купил гостиницу в Ватерлоо. Моя мама англичанка, родом из Формби. Мы решили, что Англия станет нашим домом. — Девочка вызывающе тряхнула длинными русыми волосами, и Энни восхитилась силой ее характера. Несмотря на то что Сильвия явно волновалась, она держалась с королевским достоинством.

— У тебя есть братья или сестры? — с любопытством спросила одна из девчонок.

— Нет, я единственный ребенок в семье.

Девчонки захихикали, а Руби произнесла с угрозой:

— В этой стране не особо жалуют иностранцев, в особенности итальянцев, поэтому в будущем не попадайся нам на пути. Понятно?

Сильвия Дельгадо сухо кивнула.

— Понятно.

Она медленно скользнула взглядом голубых глаз по лицам членов этой шайки, словно пытаясь запечатлеть их в памяти. Энни виновато потупила взор, ей хотелось одного — поскорее исчезнуть.

Чтобы подкрепить свою угрозу, Руби что есть силы толкнула Сильвию, потом схватила ее кожаный ранец и швырнула его на противоположную сторону забетонированного двора, где он шлепнулся на землю, подняв облако пыли.

Беря пример с Руби, никто из девочек не разговаривал с Сильвией Дельгадо, не говоря уже о том, что она частенько сносила от своей мучительницы словесные, а порой и физические оскорбления. Где бы ни находилась Сильвия, ее всегда выслеживали и она становилась объектом едких насмешек Руби, которая не упускала возможности толкнуть итальянку, особенно когда пребывала в скверном настроении. Сильвия стала единственной темой их разговоров, и Энни была шокирована тем, какой лютой ненавистью дышали комментарии в ее адрес.

— Мой отец сказал, что колонисты — это куча дерьма. Он считает, что отца Сильвии следует поставить к стенке.

— Он коммунист, а не колонист! — пылко сказала Энни. — Когда я рассказала об этом тетушке Дот, она заявила, что он герой.

Однако никто не желал слышать ни единого хорошего слова в адрес Сильвии Дельгадо.

— А вы видели, где она живет? В большом отеле напротив кинотеатра «Одеон». Разве справедливо, что иностранка живет в таком шикарном месте?

— Меня достает то, что она о себе высокого мнения. Она ходит с таким видом, словно ей принадлежит здесь все. Можно подумать, что она Мэрилин Монро или еще кто-нибудь.

— Только не Мэрилин Монро, она милая. Я бы и сама не отказалась быть похожей на нее. Скорее Сильвия напоминает Грейс Келли.

— А еще меня раздражает ее задрипанный сарафан, — пожаловалась Сэлли Бейкер. — Если бы кто-то из нас надел что-нибудь подобное, с мистером Пэрришем случился бы припадок.

— Мы должны как-нибудь стащить его с нее и разорвать в клочья, — злобно проговорила Руби. — Скажем ей, чтобы носила такую же форму, как у нас.

Девочки взволнованно переглянулись.

— Ну, это уж слишком, Руби.

— Вы так считаете? — презрительно сказала Руби. — И все-таки что-то нужно сделать, чтобы сбить с этой стервы спесь.

— Но она же ничего такого не совершила, — пыталась возразить Энни.

Она сердилась. Несмотря на то что Сильвия Дельгадо по-прежнему ходила с высоко поднятой головой, было видно, что она в отчаянии, словно ее характер удалось сломить. Энни сожалела, что ей недоставало мужества наплевать на мнение Руби, потому что она как никогда испытывала симпатию к Сильвии Дельгадо и очень хотела стать ее подругой. Ей было безразлично, откуда приехала новенькая, из Италии или из Тимбукту.

Повернувшись к Энни, Руби принялась перечислять мыслимые и немыслимые поступки, которые якобы совершила Сильвия, лишь бы оправдать свое отношение к ней. Испугавшись, Энни замолчала.

Когда семестр подошел к концу, о Сильвии Дельгадо временно забыли, поскольку все готовились к Рождеству. В канун праздника компания Руби собиралась пойти в кино, однако Руби до сих пор не решила, что они будут смотреть. В субботу после окончания школьных занятий была запланирована поездка в Ливерпуль. У нескольких девочек намечались вечеринки.

Энни была еще больше занята по хозяйству. Она покупала продукты на неделю вперед: пачки печенья разных сортов, сливовый пудинг и фруктовый торт, который сама намеревалась покрыть сахарной глазурью, несколько банок консервированных фруктов. Энни очень хотела, чтобы в этом году в семье Харрисонов тоже отпраздновали Рождество, и даже купила маленькую искусственную елочку.

Однажды после школы сестры принялись развешивать елочные украшения. Их мать сидела на своем обычном месте, отвернувшись. Длинные темные волосы, обрамляющие ее необыкновенно моложавое лицо, ниспадали, словно фестоны дорогих портьер. Казалось, она ни на что не обращала внимания, даже когда Мари забралась на стол и с шумом забила гвоздь прямо над ее головой. Девочки очень удивились бы, если бы она вела себя иначе.

— О чем ты думаешь, мама? — все же спросила Энни, когда елка была украшена.

Девочка увидела, что мамины руки, лежащие на коленях, были крепко сжаты, а суставы пальцев побелели.

«Вероятно, она напугана», — с сожалением подумала Энни.

Мать ответила молчанием, и Мари презрительно произнесла:

— Нет смысла ее о чем-то спрашивать. Ты бы упала замертво, если бы она сказала хоть слово.

— Да тише ты!

Мари частенько отпускала бесцеремонные комментарии в адрес матери, нисколько не беспокоясь о том, что та могла все слышать.

— С какой стати? — спросила Мари. — Она все равно ничего не понимает.

— О чем ты говоришь?

Мари нетерпеливо взглянула на сестру.

— Ну Энни, ты же неглупая девочка. Ты что, действительно не понимаешь, что происходит? У мамы в серванте хранится множество таблеток. Она постоянно глотает их в течение дня.

— Ты имеешь в виду аспирин?

— Я не знаю, как они называются, однако таблетки отличаются по форме и цвету. Однажды я откусила от одной из них, пока мама была в ванной. У меня возникло приятное ощущение, казалось, что больше ничто не имеет значения, однако вскоре я уснула прямо во время фильма, а это ведь были «Поющие под дождем». — И надув губки, Мари добавила: — Я пропустила большую часть картины.

Она бросилась вверх по лестнице, чтобы приготовиться к свиданию. Мари тратила все свои карманные деньги на одежду и косметику. Спустя какое-то время, надев свой лучший наряд, она спустилась вниз.

Энни знала, что разговоры с Мари — пустая трата времени, да и отцу с матерью, похоже, не было до этого никакого дела. Вздохнув, она отправилась стряпать ужин — мать уже давным-давно ничего не готовила.

В день, когда школа Гренвиля Лукаса закрывалась на каникулы, устраивали традиционную вечеринку. Занятия заканчивались в середине дня. После обеда, во время которого подавали индейку, ученики переходили в гимнастический зал. Это был единственный день в году, когда им разрешалось не надевать школьную форму. Мари даже встала раньше обычного, поскольку никак не могла решить, в чем ей пойти.

Энни нарядилась в новую юбку-шотландку и свой любимый бледно-голубой трикотажный джемпер из толстой пряжи. В полдевятого обе сестры отправились на вечеринку, предвкушая предстоящее событие. Энни даже не догадывалась, что этому дню суждено было стать судьбоносным.

Девочки рассматривали друг друга с неподдельным интересом, оценивая одежду, когда в класс вошла Сильвия Дельгадо в очень красивом бирюзовом платье. Сшитое из высококачественной нежной шерсти, оно застегивалось на пуговках прямо под шеей, а широкие рукава, туго стянутые у запястья, заканчивались длинными манжетами. Широкий пояс из дубленой кожи выгодно подчеркивал невероятно тонкую талию.

Стоящая позади девочка открыла от изумления рот, невольно воскликнув:

— Ну разве она не прелестна!

Длинные русые волосы Сильвии были схвачены золотистым бархатным обручем, украшенным крошечными жемчужинами. Когда она села, Энни заметила, что ее ботинки, сделанные из дубленой кожи, на высоких каблуках! И внезапно ее собственные юбка и джемпер показались ей невероятно жалкими, однако возникшее в душе чувство зависти смешалось с зарождающейся тревогой. Такое одеяние наверняка сведет с ума Руби Ливси!

— Что это она о себе возомнила, вырядившись в школу, словно чертова манекенщица? — сказала Руби в пятый, а может, и в шестой раз.

Рождественский обед закончился, и они стояли в гимнастическом зале, глядя на танцующих. Мистер Пэрриш ставил пластинки Фрэнка Синатры. Сильвия Дельгадо не успевала сесть, как ее приглашали вновь, а вот к Руби и ее компании не приблизился ни один из мальчиков, и девочки танцевали друг с другом.

В Энни постепенно просыпался интерес к противоположному полу. Ей ужасно не нравилось танцевать с девчонками, и в особенности с Руби — это было то же самое, что толкать по кругу ломовую лошадь. К тому же ее раздражало то, что Мари, кружась, проносилась мимо них, причем каждый раз в объятиях нового партнера.

— Я ненавижу Сильвию! — со злостью прошипела Руби. — Если бы не она, эти мальчики танцевали бы с нами.

Энни не находила никакой логики в ее словах, ведь их было одиннадцать, а Сильвия — всего одна. Вскоре Энни пришла к выводу, что вечеринка закончилась полным провалом. Она с нетерпением ждала, когда часы покажут половину четвертого. Тогда она сможет выбросить свой бумажный колпак и уйти отсюда. Но она не собиралась идти домой. Они с девочками планировали прогуляться по магазинам. Хоть Руби и действовала ей на нервы, все же се общество было предпочтительнее компании безмолвной матери.

К тому времени как они добрались до Ватерлоо, стемнело, к тому же дорога, которая вела к реке Мерси, замерзла.

Несмотря на холод, девочки чувствовали себя счастливыми. То и дело они начинали петь «Белое Рождество» или «Я увидел, как мама целует Санта-Клауса». Чувствуя, однако, что у них челюсти сводит от холода, они прекращали пение, прыснув от смеха.

К Энни снова вернулось хорошее настроение. Было бы странно, если бы этого не произошло, ведь кругом висели украшения, горели разноцветные огни, а магазины были заполнены счастливыми людьми. Царила праздничная атмосфера, и от волнения у Энни кружилась голова.

Отовсюду доносились рождественские гимны. Девочки вошли на церковный дворик, где пять монахинь в черном одеянии стояли вокруг огромных яслей с фигурами в натуральную величину и во весь голос исполняли «Младенец в яслях». Большая толпа остановилась для того, чтобы спеть с ними.

Энни замерла, словно завороженная. Происходящее напоминало сцену с рождественской открытки. Церковный двор был окружен падубами, листья которых были слегка подернуты инеем. На ветках висели сверкающие фонари, а в искрящейся колючей листве переливались всеми цветами радуги яркие огни. Белоснежные накрахмаленные головные уборы монахинь напоминали гигантских бабочек, которые еле заметно вздрагивали, как будто хотели вот-вот упорхнуть. А над всем этим на фоне темно-синего неба виднелись ледяные капли дождя, похожие на крошечные танцующие звезды. Энни увидела настоящую звезду, которая, казалось, мерцала только для нее. Другие девочки уже ушли вперед.

— Давайте споем несколько рождественских песен, — закричала им вслед Энни.

Они остановились.

— Ужасно холодно, — пожаловалась Руби.

— Ну хотя бы одну! — взмолилась Энни. — Это все-таки Рождество.

— Ну хорошо, одну.

Монахини стали исполнять «Тихую ночь», которую все дружно подхватили. Энни пела на одном дыхании. Вдруг она почувствовала, как Сэлли Бейкер слегка подтолкнула ее локтем со словами:

— Кого я вижу!

Позади толпы стояла Сильвия Дельгадо, наблюдая за происходящим широко открытыми глазами, так же, как и Энни, околдованная этим действом. На итальянке было невероятно элегантное теплое замшевое пальто с меховым воротником.

Энни практически не слышала, как новость о появлении Сильвии облетела всех девочек. Она была очень раздосадована, почувствовав, как кто-то, схватив ее за плечо, прошептал:

— Ну же, скорей! Уходим отсюда.

— Почему? — спросила Энни. — Песня еще не закончилась!

И тут мужчина закричал гневным голосом:

— Смотрите, что сделали с бедной девочкой!

Руби и ее подруг нигде не было. Озадаченная Энни отошла от церкви и увидела, как они бегут вниз по улице, громко смеясь. Они исчезли в магазине «Вулворт», и когда она их наконец-то догнала, все еще продолжали потешаться.

— Что случилось? — спросила она.

— Руби толкнула Сильвию. Ты бы видела ее лицо!

Энни не произнесла ни слова. Она вдруг представила, как Сильвия стоит, с невинным видом наблюдая за прекрасной рождественской сценой, едва ли подозревая о том, что ей нанесут предательский удар в спину.

Девочки остановились у витрины, в которой была выставлена бижутерия, и стали обсуждать, что купить друг другу в подарок.

— Что бы ты хотела, Энни? — спросила Сэлли Бейкер.

— Я больше не желаю иметь с вами ничего общего, — холодно произнесла Энни.

Они с удивлением уставились на нее. Одна или две девочки смутились, поняв причину странного поведения Энни Харрисон, обычно отличавшейся добродушно-покладистым характером.

— Веселого Рождества! — с сарказмом в голосе сказала она. И, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вышла из магазина.

— Постой, Энни!… — кричали девочки ей вслед.

Монахини по-прежнему находились на территории церковного двора, однако Сильвии Дельгадо нигде не было.

Несколько минут спустя Энни уже стояла возле кинотеатра «Одеон» напротив гостиницы, где жила Сильвия. Движение транспорта здесь было достаточно оживленным, и медленно проезжающий двухэтажный автобус или же грузовик то и дело заслонял здание. Гостиница называлась «Гранд». Вполне подходящее название, подумала Энни, поскольку здание действительно впечатляло. Оно было трехэтажным, окрашенным в белый цвет, а окна второго и третьего этажей украшали маленькие черные балконы из кованого железа. На уровне первого этажа вдоль всего фасада тянулся навес в красно-черную полоску. Двери гостиницы были закрыты, и Энни засомневалась, был ли этот дом чем-то вроде шикарного ресторана или же все-таки гостиницей.

Она точно не знала, сколько времени простояла там, переминаясь с ноги на ногу и размахивая руками, пытаясь согреться. Время поджимало, и если она сейчас же не наберется мужества, то не успеет приготовить ужин. А Энни не хотела, чтобы отец, возвратившись домой в такой промозглый вечер, обнаружил, что ужин еще не готов.

В конце концов Энни сделала глубокий вдох и, лавируя среди машин, зашагала через дорогу.

Свернув за угол, девочка увидела маленькую дверь. Она позвонила и стала ждать, чувствуя, как от волнения сводит живот.

Вскоре ей открыла стройная женщина, в которой Энни узнала мать Сильвии. Она тоже была обаятельной, хоть и не такой красивой, как дочь, с более светлыми, чем у Сильвии, глазами и на несколько дюймов ниже. Ее русые волосы были коротко острижены, а лицо обрамляли симпатичные «перышки». На женщине были широкие черные брюки и розовая короткая блузка из атласа. Мать Сильвии добродушно улыбнулась.

— А Сильвия дома? — взволновано спросила Энни.

— Я слышала, как она пришла домой несколько минут назад. Ты ее школьная подруга? — Женщина излучала радость. — Входи в дом, дорогая. Скорей же, не стой на морозе.

— Спасибо. — Энни шагнула вперед, очутившись в чистом вестибюле.

Она заметила металлический радиатор, прикрепленный к стене, и сразу же поняла, почему мать Сильвии ходит по дому в атласной блузке в разгар зимы.

— И как же тебя величать? Пожалуйста, называй меня просто Сиси. Мое полное имя Сесилия. «Си» по-итальянски означает «да». Не выношу, когда друзья моей дочери зовут меня миссис Дельгадо, в такие моменты я чувствую себя старухой.

— Я Энни. Энни Харрисон.

— Пойдем, Энни. Я провожу тебя наверх, в комнату Сильвии.

Энни чувствовала себя неловко, когда миссис Дельгадо, Сиси, по-дружески взяла ее под руку, и они вместе поднялись по лестнице. Интересно, был бы прием столь же радушным, если бы мать Сильвии узнала, что Энни не перекинулась и парой слов с ее дочерью с тех пор, как та начала учиться в их школе?

Когда они добрались до площадки второго этажа, Сиси крикнула:

— Сильвия, дорогая, к тебе пришла одна из твоих подружек. — Она указала на следующий лестничный пролет. — Первая дверь направо. Через минуту я принесу кофе.

— Спасибо, миссис… то есть Сиси.

Энни заволновалась еще больше. Какой прием ее ожидает? Если Сильвия вдруг укажет ей на дверь, то удивляться тут нечему. Ведь с ее точки зрения Энни была приспешницей Руби Ливси, той самой, которая превращала ее жизнь в ад.

Энни уже собиралась постучать, как дверь неожиданно открылась. Сильвия окинула ее высокомерным взглядом. На ее нежной щеке виднелась безобразная красная царапина. Девочки молча уставились друг на друга.

— Привет, — произнесла Энни.

— Привет. А я все думала, зайдешь ты или нет. Я довольно долго наблюдала, как ты стоишь на противоположной стороне дороги. — Сильвия указала на окно.

Энни сделала глубокий вдох.

— Я пришла сказать, что не имею никакого отношения к тому, что с тобой произошло. Я узнала об этом уже после того, как все случилось. Тебе очень больно?

— Они подослали тебя, чтобы узнать об этом? — Сильвия выглядела разгневанной. — Вот уж не думала, что это их волнует.

— Нет-нет! — торопливо проговорила Энни. — Они не знают, что я здесь, а если бы и знали — меня мало заботит их мнение.

— К твоему сведению, вся моя голова в ссадинах. Хорошо еще, что я упала на спину, а иначе могла бы остаться без глаз. — Сильвия содрогнулась от этой мысли. — Я поранила щеку, уже когда меня вытаскивали. С Сиси случится припадок. Пока мне удавалось не показываться ей на глаза.

— Мне ужасно жаль, — пробормотала Энни.

— Правда? — Сильвия внимательно посмотрела на нее.

Энни кивнула.

Прекрасное лицо Сильвии озарилось улыбкой.

— Ну, в таком случае входи в комнату и присаживайся, Энни. Ведь именно так тебя зовут?

— Да.

Энни села в кресло. Замшевое пальто, которое было на Сильвии, сейчас лежало на подлокотнике.

— Боюсь, мое пальто испорчено, — печально сказала Сильвия. — Бруно купил мне его, сказав, что в Англии будет холодно.

— Бруно?

— Это мой отец. Пальто стоит двести тысяч лир.

— О боже!

Сильвия засмеялась. Ее смех был просто чарующим.

— Это не так уж и дорого, как кажется на первый взгляд, в пересчете на английские деньги всего около ста фунтов.

— О боже! — снова воскликнула Энни. Ее собственное пальто стоило восемь фунтов девять шиллингов одиннадцать пенсов.

— Это моя вина, — пожав плечами, сказала Сильвия. — Я откровенно хвасталась. Я надела свое самое элегантное платье и сапоги Сиси, потому что хотела утереть нос этим ужасным девчонкам. С какой стати я должна выглядеть, как серая мышка, лишь бы угодить им?

Теперь настала очередь Энни рассмеяться от души. Она позабыла, что совсем недавно была одной из тех «ужасных девчонок».

— Ты не смогла бы выглядеть как серая мышь, даже если бы очень постаралась!

Сильвия тряхнула головой с довольным видом. Взгляды девочек встретились, и Энни поняла, что лед растаял. Сильвия простила ее, и отныне они станут друзьями.

— Вся эта комната принадлежит одной тебе?

Энни только сейчас заметила кровать, помещенную под белым скошенным потолком. Комната была большая, от стены до стены устланная коврами кремового цвета. Тут же находились платяной шкаф и деревянный туалетный столик нежно-кремового цвета, письменный стол и два кресла.

— Это спальня-гостиная, — объяснила Сильвия.

— Она обалденная! — на выдохе произнесла Энни. — Как у кинозвезды.

У Сильвии был даже собственный граммофон с кучей пластинок. Среди личных вещей — зеркала на серебряной подставке и щетки для волос, а также нескольких флаконов с духами и симпатичных стеклянных аксессуаров — стояло перламутровое распятие. Сильвия была католичкой. А это означало, что у них с Энни было нечто общее.

— А что это такое? — спросила гостья, указав на маленький деревянный щит.

— Это герб нашей семьи, — пояснила Сильвия. — Пожалуйста, не говори никому в школе, что мой отец граф. У него в баре имеется еще один щит, и он считает невероятно забавным рассказывать всем, что он граф и коммунист одновременно. Бруно очень общительный. Он любит принимать участие в спорах, особенно если дело касается политики. Вот почему он купил отель «Гранд» — чтобы иметь аудиторию, всегда готовую выслушать его идеи. Деньги его не интересуют. У нас их хоть болото пруди.

— Пруд, — поправила Энни. — Надо говорить «пруд пруди».

На мгновение воцарилась тишина, а затем Сильвия робко спросила:

— Что ты делаешь в субботу, Энни?

— Ничего.

Энни твердо решила не иметь больше ничего общего с Руби Ливси. Это решение наверняка повлечет за собой массу неприятностей, однако ей было все равно. Вдвоем с Сильвией они справятся с этой проблемой.

— Я еще не купила ни одного подарка. Я тут подумала… А как ты смотришь на то, чтобы пройтись по магазинам в Ливерпуле? Мы могли бы там позавтракать, а потом пойти в кино.

— С огромным удовольствием! — воскликнула Энни.

В это время в комнату вошла Сиси, неся кофе и тарелку с шоколадным печеньем. Она вскрикнула от ужаса, увидев расцарапанное лицо дочери, и тотчас принесла дезинфицирующее средство и вату.

— Я поцарапалась, наткнувшись на ветку, — объяснила ей Сильвия.

— Ах ты, глупая девчонка! — с любовью произнесла Сиси, промывая рану.

Энни хотела бы жить в такой же комнате, как у Сильвии, а также носить пальто за двести тысяч лир, однако больше всего на свете она мечтала иметь мать, которая не осталась бы безучастной, если бы ее дочь поранилась. «Моя мама не заметила бы, даже если бы я пришла домой, неся голову под мышкой», — подумала Энни.

ГЛАВА 5

В субботу в десять часов утра Энни ожидала на станции в Си-форте прибытия ливерпульского поезда. Девочки договорились, что Сильвия сядет на него в Ватерлоо, и в пять минут десятого они должны были встретиться в первом купе. На улице было холоднее обычного. В безоблачном голубом небе светило яркое солнце нежно-лимонного цвета с четко очерченными краями.

Энни подумала о постиранной накануне вечером одежде, которая в большом количестве сушилась на специально предназначенном для этого приспособлении на кухне, о кладовой, до отказа заполненной продуктами, и о говяжьей запеканке, томящейся в духовке. Папе уже не приходилось ничего делать по хозяйству, когда он приходил с работы домой. Он мог почитать газету или посмотреть спортивную передачу по телевизору, который они недавно приобрели лишь благодаря настойчивости Энни. Даже Мари осталась вечером дома, чтобы посмотреть праздничное представление.

Энни уставилась на стрелку семафора, желая, чтобы та поскорее опустилась, и слегка пританцовывала, поскольку еще никогда не чувствовала себя такой счастливой. На следующей неделе наступит Рождество, а сегодня она едет в город со своей подругой! На платформе напротив стоял носильщик, с изумлением наблюдая за ней.

— На дворе декабрь, а кто-то, как я вижу, радуется так, словно пришла весна, — закричал он, обращаясь к Энни.

Серебристые рельсы загудели, стрелка опустилась, и через несколько минут поезд подошел к платформе. Сильвия оказалась в том самом месте, о котором они условились! На ней было красное пальто из ангорской шерсти, на голове — белоснежная меховая шапочка. Сильвия выглядела такой же счастливой, как и Энни.

Накануне праздников Ливерпуль казался просто восхитительным. Из каждого магазина несмолкающим потоком лились рождественские гимны. На тротуарах было множество людей. Держа в руках пакеты с подарками, они с трудом прокладывали себе путь в толпе.

Прежде всего девочки купили анонс фильмов кинотеатра «Эхо». Сидя в кафе «Кардомах» за чашечкой кофе, они взволнованно просматривали список. Чтобы успеть на дневной сеанс, им следовало поторопиться.

— Какой фильм ты хотела бы посмотреть? — спросила Сильвия.

— А ты?

— Я бы с удовольствием посмотрела «Три монетки в фонтане». Действие происходит в Риме, а я ужасно скучаю по Италии.

— Тогда мы на нем и остановимся.

— Ты уверена?

— Абсолютно, — твердо произнесла Энни. — Я видела фильм «Маленькие женщины» с участием Россано Брацци и считаю, что он просто потрясающий.

— В следующий раз твоя очередь выбирать. Ну а пока, как только мы допьем кофе, я бы хотела, чтобы ты отвела меня в «Джордж Генри Ли». По мнению Сиси, это лучший магазин в Ливерпуле.

Во время своих немногочисленных вылазок в город Энни так и не отважилась зайти в этот магазин, испугавшись заоблачных цен. Однако Сильвия, очутившись там, стала тратить деньги с такой бешеной скоростью, что у Энни просто перехватило дух. Сильвия купила черную замшевую сумочку для Сиси, шелковый шарф в подарок Бруно, а также пушистую белую шаль для бабушки.

— Дедушка и бабушка прилетают к нам на Рождество, — пояснила она. — Что же мне купить для дедушки?

Девочки отправились в отдел мужской одежды, где после долгих раздумий Сильвия наконец остановила свой выбор на кашемировом пуловере.

— А ты что, не собираешься покупать подарки? — какое-то время спустя поинтересовалась она у Энни.

— He здесь, — сказала Энни, покраснев. Она сэкономила около пяти фунтов, скрупулезно откладывая по шиллингу в неделю из своих карманных денег в течение целого года. — Я сделаю покупки в менее дорогом магазине.

Сильвия смутилась.

— Какая же я бестактная! Давай пойдем в другое место. Показывай дорогу.

Направляясь к выходу, девочки держались за руки.

У витрины с украшениями Сильвия замедлила шаг.

— Скажи, мы ведь будем обмениваться подарками? Я хотела бы купить тебе один из тех браслетов.

Браслеты стоили целых четыре фунта, девятнадцать шиллингов и шесть пенсов.

— Нет-нет, спасибо, — поспешно сказала Энни. — Они прелестны, но твой подарок не должен быть дороже моего. А я не могу позволить себе такую роскошь.

Сильвия понимающе кивнула.

— А как насчет вон тех симпатичных кулонов? Они стоят всего девять шиллингов и одиннадцать пенсов. Это не слишком дорого?

— Это половина английского фунта.

Энни внимательно посмотрела на подвески.

— Вот этот кулон, в виде орхидеи, идеально подошел бы тебе, Энни. Ты сама как орхидея. Такое впечатление, что ты постоянно меняешь цвет. Твои волосы то рыжие, то вдруг при другом освещении становятся золотистыми. То же происходит и с глазами — они то голубые, то серые.

Энни чувствовала себя так, словно вот-вот расплачется. Никто прежде не делал ей таких комплиментов.

— Мне бы очень хотелось иметь такой кулон, — чуть слышно произнесла она.

— Через пятьдесят лет, — с задумчивым видом проговорила Сильвия, — ты заглянешь в свою шкатулку и увидишь там эту маленькую орхидею, к тому времени уже старую, заметно потускневшую, с налетом ржавчины, и она напомнит тебе о Сильвии Дельгадо и об этом дне.

— Для такой юной леди это очень глубокомысленное высказывание, — заметил пожилой продавец, заворачивая покупку в тонкую бумагу и пряча ее в картонную коробку.

— Спасибо, — кротко поблагодарила Сильвия.

Энни заметила кулон в виде розы. Она еще никогда не покупала подарки своей матери — это казалось напрасной тратой времени.

— Я тоже куплю кулон, — порывисто произнесла она. — Розочка для Розы!

Некоторое время спустя, когда девочки обедали в ресторане «Оуэн Оуэн», Энни спросила:

— А почему ты не пошла в частную школу, ведь вы очень богаты?

Сильвия поморщилась.

— Потому что Бруно не доверяет частному образованию. Он считает, что образование должно быть доступно каждому, независимо от того, беден ты или богат. Никому нельзя платить за учебу. Причем Бруно придерживается аналогичного мнения в отношении большинства вещей. Когда Сиси была беременна, он настоял на том, чтобы она разрешилась от бремени в местной больнице, в которой ей пришлось мучиться несколько дней подряд, поскольку врачи реагировали медленно и с большой неохотой. А потом ее поместили в палату с крестьянками, которые ее люто возненавидели. Вот почему я единственный ребенок в семье. Моя мама так намучилась, что поклялась больше не иметь детей.

— Бруно быстро бы нашел общий язык с тетушкой Дот и дядюшкой Бертом. Они оба члены лейбористской партии.

— Что-то я сомневаюсь, — мрачно сказала Сильвия. — Он терпеть не может социалистов, практически так же, как и фашистов. Не знаю точно, но это как-то связано с вопросом о государственной собственности, банками, акциями и капитализмом. — Она взглянула на свои миниатюрные золотые часы. — До начала фильма осталось еще полчаса. Этого времени хватит на то, чтобы ты показала мне Сент-Джордж-Холл.

От удивления Энни открыла рот.

— А почему тебе хочется посмотреть на него?

— Бруно сказал, что это одно из красивейших зданий в Европе.

— Правда? — Энни не замечала в нем ничего выдающегося. — Я ведь еще не купила тебе подарок! — Она выбрала галстук для папы, сережки для Мари, набор носовых платков для Дот, а для дядюшки Берта — табак.

— Но я же сказала тебе, что мне бы хотелось получить в подарок те красные перчатки.

Энни сморщила нос.

— Но ведь они со временем износятся, и однажды ты просто выбросишь их. А мне хочется подарить тебе что-то, что прослужит долгое время, вот как этот кулон.

— Может, поищем что-нибудь по дороге к Сент-Джордж-Холлу?

Однако к тому времени, как опустился занавес и Фрэнк Синатра проникновенно спел последние ноты запоминающегося лейтмотива, Энни так и не купила Сильвии подарок.

Сильвия плакала. Эта картина напомнила ей о родине.

— Какая красивая музыка, — сказала она, шмыгнув носом. — Мне кажется, я могла бы слушать ее вечно.

И тут Энни в голову пришла блестящая мысль.

— Я подарю тебе на Рождество пластинку! И через пятьдесят лет, когда я загляну в свою шкатулку и вспомню о тебе, ты, в свою очередь, поставишь песню «Три монетки в фонтане» и подумаешь обо мне!

После такого великолепного дня переступить порог собственного дома на Орландо-стрит было настоящей мукой. «Словно заходишь в склеп», — печально подумала Энни. Телевизор был включен, но работал без звука. Отец поднял голову, но не произнес ни слова. Мама по-прежнему сидела отвернувшись. Энни вдруг стало любопытно, разговаривали ли они друг с другом, оставшись наедине.

Мари, как обычно, отсутствовала. Энни тоже могла бы прийти еще позже, если бы пожелала. Ее пригласили на вечеринку, но поскольку Руби Ливси наверняка будет там, Энни решила остаться дома и посмотреть телевизор.

Она поднялась наверх, чтобы распаковать подарки. Энни еще не вручила Сильвии пластинку. Она открыла коробочку, в которой лежал кулон в виде розы, и дотронулась до маленьких лепестков. Внизу, в холле, послышался звук папиных шагов, а затем хлопнула дверь. Должно быть, он пошел в магазин.

Энни так и не поняла, что же толкнуло ее тогда сделать то, что она сделала. Она совершенно не помнила, чтобы ее одолевали какие-то предчувствия в тот момент, когда за отцом захлопнулась дверь. Внезапно она очутилась рядом с матерью, глядя на нее сверху вниз и восхищаясь ее моложавым лицом. Какой же она была красавицей! Роза нисколько не постарела, в отличие от своего мужа. Она выглядела гораздо моложе, чем Сиси, которая, по словам Сильвии, тратила целое состояние на кремы от морщин. Энни заметила детский изгиб подбородка матери, ее длинные темные ресницы. «Какая жалость, — горько подумала она. — Бесцельно прожитая жизнь».

— Мам, — громко сказала Энни. — У меня для тебя подарок.

Мать не пошевелилась.

— У меня для тебя подарок, мама, — повторила девочка. Опять никакой реакции. Наклонившись, она повернула к себе ее застывшее лицо. — У меня для тебя подарок. Он стоит девять шиллингов и одиннадцать пенсов, и ты должна взять его! — закричала Энни. Она опустилась на колени, и лицо матери оказалось на одном уровне с ее глазами. Энни хотела во что бы то ни стало докричаться до нее. — Посмотри, мама, это кулон в виде розы. — Энни вытащила подарок из коробки. — Розочка для Розы. Я купила ее, потому что она красивая. Ну пожалуйста, мамочка, возьми мой подарок.

Открыв глаза, мать пристально посмотрела на Энни. Девочка взглянула в серые глаза, различив там маленькие островки из серебра и золота, о которых прежде не догадывалась. Мама вскрикнула, будто никогда прежде не видела Энни…

— Позволь мне надеть это на тебя, мама.

Дрожащими руками она потянулась к маминой шее и застегнула замок. Мама стала ощупывать маленький розовый кулончик.

— Вот так! — довольная собой, произнесла Энни. — Выглядит чертовски красиво.

— Спасибо, — прошептала Роза.

Энни почувствовала, как у нее запершило в горле. Она по-прежнему сидела у ног матери, положив голову ей на колени. Медленно, как будто исподтишка она скользнула руками по тонким ногам матери, а потом вдруг обняла их.

Мать и дочь долго оставались в таком положении. А потом Энни почувствовала, как все ее тело затрепетало, ощутив нежное, едва заметное движение, и через секунду мать уже гладила ее по голове.

— О, мама! — прошептала девочка.

А затем послышался звук открывающейся двери — это возвратился отец. Роза резко убрала руку. Подняв глаза, Энни увидела, что мать снова отвернулась.

Девочка вскочила на ноги. Что это значит? Неужели все эти годы мать просто притворялась, а ее болезнь — сплошной обман, как и предполагала Дот? Почему Роза, услышав звук открывающейся двери, сразу же убрала руку?

Неужели душу ее матери и вправду переполняют ненависть и любовь, и она намеренно самоустранилась с одной-единственной целью — наказать папу? А может, она все-таки корит себя? В любом случае это несправедливо, — с горечью подумала Энни.

В конце концов она решила, что, скорее всего, ей это показалось. Мама вовсе не гладила ее по голове, во всяком случае, все было не так, как ей это представлялось. Это произошло непроизвольно, и мама просто не отдавала себе отчета в том, что делает.

В канун Рождества Энни, засунув пластинку под мышку, отправилась в гости к Сильвии, предварительно заручившись разрешением отца задержаться у нее допоздна. После того как отель «Гранд» закроется, все собирались пойти в церковь, даже Бруно, который, как сказала Сильвия, обещал воздержаться от презрительной ухмылки. Он предложил отвезти Энни домой на машине. Энни с нетерпением ждала наступления этого вечера с тех пор, как Сильвия пригласила ее в гости.

— Если у тебя нет планов на рождественский вечер, почему бы тебе не прийти к нам на праздничный ужин? Мы будем слушать пластинки и болтать.

Несмотря на то что пробило половину восьмого, в окно отеля Энни увидела, что там уже полным-полно клиентов. Все столики были заняты, а у барной стойки толпились люди. Шум стоял просто оглушительный.

Завернув за угол, девочка позвонила в дверь. Ей пришлось сделать это дважды, прежде чем Сильвия открыла. Энни очень удивилась, увидев, что на ней было простое черное платье и белый фартук. Царапина на щеке заметно побледнела.

— О Энни! — воскликнула Сильвия. — Жаль, что я не смогла предупредить тебя о том, что ужин отменяется!

У Энни опустилось сердце.

— Что-то не так? — спросила она.

— Дело в том, что сегодня не пришли две официантки. — Сильвия потянула подругу в вестибюль. — И в настоящий момент мы все здесь: кто в лес, кто по опилки.

— Не по опилки, а по дрова. — Энни сделала попытку улыбнуться.

— В номере «люкс» ужинают тридцать человек, да и в маленькой комнате в пабе тоже вечеринка. Мне очень жаль, Энни, я с таким нетерпением ждала сегодняшнего вечера, но не могу же я бросить Сиси, когда у нее только одна помощница.

— Я тоже могла бы помочь, — предложила Энни, молясь лишь о том, чтобы от ее помощи не отказались. Она готова была сделать все, что угодно, лишь бы не возвращаться на Орландо-стрит.

— Сильвия! — нетерпеливо закричала Сиси. — Тарелки с супом уже на подносе.

— Иду! — громко отозвалась Сильвия. Она недоверчиво посмотрела на Энни. — Конечно, нам не помешает еще одна пара рук, однако это не самый лучший способ встретить Рождество.

— Да мне абсолютно все равно, что делать.

Сильвия по-прежнему глядела на нее скептически.

— Ты уверена?

Энни закивала головой, вложив в это движение весь энтузиазм, на который только была способна.

— Абсолютно!

— В таком случае вешай пальто и отправляйся на кухню.

— Сильвия!!! — завопила Сиси.

Кухня представляла собой длинную комнату, расположенную в глубине здания. На печке, состоящей из восьми конфорок, стояло несколько кастрюль, а из-под дребезжащих крышек валил пар. Сиси, облачившись в спецодежду, разгоряченная и вспотевшая, нарезала огромную индейку. Какая-то женщина средних лет, одетая так же, как и Сильвия, как раз выходила с подносом, на котором как-то очень уж неустойчиво и кучно стояли тарелки с супом.

— Энни вызвалась нам помочь, — сказала Сильвия.

— Отнеси бутерброды в паб, — отрывисто проговорила Сиси.

— Я покажу тебе, куда идти. — Сильвия тоже взяла поднос с тарелками.

Когда девочки поднимались по лестнице, она сказала:

— Дедушка и бабушка отдыхают. Их самолет задержался, а потом еще и поезд опоздал, поэтому они приехали очень уставшие. Вот мы и пришли. — Она кивнула в сторону двери.

Энни постучала. За дверью слышался несмолкаемый гул, однако никто не отвечал, поэтому она осторожно приоткрыла дверь и вошла.

В комнате было накурено. Дюжина человек, сидящих в креслах, похоже, отчаянно спорили. При виде подноса их руки тотчас потянулись за сэндвичами, и вскоре Энни уже держала в руках совершенно пустое блюдо.

Кто-то закричал:

— Послушайте, мисс, мы хотели бы повторить горячительные напитки. — Тут мужчина обратился к остальным. — Что бы вы хотели выпить?

— Я буду пиво.

— Я тоже.

— А мне виски с имбирем.

Многочисленные заказы посыпались с молниеносной быстротой, поэтому Энни едва успевала их запоминать: четыре пива, три сидра, одно виски с имбирем, две порции джина с тоником, крюшон, апельсиновый ликер.

Повторяя все это себе под нос, она помчалась обратно на кухню.

— Четыре пива, три сидра… — Она бросилась лихорадочно искать листок бумаги и карандаш, а найдя, все записала, тотчас вздохнув с облегчением.

— Вот так-так! — сказала Энни, вытирая пот со лба. — Гости из паба хотят вот это.

И с этими словами она вручила список Сиси.

— Отнеси его хозяину в бар, — язвительным тоном произнесла Сиси. — Скажи, что это для его чертовых друзей-марксистов. Стоит хоть раз обслужить их заказ, и этому не будет конца. Я просто не решилась подать им всю еду сразу, иначе они мгновенно все проглотили бы и захотели еще.

После того как Энни перепробовала несколько дверей, она наконец-то нашла бар. Войдя внутрь, Энни отдала заказ высокому невероятно красивому человеку с гладкими черными как смоль волосами и лицом греческого бога, который, как она предположила, и был Бруно.

— Это для людей из паба, — закричала она.

— Кто ты и почему не в форме? — Однако искорки смеха, промелькнувшие в его карих глазах, давали полное право усомниться в резком тоне заданного вопроса.

— Я Энни, подруга Сильвии, — пояснила девочка. — Я должна бежать, мне надо еще кое-что сделать.

Это «мне надо еще кое-что сделать» растянулось на три часа. Конечно же, совсем не так Энни ожидала встретить Рождество, однако она получила от всего этого невероятное удовольствие. Она приготовила еще сэндвичей, когда «эти чертовы марксисты» заявили, что им абсолютно нечего есть, а также помогла помыть и насухо вытереть посуду.

Было почти пол-одиннадцатого, когда Сиси наконец обессилено опустилась в кресло, причитая:

— Ну почему я позволила Бруно приобрести эту гостиницу? Мне никогда в жизни не приходилось так тяжело работать. — Внезапно ее взгляд упал на Энни. — Что ты тут делаешь?

— А кто, по-твоему, приглядывал за этими чертовыми марксистами? — засмеявшись, сказала Сильвия.

— Так это была ты, Энни, дорогая? Я была настолько занята, что даже не заметила этого.

— Вы не возражаете, миссис Дельгадо, если я пойду домой? — спросила официантка.

— Ну конечно, миссис Парсонс. Хотите, чтобы вас подвезли? — Постепенно Сиси вернулась к своему обычному состоянию, снова став очаровашкой.

— Нет, спасибо. Я живу рядом, за углом.

— Ну тогда скажите, сколько я вам должна? Хозяин настаивает, чтобы я заплатила в двойном размере, поэтому пяти фунтов, думаю, будет достаточно. А сколько получилось чаевых?

— Целая горсть серебра от гостей из номера «люкс». — И с этими словами Сильвия указала на тарелку с монетами, стоящую на столе. — Возьмите все, миссис Парсонс.

— О, я так не могу, мисс. Вы ведь выполнили половину работы. — Официантка жадно посмотрела на деньги.

В конце концов миссис Парсонс позволила себя уговорить и высыпала монеты в сумку.

— Счастливого Рождества! — радостно воскликнула она, покидая их.

— Эти чертовы марксисты не оставили ни пенни чаевых, — недовольно фыркнула Сильвия. — Держу пари, они бы сказали, что рабочим нужно больше платить, а не надеяться на чаевые.

— Да они просто слишком скупые, чтобы делиться с кем-то, — с отвращением сказала Сиси. — Ах да, Энни! Кажется, я припоминаю одну рыжеволосую девочку, которая всю ночь носилась туда-сюда как угорелая и перемыла целую гору посуды. Я настаиваю на том, чтобы твоя усердная работа была как следует оплачена. Ты, конечно, пробыла здесь меньше, чем миссис Парсонс, но в отличие от нее не получила чаевых. — И с этими словами она протянула Энни пятифунтовую банкноту.

— Вообще-то я ни на что не рассчитывала, — чуть слышно произнесла Энни.

— Нам пришлось бы заплатить в два раза больше, если бы другие официантки все-таки пришли. — Сиси категорически отказывалась взять деньги обратно.

— Большое спасибо, — сказала Энни, подумав: «Целых пять фунтов!!!»

Тут на пороге появился Бруно.

— Как все прошло, дорогая?

— Даже не смей произносить слово «дорогая», — резким тоном ответила Сиси. — Мы работали не покладая рук, пока ты развлекался за барной стойкой.

Бруно засмеялся и послал ей воздушный поцелуй. Несмотря на раздражение, Сиси улыбнулась и тоже ответила ему воздушным поцелуем. Энни вздохнула — это показалось ей ужасно романтичным. Было очевидно, что родители Сильвии очень любят друг друга.

— Думаю, пора будить стариков, — устало произнесла Сиси. — Ума не приложу, как можно спать при таком шуме. Что касается вас, девочки, ешьте, что душа пожелает, а в холодильнике стоит открытая бутылка вина.

Сильвия положила на тарелку целую гору сосисок, запеченных в тесте, и сладкие пирожки.

— Ну же, пойдем, Энни. Умираю, хочу послушать свою пластинку.

Поднимаясь по лестнице, она вдруг остановилась.

— Отсюда можно видеть все, что происходит внизу. Именно так Бруно следит за баром, когда находится за его пределами.

Энни не заметила окна прямоугольной формы, расположенного на стене вверху. Девочки сели на ступеньки и заглянули в него. Бар был, как никогда, переполнен людьми, и новые клиенты продолжали приходить. Некоторые посетители спьяну пели, а откуда-то донесся звук разбившегося стекла.

— Как правило, в это время мы уже закрываемся, — объяснила Сильвия, — но в канун Рождества приходится работать дольше. Да и народу здесь в обычное время не так много. Вряд ли кто-нибудь из собравшихся принадлежит к числу наших постоянных клиентов, а один или двое обязательно начнут буянить. И если они не утихомирятся, Бруно, не раздумывая, вышвырнет их вон. Он очень разборчиво относится к тому, кого приглашать в свой бар. — При этих словах она указала пальцем в окно. — Видишь вон ту компанию? Они выглядят ужасно вульгарно и явно перебрали лишнего.

Энни посмотрела в указанном направлении. Посреди комнаты за столом сидели шесть мужчин и две девушки. Она увидела, как один мужчина, задев бокал локтем, столкнул его на пол. Однако он даже не заметил этого, поскольку был слишком занят беседой с девушкой, сидящей рядом с ним. Она сказала ему что-то, и он, засмеявшись, жадно впился в ее губы.

— О боже!

Энни почувствовала, как в ее жилах стынет кровь. Это была Мари! На ней был черный джемпер, подчеркивающий ее округлившуюся грудь. Энни так и ахнула, когда мужчина, сидевший по другую сторону от ее сестры, со злостью оттолкнул первого. Было очень похоже на то, что все закончится потасовкой. Впрочем, Мари выглядела совершенно равнодушной. Казалось, ей было просто весело, и, откинув голову назад, она громко засмеялась, когда второй мужчина прижал ее к себе. А в это время первый кавалер встал и шатающейся походкой побрел в сторону мужского туалета.

— Что-то не так? — спросила Сильвия.

Энни беспомощно кивнула.

— Девочка в черном джемпере — моя сестра!

Сильвия нахмурилась.

— Но ты же говорила, что твоя сестра учится в школе Гренвиля Лукаса и что она младше тебя!

— Это она, наша Мари. И ей всего тринадцать.

— Но она выглядит гораздо старше. Может, сказать Бруно? Он сию же минуту выставит их за дверь. Он очень строг в отношении таких вещей.

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делала.

Энни почувствовала, что больше не может наблюдать за этой сценой. Как же ей поступить?

— Ну же, пойдем, Энни, — ласково сказала Сильвия. — Я поставлю новую пластинку, и ты обо всем мне расскажешь.

Энни вернулась домой в полвторого ночи. На душе у нее было легко. Она рассказала Сильвии обо всем, начиная с того, как они жили у Дот и как переехали на Орландо-стрит, и заканчивая тем, как на днях мать погладила ее по голове, а вернее, ей так показалось. Было таким облегчением поделиться с кем-то своими проблемами.

Энни крадучись поднялась к себе наверх и, не включая свет, чтобы не разбудить сестру, стала на ощупь искать свою рубашку. Однако как только ее глаза привыкли к темноте, она поняла, что кровать Мари пуста. Но где же она?

Несмотря на то что Энни очень устала, она никак не могла уснуть. Девочка беспокойно ворочалась в постели, думая о сестре. Люди, с которыми Мари проводила время, были отнюдь не «мальчиками», а взрослыми мужчинами. Было ли им известно, что ей всего тринадцать лет?

Постепенно Энни стала проваливаться в сон, но неожиданно вздрогнула, проснувшись от резкого звука. Она привстала, пытаясь понять, что это за шум. Кто-то бросал в окно камешки. Мари!

Энни встала с кровати. Ее сестра стояла во дворе, собираясь швырнуть очередной камень. Энни сбежала вниз и впустила ее в дом.

— Где, скажи на милость, ты пропадаешь? — спросила она.

— Со мной все в порядке, — весело сказала Мари. — Спасибо, сестренка. Я забыла ключ, а мне не хотелось будить нашего старого дурака.

— Он не старый и не дурак, — прошептала Энни, когда они очутились в спальне. — Наш отец — бедный беспомощный человек, который изо всех сил старается ради нас.

— Да неужели! — язвительно произнесла Мари. Она бросила одежду на пол и натянула ночную рубашку. — Спокойной ночи, Энни. Веселого Рождества, — все тем же ехидным тоном сказала она, залезая в постель.

— Я видела тебя в отеле «Гранд», — сказала Энни.

Мари икнула.

— Не может быть! А что ты делала в отеле «Гранд», мисс Золушка?

— Там живет моя подруга. Я помогала на кухне.

Мари даже привстала в постели.

— Так ты водишь дружбу с этой итальянкой? Ну и какая она?

— Сейчас я задаю вопросы! — резанула Энни. — Что ты делала в компании тех ужасных взрослых парней? На вид им, по меньшей мере, лет двадцать пять.

Мари недовольно фыркнула.

— Не суй нос в чужие дела!

— Я чуть со стыда не сгорела, увидев, как мужики лапают мою сестру. У нас не такая уж неблагополучная семья, чтобы ты вытворяла столь ужасные вещи. Ты могла бы остаться дома и посмотреть телевизор.

— Но ты же не сделала этого.

— Я работала, — скромно сказала Энни.

— И что ты имеешь в виду, говоря, что у нас не такая уж неблагополучная семья? — насмешливо поинтересовалась Мари и грубо засмеялась. — Ты что, ослепла? На дворе Рождество, и если бы мы сами не украсили комнату, ничто в этом доме не указывало бы на приближение праздника. И так было всегда, даже когда мы были детьми, ни подарков — ничего! — Подавшись вперед, она сердито сказала: — Как только я стану достаточно взрослой, я пулей вылечу из этого дома, чтобы больше никогда сюда не вернуться.

Энни тяжело вздохнула. Ей нечего было возразить. Мари говорила правду. Энни снова стала засыпать и вдруг услышала, как голос, в котором смешались отчаяние и боль, тихонько произнес:

— Я должна заставить кого-нибудь полюбить себя, Энни. Именно это я и делала сегодня вечером — искала человека, который бы полюбил меня.

— Я люблю тебя, Мари, — поспешно сказала Энни.

Конечно, они с сестрой не были близки так, как ей бы того хотелось, поскольку их характеры отличались друг от друга, однако Энни искренне любила Мари.

— Это все из-за них! — Мари вдруг заплакала. — Из-за своих родителей я чувствую себя невидимкой, как будто меня нет на свете. Тебя это вряд ли касается, поскольку ты занимаешься делом. Ты стараешься быть полезной, чтобы они не забывали, что ты есть, однако если я вдруг завтра исчезну, никто даже не заметит этого.

Энни забралась в постель к сестре.

— Все хорошо, милая. Все хорошо. — Энни пыталась придумать слова, чтобы подбодрить свою сестренку, но ей ничего не приходило в голову. — Все хорошо, — снова сказала она.

Спустя несколько минут девочки быстро уснули, крепко обняв друг друга.

В тот день, когда возобновились занятия, Энни и Сильвия встретились в школьном дворе, чтобы вместе столкнуться с неизбежной бурей. Взявшись за руки, они гордо прошли через ворота, ожидая взрыва, однако Руби Ливси нигде не было видно, да и вообще никто не проявлял к ним ни малейшего интереса.

В недоумении девочки бродили по игровой площадке, по-прежнему держась за руки. Спустя какое-то время к ним подошла Сэлли Бейкер.

— Привет, Энни. А почему ты не пришла на мою вечеринку? — И не дожидаясь ответа, она продолжала: — Ни за что не догадаешься, что случилось. Руби уехала. Она получила работу на бисквитной фабрике Джейкоба. Я ужасно этому рада, она мне никогда не нравилась.

Теперь место Руби заняла другая девочка из этой же компании, объединив всех вокруг себя.

— В канун Рождества наша Брайан была в отеле «Гранд». Сильвия, ты не говорила, что твой отец граф. Правда же, отличная новость насчет Руби? А кто хочет мятный леденец? Я обнаружила их целую коробку в своем чулке с рождественскими подарками.

ГЛАВА 6

Томми Галлахер женился на Дон О'Конел летом 1956 года вскоре после того, как отслужил в армии. Дон была худощавой. Из-за того, что невеста Томми использовала просто немыслимое количество теней и наносила слишком много помады, она походила на актрису. Поскольку у нее не было сестер, она попросила Энни и Мари быть на ее свадьбе подружками невесты.

— А теперь что касается платьев, — сказала Дот, напустив на себя важный вид. — Дон нравится голубой цвет.

— Голубой — это прекрасно, — блаженно произнесла Энни. Она согласилась бы и на черный, поскольку была очень взволнована.

— О деньгах не волнуйтесь, — заверила их Дот. — Я переговорю с Кеном. По-моему, я единственный человек, который способен до него достучаться. Берт говорит, это потому, что у меня самый проникновенный голос в мире.

Платья купили со скидкой в магазине «Оуэн Оуэн», в котором Дон работала в отделе женского белья. Они были сшиты из нежно-голубого сатина, с глубоким вырезом, широкой юбкой и темно-голубым поясом.

— Потом их можно будет переделать, — сказала Дот. — Когда вы станете взрослее, сможете ходить в них на танцы.

— Везет же тебе! — с завистью сказала Сильвия, когда услышала об этом. — Я бы тоже хотела быть подружкой невесты.

— Ты можешь сделать это у меня на свадьбе, — предложила Энни.

— А ты на моей! Интересно, кто из нас первой выйдет замуж?

— Ты, — убежденно произнесла Энни.

Сильвию пригласили на свадьбу, и она весь вечер демонстрировала Энни содержимое своего огромного гардероба.

— Какое платье тебе нравится больше всего? Возможно, следует купить что-нибудь новенькое. О боже! — растерянно воскликнула Сильвия. — Я не знаю, что мне надеть!

Энни засмеялась.

— Просто у тебя слишком много нарядов, вот в чем проблема. А платье персикового цвета действительно тебе к лицу.

— Правда? Тебе не кажется, что оно меня старит — или, может, молодит?

— Это как раз то, что надо, — заверила ее Энни. — Ты слишком высокого мнения о себе.

Их дружба к этому времени достигла той стадии, когда они могли критиковать друг друга, не боясь обидеть. Сильвия в ответ высунула язык.

Энни никогда прежде не слышала, чтобы мама с папой спорили. И сейчас это не было похоже на обычный спор. Мама не произносила ни слова, а отец все говорил и говорил своим охрипшим за последнее время голосом, больше напоминающим голос старика.

— Но ты должна, должна, — настаивал он. Спустя какое-то время он вошел в кухню и устало сказал Энни: — Я бы хотел, чтобы ты купила матери платье, в котором она пойдет на свадьбу к Томми. Сколько, по-твоему, оно может стоить?

Так вот оно что!

— Хорошо, папа, — сказала Энни фальшивым голосом, которым она иногда разговаривала с отцом. — Маме понадобятся туфли, а также шляпка, — думаю, можно уложиться в пятнадцать фунтов. Завтра сразу же после школы я пройдусь по магазинам. Не волнуйся, я обязательно подберу ей что-нибудь красивое.

Отец вздохнул.

— Ты хорошая девочка, Энни.

Взяв с собой Сильвию, Энни на следующий же день отправилась в Ватерлоо за платьем.

— Розовое, — твердо сказала она. — Оно должно быть такого же цвета, как роза.

К тому времени как они зашли в последний магазин за десять минут до его закрытия, Энни уже почти отчаялась что-либо найти. Продавщица подняла голову, нетерпеливо взглянув на посетительниц, и направилась к ним мимо рядов с платьями.

— Вот это платье просто идеальное! И это как раз ее размер.

Платье, сшитое из тяжелого шелка, было насыщенного розового цвета, с прямоугольным вырезом и маленькими рукавами.

— Красивое, — восхищенно произнесла Сильвия. — Уверена, твоей маме оно понравится.

Когда продавщица поняла, что сейчас продаст вещь без предварительной примерки, она тут же оживилась и продемонстрировала желание помочь. Она подсказала Энни, какую выбрать шляпку.

— Можно попробовать сделать так, чтобы вот эта вещица сочеталась с платьем. — Она взяла розовый обруч с пером и крошечной вуалью. — Она точно такого же цвета.

Энни примерила обруч.

— А что думаешь ты? — спросила она Сильвию.

— На рыжих волосах это выглядит просто ужасно, однако стиль очень удачный.

— В таком случае я беру это, — с благодарностью в голосе сказала Энни.

— Может, накрасим ей губы?

— Да оставь ты ее в покое, Мари. Она великолепно выглядит, — сказала Энни, смерив сестру взглядом.

В день свадьбы, с самого утра, Мари взяла бразды правления в свои руки, потратив уйму времени на то, чтобы испробовать на волосах матери множество причесок, пока наконец не остановилась на большом пучке, завязав его на затылке. Мама растерянно стояла посреди комнаты, пока Мари шныряла вокруг, поправляя рукава платья и маленький кулон.

— Чуть-чуть помады придаст ее образу завершенность.

— Мама не кукла, — резко сказала Энни. — Да и вообще, откуда вдруг такой интерес к ее внешности? Тебя ведь это нисколько не интересовало.

— Я никогда не думала, что она так прекрасна. Тебе следовало бы купить ей кружевные печатки.

— Я не подумала об этом.

— Я была бы совсем не прочь поносить потом эти туфли. То есть я хочу сказать, что она вряд ли когда-нибудь их снова наденет. — Мари с завистью посмотрела на черные замшевые туфли с небольшими узкими каблуками. — Тебе они будут малы.

— Ты похожа на кровожадного стервятника. Может, ты возьмешь в придачу и нейлоновые чулки?

— Не отказалась бы. Или сумочку.

— Она принадлежит Сиси. Сильвия купила ее в подарок маме на Рождество. К тому времени, как я вспомнила о дамской сумочке, у меня закончились деньги.

— А где отец? — спросила Мари.

— Он на улице, ждет такси.

Такси должно было отвезти маму с папой к тетушке Дот, а потом подбросить девочек к дому Доны, где они должны были переодеться.

— Интересно, она отдает себе отчет в том, что происходит? — Мари, распустив волосы матери, стала расчесывать их, закручивая концы на палец.

— Надеюсь, что нет. Иначе она подумает, что превратилась в манекен.

— А ты обратила внимание на выражение лица нашего папы, когда он увидел ее в обновках? — Мари рассмеялась. — Оно стало вдруг сентиментальным и глупым, словно он вот-вот расплачется.

Энни не ответила и отвернулась, чувствуя себя так, словно она вмешивается не в свое дело. В отличие от Мари, она не видела в этом ничего смешного.

Энни внимательно смотрела на свое отражение в зеркале платяного шкафа в доме Доны.

— Боже, как же я странно выгляжу.

Как и предсказывала Мари, она вытянулась, а еще заметно округлилась. Энни уже больше года носила бюстгальтер тридцать четвертого размера. Ее бедра были довольно пышными, но хорошо очерченными, а тонкую талию выгодно подчеркивал широкий пояс. Волосы она украсила веночком из голубых цветов.

— Мне лучше надеть его вот так? — спросила Энни у Доны, которая вся светилась в своем белом атласном свадебном платье.

В этот момент к ним подошла Мари.

— Ты уверена, что твое платье подходит тебе по размеру? То, что на мне, ужасно жмет.

— Если платье жмет тебе, то я в него точно не влезу.

— Думаю, мне лучше ничего не есть, иначе я сломаю молнию. — Мари вытерла пот со лба.

— Пока, Томми, мой мальчик, — закричала Дот. — Счастливого медового месяца. И будь умницей!

Когда машина с молодоженами растворилась в автомобильном потоке, Дот и мать невесты разрыдались, повиснув друг у друга на шее.

Все стали потихоньку возвращаться назад, в большую комнату над пабом, где проходил свадебный прием. Музыкальный дуэт, состоящий из пианиста и барабанщика, начал играть композицию под названием «Ревность», и спустя несколько секунд Берт уже кружил по залу в паре со всхлипывающей Дот. В мгновение ока деревянный пол затрясся под ногами новых пар. Дети играли в крестики-нолики или же стремглав носились среди танцующих, и очень скоро комната напоминала парную.

— О Берт, — всхлипывая, сказала Дот, когда танец закончился. — Когда-нибудь наступит день, когда у меня не останется ни одного их моих сыновей. И дом опустеет.

— Не беда, милая, у тебя по-прежнему буду я, — произнес Берт.

Дот расплакалась еще больше. Берт же весело рассмеялся.

— Она всегда становится слишком сентиментальной, когда пригубит виски. Энни, дорогая, принеси-ка нам немного фруктового пунша. По крайней мере, если у Дот в руке будет бокал, она, возможно, и не заметит, что напиток безалкогольный.

А в это время Энни опустошила очередной бокал пунша. Напиток был изобретением Алана, который учился в колледже ресторанного хозяйства на шеф-повара. Подойдя к чаше с пуншем, он с удовлетворением отметил, что она почти пуста.

— Пожалуй, надо бы принести еще.

— Пунш просто великолепен, — сказала Энни. — В такую жару я бы, наверное, пила его литрами.

— Держу пари, Майк в этом году тоже упорхнет из родного гнезда, — шмыгнув носом, сказала Дот, когда Энни вернулась. — Уж очень серьезно он настроен в отношении этой Памелы.

— Так и было… до сегодняшнего дня, — произнес Берт. — Памела получила отставку. С тех пор как наш Майк увидел подружку Энни, он стал похож на глупого щенка. Посмотри-ка, как они танцуют!

Майк, не отрывая взгляда, с обожанием смотрел на Сильвию. С другого конца комнаты за ними пристально наблюдала девушка лет восемнадцати. Сильвия встретилась взглядом с Энни и весело подмигнула.

— А ты обратил внимание на Кена? — вдруг сказала Дот. — От него остались кожа да кости. Я с ним потом поговорю, скажу, чтобы он сходил к доктору. Налей им пунша, Энни. Алан принес новую партию.

— Ну разве она не прелестна? — сказал отец, когда к нему подошла Энни. — Разве моя Роза не загляденье?

— Боже мой, папа, ты что, пил? — У него был довольно глупый вид, а по впалым щекам текли слезы.

— Только пунш, твоя мама его очень любит.

— Тут все почему-то плачут, — пожаловалась Энни. — Дот, мама Доны, а теперь вот и ты!

Энни танцевала с лучшим мужчиной, Колином Донелли, когда Сильвия тронула ее за плечо.

— Идем скорей. У твоего кузена истерика!

— У какого кузена? — раздраженно спросила Энни, с большой неохотой покидая объятия Колина. Она поймала себя на мысли, что впервые в жизни флиртовала с мужчиной.

— Майк. Он намерен покончить с собой, потому что я не хочу выходить за него замуж. — Сильвия вдруг расхохоталась. — Я, конечно, не думаю, что он говорит серьезно, но все же, что нам делать?

— Я присмотрю за ним, — сказал Колин. — Где он?

Майк, обычно такой веселый и озорной, сидел на кухне, жалобно всхлипывая.

— Я люблю ее, Энни, — плача, сказал он, когда они подошли, — а она не хочет выходить за меня замуж.

— Он что, пьян?

Сильвия отрицательно покачала головой.

— Он, как и я, пил только пунш.

— Ну же, старина, возьми себя в руки. — Колин ударил Майка по спине. — Будь мужчиной!

Он украдкой посмотрел на девочек, чтобы увидеть, какое впечатление произвел. Энни с Сильвией прыснули от смеха.

Было видно, что самолюбие Колина задето.

— Что тут смешного?

— Ума не приложу, — хихикнула Сильвия.

Они с Энни побежали обратно в зал и стали наблюдать за гостями. Спустя некоторое время к ним присоединился Майк. Сев возле Сильвии, он не спускал с нее печального взгляда и то и дело умилительно шмыгал носом, а девочки изо всех сил старались не рассмеяться. Получившая отставку Памела ушла домой вся в слезах.

Вскоре вернулся Колин и, окинув Энни и Сильвию холодным взглядом, пригласил на танец Мари.

Во время вальса «Дунайские волны» свет погасили, и Энни с изумлением наблюдала за тем, как мимо них проплывают в танце мама с папой. Глаза Розы были закрыты, однако она улыбалась, склонив голову набок. Отец смотрел на нее каким-то безумным взглядом, приоткрыв от удивления рот.

К своему ужасу, Энни вдруг почувствовала желание расхохотаться. Да что с ней такое? Она поднесла руку к губам, всеми силами стараясь сохранять хладнокровие. И тут она заметила, что стоящая рядом с ней Сильвия тихонько плачет.

— Да что с тобой? — резко спросила она.

— Твои мама и папа!.. Какая прекрасная пара! Это так печально, Энни.

Майк обнял ее за плечи, и она прижалась к его груди. Майк тоже заплакал.

— Черт подери! — с отвращением сказала Энни.

Она пошла в кухню и обнаружила там Алана, который выливал бутылку водки в чашу с пуншем.

— Ах ты, негодник! — закричала она. — Неудивительно, что все кругом плачут. Они просто пьяны!

Алан оставался невозмутимым.

— Мне показалось, что получится премилая шуточка. Я раздобыл водку у товарища по колледжу — целый ящик.

— Всем жителям Бутла, включая меня, гарантирована головная боль!

Неудивительно, что она заигрывала с Колином и смеялась над своими бедными родителями.

Мари ворвалась в кухню, обливаясь потом.

— Эй, Энни, с нашим отцом только что случился нервный припадок, — сказала она, тяжело дыша.

— Но ведь несколько минут назад он танцевал с мамой! — изумленно сказала Энни. Ей вдруг показалось, что мир сошел с ума.

— Знаю, но внезапно он сполз на пол и заревел белугой. Дот и Берт приглядывают за ним в одной из спальных комнат.

— Пожалуй, я присмотрю за мамой.

— В этом нет необходимости. Она танцует румбу с каким-то мужчиной.

— Иисус, Мария и Иосиф! Это какой-то сумасшедший дом, а не свадьба. И все из-за тебя! — набросилась Энни на Алана. — Ничего бы этого не случилось, если бы ты не добавил водку в этот чертов пунш.

— Но ведь никого же не заставляли его пить! — И с этими словами Алан с очередной чашей направился к выходу.

Мари повернулась к Энни спиной.

— Расстегни, пожалуйста, сестричка, мне трудно дышать.

Она неловко передернула плечами, когда Энни принялась тянуть «молнию» вниз.

— Ничего не пойму. Ведь еще совсем недавно это платье сидело на мне просто идеально. Даже моя грудь, похоже, стала больше.

— О Мари! — Энни охватило тревожное предчувствие. — А ты случайно не… — Она не решилась закончить фразу.

— Беременна? — спокойно сказала Мари. Затем ее милое личико исказилось от ужаса. — О боже, Энни, это все объясняет!

Уставившись друг на друга, сестры несколько секунд не произносили ни слова, а затем разрыдались.

— И что же нам теперь делать? — спросила Энни в воскресенье, на следующий после свадьбы день.

Сестры в ванной комнате обсуждали щекотливое положение, в которое попала Мари.

— Понятия не имею, — угрюмо сказала Мари.

— И какой у тебя срок?

— Понятия не имею, — снова ответила Мари. — У меня месячные идут не так регулярно, как у тебя. Вот почему мне даже в голову не пришла мысль о беременности.

— И вы, как это называется, не предохранялись?

Энни до сих пор не оправилась от потрясения. Мари с детства встречалась с мальчиками, однако даже после того как Энни увидела ее в отеле, она и подумать не могла, что ее сестра занимается чем-нибудь подобным.

— Не пори чушь! — Глаза Мари вспыхнули от гнева. — Если бы я предохранялась, то не оказалась бы в интересном положении, не так ли? Да и потом, где бы я достала противозачаточные средства?

— Я лишь хочу тебе помочь, — обиженно сказала Энни.

— Прости, — пробормотала Мари.

Какой же это был ужасный день! На дворе по-прежнему стояла жара, но небо заволокло черными тучами. Надвигалась буря.

И тут Мари, словно прочитав мысли сестры, сказала:

— Я ненавижу эту комнату, терпеть не могу этот дом и эту улицу. Недавно я была в гостях у подруги, и там стены увешаны плакатами с изображением звезд экрана: Фрэнка Синатры, Джина Келли, Монтгомери Клифта. А от этого места просто смердит.

Энни, которая в полной растерянности сидела на кровати, закинув ногу на ногу, начала нервно теребить пуховое покрывало. Мари вела себя так вызывающе, словно вся вина за случившееся лежала на Энни. «Возможно, мне следовало больше заботиться о сестре», — виновато подумала Энни.

Комнату осветила яркая вспышка молнии, за которой последовало еще несколько.

— Мы должны сегодня же решить эту проблему, Мари, — твердо произнесла Энни. — Насколько я понимаю, ты не собираешься рожать?

Энни удивилась, увидев, как лицо сестры вдруг смягчилось.

— Как бы мне хотелось иметь ребенка! — мечтательно произнесла она. — Я бы с удовольствием родила малыша, которого бы полюбила и который бы тоже любил меня. Я бы никогда не стала такой, как они! — С этими словами она указала на дверь, словно их родители стояли за порогом. — Однако мне всего тринадцать лет, и я просто не вынесу жизни в одном из этих домов для матерей-одиночек. — Ее голос сделался резким. — Думаю, мне все-таки придется избавиться от ребенка, однако я понятия не имею, что нужно делать.

Аборт! Энни ненавидела это слово. Оно звучало жестоко, не оставляя надежды.

— У меня тоже никаких идей, — сказала она. — Может, спросим у Дот?

Мари покачала головой.

— Узнав обо всем, Дот пронзительно завопит и обзовет меня всеми бранными словами, которые только есть в английском языке, а потом успокоится, однако она не поможет мне избавиться от ребенка. Одна женщина, живущая ниже по улице, сделала аборт, так вот, Дот с ней с тех пор не разговаривает. Она скорее предложит взять малыша на воспитание, вот и все.

— Ну, возможно, это было бы лучшим решением, — воспрянув духом, сказала Энни.

— Нет! — резко выкрикнула Мари. — Я не вынесу, если мое дитя будет воспитывать другая женщина.

По стеклам ударили капли дождя, и спустя несколько секунд начался ливень. В рамах задребезжали стекла.

Энни снова начала теребить пуховое покрывало, то сжимая, то разжимая пальцы. Временами Мари казалась очень взрослой. Она испытывала такие чувства, которые самой Энни были совершенно недоступны. Ее сестра часто казалась взбалмошным, бесчувственным человеком, но это впечатление было обманчивым.

— Аборт — противозаконное действие, — сказала Энни. — Тебе придется сделать его у какой-нибудь бабки-повитухи или где-то еще… У тебя есть на это деньги?

— Я еще не потратила карманные деньги за прошлую неделю — пять шиллингов.

— А у меня есть пять фунтов, которые я отложила на Рождество. Интересно, сколько это стоит?

Мари пожала плечами.

— Откуда я знаю?

— Держу пари, этой суммы будет недостаточно. А как насчет папы, он мог бы помочь?

— Нет, — резко сказала Мари.

— Но ты ведь расскажешь ему?

— Ни за что!

— Думаю, тебе следует это сделать.

— А мне так не кажется.

— Почему?

— Потому что… я даже не знаю точно, кто отец ребенка.

— О Мари! — Энни чувствовала, как закипает от ярости. Она уставилась на сестру, вне себя от возмущения.

Мари гневно сказала:

— И не смотри на меня так! Иногда, Энни, ты строишь из себя такую ханжу, что мне становится тошно.

— Ты снова выплескиваешь на меня свои эмоции, — сквозь зубы процедила Энни.

Она, видите ли, не знает, кто отец ребенка! Да ее саму сейчас стошнит. Энни уже собиралась сказать сестре, как омерзительно она себя вела, но тут заметила, как задрожал подбородок Мари, словно она вот-вот расплачется. Все ее безразличие было напускным. В действительности Мари очень сильно переживала.

Энни слезла с кровати и заглянула в платяной шкаф.

— Куда это ты собралась? — спросила Мари.

— В отель «Гранд» на ужин. А потом мы с Сильвией собираемся отправиться в кино в Уолтон Вейл.

— И ты бросишь меня совсем одну? Спасибо, Энни. Ты так добра ко мне.

— Но я же обещала.

Сначала она действительно хотела позвонить Сильвии из телефона-автомата и отменить встречу, но потом передумала. Несмотря на то ей что будет ужасно стыдно, она попросит у Сильвии денег взаймы. Энни решила, что сделает это по дороге домой.

Девочки посмотрели фильм «Последний раз, когда я видел Париж» и потом гуляли, взявшись за руки, вдоль маленькой песчаной полоски, куда Дот приводила их с Мари еще детьми, после того как они переехали на Орландо-стрит. Теперь никто не гулял с детьми на этом пляже. Береговая линия была загрязнена маслом и мусором, принесенным с моря, а также отходами цивилизации: ржавыми банками и промокшими матрасами, старой одеждой и обрывками бумаги. После грозы воздух был освежающе прохладным.

— Не правда ли, Элизабет Тейлор слишком красива, чтобы можно было описать это словами? — выдохнула Сильвия. — А что касается Вэна Джонсона… — Она положила руку на лоб, сделав вид, что сейчас упадет в обморок. — По-моему, я влюбилась.

— Мм, — пробормотала Энни.

— В чем дело, Энни? Ты весь вечер какая-то молчаливая. Тебе что, не понравилась картина?

— Она была просто великолепна.

— Но что-то не так, я это чувствую.

Энни сделала глубокий вдох.

— Я хочу взять у тебя деньги в долг, — выпалила она. — Я верну все до единого цента, обещаю. Я не люблю просить, но это особый случай, и мне больше не к кому обратиться.

Она была рада, что на улице стемнело и Сильвия не могла видеть смущенного выражения ее лица. Энни ударила ногой по валявшейся на земле жестяной банке, вдруг разозлившись на то, что именно ей пришлось оказаться в столь неловком положении.

— Да бери столько, сколько тебе нужно, — не раздумывая произнесла Сильвия. — Пять фунтов, десять, сотню?

— О Сильвия! — Энни почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

Сильвия сжала ее руку.

— Не расстраивайся. Для чего они тебе? Но если не хочешь, не рассказывай, — поспешно добавила она.

— Это для Мари, — шмыгнув носом, сказала Энни. — Она беременна. Я не знаю точной суммы, потому что понятия не имею, сколько может стоить аборт.

— Беременна! — Сильвия остановилась как вкопанная, от удивления открыв рот. — Беременна! — повторила она.

— Ужасно, правда? Когда я начинаю думать об этом, мне становится не по себе.

— Интересно, как это с ней случилось? — содрогнувшись, спросила Сильвия.

— Я не спрашивала. — Энни вдруг представила сестру под покровом темных деревьев или же в каком-то мрачном закоулке в объятиях мужчины, у которого не было лица.

— И где ей сделают аборт?

— Этого я тоже не знаю.

— Пошли. — Сильвия, повернувшись, потянула Энни в направлении Кросби-роуд. — Давай вернемся в отель и обсудим все за чашечкой кофе.

Энни нервно расхаживала по кремовому ковру. Кофе давным-давно был выпит. Сильвия спустилась вниз по лестнице, пообещав, что скоро вернется, но с тех пор прошло уже полчаса.

Узнав, что сделала Мари, Сиси наверняка запретит Сильвии дружить с Энни. Она будет думать, что в жилах членов их семьи течет испорченная кровь и Энни тоже способна на нечто подобное.

Пластинка доиграла, однако Энни даже не потрудилась ее перевернуть. В любом случае музыка, джазовая мелодия из кинофильма «Парни и куклы», начинала действовать ей на нервы.

Внезапно в комнату вбежала Сильвия.

— Все улажено, — запыхавшись, сказала она. — На эту субботу для Мари забронировано место в частной клинике в Саутпорте. Ей придется остаться там на ночь.

Энни села, испытывая невероятное облегчение.

— Даже не знаю, как мне отблагодарить Сиси, — начала было она, однако Сильвия тотчас прервала ее:

— Ни слова Сиси! Ей бы это ужасно не понравилось. Все устроил Бруно, прибегнув к помощи этих чертовых марксистов.

— Я отдам ему долг, как только смогу, — торжественно пообещала Энни.

Сильвия покачала головой.

— Бруно всегда рад помочь. Ему очень приятно сделать что-то для пролетариата.

В субботу утром Бруно Дельгадо заехал за Энни и Мари на машине. Сильвия сидела на переднем сиденье огромного «мерседеса».

Во время поездки до Саутпорта Мари была подавленной, испытывая благоговейный страх перед словоохотливым красавцем Бруно, который всю дорогу читал им лекцию о политике.

— Законы следует изменить, — говорил он, — чтобы женщины могли делать аборт легально. Право выбора остается за женщиной. Меня просто тошнит от английского парламента, а также от всех этих мужчин средних лет, принадлежащих к среднему классу, которые разглагольствуют о том, что должно происходить с женским телом. Да что они об этом знают? Здесь даже хуже, чем в Италии, где правила устанавливает Церковь.

Когда они уже были почти на месте, он поинтересовался:

— А как вы объяснили родителям, что Мари не будет дома целую ночь?

— Да нам не пришлось ничего придумывать, — небрежно сказала Энни. — Они вряд ли заметят ее отсутствие.

Она пожалела о том, что не удержала язык за зубами, увидев в зеркале заднего вида, как темные брови Бруно удивленно взметнулись вверх. Мари, застыв от напряжения, сидела рядом с ней. «Я чувствую себя невидимкой», — однажды сказала она. Энни вдруг поняла, почему ее сестра позволяла мужчинам пользоваться ее телом. Благодаря этому она чувствовала себя желанной, несмотря на то что их намерения были совсем не добрыми. Она сжала руку Мари.

— Скоро все закончится, — прошептала она.

Сильвия же игнорировала Мари, так ни разу и не взглянув в ее сторону. Энни знала, что она осуждала ее с тех самых пор, как увидела в компании мужчин в канун Рождества, однако даже представить себе не могла, что эта неприязнь может быть настолько сильной.

«Сильвия всю жизнь находилась в плену собственных иллюзий», — подумала Энни, криво усмехнувшись. Мари лишь пыталась выжить.

Бруно с Сильвией остались в машине, а сестры направились в частную клинику.

— Они тебя ждут, — сказал Бруно. — Я уже обо всем договорился.

Навстречу им вышла женщина в белом накрахмаленном халате. Ее лицо не выражало никаких эмоций.

— Мисс Харрисон? — Она перевела взгляд с одной девочки на другую. Энни подтолкнула Мари вперед. — Прошу вас, идите за мной.

Мари оглянулась, и Энни вдруг почувствовала невероятный прилив жалости при виде ее убитого горем лица.

— Хочешь, я останусь? — спросила Энни.

Женщина в халате холодно произнесла:

— Это не разрешается. Ты можешь забрать ее в это же время завтра.

Энни обняла сестру и нежно сказала:

— Не волнуйся, Мари. Все образуется, вот увидишь.

ГЛАВА 7

— Я рада, что летние каникулы наконец-то подошли к концу, — сказала Энни, вздохнув. — Начало школьных занятий — приятная перемена, если ты бездельничал целых шесть недель.

— Я тоже так думаю, — сказала Сильвия.

Они неоднократно ездили в Саутпорт и Нью-Брайтон, посмотрели столько фильмов, что их сюжеты перемешались в голове, и им уже до смерти надоел центр Ливерпуля. Школьные занятия должны были внести разнообразие в их жизнь.

Девочки сидели на песчаном пляже, предварительно расчистив место, и наблюдали за тем, как маленькое грузовое судно плывет по волнистой поверхности навстречу закату.

— Ты уже решила, что будешь делать после окончания школы? — поинтересовалась Сильвия. — Тебе ведь в октябре исполнится пятнадцать.

Энни нахмурилась.

— Дот считает, что мне следует остаться в школе до следующего июля. А после этого… — Сделав паузу, она взяла пригоршню песка, а затем разжала пальцы, давая ему возможность снова высыпаться на землю. — Дело в том, что, — выпалила она, — я просто не представляю, что моя жизнь когда-нибудь изменится. Я должна заботиться о родителях.

— Но ты ведь не можешь заботиться о них вечно, иначе у тебя не будет собственной жизни, — сказала Сильвия.

— Дот тоже так говорит. Она предлагает мне поступить в «Машин и Харперс» — это колледж профессионального обучения, — пояснила Энни в ответ на озадаченный взгляд подруги.

Сильвия кивнула прелестной головкой.

— Идея хорошая, однако это не решит проблемы с твоими родителями. А что будет, если ты вдруг влюбишься?

— Влюблюсь? — Энни расхохоталась.

— Все женщины влюбляются, — глубокомысленно произнесла Сильвия, — даже если мужчины не отвечают им взаимностью. Я не могу долго ждать. Бруно сердится на меня. Он хочет, чтобы я перешла в другую школу, а потом поступила в университет, в то время как я хочу лишь одного — поскорее влюбиться и выйти замуж.

— Ты никогда мне этого не говорила! — удивилась Энни. Казалось, Сильвия способна любить только себя, свою одежду, волосы и фигуру. — Я думала, что тебе не очень нравятся мальчики. Когда мы с тобой отправились на двойное свидание, то потом решили, что нам гораздо веселее проводить время вдвоем.

— Мы ведь не всегда будем испытывать такие чувства. Однажды мы встретим мужчин, которые станут для нас гораздо важнее кого бы то ни было в этом мире.

Энни чувствовала себя немного обиженной.

— Неужели?

— Да, но мы с тобой по-прежнему будем видеться. Мы будем вместе гулять с детьми и приглашать друг друга на ужин.

Но как бы сильно Энни ни старалась, она не могла вообразить себе будущее, которое рисовала Сильвия. Казалось невероятным, что она сможет жить в каком-либо другом месте, кроме Орландо-стрит, и вести жизнь, не похожую на ту, которую она вела сейчас. Разве что она будет каждый день ходить на работу вместо школы.

— А как Мари? — вежливо спросила Сильвия.

Прошло почти два месяца с тех пор, как Мари сделали «прерывание беременности», как это назвали в частной клинике.

— Так себе. Сидит дома и смотрит телевизор.

— В школе ей станет лучше.

Приступив к занятиям, девочки узнали, что в школе Гренвиля Лукаса появился новый учитель. Мистер Эндрюс по виду ничем не отличался от школьника. Девчонки безнадежно в него влюбились, несмотря на то, что он носил очки и уж точно не обладал привлекательной внешностью. Однако в нем было что-то беспечное и возбуждающее радость, что влекло к нему в равной степени и мальчиков, и девочек. Мистер Эндрюс относился к своей работе с энтузиазмом, чего так недоставало другим учителям. Да и одевался он не так, как они, предпочитая вельветовые брюки и свитер с высоким воротом, выглядывающим из-под поношенного твидового пиджака.

— Доброе утро всем! — говорил мистер Эндрюс, врываясь в класс с горящими глазами и потирая руки, словно и вправду был очень рад их видеть.

— Доброе утро, мистер Эндрюс, — хором отвечали дети. Им было велено не называть его «сэр».

С тех пор уроки английского языка стали очень интересными.

— Если бы только мы с вами смогли изучать произведения, написанные писателями двадцатого века, — как-то пожаловался мистер Эндрюс, — но эти чертовы власти не позволят нам этого сделать.

Класс так и ахнул. Учитель ругается!

Мистер Эндрюс решил, что нужно организовать драмкружок.

— Кто хотел бы в него записаться? — спросил он. — Он не только полезен с образовательной точки зрения, но и приносит массу удовольствия.

Все как один подняли руки. Энни и Сильвия всегда искали возможности заняться чем-нибудь интересным.

— Наверное, стоит оговориться. Драмкружок будет проходить после школьных занятий.

Глаза мистера Эндрюса блеснули озорным огоньком.

Половина рук сразу же опустилась. Он засмеялся.

— Думали, удастся сачкануть, так ведь? Что ж, придется вам подумать еще раз. Все подающие надежду лицедеи в четыре часа собираются в гимнастическом зале. В чем дело, Дерек?

— А что такое «подающие надежду лицедеи», сэр? Звучит как-то грубо.

— Я же просил вас не называть меня сэром. Подающий надежду лицедей, Дерек, — это человек, который хочет стать актером, что, очевидно, не имеет к тебе никакого отношения.

Мистер Эндрюс подумал, что следует начать с чего-нибудь попроще, вроде пантомимы. После того как большинством голосов решено было поставить «Золушку», он сказал, что сам напишет сценарий.

— Ну зачем же было отказываться от роли? — спросила Сильвия, когда они с Энни, взявшись за руки, возвращались домой.

— Я бы не решилась выйти на сцену, когда на меня все смотрят! — Энни вздрогнула. — Мистер Эндрюс предложил мне стать костюмершей, хотя мужские костюмы возьмут напрокат. Костюмерша! Не правда ли, звучит великолепно? Я попрошу у Дот электрическую швейную машинку. Она исправно работает, и ею никто не пользуется. Я ужасно взволнована! А ты станешь великолепной актрисой, Сил.

— Надеюсь, у Бруно нет насчет этого предрассудков. Иногда у него появляются странные идеи. Может, выпьем кофе?

— Мы и так ужасно задержались, у нас просто нет на это времени, — с сожалением сказала Энни. — Я должна приготовить ужин.

— Как бы я хотела тебе помочь! С тех пор как мы переехали в «Гранд», я научилась готовить. Теперь я умею чистить картофель со скоростью вихря.

Энни почувствовала себя очень неловко.

— Ты ведь не обижаешься, Сил, что я не зову тебя в гости? То есть я хочу сказать, что я часто бываю в вашем отеле, а вот ты еще ни разу не переступала порог моего дома. Это потому, что отец крайне подозрительно относится к посторонним.

— Ну конечно не обижаюсь, — сказала Сильвия.

— В любом случае, даже если бы ты когда-нибудь пришла ко мне в гости, то никогда бы больше не захотела сделать это снова. Моя мать не открывает рта. В отличие от вашего дома, наш напоминает склеп.

Лицо Сильвии выражало сочувствие.

— Должно быть, тебя это сильно угнетает.

Какое-то время Энни ничего не говорила.

— Ты будешь смеяться, но нет, — наконец сказала она. — Я едва задумываюсь об этом. — Она обеспокоено посмотрела на подругу. — Дот постоянно говорит, что мой отец болен. Это звучит ужасно, однако я ничего не замечаю. Я просто готовлю ужин и жду не дождусь, когда же наконец увижусь с тобой, чтобы пойти в кино или клуб.

Девочки остановились напротив маленького галантерейного магазина. Витрина была доверху набита пакетами с шерстью. Полдюжины дешевых хлопчатобумажных платьев криво висели на вешалках.

— Да кто же, в самом деле, носит этот жуткий хлам? — язвительно сказала Сильвия.

— Думаю, женщины, которые не могут позволить себе ничего другого.

— О боже! — Сильвия легонько ударила себя по лбу. — Какой же я сноб! И как ты меня терпишь?

Энни засмеялась.

— Потому что ты мне нравишься!

У Сильвии был жалкий вид.

— На следующей исповеди я должна рассказать отцу МакБрайду, что вела себя, как сноб.

— А разве снобизм является грехом?

— Я раскаиваюсь в нем на всякий случай. — Сильвия очень серьезно относилась к исповеди. — А о чем ты рассказываешь во время исповеди, Энни? Мне трудно представить, чтобы ты делала что-нибудь плохое.

— Я никогда не совершала смертных грехов, — серьезно сказала Энни. — По крайней мере, мне так кажется. Не знаю, как бы Церковь отнеслась к тому, что я помогла Мари сделать аборт, впрочем, в этом я не исповедовалась. Священник может увидеть твое лицо сквозь решетку, если прежде не узнал тебя по голосу. Иногда я говорю неправду, но это ложь во спасение, а еще я немного тщеславна, хотя в гораздо меньшей степени, чем ты. Я просто бормочу что-то вроде того, что у меня было несколько дурных мыслей, и в качестве покаяния получаю пять молитв «Аве Мария» и пять «Отче наш».

— Но ведь у тебя нет по-настоящему дурных мыслей, правда?

Подруги свернули на Орландо-стрит. Длинные стены, выложенные из красного кирпича, казалось, тянулись бесконечно. Кругом не было ни души. Энни задрожала. Иногда она задавалась вопросом: а вдруг ее жизнь станет похожей на эту улицу — такой же пустой, скучной, и каждый следующий год ничем не будет отличаться от предыдущего, вот как эти дома.

Она остановилась, и Сильвия посмотрела на нее с недоумением.

— Что случилось?

— Ты спросила, бывают ли у меня дурные мысли? Нет. Однако по-настоящему меня волнует их полное отсутствие, — трагическим голосом произнесла она.

— Не глупи, — дружеским тоном сказала Сильвия. — Мы говорим на разные темы, и у тебя всегда есть собственное мнение.

— Вообще-то это трудно объяснить… — Энни запнулась, словно пыталась подобрать нужные слова. — Я хочу сказать, что у меня нет глубоких мыслей. Причина, по которой Мари сошла с пути истинного, кроется в том, что дома у нас ужасно. Почему же я не сделала ничего столь же неприглядного? Отчего я всегда такая спокойная и правильная? Похоже, ничто не способно на меня повлиять. Я никогда не плачу, не устраиваю сцен и даже не теряю над собой контроль. Создается впечатление, что у меня вообще нет чувств.

— О Энни!

— Большую часть времени я счастлива, по крайней мере, я так думаю. Однако мне кажется, что это не совсем нормально — радоваться всему подряд. И временами я задаюсь вопросом: а вдруг у меня внутри все умерло, раз мне постоянно так чертовски весело.

— Это срабатывает твой механизм защиты, — со знанием дела сказала Сильвия.

— А что это такое?

— Это когда ты намеренно не позволяешь себе что-то чувствовать, чтобы не сойти с ума, однако в глубине души чувства все равно берут свое.

Энни сделала попытку улыбнуться.

— Откуда ты это знаешь?

— От Бруно, откуда же еще! Тебе следует как-нибудь поговорить с ним, Энни. Он обожает тебя.

— Неужели? — Энни от удивления открыла рот.

— Он называет тебя «маленький кирпичик». В отличие от тебя, я не более чем никчемная ветреная болтунья. О, смотри-ка, мы прошли твой дом.

— Обычно я часто прохожу мимо него, — с горечью сказала Энни.

— Ты проделала великолепную работу с бальным платьем Золушки, Энни, — сказал мистер Эндрюс. Он явно был под впечатлением. — А где ты взяла материал?

— Мы с Сильвией ездили на распродажу подержанных вещей в Саутпорт. Нам удалось приобрести одежду практически за бесценок. Я сшила это одеяние из старого платья и занавесок.

Идея поехать на распродажу подержанных вещей принадлежала Сиси.

Внутри церковь напоминала пещеру Аладдина, где было полным-полно вещей, многие из которых оказались почти новыми. Даже Сиси очень обрадовалась, обнаружив старомодное каракулевое пальто. Она собиралась отдать его в переделку.

Энни отпорола юбку от платья из тафты в розово-голубую полоску, а на ее место пристрочила другую, длинную, использовав для этой цели одну из голубых занавесок. Затем пришила небольшие голубые и розовые розетки по кромке платья, а из другой занавески сделала мантию с капюшоном. Оставшегося материала вполне хватило на муфточку.

Мистер Эндрюс восхищенно покачал головой.

— У тебя несомненный талант.

— Еще в детстве я очень любила рисовать платья, — застенчиво произнесла Энни.

— Да и костюмы для сестер Золушки тоже замечательные.

— Они еще не готовы. Я принесла их, чтобы посмотреть, хорошо ли они сидят.

Мистер Эндрюс внимательно взглянул на нее.

— Куда ты собираешься пойти после окончания школы?

— Я хочу поступить в колледж профессионального обучения «Машин и Харперс».

У Дот состоялся серьезный разговор с Кеном, и этот вопрос был уже решен.

Мистер Эндрюс сморщил приплюснутый маленький нос.

— Похоже, это пустая затея. Тебе следует идти в колледж искусств на курс «Конструирование одежды». А что сказала твоя мама об этих нарядах? Они просто великолепны.

— Ей они тоже понравились, — солгала Энни.

Только Мари полюбопытствовала, почему это Энни проводит столько времени в гостиной.

— Кто бы сомневался! Может быть, при случае кто-нибудь из твоих родителей заглянет ко мне на пару слов? — предложил мистер Эндрюс. — Такой талант, как у тебя, нельзя растратить впустую.

— Я скажу им, — пообещала Энни.

Ночью Энни размышляла над тем, что сказал мистер Эндрюс. Она обожала шить платья. Это было все равно что рисовать картину или сочинять рассказ. Ей в голову постоянно приходили новые идеи о том, что необходимо сделать в следующую минуту, куда прицепить бант, какую придать форму вырезу, как завершить рукав. А когда материал двигался под иглой швейной машинки, Энни испытывала невероятное волнение, поскольку ей не терпелось увидеть, как же будет выглядеть эта вещь.

Когда готовая одежда висела в гостиной, Энни могла смотреть на нее часами, не веря в то, что это красивое платье совсем недавно было никому не нужным хламом. Мало того, все это было результатом ее труда, плодом ее старания и воображения.

«Однако чтобы объяснить все это отцу, придется приложить слишком много усилий», — устало подумала Энни.

Вот Бруно — другое дело. Он бы вывернулся наизнанку, чтобы убедить Сильвию пойти в колледж искусств, однако отцу Энни никогда этого не понять. В любом случае на учебу на курсе «Конструирование одежды» наверняка уйдут годы, в то время как обучение в «Машин и Харперс» длилось всего девять месяцев.

Спустя несколько недель Энни проснулась от странного ощущения. По ее телу пробежала нервная дрожь. Сегодня должна была состояться генеральная репетиция. И она очень боялась, что на сцене костюмы будут выглядеть недостаточно эффектно. Или же Золушка споткнется и упадет, спускаясь по фанерным ступенькам, и костюмершу обвинят в том, что она сшила слишком длинное платье.

Энни встретилась с Сильвией по дороге в школу.

— Я забыла свой костюм, — сердитым голосом сообщила Сильвия, подойдя к Энни. — Во всем виновата Сиси. Она настояла на том, что его нужно погладить, и забыла в кухне.

— Сказать тебе честно, Сил? Ты бы забыла даже свою голову, если бы она некрепко сидела на плечах!

— Если бы только кто-нибудь оставил ее на кухне, а не в моей спальне, как обещал.

— Тебе следовало бы самой погладить свой костюм, — фыркнув, сказала Энни. — Сиси прислуживает тебе не покладая рук. Если бы моя мать что-нибудь погладила для меня, я бы, наверное, упала в обморок.

— Спасибо за лекцию, Энни, — засмеявшись, сказала Сильвия. — В любом случае, это значит, что мне придется сбегать домой.

— Я пойду с тобой.

Выдался замечательный декабрьский денек. Солнце озаряло ясный голубой небосвод, излучая свет невероятной, почти пугающей силы.

Сильвия дышала полной грудью, когда они торопливо шли к отелю «Гранд».

— Ну разве это не бодрит! Бруно утверждает, что ливерпульский воздух пьянит.

— Зимние солнечные дни намного приятнее, чем летние. Взгляни-ка на людей, столпившихся в очереди возле кинотеатра.

— А что идет?

— «Король и я». Нам тоже нужно как-нибудь сходить на этот фильм. Исполнитель роли короля Юл Бриннер, вероятно, совершенно лысый.

Увидев девочек, Сиси пронзительно закричала:

— Что вы тут делаете?

Она приготовила им кое-что поесть и предложила подвезти их обратно на машине.

— Нет, спасибо, — сказала Сильвия. — Мы пройдемся, но лучше нам все-таки поспешить.

Очередь у кинотеатра «Одеон» зашевелилась. Люди платили, чтобы попасть внутрь, возле стеклянной кабинки в фойе. Какая-то темноволосая женщина с ярким шарфом, повязанным вокруг шеи, купив билет, исчезла в темноте. Энни замерла на месте.

— Пойдем же! — Сильвия нетерпеливо потянула ее за руку.

Энни не пошевелилась. Повернувшись лицом к подруге, она открыла рот, чтобы что-то сказать, однако у нее ничего не вышло.

Сильвия положила руку на плечо Энни.

— Что случилось?

К Энни снова вернулся голос.

— Я могла бы поклясться, что та женщина — моя мать! — От изумления у нее закружилась голова.

Сильвия так и ахнула.

— Ты уверена?

— Да. Нет. Вообще-то не совсем. — Лицо Энни исказила гримаса. — Я видела ее долю секунды, однако она так похожа на мою мать.

— А что на ней было надето?

— Я заметила только ее шарф. На нем был какой-то пестрый узор, такой же, как на новой блузке Сиси.

— Орнамент «пейсли»?

— Верно, «пейсли».

— А почему бы нам не сходить домой и не выяснить, там она или нет? Кому какое дело, если мы опоздаем?

— Предположим, ее не окажется на месте, что тогда? — Энни с ужасом уставилась на подругу.

Сильвия закатила глаза.

— Боже, Энни, я не знаю.

— Я тоже.

«Возможно, некоторые вещи лучше оставить как есть, — изумленно подумала Энни, — иначе весь мир перевернется с ног на голову».

— Ну пойдем же, — сказал она, пытаясь напустить на себя равнодушный вид. — Если мы поспешим, то, возможно, вернемся в школу как раз вовремя.

— И это именно то, чего ты хочешь?

— Это то, чего я хочу, — твердо сказала Энни, хотя всю оставшуюся половину дня она никак не могла выбросить этот случай из головы.

Возможно, ей действительно следовало отправиться домой, но что, если мамы и впрямь не оказалось бы на месте…

И хотя Энни размышляла над этим в ущерб урокам по истории и французскому языку, она, сколько ни старалась, не могла представить себе, что бы тогда произошло.

Генеральная репетиция закончилась полным провалом. Никто не мог вспомнить своих реплик, суфлера не было слышно, если он не орал, а Золушка упала с лестницы вниз головой прямо на камердинера Дандини и тут же разрыдалась.

Во время репетиции мистер Эндрюс оставался совершенно невозмутимым.

— Ужасная генеральная репетиция является предвестником отличной премьеры, — убедительным тоном сказал он остолбеневшим исполнителям. — Слава Богу, что вы не выступили хорошо. Вот тогда бы я действительно заволновался.

Придя домой, Энни обрадовалась, увидев тетушку Дот, которая в кухне готовила ужин.

— Ты здесь давно? — спросила она.

— Где-то с четырех часов, милая. А что такое?

— Да так, интересно.

— Просто бессмысленно приходить сюда до вашего возвращения, не так ли? Мне даже не с кем поговорить, кроме как с собой. — Резким движением головы Дот сердито указала в сторону комнаты, где мать Энни сидела в точно такой же позе, в которой она была, когда девочки сегодня утром уходили в школу.

— О Дот! — Энни прислонилась щекой к костлявому плечу тетушки.

Если бы только можно было рассказать Дот о том, что она сегодня видела!.. Однако это лишь спровоцировало бы ссору. Энни улыбнулась, представив, как Дот, словно борец, которых показывают по телевизору, пригвоздила бы маму к полу и заломила бы ей руку за спину, не отпуская до тех пор, пока та не призналась бы в том, что ходила на премьеру фильма «Король и я».

— В чем дело, милая? — Дот положила на стол сосиски, которые в тот момент разворачивала, и заключила Энни в объятия.

— Ничего.

— Хочется просто прижаться ко мне, да? — нежно сказала Дот. — Жаль, что ты уже не маленькая девочка, а то могла бы посидеть у меня на коленях, как когда-то в детстве.

Теперь Энни была такой же высокой, как и Дот, а может, и еще выше.

— Жаль, что мы с Мари не остались у вас в Бутле, — вздохнув, сказала она.

— И мне тоже, милая! Как же мне жаль! — Дот легонько похлопала племянницу по спине. — Это все из-за отца Мэлони. Он пришел как раз в тот момент, когда я готовила ужин. Если бы только я не сожгла тогда заварной крем и не вышла из себя!..

— Ты разбила чашку о стену, помнишь?

— Помню. А ведь это была чашка из моего лучшего чайного сервиза. Я сказала то, чего на самом деле не думала, и из-за этого твой отец заупрямился.

— Ваш дом все равно был тесноват для всех нас, а с тех пор как мы съехали, ты родила еще трех мальчиков. — Энни выскользнула из объятий тетушки, чтобы поставить на плиту чайник.

— Мы могли бы попросить домовладельца предоставить нам более просторное жилье. Вообще-то мы с Бертом именно это и собирались сделать, — неожиданно сказала Дот. — А вместо этого я устроила настоящий скандал, так ведь?

«Такая, казалось бы, незначительная вещь, несколько неосторожных слов, и вся наша жизнь внезапно изменилась», — подумала Энни.

— Ну да ничего! — сказала Дот, похлопав племянницу по плечу. — Где-то в глубине души Кен высокого мнения о своих прелестных девочках. Кто знает, какими бы вы стали, если бы остались у нас с Бертом. — Она отрезала ломтик сала и зажгла конфорку. — Я предоставляю тебе закончить приготовление этих сосисок, Энни. А я, пожалуй, пойду. И еще, в кладовой лежит мороженое-сэндвич.

— Спасибо, тетушка Дот.

Тут вошла Мари и, увидев сосиски, шипящие на сковородке, сказала:

— Мне кажется, что отец в последнее время вообще не ужинает. Он выбрасывает все в мусорное ведро.

Энни с удивлением взглянула на сестру.

— Я этого не заметила!

— Но тебя ведь никогда не бывает дома, не так ли? — сказала Мари, и в ее голосе послышался упрек. — Ты просто ставишь на стол его порцию, а затем пулей вылетаешь из дома.

— Отец еще не был у доктора? — спросила Дот.

— Не знаю, — виновато ответила Энни.

Дот, вспыхнув, сердито сказала:

— Не ты должна беспокоиться об отце, Энни! — Ее голос зазвучал так громко, что его было слышно на улице, не говоря уже о комнате, где сидела их мать, которой в первую очередь и были адресованы эти слова. — Мы все знаем, чья это обязанность. Наш Кен может умереть раньше времени, однако кое-кому на это просто наплевать.

— Я иду в туалет, — резко сказала Энни.

Это было слишком: папа болен, Мари слоняется с несчастным видом, а мама, или кто-то там еще, очень похожий на нее, ходит в кино.

— Пока, Энни! — спустя какое-то время крикнула Дот. — Я поставила картофель и сосиски на медленный огонь.

Вернувшись, Энни обнаружила, что сестра сидит на кровати с угрюмым выражением лица.

— Дот тебе сказала? — спросила Мари.

— О чем?

— О том, что в этом году мы не сможем пойти к ним в гости на рождественский ужин, потому что они уезжают к Томми. Что же мы будем делать целый день, Энни?

Сердце Энни опустилось. Самым ярким событием во время праздников всегда была веселая, несколько беспорядочная трапеза у Дот. Как только Сильвия об этом узнает, она, конечно же, пригласит ее к себе в отель «Гранд», но как оставить Мари одну на Рождество?

— Что нам еще остается делать, — терпеливо сказала Энни, — кроме как организовать свой собственный рождественский ужин? У нас есть гирлянды, и сейчас самое время украсить ими наш дом.

— Вот здорово! — с издевкой сказала Мари. — Все это напоминает мне самое жалкое воскресенье, какое только можно придумать. Уж лучше я подольше полежу в постели.

— А чего ты ждешь? — спросила Энни. — Не могу же я найти другую тетушку, чтобы поужинать с ней на Рождество. В любом случае, если ты не будешь присутствовать на мессе, ты должна встать утром и пойти в церковь.

— Да ну ее, — с недовольной гримасой сказала Мари.

— Мари!

Мари неловко поежилась.

— Я очень странно себя чувствую в церкви с тех пор, как… ну, ты знаешь! Мне все кажется, что священник во время проповеди укажет на меня и объявит, что я убийца.

— Не глупи, — мягко пожурила ее Энни.

— А я и не глуплю. Мой ребенок должен был появиться на свет в январе, если бы я не согласилась его убить. Мне сказали в больнице, что это был мальчик.

— Прекрати постоянно думать о плохом. — Энни чувствовала себя не в своей тарелке, когда начинался разговор на эту тему. — Почему бы тебе не встретиться с одноклассницами? — осторожно сказала она, почти уверенная в том, что сестра сейчас взорвется от злобы.

Так оно и вышло.

— Да потому что они глупые! — огрызнулась Мари. — Они смотрят телевизионную программу для детей «Мул по прозвищу Маффин», а некоторые по-прежнему играют в куклы.

— Я, пожалуй, пойду поужинаю. — И, остановившись в дверях, Энни спросила: — Кстати, ты когда-нибудь видела на нашей маме шарф с орнаментом «пейсли»?

— Нет, — резко сказала Мари.

Похоже, она была слишком поглощена собственными мыслями, чтобы поинтересоваться, почему это у Энни вдруг возник такой вопрос, и Энни так и осталась в неведении, размышляя о том, хватит ли ей мужества найти этот шарф самой.

По словам Дот и Берта, спектакль доставил им массу удовольствия.

— Это даже лучше, чем то, что можно увидеть в ливерпульском театре «Эмпайр», — заявила Дот. Она язвительно рассмеялась. — Насколько я понимаю, твои родители не пришли.

— Я их не приглашала, — сказала Энни.

— А наш бедный Майк чуть не потерял сознание, когда Сильвия вышла на сцену, — произнес Берт, расплывшись в улыбке. — Он пришел лишь затем, чтобы посмотреть на нее. Теперь он снова по уши влюблен. И я его не виню. Если бы я не был женат на самой привлекательной женщине в мире, то и сам бы влюбился.

Дот резко ткнула мужа локтем под ребра, радуясь, как девчонка.

Майк встретил Сильвию после премьеры. Она была в белых, усыпанных блестками колготках и красном сюртуке. Позже Сильвия сказала Энни:

— Твой брат Майк пригласил меня на свидание. Что мне делать?

— Он ужасно милый, однако никогда не сможет обходиться с тобой так, как ты того заслуживаешь. Он всего лишь слесарь.

— Он попросил меня сходить с ним в кино. А знаешь что? Я предложу ему привести с собой друга, и тогда мы смогли бы пойти вчетвером!

— Нет! — закричала Энни, однако Сильвия, смеясь, уже убежала, как раз в тот момент, когда к ее подруге подошел мистер Эндрюс. В руках он держал картонную папку, и вид у него был необычайно застенчивый. К глубокому сожалению девочек, он привел свою невесту, симпатичную девушку с фарфоровыми голубыми глазами и длинными волосами, похожую на Алису из Страны чудес, которая, казалось, совершенно не подозревала о том, что разбила не одно девичье сердце в преддверии Рождества.

— Это пьеса, которую я написал в университете, — пробормотал мистер Эндрюс. — Я подумал, что мы могли бы поставить ее в следующем семестре. Ты не откажешься почитать ее во время каникул? Хотелось бы узнать, что ты о ней думаешь.

Энни взяла папку, польщенная тем, что его интересует ее мнение.

— Златовласка? — Она удивленно посмотрела на него. — Еще одна пантомима?

— Это пьеса. — Учитель неловко переступил с ноги на ногу. — Златовласка — это прозвище главной героини.

— Вы хотите, чтобы я снова была костюмершей?

— Нет, я хочу, чтобы ты сыграла Златовласку.

— Я?! — Энни недоверчиво взглянула на него.

— Ты идеально подходишь на эту роль, Энни. — Внезапно он снова стал прежним мистером Эндрюсом. Его глаза загорелись энтузиазмом, который заражал всех вокруг. — Ты производишь впечатление очень целеустремленного человека, пользуешься неоспоримым авторитетом, к тому же ты рыжеволосая! В то время когда я сочинял эту пьесу, я даже не подозревал, что эта роль написана специально для тебя!

Златовласка — сирота. Потеряв родителей в автомобильной катастрофе, она приезжает в сиротский приют, где начинает ломать жесткий, деспотичный режим. В конце концов именно сироты берут ситуацию в свои руки и начинают обращаться с учителями с такой же жестокостью, с какой те относились к ним.

— Что это ты читаешь? — поинтересовалась Мари, расчесывая волосы перед зеркалом.

Энни бросила папку на кровать.

— Пьесу. Ее написал мистер Эндрюс.

— Скажи честно, как она тебе?

— Просто класс.

Казалось невероятным, что пьеса могла быть настолько печальной и смешной одновременно.

— А можно и мне почитать?

— Пожалуйста. Мистер Эндрюс хочет, чтобы я сыграла главную роль.

— И ты согласишься?

— Я не уверена.

Энни восхищалась Златовлаской, которой, несмотря на все неприятности, удалось стать хозяйкой своей судьбы. «В отличие от меня», — криво усмехнувшись, подумала Энни.

— Мы собираемся в субботу посмотреть фильм «Десять заповедей», — весело объявила Сильвия на следующий день. — Майк приведет своего лучшего друга, Сирила Квигли, для тебя.

— Сирил! Ничего не выйдет, я не собираюсь встречаться ни с кем по имени Сирил, — сказала Энни испуганно.

— Все зовут его Си. А это не так уж и плохо, правда? Вообще-то это звучит немного по-американски.

— Думаю, что так и есть, — с неохотой признала Энни.

У Си Квигли (Энни даже думать не могла о нем как о Сириле) были короткие черные как смоль вьющиеся волосы и темные глаза, в которых, казалось, постоянно сверкали веселые огоньки. Энни обнаружила, что прониклась к нему огромной симпатией. Это оказалось совсем не трудно. Си рассмешил ее в кинотеатре, потешно изображая Моисея, особенно в том месте, где тот получал от Господа «Десять заповедей».

— Больше не надо! — застонал он, когда очередь дошла до заповеди под номером шесть.

Сидящие рядом люди неоднократно просили их вести себя тише, и даже Сильвии это порядком надоело.

— Перестаньте богохульствовать! — шикнула она.

— А как насчет того, чтобы снова встретиться в следующую субботу, Энни? — спросил Си, когда вся компания сидела за чашечкой кофе в кафе «Лайэнз».

— Я не против, — словно между прочим ответила Энни, хотя внутри у нее все затрепетало.

Всю дорогу до ливерпульского вокзала Си держал ее за руку. Она облегченно вздохнула, когда он вежливо пожал ей руку.

— Что ж, тогда до следующей недели.

— Веселого Рождества, — пожелала Энни.

Он улыбнулся.

— И тебе того же.

Энни наблюдала за тем, как Си перешел через дорогу.

— А где Майк? — удивленно спросила она, когда, повернувшись к Сильвии, обнаружила, что та стоит одна и выглядит довольно угрюмой.

Они вышли на платформу, на которой поезд на Саутпорт стоял уже с открытыми дверями.

— Ушел! — резко ответила Сильвия. — Давай сядем в последнее купе, чтобы избежать встречи с ним.

Девочки сели друг напротив друга. Двери закрылись, и поезд тронулся.

— Я понимаю, что Майк — твой кузен, Энни, — продолжала Сильвия, — но он ужасный зануда. Он снова пригласил меня на свидание, однако я отказалась. И думаю, он обиделся.

— А я встречаюсь с Си на следующей неделе! — в ужасе воскликнула Энни.

— Знаю, слышала, — сухо сказала Сильвия.

— Я-то думала, что мы снова пойдет вчетвером.

— Нет уж, вам придется пойти вдвоем!

Энни растерялась.

— Но мы всегда гуляем с тобой по субботам.

— Ну что ж, в следующую субботу мне придется остаться дома. — Сильвия отвернулась и уставилась в окно.

— Почему же ты не сказала, что не хочешь видеться с Майком снова? — вполне резонно спросила Энни. — Тогда я бы отказалась от свидания с Си.

— А почему ты не обсудила этот вопрос со мной заранее?

— Прямо за столиком в кафе? Не говори глупостей, Сильвия. Это выглядело бы так, словно я прошу твоего разрешения или что-то вроде этого.

Сильвия тряхнула головой, ничего не ответив.

— В любом случае, — продолжала Энни, — эта идея со свиданием принадлежала тебе. Я ведь не хотела в этом участвовать, не так ли?

Проехав несколько станций, девочки не проронили ни слова. Когда поезд прибыл на Марш-лэйн-стэйшн, Энни увидела, как ее кузен вышел на платформу из вагона. Он пошел к выходу, ни разу не оглянувшись, и, по всей видимости, чувствовал себя таким же несчастным, как и она сама.

Энни никогда прежде не ссорилась с Сильвией и сейчас чувствовала, что вся дрожит, совершенно не понимая, что, собственно, она такого сделала.

— Ведь это именно ты сказала, что однажды мы обе встретим мужчину, который станет для нас важнее нашей дружбы, — с упреком произнесла Энни.

— Я имела в виду, что это случится, когда мы достаточно повзрослеем, не раньше восемнадцати или девятнадцати лет.

— Через минуту я схожу, мы почти приехали в Сифорт.

— И что?

— Скажи, я увижу тебя завтра после обеда, или как?

Сильвия небрежно пожала плечами.

— Как хочешь.

Поезд прибыл на станцию, и двери открылись.

— Пока, Сильвия.

— Прощай, Энни.

Ноги Энни подкосились, когда она ступила на платформу. Их дружба с Сильвией закончилась, — с грустью подумала она. Бесполезно завтра идти в «Гранд», хотя он и стал ей настоящим домом и она сильно привязалась к Сиси и Бруно.

Проводник дунул в свисток и двери загудели, словно предупреждая, что сейчас закроются, как вдруг кто-то, пулей вылетев из вагона, очутился рядом с ней.

— О Энни! — вскрикнула Сильвия. — Какой же я все-таки ужасный человек! Я просто ревную, вот и все. Ты так прекрасно провела время с Сирилом…

— С Си!

— С Си, а я чувствовала себя такой несчастной с Майком. Ты сможешь меня когда-нибудь простить?

— Я подумала, что ты больше не захочешь со мной дружить, — чуть слышно сказала Энни.

— Еще чего! — Сильвия нежно взяла ее под руку.

— Я попрошу у Майка адрес Си и отменю встречу с ним, — предложила Энни.

Однако Сильвия, словно не придав значения ее словам, резко сказала:

— Даже не думай об этом. Надеюсь, вы прекрасно проведете время в субботу. Просто иногда вспоминай обо мне, представляя, как я слушаю пластинки, сидя у себя в комнате…

ГЛАВА 8

— Ну, Энни, и каково же твое мнение? — спросил мистер Эндрюс, нервно заморгав, словно от того, понравилась ей пьеса или нет, зависела его жизнь.

Это был первый после каникул день школьных занятий, и Энни осталась после урока английского языка.

Она прокашлялась.

— Думаю, пьеса хорошая. Моя сестра прочитала ее, и ей тоже очень понравилось.

У мистера Эндрюса был такой вид, словно с его плеч свалилась гора.

— А как насчет того, чтобы сыграть роль Златовласки?

— Даже не знаю.

Энни поежилась.

— Я ужасно расстроюсь, если ты даже не попытаешься. Честное слово, поставлю на всем этом жирный крест! Ты ведь единственный человек, которого я вижу в этой роли.

— У меня может и не получиться. Я ведь никогда прежде не играла.

— Каждый из нас постоянно исполняет какую-то роль, — загадочно произнес учитель.

— Что ж, тогда я попробую.

— Вот и умница! — обрадовался мистер Эндрюс. — В таком случае оставь себе копию и начинай учить слова. А в понедельник я распределю остальные роли.

Возможно, в глубине души Энни все же знала, что будет играть Златовласку, потому что уже выучила на память слова, прибегнув к помощи Мари.

— Мы теперь с тобой почти не видимся, — пожаловалась Сильвия, когда они с Энни шли из школы домой. — Ты каждую неделю гуляешь с Сирилом, то есть с Си, а сегодня вечером снова остаешься дома. Мы ведь всегда по средам ходим в молодежный клуб.

— Я встречалась с Си всего три раза, к тому же на прошлой неделе перенесла наше свидание на пятницу, помнишь? Поэтому мы увиделись с тобой в субботу.

Сильвия сказала обиженно:

— Всю неделю ты выглядела ужасно смешной только потому, что он тебя поцеловал.

— Да это был всего лишь невинный поцелуй в щечку.

Каждый раз, когда Энни думала об этом, ее охватывало легкое волнение.

— По-моему, ваши отношения становятся более серьезными.

— Не говори глупостей!

— Пообещай, что не пойдешь с ним в клуб «Каверн». Это только наше с тобой место. Я расстроюсь, если узнаю, что ты отправилась туда с Сирилом.

— С Си! Обещаю. Думаю, он не имеет права ходить туда.

Девочки были в этом новом клубе на прошлой неделе, в тот вечер, когда он только открылся. Хвост очереди огибал угол дома, и они оказались практически последними, кого впустили внутрь. Клуб был расположен в центре Ливерпуля в конце узенькой улочки со старыми складами. В этом полуподвальном помещении с голыми кирпичными стенами они чувствовали себя как дома среди многонациональной авангардной молодежи. С тех пор, каждый раз проходя через школьные ворота, они пели христианский гимн «Когда святые входят маршем».

— В любом случае, — сказала Сильвия, снова возвращаясь к затронутой теме, — почему бы нам с тобой не сходить сегодня вечером в этот клуб?

Энни, вздохнув, ответила:

— Мне не хотелось бы оставлять Мари одну. Она до сих пор ужасно переживает из-за потери ребенка.

— Но ведь прошло уже столько времени, пора бы успокоиться.

— Все это время она была очень расстроена. И лишь совсем недавно я поняла, насколько сильно.

Сильвия фыркнула.

— Если мне не изменяет память, она не теряла ребенка. Она его убила, заплатив за это кругленькую сумму.

— О Сильвия! Как ты можешь говорить такие ужасные вещи!

— Опекать сестру — не твоя обязанность, Энни, — сказала Сильвия.

— Тогда чья же? — спокойно спросила Энни.

Она твердо решила не выходить из себя, заранее зная, что произойдет. В любую минуту Сильвия могла сдуться, как проколотый шарик, и объявить себя самым ужасным человеком на земле.

— Твоей матери или отца. А как насчет Дот?

— Не говори ерунду. Мои родители живут в собственном мире, тетушка же ничего об этом не знает. Я единственный человек, с которым Мари может поговорить.

Сильвия остановилась как вкопанная.

— О Энни! Какая же я мерзкая! — Она виновато посмотрела на подругу. — Как ты меня терпишь?

— Даже не знаю. Должно быть, я идиотка. — Энни резко тряхнула головой. — Ну же, пойдем, иначе у нас не останется времени на кофе.

Уже в кафе Сильвия спросила:

— А почему ты не предложишь Мари сходить с нами в молодежный клуб?

— Однажды я так и сделала, но она отказалась. Ей ведь известно, что ты недолюбливаешь ее.

Сильвия выглядела оскорбленной.

— Я никогда об этом не говорила.

— А тебе и не надо было этого делать, Сил. Это же очевидно. Однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, было очень великодушно с твоей стороны предложить это, — миролюбиво сказала Энни.

— У меня идея! — Прелестные голубые глаза Сильвии загорелись. — Сиси сейчас как раз испытывает недостаток в рабочей силе. После Рождества у нас осталось только две официантки. Как думаешь, Мари хотела бы поработать? Она была бы так загружена, что у нее не осталось бы времени грустить.

— Работа? А в чем она заключается? — спросила Мари.

— Помогать на кухне в отеле «Гранд». Это очень весело. Я однажды попробовала и получила массу удовольствия.

Было видно, что Мари сомневается.

— Я не сильна в таких вещах.

— Как ты можешь об этом знать? — осведомилась Энни. — Ты ведь даже не пробовала. Оплата хорошая, пять шиллингов в час плюс чаевые.

— А почему же ты тогда сама этим не займешься? — подозрительно спросила Мари.

— Потому что я не могу брать деньги у матери своей лучшей подруги.

— Пять шиллингов в час! — Мари задумчиво надула губки. — А сколько вечеров в неделю нужно работать?

— Это ты должна обсудить с Сиси. Думаю, столько, сколько ты захочешь, хотя по воскресеньям и понедельникам они не готовят.

— Боже! Я смогла бы заработать много фунтов и купить себе целую кучу одежды.

Мари заметно оживилась, наверное, впервые за несколько месяцев. Энни напомнила себе, что ее сестре всего четырнадцать лет. Возможно, Мари и потеряла ребенка, но в душе она сама оставалась ребенком, который радуется мысли о том, что купит себе одежду.

— Тебе придется потрудиться, — строго сказала Энни.

— Меня не страшит тяжелая работа.

— Мы отправимся сегодня вечером в отель «Гранд», и ты обсудишь все с Сиси. — Энни с надеждой подумала, что, возможно, проблема Мари теперь будет решена. — И кстати, она ничего не знает о том, что случилось в частной клинике, так что ни в коем случае не рассказывай ей об этом.

Энни была абсолютно уверена в том, что находящиеся в поезде люди, все как один, смотрят на нее. Она встретилась взглядом с пожилой женщиной, которая тут же отвернулась.

— Я чувствую себя полной идиоткой, — прошептала девушка Сильвии.

— Ради всего святого, Энни! — фыркнула ее подруга. — Можно подумать, что ты единственная женщина в мире, которая носит слаксы.

— Мой зад стал просто огромным!

— Да никто не видит его, пока ты на нем сидишь.

— Как же я сожалею о том, что ты уговорила меня их купить.

В магазине одежды «Бон Марше» это казалось удачной идеей. Многие девушки из клуба «Каверн» носили слаксы.

— Даже не вздумай винить во всем меня! — сказала Сильвия. А затем, засмеявшись, закончила: — Ты скоро к ним привыкнешь.

Энни заерзала. Ей казалось, будто ее медленно режут на части.

— Надеюсь, что так, — вздохнув, произнесла она.

— Куда вы с Си ходили прошлым вечером? — как бы между прочим спросила Сильвия.

— В китайский ресторан. Это было ужасно, ощущение было таким, будто ешь какие-то корни. — Энни хитро посмотрела на Сильвию. — Я больше не буду с ним встречаться.

Сильвия попыталась скрыть свою радость.

— Надеюсь, со мной это никак не связано.

— Это оттого, что он меня поцеловал!

— Но Си ведь и прежде тебя целовал, и, судя по твоим словам, тебе это нравилось!

— Однако на этот раз он поцеловал меня в губы, и у него воняло изо рта! Если честно, Сил, у меня было такое ощущение, будто я целуюсь с канализационной трубой! Фу! — Энни помахала рукой перед носом.

В перерывах между поцелуями Си нашептывал, как сильно любит ее и насколько она красива. Однако все, о чем Энни могла думать в тот момент, — как бы поскорее отделаться от него, чтобы больше не вдыхать этот неприятный запах. В конце концов она вырвалась из его объятий и бегом бросилась на железнодорожную станцию, где вскочила в поезд, не дожидаясь, когда Си попросит ее об очередном свидании.

Сильвия залилась смехом.

— А все из-за сигарет!

— Знаю. Ему просто придется поискать девушку, которая курит так же много, как и он. В любом случае я не смогла бы встретиться с ним в следующую пятницу, так ведь? Мы с мистером Эндрю-сом идем в театр.

После того как мистер Эндрюс выяснил, что ни один из членов его драмкружка ни разу не видел настоящей пьесы в настоящем театре, и что еще хуже, даже не слышал о театре «Ливерпуль плейхаус», он решил, что настало время нанести туда визит.

— Пусть это будет моим подарком, — сказал он, — хотя он не настолько дорогой, как кажется на первый взгляд. Место в заднем ряду стоит всего один шиллинг. Только там я и позволял себе сидеть в студенческие годы, испытывая определенные трудности с деньгами.

Пьеса под названием «Школа жен» представляла собой комедию нравов, рассказывающую об одном старике с весьма сомнительной репутацией, который подыскивал себе молодую жену. Сильвия целую неделю размышляла о том, что бы ей надеть, и в конце концов появилась в длинном черном пальто и шляпе «а ля Грета Гарбо».

— И что вы думаете о начале пьесы? — спросил мистер Эндрю во время первого антракта.

— Полная абракадабра, сэр, то есть мистер Эндрюс.

— Этот старик — блестящий актер, — сказал один из парней.

Глаза мистера Эндрюса заблестели.

— Этого так называемого «старика» зовут Ричард Брайерс, и ему всего-навсего двадцать один год! Когда он станет знаменит, что не подлежит никакому сомнению, вы сможете рассказать, что впервые видели его на сцене «Ливерпуль плейхаус».

— Мне жаль, что я пришла сюда, — с несчастным видом сказала Энни. — Это лишь дало мне возможность представить, как ужасно я буду выглядеть на сцене в роли Златовласки.

— Не говори глупостей, — пожурила ее Сильвия. — По-моему, ты очень хороша. И я не перестаю повторять тебе это уже несколько недель подряд.

— Она все еще немного зажата, — сказал мистер Эндрюс. — Ей нужно чуть-чуть расслабиться.

— А мама с папой собираются на «Златовласку»? — спросила Мари.

— Я еще не говорила им об этом, — ответила Энни.

Сестра вместе с ней готовила воскресный ужин. С тех пор как Мари стала работать в «Гранде», она иногда помогала по хозяйству.

— Я ведь на пантомиму их тоже не приглашала, помнишь?

— То было совсем другое дело. А на этот раз ты — звезда. Наши родители были у Томми на свадьбе и собираются на крещение ребенка Дон, и уж тем более они должны посмотреть, как их дочь исполняет главную роль!

На Пасху Дот и Берт должны были стать бабушкой и дедушкой. «И чтобы все было точно, — мрачно сказала Дот, — девять месяцев до последнего дня. Я убью Томми, если Дон родит раньше и вся улица будет трепать языками».

— Думаю, я их приглашу, — задумчиво сказала Энни.

Позже, отправляясь на встречу с Сильвией, она подумала:

«Я никогда не выдвигала своим родителям никаких требований. В действительности это именно я за ними ухаживаю, а не наоборот. Когда мистер Эндрюс спросил меня, что они думают о пантомиме, мне пришлось солгать, сказав, что мама заболела. И если они не придут на "Златовласку", это покажется слишком странным».

Поэтому она обязательно их пригласит. «Самое время им сделать что-то для меня».

— Это было великолепно, Энни, — восторженно произнес мистер Эндрюс, когда генеральная репетиция подошла к концу. — Просто замечательно.

— Я, кажется, вжилась в образ, — скромно сказала Энни.

Была среда, и до премьеры оставалось всего два дня. Сегодня ей действительно удалось влезть в шкуру Златовласки и испытать то чувство горечи и разочарования, которые главной героине в полной мере преподнесла судьба.

— Именно так и должно быть. — Мистер Эндрюс вышел на сцену. — Подойдите все ко мне, мои юные артисты, у меня для вас новость. — Они сели на пол у его ног. — Мы продали почти все билеты на нашу премьеру, но мистер Пэрриш хочет, чтобы мы выступили дополнительно в пятницу вечером для школы.

Все вдруг нарочито застонали, сделав вид, что это будет скучно.

Однако мистера Эндрюса трудно было провести.

— Я так и знал, что вы обрадуетесь. Приедет репортер из «Кросби геральд», так что уже на следующей неделе ваши имена появятся на страницах газеты. Ну а теперь, кто принес деньги за билеты? Лучше поторопитесь, их осталось совсем немного.

Энни подумала о том, что, пока не поздно, надо бы купить билеты для мамы и папы. Она по-прежнему медлила с приглашением, но, быть может, когда она принесет домой билеты и вручит их прямо в руки родителям, тем будет труднее отказаться. И чем больше она об этом думала, тем важнее казалось то, что они должны прийти.

Мари как раз собиралась отправиться на работу, когда Энни пришла домой.

— Сегодня вечером состоится грандиозный ужин — собираются представители консервативной ассоциации города Кросби. Бруно пришел в ярость, узнав об этом. Сиси сказала, что он никто иной, как чертов марксист. Они здорово поругались.

— Они часто ссорятся, но это ничего не значит, — сказала Энни.

— Я знаю. Они ужасно любят друг друга. И это так романтично. — Мари блаженно вздохнула. — Там просто потрясающе, сестренка. — Она поцеловала Энни в щечку. — Ну ладно, пока!

Энни зарделась от удовольствия. Она не припоминала, чтобы ее сестра когда-нибудь прежде столь пылко проявляла свои чувства.

Когда Мари ушла, Энни начала стряпать папе ужин. С тех пор как она услышала, что он выбрасывает еду в помойное ведро, она готовила ему маленькие аппетитные угощения. Намазав маслом кусочек камбалы, Энни засовывала ее в духовку, потом чистила две маленькие картофелины и открывала банку с консервированным горошком.

Приготовив себе сэндвич с джемом, она решила съесть его в кухне, глядя в окно на стену, отделяющую их дом от жилища миссис Флахерти. Энни сидела как на иголках, думая о том, что в нагрудном кармане ее школьного сарафана лежат два голубеньких билета. Девушка подошла к двери, чтобы увидеть мать. Телевизор был включен, однако работал без звука. Однажды, когда мама была в уборной, Энни заглянула в сервант. Там, как и сказала Мари, стояло несколько бутылочек с таблетками, имеющими очень странные названия, которых Энни никогда прежде не слышала.

«Боже, это же ужасно! — подумала она. — Словно ночной кошмар. Мистеру Эндрюсу нужно написать об этом пьесу».

Часы на каминной полке пробили семь, и Энни увидела, что мама вдруг стала как натянутая струна. Роза подняла голову, чуть склонив ее набок, как будто к чему-то прислушивалась. Она ждала, когда же звякнет щеколда на калитке, сообщая о том, что ее муж возвратился домой.

Как только отец съел свой ужин, Энни принесла чай.

— Хочешь пирожное? У меня есть твое любимое, «Баттенбург».

Кен никогда не говорил, что любит его, но стоило ей купить этот бисквит, как он мгновенно исчезал.

— Нет, спасибо, — проворчал отец.

Он развернулся вместе со стулом к камину, открыл газету «Дейли экспресс» и стал читать.

Часы пробили полвосьмого. Если она в скором времени не уйдет из дома, то опоздает на встречу с Сильвией, — Энни вдруг поняла, что забыла снять школьную форму. Она нерешительно стояла посреди комнаты, понимая, что надо пойти наверх и переодеться, однако билеты, казалось, уже прожгли дырку в ее кармане. «Я спрошу сию же минуту», — решила она.

Энни села, сделала глубокий вдох и тихонько заговорила заметно дрожащим голосом:

— Я купила билеты на школьный спектакль. Они стоят всего девять пенсов. Я буду исполнять главную роль. Пожалуйста, приходите!

Ответа не последовало, и Энни показалось, что ее слова повисли в воздухе. Однако мама ее услышала, Энни знала это наверняка. Ее тело вдруг съежилось. Ссутулив плечи, Роза скрестила руки на груди и уставилась на свои плотно сжатые колени. Отец оторвался от газеты, однако вместо того, чтобы взглянуть на дочь, вперился взглядом в экран телевизора, на котором действующие лица безмолвно говорили друг с другом. Затем он отрицательно покачал головой, обращаясь, однако, не к Энни, а все к тому же телевизионному экрану, хотя она прекрасно поняла, что это было адресовано ей.

Ну вот и все. Они не придут.

О боже! Охваченная неконтролируемой яростью, доселе ей совершенно неведомой, Энни вынула билеты из кармана и швырнула их в огонь. Она видела, как они съежились, став коричневыми, и загорелись, а когда их поглотили голубые дрожащие языки пламени, вдруг почувствовала, как похожий огонь стал разгораться и в ее сердце. Девушка возненавидела своих родителей, особенно мать. Кто знает, возможно, отец и пошел бы, если бы не она.

Плотина прорвалась.

— Почему вы не оставили нас у тетушки Дот? — кричала Энни. — Вы не имеете права называться родителями, ни один из вас!

Отец по-прежнему смотрел в экран телевизора. Он даже не взглянул в сторону Энни. «Если он включит звук телевизора, я его ударю», — поклялась она.

— Почему же вы не слушаете меня? — Она вдруг заплакала. — Я ваша дочь. Я Энни. Вы разве не видите, что я здесь?

Она должна достучаться до них! Должна сказать нечто такое, что задело бы их за живое, подтолкнуло к разговору.

— В прошлом году Мари сделала аборт. Мари — это ваша вторая дочь, если вы вдруг запамятовали. С ней случилось горе, потому что она искала кого-то, кто мог бы полюбить ее. А когда у меня начались месячные, я подумала, что умираю! Потому-то я и провалила тогда экзамен.

Энни вспомнила матерей, которые ожидали ребятишек возле школы, чтобы забрать их домой, потому что на улице шел дождь, вспомнила о спортивных соревнованиях и праздничных мероприятиях, о которых даже не удосужилась сказать своим родителям, поскольку знала, что они все равно не придут, а еще выступление-пантомиму. Но больше всего Энни печалилась о том, что так и не смогла, свернувшись калачиком, посидеть на родительских коленках и не почувствовала прикосновения их нежных рук, когда так сильно в этом нуждалась. Энни хотела объяснить матери и отцу не покидавшую ее сердце тоску о потерянном детстве. Однако ей, вероятно, не хватало для этого ума и опыта, поскольку она не смогла придумать, как выразить словами то, как сильно ей недоставало их любви. Вместо этого она встала и принялась ходить взад-вперед, размахивая руками, и все, что выплеснулось наружу, представляло собой поток горечи и отчаяния, взрыв чувств, о существовании которых она даже не догадывалась, просто не могла себе представить. Все это накапливалось в ней годами, а возможно, и на протяжении всей ее жизни.

— Я ненавижу вас. Обоих! — в конце концов закричала Энни, глядя на родителей.

И снова тишина. О, если бы они только заговорили! Если бы сказали хоть что-то в ответ. Почему же они, по крайней мере, не стали извиняться или защищаться?

Мама продолжала сидеть, крепко зажмурившись, словно отгородившись от всего мира. Теперь Энни обратилась непосредственно к ней.

— Я видела, как ты ходила в кинотеатр «Одеон», — жестко сказала она. — С тобой все в порядке, ведь так? Все это притворство. Ты всего лишь мстишь моему отцу, потому что он был с другой женщиной в ту ночь, когда погиб Джонни. Ты разрушила его жизнь, а заодно и нашу с Мари, лишь потому, что всецело охвачена этой чертовой местью! — Наклонившись, она стала трясти мать за плечи. — Ты слышишь меня, мама?

— Не надо, — сказал отец. — Не надо.

Энни гневно посмотрела на него, собираясь было продолжить обличительную речь, однако внезапно ее слова комком застряли в горле. О боже, его лицо! Почему же она раньше не замечала, каким оно стало серым? Папина кожа, напоминающая резину, вся покрылась глубокими морщинами, а его запавших глаз было практически не видно в темноте. Вмиг очнувшись, Энни вдруг поняла, что он очень болен, что он умирает. И ей показалось, что она ощутила запах болезни, этот приторный, отвратительный дух разлагающейся плоти, который исходил откуда-то из глубины его естества.

Развернувшись на каблуках, Энни молча вышла из комнаты. Она схватила свое габардиновое пальто с вешалки в холле и покинула дом, торопливо направившись в молодежный клуб. Внезапно налетел порыв злого ветра, и она засунула руки в карманы, потому что забыла дома перчатки.

— Где ты, скажи на милость, так долго пропадала? — рассерженно спросила Сильвия, когда Энни вошла в здание неподалеку от церкви.

— Давай пройдемся, — резко предложила Энни.

— Пройдемся? — Сильвия выглядела испуганной. — Боже, Энни, с тобой все в порядке? Ты до сих пор не переоделась, а твое лицо бледное как полотно.

— Ну же! — Энни решительно направилась к двери.

— Я иду!

Энни прошла уже полпути, спускаясь по улице, к тому времени, как Сильвия догнала ее, все еще пытаясь попасть в рукава своего замшевого пальто.

— А куда мы идем?

— Да никуда. Просто так.

— Случилось что-то ужасное, правда?

Энни кивнула.

— Я пока еще не могу рассказать тебе, — ответила она ровным, бесстрастным голосом. — Просто мне хочется прогуляться.

— Ну хорошо, Энни, именно это мы и сделаем.

Сильвия взяла ее под руку, и девушки довольно долго шли молча. Спустя какое-то время монотонный стук их каблуков начал действовать Энни на нервы.

— Поговори со мной, — попросила она.

— О чем?

— Не знаю.

Сильвия начала говорить, правда, сначала нерешительно. Она рассказала Энни об Италии, о маленькой деревеньке на юге страны — там она родилась, — окруженной утопающими в тумане лавандовыми холмами. Они жили в большом доме. «Огромном, как дворец, Энни, с маленькими башенками на каждом углу, позади которого на многие километры простирались виноградники».

Во время войны Сиси очень волновалась о том, что ее могут арестовать, поскольку она англичанка, однако никто в деревне не донес на нее. Вскоре после рождения Сильвии Бруно уехал в Югославию, чтобы вместе с коммунистами воевать с фашистами. «Когда война закончилась и он вернулся домой, я была приятно удивлена, узнав, что этот высокий красивый человек приходится мне отцом. Я не выпускала его из вида. И ему приходилось всюду брать меня с собой. Потом он решил, что больше не намерен терпеть господство итальянской мафии. Они фактически управляли деревней, требуя огромную долю прибыли, получаемой от продажи вина».

А потом Сильвия пошла в школу. «Все, что мы делали, так это молились, я практически ничему не научилась». Затем они переехали в Турин. «Какой же это шикарный город, Энни! Именно там и познакомились мои родители. У Бруно в Турине жил кузен, а Сиси как раз приехала на каникулы к одной из своих тетушек. Я ходила в приличную школу, но вскоре Сиси стала тосковать по родине. Она ужасно хотела в Ливерпуль. Но теперь, кто бы мог подумать, Бруно, похоже, по-настоящему счастлив, живя в Англии, в то время как Сиси иногда очень скучает по Италии!»

Сильвия замолчала. Энни заметила, что они оказались на перекрестке, а на противоположном углу дома находился паб.

— У тебя есть деньги?

— Ну конечно. Сколько тебе нужно?

— Я бы хотела выпить виски.

Когда-то глоток виски ей здорово помог. В тот день она провалила экзамен. Быть может, выпивка успокоит биение ее взволнованного сердца и избавит от тревоги?

— Ты все еще в школьной форме! — Сильвия закусила губу. — Подними воротник, чтобы спрятать галстук. И не подходи к барной стойке, чтобы тебя не увидел хозяин заведения.

Внутри была толчея. Энни нашла два свободных стула и отнесла их в уголок. Сильвия, казалось, пропадала целую вечность. Она пришла вся раскрасневшаяся.

— Я взяла тебе двойную порцию.

— Спасибо.

В этот момент к ним подошли двое мужчин.

— Вы не против, если мы присоединимся к вам, девочки?

— Против, — решительно сказала Сильвия. — Убирайтесь отсюда!

— Вот надменные сучки, — пробормотал один из них.

Виски оказало на Энни совершенно противоположный эффект, совсем не такой, на который она рассчитывала. Ей стало еще хуже, словно в груди закипел чайник, выпуская при этом невероятное количество пара, и ее сердце забилось еще сильнее.

— По-моему, меня сейчас стошнит, — жалобно произнесла она.

— Ну же, пойдем, тебе необходим глоток свежего воздуха.

Очутившись снаружи, Сильвия предложила:

— Может, пойдем в «Гранд»? Ты можешь отдохнуть в моей комнате, а Сиси приготовит чашечку хорошего чая.

Предложение было очень соблазнительным, однако Энни отрицательно покачала головой.

— Нет, мне нужно идти домой, — устало произнесла она. Пойти домой и извиниться за все те ужасные слова, которые сорвались с ее уст.

— Который сейчас час? — спросила она, когда они дошли до Орландо-стрит.

— Около десяти. Мы прошли уже много миль, Энни. Я вообще удивляюсь, как мы нашли обратную дорогу.

Энни оставила ключ от дома в ранце. Поэтому она постучала в дверь под номером тридцать восемь.

— Спасибо, Сильвия, — пробормотала она.

— За что?

— За то, что сегодня вечером ты выдержала мое присутствие. Я никогда этого не забуду.

Сильвия застенчиво улыбнулась.

— Для этого и существуют друзья. Что бы ни случилось, я всегда буду рада помочь тебе, Энни.

К тому времени, как Энни постучала второй раз, Сильвия уже ушла. Отойдя на шаг, Энни посмотрела вверх, на окно родительской комнаты. Занавески были не задернуты, что указывало на то, что они еще не ложились спать. Возможно, отец так рассердился, что решил не впускать ее в дом? Энни очень хотелось надеяться, что так оно и было. Она бы с радостью приняла и поняла отцовский гнев. Ведь именно безмолвная реакция родителей в ответ на ее беспощадную тираду вынудила их дочь говорить столь омерзительные вещи.

Энни постучала в третий раз, а затем заглянула в щель почтового ящика. Внутри — кромешная тьма! Мари должна была вернуться домой не раньше, чем через полчаса, к этому времени Бруно или Сиси обычно привозили ее на машине.

Быть может, все еще открыта калитка черного хода? Обычно ее не запирали до тех пор, пока все не ложились спать. Энни направилась в конец улицы, свернув в узенький переулок. Он вел к расположенному позади проходу, пролегавшему между двумя рядами зданий. Отец говорил им с сестрой, что ни в коем случае не следует пользоваться этим путем с наступлением темноты, каждый раз напоминая о девочке, убитой в похожем месте менее чем за милю отсюда. Вспомнив об этом, Энни побежала. Она споткнулась, поравнявшись с мусорным баком, и чуть не вскрикнула, увидев два светящихся глаза, глядящих на нее сверху. Это был кот, который зашипел, когда она проходила мимо.

Наконец Энни поравнялась с домом номер тридцать восемь и вошла во двор. Ее пальцы дрожали, когда она пыталась нащупать щеколду на калитке черного хода. Только когда за ней закрылась дверь, Энни с облегчением вздохнула, наконец-то ощутив себя в полной безопасности.

Свет горел в кухне, а не в гостиной, что само по себе выглядело довольно странно. Энни, прищурившись, посмотрела сквозь тюлевые занавески, однако внутри никого не было видно. Должно быть, они ушли, однако в то, что ее родители могли куда-то неожиданно отправиться, было просто невозможно поверить. А может, кто-то из них внезапно заболел? Если это так, то вся вина за случившееся лежит на ней.

Энни попыталась открыть дверь в кухню. Девушка была уверена в том, что она закрыта на ключ, однако очень удивилась, обнаружив, что дверь не заперта. Но еще больше Энни поразило то, что, открывшись на несколько дюймов, дверь наткнулась на какую-то преграду. Что-то мешало ей отвориться дальше. Энни подтолкнула ее плечом, и дверь поддалась.

В нос девушке ударил резкий запах. Пахло газом, причем так сильно, что Энни инстинктивно прижала руки к лицу. А затем пронзительно закричала.

Мама лежала на полу. Ее голова покоилась на подушке, а в неподвижных бледных пальцах были зажаты четки. Голова же отца была засунута в духовку, его тело нависало над телом жены. Его рука лежала у нее на груди.

Энни снова закричала и больше не могла остановиться. Она кричала так громко, что не слышала ни того, как люди, открыв окна, стали спрашивать, что тут, черт побери, происходит, ни звука шагов, доносящихся с расположенного позади прохода, ни лязганья щеколды. Энни не отдавала себе отчета в том, что задний двор внезапно заполнился людьми. Она пришла в себя, лишь когда ее грубо оттолкнули в сторону.

— Боже милостивый! — сказал кто-то хриплым голосом. — Уведите отсюда ребенка. Кто-нибудь, вызовите «скорую помощь», быстрей!

— Ну же, милая, пойдем со мной. — Живущая по соседству миссис Флахерти взяла Энни за руку, пытаясь увести ее.

Девушка глядела на пожилую женщину расширенными от ужаса глазами.

— Я погубила их! Я убила своих родителей.

Избавившись от удерживающей ее руки, Энни, лавируя в толпе, вышла со двора. Она случайно задела ногой педаль велосипеда, который стоял, прислоненный к стене. Он с грохотом упал на землю.

За пределами двора людей оказалось еще больше.

— Что происходит? — спросил кто-то.

— Харрисоны покончили с собой. — Голос говорившего задрожал от волнения. — Похоже, отравились газом.

Энни, выскочив из переулка, очутилась на Орландо-стрит. Из паба, расположенного на углу дома, высыпала толпа. Среди шума и смеха она вдруг услышала, как кто-то завопил: «Осушите свои бокалы, ПОЖАЛУЙСТА»! И в этом отчаянном крике было что-то необычайно знакомое, очень напоминающее ее собственные слова: «Пожалуйста, приходите!»

Долгое время Энни стояла прямо напротив паба. Ее то и дело толкали, потому что она загораживала путь. Несколько человек, неуверенно стоящих на ногах, стали переходить дорогу, и она последовала за ними, а затем побежала.

Энни наконец перестала бежать. Ее сердце учащенно билось в груди, и она с трудом сдерживала дыхание. Девушка подошла к песчаной прибрежной полосе, туда, куда летом тетушка Дот частенько приводила их, еще совсем маленьких, и куда они с Сильвией приходили теплыми вечерами поболтать. Стояла промозглая мартовская погода, было пол-одиннадцатого ночи, и глазам Энни предстало заброшенное темное уединенное место, которое представлял собой замусоренный пляж…

АППЕР ПАРЛИМЕНТ-СТРИТ

ГЛАВА 1

Приоткрыв дверь, Сильвия заглянула в комнату, произнеся нараспев:

— Время ленча!

— Уже? — спросила Энни, не поднимая головы. Она, не отрываясь, смотрела на лист бумаги, вставленный в пишущую машинку. — Ты уверена?

— Ты, должно быть, единственная машинистка в Ливерпуле, которая вообще не смотрит на часы, — сказала Сильвия, входя в крохотную комнатку.

Поверх черного платья из тонкой шерсти, доходящего ей практически до щиколоток, она надела вязаную шаль, окаймленную длинной бахромой, на ноги — сапожки, а на голове у нее, как у цыганки, был повязан красный шарф. В уши были вдеты золотые серьги в виде колец. Наряд выглядел буднично, однако Сильвия наверняка потратила уйму времени, решая, что бы такого надеть, отправляясь в колледж искусств.

— Я только закончу это письмо, — чуть слышно сказала Энни.

Сильвия стояла позади и, явно находясь под впечатлением, наблюдала, как пальчики ее подруги стремительно стучат по клавишам.

— Вот! — Энни написала «Искренне ваш» и, оставив пять чистых строчек, добавила «Дж. Руперт», а потом с торжественным видом вытащила лист. — Остальное сделаю после обеда.

— Нисколько в этом не сомневаюсь! — Сильвия с праздным видом прислонилась к шкафу с документами и, лукаво блеснув глазами, спросила: — А где твой босс?

— Полагаю, что, увидев тебя, он, по всей видимости, нарисуется здесь сию же минуту.

И не успели эти слова сорваться с губ Энни, как сквозь стеклянную перегородку, отделяющую ее скромное рабочее место от роскошного кабинета Джереми Руперта, они увидели грузную фигуру мужчины, который поднялся из-за письменного стола. Сильвия была видна ему так же хорошо, как и он им. Девушки засмеялись, взглянув друг на друга.

Дверь в комнату Энни открылась, и мужчина вошел внутрь. Его невысокий рост и полнота, а также бросающиеся в глаза короткие руки наверняка доставляли немало хлопот его портному. Пухлые розовые щеки и круглые очки делали Джереми Руперта похожим на толстячка Билли Бунтера, персонажа из детских комиксов. У него был крошечный размер ноги, и он ходил необычайно грациозно для человека с его весом.

— Можно мне взять эту копию, Энни? — Его глаза расширились от удивления, хотя обе девушки знали, что оно было наигранным. — О, привет, Сильвия! А я и не заметил, что ты здесь.

— Привет, Джереми.

Энни никак не могла привыкнуть к тому, что Сильвия обращается к ее боссу по имени.

«Я ведь не работаю на него, а значит, если он называет меня по имени, могу называть его Джереми», — говорила Сильвия.

— Должен признать, ты просто загляденье. — Джереми Руперт оглядел Сильвию с ног до головы.

— Благодарю, — спокойно произнесла Сильвия. — Я собираюсь отвести твою секретаршу на обед. Она уже и так задержалась на целых пять минут.

— Ну, тогда пусть добавит к своему обеденному перерыву лишние пять минут, — великодушно сказал босс Энни. — Хотя нет, даже десять. На самом деле, Энни, ты не понадобишься мне вплоть до 2.15.

Поскольку его собственный обед, скорее всего, растянется до трех часов, а может, и дольше, вероятность того, что она понадобится ему в 2.15, была равна нулю. Тем не менее, снимая пальто с крючка, прибитого к обратной стороне двери, Энни кротко сказала:

— Спасибо, мистер Руперт.

— Ну, мы пошли, — улыбаясь, произнесла Сильвия. — Приятно было увидеться с тобой, Джереми.

Джереми Руперт с нарочитой учтивостью открыл им дверь. Когда девушки выходили, он положил тяжелую лапищу на талию Сильвии, чтобы любезно проводить ее. Умышленно замедлив шаг, Сильвия с выражением неприязни взяла его за манжету большим и указательным пальцами и убрала руку мистера Руперта. При этом никто из них не проронил ни слова, однако мужчина улыбнулся, сделав вид, что это всего лишь милая шутка.

— Он всегда так себя ведет? — спросила Сильвия, когда они очутились на улице.

— Как «так»?

— Подобно омерзительному осьминогу. Распускает руки, словно щупальца.

— Мне действительно приходится порой отбиваться от него, — призналась Энни.

Она работала на Джереми Руперта всего два месяца. Сперва она думала, что его манера класть руку ей на талию или же на плечо была проявлением отеческих чувств, — ведь у него росли две дочери, ненамного младше ее самой, однако позже Энни заметила, что он то и дело норовил потрогать ее за грудь. Она молча терпела, поскольку не знала, как от него отделаться, не рискуя потерять работу. Энни вела себя так, словно ничего особенного не происходило.

— Ты должна хоть раз дать ему по морде, — возмущенно сказала Сильвия.

— И лишиться места? — с сожалением произнесла Энни.

— Если бы Бруно узнал, он бы нагнал на мерзавца страху, как следует заехав ему кулаком в нос.

— И в этом случае меня бы уж точно уволили, а Бруно провел бы остаток жизни в тюрьме.

— Да Бруно все равно. Он посчитал бы это благим делом, за которое стоило бороться.

— Однако мне не все равно, — сказала Энни. — У меня хорошая работа. Я получаю восемь фунтов десять шиллингов в неделю, что, по меньшей мере, на один фунт больше, чем в любой другой адвокатской конторе. Но не это главное. Я действительно получаю удовольствие от работы с тех пор, как меня повысили.

Компания «Стикли и Пламм» размещалась на Норт Джон-стрит, в деловом центре Ливерпуля, и занимала три этажа. Эта фирма уже давным-давно снискала огромное уважение. Ее основатели — мистер Стикли и мистер Пламм — были стариками, и из четырех партнеров Джереми Руперт был самым младшим.

Энни начала работать в машинописном бюро два с половиной года назад. Ей было шестнадцать, когда она закончила «Машин и Харперс», показав лучший в своем классе результат: сто двадцать слов в минуту во время стенографии, шестьдесят — печатание на машинке.

Энни была прекрасным работником. Она была аккуратной, добросовестной и пунктуальной. Поэтому никто из сотрудников, кроме разве что самой Энни, не удивился, узнав, что, несмотря на молодость, ей предложили должность секретаря у Джереми Руперта. Другие секретари были вдвое старше ее.

Но это означало не только повышение зарплаты. Мистер Руперт возглавлял отдел тяжб, в котором работа была куда более интересной. Она включала в себя простые, но завораживающие дебаты, которые разворачивались между истцами и ответчиками, отстаивающими свое право на ограждения в виде стен и заборов, а также дела о преступной деятельности, иногда даже связанной с убийством.

Энни любила свою работу. Хотя со временем липкие руки мистера Руперта стали для нее настоящей проблемой.

Сильвия взяла ее под руку.

— Давай пообедаем в «Нью Корте».

— Но там же одни мужики! — запротестовала Энни.

Сильвия эффектным жестом закинула конец шали за плечо.

— А почему, по-твоему, я хочу туда пойти?

— Ты же знаешь, кто ты? — сказала Энни, когда они шли, прогуливаясь. На улицах было полным-полно служащих из разных офисов. Стоял солнечный морозный декабрьский день. Маленькие магазинчики были украшены в преддверии Рождества. — Ты та, которая не дает, а только дразнит. Тебе доставляет большое удовольствие кокетничать с мужчинами.

Сильвия вскинула тонкие брови.

— Вообще-то это довольно вульгарное выражение, принадлежащее чопорной мисс Энни Харрисон!

— Но именно так Майк описал свою новую подружку. Только подумай, Дот все так же треплет его за ухо, несмотря на то что ему уже двадцать три года.

— Майк! Он все такой же ужасный зануда?

— Никакой он не зануда. — Энни вдруг встала на защиту кузена. — В любом случае он считает тебя невероятно самовлюбленной особой.

— Это потому, что природа сполна одарила меня тем, что просто грех не любить.

Сильвия взглянула на отражение в витрине магазина, словно подтверждая истинность своего замечания, хотя доказывать это вряд ли было необходимо, — восхищенные взоры прохожих могли бы убедить любую девушку в том, что она настоящая красавица.

Однако восторженные взгляды доставались не только Сильвии. Девушки представляли собой разительный контраст: Сильвия в ярком одеянии, с прямыми светлыми волосами, веером рассыпавшимися поверх ее шерстяной шали, и Энни, скромно одетая в неброское пальто, из-под воротника которого выглядывала украшенная рюшами белоснежная блуза. Энни так же, как и Сильвия, привлекала к себе всеобщее внимание благодаря ярко-рыжим вьющимся волосам, миловидной розовощекости, а также серо-голубым глазам с золотыми ресницами. Обе девушки были высокими, хотя Сильвия обладала стройной, как у модели, фигурой и казалась в два раза тоньше своей пышнотелой спутницы.

Как и следовало ожидать, мужчины из «Нью Корта» были крайне удивлены, увидев вошедших внутрь девушек. Сильвия с надменным видом подошла к бару и заказала сэндвичи с сыром, явно не обращая внимания на ажиотаж, вызванный их появлением. Она подмигнула Энни.

— Если игнорировать мужчин, это приводит их в бешенство.

— Тебе нравится моя шаль? — спросила она, когда они уселись за столик.

— Очень милая, — восхищенно сказала Энни.

— Ее сделали для Сиси. Если хочешь, она и тебе закажет такую же.

— Мне не хотелось бы обижать ее, однако скажи ей, что я очень благодарна за предложение, но это лишнее. Я просто не представляю себя в этой шали.

— Сиси ужасно по тебе скучает, Энни, — сказала Сильвия, вдруг сделавшись серьезной.

— Я тоже скучаю по ней и по Бруно.

— Тебе незачем было уходить от нас. Ты можешь возвратиться, когда захочешь.

— Я знаю, Сил, — терпеливо сказала Энни. Они говорили на эту тему по крайней мере раз в неделю. — Однако мы с Мари должны жить вместе.

— Но Мари переедет в Лондон, как только окончит курс по изучению сценического мастерства. Нельзя же жить совсем одной в этой ужасной маленькой квартирке!

— Она не маленькая и не ужасная. И мне там действительно нравится.

— Больше, чем в «Гранде»? — Сильвия выглядела обиженной.

— Ну конечно же, нет!

Поев, девушки покинули паб. Выйдя на свежий воздух, они договорились встретиться в субботу в обед, когда Энни освободится.

— Мы пройдемся по магазинам, глянем кино и закончим день походом в «Каверн», — заявила Сильвия.

Энни не могла сдержать улыбку, услышав фразу «глянем кино». Ее подруга говорила на слэнге с тех пор, как начала учиться в колледже искусств. Теперь, обращаясь к мужчинам, она использовала слово «парни», а вместо «вроде» говорила «типа».

Поцеловав подругу в щечку, Сильвия сказала: «Бывай, Энни» и легкой походкой ушла, растворившись в толпе. Энни смутилась. В поведении Сильвии появилось нечто новое.

Поднимаясь по лестнице в свой офис, расположенный на третьем этаже, Энни поравнялась с приемной, где мисс Хунт, секретарь мистера Грейсона, младшего партнера фирмы, как раз разговаривала по телефону. Она положила трубку и многозначительно взглянула на часы.

Энни, просунув голову в дверь, заглянула внутрь.

— Мистер Руперт сказал, что мне полагаются дополнительные пятнадцать минут. Я задержалась во время перерыва.

Мисс Хунт дольше остальных сотрудниц работала на своем посту. Эта высокая худощавая дама практически срослась с кардиганом и джемпером пастельных тонов, которым она отдавала предпочтение. Ее голову венчала химическая завивка. Частенько мисс Хунт становилась мишенью злых шуток сотрудников офиса, о чем, как очень хотелось бы надеяться Энни, не имела ни малейшего понятия. Большую часть своей сознательной жизни мисс Хунт провела, спеша удовлетворить любой каприз Арнольда Грейсона. Она ходила по магазинам, причем в фирме поговаривали, что она покупала ему даже нижнее белье. От его имени она посылала подарки его жене и детям на день рождения, договаривалась насчет его отпуска, даже оплачивала счета своего босса. Не раз люди видели, как она, опустившись на колени, завязывала Арнольду Грейсону шнурки.

Впрочем, за пределами его кабинета мисс Хунт была совершенно другим человеком. Она присматривала за остальными женщинами-служащими, которые не понаслышке знали, какой острый у нее язык. Тем, кто проводил слишком много времени, сплетничая в дамской комнате, могло очень сильно не поздоровиться.

Узкое желтоватое лицо мисс Хунт исказилось в некоем подобии улыбки, когда Энни заговорила с ней.

— Я просто подумала, что опаздывать не в вашем стиле, мисс Харрисон. Скажите, а та девушка, что зашла за вами, ваша подружка?

— Да, ее зовут Сильвия. Но ведь в том, что она приходит, надеюсь, нет ничего предосудительного?

— Ну разумеется. Выглядит она, конечно, шикарно! — мечтательно произнесла мисс Хунт, словно и сама была бы не прочь оказаться на ее месте.

— Она учится в колледже искусств, — сказала Энни, словно это все объясняло. Хотя сама она не могла бы с уверенностью сказать, была ли Сильвия представительницей богемы, экзистенциалисткой или хиппи.

— Мы просто обедаем вместе по средам, когда у нее «окно».

Возвратившись к рабочему столу, Энни бегло просмотрела записную книжку, предназначенную для выполнения стенографических записей, обнаружив там всего два небольших письма. Она быстренько напечатала их на машинке и положила в папку, лежащую на столе мистера Руперта, чтобы он, вернувшись в офис, смог подписать бумаги вместе с теми, что она уже напечатала сегодня утром, а затем смахнула сигаретный пепел с кожаного верха. К тому времени, когда стрелка часов показала половину третьего, Энни больше нечем было заняться. Ей нужно было забрать работу из машинописного бюро, чтобы заполнить время делами перед тем, как появится ее босс, однако сегодня у Энни не было настроения изображать из себя образцовую секретаршу.

Она опустила подбородок на руки, сложив их ладонями вниз на пишущую машинку. Ей ужасно не хотелось переезжать из отеля «Гранд», тем самым расстраивая Сиси, но нужно было считаться с Мари. Сестра Энни жила неподалеку от дома тетушки Дот, приглядывая за хозяйкой — пожилой женщиной, которой с каждым днем становилось все хуже, и Энни терзало не покидавшее ее ощущение вины, замешанное на чувстве ответственности за сестру.

В офисе мистера Руперта зазвонил телефон. Энни взяла трубку у себя в комнате, чувствуя себя при этом очень важной персоной, и договорилась о встрече звонившего с ее боссом на следующей неделе.

Внезапно откуда-то снизу послышался громкий крик:

— Роза, Ро-о-за! Мистер Бунион и его посетитель сию же минуту желают чашечку чая.

— Вообще-то у меня всего лишь одна пара рук. Постараюсь как можно скорее, — ответил кто-то сиплым голосом.

Было слышно, как Роза, в чьи обязанности входило подавать чай, сердито гремела посудой на кухне. Эта женщина, которой скоро должно было исполниться восемьдесят лет, поистине была лучом света в унылой атмосфере, которая царила в компании «Стикли и Пламм». Она без колебаний высказывала в лицо то, что было у нее на уме. «Если кому-то что-либо во мне не нравится, то самое страшное, что они могут сделать, это уволить меня», — гордо говорила она.

Энни вернулась к своим грустным мыслям.

…Покинув песчаный пляж, она побежала в отель «Гранд», чтобы попытаться перехватить Бруно, который именно в это время должен был везти домой Мари, однако проносящиеся мимо машины казались ей одинаковыми. А что, если он уже высадил Мари в конце Орландо-стрит?

Бруно как раз собирался отъезжать, когда Энни, пошатываясь, подошла к машине. Она бросилась на капот, и «мерседес» резко остановился, с визгом затормозив.

— Ради бога, Энни! — воскликнул Бруно раздраженно. — Ты что, решила покончить жизнь самоубийством?

Она пыталась объяснить, но язык отказывался ей повиноваться. Казалось, ни в одном словаре не нашлось бы слов, способных описать то, что она только что увидела.

— Мои мама и папа… — прохрипела Энни, и это было единственное, что ей удалось выдавить из себя.

Она стояла, холодная как ледышка, и вся дрожала. Даже когда Бруно стал трясти ее за плечи, она все еще не могла говорить.

Затем вышли Сиси и Сильвия и повели ее внутрь. Решительным тоном Бруно сказал:

— Оставайся здесь, Мари.

После этого он сел в машину и уехал.

Сиси сделала чашку чая.

— А может, капельку виски? — предложила она, однако Сильвия сказала испуганным голосом:

— Энни недавно попыталась выпить виски, и ее затошнило.

Мари выглядела очень напуганной.

— Что случилось, сестренка?

Энни распахнула руки, и сестра упала в ее объятия. Наконец она снова обрела дар речи.

— Они мертвы, Мари. Наши мама с папой мертвы.

Сиси удивленно вскрикнула.

— Упокой, Господи, их души. — И с этими словами она перекрестилась.

— Дело в том, что, — всхлипывая, продолжала Энни, — это все моя вина. Я убила их. Они не захотели прийти на выступление, и я наговорила им массу отвратительнейших вещей.

— Людей нельзя убить словами, Энни, — озадаченно сказала Сиси.

— Но именно это я и сделала!

— Я тебя не понимаю, дорогая.

Но как бы Энни ни старалась, она не могла описать ту ужасную сцену, свидетелем которой ей совсем недавно пришлось стать.

Спустя какое-то время возвратился Бруно, привезя с собой рыдающую Дот. Соседка Харрисонов знала, что она была родственницей погибших, и полиция приехала к ней со страшным известием. Бруно обнаружил ее вместе с Бертом на Орландо-стрит. Берт остался там, чтобы ответить на все вопросы, которые обычно задают в подобных случаях.

— О, мои бедные ягнята! — Дот привлекла Энни и Мари к себе, обняв своими тощими руками. — Ох уж этот Кен! Ему было наплевать, не так ли, что кто-нибудь из вас, девочки, непременно увидит их тела. Бедняжка Энни! — Она провела ладошкой по волнистым волосам племянницы. — Какой ужас! Я бы задушила этого негодника голыми руками, — прибавила она.

Бруно тихонько разговаривал с женой и дочерью, и Сиси вдруг расплакалась. Сильвия уставилась на Энни, не веря своим ушам.

— Но, Дот, ничего бы этого не случилось, если бы не я! — охрипшим голосом закричала Энни. — В этом виновата только я. Я довела их до этого. О, если бы только я держала рот на замке, они все еще были бы живы!

— О чем ты говоришь, милая?

— Я самый мерзкий человек на земле. — У Энни было ощущение, что ее голова вот-вот взорвется. Как же ей теперь жить с этим? — Я наговорила им столько ужасных вещей!

— Погоди минутку. — Бруно схватил Энни за плечо. — Твой отец убил твою мать, а потом покончил с собой. Их смерть никак с тобой не связана.

— А я говорю, что связана, — сказала Энни рыдая.

— Он оставил записку, — резким тоном произнес Бруно. — Твой отец умирал от рака. Ему оставалось жить всего несколько недель. Он взял твою мать с собой.

Энни замотала головой.

— Это была всего лишь отговорка. Просто он не хотел, чтобы я всю жизнь корила себя в их смерти.

— Да нет же, милая, — вмешалась Дот. — Записка была напечатана на машинке. Должно быть, твой отец сделал это еще в офисе, перед тем как прийти домой. Что бы ты ни сказала, это не повлияло бы на его решение. Он спланировал все заранее.

Было далеко за полночь, когда Бруно отвез Дот домой. Мари поехала с ними. Сиси предлагала оставить у них обеих девочек, однако Мари предпочла побыть с тетей. «Она может лечь со мной. Думаю, Берт не откажется провести пару ночей в гостиной», — сказала Дот.

Энни пошла спать в комнату для гостей, испытывая огромное облегчение, от которого даже кружилась голова. Однако, проснувшись на следующее утро, она ощутила запах газа, и каждый раз, когда она закрывала глаза, ей мерещились тела мамы и папы, лежащие на кухне.

Войдя в комнату, Сиси обнаружила, что Энни бьется в истерике.

— Знаешь, твой лоб просто пылает, — мягко сказала Сиси. — Думаю, надо позвать доктора.

Пришел врач и прописал таблетки. В течение следующих нескольких дней Энни то приходила в себя, то снова забывалась, проваливаясь в кошмарные сновидения, а в короткие моменты пробуждения ей казалось, что у нее все медленно плывет перед глазами. Мебель принимала угрожающие размеры, словно намереваясь упасть прямо на нее, но в самый последний момент вдруг отступала. Картины сами отделялись от стен и парили в воздухе, словно листья на ветру.

Приходили Дот и Мари. А Сильвия и Сиси, похоже, все это время не отходили от Энни ни на шаг. Головы людей казались неестественно большими, голоса медленными и идущими откуда-то изнутри, напоминая звук заевшей граммофонной пластинки.

— Я ужасная зануда, — говорила Энни в моменты просветления.

Однажды утром девушка проснулась и поняла, что чувствует себя немного лучше. Она привстала на кровати. Мебель оставалась на своих местах, да и картины висели на стенах. Энни с интересом осмотрелась. Прежде она не замечала, какой изысканной была эта комната, оклеенная серебристо-серыми обоями, с атласными занавесками цвета голубиного крыла, которые ровными складками свисали с узких окон. Стеганое одеяло и покрывало были пошиты из того же материала.

Вошла Сиси. Она радостно улыбнулась, увидев, что Энни сидит на кровати.

— Ага, а вот и наша прежняя Энни. Ты хорошо выглядишь, дорогая. На твоих щечках снова появился румянец.

Она тут же умчалась, чтобы сделать чашечку чая. А спустя несколько минут появилась Сильвия в белом стеганом халате. Ее русые волосы рассыпались по плечам.

— О, как приятно снова видеть тебя прежней!

Энни вздохнула.

— Сомневаюсь, что я когда-нибудь стану прежней, Сил.

Сильвия была очень серьезной.

— В конце концов, то, что случилось, возможно, и к лучшему. Твой отец умирал, и, по мнению Дот, твоя мать, скорее всего, не пожелала бы жить без него.

— Как он это сделал? — спросила Энни, хотя ей вряд ли хотелось это знать.

— В полиции сказали, что он подмешал ей в чай снотворное.

— А потом отнес ее на кухню и лег рядом с ней… Боже мой! — Энни закусила губу, стараясь не расплакаться.

В этот момент в комнату стремительно вошла Сиси, неся поднос с чашками. Бросив взгляд на искаженное лицо Энни, она резко спросила дочь:

— Твоих рук дело?

— Да я просто рассказывала ей о снотворном.

— Я сама об этом спросила, — произнесла Энни.

— Ну хорошо, тебе все равно когда-нибудь пришлось бы об этом узнать.

— А какой сегодня день? — внезапно спросила Энни.

— Понедельник, — ответила Сильвия.

— «Златовласка». Она же должна была состояться в прошлую пятницу!

— Да не волнуйся ты, — стала успокаивать ее Сильвия. — Премьера «Златовласки» прошла, как и намечалось. Мистеру Эндрю-су удалось достать рыжий парик, и Мари сыграла главную героиню просто идеально.

— Мари? Наша Мари?

— Ну а кто же еще? Она знала твою роль так же хорошо, как и ты.

Энни почувствовала огромное облегчение. Ее сестра смогла добиться признания.

— А теперь вы обе одевайтесь, — нетерпеливо сказала Сиси. — Я приготовлю завтрак, и если Энни будет хорошо себя чувствовать, мы все вместе поедем в город. Сегодня у меня возникло огромное желание потратить кучу денег.

Не могло быть и речи о том, чтобы девочки вернулись на Орландо-стрит. Они там больше ни разу не появились. Дот с Бертом освободили дом от вещей и принесли скромные пожитки Энни. К всеобщему удивлению, обнаружилось, что дом давно был выкуплен, а не сдавался все это время внаем, и маленькая закладная была практически выплачена.

— Наш Кен всегда был темной лошадкой, — сказала Дот, качая головой.

Они разговаривали в просторном зале «Гранда». Сиси с Бруно работали, Сильвия была наверху, очевидно, делала уроки, а вероятнее всего, крутила гимнастический обруч, который недавно приобрела.

— Что ты намерена сделать с деньгами, Энни? Берт сказал, что дом стоит восемьсот или девятьсот фунтов. Я думаю, вам с Мари следует положить их в банк. Став старше, вы сможете купить маленький домик на двоих.

С тех пор прошел месяц. Девочки возвратились в школу. Новость о смерти их родителей появилась в газете, поэтому все относились к ним с сочувствием, но в то же время проявляли бестактное любопытство.

Энни осталась в семействе Дельгадов, которые уверили ее, что она может навсегда поселиться в этой серебристо-серой комнате.

— Думаю, деньги действительно следует положить в банк, — сказала она Дот. — Хотя мне нужно оплатить обучение в колледже «Машин и Харперс», и, ах да, нам с Мари понадобятся деньги на карманные расходы.

Она не собиралась жить за счет Сиси и Бруно. В обмен на то, что они приютили ее, она будет помогать им на кухне.

— Ты счастлива здесь, Энни? — с сомнением спросила Дот. — Эта Сиси вроде и неплохая, однако, как по мне, она немного высокомерна.

— Сиси какая угодно, но только не высокомерная, — заверила ее Энни. — А Бруно самый прекрасный человек на земле.

Дот подмигнула.

— Ах, этот Бруно! Он действительно чертовски привлекателен.

— Тетушка Дот!

— Ну, вообще-то я не настолько стара, чтобы не замечать красивых мужчин. Бруно так хорош собой, что я готова его съесть.

— Я расскажу Сиси, что ты положила глаз на ее мужа, — пригрозила Энни. — Хотя ей это должно быть безразлично, ведь они друг от друга без ума.

— Рассказывать об этом Сиси нет никакой необходимости, милая, — сказала Дот. — Я счастлива с Бертом. Он, конечно, не Аполлон, но это единственный мужчина, которого я когда-либо хотела. В любом случае ты ошибаешься насчет этих двоих. В их браке есть что-то странное — на самом деле он совсем не такой, как про него говорят.

У Энни не было никакого желания ввязываться в неприятную дискуссию об отношениях родителей Сильвии. Вместо этого она осторожно спросила:

— Дот?

— Да, милая.

— Когда ты перебирала мамины вещи, ты случайно не находила шарф с орнаментом «пейсли»?

Дот подошла к окну. Был апрель, и в восемь вечера было светло как днем.

— Должно быть, здорово жить прямо напротив кинотеатра и на крыше паба, — сказала она. — У тебя прямо под носом имеются все развлечения, которые тебе нужны. — Потом она отрицательно покачала головой. — Шарф с орнаментом «пейсли», милая? Нет, я не находила ничего подобного.

— Ты уверена в этом?

Повернувшись, Дот посмотрела Энни прямо в глаза.

— Да, и еще раз да. Большинство вещей, принадлежащих твоей маме, стоило бы выбросить на помойку, кроме разве что платья, которое она надевала на свадьбу Томми. Мари быстро его присвоила. Я бы запомнила, если бы наткнулась на шарф с орнаментом «пейсли».

Окончив школу в июне, Энни с облегчением вздохнула. Она чувствовала себя так, словно порвала с детством. Долгие летние каникулы были проведены так же, как и год назад, в Саутпорте и Нью-Брайтоне, за просмотром фильмов в кинотеатре. Только теперь к списку развлечений добавилось еще и посещение клуба «Каверн», к тому же девушки регулярно ходили на танцы — в танцевальные залы Риальто, Локарно. Энни превратила свой наряд, в котором она была подружкой невесты, в платье для танцев.

И только оказавшись в постели, она продолжала думать о папе с мамой. Иногда по ночам она просыпалась в темноте от удушливого запаха газа, однако он всегда исчезал, стоило ей привстать на постели.

Бруно настаивал, чтобы его дочь перешла в классическую школу Сифилда, где она могла пройти курсы по программе O-levels и A-levels, определяющие степень ее готовности к поступлению в университет, в то время как Энни, которой было почти шестнадцать лет, начала учиться на курсе стенографии и машинописи в колледже профессионального обучения «Машин и Харперс».

— Какая жалость, — сокрушался мистер Эндрюс, когда она сказала ему об этом. — Тебе следует поступать на курс моды и дизайна.

— Но тогда пройдут годы, прежде чем я смогу получить работу, — сказала Энни. — Мне как можно быстрее нужно начать обеспечивать себя.

— А вот твоя сестра рассуждает совсем по-другому. Окончив школу, Мари хочет пройти курс сценического мастерства.

Энни улыбнулась.

— Возможно, у нее больше мужества, чем у меня.

— Это неправда, Энни. Просто ты слишком благоразумна.

Колледж «Машин и Харперс» подыскал вакантные места для своих студентов, когда те прошли девятимесячный курс обучения. За неделю до окончания Энни стала работать в машинописном бюро в компании «Стикли и Пламм».

Вскоре после этого стали известны результаты выпускного экзамена, которые Сильвия сдавала по программе O-levels. Она провалила все, кроме предмета по рисованию.

— Что ж, полагаю, мы должны быть благодарны судьбе за маленькие милости, — угрюмо сказал Бруно. — Вот уж не думал, что ты сильна в рисовании.

— Я тоже. — У Сильвии не было ни малейшего желания идти в университет. — Я никогда прежде не рисовала масляными красками. Мне доставляло удовольствие просто водить кистью по полотну. При этом я испытывала что-то вроде безразличия.

— Что ж, не нужно думать, что ты заканчиваешь учебу в Сифилде, — резким тоном произнес Бруно. — Ты возвращаешься обратно, чтобы обучаться по программе A-levels.

— Хорошо, Бруно.

Позже Сильвия объяснила Энни:

— Я совсем не прочь там учиться. Монахини меня любят, потому что я наполовину итальянка. Похоже, они думают, что я каким-то образом связана с Папой римским. Если я не вернусь в школу, Бруно еще, чего доброго, заставит меня искать работу. — От этой мысли она содрогнулась. — Видя, как ты выходишь из дома в восемь утра и приходишь обратно не раньше шести вечера, да еще и работаешь до обеда по субботам, я уж лучше ежедневно буду посещать в школу в Сифилде. Это всего-то в пяти минутах ходьбы вниз по улице.

— Ты ужасная лентяйка, Сил.

Зевнув, Сильвия сказала:

— Я знаю.

Они хорошо проводили время. Энни и Сильвия ходили на танцы несколько раз в неделю, а каждую субботу обязательно посещали клуб «Каверн», чтобы послушать выступление «Merseysippi Jazz Band». Иногда они приходили сюда и в среду вечером, когда в исполнении Лонни Донегана или фолк-группы «Gin Mill Skiffle Band» звучал скиффл.

Мари водила сестру в драматический театр и гостиницу «Роял корт», где они воочию видели британских кинозвезд — Маргарет Локвуд, Джину Кент, Джека Хокинса и Алека Гиннеса. Мари даже настояла на том, чтобы они почти целый час прождали за дверью служебного входа в театр для того, чтобы взять автограф у актера Сэма Уонамейкера, но потом узнали, что он решил воспользоваться другим выходом. А однажды вечером девушки шли следом за английскими актерами Майклом Редгрейвом и Гуги Уитерсом вдоль Лайм-стрит, когда те направлялись к гостинице «Британия Адельфи».

— Только подумай, — с ликованием в голосе говорила Мари, когда они шагали на расстоянии всего лишь нескольких метров от знаменитостей. — Быть может, вот так же и меня однажды будут провожать до гостиницы фанаты!

— Только если это будут какие-нибудь болваны, — резко возразила Энни. — Если честно, сестренка, я чувствую себя совершенно по-идиотски. Они наверняка думают, что мы с тобой частные детективы.

Окончив школу, Мари записалась в расположенную на Болд-стрит школу сценического мастерства, названную в честь Ш. Эллиот-Кларк. Обучение там предполагало лишь частичную занятость. Мари продемонстрировала огромную силу воли (в которую Энни с трудом могла поверить), взяв дополнительные часы в отеле «Гранд» и выразив желание работать по субботам утром официанткой. Мари не собиралась тратить часть своей доли от продажи дома на Орландо-стрит на покупку другого жилья, тем более что сумма эта за последнее время заметно уменьшилась. В любом случае цены на недвижимость постоянно росли. Мари случайно узнала, что кто-то выложил невероятные деньги, целых три тысячи фунтов, купив себе двухквартирный дом с отдельным входом в жилом районе Ливерпуля под названием Чайлдуолл.

— Как только я накоплю достаточно денег, я уеду в Лондон, — заявила Мари. — Это единственное место, где можно при желании стать актрисой.

Все это звучало невероятно волнующе. Энни охватило уныние, особенно после того, как ее подруга Сильвия прошла тестирование еще и по программе A-levels, к своему огромному удивлению, набрав достаточное количество баллов для поступления в колледж искусств.

Это казалось даже немного несправедливым. Энни с удовольствием пошла бы на курс «Конструирование одежды», как ей советовал мистер Эндрюс, но об этом, похоже, не могло быть и речи. А сейчас Сильвия готовилась к поступлению в колледж искусств, однако казалась при этом совершенно равнодушной. Для нее это был лишь способ, нигде не работая, весело провести несколько лет.

А какое будущее ожидало ее, Энни, в компании «Стикли и Пламм»? Если она здесь задержится, то, после того как мисс Хунт уйдет на пенсию, возможно, займет место секретаря у мистера Грейсона, и тогда настанет ее очередь завязывать ему шнурки!

Энни подумывала о том, что однажды выйдет замуж, однако до сих пор редко встречала мужчину, с которым ей хотелось бы пойти на свидание дважды, не говоря уже о том, чтобы обвенчаться. Большинство парней казались ужасно несерьезными. На лицах у них были прыщи, под ногтями грязь, а еще они все время глупо хихикали. Как здорово было бы прогуляться с молодым человеком, которому исполнилось, по крайней мере, двадцать пять лет. «Наверное, придется подождать до тех пор, пока мне самой стукнет двадцать пять».

Миссис Ллойд, у которой жила Мари, с каждым днем становилась все слабее. Дот по мере возможностей ей помогала, однако Мари каждое утро приходилось поднимать старушку с постели, а потом и одевать, что со временем превратилось чуть ли не в ее обязанность.

— На днях я обнаружила ночной горшок, причем он был полон до краев, — сказала Мари, явившись на работу. — Я вылила его содержимое, но от него исходило такое зловоние, что меня чуть не стошнило. Позже я позвоню ее сыну. Дело в том, что он, похоже, думает, что это входит в мои обязанности, но ведь я всего лишь квартирантка. Я очень люблю миссис Ллойд, однако все это просто ужасно, сестренка. Это напоминает мне о доме.

Она не хотела никуда переезжать.

— Мне до смерти надоело жить на квартире, но я не зарабатываю достаточно денег для того, чтобы позволить себе собственное жилье. А впрочем, ничего страшного! Через девять месяцев я уеду в Лондон. Ну а пока я ужасно боюсь, что однажды утром обнаружу бедную миссис Ллойд мертвой в ее постели.

И вот тогда Энни решила, что настало время покинуть «Гранд». Ей скоро должно было исполниться восемнадцать лет, и она не могла вечно оставаться с Сиси и Бруно.

— Но Мари уже достаточно взрослая для того, чтобы снимать отдельную комнату! — сердито воскликнула Сильвия, когда Энни сообщила ей эту новость.

— Ты еще взрослее, но ты ведь не снимаешь жилье, — заметила Энни.

— Ничего страшного с ней не случится, если она немного поухаживает за старой больной женщиной, — язвительно сказала Сильвия.

— Она ухаживает за старой больной женщиной достаточно долго, хотя ты не выдержала бы и пяти минут. Миссис Ллойд уже давно бы скончалась, если бы ее квартиросъемщицей оказалась ты.

Сильвия усмехнулась.

— Я бы скорее сама убила ее. Новость о твоем переезде наверняка станет для Сиси настоящим ударом.

Сиси действительно была в отчаянии.

— Энни, ведь нет никакой необходимости в том, чтобы ты покидала нас, — плача, говорила она. — А я-то надеялась, что ты останешься у нас до замужества. Мы с Бруно относимся к тебе, как к дочери.

— Но Мари…

— Найдется место и для нее! Как было бы замечательно, если бы вы жили здесь вместе.

Сиси не знала, что об этом не могло быть и речи. Дело в том, что Мари и Сильвия не разговаривали друг с другом. И хотя Энни чувствовала себя глубоко несчастной при мысли о том, что придется покинуть людей, которые поддержали ее в самый трудный период жизни, где-то в глубине души она понимала, что ее решение было связано не только с Мари. Пришло время почувствовать себя самостоятельной. К счастью, Бруно оказался на ее стороне.

— Ты должна позволить Энни самостоятельно принимать решения, дорогая, — сказал он Сиси. — Так же, как и Сильвии, если она вообще когда-нибудь решится на это, — мрачно добавил он.

Бруно помог Энни найти квартиру. Она была расположена на верхнем этаже изысканного четырехэтажного здания на Аппер Парлимент-стрит, всего в одной автобусной остановке от конторы «Стикли и Пламм», до которой легко можно было бы добираться пешком. Жилая площадь, которая раньше представляла собой огромный чердак, была разделена перегородками таким образом, чтобы с одной стороны получилась маленькая спальня и кухня, а с другой — вторая спальня и ванная комната, в то время как оставшееся место посередине превратилось в гостиную. Сама ванна была испещрена ржавыми пятнами, а в кухне отсутствовала вентиляция, но вид, открывающийся из красивого арочного окна, был просто великолепен. Оттуда можно было увидеть весь центр Ливерпуля, увенчанного протестантским собором, который поднимался высоко в небо подобно свечке, и реку Мерси, поблескивающую вдалеке. В целом помещение производило довольно убогое впечатление и нуждалось в косметическом ремонте, но арендная плата была невысокой, и Энни влюбилась в свое жилище с первого взгляда.

— Аппер Парлимент-стрит! — закричала Дот, услышав название улицы. — Господи, дитя, ведь там ужасно грязно и кругом слоняются проститутки.

— Пока меня никто за таковую не принимает… — Энни это место показалось очень интересным. Там жили люди всех национальностей и цветов кожи.

Дот саркастически произнесла:

— Когда-то Аппер Парлимент-стрит была самой аристократической частью Ливерпуля. Там жили торговцы хлопком и купцы, занимающиеся морскими перевозками, однако за много лет все постепенно пришло в упадок.

— А мне там нравится, — упрямо сказала Энни. — Да и плата невысокая. Я смогу ее себе позволить, когда Мари уедет в Лондон.

— Очень хотелось бы на это надеяться, — ворчливо произнесла Дот. — Я вообще поражаюсь, как у кого-то хватает наглости просить деньги за квартиру в таком месте, как это.

Сестры ликовали, устроившись на новом месте. Они наклеили на стены плакаты, чтобы хоть как-то скрыть грязные пятна, и сделали все возможное, чтобы на мебели не было видно царапин. Энни сшила новые занавески для гостиной.

Пришли Сиси и Дот, еле дыша после того, как им пришлось преодолеть четыре лестничных пролета, чтобы посмотреть, как девочки устроились на новом месте. Они с неохотой согласились с тем, что квартира пригодна для жилья. Кроме того, Дот поклялась, что по дороге сюда один негодяй сделал ей гнусное предложение.

— Какой-то странный мужик спросил, сколько я беру за услуги. А я сказала ему: «Больше, чем ты, дружок, когда-либо заработаешь за всю свою чертову жизнь».

— И что он ответил? — с восторгом спросила Мари.

— Он сказал: «За вас не жалко отдать и последний пенни, миссис».

Энни не поверила ни единому ее слову.

Дверь распахнулась, и в комнату, прихрамывая, вошла Роза с чашкой чая.

— Вот, пожалуйста, дорогая. Приятный горяченький чаек, чтобы согреть твое сердце.

Энни рассеянно посмотрела на старушку. Роза, щелкнув пальцами, сказала:

— Просыпайся, Энни. Время пить чай.

— О! Спасибо, Роза.

— Ты, наверное, витала в облаках, дорогуша. Твой босс явится с минуты на минуту.

— Правда? — Энни начала перекладывать бумаги, чтобы создать видимость работы.

На пороге появился Джереми Руперт.

— У меня есть несколько писем. Я хотел бы закончить к четырем часам, успев до начала назначенной встречи. Можешь взять чай с собой.

Вздохнув, Энни собрала все необходимые вещи и отнесла их в его кабинет. Она так мечтала выпить чашечку чая, но он наверняка остынет за то время, пока босс без остановки будет диктовать ей письма. Она уже собиралась сесть за письменный стол, как вдруг мистер Руперт, резко подскочив к ней, ущипнул ее за ягодицу.

Энни, стиснув зубы, как и всегда, ничего не сказала.

ГЛАВА 2

В клубе «Каверн» было не протолкнуться. Сигаретный дым смешался с конденсатом, образовавшимся на стенах, поэтому казалось, что они были окутаны пеленой тумана. С маленькой сцены безудержным потоком лилась джазовая музыка в исполнении какого-то оркестра. Ряды деревянных стульев были заняты столь же неудержимой публикой, которая, отстукивая ритм ногами и хлопая в ладоши, время от времени взрывалась неожиданными овациями.

Стоящих людей было так же много, как и тех, кто сидел. Почти все из них были либо подростками, либо теми, кому исполнилось чуть больше двадцати, и лишь некоторые из них находились в состоянии легкого опьянения. Спиртное не продавалось в «Каверне», хотя некоторые юноши тайком приносили с собой джин, ром или что-нибудь еще и, когда этого никто не видел, подмешивали их в безалкогольные напитки, делая на их основе опьяняющий коктейль.

В клубе царила очень дружелюбная атмосфера. Достаточно было прийти туда, чтобы получить столик, обходясь без привычного бронирования мест. Люди общались друг с другом так, словно были членами одной семьи, а не только клуба.

Энни с Сильвией были там вместе с группой студентов из колледжа искусств. Почти все они были в черном. Сильвия была в облегающих фигуру черных слаксах и очень длинном свитере почти до колен. Она подвела глаза черным карандашом и нанесла столько туши на ресницы, что они казались неестественно длинными, а в довершение ко всему накрасила губы очень светлой помадой. На Энни были красно-голубые слаксы и белый свитер. Она подвязала сзади волосы белым шифоновым шарфом, концы которого спадали ей на плечи.

Энни обожала «Каверн». Это было единственное место в Ливерпуле, где она могла не обращать внимания на условности. Такой клуб можно было найти только в Лондоне, ну, может быть, еще в Париже.

Один из парней пригласил Энни на танец, и они вошли в темную секцию в виде арки, которая предназначалась для танцующих.

Они танцевали жигу, двигаясь взад-вперед, при этом не касаясь друг друга, — Энни никогда не знала, что делать с руками. Стоял такой ужасный шум, что услышать собеседника можно было только крича во весь голос.

Спустя несколько минут Энни и ее партнер, улыбаясь друг другу, возвратились к остальным. Пришел молодой человек, который выглядел старше всех в их компании, — лет на двадцать пять. Сильвия повисла у него на шее, бросив на мужчину вызывающе-дразнящий взгляд. Энни удалось разузнать, что его зовут Тед и что он работает преподавателем в колледже. Он был очень хорош собой, с взъерошенными каштановыми волосами и обворожительной улыбкой, однако одет был так же скромно, как и большинство студентов.

Вечер тянулся медленно, и Энни казалось, что она вот-вот расплавится от жары. Она направилась в довольно невзрачную дамскую комнату, чтобы припудрить носик, который, как ей казалось, сверкал как маяк. Однако, посмотрев на себя в криво висящее зеркало, девушка пришла к выводу, что все не так уж и плохо. Внезапно распахнулась дверь, и в комнату, кружась, вошла Сильвия.

— Я видела, как ты улизнула, Энни, — возбужденно крикнула она. — Ну разве этот Тед Деакин не восхитителен? Уверена, он от меня без ума.

— Он парень что надо. Хотя немного староват.

— Ну ты и лицемерка, Энни Харрисон! Да ты сама постоянно твердишь о том, что тебе нравятся мужчины постарше.

Энни сделала испуганное лицо.

— Мне, а не тебе.

— В любом случае мы идем на Болд-стрит на чашку кофе. Ты с нами?

— Я не хочу быть третьей лишней.

— Да нас целая толпа, глупенькая. Ну же, Энни, — умоляла Сильвия. — Хоть немного поживи в свое удовольствие.

Энни взглянула на часы.

— Я, пожалуй, пойду домой.

Была уже почти полночь, утром она хотела причаститься, а это означало, что ни о каком кофе не могло быть и речи. Мари осталась в отеле «Гранд», но Энни была совсем не прочь побыть в одиночестве. По воскресеньям стол в гостинице обычно не накрывали, но именно сегодня у дяди Сиси была золотая свадьба, поэтому в честь этого события она устраивала обед на сорок человек. Мари не стоило тратить время и силы на то, чтобы, придя домой, утром снова возвращаться в отель.

Энни забрала пальто, попрощалась с Сильвией, которая все еще дулась на нее, и пошла домой пешком, решив прогуляться.

Приблизившись к дому, она широко открыла глаза от удивления, увидев, как резко затормозило такси и оттуда вышли Сильвия с Тедом Деакином. Сильвия разрумянилась. Она больше не сердилась.

— Тед опоздал на последний поезд. Можно, он сегодня поспит на твоем диване?

— Ну… — Энни не была уверена, хочется ли ей провести ночь наедине с незнакомым мужчиной.

— Я подумала, что могла бы переночевать в комнате Мари, если ты, конечно, не против, — продолжала упрашивать Сильвия. — Она ведь осталась в «Гранде», не так ли?

Отказать было бы невежливо.

Энни проводила гостей наверх.

— Боюсь, что вам придется положить под голову диванную подушку.

Тед улыбнулся.

— Все замечательно. Уверен, мне будет удобно.

Энни, однако, сомневалась в этом. Тед был намного длиннее дивана, из которого к тому же торчали пружины. Энни тотчас отправилась в постель и уснула, как только ее голова коснулась подушки.

Проснувшись утром, она услышала звон церковных колоколов. Привстав на постели, Энни потянулась, а потом выскочила из кровати и направилась в уборную.

Девушка с удивлением обнаружила, что на расстеленный диван так никто и не ложился. Но она удивилась еще больше, услышав странную возню, доносящуюся из другой спальни. Тед и Сильвия находились в одной комнате.

У Энни похолодело внутри. Сильвия переспала с Тедом Деакином!

Энни бросилась на кухню, заварила чай и, положив завтрак на поднос, отнесла его в свою комнату.

Девушка забралась в кровать. Она кипела от негодования.

Энни выпила уже четыре чашки чая, когда наконец дверь в комнату Мари открылась. Последовала небольшая пауза, а затем Энни услышала, как резко захлопнулась входная дверь. Сильвия действительно переспала с мужчиной. От этой мысли Энни сделалось не по себе. Она злилась на себя из-за того, что ее сердце стучало как барабан, словно действительно произошло что-то из ряда вон выходящее.

Вскоре в дверь легонько постучали.

— Да! — резко крикнула Энни.

Дверь открылась, и в проеме показалась голова Сильвии.

— Доброе утро! — воскликнула она.

На ней был цветастый халат Мари, сама же она выглядела очень живой, энергичной, а еще невероятно красивой.

— Сучка! — грубо фыркнула Энни.

На лице Сильвии появилось испуганное выражение.

— Что?

— Ты сучка.

— Ну хорошо, Энни, послушай…

— Нет, это ты послушай. Как ты посмела сделать из меня дурочку, притворившись, будто Тед опоздал на поезд?

— Но именно так все и было.

— Тогда как ты посмела меня обманывать, прикинувшись, будто он хочет переночевать на диване?

Похоже, Сильвия не испытывала ни малейшего смущения.

— Ну не могли же мы сказать, чего хотим на самом деле!

— А почему бы и нет? Я ведь не ханжа.

— Ха! Ты уверена в этом? В любом случае я не была уверена, хочет он переспать со мной или нет. До тех пор пока Тед не вошел ко мне в спальню, я думала, что он решил, будто ему хорошо и на диване.

— Ты ведешь себя, как последняя дешевка, Сильвия, — надменно проговорила Энни.

— Да ты просто завидуешь мне, вот и все. А теперь я хочу сделать себе чашку чая. — И с этими словами Сильвия громко хлопнула дверью.

— Не забудь заварочный чайник, — крикнула Энни. — Он у меня.

Дверь распахнулась. Сильвия, решительно шагнув внутрь, взяла в руки поднос. Ее лицо не выражало никаких эмоций.

— Это случилось в первый раз? — поинтересовалась Энни.

— Да, — кратко сказала Сильвия.

Уже на выходе она споткнулась о тапочки Энни и чуть не упала.

— Ну и как это было? — спросила Энни.

— Нормально.

— Нормально! И это все, что ты можешь сказать? А я-то думала, что это должно быть восхитительно, ну знаешь, потрясающе и все такое прочее.

— Я однажды прочитала в какой-то книге, что женщинам не всегда это нравится с первого раза. Чем дольше ты этим занимаешься, тем больше вероятность получить организм.

— Да не организм, а оргазм.

— А тебе-то, скажи на милость, откуда это известно?

— Ну вообще-то ты не единственная, кто читает книжки, — фыркнула Энни. — Хочешь на завтрак бекон с яйцами?

— Если только ты поджаришь яйца с двух сторон, — сказала Сильвия так, словно делала ей огромное одолжение.

Энни приложила руку к виску.

— Есть, мэм.

Сильвия исчезла в ванной комнате, громко хлопнув дверью. Вскоре она появилась в черных брюках и длинном свитере, как раз подоспев к завтраку.

Подруги ели молча. После завтрака Энни начала убирать со стола.

— А ты себя чувствуешь как-то по-другому? — поинтересовалась она.

Сильвия задумалась.

— Да не то чтобы очень.

— А вот я бы, наверное, почувствовала себя другим человеком. От одной мысли о том, что мужчина может увидеть меня голой, у меня кружится голова. — Энни исчезла в своей комнате, чтобы одеться. — А больно было? — закричала она оттуда.

— Немножко, — последовал ответ.

— Одна моя знакомая занималась этим с моряком. Так вот она сказала, что испытала ужасную боль.

— Ну, в моем случае ощущения были не такими уж и болезненными, — сердито сказала Сильвия. — Вообще-то, Энни, я бы предпочла оставить эту тему.

— Просто я никак не могу поверить, что одна из нас переспала с мужчиной. — Энни сделала паузу, пристегивая чулки. — Мне кажется, что мы должны были сделать это одновременно, впрочем, имей в виду, я не испытываю особого желания.

— Возможно, если бы ты в тот момент вошла в спальню, Теду удалось бы получше справиться с задачей. Ты ему явно понравилась, Энни.

— О чем это ты?

Сильвия вошла в спальню подруги.

— У него ничего не получилось. Тед сказал, что он импотент или что-то вроде этого.

— Импотент? То есть ты хочешь сказать, что после всего, что произошло между вами, ты все еще девственница? — Энни почувствовала себя немного разочарованной.

— Сомневаюсь, — сказала Сильвия. — Тед сделал это при помощи пальца. Он назвал это «пальчиковой дефлорацией».

— Господи! — пробормотала Энни, содрогаясь от ужаса и смеха.

— Он попытался надеть презерватив, но ему это не удалось.

Энни отвернулась, чтобы спрятать лицо, заканчивая возиться со своими чулками. Она чувствовала, что ее щеки покрылись густой краской, пока она старалась сдержать приступ смеха, вызванного мыслью о том, что презерватив взял да и соскользнул с крошечного пениса. Она ударила себя по губам, да так сильно, что ей стало больно. Ее плечи задрожали. Постепенно смех выплеснулся наружу, поднимаясь из самых глубин ее естества, и Энни сползла на пол, заливаясь хохотом.

— Энни! — Сильвия резко повернулась, склонившись над краем кровати и наблюдая за тем, как ее подруга корчится от смеха. — В этом нет ничего смешного, — сказала она обиженным голосом. — На самом деле это печально. У меня была ужасная ночь. Тед хотел продолжать это снова и снова. Мы долго ждали, когда же встанет его молодец, как дожидаются, когда подойдет тесто.

От этого сравнения Энни снова захохотала.

— Ты ужасно жестокая, Энни Харрисон. — В тот момент, когда Сильвия заговорила, ее губы тоже задергались от смеха. — По-моему, эта ситуация действительно выглядит довольно комичной.

Сделав над собой усилие, Энни все-таки смогла успокоиться.

— Что заставило тебя пойти на это, Сил?

— Даже не знаю. — Сильвия уткнулась лицом в ладони. — Многие девчонки из колледжа уже переспали с парнями. Вот и я подумала, что пора бы и мне это сделать. А Тед Деакин идеально подходил на эту роль. Он старше и имеет опыт. Проблема лишь в том, что у него слишком уж много опыта. У Теда ничего не получается с женщинами с тех пор, как от него ушла жена. Он думал, что со мной снова почувствует себя мужчиной. Поверь мне, выбирать надо тех, для кого этот этап жизни уже позади, — угрюмо добавила она.

То, что Тед был разведен, лишь добавило остроты тому, что случилось прошлой ночью. Эта новость еще раз подтвердила, что Сильвия действительно вступила во взрослый мир.

— Бедный Тед, — нравоучительным тоном сказала Энни. Он казался таким милым. Она вспомнила его обворожительную улыбку. — Вы попытаетесь снова?

Сильвия скривилась.

— Ни за что! Если хочешь знать, я рада, что стала женщиной. Женщинам не надо притворяться. Если они не в настроении, то просто ложатся на спину и думают об Англии.

После ленча в канун Рождества компания «Стикли и Пламм» проводила традиционную вечеринку в офисе. Это было что-то вроде официального собрания, когда все направлялись в кабинет мистера Грейсона, чтобы пропустить бокальчик хереса и попробовать сладкий пирожок с начинкой из изюма, приготовленный лично мисс Хунт. Разговор был натянутым, а обстановка еще суше, чем херес. Все вздохнули с облегчением, когда в полчетвертого мистер Грейсон радостно произнес: «Желаю каждому из вас счастливого Рождества», что означало, что пора расходиться. Теперь сотрудники могли уйти домой.

Энни стремглав бросилась наверх.

Она как раз застегивала пальто, когда в проеме двери неожиданно появилась шарообразная фигура мистера Руперта.

— Ты уже уходишь, Энни? — спросил он, делая вид, что никак этого не ожидал. — Я еще не пожелал тебе веселого Рождества.

— Пожелали, там, внизу, — запинаясь, сказала она.

— Ну, это было всего лишь простое рукопожатие. — И не успела она осознать, что происходит, как он прижался своей толстой физиономией к ее лицу и начал размазывать слюни по ее губам. — Веселого Рождества, Энни. — Он попытался поцеловать ее снова, но ей удалось, нагнувшись, проскользнуть у него под рукой.

Сбегая по ступенькам, Энни вытерла рот рукавом. Она чувствовала себя так, словно ее вымазали в грязи.

Девушка решила, что если мистер Руперт не научится держать себя в руках, она уволится, даже если в другом месте ей станут платить меньше.

— С какой это стати должна уходить ты? — сердито сказала Мари. — Это ему следует подыскать новую работу. И почему бы не рассказать этой желчной мисс Хунт, что происходит?

— Я посмотрю, как будут развиваться события после Рождества.

— Куда ты сегодня думаешь пойти?

Мари собиралась в «Гранд». Она положила свой белоснежный фартук в сумку вместе с туфлями на плоской подошве. Ее лицо было ярко накрашено.

— Мы с толпой отправляемся в «Каверн».

— Вспомните обо мне, когда будете там веселиться. Сегодня вечером в отеле состоится грандиозный ужин, а в номере «люкс» еще и вечеринка. — Мари блаженно улыбнулась. — Похоже, теперь мы поменялись ролями. Когда-то я каждую ночь пропадала в городе, а ты оставалась дома, чтобы ухаживать за мамой и папой. — Уроки ораторского искусства сгладили ливерпульский акцент Мари, и она уже больше не говорила «мам и пап».

— Я очень горжусь тобой, Мари, — тихо произнесла Энни.

Ее сестра была так занята на работе, что еще ни разу не побывала в «Каверне».

— А я горжусь тобой, сестренка. — Мари смотрела в окно на темные улицы, однако по выражению ее лица было видно, что ее мысли витают где-то далеко. — Помнишь тот день, когда Бруно привез нас в частную клинику? Уходя, ты сказала: «Все образуется». Я не переставая думала о твоих словах после того, как у меня отняли ребенка. В то время я не верила тебе, но теперь поняла, что ты была права. С нами теперь все в порядке, ведь так, сестричка?

— Ну, если не считать этого гадкого Джереми Руперта, то можно сказать, что да.

В канун Нового года в доме Галлахеров царил настоящий хаос. Во-первых, постоянно падали украшения, которые были развешены по всему дому. К тому же в гостиную никто не мог войти без стука, поскольку там находился Алан со своей невестой Нормой. Дочери Томми, Мэрилин и Дебби, на какое-то время остались с бабушкой, пока их мама с папой пошли в кино. Малышки играли с куклами прямо на полу. А наверху Майк на своем новом граммофоне слушал песню «Голубые замшевые туфли» в исполнении Элвиса Пресли, в то время как трое парнишек, приходящихся ему младшими братьями, слонялись по дому, постоянно доставляя какие-нибудь неприятности, и время от времени подходили к столу, чтобы перекусить. Дядюшка Берт предусмотрительно сбежал в паб.

Энни наблюдала за тем, как Пит лакомится рождественским пирогом. Казалось, только вчера Дот привезла его с собой на Орландо-стрит, вскоре после того как туда переехали Харрисоны. Энни вспомнила, как держала его на коленях, тогда ему было всего несколько недель, и она разглядывала его крошечные пальчики и маленькие розовые ушки. Теперь Питу исполнилось четырнадцать лет, и его голос уже начал ломаться. В глубине души Энни была поражена, как быстро пролетело время. Она поделилась своими мыслями с тетушкой Дот.

— Знаю, милая, — согласилась Дот, — чем старше ты становишься, тем быстрее оно летит. Мне в этом году стукнет пятьдесят, впрочем, мне кажется, что только вчера мне исполнился двадцать один год.

На пятьдесят она никак не выглядела. Хотя ее рыжие волосы и тронула седина, кожа на острых скулах по-прежнему лоснилась и была гладкой, практически без морщин. Несколько лет назад тетушка Дот стала носить очки, и те, что были сейчас на ней, в причудливой серебристо-голубой оправе, Энни сочла слишком экстравагантными. В эту минуту в комнату вошел дядюшка Берт в сопровождении какого-то мужчины, которого Энни никогда раньше не встречала.

— Это Лаури, без «с» на конце, — сказал Берт. — Он один из моих товарищей по лейбористской партии. А это моя племянница Энни Харрисон.

— Она работает секретаршей в одной крупной адвокатской конторе, — похвасталась Дот.

— Здравствуйте. — Энни пожала новому знакомому руку.

Рукопожатие Лаури Менина было твердым и сильным. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина с широкими плечами и искрящимися карими глазами. Энни понравились его усы, которые очень ему шли. Они были именно такими, как надо: не слишком маленькими, как у Гитлера, но и не слишком большими. Рассмотрев Лаури столь подробно, она о нем больше не думала. Этот мужчина показался ей уже немолодым, он выглядел лет на сорок и наверняка имел жену и детей.

Берт, поморщившись, сказал:

— Я отведу Лаури в гостиную, любимая. Мы хотели бы немного побеседовать о политике.

— На твоем месте я бы этого не делала, не поговорив с Аланом и Нормой, которые, сидя на диване, воркуют как голубки, — резким тоном сказала Дот.

— Есть ли где-нибудь в этом доме место, где можно уединиться? — раздраженно спросил Берт.

Вскоре вернулись Томми и Дон, чтобы забрать своих девочек домой, и после их ухода стало немного спокойнее. Энни помогла Дот сделать целую гору бутербродов с солониной, и Майк тут же понес их к себе наверх, чтобы съесть под музыку Элвиса Пресли. Алану и Норме разрешили остаться в гостиной, однако с условием, что они освободят ее, как только наговорятся.

— Твоему отцу нужно срочно обсудить политические вопросы, — с важным видом сказала Дот.

— Ты говорила, что работаешь в адвокатской конторе? — спросил Лаури Менин, обращаясь к Энни.

— Ну, вообще-то это сказала Дот. Да, в компании «Стикли и Пламм» на Норт Джон-стрит.

— Я собираюсь купить дом. А они занимаются передачей собственности одного лица другому?

— Ну разумеется. Отдел, ответственный за дела подобного рода, является самым большим в фирме.

Лаури сверкнул глазами.

— Никогда не занимался чем-либо подобным и поэтому ужасно нервничаю. А ваша фирма пользуется авторитетом?

Похоже, от острого слуха Дот ничто не могло укрыться.

— Мы никогда бы не допустили, чтобы Энни работала в месте, которое пользуется сомнительной репутацией, — твердым голосом произнесла она, словно лично ходила с проверкой в офис и расспрашивала служащих.

Энни дала Лаури номер рабочего телефона, поинтересовавшись, где находится дом, который он задумал купить. Она не знала, называть ли его по имени или же «мистер Менин».

— Он еще в стадии строительства, — ответил Лаури, — а находится в Ватерлоо. Это вполне обычное здание, но с верхнего этажа открывается вид на Мерси. Я родился у реки, и потому это место напоминает мне о моем детстве в Финляндии.

— Финляндия! — воскликнула Энни.

Она ни за что бы не подумала, что Лаури иностранец. Его английский был просто безупречен.

— Лаури приехал сюда сражаться, когда ему было всего девятнадцать лет, — пояснила Дот. — И он не смог заставить себя вернуться на родину, после того как финны закончили войну на стороне фашистов.

Берт начал проявлять нетерпение. Их младшие дети куда-то исчезли, Алан с Нормой наконец-то отправились погулять, и гостиная пока пустовала. Он хотел поскорее остаться с гостем наедине.

— Ну же, Лаури. Увидимся позже, Энни.

— Нет, не увидимся, дядюшка Берт. Как только я помогу тетушке Дот с посудой, я уйду. — Она пришла лишь для того, чтобы пожелать всем счастливого Нового года. — Мы с Сильвией идем в кино на премьеру фильма «Марджори Морнингстар» с участием Джина Келли.

— Погодите минутку, — сказала Дот, замахав руками. — Мы не можем позволить Энни уйти, не произнеся тост.

Она принесла бутылочку хереса и, быстренько разлив вино по бокалам, весело воскликнула:

— За 1960 год!

— За шестидесятые! — чуть слышно сказал Лаури Менин. — Будем надеяться, что они принесут нам всем удачу.

Шестидесятые! По дороге домой Энни думала о том, что лично ей принесет новый год.

В феврале, не сказав никому ни слова, Энни решила искать новую работу. Приставания мистера Руперта становились все более назойливыми. Энни просматривала вакансии в «Ливерпуль эхо», однако на должность секретаря неизменно требовались женщины постарше, а зарплата за обычную работу машинистки-стенографистки была настолько мизерной, что ей пришлось бы отказаться от квартиры. Конечно же, Энни всегда могла вернуться в «Гранд», Сиси приняла бы ее с распростертыми объятиями, но это означало пойти на попятный.

Жаль, что она не смогла разумно распорядиться деньгами от продажи дома на Орландо-стрит! От ее доли практически ничего не осталось. Не считая того, что Энни пришлось выложить энную сумму за обучение в колледже «Машин и Харперс» и внести арендную плату за три месяца, она еще приобрела холодильник, поскольку пища в непроветриваемой кухне за день становилась непригодной к употреблению. Остальные деньги ушли на покупку всяких мелочей, в то время как Мари все эти годы копила, не только не растратив, но и приумножив начальный капитал.

В конце концов Энни решила, что единственное, что ей оставалось, — это еще немного потерпеть Джереми Руперта до тех пор, пока не подвернется подходящая работа, хотя это казалось унизительным. «Я позволяю ему так фамильярно с собой обращаться только потому, что не хочу отказываться от денег», — подумала Энни.

В дождливое утро страстной пятницы Мари Харрисон уезжала из Ливерпуля в Лондон. На банковском счету у нее лежало более шестисот фунтов. Ее уже ждала комната, которую она собиралась снимать вместе с четырьмя такими же, как она, подающими надежду актрисами.

После мессы они вместе с сестрой пошли на вокзал, расположенный в районе Лайм-стрит. Мари, заняв место, высунулась из окна.

— Береги себя! — крикнула Энни.

Ей еще никогда не было так грустно, и она изо всех сил старалась не заплакать. То, что сейчас переживала Энни, отличалось от чувств, которые она испытывала, потеряв родителей. Она молилась, чтобы ее сестру не обидели, чтобы Мари не чувствовала себя одинокой и быстро добилась успеха.

— Это ты береги себя, сестренка. В следующий раз, когда этот Джереми попытается что-нибудь тебе сделать, двинь его как следует ногой в пах.

— Я так и поступлю, можешь не сомневаться. — Энни выдавила из себя смешок. Поезд тронулся, и она побежала вдоль платформы, не отпуская руку сестры. — Пока, Мари. Пока.

— До свидания, Энни. Я скоро тебе напишу, обещаю.

Энни наблюдала за темноволосой фигурой сестры, машущей из окна, и сама энергично махала в ответ до тех пор, пока поезд не скрылся за поворотом.

В страстную пятницу центр Ливерпуля заметно опустел. Энни торопливо шла по мокрым безлюдным улицам, пытаясь сдержать слезы. И только придя домой, она почувствовала, что теперь-то может выплеснуть свои чувства в полную силу.

Она проплакала, казалось, целую вечность.

Спустя какое-то время, когда слезы в конце концов прекратили литься из глаз, Энни долго лежала в испещренной коричневыми прожилками ванне, разведя в воде остатки пены с сосновым ароматом, которую она приобрела на Рождество. Это казалось более веселым занятием, чем совершать крестный ход, молясь перед каждым из четырнадцати изображений Христа, как она обычно делала в страстную пятницу. Энни почувствовала себя лучше, нанеся на лицо косметическую маску, затвердевшую как цемент, отчего казалось, что ее кожа покрылась морщинками.

Было почти пять часов. А в половину восьмого Энни встречалась с Сильвией, которая должна была сойти с поезда на Искченджстэйшн. Они еще не придумали, что будут делать, но на всякий случай решили пойти на танцы. Энни надела комплект чистого нижнего белья, новое зеленое платье с плиссированной юбкой, которое она берегла для особого случая, и черные туфельки на плоской подошве с застежками спереди.

После всего этого девушка почувствовала себя лучше. В конце концов, было бы неразумно грустить, когда ее сестра отправилась навстречу успеху.

Энни почувствовала приятный запах, который просачивался сквозь щели в паркете, поднимаясь из квартиры снизу. Там жил этот ужасный человек с безобразными зубами, сильно выступающими вперед. Энни очень захотелось есть, и она засунула два кусочка хлеба в духовку, а в кастрюльку положила полбанки консервированного горошка, чтобы его разогреть. Вдруг девушка услышала, что кто-то легкой поступью торопливо поднимается по ступенькам.

На мгновение ее сердце подпрыгнуло от радости при мысли о том, что это, возможно, Мари, которая вернулась, решив все-таки остаться в Ливерпуле. Не успела Энни подумать, хорошо это или плохо, как раздался стук в дверь и Сильвия закричала: «Это я!»

— Что-то ты очень рано. — Энни испытала досаду, увидев подругу. Она была в черных слаксах и джемпере, что означало, что ни о каких танцах не может быть и речи. — А я-то, полюбуйся, вырядилась как на бал.

Сильвия вошла в комнату и молча села.

— Что стряслось? — спросила Энни, нахмурившись.

— Случилась самая ужасная вещь на свете, — чуть слышно ответила Сильвия. — Я принесла ошеломляющую новость. — Вообще-то Сильвия редко говорила таким подавленным голосом. — Сиси и Бруно поссорились. Они ходили друг за другом по отелю всю вторую половину дня и кричали.

— И это все? — сказала Энни, вздохнув с облегчением.

Сиси и Бруно ссорились постоянно, хотя, надо признать, их перебранки, как правило, заканчивались достаточно быстро. Она не помнила, чтобы они длились более получаса, после чего обычно следовали бурные объятия и поцелуи.

— Ты не понимаешь, Энни. — В голубых глазах Сильвии появился страх. — У Бруно есть любовница, и Сиси об этом узнала. Пассию Бруно зовут Ив, это официантка, которая какое-то время работала в нашем отеле в прошлом году.

— Любовница! — Энни застыла от ужаса. — Я не могу поверить в это. Только не Бруно!

— Дело в том, что это случается с ним уже не в первый раз. Он и раньше крутил романы на стороне и рассказывал о них Сиси.

Энни ахнула.

— А им не приходило в голову, что ты все слышишь?

Сильвия уныло кивнула.

— Кто-нибудь из них то и дело говорил: «Тише, Сильвия может услышать», и на какое-то время они действительно замолкали, а затем снова становились, как сумасшедшие, и опять начинали кричать, порой на итальянском, а иногда на английском языке, как будто им было абсолютно все равно, слышу я их или нет.

— О Сил! Ты, наверное, ненавидишь его?

— Даже не знаю. Бруно говорил странные вещи. Он сказал: «Каждый имеет право на здоровую сексуальную жизнь. Я обычный мужик с нормальными потребностями. Если бы не твоя чрезмерная набожность, подобной ситуации никогда бы не возникло».

Энни попыталась найти в этом какой-то смысл, но не смогла.

— А что он имел в виду?

— Что-то горит, — сказала Сильвия.

— Мой горошек и тосты!

Гренки превратились в черные угольки, а кастрюля была безнадежно испорчена.

Энни наскоро почистила духовку, а затем сделала чашечку чая, чтобы успокоить нервы.

— Милое платье, — сказала Сильвия, когда они снова сели. — Зеленый цвет очень тебе идет.

— Я думала, что сегодня вечером мы, возможно, сходим на танцы.

— Прическа у тебя тоже классная и очень тебе к лицу.

Энни пригладила кудри.

— Я пыталась хоть как-то себя развеселить. Я чувствовала себя ужасно несчастной из-за того, что уехала Мари.

— Ах, я совсем забыла тебе сказать. — Сильвия сделала недовольное лицо. — Твоя сестра уже звонила. Сиси велела передать тебе, что Мари добралась благополучно.

— Должно быть, в ее новой квартире есть телефон.

Последовала долгая пауза. Сильвия сидела, уставившись в чашку.

— Они всерьез поговаривают о разводе, Энни, — неожиданно произнесла она. — По крайней мере, Бруно. Сиси сказала, что никогда в жизни не даст своего согласия. Никогда.

— О нет, только не это!

У Бруно была любовная связь, а точнее связи, но почему, ведь он, казалось, всегда любил только Сиси? И Энни задала этот вопрос своей подруге.

— Он по-прежнему любит ее, — осторожно объяснила Сильвия, — он так сказал, но из того, что я поняла, хотя это звучит абсурдно, Энни, они не занимались любовью с тех пор, как я появилась на свет. Бруно завопил: «Ты что, думаешь, я сделан из камня? Восемнадцать лет, Сиси, восемнадцать!» Видишь ли, Сиси намучалась со мной при родах и ужасно боится снова забеременеть. Кажется, я тебе уже об этом говорила.

— Но ведь можно предохраняться.

— Она явно не хочет этого делать, потому что это запрещено католической Церковью.

— Моя тетушка Дот религиозна в не меньшей степени, чем Сиси, — сказала Энни, — однако она говорит, что все это полная ерунда. Возможно, у Папы римского и есть право устанавливать какие-то законы, но решать, рожать женщинам или нет, не его дело. В любом случае есть еще «безопасные дни»…

— Этот способ весьма ненадежен. Даже мне это известно.

Энни вздохнула.

— Господи, Сил. Должно быть, это явилось для тебя шоком.

К ее удивлению, Сильвия задумчиво произнесла:

— И да, и нет. В течение многих лет у меня было странное чувство, будто что-то не так. Бруно часто смотрел на Сиси со странным выражением лица, которое я никак не могла понять. — Она неожиданно улыбнулась. — Мне уже надоело говорить об этом. Давай сходим куда-нибудь поедим, а потом отправимся в кино. В «Одеоне» идет новая картина Альфреда Хичкока, а я обожаю все его фильмы.

Новый фильм Хичкока назывался «Психопат». Он не шел ни в какое сравнение с «Окном во двор» или «Головокружением». Энни большую часть времени просидела зажмурившись, особенно последние десять минут.

— Чем там все кончилось? — спросила она, когда, к счастью, зажегся свет и ошеломленная публика встала со своих мест.

Вместо обычного в таких случаях гула было тихо: все хранили гробовое молчание.

— Понятия не имею. Я не смотрела, — ответила Сильвия дрожащим голосом. — Слава богу, у нас нет душа!

Какая-то женщина сзади положила руку на плечо Энни, и та вскрикнула от неожиданности.

— Чем закончился фильм? — спросила она. — Я не смотрела, потому что мне было очень страшно.

— Я тоже, — сказала Энни.

Лайм-стрит была тускло освещена и показалась девушкам мрачной и зловещей. А любой проходящий мимо мужчина был похож на потенциального убийцу.

— О боже! — со стоном сказала Энни. — Я оставила все окна открытыми. Наверное, кто-то уже забрался внутрь.

— Вряд ли кто-нибудь полезет на четвертый этаж.

Энни затряслась от страха.

— Сегодня ночью я остаюсь одна, а от соседа снизу у меня мурашки бегают по коже. Ты обратила внимание на его глаза? Веки тяжелые, а зрачки двигаются ужасно медленно, как у ящерицы.

— Хочешь, я останусь у тебя? — предложила Сильвия.

— О Сил, пожалуйста! Мысль о том, что мне придется в одиночестве возвращаться домой, приводит меня в ужас. Я сожалею, что мы вообще посмотрели этот фильм. Да уж, ничего не скажешь, — «отвлек от грустных мыслей»! Я просто окаменела от страха!

Они поискали телефонную будку, чтобы Сильвия могла позвонить в «Гранд».

Вернувшись, она сказала Энни с циничной улыбкой:

— Сиси думает, что я не ночую дома из-за ссоры.

— Ты сказала ей, в чем причина?

— Нет, — металлическим голосом ответила Сильвия. — Пусть думает все, что угодно. Если ситуация усложнится, я просто уйду из дома.

— Ты уже запела по-другому. Прежде ты была огорчена.

— Я и сейчас огорчена, но какой смысл плакать над пролитым молоком, не так ли?

Очутившись в квартире, девушки первым делом забаррикадировали вход с помощью стола, двери в спальнях оставили открытыми настежь, а кровати пододвинули так, чтобы можно было видеть друг друга через гостиную и разговаривать в случае опасности. Свет оставили включенным.

Подруги сидели на кроватях и, как в ни в чем не бывало, болтали об одежде. Энни серьезно подумывала о том, чтобы сшить себе простой черный костюм.

На лице Сильвии читалось удивление.

— А я-то думала, что ты собираешься затянуть поясок потуже.

— Вот сошью костюм и больше ничего не буду себе покупать, — ответила Энни, — хотя я бы с удовольствием приобрела туфли на шпильках.

— Шпильки быстро ломаются. Я уже дважды сдавала свои туфли в ремонт, к тому же Сиси постоянно жалуется на вмятины, которые они оставляют на ковре. Только не вздумай покупать остроносые туфли! Одна девочка из колледжа купила такую модель. Так мы решили, что у нее деформированные пальцы ног.

Спустя какое-то время Сильвия сказала, что устала и хочет спать. Ее русые волосы тотчас исчезли под одеялом.

— Спокойной ночи, Энни.

— Спокойной ночи, Сил. Будем надеяться, что к утру ситуация улучшится.

В ответ послышалось невнятное бормотание. В голове у Энни шумело. Она неохотно легла на подушку, но так и не смогла уснуть, проворочавшись в кровати, казалось, целую вечность.

Пасхальный уик-энд прошел ужасно. В субботу девушки отправились потанцевать, однако их угрюмые физиономии, должно быть, отпугнули потенциальных ухажеров. По крайней мере, ни Энни, ни Сильвию так никто и не пригласил на танец. Они ушли во время перерыва, чувствуя себя еще более несчастными, чем когда пришли сюда. Сильвия позвонила взволнованной Сиси, чтобы сказать, что она остается у Энни еще на одну ночь.

На следующее утро подруги пошли на мессу, а потом сели в поезд, идущий до Саутпорта. Но не успели они пробыть в этом городе и пяти минут, как небеса разверзлись и полил дождь. Когда девушки спрятались от непогоды, Сильвия начала смеяться.

— Это, пожалуй, худшая Пасха в моей жизни.

— Учти, она еще не закончилась. Нам надо пережить воскресенье.

— Не хватало, чтобы случилось землетрясение!

Они расхохотались, и напряжение несколько спало.

Девушки нашли кафе и неуверенно вошли внутрь, промокшие до нитки. Сильвия заказала себе чай, присыпанное сахарной пудрой печенье и клубничный джем, которого хватило бы на четырех.

— До сегодняшнего дня я жила, находясь в плену собственных иллюзий, — сказала она, возвращаясь к разговору. — Бруно и Сиси были фантастическими родителями. Они всегда казались лучше всех. Теперь мне придется свыкнуться с мыслью о том, что они такие же, как и все остальные.

Час спустя все еще продолжал лить дождь, и, похоже, не оставалось ничего иного, кроме как возвратиться домой. Сильвия подумала о том, что самое время появиться в «Гранде», хотя бы для того, чтобы переодеться. Девушки вынуждены были признать, что порядком устали друг от друга, и поэтому решили не встречаться до следующих выходных. Энни сошла с поезда, как только он сделал остановку на Маршлэйн-стэйшн. Ей ужасно хотелось повидать тетушку Дот.

Едва переступив порог дома Галлахеров, Энни почувствовала, как у нее за спиной выросли крылья. Дождь уже прекратился, вышло солнце, и после ужина они с Дот решили прогуляться. Энни рассказала тетушке о том, что узнала о чете Дельгадо.

— Часто супруги ведут себя так, чтобы все думали, будто они любят друг друга, — рассудительно сказала Дот. — Но это делается лишь для того, чтобы скрыть трещину, которую дал их брак, не только от самих себя, но и от других. Я всегда подозревала, что между этими двумя не все гладко. — Она толкнула племянницу острым локтем. — Если бы не Берт, я бы не отказалась выручить Бруно!

— Тетушка Дот, какой же ты ужасный человек!

— Да я шучу, милая, однако ты должна признать, что он очень сексуален.

Энни собралась было преодолеть последний пролет и чуть не подпрыгнула от страха. На темной лестничной площадке прямо у ее двери кто-то сидел на чемодане.

— Привет, Энни, — радостно улыбнувшись, сказала Сильвия. — Отношения между родителями стали еще хуже. Дошло до того, что они разговаривают только через меня. Я хотела бы перебраться к тебе, если ты, конечно, не против. Обещаю, что не буду надоедать тебе своим нытьем, возьму на себя часть работы по дому и стану платить половину арендной платы за квартиру. Поверь, мы отлично поладим. А вообще, как говорится, все, что ни делается — к лучшему, и я с этим полностью согласна!

ГЛАВА 3

Энни Харрисон рассердилась по-настоящему лишь раз в своей жизни и с тех пор поклялась больше никогда этого не делать. Временами люди просто удивлялись ее спокойствию. Но Энни знала, что ей опасно выходить из себя, потому что тогда она теряла над собой контроль и изрекала при этом ужасные вещи, которые на самом деле не хотела говорить. Несмотря на данную клятву, наступил день, когда Энни призналась себе: она бы с легкостью убила Джереми Руперта. Но вместо этого она всего лишь залепила ему пощечину.

Девушка теперь не спускала глаз со своего босса, стараясь как можно реже попадаться ему на пути. Однако с приходом лета стало все труднее сдерживать его грязные заигрывания. Он буквально пожирал ее своими круглыми глазами, когда она садилась возле его письменного стола. И Энни снова пришлось просматривать газету в поисках новой работы.

Дни, когда мистер Руперт находился в суде, были самыми спокойными. Он приходил в офис рано, выкладывал перед Энни целую пачку писем, а потом уходил, тем самым давая ей возможность спокойно их напечатать.

В тот день, когда она дала ему пощечину, мистер Руперт должен был появиться в суде к одиннадцати часам. Пока ее босс находился на совещании у мистера Грейсона, Энни собрала его портфель, положив туда папки с делами, касающимися судебного разбирательства, в котором он выступал на стороне защиты, блокнот и пару заточенных карандашей. Застегнув чемодан, Энни положила на него белую сумку, предварительно засунув в нее парик.

Через несколько минут в комнату вошел мистер Руперт вместе с Билом Поттером, младшим адвокатом, который должен был сопровождать его в суде. Подкурив сигарету, он бросил зажигалку на стол.

— Привет, Энни, — улыбнувшись, сказал Билл.

Девушка улыбнулась в ответ. Биллу исполнилось двадцать три года, он был худосочным, но по-своему привлекательным, однако, к сожалению, был уже помолвлен.

Мистер Руперт взял портфель.

— Здесь все, что нужно? — выпуская клубы дыма, спросил он.

— Все, — подтвердила Энни.

— А как насчет дела Кливедона, Джереми? — спросил Бил Поттер. — Старик Грейсон считает, что оно нам может очень пригодиться.

Джереми нетерпеливо щелкнул пальцами.

— Дело Кливедона, Энни. Быстро. Вот умница.

Дело Кливедона лежало в дальнем шкафу, в третьем ящике снизу. Второпях вынимая его, Энни сдвинула стоящую сзади папку. Мистер Руперт затолкал досье в портфель, и оба мужчины вышли.

Перед тем как задвинуть ящик, Энни наклонилась, чтобы поправить остальные папки. Внезапно в офис вернулся Джереми Руперт. Он схватил зажигалку со стола.

— Чуть не забыл.

Энни пробормотала что-то несвязное и снова принялась приводить в порядок папки. Вдруг его рука скользнула ей под юбку и оказалась прямо между ног.

— Хм, классно, — прошептал он.

Энни почувствовала, как у нее от ярости закружилась голова. Девушка развернулась и залепила боссу пощечину с такой силой, что с него слетели очки.

— Как вы смеете! — воскликнула Энни.

Мистер Руперт побледнел и снова напялил очки, которые каким-то чудесным образом оказались целыми и невредимыми. На его правой щеке сияло ярко-красное пятно.

— Но… Но, Энни, — запинаясь, пробормотал он. — Ведь прежде ты никогда ничего не говорила.

Энни не ответила. Сердито хлопнув дверью, она вбежала в свою комнату, не сказав ни слова. Ее трясло. Если бы у нее в руках оказался какой-нибудь тяжелый предмет, она бы, наверное, убила своего босса.

До конца недели Джереми ходил с виноватым выражением лица, однако после выходных, вероятно, решил, что в его поступке не было ничего предосудительного. И в понедельник начался настоящий террор. Мистер Руперт находил оплошности в ее работе, там, где их в принципе быть не могло, утверждая, что во время диктовки он сказал то, чего на самом деле не говорил. Они яростно спорили над правильностью постановки знаков пунктуации — запятых и точек с запятыми, однако у Энни не оставалось другого выхода, кроме как перепечатывать документы, как правило, большого объема, хотя первый вариант был правильным. Босс исподволь внушал ей мысль о том, что она некомпетентна, медлительна, необразованна. Он даже заявил, что один из его клиентов сказал, будто она грубо разговаривала с ним по телефону.

— Скажите, кто это? — спросила Энни. — Я позвоню ему и извинюсь.

— Я уже извинился за тебя! — выпалил мистер Руперт.

— Вот лжец! — чуть слышно проговорила она.

Во время обеденного перерыва Энни оставалась на рабочем месте и писала резюме, которые затем рассылала по адресам, указанным в объявлениях, напечатанных в «Ливерпуль эхо».

Она понимала, что ее карьера в «Стикли и Пламм» окончена. Энни презрительно кривила губы, думая о своем боссе. Он был недостоин уважения после того, как решил, пользуясь властью, извести беззащитную девушку, — честно говоря, на какой-то момент она даже забыла, что совсем недавно чуть было не снесла ему голову с плеч. Он наверняка с удовольствием бы ее уволил, однако опасался, что Энни поднимет шум и у него возникнут неприятности. Вместо этого он всячески пытался заставить ее уйти по собственному желанию, но от этого гнев Энни только усиливался. «Как бы не так! Я ни за что не уйду прежде, чем найду себе другую работу».

— Что с тобой происходит? — однажды вечером спросила Сильвия, когда они, поужинав, убирали грязную посуду со стола.

— Что ты имеешь в виду? — огрызнулась Энни.

Сильвия с ужасом отпрянула, делая вид, что жутко испугалась.

— Ты перестала нормально разговаривать, чуть что — загораешься как спичка. На работе все в порядке?

— На работе все просто замечательно. Джереми Руперт — отличный босс.

— Ты ведь сейчас язвишь?

— Да, — резко ответила Энни, однако предпочла не рассказывать, что именно произошло. — Я оказалась в центре междоусобицы. Объясню, когда все закончится.

Решающий момент наступил в один из четвергов, спустя почти три недели после того, как она заехала мистеру Руперту по физиономии.

В то утро он диктовал ей длинный судебный приказ. Человека, который представлял истца, звали Грэхэм Карр.

— Как по буквам пишется его фамилия? — поинтересовалась Энни.

— К-а-р-р.

Текст документа оказался сложным, в нем было много юридических терминов. Приказ нужно было напечатать на очень толстой бумаге, получив в результате две машинописные копии, а это означало, что работать придется медленно, прилагая много усилий.

Когда Энни закончила, текст занимал целых три страницы, а на то, чтобы его напечатать, ушло целых два часа, однако в нем не было ни единой ошибки. Мистер Руперт отправился обедать, поэтому Энни положила выполненную работу ему на стол и быстро напечатала полдюжины писем на соискание вакансий, о которых она прочитала во вчерашней газете. Пять фирм, в которые она обратилась, уже ответили ей отказом.

Джереми Руперт вернулся в три. Спустя несколько минут он вразвалочку зашел в ее комнату и швырнул судебный приказ ей на стол.

— Ты неправильно написала фамилию. Нужно было написать Керр, К-Е-Р-Р, — прибавил он с презрительной усмешкой.

— Но вы продиктовали мне по-другому! — закричала Энни.

Она показала свой блокнот, открыв нужную страницу.

— Вот, видите!

— Ты не расслышала. Тебе придется напечатать это снова. И, если ты не против, я хотел бы получить исправленный вариант к пяти часам.

Он сделал это нарочно! Энни почувствовала, что сейчас разрыдается. Она полезла в ящик за бумагой.

— Давай, давай, пошевеливайся, девочка!

Мистер Руперт наблюдал за ней. У Энни задрожала челюсть. Она скорее умрет, чем позволит ему увидеть, как она плачет. То, о чем она сейчас подумала, было полнейшим абсурдом, однако ей ужасно хотелось иметь маму или папу, к которым она могла бы пойти, кого-то, кто погладил бы ее по голове и сказал, что ее босс самый скверный человек на земле и что она не обязана работать на него ни минутой дольше. Она так устала от одиночества.

— Мне нужно сходить в туалет, — резким тоном сказала Энни.

— И не забудь, документ мне нужен к пяти часам, — крикнул ей вслед мистер Руперт.

Она могла поклясться, что слышала, как он засмеялся.

Энни никогда бы не справилась с этим судебным приказом в срок. Уже сейчас ее руки дрожали. Просидев на унитазе десять минут, она решила, что нужно делать. Она подаст заявление об уходе и будет надеяться, что вскоре ей подвернется одна из вакантных должностей, которую она так долго искала.

Освежив под краном лицо, Энни пошла к мисс Хунт.

— Вы увольняетесь, мисс Харрисон? Но почему? — Длинная челюсть мисс Хунт отвисла от удивления.

— Думаю, на другой работе я буду чувствовать себя счастливее. — Говоря это, Энни не испытывала ни малейшего дискомфорта, словно ей и в голову не могло прийти, что она, возможно, каким-то образом подвела мисс Хунт. Ведь именно эта леди ходатайствовала о ее повышении.

— Счастливее? Но мне казалось, что вы были вполне счастливы на этой должности. Мы получали хвалебные отзывы о вашей работе от мистера Руперта. Даже мистер Грейсон не раз выражал удовольствие по поводу того, насколько успешно вы справляетесь со своими обязанностями.

— Я люблю свою работу, но… — Энни замешкалась, не зная, как лучше объяснить этой женщине, что сделал ее босс.

— Но что, мисс Харрисон?

— Мы с мистером Рупертом уже не ладим, как прежде.

Теперь угрюмый вид мисс Хунт сменился удивлением.

— Вы что, плакали? Ваши глаза покраснели от слез. — Она уже больше не казалась раздраженной.

Энни кивнула.

— Садитесь, мисс Харрисон, и расскажите мне об этом. — Мисс Хунт пододвинула ей стул. — У мистера Грейсона посетительница, так что нам никто не помешает.

— Мне ужасно стыдно об этом говорить.

— Меня не так-то легко смутить.

Энни объяснила ситуацию с судебным приказом.

— Он произнес «Карр». Я даже могу показать свою записную книжку. Мне ни за что не справиться с этим приказом к пяти часам.

— В таком случае, — живо сказала мисс Хунт, — мы привлечем к работе весь машинописный отдел. Но с какой это стати мистеру Руперту вести себя столь гнусно?

Энни набрала в легкие воздуха и сказала:

— Я влепила ему пощечину. Он… ну, слишком распускал руки. Я больше не могла этого терпеть. Он… он сделал нечто ужасное, и я не смогла сдержаться и ударила его со всего размаху.

С лица мисс Хунт исчезли всякие эмоции.

— И как долго мистер Руперт ведет себя подобным образом?

Энни пожала плечами.

— С тех пор как я начала у него работать. О, знаю, вы скажете, что мне следовало рассказать об этом раньше, но я очень боялась потерять работу.

— Ясно, — сказала мисс Хунт, поджав желтые губы.

Было слышно, как в соседней комнате мистер Грейсон провожает клиентку, женщину с приятным раскатистым смехом. Энни ей даже позавидовала. Ведь сама она чувствовала себя настолько несчастной, что была убеждена, что больше никогда не сможет смеяться.

Мистер Грейсон вернулся в кабинет и нажал на кнопку, вызывая секретаршу.

— Пойдемте со мной, мисс Харрисон. Я хотела бы, чтобы вы повторили мистеру Грейсону то, что рассказали мне.

Энни ахнула.

— Но я вообще-то не могу…

— Боюсь, что придется. Пойдемте же.

Мистер Грейсон слегка удивился, увидев их вдвоем.

— Мисс Харрисон нужно кое-что вам рассказать, — заявила мисс Хунт.

Во время ее сбивчивого объяснения мистер Грейсон мрачно смотрел на пресс-папье, так ни разу и не взглянув на Энни.

— Благодарю вас, мисс Харрисон, — вежливо произнес он, когда она закончила.

Мисс Хунт кивнула на дверь.

— И не забудьте о судебном приказе, — сказала она.

Отнеся его в машинописное бюро, Энни возвратилась в свою комнату. Через несколько минут в кабинете у Джереми Руперта зазвонил телефон, и она услышала, как он сказал: «Да, сэр, сию же минуту» и немедленно пошел вниз.

Единственным человеком, которого он называл «сэр», был мистер Грейсон. Энни пыталась приступить к работе, но продолжала делать ошибку за ошибкой, и корзина для использованных бумаг все больше и больше наполнялась скомканными бланками.

Прошел целый час, прежде чем ее босс вернулся на свое рабочее место. Сквозь толстое стекло Энни увидела, как он сел за письменный стол и обхватил голову руками.

А вскоре после этого из машинописного отдела пришла девушка и принесла судебный приказ. Энни поблагодарила ее.

— Я бы ни за что не напечатала его в срок.

Прочитав документ, она нашла в нем две орфографические ошибки, которых не было в оригинале, но ей было все равно. Энни расчесала волосы перед зеркалом, висящим за дверью, и, прежде чем отправиться с судебным приказом к мистеру Руперту, постаралась принять такой вид, словно в этом мире ее ничто не волновало.

Джереми Руперт не сдвинулся с места, продолжая в той же позе сидеть за письменным столом. Его лицо было мертвенно-бледным, и он смотрел перед собой, казалось, совершенно не осознавая, что она вошла. Энни взволнованно глядела на него. Она не хотела, чтобы все зашло так далеко. Если бы только она пресекла его приставания несколько месяцев назад!

Придя домой, Энни рассказала всю эту историю Сильвии. Как она и предполагала, ее подруга лишь громко рассмеялась.

— Твой босс мерзкий тип, Энни. Надеюсь, он вылетит с работы, поскольку заслужил это.

— Но я не хотела, чтобы он терял работу.

— Однако ты была готова отказаться от своей! Когда мы придем в «Гранд», думаю, я попрошу Бруно немного приободрить тебя.

— Я бы не хотела, чтобы ты упоминала об этом в его присутствии. Мне и так ужасно стыдно. — Энни сохранила рабочее место, но за счет увольнения мистера Руперта, и ей было нелегко смириться с этой мыслью.

Обстановка в «Гранде» стала более спокойной. Сиси и Бруно больше не ссорились — напротив, они были предельно вежливы друг с другом. Бруно теперь не скрывал своих отношений с Ив, их бывшей официанткой, и его жена, казалось, смирилась с этим. Но с каждым днем она выглядела все хуже и хуже. Ее легко можно было принять за пятидесятилетнюю женщину, хотя ей исполнилось всего сорок два года. Русые волосы Сиси поредели, лицо осунулось, а голубые глаза потускнели от грусти — в то время как Бруно явно помолодел. Энни ловила себя на мысли, что не может оторвать от него глаз. Она всегда была неравнодушна к отцу Сильвии, но с тех пор, как узнала о его любовных похождениях, он, как ни стыдно было в этом признаться, стал для нее еще привлекательнее. Она испытывала трепет, думая о том, как он занимается любовью с Ив, этой пышной миловидной женщиной, такой же темноволосой, как и он сам.

Вскоре после того, как пришли девочки, Сиси объявила, что собирается купить маленький одноэтажный домик с верандой.

— Ты хочешь сказать, что переезжаешь? — удивилась Сильвия. — Но что Бруно будет делать без тебя?

— Бруно прекрасно проживет и без меня.

— Ты же знаешь, что я имею в виду, Сиси. Приготовление пищи, вот о чем я говорю.

Сиси отвернулась с кислой миной. Ив прежде работала в «Гранде», так что она легко сможет заменить Сиси на кухне.

На следующее утро мистер Руперт немного пришел в себя. Он попросил Энни зайти к нему со своей записной книжкой, но во время диктовки сильно запинался, словно не мог постичь всех тонкостей выполняемой работы.

— Ну, пока достаточно, — вскоре сказал он.

Энни продолжала сидеть на стуле, размышляя о том, что ей, наверное, нужно что-то сказать, возможно, выразить сожаление. Она как раз искала подходящие слова, когда мистер Руперт снова сказал ей:

— Достаточно, мисс Харрисон.

В день выдачи зарплаты, как обычно сразу после обеда, к ней зашла Паулина Бунтинг из отдела бухгалтерии. Коричневый конверт Энни выглядел неожиданно толстым.

— О! Такое ощущение, что я получила премию! — радостно сказала она.

Паулина как-то странно посмотрела на Энни. Она не осталась поболтать с ней, как это частенько делала раньше, пробормотав, что ей надо спешить, и быстренько ушла.

В конверте лежало вдвое больше банкнот, чем обычно. Ошеломленная Энни стала искать расчетный лист. Он все еще лежал внутри, вместе со сложенным вдвое письмом. В ее душе промелькнула тревога, и Энни почувствовала страх. Она знала, о чем идет речь в этом письме. Документ был подписан мистером Грейсоном. Он был кратким и касался самой сути. Мистер Грейсон был бы признателен, если бы она сегодня же покинула стены «Стикли и Пламм», когда закончится рабочий день. Вместо положенного в таких случаях предупреждения об увольнении прилагалась зарплата за неделю.

Итак, ее уволили!

На глазах Энни выступили слезы. Она кипела от обиды, когда в комнату вошла мисс Хунт. В письме ее инициалы стояли рядом с инициалами мистера Грейсона, значит, вероятнее всего, она сама его и напечатала.

— Мне жаль, мисс Харрисон, — сухо сказала мисс Хунт.

Ее долговязая худосочная фигура возвышалась над Энни.

— С какой стати меня увольнять, когда я не сделала ничего плохого? — закричала Энни.

Ей хотелось вышвырнуть свою печатную машинку в окно.

— Боюсь, что таковы правила, дорогая. Мы маленькие люди, которые не больше чем пешки на шахматной доске. Когда власть имущие хотят убрать нас с пути, нас просто отпихивают в сторону.

Энни заморгала, услышав этот довольно эмоциональный ответ.

— Если бы вы не заставили меня рассказать обо всем мистеру Грейсону, этого бы не случилось.

Желтоватое лицо мисс Хунт стало еще печальнее. Она кивнула.

— Знаю. Дело в том, что мисс Чейз иммигрирует в Австралию в конце месяца, и я уверена, что мистер Грейсон разрешил бы вам занять освободившееся место секретаря у мистера Аткинса. Но, к сожалению, он чувствует, что для фирмы будет лучше, если вы здесь не останетесь. И, разумеется, — язвительным тоном добавила она, — дела фирмы, по мнению Арнольда Грейсона, превыше всего.

Энни презрительно засмеялась. Она указала на кабинет мистера Руперта.

— А что будет с ним?

— Мистер Руперт получил строжайший выговор. Избавиться от партнера труднее. И тем не менее его поведение нельзя назвать приемлемым.

— Другими словами, он отделался легким испугом!

— Его предупредили, что это никогда не должно повториться.

— А вы сказали что-нибудь мистеру Грейсону, когда он диктовал это письмо? — полюбопытствовала Энни.

Мисс Хунт отвела глаза.

— Это было бы пустой тратой времени.

— Я хотела бы уйти прямо сейчас. Я и так задержалась на работе.

Пожилая женщина нахмурилась, но потом ее лицо прояснилось.

— Возможно, так будет разумнее. — Она направилась к двери. — Удачи, мисс Харрисон. Надеюсь, на вашей новой работе вам повезет больше, чем здесь.

Она уже собиралась выйти за дверь, когда Энни окликнула ее:

— Мисс Хунт!

— Да, мисс Харрисон?

— Как вы все это терпите?

— Не знаю, — сказала мисс Хунт и закрыла за собой дверь.

Энни собрала все свои вещи: запасной набор косметики, гигиеническую прокладку, припрятанную на всякий случай, бумажные носовые платки, таблетки аспирина, мыло, полотенце, зубную щетку и другую мелочь, которой она успела обзавестись за это время. Ей не во что было все это положить, поэтому она решила воспользоваться плотным конвертом — единственной вещью, которую она взяла без спроса.

Все это время ее щеки горели, а руки дрожали от гнева. Энни окинула взглядом свой крошечный рабочий кабинет, чтобы удостовериться, все ли она взяла. Важно было как можно скорее убраться отсюда. Паулина Бунтинг наверняка уже разнесла новость о ее увольнении, и всем захочется узнать, с чем это связано. Энни не желала обсуждать свой уход ни с кем из сотрудников, даже если их намерения были искренними.

Чувствуя себя изгнанницей, Энни шагала по ступенькам, прижимая к груди конверт, и, уже собираясь открыть входную дверь, вдруг поняла чудовищность того, что с ней произошло. В течение трех лет она изо дня в день входила и выходила в эту дверь, ни разу не опоздав. Она всегда добросовестно относилась к своей работе, и к чему это привело?

Энни села на нижнюю ступеньку и несколько раз глубоко вздохнула. Да, ни к чему хорошему. Она размышляла над несправедливостью всей этой ситуации, как вдруг открылась дверь и ступеньки залило солнечным светом. Энни в душе выругала себя за то, что не ушла вовремя. А что, если это Джереми Руперт? Однако мужчина, который вошел внутрь, был ей незнаком. Он был без пиджака, в помятых темно-синих хлопчатобумажных брюках и клетчатой рубашке с длинными рукавами.

Однако он ее тотчас узнал.

— Привет, — сказал мужчина дружелюбно. — Вот так совпадение. Энни, Энни Харрисон, не так ли? Я как раз собирался повидать тебя сегодня.

Энни внимательно смотрела на него несколько секунд. Эти приветливые черты и карие глаза кого-то ей напоминали, но узнала она его только благодаря усам. Они были не слишком большими и не слишком маленькими, как раз того размера, который идеально подходил к его лицу. Хотя ей с трудом удалось вспомнить, как его зовут.

— Мистер Менин, — наконец сказала она. — Мы встречались в канун Нового года у тетушки Дот.

Он как раз покупал дом в Ватерлоо, и она тогда порекомендовала ему воспользоваться услугами «Стикли и Пламм». Энни напрочь забыла о том эпизоде.

— Называй меня Лаури, пожалуйста, — попросил он. — Когда я слышу «мистер Менин», я чувствую себя стариком. У меня в три часа состоится встреча, на которой я должен подписать окончательный договор на приобретение дома.

— Надолго же это затянулось! — заметила она.

— Строительные работы только недавно завершились. И скоро в него можно будет вселиться. — Лаури все еще придерживал дверь. — Так ты входишь или выходишь?

— Выхожу, — весело сказала Энни. Она прошла мимо него к входной двери. — До свидания, мистер… Лаури.

К ее удивлению, он последовал за ней, шагая по тротуару.

— А как же ваша деловая встреча? — запинаясь, произнесла она.

— Она подождет, — спокойно сказал Лаури. — В данную минуту есть вещи и поважнее, к примеру, почему на лице мисс Энни Харрисон отражается слишком уж много эмоций. Ее глаза говорят одно, губы — другое, а лоб весь покрыт морщинками, явно указывающими на внутреннее беспокойство. Что случилось, Энни?

— О!

Она была тронута его проницательностью. Казалось просто невероятным, как этот практически незнакомый ей человек так легко смог прочитать то, что творилось у нее в душе. А она-то считала, что ей удалось напустить на себя беззаботный вид. Энни взирала на него снизу вверх. Ее голова доходила ему до плеча, и Энни не припоминала, чтобы когда-нибудь видела столь доброе и заинтересованное выражение на чьем-то лице. Карие глаза улыбались, глядя на нее. Она обратила внимание на то, что его брови были очень похожи на маленькую соломенную крышу, а пышные каштановые кудри ниспадали на широкую шею. Почему же, встретив его в канун Нового года у Дот, она не заметила, как он красив?

— Могу я пригласить тебя на чашечку кофе? А может, ты хочешь, чтобы я отстал от тебя и не лез не в свое дело? — сверкнув глазами, спросил Лаури.

— Я бы с удовольствием выпила кофе.

Им на пути попалась длинная закусочная, практически свободная от посетителей. Туда-то они и решили зайти.

Лаури Менин принес две чашки кофе и поставил их на пластиковый стол.

— Все дело в том, — выпалила Энни, как только он сел, — что меня уволили.

— Я так и думал. По крайней мере, я сразу понял, что ты уходишь.

— Но как вы догадались?

Кивком головы он указал на конверт.

— Его содержимое говорит само за себя. Люди обычно не разгуливают с подобного рода вещами. Сменить работу — практически то же самое, что сменить дом.

Энни обрадовалась тому, что, по крайней мере, он не увидел ее гигиенической прокладки. К собственному удивлению, она вдруг взахлеб стала объяснять причину, по которой лишилась работы. При этом, однако, Энни совершенно не испытывала смущения. Лаури Менин выслушал ее историю от начала до конца, вплоть до того момента, когда он обнаружил девушку сидящей на ступеньке. Он ни разу не перебил ее. Когда Энни закончила, он серьезным тоном сказал:

— Этот Джереми Руперт производит весьма неприятное впечатление, однако его стоит лишь пожалеть. Как, должно быть, ужасно получать удовольствие, навязывая свои заигрывания девушке. Тебе следует посочувствовать ему.

Жалость была последним чувством, которое Энни испытывала по отношению к своему бывшему боссу.

— Я никогда не смотрела на это под таким углом.

Лаури продолжал:

— Мистер Грейсон, с которым у меня назначена деловая встреча, заслуживает еще большего сочувствия. Это абсолютно беспринципный человек.

— А почему вы захотели увидеть меня? — робко спросила Энни.

Скрестив большие руки на груди, Лаури облокотился на стол.

— Чтобы поблагодарить, — сказал он. У него был немного хрипловатый голос с едва заметным ливерпульским акцентом. Энни не могла себе представить, чтобы он когда-нибудь мог говорить сердитым тоном. — Несмотря на имеющиеся у них недостатки, господа из «Стикли и Пламм» очень рационально подошли к моему делу.

Энни пролепетала что-то о том, что эта фирма уже давно снискала себе огромное уважение, но Лаури сказал, что, учитывая сложившиеся обстоятельства, это вопрос спорный и что самое время сменить тему разговора.

— Что тебе известно об оформлении интерьера? — неожиданно спросил он.

— Абсолютно ничего! — ответила Энни.

— А вот со слов дяди Берта ты в этом вопросе настоящий профессионал. Дело в том, что я не могу придумать, в какой цвет покрасить свой дом. Мои мастера ждут указаний. И если я не потороплюсь, они все покрасят белой краской, включая входную дверь.

— Пусть дверь будет ярко-желтая, — быстро сказала Энни. Она понимала, что Лаури ведет себя подобным образом лишь из вежливости, пытаясь отвлечь ее от грустных мыслей. — Наша входная дверь когда-то была отвратительного темного цвета. И я дала себе слово, что если у меня будет свой дом, я выкрашу ее в желтый цвет.

Лаури Менин засмеялся, обнажив большие, немного искривленные зубы.

— Ну, тогда пусть будет желтый. Мне крупно повезло, что я встретил тебя. Я бы наверняка выбрал коричневый цвет. А что ты думаешь насчет гостиной? Мой любимый цвет красный, но у меня такое ощущение, что в данном случае он не подойдет.

Энни даже поморщилась от досады.

— Красный будет выглядеть просто безобразно. Лучше всего отдать предпочтение приглушенным тонам — бледно-розовому или светло-желтому, в тон обоям. Если верить моим бывшим сотрудницам, это последний писк моды.

— Боюсь, пока здание не даст усадку, ни о каких обоях не может быть и речи. Но розовый и желтый цвет — отличная идея, мне очень нравится.

— А как насчет вашей жены? Она что, не имеет права голоса?

Лаури допил свой кофе.

— У меня нет жены.

— Но вы не похожи на холостяка.

По мнению Сильвии, холостяки были либо людьми, умудренными опытом, либо маменькиными сынками. Лаури не подходил ни под одно из этих определений.

— Я вдовец, — беспечно сказал он.

Энни поднесла руку к губам.

— О боже, мне ужасно жаль. То есть мне жаль, что я приняла вас за холостяка, а также насчет вашей жены.

Казалось, Лаури развеселило ее смущение.

— Тебе не о чем жалеть. Моя жена Мег умерла уже много лет назад. Наша совместная жизнь была непродолжительной, но приятной. Нам тогда было по двадцать лет. Она погибла в Лондоне во время бомбежки. — Он возвратился к предыдущей теме: — А еще мне бы очень хотелось услышать твое мнение по поводу мебели. Проскитавшись по комнатам более двадцати лет, я не приобрел себе ничего, кроме одежды и книг. Мне нужно обставить свое гнездышко сверху донизу.

Энни подумала, что это самый замечательный человек из тех, кого она когда-либо встречала в своей жизни. Какое счастье, что она задержалась на ступеньках лишних пять минут, иначе они могли бы разминуться. Казалось, он искренне интересовался ее мнением. Она предложила Лаури описать его новый дом, чтобы легче было давать советы, предупредив, что единственной вещью, которую она приобрела на сегодняшний день, был холодильник.

— Я придумал кое-что получше. Моя машина припаркована прямо за углом. Если ты не против проехаться в Ватерлоо, я покажу тебе свой дом.

Крошечный застроенный участок имел форму электрической лампочки. На его территории находилось четырнадцать домов — абсолютно одинаковых, кирпичных, кремового цвета, каждый из которых был рассчитан на две семьи. Пара таких вот близнецов, уже заселенных жильцами, стояла вдоль узенького входа. Молодые побеги вьющихся растений уже начали свое долгое путешествие вверх по фронтальным стенам. Кое-где можно было заметить недавно вскопанные цветочные клумбы, окаймленные бордюрами, а также крошечную живую изгородь. На ярком новом дорожном знаке виднелась надпись «тупик Хезер», а внизу маленькими буквами приписка — «проезда нет».

— Хезер — имя дочери главного подрядчика, — сказал Лаури.

— Какая прелесть! — воскликнула Энни, когда он открыл дверь и они зашли внутрь. На стенах светлой, просторной прихожей не было ничего, кроме розовой штукатурки.

— Как мило. — Энни погладила деревянный набалдашник, выполненный в форме купола, на перилах лестницы.

— Это, пожалуй, единственный дом, где имеется такая достопримечательность, — сказал Лаури.

— Почему?

— Дело в том, что на этом строительном участке меня наняли в качестве столяра. И я, не преминув воспользоваться возможностью, сделал в собственном доме несколько оригинальных дополнений.

Они прошли в гостиную. Там была полукруглая ниша с двустворчатыми, доходящими до пола окнами. Но настоящим произведением искусства был длинный камин из красного кирпича с маленькими декоративными углублениями по обеим сторонам и необработанной синевато-серой плитой под очагом. Лаури гордо заявил, что и эта вещь уникальна и есть только в его доме…

— Камин — просто супер, и мне ужасно нравятся эти окна! Нечто подобное можно увидеть только в кино. Мне еще никогда не приходилось встречать ничего такого в реальной жизни. А можно выйти и посмотреть, что снаружи?

— Разумеется. Но боюсь, что там пока лишь месиво из грязи и глины.

Огромный участок за домом, совсем недавно огороженный забором, был почти треугольной формы, чем-то напоминая кусочек пирога. Сквозь перелопаченные комья земли пробивалась дикорастущая свежая трава и несметное количество одуванчиков, но там было еще нечто, что заставило Энни восхищенно ахнуть. Почти в центре сада росло дерево — большая плакучая ива, ветви которой буквально стелились по земле.

Лаури сказал, что на этом месте когда-то был старый дом.

— К сожалению, строители уничтожили красивейшие сады. Всего трем деревьям удалось избежать этой печальной участи. — Продолжая разговор, он признался, что всегда мечтал о саде. — Я ухаживаю за деревьями хозяйки дома, в котором сейчас живу, однако он совсем маленький.

Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь приглушенным щебетом птиц-невидимок и одиноким жужжанием пчелы, севшей на ближайший одуванчик. Энни вдруг подумала: «Какой сегодня все-таки прекрасный день!» До этого момента она была настолько занята, что просто не замечала этого. Весь сад был залит ослепительно сияющим июньским солнцем, а желтые одуванчики сверкали и мигали, как свечки. На минутку отрешившись от действительности, Энни вдруг представила себе ровную зеленую лужайку, окаймленную бордюрами в виде цветущих кустарников, небольшой участок для посадки овощей, беседку и маленьких детишек, которые бы радовали глаз своими прелестными личиками, то прячась под сенью плакучей ивы, то снова появляясь из-за веток. Она вздохнула.

— Что такое? — спросил Менин.

— Да ничего. Я просто подумала о том, что когда-нибудь здесь станет очень красиво.

Они снова вернулись в дом. И Энни все охала да ахала, восхищаясь маленькой столовой и кухней, оборудованной двойной раковиной из нержавеющей стали, белым мебельным гарнитуром. Не меньшее впечатление произвело на нее и то, что находилось наверху, особенно бледно-зеленая ванная комната. Главная спальня была расположена в задней части дома. Лаури указал на реку Мерси, переливающуюся вдалеке.

Вспомнив его слова о том, что река будет напоминать ему о детстве, проведенном в Финляндии, Энни поинтересовалась, скучает ли он по родине.

— Лишь глядя на этот пейзаж. — Кивнув в сторону открывшейся их взглядам панорамы, он рассказал, что жил на берегу реки, прямо на опушке леса. — Место было очаровательное, но после смерти матери я очень горевал. Мои старшие братья женились и уехали, а отец был очень замкнутым человеком и практически ни с кем не общался. Когда в тридцать девятом началась Вторая мировая война, я обрадовался, что наконец-то появился повод уехать. Я ощущаю себя коренным жителем Ливерпуля.

— Это самый прекрасный дом, в котором мне когда-либо приходилось бывать, — заявила Энни, когда наконец рассмотрела здесь все, что только можно было рассмотреть.

Разумеется, это был не отель «Гранд», однако в сравнении с Орландо-стрит дом в тупике Хезер казался настоящим дворцом.

Лаури улыбался, наблюдая за тем, как она, затаив дыхание, всем восхищалась, и должным образом фиксировал ее предложения относительно цвета стен.

— А тебя не затруднит поехать со мной, когда я буду покупать мебель? — спросил он.

Энни торжественно пообещала, что сделает это с огромным удовольствием. С деньгами, особенно чужими, расставаться легко.

Потом Лаури пробормотал что-то насчет того, что не мешало бы подвезти ее домой, и она ужаснулась, увидев, что было уже почти шесть часов вечера. Сильвия, которая знала о ситуации, сложившейся в «Стикли и Пламм», наверняка будет волноваться.

Когда «форд англия», принадлежавший Лаури, остановился на Аппер Парлимент-стрит, Энни робко пригласила его к себе.

— На чашечку кофе, а заодно и познакомитесь с моей подругой Сильвией.

Она огорчилась, услышав его отказ.

— Извини, но у меня встреча в полвосьмого, кстати, с твоим дядюшкой Бертом.

Ну конечно же, Лаури ведь был членом лейбористской партии. Энни дала ему номер своего телефона, — после того как Сильвия переехала к Энни, она первым же делом провела телефон, заявив, что не может без него обходиться.

Карие глаза Лаури лукаво блеснули. Он взглянул на девушку с высоты своего роста и попрощался, пожав ей руку.

— До свидания, Энни. Спасибо за помощь. Я скоро с тобой свяжусь.

— Пока, Лаури.

— Энни! Где ты, скажи на милость, пропадала? Я вся извелась от волнения. — Сильвия стояла, уперев руки в бока, как торговка рыбой.

— Я встретила одного славного парня, Сил, — мечтательно произнесла Энни. — Его зовут Лаури Менин. Мы ездили в Ватерлоо, чтобы взглянуть на его новый дом.

— А как обстоят дела в «Стикли и Пламм»? Мне все мерещилось, как Джереми Руперт в отместку за то, что ему дали пинка под зад, набросился на тебя с ножом, совсем как тот сумасшедший из фильма «Психопат».

— Дело в том, что пинка под зад дали вовсе не мистеру Руперту, а мне. Он получил хорошую взбучку или что-то вроде этого.

— А почему же ты не выглядишь расстроенной? — спросила Сильвия.

— Потому что мне его жаль. Как это, должно быть, ужасно — получать удовольствие, навязывая свои заигрывания девушке. А что касается мистера Грейсона, то он абсолютно беспринципный человек.

— Да что ты такое говоришь?

— Понятия не имею. А чайник, случайно, не горячий?

Энни бросилась на кровать.

— Чай уже заварен. И кто же он такой, этот твой Лаури?

— Лаури Менин. Мы прекрасно с ним поладили, и он мне действительно понравился. Но вся проблема в том, — задумчиво произнесла Энни, — что очень уж он древний, ему почти сорок лет.

— Да уж, старее не придумаешь. Он не намного моложе Бруно. Кстати, на столе тебя ждет целая стопка писем.

Большинство из них содержали отказ, и только в двух было приглашение на собеседование. Одно письмо пришло из «Инглиш электрик», расположенной на Лонгмур-лэйн, где Майк Галлахер работал слесарем-инструментальщиком. Эта фирма находилась на окраине Ливерпуля, и поездка туда на автобусе занимала достаточно много времени, но со слов Майка работать там было одно удовольствие. На территории компании имелись теннисные корты, свой драмкружок и много чего еще.

В понедельник утром Энни первым же делом позвонила в «Инглиш электрик» и договорилась о собеседовании. Она узнала, что жалованье там было больше, чем в «Стикли и Пламм». Оно составляло двадцать пять шиллингов в неделю и легко покрывало расходы на проезд в автобусе.

Уже на следующей неделе она приступила к работе: ее взяли в отдел производства выключателей секретарем менеджера по продажам.

ГЛАВА 4

Фирма «Инглиш электрик» отличалась от конторы «Стикли и Пламм» приблизительно так же, как мел отличается от сыра. Босс Энни, Фрэнк Барроуз, настаивал на том, чтобы она называла его по имени. Это был беспокойный человек тридцати с лишним лет, обремененный пятью детьми и требовательной женой. Миссис Барроуз звонила на работу по пять раз на день, чтобы устроить супругу взбучку за то, что он что-то там сделал либо, наоборот, не сделал, или же пожаловаться на детей. Как любой другой инженер, Фрэнк ненавидел бумажную волокиту и все, что не касалось технической стороны дела, возлагал на своего секретаря. Первое, что он сделал, это показал Энни, как подделывать его подпись. А еще Энни записалась в теннисный клуб. Его члены могли свободно приводить с собой друзей, поэтому Сильвия сразу же приобрела теннисный костюм — без рукавов, с открытой спиной, заканчивающийся юбкой, едва прикрывающей ягодицы. Вместе с Энни, которая носила куда более скромные белые шорты, они щеголяли на корте все лето. Девушки никогда не оставались без партнеров, хотя так и не достигли каких-либо заметных успехов в этом виде спорта.

С приходом зимы они решили заняться бадминтоном. Сильвия пустилась во все тяжкие, закрутив умопомрачительный роман, затянувшийся на несколько месяцев, с ведущим игроком, дантистом из «Инглиш электрик». Это была настоящая любовная связь! Она ездила к нему домой в Чайлдуолл два-три раза в неделю, возвращаясь только под утро. Энни лежала в постели, прислушиваясь к ее шагам и сожалея о том, что сама так и не смогла заставить себя полностью раскрепоститься. Единственное, что она позволяла себе, это невинные поцелуи, да и то ей ужасно не нравилось, когда в рот совали язык. Это казалось ей весьма негигиеничным.

Сильвия разорвала всяческие отношения с дантистом, как только он попросил ее раздеться перед фотоаппаратом. А тем временем Энни встречалась с молодым человеком из отдела по производству предохранителей, своим бывшим одноклассником из школы Гренвиля Лукаса. Она уже несколько раз ходила к нему на свидания, однако после того, как они перебрали в памяти все подробности школьной жизни, оказалось, что говорить им не о чем.

У Энни было много других свиданий, однако она редко испытывала желание встречаться с кавалером дважды. Девушка предпочитала находиться в шумной компании на вечеринках или же в клубе «Каверн», где музыкальный репертуар неожиданно изменился. Там теперь выступали группы с весьма странными названиями, такими как, например, «Рори шторм и Ураганы» или же «Кэсс и Казановы». Теперь вместо джаза исполняли нечто под названием «рок-н-ролл». На этот раз Сильвия закрутила роман с барабанщиком по имени Туд.

Раз в несколько месяцев Энни ездила в Лондон, чтобы повидаться с Мари. После того как ее сестра приняла участие в многочисленных странных выступлениях в каких-то провинциальных пабах и захудалых театрах, ей наконец-то удалось получить карточку «Эквити» — профсоюза британских актеров, что означало, что теперь она могла считать себя профессиональной актрисой. Мари была уверена, что ее звездный час не за горами. Тем временем все ее сбережения иссякли, и, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, она устроилась официанткой.

Сиси переселилась в маленький одноэтажный домик с верандой, расположенный на северо-западном побережье Англии. Бруно, казалось, был в отчаянии, однако не просил ее остаться. Он любил Сиси, но их отношения были обречены. Его любовная связь с Ив тоже подошла к концу, и он в полном одиночестве остался в громадном отеле.

— Мне кажется неправильным, что в то время, как мы радуемся жизни, кругом столько глубоко несчастных людей, — как-то сказала Энни.

— Да, это, пожалуй, самый лучший аргумент в мире, — фыркнув, возразила Сильвия. — Глядя на судьбы наших родителей, мы должны как следует повеселиться. В конце концов, мы так молоды. И жизнь продолжается.

Жилище Лаури Менина постепенно становилось настоящим домашним очагом. Стены приобрели симпатичный пастельный оттенок, на окнах появились занавески, и повсюду лежали тщательно подогнанные ковры. Казалось, Лаури доставляло удовольствие делать все очень тщательно. Время от времени он звонил Энни со своего красного телефона, находящегося внизу возле лестницы, чтобы спросить совета.

— А что мне нужно купить в столовую?

— Конечно же, стол со стульями и буфет, если хватит места.

— А ты поможешь мне все это выбрать?

Энни договорилась встретиться с ним в городе в следующую субботу. Они прошлись по мебельным магазинам, пока не нашли мебель, которая, по ее мнению, оказалась именно тем, чем надо. Казалось, Лаури был рад, что предоставил ей полную свободу выбора.

— У вас, я вижу, денег куры не клюют, — сказала Энни однажды перед Рождеством, когда они были в магазине «Джордж Генри Ли» и Лаури расплатился наличными за последнее крупное приобретение — мебельный гарнитур из трех предметов, обтянутый ярко-красной ворсистой тканью, которая идеально сочеталась с нежно-розовыми стенами и бежевым ковром в гостиной.

Лаури пожал мускулистыми плечами.

— Все эти годы мне не оставалось ничего иного, кроме как копить деньги. Я не пью, разве что иногда позволяю себе кружечку пива, и не курю. У меня нет вредных привычек, требующих больших финансовых затрат.

Энни засмеялась.

— Ну, а как насчет тех, которые не требуют больших издержек?

— Я грызу ногти, когда волнуюсь, — признался он.

Энни любила бывать в его компании, очень сожалея о том, что с парнями, с которыми она встречалась, ей и наполовину не было столь же комфортно, как с ним. Она обычно приберегала новости, чтобы при встрече поделиться ими с Лаури, поскольку ему всегда было интересно узнать, что она собирается сделать. Энни ужасно раздражало то, что Сильвия считала Лаури скучным человеком, а в ее списке людских пороков и слабостей это наверняка являлось худшим из грехов.

— Он какой угодно, но только не скучный, — пылко возразила Энни, когда Сильвия вынесла приговор. — Лаури самый интересный человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Мне кажется, я могла бы говорить с ним вечно.

Спустя два дня после очередного сумасшедшего Рождества Сильвия и Энни отправились взглянуть на группу под названием «Битлз». Она состояла из четырех неряшливых на вид молодых людей, которым явно не мешало бы посетить парикмахерский салон и магазин модной одежды. Играя на своих музыкальных инструментах, они все время о чем-то говорили, при этом не вынимая сигарет изо рта, а один из них как-то по-особенному держал гитару — словно у него в руках был пулемет. Однако их музыка была необузданной, раскованной, безудержной.

Трудно сказать, с этой ночи начался музыкальный бум или нет, но весь Ливерпуль вскоре словно помешался на пульсирующе-захватывающих ритмах рок-н-ролла. Эти мелодии постепенно разнеслись по всему миру, однако Ливерпуль стал тем местом, где хотелось жить на всю катушку, особенно если ты молод, ничем не связан и имеешь возможность свободно тратить деньги.

Энни с Сильвией стали завсегдатаями новых клубов, которые появлялись, как грибы после дождя, а также ездили куда только можно, посещая самые, казалось бы, нереальные места для проведения концертных мероприятий, к примеру ратуши, благотворительные заведения, танцевальные залы, и только лишь для того, чтобы услышать «Герри и пейсмейкер», «Вегас файв», «Мерсибитс»… «Битлз» теперь регулярно играли в «Каверне», где часто можно было встретить Майка Галлахера, всегда приходившего с новой девчонкой. Одетый в черное, с длинными рыжими волосами и поднятым воротником, Майк прекрасно вписывался в клубную обстановку. Он намеренно игнорировал Сильвию, а она делала вид, что не замечает его.

В августе девушки поехали на каникулы в Бутлинс — британский летний лагерь для рабочих в Пулхели. Они великолепно развлекались вдвоем, но однажды в среду Энни познакомилась с Колином Шилдзом из Манчестера. Это был высокий худощавый молодой человек, невероятно робкий. Его выпирающий кадык ходил вверх-вниз, когда Колин что-то говорил. Он смотрел на Энни застенчивым обожающим взглядом, который просто завораживал. Она охотно дала ему свой адрес и спустя несколько дней после возвращения домой получила прекрасное лирическое письмо, похожее на поэму. Колин писал, что как только он увидел ее, сразу же влюбился, что она была словно прелестный экзотический цветок. Он просто бредил ее безупречными губами, ясными глазами и персиковым цветом кожи и умолял позволить ему увидеть ее вновь. Манчестер был очень близко. И он мог бы приехать, например, в субботу. В случае отказа он просто не знал, как будет жить дальше.

Энни решила пока не показывать письмо Сильвии. Она не знала, как вести себя в данной ситуации — умилиться или от души посмеяться. Она написала Колину ответ и назначила встречу на Сентрал-стэйшн.

Несколько месяцев она наслаждалась компанией этого милого молодого человека, безнадежно влюбленного в нее, жадно ловящего каждое ее слово и постоянно бегающего за шоколадками и цветами, пока они добирались из Манчестера. Однако Энни была бескорыстна по своей природе и искренне пыталась ответить на чувства Колина Шилдза, особенно после того, как он сделал ей предложение и готов был обручиться с ней на Пасху.

— Что же мне делать? — спросила она у Лаури Менина.

Его дом был уже практически обставлен, хотя выглядел несколько неуютным без украшений и картин. Лаури сказал, что слишком занят, придавая нужную форму саду, чтобы думать о таких вещах. Ведь нужно было правильно разбить газоны, высадить кустарники, выложить разноцветные плиты перед окнами, чтобы получилось что-то вроде внутреннего дворика. Он даже построил беседку. Время от времени он приглашал Энни на ужин, что, по мнению Сильвии, было совершенно противоестественно, учитывая их разницу в возрасте.

— Тебе следует прислушаться к своему сердцу, — произнес Лаури.

— Но я не знаю, что оно мне говорит! — чуть не плача, сказала Энни.

— А что говорит твоя подруга?

— Сильвия считает, что я должна ответить отказом, но лишь потому, что она хочет выйти замуж раньше меня.

Лаури одарил ее добродушной улыбкой.

— Это очень эгоистично с ее стороны.

— Да уж, на всем белом свете не сыскать более себялюбивого человека, чем Сильвия. — Энни вздохнула. — Дело в том, что мы с Колином прекрасно понимаем друг друга. И у него хорошая работа в страховой компании; он тот, кого тетушка Дот назвала бы завидным женихом. Да и родители у него тоже очень милые люди. Неделю назад он пригласил меня к себе домой, чтобы я познакомилась с ними. Они так суетились вокруг меня.

— Меня это нисколько не удивляет. Это ты завидная невеста, Энни Харрисон. Любой, кто заполучит такую милую старомодную девушку, как ты, настоящий счастливчик.

Энни залилась краской. Впервые за время их знакомства Лаури сделал столь личное замечание, хотя она не поняла, почему он назвал ее старомодной. Она считала себя девушкой, идущей в ногу со временем.

— Я не люблю его, — призналась она. — Но обязательно ли люди испытывают это чувство, когда женятся? Наверняка любовь приходит спустя какое-то время их совместной жизни.

— А что, если это не так? — Вздернув густые брови, которые Энни всегда так хотелось причесать, Лаури ласково посмотрел на нее. — Я не хочу оказывать на тебя давление, — продолжал он, — но ты спросила моего совета. Хотя мне кажется, никто не вправе давать советы в таких вопросах.

— Я просто подумала, что если бы вы сказали что-то вроде «ну, в добрый путь» или же «ни в коем случае», это, возможно, помогло бы мне принять окончательное решение.

— Ну, тогда в добрый путь, Энни. — Его голос прозвучал довольно резко, и она даже подумала, уж не действует ли она ему на нервы.

Энни долго думала, прежде чем ответить.

— Вот видите! — наконец сказала она. — Я знала, что это поможет. Как только вы сказали «в добрый путь», я сразу же поняла, что не могу этого сделать. Я решила отказать ему.

На лице Лаури появилось весьма странное выражение, которое она, должно быть, неправильно истолковала. Энни могла поклясться, что он выглядел так, словно у него отлегло от сердца.

Позднее она в деликатной форме сказала Колину, что никогда не выйдет за него замуж, но что однажды он обязательно встретит девушку, которая искренне полюбит его и станет ему женой, наверняка гораздо лучшей, чем она.

1962 год только начинался, и к этому времени, похоже, каждый молодой человек в Ливерпуле обязательно принадлежал к какой-нибудь рок-группе. Клуб «Каверн» окончательно отказался от джазового репертуара, и теперь здесь каждую ночь звучал рок-н-ролл. Майк Галлахер увлекся игрой на гитаре, сводя свою семью с ума.

Во время гастрольной поездки по Англии в Нью-Брайтон приехал американский певец Джерри Ли Льюис, дававший концерт в «Тауэр Болрум», за ним следовало выступление Литла Ричарда, а в конце программы были «Битлы». Конечно же, Энни и Сильвия присутствовали на этом выступлении.

Энни была рада, что ушла из «Стикли и Пламм», поскольку работать там было одно мучение. Сейчас она тоже уставала и допускала бесконечные ошибки, но, поскольку подписывала большинство документов сама, Фрэнк Барроуз не замечал ее промахов.

Девушка понимала, что скоро все закончится. Это неизбежно должно было когда-нибудь произойти. Нельзя же в поисках развлечений вечно вести такой сумасшедший образ жизни. В июне Сильвия должна была закончить колледж и начать свою карьеру в области рекламы. Она даже подумывала о том, чтобы перебраться в Лондон, а это означало, что Энни снова придется остаться одной. Но когда наступил июнь, Сильвия решила оставить все как есть. «Какой нормальный человек изъявит желание уехать из Ливерпуля, когда этот город стал центром вселенной? Пожалуй, лучше я несколько месяцев отдохну. В деньгах я не нуждаюсь».

Ливерпуль менялся. С одной стороны, возводились новые здания, наконец-то были расчищены участки, подвергавшиеся бомбежкам во время войны, да и центр города стал выглядеть совершенно по-другому. Появился новый театр. Стараниями скульпторов и поэтов был проложен культурный мост, соединяющий Ливерпуль с миром, лежащим за его пределами. Однако, с другой стороны, узенькие улочки с маленькими уютными домиками, разветвляющиеся в сторону от Скотлэнд-роуд, где соседи знали друг друга в лицо, были безжалостно стерты с лица земли. Людям пришлось переселиться в унылые необжитые места, такие как Киркби. Градостроители, несмотря на ученые степени и огромное жалованье, даже не потрудились позаботиться о наличии магазинов и пабов.

В октябре Энни должен был исполниться двадцать один год. Ей повезло, ее день рождения выпадал на субботу. Сиси предложила в честь этого события устроить вечеринку в «Гранде». Они с Бруно находились сейчас в дружеских отношениях, и она частенько появлялась в отеле, чтобы помочь ему с организацией больших приемов.

— Через месяц после моего дня рождения тебе тоже исполнится двадцать один, — заметила Энни, обращаясь к Сильвии. — Я-то думала, что Сиси с лихвой хватит одной вечеринки.

— Я сказала ей, что хочу обойтись без лишней суеты. Мне невыносимо думать о том, как эти двое будут охать и ахать надо мной. Я бы лучше поужинала где-нибудь с тобой.

Столовая в «Гранде» была рассчитана на сорок гостей. «Те, кто захочет побыть в тишине, могут воспользоваться маленькой комнатой в пабе», — оживленно сказала Сиси, занимаясь необходимыми приготовлениями. «Это так грустно, — подумала Энни, — и несправедливо, словно я, а не Сильвия, прихожусь ей родной дочерью». Однако радостное волнение оказалось заразительным. Энни с нетерпением ждала вечеринки, которую устраивали в честь дня ее рождения.

Найти сорок гостей не составило никакого труда. Энни составила список. Первым человеком, которого она туда вписала, был Лаури Менин. Далее шло семейство Галлахеров, которое состояло из четырнадцати человек, включая всех жен и детей, а также подружку Майка. В числе приглашенных было также огромное количество людей из «Инглиш электрик» и «Каверна». А еще Мари, хоть она еще ни разу со времени своего отъезда не появилась в Ливерпуле, и Энни не была уверена, что ее сестра приедет на вечеринку. Она отдала список Сиси, которая собиралась, как положено в таких случаях, напечатать приглашения.

Шла бесконечная дискуссия относительно того, что надеть. Сильвия купила себе вызывающий сексуальный белый наряд продолговато-вытянутой формы, похожий скорее на чулок, чем на платье, который выгодно подчеркивал каждый изгиб ее фигуры. Однако Энни не нашла ничего такого, что бы ей понравилось. Все закончилось тем, что она приобрела несколько ярдов тафты цвета слоновой кости в черно-белый горошек и сшила себе платье, как у балерины, с открытыми плечами и широким бархатным поясом, который завязывался в длинный бант на спине.

Когда наступил знаменательный день, из квартиры, расположенной на первом этаже, к Энни пришла женщина с поздравительными открытками, которые только что принес почтальон, просунув их сквозь щель в двери. Сильвия все еще лежала в постели.

— Ты, должно быть, по