/ / Language: Русский / Genre:antique_ant,

Письма к Аттику близким брату Квинту М. Бруту

Марк Цицерон


ПИСЬМА 68—64 гг. ДО КОНСУЛЬСТВА ЦИЦЕРОНА

I. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 6]

Рим, вскоре после 23 ноября 68 г.

1. Впредь я не подам тебе повода обвинять меня в небрежном отношении к переписке. Сам ты только постарайся сравняться со мной в этом, благо у тебя так много досуга. Неаполитанский дом Рабириев1, который ты мысленно уже измерил и выстроил, купил Марк Фонций за 130 000 сестерциев2; об этом я и хотел уведомить тебя на тот случай, если бы это оказалось важным для твоих соображений.

2. Брат Квинт, мне кажется, относится к Помпонии так, как я хотел бы. Теперь он вместе с ней в своих арпинских владениях. С ними там Децим Турраний3, образованнейший человек. Брат наш4 умер за семь дней до декабрьских календ.

Вот почти все, что я хотел сообщить тебе. Если сможешь разыскать какие-либо украшения, подходящие для гимнасия5, пригодные для известного тебе места, пожалуйста, не упускай их. Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собой только тогда, когда приезжаю туда. Извещай меня самым исправным образом обо всех своих делах и намерениях.

II. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 5]

Рим, конец 68 г. или начало 67 г.

1. Какое горе постигло меня и сколь великой утратой в моей общественной и частной жизни была смерть брата Луция, ты, ввиду нашей дружбы, можешь судить лучше, чем кто-либо другой. Ведь я получал от него все приятное, что один человек может получать от высоких душевных и нравственных качеств другого. Поэтому не сомневаюсь, что это тяжело и тебе, ибо и мое горе волнует тебя, и сам ты лишился родственника и друга, щедро наделенного преданностью и любящего тебя как по собственной склонности, так и благодаря моим рассказам.

2. Ты пишешь мне о своей сестре6; она сама подтвердит тебе, сколько забот я приложил к тому, чтобы брат Квинт стал относиться к ней должным образом. Считая его слишком раздражительным, я написал ему письмо, в котором и успокаивал его как брата, и увещевал как младшего, и корил за ошибки. На основании его частых последующих писем я уверен, что все обстоит, как надлежало бы и как мы того хотели бы.

3. Насчет отправки писем ты обвиняешь меня без оснований. Ведь наша Помпония ни разу не сообщила мне, кому я мог бы передать письмо. Кроме того, мне не случилось иметь в своем распоряжении кого-либо уезжавшего в Эпир, и мы еще не слыхали, что ты уже в Афинах.

4. Твое поручение по Акутилиеву7 делу я выполнил, как только возвратился в Рим после твоего отъезда. Но случилось так, что спешить совершенно не понадобилось. Кроме того, полагая, что ты сам достаточно благоразумен, я предпочел, чтобы совет дал тебе письменно Педуцей8, а не я. И в самом деле, после того как я много дней подряд выслушивал Акутилия (род его красноречия ты, думается мне, знаешь), я не счел для себя трудным написать тебе о его жалобах, раз я уж не поленился выслушать их, что было довольно тягостно. Но так как ты меня обвиняешь, то да будет тебе известно, что я получил от тебя только одно письмо, а между тем ты располагал большим досугом для писем и большими возможностями для пересылки их, чем я.

5. Ты пишешь, что если некто против тебя раздражен, то я должен помирить его с тобой. Понимаю, что ты хочешь сказать, и не оставил этого без внимания, но он сильно обижен каким-то странным образом9. Все-таки я не преминул сказать о тебе все, что было нужно. Но чего мне добиваться, — в этом считаю нужным руководствоваться твоими желаниями. Если ты напишешь мне о них, то поймешь, что я не хотел ни быть более старательным, чем ты сам, ни стать более небрежным, чем ты хочешь.

6. Что касается Тадиева дела, то, как говорил мне сам Тадий10, ты написал, что больше стараться не о чем, ибо наследство уже перешло в собственность по праву давности11. Нас удивило, как это ты не знаешь, что из имущества, находящегося под опекой по закону (а в таком положении, говорят, и находится девушка), ничто не может быть отчуждено по праву давности.

7. Меня радует, что ты доволен своей покупкой в Эпире. То, о чем я просил тебя и что, по-твоему, подойдет для моей тускульской усадьбы, по возможности, постарайся приобрести, как ты об этом и пишешь, не обременяя себя. Ведь только в этом месте я отдыхаю от всех трудов и тягот.

8. Каждый день ждем мы брата Квинта. Теренция страдает сильными болями в суставах. К тебе, к твоей сестре и матери она очень расположена и шлет тебе теплый привет, как и наша любимица Туллиола12. Береги здоровье, люби меня и будь уверен, что я люблю тебя по-братски.

III. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 7]

Рим, начало февраля 67 г.

У твоей матери все благополучно, и мы заботимся о ней. Я обязался уплатить Луцию Цинцию13 20 400 сестерциев в февральские иды. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я получил возможно скорее все купленное и приготовленное тобой для меня, как ты об этом пишешь. Подумай, пожалуйста, и о том, каким образом собрать для меня библиотеку14, как ты мне обещал. От твоего внимания всецело зависит мой приятный досуг, на который я надеюсь по приезде на отдых.

IV. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 8]

Рим, вторая половина февраля 67 г.

1. У тебя все в таком положении, как мы того желаем. Я и брат Квинт расположены к твоей матери и сестре. С Акутилием я переговорил. Он отрицает, что его управитель писал ему что-либо, и удивляется, что возник этот спор, ибо тот отказался подтвердить, что долг уплачен сполна и что с тебя больше не причитается15. Твое решение по делу с Тадием16, о котором ты пишешь, как я понял, очень желательно и приятно ему. Тот наш друг17, клянусь тебе, прекрасный и весьма расположенный ко мне человек, действительно сердит на тебя. Если я буду знать, какое значение ты придаешь этому, мне станет ясно, о чем мне стараться.

2. Я уплатил Луцию Цинцию 20 400 сестерциев за статуи из мегарского мрамора в соответствии с тем, что ты написал мне. Твои гермы18 из пентеликонского мрамора с бронзовыми головами, о которых ты сообщил мне, уже и сейчас сильно восхищают меня. Поэтому отправляй, пожалуйста, мне в возможно большем числе и возможно скорее и гермы, и статуи, и прочее, что покажется тебе достойным и того места, и моего усердия, и твоего тонкого вкуса, особенно же то, что ты сочтешь подходящим для гимнасия и ксиста19. Ведь я так увлечен этим, что ты должен помогать мне, хотя, пожалуй, от других лиц я заслуживаю осуждения. Если не будет корабля Лентула, погрузи, на какой захочешь.

3. Наша маленькая любимица Туллиола требует от тебя подарочек и называет меня твоим поручителем. Я же предпочел бы клятвенно отказаться от долга, нежели заплатить за тебя.

V. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 9]

Рим, март или апрель 67 г.

1. Очень уж редко доставляют мне твои письма, а между тем тебе много легче найти человека, направляющегося в Рим, чем мне — уезжающего в Афины, и ты более уверен в том, что я в Риме, нежели я в том, что ты в Афинах. Эти мои сомнения и причиной тому, что мое письмо более кратко, ибо, не зная, где ты, я не хочу, чтобы наша дружеская переписка попала в чужие руки.

2. С нетерпением жду статуй из мегарского мрамора и герм, о которых ты писал мне. Все, что бы ты ни достал в этом роде и что покажется тебе достойным Академии20, посылай мне без колебаний и относись с доверием к моему сундуку21. Вещи этого рода доставляют мне наслаждение. Я ищу то, что особенно подходит для гимнасия. Лентул обещает свои корабли. Пожалуйста, усердно заботься об этом. Фиилл22 просит у тебя старины Эвмолпидов23. Присоединяюсь к его просьбе.

VI. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 10]

Тускульская усадьба, между апрелем и июлем 67 г.

1. Когда я был в тускульской усадьбе (это тебе в ответ на твое «Когда я был на Керамике24...»), итак, когда я там был, молодой раб, присланный из Рима твоей сестрой, передал мне письмо, полученное от тебя, и сообщил, что она в тот же день после полудня отправит к тебе человека. Вот почему отвечаю на твое письмо кратко. Я вынужден писать так мало за недостатком времени.

2. Прежде всего обещаю тебе умилостивить или даже вполне примирить нашего друга25. То, что я ранее совершал по собственному побуждению, теперь буду делать тем ревностнее и стараться тем сильнее, что ты, как видно из твоего письма, очень хочешь этого. Я хочу только, чтобы ты понял: этот человек оскорблен очень тяжко. Но, не видя важной причины для этого, я вполне убежден в том, что он будет верен своим обязанностям и покорен нам.

3. Прошу тебя как можно более удобным способом погрузить мои статуи и гермераклы26, о которых ты пишешь, а также прочее, что тебе удастся найти и что подойдет для известного тебе места, особенно же то, что покажется тебе нужным для палестры27 и гимнасия. Ведь я пишу тебе, сидя там, так что само место вдохновляет меня. Кроме того, поручаю тебе приобрести барельефы, которые я мог бы вставить в штукатурку стен малого атрия28, и две каменные ограды с изображениями для колодцев29.

4. Не вздумай обещать кому-нибудь свою библиотеку, какого бы страстного любителя ты ни встретил. Ведь я откладываю все свои мелкие сбережения, чтобы приобрести это прибежище для своей старости.

5. Что касается брата, то я уверен, что все в таком положении, какого я всегда желал и добивался. Признаков этому много; из них не последний — это беременность твоей сестры.

6. Что касается моих комиций30, то я и помню о данном тебе позволении и уже давно открыто говорю нашим общим друзьям, которые ждут тебя, что я не только не вызываю тебя, но даже против твоего приезда, полагая, что много важнее для тебя, чтобы ты занимался тем, чем следует заниматься в это время, нежели для меня твое присутствие в комициях. Поэтому я хотел бы, чтобы ты был настроен так, точно ты послан в эти места ради меня. Что касается меня, то ты найдешь, что я держу себя и высказываюсь так, словно все, что будет достигнуто, в моих глазах будет достигнуто не только в твоем присутствии, но и благодаря тебе.

Туллиола дает тебе срок, но поручителя не вызывает31.

VII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 11]

Рим, июль или август 67 г.

1. Я действовал по собственному побуждению и ранее, но два твоих письма, написанные очень тщательно по тому же поводу, произвели на меня сильное впечатление.

К этому присоединился Саллюстий32, усердно убеждавший меня вести с Лукцеем33 переговоры о восстановлении вашей старой дружбы с возможно большей настойчивостью. Но хотя я сделал все, мне не удалось не только вернуть тебе его прежнюю благосклонность, но даже выяснить причины изменения его отношения. Хотя он и выдвигает свое решение и то, что, как я понимал, обижало его уже во время твоего пребывания здесь, однако что-то глубже запало ему в душу, и этого ни твои письма, ни мое посредничество не могут уничтожить так легко, как ты своим присутствием, и притом не только уговорами, но и тем знакомым нам дружеским выражением лица, если только ты решишь, что дело стоит того. Ты, без сомнения, будешь так полагать, если выслушаешь меня и захочешь быть верным своей доброте. А чтобы ты не удивлялся, почему, написав тебе ранее, что я надеюсь видеть его покорным нам, я теперь, видимо, сомневаюсь в этом, скажу, что трудно поверить, насколько он стал упорнее в своих намерениях и укрепился в этом своем гневе. Но все это излечится с твоим приездом или станет тягостным тому, кто будет в этом виноват.

2. Ты сообщил в своем письме, что меня уже считают избранным34. Знай, что в Риме теперь никого так не терзают, как кандидатов, ибо они подвергаются всяческим несправедливостям. Кроме того, неизвестно, когда соберутся комиции35. Но об этом ты услышишь от Филадельфа.

3. Пришли, пожалуйста, возможно скорее то, что ты приготовил для моей Академии36. Не только пребывание в этом месте, но даже мысль о нем удивительно восхищает меня. Книг своих только не передавай никому. Сохрани их для меня, как ты пишешь об этом. Я испытываю сильнейшее желание получить их и в то же время отвращение ко всему прочему. Трудно поверить, насколько за такой короткий срок, как ты увидишь, обстоятельства ухудшились сравнительно с тем, в каком состоянии ты оставил их.

VIII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 3]

Рим, конец 67 г.

1. Сообщаю тебе, что твоя бабка умерла от тоски по тебе, а также от страха, что Латинские празднества37 не будут справляться по правилам и на альбанскую гору не приведут жертвенных животных. Думаю, что Луций Сауфей пришлет тебе утешающее послание38.

2. Мы ждем тебя сюда к январю на основании некоторых слухов или твоих писем к другим людям, ибо мне ты ничего не написал об этом. Статуи, которые ты приобрел для меня, выгружены у Кайеты39. Я не видел их, так как у меня не было возможности выехать из Рима. Я послал человека, который позаботится о доставке их. Очень благодарен тебе за твои заботы о покупке их и за дешевую цену.

3. Ты часто писал мне об умилостивлении нашего друга40. Я сделал и испробовал все, но он настроен удивительно отчужденно. Хотя я и думаю, что ты слыхал о его подозрениях, но все же расскажу тебе о них, когда приедешь. Вернуть Саллюстию, несмотря на его присутствие, былую благосклонность нашего друга мне не удалось. Пишу это тебе, потому что он начал обвинять меня из-за тебя. Он убедился на своем опыте в том, что тот неумолим и что я проявил о тебе немалую заботливость. Туллиолу мы обручили с Гаем Писоном, сыном Луция, Фруги.

IX. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 4]

Рим, начало 66 г.

1. Ты каждый раз заставляешь нас ждать тебя. Недавно, когда мы полагали, что ты уже в пути, ты внезапно отложил свое возвращение на квинтилий. Теперь я думаю, что ты приедешь к тому времени, какое указываешь в письме, что ты сможешь сделать с удобством для себя. Ты будешь присутствовать в комициях брата Квинта41, повидаешься со мной после долгого перерыва, уладишь спор с Акутилием. Педуцей42 также посоветовал мне написать тебе в этом смысле: по нашему мнению, тебе следует, наконец, уладить это дело. Я готов быть посредником теперь, как и ранее.

2. Я здесь закончил дело Гая Макра при невероятном и исключительном одобрении народа. Хотя я и отнесся к нему доброжелательно, однако от одобрения народа при осуждении его я получил большую пользу, чем получил бы от его благодарности в случае его оправдания43.

3. То, что ты пишешь мне о гермафине44, очень радует меня. Именно это украшение подходит для моей Академии, ибо Гермес служит общим украшением всех гимнасиев, а Минерва — отличительное украшение этого гимнасия. Пожалуйста, как ты и пишешь, украшай это место и другими предметами в возможно большем числе. Статуй, которые ты прислал мне ранее, я еще не видел. Они в формийской усадьбе, куда я теперь думал съездить. Я перевезу их все в тускульскую усадьбу. Если когда-либо начну богатеть, украшу Кайету45. Книги свои сохрани и не теряй надежды на то, что я смогу сделать их моими. Если я достигну этого, то превзойду богатствами Красса46 и буду с презрением относиться к чьим бы то ни было доходным домам47 и лугам.

X. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 1]

Рим, незадолго до 17 июля 65 г.

1. Положение с моим соисканием, которое, знаю, очень заботит тебя, насколько можно предвидеть на основании догадок, таково: избрания добивается один только Публий Гальба48, но ему отказывают по обычаю предков — без прикрас и притворства. По общему мнению, слишком поспешное домогательство Гальбы оказалось небезвыгодным для меня, ибо ему обычно отказывают, говоря, что должны голосовать за меня. Таким образом, я надеюсь на некоторый успех, ибо все учащаются разговоры о том, что у меня находится весьма много друзей. Я думал начать привлечение голосов на поле49 во время выборов трибунов, в то самое время, когда, по словам Цинция, твой раб должен будет выехать с этим письмом, то есть за пятнадцать дней до секстильских календ. Мои, по-видимому, несомненные соперники — это Гальба, Антоний50 и Квинт Корнифиций51. Думаю, что в ответ на это ты либо рассмеялся, либо вздохнул. Чтобы ты хлопнул себя по лбу, прибавлю, что некоторые называют также Цезония. О Гае Аквилии52 я не думаю: он отстранился, сказался больным и сослался на свое судебное царство. Катилина, если суд решит, что в полдень не светло, конечно, будет соперником53. Упоминания об Ауфидии54 и Паликане55 ты, я думаю, не ждешь в то время, когда я пишу это.

2. Из числа нынешних соискателей Цезарю56, как полагают, избрание обеспечено. Ферма и Силана57 считают соперниками. У них так мало друзей и они пользуются таким малым уважением, что, по моему мнению, нет ничего невозможного в том, чтобы выдвинуть против них Турия. Но, кроме меня, никто так не думает. Мне кажется, для меня очень выгодно, чтобы вместе с Цезарем был избран Ферм. Ведь из тех, кто добивается избрания теперь, нет, по-видимому, ни одного, кто, попади он в один год со мной, был бы более сильным кандидатом, чем Ферм, так как он смотритель Фламиниевой дороги58, которая тогда, конечно, легко будет закончена: я охотно связал бы его теперь с другим консулом59. Вот какое представление об искателях сложилось у меня до сего времени. Ко всему, что относится к выполнению обязанностей кандидата, приложу особенное старание, а так как при голосовании значение Галлии, по-видимому, велико, то я, когда в Риме форум остынет от прений в суде, возможно, вырвусь в сентябре к Писону в качестве легата60 и возвращусь в январе. Когда выясню настроение знати, напишу тебе. Прочее, надеюсь, пойдет хорошо, по крайней мере, при этих соперниках, находящихся в Риме. Постарайся привлечь на мою сторону, так как ты там ближе, отряд избирателей моего друга Помпея61. Скажи ему, что я не буду сердит на него, если он не явится на мои комиции. Вот в каком положении эти дела.

3. Но есть кое-что, за что я очень просил бы тебя извинить меня. Твой дядя Цецилий, будучи обманут Публием Варием на большую сумму денег, затеял тяжбу с его братом Авлом Канинием Сатиром по поводу имущества, которое тот, по словам Цецилия, злонамеренно купил у Вария в установленном порядке62. Заодно подали в суд и прочие заимодавцы, среди которых Луций Лукулл63 и Публий Сципион, а также Луций Понций64, который, как полагают, будет старшиной, если имущество поступит в продажу. Право, этот случай со старшиной забавен! Теперь о сути дела. Цецилий попросил меня выступить против Сатира. Почти не проходит дня, чтобы этот Сатир не побывал у меня в доме. Он очень ухаживает за Луцием Домицием65, а на втором месте считает меня. Он был очень полезен мне и брату Квинту во время подготовки наших соисканий.

4. Меня сильно смущают мои дружеские отношения как с самим Сатиром, так и с Домицием, на которого я главным образом рассчитываю при избрании. Я объяснил это Цецилию и заодно указал ему, что если бы тяжба с Сатиром была у него одного, то я был бы готов удовлетворить его; теперь же, когда в суд подали многие заимодавцы, преимущественно люди с большим влиянием, которые легко могут поддержать общий иск и без того человека, которого Цецилий хочет сделать своим представителем, — справедливо, чтобы он принял в расчет и мои обязанности друга и обстоятельства. Мне показалось, что он принял это горше, чем я хотел бы и чем обычно делают порядочные люди. Затем он стал совершенно избегать дружеского общения со мной, установившегося за последние дни.

Прошу тебя простить мне это и считать, что чувство приязни не позволяет мне выступить против доброго имени друга в тяжелейшее для него время, особенно когда он отнесся ко мне со всем вниманием и преданностью. Если же ты захочешь быть ко мне более суровым, считай, что мне помешало мое честолюбие. Я же полагаю, что заслуживаю извинения, если это даже и так, ибо

не о жертве они, не о коже воловой66...

Итак ты видишь, какое у меня направление и как приходится не только сохранять, но также и приобретать всеобщее расположение. Надеюсь, я оправдал перед тобой свою точку зрения; во всяком случае я очень хочу этого.

5. Твоя гермафина67 очень восхищает меня. Ее поставили так красиво, что весь гимнасий кажется посвящением богине. Я очень люблю тебя.

XI. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 2]

Рим, после 17 июля 65 г.

1. Знай, что у меня прибавление: сынок; Теренция здорова. От тебя уже давно никаких писем. В предыдущем письме я подробно написал тебе о своем положении. В ближайшее время думаю защищать своего соперника Катилину68. Судьи у нас такие, каких мы хотели, — весьма угодные обвинителю69. Надеюсь, что в случае оправдания он будет относиться ко мне более дружественно в деле соискания. Если же случится иначе, перенесу это спокойно.

2. Мне нужно, чтобы ты возвратился спешно, ибо все твердо убеждены в том, что твои знатные друзья будут противниками моего избрания. Предвижу, что ты окажешься весьма полезным мне для привлечения их на мою сторону. Поэтому постарайся быть в Риме в начале января, как ты решил.

XII. Квинт Туллий Цицерон

КРАТКОЕ НАСТАВЛЕНИЕ ПО СОИСКАНИЮ

[Comm. pet.]

Начало 64 г.

Квинт шлет привет брату Марку.

I. 1. Хотя у тебя и достаточно всего того, что человек может приобрести природным умом или опытом, или стараниями, однако, ввиду нашей взаимной любви, я счел нелишним подробно написать тебе то, что мне приходило на ум, когда я размышлял дни и ночи о твоем соискании, — не для того, чтобы научить тебя чему-нибудь новому, но чтобы изложить с единой точки зрения, по плану и порядку, то, что в жизни оказывается разбросанным и неопределенным. Хотя природа и имеет наибольшее значение, но, мне кажется, в деле немногих месяцев искусство может победить природу.

2. Подумай, в каком государстве ты живешь, чего добиваешься, кто ты. Вот о чем должен ты размышлять чуть ли не каждый день, спускаясь на форум: «Я — человек новый, добиваюсь консульства, это — Рим».

Новизне своего имени ты чрезвычайно поможешь славой своего красноречия. Это всегда доставляло величайший почет. Тот, кого признают достойным быть защитником консуляров70, не может считаться недостойным консульства. И вот, так как ты основываешься на этой славе и всего, чего ты достиг, ты достиг с ее помощью, приходи для произнесения речи, подготовившись так, словно на основании твоих отдельных выступлений предстоит вынести суждение о твоем даровании в целом.

3. Постарайся, чтобы вспомогательные средства этой способности, которые, знаю, припасены у тебя, были в исправности и наготове, и почаще вспоминай то, что Деметрий71 написал о прилежании и упражнениях Демосфена72. Затем позаботься о том, чтобы было ясно, что у тебя есть многочисленные друзья из разных сословий. Ведь в твоем распоряжении то, чем располагали немногие новые люди: все откупщики, почти все сословие всадников, многие собственные муниципии73, многие люди из любого сословия, которых ты защищал, несколько коллегий74, а кроме того, многочисленные юноши, привлеченные к тебе изучением красноречия, и преданные и многочисленные друзья, ежедневно посещающие тебя.

4. Постарайся сохранить это путем увещеваний и просьб, всячески добиваясь того, чтобы те, кто перед тобой в долгу, поняли, что не будет другого случая отблагодарить тебя, а те, кто в тебе нуждается, — что не будет другого случая обязать тебя. Новому человеку также весьма может помочь благосклонность знатных людей, а особенно консуляров. Полезно, чтобы сами те, в круг и число которых ты хочешь вступить, считали тебя достойным этого круга и числа.

5. Всех их нужно усердно просить, перед ними ходатайствовать и убеждать их в том, что мы75 всегда разделяли взгляды оптиматов и менее всего добивались расположения народа и если мы, как казалось, говорили в угоду народу, то мы делали это для привлечения на свою сторону Гнея Помпея для того, чтобы он, чье влияние так велико, относился к нашему соисканию дружественно или, во всяком случае, не был противником его.

6. Кроме того, старайся привлечь на свою сторону знатных молодых людей или хотя бы сохранить тех, кто к тебе расположен. Они придадут тебе много веса. Их у тебя очень много; сделай так, чтобы они знали, какое большое значение ты им придаешь. Если ты доведешь их до того, что те, кто не против тебя, будут тебя желать, то они принесут тебе очень большую пользу.

II. 7. Тебе, как новому человеку, также очень поможет то, что вместе с тобой добиваются избрания люди такой знатности, что никто не осмелится сказать, что их знатность должна принести им большую пользу, нежели тебе доблесть. Ну, кто подумает, что к консульству стремятся Публий Гальба и Луций Кассий76, люди высокого рода? Итак, ты видишь, что люди самого высокого происхождения не равны тебе, ибо они лишены сил.

8. Но, скажешь ты, Антония77 и Катилины следует опасаться. Вовсе нет: для человека деятельного, ревностного, честного, красноречивого, пользующегося расположением тех, кто выносит приговор, желательны такие соперники: оба с детства убийцы, оба развратники, оба в нужде. Мы видели, что имущество одного из них было внесено в списки, и, наконец, слышали его клятвенное заявление, что он не может состязаться с греком перед судом в Риме на равных началах78. Мы знаем, что его вышвырнули из сената на основании прекрасной и справедливой оценки, данной ему цензорами. Он был моим соперником при соискании претуры, причем друзьями его были Сабидий и Пантера79; у него уже не было рабов, которых он мог бы выставить для продажи; однако, занимая эту должность, он купил на подмостках для продажи рабов подругу с тем, чтобы открыто держать ее у себя дома, а добиваясь избрания в консулы, предпочел ограбить всех трактирщиков80 во время самого позорного посольства, а не быть здесь и умолять римский народ81.

9. А другой82? Всеблагие боги, чем блещет он? Во-первых, такой же знатностью. Не большей ли? Нет, но доблестью. По какой причине? Потому что Антоний боится даже своей тени, а этот не боится даже законов, рожденный среди нищеты отца, воспитанный среди разврата сестры, возмужавший среди убийств граждан. Его первым шагом на государственном поприще было умерщвление римских всадников. Ведь во главе тех галлов, которых мы помним и кто тогда снес головы Титиниям, Нанниям и Танусиям83, Сулла поставил одного Катилину. Находясь среди них, он своими руками убил Квинта Цецилия, прекраснейшего человека, мужа его сестры, не принадлежавшего ни к одной партии, всегда спокойного от природы, а также от возраста.

III. 10. Стоит ли мне теперь говорить, что консульства домогается тот, кто на глазах у римского народа провел через весь город под ударами розог Марка Мария84, человека самого дорогого римскому народу, привел его к надгробному памятнику85, истязал его там всяческими пытками, живому и еще стоявшему отсек мечом голову правой рукой, схватив ее за волосы левой рукой у темени, и затем сам понес голову, а у него между пальцами ручьями текла кровь? Тот, кто впоследствии жил среди актеров и гладиаторов, причем первые были ему помощниками в разврате, а вторые в преступлениях, кто никогда не входил ни в одно священное или охраняемое религией место без того, чтобы, из-за его бесчестности, если даже у других не было никакой вины, не оставалось подозрения в совершенном кощунстве86? Тот, кто привлек к себе в качестве близких друзей из курии Куриев и Анниев87, из атриев88 Сапал и Карвилиев, из всаднического сословия Помпилиев и Веттиев89? Кто настолько дерзок, настолько испорчен, наконец, настолько искушен и предприимчив в разврате, что осквернял мальчиков в тоге с пурпурной каймой90 чуть ли не в объятиях у их родителей? Что мне теперь писать тебе об Африке, о заявлениях свидетелей? Они известны, и ты перечитывай их чаще91. Но не считаю нужным молчать о том, что, во-первых, он вышел из суда таким же бедным, какими были некоторые судьи до вынесения того знаменитого приговора92; кроме того, он стал столь ненавистным, что ежедневно требуют нового суда над ним. Его положение таково, что он более боится, даже оставаясь в бездействии, чем выказывает презрение, что-либо предпринимая.

11. Насколько благоприятнее условия, при которых ты стремишься к избранию, нежели те, в которых недавно находился Гай Целий, также новый человек! Он соперничал с двумя знатнейшими людьми; однако все качества их стоили большего, чем сама знатность — необычайные дарования, высокая нравственность, бесчисленные благодеяния и весьма обдуманная и тщательная подготовка выборов. Целий все же одержал верх над одним из них, хотя и был гораздо ниже его по происхождению и не превосходил его почти ни в чем93.

12. Итак, если ты используешь то, что тебе щедро дают природа и занятия, которым ты всегда предавался, чего требуют нынешние обстоятельства, что ты можешь, что ты должен сделать, тебе не будет трудно бороться с этими соперниками, которые в гораздо меньшей степени знамениты своим происхождением, чем знатны своими, пороками. И в самом деле, найдется ли такой бесчестный гражданин, который захотел бы одним голосованием обнажить против государства два кинжала94!

IV. 13. Так как я изложил тебе, какими средствами ты располагаешь и можешь располагать, дабы поддержать свое имя нового человека, теперь, мне кажется, нужно сказать о величии соискания. Ты стремишься к консульству. Нет человека, который не счел бы тебя достойным этой чести, но многие относятся к тебе недоброжелательно. Ведь ты, человек из сословия всадников, добиваешься высшей должности в государстве и притом настолько высокой, что человеку смелому, красноречивому, бескорыстному эта почетная должность принесет больше значения, нежели другим. Не думай, что те, кто был облечен этой почетной властью, не видят, какое значение приобретешь ты, добившись того же. А те, кто, происходя из семейств консуляров, не достиг положения своих предков, подозреваю я, затаили по отношению к тебе недоброе, разве что кто-нибудь особенно расположен к тебе. Новые люди из числа бывших преторов, кроме тех, кого ты обязал твоими благодеяниями, думается мне, не хотят, чтобы ты превзошел их в достижении почестей.

14. Далее я уверен, что тебе приходит на ум, как много недоброжелателей в народе, как они чуждаются новых людей в силу привычек, укоренившихся в течение последних лет95. Неизбежно также, что некоторые сердиты на тебя за те судебные дела, которые ты вел. Осмотрись также и подумай: раз ты с таким усердием отдался прославлению Гнея Помпея, относится ли к тебе кто-нибудь дружественно по этой причине?

15. Поэтому, стремясь к высшему положению в государстве и видя, что имеются противоборствующие тебе стремления, ты должен употребить все свое старание, заботы, труд и настойчивость.

V. 16. Соискание должностей требует действий двоякого рода: одни должны заключаться в обеспечении помощи друзей, другие — в снискании расположения народа. Старания друзей должны рождаться от услуг, одолжений, давности дружбы, доступности и приветливости. Но при соискании это слово «друзья» имеет более широкое значение, чем при прочих житейских отношениях. К числу друзей ты должен относить всякого, кто проявит хотя бы некоторое расположение и внимание к тебе, всякого, кто будет частым посетителем твоего дома. Однако чрезвычайно полезно быть дорогим и любезным именно тем, кто нам подлинно друг вследствие родства или свойства, или товарищества96, или какой-либо связи.

17. Затем нужно приложить все усилия к тому, чтобы всякий близкий и совсем свой человек, затем и члены трибы, соседи, клиенты97, даже вольноотпущенники и, наконец, твои рабы любили тебя и желали тебе наибольшего значения, ибо почти все разговоры, создающие общественному деятелю имя, исходят от своих.

18. Затем надо приобрести друзей всякого рода: для придания себе блеска — людей, известных должностным положением и именем, которые если и не способствуют привлечению голосов, то все же придают искателю некоторый вес; для обеспечения своего права — должностных лиц, а из них особенно консулов, затем народных трибунов; для получения голосов центурий — людей выдающегося влияния. Прежде всего склони на свою сторону и обеспечь себе поддержку тех, кто благодаря тебе получил или надеется получить голоса трибы или центурии, или же какую-нибудь выгоду. Ибо в течение последних лет честолюбивые люди прилагали всяческие усилия и труды, чтобы получить от членов своей трибы то, чего они домогались. Ты должен добиваться любым способом, чтобы эти люди были на твоей стороне всей душой и всеми стремлениями.

19. Если бы люди были достаточно благодарными, то все это должно бы быть подготовлено для тебя так, как, я уверен, оно и подготовлено, ибо за последние два года ты привлек на свою сторону четыре товарищества людей, весьма влиятельных на выборах: товарищества Гая Фундания, Квинта Галлия98, Гая Корнелия и Гая Орхивия. Какие обязательства по отношению к тебе взяли на себя и подтвердили их сотоварищи, поручая тебе их дела, мне известно, ибо я присутствовал при разговоре. Поэтому в ближайшее время тебе надлежит от них требовать должного частыми напоминаниями, просьбами, подтверждениями, стараясь о том, чтобы они поняли, что у них никогда не будет другого случая отблагодарить тебя. Надежда на новые одолжения с твоей стороны и твои недавние услуги, конечно, побудят людей ревностно действовать в твою пользу.

VI. 20. А так как вообще твои притязания очень надежно поддерживают друзья, которых ты приобрел, защищая дела в суде, то сделай так, чтобы обязанности каждого, кто перед тобой в долгу, были точно расписаны и распределены. И раз ты никогда ни в чем не обременял никого из тех людей, постарайся о том, чтобы они поняли, что все то, что они, по твоему мнению, должны для тебя сделать, ты приурочил именно к этому времени.

21. Но так как люди становятся благосклонными и ревностными избирателями главным образом благодаря трем обстоятельствам — услугам, надежде и искренней душевной привязанности, то нужно усвоить, каким образом следует использовать каждое их них. Малейшие услуги заставляют людей считать, что есть достаточно причин для усердного голосования, не говоря уже о тех, кого ты спас, — а их очень много, — которые понимают, что если они не удовлетворят тебя при этих обстоятельствах, то они никогда не найдут одобрения ни у кого. Хотя это и так, их все же нужно просить и привести к сознанию того, что мы, в свою очередь, можем стать обязанными тем, кто до того был обязан нам.

22. Что же касается тех, кого с тобой связывает надежда (этот род людей гораздо старательнее и обязательнее), то постарайся, чтобы им казалось, что ты расположен и готов оказать им поддержку. Наконец, пусть они понимают, что ты внимательно следишь за услугами с их стороны, пусть им будет ясно, что ты хорошо видишь и отмечаешь, сколько каждый из них для тебя делает.

23. Третий род помощи при выборах — это искренние стремления, которые понадобится укрепить, выражая благодарность и приспособляя свои речи к тем условиям, в силу которых каждый, как тебе покажется, будет твоим сторонником, — проявляя по отношению к людям одинаковое благоволение, подавая им надежду, что дружеские отношения станут близкими и тесными. Для всех этих видов отношений обдумай и взвесь, сколько кто может, чтобы знать, каким образом нужно каждому услужить и чего ожидать и требовать от каждого.

24. Дело в том, что существуют некоторые люди, очень влиятельные в своей округе и муниципии, существуют усердные и состоятельные, которые, если они ранее и не старались использовать это влияние, однако вполне могут со временем потрудиться ради того, кому они обязаны или хотят угодить. Людей этого рода нужно обхаживать так, чтобы они сами поняли, что ты видишь, чего тебе ожидать от каждого из них, чувствуешь, что получаешь, помнишь, что получил. Но есть и другие, которые либо ничего не могут, либо даже ненавистны членам своей трибы и лишены присутствия духа и возможности постараться сообразно обстоятельствам. Не забудь разобраться в них, чтобы, возложив на кого-нибудь слишком большие надежды, не получить мало помощи.

VII. 25. И хотя нужно быть вполне обеспеченным, приобретя и укрепив дружеские связи, все же во время самого соискания завязываются весьма многочисленные и очень полезные дружеские отношения. Дело в том, что с соисканием, при прочих неприятностях, сопряжено следующее удобство: ты можешь без ущерба для своей чести, чего ты не смог бы сделать в обычных условиях, завязывать дружбу, с кем только захочешь; если бы ты в другое время стал вести переговоры с этими людьми, предлагая им свои услуги, то это показалось бы бессмысленным поступком; если же ты во время соискания не будешь вести переговоров об этом, и притом со многими и тщательно, то ты покажешься ничтожным искателем.

26. Я же уверяю тебя, что нет никого, если только он не связан какими-нибудь узами с кем-либо из твоих соперников, от кого ты, приложив старания, не мог бы легко добиться, чтобы он своей услугой снискал твою привязанность и обязал тебя; лишь бы только он понял, что ты придаешь ему большое значение и говоришь от души, что он делает выгодное дело и что из этого возникнет не кратковременная дружба в связи с голосованием, а прочная и постоянная.

27. Верь мне, не найдется никого, кто бы, обладая хоть каким-нибудь здравым смыслом, упустил эту представившуюся ему возможность установить дружеские отношения с тобой, особенно когда, благодаря случаю, твои соперники таковы, что их дружбу следует либо презирать, либо избегать, а сами они не могут не только выполнить, но даже начать то, что я советую тебе.

28. Как Антоний начнет привлекать на свою сторону и завязывать дружбу с людьми, которых сам он не может назвать по имени? Право, не вижу ничего более глупого, чем предположение, что тебе может быть предан тот, кого ты не знаешь. Человек должен обладать какой-то исключительной славой и достоинством, а также совершить великие подвиги, чтобы незнакомые люди избрали его на высшую должность, когда о нем никто не печется. Но случай, когда бы негодный человек, бездельник, без способностей, покрытый позором, без друзей, кому никто не обязан, опередил человека, опирающегося на поддержку большинства людей и всеобщее уважение, возможен только при непростительной небрежности.

VIII. 29. Поэтому постарайся при помощи многочисленных и разнообразных дружеских связей закрепить за собой все центурии. Прежде всего — это очевидно — ты должен привлечь на свою сторону сенаторов и римских всадников, а из прочих сословий — влиятельных и усердных людей. На форуме бывают многие деятельные горожане, многие ревностные и влиятельные вольноотпущенники. Кого сможешь, — сам, кого — через общих друзей, приложив все усилия, склони к тому, чтобы они стали твоими горячими сторонниками. Стремись к этому, посылай к ним людей, дай понять им, что они оказывают тебе величайшую услугу.

30. Затем нужно обратить внимание на город в целом, на все коллегии, округи и соседства. Если ты завяжешь дружеские отношения с главенствующими в них людьми, то при их помощи легко будешь держать в руках остальную массу. Затем думай и помни обо всей Италии, расписанной и распределенной на трибы, чтобы не допустить существования муниципии, колонии, префектуры и, наконец, места в Италии, в котором бы у тебя не было достаточной поддержки.

31. Разыскивай и находи людей в каждой области, узнай их, посети, укрепи их расположение к тебе, постарайся о том, чтобы они за тебя просили в своей округе и были как бы кандидатами за тебя. Они пожелают твоей дружбы, увидев, что ты стремишься приобрести их дружбу. Ты добьешься, что они это поймут, с помощью речи, составленной с этой целью. Жители муниципий и деревень считают себя нашими друзьями, если мы знаем их по имени. Если же они также рассчитывают на некоторую нашу защиту, то они не упускают случая заслужить эту дружбу. Прочие, а особенно твои соперники, даже не знают этих людей; ты же и знаешь и легко познакомишься с ними, без чего дружба невозможна.

32. Этого однако недостаточно, хотя это и важно. Нужно, чтобы за этим последовала надежда на выгоду и дружбу, чтобы ты казался им не только номенклатором99, но и добрым другом. Когда ты таким образом будешь иметь в центуриях ревностных сторонников в лице тех, кто из-за честолюбия пользуется очень большим влиянием среди членов трибы, и в лице прочих, имеющих значение среди части членов трибы вследствие своего положения в муниципии или в округе, или в коллегии, то у тебя будут все основания надеяться на наилучший исход.

33. Что же касается центурий всадников100, то обеспечить себе их поддержку, если постараться, мне кажется, гораздо легче. Прежде всего познакомься с всадниками (ведь их немного), затем привлеки их к себе (этот юношеский возраст гораздо легче склонить к дружбе); к тому же на твоей стороне любой из лучших юношей, жаждущих образования. Далее, так как ты сам принадлежишь к сословию всадников, то они будут послушны авторитету сословия, если ты приложишь старания, чтобы обеспечить себе поддержку этих центурий не только ввиду благорасположения сословия, но и на основании дружбы отдельных лиц. Ведь ревностное отношение молодежи при привлечении голосов, при обходе, при распространении новостей, при постоянном сопровождении и чрезвычайно важно и приносит удивительный почет.

IX. 34. Раз я упомянул о постоянном сопровождении, надо также заботиться о том, чтобы тебя ежедневно провожали люди всякого рода, сословия и возраста. Ибо на основании множества их можно будет сообразить, каковы будут твои силы и возможности на самом поле. При этом бывают люди трех родов: первые приветствуют, приходя на дом101; вторые провожают на форум; третьи сопровождают постоянно.

35. По отношению к приветствующим (это более пошлые люди и, по нынешнему обычаю, приходят они в большом числе) нужно держать себя так, чтобы это ничтожное внимание с их стороны казалось им самым лестным для тебя. Покажи тем, кто приходит к тебе в дом, что ты замечаешь; дай это понять их друзьям, чтобы те сообщили им об этом; повторяй об этом им самим. Так люди, обходя многих соперников и видя, что один из них обращает на их любезность наибольшее внимание, часто отдают свои голоса именно ему и оставляют прочих, постепенно останавливают свой выбор и при голосовании из сторонников всех превращаются в сторонников одного. Кроме того, тщательно соблюдай правило: если услышишь или почувствуешь, что тот, кто обещал тебе свою поддержку, как говорится, перекрасился, то скрой, что ты услыхал или знаешь; если же он захочет обелить себя в твоих глазах, чувствуя, что на него пало подозрение, то подтверди, что ты никогда не сомневался и не должен сомневаться в его добрых намерениях. Ибо тот, кто не считает, что он удовлетворяет тебя, никак не может быть другом. Но нужно знать настроение каждого, чтобы можно было установить, насколько кому доверять.

36. Сопровождение при следовании на форум — более важная обязанность, чем приветствия на дому; дай понять и покажи, что оно более приятно тебе, и спускайся на форум, по возможности, в определенное время. Множество людей, ежедневно сопровождающих на форум, создает весьма благоприятные мнения, придает большое достоинство.

37. Третьи этого рода — это толпа неотступно сопровождающих. Постарайся, чтобы те, кто будет делать это охотно, поняли, что они этой величайшей услугой обязывают тебя навсегда; от тех же, кто в долгу перед тобой, прямо требуй выполнения этой обязанности — кто сможет по возрасту и занятиям, пусть постоянно будет при тебе сам; кто не сможет сопровождать, пусть возложит эту обязанность на своих близких. Я очень хочу, чтобы ты всегда был в сопровождении множества людей, и полагаю, что это важно для успеха.

38. Кроме того, много способствует славе и придает достоинство, если с тобой будут те, кого ты защитил, кого ты спас и освободил от осуждения. Этого ты прямо требуй от них: так как благодаря тебе одни без всяких расходов сохранили имущество, другие доброе имя, третьи жизнь и все достояние102, и так как им не представится никакой другой возможности отблагодарить тебя, пусть они воздадут тебе за это, взяв на себя эти обязанности.

X. 39. Во всей этой речи я касался содействия друзей. Теперь я не могу обойти молчанием предосторожностей, необходимых в этом деле. Все преисполнено обмана, козней и вероломства. Теперь не время для нескончаемого рассуждения о том, на основании чего можно отличить доброжелателя от притворщика; теперь нужно только предостеречь. Твоя высокая доблесть заставила одних и тех же людей и быть притворными друзьями тебе и ненавидеть тебя. По этой причине держись Эпихармова правила103: жилы и члены мудрости — не доверяться необдуманно.

40. Обеспечив себе старания друзей, узнай также замыслы недругов и противников, а также, кто они. Их три рода: одни — это те, кому ты повредил, другие — те, кто не любит тебя беспричинно, третьи — те, кто относится весьма дружественно к твоим соперникам. Перед теми, кому ты повредил, выступив против них в пользу друзей, оправдайся открыто, напомни им об обязанностях дружбы, подай им надежду на то, что ты будешь относиться к их делам так же ревностно и старательно, если они отдадут тебе свою дружбу. Тех, кто не любит тебя беспричинно, постарайся отвлечь от превратного душевного расположения, либо оказав услугу, либо подав надежду, либо проявив внимание. Тем, кто несколько чуждается тебя вследствие дружеского отношения к твоим соперникам, угождай теми же способами, что и вышеупомянутым, и, если сможешь убедить, покажи, что ты относишься благожелательно даже к своим соперникам.

XI. 41. Так как об установлении дружеских отношений сказано достаточно, следует сказать о другой стороне соискания, заключающейся в приобретении благосклонности народа. Это требует обращения по имени104, лести, постоянного внимания, щедрости, распространения слухов, надежд на тебя, как государственного деятеля.

42. Прежде всего сделай явным то, что ты делаешь, — свое старание знать людей, и усиливай и улучшай это с каждым днем. Мне кажется, что ничто не располагает к себе народа и не приятно ему в такой степени. Затем (это несвойственно тебе от природы) внуши себе, что нужно притворяться так, чтобы казалось, что ты делаешь это по природной склонности. Ты не лишен обходительности, приличествующей хорошему и приятному человеку, но здесь чрезвычайно необходима лесть, которая, будучи порочной и постыдной при прочих условиях жизни, при соискании однако необходима. Правда, когда она портит человека постоянной готовностью соглашаться, она бесчестна, но когда она делает его более дружественным, она не заслуживает такого порицания; она необходима искателю, чей вид, выражение лица, речь должны изменяться и приспособляться к чувствам и воле тех, с кем он общается.

43. Для настойчивости не существует никакого правила: само слово показывает, в чем здесь дело. Поистине чрезвычайно полезно никуда не отдаляться, но главное преимущество настойчивости в том, что человек не только находится в Риме и на форуме, но и в том, что он настойчиво добивается, часто обращается к одним и тем же людям и не допускает, чтобы кто-нибудь мог сказать, что ты не просил его о поддержке, которую ты мог бы получить от него, и не просил настоятельно и убедительно.

44. Щедрость бывает весьма широкой: она — в использовании своего состояния; при этом, правда, она не может распространиться на толпу, но друзья восхваляют ее, и толпе она приятна; она — в званых обедах, которые ты должен давать; пусть их расхваливают и ты и твои друзья повсюду и в каждой трибе; она — в оказании содействия, которое должно быть общеизвестным и к услугам каждого; заботься также о том, чтобы доступ к тебе был свободен днем и ночью, и притом чтобы были открыты не только двери твоего дома, но и взор и лицо, являющееся дверью в душу. Если оно говорит о том, что твои мысли спрятаны и заперты, то открытый вход не имеет большого значения, ибо люди хотят не только обещаний, особенно в том, чего они просят от кандидата, но обещаний, даваемых щедро и с почетом для них.

45. Показывать, что то, что ты будешь делать, ты сделаешь старательно и охотно, конечно, легко выполнимое правило. Другое правило труднее и подходит более к обстоятельствам, нежели к твоему характеру: в том, чего ты не можешь сделать, либо отказывать мягко, либо вовсе не отказывать. Первое — качество доброго человека, второе — умелого искателя. Ибо, когда просят о том, чего мы не можем обещать без ущерба для своей чести или без убытка для себя, например, если кто-нибудь попросит взять на себя ведение какого-нибудь судебного дела против друга, то нужно отказать любезно, указав на дружеские отношения, объяснив, как это тяжело тебе, убедив в своем намерении исправить это в другом случае.

XII. 46. Кто-то, я слыхал, рассказывал о неких ораторах, которым он хотел поручить ведение своего дела, будто ему слова того, кто отказал, были приятнее, нежели слова того, кто согласился. Так выражением лица и словами людей привлекают более, чем самим одолжением и делом. Первое правило ты, конечно, одобришь; второе несколько трудно советовать тебе, последователю Платона, однако я предлагаю его применительно ко времени. Таким образом те, кому ты откажешься помочь, ссылаясь на обязательства, налагаемые дружбой, смогут уйти от тебя примиренными и спокойными. Те же, кому ты откажешь по той причине, будто ты занят либо делами друзей, либо более важными делами, либо взятыми на себя ранее, уйдут от тебя врагами; ведь все склонны предпочитать ложь отказу.

47. Гай Котта105, мастер в обхождении с избирателями, говаривал, что когда то, о чем его просят, не противоречит его обязательствам, то он охотно обещает свое содействие всем, но оказывает его тем, у кого оно, по его мнению, сослужит ему наилучшую службу; что он не отказывает никому, ибо часто случается, что тот, кому он обещал, не пользуется обещанием, так что сам он часто оказывается более свободным, нежели предполагал; кроме того, не может быть полон дом того человека, который берется лишь за столько дел, сколько он, по его мнению, может выполнить; дело, на которое не рассчитываешь, случайно оканчивается благополучно, а то, которое кажется уже в руках, по какой-либо причине не доводится до конца; наконец, едва ли возможно, чтобы тот, кому ты скажешь неправду, рассердился.

48. Если ты пообещаешь, то это и неопределенно, и на некоторый срок, и немногим; если же ты откажешь, то, конечно, оттолкнешь от себя и притом немедленно и многих. Тех, кто просит о том, чтобы им было разрешено воспользоваться содействием другого, гораздо больше, нежели тех, кто действительно пользуется. Поэтому лучше будет, если кто-либо из этих людей когда-нибудь рассердится на тебя на форуме, нежели все сразу же у тебя дома, тем более, что на тех, кто отказывает, сердятся гораздо сильнее, чем на того, кого видят в затруднительном положении по той причине, что он хотел бы исполнить обещание, если бы только это было возможно.

49. Чтобы не казалось, что я уклонился от своего плана, рассматривая этот вопрос в этой части своей речи о привлечении расположения народа при соискании, продолжаю, что все это относится не столько к преданности друзей, сколько к народному мнению. И хотя налицо и имеется кое-что в этом роде — умение благосклонно отвечать, заботливо помогать друзьям в их делах и затруднениях, — однако в этом месте я говорю о том, посредством чего ты можешь овладеть толпой; нужно, чтобы люди заполняли твой дом с ночи106, чтобы многих привлекала надежда на защиту с твоей стороны, чтобы уходили от тебя настроенными более дружески, чем пришли, чтобы как можно больше ушей наполнялось самыми благожелательными речами.

XIII. 50. Далее следует сказать о молве, о которой надо весьма заботиться. Сказанное во всей предшествующей речи имеет значение для прославления твоего имени: слава красноречия, расположение откупщиков и сословия всадников, благожелательное отношение знати, привлекательность для молодежи, настойчивость тех, кого ты защитил, присутствие множества жителей муниципий, очевидно, прибывших ради тебя; чтобы говорили и думали, что ты хорошо знаешь людей, приветливо обращаешься к ним, настойчиво и тщательно добиваешься избрания, благожелателен и щедр; твой дом, с ночи заполненный посетителями, привлекательность для разнообразных людей, когда твоими речами удовлетворены все, а делом и помощью многие; пусть то, что можно выполнить, делается трудолюбиво, искусно и тщательно, не для того, чтобы молва распространялась от этих людей к народу, но для того, чтобы сам народ жил среди этих стремлений.

51. Массой городских избирателей и рвением тех, кто главенствует на народных сходках, ты овладел, произнеся речь о полномочиях Помпея107, взявшись за дело Манилия108, защищая Корнелия109; нам нужно возбудить рвение, какого до сего времени не снискал никто без благосклонности выдающихся людей. Нужно также достигнуть того, чтобы все знали, что Гней Помпей относится к тебе чрезвычайно благожелательно и осуществление твоего избрания имеет огромное значение для его планов110.

52. Наконец, заботься о том, чтобы все соискание было пышным, торжественным, блестящим, популярным, полным достоинства, а также о том, чтобы о твоих соперниках распространялись соответствующие их нравам позорные слухи, если только это возможно, — либо о преступлении, либо о разврате, либо о мотовстве.

53. При этом соискании нужно также чрезвычайно заботиться о том, чтобы государство возлагало на тебя лучшие надежды и почитало тебя. Но при соискании ты не должен вмешиваться в государственные дела ни в сенате, ни на народных сходках, но сохранять это про себя, чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и честные и богатые мужи сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты был любим народом хотя бы за речи на народных сходках и в суде, считала, что ее выгода не будет чуждой тебе.

XIV. 54. Вот что приходило мне на ум по поводу тех двух утренних напоминаний, которые, как я сказал ранее, тебе надо ежедневно обдумывать, спускаясь на форум: «Я — человек новый, добиваюсь консульства». Остается третье: «Это — Рим», государство, образованное от стечения племен, в котором много козней, много обмана, множество разного рода пороков, где приходится переносить надменность многих, упрямство многих, недоброжелательство многих, гордость многих, ненависть многих и надоедливость. Мне думается, нужен большой ум и искусство, чтобы, вращаясь среди разнообразных и столь великих пороков такого множества людей, избежать неудовольствия, избежать сплетен, избежать козней, уметь одному приспособиться к столь великому разнообразию нравов, речей и желаний.

55. Поэтому неуклонно иди по тому пути, на который ты вступил: будь выдающимся оратором. Этим удерживают людей в Риме, привлекают их к себе и предотвращают создание препятствий и нанесение вреда. А так как самый большой порок наших граждан в том, что они, под влиянием раздач, обычно забывают о доблести и достоинстве, то хорошо узнай самого себя, то есть пойми, что ты таков, что можешь внушить соперникам величайший страх перед опасностью суда. Сделай так, чтобы они знали, что ты следишь и наблюдаешь за ними. Они будут сильно бояться как твоей настойчивости, авторитета и силы твоего слова, так, конечно, и преданности тебе со стороны сословия всадников111.

56. Я не хочу однако, чтобы ты подал им повод полагать, что уже обдумываешь обвинение; я хочу, чтобы ты, используя этот страх, легче пришел к тому, к чему стремишься. И вообще всеми своими силами и способностями старайся достигнуть того, чего мы добиваемся. Хорошо знаю, что не бывает комиций, как бы они ни были запятнаны подкупом, на которых несколько центурий не стояло бы даром за близких им людей.

57. Итак, если мы будем бодрствовать в соответствии с важностью дела, если побудим наших благожелателей к величайшему рвению, если мы между каждым из влиятельных и преданных нам людей распределим их обязанности, если укажем соперникам на возможность суда, внушим страх их посредникам, сдержим каким-нибудь способом их раздатчиков112, то может статься, что подкупа совсем не будет или же он не окажет никакого действия.

58. Вот все то, что, как я полагал, известно тебе не хуже, чем мне; но, имея в виду твою нынешнюю занятость, я легче могу собрать все это вместе и послать тебе в письменном виде. Хотя это написано так, что оно имеет значение не для всех добивающихся должности, но именно для тебя и для этого твоего соискания, однако, если что-нибудь покажется тебе требующим изменения или полного исключения или же если что-нибудь пропущено, то, пожалуйста, скажи мне об этом, ибо я хочу, чтобы это небольшое наставление по соисканию было совершенным во всех отношениях.

ПИСЬМА 62—60 гг. ОТ КОНСУЛЬСТВА ЦИЦЕРОНА ДО ПЕРВОГО КОНСУЛЬСТВА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

XIII. От Квинта Цецилия Метелла Целера Цицерону, в Рим

[Fam., V, 1]

Цисальпийская Галлия, январь 62 г.

Проконсул113 Квинт Метелл, сын Квинта, Целер шлет привет Марку Туллию Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо114. Ввиду нашей взаимной приязни и восстановления согласия между нами я полагал, что ты не подвергнешь меня осмеянию во время моего отсутствия, и не думал, что брат мой Метелл за свои слова испытает нападение с твоей стороны, направленное против его гражданских прав и благополучия115. Если ему слабой защитой было его собственное чувство дозволенного, то его должно было достаточно оградить либо достоинство нашего рода116, либо моя преданность тебе и государству. Теперь я вижу его обойденным, а себя покинутым теми, кому это подобало менее всего.

2. Таким образом, я, который управляю провинцией, который начальствую над войском, который веду войну117, опечален и в трауре118. Так как вы сделали это необдуманно и несообразно с мягкостью наших предков119, то не придется удивляться, если вы раскаетесь в этом. Я не ожидал, что ты так непостоянен по отношению ко мне и моим близким. Меня, однако, не отвлекут от государственных дел ни домашние огорчения, ни обида с чьей бы то ни было стороны.

XIV. Квинту Цецилию Метеллу Целеру, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., V, 2]

Рим, конец января — начало февраля 62 г.

Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет привет проконсулу Квинту Метеллу, сыну Квинта, Целеру.

1. Если ты и войско здравствуете, хорошо120. Ты пишешь, что «ты полагал, что ввиду нашей взаимной приязни и восстановления согласия между нами я никогда не подвергну тебя осмеянию». В чем здесь дело, вполне понять не могу, но, как подозреваю, тебе сообщили, что я, выступив в сенате, сказал, что очень многие недовольны тем, что я сохранил государство121, и что твои ближние, которым ты не мог отказать, добились от тебя умолчания о том, что ты считал нужным сказать в сенате в похвалу мне. Сказав это, я прибавил, что обязанности по охране государства мы с тобой распределили так: я взял на себя защиту Рима от внутренних раздоров и преступлений внутри его, а ты — защиту Италии от вооруженных врагов122 и тайного заговора; и это наше содружество во имя выполнения столь великого и славного долга было поколеблено твоими ближними, опасавшимися, в то время как я облек тебя величайшими и почетнейшими полномочиями, как бы ты не уделил мне какой-нибудь доли взаимного благоволения.

2. Когда я излагал в своей речи, как я ждал твоего выступления и в каком заблуждении я был, речь моя показалась приятной, и даже немного посмеялись — не над тобой, а скорее над моим заблуждением и над тем, что я открыто и прямо признался в своем желании услыхать от тебя похвалу. Ведь высказанное мной желание, чтобы мои славные и великие деяния все же получили некоторую оценку из твоих уст, не может не делать тебе чести.

3. Ты пишешь «ввиду нашей взаимной приязни». Что ты считаешь в приязни взаимным, не знаю. Со своей стороны, полагаю, что оно в том, что получаешь и отвечаешь одинаковым расположением. Если бы я сказал, что я ради тебя отказался от провинции, то сам показался бы тебе легкомысленным; ведь к этому меня привели мои расчеты, и от этого решения я с каждым днем получаю все больше выгоды и удовольствия. Скажу одно: едва отказавшись на народной сходке от провинции, я начал думать, каким бы образом передать ее тебе. О жеребьевке между вами123 я не говорю ничего; хочу только, чтобы ты догадывался, что в этом деле ничего не было сделано моим коллегой124 без моего ведома. Вспомни остальное: как быстро я в тот день созвал сенат по окончании жеребьевки, как много я сказал о тебе, когда ты сказал мне, что моя речь не только была для тебя почетной, но и обидной для твоих коллег.

4. К тому же постановление, принятое сенатом в тот день, имеет такое вступление125, что до тех пор, пока оно будет в силе, моя услуга тебе не может быть тайной. Вспомни также, что я сказал о тебе в сенате после твоего отъезда, какие речи произнес я на народных сходках, какое письмо тебе написал. Сопоставив все это, рассуди, пожалуйста, сам, достаточным ли проявлением взаимной приязни в ответ на все это может показаться твой последний приезд в Рим126.

5. Ты пишешь о «восстановлении согласия между нами». Не понимаю, почему ты говоришь, что восстановлено то, что никогда не было нарушено.

6. Ты пишешь, что не подобало, чтобы «брат твой Метелл за свои слова испытал нападение». Прежде всего прошу тебя не сомневаться в том, что я весьма высоко ценю твои чувства и братскую любовь, полную преданности и привязанности. Затем, если я в чем-либо и выступил127 против твоего брата ради блага государства, то прости меня, ибо я предан государству так же глубоко, как кто бы то ни было. Если же я защитился от жесточайшего натиска с его стороны, то удовлетворись тем, что я совсем не жалуюсь даже тебе на обиду от твоего брата. Узнав, что он задумал и готовится обратить всю свою власть трибуна на мою погибель, я вступил в переговоры с твоей женой Клавдией и вашей сестрой Муцией128, приязнь которой ко мне, ввиду моих дружеских отношений с Гнеем Помпеем, я давно усмотрел во многом, — о том, чтобы они удержали его от нанесения мне этой обиды.

7. Однако он — я хорошо знаю, что ты слыхал об этом, — в канун январских календ нанес мне, консулу, сохранившему государство, такое оскорбление, какому никогда не подвергался ни один самый недостойный гражданин, даже занимая самую незначительную должность: по окончании срока моих полномочий он своей властью лишил меня возможности произнести речь перед народом. Однако его обида принесла мне величайший почет: так как он позволил мне только произнести клятву, то я громким голосом произнес самую истинную и самую прекрасную клятву, а народ также громким голосом поклялся в том, что я поклялся правдиво129.

8. Оскорбленный так тяжко, я однако в тот же день направил к Метеллу общих друзей для переговоров с ним об отказе от такого замысла. Он ответил им, что он не свободен, и в самом деле несколько ранее он сказал на народной сходке, что тому, кто свирепствовал над другими без суда130, самому не следует давать возможности говорить. Что за строгий человек и что за выдающийся гражданин! Он считал, что наказания, какому сенат, с согласия всех честных граждан, подверг тех, кто хотел сжечь Рим, убить должностных лиц и сенаторов и раздуть величайшую войну, так же достоин человек, избавивший курию от убийства, Рим от сожжения, Италию от войны131. Поэтому я оказал противодействие брату твоему Метеллу в его присутствии, ибо в январские календы я обсуждал с ним в сенате государственные дела так, чтобы он почувствовал, что ему предстоит бороться с смелым и стойким человеком. За два дня до январских нон, выступив с предложением132, он обращался ко мне с каждым третьим словом, угрожал мне, и у него, несомненно, не было иного решения, как опрокинуть меня каким угодно способом — не путем обсуждения и прений, а силой и нажимом. Не противопоставь я его безрассудству своего мужества и присутствия духа, — кто бы не решил, что я в бытность консулом проявил смелость скорее случайно, чем обдуманно?

9. Если ты не знал о таких мыслях Метелла по отношению ко мне, то ты должен считать, что брат скрыл от тебя весьма важное. Если же он посвятил тебя в некоторые свои замыслы, то я должен казаться тебе мягким и снисходительным, так как не требую от тебя никакого объяснения по этому поводу. И если ты понимаешь, что я взволнован не «словами» Метелла, как ты пишешь, а его замыслами и крайне враждебным отношением ко мне, то признай теперь мою доброту, если только слабость духа и распущенность в ответ на жесточайшую обиду должно называть добротой. Я никогда не высказывался против твоего брата. Всякий раз, когда обсуждался какой-нибудь вопрос, я, сидя, присоединялся к тем, кто, как мне казалось, склонялся к более мягкому решению. Добавлю также то, о чем я уже не должен был заботиться, но что я однако не воспринял тягостно и чему я, со своей стороны, даже способствовал, — чтобы мой враг, так как это был твой брат, был поддержан постановлением сената133.

10. Таким образом, я не «подверг нападению» твоего брата, но отразил нападение и не был, как ты пишешь, «непостоянен» по отношению к тебе, но проявил такое постоянство, что остался верен своему расположению, даже лишившись твоих услуг. В то самое время, когда ты в своем письме почти угрожаешь мне, пишу тебе в ответ: твою скорбь я не только прощаю, но даже высоко хвалю (ведь мои чувства говорят мне, как велика сила братской любви). Тебя же я прошу справедливо отнестись к моей скорби: если твои друзья подвергли меня резким, жестоким, беспричинным нападкам, то признай, что я не только не должен был уступить, но в таком деле имел право воспользоваться помощью твоей и твоего войска134.

Я всегда хотел, чтобы ты был мне другом, всегда трудился над тем, чтобы ты понял, что я твой лучший друг. Остаюсь в этом расположении и до тех пор буду оставаться, пока ты захочешь этого, и скорее из любви к тебе перестану ненавидеть твоего брата, чем из ненависти к нему испорчу наши благожелательные отношения.

XV. Гнею Помпею Великому, в провинцию Азию

[Fam., V, 7]

Рим, апрель 62 г.

Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет привет императору135 Гнею Помпею, сыну Гнея, Великому136.

1. Если ты и войско здравствуете, хорошо137. Твое официальное письмо доставило мне, вместе со всеми, невероятную радость. Ведь ты подал нам такую надежду на спокойствие, какую я всегда сулил всем, рассчитывая на тебя одного. Но знай: твои старые враги138, новые друзья, страшно поражены твоим письмом и повержены, обманувшись в своих великих чаяниях.

2. Что же касается письма, посланного тобой мне, то оно, хотя в нем слабо выражено расположение ко мне, все же было приятно мне, ибо обычно меня ничто так не радует, как сознание выполненных обязанностей, и если я за свои действия иногда и не получаю взаимно, то очень легко мирюсь с тем, что перевес заслуг на моей стороне. Не сомневаюсь в том, что если моя величайшая преданность тебе еще мало расположила тебя ко мне, то дела государственные сблизят и соединят нас.

3. Чтобы ты не был в неведении того, что я хотел найти в твоем письме, напишу прямо, как этого требуют моя природа и наша дружба. Я совершил действия139, за которые ждал некоторого поздравления в твоем письме как ради наших дружеских отношений, так и ради государства. Думаю, что ты воздержался от него из боязни обидеть кое-кого140. Но знай: то, что мы совершили для спасения отечества, оценено, одобрено суждением и свидетельством всего мира. По приезде ты узнаешь, сколько в моем поведении благоразумия и силы духа, так что ты, далеко превосходящий Африканского141, легко согласишься объединиться со мной, немного уступающим Лелию, и в государственной деятельности и в дружбе.

XVI. Публию Сестию, в провинцию Македонию

[Fam., V, 6]

Рим, после 10 декабря 62 г.

Марк Цицерон шлет привет проквестору Публию Сестию, сыну Луция.

1. Ко мне явился письмоводитель Деций и попросил меня постараться о том, чтобы тебя в настоящее время не сменяли. Хотя я и считал его честным человеком и твоим другом, однако, памятуя о том, что ты писал мне, я вообще не поверил этому благоразумному человеку, что твои желания так сильно изменились. Но после того как твоя Корнелия142 посетила Теренцию, а я поговорил с Квинтом Корнелием, я постарался присутствовать в сенате, сколько бы раз он ни собирался, и приложил особенно много усилий к тому, чтобы заставить народного трибуна Квинта Фуфия и прочих, которым ты писал ранее, верить мне более, чем твоим письмам. Все дело вообще было отложено на январь, но успех был легким.

2. В прежних письмах ты желал мне удачи в покупке дома у Красса. Ободренный твоими поздравлениями, я купил за 3 500 000 сестерциев тот самый дом через некоторое время после твоего поздравления. Должен сообщить тебе, что у меня вследствие этого столько долгов, что я жажду участвовать в заговоре143, если бы только кто-нибудь принял меня. Но одни отвергают меня из ненависти и открыто ненавидят того, кто покарал заговорщиков, другие же не верят мне, боясь ловушки с моей стороны, и полагают, что тот, кто вызволил из затруднительного положения всех ростовщиков144, не может нуждаться в деньгах. За половину145 платы денег очень много, я же благодаря своей деятельности считаюсь надежным плательщиком.

3. Твой дом и все постройки я осмотрел и очень одобрил их. Хотя все и находят, что Антоний не выполнил своих обязанностей по отношению ко мне, я все-таки защищал его в сенате146 со всей убедительностью и старанием и очень сильно повлиял на сенат своей речью и авторитетом. Пиши мне, пожалуйста, почаще.

XVII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 12]

Рим, 1 января 61 г.

1. Эта троянка147 — поистине сама медлительность, да и Корнелий впоследствии не возвращался к Теренции. Полагаю, нужно прибегнуть к помощи Консидия, Акция и Селиция148, ибо у Цецилия близкие не могут получить ни гроша дешевле, чем за одну сотую149. Возвращаясь однако к тому, с чего начал; я не видал никого, кто бы превзошел ее бесстыдством, хитростью, медлительностью. «Посылаю вольноотпущенника, Титу поручено». Отговорки и проволочки; но, может быть, случай, а не мы...150, ибо посланцы Помпея сообщают мне, что он будет открыто настаивать на смещении Антония, и в то же время претор обратится к народу с предложением об этом. Дело это такого рода, что я, считаясь с мнением честных людей и народным, не смогу защищать этого человека без ущерба для своей чести, и у меня нет желания к этому, а это самое главное. Создалось положение, разобраться в котором всецело предоставляю тебе.

2. Есть у меня вольноотпущенник, подлинный негодяй — я имею в виду Гилара; он счетовод и твой клиент. Переводчик151 Валерий извещает меня о нем, а Фиил152 написал, что Гилар свой человек у Антония и что Антоний часто упоминает, что, по его сведениям, в собираемых деньгах есть доля для меня и что я послал вольноотпущенника для охраны общей добычи. Это немало взволновало меня; я, правда, не поверил, но какой-то разговор, конечно, был. Все это ты расследуй, разузнай, разбери и удали этого бездельника из тех мест, если есть возможность. Валерий сообщил, что эти разговоры исходят от Гнея Планция153. Поручаю все это тебе; выясни, в чем здесь дело.

3. Помпей, несомненно, очень дружественно расположен ко мне. Все чрезвычайно одобряют его развод с Муцией154. Ты, я думаю, слыхал, что Публия Клодия, сына Аппия, застали переодетым в женское платье в доме Гая Цезаря во время жертвоприношения за народ и что маленькая рабыня безопасно вывела его из дома; дело это чрезвычайно позорное. Я уверен, что ты очень удручен им.

4. Больше мне не о чем писать тебе. Клянусь, я писал тебе с трудом, ибо недавно умер мой милый молодой раб Сосифей, бывший у меня чтецом155, и это взволновало меня более, чем, казалось бы, должна огорчить смерть раба. Пиши мне, пожалуйста, часто. Если не о чем будет, пиши обо всем, что придет на ум. Январские календы. (В консульство Марка Мессалы и Марка Писона).

XVIII. Гаю Антонию Гибриде, в провинцию Македонию

[Fam., V, 5]

Рим, январь 61 г.

Марк Цицерон шлет привет императору156 Гаю Антонию, сыну Марка.

1. Хотя я давно решил не обращаться к тебе ни с какими письмами, кроме рекомендательных (не потому, чтобы я придавал им большое значение в твоих глазах, но для того, чтобы не показать тем, кто просит, что наш союз хоть сколько-нибудь ослабел), однако в связи с тем, что к тебе едет Тит Помпоний157, человек, хорошо знающий о моей преданности тебе и об услугах, которые я тебе оказал, любящий тебя, чрезвычайно расположенный ко мне, я все же счел нужным написать тебе несколько слов, особенно потому, что у меня нет иного способа удовлетворить самого Помпония.

2. Если я попрошу тебя об очень важных услугах, то это никого не должно удивить, ибо я сделал все158, что могло послужить тебе на пользу, принести тебе почести, возвеличить тебя. Что ты никак не отблагодарил меня159 за все это, ты сам можешь засвидетельствовать лучше, чем кто бы то ни было. Но я слыхал от многих, что ты сделал нечто противоположное. Не смею сказать, что я «собрал сведения», чтобы случайно не употребить того самого слова, которое, как говорят, ты склонен ошибочно приписывать мне160. Однако предпочитаю, чтобы ты узнал то, что мне сообщили, не из моего письма, а от Помпония, которому это было не менее тягостно. Какими исключительными были мое отношение и преданность тебе, тому свидетелями сенат и римский народ; сколь благодарным по отношению ко мне был ты, можешь решить сам; насколько ты передо мной в долгу, судят прочие.

3. К тому, что я сделал для тебя в прошлом, меня побудило собственное желание, а потом — постоянство. Но то, что остается сделать, верь мне, требует от меня гораздо большего усердия, большей настойчивости и труда. Если мне будет казаться, что я не трачу и не теряю их попусту, приложу к этому все свои силы. Если же почувствую, что все это останется невознагражденным, то я не допущу того, чтобы казаться безумцем в твоих глазах. В чем здесь дело и какого рода, ты сможешь узнать от Помпония161. Самого Помпония я так настоятельно препоручаю тебе, что хотя я и уверен в том, что ты сделаешь все ради него самого, я все-таки прошу тебя, если в тебе еще есть хоть сколько-нибудь любви ко мне, проявить ее всю в деле Помпония162. Ты не можешь сделать ничего более приятного мне.

XIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 13]

Рим, 25 января 61 г.

1. Я уже получил от тебя три письма: одно от Марка Корнелия, которое, как я думаю, ты передал ему в Трех Харчевнях163; второе доставил мне твой хозяин164 из Канусия; третье — это то, что ты послал, как ты пишешь, с корабля после подъема якоря. Все они были не только посыпаны солью остроумия, как говорят ученики ораторов, но и замечательны по проявлениям твоей дружбы. Эти письма заставляют меня ответить тебе, но я несколько медлю с ответом, именно потому, что не нахожу надежного посланца. Много ли таких, кто сможет доставить довольно увесистое письмо без того, чтобы не уменьшить его веса, прочитав его от начала до конца? К тому же мне полезен не всякий165, кто отправится в Эпир. Я все же думаю, что ты, заклав жертвы у своей Амальтеи, тотчас же выехал для осады Сикиона166; но я не знаю точно, когда ты отправишься к Антонию и сколько времени потратишь на Эпир. Поэтому я не решаюсь доверить письмо, где говорю несколько свободно, ни ахеянам, ни эпиротам.

2. После того, как ты меня оставил, произошли события, достойные упоминания в моем письме, но их нельзя касаться ввиду опасности, что письмо пропадет или будет вскрыто или перехвачено. Прежде всего ты должен знать, что мне не предложили высказаться первым и предпочли мне усмирителя аллоброгов167, причем это произошло под гул одобрения сенаторов, но не против моего желания, ибо я далек от уважения к дурному человеку и свободно оберегаю вопреки его желанию свое достоинство государственного деятеля. К тому же говорящий во вторую очередь оказывает почти такое же влияние, как и первенствующий в сенате168, причем благосклонность консула не слишком связывает его свободу. Третий — Катул169, четвертый, если хочешь знать и это, — Гортенсий170. Сам консул171 — человек неумный и к тому же дурной; это шутник, вызывающий смех, даже не будучи колким; лицо его более смешное, чем его остроты; он совершенно не заботится о делах государства и держится в стороне от оптиматов; от него не приходится ни ждать чего-либо хорошего для государства, ибо он не хочет, ни опасаться дурного, ибо он не осмеливается. Зато его коллега весьма почитает меня и усердный защитник партии честных.

3. Разногласие между ними пока еще невелико, но я боюсь, как бы эта зараза не распространилась далее. Ты, я думаю, слышал, что в дом Цезаря, когда там происходило жертвоприношение за народ, проник мужчина, переодетый в женское платье; так как весталки должны были возобновить жертвоприношение, то Квинт Корнифиций заявил об этом в сенате (первым это сделал он; не подумай случайно, что кто-либо из нас172); затем, по постановлению сената173, дело передали весталкам и понтификам, а те определили, что было кощунство; после этого, по постановлению сената, консулы обнародовали предложенный закон174; Цезарь же известил жену о разводе175. В этом деле Писон, из дружбы к Публию Клодию, прилагает старание к тому, чтобы предложение, которое он сам вносит, и вносит на основании постановления сената и притом по делу об оскорблении религии, было отвергнуто. Мессала действует до сего времени со всей строгостью. Честные граждане, уступая просьбам Клодия, отстраняются от дела; вербуются шайки сторонников. Я, настроенный вначале, как Ликург176, с каждым днем становлюсь все мягче; Катон177 настаивает и торопит. Что еще сказать? Боюсь, как бы все это, не будучи доведено до конца честными гражданами и найдя защиту злонамеренных, не причинило государству великих несчастий.

4. Твой известный друг (знаешь, о ком я говорю?), — о ком ты написал мне, что он, не посмев порицать, начал хвалить178, — открыто показывает, что высоко ценит меня, обнимает, любит, явно хвалит, втайне, но так, что это очевидно, относится недоброжелательно. Никакого дружелюбия, никакой искренности, никакой ясности в государственных делах, никакой честности, никакой смелости, никакой независимости. Но об этом я подробнее напишу тебе в другой раз, ибо у меня еще недостаточно сведений об этом, и письмо о таких важных делах я не решаюсь доверить этому неизвестному мне сыну земли.

5. Преторы еще не бросали жребия о распределении провинций. Дело это в таком же положении, в каком ты оставил его. Воображаемое описание179 Мисена и Путеол, которое ты просишь, я включу в свою речь. Число «за два дня до декабрьских нон» указано неверно, я заметил. Те места в моих речах, которые ты хвалишь, поверь мне, очень нравились и мне, но я не решался сказать об этом ранее; теперь, так как ты одобрил их, они кажутся мне еще аттичнее180. В речи против Метелла181 я добавил кое-что. Я пришлю тебе книгу, ибо любовь ко мне сделала тебя реторолюбивым.

6. Какие же новости сообщить тебе? Какие? А вот: консул Мессала купил дом Автрониев за 3 000 000 сестерциев. Какое мне до этого дело, спросишь ты. Дело в том, что вследствие этого сложилось мнение, что и я удачно купил дом, и люди начали понимать, что допустимо пользоваться средствами друзей при покупке, которая делается для придания себе некоторого веса. Та троянка182 — сама медлительность, но все-таки можно надеяться. Ты, со своей стороны, заверши то дело. Жди от меня письма, в котором я напишу более свободно. За пять дней до февральских календ. (В консульство Марка Мессалы и Марка Писона).

XX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 14]

Рим, 13 февраля 61 г.

1. Боюсь, мне будет несносно писать о том, как я занят, но я так разрывался, что с трудом выбрал время для этого небольшого письма, и то похитив его от чрезвычайно важных занятий. Какова была первая речь Помпея перед народом, я уже писал тебе183: не приятная для бедняков, пустая для злонамеренных, не угодная богатым, не убедительная для честных; словом, она была принята холодно. Затем, по настоянию консула Писона, народный трибун Фуфий, очень легкомысленный человек, выводит Помпея к народной сходке. Это происходило в цирке Фламиния184, где в тот день было торжественное рыночное сборище185. Фуфий спросил его, согласен ли он с тем, чтобы претор назначил судей, которые и составят совет претора. Ведь именно так постановил сенат по поводу проступка Клодия против религии.

2. Тогда Помпей произнес длинную речь в весьма аристократическом духе: авторитету сената он придает и всегда придавал величайшее значение во всех делах. Затем консул Мессала в сенате спросил Помпея о его мнении о кощунстве и об обнародованном предложении186. Помпей в своей речи в сенате вообще одобрил все постановления этого сословия и, усевшись на свое место, сказал мне, что он, по его мнению, достаточно ответил «по поводу этих дел».

3. Красс, увидав, что Помпей снискал одобрение, ибо присутствовавшие предположили, что он одобряет мою деятельность как консула, встал и красноречиво высказался о моем консульстве, говоря, что «тем, что он сенатор, что он свободный человек, что он вообще жив, он обязан мне; всякий раз, как он видит жену, видит свой дом, видит отечество, он видит мое благодеяние». Что еще? Все то место, что я в своих речах, Аристархом187 которых ты являешься, обыкновенно разукрашиваю — о пламени, о железе (ты знаешь эти лекифы188), — он соткал с большой силой. Я сидел рядом с Помпеем. Я понял, что его волнует вопрос, не завоевывает ли Красс признательности, которую он сам упустил, или же моя деятельность настолько значительна, что сенат охотно слушает похвалы ей, особенно от человека, который тем менее обязан восхвалять меня, что все мои письма с восхвалением Помпея должны были задеть его.

4. Этот день очень сблизил меня с Крассом; однако я охотно принял и все то, что более или менее скрыто дал мне тот другой. А сам я, всеблагие боги! до чего я разошелся при новом слушателе в лице Помпея189. Если я когда-либо был особенно богат периодами, богат переходами, богат внезапными мыслями, богат доводами, то именно в тот день. Что еще? Крики одобрения. Моя основная мысль была следующей: значение сословия сенаторов, согласие с всадниками, единодушие в Италии, затухание заговора, понижение цен, гражданский мир. Тебе знакомы мои звоны, когда я говорю по этому поводу. Они были так сильны, что я могу быть тем более краток, что они, пожалуй, донеслись до тебя.

5. В Риме положение такое: сенат — это ареопаг190: сама стойкость, сама строгость, сама смелость. Когда наступил день народного голосования по поводу предложения на основании постановления сената, забегали юноши с бородками191, все это стадо Катилины, под предводительством «дочки» Куриона192, и просили народ отвергнуть предложение, а консул Писон выступал против предложения, сделанного им самим. Шайки Клодия заранее захватили мостки193. Раздавались таблички, но ни одной не было с надписью «как предлагаешь». Вот на ростры194 взлетает Катон и подвергает консула Писона удивительной порке195, если можно назвать поркой речь, полную важности, полную авторитета, наконец, несущую спасение. К нему присоединяется и наш Гортенсий и, кроме того, многие честные граждане; но замечательным было вмешательство Фавония196. При этом скоплении оптиматов комиции распускаются, и созывается сенат. Когда в сенате, собравшемся в полном составе, выносилось постановление, чтобы консулы побудили народ принять предложение, причем Писон выступал против, а Клодий бросался в ноги каждому сенатору по очереди, около пятнадцати человек склонилось на сторону Куриона197, не хотевшего никакого постановления сената; противная сторона насчитывала до четырехсот человек. Дело сделано. Фуфий уступил в третий раз198. Клодий произнес подлые речи, в которых он грубо оскорблял Лукулла, Гортенсия, Гая Писона и консула Мессалу. Меня он обвинил только в том, что я «собрал сведения»199. Сенат принял решение не рассматривать ни вопроса о назначении преторов в провинции, ни о посольствах, ни о прочих делах, пока закон не будет предложен народу.

6. Вот каковы римские дела. Однако выслушай также то, на что я не надеялся. Мессала — выдающийся консул: мужественный, стойкий, ревностный; меня он хвалит, любит, подражает мне. Пороки того, другого, уменьшаются от присутствия одного порока: бездеятелен, сонлив, неопытен, не годен ни на что, но настолько дурного нрава, что возненавидел Помпея после той речи перед народом, в которой тот воздал хвалу сенату. Поэтому он удивительным образом оттолкнул от себя всех честных граждан. И все это он совершил не столько из дружбы к Клодию, сколько из стремления к беспорядку и развалу. Однако из должностных лиц на него не походит никто, кроме Фуфия. Честные у нас народные трибуны. Корнут200 — истинный Лжекатон. Что еще нужно?

7. Теперь, чтобы перейти к частным делам, троянка201 сдержала обещания. Ты же выполни то, что взял на себя. Брат Квинт, купивший за 725 000 сестерциев остальные три четверти здания Аргилета202, старается продать тускульскую усадьбу, чтобы купить, если сможет, дом Пацилиев. Я помирился с Лукцеем203. Вижу, что он очень уж жаждет занять должность. Я окажу содействие. Извещай меня самым подробным образом о том, что ты делаешь, где ты, в каком положении твои дела. Февральские иды.

XXI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 15]

Рим, 15 марта 61 г.

1. Ты слыхал, что Азия досталась по жребию моему любимейшему брату Квинту204. Не сомневаюсь, что слухи об этом дошли до тебя быстрее, чем письмо от кого-либо из нас. Теперь, так как мы всегда были очень жадны к славе и более, чем кто-либо другой, являемся и считаемся филэллинами и ради государства навлекли на себя ненависть и вражду многих, то

Все ты искусство ратное вспомни205

и постарайся о том, чтобы все хвалили и любили нас.

2. Я напишу тебе об этом более подробно в том письме, которое передам самому Квинту. Ты же извести меня, пожалуйста, о том, что ты выполнил из моих поручений, а также из твоих дел. Ведь после твоего отъезда из Брундисия мне не доставили от тебя ни одного письма. Я очень хочу знать, что ты делаешь. Мартовские иды.

XXII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 16]

Рим, конец июня или июль 61 г.

1. Ты спрашиваешь у меня, как случилось, что судебное решение так не совпало с всеобщим ожиданием, и одновременно хочешь знать, почему я сражался слабее обычного. Отвечу тебе, начав с конца по обычаю Гомера206. До тех пор, пока я должен был защищать суждение сената207, я сражался так яростно и крепко, что вызвал крики одобрения и огромное стечение народа и услыхал величайшую похвалу. Итак, если я когда-либо казался тебе обладающим гражданским мужеством, то ты, конечно, восхищался бы мной в этом деле. Когда же тот208 обратился к народным сходкам и стал там упоминать мое имя для того, чтобы вызвать ненависть, бессмертные боги! какие битвы и побоища я дал, какой произвел натиск на Писона, Куриона и весь тот отряд, как преследовал малодушие стариков и развращенность молодежи209! Часто (пусть боги так помогают мне!) я желал твоего присутствия не только ради твоих советов, но и для того, чтобы ты видел достойные удивления битвы.

2. Но после того как Гортенсий210 придумал, чтобы народный трибун Фуфий предложил закон о кощунстве, отличавшийся от предложения консулов только способом назначения судей211 (вся суть была в этом), и сражался за то, чтобы это осуществилось, так как он убедил и себя и других в том, что обвиняемый не сможет ни при каких судьях ускользнуть, я свернул паруса, видя нищету212 судей, и как свидетель сказал только то, что было настолько известно и засвидетельствовано, что я не мог умолчать об этом213. Поэтому, если ты спрашиваешь о причине оправдания (возвращаюсь к началу), то это бедность и подлость судей. А тому, что так случилось, причиной предложение Гортенсия: боясь, что Фуфий наложит запрет на закон, предложенный на основании постановления сената, он не понял, что лучше было бы оставить того человека214 под подозрением и в траурных одеждах215, нежели предать нестойкому суду. Движимый ненавистью, он поспешил довести дело до суда, говоря, что тот9 будет зарезан даже свинцовым мечом.

3. А если ты спросишь, каков был суд, то скажу, что с невероятным исходом, так что теперь, после окончания его (я с самого начала), другие порицают замысел Гортенсия. Ибо когда под громкие крики был произведен отвод свидетелей, когда обвинитель216, словно добросовестный цензор, отстранил недостойнейших людей, а подсудимый, точно покладистый хозяин гладиаторов217, стал отделять всех самых честных, как только судьи заняли свои места, честные граждане сильно встревожились. Ведь более постыдного сборища не было никогда даже при игре в кости: запятнанные сенаторы, обнищавшие всадники, трибуны казначейства, как их называют, не выплачивающие деньги, а скорее принимающие их218. Однако среди них были и немногие честные граждане, которых тот9 не мог обратить в бегство при отводе. Они сидели сокрушенные и печальные среди так непохожих на них людей и тяжко страдали от соприкосновения с подлостью.

4. При этом, как только каждый вопрос передавался для заслушивания на основании первых заявлений, проявлялась невероятная строгость при полном единомыслии. Подсудимый не достиг ничего, обвинитель получал больше, чем требовал. Гортенсий (что еще нужно?) торжествовал, что он предусмотрел столь многое; не было никого, кто бы считал того подсудимым, а не тысячу раз осужденным. Ты, я думаю, слыхал, что после моих свидетельских показаний судьи под выкрики сторонников Клодия сразу все встали со своих мест, обступили меня и показали Публию Клодию свои шеи, чтобы он поразил их вместо меня. Это показалось мне много более почетным, чем тот случай, когда твои сограждане не позволили Ксенократу219 дать клятву при его свидетельских показаниях, или случай, когда наши судьи отказались взглянуть на таблицы с записями Метелла Нумидийского220, которые по обычаю проносили перед присутствовавшими. Этот случай, говорю я, гораздо более почетен.

5. Итак, возгласами судей, в то время как они защитили меня, как спасение отечества, подсудимый был сражен, а вместе с ним пали духом и все его патроны. Ко мне же на другой день пришло такое же множество людей, какое провожало меня домой по окончании моего консульства. Достославные ареопагиты — кричать, что они не придут, если им не дадут охраны. Дело передается на обсуждение; не потребовал охраны только один голос. Вопрос переносится в сенат. С великой важностью и торжественностью выносится решение: воздается хвала судьям, даются указания должностным лицам. Никто не думал, что тот человек явится для ответа.

Ныне поведайте, музы... Как... упал... пламень..221

Тебе знаком тот лысый из наннеянцев222, тот мой поклонник; я уже писал тебе о его речи, в которой он воздавал мне честь. В течение двух дней, при помощи одного раба и этого человека из школы гладиаторов, он устроил все дело: позвал, посулил, похлопотал, дал. Более того (всеблагие боги! какое падение!), даже ночи определенных женщин223 и доступ к знатным юношам были в полной мере к услугам некоторых судей в виде прибавки к оплате. Итак, при полном отсутствии честных граждан, когда форум был заполнен рабами, двадцать пять судей все же были столь мужественны, что они, несмотря на крайнюю опасность, предпочитали даже погибнуть, нежели все погубить. Но на тридцать одного судью голод оказал большее действие, чем дурная слава. Катул224, увидев одного из них, спросил: «Почему вы требовали от нас охраны? Не из страха ли, что у вас отнимут деньги?».

6. Вот, в самых коротких словах, каков был этот суд и какова причина оправдания. Ты спрашиваешь далее, каково теперь общее и мое личное положение. Знай, что положение государства, которое ты считал обеспеченным моими решениями, а я — промыслом богов, и которое казалось укрепленным и утвержденным благодаря объединению всех честных граждан и авторитету моего консульства, если только нам не окажет милости кто-нибудь из богов, будет утрачено нами вследствие одного этого суда, если только это суд, когда тридцать человек, самых пустых и негодных из всего римского народа, получив какие-то деньги, уничтожают всякое человеческое и божеское право, когда Тальна, Плавт и Спонгия225 и прочие отбросы в этом роде решают, что никогда не было того, что известно как случившееся не только всем людям, но даже скотине.

7. Однако, чтобы утешить тебя насчет положения государства, скажу, что бесчестность в своей победе неистовствует не так сильно, как надеялись злонамеренные, хотя государству и нанесена столь тяжелая рана. Ведь они были вполне уверены в том, что когда религия, когда нравственность, когда честность суда, когда авторитет сената пали, то случится так, что победители — испорченность и распутство — потребуют возмездия всякому честному гражданину за боль от клейма, наложенного на любого бесчестного человека строгостью моего консульства.

8. Опять-таки я (мне не кажется, что я дерзко хвастаю, когда говорю о себе тебе, особенно в письме, не предназначенном для других), опять-таки я, повторяю, поддержал павших духом честных граждан, каждого успокаивая, ободряя; преследуя продажных судей и не давая им покоя, я пресек дерзкие речи всех его сторонников и пособников его победы. Я ни разу не допустил, чтобы консул Писон в чем-либо удержал свой успех, отнял у него уже обещанную ему Сирию226, призвал сенат к его былой строгости и ободрил его в его унынии. Клодия в его присутствии я сокрушил и последовательной речью, преисполненной важности, и в прениях в таком роде. Из прений можно попотчевать тебя кое-чем; прочее не может иметь той же силы и прелести вне того страстного состязания, которое вы227 называете агоном.

9. Итак, когда мы в майские иды собрались в сенате, когда мне было предложено высказаться, я долго говорил о высших делах государства; под влиянием божественного вдохновения я сказал следующее: отцы-сенаторы от одного удара не должны пасть духом, проявить слабость; рана эта такова, что ее, мне кажется, нельзя ни скрыть, ни слишком испугаться, чтобы нас не сочли великими глупцами, если мы не отдадим себе отчета в ней, и совершенно малодушными, если испугаемся ее; дважды был оправдан Лентул, дважды Катилина228, это уже третий, кого судьи выпускают на государство. «Ты ошибаешься, Клодий, судьи сохранили тебя не для Рима, а для тюрьмы, и хотели не удержать тебя в государстве, а лишить возможности удалиться в изгнание. Поэтому воспряньте духом, отцы-сенаторы, поддержите свое достоинство; остается еще то славное согласие между честными гражданами; горе постигло честных граждан, но их доблесть не ослабела; никакого нового ущерба не нанесено, но обнаружен тот, который уже был; при суде над одним погибшим человеком найдено много подобных ему».

10. Но что я делаю? Я включил в письмо чуть ли не всю речь. Возвращусь к прениям. Встает смазливый малый229 и бросает мне упрек в том, что я был в Байях230. Это ложь, да и какое ему до это дело? «Послушать тебя, — говорю, — я был в запретном месте»231. «Что, — говорит, — нужно арпинцу на теплых водах?». «Расскажи, — говорю, — что понадобилось твоему патрону232, которого так сильно потянуло к водам арпинца». Ты ведь знаешь приморское имение Мария. «Доколе, — говорит, — мы будем терпеть этого царя233?». — «Ты зовешь меня царем, — говорю я, — когда Царь ни разу не упомянул о тебе». Ведь он мысленно уже давно пожрал наследство Царя. «Ты купил дом», — говорит он. «Можно подумать, он говорит: ты купил судей», — говорю я. «Твоей клятве, — говорит, — не поверили». «Мне, — отвечаю, — поверило двадцать пять судей, а тридцать один судья, раз они потребовали деньги вперед, тебе не поверили ни в чем». Под громкие крики он умолк и смутился.

11. Мое личное положение вот какое. Честные граждане относятся ко мне так же, как и при твоем отъезде, а городские грязь и подонки много лучше, чем при твоем отъезде. Ибо мне не вредит и то, что мои свидетельские показания, по-видимому, не возымели действия. Без боли пущена кровь у недоброжелательства, тем более, что все, кто способствовал тому позору234, признают, что решение по тому, не вызывающему сомнений, делу было у судей куплено. К тому же эта составляющая народные сходки пьявка казначейства, жалкая и голодная чернь, полагает, что Великий235 особенно расположен ко мне; право, многочисленные и приятные узы соединяют нас друг с другом настолько, что эти наши сотрапезники заговора, молодые люди с бородками, называют его в своих разговорах Гнеем Цицероном. Таким образом, и на играх и при боях гладиаторов я встречал поразительные знаки одобрения без свиста пастушьей свирели.

12. Теперь ждут комиций. Вопреки всеобщему желанию, наш Великий проталкивает сына Авла236, сражаясь за это не своим влиянием и дружескими отношениями, а тем, чем, по словам Филиппа237, можно взять все крепости, лишь бы только на них мог взобраться ослик, нагруженный золотом. Сам же знаменитый консул, подобно актеру низшего разряда238, говорят, взял дело в свои руки и держит у себя дома раздатчиков239, чему я не верю. Однако, по требованию Катона и Домиция240, сенат уже принял два постановления, вызвавшие нарекания, ибо их считают направленными против консула: одно разрешает производить обыск у должностных лиц, другое гласит, что тот, в чьем доме живут раздатчики, совершает противогосударственное деяние.

13. Все-таки народный трибун Луркон, вступивший в должность одновременно с Элиевым законом, освободился и от Элиева и Фуфиева законов241 для того, чтобы внести закон о подкупе избирателей242, обнародованный при добром знамении тем хромым человеком243. Таким образом, комиции отложены на пятый день до секстильских календ. Новое в законе то, что если кто-нибудь посулит деньги членам трибы и не даст их, то он не подлежит наказанию; если же даст, то в течение всей своей жизни должен каждому из членов трибы по 3 000 сестерциев. Я сказал, что Клодий уже и ранее соблюдал этот закон: его обыкновением было обещать и не дать. Но послушай: ты понимаешь, что если тот будет избран, то мое славное консульство, которое Курион прежде244 называл апофеозом, превратится в детскую игру245. Поэтому, мне думается, нужно предаваться философии, как это делаешь ты, и не придавать никакой цены этим консульствам.

14. Ты пишешь мне о своем решении не ездить в Азию. Я, правда, предпочел бы, чтобы ты поехал туда, но боюсь, как бы от этого не было неприятностей. Я, однако, не могу порицать тебя за это решение, особенно когда я сам не выехал в провинцию.

15. Твоими надписями, которые ты поместил в Амальтее, я буду доволен, особенно когда и Фиилл покинул меня и Архий246 ничего не написал обо мне. К тому же я боюсь, что он, сочинив для Лукуллов поэму на греческом языке, теперь смотрит в сторону Цецилиевой драмы247.

16. Я поблагодарил Антония248 от твоего имени, а то письмо передал Маллию. Раньше я писал тебе реже, потому что у меня не было подходящего человека, кому я мог бы передать письмо, и я не знал хорошо, куда послать. Вот как высоко я ценил тебя.

17. Если Цинций249 поручит мне какое-нибудь твое дело, я возьмусь. Но теперь он более занят своими делами, а я не оставляю его без моей помощи. Если ты будешь оставаться на одном месте, то жди от меня частых писем, но и сам изволь писать побольше.

18. Опиши мне, пожалуйста, свой Амальтей: как он украшен, каково местоположение? Пришли мне также поэмы и рассказы, какие ты собрал и о самой Амальтее. Мне хочется устроить Амальтей в арпинской усадьбе250. Я пришлю тебе что-нибудь из моих сочинений. Я еще не закончил ни одного.

XXIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 17]

Рим, 5 декабря 61 г.

1. Твое письмо, в котором ты привел выдержки из писем моего брата Квинта, показало мне большую изменчивость его настроений и непостоянство мнений и суждений. Поэтому я испытываю такое огорчение, какое должна была причинить мне моя сильная любовь к каждому из вас, и недоумеваю по поводу того, что же могло так сильно оскорбить брата Квинта и так изменить его чувства. Я уже и ранее понимал то, что, по моим наблюдениям, подозревал и ты, уезжая от нас, а именно, что он затаил какое-то предубеждение, уязвлен и что в душу ему запали какие-то злые подозрения. Желая излечить его от них, что я неоднократно делал и до получения им провинции по жребию, а особенно настоятельно после получения ее, я еще не понимал, что он обижен в такой сильной степени, о какой говорит твое письмо; при этом я не добился такого успеха, какого желал.

2. Однако я утешался тем, что он, в чем я не сомневался, увидится с тобой в Диррахии или где-нибудь в тех местах; я был уверен и убедил себя в том, что когда это случится, то между вами все уладится не только от беседы и обсуждения, но уже от самого свидания и встречи. Ведь о том, как брат Квинт добр, как он располагает к себе, как он мягок душой и для того, чтобы почувствовать, и для того, чтобы забыть обиду, мне нечего писать тебе, знающему это. Но случилась большая неприятность: ты нигде не встретил его. Взяло верх то, что ему хитро вдолбили некоторые люди, над дружбой, близостью и вашей прежней взаимной любовью, которая должна была решительно взять верх.

3. О том, где кроется причина этой неприятности, мне легче судить, нежели писать, ибо опасаюсь, что я, защищая своих родных, не пощажу твоих. Хотя домашние251 и не нанесли никакой раны, однако они, конечно, могли излечить ту, которая уже была. Однако дурную сторону всего этого, которая ведет несколько дальше, чем кажется, мне удобнее объяснить тебе при встрече.

4. Что касается письма, которое он написал тебе из Фессалоники, и разговоров, которые он, как ты думаешь, вел в Риме у твоих друзей и в пути, то не знаю, является ли это столь важной причиной, но возлагаю всю надежду на облегчение этого тягостного недоразумения на твою доброту. Если ты согласишься с тем, что самые лучшие люди часто бывают и раздражительными и в то же время способными к примирению и что эта, так сказать, возбудимость и мягкость природы большей частью свойственна добрым людям и что мы (это самое главное) должны переносить взаимные неудовольствия, или недостатки, или обиды, то все это, как я и надеюсь, легко уладится. Молю тебя так и поступить, ибо для меня, глубоко любящего тебя, чрезвычайно важно, чтобы среди моих родных не было ни одного человека, кто бы не любил тебя или не был любим тобой.

5. Менее всего была нужна та часть твоего письма, в которой ты описываешь, какие возможности получения выгод как в провинциях, так и в Риме ты упустил и в другое время и во время моего консульства. Ведь мне хорошо известно и благородство и величие твоей души, и я всегда полагал, что между нами нет никакого иного различия, кроме выбора жизненного пути: меня известное честолюбие побудило стремиться к почестям, тебя же иной образ мыслей, отнюдь не заслуживающий порицания, привел к почетному покою. Но что касается поистине похвальной честности, заботливости, совестливости, то я не ставлю выше тебя ни себя, ни кого-либо другого, а за твою любовь ко мне (я не касаюсь любви брата и семьи) даю тебе первую награду.

6. Ведь я видел, видел и глубоко понимал и твою тревогу и твою радость при различных обстоятельствах моей жизни. Мне часто были приятны и твое поздравление при моем успехе, и отрадно утешение при страхе. Теперь, в твое отсутствие, мне так сильно не хватает не только твоих выдающихся советов, но также общения и беседы с тобой, обычно весьма приятной для меня. Что назвать мне: государственные ли дела, в которых мне не дозволено быть неосмотрительным, или деятельность на форуме252, которой я ранее занимался из честолюбия, а теперь чтобы поддержать свое достоинство благоволением граждан, или домашние дела, в которых мне и ранее и теперь, после отъезда брата, так недостает тебя и нашей беседы? Словом, ни в трудах, ни отдыхая, ни при занятиях, ни на досуге, ни в своей государственной деятельности, ни в частной жизни я не могу дольше обходиться без твоих советов и беседы, полных обаяния и дружбы.

7. Упоминать об этом нам часто мешала наша обоюдная скромность; теперь это стало необходимым из-за той части твоего письма, в которой ты захотел и обелить и оправдать передо мной себя и свое поведение. Что же касается неприятности от того, что он настроен враждебно и обижен, то в этом все же есть и хорошая сторона: я и твои прочие друзья знали, и сам ты несколько ранее заявил о своем желании не ездить в провинцию, так что то обстоятельство, что вы не вместе, видимо, произошло не от разногласий и разрыва между вами, а по твоему желанию и решению. Таким образом и нарушенное будет искуплено, и эти наши существующие отношения, очень свято сохраненные, получат силу.

8. У нас здесь общее положение непрочное, жалкое, изменчивое. Ведь ты, я думаю, слыхал, что наши всадники едва не порвали с сенатом: сначала они были чрезвычайно недовольны когда на основании постановления сената было объявлено о следствии над теми, кто взял деньги, будучи судьями253. Так как при составлении этого приговора я случайно не присутствовал и понимал, что сословие всадников оскорблено им, хотя и не говорит об этом открыто, я высказал упреки сенату, как мне показалось, весьма авторитетно и говорил о нечистом деле очень веско и обстоятельно.

9. Вот другие прелести всадников, которые едва можно вынести, а я не только вынес, но даже возвеличил их. Те, кто взял у цензоров на откуп Азию, обратились в сенат с жалобой, что они, увлеченные алчностью, взяли откуп по слишком высокой цене, и потребовали отмены соглашения. Я был первым из их заступников, вернее вторым, ибо к дерзости требовать их склонил Красс. Ненавистное дело, постыдное требование и признание в необдуманности! Наибольшая опасность была в том, что если бы они ничего не добились, то совершенно отвернулись бы от сената — и тут я оказал им величайшую поддержку и добился, чтобы сенат собрался в полном составе и был настроен весьма благоприятно, а в декабрьские календы и на другой день я много говорил о достоинстве сословий и согласии между ними. Дело не закончено до сего времени, но благоприятное отношение сената очевидно. Против высказался один только избранный консулом254 Метелл, и собирался говорить еще один, до которого не дошла очередь вследствие наступления темноты: это наш известный герой Катон255.

10. Так я, поддерживая наш порядок и проведение его в жизнь, оберегаю, как могу, все склеенное мною согласие256. Но так как это весьма непрочно, то я для сохранения своего положения укрепляю один, надеюсь, верный путь. В письме разъяснить тебе его достаточно я не могу, но все покажу намеком. С Помпеем я в очень дружеских отношениях. Предвижу, что ты скажешь. Остерегусь, чего следует остеречься, а в другом письме напишу тебе о своих планах государственной деятельности подробнее.

11. Знай, что Лукцей257 намерен немедленно добиваться консульства. Говорят, у него будет только два соперника. Цезарь думает сговориться с ним через Аррия, а Бибул полагает, что с ним можно заключить союз через Гая Писона. Ты смеешься? Верь мне, это не смешно. О чем еще писать тебе? Что? Есть многое, но — на другое время. Дай мне знать, когда ожидать тебя. Ведь я скромно прошу о том, чего сильно желаю: приезжай как можно скорее. Декабрьские ноны.

XXIV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 18]

Рим, 20 января 60 г.

1. Знай, я теперь ни в чем так не нуждаюсь, как в человеке, которому я мог бы поведать все то, что меня заботит, который любит меня, который обладает светлым умом и в беседе с которым я ничего не выдумываю, ничего не скрываю, ничего не прячу. Ведь со мной нет брата, искреннейшего и глубоко любящего. (Метелл) — не человек, а

Берег, воздух и пустыня258.

Где же ты, так часто облегчавший мою заботу и беспокойство своей беседой и советом, мой обычный союзник в государственной деятельности, поверенный во всех личных делах, участник всех моих бесед и замыслов? Я так покинут всеми, что отдыхаю только в обществе жены, дочки и милейшего Цицерона. Ведь эта льстивая, притворная дружба создает некоторый блеск на форуме, но дома радости не доставляет. Поэтому, когда в утреннее время мой дом переполнен, когда я схожу на форум, окруженный толпами друзей259, то я не могу найти в этом множестве людей никого, с кем я мог бы свободно пошутить или откровенно повздыхать. Поэтому жду тебя, тоскую по тебе, даже призываю тебя. Ведь многое волнует и угнетает меня. Мне кажется, что если бы ты выслушал меня, то я мог бы исчерпать все в беседе в течение одной прогулки.

2. Обо всех терниях и шероховатостях домашней жизни я умолчу и не доверю их этому письму и неизвестному мне посланцу. К тому же они (не хочу волновать тебя) не очень тягостны, но все же они имеются и тревожат меня, и нет любящего человека, который бы успокоил меня советом или словом. Что касается государственных дел, то хотя присутствие духа и не покидает меня, но само лекарство каждый день наносит новые раны. Ибо достаточно мне вкратце перечислить все то, что произошло после твоего отъезда, и ты обязательно воскликнешь, что Римское государство не может дольше существовать. Итак, после твоего отъезда, мне думается, началась комедия Клодия; найдя, как мне казалось, место, где следует отсечь разврат и обуздать молодежь, я громко затрубил и не пожалел всех сил своей души и ума, движимый не ненавистью к кому-либо, но надеждой не на исправление, а на оздоровление государства.

3. Государство повержено вследствие того, что судебное решение было куплено и осквернено. Вот что последовало далее. Нам навязали того консула260, которого никто, кроме нас, философов, не может видеть без вздоха. Что за рана! После того, как сенат принял постановление о подкупе избирателей261 и о судах262, не проведено ни одного закона, сенат подвергся нападкам, а римские всадники отвернулись от него. Так прошедший год ниспроверг две опоры государства, созданные мной одним: и сломил авторитет сената, и разорвал согласие между сословиями. Теперь наступает этот прекрасный год. Начало его ознаменовано тем, что ежегодные жертвоприношения Ювенте не были совершены, ибо Меммий посвятил жену Марка Лукулла в свои таинства263, а Менелай, огорченный этим, развелся с ней. Тот пастух с Иды оскорбил одного только Менелая, а этот наш Парис не пощадил ни Менелая, ни Агамемнона.

4. Существует некий народный трибун Гай Геренний, которого ты, возможно, даже не знаешь. Однако ты можешь знать его, ибо он из той же трибы, что и ты, а отец его Секст обычно распределял между вами деньги. Он помогает Публию Клодию перейти в плебеи и устраивает так, что весь римский народ будет голосовать о Клодии на Марсовом поле264. Я принял его в сенате по своему обыкновению, но нет человека медлительнее, чем он.

5. Метелл — выдающийся консул и любит меня, но умалил свой авторитет, обнародовав ради соблюдения формы265 то самое о Клодии. Что же касается сына Авла, о, бессмертные боги, какой это вялый малодушный воин, как он достоин ежедневно подставлять Паликану266 лицо для оскорбления, что он и делает.

6. Флавий обнародовал земельный закон267, без сомнения, почти такой же незначащий, каким был закон Плоция. Но в настоящее время не удается найти ни государственного мужа, ни даже его тени. Тот, кто мог бы оказаться им, — мой друг Помпей (ведь это так, я хочу, чтобы ты знал это), в молчании оберегает ту свою расшитую тогочку268. Красс — ни слова наперекор тем, кто пользуется благоволением. Прочих ты уже знаешь. Они269 настолько глупы, что, видимо, надеются, что их рыбные садки уцелеют несмотря на гибель государства.

7. Есть один, кто, мне кажется, действует более своей стойкостью и неподкупностью, нежели продуманностью и врожденным умом; это — Катон. Вот уже третий месяц он мучит несчастных откупщиков, которые были к нему очень расположены, и не допускает, чтобы сенат дал им ответ270. Поэтому мы вынуждены не выносить никаких решений по прочим делам, пока не будет дано ответа откупщикам. Думаю, что по этой причине также будет отложен прием посольств271.

8. Ты видишь теперь, по каким волнам я ношусь, и если ты поймешь из написанного мной, что есть многое, о чем я не написал, то повидайся, наконец, со мной, и хотя и нужно избегать мест, куда я тебя зову, докажи все же, что ты ценишь нашу дружбу так высоко, что готов приехать сюда даже несмотря на эти тяготы. Я позабочусь, чтобы твое имущество не подверглось оценке, как имущество отсутствующего; я сделаю заявления и объявлю во всех местах272. Производить оценку имущества к концу пятилетия свойственно подлинному дельцу273. Постарайся поэтому, чтобы мы увидались с тобой возможно скорее. Будь здоров. За десять дней до февральских календ.

XXV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 19]

Рим, 15 марта 60 г.

1. Я легко превзошел бы тебя и писал бы гораздо чаще, чем ты, не только в случае, если бы у меня было столько же досуга, сколько у тебя, но также, если бы я захотел посылать тебе такие же краткие письма, какие ты обычно пишешь мне. Между тем к моей чрезвычайной и невероятной занятости присоединяется еще то, что я обычно не позволяю себе отправить тебе ни одного письма без содержания и рассуждений. И вот сначала, как и подобает, опишу тебе, гражданину, любящему отечество, положение государства. Затем, так как следующее место в твоей любви занимаю я, напишу также о себе то, что ты, по моему мнению, не прочь знать.

2. Что касается государственных дел, то теперь больше всего боятся войны с галлами. Ведь наши братья-эдуи недавно проиграли битву274, а гельветы, без сомнения, вооружены и совершают набеги на Провинцию. Сенат постановил, чтобы консулы бросили между собой жребий о двух Галлиях275, чтобы был произведен набор, чтобы освобождение от службы было недействительным и чтобы к племенам Галлии были отправлены полномочные послы, которые склонили бы их не соединяться с гельветами. Послы — Квинт Метелл Критский и Луций Флакк, а также — елей на чечевицу276! — Лентул, сын Клодиана.

3. А в этом месте не могу я умолчать о том, что когда из числа консуляров первым выпал мой жребий, то собравшийся в полном составе сенат единогласно постановил оставить меня в Риме. То же случилось после меня и с Помпеем, так что нас обоих, видимо, оставляют, как залог безопасности государства. Что мне ожидать одобрительных возгласов от чужих, когда я слышу их дома?

4. В Риме положение следующее: народный трибун Флавий усиленно ратовал за земельный закон277, исходивший от Помпея и не содержавший ничего угодного народу, за исключением его автора. С одобрения народной сходки я старался выбросить из этого закона все, что было невыгодно частным собственникам: освободить от распределения земли, бывшие в консульство Публия Муция и Луция Кальпурния государственными278, утвердить права собственности за сулланцами, сохранить право на владение землей жителям Волатерр и Арреция279, земли которых Сулла конфисковал, но не разделил. Я не отверг только одного положения, а именно: чтобы земля покупалась на те неожиданно полученные деньги, которые составятся за пятилетие от новых налогоплательщиков280. Сенат противился принятию этого земельного закона в целом, подозревая, что Помпей ищет какой-то новой власти. Помпей прилагал все усилия к тому, чтобы создать благоприятное отношение для проведения закона. Я же, с полного одобрения жаждущих земли281, подтвердил права собственности всех частных лиц. Ведь нашу силу, как ты хорошо знаешь, составляют богатые люди. Народу же и Помпею я вполне угодил своим предложением о покупке земель (ведь этого я и хотел); я полагал, что, проведя ее настойчиво, можно будет вычерпать городские подонки и заселить безлюдные области Италии. Но все это дело, прерванное войной, замерзло. Метелл, несомненно, хороший консул и очень любит меня. Тот другой так ничтожен, что не знает даже того, что купил282.

5. Таковы государственные дела, если не считать имеющим государственное значение также того, что некий народный трибун Геренний, принадлежащий к той же трибе, что и ты, явный негодяй и неимущий, уже много раз обращался к народу с предложением о переводе Публия Клодия в плебеи. На это каждый раз налагают запрет283. Вот каковы, мне думается, государственные дела.

6. Что касается меня, то после того как я в те памятные декабрьские ноны стяжал исключительную и бессмертную славу, соединенную с ненавистью и враждой многих284, я не перестал с тем же величием духа заниматься государственными делами и защищать созданное и приобретенное мной достоинство. Но после того как я сначала, вследствие оправдания Клодия, убедился в ничтожности и нестойкости суда, а затем увидел, что наши откупщики легко отдаляются от сената285, хотя со мной они не порывают, и что богатые люди (я говорю об этих любителях рыбных садков, твоих друзьях286) относятся ко мне явно недоброжелательно, я счел нужным обеспечить себе кое-какие большие средства и более крепкую опору.

7. Поэтому я сначала так настроил Помпея, слишком долго молчавшего о моих действиях, что он и не однажды, а много раз и в длинных речах в сенате признал, что я спас государство и весь мир. Для меня это было не так важно, как для государства (ведь памятные события287 не так неясны, чтобы требовалось засвидетельствовать их, и не так сомнительны, чтобы они нуждались в похвале), ибо некоторые нечестные полагали, что у меня будет какой-то разлад с Помпеем из-за разногласий по поводу тех событий. Но с Помпеем я завязал такую тесную дружбу, что каждый из нас благодаря этому союзу может быть более уверен в своем поведении и сильнее как государственный деятель.

8. Что касается вызванной против меня ненависти со стороны развращенной и изнеженной молодежи288, то ее настолько успокоила свойственная мне обходительность, что все они меня только и почитают. При этом я не позволяю себе никакой резкости по отношению к кому бы то ни было, а также никакой лести или развязности, и все мое поведение так умеренно, что по отношению к государству я проявляю постоянство, а в частной жизни, вследствие нестойкости честных граждан, злобы недоброжелателей и ненависти бесчестных людей, прибегаю к некоторой осторожности и вниманию и притом так, что хотя я и связан с этими новыми друзьями, тот сицилийский плут Эпихарм289 часто будет нашептывать мне свою известную песенку:

Будь ты трезв и недоверчив: вот премудрости залог!

Из всего этого ты, думается мне, видишь, какова в общем основа моего поведения и как я живу.

9. О своем деле ты пишешь мне часто; в настоящее время помочь не могу, ибо то постановление сената вынесено при полном одобрении педариев290, но без поддержки со стороны кого-либо из нас. Ведь ты видишь, что я участвую в записи постановлений, а из самого постановления сената можешь понять, что тогда было доложено другое дело, а это место о свободных народах добавлено без основания291. Так сделано Публием Сервилием сыном292, выступившим одним из последних; но в течение ближайшего времени этого невозможно изменить. Поэтому сходок, которые раньше весьма посещались, теперь уже давно не бывает. Если ты лаской выжал из сикионцев хоть какие-нибудь деньжонки, пожалуйста, сообщи мне.

10. Посылаю тебе293 записки о своем консульстве, написанные по-гречески. Если в них найдется что-нибудь такое, что покажется человеку из Аттики недостаточно греческим и ученым, то я не скажу того, что, мне кажется, Лукулл294 сказал тебе в Панорме по поводу своей истории: он, желая возможно легче доказать, что она написана римлянином, для того и рассыпал некоторые варварские выражения и солецизмы; если у меня найдется что-нибудь в этом роде, то это будет вследствие моей неосторожности и против моей воли. Если закончу их на латинском языке, пришлю тебе. В-третьих, жди поэму. Не хочу для своего прославления упускать ни одного вида литературных произведений. Здесь не говори: «Кто же похвалит отца?»295. Ведь если у людей есть что-либо более достойное похвалы, то я готов подвергнуться порицанию за то, что не предпочитаю прославить другой предмет. Впрочем то, что я пишу, не энкомиастическое296, а историческое произведение.

11. Брат Квинт оправдывается передо мной в письме и утверждает, что он никому не говорил о тебе ничего дурного. Право, мы должны обсудить это при встрече весьма внимательно и тщательно. Только навести меня как-нибудь. Этот Коссиний, которому я даю письмо, показался мне весьма честным человеком, не легкомысленным, любящим тебя, и таким, каким ты описал мне его в своем письме. Мартовские иды.

XXVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

Рим, середина мая 60 г.

[Att., I, 20]

1. Когда я за три дня до майских ид возвратился в Рим из помпейской усадьбы, наш Цинций297 передал мне твое письмо, которое ты дал ему в февральские иды. Отвечу на него теперь этим письмом. Прежде всего я доволен, что ты уяснил себе мое мнение о тебе; далее, меня чрезвычайно радует, что ты оказался особенно сдержанным в том, в чем, как мне казалось, я и мои близкие вели себя несколько резко и неприятно; я объясняю это и твоей необычайной любовью, и высоким умом, и мудростью. Так как ты написал мне об этом так приятно, заботливо, любезно и с добротой, что я не только не должен далее убеждать тебя, но даже не мог ожидать от тебя или от кого-либо другого такой сговорчивости и снисходительности, нахожу самым уместным ничего более об этом не писать. Когда мы встретимся, мы обсудим это друг с другом, если потребуется.

2. То, что ты пишешь мне о государственных делах, ты рассматриваешь по-дружески и разумно, и твои взгляды не далеки от моего понимания. Ведь мне не следует поступаться своим достоинством и приходить в чужой лагерь без своего войска, а тот298, о ком ты пишешь, не обладает ничем великим, ничем возвышенным, ничем, что не было бы приниженным и было бы популярным. Все же у меня было намерение, быть может, не бесполезное для моего спокойствия в это время, но, клянусь, для государства более полезное, чем для меня: подавить нападки на меня со стороны бесчестных граждан, призвав к твердости колеблющегося в своих взглядах человека, обладающего огромным богатством, авторитетом и влиянием, и добившись от него, который был надеждой бесчестных людей, похвал моей деятельности299. Если бы мне пришлось сделать это, поступившись кое-чем, то я считал бы, что такой ценой мне ничего не нужно. Но я все выполнил так, что кажется, будто не я, присоединяясь к нему, утратил часть уважения, а он, одобряя меня, заслуживает большего.

3. Прочие дела я веду и буду вести так, что не допущу, чтобы совершенное мной показалось совершенным случайно. Тех моих честных сторонников, на которых ты намекаешь, и той Спарты300, которая, по твоим словам, выпала на мою долю, я не только никогда не покину, но останусь при своем прежнем мнении, даже если буду покинут ею. Все-таки прими, пожалуйста, во внимание, что после смерти Катула301 я держусь пути оптиматов без какой бы то ни было защиты и охраны, ибо, как, кажется, говорит Ринтон302,

Одни — ничто, другим же дела нет.

О том, как меня недолюбливают наши любители рыбных садков303, я либо напишу тебе в другой раз, либо отложу рассказ до нашей встречи. От курии однако ничто меня не оторвет, ибо это и правильный путь, и он вполне соответствует моим интересам, и я отнюдь не досадую на оценку, какую я встречаю в сенате.

4. Что же касается сикионцев304, то на сенат, как я уже писал тебе, надежда невелика; ведь уже никто не жалуется, так что если ты ждешь этого, то дело долгое. Бейся, если можешь, по-иному. Когда постановление было вынесено, не заметили, кого оно касается, и педарии305 быстро побежали, голосуя за него. Время для отмены постановления сената еще не назрело, так как, с одной стороны, никто не жалуется, и с другой, многие восхищаются им: одни из недоброжелательства, другие — считая его справедливым.

5. Твой Метелл выдающийся человек. Я ставлю ему в вину лишь то, что он не особенно доволен известиями о спокойствии в Галлии306. Он, я думаю, жаждет триумфа. В этом хотелось бы больше умеренности. В остальном все замечательно. Сын Авла307 ведет себя так, что его консульство — это не консульство, а пощечина нашему Великому308.

6. Из моих сочинений я послал тебе составленное по-гречески о моем консульстве. Эту книгу я передал Луцию Коссинию. Тебе, я полагаю, мои сочинения на латинском языке нравятся, но этому греческому грек завидует. Если об этом напишут другие, я тебе пришлю, но, верь мне, стоит им прочесть мое сочинение, и — уж не знаю отчего — их работа останавливается.

7. Возвращусь теперь к своим делам. Луций Папирий Пет309, честный и любящий меня человек, подарил мне те книги, которые оставил Сервий Клавдий. Так как твой друг Цинций сказал мне, что на основании Цинциева закона310 их можно взять, то я сказал, что охотно приму их, если Пет доставит их. Итак, если ты любишь меня и уверен в моей дружбе, постарайся при помощи друзей, клиентов, хозяев и гостей311, наконец, своих вольноотпущенников и рабов, чтобы не пропало ни листа, ибо мне чрезвычайно нужны и те греческие книги, которые, как я подозреваю, он оставил, и латинские, которые, как я знаю, у него были. Ведь я с каждым днем все больше отдыхаю за этими занятиями в течение того времени, которое остается у меня от трудов на форуме. Ты окажешь мне, говорю, очень и очень большое удовольствие, если будешь в этом деле так же заботлив, как обычно бываешь в делах, которые считаешь весьма важными для меня. Поручаю тебе дела самого Пета, за что он весьма благодарен тебе, и не только прошу, но даже советую тебе наконец навестить меня.

XXVII. Титу Помпонию Аттику, в Грецию

[Att., II, 1]

Рим, середина июня 60 г.

1. В июньские календы, когда я направился в Анций, весьма охотно расставшись с гладиаторами Марка Метелла312, я встретил твоего раба. Он передал мне твое письмо и записки о моем консульстве, написанные по-гречески. Тут я обрадовался тому, что я уже несколько ранее вручил Луцию Коссинию для передачи тебе книгу об этом же, также написанную по-гречески, ибо если бы я прочел твою книгу раньше, то ты сказал бы, что я обокрал тебя. Хотя твое изложение (я прочел с удовольствием) показалось мне несколько взъерошенным и непричесанным, но его украшает именно пренебрежение к украшениям, подобно тому, как женщины кажутся хорошо пахнущими именно оттого, что они ничем не пахнут313. Моя же книга использовала весь сосуд Исократа314 с благовонным маслом и все ящички его учеников, а также немало аристотелевых красок. Как ты указываешь мне в другом письме, ты бегло просмотрел мою книгу на Коркире, а затем, как я полагаю, ты получил ее от Коссиния. Я не осмелился бы послать ее тебе, не исправив ее медленно и кропотливо.

2. Впрочем Посидоний315 уже написал мне в ответ из Родоса, что чтение этих моих воспоминаний, которые я послал ему для того, чтобы он написал о тех же событиях более изящно, не только не побудило его к писанию, но даже совсем устрашило. Что еще нужно? Я привел в смущение греческий народ, и те, кто обычно приставал ко мне с просьбами дать им что-нибудь, что они могли бы украсить, перестали докучать мне. Ты же, если книга тебе понравится, позаботишься о том316, чтобы она была и в Афинах и в прочих городах Греции, ибо она, кажется, может придать моим действиям некоторый блеск.

3. Что касается моих малозначащих речей, то я пришлю тебе и те, которые ты просишь, и еще другие, раз то, что я пишу, побуждаемый восхищением молодых людей, нравится и тебе. Ибо мне было выгодно — подобно твоему славному согражданину Демосфену, так как он блистал в тех речах, которые называются филиппиками317, и так как он отошел от несколько жесткого склада речи, подходящего для суда, чтобы внушать большее уважение к себе и более казаться государственным деятелем, — позаботиться о том, чтобы и у меня были речи, которые назывались бы консульскими. Одна из них произнесена в сенате в январские календы; другая — речь к народу — о земельном законе318; третья — об Отоне319; четвертая — в защиту Рабирия320; пятая — о сыновьях тех, кто подвергся проскрипции321; шестая — это речь на народной сходке, когда я отказался от провинции322; седьмая, — когда я изгнал Катилину; восьмая, — с которой я обратился к народу на другой же день после бегства Катилины; девятая — на народной сходке в тот день, когда аллоброги разгласили323; десятая — в сенате в декабрьские ноны; кроме того, есть еще две краткие, как бы извлечения из речей о земельном законе324. Я позабочусь о том, чтобы ты получил весь сборник, а так как тебя восхищают как мои произведения, так и мои действия, то ты в тех же книгах найдешь и то, что я совершил, и то, что я сказал. Иначе тебе нечего было просить меня, ведь сам я не предлагал.

4. Ты спрашиваешь, из-за чего я вызываю тебя, и в то же время указываешь, что тебя задерживают дела, но не отказываешься примчаться не только если нужно, но также если я хочу; никакой необходимости нет, но мне кажется, что ты мог бы лучше выбрать время для своей поездки. Ты слишком долго отсутствуешь, тем более, что находишься поблизости; и мы не наслаждаемся твоим обществом, и ты лишен нашего. Теперь, правда, все спокойно, но если бы безумство Смазливого и могло зайти немного дальше, то я настойчиво вызвал бы тебя оттуда. Метелл поистине прекрасно сдерживает и сдержит его. Что еще нужно? Это консул, любящий отечество, и, как я всегда полагал, честный по природе.

5. А тот325 не прикидывается, но прямо жаждет стать народным трибуном. Когда это обсуждалось в сенате, я сокрушил его и осудил непостоянство того, кто в Риме добивается власти народного трибуна, тогда как в Сицилии он много раз говорил о том, что хочет быть эдилом. Я сказал также, что нам нечего особенно беспокоиться, ибо ему позволят погубить государство, когда он станет плебеем326, отнюдь не больше, нежели это было позволено во время моего консульства патрициям, подобным ему. Когда же он сказал, что он на седьмой день возвратился с пролива, что никто не мог выйти ему навстречу и что он вошел в Рим ночью, причем он вызывающе говорил об этом на народной сходке, то я сказал, что для него не произошло ничего нового. «Из Сицилии на седьмой день в Рим? Но ведь за три часа из Рима в Интерамну327. Вошел ночью? То же и ранее. Навстречу не вышли? Но этого не сделали даже тогда, когда очень было нужно выйти»328. Что еще нужно? Наглого человека я делаю скромным не только непрерывной важностью своей речи, но даже такого рода замечаниями. Затем я издеваюсь уже в частном разговоре и шучу с ним. Более того, когда мы сопровождали кандидата329, он спросил меня, имел ли я обыкновение предоставлять сицилийцам места на боях гладиаторов. Я ответил отрицательно. «А я, — говорит, — как новый патрон330, предоставлю им места, но сестра, располагающая столь обширным консульским местом, дает только на одну ногу». «Брось, — говорю, — жаловаться, что только одна нога сестры; тебе позволяется поднимать и другую»331. Ты скажешь, что такие слова неприличны консуляру; согласен, но я ненавижу эту женщину, недостойную консула.

Всегда б ей восставать, воюет вечно с мужем332

и не только с Метеллом, но и с Фабием, ибо ей в тягость, что они ничего не стоят333.

6. Ты спрашиваешь о земельном законе334. Дело, очевидно, замерзло. Что же касается твоих мягких упреков из-за моей дружбы с Помпеем, то я не хотел бы, чтобы ты считал, что я объединился с ним ради защиты с его стороны, но обстоятельства сложились так, что если бы между нами случайно появилось какое-нибудь разногласие, то в государстве неминуемо возникли бы величайшие раздоры. Я предвидел и предупредил это, причем не я отступил от того прекрасного образа действий, а он исправился и несколько отрешился от своего изменчивого отношения к народу. Знай: о моей деятельности, против которой многие старались восстановить его, он отзывается более выспренно, нежели о своей, свидетельствуя, что он честно служил государству, но что я сохранил его в неприкосновенности. Насколько полезно мне такое поведение его, не знаю; государству оно, несомненно, на пользу. Что? Если я улучшу отношения также с Цезарем, которому теперь ветры чрезвычайно благоприятствуют, разве я этим нанесу государству такой вред?

7. Более того, если бы у меня совершенно не было недоброжелателей, если бы все были настроены в мою пользу, что было бы справедливо, все же лечение, которое оздоровило бы порочные части государства, заслуживало бы не меньшего одобрения, нежели лечение, при котором они были бы иссечены. Теперь же, когда те славные всадники, которых я когда-то расставил на спуске с Капитолия335, сделав тебя их знаменосцем и начальником, покинули сенат, а наши главари, пренебрегая прочим, полагают, что они достают пальцем до небес, если в их садках есть краснобородки, которые берут корм из рук, то неужели я, по-твоему, не приношу достаточной пользы, достигая того, что те, кто может вредить, не хотят этого?

8. Ведь я люблю нашего Катона не меньше, чем ты, а между тем он, с наилучшими намерениями и со своей высокой добросовестностью, иногда наносит государству вред336. Он высказывается так, словно находится в государстве Платона, а не среди подонков Ромула. Что может быть более справедливым, чем предать суду судью, взявшего деньги за вынесение приговора? Так предложил Катон, и сенат согласился. Всадники — войной на курию, а не на меня: ведь я был несогласен. Что бесстыднее откупщиков, отказывающихся от договоров? Однако нужно было согласиться на эту жертву ради сохранения добрых отношений с этим сословием. Катон воспротивился и победил. И вот теперь, когда консул заключен в тюрьму337 и когда не раз начиналось возмущение, нас не поддержал никто из тех, при помощи которых я и консулы, бывшие после меня, обычно защищали государство. «Ну, и что же, — скажешь ты, — привлекать нам таких людей за деньги?». Что же нам делать, если иначе нельзя. Или же нам быть рабами у вольноотпущенников, или даже у рабов? Но, как ты говоришь, о делах довольно!

9. Фавоний338 получил голоса в моей трибе с большим почетом, чем в своей; трибу Лукцея потерял. Насику он обвинил непорядочно, однако скромно; он говорил так, что, казалось, на Родосе он был занят помолом больше, чем Молоном339. Он слегка рассердился на меня за то, что я был защитником. Однако теперь он снова стремится к должности ради блага государства. О том, что делает Лукцей340, напишу тебе, когда увижу Цезаря, который прибудет через два дня.

10. Ущерб, который ты терпишь от сикионцев, ты ставишь в вину Катону и его подражателю Сервилию341. Что же? Разве это бедствие не распространяется на многих честных людей? Но если так было угодно, то воздадим хвалу, а затем останемся одинокими среди разногласий342.

11. Моя Амальтея343 ожидает тебя и нуждается в тебе. Мои усадьбы тускульская и помпейская меня чрезвычайно радуют; только они меня, защитника долгов, засыпали бронзой не коринфской, а этой, взятой на форуме344. В Галлии, мы надеемся, спокойно. На днях получишь мои «Прогностики»345 вместе с моими незначащими речами, а ты все-таки напиши нам, когда думаешь приехать, ибо Помпония велела передать мне, что ты будешь в Риме в квинтилии месяце. Это не соответствовало тому, что ты сообщил мне в письме по поводу оценки твоего имущества346.

12. Как я уже писал тебе, Пет подарил мне все книги, оставшиеся после его брата347. Судьба этого его дара зависит от твоей заботливости. Если любишь меня, постарайся, чтобы они были сохранены и доставлены мне. Ничто не может быть более приятным мне. Сохрани, пожалуйста, со всем старанием как греческие, так и латинские книги. Я буду считать, что это подарок от тебя. Октавию348 я послал письмо; с ним самим я не говорил ни о чем, ибо не думал, что ты именно этим занимаешься в провинциях, и не причислял тебя к ростовщикам. Но я написал ему, как и надлежало, заботливое письмо.

XXVIII. Титу Помпонию Аттику, возвращающемуся в Рим

[Att., II, 2]

Анций (?), декабрь 60 г.

1. Позаботься, пожалуйста о нашем Цицероне349. Мне кажется, что я болею вместе с ним.

2. «Государственное устройство Пеллены» было у меня в руках. Клянусь тебе, я нагромоздил у своих ног целую гору350 из произведений Дикеарха351. Вот великий человек! У него можно научиться много большему, нежели у Процилия. «Государственное устройство Коринфа» и «Афин», мне думается, у меня есть в Риме. Говорю тебе, прочти; уверяю тебя, это удивительный муж. Будь Герод352 человеком, он предпочел бы читать его, вместо того, чтобы написать хотя бы одну букву самому. В меня он метнул посланием, а с тобой, как вижу, схватился врукопашную. Я предпочел бы участвовать в заговоре, вместо того чтобы противодействовать ему, если бы предполагал, что мне придется его слушать.

3. Насчет куколя ты не в своем уме, за вино хвалю353.

Но послушай: видишь ты, что календы наступают, а Антония нет354? Судей заставляют собираться? Ведь мне сообщают, что Нигидий355 грозит на народных сходках привлечь к ответственности всякого судью, который не явится. Все же, если ты услышишь что-нибудь о приезде Антония, пожалуйста, напиши мне, а так как ты не приезжаешь сюда, то во всяком случае приходи ко мне обедать356 в канун календ. Не вздумай поступить иначе. Береги здоровье.

XXIX. Титу Помпонию Аттику, возвращающемуся в Рим

[Att., II, 3]

Рим, декабрь 60 г.

1. Прежде всего, как мне кажется, благая весть: Валерий оправдан; его защищал Гортенсий. Этот суд считают уступкой сыну Авла357. Я подозреваю, что и Эпикрат358, как ты пишешь, распустился: мне в самом деле не нравились его сапоги и натертые мелом повязки. В чем здесь дело, узнаю после твоего приезда.

2. Ты недоволен тем, что окна узки. Знай: ты порицаешь «Воспитание Кира»359, ибо когда я там говорил то же, то Кир уверял меня, что через широкие отверстия вид на сады не так приятен. И в самом деле, возьмем точку зрения α, рассматриваемый предмет β, γ, лучи δ и т.д. Остальное ты ведь принимаешь. Ибо если бы мы видели вследствие попадания образов в глаз, то образы сильно страдали бы в узких проемах. А теперь это истечение лучей происходит прекрасно360. Если ты будешь недоволен прочим, я не стану молчать, если только это не будет в таком роде, что его удастся исправить без издержек.

3. Теперь перехожу к январю месяцу и к устоям своей политики, в которой, следуя Сократу, нужно ставить вопрос о каждом из двух, но в конце концов, по обыкновению его последователей, о предпочтительном. Дело это, без сомнения, требует большого размышления, так как либо надо мужественно противиться земельному закону, а с этим сопряжена некоторая борьба, хотя и полная славы, либо бездействовать, что равносильно удалению в Солоний или Анций361, либо способствовать принятию этого закона, чего Цезарь, как говорят, так от меня ждет, что даже не сомневается в этом. Ведь у меня побывал Корнелий; я говорю о Бальбе362, друге Цезаря. Он утверждал, что Цезарь намерен во всем следовать советам моим и Помпея и приложит старания к тому, чтобы Красс сблизился с Помпеем.

4. Вот суть дела: мой тесный союз с Помпеем, а если захочу, то и с Цезарем, восстановление хороших отношений с врагами, мир с толпой, спокойная старость. Но меня смущает то заключение363, которое содержится в третьей книге364.

Но своему ты пути, что в юности ранней ты выбрал И что доныне держал столь доблестно, смело как консул, Верен останься; умножь хвалу ты и славу у честных.

Так как сама Каллиопа предписала мне это в той книге, где много написано по-аристократически, я думаю, не следует сомневаться, что для меня всегда будет

Знаменье лучшее всех — за отечество храбро сражаться365.

Но отложим это до наших прогулок в день Компиталий366. Помни о кануне Компиталий. Я велю натопить баню. Теренция приглашает Помпонию. Мы пригласим мать. Захвати для меня из книг брата Квинта сочинение Феофраста «О честолюбии»367.

ПИСЬМА 59 г. ГОД ПЕРВОГО КОНСУЛЬСТВА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ И НАЧАЛО ПЕРВОГО ТРИУМВИРАТА

XXX. Квинту Туллию Цицерону, в провинцию Азию

[Q. fr., I, 1]

Рим, начало 59 г.

Марк брату Квинту привет.

1. Хотя я и не сомневался в том, что многие вестники, наконец, молва самой своей стремительностью опередит это письмо, и ты уже услышишь от других, что прибавился третий год368 к нашей тоске и твоему труду, я все же счел необходимым, чтобы ты получил извещение об этой тяготе и от меня. Ведь в предшествовавших письмах, и не в одном, а во многих, когда другие уже отчаялись в успехе, я все же подавал тебе надежду на скорый отъезд и не только, чтобы возможно дольше радовать тебя этой приятной мыслью, но и потому, что и я и преторы369 прилагали к этому такое большое старание, что я не сомневался в возможности удачного окончания дела.

2. Теперь же, раз случилось, что ни преторы своим влиянием, ни я своей настойчивостью не смогли ничем помочь, не огорчаться этим очень трудно; однако не подобает, чтобы это бремя сломило и ослабило нас, закаленных в величайших подвигах и испытаниях. А так как люди должны особенно тяжело переносить то, что они навлекли на себя по собственной вине, то кое-что в этом деле должно огорчать меня больше, чем тебя. Это действительно была моя вина в том, против чего ты возражал и в беседе при своем отъезде и в письмах, — что тебе не назначили преемника в течение первого года. Заботясь о благе союзников370, противодействуя беззастенчивости некоторых дельцов, стремясь возвеличить наше имя твоей доблестью, я поступил неразумно, особенно допустив, чтобы этот второй год мог повлечь за собой и третий.

3. Так как я признаю, что это была моя погрешность, то твое дело, при твоем уме и доброте, постараться и добиться, чтобы последствия моей непредусмотрительности и недостаточного благоразумия были исправлены твоими заботами. И если ты сам с большей твердостью заставишь себя внимательно выслушивать все стороны и будешь состязаться в этом не с другими, а уже с самим собой, если ты направишь весь свой ум, заботы, помыслы на исключительное стремление снискать похвалу во всем, то, верь мне, один лишний год твоих трудов доставит нам радость, какую приносят труды многих лет, а славу — даже нашим потомкам.

4. Поэтому прежде всего прошу тебя не сгибаться, не падать духом и не допускать, чтобы важность твоих обязанностей, подобно потоку, поглотила тебя. Воспрянь и противодействуй им и даже сам ищи трудов. Ведь тебе поручена не та часть государственных дел, где господствует судьба, а та, где имеют наибольшее значение расчет и заботливость. Поэтому, если бы я видел, что полномочия продлены тебе, когда ты ведешь какую-либо важную и опасную войну, то я бы содрогнулся, понимая, что над нами в то же время продлена и власть судьбы.

5. Но тебе теперь поручена та часть государственных дел, где судьба либо совсем не имеет значения, либо весьма малое; здесь, мне кажется, все зависит от твоей доблести и умеренности. Нам, я полагаю, нечего опасаться ни козней врагов, ни боевых схваток, ни отпадения союзников, ни недостатка денег или продовольствия для войска, ни восстания войска — всего, что весьма часто случалось у самых мудрых людей, так что они не могли преодолеть надвигавшейся на них судьбы, как опытные кормчие — сильной бури. Тебе дан полный мир, полное спокойствие, которое, правда, может поглотить спящего кормчего, но бодрствующему даже доставит удовольствие.

6. Ведь эта провинция состоит, во-первых, из того рода союзников, которые являются наиболее просвещенными среди человеческого рода; во-вторых, из того рода граждан, которые либо теснейшим образом связаны с нами как откупщики, либо, занимаясь делами, от которых разбогатели, считают, что сохранили в целости свое состояние благодаря моему консульству.

II. 7. Однако среди этих же людей есть жестокие разногласия, многочисленные обиды, и затем следуют великие споры. Как будто я считаю, что у тебя совсем нет дел. Понимаю, что это очень большая задача, дело величайшего благоразумия, но помни, что, по моему мнению, это в несколько большей степени дело благоразумия, нежели судьбы. И в самом деле, что за трудность сдержать тех, над которыми ты поставлен, если ты будешь сдерживаться сам? А это может быть большим и трудным делом для других, ибо это действительно чрезвычайно трудно; но это всегда и было и должно было быть очень легким для тебя, чья природа такова, что ты, по-видимому, мог быть умеренным и без образования. А между тем ты получил образование, которое могло бы возвысить даже самую порочную натуру. В то время как ты, что ты и делаешь, будешь сопротивляться деньгам, удовольствиям, каким бы то ни было страстям, то уже, конечно, будет опасность, что ты не сможешь обуздать бесчестного дельца, чересчур жадного откупщика! Ведь греки, при таком твоем образе жизни, будут смотреть на тебя, как на человека давно прошедших времен или даже божественного происхождения, спустившегося в провинцию с неба.

8. Я теперь пишу об этом не для того, чтобы ты так поступал, а для того, чтобы ты радовался тому, что так поступаешь и поступал. Ведь в самом деле величайшая слава пробыть в Азии три года, будучи облеченным высшей властью, причем ни одна статуя, ни одна картина, ни одна ваза, ни одно одеяние, никакой раб, ничья красота, никакой денежный подарок — все, чем изобилует эта провинция, не отвлекли тебя от величайшей неподкупности и воздержанности.

9. Что может оказаться столь исключительным и столь завидным, как не то, что эта доблесть, воздержанность, мягкость не скрывается во мраке и отдалении, а находится на виду у Азии, на глазах прославленной провинции, и о них слышат все племена и народы? Что твои разъезды не устрашают людей, расходы не разоряют, прибытие не пугает? Что всюду, куда бы ты ни приехал, можно видеть проявления величайшей радости — и официально и у частных лиц, когда кажется, что город принимает защитника, а не тирана, а дом — гостя, а не грабителя?

III. 10. Но опыт в этих делах, несомненно, научил тебя тому, что далеко не достаточно обладать этими доблестями самому, но необходимо внимательно следить за тем, чтобы казалось, что в этой охране провинции ты ручаешься перед союзниками, гражданами и государством не только за себя одного, но и за всех твоих подчиненных. Правда, у тебя легаты такие, что и сами будут поддерживать свое достоинство. Из них по почету, достоинству и возрасту выделяется Туберон, который, особенно ввиду того, что он пишет историю, сможет, думается мне, выбрать, в своих анналах многих, кому он захочет и сможет подражать. Аллиен также наш человек как по своим душевным качествам и доброжелательству, так особенно по стремлению подражать нам в образе жизни. Что сказать мне о Гратидии? Я твердо знаю, что он так заботится о своем добром имени, что по своей братской любви к нам заботится и о нашем.

11. Квестор у тебя не выбранный тобой, а данный тебе по жребию. Ему надлежит и самому быть умеренным и соблюдать твои правила и указания. Если бы кто-нибудь из них случайно оказался алчным, то ты терпел бы это только до тех пор, пока он лишь по отношению к себе пренебрегает законами, которыми он связан, и не пользуется для стяжания той властью, которой ты наделил его для придания ему достоинства. Мне, право, вовсе не нравится, особенно когда современные нравы уже так сильно изменились в сторону чрезмерной легкости и служения выгоде, чтобы ты перебирал всю эту грязь и вытряхивал каждого из них. Поручай каждому столько, насколько ты доверяешь ему. А за тех, кого само государство дало тебе в качестве спутников371 и помощников в государственных делах, ручайся только в тех пределах, какие я указал ранее.

IV. 12. Что же касается тех, кого ты пожелал держать при себе либо для того, чтобы жить совместно с ними, либо для того, чтобы они оказывали тебе необходимые услуги, — кого обычно называют как бы когортой4 претора, то мы должны отвечать не только за их действия, но и за все их слова. Впрочем, при тебе находятся люди, которых тебе будет легко любить, если они будут поступать правильно, и будет весьма легко привести в повиновение, если они станут заботиться об уважении к тебе в меньшей степени, чем следует. Пока ты был неопытен, они, по-видимому, могли обманывать тебя при такой снисходительности, ибо чем лучше человек, тем труднее ему подозревать других в бесчестности; теперь, на третьем году, ты так же честен, как и в предыдущие, но более осторожен и бдителен.

13. Пусть считают, что твои уши слышат то, что они слышат, и что они не из тех, в которые можно, с целью корысти, нашептывать вымышленное и притворное. Пусть твой перстень будет не орудием, но как бы самим тобой — не слугой чужой воли, а свидетелем твоей. Пусть твой посыльный372 занимает такое положение, какое ему назначили наши предки, поручавшие это не в знак благоволения, а как должность, требующую труда и исполнительности, не иначе как своим вольноотпущенникам, которыми они повелевали почти так же, как рабами373. Пусть ликтор являет не свою, а твою мягкость, и пусть связки и секиры, которые перед тобой носят, будут знаками твоего достоинства в большей степени, чем знаками власти. Пусть, наконец, всей провинции будет известно, что благополучие, дети, доброе имя и имущество тех, над которыми ты поставлен, тебе дороже всего. Пусть, наконец, сложится мнение, что ты, если узнаешь, будешь врагом не только тем, кто что-нибудь возьмет, но и тем, кто даст. Ведь никто не будет давать, когда станет очевидно, что при помощи людей, прикидывающихся весьма влиятельными у тебя, от тебя ничего нельзя получить.

14. Однако цель этой моей речи не в том, чтобы сделать твое отношение к подчиненным более суровым или подозрительным. Ибо если кто-нибудь из них на протяжении двух лет ни разу не вызвал у тебя подозрения в жадности — а это я слышу и думаю, зная их, о Цесии, Хериппе и Лабеоне, — то нет ничего такого, чего, по моему мнению, не было бы правильнее всего поручить и доверить им или какому-нибудь другому такому же человеку. Но если ты уже ошибся и кого-либо подозреваешь, то не оказывай ему никакого доверия и не поручай ему ничего, что может иметь отношение к твоему доброму имени.

V. 15. Если в самой провинции ты встретил человека, который завоевал твое доверие, но раньше не был нам знаком, то суди сам, насколько можно доверять ему, — не потому чтобы многие провинциалы не могли оказаться честными людьми, но потому что на это можно надеяться, но судить так опасно. И в самом деле, природа всякого человека покрыта многими оболочками притворства и как бы обтянута какими-то занавесями: лоб, глаза, выражение лица очень часто лгут, а речи особенно часто. Как, поэтому, тебе обнаружить среди этого рода людей, которые, под влиянием жадности к деньгам, лишены всего того, отчего мы не можем оторваться374, таких, кто от души любит тебя, чужого человека, а не притворяется ради своей выгоды? Мне это кажется чрезвычайно трудным, особенно когда эти люди не любят почти ни одного частного человека, но всегда всех преторов. Если ты случайно познакомился с кем-нибудь, кто относится к тебе с большей приязнью, чем к твоему положению (ведь так могло статься), то с радостью впиши его в число своих. Если же ты не усмотришь этого, то знай, что дружбы этих людей следует остерегаться более, чем чьей бы то ни было, потому что они знают все пути для наживы, все делают ради денег и не заботятся о добром имени человека, с которым им не предстоит жить.

16. Что же касается самих греков, то нужно тщательно остерегаться дружеских отношений с ними, за весьма малыми исключениями, если кто-нибудь окажется достойным древней Греции. Настолько очень многие из них лживы и легкомысленны, а вследствие продолжительного рабства приучены к чрезмерной угодливости. По моему мнению, к ним всем нужно относиться ласково, а всех лучших из них привлекать гостеприимством, дружеским обхождением. Они склонны к чрезмерной дружбе, но не особенно надежны, ибо не осмеливаются противиться нашим желаниям и завидуют не только нашим, но и своим.

VI. 17. Как же я, желая быть осторожным и внимательным в делах этого рода, причем я даже опасаюсь, не слишком ли я суров, — отношусь, по-твоему, к рабам? Над ними мы должны властвовать везде, а особенно в провинциях. Об этом роде людей можно дать много наставлений, но вот самое краткое, и его легче всего придерживаться: они должны вести себя при твоих разъездах по Азии так, как если бы ты держал путь по Аппиевой дороге, и полагать, что поездка в Траллы ничем не отличается от поездки в Формии375. Но если кто-нибудь из твоих рабов исключительно предан тебе, то используй его в домашних и частных делах; а к тем делам, которые касаются твоих служебных обязанностей и хотя бы в малой доле — государства, пусть он не имеет никакого отношения. Ведь многого, что вполне можно поручить верным рабам, все же не следует им поручать, во избежание разговоров и порицания.

18. Но речь моя, неведомо как, превратилась в наставления, хотя первоначально у меня не было этого намерения. Что мне поучать того, кто, по моему мнению, не уступает мне в благоразумии, особенно в этих делах, а опытом даже превосходит меня? Однако, если бы к тому, что ты совершишь, присоединился мой авторитет, то твои действия, думается мне, доставили бы тебе самому большее удовлетворение. Итак, пусть основания твоего достоинства будут следующие: прежде всего бескорыстие и воздержанность с твоей стороны, затем совестливость со стороны всех, кто окружает тебя, очень осторожный и тщательный выбор друзей и из провинциалов и из греков; по отношению к своим рабам — твердые и постоянные правила.

19. Если это заслуживает уважения в нашей частной и повседневной жизни, то при столь большой власти, при столь испорченных нравах и в столь развращающей провинции оно обязательно покажется божественным. Этот порядок и эти правила могут поддерживать в принятии решений ту строгость, какую ты проявлял в делах, послуживших причиной вражды к нам, к моей величайшей радости. Или ты, быть может, полагаешь, что меня трогают жалобы какого-то Пакония, даже не грека, а скорее мисийца или фригийца376, или же Тусценния, сумасшедшего и грязного человека, из самой нечистой глотки которого ты, по всей справедливости, вырвал бесчестнейшую алчность?

VII. 20. Эту и прочие строжайшие меры, которые ты принял в этой провинции, мы бы не могли легко провести, если бы мы не отличались исключительным бескорыстием. Итак, проявляй в своих судебных решениях наибольшую строгость, лишь бы она не изменялась вследствие твоего расположения и оставалась беспристрастной. Однако мало значит, если ты сам производишь суд беспристрастно и по совести, но этого не делают те, кому ты уступил некоторую часть своих обязанностей. Мне, по крайней мере, кажется, что обязанности по управлению Азией не особенно разнообразны, но все они в высокой степени поддерживаются судебной властью. При этом самое знание, особенно по отношению к провинции, оказывается легким; нужно проявлять постоянство и поддерживать важность, которая не поддавалась бы не только лицеприятию, но даже подозрению.

21. К этому нужно также прибавить доступность при выслушивании, мягкость при вынесении решения, внимание при определении суммы денег и во время прений. Этим недавно Гней Октавий377 снискал общее расположение: у него первому ликтору нечего было делать, посыльный молчал, каждый говорил столько раз и так долго, как хотел. Вследствие этого он, возможно, мог бы показаться чересчур мягким, если бы за этой мягкостью не скрывалась та его строгость. Он заставлял сулланцев возвращать то, что они присвоили силой и запугиваниями378. Тем, кто ранее, как должностное лицо, выносил несправедливые решения, пришлось самим, как частным лицам, подчиняться на основании тех же постановлений. Эта строгость его показалась бы горькой, если бы она не смягчалась многими приправами его доброты.

22. Итак, если эта мягкость приятна в Риме, где столь велико высокомерие, где свобода так неограниченна, где так беспредельно своеволие людей, где, наконец, столько должностных лиц, столько возможностей защиты, так велик авторитет сената, то сколь же приятной может быть мягкость претора в Азии, где так много граждан, так много союзников, столько городов, столько общин ждут кивка одного человека, где нет никаких возможностей защиты, никакого обжалования, никакого сената, никаких народных сходок! Поэтому, уже дело великого человека, умеренного по своей природе и образованного благодаря воспитанию и изучению высоких искусств, — обладая столь большой властью, вести себя так, чтобы те, над которыми он поставлен, не желали никакой другой власти.

VIII. 23. Ксенофонт написал своего знаменитого «Кира»379 не исторически верно, а с целью дать картину справедливой власти, чрезвычайная строгость которой у философа сочетается с редкостной добротой. Ведь не без причины наш славный Африканский380 не выпускал из рук этих книг, ибо в них не пропущено ни одной обязанности заботливой и умеренной власти. И если их так соблюдал тот, кому никогда не предстояло быть частным человеком, то как же нужно соблюдать их лицам, которым власть дана с тем, чтобы они ее сложили, и дана на основании законов, которым им предстоит снова подчиняться?

24. По моему мнению, тем, кто стоит во главе других, следует направлять все к тому, чтобы те, кто будет в их власти, были возможно более счастливы. Что это издавна свойственно тебе и было свойственно с самого начала, как только ты высадился в Азии, широко известно благодаря неизменной молве и всеобщим отзывам. Заботиться о выгоде и пользе тех, над которыми ты поставлен, долг того, кто поставлен не только над союзниками и гражданами, но также над рабами и бессловесной скотиной381.

25. Всем, я вижу, известно, что ты прилагаешь величайшее старание в этом отношении: с городов не взыскивается никаких новых долгов, а многие города освобождены тобой от старых больших и тяжких долгов; многие разоренные и почти опустошенные города, в том числе один знаменитейший в Ионии, а другой в Карии — Самос и Галикарнасс382, вновь созданы тобой; в городах никаких восстаний, никаких раздоров; ты заботишься о том, чтобы города управлялись на основании решений оптиматов; в Мисии прекращен разбой383; во многих местах положен конец убийствам; во всей провинции установлен мир; не только знаменитые грабежи на дорогах и в сельских местностях, но и гораздо более частые и крупные в городах и храмах уничтожены; доброе имя, имущество и покой богатых людей уже не страдают от клеветы, этой жесточайшей пособницы алчности преторов, расходы и взносы городских общин распределены равномерно между всеми, кто живет в их пределах; доступ к тебе весьма легок, и ты охотно выслушиваешь жалобу всякого; ни одному человеку, как бы он ни был беден и беспомощен, не закрыт доступ к тебе — и не только к твоему трибуналу, куда допускается весь народ, но также в твой дом и твою спальню, наконец, во всем твоем правлении нет ничего свирепого, ничего жестокого; все преисполнено мягкости, кротости, доброты.

IX. 26. Сколь великое благодеяние ты оказал, освободив Азию от несправедливого и тяжкого налога в пользу эдилов384, вызвав великую вражду к нам! И в самом деле, если один знатный человек открыто жалуется, что ты, установив своим эдиктом, чтобы на устройство игр не назначали сбора денег, отнял у него 200 000 сестерциев, то сколько пришлось бы платить, если бы деньги потребовались для всех, кто бы ни устроил игры в Риме, как уже было определено? Мы все же положили конец жалобам наших людей тем решением, которое — не знаю, как в Азии — в Риме принято с немалым восторгом. Когда города постановили собрать деньги для постройки храма и памятника в мою честь и когда, ввиду моих больших заслуг и твоих огромных благодеяний, они сделали это с величайшей охотой, причем в законе385 особо оговаривалось, что на сооружение храма и памятника взимать деньги разрешается, и когда то, что давалось, не должно было пропасть, а превратиться в украшения для храма, так что должно было создаться впечатление, что все это даровано не столько мне, сколько римскому народу и бессмертным богам, — я все-таки не счел допустимым принять это, бывшее заслуженным, бывшее законным, бывшее добровольным со стороны тех, кто это делал, как по другим причинам, так и для того, чтобы успокоились те, кто не имел на это права и кому это не полагалось.

27. По этой причине люби, защищай по своему крайнему разумению и стремись сделать возможно более счастливыми тех, кого римский сенат и народ поручили и доверили твоей честности и власти. Если бы судьба поручила тебе управлять африканцами или испанцами, или галлами, народами дикими и варварскими, все же тебе, по твоей человечности, надлежало бы позаботиться об их благополучии и действовать на пользу и во благо им. Но когда мы поставлены над такого рода людьми, которые не только сами являются носителями человечности, но от которых она, как полагают, распространилась на других, то мы, без сомнения, должны проявлять ее по отношению к тем, от кого мы получили ее.

28. При этом я не постыжусь сказать, особенно при этой жизни и деятельности, когда никто не может заподозрить меня в бездеятельности или легкомыслии, что то, чего мы достигли, мы получили благодаря наукам и искусствам, которые переданы нам386 в памятниках и учениях Греции. Поэтому, помимо доверия вообще, с которым мы должны относиться ко всем, мы, как кажется, кроме того, особенно обязаны людям этого рода: по отношению к тем, на чьих учениях мы воспитались, мы стремимся обнаружить то, чему мы у них научились.

X. 29. Ведь недаром знаменитый Платон387, первый по уму и учености, полагал, что государства станут счастливыми только в том случае, если бы ими начали править ученые и мудрые люди, или же если бы те, кто ими правит, всецело предались занятиям науками и философией. Он, очевидно, думал, что это сочетание власти с мудростью может служить государствам во благо. То, что некогда случилось со всем нашим государством388, теперь, несомненно, случилось с этой провинцией: верховная власть в ней принадлежит человеку, который с детства употреблял все свое усердие и время на то, чтобы воспринять доблесть и человечность.

30. Постарайся поэтому, чтобы этот дополнительный год твоих трудов казался прибавленным также ради блага Азии. Так как Азия, удерживая тебя, оказалась более счастливой, чем мы, стараясь вернуть, то поступай так, чтобы радость провинции смягчила нашу тоску. И в самом деле, если в своем стремлении заслужить такие почести, каких едва ли добился кто-либо, ты оказался деятельнее всех, то ты должен проявлять значительно большую заботливость, чтобы сохранить этот почет.

31. Я, со своей стороны, написал тебе ранее, что я думаю о роде этих почестей. Я всегда полагал, что если они обычны, то они ничтожны, а если они определяются временными соображениями, то малозначительны; если же, что и произошло в действительности, они воздавались тебе за твои заслуги, то для сохранения этих почестей ты должен, по моему мнению, много потрудиться. Итак, раз ты, будучи облечен высшей военной и гражданской властью, пребываешь в этих городах, в которых, как ты видишь, твои доблести признаются священными и причисленными к богам, ты во всех своих постановлениях, решениях и действиях будешь думать о том, к чему тебя обязывают столь важная оценка людей, столь лестные суждения о тебе, столь великие почести. А это сведется к тому, что ты будешь заботиться обо всех, врачевать бедствия людей, способствовать их благу, стремиться к тому, чтобы тебя называли и считали отцом Азии.

XI. 32. Однако тебе в этих твоих добрых намерениях и заботах большие затруднения создают откупщики. Если мы будем противодействовать им, то мы оттолкнем от себя и от государства сословие, оказавшее нам значительные услуги и связанное через нас с государством; если же мы будем уступать им во всем, то мы позволим окончательно погибнуть тем, о чьем не только благе, но даже выгоде мы должны заботиться. Вот, если мы захотим вдуматься, единственная трудность в осуществлении тобой всей полноты власти. Ведь быть умеренным, обуздывать все страсти, держать в руках своих подчиненных, творить равный суд, быть доступным при ознакомлении с делами и при выслушивании и допущении к себе людей — задача, более славная, чем трудная; она требует не каких-либо усилий, а известного душевного стремления и доброй воли.

33. Какое озлобление вызывает у союзников это дело откупщиков389, мы поняли, выслушав граждан, которые недавно, при отмене пошлин в Италии390, жаловались не столько на самые пошлины, сколько на некоторые несправедливости, чинимые сборщиками их. Поэтому, выслушав в Италии жалобы граждан, я хорошо знаю, что делается у союзников, живущих на краю света. Вести себя при этом так, чтобы и удовлетворять откупщиков, особенно когда государственные доходы взяты на откуп невыгодно391, и не дать погибнуть союзникам — по-видимому, дело некой божественной доблести, то есть твоей. Начнем с греков; им чрезвычайно тяжело, что они данники; но это не должно казаться им таким тяжким, потому что они, когда не были подвластными римскому народу, и без того были в таком положении на основании своих установлений. Имя же откупщика не могут презирать те, кто сам без откупщика не мог уплатить дань, которую среди них равномерно распределил Сулла392. Что греки при взимании дани не отличаются большей мягкостью, чем наши откупщики, можно понять из того, что недавно все кавнийцы и все жители островов, отданных Суллой родосцам, обратились к сенату с просьбой разрешить им платить дань нам, а не родосцам. Поэтому имени откупщика не должны ужасаться те, кто всегда был данником, не должны презирать те, кто не мог уплатить дань своими силами, не должны отвергать те, кто сам попросил.

34. Пусть Азия также подумает, что она не была бы избавлена ни от одного бедствия от внешней войны и внутренних раздоров, не будь она под нашим владычеством. Но так как эта власть никаким образом не может быть сохранена без уплаты дани, то пусть Азия без сожаления ценой некоторой части своих доходов покупает вечный мир и спокойствие.

XII. 35. Итак, если они будут спокойно выносить и самое существование и имя откупщика, то, благодаря твоей мудрости и благоразумию, прочее сможет показаться им более легким. Они могут смотреть на заключение договоров не как на закон, изданный цензором393, а скорее как на удобство для окончания дела и избавление от тяготы. И ты можешь делать то, что замечательно делал и делаешь, а именно напоминать, каким весом пользуются откупщики и скольким мы обязаны этому сословию, чтобы, не прибегая к военной и гражданской власти и к ликторским связкам, сблизить откупщиков с греками своим влиянием и авторитетом. Но и от тех, кому ты оказал большие услуги и кто обязан тебе всем, ты должен требовать, чтобы они относились терпимо к тому, что мы поддерживаем и сохраняем дружбу, соединяющую нас с откупщиками.

36. Но к чему я советую тебе то, что ты не только и сам можешь делать без наставлений с чьей бы то ни было стороны, но уже в значительной мере совершил? Ведь нам не перестают ежедневно выражать благодарность весьма уважаемые и большие общества394; право, это мне тем приятнее, что то же делают греки: ведь трудно привести к соглашению тех, у кого разная выгода, интересы и едва ли даже не природа. Все написанное выше я написал не для того, чтобы наставить тебя, ибо твое благоразумие не нуждается в чьих бы то ни было наставлениях; но мне, когда я писал, упоминание о твоей доблести доставило удовольствие; впрочем, мое письмо оказалось более длинным, чем я хотел или предполагал.

XIII. 37. Об одном только я не перестану наставлять тебя и не потерплю, насколько это будет от меня зависеть, чтобы тебя хвалили с оговоркой. Ведь все приезжающие оттуда говорят о твоей высокой доблести, неподкупности и доброте, но, воздавая тебе высшую похвалу, все-таки отмечают твою гневливость. Если в частной и обыденной жизни этот порок есть свойство человека легкомысленного и слабого духом, то ничто не может быть столь безобразным, как сочетание высшей власти со свирепостью. Не стану теперь излагать тебе того, что о гневе говорят ученейшие люди, ибо не хочу быть слишком многословным, да и ты можешь узнать об этом во многих сочинениях. Но не считаю возможным пропустить то, что свойственно письму, а именно, чтобы тот, кому оно пишется, узнал то, что ему неизвестно.

38. Вот что сообщают мне почти все: когда ты не разгневан, нет человека, кто мог бы, по всеобщему мнению, быть приятнее тебя; но когда тебя возмутила чья-либо бесчестность или развращенность, ты так выходишь из себя, что никто не находит и следов твоей доброты. Итак, раз в эти жизненные условия нас поставила не столько какая-нибудь жажда славы, сколько сама действительность и судьба, так что о нас вечно будет говорить людская молва, позаботимся, насколько это будет осуществимо и достижимо, чтобы не говорили, что мы обладали каким-нибудь крупным пороком. Я ведь не требую — это, пожалуй, трудно каждому человеку, да и в нашем возрасте, — чтобы ты изменил свой душевный склад, а если что-либо стало укоренившейся привычкой, то чтобы ты сразу и вырвал это. Но я советую тебе, если ты не можешь полностью избежать этого — так как гнев овладевает душой ранее, чем рассудок сможет помешать ему, — заранее подготовляй себя и ежедневно внушай себе, что тебе следует подавлять в себе гнев, а так как он весьма сильно волнует душу, то ты должен старательнейшим образом сдерживать свой язык. Эта добродетель порой представляется мне не меньшей, чем способность не поддаваться гневу вообще, ибо это признак не только умения сохранять свое достоинство, но иногда и вялости; владеть же собой и быть сдержанным в речах, когда ты вспылил, и даже молчать и обуздывать волнение своей души и превозмогать боль — все это признак если не совершенной мудрости, то все же незаурядного ума.

39. Но в этом отношении, как мне сообщают, ты уже более покладист и более мягок: мне не говорят ни о каких жестоких вспышках гнева, ни о каких ругательствах, ни о каких оскорблениях, которые чужды образованию и доброте и особенно не совместимы с властью и достоинством. Ибо если гнев неумолим, то это высшее ожесточение; если же он поддается успокоению, то это высшее непостоянство, которое все-таки, если выбирать из этих зол, следует предпочесть ожесточению.

XIV. 40. Но так как в течение первого года твоего правления было более всего разговоров и упреков по этому поводу, потому что людская несправедливость, алчность и высокомерие, думается, представлялись тебе необычайными и невыносимыми, а второй год был значительно мягче, потому что и привычка, и рассудок, и, как я полагаю, мои письма сделали тебя более терпеливым и мягким, то в течение третьего года ты должен исправиться настолько, чтобы никто не мог упрекнуть тебя даже в какой-нибудь ничтожной мелочи.

41. Тут я обращаюсь к тебе уже не с увещеванием, не с наставлениями, а с братскими просьбами — направить все свои стремления, заботы и помыслы на то, чтобы отовсюду снискать всеобщую похвалу. Если бы наши дела не особенно сильно привлекали всеобщее внимание, то от тебя не требовалось бы ничего исключительного, ничего, что не требовалось бы от других. Теперь же, ввиду блеска и величия тех дел, в которых мы участвовали, мы, не заслужив наивысших похвал за управление провинцией, по-видимому, едва ли сможем избежать величайшего порицания. Наш удел таков, что все честные граждане, если они благоволят к нам, также требуют и ждут от нас проявления всякого старания и доблести, а все бесчестные за то, что мы начали постоянную войну с ними, по-видимому, довольствуются малейшим поводом для осуждения.

42. Итак, ввиду того, что твоим доблестям предоставлена вся Азия, — театр, по количеству зрителей многолюднейший, по величине обширнейший, по суждению образованнейший, по своей природе настолько гулкий, что знаки одобрения и голоса доносятся из него до самого Рима, пожалуйста, трудись и старайся не только оказаться достойным этого, но даже превзойти все это своим искусством.

XV. 43. Так как случай дал мне среди должностных лиц заниматься делами государства в Риме395, а тебе в провинции, причем я в своей роли не уступал никому, то и ты в своей старайся превзойти всех прочих. В то же время думай и о том, что мы уже не заботимся о предстоящей и желанной славе, а бьемся за созданную славу, которую нам, право, не так важно было приобрести, как теперь сберечь. Если бы у меня не все было общее с тобой, то я вполне довольствовался бы тем положением, какого я уже достиг. Теперь же обстоятельства таковы, что если все твои действия и слова там на месте не будут соответствовать моим, то я буду считать, что я своими столь великими трудами, подвергаясь таким опасностям, которые ты все разделил со мной, ничего не достиг. И если ты более других способствовал прославлению нашего имени, то ты, без сомнения, более, чем прочие, будешь стараться о том, чтобы мы сохранили его. Тебе следует руководствоваться оценками и суждениями не только ныне живущих, но и будущих поколений, а их суждения, свободные от зависти и недоброжелательства, будут правдивее.

44. Наконец, ты должен думать и о том, что ты ищешь славы не для одного себя; если бы это было и так, то ты все же не стал бы пренебрегать ею, особенно когда ты захотел увековечить свое имя величайшими памятниками396; но тебе следует разделить эту славу со мной и передать ее нашим детям; следует остерегаться, как бы в случае, если ты пренебрежешь своей славой, не казаться мало заботливым и даже недоброжелательным к своим.

XVI. 45. Говорю это не для того, чтобы мои слова разбудили спящего, но скорее, чтобы они подгоняли бегущего397. Ведь ты будешь постоянно делать то, что ты делал для того, чтобы все хвалили твою справедливость, самообладание, строгость и неподкупность. Но, из исключительной любви к тебе, я охвачен беспредельной жаждой славы для тебя. Впрочем, я полагаю, так как Азия уже должна быть тебе известна так, как любому человеку его дом, ибо к твоему чрезвычайному благоразумию присоединился такой большой опыт, то нет ничего, относящегося к славе, чего бы ты не понимал до конца и что бы ежедневно не приходило тебе на ум без чьего-либо напоминания. А так как мне кажется, что я, читая написанное тобой, разговариваю с тобой, а когда пишу тебе, — говорю с тобой, то всякое самое длинное твое письмо поэтому и доставляет мне величайшее наслаждение, и сам я часто пишу тебе слишком длинно.

46. Заканчивая, я и молю тебя и советую тебе следующее: подобно тому, как обычно поступают хорошие поэты и старательные актеры, так и ты, в последней части и в заключение своих полномочий, прояви особенное старание о том, чтобы этот третий год твоего пребывания у власти оказался самым совершенным и прекрасным. Ты достигнешь этого легче всего в том случае, если будешь думать, что я, которому ты всегда хотел угодить больше, чем всем, взятым вместе, всегда с тобой и участвую во всем, что ты скажешь и совершишь. Мне остается только молить тебя заботливейшим образом беречь свое здоровье, если ты хочешь, чтобы я и все твои были здоровы.

XXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 4]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. Ты доставил мне очень большое удовольствие, прислав книгу Серапиона398; правда, я понимаю из нее, будь сказано между нами, едва тысячную часть. Я велел заплатить тебе за нее наличными деньгами, чтобы ты не нес расходов, делая подарки. А раз уже я упомянул здесь о деньгах, постарайся, будь добр, закончить дело с Титинием399, каким только сможешь способом. Если он не настаивает на условиях, предложенных им ранее, то я был бы очень доволен, если бы то, что было куплено неудачно, было возвращено, если это можно сделать с согласия Помпонии. В противном случае лучше заплатить деньги, чем вызвать какое-нибудь неудовольствие. Я очень хотел бы, чтобы ты закончил это до своего отъезда, любовно и заботливо, по своему обыкновению.

2. Итак, Клодий, говоришь ты, к Тиграну400! Я хотел бы отправиться на таких же условиях, но легко мирюсь с этим. Более удобное для меня — для поездки под видом посольства401 именно это время, ибо наш Квинт, надеюсь, будет пользоваться досугом, и мы узнаем, каков будет этот жрец Доброй богини402. Между тем я буду вполне спокойно, даже с охотой наслаждаться общением с музами, и мне никогда не придет на ум ни завидовать Крассу403, ни раскаиваться в том, что я остался верен самому себе.

3. Что касается географии, то приложу усилия, чтобы удовлетворить тебя, но ничего определенного не обещаю. Это большая работа, однако я все же позабочусь о том, чтобы для тебя, раз ты велишь, за время этого моего отсутствия возникло какое-нибудь сочинение.

4. Ты же, со своей стороны, осведомляй меня обо всем, что бы ты ни узнал о государственных делах, а особенно о том, кто, по-твоему, будет консулами. Однако я чересчур любопытен: ведь я решил больше не думать о государственных делах.

5. Осмотрел я лесной участок Теренции. Что сказать тебе? Если не считать отсутствия додонского дуба404, ничто не мешает нам думать, что мы владеем самим Эпиром.

6. Приблизительно к календам буду либо в формийской, либо в помпейской усадьбе. Если меня не будет в формийской, приезжай, если любишь меня, в помпейскую. Это и мне будет очень приятно, и, право, не очень в стороне от твоего пути.

7. Относительно стены я приказал Филотиму405 не препятствовать тому, что ты найдешь нужным сделать. Я все же думаю, что тебе нужно обратиться к Веттию406. В наше время, когда так сомнительна безопасность для каждого честного человека, я высоко ценю возможность пользоваться в течение лета палатинской палестрой, но меньше всего хочу подвергать Помпонию и ее сына опасности обвала407.

XXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 5]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. Право, я жажду и уже давно жажду посетить Александрию и остальную часть Египта и заодно уехать отсюда, где я наскучил людям, с тем, чтобы возвратиться, когда мое возвращение станет желанным. Но в то время, когда посылают эти люди408,

Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной троянкой409.

Что же будут говорить наши оптиматы, если они еще есть? Не скажут ли они, что я отказался от своих взглядов под влиянием какого-нибудь вознаграждения?

Первый Полидамас на меня укоризны положит410

— наш знаменитый Катон, который в моих глазах один стоит ста тысяч411. Что скажет обо мне история через шестьсот лет? Право, я боюсь этого много более, чем пересудов современников. Однако, думается мне, посмотрим и подождем. Ведь если поручение будет возложено на меня, то я буду в некоторой степени господином положения и тогда подумаю. Клянусь, — и отказ от поручения приносит некоторую славу. Поэтому, если Феофан412 случайно будет говорить с тобой о чем-нибудь, не отвергай окончательно.

2. Я жду от тебя писем о тамошних делах: что рассказывает Аррий413, как он переносит свою неудачу, кого прочат в консулы — Помпея и Красса ли, как говорят в народе, или, как мне пишут, Сервия Сульпиция414 с Габинием415; есть ли какие-нибудь новые законы; что нового вообще, и так как отбывает Непот416, то на кого переносится авгурат417? Право, это единственное, чем меня могут взять эти люди. Вот как легко я отношусь к этому. Но зачем я говорю о том, от чего я стремлюсь избавиться, с тем чтобы всей душой и всеми помыслами предаться философии. Таковы, говорю я, мои намерения. Я желал бы этого с самого начала; но теперь, убедившись на опыте, сколь суетно то, что я считал столь славным, я замышляю общаться со всеми музами.

3. Ты все-таки напиши мне об Аттии418 яснее: кого теперь прочат на его место, что с братом419 — Публием Клодием? Напиши обо всем этом на досуге, как ты обещал. Напиши, пожалуйста, и о том, когда ты намерен выехать из Рима, чтобы я мог сообщить тебе, где буду находиться. Не откладывая, пришли мне письмо обо всем, о чем я написал тебе. С нетерпением жду твоего письма.

XXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 6]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. Я теперь уже совсем не подтверждаю того, что обещал тебе в предыдущем письме420, — что за время этого путешествия возникнет сочинение, ибо я настолько предался отдыху, что не в силах отказаться от него. И вот я либо наслаждаюсь чтением книг — а у меня приятный подбор их, — либо считаю волны421, потому что для ловли макрелей погода неблагоприятна. К писанию решительно испытываю отвращение. Сочинение по географии, которое я решил написать, действительно большое дело. Эратосфена422, которого я предполагал взять за образец, Серапион423 и Гиппарх424 очень сильно порицают. Что будет, по-твоему, если дело дойдет до Тиранниона425? Клянусь, эти вопросы с трудом поддаются изложению; это однообразно и доступно расцвечиванию не в такой степени, как казалось. Наконец, — и это главное — любой предлог для безделья мне кажется законным, и я даже не уверен в том, что не останусь в Анции и не проведу всего этого времени здесь426. Право, было бы лучше быть дуумвиром здесь, а не в свое время в Риме427.

2. Ты, как более мудрый, обзавелся домом в Бутроте. Но, поверь мне, этот город анциатов, где я нахожусь, очень походит на ту муниципию. Так близко от Рима есть место, где многие никогда не видали Ватиния428; где, кроме меня, нет никого, кто пожелал бы видеть живым и здоровым хотя бы одного из вигинтивиров429. Никто тут не беспокоит меня, но все любят! Здесь, здесь, конечно, следует заниматься общественными делами, а там — не только невозможно, но даже противно. Поэтому я буду писать анекдоты430, которые буду читать одному тебе, в духе Феопомпа431 или даже еще гораздо язвительнее. Мои занятия государственными делами сводятся только к тому, что я ненавижу бесчестных людей, и то без всякой горечи, но скорее с некоторым наслаждением писателя.

Но к делу. О деле брата Квинта я написал городским квесторам432. Узнай, что они рассказывают: есть ли надежда на денарии или же придется удовольствоваться Помпеевым кистофором433? Кроме того, реши, что делать со стеной434. Что еще? А вот: дай мне знать, когда думаешь выехать оттуда.

XXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 7]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. О географии я еще и еще подумаю. Ты требуешь от меня двух речей; у меня не было желания писать их: одну, потому что...435, другую, чтобы не похвалить того, кого не люблю436. Но это мы еще увидим. В конце концов что-нибудь возникнет, чтобы тебе не казалось, что я предался полному безделью.

2. То, что ты пишешь мне о Публии437, конечно, приятно мне. Я хотел бы, чтобы ты доискался до сути дела по всем следам и сообщил ее мне, когда приедешь, а пока напиши, если что-нибудь поймешь или заподозришь, а особенно, каковы его намерения относительно посольства. По правде говоря, прежде чем прочесть твое письмо, я хотел, чтобы он поехал, клянусь, не для того, чтобы оттянуть срок явки в суд вместе с ним (готовность к суду у меня удивительная438), но мне казалось, что если он приобрел некоторую популярность от того, что сделался плебеем, то он потеряет это. «Ну, и что же? Ты перешел в плебеи для того, чтобы отправиться приветствовать Тиграна? Скажи мне: разве цари Армении не отвечают на приветствия патрициев?». Что еще нужно? Я пришпорил себя, чтобы загнать это его посольство. Если он относится к посольству с презрением и если, как ты пишешь, это приводит в движение желчь и у вносящих куриатские законы, и у птицегадателей439, то зрелище исключительное!

3. Клянусь, если сказать правду, то с нашим Публием обращаются довольно оскорбительно: во-первых, тогда как в доме Цезаря он оказался единственным мужем, теперь он не может быть даже в числе двадцати440; далее, говорилось об одном посольстве, а дано другое. То — выгодное с целью взыскания денег — предназначают, я думаю, для Друза, писаврского гражданина, или для устроителя поминок Ватиния441, а это голодное посольство письмоносца поручается человеку, трибунат которого предназначается для служения их целям. Разожги, пожалуйста, этого человека, насколько можно. Есть лишь одна надежда на спасение — это разногласие их между собой. Некоторое начало этого я заметил у Куриона442. Аррий443 уже дрожит при мысли, что консульство вырвано у него. Мегабокх444 и эта кровожадная молодежь настроены крайне враждебно. Присоединилась бы только эта распря из-за авгурата! Надеюсь часто посылать тебе прекрасные письма об этом.

4. Но я жажду знать, что означает брошенный тобою темный намек, будто уже из самих квинквевиров445 некоторые заговорили. Что это такое? Если кое-что, то хорошего больше, чем я предполагал. Но ты не считай, пожалуйста, что я спрашиваю тебя об этом с точки зрения деятельности, испытывая желание сколько-нибудь участвовать в государственных делах. Мне уже давно постыло управлять, даже когда было можно. Теперь же, когда я принужден сойти с корабля, после того как кормило было не выпущено мной, а вырвано у меня из рук, я жажду смотреть с земли, как эти люди терпят крушение446, жажду, как говорит друг твой Софокл,

...под кровом быть И шуму частого дождя внимать сквозь сон447.

5. Что нужно сделать со стеной, ты увидишь. Ошибку Кастриция я исправлю. Но Квинт написал мне о 15 000 сестерциев, а не о 30 000, как он писал твоей сестре. Теренция шлет тебе привет. Цицерон поручает тебе ответить о нем Аристодему448 то же, что ты ответил о его брате, сыне твоей сестры. Того, что ты сообщаешь мне об Амальтее449, я не оставлю без внимания. Береги здоровье.

XXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 8]

Анций, 15 апреля вечером или 16 апреля 59 г.

1. В то время как я, по своему обыкновению, с нетерпением ждал к вечеру твоего письма, мне вдруг сообщают, что из Рима прибыли молодые рабы. Зову их, спрашиваю, нет ли писем. Отрицают. «Что ты, — говорю, — неужели ничего нет от Помпония?». Испуганные моим голосом и выражением лица, они признались, что получили, но потеряли дорогой. Что сказать тебе? Я был крайне огорчен: ведь я в течение этих дней не получал от тебя ни одного письма, которое не содержало бы чего-либо полезного или приятного. Итак, если в том письме, которое ты отправил за пятнадцать дней до майских календ, было что-нибудь достойное истории, напиши возможно скорее, чтобы я не был в неведении; если же — ничего кроме шуток, то возврати мне и это.

Знай, что молодой Курион450 явился приветствовать меня. Его рассказы о Публии451 вполне совпадают с тем, что пишешь ты. Сам он на удивление

...царей ненавидит надменных452.

Подобно тебе, он рассказывал, что молодежь пылает негодованием и не может более переносить это. Дела хороши. Я же, если на этих можно положиться, буду действовать иначе. Я, со своей стороны, посвящаю себя истории; впрочем, хотя ты и считаешь меня Сауфеем453, но нет никого более бездеятельного, чем я.

2. Однако, вот мои пути, чтобы ты мог решить, где тебе встретиться со мной. В формийскую усадьбу хочу приехать в день Парилий454. Затем, раз ты считаешь, что в эту пору я должен оставить в стороне тот восхитительный кратер455, я выеду из формийской усадьбы в майские календы, чтобы быть в Анции за четыре дня до майских нон, ибо в Анции начнутся игры за три дня до майских нон и продлятся до кануна нон. Туллия хочет посмотреть их. Оттуда думаю отправиться в тускульскую усадьбу, а затем в Арпин и приехать в Рим к июньским календам. Постарайся, чтобы я встретился с тобой либо в формийской усадьбе, либо в Анции, либо в тускульской. Восстанови предыдущее письмо и пририсуй что-нибудь новое.

XXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 9]

Анций, 17 или 18 апреля 59 г.

1. Когда квестор Цецилий сказал мне, что он посылает в Рим раба, я наспех стал писать тебе это письмо, чтобы выманить456 твои удивительные диалоги с Публием457, как те, о которых ты пишешь, так и тот, который ты скрываешь, говоря, что долго пересказывать все, что ты на это ответил; что же касается того, которого еще и не было, о котором расскажет тебе та волоокая458, возвратившись из Солония, то прошу тебя считать, что ничто не может быть более приятным для меня. Если же соглашения, заключенные по поводу меня459, не соблюдаются, то я — прямо на небесах. Пусть знает этот наш Иерусолимарий460, переводящий в плебеи, как хорошо отблагодарил он меня за мои тщательно отделанные речи. Жди появления их божественной палинодии461. И в самом деле, насколько можно предсказать на основании догадок, если тот негодник462 будет в согласии с этими властелинами463, то он не сможет чваниться победой не только над циником-консуляром464, но и над этими тритонами рыбного садка465. Ведь никакая ненависть не сможет отнять у меня поддержку и могущество в сенате. Если же он будет в разладе с ними, то будет нелепо нападать на нас. Однако пусть нападет! Этот поворот в государственных делах произведен, поверь мне, искусно и с меньшим шумом, чем я полагал, — во всяком случае быстрее, чем можно было, — по вине Катона, а также вследствие бесчестности тех, кто пренебрег предзнаменованиями, Элиевым законом, Юниевым и Лициниевым законом, Цецилиевым и Дидиевым законом466, кто расточил все, что могло бы излечить государство, кто роздал царства, поместья тетрархам467, огромные деньги немногим.

2. Я уже вижу, куда переходит ненависть и где она утвердится. Считай, что я ничему не научился ни на основании опыта, ни у Феофраста468, если не увидишь в ближайшее время, что о тех моих временах469 вспоминают с тоской. И в самом деле, если власть сената была ненавистна, то что, по-твоему, будет теперь, когда она передана не народу, а троим людям, не знающим меры? Ведь они, пожалуй, будут делать, кого захотят, консулами и народными трибунами и облекут в дибаф жреца даже толстую шею Ватиния470. В ближайшее время ты увидишь в числе больших людей не только тех, кто ни в чем не споткнулся, но даже того самого, за кем есть грех, — Катона471.

3. Что же касается меня, то, с позволения твоего приятеля Публия, я намерен быть софистом; если же у него столь большие замыслы, то я думаю защищаться должным образом и, как свойственно этому искусству, обещаю:

Мужу отпор оказать, когда кто-нибудь первый обидит472.

Да будет отечество благосклонно ко мне: оно получило от меня если и не больше, чем должно, то, без сомнения, больше, чем требуется. Предпочитаю плыть в дурных условиях при другом кормчем, нежели хорошо управлять сам при таких неблагодарных спутниках. Но об этом удобнее при встрече.

4. Теперь отвечаю на твой вопрос. Возвратиться из формийской усадьбы в Анций я думаю за четыре дня до майских нон; из Анция хочу отправиться в тускульскую усадьбу в майские ноны. Все же, возвратившись из формийской усадьбы, где я хочу пробыть вплоть до кануна майских календ, немедленно извещу тебя. Теренция шлет тебе привет. Цицерон младший приветствует афинянина Тита.

XXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 12]

Три Харчевни473, 19 апреля 59 г.

1. И они готовы отрицать, что Публий474 сделался плебеем? Это действительно царская власть, и она совершенно невыносима. Пусть Публий присылает ко мне людей, чтобы скрепить печатью мое заявление: я поклянусь, что наш Гней, коллега Бальба, рассказал мне в Анции о своем присутствии при ауспициях475. Что за два приятных письма я получил от тебя одновременно! Не знаю, каким подарком за хорошую весть отблагодарить тебя; вполне признаю, что следует.

2. Но вот встреча. Едва выехал я в самый день Цереалий476 из окрестностей Анция на Аппиеву дорогу вблизи Трех Харчевен, как со мной сталкивается мой Курион, едущий из Рима. И тут же твой раб с письмами. Курион спрашивает меня, не слыхал ли я чего-нибудь нового. Говорю — нет. «Публий, — говорит он, — домогается стать народным трибуном». «Что ты?». «А ведь он злейший враг Цезарю: он уничтожит все это». «Что же, — спрашиваю, — Цезарь?». «Заявляет, что он не вносил никакого предложения об его усыновлении». Затем он излил мне всю ненависть477, какую испытывают он, Меммий478 и Метелл Непот479. Обняв молодого человека, я отпустил его, торопясь прочесть письма. Где те, кто говорит, что устной речью...? Из твоих писем гораздо яснее, чем из его рассказов, я узнал, что происходит, об ежедневной жвачке, о замыслах Публия. Я узнал также о боевых рожках волоокой480, о знаменосце Афинионе481, о письмах, посланных Гнею482, о беседе Феофана483 с Меммием. Как ты раздразнил меня рассказом об этом распутном пире. Любопытство съедает меня, однако я легко мирюсь с тем, что ты не описываешь мне этого пира. Предпочитаю услышать твой рассказ.

3. Что касается твоего совета писать что-нибудь, то у меня, правда, растет материал, как ты говоришь, но все это еще не устоялось, как молодое вино ранней осенью. Когда оно перестанет бродить, я правильнее оценю написанное. Если ты не сможешь получить от меня немедленно, то ты все же будешь первым и в течение некоторого времени единственным обладателем этого.

4. Ты прав, любя Дикеарха484. Это крупный человек и как гражданин много лучше, чем эти наши несправедливые властители485. Я написал это письмо в десятом часу в день Цереалий тотчас же по прочтении твоих писем, но я намерен отправить его только завтра с первым же, кто мне попадется. Теренция восхищена твоими письмами. Она шлет тебе большой привет, а философ Цицерон приветствует государственного мужа Тита486.

XXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 10]

Форум Аппия487, 20 апреля 59 г.

Прошу оценить мою твердость. Присутствовать на представлениях в Анции мне не хочется. Ведь несколько неприлично, в то время как я хочу избегнуть всякого подозрения в том, что у меня есть развлечения, внезапно открыто показать, что я во время путешествия имею удовольствия и даже неподобающие. Поэтому буду ожидать тебя в формийской усадьбе вплоть до майских нон. Дай мне теперь знать, когда я увижу тебя. Форум Аппия, в четвертом часу488. Несколько ранее я отправил другое письмо из Трех Харчевен489.

XXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 11]

Формийская усадьба, 21 или 22 апреля 59 г.

1. Уверяю тебя: с тех пор как я нахожусь в своей формийской усадьбе, мне кажется, что я действительно в ссылке. Ведь в бытность мою в Анции не было дня, когда бы я не знал о событиях в Риме лучше, чем те, кто там находился. И в самом деле, твои письма рассказывали мне не только о том, что делается в Риме, но и во всем государстве, и не только о том, что делается, но и о том, что предстоит. Теперь же, за исключением того, что можно выспросить у путешественника, едущего мимо, я ничего не могу знать. Поэтому я и жду тебя самого; все же дай этому рабу, которому я велел немедленно прибежать назад, увесистое письмо490, богатое не только сообщениями о событиях, но и твоими мнениями; позаботься также, чтобы я знал, в какой день ты выедешь из Рима.

2. Хочу пробыть в формийской усадьбе до кануна майских нон. Если ты не приедешь сюда до этого срока, то я, быть может, увижусь с тобой в Риме. Ибо что мне приглашать тебя в Арпин?

Лоно ее каменисто, но юношей бодрых питает; Я же не ведаю края прекраснее милой Ифаки491.

Вот и все; и береги здоровье.

XL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 13]

Формийская усадьба, приблизительно 23 апреля 59 г.

1. Позорное преступление! Письма, которым я тотчас же ответил тебе из Трех Харчевен492, получив твои приятнейшие письма, — никто не передал тебе! Между тем, представь себе, ту связку, в которую я вложил его, доставили домой в тот же самый день, когда я отослал это письмо, и отнесли назад ко мне в формийскую усадьбу. Поэтому я велел снова доставить тебе это письмо, чтобы ты понял, как меня тогда обрадовали те письма.

2. Ты пишешь, что в Риме молчат, — так я и полагал; но в деревне, клянусь, не молчат, и сами поля уже не могут вынести вашей царской власти493. Если же ты приедешь в этот Телепил Лестригонов494 (я говорю о Формиях), какой ропот людей, какое возмущение, как ненавидят нашего друга Великого495, прозвание которого становится устаревшим, как и прозвание Красса «Богатый»! Верь мне, прошу тебя, я до настоящего времени не встретил никого, кто переносил бы это так же спокойно, как я. Итак, верь мне, предадимся философии. Могу клятвенно заверить тебя, что нет ничего, столь же ценного. Если у тебя есть письмо к сикионцам496, то прилети в формийскую усадьбу, откуда я думаю выехать в канун майских нон.

XLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 14]

Формийская усадьба, между 24 и 29 апреля 59 г.

1. Какое ты вызываешь у меня нетерпение узнать слова Бибула497, о беседе с волоокой498, о том изящном пире! Постарайся поэтому приехать, мы жаждем послушать тебя. При всем том, я думаю, более всего нам следует опасаться, как бы наш знаменитый Сампсикерам499, почувствовав, что все в своих разговорах бичуют его, и увидев, что сделанное500 легко опрокинуть, не начал действовать насилием. Что касается меня, то я обессилен до такой степени, что предпочел бы жить под властью тирана среди этого покоя, в котором мы теперь чахнем, нежели сражаться, имея наилучшие надежды.

2. Из сочинений, которыми ты часто советуешь мне заняться, ничего не может выйти. У меня не усадьба, а базилика501, большое стечение формийцев...502 Но я оставляю в стороне простой народ: после четвертого часа503 эти остальные не в тягость. Гай Аррий — мой ближайший сосед, а сейчас уже даже сожитель; он говорит, что не едет в Рим для того, чтобы целые дни философствовать здесь со мной. Вот по другую сторону Себос, тот друг Катула. Куда обратиться? Клянусь, я тотчас же уехал бы в Арпин, если бы не находил, что мне удобнее ждать тебя в формийской усадьбе, по крайней мере до кануна майских нон. Вот кого принужден я выслушивать. Было бы чудесной случайностью, если бы кто-нибудь захотел теперь, пока они у меня, купить мою формийскую усадьбу. И все же не одобрить ли мне твоего предложения: «Приступим к чему-нибудь великому, требующему больших размышлений и досуга»? Однако постараюсь удовлетворить и не пожалею труда.

XLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 15]

Формийская усадьба, между 24 и 29 апреля 59 г.

1. Согласен с тем, что ты пишешь: состояние государственных дел не менее неопределенное, чем ты описываешь его. Однако меня радует именно это разнообразие высказываний и мнений. Когда я читаю твои письма, мне кажется, что я в Риме и слышу то одно, то другое, как бывает при столь важных обстоятельствах. Однако я не могу объяснить себе одного: что именно может он предложить для решения земельного вопроса504, не вызывая ничьих возражений?

2. Что же касается той силы духа, какую проявил Бибул, отсрочив комиции505, то она только позволяет судить о нем, но нисколько не улучшает общего положения. Бесспорно, надеются на Публия506. Пусть, пусть он сделается народным трибуном, хотя бы только для того, чтобы ты поскорее возвратился из Эпира; ибо, я думаю, не может случиться, чтобы ты мог жить без него, особенно если он захочет вступить в какой-либо спор со мной. Во всяком случае несомненно: если произойдет что-нибудь в этом роде, то ты прилетишь. Но допустим, что этого не случится; все же, если он будет благодетельствовать государству, то я предвижу прекрасное зрелище, лишь бы только мне можно было смотреть на него в твоем присутствии.

3. Только я написал эти строки, вот и Себос. Не успел я вздохнуть, как Аррий507 уже говорит мне: «Здравствуй». И это значит удалиться из Рима! От каких же людей я убежал, если угодил к этим! Но я уйду

В горы родные, туда, где лежал в колыбели младенцем508.

Наконец, если я не смогу быть один, то лучше буду общаться с деревенскими, чем с этими слишком городскими людьми. Однако, так как ты не пишешь ничего определенного, буду ожидать тебя в формийской усадьбе еще за два дня до майских нон.

4. Теренция очень признательна за твою настойчивость и старание в спорном деле с Мульвием509. Она совсем не знает, что ты защищаешь общее дело тех, кто владеет государственной землей. Но ты все-таки платишь откупщикам кое-что, а она отказывает даже в этом. Итак, она и аристократичнейший мальчик Цицерон шлют тебе привет.

XLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 16]

Формийская усадьба, начало мая 59 г.

1. В канун майских календ, когда я пообедал и уже дремал, мне передали то твое письмо, в котором ты пишешь о кампанской земле510. Что еще нужно? Сначала это так поразило меня, что я лишился сна, но больше от раздумий, нежели от неприятности. Когда же я стал размышлять, то мне пришло на ум приблизительно следующее. Прежде всего, на основании того, что ты написал в предыдущем письме, будто ты слышал от его511 друга, что будет внесено предложение, против которого никто не будет возражать, — я опасался большего; а это мне таким не казалось. Затем — чтобы утешить себя, — все ожидание раздачи земли направлено, по-видимому, на кампанскую землю, а последняя, если давать до десяти югеров, не удовлетворит более пяти тысяч человек; все же остальное множество людей неизбежно отвернется от тех512. Помимо этого, если существует что-либо, что могло бы еще сильнее зажечь гневом честных людей, которые, я вижу, уже взволнованы, то, конечно, именно это, тем более, что после отмены пошлины в Италии513 и раздела кампанской земли — какие еще остаются отечественные поступления в казну, кроме двадцатой доли514, а она, мне кажется, исчезнет на первой же народной сходке под крики наших прихвостней.

2. Что думает наш Гней515, положительно не знаю.

Ты знай: теперь не в малый дует он рожок. Трубит в большую он трубу, сурдину снял516.

Право, его можно будет довести и до этого, ибо до сего времени он держался таких софизмов: законы Цезаря он одобряет, но тот сам должен позаботиться о способе провести их; с земельным законом он был согласен517, но его совершенно не касается, может ли на него быть наложен запрет, или нет518; он был согласен на то, чтобы дело с александрийским царем519 было, наконец, закончено, а наблюдал ли тогда Бибул небесные знамения, или нет520, не его дело было спрашивать; что касается откупщиков, то он хотел сделать угодное этому сословию521, но не мог же он угадать, что произойдет, если Бибул тогда спустится на форум. Что скажешь ты теперь, Сампсикерам522? Что ты установил для нас дань на горе Антиливане и лишил нас доходов с земель в Кампании? Что? Как заставишь согласиться с этим? «Я, — говорит, — буду держать вас в повиновении при помощи войска Цезаря»523. Клянусь, меня ты удержишь в повиновении не столько при помощи этого войска, сколько неблагодарностью так называемых честных людей, которые никогда не отплатили мне не только наградой на деле, но даже благодарностью на словах524.

3. Поэтому, если бы я заставил себя действовать в этом направлении, то, конечно, нашел бы какой-нибудь путь для противодействия. Теперь, так как у твоего приятеля Дикеарха происходит такой спор с моим другом Феофрастом525, причем твой ставит превыше всего деятельную жизнь, а тот созерцательную, я твердо решил, чтобы мой образ жизни был угоден каждому из них. Полагаю, что я вполне удовлетворил Дикеарха: теперь обращаюсь к этой школе, которая не только позволяет мне отдохнуть, но упрекает меня за то, что я не всегда предавался покою. Поэтому, о мой Тит, отдадимся этим прекрасным занятиям и вернемся, наконец, туда, откуда не следовало уходить.

4. Ты пишешь мне о письме брата Квинта. По отношению ко мне он также был лев головою, задом...526 Не знаю, что сказать, ибо в первых строках он так оплакивает свое оставление в Азии, что может тронуть кого угодно; затем успокаивается настолько, что просит меня исправить и издать его летописи. Что касается того, о чем ты пишешь, то, пожалуйста, разузнай о пошлинах за провоз. Он говорит, что, согласно с мнением совета, перенес дело в сенат. Видимо, он еще не прочел моего письма, в котором я, обсудив и обследовав дело, подробно ответил ему, что не следует этого делать. Если в Рим по этому делу уже приехали из Азии какие-нибудь греки, то, пожалуйста, повидайся с ними и, если сочтешь уместным, изложи им мое мнение по этому вопросу. Если мне можно будет, не выступая, только проголосовать527, для того, чтобы это прекрасное дело528 не погибло в сенате, то я удовлетворю откупщиков; если же нет (я говорю с тобой откровенно), то я в этом деле больше на стороне всей Азии и деловых людей, ибо и для них это также чрезвычайно важно. Это, думается мне, весьма нужно нам529. Но ты сам увидишь это. Неужели, скажи, квесторы колеблются и насчет кистофора530? Ведь если не будет ничего другого, после того как мы испробуем все, то я на худой коней не пренебрегу даже этим531. Увижу тебя в арпинской усадьбе и окажу тебе сельское гостеприимство, раз ты пренебрег этим приморским.

XLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 17]

Формийская усадьба, между 2 и 5 мая 59 г.

1. Мое мнение совершенно такое же, как и твое: Сампсикерам532 мутит. Следует опасаться всего: по общему мнению, он подготовляет тиранию. В самом деле, что означает это внезапное заключение родственных уз533, что означают земли в Кампании, что означает поток денег534? Если бы это было последним, то все же зло было бы слишком велико. Но природа дела такова, что это не может быть последним. Чем это само по себе может доставить им удовольствие? Они никогда не дошли бы до этого, если бы не подготовляли себе путь к другим пагубным делам. Однако, как ты пишешь, мы не будем оплакивать этого в арпинской усадьбе приблизительно за пять дней до майских ид, чтобы не пропали даром труд и масло535, истраченные на мои литературные занятия. Мы обсудим это спокойно.

2. Бессмертные боги! Меня утешает не столько добрая надежда, как раньше, сколько безразличие, которого я ни к чему не испытываю в такой степени, как к этим общественным и государственным делам. Более того, свойственное мне некоторое тщеславие и даже славолюбие (ведь прекрасно — знать свои недостатки) получат от этого какое-то удовольствие. Ведь меня обычно кололо, — как бы заслуги Сампсикерама перед отечеством не показались через шестьсот лет большими, чем мои. От этой заботы я, конечно, уже избавлен, ибо он пал так, что рядом с ним Куриева фокидянка536 кажется стоящей.

3. Но об этом при встрече. Я все же думаю, что ты будешь в Риме к моему приезду. Я, конечно, легко примирюсь с этим, если это может быть для тебя удобным. Если же ты приедешь так, как пишешь, то, пожалуйста, выведай у Феофана537, как ко мне относится Арабарх538. Разумеется, ты расспросишь обо всем со своей обычной заботливостью и привезешь мне от него как бы наставления, как мне вести себя. На основании его речей я смогу предположить кое-что о целом.

XLV. Титу Помпонию Аттику, уехавшему в Эпир

[Att., II, 18]

Рим, июнь или начало июля 59 г.

1. Получил от тебя несколько писем, из которых понял, — с каким беспокойством и тревогой ты ждешь новостей. Нас одолевают со всех сторон, и мы уже не отказываемся быть рабами, но боимся смерти и изгнания, как большего зла, хотя они гораздо меньше. И это положение, вызывающее общие стоны у всех, никто не облегчает даже словом. Как я подозреваю, те, кто властвует, ставят себе целью никому ничего не оставить для раздачи539. Один только молодой Курион540 говорит и открыто противится. Честные граждане громко рукоплещут ему, с великим почетом приветствуют на форуме и, кроме того, часто выказывают ему знаки своего благоволения. Фуфия541 преследуют криками, бранью и свистом. Все это порождает не надежду, а великую скорбь, когда видишь, что в государстве проявления чувств свободны, но доблесть связана542.

2. Во избежание твоих расспросов о подробностях каждого дела, скажу, что все доведено до того, что нет надежды, что когда-либо станут свободными не только частные, но даже должностные лица. Однако при этом состоянии подавленности свобода высказываний, по крайней мере, в кружках и во время пиров, большая, чем была ранее: скорбь начинает побеждать страх, но так, что все преисполнено отчаяния. Кампанский закон требует даже произнесения кандидатами перед народной сходкой клятвы, призывающей проклятия в случае, если они будут упоминать об ином порядке владения землей, кроме установленного Юлиевыми законами543. Прочие произносят клятву без колебаний. Считают, что Латеренсий544 поступил прекрасно, перестав стремиться к должности народного трибуна из нежелания произнести клятву.

3. Но о государственных делах мне продолжать не хочется. Я недоволен собой и пишу с глубочайшей скорбью. Защищаюсь, в сравнении с общей подавленностью — не робко; в сравнении же с совершенными в прошлом столь великими деяниями545 — не очень мужественно. Цезарь очень любезно предлагает мне это легатство, чтобы я был у него легатом; мне дают и посольство во исполнение обета546. Последнее и не обеспечивает достаточной безопасности, если принять во внимание совестливость Смазливого547, и удаляет меня к приезду брата; первое же и надежнее, и не мешает мне быть здесь, когда захочу. Соглашаюсь на это предложение, но думаю, что не воспользуюсь им; впрочем неизвестно. Не хочется бежать, желаю биться. Настроение весьма в мою пользу, но не утверждаю ничего. Храни молчание об этом.

4. Отпущение на волю Стация548 и некоторые другие дела, право, тревожат меня, но я стал уже совсем нечувствительным. Я хотел бы, даже жаждал бы, чтобы ты был здесь. Я не был бы лишен ни совета, ни утешения. Во всяком случае, будь наготове, чтобы прилететь, если я закричу.

XLVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 19]

Рим, середина июля 59 г.

1. Многое беспокоит меня: и столь значительные волнения в государстве и бесчисленные опасности, угрожающие лично мне. Но больше всего тяготит меня отпущение на волю Стация549.

Власти — что там власть, — хоть гнева побоялся б моего, Хоть постыдился б!550

Не знаю, что мне делать, — не столь важно само это дело, сколь разговоры о нем. К тому же я даже не могу сердиться на тех, кого я очень люблю; я только страдаю и притом удивительным образом. Прочее — важные дела. Угрозы Клодия и предстоящая борьба мало волнует меня. И в самом деле, я могу, мне кажется, либо вступить в борьбу с полным достоинством, либо — без всяких неприятностей — уклониться от нее. Ты скажешь, пожалуй: «достоинство — дело прошлое, как дуб551; если любишь меня, заботься о безопасности». Горе мне! Отчего тебя нет здесь? От тебя, разумеется, ничто не ускользнуло бы. Я же, быть может, слеп и чрезмерно люблю прекрасное.

2. Знай: никогда не было ничего столь подлого, столь постыдного, столь одинаково ненавистного людям всякого положения, сословия и возраста, как это нынешнее положение, и притом, клянусь тебе, в большей степени, чем я этого хотел бы, не только, чем полагал бы. Эти народные вожди552 уже научили свистать даже скромных людей. Бибул вознесен на небеса, не знаю почему. Но его превозносят так, точно о нем сказано:

Спас государство нам один человек промедленьем553.

Предмет моей любви Помпей сам нанес себе удар, что весьма больно мне. У них нет ни одного добровольного сторонника; боюсь, чтобы им не пришлось действовать страхом. Со своей стороны, я и не борюсь против того дела554 из дружбы к тому человеку и не одобряю, чтобы не опорочить все то, что я совершил ранее в духе законности555.

3. О настроениях народа можно судить главным образом по театру и зрелищам, ибо во время боя гладиаторов были освистаны как хозяин, так и приспешники556. Во время игр в честь Аполлона трагик Дифил подверг нашего Помпея дерзким нападкам: его заставили произнести тысячу раз:

Ты нашей нищетой велик!557

Под крики одобрения всего театра он сказал:

Придет пора, и за почет испустишь ты глубокий вздох

и прочее в таком же роде. Ведь эти стихи таковы, что кажется, будто их нарочно написал враг Помпея. Стих

Коль ни закон, ни нравы не указ...

и прочие были произнесены при сильном шуме и криках одобрения. Когда появился Цезарь, рукоплескания замерли. После него вошел Курион сын. Ему рукоплескали558 так, как обычно рукоплескали Помпею, когда государство еще существовало. Цезарь был очень недоволен. Говорят, к Помпею в Капую полетело письмо559. Они неприязненно относятся к всадникам, которые, стоя, рукоплескали Куриону; они враги всем; они угрожают Росциеву закону и даже закону о распределении хлеба560. Положение действительно крайне запутанное. Со своей стороны я предпочел бы, чтобы то, что они предприняли, сопровождалось безмолвием, но боюсь, что это будет невозможно. Не выносят люди того, что однако, по-видимому, следует вынести: но теперь — всеобщее согласие, скрепленное больше ненавистью, чем возможностью защиты.

4. Однако наш Публий561 угрожает мне, он — недруг мне. Нависло дело, на которое ты, несомненно, прилетишь. Мне кажется, что я располагаю тем нашим очень крепким консульским войском из всех честных людей, а также из довольно честных. Помпей проявляет немалую приязнь по отношению ко мне; он утверждает, что тот13 не скажет обо мне ни слова. В этом он не обманывает меня, но обманывается сам. После смерти Коскония меня приглашают на его место562. Это значит быть званым на место мертвого. Это было бы самым позорным для меня в глазах людей и весьма повредило бы той самой безопасности. Ведь те ненавистны честным людям, а у меня осталась бы враждебность бесчестных и добавилась бы враждебность, предназначенная для других.

5. Цезарь хочет, чтобы я был у него легатом. Это довольно почетное уклонение от опасности563, но я не избегаю ее. В чем же дело? Предпочитаю биться. Однако ни в чем нет уверенности. Повторяю: если бы только ты был здесь! Если понадобится, я все же вызову тебя. Что еще? Что? Вот мое мнение: мы уверены, что все погибло. Зачем же мы так долго притворяемся? Но я написал это наспех и, клянусь тебе, с опаской. В другой раз я либо напишу тебе все открыто, если найду вполне верного посланца, либо, если напишу намеками, ты все-таки поймешь. В этих письмах я буду Лелием, а ты Фурием564; все остальное будет в виде загадок. Я здесь почитаю Цецилия565 и отношусь к нему с большим уважением. Как я слыхал, эдикты Бибула566 посланы тебе. Наш Помпей страдает и пышет гневом из-за них.

XLVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 20]

Рим, июль 59 г.

1. К услугам Аниката я всегда был, поняв, что ты хочешь этого. Нуместия567, на основании твоего заботливого письма, я охотно принял в число своих друзей. Цецилию568 я во всем, в чем только могу, оказываю большое внимание. Варрон569 делает для меня достаточно. Помпей любит меня и расположен ко мне. «Ты веришь?» — скажешь ты. Верю: он совершенно убеждает меня в этом, но именно потому, что я этого хочу. Опытные люди при помощи всевозможных рассказов, наставлений и, наконец, стихов570 велят остерегаться и запрещают верить: первое я выполняю — остерегаюсь; второго — не верить — выполнить не могу.

2. Клодий до сих пор угрожает мне бедой. Помпей утверждает, что нет опасности, клянется в этом; он даже добавляет, что тот раньше убьет его, чем посягнет на меня. Ведутся переговоры. Как только что-нибудь выяснится, напишу тебе. Если понадобится биться, вызову тебя, чтобы ты участвовал в борьбе. Если же нас оставят в покое, не буду отвлекать тебя от Амальтеи571.

3. О государственных делах напишу тебе кратко; боюсь, как бы нас не выдала сама бумага. Поэтому впоследствии, если мне понадобится написать тебе о многом, я затемню смысл аллегориями. Ныне государство действительно умирает от какой-то новой болезни: хотя все и порицают то, что совершено, жалуются, скорбят, и притом с полным единодушием, открыто высказываются и уже явно стонут, однако не применяется никакого лечения. С одной стороны, я не считаю, чтобы можно было оказать противодействие без кровопролития; с другой стороны, не вижу, где предел уступкам, если не в погибели.

4. Бибул превознесен до небес всеобщим восхищением и благоволением. Его эдикты572 и речи перед народными сходками переписывают и читают. Он достиг вершин славы каким-то новым способом. Теперь ничто не пользуется таким признанием у народа, как ненависть к народным вождям573.

5. Со страхом жду, в какую сторону это прорвется. Если начну понимать что-нибудь, напишу тебе более открыто. Ты же, если любишь меня так, как ты, конечно, любишь, будь готов прилететь, если я позову; но я стараюсь и буду стараться, чтобы этого не потребовалось. Я написал ранее, что буду писать на имя Фурия574, но нет никакой необходимости изменять твое имя. Я буду Лелием575, а ты Аттиком, и я не буду писать собственноручно и прикладывать своей печати, если только письмо будет такого рода, что было бы нежелательно, чтобы оно попало в чужие руки.

6. Диодот576 умер. Он оставил мне около 100 000 сестерциев. Бибул эдиктом, достойным Архилоха577, отложил комиции; они состоятся за четырнадцать дней до ноябрьских календ. От Вибия я получил книги578. Поэт он неумелый и к тому же ничего не знает, но он не бесполезен. Переписываю579 и пересылаю тебе.

XLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 21]

Рим, после 25 июля 59 г.

1. Какие подробности о государственных делах сообщить тебе? Все погибло, и положение более жалкое, чем во время твоего отъезда: тогда казалось, будто государство задавлено такою властью, которая угодна многим, а для честных людей хотя и тягостна, но не гибельна, теперь же она внезапно стала предметом столь сильной ненависти, что я со страхом жду, в какую сторону это прорвется. Ведь мы испытали гнев и неумеренность тех580, кто в злобе на Катона погубил все, но, как казалось, пользовался настолько мягко действующими ядами, что, казалось, мы можем погибнуть без страдания. Теперь же боюсь, как бы они581 не разъярились от свиста черни, речей честных людей, ропота Италии.

2. Со своей стороны, я надеялся, как обыкновенно говорил тебе, что весь круг государства повернулся так, что мы едва можем услышать звук, едва увидеть отпечаток орбиты. Так и было бы, если бы люди могли подождать, пока пройдет буря. Но после того как все долго втайне вздыхали, они затем уже начали стонать, а под конец говорить и кричать.

3. Итак, тот наш друг582, непривычный к поношению, живший всегда среди восхвалений, овеянный славой, ныне больной телом, со сломленным — духом, не знает, куда ему обратиться. Он видит, что, пойдя вперед, он полетит вниз головой, а возвратившись назад, обнаружит неустойчивость. Честные люди враждебны ему, даже бесчестные — не друзья. Но вот моя душевная мягкость: я не удержался от слез, увидев, как он за семь дней до секстильских календ говорил перед народной сходкой по поводу эдиктов Бибула583. Он, который обыкновенно с таким великолепием красовался на этом месте, встречая горячую любовь народа и общее расположение, — как он был тогда принижен, как подавлен, как не нравился даже сам себе, а не только тем, кто там был!

4. О зрелище, приятное одному только Крассу584, но не прочим! Свалившись со звезд, он казался скорее упавшим, нежели спустившимся. Если бы Апеллес увидел Венеру, а Протоген своего знаменитого Иалиса585 вымазанным нечистотами, то он, я думаю, испытал бы сильное огорчение; так и я с большим огорчением видел, как этот человек, которого я расписал и раскрасил всеми красками моего искусства, сразу стал безобразным. Хотя — вследствие дела с Клодием586 — никто и не считал, что я должен быть ему другом, однако моя любовь к нему была столь сильна, что ее нельзя было истощить никакой обидой. Направленные против него эдикты Бибула, достойные Архилоха, так приятны народу, что через то место, где они выставляются, нельзя пройти из-за скопления людей, которые их читают. Ему самому они настолько горьки, что он чахнет от скорби. Мне они, клянусь тебе, тягостны, ибо, с одной стороны, они слишком терзают того, кого я всегда любил; с другой, я боюсь, как бы такой горячий человек, такой жестокий в борьбе и непривычный к поношению не стал со всем пылом своей души слушаться голоса огорчения и гнева.

5. Каков будет исход с Бибулом, не знаю. Пока его слава изумительна. Когда он отложил комиции на октябрь месяц, то Цезарь, ввиду того, что это обычно противоречит желаниям народа, подумал, что он своей речью сможет побудить собравшийся на сходку народ отправиться к Бибулу. Хотя он говорил много, явно подстрекая к возмущению, он все же не смог выдавить из толпы ни одного слова. Что еще нужно? Они понимают, что не находят сочувствия ни с какой стороны. Тем более нам следует опасаться насилия.

6. Клодий враг мне. Помпей уверяет, что он ничего не предпримет против меня. Считаю опасным верить, готовлюсь оказать сопротивление. Надеюсь на сильнейшую поддержку со стороны всех сословий. Не только недостает тебя, но и положение вещей требует твоего прибытия к тому времени. Если я вовремя увижу тебя, у меня прибавится много благоразумия, твердости духа и, наконец, силы. Варрон делает для меня достаточно587. Помпей говорит божественно. Я надеюсь выйти из положения либо с громкой славой, либо, во всяком случае, без неприятностей. Сообщи мне, что ты делаешь, как развлекаешься, как дела с сикионцами588.

XLIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 22]

Рим, после 25 июля 59 г.

1. Как бы я хотел, чтобы ты остался в Риме! Конечно, если бы мы думали, что это случится... Ведь мы очень легко могли бы удержать нашего Смазливого589 или наверное знать, что он предпримет. Теперь положение следующее: он мечется, неистовствует; у него нет ничего определенного; многим он угрожает. По-видимому он будет делать то, что ему случайно представится. Когда он видит, как ненавистно это положение вещей, он, кажется, готов к натиску на тех, кто совершил это. Когда же он снова вспоминает об их средствах и силе их войска, он обращается против нас и мне лично грозит то насилием, то судом590.

2. Помпей вел переговоры с ним и, как он сам передавал мне (ведь у меня нет никакого другого свидетеля), вел их весьма настойчиво, указывая, что он будет обесславлен как предатель и преступник, если мне будет грозить опасность от того, кого он сам вооружил, позволив ему сделаться плебеем; но что и тот сам и Аппий591 обязались перед ним честным словом относительно меня; если тот не сдержит его, то Помпей отнесется к этому так, что все поймут, что для него не было ничего выше нашей дружбы. Когда он высказал это и многое другое в этом смысле, то тот, как говорил Помпей, сперва долго и много возражал, а под конец сдался и подтвердил, что он ничего не предпримет против его желания. Однако и после тот не прекратил резких нападок на меня. Если бы он и не делал этого, то я все же не верил бы ему ни в чем и готовился бы ко всему, как я и делаю.

3. Теперь я веду себя так, что изо дня в день увеличивается и всеобщее расположение ко мне и наши силы. Я совершенно не касаюсь государственных дел и очень деятельно занимаюсь тяжбами и выступлениями на форуме; чувствую, что это приятно не только тем, кто пользуется моими трудами, но и простому народу. Мой дом наполнен толпой, мне бегут навстречу, освежается память о моем консульстве, мне выказывают приязнь. Мои надежды уже так выросли, что, как мне иногда кажется, мне не следует уклоняться от надвигающейся борьбы.

4. Теперь мне нужны и твои советы, и дружба, и преданность. Поэтому лети сюда. Мне все будет легко, если ты будешь здесь. Многое можно сделать через нашего Варрона, но это будет надежнее при настояниях с твоей стороны. Многое можно вытянуть у самого Публия, многое узнать такое, что не сможет остаться скрытым от тебя, многое также... но нелепо распространяться о частностях, когда ты нужен мне для всего.

5. Я хотел бы, чтобы ты убедился в одном: для меня все распутается, если я увижу тебя. Но вот в чем все дело: лишь бы до его вступления в должность592. Полагаю — раз на Помпея производит давление Красс593, — что если приедешь ты, имеющий возможность узнать от него самого через волоокую594, насколько они заслуживают доверия, то я буду избавлен либо от неприятности, либо от заблуждения. В моих просьбах и уговорах ты не нуждаешься. Чего хочу я, чего требует время и значительность дела, ты понимаешь.

6. Что касается государственных дел, то мне не о чем писать тебе, если только не о всеобщей глубокой ненависти к тем, кто держит все в своих руках595. Однако на перемену — никакой надежды. Но сам Помпей, как ты легко поймешь, испытывает досаду и жестокое раскаяние. Недостаточно ясно вижу, каков будет исход, но это, конечно, куда-то прорвется.

7. Книги Александра596, небрежного человека и плохого поэта, однако небесполезного, я отослал тебе. Нуместия597 охотно принял в число своих друзей и оценил в нем уважаемого и благоразумного человека, достойного твоей рекомендации.

L. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 23]

Рим, до 18 октября, несомненно в августе 59 г.

1. Ты еще никогда, я думаю, не читал моего письма, написанного не моей рукой598. По этому ты можешь судить, как сильно я занят. Ведь я продиктовал это письмо во время прогулки, так как у меня совершенно не было свободного времени и мне было необходимо гулять для восстановления своего бедного голоса.

2. Итак, я прежде всего хочу, чтобы ты знал, что наш друг Сампсикерам599 весьма сожалеет о своем положении и хочет вернуть себе то место, с какого он пал. Он делится со мной своим горем и иногда открыто спрашивает о лекарстве, которого я никак не могу найти. Далее, все вожаки и союзники той партии, не имея никаких противников, теряют силу, и никогда не было большего согласия в желаниях и речах всех.

3. Что касается меня (ведь я уверен, что ты очень хочешь знать это), то я совершенно не участвую в обсуждении государственных дел и всецело отдался делам и трудам на форуме, вследствие чего, как легко понять, часто упоминаются мои прошлые деяния, и притом с сожалением. Но брат нашей Боопиды600 не на шутку угрожает мне и открыто заявляет об этом: перед Сампсикерамом отрицает, а перед прочими хвастает и выставляет напоказ. Поэтому, если любишь меня так, как ты, конечно, любишь, то, если спишь, пробудись; если стоишь, иди; если идешь, беги; если бежишь, лети. Трудно поверить, как высоко я ценю твои советы и благоразумие, а также, что важнее всего, твою любовь и преданность. Важность этого дела, возможно, требует длинной речи, но тесное единение наших душ удовлетворяется немногими словами. Для меня чрезвычайно важно, чтобы ты, если не сможешь приехать ко времени комиций, все же был в Риме, когда будет объявлено, что тот избран601. Береги здоровье.

LI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 24]

Рим, до 18 октября 59 г.

1. Письмом, переданным мной Нуместию, я вызывал тебя как нельзя более срочно и спешно. Эту поспешность увеличь еще, если можешь. Однако не волнуйся (ведь я знаю тебя и, хорошо понимаю, насколько всякая любовь склонна к беспокойству и тревоге): исход этого дела, как я надеюсь, не так неприятен, как сообщение о нем.

2. Тот Веттий, тот мой осведомитель602, как я понимаю, обещал Цезарю позаботиться о том, чтобы навлечь на Куриона сына подозрение в каком-нибудь проступке. С этой целью он вкрался в доверие к молодому человеку и, как оказалось, часто встречаясь с ним, дошел до того, что рассказал о своем решении напасть вместе со своими рабами на Помпея и убить его. Курион сообщил об этом отцу, а тот Помпею. Дело было передано в сенат. Веттий, будучи введен, сначала стоял на том, что он никогда не останавливался с Курионом для беседы, но это, разумеется, — недолго, ибо он тотчас же потребовал безнаказанности603. Послышались возражения. Тогда он рассказал о существовании шайки молодых людей с Курионом во главе, в которой сначала были Павел604, Цепион (это Брут605) и сын фламина Лентул, с ведома отца; затем, по его словам, писец Бибула Гай Септимий принес ему от Бибула кинжал. Все это вызвало смех: точно у Веттия не было бы кинжала, если бы консул не дал ему его? Это отвергли тем легче, что двумя днями ранее Бибул предупредил Помпея, чтобы тот остерегался засады, за что Помпей поблагодарил его.

3. Курион сын, когда его ввели, возразил на то, что сказал Веттий, и Веттий тогда подвергся наибольшим упрекам за то, что он сказал, будто молодые люди решили напасть на Помпея на форуме вместе с гладиаторами Габиния606 и будто главарем в этом деле был Павел, который, как всем было известно, находился в то время в Македонии. Выносится постановление сената о наложении оков на Веттия, так как он признался в том, что при нем было оружие; тот, кто выпустит его, совершит государственное преступление. Общее мнение следующее: считают, что дело повели так, чтобы Веттий, вооруженный кинжалом, а также его рабы с оружием в руках были схвачены на форуме, а затем, чтобы он заявил о своей готовности дать показания. Так и произошло бы, если бы Курионы заранее не предупредили Помпея. Затем постановление сената было прочитано перед народной сходкой. Но на следующий день Цезарь, который некогда, будучи претором, заставил Квинта Катула607 держать речь с более низкого места, вывел Веттия на ростры608 и поставил его на то место, к которому Бибулу, консулу, нельзя было бы даже приблизиться. Оттуда тот сказал о государственных делах все, что хотел609, и притом как человек, пришедший туда подготовленным и обученным. В своей речи он прежде всего выгородил Цепиона, которого он оговорил в сенате самым жестоким образом, так что стало ясно, что в промежутке была ночь и ночная просьба о помиловании610. Далее он назвал тех, кого в сенате он не коснулся даже самым слабым подозрением: Луция Лукулла611, который, по его словам, обычно посылал к нему Гая Фанния612, того самого, который некогда был сообвинителем против Публия Клодия, а также Луция Домиция613, дом которого, по его словам, был выбран для того, чтобы напасть на него. Меня он не назвал, но сказал, будто красноречивый консуляр, сосед консула, сказал ему, что нужно найти какого-нибудь Агалу Сервилия614 или Брута615. Под конец, когда народную сходку уже распустили и Ватиний позвал его вниз, он добавил, что слыхал от Куриона, будто сообщниками являются мой зять Писон и Марк Латеренсий616.

4. В настоящее время Веттий предстал перед Крассом Богатым617, обвиненный в насилии618, и в случае осуждения собирался сослаться на безнаказанность лиц, раскрывших заговор. Если он получит ее, то, по-видимому, предстоит суд619. Этого суда я, как человек, не имеющий обыкновения что-либо презирать, не презираю, но и не страшусь. Люди проявляют по отношению ко мне поистине необычайное расположение, но я испытываю подлинное отвращение к жизни: настолько все преисполнено всяких гадостей. Недавно мы опасались убийств, но речь мужественного старца Квинта Консидия рассеяла страх. Однако то насилие, которого мы ежедневно могли бояться, внезапно надвинулось на нас. Чего еще нужно? Нет человека, более несчастного, чем я; нет никого, кто был бы счастливее Катула, который и прожил с блеском и умер вовремя620. Все же среди этих гадостей я сохраняю твердость духа, отнюдь не впадаю в уныние и с величайшей честью очень заботливо защищаю свое достоинство.

5. Помпей велит мне не опасаться Клодия и в каждой своей речи выказывает чрезвычайную благожелательность ко мне. Я жажду иметь тебя подателем советов, товарищем в тревогах, сообщником во всех мыслях. Поэтому, как я поручил Нуместию621 переговорить с тобой, так же и даже, если это возможно, еще настойчивее прошу тебя прямо-таки прилететь к нам. Я вздохну свободно, если увижу тебя.

LII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 25]

Рим, до 18 октября 59 г.

1. Когда я похвалю тебе кого-нибудь из твоих друзей, мне захочется, чтобы он узнал от тебя о том, что я сделал это: так я недавно, как тебе известно, написал тебе об услуге, оказанной мне Варроном622, а ты ответил мне, что это доставляет тебе особенное удовольствие. Я предпочел бы, чтобы ты написал ему, что я доволен им, не потому, что он так поступил, но для того, чтобы он так поступал. Ведь он, как ты знаешь, удивительно своеобразный человек — увертливый, ничего не623 Но я держусь известного правила: властителей...624

Зато, как щедро, как откровенно, как красноречиво, клянусь тебе, превознес меня до звезд другой твой друг, Гортал625, выступая с речью о претуре Флакка и о тех временах аллоброгов626. Будь уверен, что с большей любовью, более лестно и с большим изобилием нельзя было сказать. Мне очень хочется, чтобы ты написал ему, что я сообщил тебе об этом.

2. Но к чему тебе писать, тебе, который, как я полагаю, уже в пути и скоро будешь здесь? Ведь я об этом и просил тебя в своем последнем письме. С нетерпением жду тебя, мне очень недостает тебя — не столько я, сколько само положение вещей и время требуют твоего присутствия.

Что написать тебе об этих делах, кроме того, что я уже часто писал тебе? Положение государства самое безнадежное; виновники этого627 вызывают величайшую ненависть к себе. Меня же, как я полагаю, надеюсь и догадываюсь, ограждает непоколебимое благоволение людей. Итак, лети сюда; либо ты избавишь меня от всех неприятностей, либо разделишь их. Я оттого несколько краток, что, как я надеюсь, нам можно будет вскоре сообща обсудить все, что мы хотим. Береги здоровье.

LIII. Квинту Туллию Цицерону, в провинцию Азию

[Q. fr., I, 2]

Рим, между 25 октября и 10 декабря 59 г.

Марк брату Квинту.

I. 1. Стаций628 приехал ко мне за семь дней до ноябрьских календ. Так как ты написал, что твои люди ограбят тебя, пока он будет отсутствовать, его приезд огорчил меня; но ввиду того, что с его прибытием перестали ждать тебя и предотвращено скопление народа, которое произошло бы, если бы он выехал вместе с тобой, а не появился раньше, то мне показалось, что это случилось кстати, ведь исчерпана пища для пересудов и уже часто слышанных разговоров в таком роде: я же все думал, что явится муж благовидный...629 К моей радости они закончились в твое отсутствие.

2. Однако посылать его для того, чтобы он оправдался передо мной, отнюдь не было необходимо. Прежде всего, он никогда не вызывал у меня подозрений, и то, что я написал тебе о нем, я написал не на основании своего суждения; но так как положение и спасение всех нас, занимающихся государственной деятельностью, зависит не только от истины, но и от молвы, то я всегда сообщал тебе речи других, а не свои суждения. Как часты и как строги были отзывы, Стаций сам узнал по приезде. В самом деле, он присутствовал при жалобах, которые высказывались некоторыми у меня против него самого, и мог почувствовать, что речи недоброжелателей направляются преимущественно именно против него.

3. Но меня обычно больше всего волновало, когда я слышал, что он пользуется у тебя большим влиянием, чем того допускают твои заслуживающие уважения возраст, власть, мудрость. Знаешь ли ты, как многочисленны были люди, просившие меня рекомендовать их Стацию, как часто он в разговоре со мной уверенно употреблял выражения: «С этим я не был согласен, я посоветовал, я убедил, я предостерег»? При этих обстоятельствах, если даже его преданность чрезвычайно велика (чему я вполне верю, раз ты так полагаешь), то все же само присутствие такого влиятельного вольноотпущенника или раба совершенно несовместимо с достоинством. Знай также и то (я ничего не должен ни бездоказательно утверждать, ни лукаво замалчивать), что всю пищу для разговоров, целью которых было повредить тебе, дал Стаций. Раньше можно было только понять, что некоторые раздражены твоей строгостью; после его отпущения у раздраженных не оказалось недостатка в пище для пересудов.

II. 4. Теперь отвечу на те письма, что мне передал Луций Цесий, к услугам которого буду всегда, понимая, что ты хочешь этого. Одно из них касается Зевксида из Блаунда630; ты пишешь, что я тепло рекомендую тебе несомненного матереубийцу. Скажу тебе кое-что об этом деле и об этого рода людях, чтобы ты случайно не удивился тому, что я стал столь угодлив по отношению к грекам. Когда я понял, что жалобы греков встречают слишком много доверия вследствие их врожденного умения лгать, я всеми возможными способами успокоил всех тех, кто, по моим сведениям, жаловался на тебя.

Прежде всего я смягчил дионисополитов, которые были настроены крайне враждебно; их главаря Гермиппа я не только привлек на свою сторону своей беседой, но и привязал дружбой. Пустив в ход всю свою обходительность, я покорил Гефестия из Апамеи631, легкомысленнейшего Мегариста из Антандра632, Ликия из Смирны633 — эти величайшие ничтожества, а также Нимфона из Колофона634. Все это я сделал не потому, чтобы меня восхищали эти люди или вся нация; мне крайне противно их легкомыслие, угодливость, служение не долгу, но обстоятельствам.

5. Но возвращаюсь к Зевксиду. Когда он стал рассказывать о своем разговоре с Марком Касцеллием то же самое, что пишешь ты, я остановил его и принял в число своих друзей. Но не знаю, что за страсть обуяла тебя: ты пишешь, что, велев в Смирне зашить в кожаный мешок635 двух мисийцев, ты пожелал показать подобный же пример строгости в верхней части провинции и захотел для этого заманить к себе Зевксида любым способом. Если бы он был приведен для суда, его, быть может, не следовало отпускать, но разыскивать и, как ты пишешь, заманивать ласками в суд не было необходимости, особенно такого человека, который, как я ежедневно все больше узнаю и от его сограждан и от многих других, едва ли не благороднее, чем весь его город.

6. Но ты скажешь, что я благоволю к одним только грекам. Как? Разве я не успокоил всеми мерами Луция Цецилия? Какого человека — с таким гневом, с такой надменностью! За исключением Тусцения636, дело с которым непоправимо, кого только я ни смягчил! Вот на нашу голову — Катиен, человек ничтожный и грязный, но с всадническим цензом; и он будет умилостивлен. Не упрекаю тебя за то, что ты был несколько суров с его отцом: твердо знаю, что ты поступил так, имея основания. Но к чему было такое письмо, какое ты послал ему самому: «Он сам водружает для себя крест, с которого ты ранее снял его; ты позаботишься о том, чтобы дым его коптил под рукоплескания всей провинции». К чему было писать какому-то Гаю Фабию (и это письмо также Тит Катиен носит с собой повсюду), что «тебе доносят, что охотник на людей637 Лицин вместе со своим коршуненком взимает дань»? Затем ты просишь Фабия сжечь заживо и отца и сына, если сможет; в противном случае прислать их тебе, чтобы они были сожжены по суду. Это письмо, посланное тобой Фабию ради шутки, если оно действительно твое, при чтении вызывает к себе ненависть жестокостью своих выражений.

7. Если ты перечитаешь указания, содержащиеся во всех моих письмах, то поймешь, что я порицал только резкость в речах и вспыльчивость и, быть может, изредка непродуманность в переписке. Если бы в этом мой авторитет пересилил твой ли несколько резкий характер, некоторое ли наслаждение гневом638, или соль и остроту речей, то я, конечно, ни о чем бы не жалел. Мало, ты думаешь, огорчает меня, когда я слышу, каким уважением пользуется Вергилий или твой сосед Гай Октавий639? А если ты ставишь себя выше своих ближайших соседей, киликийского и сирийского640, то вот уже высокая оценка! Но при этом мне больно, что те, кого я назвал, не превосходя тебя честностью, превосходят умением приобретать расположение, — а они ведь не знают ни о Кире Ксенофонта, ни об Агесилае, о царях, от которых, при всей их великой власти, никто никогда не услыхал ни одного резкого слова.

III. 8. Но я хорошо знаю, какую пользу я принес, давая тебе эти указания с самого начала. Теперь же, при отъезде, оставь, прошу тебя, самое приятное воспоминание о себе, что ты, мне кажется, и делаешь. Твой преемник очень ласковый человек. Во всех остальных отношениях после его приезда будут сожалеть о тебе. Посылая письма641, ты оказался, как я часто писал тебе, слишком уступчивым. Уничтожай, если сможешь, все противозаконные письма, уничтожай необычные, уничтожай противоречивые. Стаций рассказал мне, что письма обычно приносятся тебе уже написанными, читаются им и, если они противозаконны, тебе об этом сообщается; а до его приезда к тебе не было никакого отбора писем; отсюда свитки избранных посланий, которые обычно ставят тебе в вину.

9. В этом отношении я не делаю тебе теперь никаких наставлений, ибо поздно, но ты можешь знать, что я давал тебе много разнообразных и тщательных наставлений. Однако о том, что я поручил Феопомпу, когда он предупредил меня, позаботься при помощи преданных тебе людей; это легко сделать — уничтожать такого рода письма: прежде всего противозаконные, затем противоречивые, затем написанные непристойно и необычайно и, наконец, оскорбительные для кого-либо. Я не думаю, что это столь важно, как об этом говорят, и если ты из-за своей занятости относился к этому с недостаточным вниманием, то теперь пересмотри и приведи в порядок. Я прочел письмо, написанное, говорят, самим номенклатором642 Суллой; оно не заслуживает одобрения. Я прочел также несколько писем, полных гнева.

10. Но о письмах как раз кстати. Когда я держал в руке эту страницу, ко мне пришел новоизбранный643 претор Луций Флавий, мой близкий друг. Он сообщил мне, что ты послал его управителям письмо, показавшееся мне крайне противозаконным, — чтобы они не брали чего-либо из имущества, принадлежавшего Луцию Октавию Насону, наследником которого является Луций Флавий644, прежде чем они не выплатят денег Гаю Фунданию645; кроме того, ты, по словам Луция Флавия, послал письмо жителям Аполлониды646, чтобы они не позволяли брать что-нибудь из имущества, принадлежавшего Октавию, прежде чем не уплатят долга Фунданию. Это не кажется мне правдоподобным, так как слишком не соответствует твоему благоразумию. Чтобы наследник не брал? А что, если он отрицает долг? Что, если он вообще не должен? Что? Разве претор устанавливает наличие долга? Что? Я ли не настроен в пользу Фундания, не друг ему, меня ли не побуждает сочувствие? Более чем кого-либо другого; но законный путь в некоторых делах таков, что для приязни совершенно не остается места. При этом Флавий говорил мне, что в письме, которое он называл твоим, написано, что ты либо отблагодаришь их как друзей, либо обойдешься с ними как с врагами.

11. К чему много слов? Он был удручен, горько жаловался мне и умолял меня написать тебе самое тщательное письмо. Это я и делаю и настойчиво еще и еще прошу тебя позволить управителям Флавия брать из наследства и больше ничего не предписывать жителям Аполлониды во вред Флавию. Ради Флавия и, разумеется, ради Помпея ты сделаешь все. Я не хочу, клянусь богом верности, казаться тебе великодушным из-за допущенной тобой несправедливости по отношению к тому человеку, но прошу тебя самого оставить постановление или какой-нибудь документ в виде постановления или письма, благоприятный для дела Флавия. Этот человек, очень почитающий меня и оберегающий свои права и достоинство, опечален тем, что ни дружба, ни его право не имели значения в твоих глазах. К тому же, думается мне, и Помпей и Цезарь в свое время поручили тебе дело Флавия, и сам Флавий писал тебе, равно как и я. Поэтому, если есть что-нибудь, что ты считал бы нужным сделать по моей просьбе, то пусть будет именно это. Если любишь меня, то позаботься, постарайся и сделай, чтобы Флавий был очень благодарен и тебе и мне. Прошу тебя об этом так, что настоятельнее я уже не мог бы просить.

IV. 12. То, что ты пишешь мне о Гермии647, клянусь, меня очень огорчило. Я написал тебе совсем не братское письмо. Возмущенный словами Диодота, вольноотпущенника Лукулла, так как я только что услыхал о сделке, я написал в состоянии гнева и хотел вернуть это письмо. За это письмо, не по-братски написанное, ты должен по-братски простить.

13. Я очень рад, что ты пользуешься любовью Ценсорина, Антония648, Кассиев649 и Сцеволы650, как ты пишешь. Прочее содержание того же письма было более напыщенным, нежели я хотел бы: корабль по прямому пути... раз умереть651. Это будет слишком приподнятым. Мои упреки были полны любви, я сетовал по поводу некоторых вещей, — не крупных и даже скорее незначительных. Не будь у нас многочисленных врагов, я никогда не счел бы тебя достойным даже малейшего порицания за что бы то ни было, ибо ты ведешь себя безупречно. То, что я написал тебе в виде некоторого увещевания и упрека, я написал из старания быть бдительным, каким я остаюсь и останусь, и не перестану просить тебя делать то же.

14. Аттал из Гипепы652 обратился ко мне с просьбой постараться о том, чтобы ты не препятствовал выдаче денег, предназначенных для уплаты за статую Квинта Публия. Прошу тебя об этом и предостерегаю от желания умалить и воспрепятствовать возданию почестей такому и столь близкому нам человеку. Другое дело: у нашего друга трагика Эзопа653 сбежал известный тебе раб Лицин. Он находился в Афинах у эпикурейца Патрона и выдавал себя за свободного. Оттуда он прибыл в Азию. Потом некий эпикуреец Платон из Сард, имеющий обыкновение подолгу бывать в Афинах и находившийся в Афинах, когда туда прибыл Лицин, и узнавший потом из его письма, что это беглый, схватил его и передал под стражу в Эфесе. Я только не мог понять из письма Эзопа, в государственную ли тюрьму, или же на мельницу. Так как он находится в Эфесе, то разыщи, пожалуйста, его любым способом и перевези со всей предосторожностью, хотя бы при себе. Не считайся с тем, чего он стоит: ведь малого стоит тот, кто уже ничто654. Но Эзоп так огорчен преступлением и дерзостью раба, что ты сделаешь ему величайшее удовольствие, если он благодаря тебе получит его обратно.

V. 15. Теперь сообщу тебе о том, что ты больше всего хочешь знать. Государство мы совершенно потеряли, до того, что Катон, безрассудный молодой человек, но все же римский гражданин и притом Катон655, едва скрылся живым за то, что захотел обвинить Габиния в подкупе избирателей (к преторам тогда в течение нескольких дней не было доступа, или они сами не хотели принимать), он взял слово на народной сходке и назвал Помпея «самозванным диктатором». Еще немного, и он был бы убит. Из этого ты можешь понять, каково общее положение.

16. Что касается нашего дела, то в сторонниках, по-видимому, недостатка не будет; достойно удивления, как они высказываются, предлагают свои услуги, обещают. Право, я полон надежд и еще больше воодушевления: надежд до такой степени, что уверен в победе; воодушевления — до такой, что при этом политическом положении не боюсь никакой случайности. Но положение дел следующее: если он656 назначит мне срок явки в суд, сбежится вся Италия, так что я выйду из борьбы, приумножив славу; если же он попытается применить силу, то с помощью не только друзей, но и посторонних, я надеюсь оказать сопротивление силой. Все обещают предоставить в мое распоряжение и себя и своих друзей, клиентов, вольноотпущенников, рабов и, наконец, деньги. Наш старый отряд честных людей горит преданностью и любовью ко мне. Если кто-нибудь держался ранее несколько отчужденно или нерешительно, то теперь из ненависти к этим царям657 он присоединяется к честным людям. Помпей обещает все658, как и Цезарь; я верю им настолько, что нисколько не уменьшаю своих приготовлений. Новоизбранные659 народные трибуны — мои друзья660; консулы661 проявляют себя с наилучшей стороны: преторы очень дружественны мне и очень смелые граждане — Домиций662, Нигидий663, Меммий664 и Лентул665. Другие тоже честные, но эти особенные. Итак, сохраняй полное присутствие духа и добрую надежду. Об отдельных событиях, происходящих ежедневно, я буду извещать тебя часто.

LIV. Луцию Куллеолу, в провинцию Иллирик

[Fam., XIII, 42]

Рим, до 58 г.

Марк Цицерон шлет привет проконсулу Луцию Куллеолу.

1. Мой друг Луций Лукцей666, человек самый благодарный из всех, сообщил мне, что он глубоко признателен тебе за самые полные и щедрые обещания, данные тобой его управителям. Если ему была так приятна твоя речь, то как же, думаешь ты, приятно будет самое дело, когда ты, надеюсь, совершишь то, что обещал. Во всяком случае жители Буллиды667 выразили готовность удовлетворить Лукцея668 на основании решения Помпея.

2. Но очень важно, чтобы на нашей стороне было твое согласие, авторитет и твоя власть. Еще и еще прошу тебя так и поступить. А мне весьма приятно то, что управители Лукцея знают, и сам он понял из твоих писем, которые ты послал ему, что ничей авторитет и приязнь не имеют у тебя большего значения, чем мои. Еще и повторно прошу тебя доказать это ему на деле.

LV. Луцию Куллеолу, в провинцию Иллирик

[Fam., XIII, 41]

Рим, до 58 г.

Цицерон Куллеолу привет.

1. Будь уверен в том, что услугами, оказанными Луцию Лукцею, ты обязал чрезвычайно благодарного человека. Сделанное тобой не только очень приятно ему самому, но и Помпей всякий раз, как он видит меня (а видит меня он часто), выражает свою особенную признательность тебе. Добавляю также — и это, как я хорошо знаю, тебе очень приятно, — что твоя доброта к Лукцею доставила мне самому чрезвычайное удовольствие.

2. В завершение — хотя я и не сомневаюсь в том, что ты остаешься верен своему благорасположению как в прошлом ради меня, так и теперь, чтобы не изменить своему постоянству, — все же еще и еще настоятельно прошу тебя дать тому, что ты вначале высказал, а затем совершил, под конец увеличиться и возрасти благодаря тебе. Утверждаю и ручаюсь, что это будет чрезвычайно приятно и Лукцею и Помпею и что ты сделаешь им прекрасный взнос. О государственных делах, о происходящих событиях и о своих соображениях я подробно написал тебе несколькими днями раньше и передал то письмо твоим рабам. Будь здоров.

ПИСЬМА 51—50 гг. ПРОКОНСУЛЬСТВО ЦИЦЕРОНА В ВЕРХНЕЙ КИЛИКИИ

CCV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Киликию

[Fam., VIII, 4]

Рим, 1 августа 51 г

Марк Целий шлет привет Марку Цицерону.

1. Завидую тебе — так много ежедневно поступает к вам новостей, которым ты удивишься: сначала, что Мессала669 оправдан; потом, что он осужден; что Гай Марцелл670 избран консулом; что Марка Калидия, после того как его отвергли, привлекли к суду двое Галлиев671; что Публий Долабелла избран квиндецимвиром672. Вот в чем тебе не завидую — что ты лишился прекрасного зрелища и не видел лица отвергнутого Лентула Круса. А с какой надеждой, в какой полной уверенности он спускался673. Когда так сомневался сам Долабелла! И, клянусь, если бы наши всадники не были столь зоркими, он бы победил, когда его противник почти готов был уступить ему.

2. Тому, что Сервей, избранный народным трибуном, осужден674, ты, полагаю, не удивился. Его места домогается Гай Курион675. Бесспорно, он внушает многим, которые не знают его и его приспособляемости, большие опасения; но, как я надеюсь и хочу и судя по тому, как он сам ведет себя, он предпочтет честных и сенат; судя по тому, каков он теперь, он преисполнен этого. Начало и причина его образа мыслей в том, что Цезарь, склонный какой угодно ценой завоевывать дружбу самых последних людей, отнесся к нему с большим пренебрежением. В этом деле, мне кажется, прелестно вышло то, что замечено и остальными: Курион, который ничего не делает осмысленно, по-видимому, прибег к продуманным действиям и козням, обманывая замыслы тех, кто старался противиться его трибунату676; я говорю о Лелиях и Антониях и влиятельных людях в этом роде.

3. Это письмо я потому посылаю тебе после более долгого перерыва, что отсрочка комиций доставляла мне больше занятий и вынуждала каждый день ожидать исхода, чтобы известить тебя по окончании всего. Я ждал вплоть до секстильских календ. С преторскими случилась некоторая задержка; далее, что касается моих комиций677, не знаю, каков будет их исход; правда, невероятное возбуждение против Гирра вызвали комиции для выбора народных эдилов. Ведь то глупое предложение, которое мы некогда осмеяли, и обнародование насчет диктатора678 внезапно послужило причиной, почему отвергли Марка Целия Винициана, а отвергнув, преследовали громким криком. Затем уже все стали требовать, чтобы Гирр не был избран. Надеюсь, ты вскоре услышишь и обо мне то, на что ты едва ли смел надеяться.

4. Что касается государственных дел, то я уже перестал ожидать чего-либо нового. Но когда сенат собрался в храме Аполлона679 за десять дней до секстильских календ и докладывалось о жаловании для Гнея Помпея680, было сделано предложение насчет того легиона, который Помпей одолжил Гаю Цезарю: какова его численность и доколе Помпей будет мириться с его пребыванием в Галлии? Помпей — не сразу, а после напоминания и брани недоброжелателей — был вынужден сказать, что он уведет легион. Затем его спросили о назначении преемника Гаю Цезарю; об этом, то есть о провинциях, было решено, чтобы Помпей возможно скорее возвратился под Рим681, чтобы дело о преемниках наместникам обсуждалось в его присутствии; ведь Помпей собирался выехать в Аримин к войску и немедленно выехал. Думаю, что это будет обсуждаться в секстильские иды. Конечно, либо что-нибудь будет проведено, либо позорно наложат запрет. Ведь при обсуждении Гней Помпей бросил клич: «Всем надлежит быть послушными слову сената». Однако я ничего так не ожидаю, как мнения избранного консулом Павла, который выскажется первым682.

5. Каждый раз напоминаю тебе о долговом обязательстве683 Ситтия. Очень хочу, чтобы ты понимал, что это дело очень важно для меня. То же насчет пантер:684 вызови кибирцев и позаботься, чтобы мне их привезли. Кроме того, нас известили — и это считается достоверным — о смерти александрийского царя. Напиши мне подробно и тщательно, что ты советуешь мне, в каком положении то царство, и кто управляет. В секстильские календы.

CCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 15]

Лаодикея, 3 августа 51 г.

1. В Лаодикею685 я приехал в канун секстильских нон. С этого дня ты и отметь год гвоздем686. Ничего желаннее, ничего дороже моего приезда. Но трудно поверить, как мне противны мои обязанности и какое недостаточное поле для деятельности находит здесь хорошо известная тебе моя душевная склонность и настойчивость, и в какой степени останавливаются мои преславные усилия. Конечно! Мне производить суд в Лаодикее, когда в Риме его производит Авл Плоций?687 И в то время как наш друг688 располагает столь многочисленным войском, мне стоять во главе двух слабых легионов? Наконец, не по этому я тоскую; по месту, где я бы был на виду, по форуму, по Риму, по дому, по вас тоскую я. Но перенесу это, как смогу; только бы это было на год. Если будет продлено, то кончено. Но очень легко противодействовать; только бы ты был в Риме.

2. Ты спрашиваешь, что я здесь делаю. Буду жить так, чтобы мне нести наибольшие расходы689. Это решение доставляет мне удивительное удовольствие. Благодаря твоим наставлениям ж исключительно воздержан, так что опасаюсь, как бы мне не пришлось путем нового займа возвращать тебе деньги, взятые у тебя на основании обменного письма690. Ран, нанесенных Аппием, не растравляю, но они на виду, и их невозможно скрыть691.

3. За два дня до секстильских нон, в день отправки этого письма, выезжаю из Лаодикеи в Ликаонию, в лагерь. Оттуда думаю к Тавру, чтобы, сразившись с Мерагеном692, решить насчет твоего раба, если это окажется возможным.

Седло для вьюка — на вола; То бремя вовсе не по мне693.

Но я вынесу его, только бы это было на год; если ты меня любишь, тебе следует вовремя быть на месте, чтобы побудить весь сенат. Меня чрезвычайно тревожит, что я уже давно не получаю никаких известий. Постарайся поэтому, как я тебе писал ранее, сообщать мне обо всем и особенно о государственных делах. Я буду писать подробно. Это письмо тебе вручат нескоро; но я — его даю близкому и своему человеку — Гаю Андронику из Путеол. Ты же часто сможешь передавать письма письмоносцам откупщиков через старшин, взимающих пастбищные сборы694 и пошлины в наших диоцесах.

CCVII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 5]

Рим, начало августа 51 г.

Целий Цицерону привет.

1. Насколько ты озабочен в связи со спокойствием в твоей провинции и пограничных областях, не знаю; я, по крайней мере, чрезвычайно тревожусь. Ведь если бы мы могли устроить так, чтобы возникла война, размеры которой соответствовали бы силам твоих войск, и чтобы мы достигли успеха настолько, насколько нужно для лавров и триумфа695, и избегли той опасной и тяжкой схватки, то ничто не было бы столь желанным; но теперь, если парфянин предпримет что-либо, борьба, знаю я, будет немалая. Твое же войско едва может защитить один проход; однако этого никто не принимает в соображение, но ожидают всего от того, кто поставлен во главе государственного дела, словно ему ни в чем не было отказано, чтобы он мог быть обеспечен возможно лучше.

2. К тому же, вследствие спора из-за Галлий696, я не предвижу назначения преемника. Хотя я и полагаю, что на этот счет у тебя есть решение, что тебе делать, все же я, предвидя такой исход, нашел нужным известить тебя, чтобы ты решил поскорее. Ведь ты знаешь это обыкновение: о Галлиях будет решено; найдется кто-нибудь, кто наложит запрет; затем появится другой, который, «раз сенату нельзя свободно постановить обо всех провинциях», воспрепятствует решению об остальных. Так будут забавляться много и долго и так долго, что в этих дрязгах дело затянется более чем на два года.

3. Будь у меня что-либо новое, касающееся государственных дел, о чем я мог бы тебе написать, я последовал бы своей привычке и тщательно описал, и что совершено, и что из этого, по моим расчетам, будет. Право, все теперь увязло, словно в какой-то канаве. Марцелл697 настаивает все на том же насчет провинций, но пока не мог собрать сената в полном составе. Но если по прошествии года698 трибуном будет Курион и развернется тот же спор о провинциях, то тебе вполне ясно, как легко будет тогда воспрепятствовать всему и как на это рассчитывают Цезарь и те, кто ради своей выгоды не заботится о государстве.

CCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 16]

В пути из Синнады в Филомелий, между 9 и 11 августа 51 г.

1. Хотя письмоносцы откупщиков и отправлялись в то время, как я был в пути, и я очень торопился, я все-таки счел нужным урвать время, чтобы ты не думал, что я не помню о твоем поручении. Поэтому я и присел на самой дороге, чтобы написать тебе сжато о том, что требует более длинного рассказа.

2. Знай, в канун секстильских календ мы прибыли в погубленную и навеки совершенно разоренную провинцию, ожидавшую нас с величайшим нетерпением; на три дня мы задержались в Лаодикее, на три дня в Апамее и на столько же дней в Синнаде. Мы услыхали только одно: внести указанные подушные они не могут, продажное всеми продано; стоны городов, плач, чудовищные поступки не человека, но какого-то огромного дикого зверя. Что еще нужно? Им вообще в тягость жизнь.

3. Однако несчастные города оправляются благодаря тому, что не несут никаких расходов ни на меня, ни на легатов, ни на квестора, ни на кого бы то ни было. Знай, что мы не берем не только сена или иного, что обычно дается по Юлиеву закону699, но даже дров. Помимо четырех кроватей и крова, никто ничем не пользуется, а во многих местах мы даже не требуем крова и большей частью остаемся в палатке. Поэтому происходит невероятное стечение людей с полей, из деревень, из всех городов. Клянусь, они оживают даже от нашего приезда; справедливость, воздержанность и мягкость твоего Цицерона, таким образом, превзошли всеобщее ожидание.

4. Услыхав о нашем приезде, Аппий отправился в отдаленную часть провинции, к самому Тарсу700, и там производит суд. О парфянах молчат, однако приезжающие сообщают, что варвары истребили наших всадников. Бибул701, правда, и теперь не думает являться в свою провинцию; но он, говорят, делает это по той причине, что хочет позднее покинуть ее. Я же тороплюсь в лагерь, до которого нужно ехать два дня.

CCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 17]

В пути в лагерь, между 10 и 12 августа 51 г.

1. Я получил из Рима связку писем без письма от тебя; полагаю, что в этом вина Филотима, а не твоя, если только ты был здоров и находился в Риме. Это письмо я продиктовал, сидя на повозке и направляясь в лагерь, находящийся на расстоянии двух дней пути. Надежными людьми, которым можно было бы дать письмо, я располагал в течение нескольких дней, почему я и сохранил свои силы для этого.

2. Хотя я и предпочитаю, чтобы ты услыхал об этом от других, все же скажу, что мы, насколько это относится к воздержанности, ведем себя в провинции так, что ни на одного из нас не тратят ни четверти асса702. Это происходит также благодаря стараниям и легатов, и трибунов, и префектов, ибо все на удивление сообща споспешествуют моей славе; наш Лепта удивителен. Но теперь я тороплюсь. Через несколько дней напишу тебе обо всем подробно.

3. Цицеронов наших703 взял в свое царство Дейотар сын704, которого сенат провозгласил царем. Я нашел, что это самое прекрасное место для юношей на то время, что мы на летних квартирах.

4. Сестий написал мне, о чем он беседовал с тобой насчет моих домашних и притом самых важных затруднений, и о твоем мнении. Пожалуйста, возьмись за это дело и напиши мне, — и что можно сделать, и что думаешь ты.

5. Он же написал, что Гортенсий сказал что-то насчет продления срока моего наместничества; в кумской усадьбе705 он взялся отстаивать самым настойчивым образом мой годичный срок. Если ты сколько-нибудь друг мне, обороняй этот участок. Нельзя выразить, как мне не хочется быть вдали от вас. В то же время надеюсь, что эта слава справедливости и воздержанности будет более громкой, если мы уедем скоро; так было со Сцеволой706, управлявшим Азией только в течение девяти месяцев.

6. Видя, что мой приезд близок, наш Аппий из Лаодикеи уехал к самому Тарсу. Там он производит суд, несмотря на то, что я нахожусь в провинции. Не корю его за эти незаконные действия, ибо у меня достаточно дела по залечиванию ран, нанесенных провинции, причем я стараюсь делать это с возможно меньшим позором для него. Но ты, пожалуйста, скажи нашему Бруту, что тот поступил нехорошо, удалившись к моему приезду на возможно большее расстояние.

CCX. Аппию Клавдию Пульхру, в провинцию Киликию

[Fam., III, 6]

Каппадокия, вблизи Икония 29 августа 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Когда я сравниваю свой поступок с твоим, я, хотя я в деле поддержания нашей дружбы и расположен к себе не более, нежели к тебе, все же от своего поступка получаю большее удовольствие, нежели от твоего. Ведь в Брундисии я спросил у Факия, преданность которого тебе и место, какое он у тебя занимает, я, мне казалось, понял, — в какую именно часть провинции мне, по его мнению, сначала приехать, чтобы сменить тебя, чтобы это более всего соответствовало твоему желанию. После того как он мне ответил, что самое приятное, что я могу для тебя сделать, — это прибыть на кораблях в Сиду707, я, хотя приезд туда и представлялся мне менее почетным и менее удобным во многих отношениях, тем не менее сказал, что так и сделаю.

2. Кроме того, встретив в Коркире Луция Клодия, человека, столь близкого тебе, что мне казалось, будто я, беседуя с ним, беседую с тобой, — я сказал ему, что сделаю так, чтобы сначала приехать в ту часть, куда просил Фаний. Тогда он, поблагодарив меня, настоятельно попросил направиться прямо в Лаодикею: ты хочешь находиться в ближайшей части провинции, чтобы уехать возможно скорее; более того, не будь я твоим преемником, которого ты жаждешь видеть, ты бы намеревался уехать до назначения тебе преемника. Это вполне согласовалось с тем письмом, которое я от тебя получил в Риме; из него я, мне кажется, понял, что ты спешишь с отъездом. Я ответил Клодию, что так и поступлю и, право, с большим удовольствием, чем если бы мне пришлось сделать то, что я обещал Фанию. Поэтому я и переменил свое решение и тотчас же отправил тебе собственноручное письмо, которое было тебе доставлено довольно быстро, как я понял из твоего письма.

3. Этот мой поступок меня чрезвычайно радует; ведь не было возможности поступить более по-дружески. Теперь, в свою очередь, подумай о своем поступке. Тебя не только не оказалось там, где ты мог бы встретиться со мной возможно скорее, но ты уехал туда, где я не мог бы догнать тебя даже через тридцать дней, которые тебе назначены для отъезда по закону, кажется, Корнелиеву708; так что людям, не знающим, как мы относимся: друг к другу, твой поступок покажется поступком человека чужого (это самое мягкое выражение) и избегающего встречи, а мой — поступком самого близкого друга.

4. Но мне, еще до моего прибытия в провинцию, было вручено письмо от тебя, в котором ты, хотя и сообщал о своей поездке в Тарс, все-таки подавал мне несомненную надежду на встречу; между тем, думается мне, недоброжелатели (ведь порок этот чрезвычайно распространен и присущ многим), все же получившие подходящую пищу для пересудов, не зная о моем постоянстве, пытались испортить мое расположение к тебе; они говорили, что ты производишь в Тарсе суд, многое постановляешь., издаешь указы, определяешь, когда ты уже мог бы предполагать, что тебя сменили; что так обычно не делают даже те, кто считает, что будет сменен в ближайшее время.

5. Их речи не волновали меня. Более того (верь мне, прошу тебя), я полагал, что ты, если что-нибудь совершаешь, облегчаешь мне тяготу, и я радовался тому, что годичный срок управления провинцией, казавшийся мне долгим, почти уже сокращался до одиннадцати месяцев, раз в мое отсутствие меня освобождали от труда, требовавшего одного месяца. Одно, скажу правду, меня волнует: при такой малочисленности солдат три когорты, и притом самого полного состава, отсутствуют, а где они, я не знаю. Но более всего меня огорчает, что я не знаю, где я с тобой увижусь, и я написал тебе с некоторым опозданием именно потому, что каждый день ждал тебя самого. Между тем я не получил даже письма, из которого я мог бы узнать, что ты делаешь и где я увижусь с тобой. Поэтому я послал к тебе префекта вновь призванных709 Децима Антония, храброго человека, которого я очень высоко ценю, с тем, чтобы ты, если сочтешь это возможным, передал ему когорты для того, чтобы я мог произвести некоторые военные действия, пока время года подходящее. При этом и наша дружба и твое письмо мне позволяли надеяться, что я буду пользоваться твоими советами, в чем я не отчаиваюсь даже теперь. Но если ты не напишешь мне, право даже не могу предположить, когда и где мы увидимся.

6. Я позабочусь, чтобы и доброжелатели и недруги поняли, что я лучший друг тебе. Что же касается твоего отношения ко мне, то ты, видимо, дал недругам некоторый повод думать иначе; если ты это исправишь, ты чрезвычайно обяжешь меня. Чтобы ты мог сообразить, где встретиться со мной, не нарушая Корнелиева закона, сообщаю тебе, что я прибыл в провинцию в канун — секстильских календ; в Киликию еду через Каппадокию; в канун сентябрьских календ я двинулся с войском из Икония. И вот, на основании этих сроков и избранного мной пути, ты, если сочтешь нужным со мной встретиться, решишь, в каком месте это удобнее всего может произойти и в какой день.

CCXI. Марку Порцию Катону, в Рим

[Fam., XV, 3]

Лагерь под Иконием, 30 августа 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Катону.

1. Когда ко мне за два дня до сентябрьских календ в лагерь под Иконием прибыли послы, отправленные Антиохом Коммагенским710, и сообщили мне, что сын парфянского царя711, за которого выдана сестра армянского царя712, с огромными силами парфян и — большим отрядом, составленным из многих племен, подошел к Евфрату и уже начал переправляться через Евфрат, и что, как говорят, армянский царь намерен произвести нападение на Каппадокию, я, ввиду нашей дружбы, счел должным написать тебе об этом.

2. Официально я об этом не писал по двум причинам: послы говорили, что сам коммагенец тогда же отправил сенату послов с письмом, а я полагал, что проконсул Марк Бибул, приблизительно в секстильные иды отправившийся на кораблях из Эфеса в Сирию, уже достиг своей провинции, так как у него были попутные ветры; в его письме, полагал я, сенату обо всем будет донесено с большей достоверностью. Я же, ввиду такого положения и столь большой войны, больше всего забочусь, чтобы то, что мы с трудом можем удержать военной силой, мы удержали мягкостью и умеренностью, благодаря верности союзников. Пожалуйста, люби и защищай меня в мое отсутствие, как ты привык.

CCXII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Киликию

[Fam., VIII, 9]

Рим, 2 сентября 51 г.

Целий Цицерону привет.

1. «Так ты, — говоришь ты, — обошелся с Гирром?». Да нет же, если б ты знал, как было легко, как это не стоило даже малейшего напряжения, тебе было бы стыдно, что он когда-то осмелился выступить как твой соискатель713. Но после того как его отвергли, он вызывает смех; играет роль честного гражданина и высказывается против Цезаря; подрывает расчеты714. Куриона он, не колеблясь, довольно резко бранит; он переменился от этого отказа. Кроме того, хотя он никогда не появлялся на форуме и не особенно много выступал в суде, он ведет дела об освобождении, но редко после полудня715.

2. Что касается провинций, что, как я тебе писал, будут обсуждать в секстильские иды, то этому препятствует суд над избранным в консулы Марцеллом716. Отложили на календы; не могли собрать даже полного состава. Это письмо я отправляю за три дня до сентябрьских нон, причем к этому сроку ничего даже не закончено. Как я предвижу, дело это будет перенесено нерешенным на следующий год, и, насколько предугадываю, тебе придется оставить кого-нибудь, кто бы управлял провинцией. Ведь назначение преемника не облегчается, так как Галлии, на постановление о которых налагается запрет, ставятся в такие же условия, как и остальные провинции. У меня это не вызывает сомнений. Для того именно и пишу тебе, чтобы ты готовился к этому исходу.

3. Почти во всех письмах пишу тебе о пантерах717; для тебя будет позорно, что Патиск прислал Куриону десять пантер, а ты — не пришлешь гораздо больше; этих и десять других, африканских, Курион подарил мне, чтобы ты не считал, что он умеет дарить только сельские имения. Если только ты будешь помнить и вызовешь кибирцев, а также пошлешь письмо в Памфилию (ведь там, говорят, их много ловится), то выполнишь, что захочешь. Меня теперь сильнее беспокоит то, что мне, полагаю я, следует все устроить отдельно от коллеги718. Прошу тебя, прикажи себе это. Ты обычно охотно берешь на себя заботы, тогда как я большей частью ни о чем не забочусь. В этом же деле твоя забота только в том, чтобы сказать, то есть приказать и поручить; ведь как только они будут пойманы, для кормления и отправки их ты располагаешь теми, кого я прислал для получения долга Ситтия. Я также думаю, если ты подашь мне в письме какую-нибудь надежду, прислать туда других.

4. Препоручаю тебе римского всадника Марка Феридия, сына моего друга, честного и деятельного молодого человека, который едет к вам по своим делам, и прошу тебя отнести его к числу своих. Он хочет, чтобы те земли, которыми города владеют как приносящими доход719 были — в виде услуги с твоей стороны (что для тебя легко и почетно сделать) — освобождены от обложения. Ты обяжешь благодарных и честных людей.

5. Не хочу, чтобы ты считал, будто Фавония720 отвергли слоняющиеся у колонн721; за него не голосовал ни один из лучших граждан. Твой Помпей явно не хочет, чтобы Цезарь и сохранил провинцию с войском и был консулом. Тем не менее он высказал мнение, что в настоящее время не следует выносить никакого постановления сената; а Сципион722 — мнение, чтобы о провинциях Галлиях было доложено в мартовские календы, но не вместе с чем-либо другим. Это мнение опечалило Бальба Корнелия723, и я знаю, что он высказал Сципиону свое неудовольствие. Калидий в своей защите был очень красноречив, в обвинении довольно холоден724.

CCXIII. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 7]

В пути из Икония в Кибистру, начало сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом725 Гаю Марцеллу.

Величайшая радость охватила меня при известии, что ты избран консулом, и я желаю, чтобы боги осчастливили твою почетную должность и чтобы ты управлял сообразно с достоинством своим и своего отца; ведь я всегда любил и почитал тебя и при всяческих переменах в своей жизни узнал, что ты меня глубоко любишь, а будучи защищен многочисленными благодеяниями твоего отца при печальных или возвеличен при счастливых обстоятельствах, я весь ваш и должен им быть, особенно потому, что я хорошо понял старания твоей матери, достойнейшей и прекрасной женщины, проявленные ею ради моего блага и достоинства и большие, нежели следовало требовать от женщины. По этой причине настоятельнее обычного прошу тебя любить и защищать меня в мое отсутствие.

CCXIV. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 8]

Между Иконием и Кибистрой, начало сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет коллеге Марцеллу726.

Тому, что твой Марцелл стал консулом и что ты испытал радость, которой ты более всего желал, я чрезвычайно радуюсь — как за него, так и потому, что считаю во всем достойнейшим величайшей удачи тебя, чье исключительное расположение ко мне я почувствовал и в беде и в почете, словом — я узнал, что весь ваш дом самым ревностным и самым благожелательным образом относится к моему благу и достоинству. Поэтому ты меня обяжешь, если поздравишь от моего имени свою жену Юнию, достойнейшую и прекрасную женщину. Прошу тебя о том, что ты привык делать: люби и защищай меня в мое отсутствие.

CCXV. Марку Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 9]

Между Иконием и Кибистрой, начало сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Марку Марцеллу.

1. То, что ты и за свою преданность своим, и за отношение к государству, и за достославное и прекрасное консульство вознагражден избранием Гая Марцелла в консулы, меня чрезвычайно радует. Не сомневаюсь в том, что чувствуют присутствующие; я же, находясь так далеко и будучи послан самим тобой к отдаленнейшим племенам, клянусь, превозношу тебя до небес искреннейшими и справедливейшими похвалами. Ведь я особенно любил тебя еще с тех пор, как ты был ребенком, — и ты хотел, чтобы я всегда был самым значительным во всех отношениях человеком, и решил это727 — а благодаря этому твоему достижению или суждению о тебе римского народа я люблю тебя гораздо сильнее и глубже и испытываю величайшую радость, когда слышу от самых проницательных людей и лучших мужей, что всеми словами, поступками, стремлениями и решениями либо я подобен тебе, либо ты мне.

2. Но если к достославным делам твоего консульства ты прибавишь одно — либо чтобы меня возможно скорее кто-нибудь сменил, либо чтобы мне ничего не прибавляли к тому сроку, какой ты определил для меня на основании постановления сената и по закону728, — то я сочту, что я добился всего благодаря тебе. Береги здоровье и люби и защищай меня в мое отсутствие.

3. Что касается доставленных мне известий насчет парфян, то даже теперь я не считал нужным писать официально, а потому, несмотря на наши дружеские отношения, не хотел писать тебе, чтобы не казалось, что я написал официально, раз я написал консулу.

CCXVI. Луцию Эмилию Павлу, в Рим

[Fam., XV, 12]

Между Иконием и Кибистрой, сентябрь 51 г.

Император729 Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом730 Луцию Павлу.

1. Хотя я и никогда не сомневался, что римский народ, за твои величайшие заслуги перед государством и ввиду славнейшего достоинства твоей семьи, с чрезвычайным рвением единогласно изберет тебя консулом, тем не менее, когда меня об этом известили, меня охватила невероятная радость, и я желаю, чтобы боги осчастливили твою почетную должность и чтобы ты управлял в соответствии с достоинством твоим и твоих предков.

2. О, если бы я, присутствуя, мог быть свидетелем этого желаннейшего для меня дня и, ввиду твоей известнейшей преданности мне и оказанных мне услуг, послужить тебе всеми своими усилиями и преданностью. Раз это нечаянное и непредвиденное назначение в провинцию отняло у меня эту возможность, все-таки настоятельно прошу тебя постараться и сделать так, чтобы со мной не поступили несправедливо и не продлили срока моих годичных полномочий, дабы я мог видеть тебя консулом, ведающим делами государства в соответствии с твоим достоинством. Если ты это сделаешь, то этим довершишь свои в прошлом оказанные мне услуги.

CCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 18]

Лагерь под Кибистрой, 20 сентября 51 г.

1. Как бы я хотел, чтобы ты был в Риме, если тебя случайно там нет. Ведь у меня не было никаких определенных известий, если не считать, что я получил твое письмо, отправленное за тринадцать дней до секстильских календ; в нем ты сообщил, что поедешь в Эпир приблизительно в секстильские календы. Но в Риме ли ты, или в Эпире, — парфяне почти всеми своими силами переправились через Евфрат под предводительством Пакора, сына парфянского царя Орода. Известий о приезде Бибула в Сирию еще нет. Кассий731 со всем войском находится в городе Антиохии, я с войском — в Каппадокии, вблизи Тавра, под Кибистрой. Враг — в Киррестике732; эта часть Сирии ближе всего к моей провинции. Я написал об этом сенату; если ты в Риме, просмотри это письмо и реши, следует ли вручать его, и имей в виду многое, вернее, все, главное из которого — это, чтобы, как говорят, между закланием и принесением жертвы733 мне не прибавили какого-нибудь бремени или не удлинили срока. Ведь при этой слабости войска, недостатке союзников, особенно верных, моя самая надежная помощница — зима. Если она наступит до того, как они войдут в мою провинцию, то боюсь одного: как бы сенат, в страхе за положение в Риме, не отказался отпустить Помпея. Если же он к весне пошлет другого, то я не беспокоюсь; только бы мне не продлили срока.

2. Итак, вот это, если ты в Риме; если же тебя нет или даже если ты в Риме, то эти дела обстоят так: духом я силен, а так как мои действия, по-видимому, хорошо обдуманы, то надеюсь быть сильным и в военном отношении. Я расположился в безопасном, богатом хлебом, находящемся почти в виду Киликии, удобном для перемены месте, с небольшим, но единодушным в своей преданности мне войском. С прибытием Дейотара со всеми его силами численность войска удвоится. Союзники у меня гораздо более преданные, нежели были у кого бы то ни было; моя мягкость и воздержанность кажутся им невероятными. Среди римских граждан производится набор. Хлеб свозят с полей в безопасные места. Если представится случай, будем защищаться силой; если нет — воспользуемся местоположением.

3. Будь поэтому бодр. Ведь ты у меня перед глазами, и я вижу твое дружеское сочувствие, словно ты присутствуешь. Но если это можно будет сделать каким-нибудь образом, если мое дело останется нерешенным в сенате до январских календ, то прошу тебя быть в Риме в январе месяце. Если ты будешь в Риме, то я, конечно, не испытаю никакой несправедливости. Консулы — мои друзья; народный трибун Фурний на моей стороне. Однако нужны твоя настойчивость, проницательность, влияние. Время решительное. Но мне стыдно за свое многословие, когда я говорю с тобой.

4. Наши Цицероны у Дейотара; но если понадобится, я отошлю их на Родос. Ты же напиши мне, как ты привык, со всей тщательностью, если ты в Риме; если же ты в Эпире, то все же пришли ко мне кого-нибудь из своих письмоносцев, и чтобы ты мог знать, что делаю я, и чтобы я мог знать, что ты делаешь и что намерен делать. Дело твоего Брута веду так, как ему самому не вести. Но теперь я представляю малолетнего734 и не защищаю; ведь дело это и медленное и бесплодное. Тем не менее тебя я удовлетворю, а тебя труднее, нежели его. Но во всяком случае удовлетворю вас обоих.

CCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., V, 19]

Лагерь под Кибистрой, 20 сентября 51 г.

1. Я уже запечатал то мое собственноручное письмо, которое ты, я полагаю, только что прочитал и где упоминается обо всем, как вдруг, за десять дней до октябрьских календ, письмоносец Апеллы, быстро, на сорок седьмой день (о, как далеко!) прибывший из Рима, передал мне твое письмо. На основании его не сомневаюсь в том, что ты ожидал возвращения Помпея из Аримина и уже выехал в Эпир, и я тем более опасаюсь, что в Эпире ты испытываешь не меньшую тревогу, нежели я здесь. Что касается Атилиева долга, то я написал Филотиму, чтобы он не предъявлял требований к Мессале.

2. Я рад, что молва о нашей поездке дошла до тебя, и буду радоваться еще больше, если ты узнаешь об остальном. Мне приятно, что ты нежно любишь свою дочку; хотя я никогда ее не видел, тем не менее я и люблю ее и уверен в том, что она мила. Еще и еще раз будь здоров.

3. Что касается Патрона и твоих соучеников из этой школы, то я рад, что ты доволен моими стараниями насчет развалин в Мелите735. Ты пишешь о своем удовольствии от того, что соперничавший с дядей сына твоей сестры736 был отвергнут; это признак великой дружбы. Таким образом ты и меня заставил порадоваться, ибо мне это не приходило на ум. «Не верю», — скажешь ты. Как угодно. Но я, право, радуюсь, потому что одно дело негодовать, а другое — завидовать.

CCXIX. Консулам, преторам, народным трибунам и сенату

[Fam., XV, 1]

Киликия, вблизи Кибистры, между 19 и 21 сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулам, преторам, народным трибунам, сенату.

1. Если вы здравствуете, хорошо; я здравствую. Хотя меня и с достоверностью извещали, что парфяне перешли через Евфрат почти всеми своими силами, тем не менее, полагая, что проконсул Марк Бибул может написать вам об этом более определенно, я считал для себя необязательным писать официально о том, что сообщали о провинции другого. Однако после того как я получил известия из самых верных источников — от послов, посланцев и из писем, то, и потому что это было столь важным делом, и потому что мы еще не слыхали о приезде Бибула в Сирию, и потому что начальствование в этой войне для меня с Бибулом почти общее дело, я счел нужным написать вам о том, о чем мне донесли.

2. Послы царя Антиоха Коммагенского первыми известили меня о том, что большие силы парфян начали переправляться через Евфрат. Так как после получения этого известия некоторые полагали, что этому царю не следует особенно доверять, я решил выждать, не поступят ли более надежные сведения. За двенадцать дней до октябрьских календ, когда я вел войско в Киликию, на границе Ликаонии и Каппадокии мне было вручено письмо от Таркондимота737, считающегося по ту сторону Тавра самым верным союзником и лучшим другом римского народа, с извещением, что Пакор, сын парфянского царя Орода, с очень многочисленной парфянской конницей перешел через Евфрат и расположился лагерем в Тибе и что в провинции Сирии возникла большая тревога. В этот же день мне вручили письмо о том же самом от арабского филарха Иамвлиха, которого считают человеком честных взглядов и другом нашего государства.

3. После этих донесений я, хотя и понимал, что союзники настроены нетвердо и колеблются в чаянии перемен, все-таки надеялся, что те, до кого я уже доехал и кто уже понял мою мягкость и бескорыстие, стали более дружественны римскому народу и что Киликия будет более надежной, если и она узнает мою справедливость. И по этой причине, и чтобы подавить тех из киликийского племени, которые взялись за оружие738, и чтобы тот враг, который находился в Сирии, знал, что по получении этих известий войско римского народа не только не отходит, но даже подходит ближе, я решил вести войско к Тавру.

4. Но если мой авторитет имеет у вас какой-нибудь вес, особенно в том, о чем вы слыхали, а я почти вижу, то я убедительнейшим образом и советую и напоминаю вам, — хотя и позже, чем следовало, но все же когда-нибудь позаботиться об этих провинциях. Как я снаряжен и какой обороной обеспечен, будучи послан в предвидении столь большой войны, — вам хорошо известно. Этого поручения я не отверг не потому, чтобы меня ослепляла глупость, но потому, что меня удержала добросовестность. Ведь я никогда не считал какую-либо опасность столь большой, чтобы предпочесть уклониться от нее, вместо того, чтобы повиноваться вашему авторитету.

5. Но в настоящее время положение таково, что если вы спешно не пошлете в эти провинции войска такой численности, какое вы обычно посылаете на величайшую войну, то есть чрезвычайная опасность потерять все эти провинции, которыми обеспечиваются доходы римского народа739. Возлагать какую-то надежду на набор в этой провинции у вас нет никаких оснований: и население малочисленно, и те, кто налицо, разбегаются при первом же испуге. Что это за солдаты, оценил в Азии Марк Бибул, очень храбрый муж, не пожелавший произвести набор, когда вы ему разрешили: ведь вспомогательные войска союзников, вследствие свирепости и несправедливостей нашего владычества, либо настолько слабы, что не могут оказать нам большой помощи, либо настолько враждебны нам, что, по-видимому, не следует ни ожидать от них чего-либо, ни что-либо поручать им.

6. Что же касается намерений царя Дейотара и его войска, какой бы численности оно ни было, они, по-моему, наши. Каппадокия пуста. Прочие цари и тираны740 недостаточно надежны и в смысле средств и в смысле настроения. Мне же, при этой малочисленности солдат, присутствие духа, конечно, не изменит; не изменит, надеюсь, и предусмотрительность. Что произойдет, не известно. О, если б мы могли позаботиться о своей безопасности! О своем достоинстве мы, конечно, позаботимся.

CCXX. Консулам, преторам, народным трибунам в сенату, в Рим

[Fam., XV, 2]

Кибистра, 21 или 22 сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет большой привет консулам, преторам, народным трибунам, сенату.

1. Если вы здравствуете, хорошо; я и войско здравствуем. После того как я прибыл в провинцию в канун секстильских календ, не будучи в состоянии приехать раньше из-за трудностей путешествия и плавания по морю, я счел, что более всего соответствует моему долгу и способствует пользе государства подготовить то, что относится к войску, и к военным действиям. После того как я устроил это с большей заботой и вниманием, нежели возможностями и средствами, я, почти ежедневно получая письменные донесения о войне, начатой парфянами против провинции Сирии, признал нужным совершить поход через Ликаонию, Исаврию и Каппадокию, ибо было большое подозрение, что парфяне, если они попытаются выйти за пределы Сирии и вторгнуться в мою провинцию, двинутся через Каппадокию, так как путь через нее наиболее свободен.

2. Поэтому я совершил переход с войском через ту часть Каппадокии, которая граничит с Киликией, и стал лагерем под городом Кибистрой, расположенным у подножья горы Тавра, для того, чтобы армянский царь Артавасд, какими бы ни были его намерения, знал, что войско римского народа находится недалеко от его пределов, и для того, чтобы я мог поддерживать самую тесную связь с Дейотаром741 самым верным царем и лучшим другом нашего государства, который мог бы помочь государству советом и средствами.

3. Когда я стоял лагерем в этом месте, отправив конницу в Киликию, чтобы весть о моем прибытии подняла дух во всех городах, расположенных в той области, а я вовремя мог узнавать о том, что происходит в Сирии, я счел нужным затратить три дня своего пребывания в лагере на выполнение важного и необходимого для меня долга.

4. Ведь после того как было вынесено ваше суждение, обязывающее меня защищать царя Ариобарзана742, верного долгу и любящего римлян, ограждать безопасность, неприкосновенность и царство этого царя и служить оплотом царю и царству; после того как вы добавили, что безопасность этого царя глубоко заботит народ и сенат — такого постановления наше сословие ни разу не выносило ни об одном царе, — я счел своим долгом сообщить о вашем решении царю и обещать ему свою защиту, верность и внимание для того, чтобы он обращался ко мне, когда ему что-нибудь будет нужно, так как безопасность его самого и неприкосновенность царства вы препоручили мне.

5. Когда я рассказал об этом царю у себя на совете, он в начале своей речи выразил, как и следовало, глубокую благодарность вам, а затем также мне, так как ему казалось чрезвычайно важным и чрезвычайно почетным, что его безопасность служит предметом такой заботы для римского сената и народа и что я прилагаю столь большое внимание, так что можно усмотреть и мою верность и значение вашего поручения. При этом вначале — это чрезвычайно обрадовало меня — он говорил со мной в таком смысле, что он не только не знает ни о каком заговоре ни против его жизни, ни против его царствования, но даже не предполагает его. После того как я поздравил его и сообщил ему о своей радости по этому поводу, однако посоветовал молодому человеку вспомнить о том случае гибели его отца743, и бдительно охранять себя, и, по совету сената, заботиться о своей безопасности, он отбыл от меня в город Кибистру.

6. На следующий день он приехал ко мне в лагерь вместе с братом своим Ариарафом и с друзьями отца, старшими по возрасту, и в тревоге и с плачем начал умолять меня о моем покровительстве и о выполнении вашего поручения, причем его браг и друзья делали то же. Так как я стал удивляться — что случилось нового, он сказал, что ему сообщено об открытии несомненного заговора, которое скрывали до моего прибытия, потому что те, кто мог бы его раскрыть, из страха молчали; но что в настоящее время очень многие, в надежде на мою защиту, смело сообщили ему то, что они знают; в числе их его брат, глубоко любящий и чрезвычайно преданный ему, говорит (и тот повторил это в моем присутствии), что его склоняли к согласию царствовать; что при жизни брата он не мог принять это предложение, однако до этого времени он, из страха перед опасностью, никогда не заявлял об этом открыто. После того как он рассказал об этом, я посоветовал царю приложить всю свою заботливость для обеспечения собственной безопасности, а его друзьям, пользовавшимся доверием его отца и деда, я предложил со всей заботой и бдительностью защищать жизнь своего царя, раз они научены жесточайшей судьбой его отца.

7. Когда царь просил меня дать ему конницу и когорты из моего войска, я, хотя и понимал, что на основании вашего постановления сената, не только могу, но и должен сделать это, тем не менее, так как дело государства, в связи с ежедневными известиями из Сирии, требовало, чтобы я возможно скорее привел войско к границам Киликии, и так как мне казалось, что после раскрытия заговора царь уже не нуждается в войске римского народа, но может защититься своими силами, посоветовал ему начать учиться царствовать, охраняя собственную жизнь; по отношению к тем, кто, как он установил, устроил заговор, воспользоваться своим правом царя; наказать тех, кого необходимо; остальных освободить от страха; воспользоваться защитой моего войска более для устрашения тех, на кого пало обвинение, нежели для борьбы; узнав о постановлении сената, все поймут, что и на основании вашего суждения я, если понадобится, возьму царя под защиту.

8. Поддержав его так, я выступил из того места и начал совершать переход в Киликию, причем я уходил из Каппадокии с такой мыслью: благодаря вашему решению, невероятному случаю и едва ли не промыслу богов, царя, которого вы провозгласили с таким почетом, когда этого никто не требовал, и которого вы препоручили моей верности, и безопасность которого вы признали предметом своей великой заботы, мое прибытие избавила от опасности готового заговора. Я счел нелишним написать вам об этом, чтобы вы, на основании того, что едва не случилось, поняли, что вы много ранее приняли меры, чтобы этого не случилось, и я тем ревностнее сообщил вам об этом, что я, мне кажется, усмотрел у царя Ариобарзана такие признаки доблести, дарования, верности, расположения к вам, что вы, видимо, не без оснований проявили столь большую заботу и внимание ради его безопасности.

CCXXI. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 8]

Лагерь около Мопсугестии744, 8 октября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет привет императору745 Аппию Пульхру.

1. Хотя я и видел, насколько я мог понять из твоего письма, что ты будешь читать это письмо, находясь близ Рима746, когда уже утихнут ничтожнейшие пересуды людей из провинции, тем не менее, раз ты так подробно написал мне о речах бесчестных людей, я счел нужным постараться коротко ответить на твое письмо.

2. Но две первые главы твоего письма мне следует как-то обойти молчанием: ведь они не содержат ничего, что было бы определенным или достоверным, кроме того, что я своим выражением лица и молчанием показал, что я тебе не друг, и что это можно было понять и за судейским столом, когда что-нибудь разбиралось, и на некоторых пирах. Что все это не имеет никакого значения, я могу понять; но хотя оно и не имеет никакого значения, я даже не понимаю, что говорится. Знаю одно: мои многочисленные и хвалебные высказывания, с которыми я выступал и с возвышения747 и на ровном месте, высоко превознося тебя и особенно стараясь отметить нашу дружбу, могли до тебя дойти в их правильном виде. Что же касается послов748, то что более прекрасное и более справедливое мог я сделать, как не уменьшить издержки беднейших городов и притом без какого-либо умаления твоего достоинства, особенно когда просили сами города? Ведь мне совсем не было известно, какого рода посольства отправляются ради тебя в Рим. Когда я был в Апамее, первые лица многих городов сообщили мне, что для посольств назначаются чрезмерные издержки, в то время как города несостоятельны.

3. Тут я сразу задумался над многим. Прежде всего я не считал, что ты, человек не только умный, но также, как мы теперь говорим, тонкий, получишь удовольствие от такого рода посольств. Это я, помнится, подробно обсудил в Синнаде с судейского места: во-первых, Аппий Клавдий прославлен в глазах сената и римского народа не благодаря свидетельству жителей Мидея (об этом было упомянуто как раз в этом городе), а благодаря своим личным заслугам; во-вторых, как я видел, со многими случается, что посольства ради них, правда, приезжают в Рим, но не помню, чтобы этим посольствам представился случай или возможность выступить с похвалой; мне нравится их рвение, их признательность тебе за твои большие заслуги, но все это намерение мне отнюдь не кажется необходимым; однако, если бы они захотели проявить в этом свое чувство долга, я готов похвалить, если кто-либо за свой счет выполнит долг; я готов это допустить, если расходы будут законными; не разрешу, если они будут неограниченными. Что же можно порицать как не твою приписку, что некоторым показалось, будто бы мой эдикт как бы необдуманно направлен на то, чтобы воспрепятствовать отправке этих посольств? Однако мне кажется, что несправедливость совершают не столько те, кто так рассуждает, сколько те, чей слух открыт для такого рассуждения.

4. Эдикт я составлял в Риме; я прибавил только то, о чем меня просили откупщики, когда они явились ко мне в Самос: я перенес слово в слово из твоего эдикта в свой; особенно тщательно написана глава, касающаяся уменьшения расходов городов; в этой главе есть кое-что новое, благодетельное для городов, что мне доставляет особенное удовольствие. Но то, что породило подозрение, будто бы я выискал кое-что, чтобы этим тебя оскорбить, — обычное. Ведь я не был настолько неразумен, чтобы подумать, что в качестве послов ради частного дела отправляются те, кого посылали выразить благодарность тебе, не частному лицу, и не за частное, а за государственное дело и не в частном, а государственном собрании всего мира, то есть в сенате. К тому же, запретив своим эдиктом чью-либо поездку без моего позволения, я сделал исключение для тех, кто, по их словам, не мог меня сопровождать в лагерь, и для тех, кто не мог вместе со мной перейти через Тавр. В твоем письме это особенно заслуживает осмеяния. Действительно, какое было основание к тому, чтобы они сопровождали меня в лагерь или переходили через Тавр, раз я проехал от Лаодикеи до самого Икония с тем, чтобы меня встречали должностные лица и посольства всех диоцесов, расположенных по эту сторону Тавра749, и всех этих городов?

5. Разве только они случайно начали избирать посольства после того, как я перешел через Тавр; но это, конечно, не так: ведь когда я был в Апамее, когда я был в Синнаде, когда я был в Филомелии, когда я был в Иконии, задерживаясь во всех этих городах, все такие посольства уже были образованы. Тем не менее я хочу, чтобы ты знал, что насчет уменьшения или возврата этих расходов на посольства я постановил только то, о чем меня просили первые лица городских общин: чтобы наименее необходимые расходы не были включены в сданные на откуп подати750 и хорошо известный тебе жесточайший подушный и подверный налог. Когда я, приведенный к этому не только справедливостью, но и состраданием, взялся облегчить несчастное положение разоренных городов и притом разоренных главным образом их должностными лицами, я не мог пренебречь этими ненужными расходами. Ты же не должен был верить подобным разговорам обо мне, если они до тебя дошли. Но если тебе доставляет удовольствие приписывать другим то, что тебе приходит на ум, то ты относишь к дружбе наименее благородный вид высказываний. Если бы я когда-либо задумал опорочить твое доброе имя в провинции, я бы не обратился ни к твоему зятю, ни к твоему вольноотпущеннику в Брундисии, ни к начальнику мастеровых751 на Коркире с вопросом, куда мне приехать, чтобы это соответствовало твоему желанию. Поэтому, следуя примеру ученейших людей, написавших прекрасные книги о правилах дружбы, ты можешь изгнать выражения в таком роде: «рассуждали», «я высказался против», «говорили», «я не соглашался».

6. Неужели ты думаешь, что мне о тебе никогда ничего не говорили? Даже того, что ты, выразив желание, чтобы я приехал в Лаодикею, сам перешел через Тавр? Что в одни и те же дни я производил суд в Апамее, Синнаде, Филомелии, ты — в Тарсе. He стану продолжать, чтобы не показалось, будто я подражаю тому, в чем укоряю тебя. Скажу то, что думаю: если ты сам думаешь то, что, по твоим словам, говорят другие, твоя вина чрезвычайно велика; если же об этом с тобой говорят другие, ты все-таки несколько виноват в том, что слушаешь их. На протяжении всей нашей дружбы мой образ действий окажется постоянным и строгим. Но если кто-либо изображает меня лукавым, то что может быть более хитрым, чем то, что я теперь допускаю (хотя я и всегда защищал тебя в твое отсутствие, особенно не думая, что придет время, когда и я, отсутствуя, буду нуждаться в твоей защите), чтобы ты мог с полным основанием покинуть меня в мое отсутствие?

7. Делаю исключение для разговоров одного рода: когда — очень часто говорится что-либо, что ты не хотел бы слышать, как я склонен думать, — когда поносят кого-нибудь из твоих легатов, или префектов, или военных трибунов. Однако до сего времени в моем присутствии, клянусь, не было нанесено более тяжкого или более мерзкого оскорбления, чем то, которое мне высказал Клодий в разговоре со мной на Коркире: он горько сетовал на то, что ты оказался менее счастливым из-за бесчестности других. Таких разговоров, так как они часты и, как я полагаю, не порочат твоего доброго имени, я никогда не возбуждал, но и не особенно пресекал. Если кто-либо считает искреннее примирение невозможным ни для кого, он не меня изобличает в лицемерии, а обнаруживает свое и в то же время судит хуже не столько обо мне, сколько о тебе. Если же кого-нибудь не радуют мои распоряжения в провинции и он считает, что терпит ущерб от того, что мои распоряжения не походят на твои, хотя мы оба действовали добросовестно, но каждый из нас стремился не к одному и тому же, — о дружбе такого человека я нет забочусь.

8. Твоя щедрость, как знатнейшего человека, нашла себе в провинции более широкое применение, нежели моя. Если моя и оказалась меньшей (впрочем и твою щедрую натуру благодетеля несколько ограничивали более печальные обстоятельства вовремя второго года), то люди не должны удивляться этому, так как я и от природы всегда был более сдержан в раздаче из чужого имущества и завишу от тех же обстоятельств, от которых зависят и другие:

Я горек им, чтоб сладким быть себе.

9. Что ты меня известил о делах в Риме, — это было мне приятно и само по себе и как доказательство твоего будущего заботливого отношения ко всем моим поручениям. При этом я особенно прошу тебя об одном: постарайся, чтобы мне не прибавляли никаких новых поручений, или тягот, или срока, и попроси моего коллегу752 и друга Гортенсия, если он когда-либо подавал голос или действовал в мою пользу, отвергнуть также это решение о двухгодичном сроке, ибо ничто не может быть более враждебным мне.

10. Ты хочешь знать о моих делах: в октябрьские ноны я выступил из Тарса в сторону Амана. Пишу это на другой день после стоянки под Мопсугестией. Если что-либо совершу, напишу тебе и не пошлю ни одного письма домой, не присоединив письма для вручения тебе. Ты спрашиваешь о парфянах; мне думается, их совсем не было; арабы, которые частью были одеты по-парфянски, по слухам, все возвратились. Говорят, что в Сирии врага совсем нет. Я хотел бы, чтобы ты писал мне возможно чаще и о своих делах, и о моих, и обо всем положении государства, которое меня тревожит тем более, что наш Помпей, как я узнал из твоего письма, намерен выехать в Испанию.

CCXXII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 8]

Рим, октябрь 51 г.

Марк Целий шлет привет Марку Цицерону.

1. Хотя у меня и есть, что написать тебе о государственных делах, однако у меня нет ничего, чему ты, как я думаю, обрадуешься больше, чем следующему. Знай: Гай Семпроний Руф753, Руф, твой мед и любимец, под величайшие рукоплескания был осужден за ложное обвинение. Ты спрашиваешь, в каком деле? После Римских игр754 он, на основании Плоциева закона привлек своего обвинителя Марка Тукция к суду за насилие, исходя из следующих соображений: он понимал, что если никто не предстанет перед судом в качестве внеочередного обвиняемого, то ему в этом году придется отвечать по делу755. Кроме того, для него не было сомнений в том, что произойдет. Этот подарочек он предпочел не преподносить никому, кроме своего обвинителя. Поэтому он сошел756 без единого сообвинителя757 и привлек Тукция к суду. А я, как только услыхал об этом, без зова прибегаю к скамье обвиняемого. Встаю, ни слова не говорю о деле, добиваю Семпрония до конца, до того, что привлекаю также Вестория и рассказываю ту комедию, как в виде услуги тебе он отдал имущество, чтобы Весторий758 владел им, если бы что-нибудь принадлежало ему не по праву.

2. Форум теперь увлечен также вот какой большой тяжбой. После того как Марк Сервилий, с того времени как он начал, расстроил все дела и никому не оставил ничего, чего бы он не продал, и был мне поручен, как человек самой дурной славы, и претор Латеренсий, при обвинении со стороны Павсания и при моей защите, не согласился принять иск: «Куда эти деньги поступили?»759, Квинт Пилий, родственник нашего Аттика, привлек его к суду за вымогательство; тотчас же возникло много толков и начали горячо говорить об осуждении. Этим ветром принесло младшего Аппия, и он показал, что деньги поступили к Сервилию из имущества его отца и сказал, что с целью стачки с противной стороной760 была внесена 81 000 сестерциев. Ты удивляешься его неразумию. Тем более, если бы ты слыхал его речь: глупейшие признания о себе, непозволительные об отце.

3. Он направляет для решения тех же судей, которые определили сумму ущерба. После того как мнения разделились поровну, Латеренсий, не зная законов, объявил, что решило каждое из сословий761, и в конце, по обычаю: «не взыщу». Но когда он сошел762 и Сервилия начали считать оправданным, а он прочел сто первую главу закона763, в которой было так: «то, что решит большинство этих судей, да будет законным приговором», — он не внес его в списки как оправданного и записал решения сословий. При новом обвинении со стороны Аппия он обсудил дело с Луцием Лоллием и сказал, что внесет. Таким образом, Сервилий, и не оправданный и не осужденный, раненый будет выдан Пилию, для обвинения в вымогательстве. Ведь при рассмотрении764 Аппий, поклявшись, что не предъявляет ложного обвинения, не осмелился оспаривать и уступил Пилию, а сам был привлечен за вымогательство Сервилиями, и кроме того, обвинен в насилии неким своим лазутчиком Секстом Теттием. Эта пара765 на своем месте.

4. Что касается государственных дел, то в течение многих дней, ввиду ожидания насчет Галлий, не обсудили решительно ничего. Наконец, после того как дело несколько раз откладывалось и важно обсуждалось, и стало ясно желание Гнея Помпея в том смысле, чтобы после мартовских календ было решено, что он766 должен уехать, было вынесено постановление сената, которое я тебе посылаю, и записаны суждения.

5. Постановление сената и суждения. В канун октябрьских календ, в храме Аполлона, при записи присутствовали Луций Домиций, сын Гнея, из Фабиевой767, Агенобарб; Квинт Цецилий, сын Квинта, из Фабиевой, Метелл Пий Сципион; Луций Виллий, сын Луция, из Помптинской, Аннал; Гай Септимий, сын Тита, из Квиринской; Гай Луцилий, сын Гая, из Пупиниевой, Гирр; Гай Скрибоний, сын Гая, из Попилиевой, Курион; Луций Атей, сын Луция, из Анниенской, Капитон; Марк Эппий, сын Марка, из Теретинской. — Консул Марк Марцелл произнес речь о консульских провинциях768; об этом деле так решили: пусть консулы Луций Павел и Гай Марцелл, когда вступят в должность, после дня за девять дней до мартовских календ, которые будут во время их должностных полномочий, доложат сенату о консульских провинциях, и пусть после мартовских календ до этого ни о чем не докладывают, и пусть ни о чем совместно с этим делом консулами не докладывается, и пусть они ради этого дела созовут сенат в течение комициальных дней769 и проведут постановление сената, и когда об этом сенату будет докладываться консулами, пусть будет дозволено привести, не неся за это ответственности, тех, кто из них входит в число 300 судей770. Если что-либо из этого дела будет нужно доложить народу или плебсу771, пусть консулы Сервий, Сульпиций и Марк Марцелл, преторы и народные трибуны, кому из них будет признано нужным, доложат народу или плебсу; если бы они не доложили, то пусть те, кто бы ни был в дальнейшем, доложат народу или плебсу. Запрета не наложил никто.

6. В канун октябрьских календ, в храме Аполлона, при записи присутствовали Луций Домиций, сын Гнея, из Фабиевой, Агенобарб; Квинт Цецилий, сын Квинта, из Фабиевой, Метелл Пий Сципион; Луций Виллий, сын Луция, из Помптинской, Аннал; Гай Септимий, сын Тита, из Квиринской; Гай Луцилий, сын Гая, из Пупиниевой, Гирр; Гай Скрибоний, сын Гая, из Попилиевой, Курион; Луций Атей, сын Луция, из Анниенской, Капитон; Марк Эппий, сын Марка, из Теретинской. — Консул Марк Марцелл произнес речь о провинциях. Об этом деле так решили: сенат полагает, что никому из тех, кто имеет власть налагать запрет, препятствовать, не следует чинить задержку тому, чтобы возможно скорее было доложено сенату о государственном деле и могло состояться постановление сената; кто воспрепятствует и помешает, того сенат признаёт совершившим противогосударственное деяние; если кто-либо наложит запрет на это постановление сената, то сенат признаёт нужным записать суждение и при первой возможности доложить об этом деле сенату и народу.

На это постановление сената наложили запрет народные трибуны Гай Целий, Луций Виниций, Публий Корнелий, Гай Вибий Панса.

7. Сенат также признаёт нужным, чтобы о солдатах, которые находятся в войске Гая Цезаря, которые отслужили свой срок772 и имеют основания, ввиду каковых оснований они должны быть уволены, было доложено этому сословию, чтобы о них было обсуждение и основания были разобраны. Если на это постановление сената кто-либо наложит запрет, сенат признаёт нужным, чтобы было записано суждение и об этом деле при первой возможности доложено этому сословию.

На это постановление сената наложили запрет народные трибуны Гай Целий, Гай Панса.

8. Сенат также признаёт нужным, чтобы в провинцию Киликию, в восемь остальных провинций773, которыми управляют как пропреторы бывшие преторы, которые были преторами и не были в провинции, облеченные военной властью, кого из них на основании постановления сената надлежит посылать в провинции облеченными военной властью как пропреторов, чтобы они, как он признаёт нужным, по жребию посылались в провинции. Если из числа тех, кому на основании постановления сената надлежит идти в провинции, не будет нужного числа, чтобы отправиться в эти провинции, тогда пусть те, кто составлял каждую самую раннюю коллегию преторов и не отправился в провинции, так по жребию отправятся в провинцию; если они не окажутся в нужном числе, пусть тогда следующие из каждой коллегии774, которые были преторами и не отправились в провинции, бросят жребий, пока не наберется того числа, в каковом числе надлежит быть посланными в провинции. Если бы кто-нибудь наложил запрет на это постановление сената, пусть будет записано суждение.

На это постановление сената наложили запрет народные трибуны Гай Целий, Гай Панса.

9. Кроме того, вот что замечено со стороны Гнея Помпея, что принесло людям чрезвычайную уверенность: он говорит, что до мартовских календ он, не совершая несправедливости, не может выносить решения о провинциях Цезаря, но после мартовских календ не поколеблется775. На вопрос: «а если кто-нибудь тогда наложит запрет?» — он сказал, что совершенно не важно, откажется ли Гай Цезарь повиноваться сенату или подготовит кого-нибудь, кто не потерпит, чтобы сенат принял постановление, «А что, — говорит другой, — если он захочет и быть консулом и иметь войско?». А тот возможно мягче: «А что, если мой сын захочет ударить меня палкой?». Этими словами он достиг того, что люди полагают, будто между Помпеем и Цезарем трения. Итак, насколько я вижу, Цезарь хочет прийти либо к одному, либо к другому положению — или остаться с тем, чтобы в этом году суждения о нем не было776, либо, если сможет быть избран, уехать777.

10. Курион готовит все свои силы против него. Чего он может достигнуть, не знаю; предвижу одно: придерживающийся честных взглядов, даже ничего не добившись, не может пасть. Курион обходится со мной благожелательно и возложил на меня занятие своим подарком; ведь если бы он не подарил мне тех, которые ему были привезены для игр — африканских778, то можно, было бы избавиться; теперь же, раз необходимо дать, позаботься, пожалуйста, как я тебя всегда просил, чтобы я получил оттуда нескольких зверей. Поручаю тебе долговое обязательство Ситтия; я послал туда вольноотпущенника Филона и грека Диогена, которым дал полномочия и письмо к тебе. Пожалуйста, позаботься о них и о деле, ради которого я послал. Какое огромное значение это для меня имеет, я изложил в том письме, которое они тебе вручат.

CCXXIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XV, 14]

Алтари Александра, 14—15 октября 51 г.

Император779 Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проквестору780 Гаю Кассию.

1. От того, что ты мне рекомендуешь Марка Фадия, как друга, я ничего не приобретаю: ведь он уже в течение многих лет у меня в долгу, а я к нему расположен за его необычайную доброту и уважение. Однако, так как я почувствовал, что он глубоко любит тебя, я сделался гораздо большим другом ему. Поэтому, хотя твое письмо и оказало действие, все-таки несколько большей рекомендацией в моих глазах оказалось его отношение к тебе, замеченное и понятое мной.

2. Что касается Фадия, я ревностно сделаю то, о чем ты просишь. Что же касается тебя, то по многим причинам я бы хотел, чтобы ты мог встретиться со мной, во-первых, чтобы я после такого большого перерыва повидался с тобой, которого я уже давно так высоко ценю; во-вторых, чтобы я мог лично поздравить тебя, что я сделал в письме; затем, чтобы мы побеседовали о том, о чем захотим — ты о своих, я о своих делах; наконец — чтобы наша дружба, которая была создана каждым из нас путем необычайных услуг, но сопровождалась перерывом в общении на длинные промежутки времени, сильнее укрепилась.

3. Раз этого не случилось, воспользуемся благами писем и, находясь вдали друг от друга, достигнем почти того же, чего мы достигли бы, находясь вместе. В письме, разумеется, невозможно получить одного удовольствия, — того, какое дает встреча с тобой; другое — от поздравления, правда, слабее, нежели в случае, если бы я тебя поздравил, глядя на тебя; тем не менее я и сделал это ранее и делаю теперь и поздравляю тебя как ввиду важности того, что ты совершил, так и ввиду подходящего времени, ибо при твоем отъезде из провинции тебя сопровождала величайшая похвала и величайшая благодарность провинции.

4. Третье — в том, чтобы то, что мы сообщили бы друг другу о своих делах при встрече, мы совершили с помощью писем. Я глубоко убежден в том, что тебе следует торопиться в Рим ради прочих дел. Ведь положение, какое было при моем отъезде, было для тебя спокойным, а благодаря этой твоей последней столь важной победе781 твой приезд, полагаю я, будет славным. Но если твоим близким грозят какие-либо неприятности782 и если они столь велики, что ты можешь выдержать их, поторопись. Ничто не будет более великолепным для тебя, ничто — более славным. Но если они превысят твои силы, подумай, не совпадет ли твой приезд с самым неблагоприятным для тебя временем. Твое дело решить насчет всего этого; ведь ты знаешь, чтò ты можешь выдержать. Если можешь, то это похвально и угодно народу; но если ты совсем не можешь, то отсутствуя ты легче выдержишь людские толки.

5. Что касается меня, то в этом письме прошу тебя о том же, о чем просил в предыдущем: настаивай всеми своими силами, чтобы мне ни на сколько не продлили наместничества, которое по постановлению сената и народа должно быть годичным. Настаиваю на этом перед тобой так, что связываю с этим свое благополучие. В твоем распоряжении мой Павел783, чрезвычайно благожелательный ко мне; там Курион, там Фурний. Прошу тебя, добивайся так, словно в этом для меня все.

6. Последнее — это о том, что я предложил, — укрепление пашей дружбы; тут нет надобности в многословии: ты еще мальчиком стремился ко мне; я же всегда полагал, что ты станешь моей гордостью; ты также был для меня защитой при самых печальных для меня обстоятельствах. После твоего отъезда к этому присоединилась моя величайшая дружба с твоим Брутом784. Поэтому с вашим умом и настойчивостью для меня, я считаю, связано очень много отрады и достоинства. Настоятельно прошу тебя укреплять это своим рвением и написать мне немедленно, а по приезде в Рим писать мне возможно чаще.

CCXXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 9]

Вблизи Тавра, 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет избранному785 курульным эдилом Целию Руфу.

1. Прежде всего, как я и должен, поздравляю тебя и радуюсь как твоему нынешнему, так и ожидаемому достоинству, правда, поздно, но не по моей небрежности, а по незнанию всего происходящего. Ведь я нахожусь в таких местах, куда и вследствие отдаленности и вследствие разбоя все новости доходят чрезвычайно медленно. Я и поздравляю и не нахожу слов, чтобы выразить ими свою благодарность, ибо ты избран так, что дал нам, как ты написал мне, повод для постоянного смеха. И вот, как только я услыхал об этом, я сам превратился в «Илла»786 (ты знаешь, о ком я говорю) и сыграл роль всех тех молодых людей, которыми он часто чванится.

2. Трудно говорить, но я мысленно как бы видел тебя перед собой, хотя ты и был далеко, и как бы говорил с тобой. Трудно говорить, но я мысленно как бы видел тебя перед собой, хотя ты и был далеко, и как бы говорил с тобой.

Клянусь Поллуксом я, не выразить словами, Как дело велико и как деянья славны787.

Так как это случилось против моего ожидания, я вспомнил известное:

Невероятное на ум приходит мне От этого событья...788

Но внезапно я возликовал. Когда меня стали корить за то, что я чуть ли не теряю рассудок от чрезмерной радости, я защищался так:

Особенную радость для души...789

Что еще нужно? Когда я над ним смеюсь, я сам почти превращаюсь в «Илла».

3. Но об этом и обо многом другом и о тебе напишу тебе подробнее, как только у меня появится хоть какой-нибудь досуг. Что же касается тебя, мой Руф, то я люблю тебя, которого мне дала судьба, чтобы ты возвеличивал мое достоинство, мстил не только моим недругам, но и недоброжелателям, чтобы одни раскаивались в своих преступлениях, другие также в своих глупостях.

CCXXV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 10]

Лагерь под Пиндениссом790, 14 ноября 51 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет избранному791 курульным эдилом Марку Целию Руфу.

1. Смотри, как письма доходят до меня. Ведь ничто меня не заставит считать, что ты ни разу не написал мне после своего избрания эдилом, особенно когда дело столь важно, стоит такого поздравления, — за тебя, потому что произошло то, на что я надеялся; за «Гилла»792 (ведь я картавлю), потому что я не допускал этого. Но все-таки знай: после тех достославных комиций, от которых я преисполнился радости, я не получил от тебя ни одного письма. Поэтому боюсь, как бы этого не случилось и с моим письмом. Право, я не отправил домой ни одного письма, не приложив к нему второго письма — тебе, и нет ничего, что было бы мне любезнее и дороже, чем ты. Но (я не картавлю) обратимся к рассказу.

2. Как ты желал, так и есть. Ведь ты, по твоим словам, хотел бы, чтобы я участвовал лишь в стольких военных действиях, сколько достаточно для лавров793; ты боишься парфян, потому что не уверен в наших силах. Итак, вот что произошло. Получив известия о войне с парфянами, я, полагаясь на узость проходов и природные особенности гор, привел к Аману войско, достаточно поддержанное вспомогательными войсками, а также некоторым моим личным авторитетом у тех, кто меня не знал. В этих местах часто можно услышать: «Тот ли это, который Рим ..., которого сенат ... ?»794. Продолжение ты знаешь. Когда я подошел к Аману — эта гора является общей для меня с Бибулом, граница проходит по водоразделу, — наш Кассий уже счастливо отбросил неприятеля от Антиохии, что доставило мне большую радость. Бибул принял провинцию.

3. Между тем я со всеми своими силами не давал покою нашим исконным врагам, жителям Амана. Много было убитых, взятых в плен; прочие рассеяны; укрепленные лагери были взяты врасплох и сожжены. Таким образом, после надлежащей победы795, я был под Иссом провозглашен императором, — в этом же месте, как я часто слыхал от тебя, Александр одержал победу над Дарием, о нем тебе рассказал Клитарх796, — и привел войско в самую неспокойную часть Киликии, где я вот уже двадцать пятый день при помощи насыпей, навесов и башен797 осаждаю сильнейшим образом укрепленный город Пинденисс — с такими средствами и напряжением, что мне, для вящей славы, недостает одного лишь названия города. Если я возьму его, на что я надеюсь, только тогда отправлю уже официальное донесение.

4. Пишу это тебе теперь для того, чтобы ты надеялся, что достигаешь того, чего ты хотел798. Но возвращаюсь к парфянам: нынешнее лето окончилось довольно счастливо; будущее лето внушает большие опасения. Поэтому, мой Руф, бодрствуй: во-первых, чтобы мне назначили преемника; но если это, как ты пишешь и как я полагаю, затянется, то, чтобы не продлили срока моих полномочий, — это легко. Как я писал тебе ранее, я жду в твоих письмах сообщений как о нынешних событиях в государстве, так особенно о грядущих. Поэтому настоятельно прошу тебя писать мне обо всем самым тщательным образом.

CCXXVI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 10]

Рим, 17 ноября 51 г.

Целий Цицерону привет.

1. Письма Гая Кассия и Дейотара меня сильно взволновали; ведь Кассий написал, что войска парфян находятся по эту сторону Евфрата; Дейотар — что они через Коммагену направились в нашу провинцию. Зная, в какой мере ты обеспечен войском, я особенно опасался, насколько это касалось тебя, как бы это смятение не принесло какой-нибудь опасности для твоего достоинства; ведь за жизнь я боялся бы, если бы ты был более обеспечен войском. Теперь эта малая численность сил предвещала мне твое отступление, не схватку. Как это примут люди, в какой мере необходимость послужит оправданием, — я опасаюсь даже теперь и перестану страшиться не ранее, чем услышу, что ты высадился в Италии.

2. Известия о переходе парфян вызвали разные толки: один говорил, что следует послать Помпея, другой — что Помпея не следует отпускать из Рима; третий — что Цезаря с его войском; четвертый — что консулов; но никто — что частных лиц на основании постановления сената. Консулы же из опасения, как бы сенат не постановил, чтобы они выступили в походных плащах799, и чтобы дело, в ущерб их чести, не было помимо них передано другому, вообще не хотят, чтобы сенат собирался, — настолько, что кажутся мало заботливыми о государственных делах. Но честно: небрежение ли это, или бездеятельность, или тот страх, который я предположил, но под этим видом умеренности скрывается нежелание в провинцию. От тебя письмо не пришло, и не будь затем получено письмо от Дейотара, возникало мнение, что Кассий для того, чтобы показалось опустошенным врагом то, что разграбил он, выдумал насчет войны, впустил в провинцию арабов и донес сенату, что это парфяне. Поэтому советую тебе — каково бы там ни было положение, тщательно и осторожно написать, чтобы о тебе не говорили, ни что ты для кого-то поднял паруса800, ни что ты умолчал кое о чем таком, что важно знать.

3. Теперь конец года; ведь я пишу это письмо за тринадцать дней до декабрьских календ. Я вполне уверен, что до январских календ ничего невозможно сделать. Ты знаешь Марцелла — как он вял и мало деятелен, а также Сервия801 — как он медлителен. Что это, по-твоему, за люди или как могут совершить то, чего не хотят, если то, чего они желают, они все-таки делают так холодно, что полагаешь, будто они не хотят? Но при новых должностных лицах, если будет война с парфянами, это дело займет первые месяцы. Если же там не будет войны или будет такая, что вы или преемники, получив небольшие подкрепления, сможете выдержать, то Курион, предвижу я, будет метаться вдвойне: во-первых, чтобы что-нибудь отнять у Цезаря; во-вторых, чтобы чем-нибудь воздать Помпею, любым маленьким одолжением, как бы незначительно оно ни было. Кстати, Павел не мягко говорит о наместничестве802. Против его жадности намерен действовать наш Фурний803; предположить еще о ком-нибудь не могу.

4. Это я знаю. Другое, что может случиться, мне не ясно. Знаю, что время приносит многое и изменяет подготовленное. Но что бы ни случилось, оно будет происходить в этих пределах. К выступлениям Гая Куриона прибавлю одно — насчет Кампанских земель: Цезарь о них, говорят, не беспокоится, но Помпей очень не хочет, чтобы они были доступны для Цезаря к его приезду, если они будут свободны804.

5. Что касается твоего отъезда, не могу тебе обещать, что устрою назначение преемника тебе; но во всяком случае обеспечу, чтобы срок не был продлен. Твое дело решить, пожелаешь ли ты упорствовать, если заставят обстоятельства, если заставит сенат, если у нас не будет возможности с честью отказаться. Мой долг — помнить, с каким заклинанием ты поручил мне, уезжая, не допускать этого.

CCXXVII. Гаю Скрибонию Куриону, в Рим

[Fam., II, 7]

Лагерь под Пиндениссом, конец 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет привет народному трибуну Гаю Куриону.

1. За запоздалые поздравления не корят, особенно если не было допущено небрежности — ведь я нахожусь далеко и узнаю новости поздно. Итак, я и поздравляю тебя и желаю, чтобы этот трибунат принес тебе вечную славу; советую тебе управлять и действовать во всем, руководясь своим здравым смыслом, и не подаваться советам других. Нет человека, который мог бы посоветовать тебе разумнее, нежели ты сам, и ты никогда не поскользнешься, если будешь слушаться себя самого. Не пишу этого необдуманно; кому пишу, вижу. Знаю твой дух, знаю твое благоразумие; не боюсь, что ты поступишь в чем-либо трусливо, в чем-либо глупо, если будешь защищать то, что ты сам признаешь правильным.

2. Ты, конечно, понимаешь, что ты не случайно столкнулся с этими обстоятельствами в государстве, но сознательно пришел к ним; ведь по своей воле, а не случайно ты приурочил свой трибунат к решительному времени. Ты, без сомнения, думаешь о том, сколь велика в государстве сила обстоятельств, сколь велики перемены, сколь неверен исход событий, сколь изменчиво настроение людей, сколько коварства, сколько тщеславия в жизни. Но, прошу тебя, не заботься и не думай ни о чем новом, но все — о том, о чем я написал вначале: беседуй сам с собой, спрашивай совета у себя самого, слушай себя, повинуйся себе. Человека, который мог бы дать другому лучший совет, нежели ты, нелегко найти; тебе самому, во всяком случае, никто не даст лучшего совета. Бессмертные боги! Почему я не с тобой, либо как свидетель твоей славы, либо как участник, либо как союзник, либо как исполнитель твоих решений? Хотя этого тебе и менее всего недостает, все же глубина и сила моей дружбы сделали бы так, что я мог бы помочь тебе советом.

3. В другой раз напишу тебе больше; ведь в ближайшие дни я намерен послать собственных письмоносцев: так как я действовал, несомненно, удачно и к своему удовлетворению, то я в одном письме опишу сенату свои действия за все лето805. Что касается твоего жречества, то из письма, которое я даю твоему вольноотпущеннику Фрасону, ты узнаешь, какую большую заботу я приложил и в каком трудном деле806.

4. Во имя твоего необычайного расположения ко мне и моего исключительного к тебе, настоятельнейшим образом прошу тебя, мой Курион, не допускать какого бы то ни было продления этого тягостного для меня наместничества в провинции. Я говорил с тобой лично, когда я не думал, что ты станешь народным трибуном в этот год, и неоднократно об этом же просил в своих письмах, но тогда как бы знатнейшего сторонника и в то же время влиятельного молодого человека; теперь же прошу народного трибуна и трибуна Куриона не о том, чтобы было решено что-нибудь новое (обычно это более трудное дело), но чтобы не было решено ничего нового, и чтобы ты защищал постановление сената и законы, и чтобы для меня осталось то же положение, при котором я выехал. Еще и еще убедительно прошу тебя об этом. Будь здоров.

CCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., V, 20]

Киликия, между 19 и 27 декабря 51 г.

1. Утром в день Сатурналий807 пиндениссцы сдались мне на пятьдесят седьмой день осады. «Проклятие! кто такие эти пиндениссцы? — скажешь ты, — никогда не слыхал я этого названия». Что делать мне? Разве мог я превратить Киликию в Этолию или Македонию808? Но будь уверен в том, что с этим войском и притом здесь выполнить столь обширную задачу не было возможности. Сообщу тебе об этом в извлечении; ведь ты мне так позволяешь в своем последнем письме. Как я прибыл в Эфес, ты знаешь, ибо ты даже поздравил меня с тем славным днем, доставившим мне большее удовольствие, чем что-либо когда-либо. Оттуда, встречая удивительный прием в городах, через которые лежал путь, я прибыл в Лаодикею в канун секстильских календ. Задержавшись там на два дня, я стяжал громкую славу и пресек в доставивших мне почести речах все недавние беззакония; это же я сделал в Колоссах, затем во время пятидневного пребывания в Апамее, трехдневного в Синнаде, пятидневного в Филомелии и десятидневного в Иконии. Ничего справедливее, нежели этот суд, ничего мягче, ничего важнее.

2. Оттуда я прибыл в лагерь — за шесть дней до сентябрьских календ; за два дня до календ произвел смотр войска под Иконием. При получении важных известий о парфянах я перевел войска в Киликию через ту часть Каппадокии, которая граничит с ней, с таким расчетом, чтобы армянский Артавасд, и сами парфяне сочли, что их отрезают от Каппадокии. Простояв лагерем пять дней под Кибистрой, в Каппадокии, я получил известия, что парфяне находятся далеко от того подступа к Каппадокии и больше угрожают Киликии; поэтому я поспешна совершил переход в Киликию через Таврские ворота.

3. За два дня до октябрьских нон я прибыл в Тарс. Оттуда я направился к Аману, отделяющему Сирию от Киликии, как водораздел. Эта гора была сплошь занята нашими исконными врагами. За два дня до октябрьских ид мы истребили здесь великое множество врагов. Приступом, произведенным Помптином ночью, и приступом, произведенным мной рано утром, мы взяли лагерь, укрепленный сильнейшим образом, и подожгли его. Меня провозгласили императором809. В течение нескольких дней я занимал тот самый лагерь, который в войне против Дария занимал под Иссом Александр — император, не мало превосходящий тебя и меня. Задержавшись там на пять дней и разграбив и опустошив Аман, я выступил оттуда. Между тем — ведь, как ты знаешь, говорят о какой-то панике, говорят о пустых страхах на войне — слухи о моем приходе и прибавили мужества Кассию, отрезанному в Антиохии, и внушили страх парфянам. Поэтому Кассий, выступив для преследования при их отходе от города, добился успеха. При этом бегстве был ранен вождь парфян Осак, пользовавшийся большим значением, и от этой раны он умер через несколько дней. Мое имя произносили в Сирии с благодарностью.

4. Между тем приехал Бибул. Он, думается мне, пожелал сравняться со мной в этом пустом звании. На том же Амане он начал искать лавровую ветвь в свадебном пироге810, но потерял всю первую когорту, первого центуриона811 Асиния Дентона, в своем роде знатного человека, и прочих центурионов этой же когорты, а также военного трибуна Секста Луцилия, сына Тита Гавия Цепиона, богатого и известного человека. Он потерпел поистине бесславное поражение как по существу, так и по несвоевременности.

5. Я же подступил к Пиндениссу, а этот сильнейшим образом укрепленный город элевтерокиликийцев812 участвовал в войне с незапамятных времен. Это дикие и храбрые люди, вполне подготовленные к обороне. Мы окружили город валом и рвом, огромной насыпью, навесами, установили очень высокую башню, множество метательных орудий и расставили многочисленных стрелков813; с большими усилиями и подготовкой, потеряв много раненых, но без урона для войска, мы завершили дело. Сатурналии оказались радостными также для моих солдат, которым я отдал всю добычу, кроме лошадей. Рабы были проданы на третий день Сатурналий. Когда я пишу это, выручка на торгах доходит до 12 000 000 сестерциев. Поручаю брату Квинту отвести отсюда войска на зимние квартиры в недостаточно усмиренную местность; сам я возвращаюсь в Лаодикею.

6. Вот что было до сего времени. Но вернемся к прошлому. Ты настоятельнейшим образом советуешь мне удовлетворить даже своего лигурийского хулителя814 и придаешь этому даже большее значение, нежели всему, из-за чего ты беспокоишься; я готов умереть, если что-нибудь можно сделать более тонко. И я уже не называю это воздержанностью — доблестью, которая представляется отказом от наслаждения. Никогда в своей жизни не испытал я такого большого наслаждения, какое испытываю от этого бескорыстия, причем мне доставляет удовольствие не столько молва, которая необычайна, сколько оно само. Что еще нужно? Дело того стоило815. Я сам не знал себя и не отдавал себе достаточного отчета в том, что я могу сделать в этом отношении. Я по праву преисполняюсь важности. Нет ничего славнее.

Вот блестящие деяния за это время. Ариобарзан моим старанием жив и царствует. Мимоходом я спас царя и царство своим благоразумием, авторитетом, своей не только неподкупностью, но и недоступностью по отношению к тем, кто против него злоумышлял. В то же время я из Каппадокии — ни волоска. Брута, получившего отказ, я ободрил, насколько мог; я люблю его не меньше, чем ты, — чуть не сказал — чем тебя. Все же надеюсь, что за весь год моего наместничества в провинции не будет истрачено ни четверти асса.

7. Вот тебе все. Теперь готовлю официальное письмо для отправки в Рим. Оно будет богаче содержанием, чем если бы я отправил его с Амана. А тебя не будет в Риме! Но все зависит от того, что произойдет в мартовские календы816. Ведь я опасаюсь, как бы меня не задержали, если при обсуждении вопроса о провинции Цезарь будет упорствовать. Если бы ты присутствовал при этом, то я бы ничего не боялся.

8. Перехожу к новостям из Рима, которые я, долго находясь в неведении, наконец узнал из твоего столь приятного письма за четыре дня до январских календ. Твой вольноотпущенник Филоген старательнейшим образом позаботился о доставке его, несмотря на очень длинную и не вполне безопасную дорогу. Ведь я не получил письма, которое ты, по твоим словам, передал рабам Ления. Приятно сообщение насчет Цезаря и о постановлении сената, и о твоих чаяниях; если Цезарь этому подчинится, то я спасен. Известие, что Плеториевым пожаром обожгло Сея817, меня не особенно огорчает. Мне хочется знать, почему Лукцей поступил так круто с Квинтом Кассием, что произошло.

9. Мне поручают, по приезде в Лаодикею, одеть в белую тогу818 Квинта, сына твоей сестры. Буду заботливо руководить им. Дейотар, чьим большим вспомогательным войском я воспользовался, собирается, как он пишет, приехать ко мне в Лаодикею с обоими Цицеронами. Я жду от тебя письма также из Эпира, чтобы иметь отчет не только о твоих делах, но и твоем досуге. Никанор исполняет свои обязанности, а я щедр к нему. Думаю послать его в Рим с официальным донесением, и чтобы оно было доставлено надежнее, и чтобы он привез мне верные известия о тебе и от тебя. Мне приятно, что Алексид819 так часто шлет мне привет в своей приписке. Но отчего он не делает в своем собственном письме того же, что мой Алексид820 делает по отношению к тебе? Для Фемия821 ищут рог. Но об этом достаточно. Береги здоровье и сообщи мне, когда думаешь в Рим. Еще и еще будь здоров.

10. И в бытность свою в Эфесе, и теперь письменно я самым внимательным образом препоручил Ферму822 твои дела и твоих доверенных людей и понял, что он готов для тебя сделать все возможное. Ты же, пожалуйста, постарайся, в соответствии с тем, что я написал тебе ранее, насчет дома Паммена, чтобы у мальчика не отняли каким-либо путем того, чем он владеет по твоей и моей милости. Полагаю, что это дело чести для нас обоих, а для меня это будет очень приятно.

CCXXIX. Публию Волумнию Евтрапелу, в Рим

[Fam., VII, 32]

Киликия 51 г. (?)

Марк Цицерон шлет привет Волумнию823.

1. Так как ты прислал мне письмо без личного имени, по-дружески, как тебе и следовало, я сначала предположил, не от сенатора ли Волумния оно, с которым я много общаюсь; потом остроумие824 письма заставило меня понять, что оно от тебя. В этом письме мне все было приятно, кроме того, что ты, как управитель, недостаточно заботливо защищаешь мои права собственности на соляные копи825; ведь ты говоришь, что как только я уехал, все остроты всех, в том числе и Сестиевы826, приписываются мне. Как? Ты это терпишь? Не защищаешь? Я, право, надеялся, что оставил такие своеобразные остроты, что они могут быть узнаны сразу.

2. Но когда в Риме существуют такие подонки, что нет ничего, как бы оно ни было чуждо Киферы, что бы не показалось кому-нибудь прелестным, бейся, если любишь меня, если острая двусмысленность, если изящная гипербола, если тонкая параграмма827, если смешная неожиданность, если прочее, что я в лице Антония828, говоря о смешном, разобрал во второй книге «Об ораторе», явно не будет искусным и изощренным, бейся и клятвенно настаивай, что это не мое. Что же касается твоих сетований на суд829, то я беспокоюсь много меньше; по мне, пусть всех обвиняемых даже вытащат за ноги830; пусть даже Селий831 будет столь красноречив, что сможет доказать, что он свободный человек; не беспокоюсь. Прошу тебя, будем защищать права собственности на остроумие любыми интердиктами832; в этом отношении тебя одного боюсь, презираю прочих. Думаешь, тебя высмеивают? Только теперь понимаю, что ты мудр.

3. Но, клянусь, без шутки, письмо твое показалось мне очень тонким и изящным. Те слова, хотя они и были смешными, какими они и были, у меня однако не вызвали смеха; я очень хочу, чтобы тот наш друг833, как трибун, обладал возможно большим достоинством, и это как ради него самого (он, как ты знаешь, пользуется моей любовью), так, клянусь, и ради государства, которое, хотя оно и неблагодарно по отношению ко мне, я, право, не перестану любить. Ты же, мой Волумний, раз ты начал и видишь, что это мне приятно, пиши мне возможно чаще о делах в Риме, о государственных делах; мне приятен язык твоих писем. Кроме того, увещевай и ободряй и склоняй вполне на мою сторону Долабеллу834, который, как я понимаю и сужу, сильнейшим образом ко мне стремится и меня любит. Клянусь, не потому, чтобы чего-нибудь недоставало, но потому, что я очень жажду; мне кажется, что мое беспокойство не чрезмерно.

CCXXX. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 53]

Киликия, конец 51 г.

Цицерон пропретору Ферму835 привет.

1. Я уже давно поддерживаю самые дружеские отношения с Луцием Генуцилием Курвом, честнейшим мужем и благодарнейшим человеком. Его я тебе искренно рекомендую и препоручаю — прежде всего для того, чтобы ты во всем ему помогал, насколько это допустят твоя честность и достоинство, а они допустят во всем, так как он никогда не попросит тебя ни о чем, что было бы противно твоим, а также его правилам.

2. Особенно же препоручаю тебе его дела, которые он ведет в Геллеспонте: во-первых, предоставь ему в этой области те права, которые постановил дать ему город Парий836 и которыми он всегда пользовался, не вызывая возражений; во-вторых, если у него будет какое-нибудь спорное дело с кем-либо из геллеспонтийцев, то направь его в этот диоцес. Но так как я самым заботливым образом всецело препоручил тебе этого человека, мне, по-моему, нечего перечислять тебе каждое его дело. Одним словом: я буду считать, что со всем вниманием, услужливостью, почетом, с каким ты отнесешься к Генуцилию, ты отнесся ко мне и моему делу.

CCXXXI. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 55]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Ферму.

1. Хотя, беседуя с тобой в Эфесе о деле своего легата Марка Аннея, я, мне кажется, и понял, что ты во всем чрезвычайно благожелателен к нему, тем не менее я так высоко ценю Марка Аннея, что нахожу должным не упустить ничего, что было бы важно для него, и полагаю, что ты ставишь меня так высоко, что не сомневаюсь в том, что моя рекомендация на много увеличит твое расположение. Ибо, хотя я уже давно уважаю Марка Аннея и, как показывают обстоятельства, был о нем такого мнения, что по собственному побуждению сделал его легатом, отказав многим, домогавшимся этого, однако, после того как он был вместе со мной на войне и в походах, я усмотрел в нем такую доблесть, проницательность, верность и такое расположение ко мне, что ни одного человека не поставлю выше его. Ты знаешь, что у него есть спорное дело с жителями Сард; в Эфесе я изложил тебе его суть, которую ты, однако, легче и лучше поймешь при личной встрече.

2. Что касается остального, то я, клянусь, долго сомневался, о чем именно написать тебе. Как ты производишь суд, ведь ясно и известно, к твоей великой славе. Но в этом деле мне не требуется ничего другого, кроме того, чтобы ты произвел суд в соответствии со своими правилами. Тем не менее, так как мне известно, каким авторитетом обладает претор, особенно при той неподкупности, важности и мягкости, которые, по общему мнению, присущи тебе, прошу тебя, во имя нашего теснейшего союза и бесчисленных одинаковых и взаимных услуг, своей благожелательностью, авторитетом, рвением добиться, чтобы Марк Анней понял, и что ты друг ему, в чем он не сомневается, ибо он часто говорил мне об этом, и что ты, благодаря этому моему письму, стал много большим другом ему. Во всей твоей власти в провинции нет ничего, чем бы ты мог больше обязать меня. Наконец, у тебя, я полагаю, нет сомнений, как выгодно тебе будет проявить внимание и оказать услугу благодарнейшему человеку и честнейшему мужу.

CCXXXII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 56]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Ферму.

1. Путеоланец Клувий837 глубоко уважает меня и мой близкий друг. Он убежден, что ему придется отнести к потерянным и безнадежным все дела, которые он ведет в твоей провинции, если он их не завершит благодаря моей рекомендации во время твоего наместничества. Ныне, когда преданнейший мне друг взваливает на меня такое бремя, и я взвалю его на тебя, во имя твоей необычайной преданности мне, однако так, чтобы не быть в тягость тебе.

2. Миласейцы и алабандийцы838 должны деньги Клувию. Когда я был в Эфесе, Эвфидем сказал мне, что позаботится о том, чтобы поверенные839 миласейцев были посланы в Рим. Этого не сделали. Я слыхал, что были отправлены послы; но я предпочитаю поверенных, чтобы можно было достигнуть чего-нибудь. Поэтому прошу тебя приказать им, а также алабандийцам отправить в Рим поверенных. Кроме того, алабандиец Филот дал Клувию ипотеки840, и срок им истек. Постарайся, пожалуйста, о том, чтобы он либо отказался от ипотек и передал их управителям Клувия, либо уплатил деньги. Кроме того, пусть гераклейцы и баргилийцы841, которые также его должники, либо уплатят деньги, либо удовлетворят его за счет своих доходов.

3. Кроме того, ему должны кавнийцы842, но, по их словам, их деньги внесены на хранение. Выясни это, пожалуйста, и если ты установишь, что они не вносили денег на хранение ни на основании эдикта, ни на основании декрета843, то постарайся, чтобы для Клувия, по твоему распоряжению, был сохранен рост844. Это дело тем более беспокоит меня, что оно касается Гнея Помпея, также моего друга, и что он, мне кажется, встревожен этим даже больше, чем сам Клувий. Мне очень хочется, чтобы мы его удовлетворили, еще и еще настоятельно прошу тебя об этом.

CCXXXIII. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 61]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию845.

Ты, я полагаю, знаешь, что я поддерживал самые тесные дружеские отношения с Титом Пиннием, о чем он, впрочем, объявил в своем завещании, сделав меня как опекуном, так и вторым наследником846. Его сыну, удивительно усердному, образованному и скромному, никейцы847 должны большие деньги, около 8 000 000 сестерциев, и, как я слыхал, хотят выплатить прежде всего ему. Итак, ты чрезвычайно обяжешь меня (так как не только прочие опекуны, которые знают, как высоко ты меня ценишь, но и сам юноша убежден, что ты готов все сделать ради меня), если приложишь старания, насколько это допустят твои правила и достоинство, чтобы Пиннию было уплачено возможно больше денег по долгу никейцев.

CCXXXIV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 62]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию.

И за дело Атилия (хотя я и прибыл поздно, но все-таки, благодаря услуге с твоей стороны, спас почтенного римского всадника) я почувствовал расположение к тебе и, клянусь, всегда в душе считал, что ты к моим услугам ввиду тесных и исключительно дружеских отношений с моим Ламией848. Итак, прежде всего благодарю тебя за то, что ты избавляешь меня от всей тяготы; затем продолжаю быть бессовестным, но я же и исправлю это: ведь я всегда буду уважать и оберегать тебя со всем вниманием, как никого; если ты чтишь меня, постарайся относить брата моего Квинта к числу тех же, что и меня. Так ты на много увеличишь свою большую услугу.

CCXXXV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 64]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию.

1. Мой Нерон849 сказал мне, что он тебе чрезвычайно или, лучше, невероятно благодарен, так что, по его словам, ему не могла быть воздана ни одна почесть, которой ты бы не оказал — ему. Ты много выиграешь от общения с ним: ведь нет ничего приятнее этого молодого человека. Но, клянусь, ты чрезвычайно обязал и меня, ибо выше Нерона я не ставлю никого из всей знати. Поэтому, если ты сделаешь то, о чем он хочет с тобой переговорить при моем посредничестве, ты меня чрезвычайно обяжешь. Прежде всего, что касается алабандийца Павсания, то отложи дело, пока Нерон не приедет; как я понял, он чрезвычайно желает решения в его пользу; итак очень прошу тебя об этом. Затем горячо препоручаю тебе нисейцев850, которых Нерон считает своими близкими друзьями и опекает и защищает с величайшей заботливостью; пусть этот город поймет, что покровительство Нерона — для него наивысшая защита. Я часто рекомендовал тебе Страбона Сервилия; теперь делаю это тем настоятельнее, что Нерон взял на себя его дело. Я только прошу тебя заняться его делом, не оставлять невиновного человека для следствия, которое будет вести кто-то, не похожий на тебя. Так и ты обяжешь меня, и я сочту, что ты проявил свое человеколюбие.

2. Смысл этого письма в том, что тебе следует оказывать всяческое уважение Нерону, как ты начал и сделал. Твоя провинция, в отличие от моей, представляется обширным театром для рекомендации и прославления знатного молодого человека, одаренного и воздержанного. Поэтому, если окажется, что он пользовался твоим покровительством, как он, конечно, и воспользуется и воспользовался, то он сможет закрепить за собой важнейшие клиентелы851, доставшиеся ему от предков, и обязать их своими услугами. Если ты ему в этом поможешь с тем рвением, которое ты обнаружил, ты заручишься его чрезвычайным расположением, а также очень обяжешь меня.

CCXXXVI. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 65]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию.

1. С Публием Теренцием Гиспоном852, занятым сбором налога с пастбищ вместо старшины853, меня связывает глубокая и тесная дружба, и мы оказываем друг другу многочисленные и большие равные и взаимные услуги. Его доброе имя зависит главным образом от заключения соглашений854 с остальными городами. Помнится, мы пытались сделать это в Эфесе, но никак не могли добиться этого от эфесцев. Но раз, как все полагают и как я понимаю, и благодаря своей чрезвычайной неподкупности и исключительному человеколюбию и мягкости ты достиг того, что, с полного согласия греков, одним кивком добиваешься, чего хочешь, настоятельнее обычного прошу тебя согласиться из уважения ко мне, чтобы Гиспон стяжал эту славу.

2. Кроме того, с членами товарищества по сбору налога с пастбищ я тесно связан не только по той причине, что все это товарищество состоит под моим покровительством, но также потому, что я поддерживаю тесную дружбу с большинством его членов. Таким образом ты и окажешь честь моему Гиспону по моему ходатайству, и теснее привлечешь ко мне товарищество, и сам получишь огромную выгоду, снискав уважение благодарнейшего человека и признательность членов товарищества, влиятельнейших людей, и окажешь величайшую услугу мне. Считай, пожалуйста, что из всего твоего наместничества и всей твоей военной власти нет ничего, чем бы ты мог обязать меня в большей степени.

CCXXXVII. Публию Фурию Крассипеду, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 9]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Крассипеду855.

1. Хотя я в наше свидание с величайшей настоятельностью, с какой только я мог, и препоручил тебе вифинское товарищество856 и понял, что ты и на основании моей рекомендации и по собственному побуждению жаждешь помочь этому товариществу, чем только сможешь, тем не менее, так как те, о чьем деле идет речь, полагают, что для них чрезвычайно важно, чтобы я и письменно объяснил тебе, как я к ним отношусь, я не поколебался написать тебе следующее.

2. Дело в том, что я хочу, чтобы ты полагал, что, в то время как я всегда с величайшей охотой способствовал всему сословию откупщиков, что мне и надлежало делать ввиду больших заслуг этого сословия по отношению ко мне, я прежде всего друг этому вифинскому товариществу; это товарищество и вследствие принадлежности к самому сословию857 и по своему составу — величайшая часть государства (ведь оно образовано из других товариществ), и случайно в этом товариществе участвуют очень многие мои близкие друзья и прежде всего тот, кто в настоящее время исполняет главную обязанность, — Публий Рупилий, сын Публия, из Менениевой858, который является старшиной в этом товариществе.

3. Раз это так, настоятельнее обычного прошу тебя всемерно и со всей благожелательностью поддерживать Гнея Пупия, ведущего дела этого товарищества, и позаботиться о том, чтобы его труды были возможно более угодны членам (это тебе легко сделать), и согласиться на то, чтобы имущество и выгода членов возможно лучше охранялись и приумножались при твоем посредстве (а какую власть в этом деле имеет квестор, я хорошо знаю). И ты очень обяжешь этим меня, и я, на основании опыта, обещаю и ручаюсь тебе, что члены вифинского товарищества, если ты им услужишь, будут это помнить, как ты узнаешь, и окажутся благодарными.

CCXXXVIII. Марку Порцию Катону, в Рим

[Fam., XV, 4]

Тарс, январь 50 г.

Император859 Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Катону.

1. Твой наивысший авторитет и мое постоянное мнение о твоей исключительной доблести сделали так, что я придаю большое значение тому, чтобы ты знал, что я совершил, и чтобы тебе не было неизвестно, с какой справедливостью и умеренностью я защищаю союзников и управляю провинцией. Я полагал, что когда ты это узнаешь, я легче получу твое одобрение в том, в чем хочу получить.

2. Приехав в провинцию в канун секстильских календ860 и находя нужным, ввиду времени года, спешно отправиться к войску, я провел два дня в Лаодикее, затем четыре дня в Апамее, три дня в Синнаде и столько же дней в Филомелии. После того как в этих городах состоялись большие собрания, я освободил многие городские общины от жесточайшей дани, тяжелейшей платы за ссуду861 и мошеннических долгов862. А так как перед моим приездом войско разбежалось после какого-то восстания863, и пять когорт, не имея ни одного легата, ни одного военного трибуна и, наконец, ни одного центуриона, расположились под Филомелием, а остальное войско было в Ликаонии, я приказал легату Марку Аннею привести эти пять когорт к остальному войску и, собрав войско в одно место, стать лагерем в Ликаонии под Иконием.

3. Когда он старательно выполнил это, я прибыл в лагерь за шесть дней до сентябрьских календ, набрав тем временем, на основании постановления сената, стойкий отряд из снова призванных864, вполне пригодную конницу и добровольческие вспомогательные войска свободных народов и царей-союзников. В то время как я, сделав войску смотр, начал переход в Киликию, послы Коммагенского царя за два дня до сентябрьских календ в большом смятении, однако вполне правдиво, известили меня о том, что парфяне вступили в Сирию.

4. Услыхав об этом, я чрезвычайно встревожился как за Сирию, так и за свою провинцию и, наконец, за остальную Азию. Поэтому я счел нужным вести войско через ту часть Каппадокии, которая граничит с Киликией; ведь если бы я спустился в Киликию, то самое Киликию я, правда, легко удержал бы благодаря естественным особенностям горы Амана (ведь из Сирии есть два прохода в Киликию, каждый из которых, ввиду его тесноты, легко запереть при помощи небольшого заслона, так что со стороны Сирии Киликия защищена как нельзя лучше); но меня беспокоила Каппадокия, которая открыта со стороны Сирии и имеет соседями царей, которые, хотя они и друзья нам, не осмеливаются открыто быть врагами парфянам. Поэтому я расположился лагерем в самой отдаленной части Каппадокии, под городом Кибистрой, невдалеке от Тавра, чтобы и защитить Киликию и, удерживая Каппадокию, воспрепятствовать соседям принять новые решения.

5. Между тем, среди этой столь сильной тревоги, когда нам так угрожала величайшая война, царь Дейотар, который не без оснований всегда пользовался чрезвычайным уважением и у меня, и у тебя, и у сената, человек исключительно доброжелательный и верный римскому народу, выдающегося величия души и благоразумия, прислал ко мне послов с извещением, что он прибудет в мой лагерь со всеми своими силами. Тронутый его преданностью и сознанием долга, я поблагодарил его в письме и посоветовал поспешить с этим.

6. Задержавшись по военным соображениям на пять дней под Кибистрой, я спас от заговора ничего не подозревавшего царя Ариобарзана, неприкосновенность которого мне, по твоему предложению, препоручил сенат, и не только был для него избавителем, но также позаботился о том, чтобы он царствовал с авторитетом865. Метре и тому, кого ты мне внимательно препоручил — Афинею, которые были наказаны изгнанием вследствие дерзости Афинаиды866, я создал величайший авторитет и влияние у царя, а так как в Каппадокии была бы вызвана большая война, если бы жрец867 стал защищаться с оружием в руках, что он, как полагали, собирался сделать, — это молодой человек, располагающий и конницей, и пехотой, и деньгами, — то я, втайне от тех, кто желал кое-каких перемен, достиг того, что он удалился из царства, а царь без потрясений и применения оружия с достоинством занял царство, оградив весь авторитет своей власти.

7. Тем временем я узнал из писем многих и от посланцев, что большие силы парфян и арабов подступили к городу Антиохии, и что их многочисленная конница, перешедшая в Киликию, истреблена отрядами моей конницы и преторской когортой86810, находившейся в Эпифанее для ее обороны. Поэтому, принимая во внимание, что войска парфян, не допущенные в Каппадокию, находятся невдалеке от границ Киликии, я повел войско к Аману, совершая возможно большие переходы. Как только я туда прибыл, я узнал, что враг отступил от Антиохии, что Бибул в Антиохии. Дейотара, уже спешившего ко мне с многочисленной и сильной конницей и пехотой и со всеми своими силами, я известил, что, по-видимому, нет оснований, почему бы ему не быть в своем царстве, и что я тотчас же отправлю к нему посланцев с письмом, если бы случайно произошло что-нибудь неожиданное.

8. Так как я приехал с намерением, если того потребуют обстоятельства, прийти на помощь обеим провинциям869, то я теперь продолжал осуществлять то, что я уже ранее признал чрезвычайно важным для обороны обеих провинций, — усмирять Аман и изгонять с этой горы постоянного врага. Притворившись, что я отступаю от этой горы и направляюсь в другие части Киликии, я, находясь на расстоянии однодневного перехода от Амана и расположившись лагерем под Эпифанеей, за три дня до октябрьских ид, когда стало вечереть, с легко вооруженным войском в течение ночи совершил такой переход, что за два дня до октябрьских ид, на рассвете, поднялся на Аман, и мы, распределив когорты и вспомогательные войска — над одними вместе со мной начальствовал легат брат Квинт, над другими легат Гай Помптин, над остальными легаты Марк Анней и Луций Туллий, — сокрушили большую часть ничего не подозревавших врагов, которые были убиты или взяты в плен, после того как путь к бегству был им отрезан. Эрану же, которая походила не на селение, а на город, потому что была столицей Амана, а также Сепиру и Коммориду, так как эти города долго ожесточенно сопротивлялись, с предрассветного времени до десятого часа дня, в то время как Помптин занимал ту часть Амана, мы взяли, убив великое множество врагов, и подожгли много малых крепостей, взятых силой.

9. После таких действий мы на четыре дня расположились лагерем у подножия Амана, под Алтарями Александра870, и провели все это время, разрушая остатки Амана и опустошая поля на той части этой горы, которая относится к моей провинции.

10. Завершив это, я отвел войско к Пиндениссу, городу элевтерокиликийцев871. Так как он был расположен очень высоко и в чрезвычайно укрепленном месте и был населен теми, кто никогда не повиновался даже царям, и так как они принимали беглых и с великим нетерпением ожидали прихода парфян, то я счел, что для авторитета моей власти важно подавить их дерзость, чтобы тем легче сломить прочих, враждебно относившихся к нашей власти. Я окружил его валом и рвом, отрезал шестью укреплениями и огромным лагерем, осадил при помощи насыпи, навесов и башен; применив множество метательных орудий872, с помощью многочисленных стрелков, я с большим трудом для себя, без тягот и расходов для союзников, закончил дело на пятьдесят седьмой день: после того как все части города были разрушены или подожжены, жители оказались вынуждены отдаться под мою власть. Соседями их были тебарцы, такие же, как они, преступные и дерзкие; взяв Пинденисс, я принял от них заложников; войско я разместил на зимних квартирах. Это дело я поручил брату Квинту с тем, чтобы он сосредоточил войско во взятых или плохо усмиренных селениях.

11. Теперь, прошу тебя, будь уверен в том, что если об этом будет доложено сенату, то я сочту, что мне воздана высшая похвала, если ты в своем высказывании одобришь оказание мне почестей. И хотя я знаю, что о таких делах обычно просят и выслушивают просьбы самые значительные люди, я все же нахожу нужным скорее напомнить тебе, нежели просить. Ведь ты — тот, кто так часто возвеличивал меня своими высказываниями, кто речью, кто прославлением, кто высшей похвалой в сенате, на народных сходках превозносил меня до небес, чьим словам я всегда придавал такой вес, что полагал, будто благодаря одному твоему слову, соединенному с похвалой, я достигаю всего. Наконец, я помню, что когда ты отказался голосовать за устройство молений873 в честь одного достославного и прекрасного мужа, ты говорил, что будешь за них голосовать, если их предложат за то, что он совершил в Риме как консул874. Опять-таки ты голосовал за моления в мою честь, когда я носил тогу875, не за разумное управление государством, как в честь многих, а за спасение государства, как не делали ни для кого.

12. Умалчиваю о том, что ты подвергся ненависти, подвергся опасностям, подвергся всем моим злоключениям и даже, много более того, — если бы я согласился, — был бы вполне готов подвергнуться им; о том, наконец, что моего врага876 ты счел своим врагом; даже его гибель, чтобы я легко понял, как высоко ты меня ценишь, ты одобрил своей защитой дела Милона в сенате. Я же ответил тебе следующим, — но это, полагаю, не благодеяние, а правдивое свидетельство и суждение: твоими выдающимися доблестями я восхищался не молча — кто не делает этого по отношению к тебе? — нет, во всех своих речах, поданных мнениях, выступлениях в суде, всех сочинениях, греческих, латинских, наконец, во всех своих разнообразных произведениях я ставил тебя выше не только тех, кого мы видели, но и тех, о ком мы слыхали.

13. Быть может, ты спросишь, по какой это причине я придаю такое большое значение этим молениям и почету от сената. Буду говорить с тобой уже по-дружески, как это достойно и нашего взаимного расположения, и обязанностей друг перед другом, и глубочайшей дружбы, и тесного общения также между нашими отцами. Если когда-нибудь был кто-либо, и по своей природе и, более того, как мне, по крайней мере, кажется, по образу мыслей и образованию далекий от стремления к пустой славе и пересудам черни, то это, конечно, я. Свидетелем этому — мое консульство, во время которого, как в остальной жизни, я, признаюсь, стремился к тому, из чего может родиться истинная слава; но стремиться к славе самой по себе я никогда не считал нужным.

Поэтому я пренебрег и богатой провинцией877 и несомненной надеждой на триумф; наконец, жречества878, хотя я, как ты, думается мне, полагаешь, и мог достигнуть его без всякого труда, я не домогался. Опять-таки, испытав несправедливость879, которую ты всегда называешь бедствием государства, а моим не только не бедствием, но даже славой, я постарался воспрепятствовать самым лестным для меня решениям и сената и римского народа. И вот я и впоследствии пожелал сделаться авгуром, чем я когда-то пренебрег, и теперь нахожу нужным стремиться к тому почету880, которым я некогда пренебрег и который сенат обычно воздает за военные действия.

14. Настоятельно прошу тебя благоприятствовать и помогать исполнению этого моего желания, в котором есть некоторое стремление залечить рану от несправедливости (несколько ранее я говорил, что не буду об этом просить), но только, если то малое, что я совершил, покажется тебе не пустым и заслуживающим презрения, но таким и столь значительным, как то, чем многие снискали от сената высшие почести, совершив отнюдь не равные действия. Со своей стороны, я, мне кажется, обратил внимание также на то, что ты (ведь ты знаешь, как внимательно я обычно выслушиваю тебя), высказываясь за назначение или неназначение почестей, склонен рассматривать не столько деяния, сколько нравственность, распоряжения и образ жизни императоров. Если ты примешь это во внимание в моем деле, то ты установишь, что я, со слабым войском, когда угрожала величайшая война, располагал, как самым крепким оплотом, справедливостью и воздержанностью. С этими подкреплениями я достиг того, чего не мог бы достигнуть никакими легионами: глубоко враждебных союзников я превратил в лучших друзей, самых ненадежных — в самых верных, а людей, колеблющихся в чаянии перемен, заставил быть благожелательными к прежней власти.

15. Но это слишком много обо мне, особенно при обращении к тебе, который один выслушиваешь жалобы всех союзников. Ты узнаешь от тех, кто считает себя возрожденным моими распоряжениями; все, как бы по общему уговору, громко заявят тебе обо мне то, что для меня самое желательное, а две твои самые большие клиентелы881 — остров Кипр и Каппадокийское царство — будут с тобой обо мне говорить так же, как, думаю я, царь Дейотар, который чрезвычайно близок тебе одному. Если это и имеет большее значение, и во все века людей, побеждавших свои страсти, оказалось меньше, чем побеждавших полчища врагов, то, конечно, твое дело, прибавив к военным действиям это, более редкое и более трудное, счесть и эти самые действия более славными и более значительными.

16. Наконец, как бы не веря в свою просьбу, направляю к тебе как посла философию, дороже которой для меня ничего никогда не было в жизни и которая всегда была самым большим подарком, данным роду людскому богами. Итак, этот общий у меня с тобой союз наших занятий и наук, которым мы отдались и посвятили себя с детства, — причем мы едва ли не одни перенесли ту истинную и древнюю философию, которая кажется кое-кому делом отдохновения и праздности, на форум и в жизнь государства и чуть ли не на поле битвы, — говорит с тобой о моей славе; чтобы ему отказал Катон — это, я полагаю, не дозволено. Поэтому, пожалуйста, будь уверен, что если после моего письма мне, на основании твоего мнения, воздадут почет, то я буду полагать, что достиг того, чего я желал более всего, — благодаря и твоему авторитету, и расположению ко мне. Будь здоров.

CCXXXIX. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 10]

Тарс, январь 50 г.

Император882 Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулу Гаю Марцеллу, сыну Гая.

1. Раз случилось то, что было самым желательным для меня, — что стремления всех Марцеллов, а также Марцеллинов883 (ведь отношение ко мне со стороны вашего рода и носителей вашего имени всегда было удивительным), итак, раз случилось так, что ваши общие стремления могли быть удовлетворены во время твоего консульства, с которым главным образом и совпали мои деяния, и слава, и почет за них, прошу тебя сделать то, что при благосклонном отношении сената, в котором я уверен, очень легко сделать: постарайся о том, чтобы сенат, после прочтения моего донесения, принял постановление, возможно более почетное для меня.

2. Если бы у меня было с тобой меньше общего, чем со всеми твоими близкими, то я бы направил к тебе тех, кто, как ты понимаешь, меня особенно чтит. Услуги, оказанные мне твоим отцом, чрезвычайно велики, и нельзя назвать никого, кто был бы большим другом моему благополучию и почету. Как высоко меня ценит и всегда ценил твой брат, полагаю, известно всякому. Наконец, весь твой дом всегда проявлял глубочайшее уважение ко мне, а сам ты в своей любви ко мне не уступал никому из своих. Поэтому настоятельнее обычного прошу тебя согласиться способствовать возданию мне возможно больших почестей и считать, что в вопросе о назначении молений884 и в прочем мое доброе имя достаточно препоручено тебе.

CCXL. Луцию Эмилию Павлу, в Рим

[Fam., XV, 13]

Тарс, январь 50 г.

Император885 Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулу Луцию Павлу.

1. Быть вместе с тобой в Риме было по многим причинам моим величайшим желанием, но особенно для того, чтобы ты, и добиваясь консульства и осуществляя его, мог оценить мою преданность тебе, заслуженную тобой. Хотя виды на твое избрание всегда были несомненными для меня, тем не менее я хотел приложить свое усердие. Что касается самого консульства, то я желаю тебе меньших трудов; мне неприятно, что я, будучи консулом, оценил твою преданность, тогда молодого человека, ты же не можешь оценить моей, когда я достиг такого возраста.

2. Но в силу какого-то рока, полагаю, случилось так, что тебе всегда дается возможность возвеличить меня, я же для воздаяния тебе за это не располагаю ничем, кроме желания. Ты возвеличил мое консульство, возвеличил возвращение886. Время моих деяний как раз совпало с твоим консульством. Поэтому, хотя твое высокое положение и достоинство, а также мой великий почет887 и широкая слава, по-видимому, и требуют, чтобы я более пространно настаивал и просил тебя постараться о том, чтобы сенат принял возможно более почетное постановление о моих деяниях, я не осмеливаюсь усиленно на этом настаивать, чтобы не показалось, будто я забыл о твоей постоянной дружбе ко мне, или чтобы я не счел, что ты забыл о ней.

3. Поэтому поступлю так, как ты, полагаю, хочешь, и коротко попрошу того, кто, как знают все народы, оказал мне величайшую услугу. Если бы консулами были другие, то я обратился бы с письмом именно к тебе, Павел, с просьбой настроить их возможно дружественнее по отношению ко мне. Но теперь, когда ты обладаешь высшей властью и высшим авторитетом, и наша близкая дружба всем известна, настоятельно прошу тебя постараться, чтобы постановление о моих деяниях было принято — и возможно более почетное и возможно скорее. Из моего официального донесения тебе, и коллеге, и сенату ты поймешь, что дело достойно почета и благодарственных молений888. Пожалуйста, возьми на себя заботу обо всех моих прочих делах и главным образом о моей славе. Прежде всего, как я просил тебя также в предыдущем письме, позаботься о непродлении срока моих полномочий. Жажду видеть тебя консулом и всего, на что я рассчитываю, как находясь здесь, так и по прибытии в Рим, достигнуть в твое консульство. Будь здоров.

CCXLI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 6]

Рим, февраль 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Тебе, не сомневаюсь, сообщено, что Аппий обвинен Долабеллой889 совсем не вследствие той ненависти, которую я предполагал. И ведь Аппий — не глуп: как только Долабелла явился в суд, он вошел в Рим и отказался от притязаний на триумф890. Этим поступком он пресек толки и показался более подготовленным, нежели надеялся обвинитель. Теперь он на тебя возлагает величайшую надежду. Знаю, тебе он не ненавистен. Насколько ты захочешь его обязать, от тебя зависит. Если бы у тебя в прошлом не было столкновения с ним891, ты мог бы свободнее решить насчет всего дела. Теперь, если ты оценишь свое законное право с точки зрения высшей истины, тебе будет нужно остерегаться, как бы не показалось, что ты недостаточно просто и искренне отбросил вражду. Но в этом отношении если ты захочешь чем-нибудь услужить, то это будет для тебя безопасно; ведь никто не скажет, что приязнь и дружба отпугнули тебя от исполнения долга.

2. Мое внимание привлекло то, что в промежутке между требованием суда892 и обвинением от Долабеллы ушла жена. То, что ты поручил мне при своем отъезде893, я помню; чтò я написал тебе, ты, полагаю я, не забыл. Теперь не время рассказывать больше. Одно могу посоветовать тебе: если это тебе понравится894, все-таки в настоящее время совершенно не показывай своего отношения и выжди, как для него окончится это судебное дело; словом, тебе будет неприятно, если что-либо разнесется. Далее, если помешает какой-нибудь намек, то станет яснее, чем следовало бы или было бы полезно. Ведь он895 не сможет молчать о том, что окажется таким благоприятным для его надежды и что при завершении дела придаст ему столько блеска; особенно раз он таков, что если бы знал, что говорить об этом гибельно, все-таки едва бы удержался.

3. Помпей, говорят, очень старается в пользу Аппия, так что он, полагают, намерен послать к тебе одного из сыновей896. Здесь мы всех оправдываем, и все постыдное и бесчестное, клянусь, ограждено. Но консулы у нас в высшей степени заботливы: до сего времени не могли провести ни одного постановления сената, кроме как о Латинских празднествах.

4. У нашего Куриона трибунат леденеет. Но невозможно передать, в каком застое здесь все. Если бы я не сражался с лавочниками и смотрителями водопровода897, то государство охватила бы сонная болезнь. Если парфяне вас совсем не разжигают, то мы здесь от стужи застываем. Тем не менее Бибул каким-то образом без парфян на Амане потерял несколько когорточек; так об этом известили.

5. Я написал тебе выше, что Курион очень мерзнет; он уже пылает; ведь его разрывают раскаленными щипцами, ибо он, не добившись введения дополнительного месяца898, легкомысленнейше перебежал на сторону народа и начал говорить в пользу Цезаря, и выдвинул закон о дорогах899, вполне напоминающий земельный Рулла, и закон о продовольствии, обязывающий эдилов отмеривать. Этого он еще не сделал, когда я писал первую часть письма.

Очень тебя прошу — если ты что-нибудь сделаешь для Аппия, что потребуется, расположи его в мою пользу. Что касается Долабеллы, советую сохранить себе свободу действий: такое твое поведение способствует и тому делу, о котором я говорю, и твоему достоинству, и мнению о твоей справедливости. Позорным для тебя будет, что у меня не будет греческих пантер900.

CCXLII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 7]

Рим, 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Как скоро ты желаешь оттуда уехать, не знаю; что касается меня, то чем счастливее ты до сего времени действовал, тем больше, пока ты будешь там, я буду мучиться из-за опасности войны с парфянами — как бы какой-нибудь страх не прекратил этого моего смеха. Это более краткое письмо я неожиданно даю спешно уезжающему письмоносцу откупщиков; твоему вольноотпущеннику я накануне дал написанное более подробно.

2. Но нового не случилось решительно ничего; разве только ты хочешь, чтобы тебе писали о том, о чем ты, конечно, хочешь: молодой Корнифиций помолвлен с дочерью Орестиллы901: Павла Валерия, сестра Триария, без причины расторгла брак в тот день, когда муж должен был приехать из провинции. Она собирается выйти за Децима Брута; украшения она отослала. В твое отсутствие случилось много невероятного в этом роде. Сервий Оцелла никого не убедил бы в том, что он блудник, если бы его на протяжении трех дней дважды не застали. Ты спросишь, где? Где я, клянусь, менее всего хотел бы. Оставляю тебе кое-что, чтобы ты спросил у других. Ведь я отнюдь не против того, чтобы император902 расспрашивал одного за другим, кого с какой женщиной застали.

CCXLIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 7]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Когда у меня будет больше досуга, напишу тебе подробнее. Это пишу неожиданно, после того как встретил в Лаодикее рабов Брута и они мне сказали, что спешат в Рим. Поэтому не даю им никаких писем, кроме писем к тебе и Бруту.

2. Послы из Аппии903 передали мне от тебя свиток самых несправедливых жалоб на то, что я своим письмом, по твоим словам, воспрепятствовал возведению ими построек; в том же письме ты просил меня поскорее предоставить им возможность строить, чтобы их не застала зима, и в то же время ты крайне резко сетовал на то, что я запрещаю им взыскивать налог904, пока я не разрешу, ознакомившись с делом; это был какой-то способ создания препятствий, так как я, по твоим словам, мог ознакомиться только по возвращении из Киликии к наступлению зимы.

3. Выслушай ответ на все и пойми, справедливо ли твое недовольство. Во-первых, после того как ко мне обратились те, кто заявил, что с них взимают невыносимые налоги, что за несправедливость была в моем письменном распоряжении не производить их, пока я не ознакомлюсь с обстоятельствами дела? Допускаю, что я не мог до наступления зимы; ведь ты так пишешь, как будто для расследования я должен был приехать к ним, а не они ко мне. «В такую даль», — говоришь ты. Как? Вручая им письмо, в котором ты уговаривал меня не препятствовать им возводить постройку до наступления зимы, разве ты не думал, что они поедут ко мне? Но как раз в этом они поступили смешно; ведь письмо с просьбой позволить вести работы в течение лета они мне передали после зимнего поворота солнца. Знай: тех, кто противится налогу, гораздо больше, чем тех, кто хочет, чтобы его взимали, и я тем не менее готов сделать то, чего ты, как я полагаю, хочешь. О жителях Аппии достаточно.

4. Я слыхал от Павсания, вольноотпущенника Лентула, моего посыльного905, что ты сетовал на то, что я не выехал навстречу тебе. Значит, я отнесся к тебе с пренебрежением, и ничто не может меня превзойти в надменности! Когда твой раб явился ко мне почти во время второй стражи906 и сообщил, что ты приедешь ко мне в Иконий перед рассветом, но неизвестно, по какой дороге (а их две), я послал навстречу тебе по одной дороге твоего близкого друга Варрона, а по другой своего начальника мастеровых Квинта Лепту. Я велел им обоим спешно возвратиться ко мне от тебя, чтобы я мог выехать навстречу тебе. Лепта примчался и сообщил мне, что ты уже проехал мимо лагеря. Я поспешил в Иконий. Остальное тебе уже известно. Я ли не вышел навстречу тебе? — Прежде всего Аппию Клавдию, затем императору, затем по обычаю предков, затем — и это главное — другу, особенно когда в подобных случаях я склонен поступать даже много внимательнее, чем требует мое почетное звание и достоинство? Но довольно об этом.

5. По словам того же Павсания, ты сказал: «Что? Аппий выходил навстречу Лентулу, Лентул навстречу Ампию907, а Цицерон не захотел встретить Аппия?». Прошу, неужели и ты, человек, по моему мнению, высшей мудрости, большой учености, величайшего жизненного опыта, — прибавь обходительность, которая сама по себе является добродетелью, как весьма справедливо полагают стоики, — находишь, что эти пустяки, какая-нибудь аппийность или лентульность имеет в моих глазах большее значение, нежели украшения доблести? Когда я еще не достиг того, что, по мнению людей, является самым почетным, я все же никогда не восхищался этими вашими именами, но считал великими тех мужей, которые их оставили вам. Однако после того как я взял на себя и осуществил такую величайшую власть, что у меня, по моему мнению, не было недостатка ни в путях к почету, ни в путях к славе, у меня появилась надежда, что я, правда, ни разу не превзойдя вас, сделался равным вам. И я, клянусь, видел, что не иначе думает и Гней Помпей, которого я ставлю выше всех когда-либо живших людей, и Публий Лентул, которого я ставлю выше себя. Если ты полагаешь иначе, то не сделаешь никакой ошибки, обратив несколько большее внимание на то, что об этом говорит Афинодор908, сын Сандона, — чтобы понять, что такое благородство, что такое превосходство.

6. Но — возвращаюсь к делу — мне хочется, чтобы ты считал меня не только другом, но и наилучшим другом. Выполнением всех своих обязанностей я, конечно, добьюсь того, чтобы ты мог справедливо считать, что это так. Но если ты стремишься к тому, чтобы казалось, что ты считаешь себя обязанным передо мной в мое отсутствие в меньшей степени, нежели я старался ради тебя, то я освобождаю тебя от этой заботы.

... останутся здесь и другие.

Честь мне окажут они, а особенно Зевс-промыслитель909.

Но если ты от природы склонен к обвинениям, то ты не доведешь до того, чтобы я стал меньше стараться в твою пользу; стремись к тому, чтобы меня меньше тревожило, как ты принимаешь мои старания. Пишу это тебе более свободно, опираясь на сознание своих услуг и расположения, которое я, почувствовав его в силу твердого убеждения, сохраню, доколе ты захочешь.

CCXLIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 14]

Лаодикея, февраль 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет курульному эдилу Марку Целию.

С Марком Фадием910, прекраснейшим мужем и ученейшим человеком, я поддерживаю самые дружеские отношения и чрезвычайно его люблю как за его необычайный ум и необычайную ученость, так и за исключительную скромность.

Возьмись, пожалуйста, за его дело так, как если бы это было мое. Знаю я вас, великих защитников: тому, кто захочет воспользоваться вашей помощью, надо, по крайней мере, убить человека. Но насчет этого человека не принимаю никаких извинений. Когда Фадий захочет воспользоваться твоей помощью, ты оставишь все, если ты мне друг. С величайшим нетерпением жду новостей из Рима. Прежде всего жажду знать, как ты поживаешь; ибо вследствие долгой зимы до нас уже давно не доходит никаких новостей.

CCXLV. Луцию Папирию Пету, в Италию

[Fam., IX, 25]

Лаодикея, февраль 50 г.

Император Цицерон Пету.

1. Твое письмо сделало меня величайшим полководцем; я совсем не знал, что ты столь опытен в военном деле. Ты, я вижу, почитывал книги Пирра и Кинея911. Поэтому я думаю слушаться твоих наставлений и даже более — иметь несколько суденышек на берегу моря; против парфянской конницы, говорят, невозможно придумать какого-либо лучшего оружия. Но что мы шутим? Ты не знаешь, с каким императором ты имеешь дело. При этом начальствовании я полностью применил «Воспитание Кира»912, которое я протер при чтении.

2. Но шутить мы будем в другой раз, при встрече, надеюсь, вскоре. Теперь ты здесь для отдачи приказов (или, лучше, для повиновения; ведь так говорили древние)913. С Марком Фадием, — что тебе, полагаю, известно, — у меня наилучшие отношения, и я очень люблю его как за его чрезвычайную честность и исключительную скромность, так и потому, что в тех спорах, которые у меня бывают с твоими товарищами по попойкам, эпикурейцами914, я обычно встречаю наилучшую поддержку с его стороны.

3. После его приезда ко мне в Лаодикею, когда я хотел, чтобы он был со мной, он неожиданно был поражен жесточайшим письмом, в котором было написано, что его брат Квинт Фадий объявил о продаже геркуланского имения, а это имение у него с ним общее. Марк Фадий перенес это очень тяжело и счел, что брат его, человек неумный, дошел до этого под давлением его врагов. И вот, если ты меня любишь, мой Пет, возьмись за все это дело и избавь Фадия от неприятности. Авторитет твой нужен и опыт, а также влияние. Не допускай, чтобы братья спорили и состязались в постыдных тяжбах. У Фадия враги — Матон и Поллион915. Что еще? Клянусь, я не в силах описать, какое удовольствие ты мне доставишь, возвратив покой Фадию; он считает, что это в твоей власти, и убеждает меня в этом.

CCXLVI. Гаю Тицию Руфу, в Рим

[Fam., XIII, 58]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Цицерон городскому претору Гаю Тицию, сыну Луция, Руфу привет.

Луций Кустидий принадлежит к той же трибе и муниципии, что и я, и он — мой близкий друг. У него есть дело; с этим делом он обратится к тебе. Препоручаю этого человека тебе, как того требуют твоя честность и моя совестливость — только пусть ему будет легок доступ к тебе; того, о чем он попросит по справедливости, пусть он добьется при твоем благожелательном отношении и пусть почувствует, что моя дружба, даже когда я так далеко, ему полезна прежде всего при обращении к тебе.

CCXLVII. Гаю Курцию Педуцеану, в Рим

[Fam., XIII, 59]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет претору Гаю Курцию Педуцеану.

К Марку Фадию я отношусь с исключительным уважением; меня с ним связывает очень давняя глубокая и тесная дружба. О том, что ты решишь по поводу его спорных дел, я не прошу (ты будешь придерживаться, как того требуют твоя верность и достоинство, твоего эдикта и установленных правил), но прошу о том, чтобы для него был возможно более легок доступ к тебе; чтобы он добился того, что будет справедливо, при твоем благожелательном отношении; чтобы он почувствовал, что моя дружба, даже когда я далеко, ему полезна, особенно при обращении к тебе. Еще и еще настоятельно прошу тебя об этом.

CCXLVIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 9]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Наконец, я прочел письмо, достойное Аппия Клодия, полное доброты, предупредительности, внимания. Вид Рима, очевидно, возвратил тебе твою былую римскую обходительность. Ведь твои письма, которые ты прислал мне до своего отъезда из Азии, — одно о моем запрещении выезда послов, другое о препятствиях к строительству жителей Аппии916 — я прочел с большим неудовольствием. Поэтому, в сознании своего постоянного расположения к тебе, я ответил тебе с некоторым раздражением. Но, прочитав то письмо, которое ты передал моему вольноотпущеннику Филотиму, я узнал и понял, что в провинции были многие, которые не хотели, чтобы мы относились друг к другу так, как относимся; что ты, едва подъехав к Риму917 или, лучше, едва увидавшись со своими, узнал от них, с какой преданностью я к тебе относился в твое отсутствие и какую заботливость и постоянство я проявил, исполняя все свои обязательства перед тобой. Итак, сколь высоко я, по-твоему, ценю то, что написано в твоем письме, — ты, если случится что-либо, имеющее значение для моего достоинства, хотя это едва ли возможно, все же отблагодаришь меня в равной степени. Но тебе будет легко сделать это; ведь нет ничего, что не было бы возможно благодаря рвению и расположению или, лучше, любви.

2. Хотя я и сам так полагал и мои часто сообщали мне об этом в письмах, тем не менее я почувствовал величайшую радость от твоего письма, в котором ты говоришь о несомненной и вполне определенной надежде на триумф, — и не по той причине, что благодаря этому я сам легче бы добился его, ибо это вполне по-эпикурейски918, но, клянусь, потому, что твое достоинство и значение дороги мне сами по себе. Поэтому, так как ты располагаешь большим, чем прочие, числом лиц, которые, как ты знаешь, едут в эту провинцию, ибо почти все обращаются к тебе с вопросом, не нужно ли тебе чего-нибудь, ты сделаешь самое приятное для меня, если пошлешь мне письмо, как только достигнешь того, в чем ты уверен и чего я желаю919. Если суждения на длинных скамьях, как их называет наш Помпей, и проволочка920 и отнимут у тебя один-два дня (что большее может случиться?), твое достоинство тем не менее будет оценено по заслугам. Но если ты почитаешь меня и если ты хочешь, чтобы я почитал тебя, пришли мне письмо, чтобы я возможно скорее испытал радость.

3. Пожалуйста, выплати мне также остальную часть обещанного тобой дара. Я и сам жажду постигнуть авгурское право, и мне, клянусь, доставляет необычайное удовольствие твое внимание ко мне и твои подарки921. Но ты ждешь от меня чего-нибудь в таком роде; мне, конечно, следует обдумать, каким именно образом мне лучше всего тебя отдарить; ведь в самом деле мне, занимающемуся с таким старанием литературными трудами, — чему ты склонен удивляться, — не следует допускать, чтобы я показался нерадивым писателем, особенно когда это будет преступлением не только нерадивой, но и неблагодарной души.

4. Но это я буду иметь в виду. Что касается твоего обещания, то, во имя твоей верности и заботливости и нашей не недавней, но уже старой дружбы, пожалуйста, приложи все усилия к тому, чтобы моления для меня были назначены с возможно большим почетом и возможно скорее. Донесение я отправил, конечно, позже, чем хотел бы; это, к сожалению, зависело от трудностей морского плавания; к тому же мое письмо пришло, думается мне, в то время, когда сенат не собирался922. Но я сделал это, повинуясь твоему авторитету и твоему совету. И я, полагаю, поступил правильно, отправив письмо не тотчас же после провозглашения меня императором923, но присоединив другие дела и завершив летний поход. Итак, это будет предметом твоей заботы, как ты обещаешь, и тебе будут препоручены и я всецело, и мои дела, и мои близкие.

CCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., V, 21]

Лаодикея, 13 февраля 50 г.

1. Я чрезвычайно рад, что ты благополучно доехал до Эпира и что твое плавание, как ты пишешь, оправдало твои ожидания; а тем, что ты не в Риме в то время, когда это так необходимо для меня, я несколько огорчен. Но меня утешает одно: ты, надеюсь, приятно проводишь там зиму и с удовольствием отдыхаешь.

2. Ты спрашиваешь меня о том, что говорилось в письме Гая Кассия, брата твоего близкого друга Квинта Кассия; это письмо было более скромным, нежели последующее, в котором он сообщал, что война с парфянами закончена именно им. Последние, правда, отошли от Антиохии до прибытия Бибула, но без какой бы то ни было удачи с нашей стороны. Теперь они на зимних квартирах в Киррестике924, и нам угрожает тяжелейшая война: ведь в нашей провинции сын парфянского царя Орода, и Дейотар, за сына которого просватана дочь Артавасда и от которого можно узнать, не сомневается, что, сам он925 в начале лета намерен переправиться через Евфрат со всеми своими силами. В тот самый день, когда в сенате было прочитано отправленное в октябрьские ноны письмо Кассия с известием о победе, пришло мое письмо, извещающее о тревоге. Мой Аксий говорит, что мое письмо было преисполнено авторитета; тому, по его словам, не поверили. Донесение Бибула еще не было доставлено; я точно знаю, что оно будет полным страха.

3. По этой причине я и опасаюсь, что пока не распутается этот узел, раз Помпея никуда не отпускают из боязни перемен, а Цезарю сенат не воздает никакого почета926, сенат не согласится ни на мой выезд из провинции до назначения преемника, ни на то, чтобы во главе таких крупных провинций при столь тревожных событиях стали отдельные легаты. Тут меня и ужасает, как бы мне не продлили срока, на что даже не удастся наложить запрет, и тем более, что нет тебя, который мог бы помешать советом, влиянием, стараниями и многим другим. Но ты скажешь, что я сам создаю себе беспокойства. Заставляю себя надеяться, что это так, но боюсь всего. Правда, то твое письмо, которое ты, страдая тошнотой, прислал мне из Бутрота, и содержит прекрасное окончание: «Твой отъезд, как я вижу и надеюсь, произойдет без всякой задержки», — но я предпочел бы: «как я вижу», а «как надеюсь» было совершенно лишним.

4. Но в Иконии я довольно быстро через письмоносцев откупщиков получил твое письмо, отправленное тотчас же после триумфа Лентула. В нем есть сладкогорькое: ты подтверждаешь, что никакого промедления не будет, а затем добавляешь, что если случится иначе, ты ко мне приедешь. Тревожат меня твои сомнения. В то же время ты видишь, какие письма я получил: ведь того, которое ты, по твоим собственным словам, передал слуге центуриона Гермона, я не получал. Ты мне не раз писал, что передал письмо рабам Ления; это письмо, помеченное днем за девять дней до октябрьских календ, Лений, наконец, вручил мне за два дня до февральских ид в Лаодикее, когда я туда приехал. Я докажу Лению значение твоей рекомендации немедленно на словах, а в будущем на деле.

5. Это письмо содержало только одну новость — о кибирских пантерах; все прочее было старо. Очень тебе благодарен за твое несогласие в твоем ответе Марку Октавию927; впредь с уверенностью отвергай все, что будет неподходящим. Я же, и сам по себе вполне стойкий и, клянусь, воспламененный твоим авторитетом, превзошел всех (в этом ты убедишься) как воздержанностью, так и справедливостью, доступностью, мягкостью. Будь уверен, что люди более всего поражены тем, что во время моего наместничества не взыскано ни четверти асса ни на государственные нужды, ни на кого бы то ни было из моих, кроме легата Луция Туллия. Воздерживаясь от всего прочего, но совершая поездку на основании Юлиева закона928, он однажды все-таки взял, но на дневную потребность и не во всех деревнях, как поступали другие. Кроме него, не брал никто, так что его мне следует исключить, когда я говорю, что поборов не произведено ни на четверть асса. Кроме него, никто не брал. Эту дрянь я получил от своего Квинта Титиния.

6. Закончив летние походы, я поставил брата Квинта во главе зимних лагерей и Киликии; Квинта Волусия, надежного, но и удивительно воздержанного человека, зятя твоего Тиберия, я послал на короткий срок на Кипр, чтобы немногочисленные римские граждане, которые ведут там дела, не говорили, что они лишены судопроизводства; ведь вызывать их с острова Кипра нельзя.

7. Сам я выехал в январские ноны из Тарса в Азию, встречая, клянусь, невыразимое восхищение в городах Киликии и особенно жителей Тарса. Но после того как я перешел через Тавр, — удивительная встреча в моих диоцесах в Азии, где за шесть месяцев моего наместничества не было получено ни одного моего письма929 и не видели ни одного постояльца930; между тем до меня в это время ежегодно производились поборы. Чтобы не принять солдат на зимние квартиры, богатые города платили большие деньги; жители Кипра — двести аттических талантов931. В мое наместничество с этого острова не потребуют ни гроша (говорю не гиперболически, но действительную правду). За эти благодеяния, ошеломляющие их, я не позволю выносить постановлений о каких бы то ни было почестях в мою честь, кроме как на словах, — ни статуй, ни храмов, ни колесниц, запряженных четверкой932, и решительно ничем не обременяю города, но, может быть, тебя, — тем, что рассказываю о себе. Терпи, если меня любишь; ты ведь хотел, чтобы я так поступал.

8. Итак, моя поездка по Азии происходила при таких обстоятельствах, что даже голод, являющийся наибольшим бедствием, который тогда был в этой моей части Азии (урожая не было), был для меня желанным933. Где бы я ни проезжал, я без всякого принуждения, без всякого суда, без всякой обиды, своим авторитетом и увещеванием добился того, что и греки и римские граждане, спрятавшие хлеб, обещали дать его населению в большом количестве.

9. В февральские иды, день отправки этого письма, я назначил в Лаодикее суд для Кибиры и Апамеи; с мартовских ид — там же для Синнады, Памфилии (тогда я поищу рог для Фемия), Ликаонии, Исавра. После майских ид — в Киликию, чтобы провести там июнь, хотелось бы — спокойно, без угрозы со стороны парфян. Если будет, как я хочу, квинтилий должен уйти на обратную дорогу через провинцию. Ведь я прибыл в провинцию через Лаодикею в консульство Сульпиция и Марцелла в канун секстильских календ. Мне надлежит выехать оттуда за два дня до секстильских календ. Прежде всего я добьюсь согласия брата Квинта на то, чтобы я ему поручил провинцию, что произойдет к великому нежеланию и его и моему. Но, по чести, иначе невозможно, особенно раз я теперь не могу удержать прекрасного человека Помптина, ибо его в Рим увлекает Постумий, а может быть, и Постумия.

10. Вот каковы мои намерения. Теперь выслушай о Бруте. Близкие друзья твоего Брута — это некие Марк Скапций и Публий Матиний, которых он препоручил мне настоятельнее обычного, — заимодавцы жителей Саламина на Кипре. Матиния я не знаю; Скапций посетил меня в лагере. Ради Брута я обещал постараться о том, чтобы саламиняне уплатили ему деньги. Он поблагодарил меня и попросил должности префекта. Я сказал, что не даю ее никому из дельцов (то же я говорил и тебе; Гней Помпей, обратившийся ко мне с такой просьбой, согласился с моим решением; что скажу я Торквату о твоем Марке Лении, многим другим?), но что если он хочет быть префектом ради получения долга, я позабочусь о взыскании. Он поблагодарил меня, уехал. Наш Аппий дал этому Скапцию несколько конных отрядов, чтобы он при их помощи принудил саламинян к уплате, причем Скапций был у него префектом и мучил саламинян. Я же приказал коннице покинуть остров. Это огорчило Скапция.

11. Что еще? Чтобы предоставить ему свое покровительство, я, когда ко мне в Тарс приехали саламиняне и с ними Скапций, потребовал уплаты денег. Много речей о долговом обязательстве, о несправедливостях Скапция. Я отказался слушать, уговаривал, просил закончить дело хотя бы во внимание к благодеяниям, оказанным мной городу, и, наконец, сказал, что заставлю. Люди не только не стали отказываться, но даже заявили, что они заплатят ему за мой счет: раз я не принял дара, они как бы дадут за мой счет то, что привыкли давать претору, причем их долг Скапцию несколько меньше преторского сбора.

Я похвалил людей. «Отлично, — говорит Скапций, — но подведем итог». Однако, хотя я в своем обычном эдикте установил плату за ссуду в размере одной сотой с годичным приращением934, он, на основании долгового обязательства, стал требовать по четыре сотых. «Что ты, — говорю, — разве могу я вопреки своему же эдикту?». А он предъявляет постановление сената, изданное в консульство Лентула и Филиппа935 и гласящее, что тот, кто будет наместником в Киликии, пусть судит на основании того долгового обязательства.

12. Сначала я ужаснулся: ведь это было гибелью для города. Нахожу два постановления сената о том же долговом обязательстве, изданные в то же консульство. Когда саламиняне пожелали заключить в Риме новый заем для погашения старого долга, они не могли этого сделать, потому что это запрещено Габиниевым законом936. Тогда друзья Брута, полагаясь на его влияние, согласились дать им взаймы с ростом по четыре сотых, если сенат обеспечит это своим постановлением. Ради Брута сенат принял постановление, что это не будет вменено в вину ни саламинянам, ни тому, кто дал им деньги. Они отсчитали деньги, но затем ростовщикам пришло на ум, что это постановление сената нисколько не помогает им, ибо Габиниев закон запрещает судебное разбирательство на основании долгового соглашения. Тогда сенат постановляет, что на основании этого долгового обязательства суд должен производиться и что это долговое обязательство имеет такую же силу, как и прочие долговые обязательства, а не иную. После того как я разобрал все это, Скапций отводит меня в сторону; говорит, что не возражает, но что они, по их мнению, должны двести талантов; он желает получить это, но они должны несколько меньше. Он просит меня добиться уплаты двухсот талантов. — «Прекрасно», — говорю и зову тех, отослав Скапция. — «Как же, — говорю, — сколько вы должны?». «Сто шесть», — отвечают. Снова обращаюсь к Скапцию. Тот возопил. — «Как же? — говорю, — нужно проверить расчеты». Усаживаются, подводят итог; все сходится до гроша. Они хотят заплатить, настаивают, чтобы он взял деньги. Скапций снова отводит меня в сторону и просит оставить дело так. Я отнесся снисходительно к его бесстыдному домогательству, а грекам, жаловавшимся и просившим позволить им внести деньги в храм937, я не уступил. Все присутствовавшие — кричать, что нет ничего бессовестнее Скапция, не удовлетворяющегося одной сотой с приращением; другие — что нет ничего глупее. Мне же он казался скорее бессовестным, нежели глупым, так как либо он не был доволен одной сотой с верной уплатой, либо рассчитывал на четыре сотых при неверной уплате.

13. Таково мое оправдание. Если Брут не одобряет его, то не знаю, за что я ему друг. Но его дядя938, конечно, одобрит, особенно потому что недавно, после твоего отъезда, кажется, сенат постановил по делам заимодавцев, что надлежит взимать одну сотую в месяц с непрерывным ростом939. Какую разницу это составляет, ты, конечно, уже подсчитал, ведь я знаю твои пальцы. По поводу этого, замечу попутно, Луций Лукцей, сын Марка, в своем письме ко мне сетует на чрезвычайную опасность: как бы, по вине сената, эти постановления не повлекли за собой отмены долгов. Он напоминает, какое зло причинил некогда Гай Юлий940, установив небольшую отсрочку; большего вреда для государства никогда не было. Но возвращаюсь к делу. Обдумай мое оправдание по отношению к Бруту, если это оправдание, — против которого по чести ничего нельзя возразить, особенно раз я оставил дело и притязания без изменений.

14. Остаются еще домашние дела. Что касается семейных, то я, как и ты, предпочитаю за сына Постумии941, ибо Понтидия занимается пустяками. Но мне хотелось бы, чтобы ты был там. От брата Квинта в ближайшие месяцы не жди вестей, так как до июня месяца Тавр непроходим из-за снегов. По твоей просьбе, я поддерживаю Ферма своими очень частыми письмами. Что же касается Публия Валерия, то Дейотар утверждает, что у того ничего нет и что он ему помогает. Когда ты будешь знать, введут ли в Риме дополнительный месяц, сообщи мне, пожалуйста, точно, в какой день будут мистерии942. Жду от тебя с несколько меньшим нетерпением, нежели если бы ты был в Риме, но все-таки жду.

CCL. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 63]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет пропретору Публию Силию.

1. Я не думал, чтобы могло случиться, что мне не хватит слов; тем не менее, когда я рекомендую тебе Марка Ления943, их не хватает. Поэтому изложу тебе дело в немногих словах, но так, чтобы ты мог ясно понять мое расположение к нему. Трудно поверить, как высоко и я и мой брат, который мне дороже всех, ценим Марка Ления. Это происходит как вследствие многочисленных услуг с его стороны, так и его необычайной честности и исключительной скромности. Я отпустил его от себя, несмотря на свое глубокое нежелание как по причине тесной дружбы и приятного общения, так и оттого, что я охотно пользовался его искренним и добрым советом.

2. Но я опасаюсь, как бы ты уже не нашел у меня избытка слов, когда ранее я сказал, что мне их нехватает. Препоручаю тебе человека так, как я, как ты понимаешь, должен препоручить того, о ком я написал вышеизложенное, а тебя еще и еще настоятельно прошу облегчить ему его дела, какие у него только ни найдутся в твоей провинции, и сказать ему то, что тебе покажется подходящим. Ты увидишь, что это обходительнейший и очень щедрый человек. Итак, прошу тебя отпустить его возможно скорее ко мне неозабоченным, свободным, по окончании его дел при твоем посредстве. Ты чрезвычайно обяжешь этим меня и моего брата.

CCLI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., VI, 1]

Лаодикея, 24 февраля 50 г.

1. Я получил твое письмо в Лаодикее за четыре дня до Терминалий944 и прочел его с величайшим удовольствием, — преисполненное любви, доброты, предупредительности, заботливости. Итак, отвечу на него не золотым за медное945, (ведь ты этого просишь), не стану устанавливать своего распорядка, а сохраню твой порядок. По твоим словам, мое последнее письмо у тебя — то, которое отправлено за девять дней до октябрьских календ из Кибистры, причем ты хочешь знать, какие твои я получил. Почти все, о которых ты упоминаешь, кроме тех, которые ты отдал, как ты пишешь, рабам Лентула в Эквотутике и Брундисии. Поэтому твое трудолюбие не пропадает, чего ты опасаешься, а прекрасно накопляется, если ты это сделал именно для того, чтобы доставить мне удовольствие; ибо ничто не доставило мне большего удовольствия.

2. Я чрезвычайно рад тому, что ты одобряешь мое смирение перед Аппием и щедрость даже к Бруту; а я полагал немного иначе. Ведь Аппий писал мне два-три раза с пути, несколько сетуя на свою судьбу — за то, что я отменяю кое-что из установленного им. Как если бы врач в случае, когда больной поручен другому врачу, захотел сердиться на того врача, который его сменил, если он изменяет его указания насчет лечения, — так и Аппий, хотя он и начал лечение провинции с ограбления, пустил кровь, лишил ее всего, чего мог лишить, и передал мне ее изнуренной, не рад видеть, что я снова вскармливаю ее, но то негодует, то благодарит. Ведь я не совершаю ничего, что могло бы сколько-нибудь его обесславить, и только несходство моего образа действий оскорбляет человека. Что может быть столь различным, как то, что во время его властвования провинция была истощена поборами и пожертвованиями, а в мое наместничество не истребовано ни гроша ни на частные, ни на казенные нужды? Что сказать мне о его префектах, спутниках946, даже легатах? О грабежах, о разврате, об оскорблениях? Теперь же, клянусь, ни один дом не управляется с таким благоразумием, или с таким порядком, или так скромен, как вся моя провинция. Некоторые друзья Аппия объясняют это смешно: они считают, что я хочу иметь добрую славу для того, чтобы он имел дурную славу, и что я поступаю хорошо не ради похвалы себе, а ради того, чтобы ославить его. Но если Аппий выражает мне благодарность, как показало письмо Брута, которое он тебе прислал, это не огорчает меня. Однако в тот самый день, когда я писал это перед рассветом, я думал отменить многие его несправедливые постановления и решения.

3. Теперь перехожу к Бруту, к которому я, следуя твоему примеру, привязался со всей преданностью, которого я даже начал любить, но тут же остановился, чтобы это не задело тебя. Не считай, что я что-либо предпочел выполнению его поручений и о чем-либо более постарался. Он дал мне книжечку поручений, и об этом же ты говорил со мной. Все это я выполнил самым заботливым образом. Во-первых, я добился, чтобы Ариобарзан уплатил ему таланты, которые он обещал мне. Пока царь был со мной, дело обстояло прекрасно, но затем шестьсот управителей Помпея начали на него наседать. Помпей же более могуществен, нежели все прочие, как по прочим причинам, так и потому, что он, как полагают, приедет для войны с парфянами. И вот ему теперь выплачивают следующим образом: каждый тридцатый день по тридцать три аттических таланта — и это из налогов; но для покрытия месячного роста этого недостаточно. Однако наш Гней переносит это с мягкостью. Он не получает основного капитала, а ростом, хотя и неполным, доволен. Никому другому царь не платит и не может платить; ведь у него нет казны, нет доходов. Налоги он взимает по способу Аппия; их едва хватает на уплату роста Помпею. Двое или трое из друзей царя очень богаты, но они держатся за свое так же заботливо, как я или ты. Со своей стороны, я в своих письмах все-таки не перестаю просить, уговаривать, укорять царя.

4. Дейотар даже рассказал мне, что он посылал к нему послов по делу Брута; они привезли ответ, что царь несостоятелен. Клянусь, мое мнение — что нет ничего, более опустошенного, чем то царство, ничего, более бедного, чем царь. Поэтому я думаю, либо отказаться от опеки, либо, как Сцевола в деле Глабриона, отвергнуть и капитал и рост. Я все-таки предоставил Марку Скапцию и Луцию Гавию, ведущим в царстве дела Брута, должности префектов, которые я через тебя обещал Бруту: ведь они вели дела не в моей провинции. Мое правило, как ты помнишь, таково: он может получить сколько угодно префектур, только не для дельцов947. Поэтому я ему дополнительно предоставил две. Но те, для кого он просил их, выехали из провинции.

5. Теперь узнай о саламинянах, так как я вижу, что и для тебя это оказалось новостью, как и для меня: ведь я никогда не слыхал от него948, что те деньги принадлежат ему; более того, у меня есть его книжечка, в которой говорится: «Саламиняне должны деньги моим близким Марку Скапцию и Публию Матинию». Он препоручает их мне, а также, как бы пришпоривая меня, указывает в приписке, что поручился за них на большие деньги. Я постановил, чтобы им платили в течение шести лет из расчета по сотой, с ежегодным возобновлением роста949. Но Скапций стал требовать по четыре сотых. У меня возникло опасение, как бы даже ты не отказал мне в своей дружбе, если бы он добился своего: ведь я отступил бы от своего эдикта и разорил бы до основания город, находившийся под покровительством Катона950 и самого Брута и облагодетельствованный мной.

6. Но в это самое время Скапций подсовывает мне письмо Брута, что это дело ведется на его страх, о чем Брут никогда не говорил ни мне, ни тебе, а также чтобы я предоставил префектуру Скапцию. Между тем, при твоем посредничестве, я оговорил, — лишь бы не дельцу, и если кому-нибудь, то все же не этому. Ведь он был префектом при Аппии и даже располагал отрядами конницы, которыми он обложил в Саламине запершийся в курии сенат, вследствие чего пятеро сенаторов умерло от голода. Поэтому в день своего приезда в провинцию, когда кипрские послы приехали в Эфес встречать меня, я послал письмо, чтобы всадники немедленно удалились с острова. Думаю, что по этой причине Скапций написал обо мне Бруту в несколько раздраженном духе. Тем не менее мой взгляд таков: если Брут сочтет, что мне надлежало определить рост в четыре сотых, тогда как во всей провинции я придерживаюсь одной и подтвердил это эдиктом, и это получило одобрение даже у самых жестоких ростовщиков, если он будет жаловаться на мой отказ в префектуре для дельца, в чем я отказал нашему Торквату для твоего Ления и самому Помпею для Секста Стация и получил их одобрение, если он будет недоволен удалением всадников, то я, конечно, огорчусь тем, что он на меня сердит, но много больше огорчусь тем, что он не таков, каким я считал его.

7. Во всяком случае Скапций признáет одно: по моему приговору у него была возможность получить все деньги, причитающиеся ему в силу моего эдикта. Добавлю также то, с чем ты, я опасаюсь, не согласишься. Плата за ссуду, установленная моим эдиктом, должна была прекратиться951. Они хотели внести деньги в храм; я добился от саламинян, чтобы они молчали. Они, правда, пошли мне навстречу, но что будет с ними, если сюда приедет Павел952? Итак я сделал все это в пользу Брута, который написал тебе обо мне в самом благожелательном духе, а мне, даже когда он о чем-нибудь просит, склонен писать вызывающе, надменно, не находя общего языка. Напиши, пожалуйста, ему об этом, чтобы я знал, как он это примет; ты ведь сообщишь мне.

Впрочем, в своем предыдущем письме я написал тебе об этом подробно, но я хотел, чтобы ты ясно понял, что я не забыл, о чем ты мне писал в одном из своих писем: если из этой провинции я не увезу ничего другого, кроме его расположения, то мне этого будет достаточно. Пусть так и будет, раз ты этого хочешь, однако с тем, чтобы это, верю я, произошло без погрешности с моей стороны. Итак, на основании моего постановления, Скапцию будет сразу заплачено. Насколько это справедливо решишь ты сам. Не стану взывать даже к Катону.

8. Но не думай, что я отверг те твои увещевания, которые прочно сидят у меня внутри. Заботу о моем добром имени ты поручил мне со слезами на глазах. В каком своем письме ты о нем не упоминаешь? Итак, пусть на меня сердится, кто захочет, — стерплю.

Справедливость и правда — союзники мне953.

— особенно когда я обвязался, словно поручителями, шестью книгами, которые ты к моей радости очень одобряешь954. Ты спрашиваешь об одной из них, исторической, О Гнее Флавии, сыне Анния. Он не жил до децемвиров955, потому что был курульным эдилом, а эту должность ввели много лет спустя после децемвиров. Какую же пользу он принес, обнародовав фасты? Считают, что в течение некоторого времени эту таблицу хранили в тайне, так что о днях, подходящих для народных собраний, спрашивали у малого числа людей. Более того, есть немало таких, которые полагают, что первым обнародовал фасты и изложил правила применения законов писец Гней Флавий956. Не приписывай этой выдумки мне или, вернее, Африканскому957 (ведь речь ведется от его имени). От тебя не укрылось то мое замечание насчет приема актера958. Ты подозреваешь злобное, я же написал в простоте.

9. О провозглашении меня императором ты, по твоим словам, узнал из письма Филотима. Но я думаю, что ты, уже будучи в Эпире, получил два моих письма: одно было послано из Пинденисса, после его взятия, другое из Лаодикеи, причем оба письма были вручены твоим рабам. Об этих событиях я послал в Рим официальное донесение через двух письмоносцев, имея в виду случайности морского плавания.

10. Что касается моей Туллии, присоединяюсь к твоему мнению. Я написал ей и Теренции о своем согласии. Ведь ты уже писал мне ранее: «Я хотел бы, чтобы ты возвратился в свое прежнее общество». Но исправить письмо Меммия не было никакого труда, ибо я решительно предпочитаю этого, поддерживаемого Понтидией, тому, за которого стоит Сервилия959. Поэтому привлеки нашего Сауфея, человека, всегда меня любившего; теперь же, думается мне, тем более, что он должен был унаследовать любовь брата Аппия ко мне вместе с остальным наследством. Тот ведь показал, как высоко он ценит меня — и вообще и особенно в деле Бурсы960. Право, ты меня избавишь от большого беспокойства.

11. Оговорка Фурния961 не нравится мне, ведь я не боюсь никакого иного случая, кроме того, какой он оговаривает. Но я написал бы тебе об этом больше, если бы ты был в Риме. Что ты на Помпея возлагаешь всю надежду на мир, этому я не удивляюсь; так оно и есть и, думается мне, надо зачеркнуть слово «лицемерящего». Но если у меня распорядок несколько путаный, припиши это себе: ведь я беру пример с тебя, торопящегося.

12. Мальчики Цицероны любят друг друга, упражняются, но, как говорит Исократ962 об Эфоре и Феопомпе, один из них нуждается в узде, другой в шпорах. Квинта думаю одеть в белую тогу в Либералии963; так мне поручил его отец. Исполню это, как если бы не вводили дополнительного месяца. К Дионисию я отношусь, право, с любовью. Однако мальчики говорят, что у него бывают безумные вспышки гнева; но не может быть человека, который превзошел бы его ученостью, мягкостью и любовью к тебе и ко мне.

13. Похвала, которую, по твоим сведениям, воздают Ферму и Силию964, вполне заслужена ими: они ведут себя очень достойно. Присоедини к ним Марка Нония, Бибула, меня, если захочешь. Я только желал бы, чтобы Скрофа проявлял это качество, где сможет: ведь он славный человек. Прочие ослабляют государственную деятельность Катона. Ты поручаешь мое дело Гортенсию; это очень приятно. Что касается Амиана, то Дионисий смотрит на это безнадежно; никаких следов Теренция я не нашел. Мераген, несомненно, погиб965; я проехал через его владения, в которых не осталось ни одной живой твари. Я не знал этого, когда беседовал с твоим Демокритом. Росийскую посуду я заказал966. Но послушай! Что ты замышляешь? Ты обычно угощаешь нас овощами на украшенных узором блюдах и в великолепных корзинах. Что же ты предложишь нам на глиняной посуде967? Рог для Фемия зака