/ / Language: Русский / Genre:sf_action, / Series: Ошибка «2012»

Ошибка 2012. Мизер вчерную

Мария Семенова

От автора бестселлеров «Волкодав», «Валькирия», «Кудеяр», «Те же и Скунс»! Новый роман Марии Семёновой и Феликса Разумовского «Мизер вчёрную» из цикла «Ошибка „2012“»! Не зря, видно, составляли майя свои грозные пророчества о конце света, — в безбрежном небе над райцентром Пещёрка собираются зловещие тучи. Ситуация напоминает казино, где пожар уже охватил крышу, подземные толчки сотрясают стены, а за столами, ни на что не обращая внимания, банкуют одержимые шулера. И на зелёном сукне качающихся столов — не битые карты и разноцветные фишки, а запёкшаяся кровь и человеческие жизни. Без счёта, растущей горой… Близится час «X», точка перелома, тот решающий миг, когда нужно поставить на кон всё. Либо пан, либо пропал! Наступает время игры не на жизнь, а на смерть — мизера вчёрную.

Семёнова М., Разумовский Ф

Ошибка «2012». Мизер вчёрную

Англия. В адвокатской конторе

«О Боже Праведный, Пресвятая Богородица, ещё один день скорби. Бедный, бедный лорд Эндрю…»

Англичанин в седьмом колене, законопослушный протестант, добропорядочный муж и заботливый отец, Робин Арчибальд Доктороу вышел из машины, тяжело вздохнул и направил свои стопы к приземистому зданию, на фасаде которого висела внушительная вывеска: «Адвокатская контора Чарльза Грэхэма, эсквайра[1]». Большие позолоченные буквы весело отсвечивали на солнце. Дом, нарядный после капремонта, был как на картинке, однако вид его для Доктороу явился лишь скорбным напоминанием об утрате близкого человека.

Безвременно погибший профессор Макгирс, упокой Господь его бедную душу, был не только работодатель, хозяин, босс. Это был товарищ и заботливый покровитель. Настоящий лорд, благородный человек, никогда не забывавший о Боге. Это значило — о доброте, милосердии, понимании и любви, терпении, снисхождении и справедливости. Невозможно смириться с тем, что его больше нет. Теперь он, без сомнения, на небесах. Но когда уходят подобные люди, Земля становится пустым, страшным и злым местом…

— Сэр… — клерк встретил Доктороу на пороге конторы, кивнул, принял его фетровую трилби[2], — прошу вас. — И указал на мощную, резного дуба дверь, украшенную бронзовыми накладками. — Вас ждут.

За дверью находился просторный кабинет, выдержанный в строгих консервативных тонах. Доброй работы мебель, столетний морёный дуб, массивные портьеры, неброский чугунный камин. Совсем неплохое логово для опытного поверенного, каким, без сомнения, являлся Чарльз Грэхэм, эсквайр. Тот сидел во главе длинного полированного стола — живое воплощение законности и порядка. А вот при виде джентльмена, сидевшего рядом с поверенным, Робин Доктороу задышал, чуть заметно поморщился и брезгливо двинул кадыком. Господи, за что? Этот смутьян, ирландец, разбойник, католик, еретик в науке и в Церкви. Отлично же начинается этот день…

А за что прикажете его любить, этого Кристофера О’Нила, так называемого профессора и якобы коллегу погибшего барона Макгирса? В духовном плане — католик и националист, ни в грош не ставящий никого, кроме своих Бригитты и Патрика[3]. В материальном плане — опять же католик и националист, деньгами поддерживавший смутьянов из ИРА[4]. Что же до внешности… Сразу видно католика и националиста. О’Нил был здоровяк с голубыми глазами, с белой, нежной, как у девушки, кожей и огненной шевелюрой стопроцентного кельта. Настоящий Кухулин[5]. Рыжеволосый громила из какого-нибудь фэкшена[6]. Носит трость, здоровенную, точно бата[7], и посещает каждую Божью неделю этот низкопробный спит-паб[8]. Да ещё называет его на ирландский манер — пубом. Можно ли с подобным смириться? Можно ли с таким человеком дело иметь?..

Доктороу отдал присутствующим чопорный и чёткий полупоклон:

— Доброе утро, джентльмены.

— Доброе утро, — ответил ему поверенный, указывая на стул, и как раз в это время старинные напольные часы, наделённые величавой осанкой Биг-Бена[9], начали бить — стрелки показывали девять утра. Как только отзвучал последний удар, мистер Грэхэм откашлялся, подровнял на столе бумаги и буднично изрёк: — Господа, благодарю вас за то, что вы собрались здесь сегодня, откликнувшись на моё приглашение. Я уверен, что имя Эндрю Макгирса, восьмого барона Сент-Сауземптона, ещё долго будет жить в нашей памяти. Если у вас нет особых заявлений и вопросов ко мне, позвольте огласить завещание усопшего… — Поверенный замолк, обвёл двоих приглашённых испытующим взглядом и непроизвольным жестом пригладил щегольские бакенбарды. — Итак, начнём оглашение с пожертвований благотворительного свойства, далее огласим ту часть завещания, где речь идёт о незначительных суммах, и, наконец, перейдём к главным наследникам. Итак…

Покойный Эндрю Макгирс, восьмой барон Сауземптонский, был, без сомнения, мудр и великодушен. Он завещал богатые пожертвования в церковь своего прихода, не забыл дом призрения, больницу и приют и щедро поделился с художественной академией, основанной два века назад на средства его же предков.

— «Мистеру Тому Коллинзу, глубокоуважаемому врачу, полагается пять тысяч фунтов в знак благодарности за его работу, — плавно перешёл к малым выплатам стряпчий, на мгновение замялся, кашлянул и вдруг покраснел. — Такая же сумма полагается Чарльзу Грэхэму, эсквайру, за его многолетнюю высокопрофессиональную и верную службу…» Хм, признателен, весьма признателен. — Он снова пригладил бакенбарды, перевернул лист. — «Почтенной миссис Робин Арчибальд Доктороу полагается десять тысяч фунтов за образцовое ведение хозяйства и, в частности, за несравненный „хаггис“…»

— Да, да, чёрт побери, лорд Эндрю так его любил… — не выдержал Доктороу.

О'Нил угрюмо глянул на него.

Поверенный кашлянул, взял недолгую паузу, поправил очки и вздохнул:

— Да будет земля ему пухом, а душа упокоится на небесах… Однако, джентльмены, продолжим, мы добрались уже до главных наследников.

Собственно, главный наследник был один — юный Генри, осиротевший племянник лорда Макгирса. Именно ему были завещаны астрономические суммы, море недвижимости и родовое поместье баронов Сент-Сауземптонских размером с Андорру.

— К сожалению, джентльмены, лорд Генри не смог приехать на процедуру оглашения. Ещё слава Богу, что мне все-таки удалось выйти на него по телефону, — поверенный вздохнул. — Служба, знаете ли, секретность… И к тому же в России.

«Да уж… — Доктороу, не удостоенный титулов, тем не менее ревностно хранил историю своего рода. И не чурался славянской толики его корней. — Бедный малыш…»

Память сразу отбросила его в прошлое, лет на двадцать пять назад, в скорбный, на редкость пасмурный и дождливый сентябрь, когда трагически погиб в автокатастрофе родной брат лорда Эндрю, Малкольм. Вместе с супругой, дочерью и старшими сыновьями. Младший, хвала Создателю, в гости не поехал — после индейки, пудинга и ростбифа с картофелем у него не на шутку разболелся живот. Сироту, естественно, взял на воспитание дядя, но занималась мальчиком в основном чета Доктороу. Куда там лорду Эндрю до маленьких детей: таким, как он, наука — любимая жена, открытия — желанные чада…

«Бедный, бедный малыш», — опять вздохнул Доктороу и вспомнил лорда Генри шустрым пареньком — бойким, любознательным, юрким, со смешными, оттопыренными, как локаторы, ушами. Вспомнил, как воспитывал его в кругу своей семьи, вспомнил будни, праздники, рождественскую ёлку…

Беда пришла к юному лорду Генри, когда тот учился на третьем курсе колледжа. Юноша попал в скверную компанию, подружился с футбольными фанатами и во время драки на матче «Челси» — «Ливерпуль» получил бейсбольной битой по голове. Долго лежал в реанимации, успел всех здорово напугать, но выжил. Правда, повадился с тех пор часами медитировать перед пылающим камином. Тушил и разжигал растопку, наглядеться не мог на загадочное мерцание углей… В итоге юный пироман забросил учёбу, оставил колледж и, не слушая ни дядю Эндрю, ни своего врача, ни Робина Доктороу, поступил в пожарные. И уже через год получил по две серебряные полоски на погоны и белый шлем с жёлтым козырьком и парой чёрных полос, а такие регалии, видит Бог, за просто так не дают. Раскалённая добела звезда его карьеры стремительно восходила…

Удивительно ли, что именно Генри был приглашён в какую-то жутко секретную, занимающуюся чёрт знает чем организацию. Которая в итоге запичужила будущего барона Сент-Сауземптонского в Россию. В страну нехоженых лесов, сибирских клюквенных плантаций, коррупции и непроизносимого языка, выучить который умудрился только О'Нил… «А я, случаем, не ревную? — спросил себя совестливый Доктороу. — Ведь это я на самом деле должен был приникнуть к истокам… Хотя бы ради нашего мальчика…»

— Итак, движемся далее, господа. — Поверенный поправил очки, и в голосе его, деловитом и сухом, прорезались удовлетворённые нотки. — Эта часть завещания, джентльмены, касается непосредственно вас.

Добрый протестант Доктороу получил в наследство южное крыло замка, где был устроен тематический музей, дающий верный доход. Злокозненному же католику О’Нилу досталась северная сторона. С лабораторным корпусом, обсерваторией и библиотекой, содержащей исторические раритеты. Стало быть, теперь они, католик и протестант, являлись соседями. Вынужденными если не дружить, то хотя бы раскланиваться. Похоже, лорд Макгирс был не только физиком, но и дипломатом, причём с чисто английским чувством юмора.

Однако, как выяснилось, это были ещё цветочки.

— Здесь для вас пакеты, господа, — снова подал голос поверенный, строго, как учитель на учеников, посмотрел на собравшихся. — Будем открывать их по очереди, господа, нож для вскрытия конвертов у меня только один.

Пакеты действительно представляли собой банальные конверты, на которых рукой покойного было начертано: «Вскрыть и прочитать сразу по оглашении завещания».

«Ну, похоже, начинаются сюрпризы». Доктороу ловко взрезал конверт, передал костяной ножичек О'Нилу, развернул хрустящий лист, повернул его к свету…

«Дорогой друг! Если это письмо у вас, значит, я уже нахожусь в другом, быть может лучшем, мире. Приношу вам сердечную благодарность за всё, что вы для меня сделали, и напоследок прошу исполнить ещё одну мою просьбу. Крепко обнимитесь с профессором О’Нилом! Со всей возможной искренностью пожмите ему руку и окажите ему всемерную поддержку в деле немедленной доставки профессору Наливайко конфиденциального и чрезвычайно важного пакета. Да поможет вам Бог!»

«Господи прости, только мне поездки в Россию и не хватало. — Доктороу невольно вспомнил, как звонил в ночь смерти лорда этому самому Наливайко, горестно вздохнул, ощутил лёгкое удушье и кинул быстрый взгляд в сторону читающего О'Нила. — Да ещё… с этим Кухулином!»

О'Нил вдруг вскинул глаза. До оторопи голубые, полные скорби и блестящие от влаги.

— Сэр, — горько улыбнулся «Кухулин» и с чувством посмотрел на Доктороу, — вы, вероятно, прочитали точно то же самое, что и я, и на душе у вас так же тяжело. Время бросать друг в друга камни прошло. Настало время собирать их и строить дорогу. А с добрым попутчиком она всегда шире и прямее…

Очень трогательно сказал, душевно, без рисовки. И нисколько он не был похож ни на громилу из сельской ватаги, ни на бомбиста из ИРА.

— Праведные слова вы молвите, сэр. — Доктороу почувствовал горький стыд за помыслы, недостойные джентльмена. — Мир, пусть даже и худой, всегда лучше хорошей ссоры. Вашу руку, сэр! Лорд Эндрю смотрит на нас с небес!

Так, не отрывая влажных глаз, чувствуя смущение и раскаяние, джентльмены встали, обнялись, крепко пожали друг другу руки, и Доктороу, у которого свалился с души огромный камень, как-то нечаянно спросил:

— А кто он такой, этот ваш профессор Наливайко? Я говорил с ним, но я его совершенно не знаю. Что в нём такого особенного?

И действительно, что? Лорд Эндрю, умирая, заклинал немедленно дать знать этому человеку, а теперь вот надо ещё дьявол знает куда тащить ему секретный пакет. А ведь профессор Наливайко даже, помнится, не удосужился прибыть на похороны. Странно!

— Спрашиваете, что особенного в профессоре Наливайко? — переспросил О’Нил, словно не понимая, как можно задавать такой наивный вопрос. — Это учёный совершенно исключительного калибра. Поразительно талантливый и самобытный. Гений современного эксперимента. Я бы смело назвал его русским Резерфордом[10]. В длинной очереди за Нобелевской премией он по праву должен стоять первым!

Сказал и отвернулся, порывисто вздохнул, взъерошил пятернёй шевелюру. Наверное, оттого, что о нём самом подобное сказали бы очень немногие. Ну кто будет печатать научную статью, если к ней приложил руку профессор О’Нил? Смутьян и ниспровергатель устоев, сделавший себе имя не столько собственными исследованиями, сколько блистательной критикой чужих достижений…

— Что вы говорите! Русский Резерфорд? — удивился Доктороу, но к более подробным расспросам приступить не успел, ибо в это время вновь подал голос поверенный.

— Мы ещё не закончили, господа. Прошу садиться.

Скомкал шёлковый платок, подождал, пока не усядутся джентльмены, и вытащил объёмистый, плотной бумаги пакет. На обёртке почерком лорда Эндрю крупно значилось: «Сэру Василию Наливайко лично».

Чёрная Мамба

Дождь над Центральным парком

Мамба потянулась так, что захрустели кости, с уханьем зевнула и поднялась с постели, едва не сбросив на пол большую чёрно-жёлтую змею паму, пригревшуюся у тела.

— Прости, девочка… Мамочка не нарочно.

Бесцельно, ещё не совсем проснувшись, Мамба прошлёпала по комнате и остановилась у окна, задумчиво почёсывая ягодицы.

Видели бы сейчас её скульпторы! Особенно афроамериканские, воспевающие красоту и величие чёрного тела! Вот она, вот она воистину, праматерь Чёрная Африка, чей образ вы тщитесь запечатлеть в базальте и диабазе!..

Внизу уныло зеленел мокрый от дождя Центральный парк. Холодные капли хлестали по стёклам фешенебельных квартир, за которыми, возможно, точно так же нагишом стояли сейчас Мадонна, Вуди Аллен и даже призрак Джона Леннона… Только Мамба думала сейчас совсем не о них. Сон был ещё свежим, и, глядя на одинокого бегуна, огибавшего рябой от капель пруд имени Жаклин Кеннеди, бывшая жрица мысленно перебирала приснившееся.

И виделись ей не жертвенная кровь, щедро убегающая в песок, не разрывы огненных стрел белых, а бездонное синее-синее африканское небо и в нём свежие после дождей листья пальм и акаций, и даже кондиционированный воздух вдруг словно бы донёс ароматы знакомых трав и цветов, приправленных солёным дыханием далёкого океана…

Мамба проводила взглядом бегуна, удиравшего от инфаркта прямо к воспалению лёгких, зевнула, покачала головой, взяла «Уолл-стрит джорнал» и отправилась в удобства.

Здесь всё было так, как ей нравилось, а любила она неброскую роскошь добротной и продуманной функциональности. Чтобы не плитка, а мрамор и малахит и не «золотой» алюминий, а настоящая позолота. Чтобы веяло основательностью, надёжностью, долговечностью.

Усевшись, Мамба с блаженным вздохом раскрыла журнал, углубляясь в финансовые сферы… И ощущение основательности тотчас покинуло её. Если верить журналу, повсюду начались перемены. Пока ещё внятные, прямо скажем, очень немногим, но Мамба невольно напрягла слух, ожидая с реки голоса Эбиосо[11] и затем воя снарядов белых людей. Чувство было такое, будто мир за окном внезапно стал опасным и хрупким. Будто сделанным из перекалённого, готового вот-вот пойти трещинами стекла…

«Ну да, всё правильно… Они уходят. — Мамба зашуршала страницами, спустила воду и перебралась под душ. — Уроды! Радетели, блин, судеб человечества! Хранители, такую мать! Паму каждому из них за шиворот…»

Злобу из души следовало изгнать. Мамба перебросила кран, пустив холодную воду, и её пятки пустились в путь по зелёному с прожилками мрамору, отбивая ритмы сосредоточения.

Правду сказать, ей было о чём поразмыслить, да, да, было о чём! Чёрный Пёс, оказавшийся бестолковым щенком, угодил в России на живодёрню. Спрашивается, за этим она его туда посылала? Она что, пожелала сравнить застенки Папы Дока[12] с гулагами[13] заокеанской Сибирии? Слепой кутёнок умудрился и сам вляпаться, и ничего не добыть. Ни Зеркала, ни Погремка, ни рук врагов, ни их голов… А ведь туда же — держал её, Чёрную Мамбу, за безмозглую старую корову! Ха, а то не знает она, что у него спрятано в берцовой кости левой ноги! А также в икре правой! Да он ей нужен-то был лишь затем, чтоб смотаться в Сибирию, добыть для своей паршивой дудки Нагубник — и вернуться сюда, помахивая хвостом. А дальше всё было бы просто…

И вот вам пожалуйста. Как на стройплощадке, под которую сравнивают с землёй индейское кладбище, а потом удивляются, отчего трансформаторы, заказанные в Калифорнию, оказываются в Техасе, а лифты — в Чикаго…

Доведя танец сосредоточения едва ли до середины, Мамба осознала, что винить во всём ей следовало только себя.

Если хочешь, чтобы дело было сделано, — берись и делай сама.

Лучше пожалей, Мамба, бедного сосунка, которому доверила дело не по силёнкам, не по умишку.

…Да ещё Хранители выбрали самый подходящий момент, чтобы уйти… Бестолочи, туманят перспективу, расшатывают Игру… Впрочем, их тоже не в чем винить: Игра у них своя, так что, гиена с ними, пусть отчаливают. Попутного ветра в спину…

Побаловавшись напоследок горячими струями, Мамба выключила душ, завернулась в махровую простыню и двинулась на кухню завтракать. Слов нет, белые, конечно, кое-что понимали в комфорте, но, по глубокому убеждению Мамбы, за те несколько веков, что она знала эту недопечённую Богами породу, готовить нормальную пищу белые так и не обучились. И это несмотря на то, что в Африку нынче не ездил только ленивый… Ах, видели бы диетологи, какими толстыми ломтями Мамба кромсала бекон, как без счёту разбивала яйца, как смешивала томатный сок с «русскими сливками»[14], получая восхитительную нежно-розовую смесь. Опять-таки напоминавшую о прошлом, в котором молоко буйволицы мешали с буйволиной же кровью. И не только с буйволиной, не только…

Нет, диетологи, лучше отвернитесь, не надо вам на такое даже смотреть!..

Гоня прочь ностальгию, Мамба добавила к бекону сырокопчёной колбаски… вздрогнула от прикосновения к ноге, перестала жевать и заглянула под стол.

— Ах ты бедненькая! Совсем забыли про девочку, ай, как же мамочке не стыдно…

Жёлто-чёрная тварь, от укусов которой, по крайней мере в Индии, народу гибнет не меньше, чем от ядовитых зубов кобр, застенчиво прятала голову под распластанным узорно-чешуйчатым телом. Такая уж скромница, такая смиренница…

— Ну что, змейку тебе? — Мамба облизала жирные пальцы и поднялась. — Птичку? Мышку?

Она уже обшаривала взглядом массивную стойку бара, где вместо напитков располагался целый живой уголок. Аквариум с толстыми золотыми карасями, большой террариум, где обитали ползучие гады, просторная клетка для птиц и внушительный вольер с грызунами…

Проследив взгляд любимицы, Мамба сунула руку в террариум:

— Я тебе покусаюсь… Ешь, маленькая, на здоровье.

В руке у неё извивалась большая отъевшаяся гадюка. Критически осмотрев змею, Мамба опустила её на пол.

Та мгновенно уловила опасность и пустилась наутёк, струясь по полированному камню так быстро, что зигзагообразный узор на теле слился в вибрирующую полосу… Однако от чёрно-жёлтой смерти разве уйдёшь! Пама встрепенулась, сделала бросок и, словно дротик, вонзилась гадюке в хвост. Причём после укуса не отдёрнула голову сразу, а несколько раз крепко сжала челюсти, пуская дополнительную дозу, ни дать ни взять делая контрольный выстрел. Калибр был убойный. Гадюка лишь вздрогнула — и обмякла безвольной чешуйчатой верёвкой. Когда яд сделал своё дело, пама устроилась поудобнее, раскрыла пошире пасть и приступила к завтраку, натягиваясь на жертву, точно чулок.

— Умница, девочка моя! — по-доброму кивнула ей Мамба, вернулась к столу и принялась сооружать сложный бутерброд.

Выходите из обморока, диетологи! Цельнозерновой хлеб увенчал лист салата, козий сыр, помидоры, оливковое масло, оливки… Правда, всё это в количествах, соответствовавших энергии, которую она собиралась потратить. То есть диетологам лучше было всё-таки отвернуться, пока опять удар не хватил.

Поправив простыню, Мамба взялась за телефонную трубку. После набора номера в ней клацнуло, щёлкнуло, пискнуло, затрещало… Мамба успела вспомнить безотказные тамтамы и проклясть всех на свете связистов, но наконец щелчки и шипение завершились, и линия отозвалась резким, привыкшим командовать голосом:

— Да-да, слушаю внимательно, говорите. Говорите!

Две секунды спустя голос прямо-таки растаял, стал ниже тоном и заструился сиропом, — видать, его обладатель врубился, кто удостоил его беседой. Пока что просто беседой по душам.

— Привет, генералиссимус, это я, — промурлыкала Мамба. — Ну что, договорился? Как? Что? Это ещё почему?!. Вот говнюк! А если яйца ему открутить? Ме-е-едленно? Что? Как? Не тот случай? А может, тебе? Что? Почему не надо? Ты точно уверен? Ладно, шучу, большой привет жене. Пока, ещё перезвоню. Будь на связи.

Выругалась про себя, отключилась, мотнула головой. Ещё один никчёмный придурок. Генерал, трижды мать его за ногу. Как мурру натравить на какую-то вредную бабу, так в ногах ползал. А как Чёрного Пса вызволить из гулага — так сразу «impossible». Россия, мол, страна возможностей, но не до такой же степени. Кое-что ещё остаётся «impossible».

«Забыл, поганец, как сидел в секретном институте простым майором, изучал влияние вуду на обороноспособность нации. Ну ничего. Надо будет — напомним…»

Потянулась к высокому стакану и вытрясла в рот последние капли нежно-розовой амброзии. «Вот и проверим, правильно ли тут делают эти „русские сливки“. Или они, как и всё у них, фальсифицированные?»

Тамара Павловна. Расступись, грязь!

К хорошему человек привыкает быстро. Имея дело с высокопоставленными клиентами, Тамара Павловна всякий раз ловила себя на этой мысли. Когда в аэропорту тебя вдруг извлекают из общей очереди на регистрацию и под ручку ведут в VIP-зал и следующие сорок минут, вместо того чтобы маяться в накопителе, ты сидишь в мягком кресле, попивая кофе и листая предложенные журналы, а потом тебя персонально зовут на посадку, — в этом, согласитесь, что-то есть. Причём настолько, что перед следующим полётом, стоя в череде простых смертных, невольно покосишься на знакомую дверь и вздохнёшь о том дне, когда тебя причислили к избранным.

Так вот, Тамаре Павловне было не привыкать к полётам в бизнес-салонах больших лайнеров, где кресла полуторные, ножи и вилки не пластиковые, а стальные и милые стюардессы вежливо спрашивали, в каком часу ей хотелось бы пообедать. Доводилось ей летать и с ещё большим комфортом, вот, например, как сейчас — в стремительном бизнес-джете[15] всего-то на шесть мест. Причём пять из шести были свободны. То есть Тамара Павловна путешествовала на борту уютного самолётика единолично, словно в роскошном такси.

Уверенно гудели турбины, плыли за стеклами облака, щекотало язык полусладкое шампанское, а в конфетах-трюфелях ощущался настоящий шоколад. Тамара Павловна поглядывала на огромный экран впереди, наслаждаясь чувством полёта, которое давала внешняя камера, и с удовольствием ждала момента, когда будут выпущены шасси.

Она была вполне земным человеком и понимала, что ветры фортуны могли в любой момент перемениться, причём по никак не зависящим от неё обстоятельствам. А потому от души наслаждалась моментом и мысленно благодарила — нет, не Великого и Ужасного. Её «спасибо» за этот полёт было адресовано одному олигарху, которому Тамара Павловна между делом тоже выправила сникшее было здоровье. Впрочем, на Великого и Ужасного тоже грех было роптать. Не будем подсчитывать на кредитке Тамары Павловны честно заработанные нули, упомянем лишь, что жена Великого и Ужасного на радостях подарила чудо-докторше бриллиантовое колье. И на добрую память, и на трагическую перспективу, очень даже возможную. А ну как могущественный супруг снова не побережёт себя на работе? Опять за здоровьем не уследит?..

На обзорном экране разворачивалось великолепное зрелище — из тех, от которых на время перестаёшь дышать, а потом вспоминаешь всю жизнь. Карманный джет понемногу начал снижение, но шёл ещё высоко; по правую руку раскинулась в дымке Ладога, видимая едва ли не до северных шхер, прямо по курсу тонул в балтийских волнах солнечный диск. На огненной дорожке виднелся остров Котлин, увенчанный куполом Морского собора, а ближе — вся Северная Пальмира с каналами, реками и мостами.

Тамара Павловна едва успела подумать, что, может быть, самолёт нёс её как раз над теми местами, где кормил болотных комаров Василий Петрович, как очень некстати подал голос мобильный телефон.

Звонил тот самый олигарх из исцелённых. Тамара Павловна помнила его невзрачным, лысеющим мужчиной, в очках, с бледным рыхловатым телом и ровным, невыразительным голосом. Услышав этот голос теперь, она на всякий случай сверилась с картинкой на дисплее мобильника. Ибо голос олигарха, обретший неожиданную звучность и глубину, трепетал вдохновенной радостью бытия.

— Тамара Павловна, дорогая моя, — начал он, и ей показалось, что мужчина едва сдерживал слёзы. — Вы просто кудесница! — Олигарх смущённо хмыкнул и, видимо от застенчивости, выразился несколько вульгарно: — Были, конечно, и мы жеребцами, но чтобы вот так… с подобным размахом… с полётом фантазии… с давно забытым напором… Боже, мне опять девятнадцать!

Представьте, сижу вот и думаю, куда поехать сначала: в Гавану или в Паттайю[16]? Или вовсе в Бразилию?.. В общем, доктор, от полноты чувств я тут вам на карточку ещё червонец франклинов бросил…

В трубке на заднем плане раздался шаловливый смех и женский голос замурлыкал что-то весёлое и явно развратное.

— Вы там поаккуратней с пылкими креолками, — улыбнулась в трубку Тамара Павловна. — А за франклинов спасибо.

Между тем перепад высот мягко придавил перепонки, джет лёг на крыло, и за иллюминаторами скользнула далёкая, словно игрушечная, земля. Блестящие капли озёр, витые паутинки рек, зелёные и желтоватые квадратики полей… Они быстро приближались, росли, становились объёмными. Минута — и стали различимы домики садоводств и разноцветные автомобили на полосах шоссе. Выросли слева Пулковские высоты с куполами обсерватории…

И вот возникла впереди посадочная полоса, побежали назад ели по сторонам, распушивший все закрылки самолёт мягко коснулся бетона, страшно загрохотал турбинами, укрощая инерцию, уже спокойнее свернул на рулёжную дорожку и наконец встал.

Тамара Павловна увидела на лётном поле чёрный «Мерседес» и при нём двоих крепких молодых людей. Их повадки и выражения лиц на каком-то подсознательном уровне напоминали про тридцать седьмой год.

— Здравствуйте, Тамара Павловна, — сказали молодые люди, дружно поправили тёмные очки и придвинулись ближе. — Мы от Лаврентия Акакиевича, пожалуйте в автомобиль!

Ах, читатель, если вы думаете, что Лаврентий Акакиевич — это и есть Великий и Ужасный, вы ошибаетесь. Это был «всего лишь» московский генерал, чекист, Герой России — и тоже пациент Тамары Павловны, конечно же счастливо исцелённый. В медицинском плане случай был очень непрост, точь-в-точь многоходовая шпионская комбинация с хорошей вероятностью провала. Но зато, когда всё разрешилось благополучнее некуда, чекист впал в спонсорский экстаз.

— Да за это дело, Тамарочка, родная… что хошь! Прикрою, протолкну, продвину, отмажу. На всей территории отечества. Ты только позвони, слышишь? Да, кстати, звонок по территории России бесплатный…

Вопросы прикрытия и отмазки Тамара Павловна благоразумно отложила на потом, на крайний случай. А вот то, что без всяких просьб встретил в аэропорту — молодец. Может, и насчёт остального не врёт?..

…А чёрный «Мерседес» летел по городу так, что Тамара Павловна вместо наслаждения комфортом ощущала всё возрастающую неловкость. Сколько раз она с мужем сидела в «УАЗике» в пробках, возникавших на питерских улицах из-за проезда очередной «персоны», торопившейся по якобы неотложным государственным делам! Рядом матерились другие водители, дальнобойщики на остановленной Кольцевой поминали нерадивых киллеров, явно взявших отгул… И вот теперь Тамара Павловна сама катила с сиреной и проблесковыми огнями, без остановок пролетая светофор за светофором вне зависимости от сигнала, и ей было стыдно. «Пади! — слышалось ей в переливах сирены. — С дороги, холопы!»

Или в другом варианте: «Расступись, грязь, говно плывёт».

Она перевела дух, только когда сирена умолкла и «Мерседес», вкатившись во двор, замер точно у подъезда, хотя адреса, что характерно, никто так и не спросил.

— Разрешите?

Молодые люди занесли в переднюю багаж и на этом, слава Богу, откланялись. Тамара Павловна закрыла за ними дверь квартиры и привычно повесила ключи на деревянный крючок, вырезанный из затейливого сучка. «Ну, вот я и дома. Сейчас под душ, потом перекусить, ну а дальше… там видно будет. Может, удастся Васеньке дозвониться…»

Едва она скинула босоножки и, с наслаждением шлёпая по линолеуму, направилась в ванную, как в кармане снова проснулся телефон.

«Васенька!..»

К её разочарованию, это оказался не Василий Петрович, а народный депутат, правда всё по тому же животрепещущему вопросу. Депутат этот Тамаре Павловне очень не нравился. Он был из новых русских, с уголовным прошлым, причём срок мотал за растление детей. Сам он, естественно, причину отсидки называл совершенно иную, но от Тамары Павловны, водившейся с Фраерманом, правду скрыть было сложно. Соответственно, помогать избраннику масс в коррекции весьма заслуженной судьбы Тамара Павловна категорически не желала.

— А, это вы, голубчик, — сказала она в трубку, постаравшись, чтобы голос не выдал гадливой гримасы, исказившей лицо. — Как же, как же, помню, конечно… Увы, дополнительные исследования подтвердили: в вашем случае наука бессильна. Что? Израильский центр?.. Конечно попробуйте. Желаю всяческой удачи. Говорят, тамошняя медицина творит чудеса…

А про себя вспомнила вычитанное у Дины Рубиной. Действительно творит, но только прежде пациент должен как минимум помереть.

Мстительно пожелав депутату если не помереть, то как минимум опустошить кошелёк, она прижала отбой и швырнула мобильник на диван, но тот, ещё не долетев, зазвонил опять.

И это снова оказался не Вася.

Голос в эфире зазвучал конкретно иностранный:

— Доброго послеобеденного времени дня… Могу я разговаривать сейчас с многоуважаемый профессор Василий Наливайко?

«Артикуляция, как у Воланда на Патриарших прудах», — подумала Тамара Павловна и со вздохом ответила:

— Добрый вечер. Василия Петровича сейчас дома нет. Он… э-э-э… за городом и вернётся не скоро.

Знал бы этот иностранец, как она скучала по мужу! По его ласковым и могучим рукам, по негромкому, всегда немного насмешливому голосу. Отзовись, Васенька!.. А лучше всего — выбирайся уже наконец из своих топей! А то вокруг уроды всех мастей. Совсем одолели маленькую слабую женщину…

— О, какая это есть неудача, — не на шутку опечалился невидимый собеседник. — Я имел звонок профессору на мобильный телефон, нет сигнала. Я понял, что профессор не есть на территории связи. Между тем я имею к господин Наливайко приватное поручение. О, прошу извинить, моё имя профессор О'Нил. С кем имею честь так приятно вести беседу?

— Это супруга Василия Петровича, — представилась Тамара Павловна. — Он сейчас находится в научной экспедиции, в окрестностях города Пещёрки. Это почти триста километров от Санкт-Петербурга.

Дезинформация насчёт «научной экспедиции» сама собой спрыгнула с языка. Не говорить же кому попало, что хоронится от беды. А вздумают искать, так Пещёрский район — вон он на карте, и болот там — видимо-невидимо, ищи-свищи…

— Триста километров! Это есть почти двести миль! И никакой связь! — В голосе О’Нила слышалось форменное отчаяние. — А мне было бы необходимо видеть ваш супруг. Согласно безотлагательное поручение, данное мне от покойный барон Макгирс…

Ого! Что-что, а имя барона Макгирса Тамаре Павловне было отлично знакомо. Зря ли Вася столько говорил о его работах, о научных перспективах — и о нелепой смерти, вызывающей всякие лишние мысли. И вот нарисовался гонец, судя по прононсу — из самой Англии. С приватным поручением, не терпящим отлагательств. А до Пещёрки, где у Фраермана в гостинице штаб отряда, если вдуматься, всего-то несчастных полтораста миль по асфальту. А там язык доведёт. И даже туда, где не работает мобильная связь. И даже без всякой спутниковой навигации.

— Барон Макгирс? — Тамара Павловна присела на краешек кресла. — Мой муж гордился дружбой покойного лорда Эндрю… Вы-то где сейчас находитесь, профессор? Приезжайте не откладывая, все проблемы решим.

Тамара Павловна Наливайко не летала бы из Москвы в Питер на бизнес-джетах, не будь она по натуре отчасти авантюристкой, любительницей сюрпризов, способной к радикальной смене обстановки. Сжимая в руке телефон, она вдруг поняла, до какой степени хотелось ей отложить все дела — и рвануть к Васе в Пещёрку. Хотя бы на время — подальше от алчущих и далеко не всегда симпатичных рож вроде только что звонившего депутата. И вот пожалуйста! Само Провидение в лице неведомого англичанина предлагало ей верный шанс перейти от мечтаний к конкретному делу. А выпавшие на её долю шансы Тамара Павловна не упускала.

— О, слава Богу, — обрадовался О'Нил. — Я и сэр Робин, доверенное лицо покойный лорд, постараемся завтра же лететь Санкт-Петербург. Могу я есть записать ваш адрес?

«А ещё говорят, британцы флегматики…» Тамара Павловна положила трубку в карман и вновь направилась было в ванную, но на полдороге не удержалась, лукаво улыбнулась своему отражению в зеркальном шкафу — и вдруг широко раскинула руки:

— Ур-ра-а-а-а!..

Рубен. Слава Герострата

— Простите, профессор, разрешите вопрос? По поводу Артемисиона и Герострата…

— Извольте, голубчик, прошу.

— Этот храм Артемиды в Эфесе, который считался чудом света… Он ведь был вроде из мрамора? И размерами где-то сто метров на пятьдесят? Крышу поддерживали сто двадцать семь каменных колонн, и даже черепица, как пишут, мраморная была. Как же Герострат в одиночку поджёг подобную глыбу? Ну да, храм стоял на подушке из каменного угля с овечьей шерстью — от землетрясений. Но она ведь не наружу торчала? Она была под фундаментом, на неё всё здание гигантским весом давило. Герострат что, напалм в канистре принёс? Греческий огонь? Ну не из «Буратино»[17] же он по Артемисиону шарахнул! И потом, где охрана была? Всякие там жрецы? В храме ведь лежали сокровища, ценности, городская казна… Поясните, пожалуйста!

— Правда ваша, голубчик, этот исторический анекдот даёт немалую пищу для размышлений. Начнём с того, что историю вообще, как вы наверняка уже поняли, пишет победитель. А что касается Артемисиона… В девятьсот четвёртом году британский археолог Хогард обнаружил на его месте свидетельства существования по крайней мере пяти храмов, один на развалинах другого. И к какому из них приложил руку Герострат, ещё очень большой вопрос. Одно только можно сказать с уверенностью: системы «ТОС-1» у него не было…

На лекции

Тёплый летний вечер был тих и приятен. На небо выкатилась полная луна, блёстками играли звёзды, с берегов извилистого, как путь гадюки, Каистра[18] доносились прохлада и запахи воды. Ветерок лениво баюкал деревья, на обычно шумной агоре наступила оглушительная тишина, граждане, метаки[19], неподшитые рабы[20] — все спешили в объятия благодатного Морфея. Эфес, жемчужина Ионии, город Желанной амазонки[21], засыпал. Его готовился укутать одеялом туман, который, клубясь, надвигался мутной стеной с непролазных окрестных болот…

Плотная сырая пелена была только на руку пяти ловким людям. Никем не замеченные, не привлекая ничьих глаз, они благополучно добрались до Акрополя. Возвышенная часть города занимала невзрачный приземистый холм, чьи склоны поросли маквисом[22] и пересекались тропинками, — здесь собирали, похоже, ладан и мирт. Никто не позаботился сделать склоны отвесными и придать холму рукотворную вышину, а стоило бы… Бронзовый, обмотанный тряпками крюк уцепился за край стены, тетивой натянулась верёвка, и скоро все пятеро, по-прежнему никем не замеченные, оказались в верхнем городе.

Неподалёку желтел колоннами храм девственницы Артемиды. Скульптуры на его фронтоне были ясно различимы. У подножия холма колыхался туман, но здесь лунный свет вольно изливался с небес. Сказать честно, храм не слишком-то впечатлял. Были в Элладе святыни гораздо величественнее здешних.

Пятеро мужчин всяко явились сюда не ради любования. По приказу старшего они стремительно нырнули в густую тень — слаженно и синхронно, будто их тут и вовсе не бывало. Всё в движениях и повадках этих людей выдавало очень опытных воинов. Но это теперь, когда они начали действовать. А те, кто в течение дня встречал их на улицах, ничего такого и заподозрить не могли. К примеру, старший, одетый в плащ-хламиду, грубые крепиды[23] и шляпу петас с загнутыми краями, всего более напоминал бродячего философа. Второй, в дорогом снежно-белом гиматии[24], выглядел важным аристократом. Остальные трое в подпоясанных хитонах смахивали на ремесленников или крестьян.

Привыкшим действовать тайно не следует красоваться доспехами и щитами…

Пятеро всего более полагались на слух, и, едва со стороны храма донёсся какой-то звук, они мгновенно замерли, умерили дыхание и посмотрели на старшего. Каждый был как туго натянутый лук, готовый бросить стрелу. А звук тем временем неспешно приближался — это было шарканье подошв, бряцание металла, поскрипывание кожи, мужские голоса.

Вскоре из-за южной стороны Артемисиона в самом деле показалась стража — четыре рослых вооружённых храмовых раба-иеродула[25]. Короткие копья, бронзовые мечи, беспечная болтовня вполголоса. Естественно, не о военной тактике — о выпивке, о приключениях с доступными красавицами…

— Угомоните их, но без крови. Они здесь ни при чём, — тихо приказал старший троим подчинённым, и те, с почтением кивнув, бросились выполнять.

Двигались они, в отличие от стражников, словно голодные барсы. Их нападение было беззвучным и лютым, обдуманным и обманным — со спины.

Мягко упали тела, умер так и не родившийся крик… трое в хитонах перевели дыхание и начали заметать следы. Это было нетрудно — растительности возле храма хватало. Как воспоминание о святых рощах древности здесь были высажены деревья, посвящённые Артемиде: орех, дуб, кедр, вяз.

— Скажи, брат Вычислитель, а ты уверен в этом Герострате? — обратился человек в гиматии к старшему. — Как по-твоему, не предаст? Не пойдёт на попятную? Я, конечно, надеюсь на лучшее, но мудрые люди советуют всегда готовиться к худшему…

То есть к тому, что кто-то из своих попадётся в руки врага. Живьём. Правда, это бывало нечасто.

— Не думаю, брат Экзекутор, — не сразу отозвался старший. — Герострат донельзя тщеславен, он алчет известности. Вечная память потомков для него дороже всего золота мира. Сдаётся мне, он не подведёт.

Две луны назад через доверенных людей стало известно, что один из служителей храма, неокор (сирень блюститель утвари и самого здания) по имени Герострат, крайне недоволен положением дел в Артемисионе. За чашей вина в заведении Дионисия он пустил слезу и в порыве пьяной откровенности принялся утверждать, будто всё старшее жречество поклоняется не Артемиде, а фригийской Богине Кибеле[26]. И ладно бы к ним примкнули Наблюдатель работ или Блюститель палестры, — на мерзких сборищах видели кое-кого из архонтов, чуть ли не самого полемарха[27]. По словам Герострата, вся городская верхушка в глубокой тайне спускалась в глубокие подземелья Артемисиона, а тот, как известно, стоит на останках очень древнего святилища Кибелы. В нижнем ярусе храма, там, где помещаются крипты[28], нарочно для них устроили ступенчатый ход, ведущий куда-то в недра земли.

А заправляют непотребством странные существа, непохожие на обычных людей. Сущие потомки Ладона, Ехидны и Эрихтония[29].

О длинноязыкий Герострат, столь же неосторожный, сколь и тщеславный! На другой же день к нему подошли — хорошо, не городская стража, а те, кто был в Эфесе глазами и ушами нынешних пятерых…

Между тем недвижимые, хорошо связанные иеродулы упокоились между древесными корнями, а воины вернулись в непроглядную тень:

— Сделано, Вычислитель.

— Вижу, — кивнул тот и прищурился на белый блин ночного светила. — Итак, время! Да не оставят нас Хранители Земли…

— Да не оставят, — еле слышно откликнулись остальные и следом за Вычислителем двинулись вперёд.

Путь их лежал к фасаду Артемисиона, точно обращённому на восток Вихрем взметнулись они по ступеням подиума, быстро нырнули в портик, на миг замерли, вслушиваясь в голоса ночи… и наконец подошли к дверям.

Створки, инкрустированные слоновой костью, были крепкими и тяжёлыми даже на вид, в помощь петлям на мраморном полу были устроены бронзовые направляющие. Такие двери с ходу навряд ли возьмёшь и тараном. Крепко блюли эфесцы непорочность Артемиды…

А может, уберегали от стороннего глаза чью-то приверженность грозной Матери Кибеле?

Или это недобрые дети Ладона превратили Артемисион в свою крепость?..

— Внимание, — вытащил короткий меч Вычислитель и подошёл вплотную к дверям.

— Повиновение, — единым вздохом отозвались остальные и тоже обнажили острые клинки, укрывшись за колоннами возле входа.

Приоткрыли рты, чтобы лучше слышать, и мысленно приготовились к самому скверному. А ну как Герострат струсит и попросту не откроет им дверь? Или откроет, но внутри обнаружится засада?..

Другое дело, что смерти никто из пятерых не боялся. Каждый давно с нею смирился, вступая на свой нынешний путь.

Рукоять меча тихонько коснулась двери…

Еле слышно прозвучал условный стук…

Изнутри тотчас отозвались тревожным шёпотом:

— Кто тревожит Богов в столь поздний час? Кто отверг медоточивые объятия Морфея?

— Тот, кто любит истину, — подал голос Вычислитель, и сейчас же глухо лязгнул, отодвигаясь, тяжёлый бронзовый засов.

Створка дрогнула, пришла в движение, из открывшейся щели пролился свет. А с ним — всё тот же свистящий шёпот:

— Заходите скорее! Они уже здесь…

Вычислитель мгновение подождал и первым сделал шаг внутрь. Свет впервые как следует озарил его черты, подобавшие, право же, верному Анаит[30]. А впрочем, людские лица настолько разнообразны, что было бы самонадеянно что-то с уверенностью утверждать.

Неокор Герострат навряд ли привлёк бы взгляд скульптора, желающего ваять Аполлона. Малый рост, плешивый череп, узкие плечи, рыжеватая клокастая борода… Конечно, невыигрышная наружность могла бы с успехом раствориться во внутреннем свете, присущем человеку мудрому и благородному. Вот только Герострат избрал иной способ придания себе внешней значимости. Его гиматий был необыкновенной длины, кайма на нём — шире некуда, золотые фибулы грозили порвать ткань своей тяжестью, а пальцы рук не могли толком двигаться из-за колец[31]. Все приметы человека, стремящегося любым способом выглядеть выше, нежели диктовалось внутренним содержанием.

— Они уже здесь. — Герострат с усилием вдвинул засов и посмотрел на Вычислителя с какой-то блаженной улыбкой. — Все здесь! Идёмте за мной…

Его речь соответствовала всему остальному, изобилуя пустыми повторами вместо краткого и точного проникновения в суть. Он взял бронзовый светильник и опасливо двинулся вдоль стены, явно готовый подпрыгнуть и запутаться в длинном гиматии при первом подозрительном звуке. Воины двинулись за ним, держась чуть поодаль, вслушиваясь, вглядываясь и не убирая в ножны мечей.

Их путь лежал через целлу — главное помещение храма, где привлекала взгляд великолепная статуя Артемиды, — а оттуда к задней комнате — опистодому. Сквозь кровельное окно струила бледный свет луна, и полутьма, царившая в храме, позволяла разглядеть довольно деталей. И саму Божественную Охотницу, и стол с дарами перед Её изваянием — горы цветов, плодов, печёного хлеба. Виднелись бронзовые плиты с посвятительными надписями, пожертвования, предметы из золота и серебра, а также особая мраморная колонна с именами благодетелей, украсивших храм. Статуя Артемиды влажно переливалась в неярких лучах, падавших сверху, и казалась совершенно живой. Она была изваяна из слоновой кости, и её, уберегая от сырости, ежедневно умащивали благовонным маслом.

— Тсс. — Герострат тем временем достиг стены, отделявшей целлу от опистодома, отомкнул маленькую неприметную дверь и поманил спутников за собой. — Сюда!

Войдя, они оказались словно бы в ларце с драгоценностями. Повсюду — дивной работы треножники, чаши, картины, монеты, огромные вазы, слитки серебра, бесценные статуи, воинские доспехи, драгоценные камни, бронзовые зеркала… Герострат явно не зря занимал свою должность — доверенное ему великолепие, несомненно должным образом учтённое, пребывало в образцовом порядке.

Тут же присутствовал и страж — широкоплечий молодой иеродул, опоясанный бронзовым мечом. Он беззаботно спал, склонившись щекой на ларь с серебряными драхмами, и улыбался во сне. От его храпа колебалось пламя настенных бронзовых ламп.

— Ему подсыпали в питьё чёрный дурман, — с презрением кивнул на стражника Герострат. — С восходом солнца проснётся и ничего помнить не будет.

Кто подсыпал — он сам ради сегодняшнего деяния? Или те, о которых он говорил, что они уже собрались?.. Какая разница! Все взгляды были обращены к угловатой дыре в мраморном полу.

Это было самое начало тайного хода.

— Он ведёт в нижний ярус, где крипты, — пояснил Герострат, страдальчески вздохнул и начал, кряхтя, спускаться в залитую мраком дыру.

Было видно, как неловко он двигался в длиннющем гиматии, уложенном складками в «ораторском» стиле[32], в золочёной кожи крепидах, да ещё и с бронзовым светильником в руке.

— Я первый, ты в хвосте, — кивнул Вычислитель брату Экзекутору. Взял в зубы меч и полез следом за Геростратом.

Вниз вела каменная лестница с пологими ступенями, любезными толстякам и людям слабого здоровья, избегающим себя утруждать. Спуск заканчивался в длинном, отделанном мрамором коридоре, по обеим сторонам которого виднелись массивные двери с внутренними замками. Это и были храмовые крипты, особые, не для посторонних глаз, помещения. В них хранились святые реликвии, драгоценности не чета тем, наверху, вклады граждан, городская казна и тайные, не для оглашения, свитки. И ещё много такого, о чём ведала одна Артемида. А она, как известно, не очень болтлива…

— Тсс, — снова приложил к губам палец Герострат и выпятил бородёнку, указывая в дальний конец коридора, где полутьма очень неохотно уступала светильнику. — Они там, за зелёной дверью. Ради Богов, постарайтесь, чтобы ни один не ушёл!

В голосе неокора лютая ненависть мешалась с отвращением и плохо скрытым торжеством. Похоже, он уже видел себя если не спасителем города, то главным радетелем его веры.

— Давай! — повернулся Вычислитель к Экзекутору.

— Третий, вперёд! — так же тихо приказал тот, и один из бойцов, широкогрудый и сильный, на цыпочках пробежал по коридору. Тщательно ощупал дверь, приложил ухо, заглянул в верхнюю, для толстого ключа, замочную скважину. И скоро возвратился назад с кратким донесением:

— Один человек. Легковооружён. Замок из Лакедемонии[33], открою легко. Только прикажите.

И приказали. Но вначале — насчёт человека. Если, конечно, это был человек. В этом случае Пыль дракона не должна была ему повредить.

— И повиновение, — еле слышно отозвался Третий.

Вернулся к двери и вытащил кожаный мешочек с чем-то сыпучим. Набрал в полую камышинку бурого порошка, вставил в замочную скважину, дунул беззвучно и сильно.

Сейчас же за дверью глухо вскрикнули, потом безвольно свалилось нечто тяжёлое и раздались жуткие звуки, говорившие о скорой и неотвратимой агонии, — рвотные спазмы, затихающие хрипы, судорожное шарканье крепидов…

— Открывай, — кивнул Вычислитель, и Третий достал крупный, хитрым образом изогнутый ключ:

— Повиновение.

Чуть звякнула бронза, ища выступ засова. Стержень не сразу вошёл в паз, но потом замок клацнул и сдался. Скрипнули петли, дрогнуло пламя ламп, и дверь в запретную комнату подалась.

Внутри было примерно то, чего они и ждали. Голые стены, низкий потолок, каменная скамья, опрокинутая страшным судорожным усилием… На изгаженном полу умирал вооружённый человек. На губах у него пузырилась пена, тело выгибалось дугой, пальцы сдирали ногти о мокрый камень, ноги, согнутые в коленях, выбивали частую дробь. Казалось, его швырнул на пол приступ «царской болезни»[34].

— Тварь, — сделал знак Вычислитель, и Экзекутор резко опустил свой меч.

Хрипы смолкли, а по полу начала растекаться липкая лужа.

— Тварь воистину, — осторожно, дабы не испачкать сандалий, Экзекутор присел на корточки, вытащил кинжал и поднял убитому веко. — Всё верно. Похоже, мы не ошиблись.

Зрачок у мертвеца был узкий, вертикальный, словно у змеи. Разумное рассуждение подсказывало, что при таких глазах во рту должно быть жало.

— О Боги! — задохнулся Герострат, и голос его дрогнул от изумления. — Кто это такой? Кто?

Ему было страшно, но даже страх не мог утишить радостную песнь сердца. Он, Герострат, не просто спасёт обитель Артемиды. Он избавит её от чудовищ, не уступающих гидре[35]. Он станет, как неистовый Геракл, очистивший от скверны Авгиевы конюшни. Его слава не померкнет в веках…

— Кто? — мрачно переспросил Вычислитель. И подошёл к стене, где зияло овальное, в рост человека отверстие, задрапированное тканью. — Тебе этого лучше не знать. Ты честно выполнил свою часть договора, а посему… — он вытащил объёмистый матерчатый кошель, встряхнул на ладони и протянул Герострату, — бери и уходи. А лучше уезжай. Подальше отсюда. Этого тебе должно хватить надолго…

В мешочке, судя по звуку, были не монеты — дорогие каменья.

— Нет, нет, нет, — отшатнулся Герострат, в его глазах вспыхнуло пламя. — Прошу, не гоните меня. Я должен непременно быть с вами. Вот этими руками искоренять нечисть. Чтобы потом все в Элладе… Прошу вас! — И он рухнул перед хмурым Вычислителем на колени. — Вспомните могучего Безгубого[36], избравшего славу! Не истинно ли сказано мудрыми, что мы живём, пока о нас помнят? Вот и великий Гомер…

— Ладно, как знаешь, — не дослушав, прервал Вычислитель и коротко, но грозно и повелительно взмахнул мечом. — Но вначале поклянись прахом матери, что шага не ступишь без моего приказа. Даже пальцем самовольно не пошевелишь. Иначе…

«Иначе сдохнешь смертью лютой и страшной, а главное, никто даже и не узнает как. Так что вспоминать потомкам нечего будет…»

— Клянусь! — не колеблясь отозвался Герострат и торжественно приложил руку к сердцу. — Прахом матери, памятью отца, милостью непорочной Артемиды… Клянусь!

Костёр в его глазах разгорелся пожаром, лицо сделалось как восковая маска, голос зазвучал решительной медью. Сразу чувствовалось, не врёт. И ещё чувствовалось, что болен. Эту душу глодала многоглавая гидра тщеславия и кичливости. Никаким лекарством не извести.

«Этот не расскажет о нас никому. Даже под пыткой. Этот свою славу ни с кем делить не захочет…»

Вычислитель опустил клинок и, взявшись за край завесы, что скрывала проход, оглянулся на Экзекутора:

— Я первым, ты в хвосте, перед тобой идёт Герострат. Если что-то пойдёт не так, убей его. Медленно… — Снял масляный светильник со стены, порывисто вздохнул и шагнул сквозь проём. — За мной! Не растягиваться!

Это была узкая пологая галерея, видимо недавно прорубленная. Работа велась с явной поспешностью. Щербатые стены, свод, неровный даже на глаз, неудобные, грубо вырубленные ступени… Скоро, однако, всё разительно изменилось — ход резко расширился, своды оделись в мрамор, на стенах появились древние божественно-живые фрески. А ещё стали слышны звуки музыки, доносившиеся откуда-то из-под ног.

О, это были отнюдь не трели многоствольной сиринги, не пение сладостного авлоса, не величественные переливы кифары[37]. Здешняя музыка не взывала к душе. Она гремела и завывала, обращаясь непосредственно к телу. Кимвалы, шушан-удуры и тамбуры ревели, точно морской прибой, и звуки их, подобно пене прибоя, вряд ли достигали выше чресл.

— Внимание и готовность! — предостерегающе вскинул руку Вычислитель и задул свой фонарь. — Они здесь!

Галерея описала плавный поворот, и стал виден её дальний конец, опять-таки задрапированный тканью. Занавесь просвечивала, и на ней колебалась тень человека. Он был плечист, сбоку силуэта выделялась рукоять меча, подвешенного через грудь.

В руке Вычислителя возник диск из зеркально отполированного сидероса[38]. Хлопнула ременная петля, и фигуры на фоне занавеса не стало — стремительный, остро отточенный металл со свистом развалил ей череп. Мерное клацанье кимвалов, гулкие удары тамбуров скрыли и судорожный начаток вскрика, и мягкий звук осевшего тела.

А ведь был человек, чего-то хотел, о чём-то мечтал…

— Все — на месте, брат Экзекутор — ко мне, — быстро оглянулся Вычислитель. Подобрал блестящую круглую смерть и вытер её о гиматий убитого. Затем придвинулся к занавеси, осторожно отвёл её край, и его губы дрогнули в усмешке. — Ага, и правда все в сборе. И веселятся… Пока.

По ту сторону занавеси располагался зал идеально круглой формы — ни дать ни взять кто-то вырезал в скале огромную полусферу. В самом центре, вокруг статуи зубастого Божества, исступлённо плясали люди. Правда, назвать это действо танцем не поворачивался язык. Ломаные, судорожные движения, мутные остановившиеся глаза, тёмные провалы ртов, распахнутых, точно у неприбранных мёртвых… Смотреть на танцующих было попросту страшно. Но сущим средоточием ужаса была статуя посредине. Этот Бог никого не любил, ибо просто не ведал, что такое любовь. Для него существовали только его собственные желания. И право избранности, право удовлетворять всякую прихоть.

Трепетали чадные факелы, курильницы, заправленные дурманящими слезами цветка Морфея, источали сизое марево…

— Что ж, веселитесь, — ещё шире улыбнулся Вычислитель, вытащил рубиновый кристалл и посмотрел на действо сквозь его грани. Улыбка тотчас сбежала с его лица. Бережно спрятав камень, он задумчиво тронул висок и повернулся к брату Экзекутору, молча стоявшему у него за спиной. — Мы опоздали, — сказал он. — Посвящение свершилось. Людей там уже нет… Две дюжины рептов, два рептояра и один, ты не поверишь, Первородный Змей.

— Первородный? Здесь?.. — Экзекутор непроизвольно погладил меч, и в его голосе послышалось сомнение. — Прости, брат Вычислитель, но ошибаются даже бессмертные… Ты уверен?

Сомневался он не зря. Редко встретишь нынче Первородного Змея, не воплотившегося, а в своем истинном облике. По сравнению с ним те, что засели в телах бывших людей, были не опаснее глистов.

Правда, только по сравнению…

— Уверен, брат Экзекутор. Камень ещё ни разу не лгал, — усмехнулся Вычислитель. — По крайней мере за последние две тысячи лет… Однако к делу. Вначале — Слёзы Дракона, затем — отравленные стрелы, ну а дальше посмотрим. С Мечом Силы, чего доброго, одолеем и Первородного… Эй, Герострат! Ты на месте. Братья-Бойцы — ко мне!

Кратко пояснил каждому, что от него требовалось, мгновение помолчал и сказал:

— Если не мы, то кто? Растопчем гадину, братья!

— Растопчем, — был ему ответ, и все пятеро стремглав, сколько позволяла ширина прохода, ворвались в пьянящую круговерть.

Тотчас же, блеснув в свете ламп, в стену зала смертоносной каплей полетела ёмкость из египетского стекла. Раздался еле слышный звон, брызнули осколки, и кое для кого танец кончился навсегда. Это начали действовать Слёзы Дракона — бесцветная жидкость, чьи пары новообращённым лучше было не вдыхать. К сожалению, Слёзы Дракона были смертельны только для низших каст. Возле статуи остались стоять трое. Один, самый рослый и плечистый, держал в руках блестящие кимвалы. И когда в него полетела стрела, отбил её массивной бронзовой тарелкой. Его приближённые оказались не так ловки. Первому стрела вонзилась под сердце, второму с погребальным свистом угодила в печень. Однако остановить рептояров оказалось не так-то легко. С рёвом, выхватив кинжалы, бросились они вперёд… получили ещё по стреле в живот и в шею и наконец угодили под отточенные кописы[39] Экзекутора и двух Братьев-Бойцов.

Третий, захлёбываясь булькающей кровью, подрубленным деревом клонился к полу. Бронзовая тарелка, брошенная недрогнувшей рукой, перерубила ему горло. Другая тарелка уже летела к Вычислителю, однако тот смог увернуться. Правда, не уберёг плечо — удар по касательной рассёк плоть, слава Богам, что неглубоко задел. Но всё одно — кровь, боль, сжатые зубы и бешеная ярость, кипящая волной.

Вычислитель сверкнул глазами и выругался на неведомом языке, зажав горстью плечо, а на него уже наседал враг. Низкий рык, отзывающийся в лёгких, чёрная бронза[40] длинного кинжала, мощное тело, сплошь из связок и мышц…

Всё случилось настолько быстро, что Вычислитель даже не успел вытащить клинок. Первородный двигался с необыкновенной прытью, куда там атлетам-олимпионикам. Да только и Вычислитель оказался очень непрост. Миг — и его ступня впечаталась врагу в низ живота.

Встречный удар подошвы, подбитой бронзовыми гвоздями, был страшен. От такого сломается кость, лопнет мочевой пузырь. Однако нападавший не был человеком. Он лишь отскочил прочь, отступив на шаг. Теперь уже Вычислитель выхватил клинок и вепрем бросился на врага. Он был заметно медленнее и, вероятно, слабее, однако с ним пребывал человеческий гений. Его клинок из белого металла обладал способностью резать абсолютно всё.

Раз! — и метатель кимвалов остался без своего кинжала.

Два! — и его правая рука с влажным звуком упала на каменный пол.

Три! — и всё тело грузно повалилось следом.

Кровь была густая, зелёно-аспидного цвета, омерзительно пахнущая. Тело билось в конвульсиях, и липкие брызги летели во все стороны — на стены, на одежду, на тела сдохших рептов. Наконец судорожные подёргивания стали затихать, жуткое рычание превратилось в хрипы — Змей готов был испустить дух.

Если дать ему это сделать, умрёт только тело, но не жуткая суть.

— О Боги, ниспошлите мне Свою силу!

Вычислитель взялся за рукоять священного меча, покоившегося за спиной, вытащил сияющий клинок и описал им полукруг.

— Я знаю Слово; я вижу, моя вера тверда, моя рука справедлива… — шёпотом произнёс он сокровенное и с резким выдохом опустил меч.

В чертоге словно молния пронеслась. Чмокнула плоть, дёрнулись ноги, голова Змея отделилась от тела… Теперь он был мёртв — и мёртв навсегда.

— Брат Вычислитель, поторопись, — раздался голос Экзекутора. — Эти твари не должны возродиться!

Задыхающиеся, окровавленные рептояры корчились на полу. В их глазах метались искорки страха. Не привыкшие уважать и ценить чужое право на жизнь, они силились уползти, заслониться от окончательной смерти.

— О Боги, ниспошлите мне Свою силу! — дважды произнёс Вычислитель. Бережно убрал за спину меч… и с горестным стоном наклонился над раненым Третьим.

Помочь соратнику уже было нельзя. Дыхание воина слабело, из распоротой шеи уже не потоками — каплями точились остатки крови и уносили с собой жизнь.

Оставалось лишь укрепить своё сердце и помочь другу завершить свой жизненный путь без новых мучений…

— Счастливой дороги, брат… — закрыл ему веки Вычислитель, на ощупь сунул в ножны кинжал. — Когда-нибудь свидимся. Все одной дорогой уйдём…

Потом снял с погибшего хитон, скрипнул зубами и принялся срезать кусочек кожи на груди, против сердца. Там был наколот замысловатый знак, такой же как тот, что виднелся сквозь разорванную одежду у него самого.

— До встречи! — Он накрыл хитоном лицо погибшему и оглянулся на Экзекутора. — Ну что, брат, Огненная Роза? Так, чтобы никаких следов?

— Да-да, конечно, — встрепенулся Экзекутор. Вытащил кожаный кошель, всыпал в него что-то из нескольких отдельных мешочков и принялся энергично трясти. — Она ещё не подводила, как и кристалл.

Тем временем Герострат, ещё не отошедший от зрелища боя, схватил с пола чей-то кинжал, подскочил к статуе и с криком стал осыпать ударами скалящееся Божество. Бронза высекала искры из камня, но на изваянии не оставалось никакого следа.

— Хватит, не стоит злить чужих Богов! — строго посмотрел на него Вычислитель и кинул быстрый взгляд на Экзекутора, ещё колдовавшего над кошелём. — Сажай Розу, если она готова расти.

— И повиновение. — Экзекутор затаил дыхание, закрыл глаза и, распустив завязку, высыпал на пол содержимое кошеля. — Посажено. Полить бы надо…

— А то засохнет, — отозвался Вычислитель, быстро подошёл и, опорожнив склянку с жёлтой вонючей жидкостью, властно приказал: — Уходим, братья! Роза уже растёт.

И всё повторилось в обратном порядке: древняя галерея, свежевырубленный туннель, нижний ярус храма, тайный ход наверх… Шли в молчании, соблюдая порядок и тишину, и, только оказавшись в сокровищнице, Вычислитель приказал:

— Уберите его отсюда! Он всего лишь храмовый раб.

Сторож-иеродул всё ещё лежал на полу, безмятежно похрапывая.

— И повиновение, — отозвались Бойцы, дружно перекатили безвольное тело на драгоценный щит и понесли — почти как героя, павшего на поле брани.

Оставив опистодом, они быстро миновали целлу и оказались наконец за пределами храма, в ласковых объятиях звёздной ночи.

Щит с иеродулом едва успел упокоиться под сенью деревьев, когда Герострат вдруг раскинул руки и закричал как безумный:

— Храм Артемиды свободен! Люди, храм…

— Тихо! — Вычислитель легонько взял его за горло, приподнял над землёй, встряхнул, поставил обратно. — Я тебе советую молчать. И сейчас, и всегда. Очень советую. Ты понял меня?

В голосе его слышалось такое, что неокор отважился лишь на шёпот:

— Да, я понял тебя. Я понял…

— Ну и отлично. Иди, — тоже шёпотом велел Вычислитель, страшно улыбнулся, кивнул и повернулся к своим. — Уходим. За мной!

И как-то по-звериному, бесшумно и легко, направился к стене. Экзекутор и оба уцелевших Бойца двинулись за ним. Без труда одолев ограду, они уже спускались с холма, когда в ночи над их головами нараспев разнеслось громогласное и возвышенное:

— Люди Эфеса! Слушайте меня, люди! Артемисион очищен от скверны! Лик прекрасной сестры Аполлона всё так же светел и улыбается нам! И это благодаря мне, неокору Герострату. Идите, люди, и смотрите! Это говорю вам я, Герострат, гражданин Эфеса. Люди…

Кричали где-то близ ворот Акрополя. Голос постепенно удалялся в сторону Старого города, туда, где до утра галдели кабаки и непотребные дома.

— Похоже, брат Вычислитель, он не вполне понял тебя, — угрюмо хмыкнул Экзекутор и непроизвольно тронул ножны меча. — Зря ты не убил его за первый же крик.

— Другие, я думаю, позаботятся, — ответил Вычислитель, бросая взгляд на вершину холма. — Смотри. Вот вся слава, которая достанется Герострату.

Высоко над ними росло, освещало ночь багровое зарево. Это стремительно распускалась, набирала силу безжалостная Огненная Роза. Её адское пламя пожирало камень, как простой костёр — смолистую щепу. Казалось, там неистовствовал Тифон[41].

— Да, брат Вычислитель, слава Герострата скоро станет посмертной. — Экзекутор кивнул и сделал знак Бойцам, остановившимся полюбоваться заревом. — Вперёд, братья, вперёд! Скоро здесь будет слишком жарко!

Благополучно они спустились с Акрополя, остановились, вслушиваясь, перевели дух и осторожно двинулись к берегу Каистра. Там в укромном месте их должна была ждать лодка. Ладная, хорошо просмолённая парусная лодка… И она ждала в тихой заводи, среди молчаливых камышей, под охраной доверенного кормчего.

Дальше всё было просто. Сесть, отчалить, развернуть парус и предать себя милости Эола. Течение было попутным, ветерок крепчал, так что лодка бежала всё быстрее и быстрее.

Однако её обгоняли слухи о том, что какой-то безумец спалил храм Артемиды Эфесской. Если верить глашатаям прибрежных городов, звали ужасного преступника Геростратом…

Чёрная Мамба. Абрам и Сара

— Ну и погодка! — тяжело вздохнул водитель джипси-кеба[42] и робко оглянулся на хмурую пассажирку. — Куда теперь? Направо?

Чувствовалось, что нутро Большого Яблока он знал плохо. «Не иначе, из новеньких, иммигрант паршивый!»

— Налево. — Мамба развернула пластинку жвачки, якобы на сочных тропических фруктах, и сунула в рот. — Потом прямо.

— Делается, мэм, — кивнул водила и надавил на газ.

И машина покатила дальше улочками Гарлема. Даром что мокрого, но всё такого же неумытого: вереницы облезлых домов, заколоченные окна, граффити на стенах, грязь, бутылки, шприцы и презервативы под уличными скамейками. Главная червоточина Яблока.

— Вот здесь останови! — властно приказала Мамба, глянула таксисту в глаза и с видом щедрой благодетельницы сунула ему обёртку от жвачки. — Держи. Сдачи не надо.

— О мэм, спасибо, мэм. — Тот убрал бумажку поглубже в карман, не ведая, что скоро будет гадать: и куда же завалилась стодолларовая купюра?

Мамба раскрыла зонтик и зашагала вперёд под нью-йоркским дождём, совсем не таким холодным, как казалось из окна. Путь её лежал через площадь, мимо заброшенной церкви, к огромному дому, отчётливо напоминавшему «Титаник» после столкновения с айсбергом. В борту виднелась стальная дверь, ведущая в полуподвал, а на фасаде блистала преувеличенными формами неоновая дива и ярко полыхала вывеска: «Black Magic Woman».

Слов нет, «Титаник» был обшарпанным и неказистым, зато действительно непотопляемым. И к тому же давал приличный улов. А всё потому, что здесь у штурвала стоял не какой-нибудь раздолбай, способный проморгать айсберг в апрельской ночи. У здешнего капитана рука была железная, способная выдерживать верный курс.

Вот и сейчас Мамба с ходу показала свою хватку, куда там пресловутому леопарду.

— Как стоишь, гад! — страшно зашипела она на вытянувшегося швейцара. Наорала на уборщицу, недостаточно стерильно обработавшую туалет. И с оскалом раненой пантеры пообещала шеф-повару: — Смотри пойдёшь у меня в «Макдональдс». А яйца твои останутся здесь… Дерьмом людей кормишь!

После чего, уединившись в служебном кабинете, она отведала рому, закурила гаванскую сигару и открыла дверь в секретную кладовку, оборудованную тут же, при её служебном кабинете.

Думаете, что там хранилось? Может, драгоценная икра белуги-альбиноса «алмас» или мраморная говядина от японских коров, которым каждый день делают профессиональный массаж[43]?.. Нет. Там сидел огромный мускулистый негр. И смотрел, не отрываясь, в одну точку.

Только не надо гастрономических ассоциаций! Мамба вовсе не планировала сотворить из него тартар для вечеринки в стиле каннибализма. На табуретке сидел законный муж Мамбы, в крещении Абрам, которого она своими руками — Боги, когда это было? — превратила в зомби. Для его же блага и притом по высшему классу. Абрам был не обычным зомби, телом без души, про которых белые снимают глупые «ужастики», а так называемым астральным. Любящая супруга просто взяла его сущность, его «маленького доброго ангела», посадила в специальный горшочек гови… да и убрала от греха подальше. Чтобы ни пьянок, ни маковой вытяжки, ни баб на стороне, ни драк, ни поножовщины, ни полиции… И прочего, чем отравили белые душу могучего Мбилонгмо. Теперь Абрам делает только то, что велит ему делать мудрая Мамба. Либо сидит вот так и смотрит, не отрываясь, в одну точку…

— Эй, любимый муж, подъём! — Войдя в спёртый полумрак, Мамба щёлкнула пальцами перед носом сидевшего. — Давай-давай, подъём.

Она напоминала опытную укротительницу в клетке крупного хищника. Такого опасного… и такого беспомощного в мире, с которым справиться может только человеческий разум.

— А? Что? — Негр всхлипнул, дёрнулся спросонья, поднял налитые мутью глаза. — А-а-а, жёнушка… Сара.

Читатель, помните анекдот? В компании один из приятелей уже всех задолбал еврейскими анекдотами. Ему говорят — хватит, утомил, смени пластинку. Он с лёгкостью соглашается, кивает и начинает: «Идут, значит, по пустыне два негра — Абрам и Сара…»

Есть и ещё анекдот. Едет в нью-йоркской подземке еврей. Рядом с ним сидит негр, и еврей вдруг замечает, что тот читает газету на идиш. Улучив момент, он наклоняется к попутчику и тихо спрашивает: «Любезный, неужели тебе мало, что ты негр?»

Можно продолжить и с привлечением кондовых реалий. Нет нужды представлять Вупи Голдберг, гениальную актрису, чьё присутствие неизменно украшает любой фильм. Так вот, она весьма темнокожая. А Голдберг — её настоящая фамилия, доставшаяся совсем не просто так…

— Признал, стало быть, — вздохнула Мамба, достала мятую купюру и вручила Абраму. — На, держи. Вперёд, мыться, бриться, менять бельё, сюда возвращаться не позже обеда. Виски и джина не пить, с падшими женщинами не общаться, морды полицейским не бить. Всё понял? А ну-ка, повтори!

— Мыться, бриться, менять бельё, возвращаться не позднее обеда. — Негр поднялся, смахнув панамой пыль с потолка. — Виски и джин не пить, с падшими женщинами не общаться. Я всё понял. Уже давно.

Звавшийся когда-то Мбилонгмо, он до сих пор выглядел законченным людоедом. Эбеновый, двухметровый, косая сажень, на лице жуткие шрамы. Рядом с таким и Майк Тайсон за мать Терезу сойдёт.

— Ладно-ладно, вали давай! — махнула рукой Мамба, взглянула напоследок в глаза и вздохнула по-настоящему тяжело. — Эх ты, непутёвый… Великий охотник, такую мать.

Мбилонгмо действительно был когда-то Великим охотником. А также Лучшим следопытом, Палачом вождя, умелым и могучим воином. Давным-давно, за тридевять земель и морей, там, где дыхание океана ласкало ветви акаций. А здесь, в этой цивилизованной стране, презренный ниггер Абрам сбегал с плантаций, давал жару южанам на войне, бил морды копам и белым гиенам вообще, всё глубже погрязая в разврате, выпивке и маковом соке…

Пока Мамба не вмешалась в его судьбу. Той самой железной капитанской рукой, способной удержать на плаву не только «Титаник». И всем сразу стало легче. И Мбилонгмо, и Мамбе, и маленькому доброму ангелу.

«А уж полицейским-то, мать их!..» — мрачно усмехнулась Мамба, быстро взглянула на часы и вытащила мобильник:

— Привет, главнокомандующий, давненько не слышались… В общем, давай по второму варианту… Как? Что? Это ещё почему? Кто у нас генерал? Ты или я, такую мать! Всё, действуй, даже слушать не желаю. Буду примерно через неделю. Конкретные сроки уточню. И Бога ради, ты уж не разочаровывай меня… Пока.

Фыркнув, она прижала отбой и выругалась последовательно на нескольких языках. Вплоть до таких, чья грамматика сразила бы наповал европейских лингвистов. «А ведь и в самом деле редкостный засранец. Американская вонючка. Считает себя пупом земли. А что? Законы не писаны, всё шито-крыто, везде зелёный свет. Знай втирай очки мировому сообществу, дескать, ход истории объективен и никакой Игры нет. Зато имеют место быть пришельцы, естественный отбор и летающие тарелки. И человечество свято верит в инопланетян, законы эволюции и линейный ход бытия. Не желая понимать, что жизнь — игра и скоро игре той конец. А впрочем…»

Мамба вытащила сигару, макнула в ром и стала раскуривать. «А впрочем, в неведении пребывать легче всего. Как говорил этот англичанин… трое в лодке… чего не видит глаз, того не чувствует желудок. Тем паче от чёртовой Игры уже кишки выворачивает…»

Она от души затянулась, выпустила сизую тучу и снова принялась ругаться на смеси языков, да так, что дым, заполнивший кабинет, стал отчётливо закручиваться смерчем.

Как же утомил её этот бестелесный голос, нарёкший её когда-то Чёрной Мамбой и с тех пор почти безостановочно звучавший в мозгу! Вначале она слушала его, точно самого Эбиосо. Потом поняла, что он держал её, опытную жрицу, за дешёвую куклу, за послушную марионетку. Послать бы его куда подальше, как сделали Бывшие, да только не время пока. Она, Мамба, будет умнее! Голос обещает переход на новый уровень, так зачем же рубить сук, на котором сидишь? Тем более что сидишь высоко — можно костей не собрать. Нет-нет, торопиться не надо. Добыть свистульку с Нагубником, не спеша свалить, ну а уж потом, держа под руку Мбилонгмо, можно и посмотреть со стороны, как загибается этот мир. Так, как они смотрели когда-то на смерть Гастона Леру. К акулам, в геенну огненную, куда там ещё…

Эта мысль отчасти согрела душу. Мамба положила сигару и вернулась к реалиям жизни. Итак, деньги есть, документы в порядке, самолёты через Атлантику каждый день… На пути в пресловутую Сибирию с её знаменитыми сливками угадывался лишь один барьер — языковой. Что ж, Мамбе было не привыкать.

— Ибароку малюмба эшу ибако маюмба ибако маюмба, — громко, нараспев обратилась она к Папе Лекбе. — Амоте конику ибаку амоте ако малюмба эшу кулона. О ты, владеющий силой аче[44], дай знать, вразуми…

Её услышали. Воздух в кабинете ощутимо дрогнул, откуда-то потянуло сквозняком — и с полки стеллажа вопреки всем законам вероятия спланировал массивный том. Именно спланировал, этаким тяжеловесным цветасто-рекламным мотыльком, крылья которого сплошь пестрели узорами объявлений.

— О, благодарю, Владыка перекрёстков! — обрадовалась Мамба. Послала в пространство воздушный поцелуй и, присев на корточки над раскрытым справочником, без тени удивления прочитала: «Дипломированный лингвист Хаим Соломон. В натуре стопудово разговорный русский. Вас поймут даже через губу в любой хате. Звоните-таки, если только не Шаббат».

Тамара Павловна. «Патриот»

Тамара Павловна была не просто авантюристкой в душе. Она никогда и ничего не делала наполовину. Если, к примеру, бить, так бить в полную силу, ибо понарошку только кулаки расшибёшь. А если делать мужу сюрприз, так уж Сюрприз. С большой буквы. С самой большой, какая найдётся.

Утром следующего дня, торопливо проглотив с чаем разогретый пирожок из морозилки, она перво-наперво забралась в Интернет — проверить, что делается на карточке. На той самой, к которой олигарх грозился добавить нулей. Увиденное на дисплее заставило её откинуться в кресле и бросить куда-то сдёрнутые с носа очки. Денег оказалось много. Просто до неприличия много.

«Трать, — говорила когда-то Тамаре Павловне её мама, женщина мудрая и видевшая жизнь. — Покупай хоть простыни. А то государство что-нибудь придумает, у него не задержится…»

Тамара Павловна нашла и проверила ещё несколько интернет-страничек, сделала три звонка, быстро собралась и с улыбкой вышла из дому. В обычные дни её либо подвозил Вася, либо она ехала на метро. Но сегодня день был ни в коем случае не обычный, и, заметив такси, Тамара Павловна вскинула руку:

— Пожалуйста, угол Лазо и Шерстобрюхова. Там должен быть автосалон…

— Это «Кардан», что ли? — переспросил водитель и почему-то поморщился. — Как скажете, уважаемая…

Если бы Тамара Павловна не пребывала на довольно высоком градусе эйфории, она спросила бы себя, отчего так соболезнующе сдвинул брови таксист. Но, даже и выяснив причину, она вряд ли изменила бы маршрут. Она ехала в «Кардан», потому что там занимались продажей отечественных машин. Только ей не нужна была изящная «Калина» или стремительная «Приора», её не волновали могучий «Сейбр» и даже трудяга «Газель». Нет, для Тамары Павловны существовал только «Патриот» родной ульяновской фирмы. Она приглядывалась к нему уже давно, узнав когда-то из телевизионных новостей, что наши наконец-то сделали достойный внедорожник. Пусть Васенька наконец-то сядет за руль настоящего вездехода, пусть отдохнёт от спартанской проходимости доисторического «козла». Мысленно Тамара Павловна уже нежилась под кондиционером, наслаждаясь скоростью, надёжностью и комфортом…

— Приехали, — сказал водитель, и Тамара Павловна увидела большие ворота с гостеприимной надписью «Открыто».

За оградой просматривалась площадка, заставленная машинами. Если вдруг облюбуешь стоящую в середине, не вдруг выедешь!

Навстречу Тамаре Павловне из металлического ангара выскочил подтянутый молодой продавец:

— Утро доброе, чем могу помочь?

— Я вам звонила. Насчёт «Патриота»…

— О, бинго, в точку, верный выбор. Мощный двигатель, два и семь литра, пятиступенчатая коробка, рамный, очень надёжная конструкция. Купить «УАЗ-Патриот» — значит купить билет в любой край России, российское бездорожье перестаёт быть проблемой. Вместе с «Патриотом» надёжность и сила всегда на вашей стороне…

Тамара Павловна с удовольствием слушала.

— Путешествия большой семьёй, в весёлой компании, на рыбалку или в медовый месяц, вместе с «УАЗом-Патриотом» становятся удобными и безопасными. Просторный салон позволит всем разместиться с комфортом, а огромный багажник сохранит в целости ваши удочки, велосипеды, чемоданы, ящики и мешки с картошкой. Опять же огромный выбор цветов, бесплатная регистрация в ГАИ и — особо отметим — установленная фирмой охранная система «Трезор», тоже от российского производителя. Итак, какую комплектацию желаем? «Классик», «Комфорт», «Лимитед»?

— Мне желательно с кондиционером, — твёрдо произнесла Тамара Павловна. — И чтобы приёмник почувствительней. Да, ещё запасное колесо не забудьте…

«А если Васе потом чего-то захочется, добавим…»

— Запасное колесо, — улыбнулся продавец. — Все «Патриоты» комплектуются, заметьте, даже не «докаткой», а полноразмерной запаской, которая — сейчас покажу — хранится в специальном, очень удобном контейнере. Приёмники сейчас все прекрасно берут… Дополнительные колонки желаете? Нет? Зря, подумайте… А кондишен — сделаем без вопросов…

«Да, — сказала себе Тамара Павловна, — это не прежние времена, когда приходилось хватать что дают. Всё-таки шевелится автопром…»

— Пойдёмте, покажу красавца. Как раз для вас, цвета авантюрин. Зверь машина! Антиблокировочная система, бампера в цвет кузова, дополнительный отопитель салона. Коврики в багажник, коврики в салон. Литые диски. В передних дверцах электроподъёмники стёкол. Подогрев передних сидений. Сетка в багажник… Сам бы ездил, только у меня жизнь городская, не вдруг парковку найдёшь… Вот, прошу сюда, налево… Ну что, красавец? Впечатляет? Признайтесь — хорош?.. А ну, брысь отсюда!

Это последнее относилось к большому рыжему коту, сладко спавшему на крыше автомобиля. Продавец взялся сгонять его, даже запустил тряпкой, но Тамара Павловна про себя умилилась. Может, котик ей знак подавал: твоя машина, бери?..

А «Патриот» по первому впечатлению был и вправду хорош. Большой, высокий, брутальный, сразу чувствуется — не «Рейнджровер» какой лощёный, на наши колдобины рассчитан. А название какое — «авантюрин»!.. Сияли благородством литые диски, обвес был словно мокрый асфальт, непорочную резину хотелось потрогать, погладить, а зеркала блестели, точно хрусталь.

Картину технического совершенства слегка нарушала только лужа какой-то жидкости между передними колёсами.

— Брысь, кому сказано!

Кот лениво открыл глаза, привычно съехал по лобовому стеклу, как по горке, и куда-то неторопливо ушёл. А вот лужа осталась. Большая такая, мутная клякса.

— А вон там что такое? — указала на неё пальцем Тамара Павловна и усомнилась: — Неужели где-то течёт? Надеюсь, не бензин?

— Ни в коем случае, уважаемая, это просто антифриз, — даже глазом не моргнул улыбчивый продавец. — Погода жаркая, охлаждающей жидкости под завязку, вот она и выходит через специальные фильеры. Если не давать ей вытекать, может радиатор взорваться. Ну что, заведём на пробу?

Звук мотора Тамару Павловну просто заворожил. Мощный, уверенный и басовитый, словно поворот ключа запустил бульдозер. По луже между передними колёсами пошла частая рябь.

— Ну, что я говорил? Машина — зверь! — выпрыгнул наружу продавец. — Прошу за руль, оцените комфорт, в целом примерьтесь… Кресла, кстати, импортные, анатомические, известной в мире фирмы «Сан-Ён Рекстон». Сидеть будете как у Христа за пазухой… А шумовиброизоляция в полу, а единый ключ с иммобилайзером, а зеркала с электроприводом и подогревом, а новая конструкция подстаканников… Ну что, уважаемая, будем оформлять?

— Новая конструкция подстаканников, — заворожённо повторила Тамара Павловна, чувствуя себя в железной хватке неотвратимости. Не без труда оторвала взгляд от приборной доски и решительно кивнула. — Да, будем.

Процедура оформления не затянулась. Наверное, потому, что покупателей в салоне практически не было. Даже капитан-гаишник, выдававший номера, не тянул резину и вполне удовольствовался официальной квитанцией об оплате на какой-то там счёт. Не вполне ощущая земное притяжение, Тамара Павловна взяла единый с иммобилайзером ключ, открыла дверцу теперь уже безраздельно принадлежавшего ей «Патриота», уселась на анатомическое сиденье фирмы «Сан-Ён Рекстон», сунула к стеклу ещё тёпленький квиток техосмотра, завела двигатель, включила передачу и…

Тронулась с места.

С рёвом описала полукруг по площадке, пытаясь привыкнуть к чужой и совершенно непонятной машине.

Кое-как вписалась в открытые ворота…

…И выкатилась на дорогу, забыв включить поворотник.

Тамара Павловна так стискивала руль, словно от этого зависела её жизнь, судорожно дышала и боялась оторвать взгляд от дороги. Права у неё были очень давно, вот только ездила она в основном пассажиркой, а за рулём почти всегда сидел Вася. Тамара Павловна совершенно искренне считала себя «водителем на подхвате» и ограничивалась тем, что при необходимости переставляла «козла» где-нибудь на отдыхе возле речки.

Да уж, с таким-то опытом купить новую машину, сесть за руль и поехать домой оказалось сущей аферой. А что будет завтра-послезавтра, когда она стартует в Пещёрку?.. Тамара Павловна ткнула кнопочку включения аварийных огней и тихо-тихо додрейфовала до поребрика. Посидела, успокаивая дыхание. Заново оглядела приборы, умилившись младенческой чистотой счётчика пробега. Несколько раз примерилась правой рукой к рычагу переключения передач, чтобы в дальнейшем управляться не глядя. Сосредоточилась на видневшемся впереди светофоре, мысленно прикинула, как станет его проезжать…

Выключила аварийники, вообразила рядом с собой мужа, показала левый поворот и снова влилась в дорожный поток.

Кратенький аутотренинг оказал воздействие, близкое к чудесному. Заступничеством святых угодников и с молчаливых подсказок фантомного мужа Тамара Павловна сумела добраться до своего двора, сохранив в целости и автомобиль, и свои водительские права. Даже вполне осмысленно заехала по дороге в «Ленту», чтобы запастись всем необходимым для застолья с импортными гостями.

Чёрная Мамба. Стрелы Эбиосо

Белый превосходит негра так же, как негр превосходит обезьяну, а обезьяна — устрицу.

Великий гуманист Вольтер. Метафизический трактат

— О ты, великий дух Земли Сакпата, повелитель чёрной оспы! О ты, хозяин ураганов Гбингбо! О ты, Аган Таньи, насылающий проказу! И ты, Йотону Каке, убивающий болезнью головы!.. — Жрица прервала бешеную пляску, судорожно вздохнула и струйкой из калебаса стала вычерчивать магический круг вокруг священного, обвитого змеёй жезла-гугбаса. — К вам я обращаюсь, Великие, вас я смиренно прошу: отворите пошире Им глаза, откройте Им уши до самого мозга! Чтобы Они услышали нас, увидели нас, проснулись и помогли…

Из калебаса текла горячая красная жидкость, густевшая и черневшая на глазах. Не только священный круг был вычерчен кровью — она покрывала едва ли не всё во дворе Абомейского Льва[45], где происходила церемония. Липкая, привлёкшая мух, вчерашняя, позавчерашняя… Ею были щедро умащены бронзовые головы предков нынешнего Льва, лики настенных барельефов и огромная латунная змея, скалившаяся на крыше у водостока. В воздухе, дрожавшем от рокота тамтамов, висел невыносимый смрад.

— И ты, могучий Дан, кусающий себя за хвост, ты, обвивший своим телом Землю, чтобы она не развалилась! — Пропуская между пальцами костную муку, жрица вычерчивала на земле священные знаки Силы. — Приди и разбуди Их, пускай Они помогут нам! К тебе я обращаюсь, о могучий Змей! К тебе, к тебе!

Широкие бёдра её ходили ходуном, крепкие ноги без устали пританцовывали, отбивая ритм.

— Да, да, могучий Змей, к тебе, к тебе, — подхватили минган, оба мео[46] и главная телохранительница. — Пусть Они помогут нам, пусть помогут нам! О могучий Змей, услышь нас!

Рокот тамтамов опьянял, будоражил, понуждал к движению, неподвижными оставались лишь сам Лев, его любимая жена да предназначенные в жертву. Обнажённые, крепко связанные, они висели вдоль стены вниз головой. Их были здесь многие дюжины, ибо нет слишком обильных жертв, если речь идёт о существовании державы, правителя и народа. И вот сверкнул ритуальный нож, и распалась плоть, и наземь водопадом хлынула новая кровь…

А сверху с безоблачного неба светило солнце, под пологом деревьев каритэ пели птицы, ветер доносил благоухание трав, приправленное океанской солью и животворным дыханием только что отгремевшей грозы. Закончился сезон дождей, и о злобном духе Ойе, насылающем из Сахары удушливый ветер харматанн, можно было на время забыть. Обновлённая природа торжествовала: буйно зеленели акации и тиковые деревья, бананы и кукуруза сулили обильный урожай, несчитаные антилопы бродили по саванне, а рыбаки несли на рынок телапий[47] в человеческий рост. Казалось бы, чего ещё желать? Живи и плодись, как велел Маву-Лиза, слушайся его детей, управляющих этим миром, устремляй свой ум к постижению гармонии сущего…

Так отчего уже третий день во дворе Абомейского Льва вместо гармонии царили ужас и смерть? Зачем взывали к мёртвым неутомимые жрицы, зачем волнами поднимался в небеса струящийся смрад?

А затем, что наступили злые дни и радужная дагомейская змея[48] корчилась в муках. Ей коварно и умело наступили на хвост проклятые йорубы — грязные дети гиены, вороватые обезьяны, вечно завидующие добрым абомейцам.

Три полнолуния назад во дворец ко Льву прибыли белые люди. Их Большой Вождь, живущий за океаном, предлагал дружбу и мир. Но Абомейасий Лев был не только свиреп, как голодная пантера, но ещё и мудр, как насытившаяся кобра. А потому он сказал:

— Никогда небо не соединится с морем, гиена с антилопой, а белое с чёрным. Я не строю дорог и не рою каналов, ибо желаю, чтобы на моей земле обитало только мое племя. Идите с миром, белые люди. Я дружу с моими Богами, и мне довольно этой дружбы.

Да, так ответил им Лев, ибо отлично знал, что вместе с белыми людьми приходят войны неизвестно за что и болезни, от которых нет снадобья. Там, где белые, льётся огненная вода и рождаются дети, отвергаемые отцами. Пришельцам нужна не дружба абомейцев, а пальмовое масло, сверкающие каменья и золото. А главное — рабы.

Абомейские Львы возвышали державу, во множестве продавая белым торговцам как пленных йорубов, так и собственных подданных. И выпускать из рук эту торговлю они не намеревались.

— Мы услышали тебя, о Лев, — почтительно ответили белые. — И просим тебя об одном: не спеши, подумай ещё. Мы вскоре вернёмся. С богатыми дарами.

И действительно, вскоре Большой Вождь, живущий за океаном, собрал обещанный караван. Десять его соплеменников и двести сорок чёрных носильщиков отправились в путь… Только дары белых не попали ко двору Льва — эти дети гиены, эти пасынки обезьяны, эти трусливые йорубы напали на караван. Да ещё и обставили дело так, будто гнусное предательство совершили добрые дагомейцы. От наточенных ассегаев и отравленных стрел спаслось только четверо белых. Чудом выжив в джунглях, они добрались до прибрежного порта и дали знать о случившемся своему Большому Вождю. Тот пришёл в ярость и послал через океан железную лодку, огромную, будто десять Мокеле-Мбембе[49]. С рыком, пуская страшные дымы, она вошла в устье Вемы и принялась подниматься вверх по течению. Вскоре оттуда передали языком тревожных тамтамов, что лодка изрыгала из железных хоботов стрелы Эбиосо.

А целью её была, похоже, столица…

Стало ясно, что спасти славную Дагомею и её Льва могло лишь одно — вмешательство предков. Грозных, но справедливых, повелевающих духами всех стихий… Однако предки всегда требовали жертв, и вот уже третий день воительницы Льва сгоняли ко дворцу обречённых. Жертвы пели песни и несли в руках связки ракушек каури и калебасы с брагой тафией — плату за переход в другой мир, к лику предков.

Приняв плату, их подвешивали на стену пятками вверх…

Прибоем рокотали тамтамы, свирепые телохранительницы Льва обмакивали в тягучую кровь безжалостные копья. Их губы кривились в судорогах, выплетая заклятия.

— О великий Дан, о разноцветный Змей…

Бешено плясавшая жрица вдруг захрипела, замерла, безвольно закатила глаза и, неестественно выгнувшись, рухнула всей тяжестью на землю. Её пальцы мяли слипшийся от крови песок, ноги чуть заметно подергивались, не в силах оставить ритм танца, на посеревшем, как у мёртвой, лице обильно заклубилась пена. Казалось, она сама была готова вот-вот отойти к предкам.

— Свершилось! — обрадовалась главная телохранительница и, ликуя, крутанула в воздухе ассегай. — Духи услышали её!

— Да, да, свершилось! — хором подхватили воины и с новой силой повели священный танец. — Они слышат её! Они слышат её! Её Они слышат! Слышат!

— Свершилось! Воистину, — подтвердил Лев.

Минган, наследники и оба мео вздохнули с облегчением. Хвала радужному Змею, всё кончилось благополучно. Предки приняли жертву. И что теперь какие-то белые люди с их железной лодкой? Пусть, пусть приходят.

— Да, Они слышат нас! Слышат! — громко повторил Король. — Предки открыли свои уши. Они не оставят нас…

В этот самый миг, словно подтверждая его слова, ткань вселенной разорвал чудовищный грохот. С таким звуком мечет огненные стрелы грозный Эбиосо, так гремит, извергая палящие тучи, подпирающий небо Катомби, священный вулкан южных племён. Небо лопнуло, точно скорлупа кокоса, потом наступила тишина, и в уши ввинтился ужасный вой, близившийся со стороны реки. Начавшись за деревьями, он стремительно нарастал, заполняя все небеса, хотелось исчезнуть, превратиться в ничтожную мошку, зарыться с головой в землю. Казалось, сам Гбингбо-погубитель мчался ко дворцу на огненных крыльях…

— Во имя прародителей, — вскочил с трона Лев, да так, что испуганный раб еле успел отдёрнуть от царственной головы опахало, — это ещё, что за…

Он не договорил. Посредине двора вдруг расцвёл огромный огненный цветок. Яркое пламя резануло по глазам, сразу погасив все краски мира, и тотчас раскатился жуткий гром. Может, что-то подобное слышали в свои последние мгновения те, кого накрывали палящие тучи Катомби. Вздрогнула, взметнулась к небу земля, беззвучно закричали люди, и рваные ошмётки железа в один миг сделали работу десяти жриц. А на реке вновь коротко проговорил Эбиосо, и небо снова наполнил вой, и во дворе расцвёл ещё один огненный цветок. А за ним — ещё, ещё, ещё…

— Спасайтесь, о люди! — закричал Абомейский Лев. — Духи на службе белых людей злы и могущественны!

— Да, да, духи, духи… — Минган, наследники и оба мео устремились под защиту стены. — Злые духи могучи!

— Духи, злые духи! — дрогнула, пришла в движение стража, с криком рванулись со двора палачи, и лишь отчаянные телохранительницы плотно окружили своего повелителя.

Опять и опять вспыхивали разрывы, летучий металл крушил камень, рвал людские тела…

Только жрица ничего не видела и не слышала. Лёжа на земле, она внимала голосам духов. Вернее, голос был только один, причём новый и незнакомый. Он вещал ясно и громко, заглушая речи могучего Да Зоджи[50], ужасного Да Лангана[51], смертоносного Аган Таньи и даже самого Эбиосо.

— Ты будешь моей правой рукой, моей карающей палицей, стрелой моего лука, ядом на её острие, — гулко, словно в пещере, отдавалось каждое слово. — Забудь своё прежнее имя, да, забудь его навсегда, отныне ты — Мамба. Да, Мамба, безжалостная и смертоносная, да, Чёрная Мамба, подгоняющая острым жалом белое стадо. Сегодня тебя ожидает дальняя дорога, вставай, Мамба, вставай, о выразительница моей воли. Вставай и иди…

— Да, господин, я слышу тебя, — без слов ответила ему жрица. Послушно поднялась и, переступая через тела, по щиколотку в крови пошла со двора.

Латунная змея обрушилась с водостока и глубоко воткнулась в песок на том месте, где она только что лежала.

Тамара Павловна. Russian okroshka

Здраво рассудив, она решила дать отставку украинскому борщу с чесночными пампушками. Стряпать его по всем правилам — добрых полдня уйдёт. После чего, с учётом летней жары, гости его ещё и есть не захотят. Оно нам надо? Тогда как окрошечку с ветчинкой, на исконно-посконном русском квасе, да при картошечке с селёдкой… О, это святое. Сугубо национальное. По-европейски полезное. По-русски питательное — и совершенно необременительное. Как в приготовлении, так и для пищеварительного тракта.

Войдя в квартиру, она опустила на пол пакеты с покупками и сразу поставила вариться картошку и яйца. Руки очень ощутимо дрожали.

«Плохо это, — расстроилась Тамара Павловна. Бросила взгляд на часы и опечалилась ещё больше. — Ого, как время летит!.. — И наконец, уже без особой связи с огорчительными обстоятельствами, вспомнила Фраермана. — Интересно, что они там с Наливайко жрут? Может, ягоды и мох собирают? И вообще, обрадуется ли Вася новой машине? Кабы не принялся по старому „козлу“ причитать…»

Первая половина дня с её радостными волнениями вдруг показалась Тамаре Павловне чуть ли не катастрофой. Она вздохнула и внимательнее прислушалась к собственным ощущениям. Состояние описывалось ёмким словечком из современного лексикона — «отходняк». Хотелось заползти под уютный плед и свернуться клубочком, отвернувшись от мира, но — женская доля — необходимо было резать лук, крошить ветчину, тереть огурцы, вытаскивать косточки из селёдочной тушки…

Тамара Павловна позволила себе поддаться лишь одному внезапному импульсу. Схватила мобильник и стала нажимать кнопочки, откровенно выпрашивая у судьбы чудо. Увы, в небесной канцелярии, похоже, решили, что на сегодня ей везения хватит. Выслушав ритуальную фразу насчёт «либо отключён, либо находится вне зоны», она тихо ругнулась, сунула телефон в карман и побежала на кухню.

По предварительной договорённости О'Нил грозился позвонить из Пулково примерно в шестнадцать часов. Объявился он в шестнадцать тридцать.

— Добрый после-полдень! Мы взяли кеб и едем в гостиницу, чтобы регистрироваться и оставлять вещи. Водитель говорит, мы будем иметь честь быть у вас в девятнадцать сотен…

Тамара Павловна облизывала селёдочные пальцы, силясь сообразить, что имел в виду англичанин. «Ага! То бишь в девятнадцать ноль-ноль…»

— Очень хорошо, жду вас, джентльмены, — ответила она и, нажав отбой, обвела квартиру словно бы глазами гостей.

Боже, какой бардак!.. Тот факт, что они с Васей успешно обходились без евроремонта, исправить за оставшееся время она уже при всём желании не могла. Но хоть как-то распихать по углам барахло, усугублённое пылью, скопившейся за время её московской командировки…

Без пяти минут семь Тамара Павловна поставила сушиться тщательно отжатую швабру.

Без одной минуты — отложила расчёску.

Ровно в «девятнадцать сотен» из прихожей раскатился электронный звонок: «Не слышны в саду даже шорохи, всё здесь замерло…»

Тамара Павловна вздрогнула и открыла дверь. На пороге стояли двое. Один — фатально-рыжий, плечистый, здоровенный, с голубыми, как у месячного младенца, глазами. Второй отчётливо напоминал доктора Ватсона из гениальной отечественной экранизации. Усатый, отмеченный явной печатью того самого благородства, которое кое-кому теперь кажется романтическим и наивным.

Вот такие два джентльмена прямым ходом с исторической родины этого слова.

— Добрый вечер, — приподнял шляпу рыжий. — Мы можем видеть уважаемую миссис Василий Наливайко?

Видимо, в его рыжей голове не укладывалась мысль, что профессор Наливайко не имеет прислуги.

«Ну вот, дожила, уже принимают за домработницу», — подумала Тамара Павловна. Будь она менее самостоятельной и состоявшейся женщиной, она бы, вероятно, не на шутку расстроилась. Но «миссис Василий Наливайко», летавшая на бизнес-джетах и под настроение приобретавшая внедорожники, лишь рассмеялась:

— Это я. Прошу, господа.

— О, много приятно. Я был узнать ваш голос. — Рыжий слегка поклонился и протянул букет. — Позвольте представиться: О’Нил, ваш искренний слуга.

Букет был дорогой и красивый. Откуда они могли знать, что Тамара Павловна очень не любила срезанные цветы и всегда порывалась отдать их кому-нибудь, кого они могли в самом деле порадовать. Соседке там, горничной на гостиничном этаже…

— А это, — О'Нил указал шляпой на «Ватсона», вежливо переступившего порог, — сэр Робин Доктороу, друг и доверенный лицо бедный лорд Эндрю.

«Ватсон» раскрыл принесённый с собою пакет и вытащил объёмистую коробку.

— Это традиционный пудинг «хаггис», — пояснил профессор О'Нил, и лицо его почему-то затуманилось. — Его была любезно приготовить миссис Робин Доктороу специально для вы в знак расположений и большой дружба. По особый рецепт, как любить покойный лорд Макгирс.

— Светлая память! — приняла презент Тамара Павловна. — Пойдёмте помянем хорошего человека. Как говорится, чем Бог послал…

Учёные-британцы выглядели публикой, что называется, вполне травоядной. Откуда же налетел сквознячок смутного беспокойства, откуда взялся этот внезапный холодок на затылке? Не привыкшая отмахиваться от подсказок шестого чувства, Тамара Павловна хотела было об этом задуматься, но особо размышлять было некогда, и она решила: верно, дело было в том, что она находилась в квартире одна с двоими, как ни крути, незнакомыми мужиками. И не стоял у неё за спиной Вася, и пустовал матрасик в углу, с которого, по обыкновению, ненавязчиво присматривал за гостями Шерхан…

Ну ладно. На просторной кухне Тамара Павловна усадила джентльменов за стол, вытащила с холода сметану и квас, разложила ингредиенты окрошки в глубокие керамические миски. Раскутала дымящуюся картошку, выставила на кузнецовском блюде селёдку, обложенную хрустящими колечками лука. Вытащила запотевшую бутылочку «Смирновской»…

…Ах, любезный читатель! Судьба распорядилась так, что дальняя родственница знакомых одного из авторов перебралась на жительство в США и вышла там замуж. Да не за какого-нибудь «бывшего нашего», а за самого что ни есть американского американца, возводившего свой род к первопоселенцам. Сыграли свадьбу, и молодая повезла мужа в Россию — показывать родственникам. Тут надо сказать, что оставшиеся дома члены семьи были люди не бедные и с руками. По крайней мере, новоиспечённая тёща самолично наготовила столько всяческих вкусностей, что капитальный стол натурально ломился. «Вы, может быть, шеф-повара пригласили из ресторана?» — удивился импортный зять. Его с энтузиазмом заверили — конечно же нет, твоя «мама в законе»[52] всё это великолепие сотворила своими руками. «Так, может, это из кулинарии? Хотя бы из супермаркета?» — допытывался американец. Услышал на все свои вопросы твёрдое «нет» — и в дальнейшем, сидя за несравненным столом, весь вечер ел… только хлеб, ибо доподлинно выяснил, что тот был покупным. По мнению жителя Штатов, блюда, приготовленные не «лицензированным специалистом», могли представлять угрозу здоровью…

Нет, только не подумайте, что британские гости Тамары Павловны повели себя так же. Они, в конце концов, были учёные, а боящимся риска нечего делать в науке. Они выпили русской водки, даже не потребовав содовой или тоника, и взялись за окрошку. О’Нил просто ел с непроницаемым видом (хотя, на придирчивый вкус хозяйки, блюдо удалось как нельзя лучше), а вот Робина Доктороу ждало культурное потрясение. Пока летели сюда, пассажирам — явно для приобщения к колориту — была предложена «Russian okroshka». Доктороу преисполнился исследовательского интереса, и что же? Ему принесли французский картофельный салат, залитый… кока-колой[53]. Пришлось, пряча отвращение, вылавливать из мутной жижи съедобные фракции.

Увидев коричневую жидкость[54] которой миссис Наливайко наполнила керамическую посудину, бедный Доктороу решил было, что его ждало продолжение гастрономической пытки, и приготовился встретить её с мужеством, достойным рыцарственных предков. Молча сотворил краткую молитву, смиренно отправил в рот первую ложку…

И понял, что по возвращении всенепременно отыщет в Лондоне магазин, снабжающий русскую диаспору. И купит там сметаны да квасу. И нарежет ветчины. И натрёт огурцов…

А вот пудинг «хаггис», по мнению Тамары Павловны, оказался форменным кровяным зельцем. Вкусным, конечно, но такого, чтобы «ах», чтобы гастрономический оргазм и желание немедленно послушать волынку, — этого не было. Ну да и ладно. Не затем, собственно, собрались.

— Уважаемая миссис Наливайко…

— Да хватит вам. Просто Тамара.

— Уважаемая Тамара, прошу извинить мой любопытство, но каков наш план действий? — словно прочитав её мысли, подал голос профессор О’Нил. — Как будет организован наш встреча с доктор Наливайко?

Тамара Павловна вьггащила загодя приготовленный автодорожный атлас области и открыла заложенную страницу:

— Всё очень просто, джентльмены. Завтра мы сядем в автомобиль и поедем вот по этой трассе. Она называется Мурманской. После моста через Волхов уйдём направо и возьмём курс сперва на Тихвин, а потом — вот сюда. Это не типографский дефект на сгибе страниц, а город Пещёрка. После Тихвина, говорят, дороги не очень цивилизованные, но у нас джип…

— О, тогда не вижу проблем, — восхитился О’Нил и принялся переводить для Робина Доктороу.

Выслушав, тот согласно улыбнулся, коротко кивнул и поднял большой палец вверх.

Тамара Павловна разрезала торт под названием «Трухлявый пень» — бесформенный и смешной, но очень вкусный.

— А выдвигаться, — сказала, — я думаю, надо часиков этак в одиннадцать. Ехать триста пятьдесят километров, так что к вечеру всяко-разно будем на месте. Поняли? Ждите меня у входа в гостиницу в одиннадцать сотен по местному времени. Если что-то изменится, я перезвоню.

Ну конечно, от форс-мажоров в наше время не застрахован никто.

— О да, но мы есть надеяться, что нам ничто не будет мешать. — И англичане одновременно поставили чашки на стол. — Спасибо большой, вечер есть чудесный, но нам пора. Разница времени, для нас завтра рано подъём, а мы хотели ещё смотреть Петербург…

— Конечно отдыхайте, — кивнула с облегчением Тамара Павловна. — Вам такси вызвать?

Чёрная Мамба. Мбилонгмо

В трюме было душно, зловонно, страшно и к тому же темно, как в могиле. Снаружи, за обшивкой бортов, злилась Великая Солёная Вода. Да так, что Большая Лодка белых трещала и ходила ходуном от гулких ударов. Казалось, ещё чуть-чуть, и она приплывет в царство мёртвых. Люди в трюме корчились от морской болезни, почти желая, чтобы это уже наконец произошло. То и дело принимались надрывно кричать дети, при каждом движении звякали тяжёлые заржавленные цепи. Пронзительно пахло бедой, запущенным в неволе телом, извергнутой желчью и нагретым железом оков. Даже крысы, казалось, не могли этого выдержать — куда-то попрятались, не скреблись, не бегали по вытянутым ногам…

«Видно, проголодался нынче могучий Гбингбо, требует обильную жертву… — равнодушно подумала Мамба, потёрлась зудевшими лопатками о доски и со вздохом переменила позицию. — Вот бы подарить ему белых обезьян. Всех разом. А потом кое-кого из чёрных…»

Она сидела, как и все, на жёстких влажных досках, прислонясь спиной к обшивке борта. Морская болезнь не брала её — пленная жрица слушала голос духа, раздававшийся в голове. Этот голос помогал выбросить из сознания качку и смрад, благодаря ему душа Мамбы пребывала большей частью как бы вне тела, где-то далеко-далеко.

«Ты будешь моей правой рукой, моей карающей палицей, стрелою моего лука и ядом на её острие, — гулко повторял неведомый голос, и каждое слово эхом отзывалось в душе. — Забудь своё прежнее имя, отныне ты — Чёрная Мамба! Безжалостная Мамба, Смертоносная Чёрная Мамба, подгоняющая своим жалом белое стадо! Ждёт тебя дальняя дорога…»

Заворожённая и почти убаюканная им, жрица едва повернула голову, когда в трюме раздался дрожащий мужской голос:

— Люди, Нбонго ушёл к пращурам! Он не отозвался, и я ощупал его… Люди, крысы объели ему уши и нос! Люди, тут смерть!..

Воздух в трюме сразу как будто сгустился, напитываясь животным ужасом и обречённостью. Корабль накренился, оседая подвесом воды, со стонами пошёл вверх, и в борт тяжело громыхнула очередная волна. Быть может, они все последуют за Нбонго прямо сейчас. А может, Большая Лодка всё-таки пересечёт океан. И что ждёт там, за Великой Солёной Водой?.. Чего доброго, они ещё позавидуют Нбонго, который умер в этом трюме, не издав ни единого звука. Которому крысы объели губы, уши и нос…

Мамба услышала, как в трюмных потёмках звякнула цепь, скрипнули доски и раздался хлёсткий звук удара ладонью. И послышался совсем другой голос, низкий, уверенный, твёрдый:

— Спрячь язык за зубами, пока я их тебе вовсе не выбил! Не пугай женщин и ребятишек! Ты хвост шакала или воин?

Ударенный не решился ответить. Корабль снова нырнул, точно собираясь уйти в пучины Великой Воды, волна прокатилась над головами и с журчанием покинула палубу, сопровождаемая руганью белых.

«Ишь какой голос, словно рокот тамтама… — чуть приоткрыла глаза Мамба. — И выговор не наш. Это не абомеец и не йоруб, не иначе как с той стороны болот. Сразу чувствуется, воин. А впрочем, какая разница, нам с ним не „топор обтирать“[55]».

Усталость навалилась на неё, мысли замедлили бег, и она заснула — под вселенский гром океана, под бесконечную качку, дыша непригодным для дыхания воздухом. Для той, кому духами предначертано сделаться ядом на карающем острие, не существует ни страха, ни неизвестности, ни неодолимых препон. Она подождёт…

Проснулась Мамба от солнечного луча. Свежий воздух вливался в трюм сквозь распахнутые настежь люки. Стоило ей поднять ресницы, и тут же защёлкали длинные бичи, зазвенели цепи, послышались грубые голоса — это матросы, возглавляемые боцманом, стали выводить пленников наверх, на открытую палубу.

Здесь, конечно, тоже качало, но в остальном было под стать счастливому сну. Бездонное синее небо, свежий ветер, уносивший за горизонт последние клочья облаков… Потом был липкий рис из огромных закопчённых котлов, пахнущая сырым деревом вода… и всё это под присмотром бородатых, недобро глядящих моряков, вооружённых большими ружьями, длинными бичами и железными «брусьями правосудия».

Бедного Нбонго, в самом деле до неузнаваемости обглоданного крысами, и ещё несколько пленников, не выдержавших шторма, выволокли на палубу, сняли с них цепи — и боцман с двоими подручными выбросил тела за борт.

Там во множестве кружили акулы, успевшие привыкнуть к человеческой плоти.

«Значит, вот она какая, Великая Вода. — Мамба, глубоко вздохнув, прислонилась к фальшборту и стала смотреть на высокую зыбь, катившуюся из-за горизонта. — Воистину могуч ты, дух Земли Сакпата, ибо удерживаешь её, не расплескав…»

Солнце осыпало алмазами бирюзовые горбы волн. Там и сям, словно паруса смерти, воду резали плавники акул. Дармового угощения хватало не на всех, вокруг сброшенных тел то и дело завязывалась борьба.

«И ты воистину могуч, ползучий Дан, ибо кусаешь себя за хвост и обвиваешь своим телом Землю, чтобы она не развалилась…» Мамба посмотрела на далёкий горизонт, прищурилась, ослеплённая отражением солнца, и вдруг услышала, как поблизости затянули песню.

Это была грозная Песня смерти, но в первый миг Мамба обратила внимание совсем на другое.

Она сразу узнала голос. Тот, давешний, из трюма.

И обернулась, охваченная внезапным волнением.

Обладатель голоса оказался именно таким, как успело ей нарисовать воображение. Громадный, широкоплечий, могучий, как носорог, он высоко вздёргивал колени, становясь неуловимо похожим то на охотящегося леопарда, то на разгневанного льва, делал зверские гримасы и грозил воображаемым копьём предводителю белых людей, сидевшему на корме.

Зловеще бренчала цепь, сверкали ненавистью глаза, песня казалась ассегаем, нацеленным в сердце врага… А тот знай себе улыбался, спокойно попыхивал трубкой и этак ободряюще кивал, разве только не аплодируя, — давай, мол, давай.

Это был капитан брига Гастон Леру, опытный моряк, снискавший, впрочем, репутацию отъявленного негодяя. Он начинал свою карьеру как самый обычный контрабандист, затем ходил капитаном на капере[56] и вот теперь, окончательно уверившись, что деньги не пахнут, занимался торговлей «чёрным деревом».

Кое-кому в этом деле удавалось разбогатеть с одного рейса, но Леру предпочитал действовать медленно, но верно, и для него это плавание было уже пятнадцатым. Если всё пойдёт хорошо, оно станет последним. Пусть чернокожий поёт и сверкает глазами — Леру уже прикидывал, сколько можно будет за него выручить. Чтобы накопленного в самом деле хватило и на домик с яблоневым садом в родной Нормандии, и на удачную женитьбу, и на лавку, где они с женой станут продавать сидр… На всю эту пресную, как галета, но такую спокойную оседлую жизнь…

Правда, вначале нужно было ещё доплыть до островов Вест-Индии. Продать там часть «живого шоколада», заполнить трюмы сахаром и патокой и только потом лечь на курс к берегам Америки. А до тех пор — ни на миг не забывать об английских крейсерах, чёрт бы их трижды драл!

Пока всё шло лучше некуда. Шторм миновал, патрули не появлялись, а черномазый был хорош, ох хорош… И он, и вон та голая баба, словно выточенная из чёрного дерева… И плевать Гастону Леру на очень скверную славу, повсюду сопутствовавшую ему в Котдаржане[57], — больше, Бог даст, он туда не вернётся.

Да, хитёр, умён, расчётлив был Гастон Леру, он всё делал основательно, вдумчиво — и никогда не пытался откусить больше, чем мог прожевать. Не в пример другим капитанам, которые набивали негров в твиндек[58] как сельдей в бочку, отчего половина дохла по пути, — Леру, видит Бог, черномазых особо не прессовал, сносно кормил и даже выпускал размять ноги. Зато и продавал свой груз вдвое дороже, чем те, кто довозил едва живые скелеты…

Негр тем временем завершил Песню и, бросив в сторону Леру последний презрительный взгляд, с гордым видом застыл около борта. Прочие невольники, боясь гнева белых, держались от возмутителя спокойствия подальше.

Одна только Мамба смотрела на него во все глаза.

«Это мужчина, это воин, — пело её сердце, а взгляд никак не мог покинуть мощные плечи, крепкие ноги, мускулистые ягодицы. — Такой небось не оставит без пищи своих детей, не отдаст свою женщину на поругание врагам…»

Она с изумлением чувствовала, как просыпалась в её чреслах древняя как мир истома. Вот уж не думала она, жрица, что встретит свою судьбу на этом корабле скорби. Она, хранившая девственность, посвящённая духам, привыкшая презирать грубых мужчин. Отчего же теперь она изнемогает от желания прижаться к этой груди, широкой и надёжной, точно ствол баобаба, погладить упругие пружинки волос, испытать в поцелуе эти изобильные губы?..

— Хорошо поёшь, воин, — по праву чёрной жрицы подошла к нему Мамба. — Только белые люди глухи. Они способны понять лишь копьё да отравленную стрелу.

«Станешь ты ядом на её острие…»

Она успела смекнуть, что великан принадлежал к племени Людей Устья, главных хозяев на Большой реке. Они владели причалами, лодками, добротными хижинами на берегу. Они и проводники, и посредники, и блюстители законов. Без их благоволения белым людям невозможно взять на свои лодки ни одного раба.

— О женщина, обладающая Силой, — присмотрелся к её татуировкам танцор, сглотнул и благоговейно потупился. — О разговаривающая с духами!..

У него самого тоже полно было говорящих знаков на теле. Великий охотник, первейший воин, главный палач помощника вождя. Вот только жён и законных детей пока не было. Наверное, всех захваченных коров отдавал вождю, а тот не очень-то спешил вознаградить его доблесть разрешением на женитьбу.

— Сейчас, воин, я разговариваю не с духами, а с тобой. — Мамба улыбнулась впервые со дня ворожбы во дворце Льва. — Я хочу знать твоё имя. Не бойся, я не причиню тебе зла. Язык Да Зоджи и череп Да Лангана в том порукой.

О, как же хотелось ей узнать объятия этих рук, изведать тяжесть мускулистого тела… О змей Дан, куда подевалось бесстрастие посвящённой в истину, холодное, как хрустальный родник?

— Люди зовут меня Мбилонгмо, о женщина, обладающая Силой. Меня зовут Мбилонгмо, — ответил великан и гордо расправил плечи. — Я вождь и сын вождя из рода Большой Пантеры. Все в нашем роду…

Ему не дал договорить свист бичей, послышались грубые выкрики — время палубной прогулки закончилось. Пора было снова спускаться в трюм, туда, где крысы, теснота, вонь, качка, обречённость, дурные мысли и смерть.

— Садись со мной рядом, Мбилонгмо, места хватит, — заглянула Мамба воину в глаза и положила руку на литое плечо. — Дальняя дорога тяжела в одиночку, но весела и легка с верным попутчиком… Ты ведь будешь, Мбилонгмо, мне верным другом в пути?

Она горела словно в огне, её так и била крупная дрожь.

— О да, женщина, обладающая Силой, я буду рядом, указывай дорогу. — Негр, не отстраняясь, кивнул, и их приняли вонючие потёмки тесного трюма.

Вновь монотонно заплескала в борт вода, заскрипели, жалуясь, бимсы. Мамба опустила голову на плечо спутнику, а тот вполголоса рассказывал ей свою горестную историю.

В то время в Западной Африке вообще творилось мало весёлого. Ничего не подозревающего Мбилонгмо белый предводитель зазвал на свою лодку, опоил сладкой огненной водой — и, вопреки всем законам, не купив на торгу и не взяв в битве, надел на него ошейник раба. И теперь везёт через Большую Солёную Воду, чтобы выменять у других белых на много-много коров…

Мамба только хотела ему рассказать, что уже почти нащупала след сути проклятого белого и вот-вот пустит по нему дух розовой гадюки из гиблых болот, — когда по палубе затопали бегущие ноги, по доскам забренчало железо, бухнуло, перемещаясь, что-то очень тяжёлое… и крышки люков неожиданно пошли вверх. Водопадом пролился солнечный свет, раздались повелительные голоса. Только на сей раз какие-то торопливые, лающие, злые.

— О женщина, обладающая Силой, нас снова зовут размять ноги, — удивился Мбилонгмо. — Не иначе, проклятый предводитель устрашился тебя и решил дать нам должное обращение…

— Тихо, воин, тихо, придержи язык! — резко осадила его Мамба и быстро накрыла ладонью те самые губы, которые так хотела испытать в поцелуе. — Сядь, замри, умерь дыхание. Стань голодной пантерой в засаде…

Отточенное восприятие жрицы уже уловило тревожное напряжение мироздания, она поняла: сейчас наверх нельзя, это смерть. Да не та, которой они ждали вчера от бури и волн, не та, которая тихо отдала крысам бедного Нбонго. Там, наверху, что-то случилось. Что-то такое, что готово разом скомкать пряжу их жизней и поднести к ней горящий фитиль…

— Как скажешь, о женщина, обладающая Силой, — мгновенно подчинился Мбилонгмо, вжался широченной спиной в дерево борта и почти перестал дышать. — Как скажешь. Я — голодная пантера среди кустов чикотомбо…

Им было невдомёк, что виной всему был белый парус, возникший на горизонте с полчаса назад, — о чём и проорал из «вороньего гнезда» глазастый юнга.

«Это ещё кого чёрт несёт?» — вытаскивая подзорную трубу, помрачнел Гастон Леру. Пальцы почему-то сразу вспотели и взялись противно дрожать. Глянув сквозь линзы, капитан выругался, жутко засопел, сощурился, посмотрел снова… И почувствовал в животе липкие щупальца страха.

Чёрт принёс с севера трёхмачтовый английский крейсер. Стремительный, быстроходный, с изящными обводами и множеством пушек. От такого не уйдёшь. Сядет на хвост, перекроет ветер, и всё. Прощай, яблоневый садик, прощай, удачная женитьба! Кабы не кончилось дело крепкой верёвкой, перекинутой через нок реи, и чайками, которые со вкусом выклюют кое-кому глаза.

— Чёрт, дьявол, преисподняя!.. — Изворотливый ум капитана Леру уже прикидывал варианты: «Сколько черномазых в трюме? Было три сотни, пара дюжин сдохла, нет, не годится, всех акулы не сожрут. Кто-нибудь ещё будет барахтаться, когда подойдут англичане. Нет, врёшь, так просто мы не дадимся…» — Эй, Шарпантье! — оглянулся он на старпома. — Чёрных на цепь! Запасной якорь приготовить!

— Слушаюсь, капитан. — Старпом Шарпантье отлично понимал: в случае чего им с Леру предстояло болтаться на одной рее. — Эй, боцман!

Вот тогда-то Мамба с Мбилонгмо и услышали над собой крики и беготню. Матросы волокли большой якорь, обводили длинной цепью всё судно с внешней стороны борта… а когда на палубе появились ничего не понимающие чернокожие, каждого пленника понадобилось привязать к ней за ручные кандалы. Сколько возни!.. А на горизонте между тем появился ещё один парус, ещё, ещё… Где же было в такой-то суматохе припомнить по отдельности каждую чёрную рожу и проверить, на месте ли?

— В трюме пусто. — Боцман лично удостоверился, что там действительно больше не было ни единой чёрной скотины, и сделал знак матросам: — Закрывай люки! Так твою, и ещё этак, и не так, как надо! А ну, шевелитесь живее, шкуру спущу!..

Мурашки по спинам бегали у всех, и команда излит свой страх на «чёрное дерево». Мало того что эти обезьяны превратились в ненужный и опасный балласт, так они ещё вопили, кричали, сопротивлялись, передавали из рук в руки детей… Мигом засвистели плети, заработали приклады, пошли в дело железные «брусья правосудия» — кое-кого из чёрных привязали к цепи уже бездыханными. И вот Леру взмахнул рукой, матросы встрепенулись, загрохотало железо, и многопудовый якорь потянул за собой на дно цепь с грузом человеческих тел. Взметнулись к бездонному небу отчаянные голоса, океан милосердно накатил прозрачную волну… и всё стихло.

Вот это и называется — концы в воду.

Сажень за саженью, вниз, вниз, в сумрак пучины, на далёкое тёмное дно…

— Ну, слава Богу. — Гастон Леру перекрестился, переложил трубку в другой угол рта и подмигнул Шарпантье. — Ничего, mon ami, ничего, мы потеряли в деньгах, зато сохраним головы, а значит, всё остальное приложится… А вам, чёртовы англичане… — и он сделал неприличный жест в сторону приближающегося патруля, — вам смолёный фал с узлами куда не надо. Вам и вашей королеве.

Англичан он ненавидел так, как только мог их ненавидеть француз и капитан работоргового судна. Чёртовы ублюдки успели за счёт «чёрного дерева» понастроить заводов и отлить на них пушки для целой армады первоклассных кораблей, а теперь взялись играть в добродетель и гоняться по морям за теми, кто хочет для себя такую же выгоду.

Ах, бочки с сидром в заросшем паутиной подвале, ах, круглолицая вдовушка из родной деревни в Нормандии, которую он уже после этого плавания повёл бы под венец…

Англичане тем временем сократили дистанцию, и с ближайшего крейсера рявкнула пушка — коротко, уверенно, по-бульдожьи. Дескать, не послушаешь — спустим не штаны, шкуру спустим.

— Паруса долой! — сквозь зубы приказал Леру, и матросы бросились по вантам.

Ближайший крейсер тоже лёг в дрейф. Он покачивался на расстоянии пушечного выстрела, лагом к работорговцу, демонстрируя сквозь открытые порты всю свою гибельную мощь, и с него уже спускали шлюпки с досмотровой командой.

Стискивая за спиной кулаки, смотрел капитан Леру, как на борт его брига поднимались рослые английские моряки, возглавляемые плотным щеголеватым лейтенантом. Хорошо обутые, в ладной форме, досыта кормленные солониной… А всё равно дохлого тунца жабры вы получите, а не Гастона Леру! Леру хорошо знал законы и поэтому улыбался в лицо английскому лейтенанту — улыбался демонстративно и нагло. Англичанин тоже знал законы и тоже улыбался, правда достаточно криво. Он был тёртый калач, давно ходил на крейсерах и прекрасно знал, что будет дальше. Приближаясь, они отчётливо слышали многоголосый крик, заставивший креститься матросов. При обыске будут найдены цепи, плети, колодки, котлы с остатками пищи и свежая, безошибочно узнаваемая вонь в трюме… а вот негров обнаружить не удастся. Потому что бедолаг уже доедают глубинные твари. И нагло ухмыляющийся лягушатник еще предложит ему, лейтенанту Её Величества, выпить по бокалу в капитанской каюте…

— Зря стараетесь, лейтенант. На корабле всё чисто, — ещё шире улыбнулся Леру. — Кстати, у меня припасена бутылочка очень неплохого вина…

— Сперва к делу, капитан, — хмуро отозвался лейтенант и оглянулся на своих. — Мичман, приступайте.

Судьбе было угодно, чтобы в этот самый миг из-под палубы раздалась песня на неведомом языке. Громкая, раскатистая, полная победного торжества. Это женщина, обладающая Силой, сняла руку с холки затаившейся пантеры, и та взвилась в прыжке.

— Эт-то ещё что такое? — сдвинул рыжие брови лейтенант, непроизвольно тронул шпагу и резко отдал команду: — Вперёд! Трюм к осмотру!

Тут оказалось, что хвалёных английских моряков хвалили не зря. Они мигом ринулись к люкам, понимая, что Господь, похоже, услыхал их молитву о душах чёрных бедняг и не для всех она оказалась заупокойной. Скоро снизу послышались радостные возгласы, а ещё через минуту на свет Божий явилось двое чернокожих — мужчина и женщина. Оба грязные, исхудавшие, со следами жестоких побоев, в ошейниках и кандалах. Никаких сомнений — рабы.

Люди порой странно реагируют на запредельные обстоятельства, и Леру первым долгом накинулся на боцмана:

— Ты как службу несёшь, болван? Где были твои грёбаные глаза? Запорю!..

А с лица его между тем отливала последняя краска.

— Капитан, чтоб мне забеременеть от морского дьявола и родить против колючек… — Боцман тоже побелел, как свёрнутая парусина над головами. — Клянусь чулками распутницы Магдалины, в трюме было пусто. Одни крысы. Чтоб мне грот-мачту в клюз…

Он так уже никогда и не узнает, что Мамба просто отвела ему глаза. Долго ли умеючи-то! Он и увидел пустой угол там, где вжимались в доски два человеческих существа.

— Значит, капитан, бутылочка неплохого вина? — холодно, одними губами, улыбнулся лейтенант, шагнул к Леру и крепко, по-боксёрски, ударил его в лицо. — Вы негодяй и лжец, и место ваше — на рее.

Неграм перевода не потребовалось. Мамба расхохоталась, сверкая жемчужными зубами, а Мбилонгмо высоко подпрыгнул и пустился в пляс, громыхая цепями. Это была не просто ритуальная пляска. Он затягивал у себя на шее незримую петлю и с хрипом высовывал язык, указывая пальцем на капитана Леру.

В оскорбительной пантомиме сквозил такой прозрачный намёк на скорое и неотвратимое будущее, что Леру не выдержал. Быстрым движением он выхватил испанский нож и с рёвом кинулся на кривляющегося негра. Всё равно издыхать, но хотя бы эту обезьяну он с собой заберёт…

Однако Мбилонгмо был и вправду великий воин. Руку с навахой встретила натянутая кандальная цепь. Миг — и подправленное движение заставило согнуться локоть. Ещё миг — и Леру с изумлением увидел знакомую рукоять, торчавшую из его собственных потрохов.

Он ещё не успел почувствовать боли, когда его ноги оторвались от палубы, перед глазами пронеслись бортовые доски, в уши хлынула горькая морская соль…

Дрогнули и повернули на свежую кровь треугольные плавники, похожие на паруса смерти…

— Ну вот и ладно, поделом негодяю, — невозмутимо кивнул лейтенант и повернулся к мичману. — Негров расковать и на крейсер к врачу. Первого помощника и боцмана…

В воде страшно закричал Леру, забил руками, потом завизжал… и утих. Красное облако истаяло в прозрачных волнах…

Дней через десять Мамбу и Мбилонгмо передали на борт судна, державшего курс на Ямайку. По прибытии туда их ждала обычная судьба невольников, спасённых с захваченного работоргового судна. Им вернули свободу и отправили работать, даже платили немного денег. А ещё их крестили. И нарекли, особо не мудрствуя, Абрамом и Сарой…

Рубен. Князь и Вершитель

— …И повинен в том, что умышленно поджёг храм пресветлой Артемиды. А посему привязать его нагим за лодыжки к колеснице и пустить лошадей вскачь по дороге…

Голос глашатая был настолько громок, что Рубен вздрогнул, засопел, перевернулся на спину и… проснулся.

«Фу ты, опять одно и то же. — Он открыл глаза, зевнул, непроизвольно потрогал шрам на левом плече. — Сколько лет прошло… Врут, время не лечит. Кстати… о времени…»

Большие электронные часы на стене показывали начало девятого. Пора уже было начинать новый день.

Ещё один день на пути к концу…

Рубен вздохнул и осторожно, чтобы не потревожить жену, покинул постель. Тамара лежала, свернувшись калачиком, точно ребёнок, чему-то улыбалась во сне. Интересно, что снилось ей?

«Уж верно, не горящий Артемисион», — тоже улыбнулся Рубен, бережно поправил одеяло и отправился начинать новый день. Выпил чаю, съел бутерброд с колбасой, не спеша оделся и вышел во двор.

Там в преддверии выходных кипела автомобильная жизнь. Пыхтели моторы, хлопали двери. Кто-то заталкивал в багажник всё необходимое для загородного пикника, кто-то с помощью соседей водружал на прицеп отправляемый на дачу старый комод, кто-то, подняв капот, склонялся над моторным отсеком, одновременно успокаивая расстроенную жену…

Беленькая «семерка» Рубена стояла у подъезда, ни дать ни взять пригорюнившись. Он присмотрелся… Ну точно — дворники увели. Дешёвые, старенькие, которым в базарный день грош цена.

— У кого-то, значит, и таких не было, — философски вздохнул Рубен. Вытащил из бардачка запасные, с хорошими «силиконовыми» резинками, прогрел двигатель и выкатился со двора.

Плотное движение на Московском проспекте быстро превратило «семёрку» в крохотную капельку автомобильного девятого вала. Однако затеряться в разномастном потоке Рубену не дали. Кругом было полно гораздо более дорогих и престижных машин — от самоновейших «Ауди» до «Кайеннов» и «Туарегов», — но у выезда с площади, которая в народе называется «Под кепкой», на скромный отечественный автомобиль положили глаз.

Глаз принадлежал россиянину в форме капитана ГИБДД. Капитан был крепким, подтянутым, с седоватыми висками и строгим мужественным лицом. Таких в советские времена любили изображать на плакатах — закутанными в плащ-палатки, в слякоть и дождь помогающими на дороге водителям.

Ну, слякоти и дождя, а также метели и града в природе сегодня не наблюдалось, а вот кушать обладателю плакатной наружности, похоже, хотелось. Он шагнул от поребрика и махнул Рубену полосатым жезлом.

Рубен включил поворотник, послушно принял вправо и плавно притормозил. И страховка, и квиточек техосмотра у него были в порядке, но не говори «гоп»…

…Вот именно. После обычной преамбулы про документы, ручной тормоз и номера агрегатов, капитан кликнул подручного в звании лейтенанта и затеял досмотр по полной программе. Настроены офицеры были решительно. Если не найдут наркотиков и пластиковой взрывчатки в багажнике или в салоне, чего доброго, займутся проверкой скрытых полостей кузова. Пока спешащий на дачу «клиент» не проявит смекалку и не осведомится о цене вопроса…

Тем более «клиент» явно кавказской национальности, которому только последний бездарь не сумеет впаять хоть плохонький, но криминал.

Рубену это вскорости надоело, он еле заметно усмехнулся и по очереди заглянул офицерам в глаза. И сейчас же что капитан, что лейтенант оставили своё казавшееся таким перспективным занятие и почти синхронно накрыли ладонью правый висок, а во взглядах появилось выражение тихого ужаса. У лейтенанта закружилась голова, он схватился за дверцу патрульной машины, чтобы не упасть, капитан судорожным движением сунул Рубену права и махнул рукой — уезжай, мол. Тот не заставил себя упрашивать, живо влился в густой дорожный поток и уже в зеркальце заднего вида увидел, как неожиданно навалившаяся мигрень согнула капитана в приступе жестокой тошноты.

Естественно, позже всё будет объяснено перепадами давления при прохождении атмосферного фронта. Какая магия, какой Великий Аркан[59]? Подобные слова никому даже и в голову не придут…

Рубен же спокойно, больше не привлекая излишнего внимания, выкатился на Мурманский тракт и, достигнув указателя «Разметелево», ушёл по стрелке направо.

Во времена, когда образ гаишника вдохновлял создателей духоподъёмных плакатов, а не творцов пародийных статуэток с доминантой в виде алчно протянутой лапы, посёлок Разметелево был знаменит среди питерских инженеров в основном своими овощебазами. Научных сотрудников целыми автобусами возили туда разбирать подпорченные овощи, зарабатывая к отпуску отгулы. Именно там, если помнит читатель, будущий литератор по фамилии Краев поразился зрелищем полусгнившего, жутко смердевшего кочана, который ещё силился выпускать корешки… В эпоху экономических реформ и «шоковой терапии» учёного в холодных ангарах сменил индивидуальный торговец, которому было позволено выбирать из подгнивших завалов более-менее съедобную фракцию и вывозить её на продажу.

Так вот.

Если не ошибиться на «пьяной дороге», петляющей между заборами старых овощебаз, если умело проджиповать по словно танками развороченной бетонке и взобраться на горку — откроется особнячок, которому на первый взгляд здесь совершенно не место.

О, это вовсе не «новорусский» коттедж, стилизованный под квазипетровскую старину. Это действительно очень старинный дом. Двухэтажный, чёрного карельского камня, за вычурной, хитрого литья, чугунной оградой.

В эпоху благородных гаишников на нём красовалась вывеска «Детский сад номер такой-то», правда, детских голосов за забором никто ни разу не слышал, но местные жители, что характерно, к этому обстоятельству относились с поразительным равнодушием. Когда слова «гаишник» и «мздоимец» стали почти синонимами, было сделано несколько попыток прибрать дом и участок к рукам, но — проверьте, если не верится, — ни у кого так и не получилось.

Добавим для полноты картины, что в бесхозный вроде бы дом не совались даже бомжи.

«Ваше благородие госпожа удача…» Рубен запер машину и, глубоко переведя дух, двинулся к воротам.

Ворота были под стать всей ограде — ажурные, но исключительно прочные и неприступные. Стоило Рубену приблизиться, как в калитке резко щёлкнул дистанционный замок, чуть слышно скрипнули петли и открылся запущенный двор, заросший сиренью.

Рубен миновал пустые качели, легонько раскачивавшиеся на ветру, покосился на облезлые грибки, тронул лошадь мёртвой карусели и взошёл на высокое крыльцо.

Дверь предупредительно клацнула замком, трудно, со скрипом, подалась, пропустила в затхлый, отдающий пылью вестибюль. Некогда он был великолепен, но теперь здесь царила мерзость запустения — всюду мусор, разбросанные игрушки, тряпки, грязь, битое стекло. В углу, под державным портретом, не соответствовавшим ни одному из российских правителей, в глиняном саркофаге покоилась монстера. В целом чувство было такое, что время здесь остановилось и загнило.

«Мишка с куклой бойко топают, бойко топают, посмотри…»

Рубен поднял с пола плюшевого, пахнущего плесенью медведя, показавшегося ему символом детства, так и не ставшего счастливым. Подержал в руках, положил на полку заложенного кирпичами камина, поискал взглядом куклу, чтобы посадить рядом, но не нашёл.

Мраморная лестница привела его на второй этаж. Здесь Рубен повернул с лестничной клетки направо, миновал обшарпанную дверь с надписью «Старшая группа» и не удержался, поставил под окно детский шкафчик для вещей, валявшийся опрокинутым посреди коридора. На покосившейся дверце обнаружилась выцветшая картинка — улыбающаяся кукла. «Ну вот…»

Достигнув обтянутой дерматином двери, Рубен почтительно вошёл, поклонился и с глубоким уважением сказал:

— Приветствую тебя, о Вершитель. Покорнейше прошу простить, что явился незваным…

За обшарпанным антикварным столом с инвентарным номером, приколоченным на самом видном месте, сидел седобородый старец весьма почтенного вида. Он не спеша ел, вернее, вкушал золотой ложечкой йогурт и выглядел почти как в рекламе: «И пусть весь мир подавится…»

— А, это ты, Князь, — кивнул старец, пригладил бороду и указал ложечкой на стул. — Я рад тебе. Садись. И пожалуйста, отведай йогурта. Они у меня все одинаково полезны.

На столе в живописном беспорядке стояли пластиковые стаканчики без этикеток. К каждому, словно трубочка к упаковке с соком, была цветной резинкой притянута ложечка. Золотая, конечно.

— Благодарю.

Рубен сел и наугад взял стаканчик. Йогурт оказался его любимым, малиновым, на зубах приятно похрустывали натуральные ягодные косточки. Рубена это не удивило.

Некоторое время угощались в молчании, соблюдая старинный этикет: гость из вежливости держал язык за зубами, а старец воздерживался от вопросов. Наконец он бросил стаканчик и ложечку в мусорное ведро и устремил на Рубена испытующий взгляд:

— Так чем обязан, Князь? Увы, давно прошло время, когда ты приходил ко мне за помощью и советом…

В тихом голосе послышалась печаль. Или это только показалось?

— Что поделаешь, о Вершитель. Глупые дети иногда начинают воображать себя взрослыми, — почтительно улыбнулся Рубен, вздохнул и решился упомянуть о главном. — Я видел Его Могущество. Он сказал, что Хранители уходят. Навсегда.

Он тоже доел свой йогурт, но выбросил в ведро лишь стаканчик. Отправить в мусор красивую ложечку рука не поднялась.

— Уходят, говоришь? Навсегда? — задумчиво переспросил старец, задумался и кивнул. — Значит, доигрались. Теперь всё, только мы и они.

Взгляд у него в эти мгновения был такой, что неприкосновенность особняка как-то стихийно становилась понятна. Во всяком случае, любой мокрушник-уркаган и даже привыкший к безнаказанности ставленник городских властей ощутил бы себя мелкой шпаной и удалился на цыпочках.

— Ещё он сказал, чтоб я сделал выбор, — твёрдо заглянул Рубен в страшные глаза Вершителя. — И я…

Старец покачал головой, нахмурил кустистые брови, и в его взгляде засветилась боль.

— И ты, Князь, конечно, выбрал… приключений на свою задницу. Ему хорошо советовать. У Его Могущества свой собственный мир, где всё как надо… А где он был, когда Змеи убивали Сторуких[60]? Когда жгли жрецов? Когда устраивали войны? Когда подтасовывали карты во Вселенской Игре? Хранители хотя бы убирали за нами дерьмо. А теперь мы, видимо, отчубучили такое, что даже им стало невмоготу… Хорошо хоть, они тоже не пропадут, им есть куда уйти. А Змеи… Вот, полюбуйся. — Он взял со стола пульт, надавил кнопку, и на стене засветилась большая плазменная панель. — Ты в глаза посмотри. Тут даже Камня не надо, чтобы понять…

На экране мелькали обладатели всем известных фамилий. Законодатели, блюстители, отцы народа, герои дня, военачальники, радетели. Лучшие из лучших, соль нашей земли, поднявшиеся, словно пена, на самый гребень людской волны…

Кстати, кто бы знал, как это в доме, к которому не тянулись снаружи электрические провода, а на крыше не наблюдалось спутниковой тарелки, работал телевизор? Впрочем, собеседники это воспринимали как должное.

— Камень вправду не нужен, а вот кирпич бы не помешал, — невесело усмехнулся Рубен.

Старец вытащил банку сгущёнки.

— А главное, они сумели внушить людям, будто магии не существует. Постарались и Церковь, и государство… А раз так, удел человечества — грубоматериальный план. С его циничной государственностью, убийственными технологиями, болезнями, кризисами, проблемами и неизбежным тупиком. Дескать, хватит вам, ублюдки, и пятипроцентного использования мозга, для выживания на материальном плане больше не требуется. Это вам не погодой управлять или на стройках левитацией заниматься[61]

Он досадливо замолк — дескать, что толку обсуждать очевидное — и высыпал из кулька овсяное печенье.

— Итак, Князь, стало быть, ты сделал выбор…

— Да, о Вершитель, покорно ждать я не намерен. И поэтому прошу мой Нож и священный Камень Истины. Прошу, о Вершитель.

— Эх, Князь, Князь, воин без страха и упрёка… — Старец сухоньким мизинцем, без видимого усилия проделал в крышке банки дыру. — Чем воевать собираешься? Секрет Огненной Розы забыт. Зеркало Судьбы разбито. Последний Меч Силы давно потерян. О Флейте Небес я уже вовсе молчу… А и было бы чем — кому сражаться? Одних уж нет, а те далече… К тому же ещё свои своих убивают. — Тут он с упрёком бросил быстрый взгляд на Рубена. — Что, брата Экзекутора помнишь ещё? Или забыл?

У Рубена сжалось сердце, но внешне он, что называется, и бровью не повёл:

— Я убил его в честном бою, которого он захотел сам. Нагубник Флейты принадлежит мне по праву… То есть принадлежал.

«Как ты там, Олежка? Жив ли?»

— Что? Принадлежал! — удивился старец и продырявил банку ещё раз. — Так у тебя его уже нет?

С его пальца густыми каплями тянулась сгущёнка, но он этого даже не замечал.

— Я его отдал, — спокойно ответил Рубен. — Подарил на счастье. Не так давно.

— Значит, подарил на счастье? — задумчиво прищурился старец. — Если не секрет, кому?

— Не секрет. Хорошему человеку, соседу по квартире. Он смертельно болен… рак мозга. А я очень не хочу, чтобы он умер. Очень. Быть может, Нагубник ему поможет.

— Так.

Старец вспомнил о сгущёнке, облизал мизинец и принялся цедить белый нектар в блюдечко. Затем взял бурый диск печенья, со вкусом обмакнул и принялся жевать. Если бы его спросили, он бы ответил, что приторная сладость подпитывала мозг, помогая его деятельной работе. Впрочем, с такой же вероятностью он мог быть просто невероятным сластёной, всего менее озабоченным перспективами диабета.

С минуту, наверное, оба молчали, только похрустывала выпечка да ёрзало по столу блюдце.

— Ну отдал Нагубник, и ладно, тем более если простому фигуранту, — изрёк наконец старец. — И если, конечно, пророчество не врёт… — Он отодвинул блюдце и стряхнул с бороды крошки. — Хотя пророчество пророчеством, а грубая реальность… В любом случае поживём — увидим. — Облизнул губы и как-то очень буднично подытожил: — Значит, хочешь Нож и Камень? Сейчас…

И тотчас же за его спиной начал постепенно обретать вещественность сейф. Внушительный, массивный, выкрашенный красным. Сначала он казался стеклянным и пустотелым, потом в прозрачную ёмкость словно бы налили томатного сока. Звякнули ключи, отворилась дверца, и на свет явились Камень и Нож.

Камень был скорее осколком, напоминавшим донце старинной бутылки. Нож оказался тяжёлым и грозным, древней работы, обоюдоострым, с наборной ручкой и хитро выгнутой гардой. Не китчеватая поделка в стиле «удавись, Рэмбо», в нём всё было предельно функционально и дышало той же красотой, что и хищные обводы акулы. Дамасские узоры на длинном клинке образовывали надпись на неведомом языке…

— Ну что, соскучился, дружок? — мягко взял его в руку Рубен, и письмена на клинке отозвались, загорелись тусклым огнём. Нож признал своего хозяина.

— Не он, Князь, соскучился, а ты, — негромко заметил старец. Задумчиво пригладил бровь, принимая какое-то решение, и вытащил из сейфа кисет. — На вот, держи, пригодится.

Кисет был кожаный, туго набитый и крепко завязанный шёлковой тесьмой. Только вряд ли в нём был табак.

— Спасибо, — взял подарок Рубен. Осторожно понюхал, затем помял и с неподдельной благодарностью воскликнул: — Так это же Змеиный Порошок! О Вершитель, ваши добродетели бесконечны и глубоки, как и ваши знания Истины. Неужели кто-то ещё помнит секрет?..

— Никто уже ничего не помнит, а если и помнит, то хочет забыть. Это из старых запасов. — Старец помрачнел. — Бери, Князь, и уходи. Моего благословения тебе не будет. Плохо это, когда лучшие уходят скверным путём…

Подождав, пока Рубен распрощается и выйдет, хозяин дома буркнул что-то ему вслед и снова взялся за еду. Раскупорил ещё кулёчек печенья, на сей раз это было «Лужское», песочное, на топлёном молоке. Наполнил блюдечко сгущёнкой из новой баночки, вскрытой небрежным движением ногтя…

Наверное, сахар помогал ему обдумывать проблему поистине космической важности. Когда с лакомствами было покончено, Вершитель удовлетворённо кивнул, принимая решение, и резко ударил в медный гонг, стоявший на столе.

Гонг был совсем небольшой, но звук раздался такой, словно потревожили громадный, неторопливо вибрирующий диск.

В дверях тотчас возник татуированный гигант.

— Брат Регистратор, немедленно полный сбор! — тихо приказал старец. — Собирай наших.

Чёрная Мамба. Русские сливки

Главные воздушные ворота Америки выпустили Сару и Абрама без малейших проблем.

— Пожалуйста, сюда, мэм… Просим вас, сэр, — раскланялась таможня при виде чёрных дипломатических паспортов. — Счастливого пути!

Багаж, естественно, никто не досматривал. Но если бы и досмотрели — право же, ничего запрещённого не нашли бы. Разве что сделали бы вывод, что темнокожие супруги-дипломаты слегка помешались на своих африканских корнях. Коробочки с фирменными наборами для этнических соусов, антикварного вида керамические горшочки и даже чугунок пойке[62], без которого они, видимо, уже не мыслили свою кухонную жизнь…

Между тем объявили посадку на рейс. Лететь предстояло по дуге через Цюрих, на аэробусе «330» с белыми на красном фоне крестами Швейцарии.

— Рот закрыть, глазами не хлопать, от меня не отставать, — тихо велела Сара Абраму и с важным и независимым видом привыкшей к роскоши пассажирки бизнес-класса взошла на борт.

Она всегда получала от этого особое удовольствие. Устраиваясь в мудрёном раскладывающемся кресле, она краем глаза следила за юрким стюардом — явным потомком французского капитана, что некогда вёз её через океан на невольничьем корабле. Вот приглушённо заревели двигатели, ринулась назад бетонная полоса…

Земля скоро укрылась белым одеялом, пассажирам разрешили расстегнуть ремни, и вежливый стюард стал спрашивать привилегированных пассажиров, когда те желали бы перекусить.

— Мне, пожалуйста, гаванский ром. А джентльмену — сок. Любой, — распорядилась Мамба. — В отношении обеда… Проследите, чтобы джентльмену не пересолили еду.

Душа Абрама пребывала в горшочке гови, а горшочек — у неё в сумочке, но бережёного, как говорят эти русские, Бог бережёт. Повара швейцарских авиалиний имели полное право не знать, что простая соль была очень даже способна нарушить чары и лишить чёрного воина так тяжко доставшегося спокойствия.

После обеда Абрам разложил своё кресло и скоро уснул, Мамба же включила маленький телевизор. В наушники тут же ворвались утробные стоны, зубовный скрежет и костяной перестук. Фильм был про зомби.

…Ах, любезный читатель! Может, вы ещё помните советские времена и тогдашнюю пропаганду, объявлявшую фильмы про Джеймса Бонда наистрашнейшей антисоветчиной, какая только бывает? Помните, как старательно ограждали нас от «садизма и пошлости» Бондианы и как спустя годы мы получили возможность лично посмотреть эту в общем-то милую, уютную, полупародийную эпопею?.. Если честно, следя за приключениями суперагента, авторы этих строк, бывшие комсомольцы, то и дело ловили себя на мысли: ну и почему нам не давали увидеть всё это раньше? То-то хохотал бы советский зритель при виде «генерала Пскова», чудовищной кириллицы возле кнопок «секретных» приборов и табличек на дверях якобы советской базы — «пихать» и «тащить»…

Это мы просто к тому, что секунд через двадцать просмотра Мамба неудержимо расхохоталась. Жестом извинилась перед оглянувшимися пассажирами и ещё с полчаса получала искреннее удовольствие, от души забавляясь картиной, которая по замыслу режиссёра должна была добавить ей седых волос. Потом ей надоело.

Она выключила телевизор, поудобнее вытянула ноги, закрыла глаза и как-то особенно остро почувствовала тьму за бортом, бездну под ногами и то, что один лишь Господь знал, куда мчался весь этот мир…

Швейцарская точность не подвела: самолёт приземлился в Цюрихе согласно расписанию — в восемь утра.

«Ну и дыра! — сделала вывод Мамба уже в транзитной зоне. — Скорей бы уже дальше… В Сибирию».

Её желание сбылось примерно через час. Крылатая машина, отмеченная крестами, помчала их с мужем в Северную Пальмиру. Далеко за облаками пассажирам вновь принесли влажно-горячие полотенца, покормили и каждому выдали прощальную, с почтовую марку, шоколадку. И вот наконец, хвала Всевышнему, заключительный аккорд: удачная посадка на российской земле.

— Прибыли, значит. — Мамба оценивающе смотрела в иллюминатор на ёлки и северное серое небо, сочившееся — это явственно ощущалось даже изнутри аэробуса — далеко не нью-йоркским дождём. — Значит, так, — деловито приказала она Абраму. — Бдительности не терять. Это Россия, страна возможностей. Здесь вор на воре и вором погоняет. Дошло?

А вы что думали, дипломированный лингвист Хаим Соломон учил одному только языку? Владеющий силой «аче» послал Мамбе сущую энциклопедию здешней жизни и её реалий.

— Ы-ы-ы-ы-ы. — Абрам напрягся, преданно посмотрел на Мамбу. — Дошло…

Они без лишней спешки покинули борт и начали было пересекать границу, когда проснулся айфон Мамбы.

— С удачной посадкой, мэм! — сказал человек, которого она под настроение называла то генералиссимусом, то главнокомандующим. — Я вижу ваш борт через спутник. Сам встретить, увы, не смогу, прислал расторопного майора. Места в отеле зарезервированы. Добро пожаловать на российские просторы! До связи, ещё позвоню.

— До связи! — прошипела Мамба, убрала замолкший айфон и грязно выругалась сквозь зубы.

Хрен знает, кто стоял за этим белым ублюдком. И с какой колоды, не понять. Поневоле поверишь в сказки про змеев из бездны, существовавшие чуть ли не у всех известных Мамбе народов. А впрочем, плевать. И растереть. Скоро они с Мбилонгмо будут на новом уровне. И она начнёт свою новую Игру. Козырную. Без всяких там вонючих беломордых генералов…

А процедура прибытия между тем катилась по налаженной колее. Паспортный контроль, таможня, багаж, само собой, «зелёный коридор». И наконец слегка ошалевшие Абрам и Сара были с миром выпущены в российские просторы. Туда, где «русские сливки», медведи и, мать их, возможности.

Для начала они оказались в весьма тесном и неухоженном закутке, который здесь именовали залом прибытия. В самом центре этого якобы зала, величественный как скала, стоял человек в пожарной робе, противосолнечных очках и красной, лихо повязанной бандане. В руках он держал фотографию Мамбы.

Судя по всему, это и был обещанный генералом расторопный майор.

— Мэм, сэр… — Заметив «дипломатов», он с достоинством вскинул руку к виску. — Мне приказано встретить. Встретить и доставить. В целости и сохранности. Прошу.

И повёл путешественников — нет, не на вертолётную площадку, чего в принципе почти ждала Мамба. И даже не на парковку. Они двинулись куда-то на задворки к лесу, где стоял видавший виды микроавтобус «Форд-транзит».

— Далеко ехать-то? — бережно устраивая на коленях сумочку с драгоценным горшочком гови, поинтересовалась Мамба.

— Триста пятьдесят километров от Кольцевой, мэм.

«Триста пятьдесят…» Мамба привычно перевела расстояние в мили. Ну да. Примерно на такой высоте летали над Землёй астронавты. Потом она вспомнила, что рассказывал дипломированный лингвист Хаим Соломон о российских дорогах, и ей стало нехорошо.

Колёса между тем принялись наматывать первые мили. У лобового стекла елозила затрёпанная книга — Рей Брэдбери «451° по Фаренгейту»…

Тамара Павловна. Начало пути

Вечером, наложив на лицо питательную маску и смазав особым кремом руки, она устроилась почитать. Думаете, русскую классику, «Мемуары гейши» или, на худой конец, «Сумерки»? А вот и не угадали, Тамара Павловна вникала в руководство по «УАЗу-Патриоту», чтобы знать, с чем завтра столкнётся.

Уже первая страница кому угодно могла внушить восторг на грани эротического переживания. Батюшки-светы, как же ей, оказывается, повезло! Ведь «Патриот» — это безопасный, мощный и потрясающе надёжный внедорожник, способный подарить владельцу свободу за пределами асфальтовой обыденности. Он откроет ему пути к чистым озёрам, пустынным пляжам и лесным полянам, полным грибов. И вместе с тем «Патриот» — это отличный автомобиль для города, вместительный, элегантный и экологичный. Современнейшие узлы и агрегаты обеспечивают ему исключительную надёжность в эксплуатации. Этот автомобиль идеально подойдёт людям, которые чётко знают, чего хотят от жизни, людям нетривиальным, свободным, с независимым и ярким характером. И если вы действительно такой человек — сильный и гордый «Патриот» станет вашим верным другом, вместе вы сумеете покорить любые вершины…

Тамара Павловна с бьющимся сердцем листала глянцевые страницы и чувствовала гордость за державу, за умельцев из Ульяновска, за отечественный автопром. Ведь могут же, могут, могут, ещё как могут-то, когда захотят…

Наутро под колёсами «УАЗа» оказалось так же мокро, как и вчера. Казалось, гордость российского автопрома страдала ночным недержанием.

— Вы человек бывалый, всё видели, советом не поможете? — обратилась Тамара Павловна к дядьке, командовавшему на стоянке. — У моей машины охлаждающая жидкость сочится через эти… дренажные фильеры. Со вчерашнего дня. Это как, нормально?

Часы показывали начало десятого. Тамара Павловна была отнюдь не уверена в своей способности лихо пересечь городской центр и потому решила стартовать за гостями с изрядным запасом. А тут опять эта лужа. Мало ли что!

— Фильеры? — странно посмотрел на неё главнокомандующий. Вылез из будки и, щурясь, подошёл к «УАЗу». Заглянул под машину. — Значит, говоришь, фильеры дренажные? — Помрачнел, тяжело вздохнул, ткнул пальцем в сторону ремзоны. — Давай-ка подгоняй его во-он туда… Эй, Альберт Палыч, ты в яме?

Альберт Палыч был в яме. И даже свободен. Он провёл под «Патриотом» битый час, мусоля потухший «Беломор», звеня инструментами и глухо бубня. Если убрать звукоподражания, междометия и всяческие красоты русского языка, его речь сводилась к следующему:

— Вот гады, вот паразиты! Руки бы всем поотрывать! И главному пришить туда, откуда ноги растут. Вот гады, вот паразиты!..

Наконец он вылез на Божий свет, выплюнул останки папиросы и, вытирая руки ветошью, хмуро изрёк:

— Повезло вам, дамочка, это не радиатор. Соединительные патрубки. Ну, ещё дополнительный насос потёк, отключил я его на… на фиг. В общем, антифриз — это цветочки. Ягодки будут, когда у него масло из-под крышки клапанов попрёт. А так… помолитесь хорошенько, и можете ехать. Треск при трогании — это крестовина, не обращайте внимания, пока не криминал. Гул в коробке — Бог его знает, потом надо будет туда залезть. Передние ступичные, заразы, играют, но тоже не криминал, заедете после, уберём люфт. Ручка переключения передач дребезжит — потом её, заразу, заткнём…

Говорят, «БМВ» делается для водителя, «Мерседес» — для пассажира, а «Жигули» — для авторемонта. Ещё говорят, что «УАЗом» можно счастливо обладать, только если держишь собственную ремзону. Вот только ни в рекламных проспектах, ни в руководствах по эксплуатации отечественных вездеходов этого не найдёшь.

Тамара Павловна потерянно спросила:

— Сколько я вам обязана?

Альберт Палыч что-то прикинул в уме и хотел назвать цифру, но вдруг передумал и махнул рукой:

— Нисколько пока. Поставите его ко мне в ремонт, тогда разберёмся… Да, вот ещё, дамочка, там временами на приборной панели всё отключается, контакт где-то плохой. — Помолчал и вдруг добавил: — Патриот — это тот, кто покупает такого вот «Патриота»…

В итоге, вместо того чтобы подъехать к гостинице с определённым запасом времени и слегка отдохнуть, Тамара Павловна прибыла на место с лёгким опозданием, притом что всю дорогу спешила как только могла. Настроение у неё было неважное. «Патриот» уже не казался стопроцентно заслуживающим доверия, как накануне. Кому случалось отправляться за триста вёрст на машине, к которой то и дело прислушиваешься, ожидая подвоха, — тот поймёт. «Ладно, — сказала она себе. — Сервисов сейчас вдоль дороги хоть отбавляй, на худой конец, службу помощи вызовем по телефону. Не пропадём…»

За державу, правда, было обидно.

— Прошу прощения, джентльмены, пробки, знаете ли, — извинилась Тамара Павловна, отыскала нужный рычажок и открыла заднюю дверцу. — Кладите вещи и располагайтесь. Музыку хотите послушать?..

Они с Василием Петровичем не любили пользоваться навигаторами, и она ещё накануне выучила по атласу маршрут. Сейчас прямо и налево, а после третьего светофора — направо, к выезду на Кольцевую. А там после «Вантуза» — вантового моста, чьё официальное название никто из шофёров не помнит, — откроется по левую руку «Мега» и будет съезд на Мурманское шоссе…

После Кировска, примерно там, где у дорожников кончились деньги и две раздельные полосы нового шоссе благополучно слились в одну, сидевший впереди профессор О’Нил зачем-то решил приоткрыть окно. Это была поистине роковая ошибка. Стеклоподъёмник издал что-то вроде свистящего «ой!», и стекло с глухим стуком исчезло в недрах дверцы. Многократные нажатия кнопки подъёма ни к чему не привели. В двери что-то вибрировало и недовольно гудело, но стекло так и не появилось. Пришлось снижать скорость и закрывать образовавшуюся дыру английским математическим журналом.

— Зато можно выключить кондиционер, — пошутил Доктороу. — Реальная возможность сэкономить бензин…

На Тихвинском тракте укладывали асфальт, машины переваливались и прыгали по обочине. «Патриот» трясло, приборы на приборной доске то потухали, то загорались. Это послужило последней каплей — Тамара Павловна как-то вдруг поняла, что очень устала. Когда впереди весьма кстати показалась заправка «Лукойл», она решительно щёлкнула поворотником.

— Привал, — объявила она англичанам, паркуясь у красно-белого домика. — Чай, бутерброды, ватерклозет.

И первая с независимым видом толкнула дверь с надписью «WC».

На заправке имелся буфет, предлагавший выпечку и салаты, но Тамара Павловна придорожным заведениям традиционно не доверяла. Они с Васей привыкли иначе — термос с чаем, пакет с домашними бутербродами. «А то помрёшь и не будешь знать от чего!»

Гости по достоинству оценили импровизированный пикник. Во всяком случае, не каждый день такое бывает — на газетке, под птичий гомон, вприкуску с русским лесным воздухом… Тамара Павловна вытащила дорожный атлас, нашла значок «Лукойла», и настроение у неё поднялось. Ещё немного, ещё чуть-чуть! Каких-нибудь часа полтора, и они приедут в Пещёрку, найдут ту гостиницу в центре, а в ней — штаб Васиной экспедиции…

Ох, хочешь рассмешить Бога — расскажи Ему о своих планах!

— Ну что, джентльмены, в путь?

Она деловито устроилась в кресле, небрежно захлопнула дверцу, повернула в замке зажигания единый с иммобилайзером ключ…

И ничего не произошло. То есть реле щёлкнуло и стартёр закрутился, а вот двигатель — фиг вам, отзываться не захотел. Ни с первой попытки, ни со второй, ни с тридцать третьей.

— Чёрт! — закусила губу Тамара Павловна. — Ну что с тобой, «Патриотик»?

Мужчины переглянулись. О’Нил ездил на «Ягуаре». Робин Доктороу предпочитал «Бентли».

— Ладно, — Тамара Павловна вспомнила инструкцию, — будем разбираться.

Нащупала ручку открывания капота, как следует дёрнула… Вместо того чтобы слегка подпрыгнуть, крышка даже не шелохнулась.

Доктороу выбрался наружу и попробовал поддеть её пальцами. Ничего не получилось. Тамара Павловна снова потянула на себя ручку… Через несколько минут интернациональных усилий они выяснили, что одновременно с дёрганием капот надо было поддевать под левый угол. Это наконец помогло.

— Вы эксперт, миссис Наливайко? — с уважением спросил Доктороу.

— Нет, — честно ответила Тамара Павловна, и они одновременно рассмеялись.

Ну не плакать же было, в самом-то деле! Хотя слёзы на глаза, если честно, так и просились. В моторном отсеке оказалось жарко и воняло чем-то непонятным. Совсем не так, как должно пахнуть под капотом исправного автомобиля, уж это Тамара Павловна могла сказать и не являясь «экспертом». И ещё — там было неестественно влажно. Тамара Павловна провела пальцем и убедилась, что это в соответствии с прогнозом Альберта Палыча начало вытекать масло.

Вот только вызрели обещанные «ягодки» как-то слишком уж быстро…

До неё начал постепенно доходить весь ужас создавшегося положения. Они с забастовавшим «Патриотом» торчали, как выражаются англоязычные, «среди нигде», в полусотне километров от ближайшего населённого пункта — хорошо ещё, на круглосуточной заправке, а не на лесной поляне, которую обещала реклама. Подскажут ли заправщики, как тут вызвать помощь? И сколько эта самая помощь будет к ним добираться?..

Ко всему прочему, Тамара Павловна была не одна, а при двоих беспомощных иностранцах, имевших глупость довериться русской бабе и российскому «Патриоту». По крайней мере один из этих двух компонентов должен был явить стопроцентную надёжность. Иначе за державу будет обидно уже так, что хоть полезай в петлю.

Тамара Павловна вытерла руки и решительно зашагала в сторону шоссе. Рано или поздно в потоке машин мелькнёт белое с голубым. Она остановит гаишника, и тот как-нибудь поможет ей отправить британцев вперёд. Тогда она вызовет помощь и, может быть, останется здесь ночевать…

Чёрная Мамба. Дочь мадам Ленорман

Секретарь-квартерон[63] был писаный красавец. Элегантный, с закруглёнными полами пиджак, белоснежная манишка, шикарные, воронками расширяющиеся книзу штаны с чёрными шёлковыми лампасами. Из-под них виднелись каблуки в три пальца высотой, поперёк цветастого жилета пролегла золотая цепь шириной с палец. Чёрные блестящие волосы безукоризненно приглажены и так же безукоризненно разделены на пробор. А преданный взгляд вишнёвых глаз, а учтивая — ну кто ж тебе больше-то заплатит? — улыбка пухлых губ…

«Хорош, сукин сын!» — стрельнула на него глазами Мамба и с достоинством откинулась на спинку кресла.

— Значит, так. Скажи на кухне, чтобы подавали ужин. В приёмной скажи — пусть завтра приходят. Скажи, духи устали, духам нужно отдохнуть.

Мамба, естественно, далеко затмевала своего секретаря. Белое, с пышными воланами платье, дивно оттенявшее эбеновую кожу, квадратные носы модных туфель, круглая, играющая каменьями брошь величиной с блюдце… Это не считая тяжёлых золотых серёг, массивных браслетов, бесчисленных перстней и колец. А вы что думали — знаменитая провидица, внебрачная дочь самой Марии Ленорман должна в лохмотьях ходить?!

— Прошу прощения, мэм, но там пришёл мистер… этот. Тот самый. С палкой, в бордовом сюртуке… — Секретарь замялся, проглотил слюну. — Сказал, если не увидит вас, то сотворит надо мной такое, чего Содом с Гоморрой не делал. Ну пожалуйста, мэм…

Голос квартерона дрожал, но глаза улыбались. Мистер с палкой приходит не в первый раз и всегда говорит одно и то же. И всегда его вне очереди допускают пред хозяйские очи.

— Ладно, ладно… — смилостивилась Мамба. — Не бойся, малыш, я тебя в обиду не дам… Только сюда его не надо, веди его в сад. Пусть ждёт меня в беседке, я скоро приду. Да, насчёт ужина распорядиться смотри не забудь…

Проводила квартерона глазами, со вздохом поднялась и через боковую дверь и веранду направилась в сад. Там было славно, почти как дома. С той только разницей, что не со всеми местными растениями она на сегодняшний день умела договориться. А так — в кустах заливались птицы, входили в сок малина и земляника… На грядках — лакомые овощи, которые так нравились Мамбе.

«Молодец садовник! — Мамба перевела взгляд на клумбу с цветами, которые интересовали её куда менее редиски и репы. — Сюда бы ещё орхидеи… ну ничего, успеется…»

Извилистая, хрустящая белым песком аллейка привела её к беседке. Сплетение ползучих роз не давало стороннему глазу подсмотреть, что там делалось. Внутри Мамбу уже ждали. За белым столиком сидел усатый джентльмен в фетровой шляпе, бордовом сюртуке и высоких сапогах, на коленях у него лежала трость, вернее, самая настоящая дубинка, снабжённая ручным ремнём, украшенным кистями. Вдаришь такой — точно череп снесёт. Челюсти у джентльмена были как у бульдога, взгляд — как у некормленой ласки.

— Целую ручки, мэм, давно не виделись, — тронул он шляпу, почтительно вскакивая с плетёного стула. — Прошу прощения, что оторвал от важных дел. Нужда, знаете ли, нужда…

— Привет, Джонни, привет, — кивнула Мамба, устроилась напротив, оценивающе прищурила поблёскивающие глаза. — Ну, что на этот раз? Поезд или банк?.. А-а-а, вижу, поезд… Никак, Джонни, ты вздумал устроить Великую паровозную гонку[64]?

Пухлые губы негритянки раздвинулись, обнажая крепкие зубы. То ли смеётся, то ли скалится, то ли просто готовится вцепиться кому-то в глотку… Усатый джентльмен на таком фоне казался — да, хищником, но мелким и относительно безобидным.

— Ваша правда, мэм, вроде того. — Он нервно огляделся по сторонам. — И хотелось бы, знаете, чтобы всё прошло как в прошлый раз. И в позапрошлый. Чтобы, знаете, лишней пыли не поднимать. Чтоб никто ничего…

И он сделал неспешный, весьма красноречивый жест. Куда там древним римлянам, требовавшим: «Прикончи его!»

— Ладно, — выдержала паузу Мамба. — Я попрошу духов. Но им нужны жертвы. Как в тот раз…

— Да-да, конечно, всё как всегда. — Усатый кивнул, привстал и выложил на стол объёмистый кисет. — Вот, надеюсь, им понравится вкус двойных орлов[65].

— Надеюсь. — Мамба развязала кисет, заглянула внутрь, взвесила на руке. — Сколько у меня времени?

Печатные доллары она не признавала. Жалкие зелёные бумажки. Цвет золота куда приятнее глазу.

— Не более трёх дней. — Усатый поднялся уже окончательно, вновь тронул шляпу, стиснул в руке свою дубину-трость. — Приятно было, мэм, надеюсь, не в последний раз.

— Да, я тоже надеюсь, что не в последний, — улыбнулась Мамба, подождала, пока стихнут осторожные шаги, и отправилась к себе. Ей отчаянно хотелось есть.

В гостиной уже всё было готово: внимательная горничная, томящийся секретарь, стол, с лихвой накрытый на три прибора. Не хватало только хозяина дома, чёрт бы его трижды побрал.

— И что у нас сегодня? Надеюсь, не грицы[66]? — хмуро пошутила Мамба, посмотрела на часы, выругалась про себя, села. — Ну, спасибо Тебе, Господи, что напитал. От щедрот Твоих. Аминь. Ну, с Божьей помощью…

Ели по преимуществу молча, общий разговор не клеился — горничная подавала, секретарь смиренно жевал, Мамба смотрела то на пустое кресло, то на старинные часы, то в свою тарелку. Наконец после яблочного пирога и маисовых оладьев с клюквенным сиропом она скомкала салфетку и удалилась наверх, в свои личные апартаменты.

…Ну так и есть. Из-за дверей спальни раздавался оглушительный храп. Казалось, там околевала артиллерийская лошадь.

«Такую твою мать! — Мамба вошла, нахмурилась, качнула головой. — Ну вот опять. Верно говорят белые: горбатого только могила исправит…»

Выражаясь современным языком, это была картина маслом: дрыхнущий в одних подштанниках Абрам, разбросанная одежда, на комоде шприц, стекляшки, жгут, фетровая, с грязными полями шляпа. Как ни силён был сын Большой Пантеры, его вновь победил проклятый дух цветка. Победил уже в который раз.

— Эх ты, великий воин… — Мамба укрыла Абрама пледом, собрала с пола вещи, тяжело вздохнула. — И почему ты такой беспросветный дурак?..

И что, спрашивается, не сиделось ему, не жилось на зелёной Ямайке? Солнце — почти как дома, негры — сплошь из дружественных племён, законная жена — и сама на панель не идёт, и тебя от сахарной плантации избавила… Она провидица, она ворожея, она избавительница от всех напастей. Причём такая, что от клиентов отбоя нет. Повсюду уважение, радушие и почёт…

Так нет ведь, припёрло ему тащиться в Америку — плясать танец смерти плохим белым людям. Плясал отважно, дослужился до сержанта, получил медаль Почёта из рук самого генерала Гранта[67]. Однако в битве при Нэшвилле был нешуточно ранен, чудом сохранил ногу и в итоге привёз домой «солдатскую болезнь»[68]. Со всеми её скверными последствиями — пьянящий дух красного цветка прочно обосновался у Абрама в душе. Под действием морфина Мбилонгмо становился задиристым и драчливым, лез напролом и, не слушая доводов рассудка, принимался плясать танец смерти всем плохим белым. В такие дни его снедала мрачная злоба, он ненавидел буквально всех, кто его окружал, и лишь Мамба умела с ним совладать. Видят Боги, сколько раз она выручала его, отмазывала от тюрьмы, а может, и от суда Линча?.. Каждый раз, опамятовавшись, Мбилонгмо клялся — страшно, на крови, — что это в последний раз. Однако потом всё повторялось. Пока Мамба со скорбью не поняла, что могучего Мбилонгмо уложил на обе лопатки дурманный красный цветок. И с этим нужно было что-то делать. Делать решительно и скоро. Пока ещё не поздно…

— Ладно, спи, дурачок. — Она подоткнула Абраму одеяло, пошла было из комнаты, но в дверях задержалась и пообещала ему: — Я что-нибудь придумаю. Придумаю обязательно…

Тамара Павловна. Добрый волшебник

Ей не пришлось размахивать аварийным треугольником, постепенно терять веру в человечество и бросаться под колёса автомобилю ДПС. Боженька, явно пребывая в неплохом настроении, сотворил чудо.

Почти немедленно в автомобильной реке замигал поворотник и на обочину съехала беленькая «семёрка».

— Что случилось?

Из окна выглядывал человек, при взгляде на которого Тамара Павловна сразу вспомнила Чечню, а Робин Доктороу, содрогнувшись, подумал о теракте в лондонском метро. И их вполне можно было понять: человек в «Жигулях» оказался смуглокожим, черноволосым, бородатым и горбоносым. Классическое «лицо кавказской национальности».

— О, сам вижу, — присмотрелся он к раскляченному «Патриоту», а потом вдруг улыбнулся, и его лицо словно озарил внутренний свет. — Ну что, не хочет? Не едет?

— Да, — виновато кивнула Тамара Павловна. — Не заводится, хоть ты тресни. А ведь совсем новенький, не поверите, вчера только купила…

И с чего она взяла, будто лицо кавказской национальности — это либо террорист, либо аферист, либо «апельсин» — фальшивый вор в законе? На худой конец, спекулянт с рынка? Меньше, наверное, надо в Первопрестольную ездить…

— Ай, нехорошо, — снова улыбнулся бородач, окончательно припарковал «Жигули» и занялся зловредным «УАЗом». — Ну что, машинка, зачем капризничаешь? Судьба это твоя — ехать. А от судьбы не уйдёшь. — Похлопал «Патриота» по крылу и негромко попросил Тамару Павловну: — Пожалуйста, попробуйте ещё разок.

— Пожалуйста…

Она забралась в кабину, и стартёр бесплодно застрекотал. Тем не менее Тамара Павловна почему-то успокоилась. Сейчас всё наладится. Всё будет хорошо.

— Не вылезайте, оставайтесь за рулем. — Бородач нырнул под капот, запустил руки в маслянистые недра, немного покопался и снова велел пускать. — Вай, искры нет! — обрадованно сообщил он Тамаре Павловне, и она улыбнулась в ответ. Добрый самаритянин принёс из «Жигулей» пробник и принялся решать техническую загадку, ласково, как напроказившему ребёнку, выговаривая «Патриоту»: — Да, брат, с искрой у тебя какие-то нелады… Так, напряжение есть… и здесь есть… Странно. Куда же ты искру, брат, подевал? Это что ещё за гадость? А, блокирующая цепь… Так, теперь всё понятно. — Он с силой рванул что-то рукой, словно выдирая сорняк, и неспешно разогнул спину. — Ну что, уважаемая, пускаем движок?

— Да? — недоверчиво («Что?.. Уже?.. Не может быть! Техпомощь, эвакуатор, ночёвка…») покосилась Тамара Павловна, повернула ключ и даже вздрогнула от неожиданности — двигатель послушно загрохотал.

Незнакомец прихлопнул капот, заполировал рукавом пятнышко, оставленное масляными руками, и подошёл к водительской дверце:

— Ну вот, уважаемая, летите. Машина — зверь!

У него были миндалевидные южные глаза, большие, карие, очень красивые. И вообще он отчётливо напоминал падишаха в изгнании. И смотрел, как положено благородному падишаху, мудро и с состраданием.

— Ох, спасибо. — Запасливая Тамара Павловна выхватила из коробки рулончик бумажных полотенец. — Вот, возьмите… А что там было-то? До Пещёрки доеду?

— Доедете. Блок сигнализации накрылся, всего-то делов, теперь будете машинку ключиком запирать. — Незнакомец тщательно вытирал пальцы, длинные, сильные, удивительно изящные. С такими пальцами не под грязным капотом возиться, а гладить красавца-коня, ласкать драгоценную рукоять сабли. — А накрывшись, заблокировал цепь зажигания. Один провод, и всё.

Вот тебе и хвалёный отечественный «Трезор». Неизвестно ещё, как бы он устоял против жуликов, позарившихся на «Патриот». Зато самого «Патриота» взял мёртвой хваткой за глотку. Во всю стригущую челюсть, клыками с бритвенной кромкой[69]. Ну да у нас на любую хитрую гайку найдётся болтик с резьбой…

— Ещё раз спасибо. — Тамара Павловна вновь почувствовала себя на пороге той пещёрской гостиницы. — Как мне вас отблагодарить?

И потянулась к сумочке, где лежал кошелёк.

— Да ладно вам. — Лицо бородача вновь озарило тёплое черноморское солнце. — Вы бы разве за деньги меня из канавы тянули? Езжайте себе с миром. Будет небу угодно, может, ещё свидимся…

Из песни слова не выкинешь! Тамару Павловну посетила кощунственная мысль дать ему свою визитную карточку, но она тут же поняла неошибающимся профессиональным чутьём: незнакомцу её услуги отнюдь не нужны и в ближайшие сорок лет навряд ли понадобятся. Ну просто не может мужчина так улыбаться, если дома его не ждёт прекрасная женщина. Прекрасная и любимая…

— Ну тогда огромное-преогромное спасибо. От всей души! — И Тамара Павловна сделала знак джентльменам, стоявшим в сторонке. — Поехали!

И «Патриот» бодро зашуршал гравием. Не «Бентли», не «Ягуар» — и не надо, главное, катился вперёд и больше останавливаться не собирался! Исчез в зеркале красно-белый комплекс заправки, уплыли за поворот припаркованные «Жигули»…

Тамара Павловна и англичане

Неожиданная встреча

Впереди с просёлка вырулил большой самосвал и потащился по дороге, точно на похороны, почти со скоростью пешехода. Тамара Павловна с ужасом задумалась о перспективе обгона, но тотчас спохватилась и даже обрадовалась — увидела сплошную осевую, пересекать которую себе позволяют только безбашенные лихачи. Ну и ещё депутаты, генералы, олигархи, федералы, ответственные работники госаппарата… и прочие обладатели «непроверяек». Вскоре на шоссе образовалась колонна, которую возглавлял труженик-самосвал. Его кузов был до краёв наполнен тяжко колыхавшейся массой. Вот так наша голь, которая на выдумки хитра, порою перевозит бетон. Его густо смешали с гравием и попросту вылили в ржавую трёхкубовую ёмкость. Такой вот современный вариант таскания воды решетом. Ещё спасибо водителю, изо всех сил державшему плавный ход, иначе на асфальт, на ехавшие сзади машины не время от времени плескало бы, а натурально лилось. Зрелище этого, в общем-то невинного, российского разгильдяйства так поразило английских джентльменов, что они подавленно вжались в кресла. Правду говорили им близкие, напуганные перспективой этой поездки, — Тартария, Сибирия, those Russians…

Плохо они знали русских. Слева-спереди вдруг страшно заревели, заморгали дальним светом и принялись экстренно тормозить. Позади же слева рявкнули сиреной, завизжали шинами и, перепрыгнув сплошную, пристроились в хвост «Патриоту». Это какой-то идиот на микроавтобусе «Форд-транзит» затеял было обгон, не рассчитал дистанцию и чудом разминулся со встречным фургоном, выплывшим из-за самосвала.

Разъезжаясь, водитель фургона что-то яростно проорал, дал по ушам клаксоном, успел показать кулак.

«Истинно, истинно», — дружно закивали участники движения, а у кого были рации, без стеснения высказались вслух:

— Таких на осину надо без суда и следствия…

Водитель «Транзита» — насколько позволяли видеть затемнённые стёкла — с презрением отвернулся. Отвечать? Кому? Этому быдлу?

Одной Тамаре Павловне было не до участия в дорожных конфликтах. Она стала потихоньку тормозить, ибо впереди показался переезд через рельсы. С неказистой будкой, полосатым шлагбаумом и автоматическими заслонами. Проезд был закрыт. Со стороны Пещёрки медленно полз нескончаемый товарняк. По многолетней привычке Тамара Павловна принялась считать вагоны, хотя привычка была, конечно, бессмысленная. И уж в особенности, если считать не сначала.

Поезд кончился на сорок втором вагоне. Перестук колёс начал отдаляться, сигнальные звонки умолкли, и шлагбаум нехотя пошёл вверх. Колонна тронулась.

Через рельсы ездили все. А вот как надо это правильно делать, чтобы и в реальную беду не попасть, и гаишники не привязались, знают очень немногие. Вам следует непременно обождать, пока предыдущая машина не выберется с путей и не удалится от них на расстояние, позволяющее выбраться вам. И тогда только стартовать. Попробуйте это проделать на переезде, в котором хотя бы десяток железнодорожных колей, а сзади напирает нетерпеливая очередь. Да вас на том самом шлагбауме и повесят.

Тамара Павловна двигалась позади самосвала, тихо ругаясь сквозь зубы и держа, как ей казалось, вполне подобающую дистанцию. Увы, ей это только казалось. Она поняла это в тот момент, когда ветеран долгостроя угодил в колдобину. В дело сразу вступили фундаментальные законы физики, и бедному «Патриоту» досталось с ведро тягучей жижи из кузова. Прямо на лобовое стекло.

Тамара Павловна судорожно затормозила — на переезде не на переезде, всё равно не видно ни зги! Пока она искала ручку стеклоочистителя, за кормой «Патриота» раздалась музыка властных сфер. Элитный товарищ на «Форд-транзите» опять возмущался быдлом, загородившим дорогу.

«Ах ты, урод! — Тамара Павловна по сложной ассоциации вспомнила своего надёжу-генерала, неожиданно успокоилась и включила стеклоочиститель. — Вот скажи мне хоть что-нибудь, клоун недорезанный, живо встанешь по струнке…»

Дворники не помогли, стало только хуже. Делать нечего, Тамара Павловна открыла дверцу и выпрыгнула наружу — отскребать.

Сирена позади смолкла, и в поле зрения возник колоритный мэн. Его дрожащее от гнева лицо, лихо повязанная бандана и книжица-удостоверение в руке были одинаково красными. А голос! Собственно слова и интонации были типа наши, но с отчётливым иностранным акцентом:

— Чьёрт побъери! А ну-ка, живо с дороги! Чьёрт побъери!

Вот такие обладатели очень страшных удостоверений встречаются в наше время на российских дорогах.

— Что-что? Не расслышала, — зловеще сузила глаза Тамара Павловна, но к решительному, главным калибром, отпору перейти не успела: рядом с ней совершенно неожиданно материализовался Робин Доктороу.

— Генри Малкольм Макгирс! Немедленно прекратите! — рявкнул он по-английски, и его палец упёрся прямо в грудь представителю власти. — Ваш дядя в гробу переворачивается от стыда! Немедленно извинитесь перед леди!

Что за метаморфоза постигла добродушного Ватсона! Его спину распрямила выправка потомственного воина, жёсткие усы распушились, глаза горели праведным гневом. Вот-вот выхватит прямо из воздуха шпагу и бросится в бой за попранное достоинство дамы!

— Бог мой! — Тот, кого он назвал Генри Малкольмом Макгирсом, словно на фонарный столб налетел. — Сэр Робин? Вы?! Здесь?! Да ещё вместе с профессором О'Нилом?..

С его лица отхлынула краска, глаза округлились, а подбородок утратил властную тяжесть и как будто втянулся. Казалось, посреди российского переезда ему явилось матёрое привидение из английского замка. Однако выучка не подвела — он справился с собой и перво-наперво отвесил Тамаре Павловне чопорный поклон:

— Извините, леди. Нервы из-за двух контузий ни к чьёрту. Позвольте…

И, сдёрнув бандану, принялся чистить заляпанный лобовик «Патриота».

Тамара Павловна молча смотрела, как на заляпанном раствором стекле возникало что-то вроде смотровой щели.

— И вы простите меня, сэр. — Это относилось уже к хмурившему брови Доктороу.

Генри Макгирс смотрел на него, как непутёвый ученик на строгого, но обожаемого учителя. Который всё поймёт, всё простит…

— Ладно, довольно слов, — наконец подобрел Доктороу. — Разговор у нас с вами, Генри Макгирс, ещё впереди. Извольте неукоснительно следовать за нами. — Знаком отослав его, он забрался в «Патриот» и обратился к О’Нилу: — Будьте так любезны, сэр, спросите у нашей дамы, в состоянии ли она ехать дальше?

Тамара Павловна была в состоянии. Ругаясь про себя матом, она плавно взяла старт, наконец-то перевалила последние рельсы и двинулась по обочине, выглядывая в «смотровую щель» хоть какую-нибудь канаву с водой. Засохнет этот бетон, поди, отдирай его потом вместе с краской…

Следом за «Патриотом» тронулся «Форд», колонна пришла в движение и стала быстро рассасываться. Последней перевалила через рельсы массивная глыба обшарпанного, с заляпанными номерами фургона-рефрижератора, прицепленного к тягачу «Скания». Никто на неё даже внимания не обратил. А зря! Оказался бы поблизости Семён Богданович Песцов, тот бы уж точно крякнул от удивления и восхищённо выругался, вспоминая девушку Нюру, её братца Федю и всё прочее семейство из рефрижератора. Из того самого рефрижератора, который, как утверждалось, на безлюдной ночной дороге возле посёлка Ульяновка накрыла ракета. Щас! Вот он, родимый, — спокойно пересёк переезд и с басовитым пыхтением покатил в сторону Пещёрки…

Тем временем Тамара Павловна заметила блеск воды и остановила «Патриота» у замусоренного придорожного болотца, кажется самого дальнего выселка бесконечных пещёрских болот. Следом, захрустев щебёнкой, дал по тормозам «Форд». И сразу смолкли птицы, дрогнули в ожидании худшего камыши… Природа, казалось, на миг застыла в ожидании — что ещё взбредёт в головы её венцам? Будут поджигать? Вырубать? Осушать?.. Однако ничего особенного не случилось. Робин Доктороу отошёл в сторонку и увёл с собой Генри Макгирса, а Тамара Павловна вытащила складное ведёрко и вместе с О’Нилом попыталась избавить «Патриота» от цементной коросты. Особый блеск навести они даже и не пытались, но работа спорилась плохо. Нужно было лить и лить воду, а много ли её начерпаешь из болота — что в лёгких босоножках, что в дорогих импортных штиблетах?..

— Похоже, это портландцемент. — О’Нил критически оглядел рукава своей кремовой рубашки. — Если он будет засыхать, он будет увековечить ваш джип.

— Да уж, ждать не будем, — согласилась Тамара Павловна, яростно возя лопухом по ветровому стеклу. — Будем долбить.

Удивительно, но ею владело какое-то весёлое вдохновение. Сперва антифриз, потом сигнализация с зажиганием, теперь вот этот цемент. Как там его, портландский. Бог троицу любит, так что больше уже ничего не произойдёт. Не имеет права произойти. А там Пещёрка. Гостиница «Ночной таран». Васенька…

Англичане. Разговор по душам

И тут, словно в ответ на её мысли, на обочине остановилась третья машина. Уже знакомая беленькая «семёрка». И из машины, разминая ноги, вышел бородатый кавказец.

— Вай, — сказал он, — барэв, давно не виделись. Позвольте, я помогу…

Открыл багажник и принялся натягивать бахилы от общевойскового костюма. Потом влез в болото, О'Нил передал ведёрко с водой, Тамара Павловна взялась за веник… и через каких-нибудь десять минут с цементом было покончено. Решительно и бесповоротно. «Патриот» отделался лёгким испугом — несколькими отметинами на стекле и капоте. Но ему было грех жаловаться: у джипа должность такая, царапины принимать.

— Похоже, карму чистить надо. Таким вот веничком, — улыбнулась Тамара Павловна незнакомцу. — Вы сегодня прямо наш ангел-хранитель!

— Да какой я ангел, уважаемая, — отмахнулся бородач и вновь одарил её лучиками щедрого горного солнца. — С «жуками» на лобовом стекле не тяните, езжайте в сервис. Промедлите — расползутся, загубите триплекс. Ну, счастливо, летите…

Как-то очень по-доброму кивнул, напутственно махнул рукой и, сверкая мокрыми бахилами, двинулся к своей «семёрке».

Пока всё это происходило, около «Форда» шёл крупный, по душам, разговор.

— Сэр Генри, что с вами случилось? — В голосе Робина Доктороу слышалась душевная боль. — Видел бы вас покойный лорд Эндрю…

— Сэр Робин, вы совершенно правы, я низко пал. — Его собеседник шмыгал носом, как провинившееся дитя. — Но это Россия. Здешняя жизнь заставляет творить ужасные вещи. Вы здесь всего сутки, так что не спешите судить меня… Как мне хочется всё забыть, снова стать маленьким, вернуться в детство… Помните, дорогой сэр Робин, чудный запах хвои, пудинги тётушки Мэри и ту огромную красную пожарную машину, что вы мне подарили на Рождество? Она мне снится, вы не поверите, почти каждую ночь. Красная пожарная машина. Вот с такой водяной пушкой. Вот с такими колёсами…

Голос Макгирса прервался, голубые глаза блеснули подозрительной влагой.

— Генри, мальчик мой, — сменил гнев на милость Робин Доктороу, — нам всем так недоставало тебя. И мне, и тёте Мэри-Энн, и твоему дяде лорду Макгирсу, упокой Господь его бедную душу…

Они крепко обнялись. На этом с сантиментами было покончено.

— Так вот, твой дядя… — Робин Доктороу взял себя в руки и мягко, но решительно отстранился. — Тебе ведь, полагаю, известно, что он принял страшный и мученический конец…

— О да, — всхлипнул Генри Макгирс. — Мне сразу позвонил этот ваш поверенный, Чарльз Грэхэм.

— Вот как! — Доктороу кивнул. — Но ты не знаешь главного. Лорд Макгирс, этот благороднейший человек, перед смертью простил тебя и завещал всё движимое и недвижимое имущество не Королевскому обществу защиты птиц[70], как сулился, а вам, сэр Генри Малкольм Макгирс, девятый барон Сауземптонский. И родовое имение, и доходные дома, и банковские активы, и недвижимость в Глазго. Равно как и сталелитейный завод в Манчестере, шахту в Ньюкасле и судостроительную верфь в Ливерпуле. Вы, мой мальчик, теперь богаты. Смертельно богаты, я бы сказал.

В его голосе не было ни капли зависти. Он ходил возле этого богатства всю жизнь. И рук, слава Богу, не замарал.

— Вот это здорово! — обрадовался Генри Макгирс и, вновь расставшись с имиджем сдержанного англичанина, как-то очень по-варварски захлопал себя ладонями по груди. — Куплю первым делом десять… нет, двадцать пожарных машин в свою часть. Откуда начинал. Вот капитан Облтон будет доволен… А потом… — Он вдруг запнулся, умолк и посмотрел на Доктороу. — Сэр… пожалуйста, примите хотя бы верфь. Ну ту, в Ливерпуле. Помните, как мы пускали кораблики в парковом пруду? Мой назывался «Шотландия», а ваш носил имя «Кромвель»…

Голос молодого лорда вновь задрожал.

— Благодарю вас, сэр Генри, и не сердитесь на меня за отказ. Эту верфь сэр Эндрю завещал вам, рассчитывая, что вы сумеете воздержаться от поспешных решений, — слегка поклонился Доктороу. — К тому же великодушный лорд отнюдь не забыл меня в завещании. По моему скромному разумению, он был даже слишком великодушен…

— О, я нисколько не хотел вас обидеть, — расстроился Генри Макгирс. — Я совсем одичал в этой России. Пью неразбавленную водку, встречаюсь с падшими женщинами, а читаю исключительно служебные материалы…

— Не смейте говорить так о России! — Голос Робина Доктороу снова стал резким. — Не валите с больной головы на здоровую! Вы уже второй раз порываетесь облить грязью великий народ! В любой стране и при любом режиме можно остаться человеком, и за сутки в России я вполне в этом убедился. Если вы считаете, что одичали, это не кто-то вас «одичал», вы сами это над собой сотворили!

Некоторое время оба молчали. Молодой Макгирс покаянно смотрел в землю, а Доктороу, глядя на него, гадал, не размышляет ли баронский наследник о славянском наследии самого Доктороу и не видит ли в нём причину, могущую вызвать такую горячность.

Однако когда Макгирс поднял голову, то заговорил совсем о другом:

— Посоветуйте, сэр… Может быть, профессор О'Нил примет от меня ливерпульскую верфь? Чтобы иметь постоянный доход и возможность сосредоточиться только на математике?..

— Сэр Генри, выбросьте эту мысль из головы. Вы поняли? Профессор О'Нил неплохо живёт и без вашей судостроительной верфи, — твёрдо ответил Робин Доктороу. Он уже видел, что Генри так и остался в душе ребёнком, а значит, с ним ещё предстояло возиться и возиться. — Кстати, мальчик мой, мы сюда приехали не только из-за вас, у нас имеются в России и другие дела. Мы должны увидеть русского профессора Наливайко и кое-что передать ему в приватном порядке. Кстати, его уважаемая супруга очень уверенно управляется с внедорожником…

Если он думал, что молодой лорд ахнет и побежит приносить леди Наливайко дополнительные извинения, его ждало разочарование.

— Так вот оно что. — Ребёнок, радовавшийся пожарной машине, вдруг испарился, глаза Генри Макгирса стали пронзительными и злыми. — И, бьюсь об заклад, путь ваш лежит в локальный город Пещёрку!

Вот тебе и впечатлительный меланхолик! Перед Доктороу стоял человек, привыкший мыслить логически. И логика его была безжалостна и опасна.

— Ну да, сэр Генри, мы едем в Пе… счъёрку, — удивился эсквайр и как-то по-новому посмотрел на собеседника. — А как вам удалось…

— Очень просто, — перебил новоиспечённый барон. — Некий профессор Наливайко проходит у нас в оперативных материалах. Фамилия не самая экзотическая, но и не Иванов, не Сидоров, не Кузнецов[71]. Как по-вашему, много ли известных учёных по фамилии Наливайко кормит комаров в здешних болотах?

— Господи, сэр Генри, да чем вы там занимаетесь, в этой вашей секретной службе? — всплеснул руками Доктороу. — Профессор Наливайко, этот русский Резерфорд, у них в оперативных материалах проходит! Простите, мальчик мой, но это воняет…

На душе у него сделалось гадостно — что же это творится-то, Господи? Лорд, сын барона, стопроцентный англичанин… и какие-то там оперативные материалы. А ведь до чего славный был мальчик! Мог бы заниматься конным поло, как принц Чарльз, или за птицами наблюдать, как шведский король…

— Увы, сэр Робин, вы совершенно правы, воняет. Всё это чистой воды дерьмо. — Генри Макгирс вздохнул и, как бы вспомнив о чём-то, посмотрел на часы. — Однако время не ждёт… Давайте отложим разговор до Пещёрки. Я помогу вам разместиться в гостинице, там и поговорим.

Пока Доктороу силился сообразить, почему для размещения в гостинице необходима помощь майора секретной службы, сэр Генри кивнул ему и ушёл к своему «Форду».

Словно приветствуя его, в машине чуть опустилось одно из тонированных стёкол, и в щель поплыла струйка сигарного дыма. Пассажира нельзя было разглядеть. Лишь тёмную кожу пальцев и яркий маникюр на ногтях.

— Расторопный майор, такую мать!.. — сдержанно возмущалась Мамба десятью минутами ранее. Запылённое стекло не только лишало красок весь мир, но и чудесным образом отнимало вкус у сигары. — Посадил в таратайку, все кишки вытряс, в какие-то дебри завёз… Чуть аварию не устроил… А теперь ещё лясы точит с этим белым хмырём!

Ругнувшись, она стала было отклеиваться от сиденья, думая если не призвать майора к исполнению долга, так хоть ноги размять… и внезапно замерла, а потом со всей силы вжалась в спинку кресла:

— Holy shit!

Там, снаружи, из белого автомобиля модели шестидесятых годов выходил мужчина. Рослый, гибкий и крепкий, похожий на арабского полководца, готового дать отпор крестоносцам. В общем-то ничего уж такого особенного… но лишь на взгляд обычного человека. Мамба, которая обычным человеком ни в коем случае не была, видела правду. Мужчина, без сомнения, был Посвящённым. Причём Посвящённым из Старшей колоды. Достоинство его определить было нельзя, только то, что оно было очень высоким. Может, и вообще, что называется, выше крыши. Даже если крыша принадлежит Эмпайрстейт-билдингу.

«Вот это да! Козырный, — вздрогнув, оценила Мамба. Помрачнела, задумалась, искоса глянула на Абрама. — И что ему в здешних лесах?»

Абрам не ответил. Он спал.

Англичане. Пещёрка

Номер в пещёрской гостинице настроил Робина Доктороу на философский лад. Ни ванны с наклейкой «стерильно», чтобы смыть усталость и пыль дальней дороги, ни телевизора, работающего от спутниковой тарелки, чтобы узнать, не произошло ли чего в мире за время поездки. Доктороу знал, что на самом деле обеспечить этим постояльцев не так уж и сложно, если, конечно, ты хочешь, чтобы они когда-нибудь снова у тебя остановились.

Оставалось предположить, что хозяева «Ночного тарана» не были заинтересованы в возвращении своих гостей. Сперва это показалось Доктороу непостижимым. Потом он вспомнил, что Пещёрка покамест не фигурировала ни в каких туристических святцах. Это он установил ещё дома, сразу после разговора с леди Тамарой. Ну а там, куда не заглядывают туристы, пятизвёздочные отели редко встречаются.

«Пятизвёздочные — ладно, но бойлер для горячей воды в подвале можно было поставить? Жидкое мыло купить? Туалетную бумагу, наконец?..»

Выйдя в коридор, он увидел профессора О'Нила, запиравшего свой номер.

— Вы, случаем, не знаете, где сэр Генри? — спросил Доктороу, ожидавший молодого барона для серьёзной беседы.

— Он внизу, на парковке, — ответил О'Нил. И добавил фразу, от которой у Доктороу сразу потеплело на сердце: — Помогает леди Тамаре с автомобилем.

Когда они спустились на парковку, мелкий тюнинг уже подходил к концу. Наследник миллионного состояния как раз приклеивал последнюю полоску скотча, а Тамара Павловна складывала в сумку последние мелочи, извлечённые из обжитого было бардачка. Естественно, прежде, чем лично браться за дело, Макгирс посетил вместе с леди Наливайко местные предприятия автосервиса. Увы, для гарантийного ремонта «Патриота» они оказались не лицензированы. Возможно, пещёрские Кулибины и сумели бы реанимировать увечный стеклоподъёмник, но всю прочую гарантию Тамара Павловна потеряла бы безвозвратно. На это она пойти не решилась. Мало ли какая болячка выявится у автомобиля назавтра, опять же крестовина, коробка… и потому зияющий проём на месте сгинувшего стекла попросту заклеили пластиком. Для этого Макгирс раскроил ножницами плотный иссиня-чёрный пакет с надписью белыми буквами: «Россия — страна возможностей».

О том, что машина, и так оставшаяся без сигнализации, окажется вконец беззащитна перед лицом злоумышленника, беспокоиться, по его мнению, не следовало. Пещёрские жулики и пьянчужки могли ещё позариться на магнитолу или потырить забытый в бардачке кошелёк, но угоны здесь случались исключительно редко. Да и то большей частью по ходу криминальных разборок.

Уж что-что, а ситуацию с преступностью в райцентре Макгирс знал хорошо.

— Спасибо, юноша, вы реабилитированы, — улыбнулась Тамара Павловна, пожимая руку молодому барону. — Пойду поищу штаб-квартиру экспедиции. На вахте сказали, она на нашем этаже.

— На вахте? — удивился О’Нил.

Пришлось пояснить:

— На ресепшене.

Робин Доктороу вежливо поклонился даме и мягко, но очень решительно взял за рукав Макгирса:

— Итак, сэр Генри, вы уже уладили свои дела?

Прозвучало немного двусмысленно. Говоря об улаживании всех дел, обычно имеют в виду написание завещания и возврат последних долгов накануне смертельно опасного предприятия. Доктороу только хотел поспешно добавить «…с вашими пассажирами», но не понадобилось.

Со второго этажа гостиницы сквозь распахнутое окно долетел гневный голос:

— Это не гостиница! Это даже не псарня, потому что собак в таких условиях только на корейском рынке содержат[72]! И майор твой — мокрица в кедах, а не секретный сотрудник… Давай, такую мать, договаривайся на завтра, не то я сама за дело возьмусь!

Макгирс выслушал это, не дрогнув ни одним мускулом. Если Робин Доктороу что-нибудь понимал, его подопечный раздумывал не о «мокрице в кедах», а о том, куда могла звонить темнокожая иностранка.

— Я помню, сэр, мы хотели поговорить, — кивнул он затем. — О моей жизни вообще… и о профессоре Наливайко.

Видно было, как лихорадочно он просчитывал варианты, как отчаянно боролся с собой. Соприкоснувшись хоть раз, потом очень трудно отмыться от пропусков, допусков, государственных тайн, ужасающих секретов и инквизиторских статей. Захочешь уйти, и незримая рука может мигом перекрыть кислород.

Робин Доктороу отлично понял его состояние. Он заглянул ему в глаза и твёрдо спросил:

— Генри, мальчик мой, на кого ты так хотел походить в детстве? Надеюсь, не забыл?

Спросил как учитель ученика, заставляя вернуться во времена, когда ещё плавали кораблики в парковом пруду.

— На сэра Оливера Кромвеля[73], — расправил плечи Макгирс. Казалось, он даже стал выше ростом. — На первого лорда-протектора.

— Ещё раз — и погромче, — придвинулся к нему Доктороу. — Я плохо расслышал!

— На сэра Оливера Кромвеля! — не опустил глаз Макгирс. — На первого лорда-протектора!

— Ну так будьте на него похожи! — Доктороу положил Макгирсу руку на плечо и с неожиданной силой тряхнул. — Довольно колебаний, сделайте выбор и следуйте принятому решению. Только помните, что речь идёт о воле барона, о чести вашей семьи и о слове, данном мной и профессором О’Нилом… Чёрта ли собачьего вам в этой службе, от которой за милю непотребством разит?

И Генри Макгирс, девятый барон Сауземптонский, решился. Он начал рассказывать — сперва вполголоса, заикаясь и поминутно оглядываясь. Потом всё увереннее и спокойнее.

Картина вырисовывалась попросту жуткая.

Русский учёный Наливайко, оказывается, после отлучения от официальной науки угодил в дурную компанию. Соратник покойного лорда Эндрю теперь якшался с дезертирами, террористами и ворами. И вместе с этим сбродом успел наворочать таких дел, что на самое ближайшее время против его подельников были запланированы решительные меры. Самого радикального свойства.

Более того, дальнейшее пребывание в Пещёрке представлялось крайне небезопасным. Буквально на днях неподалёку пройдёт специальная операция под кодовым названием «Чистое небо». Её задачи и характер пока никому не известны. Их знает только начальство, увенчанное огромными звёздами. Но если сопоставить просочившиеся слухи, тонкие намёки и случайно брошенные фразы, получается, что надо удирать, как удирало пол-Америки от Мексиканского залива во время атомного кризиса[74].

Удирать как можно дальше и от райцентра, и от доктора Наливайко… Вот так.

А вы — приватное поручение.

— Весёлая история! — проворчал О’Нил, и его бледно-голубые глаза зло блеснули. — Стало быть, «самого радикального свойства»? Не поясните ли?

— Да такие, что радикальнее некуда, — мрачно ответил Макгирс. — При Сталине в России было выражение: нет человека — нет проблемы. И по сей день кое-кто так говорит. И не только в России…

В начале этого разговора ему было страшно. Безумно страшно, так что подкатывала тошнота. Потом наступило что-то вроде освобождения. Ну перекроют кислород, ну убьют, дальше что? Ливерпульскую верфь всё равно на тот свет с собой не возьмёшь…

— Господи Всеблагий, что же это делается? — прошептал Доктороу. — Как богопротивна эта возня! Когда, наконец, предводители наций задумаются о ценности жизни?..

— О нет, сэр Робин. — Генри Макгирс вдруг нервно рассмеялся. — Я не прячусь за углами в чёрной маске и с пистолетом. Я не убиваю людей, я просто пожарник.

— О! Так вам удалось воплотить мечту своего детства?..

— Вы не поняли, сэр Робин. Не «пожарный», а именно «пожарник», — грустно уточнил Макгирс. — Увы, я не езжу на большой красной машине, я, скорее, наоборот… Я поддерживаю огонь и жгу, что мне велят. Следы, улики — всё-всё… Так, чтобы в природе не оставалось даже намёка на компромат! Так, чтобы их как будто вовсе не существовало…

Доктороу задохнулся от ужаса, подумав о мёртвых телах, сбрасываемых в багровые бездны топок. Хладнокровный О’Нил обратил внимание на грамматическое соответствие.

— Кого это «их»? — поинтересовался он и сплюнул далеко, по-хулигански, сквозь зубы. — Пришельцев? Инопланетян? Махатм из Шамбалы?.. Чем эти ваши русские опять грозят цивилизованному миру?

— Не знаю, — честно признался Макгирс. — Но «они» везде. В правительствах, в парламентах, в генштабах… И потому я должен жечь. Всё, что мне велят. Даже беззащитных маленьких зверьков, погибших в тесных клетках от недокорма. А я, — он вдруг всхлипнул и сгорбился, вспомнив несчастных норок с фиктивной зверофермы, — их жечь не могу. Я их хороню. По периметру, вдоль ограды. В русской земле, на которой так много места для могил…

— Сэр Генри, возьмите-ка себя в руки! — сурово и строго проговорил Доктороу. — Не забывайте, что ваши предки хаживали с палашами грудью на врага. Не забывайте, что вы барон и лорд… Итак, сэр, вы с нами? Вы поможете нам найти профессора Наливайко?

У него самого даже не возникло мысли обсуждать с О’Нилом — искать или не искать. Ведь каждый человек стоит ровно столько, сколько стоит данное им слово. Именно этим измеряется джентльмен.

— Да, сэр Робин, я с вами, — ответил Макгирс. — Я хочу ездить на пожарной машине, а не давать поводы к её вызову… Мне только нужно вернуться на базу, влезть в компьютер и узнать последние координаты дурной компании Наливайко. Если не случится никакого форс-мажора — не посыплются кирпичи на голову, как говорят русские, — вернусь часа через три.

И чёрт с ним, если так и не придётся воспользоваться унаследованными деньгами. Честь важнее.

— Мальчик мой, — с чувством отозвался Доктороу, — другого ответа я от вас и не ждал.

Колякин. Страшный сон

Вообще-то, Колякину сны снились редко. И уж ночными кошмарами он не страдал никогда. Но в эту ночь ему приснилось такое, что кошмаром назвать не поворачивался язык, тут следовало подобрать другое, гораздо более масштабное слово. Какие там надвигающиеся смутные силуэты, какой поезд, с пути которого никак не унесут вдруг ставшие ватными ноги!.. Это всё чепуха, следствие неудачного положения головы на подушке, — начхать и забыть. Да и не был Колякин такой чувствительной барышней, которую выведут из равновесия случайные игры спящего разума. Но сегодняшнее!..

Во сне он приехал на свиноферму…

Если бы камера снимала в этот момент его лицо на подушке, мегапиксели точно запечатлели бы на нём выражение умиления и совершенного счастья.

Однако потом внезапно распахнулись ворота и появилась ветеринарная служба, сопровождаемая каким-то незнакомым ОМОНом. «Африканская чума, — объявили встревоженному Колякину. — Ваше поголовье должно быть уничтожено»[75].

И начался фильм ужасов. Да не тот проходной, полупародийный, где толпами бегают ожившие мертвецы, а высококлассный, от которого по-настоящему страшно. Не подействовало ни майорское звание, ни иные обстоятельства, официальные и не очень, ни даже предложение денег. Колякину, пытавшемуся кого-то остановить, заломили руки и пристегнули наручниками к забору, а ветеринары с силовиками повели себя точно фашисты на захваченной территории. Взрослым свиньям сделали какие-то уколы, выволокли бесчувственные туши во двор, облили бензином… Уколы оказались хилые — в дымном пламени вскидывались визжащие тени, ковш экскаватора опрокидывал их обратно в костёр и придерживал там, пока не прекращали визжать. Колякин внятно различил страшный предсмертный крик Карменситы… А на маленьких поросят инъекций даже не тратили — ловили по одному, по два, несли наружу и закидывали в огонь. Колякин бился возле забора, кричал что-то невнятное, чувствовал, что седеет, и ничего не мог сделать. Только отмечал здравой частью рассудка, что рожи у ветврачей и омоновцев как-то странно искажались, меняя человеческие черты на более хищные, страшные, лишённые привычной мимики и эмоций…

Что уж тут говорить — проснулся майор в ледяном поту. Выпрыгнул из постели, постоял, трясясь, босыми ногами на холодном линолеуме и понял, что вечером крепко задумается, прежде чем вновь опустить голову на подушку.

С тех пор минуло несколько часов. Жуткий сон, как это обычно бывает, несколько поблёк, отодвигаемый из сознательного в бессознательное дневными заботами и делами. Другое дело, что Колякин твёрдо положил себе непременно заехать на ферму, погладить тёплый пятачок Карменситы — его любимице, кстати, вскоре предстояло вновь обзавестись полосатым потомством — и с чистой совестью вытереть лоб: «Ф-фух, и приснится же такое…»

Однако пока до этого было ещё далеко.

«А ведь прав был Гоголь. Ох прав… — Колякин затормозил перед очередной ямой, переключил передачу и в облаке густой пыли покатил вперёд. — Небось классиком даром не назовут…»

Зелёная «четвёрка» тащилась по бугристому, с провалами, как от авиабомб, грейдеру. Колякин возвращался со станции железной дороги, откуда, хвала Аллаху, его жена с дочками благополучно отбыли в Бийск, к тёще, подальше от Пещёрки и всех творившихся здесь безобразий. Как и присоветовал Федот Евлампиевич Панафидин. Федот Евлампиевич тоже, без сомнения, метил в классики, плевать, что не написал ничего про Тараса Бульбу. Зато видел бы Гоголь, какие у него в запонках бриллианты!

— Ну, так твою и растак, скоро ты кончишься? — обматерил Колякин дорогу, тормознул перед новой ямой… И тут, усугубляя обстановку, проснулся его мобильный телефон. Проснулся так, словно ему тоже приснилось страшное, что-нибудь типа свалки отказавших мобильников и утюжащего тяжёлого бульдозера. Телефон завибрировал и от ужаса затянул: «По тундре, по железной дороге, где мчит курьерский Воркута — Ленинград…» — Фу-ты, чёрт! — Как назло, Колякин не смог сразу вытащить «Нокию», потому что от расстроенных чувств забыл выложить её на сиденье, оставив вместо этого в кармане, а машина как раз кренилась над очередной ямой. Выбравшись наконец на ровное место, Колякин затормозил, порылся в кармане и глянул на светящийся экран. — Да, Гоголь точно был прав…

Звонил его заместитель Балалайкин. И, видит Бог, не к добру. Ведь сказано же было ему — не Богу, а Балалайкину — ясно и понятно, что его, Колякина, нет и не будет, убыл с концами по оперативной части. То бишь вначале на вокзал, потом на свиноферму. Так ведь нет, один хрен звонит. О Гоголь, Гоголь, ты воистину столп…

— Ну что там у тебя, старлей? — нажал кнопку Колякин. Послушал, засопел, нахмурил рыжую бровь. — Значит, говоришь, генерал? Полковник? Рвёт и мечет? Ладно, еду, такую твою мать. Да не твою, Вадик, не твою, я так, фигурально…

Сунул мобильник обратно в карман, выругался напоследок и порулил дальше. Эх, Карменсита…

Оказывается, пока он сажал в поезд семейство, в колонию наведался аж сам генерал. Соответственно, хозяин зоны рвёт, мечет, писает кипятком и желает немедленно видеть майора Колякина.

Вот тебе и тёплый ласковый пятачок, и доверчивые мордочки малышни… Может, как раз на это намекал ему сон? Если так, то, право, намекать можно было и поделикатнее. А то ведь инфаркт недолго схватить.

Майор крутанул руль, объезжая ямину, зацепил колёсами другую, подпрыгнул на сиденье, сбавил ход, и в окошко полезли завихрения пыли. Тащились за окнами хмурые осины, жужжала набившаяся в салон мошкара, в подвеске престарелой «четвёрки» страдала замученная душа. Однако не подвела, зелёная, благополучно доставила Колякина в зоновские пределы. К самому что ни есть серьёзному забору, усиленному по трёхметровому бетонному гребню колючей «егозой»[76]. Антураж дополняли вышки с автоматчиками, здание КПП и недреманные зенки ртутных ламп, щедро установленных по периметру.

«На работу, блин, как на праздник». Майор крутанул «вертушку», миновал караулку, прошёл плац и, поднявшись по ступенькам на крыльцо, отворил дверь приземистого здания администрации.

Начальник зоны полковник Журавлёв находился на месте. В просторном, обшитом дубом кабинете всё было под стать хозяину, кряжистому, заматеревшему. И письменный стол, выдолбленный из цельного пня, и пол, зеркально блестевший мебельным лаком, и плюшевые мохнатые портьеры, и сейф, сваренный из бронеплит от «Т-34», найденного в ближних болотах. На стенах вперемешку висели рога, кабаньи головы, волчьи шкуры и творения упорных человеческих рук, выполненные в стиле античной мозаики. Только материалом послужила не смальта, не керамическая плитка, не благородный камень, а… зубы. Выдернутые твёрдой рукою дантиста человеческие зубы, кариозные и не очень. Ибо художницей была Ирина Дмитриевна, супруга Журавлёва, работавшая в колонии стоматологом. Особенно удался ей портрет российского президента, только, не подумайте плохо, не нынешнего — давнего, за номером первым. Зубы, отображавшие благородную седину, выглядели безупречно-белыми…

— Разрешите?

К полковнику Журавлёву Колякин дышал ровно, по-человечески уважал и совершенно не боялся. Ещё не хватало бояться. Как всякий опытный опер-безопасник, Колякин держал в надёжном месте гору компромата на своего шефа. Если что не так, мало не покажется. И Журавлёв, естественно, об этом догадывался.

— Андрей Лукич, едрёна вошь, ну где тебя черти носят? — Полковник указал на стул. — В самый, блин, ответственный момент. В мгновение, о котором лучше не думать свысока.

С Колякиным он разговаривал строго, но человечно, не дай Бог, чтобы через губу. Мало что опер первый сорт, так ещё и хозяйственник экстра-класса. Кабаком да свинофермой заниматься — это вам не варежки шить. Ну и зачем огорчать курицу, которая золотые яйца несёт? Отчисляет наверх ежемесячно долю честную… и очень немалую. В войсках ведь главное что? Отход и подход к начальству.

— Так ведь, Панкрат Фокич, я по этой, по оперативной части, — глазом не моргнув, соврал Колякин, честно глянул туда, где почти срослись полковничьи брови. — А что, извиняюсь, за момент?

Ибо генерал на своих лампасах вечно приносил, гад, беду. Очередную постановку боевой задачи — поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. А уж свининку-то парную как уважал! Молочного поросёнка сожрать мог в одно лицо. Гречневой кашей фаршированного. Под литр французского «Камю». Сожрать, рыло утереть и не подавиться. Ну нет бы не в то горло попало…

— В общем, майор, слушай сюда, — вздохнул Журавлёв. — И слушай внимательно. Как там этот чёрный? Который негр. Ну тот, по фамилии Бурум.

— Жив, паскуда. — Колякин засопел. — Лежит на больничке как у Христа за пазухой. Уже ходит, гад, и не под себя. Похоже, всё-таки оклемался.

И, точно мало было страшного сна, перед глазами невольно поднялась недавняя явь: изрытая дорога, душный автобусный салон и оборзевшие гопстопники с «калашами» наперевес. А в паханах у них — чёрный по фамилии Бурум. Который должен по идее лежать в гробу, но вместо этого лежит под одеялом, словно ему тут курорт. Вот такая вселенская справедливость.

— Значит, говоришь, оклемался? Ну и ладно. — Полковник снова вздохнул. — К нему из Африки прибыла родня. Старшая сестра и братишка. В общем, велено Буруму устроить свидание. Длительное. На трое суток.

На скуластом лице Журавлёва, заставлявшем вспомнить хорошего ротвейлера, застыла мука. Будто над головой у него висел невидимый дамоклов меч и чья-то властная рука держала шнурок.

— Что?!. — не смог сдержаться Колякин. — Чёрному? Свиданку? Этому урке? Побегушнику? Организатору гоп-стопа? Да они же мне «калашниковым» грозили! Посягали на мою жизнь! Честь попирали! Очко обещали на немецкий крест разорвать!..

— Ну так не разорвали вроде. — Журавлёв третий раз вздохнул, понурился и посмотрел Колякину в глаза. — Ты ведь, Андрей Лукич, не маленький. Не первый год замужем. Понимаешь политику партии. А если партия говорит «надо», комсомол отвечает «есть». В общем, завтра к десяти часам заезжай в пещёрскую гостиницу, забирай негрову родню и вези её сюда, в помещение для длительных свиданий. Хрен с ним, пусть будет день свободы Африки. Нехай общаются. Вы меня поняли, майор?

Ещё бы Колякин его не понимал! Таких гаражей с добром, как у него, у полковника было штук десять, а может, и поболее. Это не считая квартиры на себя, бунгало на сестру, хором на жену и дворца на тёщу. А активы в банке, а с пуд, наверное, рыжья, а кубышка в погребе под бочкой с кислым квасом? Полковник Журавлёв был птицей большого полёта и хотел в основном одного — дотянуть на бреющем до пенсии, забиться в родовое гнездо и сидеть там, не высовываясь, подальше от экономических и политических бурь.

Очень понятное желание…

— Так точно, Панкрат Фокич, у матросов нет вопросов. — Колякин встал, посмотрел на портрет гаранта работы дамы-стоматолога — Ирину Дмитриевну зэки метко прозвали Фрау Абажур[77], — вяло отдал честь и отправился к себе.

— Товарищ майор, за время вашего отсутствия без происшествий, — встретил его Балалайкин. — Ну, если не считать генерала.

Глаза у него были сытые и какие-то снулые, как у обожравшегося кота. Хотелось взять его за шкирку и как следует потрясти.

— Что там по Нигматуллину? — Колякин по-хозяйски сел, изобразил строгий взгляд, положил на стол фуражку. — Ничего новенького?

Честно говоря, ему было сейчас глубоко плевать и на Нигматуллина, да и вообще на всю эту собачью службу, — душу, сердце, голову, селезёнку внезапно переполнила едкая муть. Говорят, примерно так действует запах скунса — не просто вызывает физическое отвращение, но ещё и заставляет видеть в чёрном свете весь мир. Колякин вдруг с убийственной ясностью осознал, что жизнь как таковая не стоила выеденного яйца, что закон — это не закон, а игра в одни ворота, что всё куплено и продано, что справедливости нет — и не стоит надеяться, что хотя бы внуки увидят её. Дулю! Ко времени, когда они родятся и подрастут, всё станет только хуже…

Сразу захотелось выпить, и выпить крепко. Так, чтобы поменьше мыслей. А также и снов.

— Никак нет, — пожал плечами Балалайкин. — Ищем, товарищ майор. С собаками…

Он тоже был явно весьма не прочь выпить. Весьма, весьма.

— Ладно, — махнул рукой Колякин.

Встал, вытащил из недр сейфа дело поганца Бурума. Ну да, так и есть. Точнее, нету. В графе о близких родственниках — никого[78]. Ни старшей сестры, ни младшего брата, с которыми завтра назначено рандеву. Купили, падлы, и генерала, и честь, и совесть, и справедливость, и закон. Всё, сволочи, скупили на корню. Покрыл золотой телец российскую некормленую бурёнку…

Немного странно только, что очередной кусочек России купили негры, а не китайцы. Наверное, разбирали остатки.

Братаясь в душе с куклуксклановцами, Колякин убрал дело в сейф, сел и стал тереть ладонями лоб. Отчаянно хотелось чего-то доброго, светлого и надёжного. Может, к Карменсите поехать?.. Нет, с таким настроем нельзя, свиньи — дело святое. Тогда, может, в «Вечерний звон»?.. Ага, к стукачам, ворам, ублюдкам, новым русским, которых «демократкой» бы в харю, так чтобы вдрызг…

Выход оставался один. Исконно российский. Колякин сконцентрировался на нём и ощутил, как рот наполняет слюна. Он купит литр «Абсолюта», а к нему сала, капустки, малосольных огурчиков. Дома сварит картошки в мундире и… Вот оно, испытанное оружие против лишних мыслей. Мегатонна, после которой в голове не останется вообще ничего.

И вряд ли приснится…

Не в силах оставаться в казённых стенах, он поднялся, сделал круг по кабинету и взглянул на Балалайкина, изображавшего активность:

— Вадик, ты меня уважаешь?

— Я? Вас? — Тот перестал терзать бумагу, вскочил, посмотрел на Колякина как на икону. — Да я, Андрей Лукич, за вас… Глотку. Сонную артерию. Вот этими зубами!..

Зубы у него были так себе, жёлтые, прокуренные, нестройным частоколом. Но, судя по уверенному тону, острые.

— Молодец, ценю! — сурово кивнул Колякин. — Только глотку не надо. И сонную артерию тоже не надо. Просто, если спросят, скажи, что я уехал на встречу с информатором. По поводу вчерашнего «кидняка»[79]. Понял? Повтори.

Балалайкин бойко повторил, Колякин кивнул и вышел из кабинета. Выбрался на воздух, миновал КПП и с наслаждением глотнул свежего воздуха. Близился желанный миг: водочка, закусочка, — а потом никаких мыслей. Предстояло только заехать в Пещёрку, заглянуть в магазин. Колякин, вообще-то, предпочёл бы рынок, но на дворе вечер, все небось убрались по домам. Скоро спустится туман, и тогда какая, к бесу, торговля…

«Ещё селёдки возьму. И сметаны к ней, чтобы залить. И не сало, а шпик. Венгерский, с розовыми прожилками, в красном перце…»

Колякин проглотил слюну, торопясь, влез в машину, привычно повернул ключ и… услышал только ленивое стрекотание стартёра. Двигатель не отзывался. Аккумулятор, похоже, приказывал долго жить.

«Боженька, если Ты есть…» Немного подождав, майор снова повернул ключ зажигания. Результат был тот же.

Водочка, селёдка и ароматный венгерский шпик, только что щекотавший перцем ему нёбо, — вся эта благодать начала вдруг отодвигаться в недостижимую даль.

— Ну пожалуйста, моя девочка, давай. Давай выручай, заводись, помру ведь… — с мукой прошептал Колякин, в третий раз взялся за ключ… и случилось чудо — его услышали на небесах, «четвёрка» ожила, с рёвом тронулась, кашлянула, чихнула… и покатила вперёд.

Колякин благодарно погладил руль и надавил на газ, плюя на скоростные лимиты. Действительно, промедление было смерти подобно. Опустится туман, повиснет молочная пелена — и всё, придётся ползти черепахой. И хорошо ещё, если просто ползти. Здешний туман — штука непростая, того и гляди, свернёшь не туда и вместо вожделенного магазина увидишь перед собой разобранный мост…

Однако ангел-хранитель не оставил майора. Колякин без промаха выскочил на асфальт, вихрем влетел в Пещёрку, описал вокруг памятника дугу и причалил у магазина.

Это почтенное заведение около месяца назад сменило хозяев, вывеску, статус и ассортимент, став круглосуточным. Чувствуя себя победителем, Колякин толкнул дверь, ступая на чистые плитки, в цивилизованное тепло и яркий искусственный свет… Кутить так кутить! Колякин взял не литр «Абсолюта», а два, чтобы уж точно хватило. Не торопясь — а куда теперь торопиться! — выбрал без малого целый свиной бок, осторожно устроил в тележке белый стакан отличной местной сметаны, большую банку селёдки, изрядный контейнер капусты, ведёрце малосольных огурчиков — даже сквозь полиэтиленовые стенки видно, какие хрустящие. Подумав, добавил хлеба, масла и солёного чеснока. Расплатился, перегрузил добытое на заднее сиденье машины, уселся, вставил в замок ключ зажигания, вздохнул, повернул…

Ох, святые угодники! За что?!

Двигатель молчал. Так молчал, словно рывок до Пещёрки был его лебединой песней и последним полётом. Только издевательски хихикал стартёр. Ишь, мол, разбежался. Малосольных огурчиков захотел…

Колякин обречённо вылез из машины, со скрежетом поднял капот, глянул в моторный отсек и содрогнулся. Штатная лампочка, как и следовало ожидать, не горела, свет от витрины падал мимо, ни фонарика, ни переноски у Колякина не имелось. Он видел только, что под капотом было ржаво, масляно и грязно. Какие-либо подробности возможно было различить только ощупью. Ага, притом что по улице серой стеной надвигался туман…

Исполнившись беспросветного отчаяния, Колякин забрался внутрь и всё-таки попробовал запустить непокорный мотор, хотя неошибающееся внутреннее чувство и подсказывало ему: всё, ангел улетел, ничего не получится. И точно. Двигатель так и не ожил.

Вот тебе и розовые прожилки, и огуречный хруст, и шведская бутылочка в отечественной росе…

И кстати, на чём прикажете везти завтра на свидание эту… африканскую чуму? На любимом «Мерсе», до которого сейчас ещё и хрен доберёшься?.. Ага, чтобы генерал узнал? Нет уж, лучше вовсе пешком…

— Господи!.. — прошептал Колякин.

На него ополчилось мировое зло, впереди разверзлась беспросветная чернота, и майор, зажмурившись, с силой ударил кулаком по рулю.

Удар вслепую пришёлся немного не туда, куда направлял его Колякин, и гудок «четвёрки» издал скорбный крик вопиющего в пустыне. Андрей Лукич вздрогнул, поспешно отдёргивая руку, у него перехватило дыхание, а в ушах отдался страшный вопль погибающей Карменситы — тот, из сна.

Однако его опять услышали на небесах. Его, «четвёрку» или Карменситу — не важно, важно то, что произошло новое чудо. Мягко всколыхнулся туман, площадь пропечатали шаги, и появился… Нет, не шестикрылый серафим, а российский страж закона в чине старшего прапорщика. Несмотря на некоторую помрачённость и сновидческий ужас, готовый вторгнуться в явь, Колякин узнал его сразу — это был местный кадр, из райотдела, вроде бы новый участковый. Фамилия у него ещё забавная такая была. Козлодоев? Козлодёров? Козлоклюев? Козлодранов?..

Реальность понемногу возвращалась на место, африканская чума посрамлённой уползала на своё место в закоулках сознания. Ко всем прочим чудовищам.

Участковый тем временем приблизился, постучал по крыше и спросил в открывшуюся дверцу:

— Ну что, земляк? Не едет?

Какая вам ещё субординация поздно вечером, да ещё в тумане.

— Не едет, старшенький, не хочет, — подтвердил майор, вылез из машины и, окончательно плюнув на чины, протянул прапорщику руку. — Ну, привет. Как там подпол Звонов? Папаху ещё не получил?

Настроение стремительно улучшалось. Как всё же здорово, что он не один в тумане. Есть ещё люди вокруг. Вот именно — люди, а не те кошмарные хари, бросавшие в костёр беспомощных поросят…

— Не, не получил. У генералов в Москве свои сыновья, — нейтрально хмыкнул прапорщик, пожал руку майору и хлопнул «четвёрку» по ржавому крылу. — А я тебя по ней сразу признал, ты у нас в отделе инструктаж проводил. Насчёт беглых зэков, мусульманина и негра… Завести попробуешь?

Посмотрел, как Колякин насиловал стартёр, и авторитетно кивнул:

— Жить будет. Это тебе не «Мерин», тут чудес не бывает. Или искры нет, или гореть нечему…

Ловко нырнул под капот, снял провод зажигания, пристроил конец на «массу», скомандовал заводить и почти сразу дал отбой:

— Всё, хорош, есть контакт. То есть искра есть. — Вернул провод на место, снял с бензонасоса шланг. — Давай!

Хихикнул стартёр, из шланга брызнуло, и в воздухе запахло бензином. Вот так, и искра присутствует, и гореть есть чему, а не работает. Значит, одно с другим встретиться не может.

— Карбюратор. Как пить дать — жиклёры, — вынес вердикт старший прапорщик, закрепил шланг и весомо, точно полководец, очертил план боевых действий: — Так, сейчас снимаем его на хрен и двигаем ко мне ужинать. Потом чистим, смотрим уровень и идём ставить железяку на место. Ну а уж дальше — по обстановке… Короче, мне бы отвёртку, плоскогубцы и рожковые ключи, дай Бог памяти, на восемь, на десять и на одиннадцать. Найдёшь?

Он говорил решительно, с явным знанием дела и уверенностью в своей правоте. И правда, как можно не помочь земляку, сослуживцу, однополчанину? У которого с ним что кровь, что служебное удостоверение одного цвета?

— Должны быть… — не вполне веря услышанному, отозвался Колякин. Судорожно вздохнул, с грохотом вытащил из-за заднего сиденья железный чемодан с инструментами и понёс его к свету витрины. — Пошарим сейчас…

«Четвёрку» ему чинил один расконвойный. Да вот беда — с месяц как освободился.

Старший прапорщик забрал у него чемодан и, устроившись на корточках, забренчал железяками.

— Так-так, это не то, это тоже не то… ага, вот и попались. Ну, теперь всё будет в ажуре.

Туман тянулся прядями, струйками распущенной в воде простокваши, однако нежданный спаситель, действуя ощупью, ловко снял корпус воздушного фильтра, затем пружинку и тяги приводов — и вот наконец от двигателя отделился сам карбюратор. Грязный, неухоженный, истекающий бензином.

— Промоем, почистим, ещё послужит, — завернул его в тряпочку старший прапорщик. Закрыл по-хозяйски капот, спрятал в чемодан инструменты. — Вот так, пока что всё. Давай, земляк, включай «Цезаря-Сателлит»[80] и двинули ко мне, подхарчимся. Отсюда совсем недалеко, минут десять пешочком…

— Момент, — спохватился Колякин, нырнул в салон и потащил наружу цветастые пластиковые пакеты. — Вот… от нашего шалаша вашему шалашу. Чем богаты…

Было подозрительно похоже на то, что чёрная полоса начала выцветать. И машина, чего доброго, побежит, и «Абсолют» со всеми сопутствующими вкусностями, как ни крути, потреблять лучше не в одиночку, этак по-английски, а с приятным сотрапезником, с которым — и это главное — делить совсем нечего. (Колякин был опытным опером-безопасником и потому со своими сослуживцами пить никогда бы не стал. Даже в ситуации вроде сегодняшней. Стук, бряк и барабанные трели в конвойной жизни никто не отменял…)

— Ого, майор, это дело! — Прапорщик взвесил пакеты на руке, весело мотнул головой и уверенно повёл Колякина сквозь туман, напоминавший уже не разведённую простоквашу, а ту самую сметану — запредельной жирности и несравненного вкуса. — Ты смотри, густой до чего! Давай, майор, не отставай. Кстати, тебя как? Андрей? Ну, знакомы будем. А я Владимир.

Мгави. Розовая гадюка

Небо на востоке зарделось румянцем, как будто там плескали крыльями взлетающие фламинго. Нежный шелковисто-розовый свет становился всё ярче, насыщеннее, стал напоминать размытую кровь и вдруг взорвался фантастическим сполохом золота. Дружно спрятались последние звёзды, выцвел, побледнел и, наконец, исчез белый тамтам луны. В джунгли пришло утро.

Мгави давно уже был на ногах. Он сидел на корточках у небольшого костерка, разложенного по уму, так чтобы дым путался в кронах деревьев, оставаясь незаметным для постороннего глаза. А вы что думали? Похищенную долблёнку, Змеиный Камень, Напиток Силы — всё это в случае поимки ещё кое-как было бы возможно загладить и замолить… а вот проверенный котёл для варки яда дедушка ох не простит. Ох не простит ни под каким видом!

Мгави знал, что за ним наверняка уже гнались. И не кто попало, а лучшие охотники, посланные дедом. И конечно, среди них бежал по следу брата дедов любимец, Мгиви.

Только зря! Мгави мчится через лес без сандалий[81]. Мгави быстр, как гепард, Мгави силён, как лев, Мгави умеет посылать свою кукурузу вперёд[82]! Позавчера он спускался вниз по течению в похищенной долблёнке, вчера целый день без устали бежал, пересекая саванну, где приходилось опасаться дозоров мавади, под вечер вошёл в лес и теперь готовился к переходу через болото.

Гордись, дедушка, даже первым воинам-атси нипочём не поймать твоего лучшего ученика!

Правду сказать, Мгави числил это болото главнейшим препятствием на своём пути — препятствием, которое до самого дна измерит его исибинди[83]. Никто не знал троп на ту сторону, потому что здесь не было ни хорошей охоты, ни плодовых деревьев, зато водилась розовая гадюка, кишели крокодилы и чёрные жабы, а когда дедушка был маленьким, его дядя видел здесь самого Чипекве. Да, да, беспощадного Чипекве, грозу бегемотов и речных кабанов, от которого даже Мокеле-Мбембе спасается бегством. Однако есть существо страшнее Чипекве[84], Мокеле-Мбембе и даже розовой змеи. Это маленький костеносый червь, который забирается в естественные отверстия тела, проникает в мозг, лезет в мочевой пузырь, размножается там и начинает выедать изнутри того, в ком поселился.

«Нет уж, пусть лучше Чипекве превратит меня в зерно, брошенное на имбогото[85]

Мгави набрал в котелок воды, положил туда сердце окапи[86] и осторожно выпустил под крышку матёрую чёрную мамбу. Он умел ловить таких змей. Самую первую мамбу он поймал, ещё не надев травяного передника[87], что считалось подвигом для мальчишки. Эта попалась ему вчера, и почти сутки он нёс её на шесте, привязанную лианами.

Оказавшись в котле, недовольная гадина тотчас вонзила ядовитые зубы в беззащитное сердце. Мгави поставил посудину на костёр. Скоро мамба забилась, пытаясь вырваться на свободу. Потом вода забурлила, и в воздухе вкусно запахло варевом.

— Прости меня, о дух змеи! Стань другом мне и моему духу… — Мгави бережно снял крышку и добавил в отвар толчёный корень дерева миу. — Прости меня и ты, о дух окапи. Будь другом мне и моему духу!

Когда всё было готово, он наполнил варевом большой калебас, а что не поместилось — съел. Сделавший своё дело котёл, как ни было жалко, пришлось утопить в реке. Нести его дальше было слишком опасно, а дедушка всё равно не простит.

Потом Мгави сел поудобнее и принялся ждать. Скоро по всему телу выступил обильный пот, дыхание участилось так, словно он бежал в гору, а сердце заколотилось с такой бешеной силой, будто чёрная мамба уже после смерти изловчилась его укусить.

Однако это был укус совсем особого рода. Каждая мышца, каждая жилка Мгави исполнилась неистовой энергии, побуждавшей к немедленным действиям.

— О дух змеи, ты услышал моего духа! — Мгави вскочил так, как никогда не сумеет вскочить олимпийский гимнаст, залил костёр и принялся жевать кору ползучего кустарника баранго, чтобы использовать её как препону на путях вредоносного водяного червя. — Дух змеи, дух окапи, мой дух! Теперь мы одно!

Поудобнее перехватив ассегай, он уже налегке двинулся к болоту. До него было недалеко — речная протока, сплошь заросшая кустами на ходульных корнях, исчезала в объятиях бездонной трясины. Мгави хотелось громко смеяться, его распирали сила и лёгкость, — казалось, он мог перепорхнуть открытую топь, словно невесомая водомерка. Это было опасное состояние, и Мгави требовалось усилие, чтобы его удержать.

Перед ним расстилалось царство гиппопотамов и крокодилов, крапчатых и голубоватых кувшинок и коленчатых тростников высотой в три человеческих роста. От пряных испарений кружилась голова, под ногами зыбко подрагивал плавучий ковёр. То там, то тут раздавались плеск и бульканье, слышались птичьи голоса. То восторженные, то полные тревоги и страха.

— Ты не забыл меня, дух болота? Вспомни, как я дарил тебе свою ньяму! — Болотной грязью Мгави вычертил у себя на лбу несколько знаков, прислушался к беззвучному отклику и двинулся вперёд. — Я не забуду тебя при удачной охоте…

Он шёл быстро, но осторожно, полагаясь в основном на незримое и неслышное. Здесь, на болоте, глазам доверять было нельзя. То, что выглядит надёжной опорой, под тяжестью человека запросто погрязнет в трясине, ну а уж та не замедлит оскалить хищные зубы. Жирные водяные змеи и крокодилы, укрывшиеся между плавучими островками, тоже не дремлют. Вот совсем рядом с Мгави резко плеснуло, и карликовый гусь, кормившийся среди кувшинок, исчез без следа. Покрикивал в небесах всевидящий коршун, качал головами задумчивый папирус, всё так же гудели мириады крылатых кровососов….

Кто уволок гуся? Хорошо бы, простой крокодил, не Мокеле-Мокеле-Мокеле[88] и не ужасный Чипекве… Хотя что такое карликовый гусь для ужаса гиппопотамов? Так, на один зуб. А вот самих гиппопотамов что-то не видно. Ни следов, ни утуви[89] — ничего. И это плохо. Похоже, дедушкин дядя не сильно приврал, рассказывая о Чипекве. Может, с прежних времён тот съел всех гиппопотамов и с голодухи принялся за гусей?..

Мгави держал наготове верный ассегай, прекрасно понимая, что против Чипекве тот ему очень мало поможет. Хоть и был не каким-нибудь лёгким охотничьим копьецом, а настоящим ик’ва[90], предназначенным для рукопашного боя. Сколько хватало глаз, впереди стояли рослые тростники, торчали облепленные илом коряги, лишь редко-редко — буйно цветущие кустарники и одинокие деревца. А между ними — непроглядные омуты, разливы трясин и гнилые пузырящиеся озерца, которые приходилось переплывать.

В воде отражалось бездонно-голубое африканское небо, усеянное частыми комочками облаков. Когда солнце подползло вплотную к зениту, Мгави решил сделать привал. Его сила, заимствованная у змеи и окапи, мало-помалу начала требовать обновления. Нужно было доесть содержимое калебаса, тем более что на жаре оно скоро превратится в отраву, способную даже Мгави вывернуть наизнанку все кишки.

Только он устроился на твёрдом островке под ветвями полузасохшего дерева и оторвал от икры успевшую насосаться пиявку, как в высокой траве раздался короткий крик. Мгави прислушался и понял, что это антилопа ситатунга, вспугнутая его приближением, угодила на обед к удаву. И тот сжимал кольца, лишая жертву дыхания, но не ломая костей[91].

Мгави послушал, как вскрики и барахтанье антилопы сменяются затихающим хрипом. Сегодня он убил одну змею, но сытно накормил другую. Открыв калебас, он вытащил тёплый размякший, точно губка, кусок. «Ситатунги в это время года далеко в болота не забираются. А раз так, значит, берег недалеко…»

Дожевав свой припас, Мгави заново натёрся соком дерева зум, чтобы отпугнуть насекомых, и вернувшаяся сила легко понесла его дальше.

Мысленно он уже сидел под тенистой акацией и жарил на углях костра что-нибудь вкусное вроде лопатки кистеухой свиньи. Он не забудет отложить по кусочку духу болот, Чипекве, розовой, убивающей одним зубом гадюке[92] и даже водяному червю, потому что ему нужно будет ещё вернуться назад…

Однако берег всё никак не показывался впереди. Зато болото начало постепенно меняться. Оно становилось всё более враждебным, превращаясь в почти лишённую жизни, вздыхающую смрадными пузырями, какую-то неестественную, неправильную трясину. Растительный ковёр превратился в жалкую циновку, сплетённую из хлипких корневищ, из-под которых выпирала вонючая маслянистая жижа. Чувство было такое, что всю природу вокруг поразила тяжкая хворь.

Мгави доводилось видеть что-то подобное только у подножия священного вулкана Катомби, где лава и пепел душили некогда полные жизни озёра. Вот только здесь никакого вулкана вроде не было… Или был? Может, он потаённо дремал в недрах под пузырящимися разливами, готовясь выдохнуть смерть?..

Только успев об этом подумать, Мгави провалился по пояс. Вот что значит даже на миг утратить сосредоточение! Мгави опёрся на уложенный плашмя ассегай и стал медленно вытягивать себя на поверхность, но оказалось, что его беды на этом не кончились. Вырываясь из хватки болота, он умудрился вовремя не заметить розовую гадюку. А оскорблённая змея особо раздумывать не стала — стремительный бросок, молниеносный укус…

— Вот как! — задыхаясь от парализующей боли, вслух выговорил Мгави. — Одну змею я сегодня убил, другой помог на охоте, а третья хочет убить меня самого…

Рука уже отказывалась двигаться. Всё же Мгави вытащил Змеиный Камень, плотно приложил к ранкам на бедре… и, не в силах сдержаться, заорал в голос. Громко и страшно, как ситатунга в хватке удава. Какая там лопатка кистеухой свиньи! Его собственную ногу ни дать ни взять сунули в докрасна раскалённые угли. Змеиный Камень намертво присосался к телу, вытягивая из него яд. А вместе с ним, кажется, и все жилы, все жизненные соки невезучего Мгави.

Пепельно-серая шершавая, как у пемзы, поверхность камня стремительно набухала, краснела, понемногу начинала дымиться… Что первым доберётся до сердца: спасительные токи камня или стремительная отрава?.. Мгави почувствовал, как буйвол его сути хрипло заревел, грузно пошатнулся и начал запрокидываться в болото. Желудок молодого колдуна разом вывернулся наизнанку, из ноздрей густо побежала кровь, из прочих отверстий обильно хлынули телесные отходы…

Даже глаза точились розовыми слезами, давшими столь странное название зелёно-пёстрой змее. Это были слёзы смерти, скорой и неотвратимой.

Только Мгави не хотел сейчас уходить в другой мир. У него пока что и в этом мире оставалось множество дел. Страшным усилием он засунул в рот корень змеиной лианы, и чудовищная горечь показалась ему сладостью перезрелого ананаса. Крепко, насколько позволяли непослушные пальцы, Мгави стиснул свой мешочек гри-гри[93] и прошептал немеющими губами:

— О великий дух, могучий покровитель, сделай так, чтобы я тебя помнил до нового рождения. Не дай мне сейчас уйти отсюда, помоги. К тебе я обращаюсь, Дух, о великий…

По телу Мгави прокатилась судорога, мозг обожгло огнём… и сразу накатилась темнота, остановившая для него время.

Краев. Бомба

— Что, Олежка, голова? Опять? — бросилась к Краеву Оксана, увидела отрицательный ответ в его глазах и вздохнула было с облегчением, но потом прислушалась и подняла глаза к небу. — А это ещё что такое? Наши хоть?..

А то кому ещё, кроме «наших», летать в воздушном пространстве России, не будучи немедленно атакованными и сбитыми? Хотя… по нынешним временам всё ой-ой-ой как относительно…

Звук моторов приближался и нарастал. Казалось, самолёт проходил непосредственно над головами.

— Наши, наши, — угрюмо кивнул Краев, и в голосе его скользнула злость. — Бомбу везут.

— Бомбу? — поёжился Фраерман. — Неужели по нашу душу?

Пальцы вора бережно прижимали к груди подаренную Ерофеевной планшетку. Ничего дороже в этом мире для него не существовало. К тому, что его отряд привлекал внимание могущественных сил, Фраерман успел попривыкнуть. В лагерь стекались поистине удивительные личности, каждую из которых рада была бы прибрать к рукам то госбезопасность, то уголовная братия, то какие-то совсем уже запредельные сообщества. Но бомбу?!.

— Это навряд ли, — с задержкой отозвался Краев. Прищурился, дёрнул головой… Ни дать ни взять прислушивался к чему-то, на что был настроен только его мозг. — Нас, Матвей Иосифович, будут убивать по-другому. И не сейчас. За нами придут позже, ближе к утру…

Вот такая весёленькая перспектива. В голосе Краева, помимо злости, слышались горечь и досада. Дескать, что взять с остолопов. И почему именно они, остолопы, вечно распоряжаются бомбами?..

— Ну что, братва, гуляем? Вся ночь впереди, — вклинился в общение Приблуда.

Бьянка мрачно закусила губу. Песцов с ухмылкой осведомился:

— И сколько же у них мегатонн?

Смех и грех, он больше всего жалел о том, что не удастся как следует опробовать подаренный меч.

— Ещё тебе мегатонн! — хмуро усмехнулся Краев. — Обойдёшься. Курчатов точно здесь ни при чём.

Гул в небе между тем достиг максимума и стал удаляться куда-то на восток. Все, как по команде, перевели дыхание, Тихон перестал шипеть, Ганс Опопельбаум старорежимно выругался, у Зигги улеглась шерсть на загривке. Потом за горизонтом ухнуло и раскатилось. Дрогнула земля, встрепенулись деревья, туман заколыхался и пополз. Он казался разумным живым существом, тяжко раненным, ползущим отлёживаться в норе. И не вмешаться, не подхватить и не спасти…

— Ну вот и обошлись без Курчатова. И без него светлых голов у нас в России хватает, — зло прокомментировал Краев. — Вакуумная. С надписью на боку: «Писец». И главное, экологи возмущаться не будут [94]!

Голос у него дрожал, глаза мрачно горели. Вот тебе Беловодье, вот тебе новый роман про любовь-морковь в болотном краю, где через непроходимые топи невесомо ступают светлые тени…

Наливайко машинально взял Шерхана за ошейник. То ли придерживал глухо ворчавшего кобеля, то ли, наоборот, искал опоры.

— И что теперь? — тяжело вздохнул Василий Петрович и страдальчески посмотрел на Краева. — Вперёд, в нуль-портал?

Вот так изучаешь закономерности этого мира, штурмуешь очередной миллиметр крутой дороги познания, а потом бац! — и всё кувырком. Ставь какие угодно эксперименты, выводи завораживающей красоты формулы, а природа всё равно поведёт себя так, как приговорит старуха Ерофеевна. Не твоя дурацкая физика — её слово закон.

— Да нет, Василий Петрович, пока никаких телепортаций, — успокоил его Краев. — Спокойно пакуйте вещи и, кстати, ждите приятного сюрприза. Сегодня вы кое-кого встретите… — И прежде чем Наливайко успел открыть рот, повернулся к Варенцовой. — Оксана, милая, мне нужен котёл жратвы. Большой казан. Кидай все концентраты вперемешку, борщ не борщ, горох не горох, кисель не кисель, объедки не объедки… там переварят. Важно только количество. Тушёнку, сгущёнку и армейский сухпай не трогай, оставь на перспективу. Действуй. — Посмотрел на вытянувшееся лицо Варенцовой, ободряюще кивнул и перевёл взгляд на оборотня, закуривавшего сигарету. — Товарищ Опопельбаум! Отбой. Сорок пять секунд. Никаких водных процедур, никакой оправки, вперёд! Время пошло.

«Неведома зверюшка» покорно и молча поплелась к себе. Краев засучил рукава и решительно направился следом.

— Погоди-ка, — притормозила его Варенцова и для начала заставила глотнуть из ёмкости, что подарила Ерофеевна. — А то козлёночком станешь. Вот так, молодец, теперь иди. — Кивнула, приложилась сама и непререкаемо велела окружающим: — Причащайтесь, господа, здесь не в церкви, не отравят.

Когда все испили, она бережно убрала корчагу и отправилась на кухню ставить трёхведёрный котел. Краев, похоже, взялся за оборотня основательно.

— Квас как квас, ржаной, по-моему, — вытер губы Наливайко. Его супруга любила пробовать старинные и просто ностальгические рецепты, так что в квасах он понимал. — Похож на советский шестикопеечный, — заявил Василий Петрович с уверенностью киношного академика, тычущего пальцем в перфоленту: «Вот ошибка!»[95] — Только тот был, по-моему, всё же лучше. — Отодвинул миску с остывшей кашей, глянул на Шерхана, напряжённо слушавшего тишину. — Ну что, малыш, пошли собираться? И думать будем только о хорошем, договорились? Говорят, нас ждёт приятный сюрприз…

Прошёлся до кухни и отправил перловку — нет, не в помойное ведро, в фонд Ганса Опопельбаума. Сюда бы, право, супругу! Она бы им объяснила, как перловку надо готовить[96]

— К этому квасу бы картошечки, да маринованной свёколки, да колбаски! — с чувством отозвался Фраерман и тоже отставил недоеденный ужин. — Под коньячок. Под армянский…

Англичане. Вечер в Пещёрке

Проводив Макгирса, двое англичан и Тамара Павловна отправились ужинать.

Говорить миссис Наливайко, что её мужу грозила опасность, Доктороу с О’Нилом пока не стали. Зачем беспокоить леди, когда толком всё равно ничего не известно. Ещё успеет наволноваться.

— Мне что-то подсказывает, что в этом отеле нет ресторана, — улыбнулся Доктороу.

— А если бы и был, — хмыкнул О’Нил.

— Ну и ладно, небось с голоду не помрём, — отмахнулась Тамара Павловна. — Это всё-таки райцентр. Мне уже кастелянша подсказала кафе хорошее, «Морошка» называется.

Словоохотливая кастелянша также поведала ей, что совсем недавно в Пещёрке имелся даже китайский ресторан под названием «Золотой павлин». Только это заведение оказало себя форменным притоном злодеев. Там, как выяснилось, не только с посетителей драли семь шкур, там убивали и жарили кошек, похищенных прямо с домашних подоконников. Так бы всё и продолжалось, но Бог покарал бессовестных рестораторов. На кухне случился пожар, потом драка, тут-то всё выплыло — и разгневанные пещёрцы снесли до фундамента пощажённое огнём. Вот так-то, желанная.

И кастелянша перекрестилась по-староверски, «двумя персты».

На всякий случай Тамара Павловна не стала об этом рассказывать англичанам. У них в Англии небось тоже какого угодно криминала хватает, но ведь точно кривиться начнут — ах, эта Россия.

Ведя иностранцев в «Морошку», Тамара Павловна с болезненным неодобрением отмечала грязноватую площадку открытого рынка, бумажные обрывки на асфальте, шуршащую лузгу от семечек и ореховую скорлупу под стенами… Картину дополнял седобородый старец, одетый в валенки, холщовое исподнее и выцветший картуз. Крепко держа цепь, тянувшуюся к ошейнику — да не собаки, а самого натурального козла! — этот местного розлива пророк воздевал свободную руку к небу и громко, грозно вещал:

— И солнце станет мрачно, как власяница, и луна сделается как кровь, и небо скроется, свившись в свиток, и всякая гора и остров сдвинутся с мест своих…

Прямо святой Иоанн с его апокалиптическими видениями.

— Как колоритны здесь нищие! — немного делано восхитился Доктороу.

О’Нил чуть заметно сморщился от запаха козла, а Тамара Павловна, взглянув по сторонам, с облегчением сказала:

— А вот и «Морошка».

Внутри оказалось по-домашнему уютно. И пахло как на кухне у хорошей хозяйки перед приходом гостей. Англичане съели по солидному бифштексу с гарниром, подумав, попросили чаю и, увидев в меню слово «тупоськи»[97], поинтересовались у Тамары Павловны, что это такое.

Она, к жгучему своему стыду, понятия не имела.

Оказывается, не надо ходить в китайский ресторан, чтобы опешить перед незнакомыми названиями блюд. Достаточно отъехать подальше от Кольцевой дороги — московской, питерской, всё равно — и зайти в такую вот «Морошку», где тебе предложат кокурки, калью, борканник, а может, даже мазюню![98]

Полненькая девушка, хозяйничавшая в кафе, улыбнулась загадочнее Джоконды и вскоре доставила им лоточек с изрядной горкой свежих оладий. В два пальца толщиной и румяных, точно шляпки молодых боровиков. А какой аромат шёл от лоточка!..

К тупоськам полагались сметана и прошлогодняя клюква, протёртая с мёдом.

— Боже, — благоговейным шёпотом ужаснулся Доктороу, — зачем я съел этот бифштекс?..

«Ну вот! — огорчилась про себя Тамара Павловна. — Теперь будут рассказывать у себя, будто русские только и делают, что обжираются на ночь!»

Тем не менее англичане проявили настоящее мужество. Взяли по тупоське, обмакнули в сметану, опасливо добавили клюквенного бальзама…

Лоток опустел в минуту. Невесомые оладушки проваливались куда-то мимо желудка, отнюдь не вызывая ощущения липкого и тяжёлого кома внутри.

— Если бы это кафе работало при нашем отеле, я согласился бы оплачивать номер до конца своих дней, — с улыбкой опытного гурмана заметил О’Нил. — Переведите нам, пожалуйста, всё меню! На будущее. Что такое «трудоножки»[99]?

За неполный час, что они провели в «Морошке», обстановка на улице успела неузнаваемо измениться. Всё окутал густейший, ощутимо плотный туман. Дома, кусты, торговые ряды, даже внушительный памятник в центре площади с головой укрыла молочная пелена. Воздух резко посвежел, сделался бодрящим, словно в холодильной камере гипермаркета. Казалось, наступила осень.

— Похоже, здесь свой микроклимат, — заметил О’Нил.

Доктороу повёл носом и усомнился:

— Очень странный туман. В нём совсем не чувствуется влаги. Похоже скорее на дым с горящих торфяников, который ветер иногда приносит за тысячи километров. Он тоже совсем без запаха, просто сухая белая мгла…

В таинственной полутьме, руководствуясь больше зрительной памятью, они вернулись в «Ночной таран», чтобы дожидаться Генри Макгирса.

— Я к себе, джентльмены, — смущённо откланялась Тамара Павловна. Если честно, она просто валилась с ног, но показывать это иностранным гостям не желала ни под каким видом. — Как он появится, сразу зовите.

У себя в номере она уселась на кровать и перво-наперво вытащила телефон:

— Ну давай, «Мегафон»… А не то в «Билайн» перейду!

Угроза не помогла. Связи не было.

Тамара Павловна со вздохом вытянулась на покрывале и опустила ресницы. Сейчас она расслабится и немного отдохнёт. Вдох — и серебристая положительная энергия, прана, разливается по всему телу. Выдох — и все чёрное, негативное уходит из организма. Вдох-выдох. Все мышцы расслабляются, дыхание подобно лёгкому ветерку. Белое, чёрное. Аквамариновое, пахнущее солью, как морская волна…

Что-то мягкое обняло Тамару Павловну, унесло прочь все мысли и принялось, словно в далёком детстве, баюкать: и раз, и два, и три, и четыре… Ни белого, ни чёрного, ни тревог, ни волнений…

Мастер гаданий и Чёрная Мамба

В номере Мастера стояла тишина. Источая сизый дым, курилась в чашечках благовонная смола, тускло мерцали свечи, воздух был напоён филигранно подобранными ароматами, помогавшими тетивой натягивать все струны души.

Мастер гадал.

Вдумчиво, на грани медитации, используя систему пяти движений, десяти символов и двенадцати ветвей[100]. Взлетали в воздух бронзовые цяни[101], уверенно вычерчивалась диаграмма «гуа», кудесник сдержанно фыркал, шевелил губами, придирчиво щурил блестящий чёрный глаз. Главное — не торопиться. Не так подбросить кости, не дайте Боги, поставить монету на ребро или спутать бин с дином, «старый ян» со «старым инем», а триграмму Кань с триграммой Кунь[102]. Как говорят здешние жители, поспешишь — людей насмешишь…

Стал бы или нет смеяться пещёрский люд, нам доподлинно не известно, мы знаем только, что самому Мастеру было отнюдь не до шуток. Результат гадания выглядел удручающе. Трижды выпал иссиня-чёрный знак чень. Он символизировал безжалостного дракона, вылезающего из водной стихии.

— О Великая Пустота, вразуми меня, — сконцентрировался Мастер, направил свое ци с большого круга на малый и только было взялся за тысячелистник[103], как тишину нарушила мирская суета.

На улице омерзительно проскрипели тормоза, захлопали двери, на гостиничной лестнице раздались носорожьи шаги каких-то людей, понятия не имевших о правильном балансе телесного и духовного. А потом за фанерно-штукатурной стеной зазвучал женский голос.

Неизвестная дама взывала к мировой справедливости на американском варианте английского языка. При этом она употребляла такие филологические изыски, что Мастер, к своей досаде, сперва утратил сосредоточение, потом натурально заслушался, а в итоге… в итоге забрезжило узнавание.

«О Пращуры… — тряхнул головой Мастер. — Откуда здесь взяться этой гарлемской стерве? Этой чёрной корове с ядовитым жалом змеи?..»

Однако голос за стеной всё наливался силой, звенел, запас четырёхбуквенных слов[104] казался бездонным. Такая сверхчеловеческая изобретательность отличала разве что…

«Нет, похоже, мне всё-таки не мерещится», — сделал вывод Мастер. Поднялся, вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь:

— Excuse me, neighbors, do you have any salt?[105]

Старинная китайская хитрость не подвела. Ругательства стихли, послышались тяжёлые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла плотная негритянка. Да не какая-нибудь разбавленная чередой смешанных поколений, а исконно эбеново-чёрная, причём сложённая и двигавшаяся так, что футболка и джинсы казались на её фигуре полностью чужеродными. Ей бы набедренную повязку, браслеты, бусы, яркий тюрбан…

— What the hell! — рявкнула она, наклонила голову, вгляделась и неожиданно сменила гнев на милость. — О, holy shit. Damned motherfucker Yellow Tiger, can this be you? [106]

Толстые губы раздвинулись, обнажая острые белоснежные зубы, даже издали не видевшие орудий дантиста. То ли скалилась, то ли веселилась, то ли просто собралась кого-то съесть… Поди разбери!

— Это столь же верно, как и то, что передо мной стоит Чёрная Мамба, — слегка поклонился Мастер. — Старая добрая Чёрная Мамба, крепко держащая за глотку свой Гарлем.

Между ними не водилось особой любви, но не возникало и ревности. Большое Яблоко в самом деле большое — всем места хватит.

— Значит, Жёлтый Тигр устал охотиться в Чайна-тауне? — усмехнулась негритянка. — Теперь он крадётся по закоулкам России? Просит соли в чужих номерах? Ну что ж, заходи…

— У тебя, как всегда, полный порядок не только с солью, но и с ядом, — кивнул Мастер. Вошёл в номер и быстро посмотрел по сторонам. — Привет.

Внутри апартаментов было душно, в воздухе витал отчётливый запах борделя. За столом сидел в одних плавках громадный негр, точно высеченный из антрацита, — замазать гримом шрамы на роже, и хоть сейчас на соревнования культуристов. «Мистер Вселенная» курил толстую сигару, цедил из гранёного стакана пахучий ром и не отрываясь смотрел на экран телевизора, где Волк гонялся на мотоцикле за Зайцем.

— Не обращай внимания, это мой муж Абрам. Он у меня такой, — горьковато усмехнулась Мамба и потянулась за бутылью. — Присаживайся, будешь? Ямайский, десятилетней выдержки. Или ты у нас всё в аскезе?

— Привычка — вторая натура, — усмехнулся Мастер и сел в кресло. — И что это ты вдруг собралась в Россию? Неужели за водкой и икрой? Так в здешние места скорее за клюквой…

— В точку! — хмыкнула Мамба и подлила из бутыли в стакан. — Вот кончится ром, открою заводик по производству клюквенного вина.

Чёрная змея всегда оставит в дураках жёлтого тигра…

— Да ладно темнить, Мамба, — рассмеялся Мастер, успевший просчитать самые разные варианты. — Заводик! А то я не понимаю, что ты приехала сюда на Большой Сбор. Туз собирает всех сегодня в полночь. Ехать лучше на вездеходе, так что могу подвезти.

Он выговорил всё это с самой дружеской улыбкой. А посмотрим ещё, какой тигр, какая змея. Время покажет…

— На вездеходе? Так это твой там внизу? — Мамба одним глотком опустошила стакан. — С транспортом у меня и впрямь беда, так что подкинь, если не влом. По старой памяти, по-соседски… Помнишь, как мочили белых вонючек на Сорок второй стрит?

«Значит, Большой Сбор? Вот это поворот, вот это удача. Туда ведь наверняка явится та самая Десятка. Козырная. Наглая. Которая взяла мой кровный Аквариум и потырила Зеркало Судьбы. Да и с этим замухрышкой, битым Королём, хорошо бы посчитаться. Вернее, все кости ему пересчитать. Вот уж воистину перст судьбы! Как упустить такой случай? Тем паче Жёлтый Тигр подвезёт… Впрочем, это он в Нью-Йорке Тигр. А здесь так, Валетишко… причём не козырный…»

— Как же не помнить! — весело кивнул Мастер. — Стало быть, не прощаюсь, зайду в одиннадцать сотен.

«Немедленно позвонить Десятке, предупредить о появлении Мамбы. Десятка, как известно, дружна с Королём, так что это будет услуга паршивому Битому величеству. Причём немалая. Такая, что можно будет действительно поговорить о былом. Давно пора! Клипер был маленький, опиум — паршивый, оптовая цена — никакая. И вообще, кто прошлое помянет, тому…»

— До скорого. — Мамба посмотрела ему вслед и клацнула острыми клыками — не по-змеиному, а, скорее, по-волчьи.

«Мистер Вселенная» у неё за спиной вороватым движением плеснул себе ещё рома…

Двигаясь в мохнатой пелене, Андрей и Владимир свернули с площади налево, прошли смутно видимую вывеску бани и углубились в нехитрый лабиринт уютных пещёрских улиц. Райцентр, укрытый серым вязаным одеялом, если не спал, то по крайней мере притих. Должно быть, все сидели по домам, у печек, дышавших безопасным теплом и запахами вкусного ужина. Не подавали голоса люди, не ездили машины, не лаяли собаки… Майор пытался узнать хоть какие-то знакомые ориентиры, но в тумане всё было таким чужим, что он даже задумался, куда его, собственно, ведут. Чтобы избавиться от беспокоящего чувства нереальности, Колякин нарочито громко спросил:

— Бензину-то не надо было отсосать? Для промывки жиклёров?

Голос прозвучал странно. Блёкло, бесцветно. Как сквозь вату. Или из загробного мира.

— Да нет, бензина у нас — хоть залейся, — с готовностью ответил старший прапорщик, тоже, видимо, тяготившийся гробовой тишиной. — Мы его в керосинках жжём, когда надо, а чтобы не пыхнул, сыплем соль. Хозяин дома научил, старый партизан. Нынче с бензином лучше, чем с керосином-то. Только нам он не годится, жиклёры не возьмёт. Тут ацетон нужен или растворитель. Ну, этого у нас тоже хватает…

Они свернули в проулок, ступили на мосток и подошли к добротным, недавно выкрашенным воротам. Каждую створку украшала пятиконечная красная звезда. Майор невольно улыбнулся — он принадлежал к поколению, которое читало «Тимура и его команду».

— Ну вот и пришли!

Старший прапорщик достал из кармана ключ… И в это время где-то глухо загрохотало, словно за туманом началась война.

— Никак гром! — удивился Колякин и закрутил головой. — А вот молний что-то не видно. Странно…

В потёмках сознания снова зашевелилось дурное.

— Нам на стихию наплевать, мы уже дома. — Владимир открыл калитку и сделал приглашающий жест. — Давай, Андрей, заходи.

Во дворе, сколько позволял судить туман, было славно. Чисто, ухожено, продуманно. По сторонам угадывались деревья, где-то распускался ароматный к ночи душистый табак… Только птицы не пели. Висела всё та же пронзительная тишина. Ни цоканья кузнечиков, ни писка комарья, ни кваканья лягушек… вообще ничего.

Словно сама природа глушила лишние мысли и не хотела снов, где под ковшом экскаватора заживо обугливается Карменсита…

Колякин со старшим прапорщиком поднялись на высокое крыльцо, миновали большую застеклённую веранду и оказались в комнате, которая была живой и нарядной, потому что в ней всё оказалось как надо: нагретая печка гнала прочь сырость и неуют, вкусно пахло и слышался жизнерадостный детский крик. Миловидная худенькая женщина накрывала на стол, а крепкий парень в милицейской форме качал на коленях белобрысую пацанку.

В подобной комнате никакая жуть не приснится. Потому что попросту не сможет проникнуть сюда. Не пустят её!

— Ехали по кочкам, по ровным дорожкам… в ямку — бух! — смеялся парень.

— Ой-ой-ой, только не в ямку, — заливалась девчонка.

— Ксения, хватит потерпевшую строить, — улыбалась женщина, тщетно пытаясь изобразить строгость. — А вам, Сергей Ильич, надо бы уже жениться и своих завести…

— Привет, ребята! — махнул рукой с порога старший прапорщик и вытащил из кармана «Твикс». — Принимайте гостей. Это майор Андрей, наш земляк, из конвойной службы… — А сам боком, боком, подобрался к пацанке, держа в руке красно-жёлтый батончик. — Ксюха! Сюрпри-и-из!

— Уй, «Твикс»! — зашуршала оберткой та. — Ну, я сейчас сделаю паузу.

— Я тебе сделаю! Все паузы — только после еды! — Хозяйка поставила казан и по-настоящему строго глянула на старшего прапорщика. — Владимир Сергеевич, опять ты за своё! — погрозила кулачком и дружески кивнула застывшему на пороге Колякину: — Здравствуйте, Андрей, проходите, пожалуйста, меня Алёной зовут… Сейчас ужинать будем.

— Привет эфсину[107]! — Сергей Ильич поднялся, с улыбкой протянул широкую ладонь. — Может, вначале подымим? «Ротманс» уважаешь?

Улыбался он славно, искренне, словно доброму знакомому. Сказано же было — земляку.

— Спасибо, завязал, — отказался Колякин. — А как насчёт «Абсолюта»? — И принялся разгружать харчи. — Вот, Алёна, осваивайте, это к столу.

Он успел принюхаться и теперь ощущал, что в воздухе, помимо ароматов кухни, витали какие-то миазмы. Ну конечно, запах козла! Сразу вспомнилось детство, деревня, скотный двор, колхозное стадо… Он тогда, наслушавшись бабушкиных рассказов, свято верил, что на небесах сидел Бог и сверху воздавал каждому по делам. Эх, бабушка… А печка-то у неё была почти такая же…

— «Абсолют»? Не, никак. — Сергей при виде сверкающих бутылок тяжело вздохнул и сразу как-то поник. — Вернее, категорически против. Мне лучше без неё.

Весь его вид выражал мученическую решимость со сжатыми зубами шагать по дороге раскаяния до победного конца.

— Губит людей не пиво, губит людей вода, — лицемерно заметил старший прапорщик.

Алёна же громким голосом отдала приказ:

— Ксения, руки! С мылом! Я проверю!

— Бу-бу-бу. — Пацанка надула губы, перестала мять «Твикс» и с видом обиженной добродетели направилась к двери.

Ступала она осторожно, держа руки перед собой, словно шла по натянутому над пропастью канату. Огромные светло-голубые глаза были широко открыты, казалось, в них не таял лёд…

«Такую мать! — Мгновенно побледневшего Колякина прохватило холодом. — Она же слепая!..»

Вот тебе и Всевидящий Боженька наверху. Маленькая, одних лет с его Катюхой… и слепая! Эй, там, на небесах! За чьи прегрешения её так?..

— Я те дам разговорчики в строю! — посмотрела дочке в спину Алёна, вздохнула и вдруг звонко закричала, да так, что Колякин вздрогнул: — Григорий Иваныч! Григорий Иваныч! Ужинать!

Наверху глухо хлопнула дверь, раздались тяжёлые шаги, и с лестницы спустился длиннобородый, суровый, седой как лунь человек. Он был весьма почтенного возраста, в холщовом исподнем… и не один, а в обществе козла. Матёрого, бородатого, вонючего козла на поводке из позванивающей цепи. Шёл он, между прочим, с достоинством, высоко неся рогатую голову.

— Значит, ужинать собрались? — тихо, зловещим шёпотом осведомился старец. Посмотрел на стол, и под густыми бровями вспыхнули огни. — Да ещё, смотрю, с бесовским зельем не нашего розлива? Ну-ну…

Всё в нём: и холщовый прикид, и манера разговаривать, и седая дремучая борода — выдавало человека Божьего. Да как бы не с чёртом на поводке.

— А у нас гости, Григорий Иваныч, — объяснил старший прапорщик. — Вот знакомьтесь, Андрей, майор.

— А, значит, майор, — недобро глянул старец, оценивающе кивнул и скривил рот в презрительной ухмылке. — И на каких же фронтах ты, майор, воевал? За что звёзды получил?

«А видал ты вблизи пулемет или танк, а ходил ли ты, скажем, в атаку?..» [108]

— А я, Григорий Иваныч, до сих пор воюю, — нашёлся Колякин. — На фронте защиты закона и справедливости. На самом переднем крае. Вы вот кино про «Чёрную кошку» смотрели? Вор должен сидеть в тюрьме…

— А мент — носить нож в спине, — вполне по-уркагански ответил старец, мотнул бородой и жестом праведника, проповедующего истину, воздел жилистую руку. — Запомните, архаровцы, закон и справедливость — не одно и то же. А впрочем, начхать. Скоро не будет ни того ни другого. Только солнце, как власяница, луна как кровь и небо как свиток. Ибо уже свершилось — доигрались. Пойдём, Георгий, вредно на ночь обжираться… — Он потянул цепь, заелозил обутыми в чивильботы[109] ногами и уже на лестнице неожиданно сказал: — Слышь, Алёна? Завтра поутру давай в лабаз. Соли, спичек, сахара, крупы… хлеба купишь на сухари. Ибо ещё раз говорю: всё, достукались, впереди горечь и мрак. Вижу реки крови, бездну боли и море скверны…

Звякнул колоколец, хлопнула дверь. На миг повисла тишина, её нарушил голос Ксюхи:

— Ой, вы только не обижайтесь на деда Гришу, он хороший. Просто драконы скоро выйдут на свободу, вот он и переживает.

Буднично так сказала, негромко. Словно речь шла о Буратино, коте Матроскине или старухе Шапокляк.

— Что?! — вздрогнул Колякин. — Драконы? А я думал, они только в сказках бывают.

И опять вспомнил свою младшенькую, Катьку. Та тоже сказки любила. Благо о том, что кое-кому мерещилось на болотах, он дома не распространялся.

— Много вы в драконах понимаете! — заупрямилась Ксюха. — А кто мне глазки испортил? Скажете, Серый Волк?

— Всё, довольно разговоров, Ксения, садись за стол, — решительно вмешалась Алёна, вздохнула и тихо пояснила Колякину: — На самом деле это был «Град»[110]… В Грозном мы жили, на Минутке[111]… Ладно, хорош, давайте ужинать. Андрей, не стесняйтесь, присаживайтесь вот сюда. Давайте-давайте, каша стынет!

Каша была гречневая, томлённая с белыми грибами — ни на какой газовой плите такую не приготовишь. Плюс кислые щи, жаренная со свиными шкварками картошка и свежий, домашней выпечки хлеб.

Вот такой скромный ужин в товарищеском кругу.

Сняли пробу, откупорили «Абсолют»…

— Братцы, без обид, я пас. — Милиционер Сергей сразу поставил свой стакан на попа. — Мы с Ксюхой лучше пепси…

Его никто не стал уговаривать, хотя пепси под харчи из русской печки — это, несомненно, кощунство.

Когда старший прапорщик и Колякин, неся сверкающий карбюратор, выбрались на крыльцо, Владимир мельком посмотрел вверх, невольно остановился и в изумлении произнёс:

— Ох и ни хрена ж себе! Ты посмотри только, майор!..

— У природы нет плохой погоды… — запел было пребывавший в благорастворении Колякин, но, когда поднял глаза, ему тоже стало не по себе.

Туман на глазах редел. Фирменный пещёрский туман, густая и непроглядная махровая простыня, каждую ночь кутавшая райцентр. Природная аномалия, как формулировала заезжая официальная наука. И вот эта аномалия таяла как эскимо, и без неё необъяснимым образом делалось по-настоящему неуютно.

— Будем считать — всё к лучшему, — не слишком уверенно проговорил старший прапорщик. — И карбюратор поставим, и ты без проблем до дому доедешь…

— Угу, — проворчал Колякин.

Песок под ногами, благоухание душистого табака, непривычно яркие звёзды над головой… Глубоко в памяти начали просыпаться детские впечатления о поездке на черноморский юг. Правда, небо там, в отличие от здешнего, было чёрное-пречёрное, а звёзды — бесчисленные и такие яркие…

— Слышь, Володя, а вот Алёна Дмитриевна, — деликатно начал майор, — она тоже из ваших? В смысле, из наших? Короче, из МВД?

Спросил, в общем, ради праздного интереса, чтобы опять-таки не молчать, но уже не потому, что опасался — «заведут». Его всерьёз беспокоило, что же это, блин, делается в природе, почему редеет туман? За свои двенадцать лет в Пещёрке он такого не видел ни разу. Глобальное потепление? Солнечная буря? Озоновая дыра?..

— Нет, Алёна точно не из системы МВД, — почему-то усмехнулся старший прапорщик. — Музыкант она, на кларнете играла, детей в школе учила. А школа та была, — тут он серьёзно и зло выругался, — в славном городе Грозном. Так что теперь Алёна здесь с дочкой живёт. Хорошая женщина, самостоятельная. Наверное, потому ей и не очень везёт.

Так, за разговорами, они прошли вдоль палисадов, выбрались на площадь и, выдыхая последний хмель, вернулись к «четвёрке». Полная луна отбрасывала тени, чеканя в серебре весь ансамбль пещёрского центра: статуя развенчанного вождя, здание мэрии, гостиница… Довольно странно, когда недвижимое носит название, свидетельствующее о движении, а подвижное заимствует имя у неподвижного. Против дверей «Ночного тарана» стояла «Великая Стена». Не та, что из кирпичей, а та, что на колёсах и числится джипом. Козодоев его сразу узнал. Китайский вездеход, принадлежавший своим соплеменникам, так и не прошёл техосмотра. Интересно, что собирался делать на ночь глядя его хозяин?

— Давай, майор, открывай коробочку. — Старший прапорщик обернулся к «четвёрке» и скоро уже поднимал капот. — Ну, благословясь…

Тут оказалось, что возлияние всё-таки даром не прошло — они забыли прихватить из дому мощный фонарь. Козодоев расхохотался, икнул и, слегка рисуясь, принялся ощупью ставить карбюратор на место.

— Володя, может, я в лабаз сбегаю? — протянул ему Колякин ключи от машины. — Я ведь пока тебе не нужен?

Ему жутко хотелось порадовать Ксюху, купить ей что-нибудь вкусненькое. Только вот что? Катьку, например, хлебом не корми, давай ананас, будет мусолить его, пока губы не облезут. А Ксюха?

Он чуть не вернулся с полдороги, решив проконсультироваться у Козодоева, но судьбе было угодно, чтобы внешние события отвлекли их обоих.

Наживляя гаечку, старший прапорщик периферическим зрением заметил какое-то движение у гостиницы. Поднял голову, прищурился против лунного света и на мгновение обомлел — из дверей выплывала натуральная негритянка. Рослая, статная, она двигалась со своеобразной грацией гориллы, малоподвижной на вид, но умеющей быть стремительной и — нутро подсказывало — смертоносной. Одета она, правда, была не в тюрбан, бусы и разноцветные тряпки, а в самые привычные джинсы и белую майку. Козодоев едва не выронил крохотную шайбу: «горилла» ещё и дымила длинной толстой сигарой, зажатой в белоснежных зубах. Сперва туман, теперь эта тётка, чего третьего ждать?.. Между тем негра, которую легко было представить несущей на голове корзину бананов, а за спиной — младенца, преспокойно забралась в джип, пыхнула напоследок сигарой — и «Великая Стена» с рёвом унесла её в ночь.

«Ну полный интернационал! — Козодоев ошалело перевёл дух и снова занялся карбюратором. — И что это их всех сюда тянет? В три слоя мёдом намазано?.. Опять аномалия? Надо будет проверить…»

А Колякин в это время смотрел, как откатываются модерновые, недавно установленные ворота и со двора магазина этаким дредноутом, не лишённым, впрочем, тяжеловесного изящества, выплывает здоровенная фура. Обшарпанный такой, видавший виды фургон-рефрижератор, прицепленный к седельному тягачу «Сканья». Заляпанные, нечитаемые номера, надпись на борту «Рыба — Мясо», плохо соответствующая слишком басовитому рокоту явно форсированного — стратегическую ракету таскать — двигателя. А главное — водитель!

Посмотрев, как изящно он вывел «дредноут» из узковатых ворот, Колякин невольно восхитился мастерством, глянул в лобовое стекло и перехватил взгляд — цепкий, вещественный, хищный. Так смотрит волк, отправляясь под луной на охоту.

Вовсе незачем оказываться у него на пути, переходить дорогу, мозолить глаза…

Колякин и не стал. Приветливо улыбнулся, отошёл в сторонку, проводил фуру взглядом и второй раз за вечер толкнул дверь магазина. Кто там окопался — мафия, бандиты, федералы? Ему было плевать, главное, чтобы цены не задирали. Если рыба сгнила с головы, о мелкой пакости в её брюхе беспокоиться уже бесполезно. Колякин выбрал ананас поароматнее, добавил к нему шоколадный торт, расплатился у кассы и уже на крылечке услышал знакомую песенку ожившего мотора «четвёрки». В предках у старшего прапорщика явно числился Кулибин. А может, и легендарный Левша.

Тамара Павловна. К Васе!

Проснулась она от какого-то странного чувства. Спроси её потом, ничего конкретно и не сказала бы. Просто её точно укололи иголкой — давай-ка живо вставай, подъём сорок пять секунд!

Или Васин голос померещился в сиреневой темноте?..

Она впрыгнула в босоножки, открыла дверь и выглянула в коридор. Видит Бог, не зря! Возле двери с надписью «Штаб поискового отряда» бренчал ключами человек. Он был широкоплеч, весьма бородат и одет в пятнистый комбинезон. И вообще выглядел как бывалый байдарочник, только что выгрузившийся на Финляндском вокзале.

Тамара Павловна подошла ближе.

— Простите, — сказала она. — По-моему, вы тот, кто мне нужен. Я ищу профессора Наливайко. Василия Петровича Наливайко.

— Правда? — Человек прикрыл уже отомкнутую дверь и зачем-то огляделся. — А на что он вам?

Перед Тамарой Павловной явно был тёртый калач, не очень-то привыкший доверять посторонним. Должно быть, решила она, натерпелся от милиции, подозревающей в каждом поисковике «чёрного следопыта».

— Я его жена, — представилась она. — Здесь со мной двое англичан, коллег Василия Петровича. У них к нему срочное дело. По научной части…

Она говорила очень искренне, с улыбкой глядя в подозрительные глаза, но бородач для начала велел принести паспорт или водительские права. Потом осведомился насчёт породы Шерхана и его масти. Спросил, какой сорт табака предпочитает Наливайко. И, только получив ответ, что Василий Петрович принципиально не курит, наконец-то подобрел, заулыбался и протянул обширную, очень сильную ладонь.

— Ну, коли так, добрый вечер. Я Николай. Начальник экспедиции.

— Очень приятно, — обрадовалась Тамара Павловна и сразу взяла быка за рога. — Николай, а вы когда поедете в этот свой отряд? Скоро?

— Даже не знаю. — Бородач зевнул. — Честно говоря, пока не решил. С утра детей перевозил в лагерь под Сосново. А детки у нас трудные… Устал как собака, спать хочу. Да и рулить в этом киселе… Так что, наверное, уже завтра.

— Ну что поделаешь, утром так утром, — согласно кивнула Тамара Павловна и сразу вспомнила про Генри Макгирса. — Мы, если Бог даст, хотели бы уже сегодня рвануть… Если не даст, можно будет вас завтра побеспокоить?

В это время на улице послышался треск приближающегося мотоцикла. Вот смолк рёв мотора, хлопнула гостиничная дверь, и по лестнице забухали торопливые шаги, закончившиеся неуклюжим падением.

— Goddam, bloody hell… — отдалось в стенах коридора.

— Мистер Макгирс, это вы? — громко спросила Тамара Павловна. — Идите сюда, сэр.

— Миссис Наливайко? Иду, — отозвался Макгирс.

Почти тотчас, как по команде, отворились двери двух других номеров, словно за ними таилась засада. Ну, собственно, почти так и было. В итоге все три сына Альбиона возникли в коридоре практически одновременно.

— Знакомьтесь, господа, — взяла инициативу в свои руки Тамара Павловна. — Это профессор О’Нил, это сэр Робин Доктороу, это майор Макгирс из секретной службы, а это, — взглянула она на человека в камуфляже, — господин Николай, начальник Васиной экспедиции.

— Очень приятно, очень рад, — действительно обрадовался бородач. — Прошу отужинать за компанию, ну и о делах наших скорбных поговорим заодно.

— Спасибо, мы поужинали, — хором ответили О’Нил и Доктороу и синхронно накрыли ладонями желудки, всё ещё занятые перевариванием напрасно съеденных бифштексов.

— Не время, господин Николай, — поднял руку Макгирс. — Операция, черт её побери, должна вот-вот начаться.

Коля Борода — а это был, естественно, он — мгновенно насторожился:

— Какая ещё операция?

— Страшно секретная, кодовое название «Чистое небо», — строго глянул на него О’Нил.

— Операция комплексная, — громким шёпотом продолжал Макгирс. — В число задач входит нейтрализация объектов, расположенных в квадрате шестнадцать-бэ… — И включил вытащенный из барсетки коммуникатор. — Вот, полюбуйтесь.

И было чем. В картах — не только игральных, но и топографических — Тамара Павловна понимала. Сразу могла отличить достоверную и подробную карту для спортивного ориентирования от завиральной и слепой «для грибников и туристов». Так вот, эта карта была невероятно высокого качества. На экране виднелась голубая полоска реки, зелёное пятно густого хвойного леса со всеми просеками и полянами, грунтовая дорога, постепенно вырождавшаяся в тропу… Там, где одна из тропинок подходила к излучине реки и штрихованному пространству болот, значился большой красный крест.

— Ох и ни хрена же себе! — быстро глянул Николай. — Ну, в Бога душу мать…

Тамара Павловна мгновенно поняла, что его волнение объяснялось не просто тем, что секретная служба, оказывается, нанесла на свои карты лагерь отряда.

— Ну и что всё это значит? — требовательно спросила она. — Да объясните же, наконец!

— Леди, это значит, что вашему мужу и его друзьям грозит опасность, — мрачно ответил Макгирс. — Впрочем, не удивлюсь, если операцию в последний момент отменят. У нас ведь чрезвычайное происшествие… а, ладно! Короче, бесследно пропали Главный и его первый заместитель. Кто его знает, что теперь решат в Вашингтоне…

— В каком это Вашингтоне? — повернулся к нему Николай. — У нас что тут, Канзасщина? Оклахомщина?..

— Ну, в некотором смысле, — кивнул Генри Макгирс. — Как это говорите вы, русские, кто оплачивает счёт, тот и музыку заказывает.

— Ага, похоронный марш, — взъерошил бороду Николай и нехорошо ощерился. — Ладно, чего языком чесать, надо ребятам дать знать! Когда хоть эти ваши свою грёбаную операцию собирались начать?

И глянул на Макгирса так, что тот сглотнул, опустил глаза и отозвался не сразу:

— Право, точно не знаю. Я простой пожарник и далеко не всеведущ…

— Кстати, сэр Генри, — мягко заметил по-английски Доктороу, — может, вам не стоит с нами ехать? Этот человек, похоже, знает дорогу и сумеет нас проводить. Вы же слишком многим рискуете. Я никогда себе не прощу…

— Дорогой сэр Робин, знаете, как говорят здесь, в России? — невесело усмехнулся Макгирс. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Вы сами упоминали моих предков, ходивших грудью на врага… Что-то мне подсказывает — сейчас как раз такой случай. И потом, на базе у нас такой кавардак, что как бы не угодить под раздачу. А припрут к стенке — буду стоять на том, что решал с вами вопросы наследства.

— Короче, пакуем вещи. Сбор через десять минут, время пошло, — распорядился бородатый Николай и, словно подавая пример, с лязгом открыл бронированную дверь в свою комнату.

Вскоре оттуда послышались шаги, шорох бумаги, скрип кроватных пружин и мягкое клацанье металла. Очень напоминавшее Посвящённым звук плавно передёргиваемого затвора.

— Я пошёл, буду ждать внизу, — заторопился Макгирс.

Кинулась к себе Тамара Павловна.

Поспешно разошлись джентльмены.

На время в гостинице настала тишина, только в номере у бородатого всё шуршала бумага, клацал металл и раздавалось зловещее бормотание:

— Я вам, суки, покажу Вашингтон! Будете при слове «Пещёрка» Сталинград вспоминать!..

Кончив сборы, Коля запер дверь и с огромной сумкой на плече вышел наружу. На парковке его ждала «Газель» — белая, словно рано поседевшая от непосильных трудов. Тут же стоял мотоцикл «ИЖ-Юпитер» с коляской, на нём по-ковбойски, боком, сидел Макгирс в пожарной каске с забралом. Очень скоро из дверей показалась Тамара Павловна и за ней — английские гости.

— Значит, так, — начал Коля Борода. Голос приходилось форсировать, ибо туман приглушал звуки. — Я еду первым, «Юпитер» за мной, «Патриот» замыкающим. Включить ближний, не отставать; если что — сигналить. По машинам! Тронулись!

Макгирс привычно лягнул «Юпитера». Тамара Павловна, перекрестившись, повернула единый с иммобилайзером ключ — слава Тебе Господи, успешно. Вспыхнули фары, и колонна тронулась, упираясь короткими столбами света в стену тумана. Призрачная вереница бесформенных теней, уползавшая в слепое никуда…

Когда проехали больницу, автозаправку и подстреленный указатель, с туманом неожиданно что-то произошло. По нему как будто пробежала дрожь, словно это было живое существо, принявшее смертельную рану. Раздался утробный гул, почва под колёсами дрогнула… и молочно-белая плотная пелена начала на глазах редеть. Истаивать. Уползать прочь. Словно где-то лениво завертелись лопасти исполинского вентилятора…

На просёлке туман уже был не белым киселём, а так, лёгкой дымкой, символической вуалью. Коля Борода сильнее надавил на газ и мысленно обратился к машине: «Ну, парнокопытная, не выдай. Дотащи как-нибудь. Последний раз, может».

Кажется, времена в самом деле приближались поганые. Давеча вот Краева торкнуло, чтобы увозили детей, а теперь вот заявляется этот Макгирс и толкует о какой-то там мокрушной операции. И ведь по глазам видно, по всему языку тела — не врёт. Дожили, короче. Теперь на пещёрских болотах делами рулят америкосы. Мокрыми, такую мать! Добро бы ещё Москва, так ведь нет, Вашингтону что-то понадобилось, едрить его в дышло. Да хрен с ним пока, сейчас надо просто гнать что есть силы и о постороннем не думать. Надо предупредить своих. Краева, Матвея Иосифовича, Наливайко того же. Будем живы — разберёмся и с Америкой. Будет Аляску в отплату отдавать, ещё подумаем, не добавить ли Калифорнию[112]

Пока Борода катил головным и вынашивал планы страшной мести Америке, Тамара Павловна, вспотевшая и сосредоточенная, не отрывала глаз от кормовых огней «Юпитера» и «Газели». О’Нил и Доктороу молча сидели сзади. Поездка в непостижимую Россию подкидывала британцам всё новые впечатления. Вот машины свернули с трассы на грунтовую дорогу — ни фонарей, ни обочин, только ямы и бугры. Да ещё лес, заглядывающий непосредственно в окна. Вот-вот выскочат то ли русские волки, то ли заблудившиеся во времени партизаны… то ли вовсе неведомо кто. Сплошная мечта адреналинового наркомана. Впрочем, нет, любой вменяемый экстремал-выживальщик отсюда сразу сбежал бы…

Однако ничего. Русский джип, не рассыпавшись, заполз в конце концов в какое-то селение, судя по всему давно заброшенное. Ни уличного освещения, ни запаркованных машин, ни дымков от каминов… совсем ничего. Только покосившиеся заборы, ветхие дома да бурьян во дворах в полный человеческий рост. Пресловутыми возможностями из надписи на пакете здесь даже не пахло. Пахло сыростью, болотом, запустением, как в плесневелом, халтурно построенном погребе. Неужели это и есть исконный русский дух?

«Прямо Есенин: „Низкий дом мой давно ссутулился, старый пёс мой давно издох…“ — Следуя за мотоциклом Макгирса, Тамара Павловна миновала сгнившие ворота, въехала во двор и остановилась у кособокого, чёрного от времени сарая. — Грехи наши тяжкие. А раньше здесь небось хорошо было…»

Она с горечью осознала, что в последние два дня только и делала, что досадовала и стыдилась перед англичанами. За «профессорскую» квартиру в две смежные комнаты, за ублюдочный «Патриот», за непрезентабельную гостиницу… а теперь ещё и за эти мёртвые дома. За всю нашу нищету, убожество, мздоимство, лень, разгильдяйство и бесконечный бардак. За спесь, чванство, алчность, продажность, злобу и ненависть к ближним. «А ведь мы, если глянуть в корень, совсем не такие. Мы по большому счёту работящие, добрые и гостеприимные. Нам просто в этой жизни не повезло… — И одёрнула себя: — Ага, как же, квартирный вопрос нас испортил!..»

Тем временем погасли ходовые огни, и из «Газели» вышел бородач. Он был суров, собран и деловит.

— Значит, так, — сказал он, и все невольно замолчали, — слушай ценные указания, повторять недосуг. На марше не разговаривать, идти след в след, оглядываться по сторонам. Я первый, затем Тамара Павловна, потом особист, джентльмены в хвосте. Вы, — строго глянул он на О’Нила, — идёте замыкающим. От вас зависит, останемся ли мы в живых. — И снизошёл до леденящего кровь пояснения: — Чтобы вы знали, сэр, группу на марше часто начинают вырезать с хвоста… А это вам, — усмехнулся он и, вытащив из «Газели» тяжёлую сумку, вручил её Макгирсу. — Только не уроните, сэр. А то костей не соберём.

Макгирс взял и согнулся.

Гуськом они двинулись вон со двора, по заросшей травой улице, мимо останков и скелетов домов. Путь лежал на околицу, к серой в потёмках ленте реки, к горбатому мостику, соединявшему берега…

Вокруг стояла пугающая, воистину кладбищенская тишина — ни пения птиц, ни мычания коров, ни собачьего лая, ни человечьих голосов.

«А вдоль дороги мёртвые с косами стоят. И тишина…» — вспомнила Тамара Павловна любимый народом фильм, зябко, как на морозе, передёрнула плечами… и даже обрадовалась постороннему звуку.

Это было мурлыканье автомобильного двигателя, обладавшего скромными от рождения способностями, но ухоженного и весьма довольного жизнью.

Коля Борода отчаянно махал рукой, призывая своих спутников укрыться в густой тени, но Тамара Павловна ничего не замечала. Охнув, она изумлённо округлила глаза: из-за ближней избы неторопливо выдвигалась белая «семёрка». Да-да, та самая. И кавказский профиль доброго волшебника вроде бы просматривался за стеклом…

Мгави. Пустыня

Когда он очнулся, солнце уже клонилось к горизонту. Скоро, совсем скоро уйдёт спасительный свет.

«О, затопчи слоны того льва… — Мгави кое-как разлепил глаза, сел и долго утирал рот, выкашливая розовую пену. — Я ещё здесь или всё-таки умер?»

На самом деле он уже знал ответ. Вряд ли Там были точно такие же кусты и трава, вряд ли с ним Туда проскользнул его ассегай, заляпанный грязью.

«Да, ты жив, — кивнула тяжёлыми рогами его буйволиная суть. — Скажи спасибо своему деду, Великому Колдуну. Это ведь он целый месяц постился в лесу, отыскивая росток змеиной лианы, это он сварил Змеиный камень и договорился с духом, сидящим в твоём гри-гри. А ты его предал. Предал и обокрал…»

«Помолчи», — вяло отмахнулся Мгави и попробовал встать. Радоваться оказалось особо нечему. Желудок был пуст, нога еле повиновалась, всё тело словно прокатилось с камнепадом по склону Катомби, а рядом багровым куском мяса лежал напившийся яду Змеиный камень. Он сделал своё дело и больше ни на что не годился. А солнце клонилось всё ниже, предвещая скорое наступление темноты…

И всё-таки, хвала великому деду, он был ещё жив. Он дышал и мог даже идти. А про воинов из клана Чёрного Буйвола враги не зря говорили, что их мало убить — надо ещё и толкнуть уже бездыханное тело…

И Мгави пошёл. Пошатываясь и волоча ногу, дрожа всем телом, полагаясь больше не на разум, а на инстинкт. Может, его вёл дружественный дух, запертый дедушкой в гри-гри? Может, ему просто отчаянно повезло?..

Как бы то ни было, он ни разу больше не провалился в жижу и не встретился со смертоносной змеёй. И даже Чипекве искал его где-то в других местах…

Солнце уже висело над горизонтом, когда болото как-то исподволь превратилось в низину, усеянную, точно оспинами, глубокими ямами со стоячей мутной водой. В отличие от почти безжизненных трясин, здесь было полно зелени, но всё какое-то чахлое, изломанное, нездоровое.

У Мгави не было сил даже на то, чтобы обрадоваться окончанию топей. Он чувствовал все свои внутренности, словно опалённые ядом, ему отчаянно нужна была пища. Назавтра ещё предстояло шагать через пустыню. С подведённым брюхом, с негнущейся ногой?..

Неужели всё зря?

Напрасно только дедушку огорчил…

Вспомнив о дедушке, Мгави вдруг замер и перестал дышать. В зарослях травы раздавался свист. Громкий негодующий свист, издавать который могло лишь одно существо на свете — козёл личи, заметивший в своих владениях чужака.

Козёл, ни разу не встречавший человека и даже не подозревавший, на что тот способен…

«О духи Предков, не оставьте меня. — Мгави начал плавно раскачивать в руке ассегай. — А я не забуду вас…»

Он не видел козла и целился на слух, прикрыв за ненадобностью глаза.

Ассегай ик’ва не предназначен для метания, но истинный воин любое оружие заставит исполнять свою волю. Мгави знал, что не промахнётся. Телята Чёрного Буйвола, заметившие в пределах досягаемости желанную дичь, не промахиваются. Ещё мгновение Мгави слушал воцарившуюся тишину, потом выхватил нож толлу и мягко, как леопард, раздвинул густую траву.

На подтопленной лужайке испускал последний вздох большой рыжий козёл личи. Ассегай насквозь пробил ему грудь, широкий наконечник разорвал боевые жилы[113] у сердца.

— О дух-покровитель! — Мгави подскочил к добыче, одним движением рассёк шею козла и принялся жадно глотать животворную горячую влагу. — Я не забуду тебя!

И перво-наперво смазал кровью мешочек гри-гри, чтобы живший там дух был сыт и доволен.

А потом подыскал сухое и уютное место, набрал выбеленного солнцем валежника и принялся, как мечтал, жарить и коптить впрок вкусное мясо. Пустыня, лежавшая где-то впереди, была велика, но Мгави больше не боялся её. Он выдержал испытание. Духи были на его стороне.

Утро следующего дня он встретил в пути. Укушенная нога ещё болела, но двигаться не мешала. Тем более что теперь Мгави шагал через некое подобие саванны: редкий кустарник, чахлая трава, искривлённые, какие-то полуживые акации. Местами попадались дайя — водоёмы с дождевой водой, но, вот что удивительно, совершенно необитаемые. И вообще эта саванна была какая-то неправильная. Ни зебр, ни гепардов, ни буйволов, ни жирафов… ни даже гиен. Никого! Ни помёта, ни следов, ни остатков добычи, ни жирующих падальщиков.

Пустота.

Вся здешняя живность словно пала от какого-то мора. И не только птицы и звери, но даже и насекомые. В душном воздухе висела просто мёртвая тишина. Край болота, где Мгави подстрелил козла, уже казался ему единственным островком жизни…

Солнце близилось к полудню, когда показалась пустыня. Кустарники, деревья, чахлая трава — всё кончилось разом, словно выкорчеванное по незримой черте. За чертой простирались бескрайние пески.

Здесь была хотя бы растительная жизнь. По ту сторону обитала смерть.

Мгави не сразу решился пересечь эту границу.

Для начала он устроил стоянку. Ему требовалось как следует отдохнуть перед ночным переходом. В пустыне нельзя будет есть и пить, а дышать — только через особую повязку. Нельзя будет и останавливаться. Даже на миг. Зря ли дедушка столько раз повторял: кто не пересечёт пустыню в одну ночь до рассвета — умрёт. Медленно, мучительно, страшно. День за днем теряя волосы, ногти, кожу и человеческий облик. Заживо превращаясь в злобного духа…

«Сколько таких духов ждёт меня в этой пустыне? Духов тех, кто пробовал пересечь её прежде меня?..»

Мгави досыта наелся нежной козлятины, вволю напился безвкусной, но всё-таки утолявшей жажду воды, свернулся клубком в тени полога, наскоро сплетённого из травы, и тотчас уснул. Крепко, без сновидений. Словно провалился в болото.

Проснулся он только вечером, незадолго до заката. Солнечный багровый шар опускался в пустыню, бросая поперёк равнины длинные тени. Хрустальный воздух позволял рассмотреть очертания таинственных холмов, вздымавшихся из-за линии горизонта. Мгави вгляделся, и по спине пробежал непрошеный холодок… Если верить деду, там, далеко-далеко, громоздились вовсе не скалы, а Город Мёртвых — развалины каменных хижин, в которых некогда жили люди-великаны. Те самые, что изгнали из этого мира злобных драконов.

«Путь не близкий. И не лёгкий. — Мгави глянул из-под ладони на кроваво-отсвечивающие пески, вдохнул и с усилием выдохнул, но не от безнадёжности, а наоборот — примеривая себя к очередному измерению исибинди. — Что ж, бывало и потруднее. Напиток Силы есть, Рисунок Истины тоже… Дадевету[114]! Пройду!»

Сказал и подумал, что на самом деле стоило бы клясться не сестрой, которой у него и не было, а дедом. У которого он украл и Напиток Силы, и Рисунок Истины. Мгави скрутил подступающий стыд и решительно разогнал покаянные мысли. Обратной дороги всё равно не было. И к тому же быстро темнело.

«Сделайте, духи, чтобы это была не последняя в моей жизни еда… — дожевал козлятину Мгави, глотнул воды и смазал жиром гри-гри, и так уже заскорузлый от крови. — К вам обращаюсь, о духи. К тебе взываю, о дух-охранитель, первый из Верховных. Помоги!»

Не спеша, отсчитывая удары сердца, выпил Напиток Силы, сел, закрыл глаза и принялся ждать.

Дедушка был величайшим из колдунов, снадобье подействовало почти сразу. По телу Мгави будто пробежала молния, он вскочил на ноги, чувствуя себя лёгкой пушинкой, и понял: ещё немного — и он смог бы взлететь. Не сдержавшись, Мгави закричал во весь голос. Жизнь переполняла его, бурлила в крови, он видел на сто полётов стрелы и слышал, как тёрлись боками облака в небе. Что ему теперь пустыня, что ему деревня великанов!

— О духи, я не забуду вас на охоте!

И Мгави в самом деле взлетел, перевернувшись в воздухе через голову, только мелькнули лодыжки, украшенные перьями бананоеда. Прыжок слегка отрезвил его, и он принялся повязывать лицо полосами ткани, закрывая рот и нос, как требовала пустыня, лежавшая впереди.

Скоро всё было готово. Солнце только-только спряталось, а в небо уже выплывала луна. Серебряное молоко густо заливало пустыню, такую же загадочную, торжественную и безмолвную, как и звёздное небо над ней.

Воздух над пустыней был горячим и неестественно душным.

Мгави шёл через пески размеренным шагом, тем самым шагом, которым войско великого Шаки за сутки покрывало расстояния, немыслимые для белых.

Его зрение и слух, обострённые чудесным напитком, обшаривали пустыню, ища опасность, грозящую восстать из песка, но вокруг на сто полётов стрелы всё было мертво. Ни колючих кустарников, ни скорпионов, ни ящериц… ничего.

Даже вездесущие мухи, бич путешественников, здесь не летали.

Тем не менее Мгави постепенно начал кое-что ощущать.

Из толщи песков к нему тянулись не видимые обычным зрением щупальца. Они, точно водяные черви, забирались внутрь, вонзали острые иглы в печень и мозг, в сердце и мышцы. От них невозможно было ни защититься, ни спрятаться. Оставалось одно — не идти, а бежать. Быстрее, ещё быстрее…

Скоро Мгави оставил размеренный шаг и, подгоняемый страхом, во все лопатки помчался по безводному эргу. Он обливался потом и задыхался, со свистом втягивая воздух сквозь плотное матерчатое забрало. Однако скорости не сбавлял, нутром понимая, что остановка значила смерть.

Его путь лежал к Дому Главного Бога, самой высокой рукотворной горе из видневшихся на горизонте. Именно там, по словам деда, и находилось Подземелье Духов — священное место Силы, скрывавшее вожделенную Флейту.

Дед…

«Чего ты мне желаешь сейчас, отец моего отца, удачи или погибели? — Мгави даже споткнулся и едва не упал. — А может, мне стоит всех удивить и подарить ему дудку? Дед суров, но отходчив, он может простить. Даже за котёл…»

Так думал Мгави, держа путь в Город Мёртвых, а сильные, не знающие устали ноги несли его по выжженной пустыне. Лунный свет, отнимающая волю жара, чернильное небо, далёкие равнодушные звёзды…

Как ни силён был Мгави, как ни окрылял его Напиток Силы, расстояние, жара и жажда понемногу делали своё дело. Летящий бег превратился в шаткую трусцу, в груди хрипело, сердце норовило выскочить из горла. Небо на востоке уже начало светлеть, а до дремучих зарослей, раскинувшихся у подножия гор, оставалось ещё бежать и бежать…

— О дух-покровитель, не оставь меня, — простонал Мгави, нашаривая гри-гри, зашатался, справился, лязгнул зубами, рванулся из последних сил. — Вспомни того, кто подчинил тебя, вспомни Великого Колдуна!..

Странно, но именно воспоминание о дедушке придало ему новых сил, успокоило дыхание и вернуло лёгкость ногам. Он — Чёрный Буйвол, а не презренная матаназана[115]! Он никак не может сдаться, опозорить свой род, оказаться недостойным могучих предков и особенно деда, Великого Колдуна! Вперёд, пока бьётся сердце, только вперёд!..

Он успел вовремя. Солнце уже гасило на небе звёзды, когда Мгави пересёк границу пустыни, такую же резкую, как и по ту сторону, и над его головой сомкнулся полог листвы.

Это был самый настоящий лес, живой и роскошный. С утренним многоголосьем птиц и яркими, сочными красками, сменившими блёклость мёртвой пустыни. Однако радоваться всему этому было рано. Мгави знал, что пробежал сквозь тень смерти и она всё ещё держала его за плечо. Пока не будет смыта присохшая пыль, отравленная ядовитым дыханием песков, нельзя ни есть, ни пить, ни даже сорвать с лица вонючую повязку, пропитавшуюся потом и слюной.

Мгави с усилием отвёл взгляд от ствола дерева бараби, полного терпкого, чуть кисловатого сока, и, бережно вытащив Рисунок Истины, сопоставил его с лесной границей и очертаниями холмов.

До спасительного родника, о котором говорил дед, оставалось никак не меньше восьми полётов стрелы. По прелой, чавкающей под ногами земле, сквозь влажные испарения, сквозь колючие кусты, цепляющиеся за мучу…

Перед глазами плавали чёрные клочья. Шатаясь, Мгави добрел до земляной чаши, куда сбегала ключевая струя, раздвинул пышные папоротники и со стоном рухнул в воду, подняв целую стену брызг.

Он не смел пить, не смел даже размотать с лица полосы ткани, мог только впитывать желанную влагу всеми клетками измученного тела… Отмокнув, отодрав с кожи ядовитую корку, Мгави с плеском вылез на берег, бросился вверх по отлогому склону и с животным рычанием, наконец-то сбросив повязку, припал губами к роднику. Пил, считая глотки, захлёбывался, давился, вытирал губы, вставал, отходил в сторону, обильно мочился и опять пил…

Он умел путешествовать по пустыне. Обычная жажда после долгого перехода нипочём не довела бы его до подобного состояния. Вода вливалась ему в рот, растекалась по телу и сразу покидала его, унося что-то злое и нечистое, как разливы в пору дождей уносят гнильё с речных берегов…

Когда жажда чуть унялась, ей на смену явился ужасающий голод. Такой, что стало ни до чудесной Флейты, ни до Города Мёртвых. Мысленно Мгави уже рвал зубами живое тёплое мясо, глотал пьянящую струю крови, напитывался энергией и жизнью… Что поделаешь, на глаза ему, словно в насмешку, попалось дерево квум.

Когда в племени атси рождался ребёнок, его отец старался сразу посадить квум. Тянулся кверху саженец, ребёнок подрастал, приучаясь оберегать зелёного побратима, и знал: что бы ни случилось, без пропитания тот его не оставит.

Мгави положил ассегай и начал взбираться по шершавому стволу, оберегая глаза от едкого сока, легко выступавшего сквозь кору. Его дерево квум осталось далеко-далеко. Вряд ли он его когда-нибудь снова увидит.

Если по уму, добытые плоды следовало заквасить, потом сделать лепёшки и испечь на углях. Однако всё, что делается по уму, почему-то требует времени и сил, а у Мгави не имелось ни того ни другого. Он распотрошил один из плодов и жевал хрустящую мякоть, пока не унялись тамтамы в желудке. Снова напился из родника — и вытянулся без сил.

Ему приснилась серая пустыня, горбы песчаных барханов, проплешины рыжего щебня. И надо всем этим — лунное серебро на белых волосах деда…

Краев и компания. Туман уходит

Зачем-то оглянувшись по сторонам, он глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в тёмную и страшноватую глубину, и решительно открыл планшетку, переданную Ерофеевной.

«Ну-ка, ну-ка… вот это да!»

В планшетке обнаружилась настоящая — в этом Матвей Иосифович разбирался не хуже, чем Наливайко в красных и белых квасах, — немецкая крупномасштабная карта удивительной сохранности. В центре её было написано от руки, но зато готическим шрифтом: «Пещёрка». Карта выглядела один в один как та, ископаемая, тщательно лелеемая, только без каких-либо разрывов и дыр. Оправившись от первого изумления и восторга, Фраерман начал замечать кружочки с надписями уже по-русски: «Склад», «Блиндаж», «Командный бункер», «ФР. Самолёт».

На самом краю карты, в зелени болот, жирно значилось: «Терм.».

«Мама дорогая! — Фраерман даже вспотел. — Вот он, истребитель деда!..»

Некоторое время он ни о чём больше думать не мог, уже начиная прикидывать, с какой стороны лучше подбираться к «ФР. Самолёту». Потом стал рассматривать дальше.

«Ага, это, верно, координаты склада, который типа круче пещеры Аладдина. А вот здесь, — он вытер ладонью лоб и снова быстро глянул по сторонам, — похоже, тот самый терминал, о котором было столько разговоров. Ай да Ерофеевна… ай да кашка с нутряным сальцем…»

Он хотел было кликнуть Мгиви, обрадовать его известием про терминал, но передумал. Решил не торопить коней. Не спеша сложил карту, бережно убрал… И неожиданно увидел в планшетке ещё и фотографию. Вытертый прямоугольник картона величиной с портсигар. На лицевой стороне чему-то улыбался гвардии капитан Фраерман. На оборотной виднелась подпись выцветшими чернилами: «Моему техническому ангелу-хранителю гв. майору Гаду Соломону[116]. Чтоб количество наших взлётов равнялось количеству наших посадок».

Матвей Иосифович тяжело посмотрел деду в глаза, вздохнул и отправился к себе в палатку. Эх, Ерофеевна!.. Ну вот объясни, зачем ждала до последнего? Теперь будет чем дальше, тем хуже, надо уходить. От наконец-то обнаруженной дедовой могилы. От всяких — на её-то фоне! — мелочей вроде склада и командного бункера…

До терминала, если честно, Фраерману было фиолетово. Но насчёт ситуации определённо следовало посоветоваться с тем, кто всё знает. То бишь с Краевым, он здесь экстрасенс в законе. Пусть разберётся с фрицем, и тогда Фраерман задаст ему вопрос. Извечный, русский, но с еврейским акцентом: и что, блин, теперь делать? Что делать-то, блин?

Тем временем в фонд Ганса Опопельбаума полетела очередная порция каши, и Песцов тоже занялся неожиданным подарком. Убегая к себе в палатку, бывший массажист и киллер напоминал ребёнка, которому дали новую игрушку.

— Смотри там себе чего-нибудь не отрежь, — хмыкнула ему в спину Бьянка и отправилась на кухню ассистировать Варенцовой.

Честно говоря, она просто убивала время — ждала очень важного звонка, но телефон покамест молчал.

Нырнув в палатку, Песцов организовал свет и уложил клинок на колени. Меч, увы, не впечатлял. Громоздкий, неудобный… никакой. Не меч даже, а нож. Огромный нож, да. Под великанскую руку. Ну там для хлеба, для мяса, для огурцов. Хотя, если судить по заточке, скорее всё же для мяса…

«А по реке плывёт топор из города Чугуева. — Песцов вытянул клинок из ножен, взвесил на руке, осторожно, чтобы не повредить палатку, крутанул. Свистнул рассекаемый воздух. — Да уж, железяка хренова. Если это меч, то дерьмо полное. Если нож, то жутко непрактичный. А может, это бритва? Каких же размеров рожу им тогда брили?»

— Годишься ты, брат, только на стенку, на персидский ковёр, — уже вслух вынес Песцов клинку приговор. Вычертил в воздухе горизонтальную восьмёрку, поставил режущую кромку вертикально… и внутренне содрогнулся. — Ладно, дарёному коню под хвост не смотрят…

И тут же охнул, опустил клинок, сунул прямо в землю, прорезая пол палатки, и опёрся, чтобы не упасть. Прошлое не стало дожидаться, пока он уснёт, — вторглось прямо в явь, и Песцов снова провалился в далёкую, наполненную запахами и цветами реальность.

Повисло в небе оранжевое солнце, закрутил зловонную пыль порывистый ветер, а под сапогами Песцова хрустнули комья праха — уныло-серая земля, выжженная и мёртвая. Опять чернела, запекаясь, кровь, стонали в забытьи раненые, а над полем сечи уже роились тучи мух и пировало каркающее вороньё.

Жаркий, ощутимо плотный воздух густо отдавал смрадом пота, дыма, крови и всего того, чему положено сохраняться у человека изнутри. Истекая из разверстой плоти, соки жизни порождали запахи смерти. Богатый урожай собрала нынче старуха с косой… Убитые лежали повсюду, сколько видел глаз, до самого горизонта. Без всякого порядка и строя, вповалку, один на другом. Сотни, тысячи, десятки и сотни тысяч…

О-о-о, Песцов отлично их видел, ибо ростом был огромен, с хороший дуб. Впрочем, его не занимали мёртвые, его взгляд выискивал раненых. Да не своих — он высматривал недобитых врагов, тех из них, кого жрецы успели пометить знаком смерти.

Фиолетовым крестом в белом круге.

Знаком клана рептояров.

Тварей, которых никогда не берут в плен…

Заметив на мускулистом животе фиолетовый крест, Песцов подошёл, достал священный нож, Клинок Последнего Вздоха, и наложил рептояру на горло. Под руками забилось горячее, липкое. Человеческие зрачки врага быстро становились вертикальными, змеиными, и в ушах Песцова зазвучал, никак не смолкая, последний хрип. Этот хрип заглушал все звуки подлунного мира…

Все, кроме мурлыкающего голоса Бьянки:

— Эй, милый. — И Песцова погладили по щеке. — Не разыгрывай меня. Хорош тут изображать статую командора с веслом! Бросай-ка меч, бери котёл.

«Не меч это, женщина, это нож», — возвращаясь к реальности двадцать первого века, вздохнул про себя Песцов. Убрал под спальник священный, как выяснилось, подарок и отправился с Бьянкой на кухню. Было ему не то обидно, не то просто смешно. Только что чувствовал себя Победителем, Триумфатором, Великаном… а теперь тащит котёл. С объедками. Для оборотня. Ну не облом?

Вдвоём с Наливайко они ухватили остывший бак, легко подняли, не спеша понесли. Два пуда жратвы весомо бултыхались, издавая ароматы школьной столовой. Тихон презрительно тряхнул лапкой и отступил прочь, Шерхан проводил взглядом хозяина и вновь свернулся клубком, Бьянка хотела в Ниццу, и только Зигги некоторое время шёл следом, надеясь на подачку.

— Это не тебе, дурачок, — сказал ему Наливайко, и дауфман, облизнувшись, отстал.

Из палатки Опопельбаума неслось нечто странное, на разные голоса, — казалось, там очень крепко выпили какие-то люди.

Хриплый бас ревел:

Ди фане хох! Ди райхен дихт гешлоссен!
СА марширт мит рухиг фестем шритт!
Камраден, ди Ротфронт унд Реактьон ершоссен,
Марширт им гейст ин унзерн райхен мит…[117]

Его перебивал тенор, полный горького веселья:

Штейн а миме, эйсти Сурке
Эн нух up следирт а урке
Эндер урке шлепт ба up дec гельт
Зи гейт аер, зи гейт айн…[118]

И тут же вступал баритон из тех, которых раньше называли правительственными:

Суровой чести верный рыцарь,
Народом Берия любим.
Отчизна славная гордится
Бесстрашным маршалом своим.
Вождя заветам предан свято,
Он счастье родины хранит,
В руке героя и солдата
Надёжный меч, надёжный щит… [119]

— Олег, кушать подано, — испортила песню Варенцова. — Идите жрать, пожалуйста. Товарищ Опопельбаум! Большой физкульт-привет!

Вот он, бабский ум, вот она во весь рост, бабская доля. Кругом взрываются вакуумные бомбы, в перспективе конец света, а она для оборотня харч варит! По идее нужно хватать катули, брать ноги в руки, валить в резервный лагерь… В общем, метаться, точно курица с отрезанной головой. Только суета хороша разве что при ловле блох, и Оксана знала это лучше многих. Если Краев не дёргается, значит, так надо, ему видней. Он мудрый, надёжный, испытанный. Умрёт, но не подведёт. Да только ей, Варенцовой, он живой нужен. А если предстоит помирать, то уж вместе. Как он, так и она.

— Ему сейчас не до нас, — шёпотом отозвался Краев. — Поставьте бак у входа и уходите. Не оглядывайтесь. У нас кризис…

Да ещё и какой! Из палатки раздался короткий рёв, потом сопение, и разноголосицу увенчал ёрнический блатной козлетон:

Служили вы марксисту Мордехаю,
У вас крысиный Троцкого оскал,
Вы мать-Россию-родину загрызли,
Для вас Иуда в жизни идеал…

Варенцова шарахнулась, попятилась, кое-как задавила смех и обратилась к народу:

— А не испить ли нам, братцы, чайку? С бочкой клубничного варенья и корзиной засохшего печенья?

Это выражение — про корзину и бочку — прижилось у неё с тех пор, как кто-то выразился таким образом о награде, назначенной органами за неё, дезертиршу.

К ней сразу подбежал Тихон, уважавший не только рыбу и колбасу, но и печенье, в особенности песочное. Глядя на кота, подтянулись Зигги и Шерхан: сейчас куски полетят, может, и им что достанется?.. Песцов, редко упускавший случай сунуть в рот что-нибудь сладкое, уже оглядывался в поисках кружек, но Бьянка тряхнула головой:

— Не могу, подруга, сейчас никак. Надо отлучиться — дела.

— Это что ещё за дела? — Песцов опустил руку с коробкой заварки. — Посреди ночи-то? Если вздумала свалить, так и скажи, я пойму…

«Ну хотя бы постараюсь…»

— Они суа ки маль и панc[120], — загадочно улыбнулась Бьянка. Быстро посмотрела на часы и сделала Песцову ручкой: — Чао! Я вернусь. К варенью и печенью. Ну и к тебе, конечно.

Мягко всколыхнулся туман, покладисто зашелестели кусты…

«И всё-таки почему все красивые бабы стервы?» — угрюмо посмотрел ей вслед Песцов. Вот так однажды отпустит воздушный поцелуй и уйдёт навсегда. И не остановишь её. И что, спрашивается, он будет без неё делать?..

Что до Наливайко, он вообще ни на что не реагировал и в разговоры не вступал — чутко, затаив дыхание, всматривался и вслушивался в стихии.

— Оксана, вы это видите? — тихо спросил он затем. — Ну, эти свечения и огни, эту турбулентность? Или мне уже мерещиться начало?

Варенцова невольно подумала, что этот человек и на пороге смерти не утратит исследовательского интереса.

«Какая турбулентность? В этой-то мгле?» — чуть не ляпнула она, но вовремя прикусила язык. Взгляд, брошенный вверх, открыл ей непропечённый блин луны в обрамлении мрачных силуэтов деревьев. Самое удивительное, однако, заключалось в другом. Туман не просто редел, он двигался и менялся. Недавно ещё аморфная пелена распадалась на множество отдельных потоков. Они текли не смешиваясь, закручивались юлой, переливались, если приглядеться, различными оттенками, устремлялись то вверх, то вниз, чуть заметно мерцали таинственными огнями…

Примерно так в мультфильмах рисуют след от взмаха волшебной палочки, шлейф от стрекозиных крылышек феи.

Чудесные пряди струились и плыли в воздухе, медленно утекая куда-то на восток. Ни дать ни взять какое-то существо неспешно и печально уползало в свою нору. Чтобы там, может быть, умереть.

Мамба, Мастер и Большой Сбор

— Хорош стучать, иду. — Мамба неохотно оторвалась от телевизора, грузно подошла и распахнула дверь. — А-а-а, Жёлтый Тигр подкрался… Ну привет-привет.

На пороге действительно стоял китаец-сосед, да не просто так, а в белоснежном шёлковом великолепии парадного прикида: широкие глухие штаны, длинный, как и положено сливкам общества, муаровый халат, на поясе в серебряных ножнах драгоценный ачан, такой гибкий, что хоть на палец наматывай, а понадобится железо разрубить — управится как с простой глиной.

— Ну что, соседка, едем? — с улыбкой спросил он. — Я спускаюсь к машине.

— Спускайся-спускайся, я следом, — заверила Мамба. — Буду через минуту. — И едва закрылась дверь, грозно зыркнула на мужа. — Всё, Абрам, мультфильм отменяется. Спать! Вот так, молодец.

Вышла в коридор, щёлкнула замком, застучала по гостиничным ступеням туфлями от Риччи из крокодиловой кожи…

Так называемая машина была уже подана. Делать нечего, Мамба забралась в убогий китайский драндулет, Тигр надавил на газ, и «Великая Стена» поехала. За окнами потянулись фасады домов, заборы, теплицы, палисады, затем показались ангары, бензоколонка… и всё, цивилизация кончилась. По сторонам дороги непролазной стеной встали дремучие ельники, в которых уж точно обитали ядовитые русские медведи. А когда свернули за указателем, не стало даже дороги — лишь жуткая колея, вьющаяся среди мрачной чащобы. Ни тебе зон отдыха, ни связи, ни высоковольтных проводов, ни мотелей, ни кабинок с биотуалетами. Мамба помимо воли ощутила что-то родное. Юность, Африка, джунгли…

«Этот жёлтый знает хоть, куда едет? — забеспокоилась она минуту спустя. — А то ведь места тут глухие, заблудимся, придётся выживанием заниматься. И никакая магия не поможет. То ли дело было в прошлый раз — шик, блеск…»

В прошлый раз Большой Сбор проходил в Париже. Лес там, правда, тоже был — Булонский. Во всём же остальном имел место полный шарман. Эйфелева башня, Нотр-Дам, ужин от Максима… Болотами и не пахло.

«Великая Стена» тем временем форсировала ручей, кое-как одолела горку и въехала в маленькую, всего дюжины две бревенчатых хижин, заброшенную деревню. Бурьян, тишина, просевшие крыши… Вот она, загадочная Россия. Негров своих нету, а Гарлем есть.

— Всё, приехали. — Тигр загнал машину в проулок и осветил фарами давно сгнивший забор. — Дальше ножками.

По узенькой, почти не существующей тропке среди дремучей крапивы, мимо провалившихся погребов, где (Мамба вздохнула) небось выстаивались когда-то знаменитые «русские сливки», мимо вросших в землю, кренящихся стен… Пещёрка казалась отсюда центром мира, оплотом цивилизации. Почти Парижем.

— Ну вот, пришли, — сказал Тигр на самом краю деревни, куда подступал дремучий еловый лес. — Нам сюда. — И пальцем указал на древний, ничем не примечательный дом.

Просвечивающие рёбра стропил, одичавшие яблони, рядом обветшалая кузня, огонь в которой, чувствуется, не разводили уже давно.

Казалось, само время здесь остановилось. И загнило без движения.

Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Стоило Тигру и Мамбе войти в распахнутые ворота, как всё вокруг чудесным образом переменилось. Куда подевались бурьян, запустение, нищета?.. Повеяло ароматом цветов, под ноги легла песчаная дорожка, а из-за подстриженных кустов полилось незнакомое, но сладкозвучное, в стиле ретро:

В парке Чаир распускаются розы,
В парке Чаир расцветает миндаль,
Снятся твои золотистые косы,
Снится весёлая звонкая даль…[121]

— Эх! — неожиданно притопнул вышитой туфлей Тигр и очень изящно подал руку Мамбе, слегка обалдевшей от подобной галантности. — Как говорят русские, песня строить и жить помогает… Прошу.

В конце аллеи просматривалось здание из белого кирпича. Не Версальский дворец, но по крайней мере добротное и ухоженное строение. Даже с поползновением на стилизацию под античность. На первый взгляд его окна показались Мамбе узковатыми, но она напомнила себе, какой здесь был климат. Далеко не Майами.

— Похоже, мы вовремя, без трёх минут полночь. — Китаец посмотрел на часы, украдкой перевёл дух и потянул Мамбу внутрь, в просторное фойе. — Говорят, после третьего звонка здесь не пускают…

Пока она озиралась в тёмно-красном фойе, вызывавшем воспоминания о кинотеатрах времён «сухого закона», раздался подземный гул, от которого зазвенели хрусталики в массивной люстре и входная дверь с грохотом захлопнулась. Похоже, впускать опоздавших здесь в самом деле было не принято.

«Что с них взять. Тоталитаризм…»

Люстра начала стремительно меркнуть.

— Быстрей, быстрей! — Тигр торопливым шагом повёл Мамбу к портьере, они с головой нырнули в тёмный кинозал и, найдя свободные места с краю, уставились на экран.

Какие стереоскопические очки, какое «3D»?! На зрителей в цвете, в объёме, с полифонией запахов обрушилась самая что ни есть реальная жизнь.

…Злобно стучали топоры, вгрызаясь в древесную плоть, и древние дубы Священной Рощи Силы падали, словно воины, раскидывая руки ветвей. Они стояли насмерть, дружно держа строй, им было не дано покинуть поле своей последней битвы. Топорам вторили зубила и молотки — это люди в капюшонах спешили надругаться над изваяниями Тех, в Ком они больше не признавали Богов.

Убогие, озлобленные, утратившие Знание, они были бессильны перед каменными исполинами и только и могли, что уродовать Их лики. Правда, сами себя эти люди называли гордо — сынами и дочерьми новой веры, и эта вера сулила им отпущение всех грехов. Скорбно взирали Боги на вырубленную рощу, на истоптанные святыни, на чадные костры, в пламени которых лопались вещие струны, умирали Жезлы Силы.

А люди в капюшонах исступлённо размахивали рукавами, подгоняя зловонный дым, любезный их небу, кружились в экстатической пляске, пели что-то своё…

Только один нововер молча и задумчиво стоял возле ряда каменных плит и по-птичьи кивал головой в капюшоне. К самому крайнему камню был прикован цепями голый человек. Его лица нельзя было разглядеть за длинными волосами, слипшимися от пота, только торчала густая всклокоченная борода. Казалось, плоская плита была установлена над выходом самородного огня. И ноздреватый гранит, и железные цепи рдели огненно-багровым свечением. Это был цвет мук и смерти, однако распятый человек ещё жил. Он судорожно выгибался, что-то бешено кричал, бился головой и пятками о своё жуткое ложе… Вот нечаянное движение отвело спутанные пряди, стал видел вывернутый в крике рот, и во тьме кинозала изумлённо прошептали:

— Гляди-ка, Гавря, это же Туз!

— Правда твоя, Геныч, Туз в натуре, — ответили ему.

На них зашикали, и Гавря с Генычем умолкли, зато персонаж, стоявший возле плиты, наконец подал голос.

— Давай, Волхв, кричи, громче кричи, — проговорил он с издёвкой. — Тебя уже никто не услышит. Ты последний. — Он довольно хмыкнул и указал рукой на пустые плиты. — Все ваши ушли, не оставив по себе даже пепла. Ты самый сильный, счастливец, ты пережил всех. Но минует восход, может, два, и твоя Сила тоже иссякнет. И тогда мой огонь пожрёт твою плоть, а я заберу твою душу. Да-да, Волхв, хоть ты и Неприкасаемый, я её заберу. И всё. Твой Путь закончится тупиком. Глупо, бесславно и бесполезно. И как тебе такое будущее, Волхв?

— Заткнись, тварь! — задрожал от ненависти распятый. — Ты ещё не знаешь своего собственного пути. Свод предначертанного неисповедим…

Он корчился, голос прерывался, в груди страшно хрипело. Провалившиеся глаза казались незрячими.

— Свод!.. — усмехнулся названный тварью и поправил капюшон. — Не разочаровывай меня, Волхв. Я, право, был о тебе лучшего мнения… Да посмотри же вокруг! — Он кивнул на толпы безумных, чьи молотки превращали священные изображения в обычные, тронутые эрозией скалы. — Признайся самому себе честно: мы победили. А раз так, к чему упрямство? Или ты из тех, кто наслаждается муками?.. Смотри, — он повёл рукой, и плита, вопреки всем вещным законам, послушно остыла, — ведь как хорошо! Солнце, жизнь, ветер… Не надумал поговорить?

— А душа есть у тебя, тварь? — Распятый застонал, с облегчением вытянулся, пытаясь насладиться передышкой. — Чего ты от меня хочешь?

Избавление от страданий оказалось едва ли не хуже самой казни. Глаза человека норовили закрыться, он уже не говорил, а шептал — чувствовалось, его силы были на исходе.

— Не притворяйся глупцом, Волхв, — расхохотался мучитель. — Ты знаешь, чего я хочу. Впусти в себя мою сущность, повинуйся моей воле, слушайся моего голоса… Ну что, — наклонился он, — ты готов сделаться пеплом?

Наступила внезапная тишина, погасший экран стал белым призрачным прямоугольником. Зато в кинозале вспыхнули огни, ярко осветилась сцена, и присутствующие невольно ахнули — на рояле навзничь лежал Туз, словно сошедший со своего каменного ложа. Всё такой же голый и бородатый, правда без цепей, удерживаемый на крышке инструмента неведомой силой. Его лицо было почти таким же белым, как и рояль.

А рядом сидел на стуле очень крепкий плечистый человек, обнажённый мускулистый торс покрывала сложная вязь татуировок. И тот, кто считает наколки принадлежностью уголовного мира, просто не видел этого божественного узора.

«Так-так-так… — усмехнулась про себя Мамба. — Похоже, у нас большие перемены. Хотелось бы думать, что к лучшему. У этого мужика есть исибинди…»

В татуированном человеке она узнала водителя белых «Жигулей», то бишь Посвящённого из Колоды Великих Арканов. И, судя по ауре и наколкам, далеко не последнего в Иерархии. А что касается Туза, то Мамба всегда его недолюбливала. Если покрыли — плевать, поделом мужлану. Наверняка есть за что. Верно говорят — предают только свои…

А плечистый между тем поднялся, приветственно взмахнул рукой и показал в улыбке белоснежные, видимо очень крепкие, зубы.

— Здравствуйте, товарищи. Называйте меня Рубеном… Как вам кино? Впечатлило?

Всё в нём: фигура, манеры, голос — свидетельствовало о непреклонном авторитете. Хотелось сразу стать меньше ростом, укоротить язык и обращаться к незнакомцу не «товарищ Рубен», а «ваше превосходительство».

— Привет, Князь, да ты просто Эйзенштейн, — игриво прозвенел женский голос.

Кто-то благоразумно смолчал, и лишь в первом ряду развязно осведомились:

— Слышь, Никита, вразуми, а это ещё что за хрен с бугра?

— Ты бы, Гавря, лучше засунул язык сам знаешь куда. Пока здоровый и красивый, — по-доброму ответили ему, в зале настала тишина, и тогда «товарищ Рубен» заговорил снова.

— Все вы знаете, — начал он, — что давным-давно шла война, земляне воевали с захватчиками, которых мы называем рептами или драконами… Простите, что напоминаю общеизвестное. Как говорят люди нынешней эпохи, позвольте перейти от того, что всем очевидно, к тому, что многим покажется невероятным… Люди победили и прогнали пришельцев, но те сумели оставить на Земле пятую колонну: настоящих Змеев, также называемых Первородными, и полукровок, появившихся от осквернения земных женщин. А ещё они оставили семя дракона — особую тонкоматериальную субстанцию, способную внедряться в души людей. Тот, кто оскудел и поддался заразе, начинает думать, как дракон, видеть, как дракон, чувствовать, как дракон. Он питает ко всему земному ненависть и омерзение. Это началось очень, очень давно… — Рубен вздохнул. — И с той поры репты весьма преуспели. Они переписали историю, пустили под откос науку, извратили религию и нравственные законы. А главное, они всех заставили думать, что люди суть просто пешки в Великой Вселенской Игре. Что нет ни магии, ни творения, ни Вечного Перехода — лишь законы эволюции, ведущие неизвестно куда. Более того, — Рубен сжал кулак, — обнаглевшие репты взяли на себя роль Хозяина этой Игры. Счастье ваше, товарищи Корректоры, что вы теперь Бывшие. Счастье ваше, что нашли в себе Силу…

— Ого, вот это поворот! — опять раздался женский голос. — Уж не хочешь ли ты сказать, Князь, что и мы в своё время плясали под дудку этих тварей? Я правильно тебя понимаю?

— Ты, Бьянка, всегда всё правильно понимаешь. — Рубен кивнул. — Я же говорю, репты весьма преуспели. Даже в мелочах. Оболгать, извратить — это они мастера. Кощунствовать теперь значит святотатствовать, а кобениться — значит спесиво упрямиться[122]. Именем Неприкасаемых — самых могущественных из людей — называют теперь в Индии касту изгоев[123]. Слишком многое оплёвано, извращено, вывернуто наизнанку. Так вот, это всё я к тому, что… — Рубен поднялся, тяжело вздохнул и повернулся к роялю, — этот человек был Неприкасаемым. А потом позволил Змею коснуться своей души. И теперь он…

— Иуда! Падло батистовое! — чёртом подскочил со стула серый от ярости негр, сузившиеся глаза метали молнии. — Стукача на перо!

«Дадевету!.. Ну до чего на Мгави похож! Не иначе, его братишка-близнец…» — сообразила Мамба.

Жёлтый Тигр зевнул, ему было неинтересно.

Из первого ряда раздались голоса:

— Правильно, Снежок, кончать гада! Рыба гниёт с головы!

Это дружно кричали хрипатые Гавря и Геныч.

— Давайте пока обойдёмся без эпитетов и оценок, — мрачно покачал головой Рубен. — Полежите-ка сами на раскалённой плите… Тем не менее перед вами предатель. Поначалу — вынужденный, но затем… Я думаю, для начала надо выслушать, что он скажет. А ну-ка, говори всё, что раньше рассказал мне. — И он глянул исподлобья на прикованного незримыми цепями Туза. — Повелеваю, говори!

— Ох… Кх… — Тот зашевелился, глухо замычал и судорожно дёрнул горлом, словно оттуда только что вытащили глубоко забитый кляп. — Слушаю и повинуюсь, господин. Говорю… Змеям больше не нужны Бывшие. Им больше не нужна чужая Игра. Мне велели… Я отравил шампанское, приготовленное для сегодняшнего банкета. Советское полусладкое. А рано утром прибудет вертолёт, который зачистит все следы… Так, чтобы вообще ничего…

— «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте», — капризно вздохнула Бьянка. — Как хорошо, что я не пью советского шампанского. В него и яд подмешивать не обязательно…

— Не обольщайся, Десятка. Весь прочий алкоголь тоже отравлен. — Предатель вдруг засмеялся. — И ты сдохла бы, хотя и козырная. Вы все сдохнете, рано или поздно. Змеи от вас уже не отступят, а вход в Терминал теперь перекрыт. Наглухо. Спасибо Хранителям за последний подарок. Чтобы никто к нам и отсюда чтобы никто. Так что всем скоро хана!

«Что?! Терминал закрыт? — внутренне похолодела Мамба. — Значит, ход чёрным конем отменяется? Значит, не придётся нам с Мбилонгмо со стороны любоваться апокалиптической вознёй? И что тогда, спрашивается, с голосом Эбиосо у меня в голове? — Тут перед её умственным оком пронеслись годы весьма выгодного послушания. — Если бородатый не врёт, а он, похоже, не врёт… Как может тот, кто не существует, поганить смертельным ядом шампанское?»

Она так углубилась в свои логические выкладки, что даже не воспользовалась возможностью отыскать взглядом Десятку. Ту самую, козырную, вломившуюся в Аквариум. Да только что нам теперь Аквариум, что нам Зеркало Судьбы? Если путь на новый Уровень перекрыт, куда теперь девать эти цацки? В антикварную лавочку по дешёвке? Новую Игру затевать на пороге конца?

— А ну-ка, тихо, Посвящённые, все эмоции потом, — погасил Рубен поднявшийся было шум и повернулся к лежавшему на рояле Тузу. — Ты сказал мне, что Змеи держат с тобой одностороннюю связь. И как найти их, ты без понятия. Знаешь, я тебе почему-то не верю…

— Я тоже, — раздался громкий уверенный голос, услышав который Жёлтый Тигр из жёлтого стал восковым. «О Боги, это он, он! Чёрный Король! Говорят, он в гневе ужасен. И весьма памятлив…»

Между тем голос принадлежал тщедушному замухрышке, известному Мамбе как Белый Недоносок. Ишь ты! Он, оказывается, целый Чёрный Король. Какая конспирация! Вот уж верно сказано, не верь глазам своим. Одна фамилия чего стоит, без полбутылки рома не выговоришь, — Панафидин…

— Ну что же, проверим, — кивнул Рубен, нахмурился и мягко тронул пальцами пленника за плечо. — Говори, спрашиваю добром.

И Туз дико закричал, выгнулся дугой, с силой, от которой застонал рояль, начал биться головой в крышку. Со времён рептов и каменной плиты у него явно поубавилось стойкости.

— Силой клянусь! Силой! Не вру… Они или по телефону, или этим голосом в голове… Они хитры… Они осторожны… За ними будущее. Надо было всем вам держаться за них. А теперь вы подохнете. Следом за мной. Не тяните, мочи нету-у-у…

— Умолкни, — легко двинул пальцем Рубен. — Ну и что, товарищи Посвящённые, дальше будем делать?

Ответ был очевиден.

— Стукача на перо! — гневно повторил негр. — Выпотрошить, как осетра.

— Нет уж, пусть покорячится, — возразил Геныч. — Чтобы другие выводы сделали. Не забывай, Снежок, предают всегда свои.

«А может, Туз прав? И лучше Змеев держаться? Вроде ещё не поздно… — Мамба достала сигару, вдохнула знакомый аромат и ногтем большого пальца ампутировала кончик. — Знай слушай голоса и делай потом, что велят… — Втянула пахучий дым и вдруг сморщилась от невыносимого отвращения. — Ну уж нет! Чтобы Чёрная Мамба прогибалась под каких-то там Змеев?! Ещё поглядим, у кого яда больше. Зубы им выдрать, а самих ногами растереть. Чтобы мокрого места…»

— Да нет, коллеги, вы не поняли, я не об этом. — Рубен мельком покосился на распластанного пленника. — Я в глобальном плане. Как дальше жить будем?

Судя по улыбке, сам он собирался жить счастливо. И долго.

— Будем бить гадов, — поднялся незнакомый Мамбе гуманоид в ватнике, картузе и милицейских штанах. — Смертным боем. За то, что исконные жрецы были вынуждены сделаться шутами, а нынешние шуты гороховые себя жрецами зовут!

— Можно, — без особой охоты поддержал негр. — Только вначале предателей. Хозяев — потом. Но тех и других — со всей возможной жестокостью. Крови и страха в смертельном бою мало не бывает!

— Что думаешь, Жёлтый Тигр? — пыхнула сигарой Мамба. — Что скажешь?

Сама она была солидарна с негром. Захотели войны — получите импи эбомву[124]. По полной программе. Шампанским поить не будем. Даже отравленным.

— А разве есть выбор? — хмуро ответил китаец. — Шакал, загнанный в угол, становится львом. А мы ведь люди. И не совсем обычные. Так что я выбираю бой. До победного конца. И считаю, что лучшая оборона есть нападение.

— Остынь, Мгиви, не в джунглях! — недовольно проговорила Бьянка. — Тоже мне крошилово, мочилово… и тому подобная мужская истерика! Реальные предложения будут?

— Да, мужчина мельчает, но я всё же попробую, — поднялся Панафидин. — Предложение одно — объединяться. Наплевать на амбиции и различия, главное, мы — команда. А значит, сила. Так что, уважаемый Жёлтый Валет, можете более не волноваться. Бог с ним, с тем чайным клипером. Мы теперь по одну сторону баррикад.

Вроде бы и головы не поворачивал, и назад не смотрел… Может, у него правда третий глаз на затылке?

— О Боги, вы услышали меня. Какой благородный человек! — Жёлтый Тигр поднялся, приложил ладони к груди и отдал поклон. — Благодарю, Ваше Чёрное Величество. Отныне можете всецело полагаться на меня. Не подведу.

«Ваше Чёрное Величество? — прищурился Рубен, усмехнулся, взглянул на Панафидина, как будто в первый раз увидел. — Ну и хитрован. От скромности не помрёт. И чёрта ли ему в этой Младшей колоде? Решил в народ сходить? Ладно, будем посмотреть…»

А народ тем временем пришёл в движение, пошептался, поднялся в лице Геныча и на удивление серьёзно прохрипел:

— Наша грядка согласна, будем соединяться. Как пролетарии всех стран. Только вот что, уважаемый, — посмотрел он на Рубена, — нельзя ли поподробнее? Ну там о драконах, полулюдях, о семени тонкоматериальном. Чтобы со знанием дела в решительный бой идти. Чтобы он последним не стал!

Рубен подошёл к краю сцены и сел, свесив ноги в потрёпанных кроссовках.

— Ладно, вот вам информация к размышлению… Первородные репты и полулюди на сегодня стали такой экзотикой, что о них и говорить не стоит. А вот фигуранты, заражённые тем самым семенем, нынче на каждом шагу. Вот… — он плавно поднял ладони на уровень глаз, и на них возникли два цветных шара размером с бильярдные, — вот так на тонком плане и выглядит семя дракона. Зелёный — от обычного репта, оранжевый — от репта высшей касты, рептояра. Заражаются ими люди по-разному. Кто-то борется, сопротивляется и, бывает, не поддаётся. А если человек низок, слаб душой, не верит ни во что светлое… У него сразу ускоряются клеточные процессы, повышается метаболизм; заражённый делается во всех смыслах сильнее… И перестаёт быть человеком. Теперь он хищник в чужом для него мире — политик, олигарх, функционер, насильник, отравитель, серийный убийца. Он словно хорь, забравшийся в курятник, — рвёт птичьи глотки, рвёт и не может остановиться. Его надо остановить. — Рубен убрал шары. — Только если с обычным рептом особых проблем нет, рептояра по нынешним временам убить сложно. Очень сложно. Вы можете уничтожить его тело, но сущность — тот оранжевый шар — останется цела и обязательно вселится в кого-нибудь другого. Чтобы уничтожить рептояра, нужно и знание Слова, и обладание Предметами Силы: Мечом Зарницы, Зеркалом Судьбы… Или хотя бы его осколком. Увы, Слово есть, а вот что касается Предметов Силы…

«Если эта долбаная Десятка промолчит сейчас про моё Зеркало Судьбы, я её прямо здесь удавлю, — загасила сигару о ладонь Мамба, зловеще хрустнула пальцами. — И никакие козыри не помогут…»

Тотчас, распугав недобрые мысли, раздался голос Бьянки:

— Князь, Зеркало найдём. И Клинок имеет место быть. В общем, в Греции всё есть.

— Меч, Зеркало… это полумеры, — неожиданно подал голос кровожадный негр. — Рептам надо устроить полный абзац. Есть в наличии Нагубник от Флейты Небес. Насчет самой дудки кому-нибудь хоть что-то известно?

— Завтра еду добывать, — неожиданно для себя самой вслух созналась Мамба. — В смысле… Надо, чтобы сам отдал. Но я постараюсь…

Сказала и удивилась — и что это с ней? «Язык мой…» по башке.

— Э, товарищи Посвящённые, да вы и без меня отлично подкованы, — одобрил Рубен. — Всё хорошо, но вот насчёт полного абзаца пока напряжённо, мелодию для Флейты уже не помнит никто. Репты постарались, не дураки. Остались только предания об иерихонской трубе, о волынщике из Гарца, о дудочнике из Гаммельна… Такая вот опера: либретто есть, а музыки нет.

— Итак, решено, мы теперь команда, — снова поднялся Панафидин, с достоинством глянул в зал и, ничуть не смущаясь, забрался на сцену к умолкшему Рубену и корчащемуся Тузу. — А команде, дорогие мои, обязательно нужен лидер. Достойный, проверенный, не замеченный в особых грехах… каким и является ваш покорный слуга. Словом, предлагаю в главнокомандующие себя. И не надо песен, что не та масть, не тот крап или не тот цвет глаз. Туз — это прежде всего состояние души. Честной, открытой и не склонной к измене.

Пока он говорил, с ним случилась удивительная метаморфоза — вместо замухрышки перед собравшимися предстал грозный муж в полной воинской справе. Блестела начищенная кираса, вился боевой плащ, грозно подрагивал на поясе тяжёлый обоюдоострый меч.

Присутствовавшие онемели.

— Вот и славно, молчание — знак согласия. — Панафидин кивнул и обрёл прежний облик. — Братья и сёстры, я благодарю вас за доверие, которое всемерно постараюсь оправдать… А сейчас, — он посмотрел на часы, — думаю, нам пора расходиться. Пока вправду волшебник не прилетел. О времени следующего Большого Сбора будет объявлено дополнительно…

— Какой всё же благородный человек! — благоговейно повторил Жёлтый Тигр и обратился к Мамбе: — Ну что, соседка, домой? Обменяемся впечатлениями по дороге? А то вертолёт, чует мое сердце, ждать не будет. Поехали от греха.

— Всем счастливо оставаться! — поклонился обществу гуманоид в картузе. — Животами не хворать, не чихать и не кашлять. Пламенный салют, всеобщий физкульт-привет!

— А ты что же это, Никитушка, разве не с нами? — удивилась тонким голоском незнакомая девушка. — Для тебя специально гнала, двойным гоном. Чтобы как слеза. У нас отраву небось в хмельное не суют…

— Да ладно тебе, Клава, не хочет — и не надо, нам больше достанется, — ухмыльнулся Геныч и выразительно глянул на Гаврю. — Ну что, корешок, двинули? А то здесь с банкетом, видно, облом. Новый Туз чего-то не наливает…

Скрипнули кресла, затопали шаги, и скоро в зале остались четверо: задумчивый Рубен, весёлый Панафидин, насмешливая Бьянка и кровожадный негр. Стреноженный Кузнец, корчившийся на рояле, был не в счёт.

— Матрона, ты говорила про Меч, — начал Рубен. — Я могу на него взглянуть?

В его голосе звучало уважение — он знал эту Десятку очень давно. И притом с самой лучшей стороны.

— Легко, Князь, — мило улыбнулась Бьянка. — Как насчёт прогулки при луне? — Рубен утвердительно кивнул, и она потянула Мгиви к дверям. — Мы будем ждать снаружи, так что не тяните, здесь аспиды летучие, а не комары.

— Мои поздравления, коллега, я вам аплодирую, — сказал Рубен, когда они остались с Панафидиным с глазу на глаз. — Какая трансформация, какой камуфляж!.. Я даже вас до конца и не понял — Мутная масть? Белая карта[125]? И вообще, зачем вам это надо? Соскучились по Младшему уровню?

— Увы, безупречный Нахарар[126], увы. И не Мутная масть, и не Белая карта, — самодовольно промурлыкал Панафидин. — Могу сказать только одно: мы с вами в одной весовой категории. А что касается «хождения в народ», кстати выражения очень меткого по существу, — новый Туз дружелюбно подмигнул, — оно даёт весьма ощутимые результаты…

«Никак мысли читает, ничего такого я не говорил. И откуда он моё прозвище выведал?..» Рубен, впрочем, виду не подал, лишь спросил с вежливой улыбкой:

— Простите мое любопытство, какие именно результаты?

— Я же сказал — весьма ощутимые. Весьма, весьма. — Панафидин с наслаждением причмокнул. — Оцените изящество комбинации, вследствие коей в моей новой колоде появились Джокер, Зеркало Судьбы… и тот самый Меч, на который вы собрались взглянуть. Мне удалось даже выиграть очко у самих Хранителей, а это что-нибудь да значит. Вы не поверите, но общение с Младшей колодой, более того, с простыми фигурантами приносит удивительные плоды. В этом со мной согласен даже Его Могущество. Я знаю, вы с ним виделись совсем недавно. Хм… — И Панафидин вдруг замялся, умолк, затеребил кончик носа, словно человек, сболтнувший лишнего. — В общем, отличная метода, очень рекомендую.

«Похоже, кто-то здесь завлёк меня в свою игру и держит за фигуру…» Рубен улыбнулся и покладисто кивнул:

— Мерси, коллега, буду иметь в виду. И у меня к вам просьба: вот брелок и ключи, отгоните машину к повороту на шоссе… Пока вертолёт не прилетел.

Если Кузнец не обманывал, тот должен был появиться часа через полтора.

— Какие проблемы, коллега! — Панафидин с готовностью взял ключи и, словно спохватившись, указал пальцем в сторону белого рояля. — А может, простим гада? В том смысле, чтобы вертолёта не ждал как ангела-избавителя?

— Ну вот ещё, портить карму, — пожал плечами Рубен. — Ладно, согласен на компромисс. Пусть лежит тихо, думает о смысле жизни.

Кузнец встрепенулся, блаженно вздохнул, вытянулся поперёк крышки. Искусанные губы дрогнули — то ли оскал, то ли улыбка, поди разбери…

В гостеприимном особнячке за воротами с красными звёздами теперь было тихо. Только где-то за стеной слышался женский голос:

— Спят усталые игрушки, книжки спят, одеяла и подушки ждут ребят…

Старший прапорщик щёлкнул выключателем и тихо пояснил:

— Это Алёна. Ксюху спать укладывает. А слышал бы ты, как она поёт: «Ой мороз, мороз, не морозь меня…»

Колякин вытащил торт, похлопал по чешуйчатому боку заморский фрукт и вдруг подумал, что знает, от кого передалась Катюхе любовь к ананасам. В его собственном детстве ананасы были порядочным дефицитом, и он всякий раз пытался сажать зелёную макушку в цветочный горшок, а срезанные чешуйки высушивал на батарее, после чего нюхал, как кот валерьянку.

Колыбельная тем временем замолкла, послышались негромкие шаги, и в комнату вернулась Алёна:

— О, привет, гвардейцы, ну что, починили лимузин?

Она улыбалась, но улыбка была усталая и не очень весёлая. Если бы у Катюшки (тьфу-тьфу-тьфу!..) что-нибудь приключилось с глазами, Колякин, наверное, тоже так улыбался бы. Ему сразу вспомнился колючий периметр, ежедневная, до смерти надоевшая оперативная возня, вспомнилась рожа генерала… Увидишь такую на ночь — и точно не заснёшь. А если всё же заснёшь, приснится ковш экскаватора и кричащие тени, рвущиеся из костра.

— Андрей, ты только никуда ехать не вздумай, — сказал ему Козодоев. — Категорически тебе говорю, как бывший гаишник. Оставайся, друг, ночуй, места хватит. — Ухмыльнулся, кашлянул, выдержал паузу и привёл последний аргумент: — Завтра утром ананас самолично подаришь.

Колякин открыл было рот отказаться, но откуда-то наплыло видение громадной демонической фуры, сминающей на пустынной ночной дороге маленькую «четвёрку». Видение было мгновенным, майор даже не то чтобы испугался — просто понял, что ему реально следовало остаться.

Наверху, в гостевой комнате, оказался сущий музей. Здесь всё принадлежало истории — и жёсткая, пропахшая пылью тахта, и обои точь-в-точь вроде тех, на которых он порывался рисовать в бабушкиной квартире, и зеркальный приземистый шифоньер, и часы-ходики с давно почившей кукушкой, и пыльный абажур, и карта СССР…

Музей был посвящён даже не эпохе социализма, а конкретно тому времени, когда социализм победил лишь «в целом». Некоторым диссонансом выглядел только новенький стеклопакет в окне.

Улёгшись, Колякин смотрел на плакат «Победили в бою — победим и в труде», пока ему не стало казаться, будто слова, вылетавшие из руки сеятеля, начали пускать корешки. Немного поворочался на новом месте, прихлопнул нескольких комаров — и уснул.

Краев. Явление оборотня

«Отличная у нас плита, здорово жар держит. — Варенцова поставила чайник, вытащила галеты и варенье — действительно клубничное, голландский конфитюр. — Только с собой навряд ли утащим…»

В это время из палатки оборотня раздался гневный рёв, резкий шлепок удара — и визг. Такой жалобный и обиженный, что не одна Варенцова еле подавила импульс немедленно мчаться на помощь. Вскочил даже Тихон, и только Шерхан продолжал невозмутимо вылизывать лапу. Его предки были охранниками и бойцами, умевшими принимать боль. Что ему до воплей жалкого охотника на кошек?

— Похоже, кризис миновал, — усмехнулся Песцов.

Плач приблизился, и в сумерках проявился Зигги, красавец-дауфман. Прямо скажем, в данный момент от его породистой красоты остались одни воспоминания. Так, как выглядел сейчас Зигги, могла бы выглядеть дворняжка, вздумавшая поживиться из миски питбуля. Половина его морды была залита кровью. Здесь явно отметился кто-то очень быстрый, резкий, с мощными когтями.

— Ш-ш-ш-ш-ш-лимазол, — гневно распушил хвост Тихон.

— У нас есть йод? — спросил Наливайко.

— Ему не йода надо, а скипидара. Под хвост. — Тем не менее Варенцова оперативно разыскала аптечку, достала тёмный пузырек и задумалась, не придётся ли зашивать.

В это время послышались шаги, и из остатков тумана выткался Краев. Он шагал с усталым достоинством, словно хирург после сложной операции, тот, который в кино произносит хрестоматийное: «Жить будет». И плевать нам, что настоящие врачи при этом не знают, плакать им или смеяться.

— Привет честной компании!

Свернув к рукомойнику, Краев начерпал в него воды из ведра и принялся мыться. Так, что сравнения напрашивались уже не хирургические, а, скорее, ассенизационные.

Всех распирало понятное любопытство, но с расспросами никто не лез. Захочет — расскажет, а нет — значит, и не надо нам того знать, лучше спать будем. Только Зигги всё плакал, всё усаживался перед Варенцевой и то лапу ей протягивал, то голову укладывал на колени. Он даже не стал возражать, когда она осмотрела его морду и, чувствуя на руках жаркое дыхание, оттянула располосованную губу. В некоторых местах дырки были сквозные.

Наконец Краев повесил дырявое полотенце, опустил рукава и подошёл к столу:

— А говорят, на ночь глядя есть вредно. Особенно сладкое и мучное…

— А ты попробуй. — Варенцова налила ему чай, подсластила, зная, как он любил, выставила приготовленные бутерброды. — Ну и как всё прошло? Нормально?

— А что ему сделается. — Краев отхлебнул из кружки. — Подкрепился, когти поточил и вперёд — осматривать ареал. Проголодается — вернётся. Там, в баке, ещё где-то четверть осталась. Молодец, Оксана, спасибо! И за харч для Ганса, и за бутик…

— Всегда пожалуйста.

Оксана осторожно обвела ватной палочкой рану. Дауфман жалобно застонал, но с места не двинулся и головы не отдёрнул. А она-то успела прикинуть, в какую сторону отскакивать будет…

— Ареал, говоришь? — нахмурился Наливайко и зачерпнул ложечку конфитюра. Тот был очень душистым, но пахнул всё же не так, как бабушкино варенье из детства. То ли клубника в Голландии другая, то ли буржуи перестраховались и подмешали синтетической эссенции для аромата. — Что-то меня смутные сомнения гложут…

Семь бед — один ответ! Сначала весёленькая перспектива быть убитым, разве что не сейчас, а ближе к утру, теперь вот оборотень с во-от такими когтями, изучающий по-хозяйски свой ареал. Бог, говорят, троицу любит — что ещё хорошего выяснится?

— Бросьте, Василий Петрович, — жуя бутерброд, мотнул головой Краев. — Честно, я ещё не вполне привык доверять интуиции, но… Повторюсь, но скажу: ещё до рассвета вас ждёт приятный сюрприз. Всё будет хорошо.

В это время Шерхан вскочил как подброшенный. Мгновенно оказался подле хозяина и закрыл его собой, перегораживая кому-то дорогу. Зигги очень тихо покинул общество Варенцовой, замершей с пузырьком йода в руке…

…А из леса медленно и как-то очень печально, свесив морду, показался медведь. Шёл он словно по цирковой арене, на задних лапах. Не хозяин тайги, не лесной прокурор, не сказочный Михайла Потапович Топтыгин — экземпляр оказался тощий, плюгавый и к тому же облезлый, словно весной из берлоги. Не медведь в страшновато-могучем значении этого слова, а помоечная крыса-переросток, внебрачное дитя Щелкунчика и королевы Мышильды. С мокрой шайбой носа, хитрыми глазами и совсем уж не медвежьими треугольными ушками.

От обладателя подобной внешности поневоле начинаешь ждать всяческих пакостей. Однако медведь оказался зверем воспитанным — чинно подошёл, не проявляя враждебности, этак вполголоса рявкнул и остановился на некотором удалении.

— Отлично, товарищ Опопельбаум, хорошо, ближе не надо, — ласково, как собачку на дрессировке, похвалил Краев. — Не будем торопить взаимную адаптацию. Вы привыкаете к нам, а мы — к вам… — Отпил ещё чаю и повернулся к Варенцовой. — Оксана, а можно товарищу Опопельбауму сгущёнки? Одну баночку? Для ускорения адаптации?

— Ну, если для адаптации… — Варенцова достала банку, поискала взглядом открывашку, но кое-что вспомнила, взвесила жестяной цилиндр на руке и ловким движением, словно гранату во время зачистки, катанула по траве к ногам медведя. — Держи, товарищ Опопельбаум.

А вспомнилось ей вот что. Полярные медведи, которых некоторые горожане на полном серьёзе считают «безобидными Умками»[127], вскрывают банки без консервного ножа. Просто раздавливают их лапами, наделёнными чудовищной силой, и слизывают вытекающее молоко. Опопельбауму не досталось благородного белого меха, но родню он не посрамил: заурчав, подхватил банку и легко сплющил между «ладонями». Послышалось упоённое хлюпанье. Подобрав последнюю капельку, оборотень уставился на Оксану слегка хмельными от наслаждения и до того умильными глазками, что сделалось очевидно: за сладкую сгущёнку он родину продаст. Фатерланд, землю обетованную, социалистическое отечество — нужное подчеркнуть, о цене сговоримся.

— Только раз и только для вас: цирк зверей дедушки Краева, — прокомментировал, явившись на шум, Фраерман. Сел, оглядел стол и тоже потянулся к галетам. — Почти маца… Чайку нальёте?

Вообще-то, он имел в виду увести Краева в сторонку и поговорить с ним. Сугубо приватно. Как того требовала карта из планшетки, подаренной Ерофеевной.

Краев и компания. Англичане

— Олег Петрович… — начал Фраерман, но тут снова забеспокоился улёгшийся было Шерхан. Вскочил, напрягся и зарокотал, глядя на терявшуюся в сумерках тропу.

У Матвея Иосифовича успело ёкнуть сердце — что, уже пришли? Те, которые поближе к утру?.. — но сурово сведённые кустики собачьих бровей вдруг встали трогательным «домиком», могучий среднеазиат взвизгнул, словно обрадованный щенок, и так рванул с места, что полетели комья земли.

Там, куда он устремился, заволновались кусты, хрустнула раздавленная ветка, вроде бы раздались людские голоса, в тумане замаячили силуэты…

— Шерхан! А ну, ко мне!.. — поперхнулся конфитюром Наливайко. — Пришибу заразу! Ко мне!..

Его ушей не миновали красочные легенды о подвигах Шерхана в Пещёрке, при разгроме «Золотого павлина». Что, если настрадавшийся, озлобленный и почувствовавший свою силу пёс с каждым встречным-поперечным начнёт поступать как с врагом?..

«В намордник… На поводок…»

Наливайко похолодел, успев в деталях вообразить расправу Шерхана над мирным прохожим, снова закричал, приказывая кобелине вернуться, вскочил на ноги…

И услышал женский голос, такой знакомый, желанный, родной:

— Ханечка, маленький! Здравствуй, здравствуй, мурзичка моя! А Васюша наш где? Ну-ка, где Вася? Давай, маленький, веди. Где Вася?

Этот голос Наливайко узнал бы из тысячи. Голос Тамары Павловны, законной и любимой супруги. Которой, вообще-то, полагалось бы пребывать за триста вёрст от здешних болот, в Калининском районе Северной Пальмиры.

«Глюки. Точно глюки. Спасибо, Краев, хотя бы предупредил. Интересно, у остальных тоже?..»

Василий Петрович потёр ладонью вспотевший лоб, здраво порадовался хотя бы тому, что в кустах не было слышно ни злобного рёва, ни испуганных криков… и вдруг в неверном свете луны узрел свою супругу. В обществе Коли Бороды и трёх незнакомых мужчин. Шерхан прыгал вокруг Тамары, норовил облизать лицо, короткий хвост вращался как пропеллер, размазываясь в воздухе. Женщина смеялась, обнимая собаку.

— Привет, славяне! — прогудел Коля Борода. — Не спите? Тогда принимайте гостей.

— Васенька, родной! — Тамара бросила сумку и кинулась к Наливайко. — Васенька…

Профессор обнял её и понял, что немедленно умрёт, если что-нибудь вынудит его разжать руки.

— Милая моя… милая… — Он был готов целовать её без конца, но приходилось блюсти политес. — Ребята, это моя лучшая половина — Тамара Павловна. Прошу любить и жаловать.

— А это, — указала Тамара Павловна на своих спутников, — наши друзья из Британии: уважаемый профессор О’Нил, сэр Робин Доктороу и лорд Генри Макгирс, племянник того самого барона Макгирса…

— И по совместительству сотрудник нашей секретной службы, — пробурчал Коля Борода. — Прошу любить и жаловать джентльмена из органов.

При этом его интонация внятно сообщала всем способным услышать: «Братва, атас! Стукач!»

— Весьма приятно, весьма.

Фраерман привстал, Варенцова улыбнулась, Песцов оценивающе кивнул, а герр Опопельбаум сунул в пасть жестянку, пошкрябал языком и принялся жевать. «Хорошо, но мало. Вот бы ещё упереть…»

— А вот этот одичавший пещерный человек, — обернулась к англичанам Тамара Павловна, — мой муж Василий Петрович, профессор физики, о котором я вам всё время рассказывала.

— We are honored![128]

Двое джентльменов постарше сразу подошли к Наливайко, и один, огненно-рыжий, костлявый, с видом заговорщика сказал:

— Дорогой профессор, а мы ведь к вам по делу. Сугубо секретному и безотлагательному. Связанному, как вы наверняка понимаете, со смертью барона. Где бы мы могли уединиться и кое-что передать вам? Тет-а-тет, из рук в руки, с глазу на глаз?

По-русски он изъяснялся — сразу чувствуется, интересовался достижениями российской науки и статьи предпочитал штудировать без переводчиков. Но… хрен его знает, была в речи рыжего какая-то неестественная правильность, наверное, та самая, по которой мы подсознательно и опознаём иностранца.

— Можно пойти ко мне. В палатку. — Образ бедолаги Макгирса и всё с ним связанное вдруг выплыло на первый план, отодвигая прочие обстоятельства. — Хотя нет, втроём там не развернуться. Лучше прямо здесь, на кухне, под фонарём… Чужих ушей у нас тут нет. Глаз тоже, — заверил их Наливайко, но неожиданно ситуацию взял в свои руки Фраерман.

— Василий, — сказал он, — не слушай ничего и веди их за стол. Разговорами сыт не будешь. Оксана Викторовна! Мечи сюда всё, что есть в печи. Усаживайтесь, господа дорогие гости. Устраивайтесь. Чем богаты, тем и рады.

Хлопнул по плечу Краева и незаметно сжал ладонь, призывая к бдительности. Переглянулся с Колей Бородой. Галантно поцеловал ручку Тамаре Павловне, тонко усмехнулся. Учён, ох учён был жизнью Матвей Иосифович. Он отлично знал, что к незнакомым людям нужно сперва присмотреться. А где это сделать легче всего? За столом. Вот они, между прочим, исторические корни гостеприимства.

Фраерман только не ожидал, что и у Тамары Павловны вдруг прорежутся властные генеральские интонации.

— Спасибо, родные, но у нас у всех очень мало времени, — сказала она. — Майор! Озвучьте, пожалуйста, ещё раз то, что мне раньше рассказывали!

Глядя на жену, Василий Петрович подумал о том, что близкое общение с президентами, генералами и иными обладателями всуе не называемых должностей ни для кого бесследно не проходит. После этого как после боевых действий — без длительной реабилитации никуда.

— Слушаюсь. — Молодой лорд подавленно вздохнул и принялся по новой разглашать военную тайну. И про оперативную разработку, касавшуюся Наливайко, и про нейтрализацию объектов, и про секретную многоуровневую операцию под оригинальным — аж жуть! — названием «Чистое небо».

Зигги слушал Макгирса, благоразумно укрываясь за печью. Тихон ловил кого-то в траве. Оборотень Ганс наконец-то оставил банку, изжёванную в фольгу. Его умные, блестящие, как у крысы, глаза воровато шарили по сторонам.

«А ещё говорят, социализм кончился. Да КГБ у нас живее всех живых», — покачал головой Наливайко. Коля Борода с ненавистью вздохнул, а Песцов многозначительно, как офицер офицеру, вполголоса сказал Варенцовой:

— Что-то больно гладко вещает. Может, засланный казачок?

— Нет, вряд ли, — так же вполголоса отозвалась Оксана. — Он действительно майор. И действительно из секретной службы. Региональное управление «Z», второй отдел, третий сектор… Красный код, оранжевый пропуск. С чёрной полосой…

Как недавно он состоялся, её первый и последний день на службе в пещёрской госбезопасности. Звероферма с несчастными норками, кормобаза, огромная печь и шустрый майор, орудующий гигантской кочергой. Правда, тогда лорд Макгирс был в кедах, бандане и розовых спортивных трусах, а закопчённой физиономией натурально напоминал чёрта. Могла ли она предвидеть, какой неожиданный поворот в тот же вечер сделает её судьба…

— Отлично изложено, майор, спасибо за сигнал, — придвинулась к умолкшему рассказчику Варенцова. — А скажите, как поживает Максим Максимыч? Всё ещё блистает интеллектом и дымит дорогими сигарами? Или уже внял предупреждениям Минздрава?

Негромко так сказала, с усмешкой. Пусть сразу поймёт — идиотов здесь нет. А у тех, кто есть, руки ой длинные.

— Вы?.. — вгляделся майор и даже изменился в лице. — Вы не стажёр, вы убийца! Чем вам Пётр Петрович не угодил? Добрейший человек был…

Сказал совершенно серьёзно, без намёка на смех.

— До чего же вы легковерны, майор, мне до вашего Петра Петровича как до того синего кита… — скривилась Оксана, поймала уважительный взгляд Песцова и сняла закипевший чайник с плиты. — Да Бог-то с ним, я вас о Максиме Максимыче спрашиваю.

«Вот ведь чёртова Контора. Умеет дерьмом обливать. Так, что до гробовой доски не отмыться…»

— Надеюсь, судьба Петра Петровича его не постигла. — Майор угрюмо вздохнул. — Сегодня днём он пропал вместе с первым замом. Точнее, похищен. И никаких следов. Сработали профи суперкласса.

Говорил он с подобающей суровостью, но, чувствовалось, в душе не очень-то переживал. Ну да, конечно, начальник с воза — подчинённым легче.

— Ладно, майор, спасибо за информацию, как говорится, предупреждён — значит, вооружён, — сказал Краев и товарищески улыбнулся Тамаре Павловне. — Только, по нашим сведениям, до утра нам особо ничего не грозит, так что давайте действительно подкрепляйтесь с дороги. На голодный желудок всё равно воевать не годится. А там — будем посмотреть…

«Стало быть, главнокомандующий пропал, а операцию всё равно начали. Значит, целью является действительно что-то очень важное», — сделала вывод Оксана, полезла в закрома и вытащила заветную корчагу.

— Для начала нате вам с дорожки кваску. Хороший квасок, для аппетиту самое то! — брякнула кружками, облагодетельствовала гостей: — Ну, на здоровье!

Насчёт кваса ей бабуля подсказала — голосом Ерофеевны, с улыбкой от Марьяны.

— Небось местная мастерица варила? — одобрила Тамара Павловна. — Или вы сами, Оксаночка? А добавочки можно?

«Shit, — пригубил Робин Доктороу. — As lousy as the damned okroshka…»[129]

— Да он, похоже, не пастеризован! — поперхнулся лорд-майор. — Это может оказаться небезопасно. А чайник у вас точно кипел?

Видимо, этот комментарий заставил профессора О’Нила опасливо поднять кружку, понюхать, как химики нюхают потенциально опасное вещество — не суя нос в пробирку, а подгоняя истекающий из неё воздух к носу ладонью, — и поставить обратно на стол.

— Спасибо, но после окрошки… А вот чайку с бутербродом не откажусь!

Он не поднимал глаз, только под рыжими ресницами зажглись какие-то огоньки.

— Пожалуйте, со всем нашим удовольствием, — жизнерадостно кивнула Оксана. — Сейчас нальём.

А в голове у неё набатом звучал голос Ерофеевны: «Ишь, нехристь, вздумал кваском брезговать! Неспроста это, ох неспроста! Это он не просто чванится и не глистов боится схватить, с ним ты, девонька, держи ухо востро!..»

— Ну как вы тут, ребята? — поглядывая то на мужа, то на Фраермана, отхлебнула чаю Тамара Павловна. — Не до конца ещё одичали? Пульку расписывать не разучились? Правда не разучились? Ну, молодцы. Кстати, любимый муж, у меня для тебя сюрприз…

Несмотря на трудный день, долгую дорогу и густую седину в волосах, она была в прекрасном настроении, красива и молода. Завтра будет новый день, новые впечатления, непременно радостные и хорошие…

— Сюрприз? — удивился Наливайко и вспомнил очень нравившееся ему высказывание пророка Мохаммеда: «Тебе скажут, что завтра конец света, а ты пойди и посади дерево». Ну или сделай большой подарок любимому человеку.

Судя по тому, как сияли у Тамары глаза, речь шла не о перочинном ноже и даже не о новом мобильнике. И Краев мог идти куда подальше с его угрюмым пророчеством, потому что всё совершенно точно обязано кончиться хорошо.

У Наливайко невпопад стукнуло сердце, и он негромко пропел, подражая Папанову в роли мультяшного Волка: — Лучший мой подарочек — это ты…

— Я, вообще-то, о грубоматериальном. — Тамара Павловна с удовольствием доела бутерброд, вытерла пальцы и сделала многозначительный жест в сторону реки. — Подожди, вот рассветёт, и уж тогда… — И спохватилась, глянув на небо: — Ой, а ведь уже светло! В городе как-то не замечаешь, а в командировке — подавно… Господа дорогие, это сколько же времени? Нам не пора уже вещички укладывать?

Северная заря, не поймёшь, утренняя или вечерняя, мешалась со светом полной луны. Иголки не иголки, но гайки и винтики собирать точно было можно.

— Уважаемая Тамара Павловна, спокойствие, времени ещё вагон, — от лица «господ дорогих» откликнулся Краев. — Без нас не начнут. Как только, так сразу.

Тамара Павловна подавила внезапный зевок и сказала:

— Тогда, пожалуй, пойду подремлю. Вася, где тут можно прилечь?

Песцов. Неожиданные гости

Вскоре после ухода четы Наливайко Песцов покинул застолье и мрачно поплёлся в сторону реки. Так, без особых мыслей, почти на автопилоте. А чему прикажете радоваться? Пункт первый: на ночь глядя сваливает Бьянка. Пункт второй: испарился в неизвестном направлении негр. Одно вовсе не подразумевает причинной связи с другим, но и не исключает её. А если учесть, что все красивые бабы на сто процентов стервы, в голову сама собой лезет старая как мир и очень гадкая мысль: а нет ли соперника здесь?..

«Мгиви, гадёныш! — Песцов резко свернул с тропинки, продрался сквозь кусты и начал забирать левее, к песчаному пятачку пляжа. — Я с тобой без высоких материй поговорю. Сугубо на физическом плане. Как мужчина с мужчиной…»

По сторонам пляжика стеной стояли неподвижные камыши, в чернильном зеркале маленького плёса лежала непотревоженная луна. Песцов остановился, начал успокаиваться и почувствовал себя созерцательным самураем.

В сиянии луны
На полу на циновке
Тени от сосен.[130]

Даже мостик в Глуховку, видневшийся слева, вроде бы выгибался больше обычного, напоминая не засаду на врага, а радугу в ожидании восходящего солнца.

Песцов сел, закурил и начал растворяться в окружающей лепоте.

Все волнения, желания, огорчения и заботы постепенно куда-то ушли, душа освобождённо расправила крылья, а в голове не осталось ни мыслей, ни сомнений, ни эмоций, лишь бескрайняя пустота. Эх, сидеть бы вот так, созерцать реку и не думать ни о хорошем, ни о плохом. «Цуки-но-кокора»[131], мудрость веков…

Однако блаженная оторванность от времени и пространства длилась недолго. Тишину нарушил некий шум — пока ещё далёкий, но отчётливо настораживающий, несущий опасность. Казалось, что-то тяжёлое и могучее летело прямо сквозь лес, не разбирая дороги.

Шум стремительно приближался.

«Что за чёрт! — Песцов отлетел за толстую сосну, умерил дыхание, вгляделся и тихо, с облегчением вздохнул. — Неужели старею? Начинаю смерти бояться?..»

На берегу реки возник огромный матёрый красавец-лось. Он был напуган уж точно никак не меньше Песцова. Его ноздри раздувались, бока ходили ходуном, уши нервно подёргивались. Что могло довести до такой паники великана, способного ударом копыта вышибить мозги любому врагу?..

Пока Песцов силился что-то сообразить, лось мотнул головой, понюхал воздух и бросился в воду. Вперёд, вперёд, через прибрежную топь! Омуток был довольно глубоким, лось скоро поплыл, закидывая рога.

«Вот это силища!» — залюбовался Песцов.

И в следующий миг опять шарахнулся за сосну. Непроизвольно, на зверином инстинкте, которому недосуг советоваться с рассудком.

Река вдруг вскипела, рядом с лосем стеной взметнулась вода — и в призрачном свете тугой пружиной взвилось что-то живое. Мелькнуло огромное продолговатое тело, поблёскивавшее, точно стекло. Открылась гигантская, утыканная кинжалами пасть, и задняя половина лося мгновенно исчезла. Так сам Песцов мог бы откусить от сосиски. Да и закричал бы, пожалуй, как этот лось, если бы ему вдруг оторвало полтела. Вода окрасилась кровью, ещё раз сверкнули жуткие зубы… и всё, наступила тишина. Ни рёва, ни плеска, ни барахтанья. Лишь гармония воды и лунного света.

Бывший киллер отлип от сосны и жадно закурил, не отрывая взгляда от поверхности воды. Больше всего его занимал вопрос, как «эта штука» не просто разворачивалась в речушке, но ещё и охотилась, точно акула, всплывающая из океанских глубин. Потом Семёна посетила мстительная мысль насчёт пулемёта.

«Завтра же закажу у Бороды „мгача“[132], лучше сорок второго….»

Вскоре, однако, выяснилось, что это было ещё не последнее испытание, которое уготовила ему нынешняя ночь. Его слуха достиг звук шагов, и на горбатом мостике возникли три человеческие фигуры. У Песцова были зоркие глаза, и в одной фигуре, вернее, фигурке он немедленно опознал Бьянку. Что же касается двух других, то Песцов, присмотревшись, почувствовал себя не самураем, а свечкой в тапочках. Ибо изменница Бьянка не удовольствовалась обществом чернокожего уголовника, с ней был ещё и выставочный экземпляр бородатого ваххабита.

Песцов поспешил к мосту.

— Эй, люди! — окликнул он, помахал рукой и для убедительности перешёл на шёпот: — Под ноги смотрите. В реке кто-то есть, вот сейчас лося сожрал…

— А, это ты, дорогой? — улыбнулась Бьянка, приветливо кивнула и повернулась к ваххабиту. — Знакомьтесь, это моя надёжа и опора, террорист Песцов. В миру просто Семён. А это…

— Рубен, — протянул бородач руку, оказавшуюся на удивление крепкой. — А то, что в реке кто-то шастает… оно и понятно. Первая ласточка! Туман-то рассеялся!

Вблизи он оказался совсем не похож на ваххабита, вернее, на привычно обозначаемого этим словом злодея[133]. Перед Песцовым стоял восточный принц, благородный воин, который если и решит отбить чужую подругу, то сделает это мечом в открытом бою.

— Туман? Рассеялся? — непонимающе глянул на него Песцов, покосился на Бьянку, вмазал мысленно Мгиви по кудрявой башке и снова стал думать о пулемёте. Пусть будет под рукой, небось не окажется лишним.

Мгави. Флейта Небес

Мгави удобно сидел на ветке исполинского дерева муду, обозревая окрестности. Прямо у него под ногами расстилалось море зелёных вершин, полных пернатой жизни и солнца. Далеко позади это море прерывалось границей раскалённой пустыни. Даже очень сильный человек, укрепивший своё тело и дух чудесными снадобьями, едва смог пересечь её ночью. О том, что там делалось под беспощадным дневным солнцем, не хотелось даже думать, и Мгави с содроганием отвернулся. Тем более что в другой стороне, совсем рядом, виднелись хижины Города Мёртвых.

Огромные, величественные, издали напоминавшие настоящие горы…

Вблизи они производили очень странное впечатление. Где предгорья, которые сопровождали бы главную вершину, как свита сопровождает вождя? Две дюжины исполинских каменных махин торчали непосредственно из плоской равнины. Причем вершина одной, ближней к Дому Главного Бога, была срезана наискось. Так, словно по ней прошлись громадным ножом. Невероятно остро отточенным.

«Какая же рука держала тот нож?» — покачал головой Мгави. Ответ на этот вопрос если и можно было обрести, то никак не праздными умствованиями. Мгави вздохнул и принялся спускаться на землю. Повис на лиане, мягко спрыгнул, отыскал взглядом дерево со сломанной макушкой, замеченное ещё сверху, и зашагал вперёд.

Он чувствовал себя готовым к любым испытаниям. Он хорошо выспался, после чего наконец-то испёк плоды квум, да ещё и подстрелил большую птицу-носорога. Его фляга была полна, его ньяма текла без препон, его нога, изведавшая поцелуй розовой гадюки, легко и свободно ступала по лесной подстилке…

Да, духи не оставили его. К полудню, повинуясь мудрости Рисунка Истины, он вышел к западной стороне Дома Главного Бога и в изумлении остановился. Взору его предстали исполинские каменные фигуры, воздвигнутые на пьедесталы из чёрного камня.

Вот обнажённая женщина с изогнутым мечом в руке. Она была поразительно красива, хотя черты её тела и лица ничем не напоминали женщин-атси или сопредельных племён. Слишком тонкий нос, слишком поджарые ягодицы[134]… Тем не менее Мгави в полной мере оценил её странную, строгую красоту.

А вот могучий мужчина-воин, попирающий ногой жуткое чудище. Мгави рассудил про себя, что подобное существо могло произойти разве что от соития Чипекве и человека. «Дадевету!.. Сожрать зазевавшегося рыбака — это ещё куда ни шло, но чтобы похищать женщин!..»

Следующей мыслью его было: «Во дед рот раскроет, когда я ему расскажу. Эх… дед…»

Изваяния стояли в начале дороги, выложенной гигантскими плитами. Прямая, как хорошо сделанный ассегай, она упиралась в треугольное устье пещеры, зиявшей в боку горы. Всё здесь было древним, чудовищно древним. Атси — очень памятливый народ. Сказания атси помнили великого Шаку и всех его предков до самого Зулу[135]. Но всё, что касалось этого места, истёрлось из разговоров людей настолько давно, что о самом его существовании знали одни лишь Великие Колдуны…

Странно, джунгли пощадили и дорогу, и пьедесталы, и сами фигуры. Природа и время, казалось, не имели здесь власти.

— Не препятствуйте мне, я пришёл с миром.

Мгави поднял ассегай, приветствуя могучих каменных стражей. Коснулся ладонями дороги и двинулся к отверстию в горе.

Оно было огромным. Таким, что дерево муду могло бы расти на пороге. Таким, что три слона-самца бок о бок прошли бы в него.

Как раз для каменных исполинов, стороживших дорогу.

— О духи горы, не гневайтесь, я всего лишь бык на пастбище жизни, — осторожно вошёл Мгави в величественный, окаймлённый массивной аркой портал. — Не препятствуйте мне, мои мысли чисты…

Он держал наготове походную лампу, сделанную из тыквы, наполненной маслом, с фитилём из волокон тростника. Однако высекать огонь не пришлось — из противоположного конца пробитого в скале прохода лился неяркий свет. Тусклое багрово-красное зарево то разгоралось, то угасало.

Прямо как в некоторых пещерах Катомби, позволявших заглянуть в боковой кратер…

— О духи, не гневайтесь, я пришёл с миром, — повторил Мгави и вдруг почувствовал, как накатился ужас. Липкий, холодный, как талая грязь с ледников того же Катомби… Он сделал резкий выдох и усилием воли подавил дрожь. — С миром я пришёл, о духи, да, с миром, мысли мои чисты…

Шаг, ещё шаг — и липкая паутина распалась, как и не было её. Мгави словно миновал стену, сотканную из страха. Он опять резко выдохнул, окончательно успокоил озеро ньямы и, сжимая копьё, двинулся вперёд. Прямо к тусклому мерцающему, словно глаз Чипекве в ночи, багровому свету. А когда дошёл, то замер в изумлении и лишь немалое время спустя сумел прошептать одними губами:

— О, убей лев того леопарда…

Ход привёл его в исполинскую пещеру, об истинных размерах которой можно было только догадываться. Её-то стены, пол и высокий свод испускали тот самый багровый, ритмично бившийся свет. Пещера была словно выложена тлеющими углями, которые то раздувал ветер, то гасил ползучий туман.

Внутри царил страшный беспорядок, наводивший на мысли не о природных обвалах, а о сражении и разгроме. Глыбы величиной с бегемота, глубокие ямы и трещины в когда-то ровном полу, всюду кучи странных предметов, по виду — выточенных из бивней слона Однако наконечник копья, выкованный лучшим кузнецом деревни, не оставлял на этих предметах даже царапин. А если так, то что же это должны быть за слоны?..

Мгави даже не сразу обратил внимание, что в пещере в помине не было звериных следов, помёта, костей. И под потолком не дожидались темноты летучие мыши. Он задумался над этим и сказал себе: «Ничего удивительного. Кто пройдёт сквозь липкую стену страха? Только тот, кто вполне овладел своей ньямой».

Мгави, впрочем, совсем не был уверен, что его тайные умения, выведшие его живым из болота и гибельной пустыни, помогут преодолеть оставшиеся ловушки.

Он вытащил Рисунок Истины и, следуя указаниям древних, двинулся по пещере, держа направление с запада на восток.

Чем дальше он шёл, тем сильнее изумлялся. Вот уж воистину жилище Богов! Вокруг — горы таинственных сокровищ, на стенах — рисунки. Вздумаешь постичь их — до конца жизни не справишься. По полу вьются толстенные лианы, только вместо древесных волокон у них под корой какие-то блестящие нити. А почему в этой древней пещере не выросли каменные столбы, почему не свисают с её сводов каменные влажные корни? Может, бесконечная Река Времени обтекает стороной это место? Может, здесь стоячая лужа, оставшаяся от разлива Реки? Или вообще суводь[136], как бывает за перекатом?..

Мало-помалу пройдя пещеру насквозь, Мгави увидел на дальней стене явно рукотворный квадрат. Внушительную плиту гладкого камня, поставленную нижней гранью на пол. Если верить деду, это была дверь в Подземелье Духов. Туда, где была укрыта Флейта Небес. Мгави почти сразу увидел и замок, запиравший дверь. Это был ребристый каменный круг, выступавший над поверхностью пола. Опять-таки если верить деду, ключ для замка Мгави должен был принести с собой.

Этим ключом должна была стать его ньяма. Да-да, таинственная и непостижимая ньяма, текучая, как вода, стремительная, словно вихрь, тяжёлая, как скала, разящая, точно молния. Бесформенная, но способная принимать любую форму. Невесомая, но неподъёмная, как гора, бесцветная, но таящая в себе радугу, всепроникающая, но готовая смести на своём пути всё.

Ньяма, могучая энергия жизни. Бессильная в отсутствие человеческой воли, живой мысли и воображения, способного перелить безликую энергию в конкретную форму…

— О дух-покровитель, не оставь меня. — Мгави помедлил, обретая сосредоточение, глубоко вдохнул и, мысленно собрав свою ньяму в блистающий солнечный ком, ступил на каменный круг. — Я тот, кто должен войти. Я тот, кто имеет право.

Выдох — и он представил себя гиппопотамом. Матёрым драчливым самцом, защитником своих владений и стада. У него огромные, с локоть, готовые к бою клыки, у него толстая серо-чёрная кожа, чьи железы обильно выделяют розовую слизь, предохраняющую от воды и солнца. Он могуч, он свиреп, у него много самок, а боится он только Чипекве, да и то не особенно…

Камень ощущался под босыми ногами совершенно по-прежнему.

Мгави отпустил образ гиппопотама, вновь сосредоточился и представил себя слоном. Огромным слоном из саванны, которого можно убить, но сделать своим слугой не получится. Он стремителен и свиреп, его лучше не беспокоить[137]. От его поступи содрогается земля, а камни раскалываются и глубоко вминаются в почву…

Не получилось. Замок не пожелал открываться даже под тяжестью степного гиганта.

«Что же тебе нужно, замок? — Мгави глянул себе под ноги, потом на стену, на непокорный квадрат. — Неужели дед ошибся? Или Рисунок Истины всё-таки врёт?..»

На третий раз он представил себя в образе Мокеле-Мбембе, таинственного исполина с ногами слона, гибкой шеей удава и чудовищным крокодильим хвостом. Мокеле-Мбембе поднимает на воде волны, рвёт нежные побеги с макушек деревьев, выворачивает с корнями необъятные пни. Да, да, вот так, вот так…

Где-то в глубине горы раздался гул. Круг под ногами опустился до уровня пола, а выпуклый квадрат медленно пополз вверх, освобождая проход. О духи-покровители, значит, дед всё-таки не ошибся!

Из прохода лился странный, голубоватый свет.

— Убей лев того леопарда… — Мгави покинул образ Мокеле-Мбембе, сделал глубокий вдох и очень осторожно, вслушиваясь и всматриваясь, тронул воздух в проходе острым наконечником ассегая.

Ничто не изменилось. Та же тишина, тот же запах древности, тот же удивительный свет.

«Спасибо, дед…» Мгави поудобнее перехватил ассегай и шагнул через порог.

Он стоял в самом начале наклонного каменного коридора. Стены, пол и потолок неярко и зловеще мерцали, словно выложенные гнилушками. Ход вёл вниз, вызывая мысли о преисподней.

Мгави сделал опасливый шаг… и глухой скрежет за спиной заставил его крутануться на месте. Тяжеловесная каменная дверь возвращалась на место. Мгави бросилось в глаза, что круглого ребристого круга-замка по эту сторону не было видно.

Он только пожал плечами. Зайдя настолько далеко, глупо было бы шарахаться назад или заниматься поисками выхода, не достигнув окончательной цели. Цели, до которой поистине оставались считаные шаги…

С этой мыслью Мгави двинулся по коридору вперёд, и скоро ему пришлось убедиться, что он не был первым, кто одолел болото, пересёк пустыню и подобрал ключ к замку. Он увидел на полу человеческий скелет и осознал, что самые последние шаги могли оказаться и самыми трудными.

Бренные, хрупкие от времени человеческие останки покоились в конце коридора. Предшественник Мгави не смог одолеть прозрачную глыбу, перегородившую проход. Глыба выглядела гигантским, невероятно чистым кристаллом горного хрусталя. Сквозь толщу можно было разглядеть продолжение коридора…

Вот так.

Позади — закрытая дверь. Впереди — каменная махина. А посредине — сын вождя, внук Великого Колдуна. И ещё кто-то, угодивший в эту мышеловку много лет назад, наверняка задолго до рождения Мгави…

Однако что такое мышеловка для грозного Чёрного Буйвола, неукротимого в гневе?

— Чёрного Буйвола в ловушки лучше не загонять…

Мгави подошёл к хрустальной препоне, на пробу царапнул её копьём… и вдруг замер, затаив дыхание.

Он понял, что видит Флейту Небес.

Маленькую, простенькую дудочку, вмурованную в прозрачную толщу. Даже острый глаз еле различал её при неверном свете гнилушек.

— О духи! — Ошалевший Мгави чуть не выронил ассегай. — Не оставьте! Вразумите меня! Клянусь, я вас не забуду при удачной охоте!

На самом деле он и без духов-наставников отлично знал, что следовало делать. Даром ли столько шишек получил от своего деда-колдуна. Если бессильны нож и копьё, если нет под руками каменного молотка и дубинки из железного дерева, остаётся одно — ньяма. То, что всегда при тебе, то, что до самой смерти тебе не изменит.

— О вы, духи предков, не дайте мне опозорить вас! О вы, всемогущие, умножьте мою силу!

Мгави резко, с протяжным всхлипом втянул воздух ноздрями, выпятил живот и напряг воображение, закручивая свою ньяму в бурлящий шар лавы из священного вулкана Катомби. Стремительное вращение быстро раскалило шар, сделав его из огнисто-багрового сперва золотым, а потом и ослепительно-белым. Когда удерживать эту мощь сделалось почти невозможно, Мгави устремил всю её в раскрытую ладонь, обращённую в сторону глыбы.

Миг — и с ладони, обретая вещественность, слетела шаровая молния, впечаталась в прозрачную плиту…

И ничего вроде бы не произошло.

Ни дыма, ни грохота, ни вспышки, ни разлетающихся осколков…

Мгави напряжённо ждал.

Спустя мгновение хрустальная махина охнула и из точки удара побежали во все стороны трещины. Они проникали всё дальше, ветвились и множились мириадами крохотных радуг…

Ещё несколько мгновений — и глыба, утратившая монолитность, с шорохом осыпалась лавинами мелких переливчатых бус.

Однако усилие, которого потребовал от себя Мгави, оказалось почти запредельным. У него закружилась голова, а живот свело мучительной судорогой. Переломившись в поясе, он упал прямо в алмазные россыпи, и на какое-то время всё окружающее перестало для него существовать.

Он долго витал в темноте и тишине, успокаивая коловращение ньямы. Потом открыл глаза и кое-как поднялся, усталый и обмякший, как заживо сваренная змея. Сейчас он, наверное, мало напоминал легконогого воина, бежавшего по ядовитым пескам. Только глаза полыхали прежним огнём. Он всё же не опозорил славных предков, не уронил чести деда. Он, Мгави, действительно великий воин и могучий колдун…

Оставалось только найти чудесную Флейту, и Мгави принялся за дело. Острые грани кристаллов искололи ему все колени, в кровь разодрали руки, но Флейта нашлась — неожиданно увесистая, приятно ощущаемая в руке, сделанная из какого-то материала, не боящегося отточенного ножа. Сразу чувствуется — вещь!

Вот бы к ней ещё и Нагубник…

«Погоди немного, и ты запоёшь, — мысленно обратился Мгави к Флейте. — Да, да, погоди немного, и твоей песне будут внимать с земли на небеса…»

Теперь его не остановит ничто. Он добудет Нагубник, узнает Волшебную Песню и сыграет её. Так, что его имя никогда не будет забыто…

Только вот когда ещё это будет? Мгави понимал, что до золотых времён следовало дожить. Это будет непросто. А ещё сложнее будет уберечь Флейту от жадности других знатоков песен судьбы…

Он вытащил калебас с Желчью пяти лиан, бережно открыл и принялся осторожно капать на свою левую голень. И это опять было дело, требовавшее предельного сосредоточения и, прямо скажем, немалого мужества. Желчь пяти лиан растворяла камень, разжижала плоть, делала кости мягкими, словно воск…

Постепенно на чёрной коже Мгави возникла тонкая бесцветная полоска и потянулась от колена к ступне. Повсюду, где кожа утрачивала черноту, плоть зримо превращалась в желе. Скоро на жилистой ноге возникла рана, напоминавшая очень глубокий незаживающий порез шириной в палец. Из него точилась сукровица, а кожа по краям была мертвенно-белой.

Ощущения были жутковатые. По крайней мере, опереться сейчас на эту ногу Мгави нипочём бы не отважился. Собравшись с духом, он сперва погрузил в рану палец, а потом вложил в неё Флейту — на самое дно, вминая в размягчённую кость.

Теперь нужно было размять Глину бессмертия, погуще умастить рану, лечь на пол, вытянуться на боку…

Пользоваться этими снадобьями Мгави ещё не приходилось, и он приготовился терпеливо ждать, однако ожидание не затянулось. Глину бессмертия готовил сам дед: очень скоро рана перестала сочиться, на глазах покрылась коркой и превратилась в длинный выпуклый рубец. А потом и он рассосался, как кусочек воска над пламенем костра.

На эбеновой ноге осталась лишь белёсая отметина, выглядевшая как след от старой царапины. Глядя на неё, Мгави невольно задумался, что будет потом, когда придёт пора доставать дудку… Как бы припасти к тому времени все необходимые вещества? А потом ещё приготовить желчь и глину не хуже, чем получилось у деда?..

«Впрочем, — сказал он себе, — это будет потом. Ещё очень не скоро. Вот подойдёт срок, тогда и подумаем».

Полежав немного, Мгави собрался с силами, опасливо поднялся — и уже веселее, расшвыривая ногами звенящие хрусталики, пошагал вперёд и достиг конца коридора.

Там обнаружилась уже знакомая ему круглая площадка-ключ, выступавшая каменными рёбрами над уровнем пола. «Помогите, духи, чтобы она сработала не хуже той, на входе! Была не была!» Мгави осторожно встал на древнюю плиту, сглотнул, воззвал к ньяме, представил себя длиннохвостым чудовищем…

В глубине гор загрохотало, камень под ногами дрогнул — и гигантская каменная дверь неспешно поплыла вверх.

«Ну, духи, вы заслужили свою пищу. Моя добыча теперь и ваша добыча!»

В спёртый воздух тысячелетнего коридора ворвался свежий ветер, бальзамом пролились в уши птичьи голоса, золотое солнечное сияние превозмогло голубоватую полутьму. Мгави вылетел наружу одним прыжком, с наслаждением окунувшись в запахи, цвета и звуки свободы.

Он невольно прикрывал веки от неистового солнца, на его губах уже возникала торжествующая улыбка… однако прыжок завершился не слишком удачно — ступни Мгави разом погрузились в густую скользкую грязь, тошнотворную даже на ощупь.

Может, это была гнилая труха дерева бинту, от запаха которой приключается неудержимая рвота?

Может, полежавшие на жаре внутренности шакала? Или раздувшийся на солнце, покрытый слизью дохлый питон?

В ноздри шибануло чудовищным смрадом, рот наполнила вязкая, сворачивающая скулы слюна, а в животе зашевелился не просто когда-то съеденный завтрак — оттуда устремились к горлу все кишки.

Судорожно сглатывая, Мгави заставил себя посмотреть под ноги. Обычное зрение различало только траву и прелые листья, но дедушка не зря натаскивал внуков, и Мгави увидел змею.

Увидел, но предпринять ничего не успел. Гадина, источавшая убийственный смрад, оказалась куда проворнее розовой болотной гадюки. Миг — и она лентой обвилась вокруг ноги, воткнулась мордой в пупок…

И Мгави отчаянно закричал, ощутив её в желчном пузыре, там, где обитает сущность человека — его душа.

«Прочь, тварь!» — яростно взревел Чёрный Буйвол. Забил копытом, задышал, хотел было смешать с землёй незваную гостью… Змея опередила даже его. Внезапно извернувшись, выросла впятеро, сверкнула глазами и чудовищной удавкой обвила шею быка. Жутко зашипела и принялась стягивать кольца…

Да только и Буйвол оказался крепче скалы. Мускулы его шеи, налитые железной силой, надёжно защищали гортань и кровеносные жилы — поди такого задуши! Змея скоро поняла это и переползла ему на голову, обвив рога призрачной зловещей короной.

И бык зашатался. Он страшно заревел, подломился в коленях, из пасти потекла пена, налитые кровью глаза закатились под лоб. Так он и остался стоять — на коленях, ни жив ни мёртв….

А для Мгави всё выглядело по-другому. Когда гадина проникла в его желчный пузырь, он испуганно закричал, ожидая чего-то непоправимо ужасного. Но вместо предсмертных мук с его глаз словно бы начала спадать пелена.

Она была тягучей и липкой, как яичный белок. Её хотелось скорее стереть, сорвать, сбросить, отречься от неё, как от постылого наставничества никчёмного деда, как от всеми признаваемого первенства проклятого брата. Мгави словно промыли глаза, и он вдруг увидел, насколько непригляден и убог был весь этот мир. Мир, полный глупых и уродливых тварей, годных только послужить пищей высшему созданию, которым, без сомнения, был Мгави. Всех ободрать, ощипать, выпотрошить, посолить, запечь над углями!

И Мгави ощущал в себе готовность сделать именно так. По праву своего совершенства, избранности и превосходства. Как он раньше не понимал, что может брать от этого мира всё что угодно, брать смело, полными горстями, не спрашивая ни у кого позволения…

Вновь оказавшись на древней дороге, он мрачно оглядел каменную женщину, ещё недавно казавшуюся ему такой прекрасной и строгой. Какая чушь! Встретив во плоти, он бы перво-наперво швырнул её на циновку. Потом заставил чистить отхожее место. А потом в нём бы и утопил. Хотя нет, он скормил бы её Чипекве. И её, и каменного ублюдка с соседнего пьедестала, осмелившегося попирать своего природного господина…

Наливайко. Завещание лорда Эндрю

— Ну вот, джентльмены, теперь я в полном вашем распоряжении. — Проводив супругу в палатку, Наливайко вернулся на кухню и уселся за стол, устраиваясь для обстоятельной беседы. — Кстати, повторюсь, но скажу: чужих ушей у нас здесь нет.

Правду сказать, помимо чужих ушей, практически отсутствовали и свои. Фраерман увёл-таки Краева к себе показывать карту, Ганс Опопельбаум вылизывал котёл, а Генри Макгирс уломал-таки Варенцову показать ему в действии дровяную плиту. Так что конфиденциальность гарантировалась. Не Зигги же с Шерханом станут подслушивать секреты!

— Итак… — О'Нил вытащил объёмистый, плотной бумаги пакет, подержал на ладонях и передал Наливайко. — Это вам.

На плотном конверте знакомой рукой покойного лорда Эндрю было начертано: «Господину Наливайко. Лично».

«Грехи наши тяжкие…» Василий Петрович вздохнул, вытащил из кармана нож и с хрустом распотрошил письмо мёртвого человека. Внутри оказался ещё один запечатанный конверт с надписью: «Вначале вскрыть это». И чёрный, точно из-под фотобумаги, пакет, в котором прощупывалась пачка листов. Сразу вспомнилось советское время, пропуски, допуски, первый отдел и содранные с американских микросхемы, возведённые в ранг государственной тайны.

Чувствуя себя родственником Джеймса Бонда, Наливайко разорвал первоочередной пакет, вытащил послание и опять умилился почерку бедного Эндрю. Буквы были крупные, почти печатные, видно, что человек поотвык писать от руки, всё больше сперва на пишущей машинке, а потом на компьютере. Они там за роллер берутся, только если подделки боятся или хотят всё сердце вложить.

«Здравствуйте, дорогой друг и коллега, — начал вникать Наливайко. — Если вы сейчас читаете эти строки, значит, душа моя уже далеко, и, к сожалению, не могу утверждать, что она путешествует на небеса. Увы, друг мой, не всё в этой жизни я вспоминаю с гордостью и удовлетворением. Как вы знаете, я некогда работал на правительство и участвовал в создании орудий убийства. Сейчас, однако, я уже свободен от каких-либо обязательств, а потому считаю возможным и даже необходимым сообщить вам следующее. Материалы секретных архивов Николы Теслы[138], к которому у меня имелся доступ, вкупе с результатами ваших экспериментов позволили мне рассчитать алгоритм определения параметров Входа. А именно — фазы, частоты, мощности и координаты. То, чем занимались мы с вами, было словно подёрнуто туманом неопределённости, но теперь, с подачи гениального серба, этот туман исчез. Перед нами засияла реальная возможность победы над необратимостью бытия. И ключи от этой победы, мой друг, отныне в ваших руках. Впрочем, не будем заглядывать в будущее, а обратимся к суровой реальности. К сожалению, обстоятельства складываются так, что вы единственный человек, на которого я по большому счёту отваживаюсь положиться. Мои ученики — кто бездарен, кто слишком корыстен. Любимый и уважаемый мною Робин Доктороу — человек, скажем так, сугубо земной и чурается „безумных“ идей, а профессор О'Нил… О дорогой Василий, это отдельный разговор. Чем больше я присматриваюсь к О'Нилу, тем более убеждаюсь, что он не тот человек, за которого себя выдаёт. Он создал себе репутацию нигилиста и бунтаря, но с некоторых пор я уверился, что это лишь маска, ширма, скрывающая его истинные намерения. Как говорят французы, хочешь стать незаметным — встань под фонарь. Со всей ответственностью, мой друг, берусь утверждать: О'Нил неотступно следил за мной, пытался манипулировать моими мыслями и — осознанно или неосознанно, Бог ему судья — старался внести аберрацию в результаты моих работ. Более того, ещё в самом начале нашего с вами сотрудничества я волею случая заметил в его компьютере файл, озаглавленный „Nalivaiko“. Я полюбопытствовал, и это оказалось, мой друг, ваше досье.

Кто такой О'Нил — шпион, провокатор, маньяк, конкурент? Не знаю, да, собственно, и знать не хочу. Доподлинно мне известно одно: это гениальный математик, без которого мои исследования зашли бы в тупик. Поэтому я был вынужден его терпеть.

Итак, теперь, когда вы читаете эти строки, лишь два человека на всей планете в полной мере представляют себе истинные перспективы нашей работы. Один из них вы, мой дорогой друг, другой же — хитрое рыжее существо, называющее себя профессором О'Нилом. И очень может быть, что оно захочет остаться в одиночестве. Поэтому, сэр, я призываю вас к предельной осторожности. Почаще оглядывайтесь и держитесь по обстоятельствам от О'Нила как можно дальше. Что касается меня — я прибег к военной хитрости, словно Кромвель при Данбаре[139], и вложил в пакет с завещанием заведомо ложные расчёты, постаравшись при этом, чтобы ошибку было непросто заметить. Да-да, дорогой друг, эта толстая пачка испещрённых формулами листов годится только заворачивать дохлую рыбу. Истинные же результаты исследований надёжно укрыты в подземелье моего замка, в Камере Плачущего Привидения. Чтобы открыть тайник, нужно забрать ключ, который находится на месте одного из кирпичей в кладке западной стены. Ряд по горизонтали подскажет третий член второго уравнения матрицы, ряд по вертикали — второй. А дальше, дорогой коллега, всё зависит от вас. Впрочем, в ваших способностях, энергии и порядочности я нимало не сомневаюсь. Итак, опасайтесь О'Нила, полагайтесь на Доктороу, уповайте на случай и верьте только себе. Храни вас Бог.

Искренне ваш Эндрю Макгирс».

Закончив читать, Наливайко ещё какое-то время держал письмо в руках, хмуря брови и делая вид, будто с усилием разбирает английский. Замки, тайники, привидения… А ему, профессору Наливайко, похоже, досталась роль подсадной утки. Или живца. Который, ко всему прочему, слишком много знает. Что действительно у О’Нила в башке? Может, он действительно маньяк, сумасшедший или шпион? Со всеми вытекающими? Будто мало того, что где-то рядом рвутся вакуумные бомбы, вовсю гуляет смерть и остаётся лишь цепляться за честное слово Краева, пообещавшего, что до утра их не тронут.

«Господи, и какого хрена меня понесло в науку? — Наливайко тяжело вздохнул, продолжая разглядывать рукописные строки. — Ведь камээса по „тяжёлой“ сделал играючи, в классике и в боксе был не последним. Вот оно, горе от ума… — Василий Петрович незаметно покосился на О'Нила. — А может, Краева на него натравить? Или Мгиви? Пусть бы у него в мозгах покопались. А Шерхан пока от Тамары лучше пусть далеко не отходит…»

Снова якобы сосредоточился на тексте и вдруг с грустной насмешкой подумал, что, сделайся он спортивным наставником, сейчас небось тщился бы решить препоганую допинговую проблему и ругался бы про себя: «Дёрнула же нелёгкая пойти в спорт, ведь хорошо же учился, сейчас мог бы уже докторскую дописывать…»

Краев. «Терм.»

Говорят, нынче всё делается в Китае. Даже отставки некоторых должностных лиц[140]. Мы привыкли ругать ширпотреб китайского производства, но иногда попадаются и очень пристойные вещи. Может, дело зависит от того, болела ли в тот момент коленка у дядюшки Ли, на которой он клепал означенное устройство, а может, Китай постепенно движется от количества к качеству? Не в пример некоторым державам, которые задумываются о нанотехнологиях, не умея обеспечить своих жителей качественными ножовками и молотками…

Как бы то ни было, у Фраермана в палатке очень многое было китайского изготовления, а Матвей Иосифович не покупал абы что. Раскладные стулья были удобны и прочны, антимоскитная сетка — надёжна и очень легка, а лампа, работавшая от маленького генератора, ярко освещала пластмассовый столик.

— Олег Петрович, взгляните, — начал без предисловий Фраерман. Вытащил из планшетки и осторожно развернул карту. — Как вам? Особенно вот это? — И указал пальцем на отметку «Терм.». — Что скажете?

Краев отреагировал совершенно не так, как можно было ожидать.

— Умели фрицы карты печатать… — рассеянно кивнул он и… закрыл глаза. Потом привстал и, словно слепой, читающий по системе Брайля[141], принялся водить над картой рукой.

Едва его средний палец оказался против отметки «Терм.», как всю кисть пронзила боль, словно от короткой, толстой и очень колючей иголки, которой исторгают из пальца капельку крови для анализа. По телу прокатилась упругая горячая волна. Когда она добралась до пальцев ног, краски мира утратили яркость, глаза подёрнула мутная пелена. Сгустилась, стала совершенно непроницаемой и затем начала таять, всё быстрее и быстрее. Краев будто влетел в очень плотное облако и вот-вот должен был выскочить с другой стороны. Что ему предстояло увидеть? Древние башни, стены времён Арктиды[142], подобие Стонхенджа? Каким он окажется, терминал?..

Его ждало в какой-то мере разочарование.

Перед ним расстилался вполне обычный болотный разлив. Всю экзотику составлял айсберг, белой сахарной головой торчавший из непроглядной торфяной глади. Краев обратил внимание, что на белой поверхности не было заметно никаких следов торфа, словно айсберг составляла совсем другая вода. Из иного времени и пространства. Или вообще не вода…

По разливу тугими ватными клочьями растекался туман, словно из коробки сухого льда, лежащего на тележке мороженщицы. Огромная глыба таяла прямо на глазах, утрачивая монолитность. То тут, то там лёд начинал крошиться, и на волю вырывались какие-то шары. То зелёные, то оранжевые, размером с теннисный мяч. Влажно поблёскивая боками, они отрывались от айсберга, освобождённо взмывали и, подгоняемые чем-то, что навряд ли можно было назвать ветром, неспешно, как бы даже с достоинством, исчезали вдали. Если Краев ещё не ослеп, в их передвижениях чувствовалась собственная воля. А ещё не подлежало сомнению, что здесь неотвратимо высвобождалось нечто отталкивающее и опасное, нечто такое, на что человеку трудно было смотреть без инстинктивного желания уничтожить. Точно на разбегающихся скорпионов, на кишащих в воде червей, готовых внедриться в плоть. Вот зелёный шар куда-то полетел, вот ещё один, вот ещё, вот оранжевый, вот…

«Пять, десять, двадцать…» Краев перестал их считать, пригляделся к порванному в клочья туману… и внезапно, словно кто-то врубил свет, в его восприятие начала вторгаться привычная реальность. Для начала Олег услышал шум: лай, крики, ругань, людские голоса. Потом по телу снова прокатилась волна, она шла в обратном направлении и завершилась вспышкой боли в кончике пальца. Пропал айсберг, пропали цветные шары, и перед глазами возник хмурый Фраерман:

— Олег, хрен с ней пока, с картой. Там какой-то кипёж на кормобазе. Надо двигать туда.

Ну да, всё верно. Терминал, он, что называется,