/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Секретный агент Багира

Сияние алчных глаз

Марина Серова

Сначала они пытали и замучили до смерти следователя прокуратуры, который на свой страх и риск начал расследовать серию грабежей и убийств в Приозерске… Теперь в их руках оказалась Юлия Максимова — секретный агент Багира. Но эти безжалостные, жадные до денег преступники и не догадываются, что ее захват спланирован самой Багирой. А как иначе подобраться к оборотням, спаянным круговой порукой, убийствами, грабежами и скрывающим свою истинную сущность под погонами и строгими костюмами «отцов города»? Только рискуя собственной жизнью…

Марина Серова

Сияние алчных глаз

Глава 1

Наручные часы с будильником пропищали подъем едва слышным, но на удивление настойчивым тоном. Аникин, спавший до этого момента мертвым сном, рывком сел на постели и открыл глаза.

За окном во тьме и тумане плавал отсвет уличного фонаря. В углах комнаты грудились синие тени. Еле слышно урчал холодильник. В соседней комнате, где спали жена и сын, было тихо.

Аникин потер кулаками глаза и осторожно слез с дивана. Старая громадина заскрипела, как корабль в бурю. Аникин чертыхнулся про себя и на цыпочках отошел от опасного места.

Вчера он заявился домой поздно и, чтобы никого не будить, завалился, не раздеваясь, на диван. Теперь он жалел о своем поступке, представив, во что превратился его костюм.

Аникин потихоньку прикрыл дверь в спальню и зажег свет. Стоваттная лампочка под потолком высветила неказистую обстановку, вытертый диван со смятой подушкой, побитый молью ковер на стене, чуть покосившуюся вешалку с верхней одеждой. Он машинально подумал, что стоило все-таки поменять обои, не дожидаясь обещанной отдельной квартиры, — по крайней мере стало бы веселее жить. В глубине души Аникин уже смирился с тем, что именно он должен поддерживать дух усталых путников, но этим умозаключением с женой пока не делился. Женщины таких шуток не понимают.

Аникин посмотрел на часы — было без пяти шесть. Он намеренно не оставлял себе времени на завтрак, потому что бегать поутру с кастрюлями и чайниками на общую кухню, скрипеть дверью и хлопать холодильником было не в его вкусе. Лучше он потерпит немного и позавтракает чем-нибудь на работе. А, возможно, заодно и пообедает.

С улицы донесся гнусавый сигнал автомобильного клаксона. Аникин встрепенулся и снял с вешалки куртку. Он одевался торопливо, опасаясь, что повторный гудок может разбудить жену.

Однако второго гудка и не потребовалось: дверь спальни распахнулась, жена появилась на пороге, щурясь от света и придерживая на груди наброшенный наспех халатик.

— Привет, Галюша! — немного фальшиво произнес Аникин, приглаживая вихры перед настенным зеркалом и посылая жене виноватую улыбку. — Ты все-таки проснулась?

Жена не приняла его улыбки — ее худощавое, немного заспанное лицо казалось очень серьезным.

— Я что-то не поняла, — проговорила она высоким напряженным голосом. — Ты только пришел или уже уходишь?

Аникин натянул на голову кроличью шапку и шагнул навстречу жене, намереваясь заключить ее в объятия. Она увернулась и устремила на мужа строгий взгляд карих глаз.

— Ты не ответил на вопрос!

— Ухожу, Галюша, — покаянно сказал Аникин. — В одно место надо съездить. Вчера у Балчугина в уголовке машину выпросил на три часа…

— Что ты говоришь! — презрительно щуря глаза, сказал жена. — Чтобы ты что-то выпросил… Никогда не поверю!

— Точно выпросил, — пытаясь перевести разговор в шутливое русло, ответил Аникин. — У нас в прокуратуре, как обычно, полторы машины на ходу…

— Алексей! — перебила его жена, скрещивая руки на груди. — Я давно хочу с тобой поговорить… В последнее время тебя почти не бывает дома, поэтому я буду говорить сейчас, хотя это и не лучший момент…

— Только не сейчас! — быстро сказал Аникин. — Ну, некогда, понимаешь? Приду вечером пораньше — я тебе обещаю…

Словно в подтверждение его слов с улицы донесся длинный настойчивый гудок. Аникин развел руками.

— Чего стоят твои обещания! — горько сказала жена. — Ты обещал, что у нас будет своя квартира. А мы живем в этом ужасном общежитии, где тараканы чуть ли не по нас пешком ходят. Живем уже, между прочим, два года, и конца этому не видно! Ты — следователь, а живешь в тысячу раз хуже тех, кого день и ночь ловишь. Тебе это не кажется странным?

— Ты просто не видела, как живут на зоне те, кого удается поймать! — угрюмо ответил Аникин. От упреков жены у него мгновенно и надолго портилось настроение.

— Не смеши меня! — продолжала она. — Разве тебе удалось посадить за решетку хоть одного серьезного преступника? Все ваши дела рассыпаются в суде как карточные домики! Улики исчезают, свидетели отказываются от показаний, суд выносит условные наказания. Зато ты бегаешь по городу, высунув язык, пять лет в одном и том же костюме, а твоя семья ютится в сарае, который лишь для приличия называется общежитием…

— Галя, давай оставим этот разговор… — окончательно скиснув, сказал Аникин.

— Мы оставим… — загадочным тоном ответила супруга и, сверкнув глазами, неожиданно выпалила: — Мы вообще оставим тебя в покое! Если те-бе все равно, я заберу Костика и уеду к маме. А ты живи в этой дыре, в этом свинарнике, раз тебе нравится…

Аникин безнадежно посмотрел на бледное, злое лицо жены, махнул рукой и выскочил из комнаты. Прошагав размашистым шагом по выкрашенному в унылый зеленый цвет коридору до лестницы, он на секунду остановился и оглянулся на дверь своей квартиры. Жена не выглянула ему вслед. Равнодушный слабый свет плафонов освещал пустой в этот ранний час длинный коридор с протертым бесчисленными подошвами полом. Аникин опять махнул рукой и побежал вниз по лестнице.

На ходу он размышлял о непостижимости женской логики и о том, насколько реальны угрозы Галины бросить его. Лишь выйдя на крыльцо и глотнув влажного холодного воздуха, Аникин немного успокоился. Его мысли снова заняло предстоящее дело.

От широкого крыльца общежития вела асфальтовая дорожка, ограниченная с обеих сторон густым кустарником, который летом цвел какими-то ароматными белыми цветами, а сейчас представлял собой просто непролазное переплетение твердых, как проволока, ветвей. В конце дорожки стоял старенький «УАЗ» с голубой полосой. Лица водителя с такого расстояния Аникин рассмотреть не мог, но на всякий случай приветственно махнул рукой и пошел к автомобилю.

В следующую секунду ему показалось, что за стеной кустарника метнулась какая-то тень. Он остановился и присмотрелся внимательнее. Пространство за кустами было погружено во мрак, и ни лампочка над входом в общежитие, ни уличный фонарь на тротуаре не могли развеять его.

— Кто там? — неуверенно произнес Аникин, но тут же, застеснявшись собственной подозрительности, пошел дальше.

«Чудится уже черт-те что, — подумал он с неудовольствием. — Нервы сдают, вот и все дела!»

Асфальт под ногами был покрыт коркой изморози — значит, температура упала ниже нуля. Но по всему чувствовалось, что днем опять начнется оттепель.

«И зима не зима, а форменное безобразие!» — сердито заключил про себя Аникин.

Уже остановившись около милицейской машины, он еще раз обернулся и успел заметить, как в том месте, где заканчивалась живая изгородь, действительно мелькнула какая-то тень. Аникин даже решил, что теперь может с уверенностью сказать, кому она принадлежит.

Этот приземистый суетливый силуэт мог принадлежать только Борзому — ведущему журналисту из газеты «Ваша неделя», которая, по слухам, финансировалась из средств известного в городе предпринимателя Караваева и поддерживала его в избирательной кампании на пост мэра.

Ничего особенно удивительного в появлении Борзого возле общежития не было. Аникин вынужден был это признать. Несмотря на свое пристрастие к горячительным напиткам и некоторую рыхлость комплекции, господин Борзой имел исключительный нюх на «жареные» факты и в способности охотиться за ними не имел себе равных, на сто процентов оправдывая свою фамилию.

Повод околачиваться в кустах дал ему сам Аникин. Накануне они случайно встретились в кафе «Блеск», являвшемся как бы неофициальным клубом местной богемы, большинство которой составляли именно газетчики. Борзой пил там пиво, а Аникин зашел, чтобы перекусить. В какую-то минуту Аникину понадобился телефон, и журналист услужливо предоставил ему свой мобильник.

Договариваясь с Балчугиным насчет машины, Аникин не придал значения тому, что Борзой является свидетелем этих переговоров — настолько простецкий и добродушный вид имел газетчик. А тот, оказывается, мотал все на ус, сделав выводы из услышанного.

«Сыщиком бы тебе работать!» — с усмешкой подумал Аникин. Он не сомневался, что где-нибудь за углом у Борзого припрятан автомобиль, на котором он намерен пуститься в погоню за сенсацией.

Однако гипотеза, проверкой которой занимается сейчас Аникин, вовсе не нуждалась в свидетелях, и он был намерен пресечь поползновения Борзого, едва только они станут более явными.

Однако мысли о ретивом журналисте выскочили из головы Аникина, как только он сел в кабину «УАЗа». Вместо ожидаемого сержанта за рулем он увидел самого замначальника отдела. Широкое румяное лицо майора Балчугина лучилось добродушной улыбкой. Зимняя милицейская куртка делала полноватую фигуру майора еще более внушительной.

— О! Николай Васильич! — удивленно воскликнул Аникин. — Ты чего сам-то? Не ожидал!

— Привет следствию! — откликнулся Балчугин, протягивая Аникину толстую горячую ладонь. — Матвеев мой после дежурства… Да и вообще людей свободных нет. Решил вот сам…

— Нет, ну, слушай, — растерянно произнес Аникин, устраиваясь на сиденье. — Неудобно как-то… Получается, я тебя в водилы нанял.

— Все нормально, не тушуйся! — прогудел Балчугин. — Смотри на вещи проще! Да мне и самому любопытно… Ты ведь это убийство на шоссе раскручиваешь? — он испытующе посмотрел в лицо Аникину.

— Его, — кивнул тот, сдвигая на затылок шапку, Балчугин не выключал мотор, и в машине было довольно жарко.

— Так мы сейчас куда? — майор положил руку на переключатель скоростей.

— Мне, Васильич, в Косой Бор надо, — сообщил Аникин. — Идейку одну проверить…

Балчугин быстро взглянул на него и не слишком радостно хохотнул.

— Только одну? — спросил он. — А то с бензином у меня не очень… Косой Бор, он большой…

— Я на заброшенную базу хочу посмотреть, — со скрытым упрямством сказал Аникин.

Балчугин молча и понимающе кивнул, прижав воротник вторым подбородком, и выжал сцепление. «УАЗ» тронулся с места и покатил по полутемной улице.

Некоторое время майор молчал, а потом спросил равнодушно:

— За тобой «хвоста» нет? А то какой-то крендель за нами прилепился как привязанный…

Аникин рассмеялся, поглядев в заднее стекло. Неказистый автомобиль — судя по всему, «Запорожец» — тащился следом в полусотне метров. Говорить про Борзого Аникин не стал — в милиции терпеть не могли газетчиков. Понадеялся, что вскоре тот сам отстанет, не желая испытывать судьбу.

Так и случилось: свернув к выезду из города, Балчугин удовлетворенно заключил:

— Отвязался. А я уж, было, подумал… Так чего ты, Леша, про Косой Бор говоришь?

Аникину не слишком хотелось делиться своей идеей с милицией, но из элементарного чувства признательности пришлось сообщить вкратце:

— Понимаешь, Васильич, на нашей территории это первое нападение на дальнобойщиков. А у наших соседей их уже девять или десять. Но почерк-то один и тот же! Чует мое сердце, что орудуют наши!

Майор скептически хмыкнул.

— Точно тебе говорю! — заявил Аникин. — Они перехватывают машины с грузом в нашем районе, убивают всех на месте, а трупы вместе с порожней машиной перегоняют в соседний район и бросают в безлюдном месте…

— С порожней? — подчеркнул Балчугин, искоса взглянув на следователя. — Сначала ты сказал с грузом…

— В том-то вся и фишка, — ответил Аникин. — Шоссе огибает нас и уходит на север. В последний раз трупы были обнаружены в двадцати километрах южнее Приозерска, а порожний «КамАЗ» на границе нашего района, на севере. В этом промежутке что у нас? Косой Бор! Вот я и подумал: а что если они устроили склад похищенного где-нибудь в районе старой воинской части?

Балчугин покрутил головой то ли одобрительно, то ли с сомнением. Свет фар выхватил из темноты дорожный знак — название города «Приозерск», перечеркнутое красной полосой. Они выехали на шоссе и повернули на север. Впереди на фоне светлеющего неба замаячила громада соснового бора, стремительно приближавшаяся.

— Не пропустить бы поворот, — пробурчал себе под нос майор, вглядываясь в дорогу. — Я ведь эту базу только по слухам… Так я, Леша, не понял, — обратился он снова к Аникину, — ты говоришь, эти молодцы у нас орудуют. Как же они машины с трупами перегоняют из района в район? А посты? А ГИБДД?

— А это уже к вам вопрос, — ответил Аникин.

— Да нет, невероятно! — убежденно заявил Балчугин. — Вот увидишь, бензин только зря сожжем!

— Невероятно, но факт! — весомо сказал Аникин. — На их стороне наглость, звериная жестокость, ну и… видимо, коррупция… Иначе трудно понять, как они могут так долго вершить свои темные дела.

Майор оторвал правую руку от руля, чтобы хлопнуть следователя по плечу:

— Ну, работает у тебя башка, Леша! Надо же, целую банду открыл в районе! Как говорится, на кончике пера… Ты хоть при оружии сегодня?

Аникин рассеянно кивнул и сказал:

— Да, пистолет со мной… Только ты зря смеешься, Васильич! Я и сам, конечно, сомневаюсь немного, а все-таки чует мое сердце…

— Э, брось! — неожиданно сказал Балчугин. — А мое сердце чует, что зря мы с тобой прокатимся. Залетные это. И груз они сбрасывают дальше… И водил кончают в чужой епархии…

— Вряд ли! — упрямо заявил Аникин. — Они в этот раз следы замести не успели — сопротивление им оказали. Думаю, среди преступников есть пострадавшие… И в другой район на этот раз им не удалось порожняк отогнать — у «КамАЗа» мотор поврежден был… Поворот, Васильич, смотри…

— Ну-ну! — снова буркнул Балчугин и потянул руль влево.

Поворот действительно был не слишком приметный. С первого взгляда казалось, что боковая дорога упирается в стену громадных черных деревьев. На самом деле она делала небольшую петлю среди сосняка и устремлялась дальше, в лесную чащу.

Некоторое время они молча ехали по темному лесу. В свете фар янтарно вспыхивали мелькающие по обеим сторонам дороги сосновые стволы. Дорога, несмотря на заброшенность, была еще в очень неплохом состоянии.

— Умеют эти вояки строить, — проворчал майор. — Если для себя, конечно…

Хотя небо продолжало светлеть, здесь, у подножия лесных великанов, было по-прежнему сумрачно и жутковато. Аникин невольно поежился и оглянулся назад. Позади все сливалось в сплошную черную мглу.

— Я сам не местный, — вежливо пояснил он. — Дороги этой на карте нет. Но я народ поспрашивал — говорят, от шоссе километров двадцать пять ехать…

— Пятнадцать, — авторитетно заявил Балчугин.

С лица его сошло добродушие — он словно был подавлен и раздражен торжественным мрачным пейзажем. Глаза его были устремлены вперед, где метались лучи фар.

Неожиданно впереди резко посветлело. Балчугин сбросил скорость и медленно подъехал к деревянным воротам, затянутым колючей проволокой. Проволочные заграждения уходили в лес по обе стороны от ворот и охватывали, по-видимому, значительную территорию. За воротами виднелась большая площадка, покрытая кое-где асфальтом, кое-где вымершей травой и пушистыми сосновыми побегами. Из земли стройными рядами торчали крыши каких-то подземных сооружений. Темные и неподвижные, они походили на какие-то великанские надгробия.

«УАЗ» остановился. Не выключая мотора, Балчугин вылез из машины и, нахохлившись, подошел к воротам. Потрогав рукой деревянный столб, майор обернулся и вопросительно посмотрел на Аникина.

Тот открыл дверцу и спрыгнул на землю. Холодный асфальт ответил звонким морозным звуком.

— Знак на воротах видишь? — с усмешкой сказал Балчугин. — «Кирпич». Проезда нет!

— Кто сказал, что мы поедем? — в тон ему ответил Аникин. — Развернись у ворот. Черт его знает, что там разбросано по территории?

Балчугин не спеша вернулся к машине и взгромоздился на сиденье. Сделав решительное лицо и отчаянно работая рулевым колесом, он развернул «УАЗ» и выключил мотор. Сразу же вокруг установилась ошеломляющая, почти нестерпимая тишина. Аникин ощутил себя лилипутом, потерявшимся среди молчаливых и грозных великанов.

Балчугин исподлобья посмотрел на него и негромко поинтересовался:

— И что будем делать теперь?

— Нужно взглянуть, — неопределенно ответил Аникин.

Майор крякнул и натянул козырек форменной фуражки на нос. Он уверенно толкнул створку ворот и протиснул свое грузное тело в образовавшуюся щель. Аникин проскользнул вслед за ним. Оглядываясь по сторонам, они направились к первому врытому в землю сооружению.

Под ногами похрустывала остекленевшая от ночного морозца трава. Быстро светало, и уже можно было различить грубую фактуру бетонных плит и кирпичную кладку, которой был замурован вход в первый капонир.

— Гляди-ка, ни одной щелки! — уважительно сказал Балчугин. — Вояки знают, что делать!

Засунув руки в карманы куртки, он стоял, плотно упершись ногами в землю, и казалось, никакая сила не сможет сдвинуть его с места.

Аникин медленно направился мимо замурованных «склепов». На лбу его появилась озабоченная складка. Дойдя до конца площадки, он махнул Балчугину рукой.

Майор постоял еще немного и неохотно двинулся на зов. Подойдя к Аникину, он грубовато спросил:

— Не видишь, что ли, голый номер? Нечего тут искать, поехали!

Вместо ответа Аникин кивнул головой в сторону бетонного сооружения напротив. Вход в него был забросан валежником и порыжевшими сосновыми лапами. Однако это был именно вход — черная зияющая пустота.

Аникин приблизился и принялся разбрасывать баррикаду из сухих веток. Вскоре открылся лаз, из которого тянуло холодом и подвальной сыростью.

— Конспираторы, мать их!.. — с непонятной интонацией произнес Балчугин.

Аникин торжествующе посмотрел на него и сунул руку в карман. Но извлек оттуда не табельный «ПМ», а фонарик. Включив его, он сунул голову в дыру. Балчугин хмуро и сердито смотрел на него, втянув крупную голову в воротник куртки.

— Там транспортер! — возбужденно сказал Аникин, появляясь обратно. — Я сейчас спущусь по ленте и посмотрю, что там внизу! Ты, Васильич, прикрой меня, если что! — последние слова прозвучали скорее шутливо.

Нащупывая ногой опору, Аникин полез в дыру. Его фигура скрылась в темноте. Балчугин, не меняя позы, смотрел ему вслед. Жирное лицо казалось сейчас постаревшим и совсем невеселым.

Аникин, придерживаясь за края резиновой ленты, осторожно спускался вниз. Неожиданно из глубины подвала раздался какой-то резкий звук, вспыхнул свет, и тут же транспортер пришел в движение. Аникин потерял равновесие и с коротким криком полетел вниз.

От удара о каменный пол у него перехватило дыхание. Кроличья шапка свалилась с головы и откатилась куда-то в сторону. Аникин не успел прийти в себя, как сверху на него навалились, вывернули руки и защелкнули на запястьях наручники.

— Попалась птичка, — услышал Аникин чей-то довольный голос.

Глава 2

Я прибыла в Приозерск слякотным декабрьским утром. Стояла необычная для этого времени оттепель. Не слишком внушительный силуэт города был затянут туманом. Под ногами хлюпала жидкая грязь.

В кармане у меня лежало удостоверение корреспондента «Новой криминальной газеты» на имя Ольги Шварц. На самом деле такой газеты в природе не существовало, но при нынешнем изобилии печатных изданий это обстоятельство не имело существенного значения. Главное было создать впечатление, что за моей спиной стоит некая организация — не слишком авторитетная, но достаточно настырная и любопытная. Вдобавок это хорошо оправдывало мое собственное любопытство.

Появление в Приозерске журналистки Ольги Шварц не произвело никакого волнения. Я спокойно зарегистрировалась в гостинице с не слишком оригинальным названием «Приозерская» и, расположившись в одноместном номере с видом на главный городской проспект, принялась думать, что делать дальше.

В Приозерск меня привело действительно профессиональное любопытство. Но предшествовал ему как всегда приказ моего шефа — генерала Сурова, профессиональный псевдоним — Гром. Он руководит нашим Особым отделом по борьбе с организованной преступностью и терроризмом. Отдел этот — достаточно самостоятельное и весьма засекреченное подразделение, ни в каких справочниках и телефонных книгах нет и следа его присутствия. Сколько сотрудников в отделе, знает, наверное, только сам Гром. Юлия Сергеевна Максимова — а это мое настоящее имя — числится в отделе под псевдонимом Багира. Задания, которые мне приходится выполнять, довольно деликатны, и действовать мне приходится большей частью в одиночку. Впрочем, при необходимости я всегда могу рассчитывать на поддержку любого ведомства — в этом отношении у нашего отдела весьма широкие полномочия. Впрочем, этими полномочиями Гром старается не злоупотреблять, требуя, чтобы его агенты выкручивались до последней возможности сами. В наше сложное время эта традиция имеет особенное значение, потому что коррупция проникла во все слои и структуры общества, и зачастую действительно приходится, что и спокойнее, рассчитывать только на свои силы.

В Приозерске был, кажется, именно такой случай. Внимание этот захолустный городок привлек около года назад, когда появились подозрения, что в смысле криминальной обстановки здесь не все ладно. В округе участились случаи нападения на водителей-дальнобойщиков с неизменно смертельным исходом. Местная милиция топталась на месте. В самом городе положение дел тоже настораживало — в связи с приближающимися перевыборами мэра в местной печати появились намеки на связи нынешнего главы с криминальными структурами.

Последней каплей стала публикация в местных газетах сообщения о странной гибели следователя горпрокуратуры, который вел дело о разбойном нападении на очередного дальнобойщика, произошедшем совсем недавно — в начале декабря.

Направляя меня в Приозерск, Гром напутствовал:

— Речь идет не только о том, чтобы выявить преступную группировку. Сейчас важен начавшийся процесс выдавливания из властных кресел пробравшихся туда лиц с криминальным прошлым и связями. Судя по тому, как развиваются события в Приозерске, я склонен подозревать, что местные власти относятся именно к этой категории. Путь наверх не усыпан розами, но, когда там появляются люди, замаранные кровью, это уже чересчур… Ты должна с этим вплотную разобраться! Если обнаружишь какую-то ниточку, связывающую последние события с местной верхушкой, мы ею займемся. Момент там сейчас достаточно напряженный — предвыборная кампания, и ты должна спровоцировать взрыв. Смотри только, чтобы этим взрывом тебя не зацепило!

И вот я в Приозерске. С первого взгляда он никак не производил впечатления места, где царят произвол и беззаконие. Никто не стрелял на улицах, и даже пьяные попадались на удивление редко. О предвыборной горячке напоминали только расклеенные повсюду плакаты с физиономиями кандидатов. Преобладали два варианта: «Гудков — наш мэр! Поддержите действующего мэра!» и «Караваев — это человек, который вам нужен!» Остальные листовки были не в пример мельче и бледнее. Видимо, господа Гудков и Караваев были основными конкурентами.

Однако позиция последнего, если верить местным газетам, теперь основательно пошатнулась. Не исключено, что его вообще могли снять с предвыборной гонки. Ведь под забором загородного особняка именно Караваева два дня назад был обнаружен труп следователя горпрокуратуры (его фамилию газеты скрывали под инициалом А.) с признаками насильственной смерти. Я внимательно проштудировала семь вариантов этого сообщения. Во всех семи авторы сетовали на отсутствие полной информации, но тем не менее пятеро решительно утверждали, что следователь погиб от поражения электричеством, и недвусмысленно намекали на ток, пропущенный по венчающей караваевский забор проволоке. При этом в шести заметках весьма туманно говорилось о том, что привело погибшего к роковому забору, и лишь одна газета прямо заявила, что следователь А. вел дело о разбойном нападении на Южном шоссе и что в его смерти гораздо больше загадок, чем это может показаться на первый взгляд.

Поскольку автор заметки, подписавшийся фамилией И. Гончий, показался мне чуть осведомленнее остальных, я решила познакомиться с этим в первую очередь. Он теперь был моим «собратом по перу».

Тем более что его печатная информация — двухдневной давности, поскольку в выходные и в понедельник газета «Ваша неделя», где работал И. Гончий, не выходила.

Но сначала мне нужно было провернуть одно небольшое, но важное дело. В моем положении совершенно необходимо иметь запасную берлогу. Об этом позаботился отдел: еще неделю назад в Приозерске для меня сняли однокомнатную квартиру в тихом районе, и ключи от нее уже лежали в моей сумочке.

Предстояло перевезти туда мой «джентльменский набор», составлявший половину багажа: оборудование, которое могло понадобиться в работе, — прибор ночного видения, подслушивающая аппаратура и кое-что еще. Оружие тоже имелось. Оставлять все это в гостинице, которая являлась официальным местом моего пребывания, было немыслимо.

Захватив с собой чемоданчик с секретным замком, я покинула гостиницу, поймала на улице такси и попросила отвезти меня на улицу Чижевского. Пока меня никто здесь не знал, я могла чувствовать себя достаточно свободно. Однако номер дома я называть не стала и попросила таксиста высадить меня на первом перекрестке. Дальше я передвигалась пешком, но не очень долго, потому что нужный мне дом под номером семнадцать находился совсем рядом.

Квартира, которую для меня сняли, располагалась весьма удачно — на первом этаже и была единственной жилой — остальную площадь занимало какое-то статистическое бюро. Внутри она была обставлена просто и безлико, окна задернуты полупрозрачными шторами. Толстый слой пыли повсюду и отсутствие какой-либо индивидуальности в интерьере наводили на мысль о том, что здесь уже давно никто не жил. Однако входная дверь была сделана на редкость прочно и оборудована далеко не самым простым замком.

Шкафы в комнате и на кухне были пусты. Единственное зеркало в ванной также покрывал тонкий слой пыли. Не стирая ее, я всмотрелась в свое туманное отражение — черные волосы, разбросанные по плечам, кожаное полупальто с поясом, подчеркивающим талию, джинсы, заправленные в сапоги. Пожалуй, вид у меня достаточно богемный, сойду за свою среди провинциальных газетчиков.

Не тревожа содержимое чемодана, я спрятала его под ванной и отправилась на поиски И. Гончего. Судя по адресу, напечатанному в газете, редакция «Вашей недели» располагалась на улице Победы, в доме 12. Поехав туда на автобусе, я вошла в редакцию в десять часов утра.

По первому впечатлению «Ваша неделя» относилась не к самым процветающим изданиям. Редакция занимала полуподвал угрюмого пятиэтажного здания из темного камня, и пахло там пластмассой и подгоревшим кофе.

Я заглянула в дверь с табличкой «Корреспонденты» и увидела одинокого молодого человека с бледными глазами, который что-то яростно строчил на электрической пишущей машинке.

— Мне нужен Гончий, — сообщила я.

Молодой человек поднял на меня бесцветные глаза и, абсолютно проигнорировав мое женское очарование, буркнул:

— Нету его!

— А где его можно найти, не подскажете? — терпеливо спросила я, демонстрируя повадки бывалого газетчика.

Мой собеседник обрушил на машинку град, казалось бы, беспорядочных ударов, словно не слышал моего вопроса, но потом вдруг остановился, болезненно наморщил лоб и изрек:

— Он у редактора — третья дверь направо.

Я не стала рассыпаться в благодарностях и отправилась дальше по узкому коридору. Половицы даже под моими легкими ногами угрожающе скрипели и прогибались. Да-а, помещению явно не помешал бы ремонт.

На третьей двери справа висела табличка: «Главный редактор Подколдин Ник. Евг.». Я уже собиралась постучаться, но меня привлекли громкие мужские голоса, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери.

— А я тебе говорю, обстоятельства складываются не в нашу пользу, и надо переждать!

— А я тебе говорю, что в этих обстоятельствах остается одно — переть вперед как танк! Только так мы можем заставить их с собой считаться! Если они только почуют, что мы напуганы…

— А я, если хочешь знать, уже напуган! Завтра на нас подадут иск о клевете и пустят по миру! Где у тебя доказательства?

— Ничего, рано или поздно эти доказательства все равно появятся… И кто тогда будет кусать локти?

— Когда они еще появятся! А завтра в типографию спустят распоряжение не брать в работу очередной номер…

— Напечатаем в соседнем районе!

— Тебе легко рассуждать!

Вслед за этим наступила тягостная пауза, и я сочла момент подходящим для того, чтобы вмешаться. На мой стук прозвучал ответ «Войдите», исполненный нестройным дуэтом.

Я вошла и увидела двух мужчин, сидящих по обе стороны письменного стола. В одном, облаченном в сиреневый двубортный костюм, я сразу признала главного редактора. У него было крупное волевое лицо с высокими залысинами и очки в роговой оправе. Второй, который, вывернув шею, чтобы получше рассмотреть меня, сидел спиной к двери, показался мне невзрачным и каким-то замызганным. Хотя… Его маленькие циничные глаза, обежав меня с головы до ног, выразили неприкрытое восхищение, и за это можно было простить неглаженые брюки, неопрятный, бурого цвета свитер и не особенно тщательно причесанные волосы. Женщин в наше время не слишком балуют подобными взглядами. На первое место у мужчин вышло дело, и необязательно это дело с большой буквы.

Как бы в подтверждение данной мысли хозяин кабинета устремил на меня взгляд, в котором было что угодно, кроме чисто мужского интереса, и настороженно спросил:

— Что вам угодно?

— Мне хотелось бы увидеть господина Гончего, — сказала я.

— Вот он, ваш господин! — с иронией и некоторым облегчением ответил редактор, кивая в сторону своего собеседника, и безапелляционно добавил: — Все, ступай-ступай! Разговор закончен! У тебя посетитель, вот им и занимайся.

Неопрятный Гончий повернулся к нему передом, а ко мне спиной и медленно поднялся.

— Я не считаю разговор законченным! — предупредил он. — В случае чего где тебя искать?

— Сейчас я поеду прямо к Караваеву, — неохотно ответил редактор. — Переговорю с ним лично, а до этого…

— Я от тебя не отстану, — пообещал Гончий и с любезной улыбкой обернулся ко мне. — Пойдемте, найдем местечко, где мы сможем поговорить! Я к вашим услугам.

Мы вышли в коридор. Гончий остановился на секунду, словно раздумывая, куда направить стопы.

— Мне хотелось бы для начала побеседовать с вами с глазу на глаз, — сказала я. — Может быть, пойдем куда-нибудь, господин Гончий? Я, кстати, еще не завтракала…

Он повернул ко мне круглое помятое лицо и ухмыльнулся. Припухшие глаза и красноватые прожилки на щеках свидетельствовали о несомненном пристрастии к горячительным напиткам.

— Вообще-то моя фамилия Борзой, — сообщил журналист. — Гончий — это псевдоним. А еще Прыткий. Но вы можете звать меня просто Дима.

На вид ему было лет сорок пять, и для Димы он, пожалуй, староват. Но, учитывая фамильярные манеры газетной братии и, прямо скажем, небольшой рост Борзого — он сантиметра на два ниже меня, — я решила согласиться на Диму.

— Тогда зовите меня просто Ольгой, — сказала я, протягивая ему руку. — Ольга Шварц из Москвы. Я работаю в «Новой криминальной газете».

Борзой выпучил глаза и аккуратно пожал мою ладонь.

— Коллега, значит! — удивленно воскликнул он. — Это дело надо отметить! А ко мне по какому вопросу?

— Давайте сначала уединимся, — предложила я.

— Согласен! — сказал Борзой с энтузиазмом. — В двух кварталах отсюда есть кафешка под названием «Блеск». Сущность, может быть, соответствует названию не в полной мере, но там собираются приличные люди. Вы пешком? Тогда прошу в мой лимузин.

Лимузином оказался основательно потрепанный «Запорожец» с сиденьями, обтянутыми каким-то невероятным ситцем в розовых цветочках. Чихая и кашляя, это чудо техники одолело требуемое расстояние, и вскоре мы с Борзым оказались в заведении, которое облюбовали «приличные люди». В связи с ранним часом приличных людей было совсем немного — в дальнем углу четверо молодых людей, похожих на студентов, пили пиво, а за столиком у окна какой-то строгий господин в очках завтракал яичницей с ветчиной. Блеску тут явно недоставало, зато отчетливо пахло табачным дымом — видимо, кондиционер был неисправен.

Борзой держался уверенно и по-свойски здоровался с официантами. Официанты в белых рубашках с галстуком бабочкой — почему-то все как один кудрявые — отвечали ему, как мне показалось, без особого энтузиазма.

— Вам здесь нравится? — спросил Борзой, как только мы уселись за столик. — Конечно, после Москвы… Но я считаю, что главное — это общение, не так ли?

Один из кудрявых выжидательно остановился возле нас, и Борзой небрежно сказал ему:

— Даме, пожалуйста, завтрак, кофе… а мне — пива! Пару бутылочек! Лучше чешского.

— Расплачиваться как будем? — неожиданно спросил официант.

Борзой залез в задний карман и вытащил потертый бумажник. Заглянув в него, он загрустил. Предупреждая неловкую сцену, я уверенно сказала:

— Не волнуйтесь, я заплачу! Только, будьте добры, принесите завтрак на двоих и граммов триста коньяка… Какой у вас есть?

— Есть «Мартель», есть армянский — три звездочки… — оживляясь, заговорил официант.

— Значит, армянский, — заключила я.

— Вы настоящая фея! — горячо заявил Борзой, когда мы опять остались наедине. — Я у вас в долгу!

— Ловлю на слове! — сказала я. — Расплатитесь информацией…

Борзой посмотрел на меня с интересом.

— Столица нуждается в информации? — удивился он. — Кстати, как называется ваша газета — я что-то запамятовал…

— «Новая криминальная», — быстро ответила я. — Это совсем новое издание. Мы хотим воспользоваться вашим материалом… — Я извлекла из сумочки и положила на стол последний номер «Вашей недели».

Борзой бросил на меня взгляд исподлобья и чересчур равнодушным тоном заявил, что ему любопытно посмотреть мое удостоверение. Я предоставила ему такую возможность. Уж что-что, а удостоверение у меня — что надо!

Пока Борзой разглядывал красную с золотистым тиснением книжечку, принесли заказ. Я сразу же расплатилась и предложила моему спутнику не стесняться.

— Стесняться я не буду, — заверил он меня, наполняя свой фужер коньяком. — Только напрасно вы заказали второй завтрак. Я, признаться, после вчерашнего… Извините! — Он запрокинул голову и влил себе в глотку добрую порцию жгучего напитка.

Чтобы не смущать его, я занялась завтраком, которым оказалась все та же яичница с ветчиной. Видимо, это было дежурное блюдо приличных людей в Приозерске.

— А вы не выпьете капельку? — застенчиво спросил Борзой.

— Нет, не буду, — ответила я. — Никогда не пью с утра, даже после вчерашнего…

— Понимаю, — хитро ухмыльнулся Борзой. — Хотите подпоить меня, чтобы развязать язык? А что — я готов! Только учтите, материал, который вас интересует, — гремучая смесь. Если рванет — моя голова точно с плеч долой!

— Простите, — сказала я как бы между прочим. — Нечаянно подслушала часть вашего разговора с редактором… Не вы ли отстаивали позицию «прущего вперед танка»? Мне показалось, что вы достаточно решительный человек. И потом, если ваш материал появится в столичной газете, это будет для вас лучшей страховкой, так мне кажется…

Борзой махнул вторую порцию коньяка и задумчиво посмотрел в окно на унылую зимнюю слякоть. Наблюдая за его смешной, какой-то взъерошенной фигурой, я подумала, что, скорее всего, семьи у Димы нет. В противном случае он отказался бы, не раздумывая. Впрочем, возможно, ему было наплевать на семью.

— Наверное, вы правы, — сказал он наконец. — А если ваш редактор передумает? У меня ведь нет веских доказательств…

— Давайте поищем их вместе! — предложила я и добавила небрежно: — А насчет редактора не беспокойтесь. Редактор — мой муж. Если я обещаю, что материал появится в газете, только космический катаклизм может этому помешать!

— Так вы замужем? — только и сказал Борзой, причем, как мне показалось, с некоторым разочарованием. — Это меняет дело. Я имею в виду, что замужние женщины вызывают у меня большее доверие…

— Весьма польщена оказанным мне доверием, — сказала я. — Так вы решились?

— Э-э, где наша не пропадала! — махнул рукой Дима. — Вы, наверное, заметили, что в нашем городе царит предвыборная лихорадка? Кандидатов на пост мэра восемь, но всерьез можно говорить о троих. Сам мэр Гудков — личность, на мой вкус, крайне несимпатичная. Отставник Столбов, пожалуй, наиболее достойный кандидат, только, кроме некоторого энтузиазма масс, за ним ничего нет… И наконец, Караваев — известный предприниматель. Между нами, хлюст еще тот, но он негласно финансирует нашу газету. Поэтому, сами понимаете, о нем, как о мертвом…

— И все-таки именно возле дома Караваева был обнаружен труп следователя! — напомнила я. — Он что, действительно был убит электротоком?

— Судя по всему, да, — ответил Борзой. — В нашем УВД есть теперь человек, отвечающий за связи с общественностью — нечто вроде пресс-службы, — так вот он намекал, будто следователь Аникин погиб при попытке проникнуть на территорию караваевского дома. Что, мол, было связано с его расследованием… У Караваева поверх забора действительно протянуты электрические провода. Сейчас он вместе с семьей чаще живет в городской квартире, а загородный особняк практически пустует — вот он и подстраховывается… — Борзой достал из кармана измятую пачку сигарет «Новость» и спросил у меня разрешения закурить.

Я разрешила — с завтраком было покончено, а кофе оказался отвратительным. Борзой раскурил сигарету, в движениях его появилась блаженная неторопливость.

— От кого подстраховывается? — спросила я. — От следователя?

— От грабителей, — усмехнулся Борзой. — В общем, это незаконно. Для Гудкова это подарок судьбы. Я слышал, что в прокуратуре на Караваева завели дело по обвинению в неосторожном убийстве и подали запрос в избирком о снятии его кандидатуры. Пока это неофициальные сведения, но, помяните мое слово, так оно и будет!

— Именно по этому поводу вы спорили с редактором?

— Вы удивительно прозорливы, моя очаровательная фея! — с пьяной галантностью ответил Борзой. — Если мы упустим время и не посеем в душах горожан справедливого сомнения, — песенка Караваева на этих выборах спета! Потом, конечно, все объяснится, но будет поздно…

— А вы уверены, что объяснится? — поинтересовалась я.

Борзой фыркнул:

— Аникин занимался разбойным нападением на «КамАЗ»! Что ему было делать в загородном доме Караваева? Дом стоит на юру, открыт со всех сторон, внутри никаких подвалов, никаких складских помещений. Ток, пропущенный над забором, с напряжением в сто двадцать вольт. Но самое главное не в этом…

Борзой с весьма интригующим видом посмотрел на меня.

— А в чем главное? — спросила я.

Журналист оглянулся, наклонился ко мне и зловещим шепотом сообщил:

— Аникина нашли утром в субботу. Подразумевается, что до караваевского дома он добирался своим ходом. Но дело в том, что еще утром в пятницу Аникин уехал из дома на милицейском «УАЗе». И совсем в противоположном направлении, заметьте! — Он откинулся на спинку стула и торжествующе посмотрел на меня.

— Откуда у вас такие сведения?

— А я за ним следил, — сказал Борзой. — Я еще накануне случайно узнал, что он договорился насчет машины с заместителем начальника оперативной части. Я сразу понял, что наклевывается что-то новенькое! Только мой «Запорожец» сдох в самый неподходящий момент, и мне пришлось прекратить погоню. А они ехали в сторону Южного шоссе…

— Кто они? — уточнила я.

— Аникин и водитель. Вот кто за рулем сидел — я не рассмотрел. Вообще на этой машине Матвеев ездит, я его знаю. Можно будет с ним поговорить, только осторожно, издалека… Он до этого дела, — Борзой щелкнул по горлу, — большой охотник!

— Вы надеетесь разговорить его? — усомнилась я. — А захочет ли он с вами говорить, Дима?

Борзой самодовольно усмехнулся.

— Захочет! — заявил он. — Он же мне каким-то дальним родственником доводится. Не откажется же он с родственником выпить… Вообще, — вдруг задушевно сказал он, — для вас я сущий клад! Ведь я, считай, в городе всех знаю, и меня все знают. Я к любому ключик найду…

— Да? — скептически сказала я. — Может быть, вы и врача знаете, который проводил вскрытие? Может быть, жену Аникина? У него, кстати, есть жена?

— Жена есть, — немного смущенно отозвался Борзой. — Галиной звать. Я ее как раз не очень знаю. Они не местные, Аникины… А сегодня она должна быть на похоронах. Хоронят Леху… Спешат похоронить!

— Может быть, съездим на кладбище? — предложила я. — А потом вы мне дом Караваева покажете…

Борзой задумался. Потом он с сожалением посмотрел на опустевший графинчик и сказал:

— Можно. Только вы примите к сведению, Оленька, что я нуждаюсь теперь в финансовой подпитке… Была надежда, но Николай, гад, зарубил материал!

— Никаких проблем! — заявила я. — Оплачиваю любые издержки. В разумных пределах, конечно.

— Тогда едем! — радостно воскликнул Борзой. — Свожу вас куда нужно, а вечерком, если вы меня профинансируете, с Матвеевым потолкую. Согласны? Ну тогда едем!

— Наверное, есть смысл мне сесть за руль? — сказала я, когда мы вышли из кафе. — Штрафы за вождение в нетрезвом виде мне не хотелось бы оплачивать…

Борзой с недоумением посмотрел на меня.

— А кто в нетрезвом? — удивился он. — Мне знаете сколько нужно, чтобы в нетрезвого дойти? Ерунда, поведу сам! Вы с моей колымагой не справитесь! А насчет штрафов не беспокойтесь — меня здесь каждая собака знает!

Глава 3

Здание городской администрации Приозерска было выстроено еще во времена застоя, и с тех пор в нем многое изменилось. Фасад оставался по-прежнему солидным и строгим — без излишеств. Только алое полотнище над фронтоном сменилось трехцветным стягом. Зато внутри помещения преобразились коренным образом — в кабинетах был сделан евроремонт, скучная старая мебель заменена лучшими образцами из Италии и Финляндии, коридоры приобрели мраморную отделку и были устланы ковровыми дорожками цвета неугасимого пламени, всюду царствовала новейшая оргтехника. На входе дежурила вежливая, но бдительная охрана, которая старательно следила за тем, чтобы на дорожки не ступила нога случайного посетителя.

Этим великолепием резиденция городской власти была обязана неутомимому и энергичному Владимиру Степановичу Гудкову, действующему мэру. Звезда Гудкова взошла лет десять назад, в период всеобщей приватизации. В ту пору он работал заместителем директора местного ликеро-водочного завода. Вместе со своим начальником и близким другом Старицким они превратили государственный заводик в акционерное общество и довольно успешно занялись бизнесом. Чужое благополучие всегда вызывает кривотолки, и через некоторое время по городу поползли слухи о конфликтах, которые возникали между бывшим директором и его замом. Молва приписывала Гудкову даже связь с женой компаньона — Любовью Старицкой. Насколько обоснованны эти слухи, теперь сказать было трудно, но около пяти лет назад Приозерск всколыхнула сенсационная новость — Старицкий бесследно пропал, выехав по делам в Москву. Ни его тела, ни машины так и не обнаружили. В связи с этим за спиной Гудкова поползли самые зловещие предположения. Однако он не побоялся выступить публично и отмести от себя все подозрения. Более того, все руководство предприятием он передал в руки жене исчезнувшего друга. А сам, словно в пику злым языкам, смело ринулся в пучины политической борьбы, углядев на этом поприще более широкие и заманчивые перспективы. Используя свои связи, он включился в борьбу за кресло городского головы и сумел победить с первого раза.

Правда, без кривотолков не обошлось и здесь — шла речь о подкупе, о незарегистрированных финансах, даже о нападении на некоторых граждан. Но все слухи не получили официального подтверждения, а Гудков занял высокий пост, чем посрамил своих недоброжелателей.

Дело о пропаже гражданина Старицкого пылилось в архиве, а новый мэр процветал, умело окружая себя нужными людьми, и не скупился на обещания о скором всеобщем благосостоянии. Обещания он давал талантливо, старательно культивировал в народе представление о себе как о простом, грубоватом, но свойском мужике, и всерьез рассчитывал на второй срок. Помешать ему мог только Караваев, который занимался оптовой торговлей, обладал определенной финансовой независимостью и тоже задумывался о перспективах, которые открывает власть.

Однако, кажется, Караваеву крупно не повезло. С минувшей субботы его предвыборный штаб стоял на ушах. Произошло то, чего никто не ожидал. Чрезмерная забота о личной собственности могла обернуться теперь для Караваева крупными неприятностями.

Гудкову уже было известно, что прокуратура возбудила дело о непредумышленном убийстве, а территориальная избирательная комиссия после некоторых раздумий приняла решение о снятии кандидатуры Караваева. Теперь Гудков ждал ответного хода со стороны конкурента.

И когда секретарша доложила, что делегация от Караваева просится на прием, он нисколько не удивился.

— Впусти! — лаконично распорядился он.

Секретарша вышла из кабинета, а Гудков одернул белоснежные манжеты и постарался придать своему грубоватому, с крупными чертами лицу выражение внимания и сочувствия. Он всегда помнил о своей не слишком привлекательной внешности и старался компенсировать этот недостаток тщательно подобранными костюмами и галстуками. Внешне он выглядел вполне по-европейски. Впрочем, среди местного электората европейский лоск не пользовался особой популярностью, и об этом Владимир Степанович тоже всегда помнил.

Делегация, состоявшая из трех человек, вошла в кабинет. Гудков знал всех троих. Темин, высокий, угловатый брюнет с сердитым лицом, с золотой цепочкой на жилистой шее, был заместителем Караваева по бизнесу. Сопровождали его другие представители Караваева — лысоватый, с хитрыми глазами резонер Волков и очень серьезный, по-интеллигентному выглядящий редактор Подколдин. Как показалось Гудкову, этот последний чувствовал себя наименее уверенно — в глазах его за массивными очками металось беспокойство. Впрочем, возможно, он просто готовился к резкому разговору.

Гудков не хотел преждевременно обострять отношения. Сделав плавный жест рукой, он любезно предложил гостям садиться.

Все трое уселись в ряд, плечом к плечу, как бы подчеркивая свое единство и монолитность. Гудков внимательно оглядел их натянутые лица и нажал на кнопку переговорного устройства.

— Мария Ивановна, — внушительно произнес он. — В ближайшие полчаса меня ни для кого нет! — после этого он приглашающе кивнул и проговорил деловито. — Что привело вас ко мне, господа? Или, если кому-то больше нравится, товарищи…

— Нас привели чрезвычайные обстоятельства! — хрипло выкрикнул Темин, голос его напоминал воронье карканье. — Кое-кому хочется превратить выборы в фарс! Мы заявляем решительный протест!

Гудков внимательно уставился на взволнованного гостя, стараясь не выказывать при этом никаких чувств.

— Кое-кому? — переспросил он ровным голосом. — Давайте не будем говорить загадками. Коль скоро протест вы заявляете мне, то и обвинения в срыве выборов мне остается принять на свой счет, не так ли?

Темин ответил ему злым взглядом и открыл рот, желая что-то сказать, но хитрый Волков опередил его.

— Владимир Степанович! Господа! — разочарованным голосом воскликнул он. — Не будем брать друг друга за грудки! Мы же цивилизованные люди! Пришли мы разобраться в сложившейся ситуации…

— Вот как? — сказал Гудков, скрещивая пальцы над столом. — Что вы имеете в виду под сложившейся ситуацией?

Темин резко махнул рукой и прокаркал:

— Вы отлично знаете, что мы имеем в виду! На каком основании Караваев вычеркнут из списка кандидатов?

Гудков бессильно развел руками.

— Господа! Это вопрос не ко мне. Решение принимала избирательная комиссия…

— Владимир Степанович! Мы, разумеется, обращались в избирком с запросом… как и в прокуратуру, кстати… — вмешался в разговор Волков.

— Ну и? — заинтересованно произнес Гудков.

— Результат отрицательный, — скорбно ответил Волков. — Поэтому мы сочли уместным воззвать к вашему авторитету. — Он значительно понизил голос и объяснил: — Полагаю, вам самому выгоднее победить в открытой борьбе. Подобное устранение вашего основного конкурента неизбежно вызовет различные толки…

— Не понимаю, почему я должен опасаться каких-то толков, — сухо сказал Гудков. — Я не имею ни малейшего отношения к отстранению Караваева…

— А кто имеет к этому отношение? Пушкин? — раздраженно заметил Темин. — Не держите нас за лохов, Гудков!

Мэр немного помолчал, а потом сказал веско, размеренным голосом:

— Давайте все-таки оставаться в рамках! Иначе разговор теряет всякий смысл. Ваше заявление можно рассматривать как шантаж, хотя, откровенно говоря, предмет шантажа мне не вполне ясен. Повторяю, я не имею ни малейшего отношения к отстранению господина Караваева от предвыборной борьбы. Я сам сожалею о случившемся и от души сочувствую Сергею Ильичу. Но нельзя забывать и о том, что он сам, по сути дела, вырыл себе эту яму. Времена сейчас, конечно, не самые лучшие, и мы все беспокоимся о безопасности своих жилищ и семей. Но Сергей Ильич в данном случае переусердствовал. И вот результат — погиб невинный человек! Кто-то должен за это ответить, не так ли?

— Интересно, какого… этот человек полез через чужой забор? — вспылил Темин.

Гудков предостерегающе поднял палец.

— Не забывайте, что это был не просто человек, а следователь! — строго сказал он. — Наверное, у него имелись какие-то основания…

— Только ордера на обыск не имелось! — ядовито откликнулся Темин.

— Это другой вопрос, — вздохнул Гудков. — Тем не менее вины это с Караваева не снимает. Что же вы предлагаете — оставить все без внимания? А завтра Сергей Ильич вокруг своих владений минное поле соорудит?

— Владимир Степанович! — умоляющим голосом проговорил Волков. — Не поймите нас превратно! Я сам расцениваю нововведения Сергея Ильича как… гм… неуместные… Но речь ведь не о том! Как говорится, мухи отдельно, котлеты отдельно… Насколько мне известно, никто еще не доказал, что причиной смерти стало именно поражение током. А если здесь какая-то чудовищная ошибка? Мы должны учитывать подобную возможность, по — этому и обращаемся к вам, чтобы вы употребили весь свой авторитет и влияние, чтобы не допустить такой ошибки.

— Ну-у, — покрутил головой Гудков, — не знаю, что я могу сделать. Ошибка это или нет, разберутся компетентные органы. Я не уполномочен вмешиваться в их деятельность.

— Но вы могли бы сказать веское слово в избиркоме, — со льстивой улыбкой проговорил Волков.

Мэр насмешливым жестом поднял вверх руки.

— Увольте! Увольте, господа! — воскликнул он. — Вмешиваться в деятельность избирательной кампании!.. Да меня самого надо будет гнать тогда в три шеи! — Он с улыбкой посмотрел на собравшихся, хотя глаза его оставались по-прежнему холодными.

Члены делегации сумрачно переглянулись. Волков кашлянул и неожиданно официальным тоном поинтересовался:

— То есть следует понимать, что вы решительно отказываетесь пойти нам навстречу?

— Рад бы, но не могу! — сожалеюще откликнулся Гудков. — Хотя обещаю вам взять это дело под личный контроль. Будем вместе разруливать эту непростую ситуацию. В конце концов, у нас общие интересы — интересы нашего родного города, не так ли? — он обвел серьезным взглядом лица своих посетителей.

— Ну, ваши интересы нам известны! — неприязненно буркнул Темин.

— Интересы наши, возможно, и сходные, но диаметрально направленные, Владимир Степанович! — категорически заявил Волков. — Все это отлично понимают. Мы надеялись найти некоторые точки взаимопонимания, но, поскольку это не удалось, мы оставляем за собой право продолжать борьбу всеми доступными нам способами… — Он выразительно посмотрел на помалкивающего до сих пор Подколдина.

Тот встрепенулся, поправил на носу очки и, волнуясь, сказал:

— Разумеется, мы оставляем за собой право на собственную точку зрения, которую будем озвучивать через газету, чтобы у наших читателей была возможность получать более объективную информацию. — Он быстро взглянул на мэра и решительно добавил: — Остальные издания в нашем городе грешат известной односторонностью в освещении событий…

Гудков пожал плечами и ответил брюзгливо:

— Я всегда приветствовал гласность и разумную критику тоже. Но хотелось бы все-таки предостеречь вас от… инсинуаций. В пылу борьбы нетрудно скатиться на голословные заявления, Николай Евгеньевич! Проигнорировав эту истину, вы можете оказать своему кандидату медвежью услугу.

— А вы не боитесь, что вам самому оказали медвежью услугу, дорогой господин мэр? — с сарказмом в голосе произнес Темин. — Цыплят по осени считают…

— О какой услуге идет речь? — холодно осведомился Гудков.

— Все о той же! — зло сказал Темин. — О которой мы тут битый час базарим…

— Вы отдаете себе отчет, господин Темин! — с угрозой в голосе воскликнул Гудков. — Вы вообще понимаете, что вы говорите? Или от огорчения у вас помутился разум? Пожалуй, только это может оправдать ту ахинею, которую вы несете. Никогда не поверю, что вас на это уполномочил Караваев! Для этого он слишком умен…

— Да я вообще не хочу ни о чем разговаривать! — взорвался Темин. — Я сразу сказал, что это пустая трата времени…

— Пожалуй, на этом закончим! — повысив голос, сказал Волков и поднялся. — Нам пора, господа. Всего хорошего, Владимир Степанович! Все-таки не будем терять надежды, что вы займете более конструктивную позицию.

— Хотелось бы и мне надеяться на вашу добрую волю! — буркнул Гудков, взглядывая исподлобья на своего оппонента.

Темин с Подколдиным также поднялись. Не глядя на хозяина кабинета, они потянулись к выходу. Только Волков, не теряя присутствия духа, довольно корректно раскланялся и только тогда присоединился к своим спутникам.

Гудков дождался, когда за ними закроется дверь, и сразу как-то весь обмяк и осел в кресле. С минуту он пустыми глазами неотрывно смотрел в стену, а потом наугад нащупал телефонную трубку.

Номер, который он набрал, откликнулся не сразу. Мэр, морщась, выслушивал длинные гудки. Наконец в трубке щелкнуло, и густой голос снисходительно объявил: «Балчугин слушает!»

— Ты не занят? — мрачно спросил Гудков. — Вот и отлично. Бросай все — и через полчаса на нашем месте. Нужно поговорить!

Глава 4

Не знаю, удалось бы мне справиться с колымагой Борзого или нет, но у него самого сегодня это получалось не очень хорошо. По пути на кладбище мы дважды останавливались, и, театрально кляня судьбу, Дима шел ковыряться в моторе. В результате мы успели к самому концу печальной церемонии. У ворот кладбища скопилось множество машин. Где-то слышалась траурная музыка. Ветер трепал верхушки голых деревьев, и они скорбно раскачивались, словно в такт похоронному маршу.

Сторож кладбища объяснил нам, где искать могилу следователя Аникина, и мы с Борзым отправились на поиски между безмолвных крестов и надгробий. Свист ветра, мутное небо, холод могильных камней невольно настраивали на философский лад, и в голову лезли мысли о бренности всего земного и тщете всяких усилий.

Не знаю, испытывал ли те же чувства Борзой, но внешне он этого никак не проявлял. Уверенно шагая по кладбищенским дорожкам, он с любопытством вертел по сторонам головой. Наконец он воскликнул вполголоса: «А вот и они!»

Я увидела небольшую группу людей, собравшихся вокруг свежей могилы. Она уже была забросана землей и окружена оградой из железных прутьев. Трое мужчин устанавливали теперь на могиле крест, также сваренный из металла.

Всего мужчин здесь было человек десять, не считая чумазых могильщиков с лопатами в руках. Судя по манерам и внешнему виду, можно было предположить, что все они — коллеги Аникина по работе. Единственная среди них женщина — в неказистом зимнем пальтеце с меховым воротником, в черной меховой же шапке, надвинутой на самые брови, — потерянно стояла внутри ограды и пустыми глазами смотрела на венки, устилавшие могильный холмик. Ее лицо было бледно и некрасиво, под глазами залегли синеватые тени.

Мы с Борзым остановились метрах в пятнадцати от компании, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Лучше всего пойти прямо на поминки, — авторитетно заявил Борзой. — Самый надежный вариант! Что-то да разнюхаем…

— Неудобно, нас туда никто не приглашал… — заметила я.

— Нам, газетчикам, неудобно только на потолке спать! — возразил Борзой. — Если хотите раздобыть информацию, забудьте о деликатности. И потом, что плохого, если мы помянем раба божьего Алексея? В этом нет ничего предосудительного.

Между тем скорбный обряд, кажется, заканчивался. Мужчины медленно отходили от ограды, неловко переглядываясь и почти не разговаривая между собой. Женщина продолжила стоять возле свежего могильного холмика, одинокая и убитая горем.

Человек в черном кожаном пальто, с непокрытой головой, осторожно взяв женщину за плечи, что — то негромко втолковывал ей, наклонив хищное кривоносое лицо и стараясь заглянуть в глаза.

— Старший следователь Горохов, — объяснил мне Борзой. — Здесь вообще все из прокуратуры. Наверное, они и похороны организовали… У самих-то Аникиных в доме шаром покати, а похороны сейчас, сами знаете, в копеечку обходятся…

Неожиданно вдова вырвалась из деликатных объятий Горохова и, резко развернувшись, пошла прочь по дорожке, двигаясь как сомнамбула. Мужчины поспешно расступились перед ней — она шла так, словно не видела никого вокруг, а с губ ее срывались бессвязные, отчаянные слова:

— Ненавижу! Всех вас ненавижу! Пропади вы все пропадом! Не хочу никого видеть! Оставьте меня в покое!

— Кажется, поминки накрылись, — разочарованно пробормотал мне на ухо Борзой. — Обидно…

Следователь Горохов смущенно почесал орлиный нос и крикнул женщине вдогонку:

— Подожди, Галина, не валяй дурака! Куда же ты? Подожди, мы хоть подбросим тебя до дома… — Он сорвался с места и бросился догонять Аникину, сердито бросив на ходу сослуживцам: — Да задержите же ее!

Галина, не оглядываясь, прошла мимо нас, ступая так, словно каждый шаг давался ей с огромным трудом. Я заметила, что сапоги на ней тоже старые — на сгибах кожа вытерлась до белизны.

Ее вприпрыжку догоняли двое мужчин. Остальные, вытянувшись цепочкой, торопливо шли следом. Когда основная группа поравнялась с нами, Борзой негромко кого-то окликнул. Тот, поколебавшись, отделился от толпы и подошел к нам. Это был мужчина высокого роста, с толстыми губами и крупным пористым носом. На нем была замшевая куртка и норковая шапка. С любопытством скользнув по мне взглядом, он небрежно протянул руку Борзому и спросил:

— Ты чего тут?

— Привет, Парамонов! — сказал мой спутник, шмыгая носом. — Пришел вот… с Алешкой проститься. Такое несчастье… Кто же это дело расследует, не ты?

— Костров занимается, — скупо ответил Парамонов. — Мы собрались, кто смог… Надо же проводить… Кафе сняли, чтобы помянуть, только, видишь, все кувырком. Галина не в себе… Ну, я побежал, а то неудобно!

— Ну, давай! — со вздохом ответил Борзой и, сунув руки в карманы, несколько минут молчал, глядя вслед процессии.

Я тронула его за плечо и сказала:

— Ну, вот что: если вы в порядке, то сводите меня, Дима, к дому Караваева. На этих поминках нам делать нечего. Проходить они будут не дома, а в кафе, соберутся там одни сослуживцы, которые друг друга прекрасно знают. Зачем нам там рисоваться? А вот к Караваеву заглянуть стоило бы, как вы считаете?

Он пожал плечами и вяло ответил:

— Попробуем… Все равно весь день коту под хвост…

Мы вернулись к воротам кладбища. Ни вдовы, ни коллег Аникина уже не было. Дул холодный ветер. Вчерашняя грязь под ногами превратилась в черную наледь. С севера наплывали тяжелые тучи, предвещавшие снег.

Борзой после некоторых затруднений завел свой лимузин, и мы поехали. Довольно долго справа от нас тянулась ограда кладбища, а потом дорога вильнула в сторону и, миновав небольшую рощицу, засаженную хилыми прозрачными березками, вывела нас на окраину города. Здесь дорога раздваивалась — одна полоса шла к огороженным бесконечными заборами дачным участкам, а другая сворачивала в сторону, к вершине невысокого холма. Именно туда Борзой направил свой «Запорожец».

Через несколько минут мы выехали на вершину холма, откуда открывался вид на покрытую тонким слоем снега долину, где особенной белизной и идеально ровной поверхностью выделялось замерзшее озеро. Вдалеке синел лес.

— Наши озера! — с затаенной гордостью сообщил Борзой, глуша мотор. — Вид здесь летом изумительный! А вот и дом Караваева…

Метрах в тридцати от дороги, действительно на самом ходу, стоял дом довольно угрюмой архитектуры с крышей, покрытой зеленоватой черепицей. Дом окружал трехметровой высоты забор, по верхней кромке которого тянулись оголенные провода, укрепленные на распорках с помощью изоляторов. Вокруг забора была лишь голая земля, покрытая съежившейся серой травой и редкими островками грязного слежавшегося снега. Вряд ли здесь стоило искать какие-то следы.

— Аникина нашли по ту сторону забора, — объяснил Борзой. — Там растет дерево, и якобы он пытался по этому дереву забраться во двор. Ну, это по слухам! Сами сейчас увидите, какая это чепуха… — Он открыл дверцу и вышел из машины.

Я последовала его примеру и спросила:

— А кто вообще нашел тело? Получается, его не могли видеть со стороны дороги?

— Нашел охранник, когда утром обходил участок, — сказал Борзой. — Это только говорится, что дом пустой. Охранник там всегда есть. Но территория большая, за всем периметром ему не уследить — отсюда и провода под током. Пойдемте, покажу вам это место.

Мы сошли с асфальта и направились по траве к дому.

— А вы не догадались поговорить с охранником? — спросила я.

— Милая Оленька, — снисходительно заметил Борзой, — неужели я похож на человека, который способен о чем-то не догадаться? Разумеется, я говорил с ним.

— И что же он сказал? — полюбопытствовала я.

— Он чуть не проломил мне череп, — со вздохом признался Борзой.

— А что, если я с ним побеседую? Не станет же он проламывать череп даме?

— Лучше не сейчас, — поспешно ответил Борзой. — Когда будете без меня. Я — человек бесстрашный, но свои рамки знаю четко и не пытаюсь объять необъятного.

На холодном ветру из него выдуло остатки хмеля. Борзой ежился и втягивал шею в воротник. Маленькие его глазки слезились. Видимо, чувствовал он себя неважно, но старался не подавать виду.

— Скажите, Дима, — спросила я, — вы, похоже, не верите, что Аникин погиб, пытаясь проникнуть во двор этого дома. В таком случае получается, кто-то привез сюда тело, тащил его от шоссе… Не слишком веселое занятие, а? Кому мог понадобиться такой вариант? Ведь проще и безопаснее было бы бросить тело там, где оно лежало первоначально, вы не находите?

Борзой опять шмыгнул носом, но ничего не ответил, словно пропустил мой вопрос мимо ушей. Вместо ответа он махнул рукой и сказал:

— Вот, полюбуйтесь! Сумели бы вы с этого дерева перемахнуть через такой забор?

Мы уже обошли дом с тыла и стояли на открытом пространстве, продуваемом всеми ветрами. Черные тучи заволокли весь горизонт.

— Точно снег пойдет! — сказала я вслух.

Мы подошли к дереву. Дикая яблоня, низкая, густо утыканная колючими, ломкими ветвями, росла в трех метрах от стены, и перемахнуть с нее во двор мог только супермен или Бэтмен — одно из двух.

— Это смехотворно! — сказала я. — Вообще не понимаю, как сюда забраться без подручных средств. У Аникина были с собой подручные средства?

Забор, сложенный из гладких бетонных плит с выступом наверху, был значительно выше человеческого роста, а если учесть еще и натянутые над забором провода, то говорить о попытке штурма этой преграды могла только хорошо подготовленная диверсионная группа.

— Может быть, Аникин был здесь не один? — предположила я.

— Я вам сразу намекнул, что он был не один! — уже сердясь, сказал Борзой. — Вы меня не слушаете, что ли? Разумеется, он был не один! Только не здесь…

— В таком случае, возвращаюсь к своему вопросу, — спокойно напомнила я. — Кому понадобилось везти тело именно сюда?

— Кому-то понадобилось! — буркнул Борзой. — Пойдемте отсюда! Я уже замерз. Здесь вы больше ничего не найдете. Следов никаких нет, повреждений электропроводки тоже не наблюдается… — Он повернулся и широко зашагал по мерзлой траве. И только уже подходя к «Запорожцу», он неожиданно продолжил: — Привезли его сюда для отвода глаз, конечно. Просто решили убить двух зайцев. Во-первых, избавились от настырного следователя. А во-вторых… Зачем упускать возможность напакостить конкуренту? Пусть теперь доказывает, что он не верблюд…

— А следователь Костров? — осведомилась я. — Какого мнения он придерживается?

— Костров будет придерживаться мнения начальства, — уверенно заявил Борзой. — А его начальство с Гудковым не разлей вода. Потом, конечно, с Караваева обвинение снимут за недостаточностью улик… Но то — потом. А сейчас каждый день на вес золота!

Мы сели в «Запорожец» и поехали в город. Борзой окончательно приуныл и принялся ворчать себе под нос, кляня лысые покрышки, лед на дороге и вообще судьбу в целом.

— Заодно уж упомяните и ГИБДД, — посоветовала я ему, потому что первой заметила притаившийся на обочине автомобиль с мигалками на крыше. — Я вас предупреждала.

От автомобиля уже отделился человек в черной куртке, перепоясанной белыми ремнями, и в форменной фуражке. Взмахнув полосатым жезлом, он недвусмысленно дал нам знак остановиться.

Борзой чертыхнулся сквозь зубы и затормозил. Инспектор ГИБДД неторопливо приближался, помахивая жезлом. Это был высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти, со скуластым неулыбчивым лицом. Тщательно выбритые щеки его отливали синевой.

Борзой рылся одной рукой в кармане, разыскивая документы, а другой торопливо опускал боковое стекло — выходить он, кажется, не собирался. Милиционер подошел к «Запорожцу» и, наклонившись, заглянул в окошко.

— Старший лейтенант Башкиров, — с некоторой ленцой в голосе объявил он, обшаривая взглядом салон нашего лимузина. — Попрошу ваши документы… — Глаза у него оказались черные и жгучие, как в известном романсе, с каким-то диковатым огоньком в глубине.

Борзой молча протянул права и напряженно уставился прямо перед собой, нервно постукивая пальцами по рулевому колесу. Может быть, в городе его действительно знала каждая собака, но инспектор Башкиров оказался неприятным исключением.

— Когда проходили техосмотр? — резким тоном спросил он. — Не вижу талона!

— Тут такое дело, старлей… — фамильярно начал Борзой. — Не хотелось бы при даме…

— Та-а-к… Кажется, мы сегодня еще и употребляли! — с непонятным удовлетворением произнес Башкиров. — Попрошу выйти из машины!

Борзой вздохнул и выкарабкался наружу. Инспектор возвышался над его кургузой мелкой фигурой точно памятник.

— Вы разве первый день за рулем? — злорадно вопросил он у сконфуженного журналиста. — Не знаете, к чему приводит употребление спиртных напитков? Подвергаете опасности свою жизнь, жизнь пассажирки, угрожаете создать аварийную ситуацию на трассе…

— Послушай, шеф, никому я не угрожаю! — вполголоса заговорил Борзой. — Упаси бог! Сейчас я все объясню… — Он цепко ухватил милиционера за рукав куртки и настойчиво потянул куда-то в сторону.

Башкиров сверху вниз смотрел на его попытки и не двигался с места. Борзой продолжал без умолку говорить, все более понижая голос, так что я не могла разобрать ни слова. Наконец инспектор сдался и позволил увести себя на обочину. Там коротышка-газетчик отпустил его рукав и принялся что-то доказывать, отчаянно жестикулируя и заговорщицки оглядываясь по сторонам. Башкиров молчал и слушал его с бесстрастным выражением на скуластом азиатском лице.

Я думала, что этот спектакль никогда не кончится, но вдруг инспектор коротко что-то сказал, и Борзой немедленно повернулся и вприпрыжку побежал к машине.

Просунув голову в окошко, он обдал меня «ароматом» перегара и искательно сказал:

— Оленька, милая! Ссуди меня, старого греховодника, еще сотней, а то придется тебе дальше топать пешком!

Я полезла в сумочку, но ехидно напомнила Борзому о его словах.

— Да что ж тут скажешь… — смущенно ответил он. — И на старуху бывает проруха! Я и этого знаю, а что толку? Самый зверюга, ему лучше не попадаться! Это он еще сегодня добрый, а то бы сотней не отделался… Вот спасибо, родная! — и он умчался к инспектору.

Момент передачи денег я проследила — все было проделано с ловкостью, которой позавидовал бы Акопян. Увидела только, как Башкиров насмешливо отдал моему спутнику честь и погрозил полосатым жезлом.

Борзой вернулся воодушевленным и поспешно завел мотор. Отъезжая с опасного места, он даже что — то напевал себе под нос. Вскоре машина ГИБДД скрылась из виду, и мы въехали в городские предместья.

— Я обязательно верну вам эти деньги! — уверенно заявил Борзой. По всему было видно, что такие обещания он привык давать часто.

— Не беспокойтесь, — успокоила я его. — Только, может быть, я лучше пересяду на общественный транспорт?

— Да бросьте вы! — воскликнул Борзой. — В одну воронку снаряд дважды не попадает. Нам с вами еще нужно навестить вдову да обговорить мой фуршет с Матвеевым…

— Не волнуйтесь, — сказала я, — дам вам денег. Только не пытайтесь объять необъятного, ладно? Мне хотелось бы, чтобы завтра вы были в форме.

Борзой хохотнул.

— Никогда никого не подводил! — самодовольно заявил он. — Особенно красивых женщин. Завтра я как штык буду в редакции. Собственно, мне и сегодня стоило бы там появиться… Ну, ладно — у меня уважительная причина!

Покружив по городу, Борзой привез меня в какой-то унылый район, где, кажется, размещались одни общежития. Серые пятиэтажные дома, похожие друг на друга как две капли воды, отличались только вывесками на парадных подъездах. К одному из таких домов мы и подъехали. Фасад здания украшали стройные ряды какого-то кустарника. На крыльце стояла металлическая урна с опаленным боком.

— Вот отсюда Леха и уехал, — сокрушенно произнес Борзой. — И я тому свидетель. Но покуда — молчок! Эту бомбу мы прибережем на крайний случай.

Мы вошли в вестибюль. Место вахтера пустовало. В коридорах пахло щами и подгоревшей капустой. У кого-то из обитателей Борзой спросил, в какой комнате проживает семья Аникина.

Откровенно говоря, на душе у меня кошки скребли, когда мы с Борзым постучались в дверь этой комнаты: слишком жестоко сейчас тревожить женщину, которая только что похоронила мужа. Но иного выхода не было — чем больше проходило времени, тем меньше оставалось шансов разгадать тайну его гибели.

Должна признаться, что без Борзого мне было бы гораздо труднее. Он, кажется, не слишком тяготился условностями, ничто не могло его смутить и сбить с толку.

Когда на стук никто не ответил, он нисколько не растерялся и, подмигнув мне, принялся колотить сильнее. Наконец за дверью послышались неуверенные усталые шаги, и щелкнул замок.

На пороге стояла сама Аникина. Ее осунувшееся потемневшее лицо абсолютно ничего не выражало. В черном платье, без косметики она походила на тень человека.

Наше появление нисколько не взволновало ее. Она молча смотрела на нас, но мне казалось, что она попросту нас не видит. Я тоже молчала, ломая голову, как начать неприятный разговор. И опять меня выручил Борзой. Он громко кашлянул и неприлично бодро сказал:

— А мы к вам, Галина… простите, не знаю, как вас по отчеству? Не возражаете?

В глазах Аникиной промелькнула какая-то искорка. Неожиданно для меня она отступила в сторону и очень тихо сказала:

— Заходите.

Борзой шумно ввалился в комнату, снимая на ходу куртку. Поискав глазами вешалку, он забросил куртку на крючок и обернулся ко мне.

— Раздеваться будешь? — спросил он.

Я пожала плечами. Раздеваться предполагало, что мы заявились надолго, а мне хотелось задать лишь два-три вопроса. Хозяйка бесстрастно наблюдала за нами, сложив на животе руки. По-моему, ей было все равно.

— Мы, Галина, по делу, — деловито сообщил Борзой, прохаживаясь по комнате взад и вперед. — Прежде всего прими наши соболезнования. Жалко Алешку! Но надо держаться. У вас ведь сын? Ну вот! Сейчас о нем нужно думать, о его будущем…

Бесцеремонность Борзого в данном случае сыграла некую положительную роль — во всяком случае, она привела Аникину в чувство. На ее лице промелькнуло выражение досады, и слова прозвучали теперь довольно отчетливо.

— А вы кто, собственно, такие?

— Мы, Галина, друзья твоего мужа, — уверенно заявил Борзой. — Искренние друзья…

— Она что — тоже друг? — неприветливо спросила Аникина, глядя в мою сторону.

— Тоже! — не раздумывая сказал Борзой, но тут же поправился: — То есть не то чтобы друг… Она только сегодня приехала. Но, в сущности…

— И чего же вы от меня хотите? — перебила его Аникина.

Мне показалось, что сейчас женщина уже была способна рассуждать здраво и лишние предисловия могли только насторожить ее. Поэтому я сказала прямо:

— Уважаемая Галина! Мы — журналисты, и нам хочется найти тех, кто виновен в смерти вашего мужа. В этом деле много неясностей. Мы были бы очень признательны, если бы вы помогли нам…

— Помочь вам? — горько спросила вдова. — Зачем?

— Ради справедливости, — сказала я. — Ради возмездия, наконец.

Ее наполненные мукой глаза смотрели на меня в упор.

— А чем это возмездие поможет Алексею? — безнадежно произнесла она. — Чем оно поможет мне с сыном? Все это пустые слова!

— Хорошо! — решительно сказала я. — Понимаю, что вам сейчас трудно рассуждать об отвлеченных материях. Поэтому я предлагаю вам сделку: вы ответите на несколько вопросов, а я вам даю две тысячи, идет? Пусть это и не большие деньги, но все же кое-что, правда? Ведь вам сейчас будет нелегко одной…

Я знала, что Аникина не откажется. Женщина в любой ситуации остается практичной и думает прежде всего о детях.

Она молчала, недоверчиво глядя на меня. Я без особых церемоний достала из сумочки деньги и положила их на холодильник, около которого стояла.

— Они ваши, — негромко сказала я.

В лице Аникиной что-то дрогнуло. Она обвела нас взглядом, словно только что увидела, и неуверенно произнесла:

— Я не понимаю, что вам нужно…

— Сынок-то где, в садике? — вдруг спросил Борзой и, получив в ответ утвердительный кивок, деловито продолжил: — Слушай, Галина, Алексей-то, как в пятницу ушел, так больше дома и не появлялся? И не звонил, нет?

Аникина пристально посмотрела на него и отрицательно покачала головой. Губы ее задрожали.

— А попытайтесь вспомнить, — как можно мягче сказала я, — он не рассказывал, куда и с кем уезжает? Вообще о своих ближайших планах?

— Он никогда не рассказывал о своих делах, — глухо ответила вдова. — Он очень серьезно к работе относился. Можно сказать, мне не доверял…

— Когда вы узнали, что Алексей…

— В субботу утром, в десять часов, — быстро сказала она. — Мне позвонили из прокураторы и попросили приехать в морг… — Глаза ее наполнились слезами.

— А столь долгое отсутствие мужа вас не насторожило?

Галина опять покачала головой и горько сказала:

— Он отсутствовал почти всегда. Все это мне надоело. В тот день я предупредила мужа, что, если ничего не изменится, то нам придется расстаться… — она криво и страшно улыбнулась. — Вот и расстались…

Мы с Борзым переглянулись. Возникшая в комнате пауза была совершенно невыносимой. И я опять заговорила:

— Когда вы приехали в морг и увидели мужа… Вам что-нибудь показалось необычным? Может быть, что-то бросилось в глаза?

Аникина непонимающе уставилась на меня.

— Необычным… — прошептала она. — Разумеется, мне все показалось необычным… Я привыкла видеть своего мужа живым…

— Я понимаю… И все-таки, может быть, припомните какие-то частности?

Опустив бессильно плечи, Аникина стояла передо мной, медленно выталкивая из себя слова непослушными губами:

— Он весь был какой-то другой, понимаете? Лицо, руки… Руки у него были обожжены… и шея тоже… Мне сказали, что его ударило током… И еще он весь был грязный — куртка, брюки…

— Грязный?

— Да, в пыли, в грязи… Как будто лазил в каком-то подвале… Но мне сказали, что его нашли за городом. Может быть, он перемазался в земле?

— Где сейчас эта одежда? — спросил Борзой. — Можно на нее взглянуть?

— Я… я не знаю, — беспомощно произнесла Аникина. — Я была потом сама не своя. Всем занимались ребята, его сослуживцы…

— Больше ничего не можете вспомнить, Галина? — поинтересовалась я.

— Больше ничего… Хотя… он был без шапки. Я обратила на это внимание, потому что последний раз я видела его в шапке — живым…

— Простите, а что за шапка? Как она выглядит?

— Да шапка как шапка. Старенькая, кроличья, серого цвета. Ухо у нее одно я сама ниткой подшивала…

Снова наступила тягостная пауза. Аникина едва держалась на ногах, словно этот разговор отнял у нее последние силы. Борзой смущенно крякнул и почесал голову.

— Большое спасибо, — сказала я. — Извините, что вас потревожили…

— Вам спасибо, — бесцветным голосом ответила женщина, выразительно глядя на деньги, лежавшие на холодильнике.

— Ну, мы, пожалуй, пойдем… Верно, Ольга? — обернулся ко мне Борзой.

— Да, мы уходим. До свидания, Галина!

— Главное, ты мужайся! Помни о ребенке! — рассуждал Борзой, натягивая куртку. — Это сейчас основное. Не предавайся отчаянью!

По глазам Аникиной было видно, что она ждет не дождется, когда мы исчезнем. Но Борзой копался и продолжал резонерствовать, словно ничего не замечая.

— Когда человек в горе, с ним надо как можно больше разговаривать! — назидательно пояснил он, когда мы с ним наконец покинули общежитие. — Ему нельзя давать замыкаться в себе.

— Это понятно, — ответила я. — Но вам не кажется, что мы с вами меньше всего подходим для этой роли?

— Для настоящего журналиста вы чересчур мнительны, — задумчиво сказал Борзой. — Хотя, может быть, это молодость? Нет, в ваши годы я был гораздо увереннее! Впрочем, это не мое дело. Вы где остановились?

— В гостинице «Приозерская», — ответила я.

— Готов вас подбросить, — любезно предложил Борзой. — А потом буду готовиться к вечернему визиту… Вы не забыли, о чем мы договорились?

Я опять полезла в сумочку.

— Держите две сотни, — сказала я. — Но в гостиницу я, пожалуй, сейчас не поеду.

— Что вы собираетесь делать? — подозрительно спросил Борзой.

— Пожалуй, я еще раз сгоняю к дому Караваева. Хочу спросить охранника, была ли на Аникине шапка.

— Вам это кажется важным? — недоверчиво спросил Борзой.

— Кто знает, что важно, а что нет? — возразила я. — Один господь.

Глава 5

К концу рабочего дня редактор Подколдин уставал так, словно не газету делал, а валил на делянке лес. Виной тому, конечно, пошатнувшиеся нервы и неумеренное курение, с которым Николаю Евгеньевичу никак не удавалось покончить, несмотря на торжественные клятвы, которые он давал самому себе каждое утро. Но вслед за утром следовал день, приносивший кучу забот и проблем, которые требовали расхода нервной энергии, и Подколдин незаметно начинал по привычке успокаивать нервы, смоля сигарету за сигаретой. К вечеру он был как выжатый лимон, а в левой стороне груди у него возникало неприятное ощущение, будто кто-то пощипывает — не слишком сильно, но настойчиво.

Сегодня это ощущение появилось уже с обеда, и так и не отпускало. Вдобавок перед глазами поплыли желтые круги. Когда наконец макет завтрашней газеты был сдан в типографию, Николай Евгеньевич был уже, можно сказать, на последнем издыхании.

Конечно, и день сегодня выдался необычный. Трудно и неудобно стоять на баррикадах, а никак иначе свое положение Николай Евгеньевич определить не мог. Конечно, за стояние на баррикадах благодетель Караваев платил ему неплохие деньги, да и в случае общего успеха перспективы открывались весьма соблазнительные, но сейчас иначе как мучеником за идею назвать себя Подколдин не мог. Тем более что дела шли из рук вон плохо.

С утра достал неугомонный Борзой — он предложил материал, начиненный именно тем, что мэр Гудков назвал инсинуациями, и Николай Евгеньевич отверг его. Но затем, встретившись с Караваевым, который был вне себя от свалившихся на его голову неприятностей, Подколдин получил указание «ударить по врагу из всех бортовых орудий», что означало использование именно инсинуации, а этого Николай Евгеньевич, будучи человеком осторожным, позволить себе никак не мог.

Но не мог он и ослушаться своего могущественного босса. Судьба газеты была целиком в руках Караваева, и хотя Подколдин не опасался остаться совсем без работы, он твердо знал, что более теплого места ему не найти.

Выполняя инструкции Караваева, он и на встрече с мэром рискнул выступить с туманными предостережениями, от которых ему самому сделалось не по себе. Но отступать было поздно.

Как назло, исчез Борзой. При всех своих недостатках Борзой был незаменимым работником, и никто не мог подготовить сенсационный материал так, как он. Он умел создать у читателя ощущение неотвратимой угрозы, практически ничего не сказав, ограничившись двумя-тремя намеками. Но журналист как сквозь землю провалился.

Пришлось львиную часть работы брать на себя. Ни один материал, касавшийся предстоящих выборов, не избежал редакторской правки. Не разгибая спины, забыв об отдыхе и пище, Николай Евгеньевич провел этот день в трудах и заботах, в результате чего номер ушел в типографию.

Завтра он должен был потрясти читателей и посеять в их душах сомнение относительно действовавшей власти… но потрясти не настолько сильно, чтобы власть предприняла ответные шаги. Как казалось Николаю Евгеньевичу, ему удалось достаточно искусно проскользнуть между Сциллой и Харибдой, выпустив ряд весьма острых стрел, но не снабдив их четкими координатами. Пусть читатель сам домысливает недоговоренное.

Наконец все закончено. Получив блаженную возможность расслабиться, Николай Евгеньевич откинулся в кресле, распустил галстук и закурил очередную сигарету, неизвестно какую по счету. Он мог бы этого и не делать, потому что кабинет и без того был пропитан, насыщен табачным дымом до предела, даже щипало в глазах и не помогала открытая форточка. Но от этой сигареты Подколдин испытывал особенное удовольствие, понятное только курильщикам.

Сквозь низкое окно, загороженное стальной решеткой, чернело ночное небо. С улицы доносились шарканье шагов и гул проносящихся автомобилей. В коридоре гремела ведром уборщица.

Николай Евгеньевич погасил в пепельнице окурок и потянулся. В груди особенно сильно кольнуло, и он на миг испуганно замер, словно прислушиваясь. Боль не повторилась, но Подколдин внезапно понял, что чертовски устал и пора ехать домой.

Он снял с вешалки пальто, оделся, натянул на голову кожаную кепку и вышел из кабинета.

— У меня уберете утром, — строго сказал он уборщице, запирая дверь на ключ. — Все уже разошлись?

— Эта все сидит, — недовольно ответила уборщица, пожилая, бесформенная женщина, которая, кажется, никогда не улыбалась. Она убирала в редакции дважды — два часа утром и два вечером — и считала, что платят ей сущие гроши.

«Эта» — имелась в виду обозреватель по культуре, сорокалетняя, незамужняя Нинель Каминская, которая испытывала давнюю и не слишком тайную симпатию к своему шефу. Когда бы Николай Евгеньевич ни оглянулся, она всегда была рядом. Подколдин не давал никаких поводов, но постоянно был объектом мечтательных взглядов и таинственных вздохов. С Каминской день ото дня он делался все строже, но это ее не отпугивало. Она обожала представительных мужчин в очках.

Вот и сегодня она явно намеревалась дождаться шефа после работы. Ничего это ей не обещало, но она ждала, потому что времени у нее было, что называется, вагон.

Николай Евгеньевич невольно приготовился пройти мимо комнаты, где сидела Каминская, на цыпочках, но потом устыдился своей слабости и затопал нарочно громче, сделав при этом необыкновенно хмурое и строгое лицо.

Мгновенно в коридор выпорхнула Каминская, довольно высокая угловатая женщина с короткой стрижкой, одевавшаяся безвкусно, но вызывающе.

— Ах, вы еще здесь, Николай Евгеньевич? — притворно удивилась она. — Никак не ожидала!

— Вы и не должны были ожидать! — резко ответил Подколдин. — Не понимаю, вы-то здесь что до сих пор делаете? — Не останавливаясь, он направился к выходу.

Каминская догнала его на улице, почти бегом, в незастегнутом пальто. Дышала она тяжеловато — тоже сказывалось пристрастие к никотину.

— Ах, Николай Евгеньевич! — мечтательно воскликнула она. — Какая ночь! В такую ночь совсем не тянет домой… Хочется бродить, смотреть…

Подколдин скептически покосился на ее некрасивое лицо. От подобных восторгов его всегда тошнило. Однако кое в чем его подчиненная была права. Ночь действительно великолепна. Слегка подморозило, а с неба падал мягкий крупный снег. Грязные улицы преображались на глазах, покрываясь пушистым белым ковром.

Подколдин с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух и полез в карман за ключами от машины. Предупреждая поползновения своей воздыхательницы, он с нарочитой грубоватостью сказал:

— К сожалению, не смогу подбросить вас, Нинель Николаевна! Жена просила к десяти обязательно быть дома. Так что прошу извинить!

Ошеломленная такой категоричностью, Каминская только захлопала накрашенными ресницами. А Николай Евгеньевич, радуясь, что удалось так быстро разделаться с назойливой дамой, уселся за руль «Жигулей» и поехал домой.

По пути он еще раз перебрал в уме события минувшего дня и опять пришел к выводу, что удачным его назвать никак нельзя. Что-то назревало в воздухе, какая-то неясная угроза. Нужно было быть очень осторожным, чтобы не сделать роковой ошибки.

Как всякий человек, достигший определенных успехов в своей области, Николай Евгеньевич считал себя тонким политиком. А политика была для него искусством компромисса. Теперь от него требуется почти невозможное — удержаться в рамках компромисса между двумя противоборствующими сторонами.

Как всякий житель Приозерска, он был в курсе слухов, касавшихся персоны нынешнего мэра, и верил им. Пусть не на все сто процентов, но уж на восемьдесят — точно. С таким человеком, как Гудков, приходилось держать ухо востро. Пока он у власти, он чрезвычайно опасен. Конечно, Караваев тоже далеко не ангел, но как-то так сложилось, что вокруг его имени до сей поры не было зловещего ореола. В конечном итоге нравственные качества не играют решающей роли. Победит тот, у кого сильнее команда и обширнее связи. Недаром Караваев умчался сегодня в областной центр — несомненно, будет искать там поддержки. Но и у Гудкова в области есть «рука», а уж здесь, в Приозерске, он может действовать почти без оглядки. Все структуры возглавляют преданные ему люди. Только какая-нибудь очень крупная ошибка сможет поколебать его позиции. Поэтому Подколдин и не собирался лезть на рожон. Он был согласен играть на стороне Караваева, потому что тот платил деньги. Но заигрываться не собирался. Николай Евгеньевич не любил азартных игр.

Наконец фары «Жигулей» высветили впереди знакомую арку. Николай Евгеньевич въехал во двор — уютный прямоугольник, образованный несколькими кооперативными домами, и затормозил возле ряда железных гаражей, стоявших в середине двора. Он немного гордился тем, что ему удалось обзавестись гаражом, который находился в двух шагах от дома. Процесс установки «Жигулей» в гараж занял у него около десяти минут. Заперев ворота, счастливый от того, что не надо больше ни о чем беспокоиться, он расслабленной походкой направился к дому.

Снег продолжал падать. Он стал даже еще гуще. Сквозь пелену летящих снежинок со всех сторон пробивался свет многих окон. Час был довольно поздний, и двор казался совершенно пустым.

Николай Евгеньевич с удовольствием представил себе, как он войдет в теплую квартиру, устало поцелует жену, а потом с аппетитом поужинает. Хорошо было бы, если бы младший сорванец сегодня ничего не натворил. Николаю Евгеньевичу совершенно не хотелось исполнять роль наставника и судьи — он совершенно выдохся. Единственное, чего он жаждал — это плотного ужина и приятной бездумной полудремоты у телевизора.

Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь подъезда. Внутри царил полумрак — кто-то опять выбил лампочку на площадке первого этажа. Николай Евгеньевич покачал головой и шагнул на нижнюю ступеньку.

Внезапно он понял, что находится в подъезде не один. Запоздало вздрогнув, Подколдин обернулся. Следом за ним шел высокий сутуловатый мужчина в куртке с капюшоном, накинутом на голову. На плечах его не было и следов снега — видимо, он стоял в тамбуре, и Подколдин в темноте просто его не заметил.

Предательский холодок страха шевельнулся в груди. Николай Евгеньевич не считал себя трусом и полагал, что может постоять за себя. Поэтому он попытался проигнорировать страх. Было совершенно невозможно представить, чтобы с ним случилось что-то плохое в подъезде собственного дома. Он заставил себя не смотреть на незнакомца и шагнул на следующую ступеньку.

В тот же момент сверху послышалось шарканье подошв, и навстречу Подколдину сбежал еще один тип в надвинутом на лицо капюшоне. Его массивная фигура почти перегородила проход, и Николай Евгеньевич был вынужден остановиться. Невольно он побледнел.

Ему захотелось закричать, но в тот же миг сильная рука обхватила сзади его горло и сдавила так, что у Подколдина перед глазами поплыли черные круги. Он дернулся всем телом, но человек, удерживавший его, обладал мертвой хваткой.

Тип, стоявший наверху, в два прыжка подскочил к Николаю Евгеньевичу и нанес мощный удар в живот. Подколдин захрипел и повис на руках нападавших.

Его развернули рывком и безжалостно ударили лицом о стену. Очки в роговой оправе разлетелись вдребезги. Кожаная кепка улетела под лестницу. Из рассеченного лба хлынула кровь. Но Подколдин ничего этого уже не осознавал — он потерял сознание.

Налетчики опустили обмякшее тело на пол и быстро обшарили карманы. Все, что показалось ценным, они забрали — бумажник, документы, ключи. Перед тем как уйти, один из них решил нанести еще удар напоследок и уже примеривался, как это сделать половчее, но второй остановил его.

— Хватит с него! — буркнул он. — Он хлипкий, может не выдержать. Сказано было — до смерти не бить.

— Тогда мотаем отсюда! — зло прошипел первый. — Меня уже тошнит от этого подъезда.

Они повернулись и один за другим выскользнули на улицу, даже не скрипнув дверью.

* * *

Не скажу, что разговор с охранником караваевского дома у меня не получился, но он стоил мне огромных трудов. Здоровенный гориллоподобный парень оказался несговорчив и пуглив, как девушка. Впустить меня во двор он отказался наотрез и только после долгих уговоров согласился сам выйти из ворот, постоянно при этом оглядываясь, словно опасался, что, пока я отвлекаю его разговорами, дом обчистят мои предполагаемые сообщники.

Мне пришлось пустить в ход все обаяние и кое-какое денежное вознаграждение, чтобы охранник разговорился. Но наконец он оттаял и даже почувствовал ко мне некоторую симпатию, особенно когда в его лопатообразную ладонь перекочевала бумажка с портретом президента Джексона. В конце концов я узнала, что хотела: парень клятвенно заверил, что никакой шапки на погибшем не было — ни на нем, ни где-то рядом.

— И вообще это подстава, — мрачно заключил он. — Кто-то решил сделать Ильичу западло, так и напишите в своей газете! Тем электричеством, которое шло у нас по забору, даже кошку не убить! А теперь мы его вообще отключили… — В голосе его звучала искренняя обида.

Пообещав написать в газете чистую правду, я рассталась с бдительным стражем и поехала к себе в гостиницу. Наступали ранние сумерки, дул неприятный ветер, серый пейзаж вокруг навевал хандру. Я решила запереться в номере и хорошенько все обдумать. Какая-то ниточка у меня теперь в руках была, и вела она именно в том направлении, которое представляло для меня интерес. Но уж слишком тоненькой и ненадежной она пока казалась!

Расплачиваясь с таксистом, я подумала, что первый день расследования влетел мне в копеечку, и с учетом этого жизнь в Приозерске может оказаться куда дороже, чем в лучших столицах мира. Но делать было нечего — обстоятельства складывались пока не самым удачным образом.

Обдумывая эти обстоятельства, я пришла к выводу, что без следователя Кострова, занимающегося гибелью Аникина, мне в этом деле не обойтись. Рано или поздно, но придется вступить с ним в контакт. Из его поведения сразу станет ясно, какую линию он гнет. Только сначала нужно собрать все доступные свидетельства. С надеждой, что к утру мой новый знакомый раздобудет еще одно такое свидетельство — и, возможно, совсем немаловажное, — я легла спать.

С утра я первым делом отправилась в редакцию «Вашей недели». Душу мою все-таки терзали сомнения — не было полной уверенности, что Борзой сумеет правильно распорядиться отпущенными ему финансами.

Едва я переступила порог редакции, худшие опасения начали сбываться. Меня поразила неестественная тишина и отсутствие кофейного запаха. Уборщица, возившаяся со шваброй в конце коридора, неприветливо сообщила, что никого нет. Однако внезапный треск одинокой машинки, донесшийся из-за двери с табличкой «Корреспонденты», опроверг ее слова. Я заглянула в кабинет и увидела уже знакомого мне молодого человека с бледными глазами, который сидел за пишущей машинкой, как прикованный.

— Где Борзой? — бесцеремонно осведомилась я.

— Нету его! — стандартно ответил молодой человек.

— Может быть, он у редактора? — подсказала я ему.

— Редактор в больнице, — огорошил меня корреспондент.

— Вы хотите сказать, что Борзой именно там?

— Не знаю я, где ваш Борзой! — неожиданно вспылил молодой человек. — Заладили: Борзой, Борзой!

— У вас, наверное, проблемы с карьерой? — сочувственно заметила я, подумав, что в парнишке говорит профессиональная ревность. — Не опускайте руки! А главное — не показывайте никому своего раздражения. Люди не любят неудачников. Забудьте о своих неудачах, начните все сначала. И вы увидите, что дело пойдет на лад.

Молодой человек сделал плаксивое лицо и сказал:

— Если бы вы были мужчиной, я бы знал, что вам ответить!

М-да… случай запущенный. Может быть, вообще безнадежный.

— Будучи мужчиной, — ответила я, — вряд ли я стала бы с вами вообще разговаривать, — и закрыла дверь кабинета.

В этот момент кто-то тронул меня за рукав. Я обернулась — повязанная по самые брови синим платком, рядом стояла уборщица. На ее неприветливом лице странно смотрелось выражение застенчивости, с которым она ко мне обратилась.

— Слышь, ты случайно не Ольга будешь? — спросила она.

— Ольга, — подтвердила я.

— Тогда жди! — сказала уборщица. — Этот, который тут самый шебутной, меня предупредил, что, мол, когда Ольга придет, чтобы ждала непременно.

— Буду ждать, — вздохнула я, опускаясь на стул для посетителей.

Ждать пришлось около часа. Потом мне послышалось, что с улицы донесся треск мотора, изготовленного на запорожском автозаводе. А вслед за этим в помещение деловитой и уверенной походкой вошел Борзой.

В его внешности абсолютно ничего не изменилось, если говорить об одежде. Лицо же, подозрительно красное, пылало энергией и благодушием. Масленый оттенок в его маленьких глазках подтвердил мои подозрения, что лихой журналист успел с утра заправить не только бензобак своего лимузина.

— Приветствую свою очаровательную коллегу! — вскричал он с порога и, гулко топая башмаками, с которых на пол посыпался мокрый снег, метеором промчался по кабинетам.

Всеобщее запустение вызвало у него глубочайшее негодование.

— Данилов! — заорал он, открывая дверь в кабинет корреспондентов. — Где все?!

— Никто еще не появлялся, — обиженным тоном откликнулся молодой человек, отрываясь от пишущей машинки.

— Где же они?! — возопил Борзой, хмуря брови.

— Наверное, в больнице, — злорадно ответил Данилов. — Я откуда знаю?

Борзой повернулся на каблуках. Он был в крайнем раздражении.

— Во народ! — пожаловался он мне. — За таким только глаз да глаз!

— Не понимаю, — сказала я, — что вы так дергаетесь? Вас назначили исполняющим обязанности редактора? И где, кстати, он сам? Я слышала, он попал в больницу?

— Вы сто раз правы! — самодовольно заявил Борзой. — Без моей персоны здесь не обошлось. Сейчас был на инструктаже у шефа… Я имею в виду Караваева. А редактор наш — фью-ю-ю! — он скорбно присвистнул.

— Что означает это «фью-ю-ю»? — сердито спросила я.

— Борьба обостряется, — понизив голос, сообщил Борзой. — Вчера в десять вечера Николай Евгеньевич был избит и ограблен в подъезде собственного дома. В результате лежит теперь в неврологическом отделении с сотрясением головного мозга. Милиция придерживается версии о случайном ограблении: мол, дело рук неизвестных наркоманов. Мы с Караваевым придерживаемся иного мнения. И это мнение мы изложим в завтрашнем номере!

— Судя по вашему энтузиазму, — заметила я, — вы не опасаетесь за свою голову?

— Еще как опасаюсь, милая Ольга! — заверил меня Борзой. — Но запомните мои слова: журналист в первую очередь должен думать о завтрашнем номере газеты и только во вторую — о своей бедной голове. Николай Евгеньевич — вот вам светлый пример!

— Значит, сегодня вы заняты газетой? — огорченно сказала я. — На меня у вас времени не остается?

Борзой хитро посмотрел на меня и пожевал губами.

— Не хотелось бы вас обижать, Оленька, — сказал он, — но ведь у вас не горит, а нам нужно нанести ответный удар!

— Знаете, чем это закончится? — спросила я. — Вы вместе со своим «Запорожцем» свалитесь в какой-нибудь овраг, а газету, как источник повышенной опасности, временно прикроют. В то же время я предлагаю вам применить обходной маневр…

— Что вы имеете в виду? — с любопытством спросил Борзой.

— Вы продолжаете свою виртуальную борьбу, — объяснила я, — но параллельно я буду вести расследование гибели Аникина. По-моему, его смерть — ключ ко всему происходящему. Образно говоря, там, где лежит шапка Аникина, и нужно искать его убийц. Кстати, вы что-то помалкиваете о своем вчерашнем обещании. Вы встречались со своим родственником?

Борзой оглянулся по сторонам, подмигнул и поманил меня за собой.

Мы прошли по коридору и обосновались в одной из комнат. Борзой принялся лихорадочно рыться в столах, разбрасывая по сторонам бумаги. Я терпеливо ждала, чем закончатся поиски.

— Вот! — наконец объявил Борзой, раскладывая передо мной на столе карту Приозерска и окрестностей. — Слушайте сюда, как говорят в Одессе. Во мне погиб великий сыщик! Как я и думал, Матвеев встретил мое предложение выпить с энтузиазмом. Пьянеет он быстро, и мне без труда удалось разговорить его. Слово за слово выяснилось, что в пятницу после дежурства начальник дал ему день отдыха. Но машина, на которой Матвеев ездит, выходила из гаража. Вообще он очень ревностно относится к своему «УАЗу» и после выходного дотошно проверил, кто катался на вверенном ему автомобиле. Выяснилось, что никто, кроме самого начальника — Николая Васильевича Балчугина, машину не брал. Да и тот поставил «УАЗ» в гараж уже в десять утра. Больше на нем в этот день никто не ездил. Матвеев отметил, что на спидометре прибавилось восемьдесят километров. Теперь давайте рассуждать. Вот отсюда Балчугин с Аникиным выехали… Километров десять сделали до выезда из города… Остается еще тридцать километров… Если они поехали туда, где был захвачен «КамАЗ», то тридцать — многовато… В эту сторону — только лес. Тридцать километров — ни то, ни се… Знаете, что я думаю? На карте она не обозначена, но вот в этом месте есть лесная дорога, которая ведет к брошенной военной базе. Если прикинуть расстояние, то как раз получается приблизительно тридцать километров. Что скажете? По-моему, в этом есть какой-то смысл, — он выжидательно посмотрел на меня.

— Во всяком случае, я бы не отказалась взглянуть на данное место, — заметила я. — Это любопытно.

— На меня не рассчитывайте, — покачал головой Борзой. — На своем «примусе» мне туда не доехать. И вообще загородные прогулки не для меня. Представьте себе на минуту, что наши предположения окажутся верными и мы столкнемся на лесной дороге с убийцами Аникина… Я предпочитаю рисковать головой, сидя за столом с пером в руке.

— Вряд ли вы докопаетесь до истины с пером с руке, — покачала я головой.

Борзой несколько секунд рассматривал меня с большим любопытством, а потом изрек:

— Разрази меня гром, но рассуждаете вы совсем не по-журналистски!

— Почему же? — парировала я. — Сидеть за столом может каждый олух. Нужно добывать информацию, а не собирать слухи. Признайтесь лучше, что вы просто боитесь.

— Боюсь, — не моргнув глазом, ответил Борзой. — Я же говорю, что на природе я чувствую себя беспомощным, как ребенок. Как голый, беззащитный ребенок! Моя стихия — город. Здесь, пожалуйста, я готов рисковать.

— Не уверена, — насмешливо сказала я. — По-моему, нет никакой разницы, где рисковать. Если вы не согласны, я отправлюсь туда одна.

Борзой посмотрел на меня с глубокой досадой. Мои слова все-таки задели его за живое.

— Ладно! — заявил он вдруг. — Будь по-вашему! Просто смешно — какая-то девчонка учит меня работать! Когда вы намерены произвести вылазку?

— Сегодня ночью вас устроит? — спросила я.

Борзой потер нос и решительно махнул рукой.

— Ладно, уговорили! Где и когда встречаемся?

— Подъезжайте часам к девяти к гостинице — я буду ждать вас у входа.

— Хорошо. А теперь мне надо работать!

— Э-э, нет! — возразила я. — Мы с вами должны еще навестить патологоанатома, который вскрывал труп Аникина. Вы забыли?

— Не пойму, что у вас на уме! — поморщился Борзой. — Зачем вам это нужно? По-моему, и так все ясно.

— Мне нужны точные данные, — отрезала я. — Из первых рук.

— Похоже, нам действительно придется учиться у вас, как надо работать! — ехидно заметил Борзой.

— Еще спасибо скажете! — в тон ему ответила я.

Борзой сложил карту и бросил ее в ящик.

— Ладно, пошли! — обреченно сказал он. — Слабость к прекрасному полу меня губит.

— Мне кажется, вам больше угрожает другая слабость, — заметила я. — Кстати, убедительно вас прошу вечером быть в форме!

Борзой ничего на это не ответил. По-моему, он слегка обиделся. Проходя по коридору, он в сердцах толкнул дверь с надписью «Корреспонденты» и прокричал:

— Данилов! Предупреди, чтобы никто никуда не уходил! Я скоро буду!

Данилов ответил что-то невразумительное. Мы вышли на улицу. Борзой отпер «Запорожец» и предложил мне садиться.

Уже подъезжая к моргу, он с некоторым сомнением произнес:

— Вы готовы к некоторым тратам? Лично я не готов. А доктора — это такой народ!..

— Не беспокойтесь! — заверила я. — Вы только найдите мне этого человека…

У входа в морг прохаживались какие-то люди. Снег вокруг был утоптан, возле самых дверей стоял обитый черным крепом пустой гроб, прислоненный к стене.

Борзой оставил меня в машине, а сам скрылся в дверях. Пока я ждала, подъехал еще один автомобиль со свежесрубленным гробом. Людей возле морга прибавилось.

Наконец появился Борзой. Его сопровождал врач в белой шапочке и в халате, поверх которого было накинуто черное пальто. Борзой что-то без умолку говорил ему на ходу, а врач с молодым, чрезвычайно строгим лицом, украшенным узкой бородкой и усами, молча шагал рядом, пристально вглядываясь в меня, словно намеревался прямо через ветровое стекло поставить мне окончательный диагноз.

Я подумала, не стоит ли мне выйти из машины, но решила не торопиться. Мужчины подошли к «Запорожцу», и врач по-хозяйски открыл дверцу. Потом он долго усаживался на место водителя, подбирая полы пальто, а Борзой с индифферентным видом прогуливался вокруг, раскуривая отсыревшую сигарету.

Наконец врач обосновался достаточно удобно и повернул ко мне свое ухоженное строгое лицо.

— Мне сказали, что вас интересует какая-то информация? — нетерпеливо спросил он. — Вы что же, работаете в правоохранительных органах? — Голос его звучал отрывисто и покровительственно.

— Скажем так: я — заинтересованное лицо, — ответила я. — Документов предъявлять не буду. Меня устроит неофициальная информация.

Врач быстро оглянулся на двери морга, будто разлука с ним была для него невыносима, и произнес негромко:

— Мне сказали, что у вас будут более убедительные аргументы…

Я немедленно раскрыла сумочку. Строго взглянув на пятидесятидолларовую купюру, патолого-анатом с неохотой опустил ее в карман.

— Вас что-то смущает? — улыбнулась я. — Или аргумент слабоват?

— Что вас интересует? — брякнул врач.

— Вы вскрывали тело Аникина? — спросила я.

Он молча кивнул.

— Что вы можете сказать о его смерти? Он действительно погиб от поражения электротоком?

Врач опять кивнул. Я внимательно посмотрела ему в глаза и пояснила:

— Может быть, вы, дорогой доктор, гребете деньги лопатой — не знаю. Но мне пятьдесят долларов представляются чрезмерной платой за пару кивков, даже с учетом того, что вам пришлось дойти до машины на своих двоих…

— Вы хотите знать, погиб ли он под забором Караваева? — резко заговорил врач. — Я вас правильно понял? Так вот вам мое мнение — это очень сомнительный вариант. Собственно, все это я изложил в заключении… Не знаю, в какой степени следствие воспользуется моими выводами, но я ничего не придумывал.

— И что же конкретно вы не придумывали? — настойчиво сказала я.

— Собственно, я выразился достаточно ясно, — капризно ответил эксперт. — Все это относится к материалам следствия. Я не имею права…

— Ну, вот вам еще аргумент! — сказала я, повторяя маневр с сумочкой. — Но, учтите, это последний! В конце концов, чем вы рискуете?

— Здесь вопрос принципа, — заявил врач, пряча деньги в карман. — В любом случае, я вас в глаза не видел… Итак, чтобы вы знали: смерть наступила от остановки сердца, вызванной воздействием неоднократного электрического разряда большой мощности и напряжения — не менее трехсот восьмидесяти вольт. Я на такие штуки насмотрелся, можете мне поверить. Электрометки, то есть специфические поражения кожи в местах контакта с током, располагаются на задней поверхности шеи, на тыльной поверхности кистей и на ладонной поверхности правой кисти. Согласитесь, немного странно — ведь не спиной же человек лезет через забор! Но, по моему мнению, погибший даже в глаза не видел того забора. К тому времени, когда его нашли, он был мертв по крайней мере сутки. При этом — никаких признаков падения с трехметровой высоты. Зато на запястьях отмечаются характерные потертости, и я считаю, что они вызваны тем, что человек какое-то время провел в наручниках…

— Вы все это изложили в своем заключении? — перебила я его.

— Разумеется! — категорически заявил врач.

— А если бы некие влиятельные и щедрые люди попросили вас переписать заключение? — поинтересовалась я.

— На этот вопрос я тоже должен отвечать? — враждебно произнес он. — Кажется, за свою сотню вы получили достаточно…

— Вполне! — согласно кивнула я. — Большое вам спасибо. А последний вопрос я задала просто из сочувствия. Меня не интересует ваш ответ. Только послушайтесь доброго совета — ничего не переписывайте! Потому что это может обойтись вам гораздо дороже, чем вы думаете!

Врач неприязненно взглянул на меня, щелкнул дверцей и молча выбрался из машины. Борзой, видимо, ждал от него каких-то слов, но судмедэксперт уже шагал прочь, демонстрируя полную от нас независимость.

— Ну что, удачно побеседовали? — поинтересовался Борзой, плюхаясь на сиденье.

— Да. Теперь я уверена, что Аникина убили — вероятно, применив для этого электрошокер, — совсем в другом месте.

— Подумаешь! — фыркнул Борзой, поворачивая ключ в замке зажигания. — Я догадывался об этом с самого начала.

— Вы догадывались, Дима, — ответила я, — и я догадывалась. И этот врач тоже. А вот интересно, догадывается ли об этом следователь Костров?

Борзой тронул «Запорожец» с места и вывел его с территории морга. Сворачивая на оживленную улицу, он проговорил вскользь:

— Уж не собираетесь ли вы, Оленька, спросить об этом самого Кострова?

— Непременно, — откликнулась я. — Но не сейчас, а чуть-чуть погодя… Скажите, Дима, а прокурор — тоже верный мэру Гудкову человек?

— Обязательно! — кивнул Борзой.

— Но есть же кто-то в этих структурах порядочный? — спросила я. — Со своим мнением? Или все послушны, как овцы?

— Разумеется, есть! — ответил Борзой. — Куда им деться? Только, знаете, против начальства не попрешь. Особенно в маленьком городе. Выгонят с работы — куда пойдешь? А тут жена, дети, их кормить надо… Хорошо, меня бог миловал…

— И вы можете назвать их — людей со своим мнением? — уточнила я. — Чтобы было на кого опереться в крайнем случае…

Борзой насмешливо посмотрел на меня:

— Я-то, пожалуй, назову. А вдруг они это мнение поменяли? Нет уж, моя золотая, если тебе нравится рисковать своей шкурой, то не жди, что кто-то будет тебе аплодировать. Я предпочитаю верить в денежный интерес. Так оно надежнее. Не наделаешь больших ошибок.

Глава 6

Любовь Старицкая, хозяйка приозерского водочного завода и сети фирменных магазинов, вернулась домой, когда над городом уже сгустились сумерки.

Дом ее, старинный двухэтажный особнячок в тихом переулке, переоборудованный внутри соответственно требованиям сегодняшнего дня, был погружен в темноту. Немного смещенный в глубину квартала, он был окружен снежной белизной. Темнела только асфальтовая дорожка, ведущая к воротам подземного гаража.

Любовь Ивановна объехала здание, с помощью пульта открыла гараж, внутри автоматически вспыхнул свет. Она завела в гараж свой новенький «Опель» и выключила мотор. Не выходя из автомобиля, вытащила из «бардачка» пачку сигарет с ментолом и устало щелкнула зажигалкой.

Старицкая чувствовала себя вымотанной и разочарованной. В последнее время Любовь Ивановну перестала радовать жизнь. Ей начинало казаться, что судьба обделила ее и обрекла на медленное увядание в этом грязном, убогом городе, где на сто верст вокруг не встретишь культурного человека, и никакие евроремонты не могут скрыть скотского провинциального житья-бытья.

Старицкой не раз доводилось бывать за рубежом — и легкая, солнечная жизнь в райских уголках земли потрясла ее. Она нисколько не походила на крысиную возню, в которой принимали участие и она сама среди унылых снежных равнин, и другие, грубые, движимые почти животными инстинктами, люди.

В принципе Любовь Ивановна подумывала о том, что было бы хорошо перебраться навсегда куда — нибудь на Кипр, например, или в Италию. Но дальше мечтаний дело не шло — слишком цепко держал ее этот город, слишком зависела она от окружавших ее людей. И разрыв с ними смертельно опасен.

Приходилось терпеть и искать отдохновения подручными средствами. С некоторых пор, например, Любовь Ивановна пристрастилась к сухому мартини, ставшему для нее палочкой-выручалочкой. Только приняв бутылку этого лекарства, Старицкая могла более-менее примириться с жизнью. Продукцию собственного завода она не жаловала.

Вот и сейчас ей нестерпимо хотелось выпить. Но она не торопилась и медленно докуривала сигарету, лениво предвкушая, как через несколько минут поднимется наверх, не зажигая света, откроет дверцу бара и нальет в бокал первую порцию прозрачного ледяного вина…

В гараже было тихо. Из-под невысоких сводов падал рассеянный свет плафонов, блики которого играли на белоснежной поверхности «Опеля» и на выпуклых частях черного «Мерседеса», которым Любовь Ивановна очень гордилась, но редко пользовалась.

Прислуга, убиравшая в доме, уже ушла, и дом был совершенно пуст. Сознание этого вызывало у Старицкой странное ощущение удовлетворения и тоски одновременно. Ей хотелось покоя и не хотелось никого видеть, но в то же время сердце ее разрывалось от одиночества, которое не мог заполнить никакой мужчина. Ну или почти никакой. Может быть, причиной тому был возраст. Любовь Ивановна подошла уже к опасному рубежу, когда все труднее убеждать себя, что лучшее еще впереди.

Она печально вздохнула и раздавила в пепельнице сигарету. С легким щелчком открыла дверцу и выбралась из автомобиля. Придерживая полу шубы, мех которой отливал живым серебром, она направилась к внутренней двери, ведущей в покои дома.

Привычным движением отперла замок, выключила в гараже свет, поднялась по ступенькам и, как было задумано, в таинственном полумраке вошла в свое жилище.

Сбросив на ходу шубу, она миновала наполненную призрачным снежным светом гостиную, взбежала по лестнице на второй этаж и открыла дверь кабинета. Оттуда с холодной бутылкой и бокалом в руках она перебралась в спальню и остановилась у окна.

Отсюда была хорошо видна тихая улица, засыпанная снегом. В лучах вечерних фонарей снег светился голубоватым обволакивающим сиянием. Неожиданно Любовь Ивановна вспомнила, что не за горами Новый год, и удивилась, что ни разу не вспомнила об этом раньше. Может быть, причина была в том, что нынешняя зима не баловала снегом, а может быть, приятное тепло, разлившееся в груди после выпитого бокала, породило ощущение уюта и предвкушения чего-то необыкновенного?

Но в глубине души Любовь Ивановна понимала, что ничего необыкновенного произойти уже не может. Жизнь так и продолжит катиться по наезженной колее, в вечной борьбе, в итоге которой власть и деньги, а годы будут уходить, не принося настоящего удовлетворения…

Она опять наполнила бокал и быстро выпила, боясь потерять ощущение теплоты и комфорта. А потом сбросила с себя платье и переоделась в розовый воздушный пеньюар, чтобы почувствовать себя совсем спокойно.

Включив ночник на туалетном столике, она принялась рассматривать свое отражение в зеркале. При таком интимном освещении она показалась себе еще достаточно привлекательной: миловидное лицо с большим чувственным ртом, еще достаточно упругая грудь и соблазнительные бедра — с помощью регулярного массажа и занятий в бассейне ей вполне удавалось поддерживать себя в форме, а окружавший ее сейчас полумрак скрадывал чуть отяжелевший подбородок и предательские морщины на шее. Нет, решила Любовь Ивановна, отчаиваться рано.

Она выпила еще, и ей стало совсем весело. Захотелось праздника, какого-то безумства, огней и музыки. Но она знала, что веселья не получится. Все мужчины из окружения Старицкой словно сошли с ума и не хотели ни о чем думать, кроме предстоящих выборов. Они наводили на нее тоску, хотя умом она понимала, что выборы эти имеют самое прямое отношение и к ней и что от них напрямую зависит ее благополучие и привычное существование.

Любовь Ивановна опять потянулась за бутылкой, но в этот момент внизу раздался звонок. Она вздрогнула и недоверчиво прислушалась. Кто-то пришел разделить с ней одиночество? Но именно сегодня Старицкая никого не ждала. Все были заняты.

Однако звонок не умолкал. Не совсем твердой походкой Любовь Ивановна спустилась в холл и включила телевизор, соединенный с видеокамерой над входной дверью. Увидев на экране знакомую фигуру в форме, она взволнованно ахнула и бросилась открывать замки.

Мужчина шагнул в дом, распространяя вокруг себя запах мороза, кожаных ремней и крепкого одеколона. Грохоча каблуками, он прошел в холл и огляделся. Любовь Ивановна прижалась полуобнаженным телом к его холодной груди и обхватила пальцами шею.

— Анатолий! — воскликнула она с томлением. — Какой ты молодец! Я так рада, что ты пришел! Но почему опять с парадного входа? Это неудобно!

Он снял с себя ее руки и чуть-чуть отстранился, усмехаясь.

— Если рада, то почему неудобно? — спросил он. — Или ты замужняя женщина? Зачем я должен прятаться?

Любовь Ивановна отшатнулась, словно ее ударили по лицу.

— Почему ты всегда напоминаешь мне о нем? — обиженно сказала она. — Я хочу забыть весь этот ужас раз и навсегда!

— Многие хотели бы забыть этот ужас, — рассеянно заметил Анатолий. — Только я не дам вам такой возможности, не надейтесь! А ты все квасишь? — опять усмехаясь, сказал он Старицкой.

— Ты невыносим! — не выдержала Любовь Ивановна. — Мы видимся так редко, и даже в эти минуты ты…

— Мы же деловые люди — разве не так? — напомнил с иронией Анатолий. — До сантиментов ли нам… — он взял Старицкую за подбородок. — Впрочем, не обижайся! Я сегодня не в духе… Надеюсь, у тебя найдется еще выпить?

— Но, может быть, ты хотя бы разденешься? — тихо спросила Старицкая.

— Разумеется! — сказал Анатолий, распуская ремни портупеи и сбрасывая куртку на ближайшее кресло.

— Зачем ты берешь его с собой? — недовольно поморщилась Любовь Ивановна, когда Анатолий вынул из кобуры пистолет и переложил его в задний карман брюк. — Кто его здесь возьмет?

— Конечно, никто, — кивнул гость. — Пока он со мной, я на этот счет спокоен.

Они поднялись наверх. Старицкая привстала на цыпочки и долгим поцелуем впилась Анатолию в губы. Руки ее шарили по его широкой, обтянутой формой спине. Потом она отпрянула и сказала задыхающимся шепотом:

— Иди в спальню! Я принесу тебе выпить. Ты по-прежнему предпочитаешь водку?

Анатолий кивнул. Старицкая повернулась и стремительно двинулась по коридору. Ее круглые ягодицы соблазнительно перекатывались в такт шагам. Анатолий внезапно почувствовал острый приступ желания, но подавил его и, скрипнув зубами, вошел в спальню.

Сбросив несколькими уверенными движениями мундир, он повалился на кровать и стал смотреть на круглое розовое пятно от ночника, тускло светившееся на потолке.

Почти неслышно вошла Старицкая с подносом в руках. На подносе стояла бутылка водки «Смирнофф» и на тарелочке — нарезанный лимон.

— Стакан ты, конечно, забыла! — недовольно проворчал Анатолий.

— Правда! — виновато сказала она. — Я сейчас принесу! Или, если хочешь, выпей из моего бокала…

— Что за гадость ты из него пила? — поморщился Анатолий, нюхая пустой бокал. — Ну, ладно! Давай, за все хорошее! — Он налил почти полный бокал водки и выпил залпом, закрыв глаза, точно испытывая невыразимое блаженство.

Потом, понюхав дольку лимона, поднял взгляд на Любовь Ивановну и улыбнулся:

— Лекарство от всех бед, а? — проговорил он с намеком.

— Кроме любви, — прошептала Старицкая и прошлась горячей ладонью по обнаженной груди гостя.

Усмешка его сменилась возбужденным хищным оскалом. Безжалостно сжав женщину в объятиях, Анатолий рывком притянул ее к себе и впился губами в напрягшийся розовый сосок. Любовь Ивановна страстно вскрикнула и застонала. Любовники перекатились на кровати, освобождаясь от остатков одежды. Стискивая до боли плечи партнерши и испытывая от этого особенно острое наслаждение, Анатолий опрокинул женщину на спину и с негромким звериным рыком вошел в нее. Извиваясь и содрогаясь в конвульсиях, она закричала, словно от невыносимой муки, и продолжала кричать, пока все не кончилось.

Потом они расслабленно лежали на постели, лицами обратясь к потолку, и молчали. Любовь Ивановна боялась нарушить словами хрупкую оболочку блаженства и покоя, охвативших ее, а Анатолий думал о чем-то своем, хмурясь и морща лоб. Наконец он рывком сел на постели и сказал:

— Ну, теперь самое время еще по чуть-чуть, и я побежал!

Старицкая встревоженно приподнялась на локте и разочарованно посмотрела на мужчину.

— Ты уходишь? — с упреком сказала она.

— Дела, милая! — небрежно ответил Анатолий, протягивая руку за бутылкой. — Мне еще с базы добычу вывезти надо. Два грузовика раздобыл. Сегодня ночью ребята погрузят, а завтра по твоим точкам развезем, как договорились.

Любовь Ивановна почувствовала, как по сердцу ее порхнул неприятный холодок. Она позволила себе расслабиться и на минуту забыла обо всем, но ее тут же вернули на землю.

— Зачем тебе эта добыча? — простонала она. — Так рисковать ради какой-то водки! — Она запнулась. — Брать на душу грех… Я не понимаю!

Анатолий презрительно покосился на нее.

— Так, милая, не у всех такие хоромы, как у тебя… Или, скажем, у нашего дорогого мэра… — сказал он. — А я бы не отказался так пожить… Но пока не получается…

— Тебе стоило бы только захотеть, — низким голосом проговорила Старицкая, пронзительно взглядывая на Анатолия.

— Ну, нет! — покачал он головой. — Чтобы я держался за бабью юбку?! Лучше уж тогда я вас с Гудковым на счетчик поставлю! — и он захохотал, увидев, как она побледнела. — Ну, ну, шучу! Вы мне на черный день нужны… Деньги я себе сам заработаю! — Он выпил водки и заел лимоном. — Ты говоришь, водка… Ну, облажались один раз, что поделаешь. Обмишурились… Зато в других случаях порошок взяли. А что водка… Водка — тоже неплохо. Когда ее много… Только учти, Люба, мне ее срочно по магазинам раскидать нужно. Этот сучий следак нащупал нас, понимаешь? Может быть, он никому не сказал… Но знаешь, береженого бог бережет!

— Этого… этого человека вы убили? — дрогнувшим голосом произнесла Старицкая.

— Ну, убили! Не мы его, так он нас! Это честная борьба, — ответил Анатолий.

— Кстати, Гудков категорически запретил тебе сейчас «шевелиться», — сообщила Старицкая, щелкая зажигалкой и раскуривая сигарету. — Он хочет спокойно завершить выборы…

— Я знаю, чего он хочет, — спокойно ответил Анатолий. — Я тоже хочу спокойно спать. Поэтому завтра утром я привезу тебе водку.

— Гудков категорически против, — бесстрастно произнесла Старицкая, глядя в синее окно.

— Плевать я на него хотел! Так и передай ему! — объявил Анатолий. — Мне лучше знать, когда собирать и когда разбрасывать камни, — он снова засмеялся. — Передай ему, что у меня нюх звериный. Ко мне близко не подойдешь! Что же твой Гудков не побоялся попросить меня заткнуть рот редактору? Он поинтересовался, по вкусу ли мне это? Между прочим, ребятам западло метелить по подъездам очкариков! Они вам не шпана какая-то!

— Гудков полагает, что все мы — одна команда, — объяснила Старицкая. — Тебе ведь не хочется, чтобы в городе поменялось все начальство? И, кстати, на мой взгляд, избить — гораздо гуманнее, чем убить! У следователя осталась семья — ютятся в какой-то трущобе…

— Пусть твой мэр презентует им квартиру! — ухмыльнулся Анатолий. — Это ему зачтется. И не только на небесах.

Он уже был полностью одет — милицейский мундир сидел на его крепкой фигуре ладно и даже щеголевато. Стоя напротив обнаженной любовницы, Анатолий задумчиво улыбнулся, подбрасывая на ладони табельный «ПМ». Неожиданно он щелкнул предохранителем, сжал пистолет в ладони, поднял его и нацелился Старицкой прямо в лоб. Палец его нежно коснулся спускового крючка.

У Любови Ивановны все поплыло перед глазами — розовое пятнышко ночника, улыбка Анатолия, черная точка пистолетного дула. Бокал выпал из ее руки и разлетелся вдребезги.

— Пиф-паф! — весело сказал Анатолий и убрал пистолет в карман.

Тело Старицкой обмякло. Ее била мелкая дрожь. Анатолий снисходительно посмотрел на нее и сделал несколько глотков водки прямо из горлышка.

— Оденься и проводи! — приказал он твердо. — И завтра подготовь все, чтобы ребята разгрузились без проблем.

Он повернулся и вышел из комнаты. Любовь Ивановна отчего-то постеснялась надевать на себя пеньюар. Платье показалось ей в данной ситуации более уместным. Извиваясь всем телом, она торопливо втиснулась в него и бросилась вдогонку за своим гостем.

Он уже стоял в холле и, сопя, застегивал на себе ремни. Пистолет покоился в кобуре и казался теперь совсем нестрашным. Скрестив на полной груди руки, Любовь Ивановна наблюдала за сборами своего любовника со смешанным чувством обиды и надежды. Слова прощания дались ей с необыкновенным трудом.

— Заходи, когда захочешь, — проговорила она с бледной улыбкой. — Моя дверь для тебя всегда открыта…

— Еще бы! — усмехнулся Анатолий, но потом все-таки сжалился и, подойдя к Старицкой вплотную, поцеловал ее в губы. — Конечно, зайду — куда я денусь!

В толстой зимней куртке с погонами и с пистолетом на боку он казался сейчас каким-то особенно далеким, закованным в броню. Любовь Ивановна знала — так будет всегда. И никто из них не поверит другому до конца. Они не так устроены. Они — деловые люди. Каждый на свой лад.

Любовь Ивановна долго еще стояла в полумраке после того, как за ночным гостем захлопнулась дверь. Она мучилась из-за своей странной любви, но еще больше ее мучил вопрос — правду ли говорит Анатолий насчет своего безжалостного завещания.

Призрак этого завещания постоянно стоял за плечами у нее и у Гудкова — бывших любовников, бывших сообщников, а ныне только партнеров. Возможно, это и пустые страхи — Анатолий любил издеваться над теми, кто был в его руках. Даже в его любовных играх присутствовал некоторый привкус издевки.

Но проверить этот факт не было никакой возможности. Оставалось жить, делая вид, что ничего особенного не произошло, не происходит и произойти не может.

Глава 7

Борзой опоздал на полчаса. Я даже начала нервничать. Стоя на пороге гостиницы, я всматривалась в огни проезжающих автомобилей, ожидая, что вот-вот появится знакомый лимузин. Но его все не было.

Несколько раз ко мне подходили скучающие молодые, да и не очень молодые мужчины в надежде познакомиться. Я отказывалась твердо, но вежливо. Скандал мне сейчас совершенно не нужен: под курткой у меня был спрятан пистолет, а в объемистом пакете лежали прибор ночного видения и видеокамера — для начинающего журналиста набор немного странный.

Днем я навестила свою конспиративную квартиру и соответственно экипировалась. Судя по всему, расследование входило в серьезную фазу, и следовало ожидать любых сюрпризов.

Когда я уже совсем отчаялась и решила, что Борзой предпочел уклониться от свидания, появился его рыжий «Запорожец» и затормозил возле тротуара. Не выходя из машины, журналист махнул мне рукой.

— Могли хотя бы дверцу мне открыть, — сказала я, усаживаясь на сиденье. — В порядке компенсации за опоздание.

— Берегу силы, — ухмыльнулся Борзой. — У меня такое предчувствие, что сегодня вы не дадите мне спать. А я чертовски устал, весь день на нервах. Представляете, мой шеф как в воду смотрел! Типография отказалась печатать завтрашний номер, ссылаясь на какие-то мифические долги. Еле нашел другую — Караваев дал машину, повезли набор в соседний район.

— Вот видите, — заметила я. — А завтра у вас вообще опечатают редакцию, и вам придется выпускать устную газету.

— Это мы еще посмотрим! — с легкой, неизвестно кому адресованной угрозой, но не слишком уверенно сказал Борзой.

Мы направились к выезду из города — туда же, куда в прошлую пятницу Аникин. Невольно мне пришел на память рассказ Борзого о тех событиях, и я спросила, надеется ли он сегодня на своего железного коня.

— Надеюсь я всегда, — серьезно сообщил журналист.

Несмотря на то что до полуночи было еще далеко, город стремительно пустел. Жители перебирались с заснеженных темных улиц в теплые квартиры. Все реже попадались навстречу автомобили.

— Я ведь не успел даже поесть! — сообщил вдруг Борзой.

— Однако, кажется, успели пропустить рюмашку? — заметила я, иронически поглядывая на него.

— Должен же я как-то поддерживать энергетический баланс организма, — смущенно ответил он. — Все равно в такой час гаишники уже спят…

В этот момент мы подъезжали к повороту на шоссе. Неожиданно Борзой чертыхнулся и лихорадочно начал выкручивать баранку, торопясь развернуться. Я с недоумением посмотрела на него.

— Накликал, черт! — сказал Борзой сквозь зубы. — Стоит, гад, на повороте! Точно тормознет! Не будем дразнить гусей, а объедем опасное место.

Мы поехали какими-то закоулками, среди приземистых деревянных домиков. Здесь почти не было фонарей, зато на мостовой полно колдобин. «Запорожец» встряхивало так, что я думала у меня выскочат внутренности.

В одном месте мы вообще застряли, и пришлось вдвоем толкать «Запорожец», чтобы вытащить его из особенно каверзной ямы. Это не прибавило нам настроения, а я подумала, что если дело так пойдет и дальше, то до места мы доберемся к рассвету.

Однако вскоре обходной путь закончился, и мы благополучно выбрались на шоссе. Борзой приободрился и погнал свою колымагу на предельной скорости, стремясь наверстать потерянное время.

— Не рассыплемся? — поинтересовалась я.

— С чего бы это? — усмехнулся Борзой. — Десять лет мой лимузин не рассыпался, а тут вдруг рассыплется?

Шоссе нырнуло в лес. Нас окружили темные заросли, казавшиеся сейчас совершенно непроглядными и непроходимыми. Нигде вокруг не было ни огонька. Невольно в душу закрадывался какой-то первобытный страх. Казалось, стоит сойти с дороги, и ты навсегда пропадешь в этом жутком черном лесу.

— Вы-то сами бывали на этой базе, Дима? — спросила я.

— Да как вам сказать? — пожал он плечами. — Когда она функционировала, посещения не одобрялись, а когда ее прикрыли, там нечего было делать. Но место это я знаю. Скоро будет поворот в лес. Он там хитрый — не пропустить бы в темноте…

Поворот мы не пропустили, несмотря на то, что он действительно не слишком бросался в глаза. Припорошенная снегом полоса уходила в сторону от черной укатанной ленты шоссе и терялась в зарослях.

Подъехав к повороту, мы остановились, и я вышла из машины. Просвечивая себе фонариком, я прошлась вдоль лесной дороги, присматриваясь к следам, отпечатавшимся на снежном покрове. Здесь уже кто-то проезжал после снегопада, и не один раз. Я вернулась к «Запорожцу» и спросила у Борзого:

— Эта дорога ведет еще куда-нибудь, кроме базы?

— Да никуда она не ведет, — сказал он. — Если хотите, это тупик. А в чем дело?

— Кто-то по ней ездил, — ответила я. — И совсем недавно.

Борзой неуверенно посмотрел на меня и покрутил головой, словно его душил тугой воротник.

— А куда ездил? — уточнил он. — Туда? Или обратно тоже?

— Понимаю подтекст вашего вопроса, — сказала я. — Но я не индейский разведчик, чтобы настолько тонко разбираться в следах. Поэтому будем надеяться, что этот «некто» уже оттуда вернулся.

Борзой помолчал, разглядывая приборный щиток, светящийся зеленоватым светом, а потом сказал:

— А если не вернулся? Я, конечно, понимаю, это может быть простой турист, любитель ночных прогулок по спящему лесу, романтик и добряк, но мне почему-то…

— Ладно, — сказала я. — Предлагаю такой вариант — мы поедем с выключенными фарами. А едва заметим опасность, тут же развернемся и дадим деру. Устраивает?

— В такой темнотище с выключенными фарами мы не уедем дальше первого дерева! — заявил Борзой. — Вы забыли, что сейчас ночь?

— Напротив! — возразила я. — И вы сейчас в этом убедитесь, если уступите мне место за рулем.

— Место за рулем? — вытаращился Борзой.

— Да, пересядьте! — бесцеремонно распорядилась я. — И передайте мне пакет. Осторожнее только, не уроните!

Борзой подчинился. Он был растерян. Я достала из пакета прибор ночного видения и укрепила его на голове. Борзой следил за мной с немым изумлением.

— Вы умеете обращаться с видеокамерой? — спросила я, заводя мотор.

Борзой ответил не сразу. Он все еще не мог переварить увиденного.

— С видеокамерой? — переспросил он наконец. — Как-нибудь справлюсь. А скажите, в вашей газете всех журналистов снабжают таким оборудованием?

— Нет, только жен главных редакторов, — отрезала я.

Мы въехали в лес, который для моих глаз превратился из непроглядного черного облака в бесконечные ряды высоченных стволов, светящихся нежным зеленоватым сиянием. Холодная дорога ясно выделялась на их фоне ровной темной полосой.

Я держала скорость около сорока километров в час, внимательно всматриваясь в призрачную фосфоресцирующую даль. Пропустить «добряка-туриста» мне совсем не хотелось.

— Что я должен снимать на видеокамеру? — спросил Борзой, который для меня тоже сделался похожим на призрака, слепленного из светящихся всевозможными оттенками пятен.

— Все, что покажется вам любопытным, — ответила я. — И не стесняйтесь снимать в темноте — в этой камере специальная пленка.

— Я бы отдал месячную зарплату, — со вздохом сказал Борзой, — лишь бы нам не попалось ничего интересного… Кстати, может быть, у вас все-таки есть какие-нибудь соображения насчет следов на дороге?

— По-моему, это «Волга», — лаконично ответила я.

— Надеюсь, вам удастся ее заметить раньше, чем заметят нас, — сказал Борзой. — Я имею в виду — вы меня предупредите, чтобы я успел снять ее на пленку?

— Непременно, — откликнулась я. — Но пока, кроме следов, у нас ничего нет, и впереди пусто…

Но тут я ошиблась — как раз в этот момент впереди тускло, как гнилушки, засветились столбы, похожие на ограду. Я немного притормозила, и мы медленно подъехали вплотную к чему-то, похожему на ворота.

— Где мы? — шепотом осведомился Борзой. — Я ничего не вижу. Темно, как у негра…

— Можете не продолжать, — сказала я. — Кажется, мы прибыли.

— Будем выходить? — с сомнением спросил Борзой.

— Придется! — вздохнула я. — Только не хлопайте дверцей. Хотя ваша молотилка так стучит на ходу, что мы, наверное, давно перебудили весь лес…

Мы выбрались из «Запорожца» и подошли к ограде. Пальцами я нащупала натянутую меж столбов колючую проволоку. В этот момент створка ворот слегка качнулась, и я поняла, что они открыты.

— Пойдемте со мной! — шепнула я Борзому, взяв его за руку.

Он подчинился, и мы проскользнули в ворота, которые тихонько скрипнули. Войдя на территорию базы, мы опять остановились. Я внимательно оглядывала окрестности, с замиранием сердца ожидая каждую секунду наткнуться взглядом на живое свечение человеческого силуэта или фосфоресцирующую тень остывающего автомобиля. Но ничего этого здесь не было. Только зелеными светящимися столбами выплывали из тьмы сосны да какие-то едва угадываемые пятна с острыми углами торчали из земли. Здесь царила полная тишина — лишь наверху угрожающе гудели сосны, раскачиваемые ветром.

— Кажется, никого нет! — шепнула я. — Давайте осмотрим территорию!

— Вам легко говорить! — обиженно пробормотал Борзой.

Я убрала от глаз окуляры прибора и включила фонарик. Одинокий белый луч пронзил темноту и увяз среди высоких стволов.

— Ну, давайте осматривать! — покорно согласился журналист.

Мы осторожно пошли вперед, светя себе под ноги фонариком. Вокруг лежал не очень глубокий снег, уже примятый автомобильными шинами. Судя по всему, «турист» на «Волге» побывал здесь и разворачивал машину на площадке. Но мне важно было найти человеческие следы. Ведь не просто так он сюда приезжал!

Рядом я обнаружила какие-то подземные сооружения, но ни к одному из них не вело никаких следов. Наконец луч фонаря нащупал на снегу отпечатки мужских башмаков. Цепочка следов тянулась вокруг подземного склада, расположенного в глубине площадки, и упиралась в металлическую низкую дверь, запертую на замок.

— Ну, что там? — прошипел у меня за спиной Борзой.

— Здесь есть заветная дверца, — сообщила я. — У вас случайно нет золотого ключика?

Я пошла обратно вдоль низкой кирпичной стены с покатой крышей, основательно засыпанной снегом, — надеялась найти какое-нибудь окошко, через которое можно было бы заглянуть внутрь. Наконец со стороны фасада мое внимание привлек тяжелый стальной лист, прислоненный к стене. Вместе с Борзым мы сдвинули его в сторону. За листом обнаружилось квадратное отверстие высотой около метра, откуда тянуло затхлым подвальным запахом.

Посветив в отверстие лучом фонаря, я обнаружила, что из него выходит лента транспортера. Она уходила на дно подвала, где на грязном бетонном полу стояли штабеля каких-то ящиков.

— Придется спускаться, — сказала я.

— Меня увольте! — быстро сказал Борзой. — В эту дыру я не полезу, хоть осыпьте меня золотом! Вы подумали, что будет, если нам не удастся выбраться обратно?

— Я вас и не приглашаю, — вздохнула я. — Стойте здесь и наблюдайте за окрестностями.

Сняв с головы прибор ночного видения, я передала его Борзому. Хотя его настроение оставляло желать лучшего, он, по-моему, обрадовался, как мальчишка, получивший заводную игрушку.

Оставив его развлекаться, я нырнула в дыру и принялась спускаться на четвереньках по толстой резиновой ленте. Фонарик я убрала в карман, и вскоре меня окружила густая, почти осязаемая тьма, имеющая к тому же сильный запах сырости, дегтя и мышиного помета. Наконец лента кончилась, и я спрыгнула на бетонный пол.

Вокруг было тихо. Скорее всего в подвале, кроме меня, не было ни одной живой души, но мне хотелось исключить любые случайности. Поэтому я сначала достала из-под куртки пистолет, а уж потом зажгла фонарик.

В замкнутом пространстве его свет показался нестерпимо ярким. Выхваченные из темноты предметы имели резкие и угловатые очертания. Гротескные черные тени метались по стенам.

Первое, что бросилось мне в глаза, — это бесконечные штабеля ящиков, наполненных водочными бутылками. Они занимали большую часть подвала. В этот момент я впервые уверилась, что нахожусь на правильном пути. Склад винно-водочной продукции посреди глухого леса выглядел весьма подозрительно. Мне сразу же пришла на память мысль, что злосчастный «КамАЗ», подвергшийся разбойному нападению, доставлял именно водку.

Но пока я не стала входить в подробности, а продолжила осмотр подвала. Мне показалось, что лента транспортера, его мотор находятся во вполне рабочем состоянии и готовы к работе. Это заставило меня предположить, что в подвале есть электричество. Проследив, куда тянутся провода от мотора, я обнаружила вполне исправную проводку и распределительный щит на стене. Он не выглядел особенно запыленным — похоже, им довольно часто пользовались.

Я протянула руку и перекинула рубильник. Между контактами проскочила ослепительная искра, и в подвале вспыхнул свет. Я опять взялась за пистолет и внимательно осмотрелась по сторонам.

Теперь все было передо мной как на ладони. Я увидела внутреннюю сторону стальной дверцы, от которой шли вниз каменные ступеньки. Бетонный пол был покрыт пылью, мусором, сосновыми иголками. Слева от лестницы стояли вдоль стены ящики с водкой, справа — большой трансформатор на станине. От него тянулся кабель к распределительному щиту, а другой конец скрывался в отверстии под потолком. По-видимому, на территории базы имелась подстанция, которая до сих пор функционировала.

Я обратила внимание, что пол возле трансформатора особенно сильно вытоптан и на его поверхности остались характерные смазанные следы, словно здесь ворочали какие-то тяжелые мешки. В углу валялась груда толстых электропроводов с оголенными концами. Мне стало ясно, что именно здесь могла разыграться трагедия со следователем Аникиным. Достаточно было присоединить пару проводов к контактам трансформатора, чтобы получить некое подобие электрического стула.

Оставалось найти ту кроличью шапку, которую на Аникине никто не видел с тех пор, как он ушел в пятницу из дома. Я обшарила почти весь подвал, но шапки нигде не было. Зато я убедилась, что водка в ящиках дагестанского производства. Все сходилось: ограбленный «КамАЗ» вез груз именно из Дагестана.

Неожиданно мне пришла в голову мысль, что следователь должен был проникнуть в подвал тем же путем, что и я. Возможно, при спуске шапка свалилась с его головы. Я подошла к транспортеру и заглянула под него. Шапка действительно валялась там. Кроличья, серая. С подшитым ниткой ухом. Что и требовалось доказать!

Я выпрямилась и снова оглянулась по сторонам, но теперь уже совсем другими глазами. Не оставалось никаких сомнений: эти стены скрывали следы по крайней мере двух кровавых преступлений.

— Эй, — послышался голос сверху. — Куда вы пропали?

— Я здесь! — сообщила я, задрав голову. — Все-таки вам лучше спуститься — вы увидите кое-что любопытное!

Ответом мне было молчание, а потом Борзой вдруг заговорил быстрым придушенным голосом:

— Ольга! Бросайте все и лезьте наверх! Сюда, кажется, едут!

Меня словно ошпарило. Быстро взобравшись по ленте транспортера наверх, я вышла из подвала. Борзой схватил мою руку и в волнении сжал ее. Прислушавшись, я действительно различила отдаленный гул моторов, который, несомненно, приближался. Через какие-нибудь пятнадцать минут машины окажутся на территории базы. Я мгновенно приняла решение.

— Садитесь в свой лимузин и уезжайте! — сказала я. — Может быть, вам удастся проскочить.

— А вы? — воскликнул Борзой.

— Я останусь, мне нужно кое-что заснять, — сказала я. — В подвале склад водки. Видимо, здесь бандиты разгружают захваченные грузовики… И шапка Аникина тоже здесь.

Я не видела лица Борзого, но услышала, как он сипло и надсадно задышал.

— Действуйте быстрее! — крикнула я, и мы побежали к машине.

Я схватила видеокамеру и успела дать Борзому последнее напутствие:

— Поезжайте быстро и не зажигайте фар — так вы меньше будете бросаться в глаза!

Он молча захлопнул дверцу и завел мотор. «Запорожец» зарычал, развернулся, раскидывая колесами снег, и помчался прочь от ворот базы. Вариант был никудышный, но, если бы мы оставили машину здесь, было бы еще хуже. Я надеялась на фактор внезапности и на то, что кто бы ни встретился Борзому на дороге, он не станет гоняться за невзрачным «Запорожцем».

Сама же я вернулась в подвал и во всех подробностях сняла помещение на видеопленку. Это заняло у меня около пяти минут. Затем я вырубила в подвале свет и снова вскарабкалась по резиновой ленте наверх.

Рычание автомобильных моторов сделалось уже совершенно явственным. Отсветы далеких фар вспыхивали между сосновыми стволами. Нужно было торопиться.

Я положила на утоптанный снег видеокамеру и фонарик, и, напрягая все силы, сдвинула стальной лист на прежнее место. Теперь здесь все было, как до нашего приезда. Оставалось подыскать себе убежище.

Пометавшись с фонариком по площадке, я наткнулась на пару совсем молодых сосенок, вылезших из-под земли метрах в пятнадцати от входа в подвал. За неимением времени я решила избрать их в качестве убежища. При отсутствии освещения они просто сливались с окружающей темнотой. В крайнем случае отсюда можно было отступить к лесу, прикрываясь стволами отдельных сосен.

Я упала на снег, выключила фонарик и взяла в руки видеокамеру. Вначале на меня опять обрушилась чернильная темнота, но потом стало ясно, что она скоро будет нарушена — на столбах ограды, на паутине колючей проволоки уже плясали лучи автомобильных фар.

Потом рев моторов оборвался, послышался шум открывающихся дверей и мужские голоса. Заскрипели отворяемые ворота. Потом снова зарычали двигатели.

Я раздвинула сосновые ветви и прильнула к глазу видеокамеры. На площадку въезжали два открытых грузовика.

Глава 8

Борзой гнал «Запорожец» по лесной дороге, выжимая из него все, что возможно. Он был перепуган не на шутку. В его голове все смешалось — шапка Аникина, водка, неясная угроза, ночной неприветливый лес, который в окулярах прибора казался каким-то жутким подводным царством. Борзой задыхался, и сердце его колотилось как бешеное.

Когда впереди в поле зрения появились стремительно приближающиеся радужные пятна света, напряжение достигло предела. Ему показалось, что он сейчас не выдержит и бросит руль.

Два сверкающих огнями грузовика, похожие на сказочных чудовищ, промчались навстречу, обдав его ветром и ревом моторов. Это заняло какое-то мгновение — Борзой весь сжался и покрылся холодным потом. Но грузовики пронеслись мимо, и впереди опять была только пустая дорога.

Не веря своему счастью, Борзой посмотрел в зеркало заднего вида — огоньки грузовиков удалялись. Он перевел дух и расправил плечи — кажется, пронесло!

Подождав еще несколько секунд, он включил фары и сорвал с головы прибор. Лес и дорога приобрели обычный вид и не казались уже такими страшными.

Чтобы успокоить нервы, Борзой закурил. Эта сигарета показалась ему необыкновенно вкусной и ароматной. Он пожалел о том, что не захватил с собой выпить. Глоток чего-нибудь горячительного сейчас совсем не помешал бы.

Но окончательно отлегло от сердца, только когда «Запорожец» вырвался из проклятого леса, свернул на шоссе и помчался в сторону Приозерска. Борзой приободрился и обрел способность рассуждать.

Но первая же здравая мысль повергла его в смущение. Борзой вспомнил об этой девчонке, столичной гостье, которую он оставил одну в лесу. Конечно, она сама настояла на этом, и по ее тону можно было заключить, что она понимает, что делает. И все — таки Борзому стало ужасно неловко. Получалось, что он проявил малодушие.

Теперь нужно было как-то выправлять ситуацию. Он стал прикидывать в уме, что может сделать. Если Ольга действительно нашла в подвале склад водки и шапку покойного Аникина, это будет настоящая бомба! Такой материал, будучи напечатанным, не только взбудоражит весь Приозерск — он и в области прогремит! Властям трудно будет делать вид, что они ничего не заметили.

Важно только, чтобы на руках у него появился этот материал. Не исключено, что грузовики направлялись в лес как раз для того, чтобы вывезти подозрительную водку. Если Ольге удастся сделать видеосъемку, преступники не смогут замести следы. Можно будет проследить путь этой водки. Может быть, даже на пленке окажутся запечатленными какие-то знакомые лица. Но удастся ли Ольге сделать съемку и выбраться из леса целой и невредимой?

Борзой посмотрел на наручные часы — дело шло к полуночи. Невзирая на это, он решил немедленно завалиться к господину Караваеву. Больше сейчас надеяться не на кого. Пусть употребит все свое влияние и выручит столичную журналистку, что, собственно, в его же интересах.

Борзой покрутил головой — Ольга поставила его в тупик. Он голову мог дать на отсечение, что никакая она не журналистка, а птица совсем другого полета. Это оснащение, эта настойчивость, поразительное хладнокровие… Здесь что-то не так.

Впереди показались огоньки Приозерска — скоро должен быть поворот. Борзой опустил боковое стекло и швырнул в окошко окурок. Холодный воздух, наполненный снежной пылью, ударил в его разгоряченное лицо. Журналист поежился и уже собирался поднять стекло, как вдруг увидел впереди силуэт автомобиля, стоящего на обочине.

Борзому сделалось нехорошо — он никак не ожидал, что инспектор ГИБДД будет торчать здесь до поздней ночи. Силуэт с набалдашниками фонарей на крыше. Он еще надеялся, что пронесет, но впереди вспыхнули и несколько раз мигнули фары: ему дали недвусмысленный знак остановиться.

Чувствуя какую-то холодную пустоту в груди, Борзой притормозил и напряженно всмотрелся в приближающегося к нему человека. Какое-то смутное подозрение шевельнулось в его душе. На всякий случай он не стал глушить мотор.

Инспектор подошел к «Запорожцу» и заглянул в открытое окно, осветив лицо Борзого фонариком.

— Та-а-к! Старый знакомый! — произнес он тоном, который не предвещал ничего хорошего.

— В чем дело, командир? — спросил Борзой хрипло. Он узнал этот голос.

— Это я хочу спросить, в чем дело? — с ноткой угрозы сказал инспектор. — Куда ездим по ночам, господин Борзой? В лес грибы собирать?

Журналист обмер. В его голове с поразительной ясностью пронеслась мысль — этот мент все знает! Борзой даже понял, откуда — те, в грузовиках, передали по рации, что встретили на лесной дороге подозрительный «Запорожец». Но это означало только одно — он, Борзой, в ловушке, и теперь ничем не сможет помочь ни себе, ни Ольге.

Дальнейшее произошло как-то само собой, словно без участия разума. Борзой выжал сцепление и надавил на газ. «Запорожец» прыгнул вперед, заставив ошеломленного инспектора отшатнуться, и помчался в город.

Инспектор, выругавшись, схватился за кобуру, но потом махнул рукой и побежал в машине. Через минуту он уже развернулся и устремился в погоню.

Борзой гнал машину, не разбирая дороги. Хорошо, что наступила полночь, — улицы Приозерска были практически пусты, иначе он бы уже давно врезался в кого-нибудь.

Пылающие фары преследующей его «Волги» неумолимо накатывались сзади из темноты. Борзой свернул в первый попавшийся переулок и, повинуясь какому-то наитию, выбросил в окно прибор ночного видения. Теперь эта штука в его машине могла стать смертельно опасной.

Но еще опаснее был человек в милицейской «Волге» за спиной. Борзой понимал, что от него нужно уйти как можно дальше, выбраться туда, где есть люди.

Он боялся, что откажет мотор «Запорожца». Пока на узких улочках ему еще удавалось уходить от «Волги», но он проделывал это на пределе возможностей своей заслуженной развалины, и долго ли это будет продолжаться, не мог сказать никто.

Борзой свернул еще в один переулок, с грохотом пронесся мимо спящих темных домов и выехал на широкую магистраль, застроенную по обе стороны многоэтажками. Здесь горели фонари, и на перекрестках мигали светофоры. Отчаянно произнося в уме какие-то невнятные молитвы, Борзой погнал машину по улице.

Но здесь у него не было никаких преимуществ. «Волга» с синей полосой легко нагоняла его. Борзой затылком чувствовал испепеляющий свет ее фар. Он с тоской посмотрел вперед и увидел справа на перекрестке огни над входом в ночной ресторан «Бомонд». Его большие окна уютно светились, а рядом у тротуара стояло несколько иномарок.

Сзади требовательно и резко взвыл клаксон. «Волга» пошла на обгон, прижимая «Запорожец» к тротуару. Борзой быстро посмотрел налево и увидел зловещий силуэт инспектора, замершего над рулевым колесом, его скуластое, оскаленное от ярости лицо. И решился.

Резко вывернув руль вправо, Борзой бросил свою машину на тротуар. Та подпрыгнула, грохнула всем кузовом, словно собираясь развалиться на части, но одолела преграду и понеслась по тротуару.

Милицейская «Волга» обошла его и, повернув на перекрестке вправо, остановилась впритирку к бордюру. В последний момент Борзой успел вернуться на мостовую и, задев крылом багажник «Волги», проскочил перекресток. «Запорожец» на полном ходу врезался в припаркованный у ресторана «БМВ» и остановился.

Борзого швырнуло на руль. Он почувствовал сильную боль в груди и на какое-то время потерял сознание.

Еще не успел стихнуть звон стекла и грохот покореженного металла, как входная дверь ресторана распахнулась, и на улицу высыпала группа мужчин в вечерних костюмах. На их не очень трезвых ли-цах были написаны тревога и любопытство. Увидев сплющенный «Запорожец» и изуродованный «БМВ», они завопили и бросились к месту происшествия, размахивая руками. Впереди бежал грузный, абсолютно рыжий человек в черном костюме и багровом галстуке.

— … твою мать! — кричал он. — Вчера только тачку купил! Урою, падла! Душу выну!

Искаженное жирное лицо хозяина пострадавшей иномарки подтверждало, что это не пустая угроза. Он и его приятели облепили «Запорожец», пытаясь добраться до водителя. Заклинившаяся дверца не поддавалась. На инспектора ГИБДД, неслышно подошедшего сзади, никто не обратил внимания.

— Тормози, Толян! — сказал кто-то из мужчин. — Видишь, он в отключке. «Скорую» надо…

— Какую, твою мать, «Скорую»? — взорвался рыжий. — Я его сам вылечу!

— Ну-ка, расступитесь, господа! — властно сказал инспектор, проталкиваясь к «Запорожцу».

Но разгоряченные вином гуляки отреагировали довольно агрессивно.

— Чего лезешь, начальник?! — заорал рыжий, вплотную приблизив свое красное лицо к лицу инспектора. — Я с ним сам разберусь! Без инспекции! Ты бы лучше за порядком на улицах следил!

— Пониже тон! — сказал с угрозой инспектор. — Разойдитесь все! Этот человек — опасный преступник! Я должен задержать его.

— А это видел? — рыжий сделал неприличный жест рукой. — Я тебе заберу! Пускай он мне за тачку сначала заплатит!

Инспектор сузил глаза и выразительно положил руку на кобуру, которая висела на поясе. Однако это не произвело на пьяных никакого впечатления. Наоборот, они вошли в азарт и, оставив в покое «Запорожец», стеной надвинулись на милиционера.

— Уйди от греха, начальник! — посоветовал высокий кучерявый парень с золотым зубом во рту. — Посиди пока в холодке. Мы с ним сами разберемся, а потом тебя позовем…

Самый трезвый и разумный в этой компании, всмотревшись тем временем в скрюченного за рулем «Запорожца» водителя, неожиданно воскликнул:

— Да какой же это преступник! Я же его знаю — это Димка Борзой! Он в газете работает…

Из ресторана выходили еще люди. Движимые любопытством, они подтягивались к месту аварии. Скоро вокруг собралась целая толпа.

— Мужчины! Что же вы стоите! — вдруг закричала какая-то женщина, длинное серебристое платье которой переливалось и вспыхивало искрами. — Там же человеку плохо! — Взгляд ее наткнулся на неподвижную фигуру инспектора. — Милиционер, делайте же что-нибудь! Надо вызвать врача, срочно! Не стойте столбом! — Голос ее звучал презрительно и вызывающе.

Инспектор физически ощущал флюиды брезгливой ненависти, исходящие от подгулявшей принаряженной толпы. Он понял, что Борзой на какой-то время перехитрил его. Если, конечно, остался жив. Нужно было менять планы. Однако он не мог отказать себе в удовольствии негромко, но внятно сказать напоследок наглому рыжему, глядя тому прямо в глаза:

— Я тебя запомнил!

Потом он вызвал по рации «Скорую» и, сидя в машине, индифферентно наблюдал, как копошатся вокруг «Запорожца» люди в вечерних костюмах, пытаясь извлечь пострадавшего из машины. Только когда удалось наконец выломать покореженную дверцу и вытащить наружу вскрикивающего от боли Борзого, инспектор покинул свой пост и подошел ближе, чтобы удостовериться, что тот жив и в сознании.

Борзой корчился на руках удерживающих его мужчин, шипел от боли и просил посадить его на асфальт. После некоторого колебания его просьбу выполнили, и он застыл в неестественной позе, привалившись спиной к железному боку своего лимузина.

Вскоре подъехала «Скорая». После недолгого осмотра Борзого положили на носилки и погрузили в фургон. Разгоряченный и расстроенный рыжий намерился сопровождать своего обидчика в больницу. Врач не возражал. Рыжий запрыгнул в фургон и крикнул кому-то, чтобы за ним заехали.

Инспектор, играя желваками, вернулся к машине и сел за руль. Кто-то из гуляк пытался о чем-то спросить у него, но инспектор демонстративно захлопнул дверцу и, врубив мигалку, устремился следом за фургоном «Скорой помощи».

Въехав во двор больницы, он остановил машину метрах в двадцати от дверей приемного покоя, заглушил мотор и некоторое время мрачно наблюдал, как суетятся медики, перемещая травмированного журналиста из фургона в коридор приемного отделения. Потом он достал из кармана трубку мобильного телефона, набрал номер и требовательно сказал:

— Балчугина, пожалуйста! — и когда услышал мужской голос, скороговоркой сообщил: — Слушай внимательно! Это — Башкир. Я сейчас стою у больницы. Подъезжай сюда немедленно!

— Ты с ума сошел! — недовольно пробурчал Балчугин. — Первый час ночи!

— Не выспался? — зло бросил трубку инспектор. — Смотри, заснешь скоро вечным сном!

— Что случилось-то? — встревоженно откликнулся Балчугин.

— Я тебе все объясню, — вкрадчиво сказал инспектор, — когда приедешь.

— Ну еду-еду! — с обидой произнес Балчугин и положил трубку.

Инспектор спрятал телефон в карман и, откинувшись на спинку кресла, стал ждать. Бригада «Скорой помощи» вышла из дверей приемного покоя и погрузилась в машину. Белый «УАЗ» с красной полосой и красными крестами заурчал и покатился к больничным воротам. Вскоре его огоньки растаяли в ночной тьме.

Теперь инспектор не торопился. Отсюда Борзой не уйдет, мимо него не проскочит. Кстати, совсем неплохо было бы, если бы у этого проныры-журналиста оказалась серьезная травма. С человеком гораздо проще общаться, когда ему больно и воля его подавлена.

Но как этот алкаш пронюхал про тайник? Кто навел его? По старой памяти, еще со времен, когда Косой Бор был запретной зоной, горожане не любили посещать те места, тем более зимой. Неужели действительно кто-то добрался туда именно в тот момент, когда на складе находится товар? Не может быть! Только накануне вечером там все было чисто — засыпано снегом. И если бы кто-то шастал по территории, это сразу бы было видно. Газетка, где работал Борзой, копала что-то насчет смерти Аникина, но откуда бы им знать, что тот ездил на заброшенную базу? Неужели следователь кому-то сказал о своих подозрениях? Но в прокуратуре никто даже бровью в ее сторону не повел. Может быть, жена знала что-то и рассказала журналисту?

Инспектор наморщил лоб. Ему пришла на память собственная фраза, которую он произнес дома у Старицкой — насчет того, что мэр должен дать вдове Аникина отдельную квартиру. Произнес тогда в шутку, но, пожалуй, стоит заняться этим делом вплотную. Если жена что-то знает, лучше заткнуть ей рот пряником. Ликвидировать ее сейчас — совсем уж будет перебор.

В воротах больницы вспыхнул свет фар. Темные «Жигули» описали круг по пустому двору и остановились в двух шагах от «Волги».

— Привет, Башкир! — сказал Балчугин, закуривая сигарету. — Что за паника?

— Кто знал, что ты повез Аникина на базу? — вместо ответа спросил инспектор.

Балчугин уставился на него непонимающим взглядом.

— Ты что, головой ударился? — сердито сказал он. — Никто, конечно! Я сам его из дома забрал, сам до места доставил… А что случилось-то?

— Сегодня ночью Борзой туда ездил, — сквозь зубы проговорил Башкир.

Балчугин коротко выругался.

— Это который? — подозрительно спросил он. — Журналюга, что ли?

— Он самый, — подтвердил Башкир. — Ребята его засекли, когда он обратно ехал. Я пытался его перехватить, но он как чувствовал что-то. Попытался удрать. А когда я сел ему на хвост, врезался в «БМВ» у «Бомонда». Теперь он в больнице. Что будем делать?

Балчугин глубоко затянулся сигаретой. На его толстом румяном лице появилось выражение, будто он съел что-то кислое.

— Ну, мать твою, пошла сказка про белого бычка! — сказал он с ненавистью. — То Аникин, то Борзой, то Подколдин! Они что, все с цепи сорвались?

— У них свой интерес, — спокойно сказал Башкир. — У нас свой. Ты думай, что делать будем. Мне еще ребят встретить нужно, товар пристроить…

— А чего тут думать? — буркнул Балчугин. — Напугать его до смерти!

— Тут весь вопрос — откуда он узнал? — задумчиво произнес инспектор.

— Да ниоткуда он не узнал! — презрительно заметил Балчугин. — Сует свой нос куда не следует… Одно слово — журналюга!

— Не нравится мне это, — покачал головой Башкир. — Что-то здесь не так! Надо бы залечь на время… Чтобы на ближайшие полгода никаких дел!

— Никаких? — удивленно прищурился Балчугин. — А мне сват из Махачкалы опять привет прислал…

Башкир резко повернулся к нему, быстро спросил:

— И что?

— Наколку дал, — тихо засмеявшись, ответил Балчугин. — На будущей неделе бо-о-льшой груз пойдет! Десять рефрижераторов… С охраной, правда… Но что нам охрана? — И он опять засмеялся.

Башкир сжал кулаки, что есть силы ударил по рулю.

— На хрен! — зло сказал он. — Уходим в тень! Хватит того, что в последний раз прокололись!

— Раз на раз не приходится, — рассудительно заметил Балчугин. — И вообще не пойму, что ты дергаешься? Ты сначала узнай, что этот твой Борзой видел, санкциями припугни… Мыслимое ли дело — в «БМВ» врезался! От инспектора убегал! Ты ему намекни, что на шоссе женщину сбили, а водитель с места происшествия скрылся… На чем твой Борзой катается?

— На «Запорожце».

— Вот! И скрылся с места происшествия на «Запорожце»… — Балчугин вдруг задумался, а потом воскликнул, ткнув в инспектора пальцем: — Вспомнил! Когда я Аникина забирал, за нами «Запорожец» увязался! Квартала три пас, потом отстал… Может, он?

— Может, — неохотно согласился Башкир.

Они посидели еще несколько минут, не разговаривая и не глядя друг на друга. Потом инспектор спросил:

— Пойдешь со мной?

— На хрена? — возмущенно спросил Балчугин. — Чтобы он еще и меня засек?

— Очко играет? — усмехнулся инспектор. — За все Башкир отдувайся?

— Ты мне мозги не тумань, — тихо сказал Балчугин. — Я с тобой вместе на дело ходил, ты меня знаешь. А на рожон лезть ни к чему. Еще ничего не известно, а ты уже отдуваться собрался. У кого же очко играет?

— Ладно, я пошел, — угрюмо сказал Башкир. — Жди меня здесь.

Отсутствовал он около получаса. Когда Балчугин наконец увидел на крыльце приемного отделения его ссутулившуюся фигуру, торопливо направившуюся к машине, он понял, что дела плохи.

Замкнутое холодное лицо Башкира подтвердило это. Он сел за руль, резкими движениями раскурил сигарету и молча уставился на больничные окна.

— Не тяни душу, — не выдержал Балчугин. — Что узнал?

— Хреново дело, — негромко посетовал Башкир. — Проворонили мы одного человечка…

Балчугин вопросительно посмотрел на него.

— Какая-то баба из Москвы, — пояснил Башкир. — Корреспондентка из газеты. Борзой ее на базу возил. Пока я за ним тут гонялся, она там видеосъемку вела… Сечешь?

— Рассказывай толком! — рассердился Балчугин. — Это Борзой тебе сказал?

Башкир кивнул.

— Его в отдельную палату положили. Перелом ребер, гематома левого коленного сустава, сотрясение головного мозга. А тут на него еще этот рыжий насел, владелец «БМВ»… В общем, когда я его за жабры взял, Борзой сразу раскололся. Он с этой бабой с понедельника скорешился. Гибель следователя раскручивают, попутно с убийством на шоссе… Он, было, хорохориться начал — как же, компромат такой надыбал! Меня припугнуть пытался… гласностью!

— Он что же, тебя подозревает? — осторожно спросил Балчугин.

— Подозревает, сука! — с досадой ответил Башкир. — Да тут большого ума не надо — все как на ладони. Но я ему альтернативу поставил — вякнет хоть слово, удавлю своими руками! А если понимание проявит — помогу с рыжим разобраться, а то этот хлюст его до нитки разденет.

— В общем, то ли ты его расколол, то ли он тебя… — насмешливо проговорил Балчугин, презрительно кривя губы.

Башкир мгновенно обернулся к нему, схватил за грудки и сильно встряхнул.

— Закрой пасть, паскуда! — выдохнул он с ненавистью. — Забыл, с кем говоришь? Я тебе напомню! Я всех вас похороню, падлы!

Побледневший Балчугин резким движением оторвал его руки от своей груди и ответил, стараясь говорить спокойно:

— Что ты бесишься? Пошутить уже нельзя, что ли? Как будто тебя одного это касается. Между прочим, мы все рискуем не меньше тебя…

— Да без меня вас давно бы… — начал запальчиво Башкир.

— У тебя прямо мания величия какая-то! — недовольно перебил его Балчугин. — Чего дальше-то будем делать? Где теперь эту бабу искать? Этого тебе Борзой не сказал?

— Представь себе, сказал! — со злорадным торжеством объявил Башкир. — И это уже для тебя работенка… Отправляйся в гостиницу «Приозерская». Лучше, конечно, при мундире и с удостоверением… Можешь кого-нибудь из наших прихватить. Организуешь задержание — только чтобы без шума! Произведешь изъятие материалов — хоть печатных, хоть видео, и попросишь ее проехать в управление для выяснения некоторых обстоятельств. Доставишь, конечно, на базу, а там и мне сообщишь. Я ею займусь лично. Вопросы есть?

— Строгий ты! — усмехнулся Балчугин. — Хоть начальником управления тебя ставь! Как зовут-то бабу? Кого я буду искать — корреспондентку из Москвы?

— Зовут ее Ольга Шварц, — хмуро ответил Башкир. — Номера в гостинице он не знает, придется уточнять…

— Если сам хочешь ею заняться, — после небольшой паузы спросил Балчугин, — почему меня в гостиницу посылаешь?

— Опять? Засвечиваться не хочешь? — язвительно заметил Башкир. — Но никуда не денешься. Она — баба грамотная. Если ее инспектор ГИБДД задерживать придет, она сразу почует неладное. А ты — оперативник, все чин по чину. И потом — я завтра рыжим займусь. Вопрос, с «БМВ» решить надо. Придумал я одну комбинацию — вроде удавки для Борзого будет. Но это временно, конечно. Потом все равно с ним вопрос решать придется. Но сначала — баба!

Балчугин помолчал, а потом спросил покорно:

— Мне сейчас в гостиницу отправляться?

— Зачем сейчас? — поморщился Башкир. — Еще вопрос, там ли она сейчас! Может быть, она еще на базе ошивается? Завтра с утра отправляйся! С начальством-то сможешь договориться?

Балчугин кивнул.

— Отгул возьму. У меня их уже столько накопилось…

— Ну, действуй! — сказал Башкир. — А я поехал ребят встречать.

Балчугин коротко кивнул, вылез из машины и пересел в «Жигули». На мгновение салон осветила вспышка его зажигалки, а потом «Жигули» сорвались с места и покатили к воротам.

Глава 9

Ужасно неприятно бродить по ночному лесу, особенно если дело происходит зимой. Но выбора у меня не было. Идти по снегу все-таки удобнее, чем лежать на нем.

Я долго брела среди холодных, почти невидимых в темноте стволов, не решаясь зажечь фонарик. На базе продолжалась погрузка, и до каких пор она будет продолжаться сказать трудно.

На двух грузовиках приехали всего четыре человека. Один из них в милицейской форме — это я заметила точно. Они зашли в склад, как положено, через дверь, и немедленно принялись за погрузку — включив транспортер, принялись набивать кузов первой машины ящиками с водкой.

Освещение было не ахти, но меня уверяли, что эта новейшая модель видеокамеры обладает изумительной чувствительностью. Так что сейчас в моем распоряжении, кроме внутреннего изображения склада, имелись и кадры погрузки, лица, номера машин.

Испытывать судьбу я не стала и, засняв все, что нужно, оставила свои позиции. Шум транспортера был на руку, и мне удалось незамеченной добраться до проволочной изгороди. Там я нашла подходящую дыру — к счастью, у нас редко попадаются заборы, в которых не обнаружилась бы подходящая дыра, — и выбралась в лес.

Перекинув через плечо видеокамеру, я направилась в сторону шоссе. Идти туда по дороге было бы чистым безумием. Я до сих пор испытывала угрызения совести за судьбу Борзого, которого отправила именно этим путем.

Однако среди пассажиров грузовиков его не было, и этот факт немного успокаивал. Надеюсь, что его приняли за заблудившегося автомобилиста.

Ночная прогулка по лесу здорово вымотала меня. Ноги промокли насквозь и гудели, как провода в степи. На преодоление пятнадцати километров до шоссе ушло более четырех часов.

В пятом часу утра я наконец выбралась на трассу. По-видимому, пробираясь по лесу, я невольно отклонилась далеко в сторону от лесной дороги, во всяком случае, шума возвращавшихся грузовиков не слышала. Хотя не исключено, что они еще продолжали грузиться.

У меня был большой соблазн продолжить путь по шоссе. Но из соображений безопасности я заставила себя опять пойти лесом. Заросли по другую сторону шоссе не были столь обширны, и поэтому я одолела их за какой-нибудь час. Когда же наконец выбралась к пустырю, за которым начинались городские кварталы, у меня осталось одно-единственное желание — найти какую-нибудь конуру и завалиться спать беспробудным сном.

В принципе желание самое простое и легко выполнимое, нужно было только добраться до конспиративной квартиры. После вчерашних событий я решила остеречься появляться в гостинице.

Проплутав немного по незнакомым горбатым окраинным переулкам, я наконец-таки выбралась к центру, и дело пошло быстрее — здесь я уже достаточно уверенно ориентировалась.

В дом на улице Чижевского я вошла в седьмом часу утра. Убедившись, что в квартире все на месте, я убрала в шкаф видеокамеру, сбросила куртку и рухнула на диван. А затем, дав себе установку проснуться ровно в восемь, исполнила свое заветное желание — уснула мертвым сном.

Сон освежил меня. И, хотя усталость от пеших прогулок давала о себе знать, я была вполне в форме, хотя и выглядела, понятно, не блестяще. В квартире не было никаких туалетных принадлежностей, но все-таки я постаралась привести себя в относительный порядок.

Потом я проверила отснятый материал — против моих ожиданий, он действительно оказался весьма качественным. Теперь мне нужно было решить проблему копий. В голове моей, освеженной сном, созрел план.

Я была намерена передать копию видеозаписи следователю Кострову. Передать демонстративно и громогласно. Эта пленка должна вызвать среди здешнего бомонда взрыв, о котором говорил мне Гром.

Если Костров пустит пленку в ход и заинтересуется людьми, которые на ней запечатлены, — отлично. Но мне почему-то казалось, что пленку постигнет судьба других улик — ее или проигнорируют, или уничтожат.

Но я сразу же дам понять, что оригинал у меня. Тогда кому-то захочется получить этот оригинал. И он найдет меня. А я приведу его в эту квартиру, где будет приготовлен сюрприз.

Скорее всего, это произойдет или сегодня ночью, или завтра утром. Значит, первым делом нужно связаться с Громом. Все остальное подождет.

Захватив видеокамеру с собой, я отправилась в город. Отыскав переговорный пункт, я связалась с генералом по его персональному номеру и передала оговоренную фразу:

— Дети приедут вечером или завтра утром. Пусть выезжает папа.

— Понял, — ответил Гром. — Где будете встречаться?

— На нашей старой квартире.

— Папа будет, — сказал Гром и отключился.

После разговора я нашла видеосалон, где переписала кассету на формат VHS. Пока все шло отлично, но мне не давал покоя Борзой. Я позвонила в редакцию и узнала, что Борзой еще не появлялся. Где он, никто не знал. Я немного приуныла, но долго предаваться отчаянию не могла себе позволить: впереди была масса дел. Я вернулась на квартиру и подготовила все к предполагаемой встрече.

Аскетичность внутреннего убранства не позволяла действовать как-то особенно изощренно, но, с другой стороны, в этом было свое преимущество — видя перед собой голые стены и немудрящую мебель, человек расслабляется и отбрасывает настороженность. Во всяком случае, хотелось на это надеяться.

Я разместила в нескольких укромных уголках радиомикрофоны и подготовила миниатюрный магнитофон, срабатывающий на звук человеческого голоса. И очень удачно пристроила его на задней стенке платяного шкафа.

Затем я занялась диваном. Убрав подушки, надрезала ткань, обтягивающую деревянную спинку со стороны, обращенной к стене, и поместила в образовавшийся карман оригинальную кассету. Туда же я опустила свой пистолет — уже взведенный и снятый с предохранителя. События могли развернуться по-всякому, и мне хотелось думать, что где-то у меня имеется хотя бы маленький шанс.

Теперь моя скромная квартирка была готова к приему незваных гостей. Мне здесь больше нечего было делать. Я положила в сумочку копию записи, еще раз посмотрела на себя в зеркало и снова отправилась в город.

Время уже шло к обеду, и я опасалась, что следователя Кострова может не оказаться на месте. Но в городской прокуратуре меня сразу же направили в его кабинет, сообщив, что следователь Костров всегда на месте.

Видимо, этот Костров был из породы тех сыщиков, которые делают далеко идущие выводы, не выходя за пределы своего кабинета, а улики считают делом второстепенным, лишь подтверждающим их блестящие умозаключения.

В таком случае, моя кассета должна совпасть с предположениями следователя Кострова. А если не совпадет — этот вариант меня тоже устроит. Главное, чтобы следователь зашевелился.

Костров оказался высоким, флегматичным человеком с покатыми плечами и жалобным взглядом светло-карих глаз, которые он то и дело старался отвести в сторону. У него был высокий гладкий лоб и длинный, похожий на клюв, нос. Говорил он тихим, чуть гнусавым голосом.

— Слушаю вас, — именно таким голосом произнес он, когда я представилась. — Вы по какому делу? — взгляд его тут же соскользнул с моего лица и сосредоточился на какой-то точке в углу комнаты.

— По делу Аникина, — отрапортовала я.

Брови Кострова подскочили вверх, и он снова страдальчески уставился на меня.

— Что вы имеете… э-э… в виду? — осторожно поинтересовался он.

— Я располагаю данными, касающимися этого убийства.

Костров растерянно потер руки и принялся изучать взглядом телефон на своем столе.

— Вот как? Интересно, — проговорил он без особого энтузиазма. — Но в этом деле у нас достаточно данных, госпожа… э-э… Шварц!

— И, наверное, эти данные опровергают первоначальную версию, что Аникин погиб возле дома Караваева? — невинно спросила я.

Костров заметно занервничал и захлопал глазами.

— Я не уполномочен посвящать посторонних лиц в ход следствия, — пробормотал он.

— В таком случае мне хотелось бы посвятить вас в одну тайну, — заметила я. — Если вы будете игнорировать очевидные факты, заключение судмедэксперта и те сведения, которые я собираюсь передать вам, вас ждут очень большие неприятности. Потому что абсолютно все улики указывают на то, что Аникин был убит очень далеко от дома Караваева.

Костров был шокирован. Не в силах произнести ни слова, он начал медленно краснеть. Причем краснота эта начиналась у него с шеи и постепенно захватывала нижние отделы лица. Когда краска достигла щек, он неуверенно произнес:

— Вы мне угрожаете?

— Получается, что так, — вздохнула я.

Костров кивнул. Видимо, угрозы в его адрес были для него делом привычным.

— Давайте ваши сведения, — негромко сказал он.

Я положила на стол кассету и объяснила:

— Обратите внимание, на этой пленке заснята заброшенная военная база в Косом Бору. Есть основания полагать, что эта база используется преступниками как склад награбленного. Имеются в виду те преступники, которых искал Аникин. Когда будете просматривать кассету, сосредоточьтесь на тех кадрах, где демонстрируются электрооборудование, а также простая кроличья шапка…

— Шапка? — жалобно спросил Костров.

— Аникин вышел из дома в шапке, — пояснила я. — Труп возле дома Караваева был обнаружен с непокрытой головой. Человек, нашедший тело, на территории шапки не видел. Потому что все это время она лежала в подвале склада в Косом Бору. Улавливаете мою мысль?

Взгляд Кострова опять ускользнул от меня. Он осторожным движением подвинул к себе кассету и обнадеживающе сообщил:

— Вашу мысль я понял. Но право делать выводы я оставляю за собой.

— Это пожалуйста! — согласилась я. — Только, смотрите, не ошибитесь!

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — с натянутой улыбкой ответил Костров.

— Это надо понимать так, что обычно вы избегаете ошибок ничегонеделанием? — уточнила я.

— А теперь вы меня оскорбляете! — с упреком заметил Костров.

— Я просто задала вопрос.

— Это был неумный вопрос, — объяснил он мне. — Я для того сюда и поставлен, чтобы исполнять свой долг… Если мне понадобится с вами связаться, как я смогу вас найти?

— Я живу в гостинице «Приозерская», в триста шестнадцатом номере, — пояснила я. — Вы найдете меня там. Еще раз напоминаю свое имя — Ольга Шварц.

Костров снова поднял брови.

— Выходит, вы не местная? — растерянно спросил он.

— Вы необыкновенно проницательны, — любезно сказала я. — Я журналистка столичной газеты.

Жалобные глаза следователя наполнились ужасом. Он принялся без толку перекладывать у себя на столе бумаги и опять начал краснеть. Я поняла, что ему не терпится посоветоваться с начальством, и поспешила откланяться. Костров попрощался со мной с видимым облегчением.

Разговор с ним отнял у меня последние силы. Я буквально умирала от голода. Поэтому забрела в первый же попавшийся ресторан и пообедала. А уж потом, немного воспрянув духом и телом, еще раз позвонила в редакцию.

На этот раз мне ответили, что Дмитрий Борзой лежит в травматологическом отделении, потому что куда-то врезался на своем «Запорожце». Настроение у меня опять испортилось, и я помчалась в больницу.

В больнице был тихий час, но за небольшую сумму меня пропустили к Борзому, лежавшему в отдельной палате.

Когда я увидела его распростертым на специальной хирургической кровати, у меня сжалось сердце. Он был весь в бинтах, а правая нога находилась на вытяжке. У него был взгляд одурманенного лекарствами человека, но, когда он узнал меня, в глазах его заплескался самый настоящий ужас.

— Привет, Дима! — сказала я, выкладывая на тумбочку пакет с гостинцами. — Это тебе для подкрепления. Если не понравится, не сердись — закупала наспех… Что же с тобой стряслось?

Борзой молчал, пристально глядя на меня. Ужас в его глазах не исчезал, и я начала беспокоиться, что Дима, не дай бог, повредился в уме.

— У тебя все в порядке? — обеспокоенно спросила я.

Борзой разлепил губы и еле слышно сказал:

— У меня все в порядке… Послушай… послушай меня! — он задыхался от волнения.

— Да что случилось, Дима? — спросила я, наклоняясь к нему поближе. — Ты какой-то странный сегодня…

— Послушай, что я скажу, девочка! — забормотал он. — Бросай все и беги из этого города! Я не могу тебе ничего объяснить, но… Прямо сейчас все бросай и беги прочь! Послушай меня, умоляю! А теперь немедленно уходи отсюда, немедленно!.. Умоляю тебя! — В глазах его была искренняя мука и беспредельный страх.

Я поняла, что подробностей не будет, молча пожала ему руку и вышла из палаты. Кажется взрыв уже приближался. Мой приятель Дима был напуган смертельно. Страх его был настолько велик, что он остерегался называть вслух источник опасности — так представитель первобытного племени избегает произносить имя злобного божества.

Это, конечно, его личное дело, но мне было важно знать, кто сумел так испугать моего жизнерадостного приятеля. Поэтому я решила поговорить с лечащим врачом Борзого, который мог быть осведомлен о том, что произошло с журналистом.

Врача я нашла в ординаторской. Крупный неразговорчивый мужчина с черными невеселыми глазами, безразлично проглотив мою версию дальнего родства с Борзым, согласился ответить на вопросы, но попросил быть покороче, потому что спешил к больным.

Он сказал, что травмы Борзого достаточно серьезны, но жизни его ничто не угрожает, и можно ожидать полного восстановления трудоспособности.

— Но что же все-таки случилось? — поинтересовалась я.

Врач пожал плечами.

— Дорожно-транспортное происшествие. Он врезался в какую-то машину. Видимо, не справился с управлением. При первичном осмотре было установлено, что пострадавший находился в состоянии легкого алкогольного опьянения… Подробности мне неизвестны. Но сюда уже приходил человек из ГИБДД — он беседовал с больным. Наверное, вам лучше поговорить с ним.

— Вы случайно не помните фамилию этого человека? — спросила я.

— Постойте, кажется, его фамилия… Башкиров! Точно — Башкиров!

— А больше никто не навещал больного?

— Н-нет, пожалуй… Рвался все к нему один — владелец пострадавшего автомобиля, но мы это пресекли. Потом с ним, по-моему, разговаривал этот самый инспектор.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — сказала я и распрощалась.

Второй раз я слышала эту фамилию — Башкиров. Случайность или строгий инспектор со жгучими, диковатыми глазами возникает на моем пути не просто так? Вспоминая испуг Борзого, я была склонна верить в это.

Больше в больнице мне нечего было делать. На городских улицах уже начинали сгущаться сумерки. Жизнь шла как обычно — катились по мостовой автомобили, светились огнями витрины магазинов, толпы уставших людей спешили домой, не обращая внимания на предвыборные листовки, расклеенные по всем углам. Но я подозревала, что где-то в недрах этого города зарождается легкая паника и кто-то лихорадочно соображает, что делать с незнакомкой по имени Ольга Шварц. Мне оставалось отправляться в гостиницу и ждать.

Все произошло даже быстрее и проще, чем я ожидала. Едва я успела подняться к себе в номер, как в дверь постучали.

— Открыто! — сказала я.

В комнату ввалились двое мужчин. Один был дороден, румян и все время улыбался. Однако глазки его, выглядывающие из-под густых бровей, смотрели хитро и подозрительно. Второй казался щуплым и сердитым. Войдя, они быстро окинули взглядом комнату, и дородный сказал:

— Ольга Шварц, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — ответила я. — С кем, простите, имею честь?

Толстые губы мужчины раздвинулись в широкой улыбке. Он протянул мне удостоверение.

Ну вот, слетается воронье, подумала я, прочитав его фамилию — Балчугин Николай Васильевич. Возвращая удостоверение, спросила:

— И что же хочет от меня милиция?

— К нам поступили сведения, — важно сообщил Балчугин, — что вы вели съемку на секретном объекте. Мне поручено разобраться с этим вопросом.

— Пожалуйста, разбирайтесь! — пожала я плечами.

— Мне нравится, что вы так разумно реагируете на наш визит, — похвалил меня Балчугин. — Хочу надеяться, что вместе мы быстро разрешим это недоразумение.

— Да, мне тоже не нравится, когда недоразумения затягиваются, — призналась я. — И как же вы представляете себе наше сотрудничество?

— Ну, во-первых, мне бы хотелось ознакомиться с видеоматериалами, — радостно заявил Балчугин.

— Увы, у меня их нет, — развела я руками.

Толстое лицо Балчугина нахмурилось. Он сделал нетерпеливый жест рукой и коротко бросил:

— Тишков, осмотри помещение!

Я без особого огорчения наблюдала, как щуплый осматривает помещение, роется в моем чемодане и перетряхивает сумочку. Балчугин, несколько сбитый с толку моим спокойствием, поинтересовался, придав своему голосу невыносимо приторные интонации:

— А где же они, госпожа Шварц? Где ваша видеокамера? Ведь они существуют?

— Разумеется, — кивнула я. — Но где они — это секрет.

— В таком случае, — делаясь серьезным, заявил Балчугин, — вам придется пройти с нами!

— С удовольствием, — ответила я. — А далеко?

— Ну, что вы! — улыбнулся Балчугин. — Наша контора совсем рядом. Только захватите свою сумочку, а то ворья развелось!..

Я не протестовала. Мы покинули гостиницу и сели в красную «Ниву», стоявшую у тротуара. Откинув сиденье, Балчугин пропустил меня назад и тут же плюхнулся рядом, придавив своей тушей. Сердитый Тишков уселся за руль и завел мотор.

Едва автомобиль тронулся, мой сосед вытащил из-за пазухи пистолет и демонстративно передернул затвор.

— Советую вам и дальше вести себя спокойно! — сказал он совсем другим тоном — жестким и злым. — Шутки закончились!

Глава 10

Старицкую с утра мучила невыносимая головная боль. Вчерашнее свидание выбило ее из колеи окончательно, и как-то примириться с жизнью ей удалось, только опорожнив вторую бутылку мартини. Поздней ночью она забылась в тяжелом хмельном сне, а уже в шесть часов утра ее разбудил безжалостный треск будильника. Чтобы привести себя в чувство, пришлось прибегнуть к помощи ледяного душа и крепчайшего кофе. Любовь Ивановна умела держать себя в руках в любых обстоятельствах — бизнес есть бизнес, и слабых он не прощает.

Сегодня утром ей предстояло пристроить партию водки, навязанную ей человеком, который был страстью и мучением ее жизни. Он позвонил в семь часов утра и сообщил, что грузовики уже прибыли и ждут около завода. Голос Анатолия был сух и деловит. Как ни старалась Любовь Ивановна, но ей не удалось уловить в нем даже намека на какое-то теплое чувство.

Она отправилась на завод и занялась делами. Левый груз был распределен по торговым точкам и как бы перестал существовать. Если бы кому-то сильно захотелось, при определенном усердии он, конечно, разыскал бы эти не зарегистрированные в документах партии товара, но Любовь Ивановна знала, что в городе ни у кого не может возникнуть такого желания. Алкогольный бизнес в Приозерске находился под личным негласным патронажем мэра. Итак, все шло своим чередом, но к середине дня Старицкая уже чувствовала себя выжатой как лимон. Трещала голова, а душа разрывалась от тоски и разочарования. Все вокруг: пасмурный свет дня, человеческие лица, даже бланки накладных — вызывало у нее раздражение и ненависть. Она рвала и метала, стараясь выместить свою боль на подчиненных, но облегчения не наступало.

Ей невыносимо хотелось выпить, но она держалась, верная своему правилу не прикасаться к спиртному в течение дня. Она догадывалась, что стоит отпустить, как говорится, вожжи, и это станет прологом к неминуемому падению. А Старицкая во что бы то ни стало хотела удержаться на гребне успеха.

Впрочем, сегодня она намеревалась отправиться домой раньше обычного, втайне надеясь, что ее старания не останутся незамеченными, и Анатолий оценит их. Пусть даже с чисто прагматической точки зрения — она надеялась на новую встречу. Ее неудержимо влекло к этому жестокому, необузданному человеку — и тут Любовь Ивановна ничего не могла с собой поделать.

Но в четыре часа ей неожиданно позвонил Гудков. Он был заметно взвинчен и говорил раздраженным отрывистым тоном.

— Я сейчас к тебе заеду, — сообщил он. — Нужно поговорить.

— Это так срочно? — недовольно спросила Старицкая.

— Это очень срочно! — взбеленился Гудков. — Я буду ждать в машине, поэтому потрудись заранее выйти!

Такой тон был достаточно необычен для него, поэтому Любовь Ивановна не стала спорить, хотя ей вовсе не улыбалось торчать у ворот собственного завода, как какой-нибудь фабричной девчонке, поджидающей милого у проходной. Но в голосе Гудкова прозвучало нечто такое, что заставило ее сердце сжаться в недобром предчувствии.

Чтобы не выглядеть совсем уж смешно, Любовь Ивановна не стала торопиться: прикинула время, необходимое мэру, чтобы доехать до завода, выждала его и только тогда, набросив шубу, вышла к своей проходной. Однако машина Гудкова была уже здесь. Старицкую удивило, что он сам сидел за рулем. Едва Любовь Ивановна уселась рядом с ним на сиденье, мэр рванул автомобиль с места и помчался вперед, словно боялся опоздать куда-то.

Старицкая искоса посмотрела на его мрачное застывшее лицо с крупными чертами и холодно спросила:

— Что за номер? Куда ты меня везешь?

Гудков, не отвечая, гнал машину по темнеющим улицам. Вскоре Старицкая поняла, что едут они просто так, без определенной цели, и Гудков просто пытается разрядить накопившееся раздражение скоростью. Она не любила быстрой езды, тем более по городу, и поэтому сказала:

— Если тебе нужно поговорить, то разумнее будет остановиться, пока ты не врезался куда-нибудь…

Гудков, казалось, не слышал ее слов, но, однако, вскоре остановил машину у ограды пустого парка, выключил мотор и обернулся к своей спутнице.

— Что за конспирация? — с досадой спросила она. — Мы могли поговорить у меня… В конце концов, я могла приехать к тебе… В чем дело?

— А я не уверен, что у тебя в кабинете нас не услышат чьи-то уши! — выкрикнул Гудков с надрывом. — И насчет своего кабинета, кстати, я тоже не уверен!

— Да что с тобой? — рассудительно произнесла Старицкая. — С этими выборами у тебя совсем поехала крыша…

— Это у тебя поехала крыша! — рявкнул Гудков. — И у твоего… этого… Кажется, я требовал, чтобы он сидел сейчас тихо?!

Любовь Ивановна поморщилась — это была старая песня, порядком уже ей поднадоевшая.

— Почему бы тебе не предъявлять свои требования лично? — сухо спросила она. — Почему ты возложил на меня роль своего курьера?

Сопя от злобы, Гудков крутанулся на сиденье и сказал:

— Потому что при моем положении безрассудно водить дружбу с этим маргиналом! Ты что, этого не понимаешь?

— Но он и не набивается тебе в друзья, — возразила Старицкая. — Речь идет совсем о другом… Кстати, у тебя есть сигареты?

— У меня нет сигарет! — отрезал Гудков. — Помяни мое слово, этот негодяй нас погубит. Я уже чувствую, как меня обложили со всех сторон!

— Что ты имеешь в виду?

Гудков протянул руку и достал из «бардачка» видеокассету. В раздражении он швырнул ее Старицкой на колени. Она брезгливо взяла ее двумя пальцами и спросила:

— Что это такое?

— Это?! — злорадно произнес Гудков. — Это художества твоего милого!

— Пожалуйста, перестань называть его моим! — твердо сказала Старицкая. — Он такой же мой, как и твой!

— Но трахаешься-то с ним ты! — злобно усмехнулся Гудков.

— А вот это тебя не касается! — огрызнулась Любовь Ивановна. — Зато ты пользуешься его услугами, которые выходят далеко за рамки Уголовного кодекса!

Гудков с ненавистью посмотрел на нее. Ноздри его раздувались. Он не сразу подыскал ответ.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок! — сказал он наконец.

— Очень логично! — саркастически заметила Старицкая. — Так что же на этой кассете?

— На этой кассете грузят водку. Судя по дате, это произошло буквально только что. Ты случайно не получала партию товара сегодня?

— Тебя это волнует?

— Боюсь, что это волнует не одного меня! Знаешь, кто передал мне эту пленку? Прокурор!

— Ну и хорошо, что передал. Почему же ты нервничаешь?

— Ты что — полная дура или только притворяешься? — заорал Гудков, окончательно выходя из себя. — Эту запись принесла следователю Кострову какая-то корреспондентка из Москвы. Ты понимаешь, что это значит?

На лице Старицкой появилась озабоченность.

— Из Москвы? — неуверенно произнесла она. — Нет, я не понимаю…

— Какая-то девчонка из Москвы ищет убийцу Аникина! — брызгая слюной, выкрикнул Старицкой в лицо Гудков. — А попутно выходит на дела твоего хахаля! Теперь поняла, чем нам это грозит?

Любовь Ивановна внезапно почувствовала полную опустошенность. Ей стало все безразлично и только еще сильнее хотелось выпить.

— Значит, надо найти эту девчонку, — вяло сказала она.

— Для этого я тебя и вызвал, — сообщил Гудков. — Ты должна найти Башкирова, и пусть он решает этот вопрос. Удружил же он мне с этим Аникиным, нечего сказать!

— Он хотел тебе помочь, — бесстрастно сказала Старицкая.

— Помочь! — фыркнул Гудков. — Хорошо, что Костров передал кассету прокурору, хорошо, что прокурор считается моим другом и передал кассету мне… Но ты понимаешь, что они ее видели? Они все ее видели! И они знают, что я взял эту кассету. А как я мог не взять?.. Но хуже всего, что это, несомненно, копия. А где гуляет оригинал, никто не знает.

— Наверное, он у этой корреспондентки, — пожала плечами Старицкая.

— Так ищите ее! Вместе со своим бандитом — ищите!!!

От его крика боль в голове Старицкой начала пульсировать. Любовь Ивановна, как сквозь туман, взглянула на Гудкова и с удивлением подумала, что когда-то могла быть любовницей этого человека. Впрочем, ей фатально не везло на мужчин.

— Я не ищейка, — устало сказала она. — Ты зависишь от Башкирова больше, чем я, вот и занимайся…

— Почему это я завишу от него больше? — тихо произнес Гудков.

— Потому что ты убил Старицкого, — холодно ответила Любовь Ивановна.

Гудков неожиданно и больно хлестнул ее по лицу. Она отшатнулась и схватилась ладонью за щеку. Но голос ее звучал ровно и твердо.

— Ты хочешь сказать, что ты ни при чем?

— Мы убили его вместе! — прошипел Гудков. — Вместе, понимаешь? И ты хотела этого больше меня. Ты всегда мечтала заправлять его делом. А я только защищался — он сам хотел меня убить, когда застал нас обоих в постели.

Старицкая убрала руку от лица и произнесла с горечью:

— Какое это теперь имеет значение? У тебя правда нет сигареты?

— В «бардачке» есть коньяк, — буркнул Гудков. — Во фляжке.

Любовь Ивановна, сдерживая себя, нарочито медленными движениями извлекла фляжку, свинтила колпачок и приникла к обжигающей ароматной струйке. Когда она оторвала фляжку от губ, Гудков протянул руку и сказал:

— Дай мне! — и, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков.

Внезапно между ними наступило что-то вроде примирения. Оба молчали, задумчиво глядя в сгущающуюся тьму, а потом Старицкая негромко сказала:

— Если бы жизнь не была так запутана… Если бы Старицкий не ненавидел тебя так сильно… Если бы не было той ночи… Если бы мы тогда по дороге не наткнулись на инспектора ГАИ… Что толку теперь сводить счеты? Все сложилось как сложилось.

— Я одного не понимаю, как ты могла… с этим шантажистом? Он же держит тебя за горло…

— Иногда я сама не понимаю. Может быть, мне нравится, когда меня держат за горло?

Гудков помолчал немного, а потом спросил:

— Ты до сих пор не знаешь, куда он спрятал труп?

Старицкая покачала головой.

— Не знаю. Он не скажет этого до самого последнего момента. Это его гарантии, ты же понимаешь…

Гудков уронил голову на руки и глухо сказал:

— Если бы ты знала, как я его ненавижу!

Старицкая сочувственно покосилась на него.

— Я тебя понимаю. Но мы связаны на всю жизнь. Нужно принять это как данность. Я уже привыкла.

— Тебе легко говорить, — Гудков поднял голову, — а я погибну…

— Мы погибнем оба, — уточнила Любовь Ивановна. — Но я надеюсь, что до этого еще очень далеко. Так ты не знаешь, где искать эту московскую гостью?

— Она снимает номер в гостинице, — сказал Гудков. — Как только мне о ней сообщили, я позвонил туда. Ее зовут Ольга Шварц.

— Ну и что ты узнал?

— Ее там не оказалось. Как мне сказали, она только что ушла с какими-то мужчинами. Я не хочу ввязываться в ее поиски, ты же понимаешь, что мне нельзя светиться. Наступает решающий момент.

— Дай мне еще выпить, — попросила Старицкая.

Гудков передал ей фляжку и подождал, пока она выпьет.

— Ты свяжешься с Башкировым? — спросил он с надеждой.

— Обещаю! — серьезно сказала Любовь Ивановна. — Я сама привезу тебе кассету. Если она существует.

— Она обязательно существует, — заверил Гудков.

Больше они не разговаривали. Гудков довез Любовь Ивановну до завода и, прощаясь с ней, только коротко кивнул.

Старицкая, не оглядываясь, пошла к воротам, торопливо стуча каблучками. То, о чем рассказал ей Гудков, наверное, ужасно. Но она почему-то совсем не испытывала страха. Может быть, из-за коньяка.

Глава 11

Смятение, отразившееся по моем лице, кажется, вполне удовлетворило Балчугина. Он самодовольно усмехнулся и даже счел возможным сунуть пистолет в карман куртки. Откинувшись на спинку сиденья, он покровительственно похлопал меня по плечу и внушительно сказал:

— Вот так-то, красавица! Мы тут не любим, когда любопытные Варвары суют нос в наши дела. У нас с ними разговор короткий!

— Куда вы меня везете? — жалобно спросила я, стараясь, чтобы в голосе моем отчетливо слышались слезы.

— Не волнуйся, — обронил Балчугин, — Места тебе знакомые. Ведь это ты шарилась прошлой ночью на военном объекте?

Я бросила на него растерянный взгляд.

— А разве это запрещено? — виновато произнесла я. — Там никого не было, и я подумала…

— Ну-ка, интересно, что же ты такое подумала? — хитро покосился на меня Балчугин.

— Я подумала, что очень странно обнаружить в лесной чаще склад дагестанской водки…

При этих словах голова водителя Тишкова как-то судорожно дернулась, словно он хотел сначала обернуться, но потом спохватился и сделал вид, что ничего не случилось. Мне подумалось, что происхождение водки этому типу известно не из вторых рук. Впрочем, и для Балчугина мое сообщение не прозвучало как удар грома. Он только недовольно покосился на меня и пробурчал:

— Чего тобой не положено, того и не касайся! Плохо тебя в детстве учили…

— Да я ничего и не касалась, — невинно ответила я. — Я материал собирала — по заданию редакции.

— Какой такой материал? — вкрадчиво спросил Балчугин.

— Ну как же! У вас в области было несколько нападений на транзитные грузовики, разве вы не знаете? Водителей неизменно убивали, а груз похищали. Настоящая сенсация! Вот мне и дали задание разузнать все об этом.

— Странные люди у вас в редакции, — сурово заключил Балчугин. — Разве ты не знаешь, как делаются такие дела? Сначала ты идешь в наше управление, предъявляешь свои документы, встречаешься с представителем пресс-службы…

— Нет, я сразу отвергла этот путь!

Балчугин уставил на меня хитрый глаз и сказал:

— Это почему же?

— Знаете, — произнесла я доверительно, — дело в том, что я почти уверена — ваше управление, хотя бы косвенно, но замешано в этих преступлениях!

Балчугин крякнул, перегнулся вперед и с ироническими интонациями крикнул Тишкову почти в самое ухо:

— Ты слышал? Слышал? Она почти уверена!

Тишков, не отрывая глаз от дороги, пожал щуплыми плечами. Балчугин снова откинулся на сиденье и грозно спросил:

— И откуда же у тебя такая уверенность?

— Ну, посудите сами, — хладнокровно ответила я. — Если мне, совершенно постороннему в этом городе человеку, удалось через два дня выйти на тайный склад, а местная милиция об этом ни сном, ни духом — какие мысли невольно лезут в голову?

— Еще неизвестно, что у вас там в Москве творится! — неожиданно со злобной обидой сказал с переднего сиденья Тишков.

— Действительно, некрасиво получается, — поддержал его Балчугин и вдруг заговорил прямо-таки вежливо: — Обливаете нас грязью, хотя совсем нас не знаете…

— Ну, нельзя сказать, что совсем уж не знаю, — возразила я. — Я со многими уже встречалась…

— Не каждому можно верить! — назидательно произнес Балчугин. — Иного хлебом не корми, дай только облить все грязью! А знаете, почему? Потому что отрабатывает деньги, которые ему заплачены. Понимаете, о чем я? — пристально посмотрел он на меня.

— Кажется, понимаю, — ответила я со вздохом. — Вы намекаете на моего коллегу, журналиста Борзого. А вы знаете, что Борзой лежит в больнице? Попал в катастрофу.

— Да ну? — делано удивился Балчугин.

— Да! И это не случайность! Наверняка с ним хотели расправиться. Именно за то, что он пытался говорить правду.

— А по-моему, он просто был пьян! — решительно прервал меня Балчугин. — Борзой — известный пьяница.

— Нет-нет, с ним расправились! — убежденно заявила я. — И если вы это отрицаете, то я начинаю опасаться и за свою жизнь.

— С чего бы это? — хохотнул Балчугин. — Пока вы под нашей защитой, деточка, вам абсолютно ничего не угрожает!

Эти слова показались Тишкову необыкновенно смешными, потому что он тоже внезапно отрывисто захохотал, словно зашелся в сухом кашле. Балчугин неодобрительно посмотрел на него и опять похлопал меня по плечу.

— Абсолютно ничего, — повторил он. — Просто мы должны во всем детально разобраться. Надеюсь, вы готовы с нами сотрудничать?

— Даже не знаю, — вздохнула я. — Никак не пойму, куда вы клоните…

— Скоро все узнаете, — успокоил меня Балчугин.

Мы уже давно выехали из города и мчались теперь по шоссе, приближаясь к заветному повороту. Небеса заметно потемнели, и в салоне «Нивы» стало темно, как в погребе, лишь светились зеленые огоньки на приборной доске.

Балчугин замолчал и, кажется, даже подремывал, опустив на грудь жирный подбородок. Мне не очень нравилось его поведение — складывалось впечатление, что он еще не в курсе моего визита к следователю Кострову и действует как бы сам по себе. Неужели Костров не принадлежит к местной когорте, которая не любит, когда суют нос в ее дела? Конечно, сам этот факт можно было только приветствовать, но мне было досадно, что я допустила ошибку в расчетах.

Когда автомобиль свернул в лес, Балчугин неожиданно проснулся и тронул Тишкова за плечо.

— Останови здесь, — хрипло сказал он и полез во внутренний карман.

«Нива» затормозила. Тишков выключил мотор, фары погасли, и нас окружила знакомая кромешная тьма хвойной чащи. В руках у Балчугина засветился экранчик мобильного телефона. Он, сопя, набрал номер и негромко сказал:

— Алло! Башкир? Ты меня слушаешь?

Эти слова я выслушала с удовлетворением — значит, компания все-таки потихоньку собирается. Чем больше языков, тем больше информации. Идеально было бы, если бы собрались все, кто в этом городе причастен к беззаконию, но нельзя требовать от людей невозможного.

— Можешь выезжать, — сказал между тем Балчугин. — Мы уже на финишной прямой. Девчонка у нас.

Он замолчал, и в абсолютной тишине я услышала, как далекий голос Башкира прожужжал в трубке:

— Ты нашел у нее кассету? Камеру нашел?

Балчугин шевельнулся в темноте, видимо, покосился на меня и виновато сказал:

— Слушай, у нее ничего нет!

Голос Башкира все жужжал рассерженным шмелем:

— Ты, что, идиот?! Она отнесла копию в прокуратуру! Ты знаешь это?

— Ну, откуда же я могу это знать! — прогудел Балчугин с обидой.

— Вот теперь знай! Ты ее обыскивал?

— В смысле, саму? Нет еще… Но в номере у нее ничего нет!

— Немедленно обыщи ее, идиот! Эта кассета может быть небольших размеров. Осмотри ее всю, с головы до пят, слышишь! И жди меня, я сейчас буду!

Балчугин в сердцах сложил трубку телефона и рявкнул на Тишкова:

— Поехали!

Снова лучи фар выхватили из темноты бесконечные стволы, и мы помчались по лесной дороге. Балчугин угрюмо молчал, наверное, переваривая заслуженного «идиота». Как оперативник он действительно сплоховал. Но я-то знала, что личный досмотр ничего не даст, а раздеваться в грязном холодном подвале мне вовсе не хотелось, эксгибиционизмом я никогда не страдала. Поэтому и решила попробовать избежать этой процедуры, а заодно заставить относиться к себе чуть-чуть серьезнее. Некоторые соображения по этому поводу у меня уже имелись.

Мы подъехали к воротам базы. В спешке или по забывчивости их оставили открытыми, и «Нива» на полном ходу вылетела на площадку, покрытую укатанным снегом. Тишков затормозил. Туша Балчугина качнулась по инерции вперед-назад — и в этот момент я нанесла ему резкий удар локтем в шею — точно в то место, где проходит сосудисто-нервный пучок. Он коротко захрипел и отключился.

Я сунула руку в карман его куртки и выхватила взведенный пистолет. Силуэт Тишкова встревоженно дернулся. Я, не колеблясь, нажала на спуск.

От грохота выстрела заложило уши. Салон наполнился пороховой гарью. С головы Тишкова слетела шапка, сорванная пулей. Голова его инстинктивно дернулась, и он тут же замер, с ужасом глядя на меня.

— Вот из машины! — приказала я негромко. — И встань так, чтобы на тебя падал свет фар. Руки держи на затылке. Если попытаешься валять дурака, пристрелю как собаку!

Едва он выбрался наружу, я перепрыгнула на переднее сиденье и последовала за ним. Держа Тишкова на мушке, быстро окинула взглядом площадку. Кажется, никого, кроме нас, здесь не нет.

Тишков, положив руки на голову, понуро стоял перед капотом «Нивы» и щурился от света фар. Обойдя его и остановившись в темноте, я скомандовала:

— Вытащи этого борова из машины. Быстро!

Тишков неуверенно шагнул в сторону, настороженно косясь в темноту.

— Двигайся, двигайся! — подбодрила его я. — Не волнуйся, я держу тебя на прицеле!

Он подошел к правой дверце и открыл ее настежь. Я напряженно всматривалась в его смутный силуэт, опасаясь, как бы он не выкинул какой-нибудь номер. Но, похоже, Тишков находился еще в состоянии шока и боялся даже шевелиться.

Он откинул переднее сиденье и, подхватив сползшее вперед тело Балчугина, осторожно произнес:

— Васильич! Слышь, Васильич! Ты как, в порядке?

Балчугин замычал что-то нечленораздельное и заворочался. Кажется, он начинал приходить в себя.

— Васильич! — продолжал уговаривать его Тишков. — Очнись, слышишь? Мне тебя ведь не вытащить!

— А? Что? — хрипло спросил Балчугин, как человек, приходящий в себя после похмельного сна. — Что случилось? Кто это? Тишков?

— Да я это, Васильич! — взмолился Тишков. — Ты выйти можешь?

Балчугин с трудом вывалился из «Нивы». Тишков поддерживал его за то место, которое у нормальных людей называется талией.

— Где девка? — вдруг испугано заявил Балчугин, озираясь по сторонам. Видимо, кровообращение в его мозгу восстановилось.

— Ты, Васильич, не сердись, — виновато произнес Тишков. — Она сзади стоит…

— Чего она там делает? — напряженно прохрипел Балчугин.

— Она… это… целится в нас, — объяснил Тишков, — из твоего пистолета.

— Что за фигня? — раздраженно выкрикнул Балчугин, отталкивая его и делая шаг в сторону. Его силуэт ясно нарисовался передо мной.

Я выстрелила, взяв чуть повыше его головы, и сказала:

— Оба руки на затылок! И выйти на свет! Шевелитесь!

Балчугин вздрогнул и поднял руки. Грузно ступая, он вышел на освещенное место и замер. Тишков присоединился к нему.

— А теперь ложитесь! — приказала я. — Лицом в снег и руки на затылок!

— Ну, это уже наглость! — пробасил Балчугин. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Нападение на представителей власти… С применением оружия… Знаешь, чем это пахнет?

Вместо ответа я выстрелила в его сторону. Услышав свист пули над ухом, Балчугин предпочел замолчать.

— Давай ляжем, Васильич! — сказал покладистый Тишков. — Она бешеная.

— Это тебе дорого обойдется! — с ненавистью пообещал мне Балчугин. Однако тут же медленно опустился на колени и с кряхтеньем перешел в положение лежа. Рядом улегся Тишков.

Они неподвижно лежали в желтой полосе света, скрестив пальцы на затылках, и терпеливо ждали. Вокруг тревожно гудел сосновый лес. Иногда из темной чащи доносился скрип соприкасающихся стволов, похожий на пронзительный крик раненого животного.

— И долго прикажете так лежать? — наконец подал голос Балчугин. — Не май месяц, девушка!

— Потерпите еще немного, — сказала я сочувственно. — Наверное, ваш друг уже скоро подъедет.

Глава 12

Мобильный телефон Башкирова опять зазвонил. Он нахмурился и прижал трубку к уху. Голос Старицкой вызвал у него приступ еле сдерживаемой досады.

— Я жду тебя уже целый час, — с упреком сказала она. — Куда ты пропал?

— У меня дела, — раздраженно ответил он.

— Не забывай, что эти дела касаются нас обоих, — быстро проговорила Старицкая. — Мне обязательно нужно тебя видеть! Это очень важно! Я не могу по телефону…

Башкиров закрыл глаза и медленно сосчитал до десяти. Потом сказал спокойным размеренным голосом:

— Именно сейчас мне нужно ехать в одно место. Я зайду к тебе попозже.

— Это не терпит отлагательств! — волнуясь, настаивала Старицкая. — Я тебя не обманываю!

— Ну ладно, — сдался Башкиров, — сейчас приеду. Приготовь мне выпить.

Он бросил на сиденье телефонную трубку и повернул ключ в замке зажигания. Служебная «Волга» сорвалась с места.

Башкиров был мрачен и раздражен. Весь день он ждал звонка Балчугина, но тот до сих пор не давал о себе знать. Вместо этого надоедала Старицкая, намекавшая на нечто важное.

Единственное, что ему удалось сегодня, это утрясти вопрос по поводу долга Борзого. Рыжий владелец «БМВ» сначала артачился и задирал нос, но в конце концов его удалось уговорить на разумную сумму. Заплатил, конечно, Башкиров, но сделка была оформлена нотариально, и Борзой поставил свою подпись. Теперь расплачиваться ему придется с Башкировым, но, поскольку денег у него нет, платой будет молчание.

Мера эта была весьма ненадежной — Башкиров прекрасно понимал это. И в дальнейшем с Борзым придется кончать. Но сейчас это невозможно. Сейчас это будет перебор. Тем более что в городе шастает эта подозрительная девчонка.

Башкиров был уверен, что ее появление здесь не случайно. Наверняка это работа господина Караваева, который метит на властное кресло. Это он хочет подгадить Гудкову, забыв о том, что домашние дела нужно решать дома, не вынося сор из избы. Кто забывает об этом, тот потом горько раскаивается.

Но теперь Караваев и сам замаран — пусть сначала отмоется. Это будет не так просто. А на крайний случай существуют и крайние средства. Он, Башкиров, не привязан ни к каким кабинетам. И капиталец у него собран солидный. Еще годок поработать — и можно, в случае чего, срываться на все четыре стороны, ищи ветра в поле. Но пока об этом думать рано — удача улыбается сильным.

За размышлениями Башкиров не заметил, как доехал до особняка Старицкой. Вспомнив ее просьбу не заходить с парадного входа, скрипнул зубами, но все-таки объехал дом с тыла и, сунув в карман мобильник, прошел в здание через черный ход.

В коридоре ему попалась домработница, испуганно, но доверчиво вытаращившая на него глаза.

— Где хозяйка? — небрежно спросил он, не останавливаясь.

— Наверху, — растерянно сказала женщина.

Башкиров взбежал по лестнице и громко крикнул:

— Любовь Ивановна! Ау!

Распахнулась дверь кабинета, и навстречу вышла Старицкая. На бледноватом лице ее были написаны тревога и робкая радость. Она была одета не по-домашнему — в строгое черное платье. Тонкая жемчужная нить перечеркивала длинную белую шею. Башкиров мимоходом коснулся губами ее щеки и протопал в кабинет. Там он бесцеремонно повалился в кресло, широко расставив ноги и швырнув на низкий столик шапку с кокардой.

— Дай водки, — попросил он, рассеянно оглядывая стены.

Старицкая взяла приготовленный для этой цели квадратный графинчик и наполнила толстостенный стакан. Все это она поставила перед гостем и уселась в кресло напротив с сигаретой в руке.

Башкиров одним духом опрокинул стаканчик и быстро сказал:

— Ну, что у тебя случилось, выкладывай! Мне в любую минуту могут позвонить.

Старицкая щелкнула зажигалкой и затянулась сигаретой. Радость уже стерлась с ее лица, и теперь оно выражало только тревогу.

— Сегодня к следователю Кострову приходила женщина, журналистка из Москвы. Ее имя Ольга Шварц. Она принесла кассету.

Тяжелый стаканчик глухо стукнулся о поверхность стола. Башкиров пораженно уставился на Любовь Ивановну. Несколько секунд он молчал, а потом произнес с непонятной насмешкой:

— Уже принесла? Лихо! Прыткие эти москвички!

Теперь настал черед Старицкой удивиться.

— Ты что — знаешь о кассете? — тихо спросила она.

— Только по слухам, — ответил Башкиров. — Думаю, следователь знает теперь гораздо больше. И что же на этой кассете?

— Там снята погрузка твоей водки, — упавшим голосом сказала Старицкая. — Я полдня ищу тебя, чтобы предупредить: надо найти эту женщину… Ее нельзя выпускать из города!

— Почему? — делано удивился Башкиров. — Боишься, что по этой записи выйдут на твои магазины?

Старицкая бросила на него взгляд, полный упрека.

— Ты что, не понимаешь? Эту пленку уже видел Костров, видел прокурор, и бог знает, кто еще может ее увидеть. Пленку передали Гудкову, но кто даст гарантию, что с нее не сняли копию?

— Пусть снимают на здоровье, — презрительно сказал Башкиров. — Плевать я хотел на прокурора!

— Плевать? — задохнулась Любовь Ивановна. Голос ее приобрел язвительные интонации. — Между прочим, эта журналистка интересуется убийством Аникина. А чем интересовался Аникин — тебе напомнить? Или ты будешь продолжать делать вид, что тебя это не касается?

Башкиров посмотрел на нее с веселым изумлением.

— Ишь, как тебя разобрало! — сказал он с каким-то даже уважением. — Того и гляди, кинешься на меня драться. А где же твои чувства, о которых ты так любишь повторять?

— Сейчас не до чувств! — отрезала Старицкая. — У покойников отсутствуют чувства…

— Рано ты записываешь нас в покойники! — жестко сказал Башкиров. — Не гони волну, за девкой наблюдают. Ее не выпустят.

— Ты в этом уверен? — спросила Старицкая, пристально глядя на него.

В ее расширенных зрачках плескался еле сдерживаемый страх. Башкирову от этого взгляда сделалось не по себе. На самом деле ему была далеко не безразлична информация, которую выложила Старицкая. Он всегда гордился своим умением заметать следы, и то, что происходило в последние дни, нервировало и настораживало его. Еще больший дискомфорт Башкиров испытывал сейчас, находясь рядом со Старицкой. Ее страх невольно передавался ему. Всеми силами он старался скрыть это, и прежде всего от себя.

— Я всегда уверен, — твердо ответил Башкиров.

И в этот момент раздался переливчатый сигнал телефона. Башкиров поспешно схватил трубку. Слишком поспешно, и это не укрылось от глаз Старицкой. Он с облегчением услышал голос Балчугина, потому что уже начало казаться, что тот не позвонит вообще.

Но сообщение Балчугина не порадовало: девчонка-то у него, а вот кассеты-оригинала и видеокамеры нет.

Башкиров убрал трубку и еще раз повторил в пространство:

— Идиот!

Старицкая напряженно смотрела на любовника, ожидая разъяснений.

— Мне нужно ехать! — сказал Башкиров, вставая. — Эту девку везут в Косой Бор.

— Я поеду с тобой! — неожиданно заявила Старицкая.

Башкиров непонимающе посмотрел на нее.

— Я должна сама убедиться, что кассета никуда не исчезла! — упрямо сказала Любовь Ивановна. — И должна лично передать ее Гудкову.

— Провалилась бы ты со своим Гудковым! — пробурчал себе под нос Башкиров, но неожиданно в голову ему пришла новая идея, и он согласился: — А впрочем, поехали! Только не копайся!

В конце концов, пусть она влезет в это дело по самые уши. Так будет надежнее, подумал он и криво усмехнулся. Дружба, скрепленная кровью. Что может быть крепче?

— Что же ты сидишь? — резко сказал он. — Время уходит. Я не собираюсь тебя ждать.

Глава 13

Я продержала их на снегу, наверное, не менее получаса. За это время я сама успела продрогнуть, хотя и старалась двигаться, прохаживаясь с пистолетом в руках поблизости от распростертых на земле тел. Однако амплитуда моих движений была значительно ограничена — я опасалась выпустить из виду своих подопечных хотя бы на секунду. Представляю, что творилось в их душах, когда они слышали над ухом звук моих шагов!

Наконец в нашем забытом уголке произошли кое — какие перемены. В воздухе возник отдаленный, но совершенно явственный звук автомобильного мотора, который с каждым мгновением приближался. Мои заложники тоже услышали его, что стало понятно по их судорожным нетерпеливым попыткам приподнять головы, чтобы лучше уловить спасительный звук. На большее они не решались.

Когда из-за стены леса вырвался свет фар, а гудение автомобильного движка сделалось совершенно отчетливым, я позволила себе провести нехитрую операцию. Воспользовавшись тем, что все внимание пленников сосредоточилось на подъезжающей машине, я выщелкнула на ладонь пистолетную обойму и один за другим высыпала в снег оставшиеся патроны. Последний патрон я удалила, передернув затвор, когда на площадку базы выскочила милицейская «Волга». Вместе с хлопком дверцы я закончила возиться с пистолетом — теперь он был не опаснее детской хлопушки.

По-видимому, человек, вышедший из «Волги», в первую секунду немного растерялся, потому что шаги его мгновенно замерли, а по движению его руки я поняла, что он схватился за кобуру.

Однако затем он произнес довольно громко и дружелюбно фразу, в которой угадывалась издевка:

— Что за черт? Вы что тут разлеглись — процедуры, что ли, принимаете?

— Теперь можете встать, — сказала я негромко и, дождавшись, пока закоченевшие заложники приняли вертикальное положение, выступила в полосу света.

— Держите! — сказала я, протягивая Балчугину его оружие.

Скрюченной рукой он вырвал у меня пистолет и со второй попытки сунул в карман. Башкиров изумленно присвистнул и подошел к нам вплотную.

— Что тут у вас происходит? — сурово спросил он, вглядываясь поочередно в наши лица.

Балчугин с Тишковым угрюмо молчали, отводя глаза. Я попыталась разъяснить ситуацию:

— Ваши товарищи собирались меня обыскивать, а я этого терпеть не могу. Поэтому пришлось принять кое-какие меры. Но обратите внимание: я проявила определенную лояльность и возвратила оружие.

Башкиров озадаченно молчал. Балчугин с Тишковым переминались с ноги на ногу и мечтали, по-моему, об одном — залезть в машину и врубить на полную мощность печку.

— А вы понимаете, что ваши действия подпадают под статью Уголовного кодекса? — с интересом спросил Башкиров. Мое поведение явно сбивало его с толку, и он не понимал, как ему лучше себя вести.

— Я плохо знаю Уголовный кодекс, — ответила я. — Но терпеть не могу, когда меня обыскивают. Но это я уже, кажется, говорила.

— Да, вы это уже говорили, — подтвердил Башкиров. — Однако обыскать вас все-таки придется.

— На предмет чего? — с некоторым вызовом спросила я.

— У нас есть данные, что вы храните у себя видеокассету, на которой снят секретный объект.

— На ней снят объект, где мы сейчас с вами находимся. И, судя по всему, не такой уж он секретный. Кроме того, видеокассету я передала в прокуратуру вашего города — я вовсе не делаю из нее тайны.

— Нас интересует оригинал, госпожа Шварц, — проникновенно сказал Башкиров.

— Оригинал является собственностью моей редакции, — заявила я. — Вы не имеете на него никаких прав!

— Вы тем более не имеете на него прав, — жестко отрезал Башкиров. — Мы не можем позволить вам вывезти материалы, порочащие наш город. Если вы не представите их добровольно, мы вас попросту арестуем.

— Да ради бога! — сказала я. — Мне нечего скрывать. Но, учтите, дальнейший разговор я буду вести только в присутствии адвоката.

— Башкир! Что ты с ней базаришь? — неожиданно взорвался Балчугин. — Отведем ее в подвал, да и дело с концом!

Видимо, он немного очухался, и его оскорбленное мужское самолюбие жаждало реванша.

— Ты давно должен был это сделать, — негромко заметил Башкиров.

— Да она застала меня врасплох! — обиженно заорал толстяк. — Кто знал, что эта стерва такая прыткая?

— Тихо-тихо, Николай Васильич! — урезонил его Башкиров. — Избегай непарламентских выражений. Мы должны вести себя с нашей гостьей по возможности корректно. Она разумная девушка… — Он обернулся ко мне и убедительно разъяснил: — Все-таки призываю вас пойти нам навстречу и согласиться на личный досмотр, чтобы не усугублять своего положения… С нами здесь сотрудница-женщина — она и проведет эту процедуру. Никакого унижения вашего достоинства таким образом не будет. Подумайте хорошенько!

Я заметила, как Балчугин недоуменно и вопросительно посмотрел на Башкирова.

— Здесь Старицкая, — предупреждающе буркнул тот. — Сейчас я позову ее.

Услышав фамилию водочной королевы, я почти не удивилась. Хороший руководитель вникает во все дела, которые непосредственно касаются его бизнеса. Нетрудно было догадаться, где осел груз, из-за которого разгорелся весь сыр-бор. Внешне я никак не отреагировала на знакомую фамилию и лишь окликнула Башкирова, который направился к «Волге»:

— Подождите, не утруждайте себя! Все равно у меня с собой ничего нет!

Он остановился и медленно обернулся ко мне.

— Где же у вас кассета? — спросил он.

— Там же, где видеокамера, — ответила я.

— Давайте не будем играть в прятки. — Башкиров подошел ко мне вплотную, положил тяжелую руку на плечо и больно сжал его. — Что вы тянете кота за хвост? Хотите, чтобы вас оставили в покое? Говорите сразу — где кассета, где видеокамера. Где у вас все это, черт возьми? — Он уже всерьез начинал терять терпение.

— Все это на квартире у моего друга, — спокойно заявила я. — И вам туда не добраться.

— Ошибаешься, стерва! — с ненавистью прохрипел он, еще сильнее сжимая мое плечо. — Мы доберемся туда гораздо быстрее, чем ты думаешь! У нас есть много способов развязывать языки… Тишков, ну-ка надень на нее наручники!

Они навалились на меня оба — Тишков с Балчугиным, — отыгрываясь за унижение, которому я их подвергла. Заломив мне руки назад, они защелкнули на них наручники. И тут, придав голосу панический оттенок, я выкрикнула:

— Что вы собираетесь делать?

— Увидишь, — зловеще пообещал Башкиров. — Сейчас мы будем задавать тебе вопросы, а ты будешь на них отвечать. А если не ответишь — тебе станет очень-очень больно.

— Вы не имеете права, — неуверенно промямлила я.

— Опять пошел разговор о правах, — раздраженно бросил Башкиров и распорядился: — Ведите ее в подвал!

— Подождите! — крикнула я, задыхаясь.

— В чем дело? — высокомерно покосился на меня Башкиров. — Ты передумала?

— Если я отдам кассету, — с надеждой спросила я, — вы оставите меня в покое?

Башкиров довольно долго рассматривал меня, а потом сказал равнодушным тоном:

— Какой может быть разговор? Я тебе сразу сказал, что нам нужна только кассета. Она у тебя?

— Нет. Я же объяснила, что оставила все в квартире моего друга. Неужели вы думаете, что я приехала сюда просто так? Здесь живет мой хороший знакомый — он и подал мне идею подготовить репортаж о криминальной обстановке в Приозерске…

— Вот как, — протянул Башкиров. — Хороший знакомый, говоришь… Кто он такой?

— Адвокат, — не задумываясь, ответила я. — Он живет на улице Чижевского…

Башкиров мрачно насупился, а потом махнул рукой Балчугину, и они отошли в сторону. Несколько минут они что-то вполголоса обсуждали, а потом вернулись ко мне. Башкиров взял меня бесцеремонно пальцами за подбородок и сказал, глядя прямо в глаза:

— Слушай меня внимательно, девочка. Если ты собираешься водить меня за нос, то пожалеешь об этом очень сильно, запомни!

— Не собираюсь я водить вас за нос, — заявила я. — Но и вы должны сдержать свое слово!

Башкиров усмехнулся.

— Насчет этого можешь не беспокоиться… Хотя лучше бы ты не совала нос в чужие дела… Людям это не нравится, понимаешь?

— Это моя работа, — сказала я с достоинством.

— Может быть, тебе поменять работу? — засмеялся Башкиров и, обернувшись к Балчугину, приказал: — Ведите ее в машину! И не спускайте с нее глаз, чтобы она не выкинула еще какой-нибудь номер.

— А как быть с «Нивой»? — растерянно спросил Тишков.

— Оставим ее здесь, — раздраженно бросил Башкиров. — Ничего с ней не сделается. Заприте только.

— Там моя сумочка, — «вспомнила» я, — нужно обязательно захватить ее, в ней ключи от квартиры.

— Разве твой друг не дома? — подозрительно спросил Башкиров.

— На восемь вечера у меня назначены переговоры с редактором. Я предупредила своего друга, что, если не появлюсь у него до восьми, значит, дело плохо, и пусть он предупредит об этом редактора…

Башкиров инстинктивно посмотрел на наручные часы, а потом в ярости хлестнул меня по лицу. Я успела уклониться от удара, но со скованными руками потеряла равновесие и повалилась в снег.

— Врешь, стерва! — выкрикнул Башкиров, нависая надо мной страшной черной тенью.

Неожиданно его остановил Балчугин, ухватив за рукав куртки.

— Слушай, Башкир, не зарывайся! — понизил он голос. — А если она не врет? Мы теряем время…

Башкиров с ненавистью посмотрел на меня и отошел в сторону, стиснув кулаки.

— Поехали! — бросил он, направляясь к «Волге». — Тишков, захвати ее сумку.

Балчугин поставил меня на ноги и даже отряхнул с моей одежды снег двумя-тремя грубоватыми хлопками.

— Пошли, артистка! — потянул он меня за рукав.

Они затолкали меня на заднее сиденье «Волги», а сами сели рядом — Балчугин слева, Тишков — справа. На переднем сиденье я увидела смутный силуэт дамы в шубе, но с непокрытой головой. От нее исходил тонкий аромат французских духов.

Озабоченно повернув голову, она пыталась рассмотреть меня в полутьме салона. Башкиров резко бросил машину вперед и лихо развернулся, так, что Тишков повалился на меня. «Волга» зарычала и помчалась по лесной дороге.

— Почему так долго? — взволнованно спросила дама. — Вы нашли, что искали?

Башкиров не ответил. Сумрачно глядя вперед, он гнал машину через темный лес. Кажется, я все-таки заставила его поверить в существование моего друга. Он явно спешил — до восьми часов оставалось около тридцати минут.

Старицкая попыталась продолжить разговор.

— Значит, вы ничего не нашли, — заключила она убежденно. — Куда же мы сейчас едем?

— Помолчи, пожалуйста! — коротко сказал Башкиров.

Он все увеличивал скорость, а когда мы выехали на шоссе, стрелка спидометра перевалила за сотню. Старицкая опустила голову и прижала пальцы к вискам — видимо, от быстрой езды ее укачивало.

У меня была другая проблема — от проклятых наручников у меня немилосердно болели руки. Однако речь о них я завела только тогда, когда мы въехали в пределы города.

Башкиров не мог гнать здесь с той же скоростью, что и на шоссе, но по-прежнему торопился и без раздумий проскакивал на красный свет.

— Снимите с меня наручники! — потребовала я.

Балчугин издал губами какой-то странный звук, который означал, кажется, изумление неуместностью моей просьбы. Башкиров при этом не шелохнулся.

— Снимите, иначе не выйду из машины! — пригрозила я.

— Мы тебя вынесем, — хохотнул Балчугин.

— У вас уйдет на это много времени, — пообещала я. — Слишком много.

Башкиров коротко взглянул на меня в зеркало и распорядился:

— Снимите с нее браслеты, когда подъедем к дому. Только не хлопайте ушами. Не отпускайте ее ни на шаг! А ты веди себя тихо, если хочешь, чтобы я сдержал слово…

Как ни старался Башкиров, он не успел добраться до места вовремя. Настроения это ему не прибавило. Заворачивая на улицу Чижевского, он хмурился и кусал губы. Мой блеф все-таки здорово выбил его из колеи.

— Вот эта улица! — сообщил он. — Где останавливаться?

— Остановите около семнадцатого, — сказала я.

«Волга» подкатила к дому и затормозила у тротуара. Башкиров, не глуша мотор, задумчиво посмотрел вокруг.

На улицах в этот час было еще полно прохожих. Ярко горели окна в окрестных домах. Только первый этаж дома номер семнадцать был погружен в темноту. Статистическое бюро уже закончило свою работу, а в квартире под номером один еще никого, естественно, не было.

— В какой квартире живет твой приятель?

— Не скажу, пока не снимете наручники, — упрямо заявила я.

— Тишков, сними! — приказал Башкиров.

Тишков, сопя у меня над ухом, выполнил приказание. Растирая затекшие руки, я назвала номер квартиры. Башкиров еще раз окинул взглядом безжизненные окна первого этажа и распорядился:

— Дайте-ка ее сумочку!

Порывшись в ней, он без труда нашел ключи. Держа их в руке, он обернулся ко мне.

— Эти? — спросил он и, получив подтверждение, протянул ключи Старицкой. — Сходи посмотри, все ли там в порядке!

Она возмущенно вздернула голову и хотела что — то сказать, но Башкиров повторил — тихим, угрожающим голосом:

— Сходи, я сказал! И будь внимательна. Мы подождем здесь.

Старицкая выхватила у него из руки ключи, вылезла из машины и с независимым видом направилась во двор дома. Она выглядела очень элегантно в своей роскошной, до пят шубе.

В машине воцарилось напряженное молчание. Я приводила в порядок руки, исподволь наблюдая за своими спутниками. Башкиров, не отрываясь, смотрел на окна дома. Балчугин ерзал на сиденье, подозрительно косясь на меня, — без наручников я не внушала ему доверия. Тишков просто тупо смотрел передо собой, хлопая невыразительными глазками.

Ожидание показалось невыносимо долгим, но уже через пять минут мы опять увидели фигуру Старицкой, выплывшую из темноты двора. Она быстрыми шагами приблизилась к машине и открыла дверцу.

— Там никого нет, — холодно сказала она.

— Ты не заметила ничего подозрительного? — спросил Башкиров.

— Господи, что там может быть подозрительного, — с досадой произнесла Старицкая. — Там вообще какая-то трущоба.

— На лестнице никого нет? — продолжал выспрашивать Башкиров.

— Я же сказала — никого! — раздраженно отозвалась Старицкая. — Если не веришь, сходи и посмотри сам.

— Ладно, — мотнул головой Башкиров, — выходим. Тишков остается за рулем. Госпожу Шварц я буду сопровождать лично.

Меня вытолкнули из машины на улицу, где я сразу же попала в жесткие объятия Башкирова. Демонстративно расстегнув кобуру, он сжал мою правую руку повыше локтя и повел во двор. Я покорно шагала рядом с ним. Сзади, почти наступая мне на пятки, топал Балчугин.

Прежде чем войти в подъезд, Башкиров задержался и снова внимательно осмотрелся по сторонам, прислушался к голосам играющих во дворе детей, а потом сдержанно кивнул Старицкой.

Мы вошли в дом и поднялись на площадку первого этажа. Башкиров, задрав голову, осмотрел также и лестницу. Старицкая, не обращая на него внимания, нетерпеливо возилась ключом в замке. Наконец она открыла дверь, и мы проследовали в прихожую.

Когда везде свет загорелся, убожество жилища сразу бросилось Башкирову в глаза. Он присвистнул, глянув на пустую вешалку и дешевые обои, и провел меня дальше в комнату. Скромная обстановка почему-то развеселила его.

— Ты уверена, что твой приятель адвокат? — спросил он и тут же деловито предложил Балчугину: — Ну-ка, Васильич, пошарься в квартире — все спокойно?

Балчугин грузно протопал на кухню, поскрипел там дверцами шкафов, заглянул в туалет и в ванную. Вернувшись, с облегчением сказал:

— Здесь, похоже, давно никто не живет. Наврала она.

Башкиров резко развернул меня лицом к себе.

— Я ведь предупреждал тебя! — неприятным голосом сказал он.

— Ну а что такого? — обиженно вскрикнула я. — Ну, нет у меня друга, я сняла эту квартиру… Зато кассета здесь, я вас не обманываю!

Башкиров изучающе вгляделся в мое лицо, а потом произнес слова, которые прозвучали для меня сладкой музыкой:

— Сядь на диван! — и тут же распорядился: — А ты, Васильич, возьми ее на мушку!

Балчугин, злобно ухмыльнувшись, сунул руку в карман, вытащил пистолет и, встав спиной к окну, навел его на меня. Он не злорадствовал бы так, если бы знал, какой сюрприз я ему приготовила. На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Башкиров стоял потупив голову, словно размышляя о чем-то. Старицкая тоже неподвижно застыла посреди комнаты, нервно теребя верхнюю пуговицу на своей шубе. Под их подошвами образовались маленькие лужицы растаявшего снега. Наконец Башкиров спросил:

— Где кассета?

— Откройте шкаф, — посоветовала я. — Там лежит видеокамера.

Он открыл дверцу шкафа, но вытащил оттуда не камеру, а какую-то книжку в бумажной обложке, которую перелистал — с недоумением и подозрительностью. Я была тоже немного удивлена: никаких книг в шкафу не было, это я помнила точно.

— Ты любишь сказки? — спросил Башкиров, швыряя книжку на диван. — Я думал, ты читаешь одни детективы…

Взглянув на обложку, я увидела название — «Маугли» и поняла, что мои коллеги уже побывали здесь. У меня отлегло от сердца.

— Сказка — ложь, — сказала я уклончиво.

Башкиров, уже не слушая меня, достал с полки видеокамеру и теперь возился с ней. Взоры присутствующих невольно сосредоточились на нем. Воспользовавшись этим, я запустила руку за спинку дивана и незаметно достала кассету.

Башкиров открыл видеокамеру и негодующе сказал:

— Здесь ничего нет! Ты продолжаешь водить меня за нос?

— Вот эта кассета! — объявила я, протягивая руку.

Башкиров подошел ко мне и вырвал из рук кассету.

— Все это время она была у тебя… — зло заговорил он.

— Зато вы можете прямо сейчас проверить, то ли это, что вам нужно! — поспешила объяснить я. — Вставьте кассету в камеру — там есть специальное окошечко…

Башкиров недоверчиво посмотрел на меня и попытался вставить кассету. Судя по всему, техника была ему незнакома. Старицкая шагнула к нему, протягивая руку.

— Дай сюда! — сказала она. — Я умею с этим обращаться.

Она вставила кассету в аппарат и включила воспроизведение. Башкиров заглядывал ей через плечо. Некоторое время они просто молча смотрели, а потом Башкиров вдруг произнес:

— Номера машин! — В голосе его слышалось сильнейшее раздражение.

— Что — номера! — негромко сказала Старицкая. — Тут рожи всех твоих уродов, как на ладони.

— Заткнись! — посоветовал ей Башкиров.

— Что — заткнись? — повысила голос Старицкая. — Кассета теперь у нас. А эту… — и она с тяжелой ненавистью посмотрела в мою сторону. — Надеюсь, ты не собираешься отпускать эту сучку?

— Что за выражения! — возмутилась я. — И потом, что это значит — не собираешься отпускать? Мы же договорились…

Балчугин издал сдавленный смешок. Башкиров недовольно покосился на него, но промолчал, они со Старицкой принялись досматривать пленку.

— Так вы… — проговорила я с ужасом в голосе, словно прозревая. — Так вы и есть та банда, которая грабила на шоссе… И вы убили следователя Аникина, когда он нашел ваше логово. Вы — банда в милицейских погонах! Вот почему вас так сложно было вычислить…

Башкиров поднял на меня глаза и криво усмехнулся.

— Какая сенсация для еженедельника, верно, госпожа Шварц? Жаль только, что этому материалу не суждено попасть на страницы газеты…

— Откуда у вас такая уверенность? — пожала я плечами. — Только потому, что я отдала вам оригинал кассеты? Должна сознаться, что забыла вас предупредить: у меня было две копии. Так вот, вторую я уже отправила в Москву с проводником поезда. Там ее ждут.

Башкиров выпрямился — резким, внезапным движением, словно его ударило током. Старицкая, продолжая сжимать в руках видеокамеру, смотрела с нарастающим ужасом то на него, то на меня. Лицо ее побледнело.

— Анатолий! — заговорила она срывающимся голосом. — Мы должны перехватить эту пленку — иначе мы пропали. Ей же все известно. Делай же что-нибудь!

— Не дергайся! — злобно оскалился Башкиров. — Что я могу сделать — у меня же нет скоростного вертолета… И вообще заткнитесь все! Эта девка опять врет. А если не врет…

Башкиров впился мне в лицо пронзительным, почти безумным взглядом.

— Если она не врет, — продолжил он с каким-то странным умиротворением в голосе, — она скажет нам все — и номер вагона, и фамилию проводника, и даже в каком году у него умерла бабушка. Больше я ей не дам сказать ни одного слова неправды. Сейчас мы отвезем ее на базу и обработаем по полной программе! — он улыбнулся мне и мечтательно добавил: — Мы подключим к тебе провода с током — не таким сильным, как в случае с Аникиным, — но достаточным, чтобы тебе расхотелось врать. Балчугин, выруби ее, и поехали…

Балчугин шагнул ко мне, замахиваясь пистолетом. Но вырубить меня он не успел, потому что в этот момент вырубился свет.

Старицкая испуганно вскрикнула. Я молниеносно сунула руку за спинку дивана и выхватила оттуда свой пистолет. На кухне хрястнуло открываемое окно, и одновременно распахнулась входная дверь.

В полосе света, упавшей из коридора, я увидела изогнувшийся силуэт Башкирова. Его рука выхватывала из кобуры оружие. Я выстрелила почти не целясь.

Вместе с грохотом выстрела в квартире опять вспыхнул свет. В дверях кухни и прихожей стояли люди с короткими автоматами в руках. Старицкая выпустила из рук камеру, которая с треском ударилась об пол.

Башкиров, схватившись за простреленную руку, затравленно озирался, медленно отступая к стене.

— Стреляй! — заорал он на Балчугина.

Тот, помертвев лицом, направил пистолет на меня и чужим голосом сказал:

— Я пристрелю ее, если вы не дадите нам уйти!

— У него кончились патроны, — сообщила я, независимо поднимаясь с дивана. — Вообще, по-моему, здесь все закончено. Там на улице остался водитель…

— Его уже взяли, — сообщил мужчина с автоматом, входя из прихожей в комнату.

Тупо посмотрев по сторонам, Балчугин все-таки нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул боек. Балчугин бессильно разжал пальцы, и пистолет с глухим стуком упал на пол.

* * *

Перед отъездом из Приозерска я еще раз навестила Борзого. Теперь я пришла в больницу без спешки, в положенное для свиданий время. Ради такого случая я переоделась в красивое платье и сделала прическу. Таким образом мне хотелось подбодрить своего «коллегу».

Разумеется, я не собиралась рассказывать всех подробностей. Но следовало дать журналисту понять, что смертельная опасность миновала. Ему сейчас были нужны положительные эмоции.

Борзой по-прежнему лежал в отдельной палате. Выглядел он ужасно — серое, небритое лицо, остановившийся взгляд. Меня он узнал не сразу. А узнав, улыбнулся неуверенной, жалкой улыбкой.

— Ольга! — прошептал он растроганно. — Не ожидал вас увидеть… Почему вы здесь? Почему не послушались меня?

Я присела на край постели и погладила его по исхудавшей руке.

— Как дела, Дима? Вид неважный.

Он поморщился и уныло сказал:

— Я здорово влип, девочка. Не буду жаловаться, но меня взяли за самое горло — не продохнуть! Где уж тут хорошо выглядеть… Но объясните мне, почему вы до сих пор не уехали?

— Уже уезжаю, — ответила я и посмотрела на часы. — Вот, уже пора бежать! — Как в прошлый раз я пожала ему руку и встала. — Вы должены выздоравливать, Дима! Нельзя так унывать! Кстати, может быть, это поднимет вам настроение? — Я небрежно вытащила из кармана сложенную пополам бумагу и протянула Борзому.

Он недоверчиво развернул ее, и глаза его расширились. Это было нотариально заверенное и подписанное им обязательство о выплате долга Башкирову.

— Откуда это у вас? — тихо сказал Борзой. — Ничего не понимаю!

— Все в порядке, не сомневайтесь, — успокоила его я. — А Башкирову, думаю, в ближайшее двадцать пять лет не понадобятся никакие деньги…

* * *

Месяца через полтора до меня докатилось эхо событий, приключившихся в тихом городке Приозерске. По электронной почте я получила статью, только что опубликованную в тамошней газете «Ваша неделя». Называлась она «Власть с грязными руками».

А говорилось в ней о том, что после ареста Башкиров молчал недолго и начал давать показания. Всплыла косвенная причастность милой парочки Гудков — Старицкая к убийству на Южном шоссе. В масштабах Приозерска это был скандал неслыханной силы. Он смел с шахматной доски фигуры, которые, казалось, незыблемо на ней стояли.

После ареста Гудкова и автоматического снятия его кандидатуры с предвыборной гонки ушли с должности главный прокурор Приозерска, начальник городского управления МВД, начальник ГИБДД и еще целый ряд местных чиновников. Был уволен и следователь Краснов. Банда Башкирова, состоящая из девяти человек, попала за решетку. Не молчал, давал показания и Балчугин.

Следствие могло растянуться еще на несколько месяцев, но в целом все было уже ясно. Автор статьи справедливо негодовал по поводу случившегося и призывал к бдительности. Он выражал благодарность спецслужбам и сожаление по поводу того, что их усилий не хватит на всю необъятную российскую глубинку.

Что же касается положения на предвыборной беговой дорожке, то на первой позиции теперь шел кандидат Столбов. Караваеву так и не удалось добиться восстановления в списке.

Под статьей стояла подпись «Д. Борзой», из чего следовало, что мой сотоварищ по всем приозерским приключениям жив и здоров. Опасаться по этому поводу теперь особо не приходилось еще и потому, что его «Запорожец», эта колымага-иномарка, на которой мы частенько выписывали весьма лихие кренделя на местных дорогах, вряд ли подлежит восстановлению.