/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Вся la vie

Маша Трауб

Что такое «Вся la vie»? Это жизнь, сотканная из лоскутков: ярких эпизодов, забавных историй, маленьких трагедий. Это жизнь, увлекательная и непредсказуемая, парадоксальная и драгоценная. Это жизнь, заботливо собранная талантливым писателем в искрометную книгу. «Вся la vie» - новая книга Маши Трауб, написанная от первого лица, сборник лаконичных зарисовок из жизни обычной семьи. Маша Трауб любит людей, умеет подмечать и смаковать мелкие детали быта и характеров и невероятно захватывающе писать о дальней поездке, посещении поликлиники, примерке купальника в магазине или сборке конструктора.

Маша Трауб

Вся la vie

Жизнь современной женщины…

    Дети,  муж, работа, плита, снова дети. Рутина, скука, серые будни. Журналист и писатель  Маша Трауб  готова показать вам, что это совсем не так.  Просто надо изменить взгляд на мир – и жизнь заиграет новыми красками.

Почти  десять  лет  я работала  журналистом-международником. Журнал, газета, другая газета, опять журнал. Иногда мне казалось, что пора выбирать – или я буду замужем  за  мужем,  или  за очередным  общественно-политическим  изданием.  Мой последний редактор отдела  –  мудрый армянин  Армен Борисович тоже так  думал. Я приходила к нему и  рассказывала, что происходит  в мире. А он смотрел на меня и говорил: «Слушай,  ну что  ты пришла? Тебе больше делать нечего? У  тебя  – муж, ребенок… Ты им обед приготовить успела?  Нет. А про Ирак прочитать  успела.  Иди домой,  к  плите  вставай». С мужчинами вообще  лучше  не  спорить,  а с мудрыми армянами – тем более.

Бывшие коллеги иногда звонили и предлагали  что-нибудь  написать. Про жизнь. Жизнь мою, моих знакомых, знакомых знакомых, а не международную. Потому что  про Хиллари  Клинтон уже  не  интересно, а, например, про  подругу Иру –  интересно. Оказалось, что у всех есть своя  подруга Ира. Колонки  шопоголика в «Известиях», которые стали «сырьем» для этой книги, – тоже про жизнь. Всю жизнь.

Старший сын. Секс, футбол и военная кафедра

 Вообще-то у меня два сына. Один, Вася, – свой собственный, второй, Ваня, – сын мужа от первого брака. С Ваней я знакома дольше, чем с Васей. Васю я родила шесть лет назад, а Ванька терпит меня уже почти десять. Не было бы Вани, не было бы Васи, – это Ванька десять лет назад сказал своему папе, что я «прикольная».

   Когда он был маленьким, было просто. От меня требовалось загнать его в душ помыть голову, заставить взять нож, чтобы не ковырял мясо одной только вилкой, подстричь ногти на правой руке. Потому что больше никому это сделать с ним не удавалось.

   Когда Ваньке исполнилось шестнадцать лет, стало тяжелее. Потому что когда ему было четырнадцать или пятнадцать, я еще приблизительно знала, чего он хочет – чтобы все от него отстали. А в тот день, когда ему исполнилось шестнадцать, он сказал, что мы вообще ничего про его жизнь не понимаем.

   – Что тебе подарить на совершеннолетие? – спросил его отец.

   – Это вы все равно не подарите, – ответил Ваня.

   Что такое «это», так и осталось загадкой. Он вообще мало, тихо и неразборчиво говорит – это наследственное. Нужно догадываться. Но главное – не спорит. Это он тоже в отца.

   Мой муж считается внимательным собеседником – слушает и кивает. Особенно женщины с ним любят разговаривать. Он на все соглашается. Только не помнит, на что именно он согласился, потому что не слушал, а думал о своем. Мечта, а не мужчина.

   Отец пытается разговаривать с сыном. Задает вопрос, допустим, про учебу.

   – Чего? – не слышит Ванька.

   – Не «чего», а «что», – поправляет отец и повторяет вопрос.

   Ванька что-то бурчит, рассматривая пятно на стене. Он так долго может сидеть, рассматривая пятно на стене или трещину на потолке. И главное, ему это не надоедает. Я интересовалась.

   – Чего? – не слышит ответа сына отец.

   Ванька тяжело вздыхает.

   – А что ты сейчас читаешь? – задает очередной насущный вопрос отец.

   Ванька знает, что на этот вопрос лучше ответить громко и внятно, иначе отца понесет и он не остановится. Полчаса по мозгам ездить будет – потерянное время.

   – Булгакова, – отвечает сын.

   – А что именно? – оживляется отец.

   Это предмет наших с мужем извечных споров. Я пытаюсь доказать мужу, что его любимые книги и Ванькины любимые книги – это две большие разницы. Во-первых и в-последних, потому, что у Ваньки нет «любимых книг». Это сейчас не понтово. И не нужно хвататься за сердце, когда шестнадцатилетний сын, пролистав Ильфа и Петрова, спрашивает: «И чё тут смешного?»

   – Не помню, – отвечает Ванька на вопрос о Булгакове. Совершенно неправильный ответ.

   – Как можно не помнить, что ты читаешь? – Отец начинает заводиться. – «Мастер и Маргарита»? «Белая гвардия»? «Роковые яйца»?

   – Не-а, еще фильм есть про это, – пытается сгладить ситуацию Ванька.

   – «Собачье сердце»? – догадываюсь я.

   – Точно. Фильм прикольный.

   Муж все-таки хватается за сердце. Уже поздно. Ванька, посмотрев футбол, заснул на диване с включенным телевизором. Муж ворочается и шепчет:

   – Он ведь читал и рисовал, и по музеям я его таскал. Ну почему?

   – Потому что они сейчас все такие, – тоже шепчу я.

   Ванька до сих пор помнит свой самый ужасный в жизни отдых. Ему тогда шесть лет было, и отец взял его с собой на неделю в пансионат под Питером. Стоило им ступить на питерскую землю, как зарядил дождь. Дождь лил всю неделю, да так, что из номера не выйдешь. За эту неделю отец научил сына главным мужским делам – читать и определять время.

   Старший сын очень похож на младшего, несмотря на значительную разницу в возрасте. Как-то я мыла полы и отодвинула от стены Васину кровать. В щели под горой конфетных фантиков я нашла целый склад потерянных вещей, из-за которых было пролито немало слез. Сабля, запчасти от робота, игрушки из шоколадного яйца… Но когда Вася успел съесть столько конфет, судя по количеству фантиков? Втайне от меня он ел не только конфеты. Минут десять я отскребала от пола засохшую жвачку, выметала крошки вместе с остатками баранки. Там же я нашла пакет с жевательным мармеладом, который Васе привезла бабушка, а я не разрешила его есть. Мармелад был кислотного цвета, и от одного его вида меня начало тошнить. Мы тогда с Васей долго препирались, по-моему, я даже разрешила попробовать только одну – одну! – мармеладину. Потому что если Вася съест больше, то его щеки тоже станут кислотного цвета. Пакет, спрятанный под кровать, был наполовину пуст. С другой стороны, он был наполовину полон. Уже хорошо.

   И что меня тогда дернуло пойти отодвинуть диван, на котором спит старший? За его диваном тоже было много всего интересного. Две книги – Набоков и «История государства и права», – которые отец потерял еще полгода назад и не мог найти, хотя точно помнил, что давал их почитать сыну. Ванька говорил, что у него книг нет и вообще он не помнит даже, какие обложки были.

   Под книгами валялись носки. Носки у Ваньки тоже пропадают бесследно. Даже не по одному, как у его младшего брата, а сразу парами. Я ему столько носков купила, сколько у меня колготок за всю жизнь не было. Когда Ванька не может свои носки найти, он берет отцовские. Отцовские исчезают не так быстро, где-то через неделю. Жвачку я тоже за его диваном долго отколупывала.

   Девочки – они другие. Им нравится, чтобы все чистенько, в тон, под цвет глаз. Я вот такая была в детстве. А мальчики? Пришел, бросил джинсы на пол, а джинсы не складываются – легли колом и запах издают.

   Ванька вообще имеет обыкновение влезть в одну вещь и не снимать ее, пока не начнется процесс консервирования. При этом утверждает, что это его единственные штаны и единственный свитер. На предложение поискать в шкафу отворачивается к телевизору, с таким упреком в повороте головы…

   Поехали мы с ним за новыми штанами и свитером. По дороге Ваня сказал, что ему нужны «трубы», желательно красно-зеленого цвета. «Трубы» – это когда внизу длинные и прямые. Я сама догадалась. А красно-зеленые – в честь цветов «Локомотива». Это уже он объяснил. Красно-зеленых «труб», естественно, не было. Потом я загнала его в примерочную и принесла то, что нравилось мне. Ванька мерил и говорил: «Отстой». Так всегда бывает. Проще дать ему денег, и пусть он с какой-нибудь девочкой по магазинам ходит.

   Сейчас Ваньке уже двадцать. Он взрослый. И рассуждает как взрослый. В том, что он «ленив и нелюбопытен», виноват, как выяснилось, отец. Потому что когда Ваньке исполнилось десять лет, папа подарил ему компьютер. А если бы не подарил, то он, Ваня, и читал бы, и рисовал бы, и в футбол играл.

   Кстати, про футбол.

   Четыре года назад дело было. Ванька, как обычно, молчал-молчал и вдруг как разразился монологом про Вадима Евсеева. Долго говорил (я залезла в Интернет, узнала, что это футболист такой, правый защитник). На следующий день при упоминании Евсеева я так, между делом, сообщила, что «он неплохо бегает по бровке». Что это значит – до сих пор понятия не имею, но тогда сработало. На всякий случай я просмотрела сайты спортивных газет и узнала, что Бэкхэм – не только муж бывшей «спайс-герл», но и хорошо бьет штрафные. А Рональдо зря дали «Золотой мяч», и вообще у него лишний вес, но играет он агрессивно. А Эдгар Давидс – это такой негр с хвостом в оранжевых очках. Он уже старый – тогда ему было тридцать три года, – но просто супер. А потом случайно наткнулась на включенный компьютер и выяснила, что ник у Ваньки в аське – Эдгар Давидс. Все это я выложила Ваньке, и он опять сказал, что я «прикольная».

   – Давай ему форму футбольную с Давидсом на спине подарим, – завела разговор я с отцом семейства.

   Муж немедленно вспомнил, как во время летнего отдыха в каталонском городе Тосса-де-Мар мы по частям скупили полный комплект формы «Барселоны». А потом нас не пускали на ужин в ресторан гостиницы, потому что Ванька был в полной экипировке. Старший бурчал себе под нос и отказывался идти переодеваться. Барселонская форма в результате стала дачным хитом. Все выходили мяч попинать в старых шортах, а наш такой красавец весь в красно-сине-полосатом.

   Так вот, перед днем рождения Ванька совсем скис. Даже на предложение подарить ему новый мобильник последней модели не среагировал. Потерять завоеванный с таким трудом хлипкий авторитет в его глазах я не могла. Так он мне хотя бы все свежие футбольные новости рассказывал – я даже начала Романцева от Ярцева отличать. И начала верить, что Евсеев – это наше все.

   Мы залезли на сайт «Ювентуса» (на момент шестнадцатилетия старшего сына Давидс играл в «Ювентусе»). Оказалось, что он умеет говорить сложноподчиненными предложениями. Ваньку как завели – никогда бы не подумала, что буду с интересом слушать про «Аякс», «Милан», «Интер», кто куда перешел, откуда, за сколько и на фига. Старший переводил мне информацию, как будто итальянский был его вторым родным языком. Впрочем, там оказалось все понятно. Футболка Maglia № 10 di Michel Platini finale Coppa Coppe 1984. Футболка Роберто Баджо с чемпионата 92-93-го года. Шорты, перчатки, шарфы. Щелкаешь, выбираешь размер, надпись на спине, вводишь данные и номер кредитной карты, ждешь. Мы все сделали – выбрали, ввели тайно от отца семейства номер его кредитки, подтвердили заказ и сели ждать. На мэйл пришло письмо с благодарностью за сделанный заказ. Ванька уже видел себя на поле Давидсом. Ждали месяц. Сходили на почту, спросили – там ничего не получали. Еще месяц ждали. А потом перестали расстраиваться. К тому времени было бесполезно проверять, сняты ли деньги с кредитной карты, по причине забывчивости мужа на предмет трат и их полной бесконтрольности.

   А потом Ванька поступил в институт и начал играть за институтскую футбольную команду. Защитником. Они сбросились на форму (для отборочных матчей студенческого чемпионата). Весь вечер старший ходил по квартире в именной красно-черной майке. Я думала, он в ней и спать ляжет. Так Вася делает – спит с новыми игрушками, а я ночью вытаскиваю из-под него всяких рыцарей.

   Они – Ванькина команда – продули «этим лосям с четвертого курса» и в лигу не вышли. Именная форма стала хитом очередного дачного лета.

   Летом Ванька завалил сессию. Мы его спрашивали, все ли нормально. Он говорил «нормально» до последнего. Когда завалил не только экзамен, но и три пересдачи, тогда у него стало «ненормально». Спрашивается, почему молчал? Он что, думал, мы его бить будем или в угол поставим? Ну взяли бы ему справку, что он головой в день экзамена стукнулся, или еще что-нибудь придумали. Хотя что тут придумаешь?

   В общем, Ваньке оформили академический отпуск и велели идти работать, раз он учиться не может. Его отец сначала разорался:

   – Сам ищи работу, хоть листовки на улице раздавай! – а потом кинулся звонить другу-журналисту – сына пристраивать стажером.

   Я считаю, что Ване с папой повезло. Ты сессию заваливаешь, а отец тебя в газету хорошую, да еще и в отдел спорта пристраивает. Везет же некоторым. Но Ванька воспринял журналистскую карьеру как должное. Не листовки же ему на улице раздавать, в самом деле. Тем более что в футболе «он все понимает». Тут понесло уже меня.

   Вот друг мужа, Миша, действительно в футболе все понимает. Он еще когда в первом классе учился, все понимал. Закрывался в туалете и комментировал только что воображаемую игру тбилисского «Динамо».

   – Ты знаешь, кто такой Кипиани? – орала я на старшего сына. – Даже я знаю. Мишка может вспомнить гол, забитый на двадцать второй минуте в 1983 году в отборочном матче Кубка кубков, и состав сборных перечислить. А ты можешь? А за десять минут текст написать можешь? А десять заголовков к нему придумать можешь?

   Старший пошел на работу.

   – Ну, как дела? – спросили мы его вечером.

   – Нормально. Они там ничего не делают, только футбол целыми днями смотрят и пиво пьют. Дядя Миша спал на сдвинутых стульях.

   Муж позвонил Мишке и попросил «озадачить мальчонку».

   На следующий день Ваньку отправили на задание. Куда смогли, туда и отправили – на соревнования по женскому гандболу. Старший пришел домой недовольный.

   – Я же на футболе хочу специализироваться. Чего меня туда отправили? Я же ничего в этом не понимаю.

   – Так разобрался бы, почитал, – посоветовал мой муж. – А что ты хотел? Сразу на чемпионат мира по футболу поехать? Так не бывает.

   – А как бывает?

   – Сначала женский гандбол, синхронное плавание и за пивом бегать.

   Муж опять позвонил Мишке и попросил посадить стажера за компьютер – пусть хоть десять строк напишет. Мишка просьбу выполнил.

   Муж позвонил сыну в середине дня. Тут же перезвонил мне.

   – Слушай, Ванька злой, орет, даже трубку бросил. Что это с ним?

   – Это он головой работает, – объяснила я. – А орет с непривычки.

   Текст Мишка переписал и поставил в газету под Ванькиной фамилией.

   Наш старший до сих пор девушек клеит, говоря, что он – спортивный журналист. Девушки, как оказывается, спортивных журналистов любят больше, чем студентов.

   Хотя Ванька мог бы смело говорить, что он курьер. Курьером он тоже успел поработать, после того как ему надоело ходить в газету.

   – Почему ты в редакцию не едешь? – спросил сына муж.

   – Да ну, – ответил тот.

   – Что значит «да ну»?

   – Не нравится мне там. Кабинет маленький, а они все курят. Топор можно вешать. У меня там глаза начинают слезиться через пять минут, и я ничего не соображаю. Как они могут там писать? Вечно все ходят туда-сюда… И платят копейки. Ты же больше получаешь.

   Зря он это сказал. Его отец всю жизнь в таких каморках прокуренных просидел и получал копейки, пока имя себе не заработал. Вот после этого муж сказал сыну то, что должен был сказать сразу: «Устраивайся сам».

   Старший устроился курьером. С зарплатой 200 долларов плюс 130 рублей на обед. Дело под Новый год было – Ванька мотался по Москве с пакетами, бутылками, поздравительными открытками. Домотался до гриппа и обострения гастрита.

   – Ну что, головой ведь лучше работать, чем ногами? – спросил назидательно отец.

   – Лучше вообще не работать, – ответил сын.

   От гнева отца его спасла только высокая температура.

   У него в институте началась военка. Старший попросил денег на обмундирование. Попросил как-то много, перечислив список необходимых вещей – от кокарды до тельняшки. Мы дали бы и больше – так были счастливы, что сын наконец отгулял академку и опять учится.

   По поводу военной кафедры он страдает уже второй год. На первом курсе туда нужно было записываться на специальной лекции, которую наш Иван, естественно, проспал. Потом туда можно было как-то хитро приписаться, но он опять проспал время приписки. Восстановившись, он не проспал лекцию и записался.

   Сначала я подумала, что военка – это экономия для семейного бюджета. Потому что до военки Ванька ходил в салон к хорошему мастеру и делал модную стрижку. Перед военкой тетенька из местной парикмахерской, которая стригла Ваньку еще к первому сентября в первом классе, сделала ему «скобку» за 250 рублей. Без мытья головы.

   В тот день, когда в институте военка, Ванька не встречается с девушками – у него нет моральных сил, и вообще женщин со стройподготовкой он не смешивает. Сильно пахнет. Получается минус траты на кино и кафе.

   Теперь же я думаю, что военка – это накладно. В магазин за формой он отправился со своим другом по детскому саду Димоном. Димон успешно проходит армейскую службу в ближайшем Подмосковье и часто ходит к Ваньке в увольнительные. Димон, размером с дверной шкаф, класса с шестого мечтал стать спецназовцем. Он даже обрадовался, когда наш вылетел из института, – надеялся, что друг тоже станет человеком. Димон – мальчик хороший. Он затащил длинного и тощего Ваньку в «качалку». Это плюс. Он облевал всю ванную и снес с косяка дверь на дне рождения Ивана – это минус. Димон молчит при взрослых – это плюс. С Ванькой он говорит только о бабах и бабках – это минус. Димон познакомил его с Маринкой «с района» – это плюс. Маринка «с района» предпочитала мужчин типа Димона – это минус.

   Но наш верен детсадовской дружбе – дает Димону деньги в долг и знакомит его со своими институтскими приятельницами, которых Димон на Ванькины деньги и гуляет. Старший из уважения к чувствам и мечтам Димона стать контрактником даже не повторяет как заведенный по поводу военки: «Бред, бред, бред». Он даже не может нам внятно рассказать, что они там делают. Спрашиваешь: что делали? Он отвечает: «Бред всякий». Спрашиваешь: что рассказывали? Он отвечает: «Бред несли».

   Они с Димоном купили тельняшку, а тельняшка по уставу не положена – нужна другая, защитного цвета. Денег дали. После магазина они с Димоном, как те девочки после шопинга, пошли обмывать покупки в забегаловку. Димон нажрался пивом, а мы не могли дозвониться до Ивана – он заплатил за Димона, а бросить на мобильный не хватило.

   Еще Димон позвонил из части и посоветовал дать бабок прапору и пойти по бабам.

   Ванька пришел домой после очередной военки – злой, голодный, осоловевший. Маленький Вася наставил на брата пистолет и предложил поиграть в солдатиков. Ванька искренне так застонал.

   Так вот, про тот день рождения, когда Димон дверь снес с косяка. Вообще-то Ваня не хотел его отмечать. Но тогда у него появилась девушка Аня, и мальчик решил «попонтоваться». Ведь Аня была «постоянной» девушкой – они целых три недели встречались. Нам он сказал, что хочет отмечать в клубе. Чтобы у Ани никаких сомнений в Ване не было. В клубе он хотел зал, потому что народу много. И чтобы еда там, и выпивка – скромненько, но со вкусом. Текила, водка и сухое белое вино. Из еды – моцарелла с помидорами, семга… Никакого тебе салата оливье, нарезанного с подружкой, и спрятанной от мамы под кроватью бутылки «Мукузани».

   На день рождения Ваня попросил в подарок сноуборд. Причем подарок он хотел получить заранее, чтобы уже гостям показать.

   – А почему сноуборд? Ты же ни разу даже не катался, – удивилась я.

   – Анька раньше встречалась с Витьком из тринадцатой группы. А Витек – сноубордист, – объяснил он таким тоном, будто для идиотов, которые не понимают очевидные вещи.

   А потом он сказал, что «ничего не нужно» – ни клуба, ни текилы, ни сноуборда. Аня его бросила, «потому что она со всеми больше месяца не встречается». Но день рождения Ванька отмечать все равно отметит, «назло». Дома. Будет только «их компания». Значит, восемь человек. Именинник сказал, что пиво для мальчиков и мартини для девочек надо купить обязательно, а там «как пойдет». Пошло хорошо – ребята принесли в подарок бутылки, а девочки – рамочки для фотографий.

   Пиво с мартини закончились после того, как пришел Димон и привел с собой двух подружек. Одну для себя, другую – для друга. Еще через некоторое время закончились и «подарочные» бутылки. Я, предполагая такую ситуацию, выдала Ваньке деньги на «крайняк». За «крайняком» Димон несколько раз бегал в палатку к метро. Потом Димон высадил плечом дверь и остаток вечера пытался ее поставить на место. Ему говорили: «Кончай, потом поставим», – но Димон – парень упертый. Он так и уснул, лежа на двери прямо на проходе. Димон всем мешал выходить и входить в комнату, народ через него перешагивал, но трогать никто не решился. Поэтому он многое пропустил. Например, то, что одной из его подружек – которую он для себя привел – поплохело на ковер. А как только ей стало лучше, она долго курила на лестнице с Ванькиным институтским другом. И их с тех пор никто не видел. Проспал Димон и визиты соседей. Не слышал он и то, как Ванька с друзьями кричали в открытое окно: «Самый лучший коллектив – это наш „Локомотив“!»

   Димон очнулся свеженьким, приставил дверь к стене и побежал к метро – за шампусиком. Шампанского захотела та девушка, которую Димон привел для Ваньки и которая уже сидела у именинника на коленях. Отказать в таком положении Ваня не смог и выдал Димону деньги из тех, что откладывал на MP3-плейер. Девушка жертвы не оценила – рыгнула пузырьками, сползла с Ваньки и плюхнулась на колени к Димону. Димон, к счастью, подмены в распределении девушек не заметил…

   Совсем хорошо было, когда Ванька отмечал день рождения на даче. Все, что смогли, гости везли на электричке. Быстро съели и выпили. До станции за добавкой идти им было лень. Девочки мыли посуду, мальчики обсуждали футбол. Трезвые. Рано легли спать. Глупостей не делали. Потому что спать было можно только одетыми в одной обогреваемой комнате. Утром вернулись домой – румяные и бодрые.

   Летом Ваня сессию сдал. На радостях его отец решил отправить сына в Англию на двухнедельные языковые курсы. Я, конечно, считала эту затею обреченной на провал. Мне казалось, что нужно сделать так, как сделала наша знакомая.

   Знакомая отправила своего сына на месяц в Испанию, к давнему другу семьи. Старику коммунисту было под восемьдесят, он помнил режим Франко и только про это и говорил. Друг семьи жил в деревне, до Мадрида не доедешь. Так вот, сын знакомой целый месяц ухаживал за престарелым коммунистом – бегал на рынок, готовил еду, мыл полы, читал вслух газеты. Мальчик за этот месяц научился многому – материться, рассуждать о политике, женщинах… Ну и конечно, все это – по-испански. Старик расставаться с мальчиком не хотел. Еще бы месяц – и парень стал бы убежденным коммунистом.

   Но Ванин папа, побывавший в командировке в Кембридже, был категоричен – через две недели его сын вернется в Москву, позабыв родную речь. Муж, налив себе виски, делился мечтами – Ваня отучится, ему так там понравится, что он блестяще сдаст экзамены, подаст документы в университет, получит стипендию как юный гений, познакомится с девушкой из приличной семьи, начнет ходить в английском твидовом пиджаке в клетку, и тогда можно будет вздохнуть спокойно…

   Фирму, которая отправляет детей в языковые школы, нашли через друзей. Друзья пять лет подряд отправляли своих двух дочерей на три месяца в Англию и были довольны. Мы даже хотели отправить их вместе. Но девочки сказали, что не поедут. Старшая сообщила, что собирается замуж, а младшая бросила институт, чтобы наконец заняться настоящим делом – играть на саксофоне.

Представитель фирмы нам пообещал, что Ваня в Англии соотечественников не встретит – жить будет с французом, учиться – с китайцами. Ванин папа рассказывал ему про Кембридж, Ваня кивал, набирая эсэмэску. Он всегда так делает – как только отец начинает что-то говорить или, что еще хуже, рыться в домашней библиотеке в поисках книги, которую «нужно прочитать», Ваня тянется к телефону. Отца завораживает скорость, с которой Ваня набирает эсэмэс-сообщения, и он забывает, что хотел сказать.

   Когда назад пути уже не было – деньги отвезены, документы сданы, Ваня поделился со мной радостью. С ним в Англию едет Инка.

   – А кто такая Инка? Твоя девушка или просто подруга? – спросила я.

   – Типа подруга, пока не знаю, – ответил Ваня.

   Инка оказалась бывшей девушкой нового Ваниного институтского друга Данилы. Данила, по Ванькиным рассказам, был чем-то похож на Димона. Такой же немногословный любитель женщин и «качалки». Так вот, Инка Данилу бросила. А Ванька ее после этого успокаивал. Почему он успокаивал бессердечную девушку Инку, а не брошенного Данилу, он мне объяснял, но я не поняла.

   Так вот, Данила случайно увидел, как лучший друг «успокаивает» его бывшую девушку, и посоветовал Ваньке не попадаться ему на глаза в «качалке». А то он его тоже успокоит – свободными весами по голове. Ванька рассказал все Инке. Та решила, что, наверное, зря Данилу бросила. Он ведь такой сильный, накачанный. А если ревнует, значит, любит. В общем, Ваня сказал Инке, чтобы они сами с Данилой разбирались, а он едет в Англию.

   Тут Инка еще немного подумала и решила, что правильно Данилу бросила. Он что – тут, в Москве, и из «качалки» не вылезает. А Ванька в Англию едет. Перспективный парень… Инка захотела ехать с Ваней – через ту же фирму, в то же время, в тот же город, по такой же программе.

   Потом Инна, чтобы им с Ваней было веселее, привела в фирму свою подружку Светку. Так их стало трое. Еще Инна хотела найти четвертого – мальчика, чтобы Светке не было скучно.

   Ванин папа про все это не знал. Если бы я сказала, что Ваня в Англии не с французами жить будет, а с Инкой и Светкой, муж бы расстроился.

   Я спросила у Вани, что он себе думает. Ваня думал следующее: круто, что едет в Англию, потому что уже все съездили, а он еще нет. Круто, что он полетит «Бритиш Эйрвейз», а не «Аэрофлотом». «Один проблем» – Инка хочет после Англии поехать в Турцию, «зажечь», и он тоже хочет, потому что в Турцию и Светка поедет, но неизвестно, захочет ли отец дать денег.

   Ваня начал заводить разговор про автошколу как бы к слову:

   – Ты уже переобулась? Наши на третьем курсе уже все переобулись. Вот если бы у меня были права, я бы сам поехал в сервис и поменял бы тебе резину… А вот Славка уже по городу начал ездить. Два раза. А Ирка уже три раза в ГАИ завалилась. Один я как этот…

   Я головой понимала, что требования обоснованные. Сама в институте на права сдавала. Только чтобы не быть «как эта». Правда, машина у меня появилась через пять лет после получения прав. Но понимать – понимаю, а толку-то?

   – У тебя сессия на носу. Ты же сам говоришь, что у тебя времени нет вообще, – пререкалась я с ним.

   – На это найдется, – бубнил он.

   – А нельзя в автошколу летом во время каникул пойти? И на чем ты ездить собираешься? Ты же потом машину попросишь.

   – Вы же сами начнете орать, что летом я должен работать. А машину можно купить и подержанную. Вот Славка нашел за пятьсот баксов. Нормальная тачка. Он и мне найдет.

   – Твой Славка уже разбил отцовскую, нормальная машина не может стоить пятьсот баксов, и где ты вообще собираешься брать деньги?

   – У папы.

   – А что сказал папа?

   – Сказал, что даст.

   Я, со значением громыхнув стулом, пошла к отцу семейства. Муж сделал вид, что читает очень интересную книгу, и сказал, что разговор был неконкретный, а чисто теоретический. Мол, в будущем, когда мальчик встанет на ноги и заработает хотя бы на два колеса, на остальные два он добавит. А для начала пусть сессию нормально сдаст.

   Ванька, естественно, грохнул дверью в комнату, пробубнив, что он единственный на курсе без машины. И даже без прав. Стыдно в институте появляться. И все его достали этой сессией. А завтра у него семинар по истории государства и права зарубежных стран, а там все законы разные, и выучить это невозможно. И так все фигово, а тут еще мы достаем.

   Лучше бы молча денег дали.

Маленькие детки – маленькие бедки. Наша песочница

Мой пятилетний сын Вася писал письмо Деду Морозу. Исполнение – няня Даша, идея – моя. Даша вложила в письмо всю душу. Она от имени Васи написала, что очень хочет, чтобы поскорее наступила настоящая зима, потому что наша Даша очень любила снег и мороз. В абзаце про достижения за год Даша написала: «Я научился завязывать узелки на шнурках». В скобочках приписала – «пока не банты». Эти узелки с бантами ей не дают покоя. Я, как обычно, дала задание – научиться завязывать шнурки, и Даша уже полгода упорно осваивает «морской узел». Василий, по-моему, эту страсть не разделяет. В конце письма у Даши, судя по всему, сдали нервы – в тексте появились сокращения «пож-ста» и «м.б.».

   А потом позвонила Нина Ивановна. Она так и сказала:

   – Здравствуйте, это Нина Ивановна. – И сделала паузу. Предполагалось, что я должна ее узнать и обрадоваться.

   Я сказала «здравствуйте». Нина Ивановна спросила, как поживает Вася. Я сказала «спасибо, хорошо», перебирая в памяти всех родственников мужа, потому что у меня Нинивановн не было. Нина Ивановна тем временем извинялась, что не позвонила раньше, и спросила, как идет подготовка к Новому году. Я послушно ответила, что Вася написал письмо Деду Морозу. Нина Ивановна опять обрадовалась и спросила:

   – Значит, вы нас ждете? Давайте уточним время и адрес. Да, кстати, цены у нас прошлогодние.

   И тут до меня наконец дошло. Конечно, Нина Ивановна. Из фирмы, в которой я в прошлом году заказывала Деда Мороза со Снегурочкой в гости. Дед Мороз, согласно фирменной легенде, был актером МХАТа, а Снегурочка – студенткой театрального училища. Нина Ивановна клялась, что Дед Мороз будет трезвым, а Снегурка – красивой.

   …Они зашли на лестничную площадку, оглядываясь по сторонам.

   – Дети здесь есть? – шепотом спросил Дед Мороз.

   – Есть, – шепотом ответила я.

   – Тогда тихо, – скомандовал он. – Ведите.

   Я даже заволновалась. Переодевались они в закутке рядом с мусоропроводом.

   – Рассказывайте, только быстро, – дал команду Дед Мороз.

   – Что рассказывать? – спросила я.

   – Про ребенка. Он будет стихи читать или песенки петь? – ласково уточнила Снегурочка, действительно красивая, пока парик с косами не надела.

   – Не будет, – ответила я.

   Дед Мороз взял у меня из рук конверт с деньгами, подарок для ребенка, медленно оттянул синтетическую бороду и почесал шею. Чесал так, как будто стоял на большой сцене, а не рядом с мусоропроводом. И смотрел пронзительно, с такой трезвой грустинкой в радужке глаза, что я готова была сама про елочку ему спеть. Они отработали отлично. Вася онемел от восторга и отдал Деду Морозу свою таблетку от кашля – он тогда болел.

   Я сказала Нине Ивановне, что мы их ждем, и попросила того Деда Мороза, прошлогоднего.

   – У него глаза такие, понимаете? И шея чесалась, – вспоминала я его особые приметы. Нина Ивановна обещала найти.

   Дед Мороз был другой. Даже Вася это понял.

   – Бедненький дедушка, – сказал Василий после того, как Дед Мороз зашел в дверь и сказал:

   – Здравствуй, Вася. Я Дедушка Мороз.

   Дед Мороз был маленький, худенький и молоденький. Прямо не Дед Мороз, а мальчик – Новый год. Под синтетической бородой на нежных мальчишеских щеках торчала жиденькая щетинка. Ну точно как у нашего старшего, девятнадцатилетнего на тот момент, сына. Вроде и побриться надо, а из-за двух волосенок пачкаться пеной не хочется. К тому же этот мальчик в костюме с чужого плеча сильно картавил: «здгаствуй, могоз, пгинес, замегз…» Вася в такого Деда Мороза не поверил.

   – Мам, а может, к нам другой Дед Мороз придет? А этот пусть к брату сходит, – сказал ребенок.

   Четыре мальчика, одна девочка, один грудной младенец. Папы-мамы. Вася готовился отмечать свой первый юбилей – пять лет. Хотя он уже с полгода говорил, что ему пять. А свечек на торт он потребовал поставить шесть, потому что у паровозика, который вез на торте свечки, было шесть вагонов.

   Васин папа надул три воздушных шара и сдулся. Шары тоже сдулись, потому что Васин папа не умеет завязывать ниточку. Я полезла вешать праздничные флажки и грохнулась с крутящегося стула. Вася разорвал упаковку с праздничными стаканчиками, налил в каждый сок, вставил трубочки и пил по очереди из каждого. Праздничные пластмассовые тарелочки, как выяснилось, хорошо летали. Летать одной тарелкой Вася не захотел и запускал все. Праздник обещал быть.

   Гости собирались. Папы пили аперитив, мамы курили на кухне, мальчики тыкали друг в друга пластмассовыми саблями и чуть не попали в глаз девочке, ради которой они, собственно, и тыкались саблями. Младенец спал в спальне. Артисты гримировались в коридоре. Да, артисты. Я вызвала на дом детский театр. Показывали сказку про волка, который ловил хвостом в проруби рыбу. С декорациями и музыкальным сопровождением. Отыграли отлично. В экстремальных условиях, можно сказать. Потому что нужно было не задеть буфет с бутылками и посудой и не снести со стены картины. На четырех квадратных метрах Лиса падала замертво, а Дед грузил ее на санки, Волк гонялся за Лисой, а Бабка за Дедом. Это очень тяжело, потому что на тебя смотрят не только дети, но и их родители. Вот одна мама заметила, что у Волка была расстегнута ширинка, а один папа счел двусмысленными Бабкины частушки на мотив «Пидманула-пидвила».

   Дети – благодарные зрители. Девочка сразу после спектакля сказала своей маме, что теперь будет носить валенки. Дело в том, что девочка с родителями живет за городом. Девочкин папа не очень любит чистить снег на своем участке, и там без валенок никак. И она отказывалась носить валенки наотрез. А тут увидела, что Бабка носит валенки, и согласилась. Потом дети дружно пересказали содержание сказки проснувшемуся младенцу. По ролям. Они корчили рожицы и заваливали диван плюшевыми собаками (вместо волка) и машинками (вместо санок). Младенец лежал на диване, пытался откусить кузов игрушечного грузовика и улыбался.

   – Мама, а ты знаешь, волки тоже ходят в туалет, – сказал мне вечером Вася, когда гости уже разошлись. Кстати, они расходились по частям. Папа с мамой одного мальчика уже успели спуститься на лифте на первый этаж и только там обнаружили недостачу – сына. Сын в это время стоял одетый и забытый, из коридора досматривал по телевизору мультик. Так вот про волков.

   – Может быть, это артист, который играл Волка, в туалет пошел? – спросила я.

   – А Волк тогда что, описался? – не понял Вася.

   Я очень люблю детские праздники из-за взрослых. Дети ведут себя предсказуемо. Взрослые – никогда. Домашние спектакли – отдельная тема. Три артиста, условная ширма, сдвинутый к подоконнику стол, сказка по мотивам народных плюс викторина, дети-мамы-папы на диване. В любой компании совершенно точно окажется активная мама, которая будет громче всех отвечать на детские вопросы, перебивая своего и чужих детей.

   – Дети, сидит в темнице девица, а коса на улице?

   – Морковка! – кричит мамаша. – Правда, Коленька?

   Коленька в этот момент уже насупился и шмыгает носом. Он знал, он знал, но мама оказалась быстрее. Мама наконец замечает страдания сына и картинно прикрывает ладонью рот:

   – Все, молчу, молчу, давай ты сам.

   Но молчать она не может. И на следующую загадку «Два конца, два кольца…» шипит в ухо сыну:

   – Нож-ни…

   В этот момент, услышав подсказку, отвечает другой мальчик. И бедный Коленька опять не успевает. Он перестает шмыгать и сползает под стол от обиды. Мама начинает его оттуда вытаскивать, сообщая всем, что «с ним всегда так, не знаю, что и делать».

   Находится и папа, не обязательно муж этой мамы, который тихо, но так, чтобы все слышали, заметит, что Лисичка уже не так молода и попа у нее могла бы быть и поменьше. Варианты – «у Зайчика-то грудь не заячьего размера». Еще одна мама обязательно с ним согласится и добавит, тоже шепотом, что Волк «вполне себе ничего, особенно в этом симпатичном трико».

   А еще один папа, как пить дать, будет следить за текстом. Поскольку представление «по мотивам», то импровизация не всегда оказывается достаточно интеллектуальной. Так вот этот папа найдет как минимум три стилистические ошибки, две фактические, а потом долго будет взволнованно рассуждать на тему «тотального опопсения и упадка общего уровня культуры». И вообще, кто им пишет тексты? Как можно писать такие тексты?

   На очередной день рождения Васи я позвала клоунессу. Обещали клоуна, но тот не смог. Пришла женщина лет сорока. Переодевалась тоже в коридоре рядом с мусоропроводом. Рисовала себе алые щеки по бледному лицу. У нее явно что-то случилось. Это такое состояние, когда ты совершаешь привычные движения, а руки не слушаются. У клоунессы падали из косметички кисточки, рассыпалась пудра. Мне нужно было возвращаться в квартиру, к гостям, но было неудобно оставить женщину. При этом она на меня никак не реагировала. Стоит и стоит. Клоунесса достала из сумки цветные панталоны и сняла джинсы.

   – Подержи, – попросила она меня.

   На колготках оказалась дырка. На этой дыре клоунесса и расплакалась.

   Я помню свой детский кошмар. Мама отвела меня в цирк. Мы сидели в первом ряду. На арену вышел клоун с нарисованным ртом. Зачем-то он вытащил на арену меня и еще одного мальчика из первого ряда. Я упиралась. А моя мама, вместо того чтобы защитить меня от клоуна со страшно раззявленным ртом, подтолкнула и сказала: «Иди, иди». Так вот, уже на арене я разрыдалась. А мальчик, стоявший рядом, стал жаться коленками. Клоун подскочил ко мне, и вдруг из его глаз брызнули слезы. В два ручья. Клоун начал меня передразнивать: «Ы-ы-ы!» Я видела, что слезы льются не из глаз, а откуда-то сбоку, из-под волос, и зарыдала от ужаса еще сильнее. С тех пор на цирк я реагировала, как собака Павлова.

   – Машенька, хочешь в цирк пойдем? – спрашивала меня мама.

   – Ы-ы-ы-ы, – начинала подвывать я.

   Так вот про клоунессу. Она плакала настоящими слезами, размывая грим.

   – Почему вы плачете? – спросила я, понимая, что ситуация по меньшей мере странная. Мы стоим рядом с мусоропроводом, клоунесса плачет, а я держу в руках ее джинсы и конверт с деньгами. В квартире сидят гости, дети ждут клоуна, у моего ребенка день рождения. Женщина, видимо, хотела ответить. Но в этот момент на площадку вышел мой муж в поисках жены и заказанного клоуна. Мы обе подобрались, я сунула клоунессе конверт и джинсы, она запихала вещи в сумку и улыбнулась мужу раззявленным ртом.

   Клоунесса вошла в дом с заготовленной фразой: «Сегодня меняется мода, Васе – четыре года. Ха-ха-ха». Муж посмотрел на меня выразительно: «Что это?»

   Клоунесса тем временем загнала детей в детскую, выстроила паровозик, потутукала. Работать она должна была час. Ее хватило минут на тридцать. Она усадила детей за столик и велела есть. Дети были накормлены заранее, чтобы все пребывали в хорошем настроении, когда придет клоун. Но они сели и стали есть. Клоунесса тоже села. И перестала быть похожа на клоунессу. Она сидела на детском стульчике, ссутулившись, опав лицом. Одна девочка подошла к ней и поставила тарелку: «Тетя, поешь, ты, наверное, устала». Это был ее профессиональный провал. И она это поняла. Девочка погладила тетю по парику. Остальные дети тоже стали ее гладить и успокаивать. Такой вот получился грустный праздник.

   Ты ждешь этого каждый день. Иногда хочется, чтобы это наконец случилось. А когда это случается, оказываешься к этому не готова. Я говорю о смене няни для ребенка.

   Няня – это благодарная тема для разговора. Даже если впервые видишь женщину, допустим, жену начальника мужа, и не знаешь, о чем с ней говорить, нужно говорить о нянях. К концу разговора вы станете лучшими подругами. А страшилки из совместной жизни с няней? Это интереснее, чем рассказ про бывшего мужа или тайного возлюбленного. У меня есть несколько любимых.

   Одна няня в одной семье была уволена за то, что съела целиком карпа, которого любовно приготовил глава семьи на ужин. Жена главы семьи пыталась заступиться за женщину.

   – Ну съела, тебе что, жалко? – спрашивала она мужа.

   – А что делал ребенок, пока она ела карпа? – мотивировал увольнение муж. – Карп – рыба костлявая. Она с ним часа два возилась.

   В другой семье с приходом няни стали пропадать таблетки из аптечки. На ребенке пропажа, слава Богу, не отражалась. Через месяц мама малыша проследила закономерность – пропадали только дорогие лекарства. После вызова на ковер няни выяснилось, что женщина пила таблетки «впрок». Нет, она ничем не болела, несмотря на солидный возраст, но и заболеть не хотела. А если лекарство дорогое, то оно точно не навредит, а поможет сохранить здоровье.

   – А зачем же вы выпили мои противозачаточные таблетки? – с некоторой завистью спросила мама ребенка.

   Еще в одной семье няня попросила разрешения привезти зимние вещи «на хранение». Жена хозяина дома разрешила. Когда вечером с тяжелой работы пришел хозяин и открыл дверцу шкафа, чтобы повесить на вешалку свой дорогой костюм, он увидел, что вешать костюм буквально некуда. Половину шкафа занимали чужие юбки, кофты. Добило же его пальто с лисьим воротником. Лиса линяла на все его пять деловых костюмов.

   Какая няня считается замечательной? Образованная, исполнительная, чистоплотная? Нет. Та, с которой ты оставляешь ребенка со спокойным сердцем. И в течение дня сердце не ноет, а рука не тянется к телефону. Та, за которой не нужно следить – неожиданно приходить, подъезжать к детской площадке на машине и смотреть, как они гуляют, не спрашивать консьержку, во сколько ушли, во сколько пришли. Все мои няни были такими.

   Первая, когда ребенок был совсем маленьким, пропала неожиданно и с концами вместе с отпускными зарплатными за месяц вперед деньгами и ключами от квартиры. Меня успокаивали: все остальное же на месте – и советовали сменить замки. Я не верила, что женщина, которая целовала моего ребенка в попу, может что-то украсть.

   Вторая – интеллигентнейшая, образованнейшая тбилисская осетинка – жила у нас. Тогда случилась Дубровка, и она не могла снять даже комнату, как «лицо кавказской национальности». Ей было плохо – в другом городе остались муж и двое детей. Она скучала по ним и плакала на кухне. Рассказывала про нянь своих детей, домработницу, богатый хлебосольный дом, который рухнул в одночасье, когда началась война. Я покупала ей валерьянку… Мы решили расстаться по обоюдному согласию – чтобы сохранить ее чувство собственного достоинства и мои нервы.

   Последняя няня уволилась сама. В другой семье ей предложили на сто долларов больше.

   Муж говорит, чтобы я не переживала. Я не виновата, что она стала искать другую семью. Няня – это такой же бизнес, ничего личного.

   Сейчас мне нужно найти новую няню, но страшно идти в агентства. Потому что я не знаю, кого хочу. Няни из прошлого века, которые приходили в семью молодыми девушками, селились в дальней комнате, переживали арест родителей-нанимателей, выцарапывали из тифа больных воспитанников, ломали ради них свою личную жизнь, воспитывали их детей, а потом тихо умирали в той самой дальней комнате, оплакиваемые несколькими поколениями семьи, есть только в книгах. В агентствах, самых элитных, таких нет.

   Первую няню – Татьяну Михайловну – мы не искали. И она нас не искала. Мы сняли дачу на лето – грудному ребенку нужен чистый воздух. Татьяна Михайловна была домработницей у нашего хозяина и за отдельную плату помогала мне мыть полы. Утром развешивала на веревке семейные трусы хозяина, готовила азу по-татарски и бежала на нашу половину участка. Споро мыла полы и говорила:

   – Давай посидимкаем.

   Это означало, что я могу делать что хочу – мыть посуду, перетирать ребенку яблочное пюре, а Татьяна Михайловна будет про жизнь рассказывать. Для нее было главным, чтобы моя спина находилась в пределах видимости.

   Ей пятьдесят, приехала в Москву на заработки. Искала работу с проживанием. Всю жизнь отработала в столовой. Повар высшей категории. Хозяин ее взял, потому что не дурак пожрать. «За семьей» скучает. Дома внучок остался и невестка-змеюка. В квартире хорошей, трехкомнатной. А там все: два ковра в зале – на стене и на диване, палас в маленькой комнате, фарфоровый сервиз. А сын здесь, в Москве, гастарбайтер на стройке. Она его и пристроила. Тот не хотел ехать, а жрать хотел. Да еще невестка-змеюка отговаривала мужа ехать. Думала, муж в Москве бабу заведет. Правильно думала. Сынок с продавщицей спутался. Тоже змеюка еще та. Хозяин, конечно, тот еще «подарочек». Жмот. На рынок пошлет, так все до копейки проверит. А у него еще квартира в Москве. Сдает за тыщи. Жмотяра. И паскудный мужичонка. Сороковник. А ни жены, ни детей. Все на себя тратит – на жратву да на бутылки. А кому добро достанется? Есть у него баба постоянная. На выходные приезжает. Уже два года приезжает. Замуж хочет – у нее сынок-подросток. Так понятно, зачем ездит. А этот не женится. Щас, разбежался.

   Сколько раз уходить собиралась! А он как сядет за стол, как начнет есть, так и не уйдешь. Очень аппетитно ест. И все, что ни поставишь. А она стоит и смотрит. И решает остаться.

   Ушла Татьяна Михайловна от любившего пожрать хозяина из-за сына. Тот остался без работы и без жилья. А назад, на родину, в трехкомнатную квартиру, к жене, к сыну, уезжать не хотел. Продавщица же здесь, в Москве, оставалась. Хотя она наоборот говорила, чтобы он ехал – разводиться. И билеты готова была сама оплатить. В оба конца. Но сын Татьяны Михайловны разводиться совсем не собирался. Ни холодно ему, ни горячо от этого штампа в паспорте. А развод – это же с женой разборки устраивать, в загс идти. Мороки много, а толку – хрен. Не на продавщице же жениться. Тем более что она и аборт сделала. Ума хватило. В общем, он к маме вернулся. В том смысле, что Татьяна Михайловна сняла комнатушку в Подмосковье. Даже не комнатушку, а терраску на даче. Холодную. Сына пристроила – дачу, типа, охранять, снег на дорожках чистить… Утром вставала, шла к колодцу за водой, грела, умывалась сама. Ставила ведро на медленный огонь – чтобы сын проснулся и водичка была горячая. Готовила завтрак. Мыла посуду и ехала к нам – няней работать. Почему я ее взяла? Потому что Вася замолкал, стоило Татьяне Михайловне взять его на руки. Потому что он уплетал за обе щеки то, что она готовила. А мою кашу размазывал по детскому стулу. Потому что она его быстро перепеленывала – жестким пеленанием, – и он тут же засыпал. А у меня никак не мог – размахивал ручками и сам себя пугал. Потому что когда у него болел животик, Татьяна Михайловна клала его себе на обширную грудь и засыпала сама. Под ее храп, на разметавшейся по дивану мягкой сиське четвертого размера, Вася спал, как и положено младенцу. А по моей костлявой грудной клетке он елозил – не мог устроиться и плакал еще сильнее.

Летом мы уехали на дачу, а Татьяна Михайловна – в отпуск на родину, внучка повидать. Договорились, что она приедет на день раньше, чем мы вернемся, уберет квартиру, а мы ей оставим на журнальном столике отпускные. Мы вернулись. Квартира была убрана. Денег на журнальном столике не было. Татьяны Михайловны тоже. Замки мы не меняли – Татьяна Михайловна правда зацеловывала Васю, когда думала, что ее никто не видит. Я не знаю, почему она пропала. И куда пропала, тоже не знаю. Когда кинулись – ни телефонов, ни паспортных данных, ни фотографии. Ничего. Странно даже. Мне кажется, что она вернулась к бывшему хозяину. Он ее звал назад, обещая повысить зарплату. А сын, наверное, нашел работу, и у него появилось жилье. Все правильно.

   Тамару Георгиевну мы нашли через агентство. Решили сделать все по-человечески – анкеты, собеседования. Тамара Георгиевна сидела в коридоре и явно нервничала. Два высших образования, колоссальный опыт работы и больные глаза. Я взяла ее из-за больных глаз. Тамара Георгиевна была тбилисской осетинкой. С точки зрения анкеты – хуже не бывает. Мало того что тбилисская, так еще и осетинка. Шансы устроиться на работу – на уровне удачи, в которую никто не верил.

   Тамара Георгиевна пекла осетинские пироги со свекольной ботвой и пела ребенку «Сулико» по-грузински. Она редко улыбалась. Только тогда, когда звонила домой.

   Дома – в Кирове – у Тамары Георгиевны остались сын Алик и дочь Ляля. Муж еще. Замуж Тамара Георгиевна вышла поздно – уже после института. Сватались многие – Тамара была видной девушкой, из богатой семьи – с нянями и помощницами по хозяйству. Но Тамаре никто не нравился – то глупый, то некрасивый, то болтун… Замуж Тамару выдал отец – за сына друга. Потому что сколько можно? Уже люди говорить стали. Тамара хотела мужа полюбить, но не смогла – не за что. Не читает, музыку не слушает, в театр не ходит. Правда, когда через год, через два, через три после свадьбы Тамара не могла забеременеть, люди опять стали говорить: замуж поздно вышла – в двадцать шесть, родить не может. Муж гулять начал – Тамара знала, но молчала. Считала себя виноватой в том, что ребенка нет. А когда уже сил никаких не было, уже уходить собралась от мужа, оказалось, что беременна. И сына родила. Как положено. Алика. Пироги напекли, родственников позвали. Через два года дочка появилась – Лялечка. Но муж все равно гулял. А теперь куда уйдешь – двое детей.

   Мужа Тамара не любила, а когда война началась – возненавидела. Он мужчина, а детей защитить не может. В школу приходили люди с автоматами и спрашивали, кто какой национальности. А Алик вставал всегда и говорил: «Я – грузин». Лялечка молчала. А Алик не мог промолчать. Возвращался из школы и сверкал глазами. Спрашивал: «Мама, почему?» А что она могла ему ответить? Лялечка просто плакала. Тамара просила мужа – давай уедем в Москву, к родственникам. У Тамары в Москве сестра троюродная, замужем за москвичом. Но сестра же. Приютит на первое время. Здесь только хуже будет. А муж не хотел ехать.

   Я знала, что Тамара Георгиевна с детьми просидела три дня в подвале – в заложниках. Подробности она не рассказывала. Только губы в белую ниточку превращались, и как будто пелена глаза застилала. После этого муж согласился уехать. Но не в Москву, как просила Тамара, а в Киров, где жил его двоюродный брат. Уехали. Сначала было ничего – купили квартиру, гараж. Тамара Георгиевна продала свое золото. Дети учились. Она работала в институте. У мужа была своя фирма. А потом все снова рухнуло. Фирма вместе с мужем. Муж, оставшись без работы, лежал на диване и смотрел в стену. Ругался. Орал на детей. А потом женщину себе завел. Тамара Георгиевна так и говорила – не бабу, не любовницу, а женщину. К ней уходил. Тамара Георгиевна работала, бегала по частным урокам. Кормила всю семью. В Москву она уехала, к троюродной сестре, после того как муж, вернувшись от любовницы, ее ударил. Не избил, просто ударил. За то, что не так посмотрела, не то сказала. Страшнее было другое – это сын видел. И за мать не вступился. Тамара Георгиевна собрала чемодан и уехала.

   Здесь, в столице, сестра на третий день спросила, сколько еще времени Тамара собирается у них жить. И дала телефоны двух агентств – чтобы квартиру снять и работу найти. Тамара Георгиевна тогда всю ночь проплакала – в гостиной сестры, на мягком диване. А утром пошла устраиваться на работу. Здесь, в Москве, она поняла, что чувствовал ее сын, когда у него в школе спрашивали про национальность. Только девочки-менеджеры в агентствах обходились без лишних церемоний – сразу говорили в лоб. Или Тамара Георгиевна найдет работу у таких же, хм, с Кавказа, или вообще не найдет. Несмотря на опыт работы. С квартирой было так же – нет регистрации, «черная». Или халупа в ближнем Подмосковье, или договаривайся с такими же приезжими, среди которых одна россиянка. Тогда россиянка могла снять квартиру «на себя» и говорить хозяину, что живет с подружкой, а остальные две-три женщины живут нелегально. Особенно Тамару Георгиевну возмущал тот факт, что хохлушки, к которым она относилась с внутренней сдержанностью, в Москве стояли на ступеньку выше в иерархии трудоустройства, чем она – «выходец с Кавказа». Этого Тамара Георгиевна понять не могла. Как и то, что сестра, хоть и троюродная, выставила ее за дверь.

   Квартира нашлась, нашлась и работа. Полгода было все ничего. Маленький Вася мог поздороваться на трех языках – русском, грузинском и осетинском. Засыпал под «Сулико» или «Тбилисо», как будто его выключали кнопкой, а под мое «Ай люли-люленьки, прилетели гуленьки» морщился. Не плакал, просто морщился. Очень выразительно. Хотя я в хоре пела много лет.

   Плохо стало, когда в Москве произошел теракт. Тамару Георгиевну стали останавливать в метро и проверять регистрацию. А хозяйка съемной квартиры просто позвонила и велела убраться в течение суток.

   Тамара Георгиевна поселилась у нас – в гостиной, на мягком диване. Вставала рано – раньше нас – и к моменту нашего подъема сидела на убранном диване с книжкой в руках. Мы собирались и убегали на работу. Так что никто никому не мешал. Мы только двери, до этого никогда не закрывавшиеся, научились закрывать. Муж тоже не возмущался. Он всю жизнь прожил с родителями за символической перегородкой – китайской ширмой. Нормально. Так многие живут.

   А потом в Москву на практику захотела приехать Лялечка. Ее у нас мы поселить не могли. И сестра Тамары Георгиевны тоже не могла. Тамара Георгиевна вышла на новый круг – агентство, поиск квартиры…

   Помогла моя мама. Мама всегда кидается на помощь, а потом зарекается это делать. Она уболтала агентшу, пообещала за квартиру на двадцать долларов больше и нашла – в один день. Еще мама отдала Лялечке мои вещи, хранившиеся в чемодане на антресолях и ставшие мне необратимо малы. Лялечка крутилась перед зеркалом в моей бывшей комнате, Тамара Георгиевна плакала от благодарности на кухне.

   Мы расстались по обоюдному согласию, но не смогли обойтись без перечисления списка накопленных обид.

   Я не могла сказать этой интеллигентной, образованнейшей женщине, что в ее обязанности няни входит влажная уборка детской комнаты. Мне было неудобно. Удобнее было прийти с работы и вымыть пол за детской кроваткой.

   Телефонные переговоры с Лялечкой я не слышала – я платила по счетам. Но Тамара Георгиевна мне рассказывала, о чем и сколько раз поговорила с дочкой. Все честно.

   Она давно перестала печь пироги и при мне на ужин дала Васе вареное яйцо. Наверное, яйцо стало последней каплей. В этот момент я вспомнила, что Тамара Георгиевна – няня и получает за свою работу деньги.

   Хотя нет, не яйцо. А то, что Вася перестал улыбаться. Без повода. Просто так. Вообще-то он улыбчивый мальчик.

   Тамара Георгиевна сказала, что решила вернуться домой – в Киров. К семье. Когда собирала чемодан, сказала, что во всем виновата моя мама, которая сняла ей квартиру за другие деньги. Не те, на которые Тамара Георгиевна рассчитывала. Сказала, что я заставляла ее гулять с ребенком, когда она была больна. Что я плачу ей меньше, чем платят остальным няням в нашем районе. Я плакала в гостиной, а мой муж вызывал такси нашей няне. Донес чемодан до машины и заплатил. Он удивительный человек. Я бы так не смогла.

   Тамара Георгиевна написала мне эсэмэску – поздравила Васю с днем рождения. Я ответила одним словом: «Спасибо». Больше мы не общались.

   Я все знаю про климактерический период у женщин. Обеим няням я покупала таблетки от менопаузы. Это очень тяжело наблюдать. Приливы, отливы. Открытые форточки, закрытые форточки. Хорошее настроение, слезы… И когда снова пришла в агентство, попросила найти мне молодую.

   Даша сбежала в Москву от мужа. Муж, ребенок и мама остались в Волжске, а Даша приехала к тетке в Москву. То есть сначала Даша отвезла ребенка к маме, сказала мужу все, что хотела, а потом уехала. Проблем с жильем не было – Даша жила у тетки. За угол мыла квартиру и готовила. С работой оказалось сложнее. Работодателей устраивало все – педагогическое образование, опыт работы в школе преподавателем русского и литературы. Не устраивал один пункт – дата рождения. Даша казалась работодателям, а точнее, работодательницам, слишком молодой и слишком привлекательной. Работодатели были как раз не против.

   Цель у Даши была одна – купить в Подмосковье комнату и перевезти сюда дочку. Чтобы девочка училась в столице.

   Даша проработала у нас три года. Критический срок. Хочется поменять работу, начальник стал совсем идиотом, денег мало, и вообще «я достойна большего». Даша шла по классической схеме. За это время она подружилась с коллегами по детской площадке, где бурно обсуждались вопросы цены. Даша пришла и сказала, что она стоит больше. Потому что, согласно опросу общественного мнения на детской площадке, она получает меньше всех. Мы повысили зарплату и успокоились на полгода. Потом у Даши появилась подружка. Тоже няня. Эта няня говорила всем, что работала у Потанина и ушла сама. Ее в округе так и называли – «нянька Потанина». Хотя мало кто в это верил. Даже Даша не верила. В общем, эта «нянька Потанина» рассказывала Даше, как повысить свою конкурентоспособность и повыгоднее устроиться. Для начала нужно прочитать две книжки – Марию Монтессори и учебник по детской психологии. После прочтения в анкете можно будет написать: «знание развивающих методик и психологии». Даша не только книжки прочла, но и по старой преподавательской привычке написала конспекты. При этом полученные знания она не собиралась применять на этом месте работы – то есть у нас. А отложила тетрадочки до лучших времен – новой работы.

   С книжками у Даши вообще были отношения сложные. Она считала себя девушкой образованной и начитанной. Способной разобрать характер главного героя, раскрыть образ природы в произведении. Читала Даша то, что считала нужным. Вот, например, Пелевина – нужно. Это сейчас модно. Пелевин Даше не понравился. Под школьную схему никак не подгонялся. С Довлатовым вообще нехорошо вышло. Даша покрутила в руках книгу и спросила:

   – А Довлатов – классик или современник?

   Я не смогла ответить на этот вопрос. Современный классик? Даша не стала его читать, потому что ей нужно понимать, что она читает – классическую литературу или современную.

   Или вот работа журналиста или писателя… К классикам русской литературы – Толстому, Некрасову – у нее не было вопросов. А ко мне – я тогда начала писать свой первый роман – очень много.

   – Знаешь, я тут взяла почитать твое произведение, листы на столе валялись. Это же очень просто – он встал, она пошла, он повернулся, она оглянулась. Я тоже так могу. Только у меня времени нет. Деньги надо зарабатывать. А тебе хорошо. Муж тебя кормит, а ты с жиру бесишься.

   На самом деле Даша была хорошей няней. Она любила детей. Не по работе, а просто так. Никогда не опаздывала.

   Она уволилась сама. Просто поставила перед фактом: «Ухожу в эту пятницу. Меня ждут на новом месте». Даша хотела удержаться от подробностей и «последних слов», но не смогла.

   Оказалось, что мы ее не ценим. Что теперь она стоит тысячу долларов минимум – с ее-то опытом и знаниями. Я напомнила, что опыт она приобрела у нас, а знания – это две книжки. Даша заплакала. И сказала, что раз с такой работой она не может устроить себе личную жизнь, то я должна компенсировать ей моральный ущерб.

   Даша хотела, чтобы мы ей дали рекомендацию. Даже сама текст написала. Хороший текст. Только подписаться должна была не я, а мой муж. Потому что я – никто, а мой муж – начальник. Муж поставил автограф. Я передала ей рекомендательное письмо. Даша не поверила, что расписался мой муж, и уточнила – правда ли он сам расписывался? От меня она ждала мести.

   Еще у Даши была тетрадка с рецептами. Я попросила оставить мне рецепт домашних эклеров. Мы пекли на день рождения Васи, и дети их уминали. Даша рецепт оставлять пожалела. Сказала, что это ее «багаж».

   За эти три года Даша купила-таки комнату в Подмосковье. Занимала, отдавала. Молодец, конечно. Но дочку так и не перевезла, хотя ее маме, то есть бабушке, которая сидела с внучкой, уже было под семьдесят.

   – Привыкла жить одна, – сказала мне Даша. Она звонила, сообщала, что с той работы, на которую она ушла от нас, ее уволили через две недели. Что-то она не то сказала маме ребенка. Теперь работает сутками. В коттедже. Еще она хотела приехать и повидать Васю. Я как могла отнекивалась. Потому что Вася уже был большой и многое понимал. Но еще был маленький, поэтому многого не понимал. Ребенок решил, что Даша его бросила, потому что он плохо себя вел. Вася плакал и говорил, что будет себя хорошо вести. Я тоже плакала и говорила, что Даша уехала в другой город к своей дочке. А Вася хороший, замечательный мальчик. Он еще месяца три, перечисляя своих родственников – мама, папа, бабушка, дедушка, брат, – называл Дашу. Как раньше. Я не была готова с ней встречаться. Не была готова к этому наша новая няня. Ее тоже можно понять – прийти на место человека, которого ребенок считал близким. Даша написала мне сумбурную, обидную эсэмэску. Я не ответила.

   Мы решили купить синтезатор. Чтобы Вася с новой няней, закончившей консерваторию, учился играть. Идею покупки поддержали логопед, которая сказала, что будут развиваться пальчики, и врач – тоже из каких-то очень правильных соображений. Против были мой муж и моя мама. У мужа в его детстве был сосед сверху – хороший мальчик, целыми днями играющий гаммы, которого мужу ставили в пример. Теперь он представлял, как бедный Вася будет целыми днями играть гаммы. Моя мама настаивала на самовывозе моего старого инструмента из ее малогабаритной квартиры. Мало того что она до сих пор бьется о пианино бедром, так еще и шкаф некуда ставить. Продать инструмент у нее почему-то рука не поднимается. Хотя я несколько раз просила – когда училась в музыкальной школе. Помню, мама тогда собрала моих кукол и отнесла в детский сад. Мне было лет семь и кукол еще было жалко. А пианино не жалко было сразу. Я даже собиралась сама пойти в детский сад к своей воспитательнице Нине Павловне и предложить обмен – кукол на пианино. Мне было страшно даже к нему подходить. Пианино было не как у всех моих однокашниц по музыкалке – коричневым, а черным. Чтобы не мучить соседей, мама открывала крышку и вешала на струны махровое полотенце – клавиши нажимались, а звука не было. Когда мама открывала крышку, я отодвигалась подальше. Мне казалось, что из пианино выпрыгнет сурок. Я тогда играла «Сурка» Бетховена, но не знала, как выглядит этот зверь. А моя учительница, Евдокия Григорьевна, сказала, что если я не буду заниматься и плохо сыграю, обиженный сурок выпрыгнет и отгрызет мне пальцы. «Сурка» я отказывалась играть с истерикой. Евдокию Григорьевну боялись все ученики. А родители после общения с ней считали себя умственно неполноценными. Евдокия Григорьевна, Евда по-простому, в дневнике писала приговоры: «Маша ленивая, эмоционально неразвитая. Толку от занятий чуть», «Тот факт, что у Лили развито чувство ритма и есть слух, не означает, что она должна посещать музыкальную школу». Евдокия Григорьевна назначала нам дополнительные задания у себя дома. Мы с Лилькой после нескольких скандалов с родителями поняли, что от Евды нам никуда не деться. Ситуация изменилась после того, как мы с Лилькой побывали на дополнительных. У Евды обнаружился сын-старшеклассник, в которого мы с Лилькой влюбились. Мы перестали стучать обратной стороной градусника по коленке, чтобы он показал тридцать семь и шесть – повод не ходить к Евде, которая шарахалась от гриппующих детей. Мы перестали опаздывать. Приходили даже раньше в надежде, что дверь откроет не Евда, а ее сын. Сын открывал, махал рукой – мол, проходите, и скрывался в своей комнате. Нам с Лилькой было достаточно этого взмаха для полного счастья. Иногда во время занятий сын Евды выходил из своей комнаты и шел через большую, где стоял рояль, на кухню. Мы с Лилькой путались в пальцах и переставали слышать метроном. Мы с Лилькой придумывали, как передать записку сыну так, чтобы не нашла Евда. Оставить на пианино? Незаметно засунуть в его куртку в прихожей? В результате мы с Лилькой даже поругались – спорили, кто из нас больше понравится сыну. И кто будет первой оставлять записку…

   Мы сидели с новой няней на кухне и обсуждали, как построить учебный процесс, чтобы Васе понравилось. Через пять минут разговор свелся к воспоминаниям.

   – Моя учительница била перстнем. Таким огромным. Она отбивала им такт и, если я сбивалась, лупила им же по пальцам, – говорила я.

   – А меня нотами били, – подхватывала ня-ня. – А сейчас что-нибудь помнишь?

   Самое ужасное, что помню. Я, правда, испугалась, когда спустя пятнадцать лет после окончания школы подошла в гостях к инструменту и заиграла «Подснежник» из «Времен года» Чайковского. Свое выпускное произведение.

   – А «молоточки» и «яблочки» будем делать? – спросила няня-концертмейстер.

   – Нет! – чуть ли не закричала я.

   Все было как вчера. Евда вцеплялась в мой палец, поднимала и вбивала, вдалбливала его в крышку инструмента. Это «молоточки». Мне казалось, что она рано или поздно вывихнет мне палец. «Яблочком» нужно было держать кисть. Если кисть падала, я получала по рукам. Перстнем, который она перед уроком переворачивала камнем внутрь.

   Однажды Евда сняла перстень и забыла его на стопке нот. Лилька, которая тоже получала по пальцам регулярно, схватила украшение и нацарапала им на крышке пианино: «Евда – дура». Дело в том, что накануне мы увидели сына Евды с другой девочкой из нашей музыкалки. Девочка, по нашему с Лилькой мнению, была страшной и толстой. Перстень, как оказалось, отлично царапал не только наши руки в кровь, но и краску. Мы с Лилькой после этого помирились, решили бросить сына Евды и еще долго ходили счастливыми, хотя дома получили по мозгам и я, и она – наши родители должны были скинуться на новый инструмент.

   – А если Вася откажется? – спрашивает мой муж. – Куда денем синтезатор?

   Я понимаю, что ему не денег жалко, а ребенка.

 Дядя Ося, тетя Лариса и «доктор софт»

Сдача анализов – эта такая вещь, которая откладывается в подсознании с раннего детства. Я, например, помню, как у меня в детстве брали кровь из пальца. То есть я помню грибок с ежиком, нарисованные на стене поликлиники. Длинная очередь, и мы с мамой за тетенькой в красном берете. Однажды мы пропустили очередь, и пришлось вставать заново – коварная тетенька, пока мы ходили в туалет, сняла берет и мы ее не узнали. А она сделала вид, что не узнала нас, и не призналась, что мы – за ней. Еще помню, как мама вывернула наизнанку свой белый югославский плащ и прошла в кабинет. Как будто она врач. Положила на стол медсестры прихваченную из дома шоколадку, и меня вызвали без очереди. Я убежала из поликлиники, заливаясь слезами. Потому что было нечестно идти без очереди. Потому что это была моя шоколадка. Потому что очередь мою маму, несмотря на камуфляж, «вычислила» и обругала «спекулянткой».

   Помню школьный позор, когда нужно было принести кал на яйцеглист в спичечном коробке, обернутом в бумажку, а на бумажке написать имя, фамилию и класс. Все это хозяйство перетянуть резинкой. У нас в доме то не было коробка, то резинки, то мама неразборчиво писала мою фамилию. Помню, как школьная медсестра поднимала меня перед всем классом и, потряхивая стеклянной двухлитровой банкой – единственной тарой, до которой додумалась моя мама, – вопрошала:

   – Это твое?

   Я молчала и не признавалась.

   – Вот как надо приносить! – Медсестра совала мне в нос коробок моего одноклассника Женьки Сидорова. Красиво обернутый и перетянутый черной медицинской резинкой, а не нитками красного цвета, которыми моя мамуля примотала бумажку к двухлитровой банке.

   Мочу я вообще никогда не могла сдать с первого раза. Опять же из-за мамы. Мама бежала в поликлинику уже с трехлитровой банкой – банки в отличие от спичечных коробков у нас водились в избытке благодаря бабушке, которая присылала из южного города, где она жила, компоты. Поскольку было раннее зимнее утро и мама спешила на работу, то под ноги она не смотрела. На подходе к поликлинике она поскользнулась и рухнула. Банка разбилась. На следующее утро с новой банкой мама опять побежала в поликлинику. Добралась благополучно. Но споткнулась о порожек и влетела в тележку, на которой стояли многочисленные баночки с чужими анализами. Она разбила не только нашу банку, но и перевернула тележку. Самое ужасное, что она скрылась с места преступления, оставив в залитом мочой кабинете пять рублей – компенсацию за нанесенный ущерб.

   Сейчас другая жизнь. Можно вызвать на дом медсестру, которая приедет, возьмет у ребенка все анализы и уедет, сказав «спасибо». Можно приехать в ближайшую к дому лабораторию и без очереди сдать кровь и пописать в чистом туалете в стерильную баночку.

   Я привезла мужа сдавать кровь. Молоденькая медсестра с пышным бюстом и в коротком халатике ласково предложила ему расслабиться и «поработать кулачком». Я думала, что она сейчас расскажет ему еще и про маленького комарика, который его укусит. Место укола было заботливо заклеено пластырем и перемотано бинтом, как будто у мужа там какая-то рана. Муж вышел из кабинета героем – его похвалили за смелость. Мне медсестра вручила его портфель, наказала мужа накормить, дать ему отдохнуть и не пускать в душное помещение. Я везла мужа на работу. Он рассказывал по телефону, что задерживается, потому что сдавал кровь. Его жалели. По результатам анализов ему прописали красное вино вместо виски и коньяка, чтобы снизить уровень холестерина, и активный отдых на природе. Я решила тоже сдать анализы, чтобы мне прописали что-нибудь вроде этого.

* * *

Когда Васе было почти шесть лет, он очень хотел поскорее лишиться зубов. Двух нижних он уже лишился, но ему мало – верхний шатался, но никак не выпадал. Вася расстраивался, потому что у Геры, друга по теннисной секции, было уже три коренных зуба, а у Васи только два.

   – Как дела? – деловито спрашивал Гера Васю перед занятием.

   – Шатается, – расстроенно докладывал Вася.

   Чтобы как-то сравнять положение, он «случайно» при ударе задевал Геру ракеткой. Гера давал сдачи. Оба зарабатывали по десять приседаний и по пять отжиманий. Зуб никак не выпадал, ребята на каждом занятии обменивались ударами и уже без крика тренера плюхались на пол отжиматься. Не знаю, как там с теннисом, но с ОФП у Васи все в порядке.

   – Надо отвести Васю к дантисту, – сказал муж после того, как Вася ему улыбнулся. Зубик стоял уже перпендикулярно, и ребенок был похож на Бабу-ягу в детстве.

   Я вспомнила свои детские походы к стоматологу. Тогда эти врачи назывались стоматологи, что звучит страшнее, чем дантист.

   В школу пришли две женщины в белых халатах и прямо в классе стали проверять прикус. Мы сначала закричали: «Ура, математики не будет!» Но когда врачихи стали лезть пальцами прямо в рот, больно растягивая губы, давя на подбородок и щеки, мы были согласны хоть на две математики подряд.

Неправильный прикус оказался у меня, у вредины Настьки и у Женьки Сидорова – моего одноклассника и соседа с шестого этажа. Женьке было все равно – у него не только прикус был неправильный, но и все остальное. С ним и так никто не дружил. А я страдала. Потому что со мной тоже перестали дружить. Меня даже не радовал тот факт, что Настька перестала быть самой красивой девочкой в классе и что она написала мне записку: «Давай теперь дружить вместе». Интересно, а Сидорову она предлагала дружбу?

   Потом мы с мамой ездили в поликлинику. Автобусы ходили плохо, и я до последнего надеялась, что автобус не придет. Потом надеялась, что мама забудет бросить пять копеек в автомат, не отмотает билет и нас высадят.

   В самой поликлинике карту нужно было бросить в специальную щель на двери кабинета. И сидеть ждать, когда вызовут. Я надеялась, что мою карту забудут в двери. В очереди всегда оказывались более опытные дети, которые рассказывали про то, что происходит «там». Если попадешь на кресло в углу – все, считай, конец. Будет очень больно. Но кричать нельзя и руками хватать врача тоже нельзя. Она возьмет и пристегнет руки ремнями. И все знали мальчика, которому руки пристегнули и он так и просидел в кабинете до вечера. Весь рот ему просверлили. А если попадешь в кресло справа – считай, повезло. Там врачица добрая.

   Мне прописали пластинку – железку на пластмассовом нёбе, которую нужно было доставать, когда ешь, и класть в стакан с кипяченой водой. Выдали ключик для подкручивания пластинки. Его нельзя было терять. Я помню привкус пластмассы во рту и ощущения, когда языком трогаешь железный механизм скрепления. Еще нужно было ездить в поликлинику на «зарядку». Врач давала мне резиновое колечко, которое нужно было перекатывать во рту по часовой стрелке. Мало того что я от страха с трудом соображала, как ходит часовая стрелка, так еще боялась это колечко нечаянно проглотить.

   По дороге в поликлинику я успокаивала себя тем, что бывает хуже. Как ни странно, успокоила Настька. Она сказала, что ей сказал мальчик, а тому сказал другой мальчик, что на другом этаже детям делают операции. Острыми ножами.

   – А что им делают? – спросила я и из-за пластинки гулко застучала зубами.

   – Уздечку подрезают, – прошамкала тоже из-за пластинки Настька.

   Что такое уздечка и зачем нужно ее подрезать, я не знала.

   – Слышишь? – опять прошамкала Настька.

   – Нет, а что?

   – Крики. Я тоже не слышу. Но тот мальчик сказал, что кричат.

   Когда мне подкрутили пластинку и мы с мамой шли по дорожке к остановке, я увидела этих несчастных детей. В окне, на первом этаже. Точнее, я увидела только спины врачей, склонившихся над креслом. Спин было много. Они не двигались.

   Помню, что из-за пластинки все время текли слюни и на словах с шипящими я присвистывала. В классе меня дразнили Вторчерметом и все время с кем-нибудь знакомили. «Тебя как зовут?» – спрашивал мальчик из класса «Б», к которому меня подводили мои одноклассники. «Маса», – говорила я.

   Настьке сняли пластинку первой. Она опять стала самой красивой девочкой в классе и написала мне записку: «Больше я с тобой не дружу». После этого я потеряла все сразу – пластинку, ключ от пластинки и даже «мой» стакан с водой. Собрала все в носовой платок, хотела выбросить в мусоропровод, но не рискнула. Поэтому носовой платок я засунула на самую верхнюю полку шкафа, в самое страшное место – туда, где хранилась мамина лиса. Я быстро засунула платок и выдернула руку.

   Лиса когда-то была бабушкина, а потом ее хранила мама. Лиса была воротником. Когда-то очень модным. Я видела фотографию – лиса лежала на бабушкиных плечах, свесив лапки, и сверкала искусственными глазами. Бабушка улыбалась и придерживала лису за хвост. Мама знала, что я боюсь воротника, но не могла от него избавиться. По-моему, из-за бабушкиной фотографии.

   Сейчас я хожу лечить зубы к другу своего мужа – дантисту. Он работает в частном стоматологическом кабинете. Там стоят оранжевые кресла и звучит классическая музыка. Друга мужа я никогда не узнаю без маски. Он как-то вышел сам меня встретить вместо медсестры. Так я с ним даже не поздоровалась. Потом он вышел из кабинета и вернулся уже в маске. Я его узнала, заулыбалась и стала спрашивать про жену и детей. Он, наверное, решил, что я странная девушка. То есть он давно так думает. Потому что я, усаживаясь в кресло, сразу по детской привычке запихиваю руки под попу – чтобы его за халат не схватить. И глаза зажмуриваю сильно-сильно. Он и разговаривает со мной, как с ребенком: «Машенька, а сейчас мы будем плескаться-бултыхаться». Это значит, что нужно прополоскать рот. А как-то даже пытался развеселить меня крокодильчиком. Друг мужа сломал указательный палец, и ему гипс наложили. На гипсе он нарисовал маркером мордочку крокодильчика. «Машенька, открой глаза, смотри, какой крокодильчик», – говорил он мне. Я мотала головой и говорила «ы-ы-ы», потому что ничего другого сказать не могла. Во рту была вата. Вообще мне нравится эта привычка зубных врачей задавать вопросы, когда пациент может только ыкать и головой мотать.

   Плакать меня отучила мама. «Есть два повода для слез – когда болеет ребенок и когда умирает мать», – говорила она мне.

   Со дня Васиного рождения и до того дня, когда ему исполнился месяц, я плакала каждый день. Вася болел. Весь тот месяц я прожила в страхе. Это такой особый парализующий страх, когда ты стоишь у детской кроватки, смотришь на ребенка и не знаешь, что делать. Думаешь только о том, что готова отдать руку, ногу, голову, да что угодно, лишь бы ребенок так не плакал.

   Я в детстве не болела. Совсем. Даже ветрянкой и свинкой. Даже ОРЗ. Я очень переживала по этому поводу – все болеют, а я нет. И карта из поликлиники у меня была не как у всех. Тоненькая, всего несколько листочков. Не то что у Женьки. Вот у него была самая толстая и красивая карта в мире. Женькина мама тетя Наташа украсила ее наклейками – мишкой и зайчиком – и цветочек нарисовала. Женька в детский сад редко ходил – у него были дела в поликлинике. Он так и говорил: «У меня дела в поликлинике».

   Женьке я завидовала. Ему многое было можно, чего нельзя было мне. Например, есть сахар. Мне мама разрешала только две ложки без горки в чай положить, потому что если больше, то «слипнется». А Женька в чай клал три ложки с горкой. Он и кашу гречневую с сахаром ел и даже блины посыпал ровным слоем. Он жевал блин, сахар хрустел на зубах, а я смотрела и завидовала. После каждого приема лекарства – а это шесть раз на дню – Женке выдавалась «сласть», как говорила тетя Наташа, – заесть. За микстуру – конфета, за таблетку – баранка. «Вот это жизнь», – думала я.

   Женька меня уважал. Потому что к нему никого из детей близко не подпускали даже на улице, не то что домой в гости. Он умел заражать одним взглядом. Только на меня его способности не действовали. Даже когда он эпидемию свинки в детском саду устроил, я не заболела. Женька, веривший в то, что может кого угодно «заболеть», был уверен, что я знаю «антимикробное» заклинание. За такое знание он разрешал мне отхлебнуть из своей бутылки сиропа. Вообще-то сиропа у него было много – маленькие бутылочки стояли на подоконнике, на выбор. Сироп из шиповника, брусники, облепихи… Я знала, что Женька к ним равнодушен, хотя мог пить сколько захочет. Но он все равно жадничал и разрешал мне выпить только чайную ложку. Он лично отмерял количество – брал ложку, долго выбирал бутылку, ту, где побольше осталось, и наливал. Торжественно передавал мне ложку и следил, как я пью и даже облизываю с ложки капельки. Женька непроизвольно тоже облизывался. Он никак не мог понять, почему мне эти сиропы так нравятся. Он смотрел на бутылку, нюхал – а вдруг там не сироп, а что повкуснее – и пожимал плечами.

   Женьке разрешалось спать сколько захочет, потому что тетя Наташа считала, что «во сне выздоравливают». А когда Женька просыпался, ему разрешали не убирать постель. Потому что он мог вспотеть и потный пойти на кухню. А на кухне форточка открыта, и ребенка может продуть.

   Единственное, что в Женькиных болезнях мне не нравилось, – это то, что нужно ходить в платках. Он все время ходил перемотанный – или крест-накрест на животе, или с замотанным горлом. А когда у него воспаление среднего уха было, так ему еще и голову перемотали.

   Я не болела, потому что у меня был дядя Ося. Мама его нашла, когда ей сказали, что у ее дочери бронхи недоразвитые.

   Дядя Ося умел шевелить кустистыми бровями, двигать ушами и лечить моего любимого зайца. Я узнавала, что к нам должен прийти именно он, по раскладу на кухонном столе – джезве с кофе, рюмка коньяка и пятирублевая купюра. Дядя Ося был педиатром. Мама говорила: «От Бога». А дядя Ося всегда ей отвечал:

   – Я тебя умоляю, только не рассказывай бедному еврею про Бога. – А после этого ко мне обращался: – Машенька, слушайся маму. Ма-мы – они мудрые. Я вот свою не послушался, и видишь, что из меня получилось?

   – Что? – не понимала я.

   – Старый больной человек. А был бы зубным техником, как мама хотела, меня бы женщины любили.

   – Почему?

   – Потому что тогда бы, Машенька, я был бы богатым старым больным человеком. А это – две большие разницы.

   Он это так грустно говорил, что мне его жалко становилось. Очень-очень.

   – Дядя Ося, я тебя люблю.

   – Ты меня жалеешь, – почему-то догадывался дядя Ося.

   – Да, жалею и люблю.

   Однажды дядя Ося приехал, не заглядывая в ванную и ко мне в комнату, сразу прошел на кухню, выпил коньяк, а пять рублей не взял. Мама сказала, что дядя Ося уезжает – далеко и навсегда. В другую страну, где ему будет хорошо, потому что там все такие, как дядя Ося. Я представила себе такое замечательное место, где ходит много-много кустистых дядь Ось, они шевелят ушами, лечат зайцев и пьют коньяк. На следующий день у меня впервые в жизни поднялась температура. Мама стояла надо мной и плакала.

   Утром в нашей квартире, когда Васе было пять дней, раздался звонок. На пороге стояла женщина в красном берете, с тяжелым пакетом с эмблемой супермаркета.

   – Здрасьте, я ваш участковый, медсестра уже была? Нет? Ну ладно, где ваши документы? – Женщина прошла, села в кресло и начала писать.

   Я смотрела на ее красный берет, на котором красиво таяли снежинки. Ее пакет лежал на ковре и тоже подтекал.

   – Как зовут ребенка? – задавала она один вопрос за другим. – Кем папа с мамой работают? Журналисты? Понятно. Вечно спешите, времени нет, могу в поликлинике принимать вас без очереди. Позвоните, договоримся. Так как ребенка зовут? Василий? Это вы в честь Теркина? Журналисты, книжки вроде читаете и такое имя дали. Так подумайте насчет без очереди… Завтра медсестра придет.

   В ванную она пошла после того, как захлопнула тетрадь. Медсестра не пришла, а позвонила.

   – Я вам нужна? – спросила она.

   – Не знаю, – почему-то растерялась я.

   – Пупок зеленкой мажете?

   – Мажу.

   – Хорошо, – сказала медсестра и повесила трубку.

   Участковый врач позвонила через неделю:

   – Ну, как ваш Валера, зубки уже режутся? Слюни текут?

   – У нас не Валера, а Вася… Слюни текут. Зубки еще не режутся.

   – Почему?

   – Не знаю. А что, должны?

   – А сколько ему?

   – Две недели.

   – А, я не туда посмотрела. До свидания.

   Я пошла в поликлинику – забрать карту и попросить, чтобы не беспокоили. Хотя они и не беспокоили.

   Карту мне отдали быстро и молча – государственной медицине было наплевать, буду ли я делать своему ребенку прививки и носить к 8 утра в окошечко анализы. Фамилия ребенка была написана с ошибкой, и жирным фломастером «а» переправлено на «о». В коридоре плакали дети, в пятом кабинете пили чай с печеньем «Юбилейное», седьмой был закрыт, в восьмом прием новорожденных детей на правах доктора вела медсестра. Уставшая молодая женщина на ободранной банкетке кормила ребенка грудью, а ее мама, то есть бабушка, бодро бегала по коридору и выясняла, «кто последний». Во дворе стояли папы – курили, смотрели на часы и кричали в мобильники. Они сторожили коляски – их часто крадут.

   Лариса Николаевна появилась в нашем доме, когда Васе исполнился месяц. К нам по делам заехал друг мужа, тоже отец. Попили чаю. Они говорили о работе, я отнесла грязные чашки на кухню и расплакалась. Не знаю, что на меня тогда нашло. Весь этот месяц мне было страшно. До тошноты. До какого-то одурения. Я чувствовала, что что-то не так. Что ребенок не должен так плакать. А все вызываемые врачи – государственные, элитные, рекомендованные – говорили: «Все в порядке». Я выла в голос.

   Друг мужа зачем-то зашел на кухню.

   – Что случилось? – спросил он.

   – Вася…

   – Позвони нашей Ларисе. Она диагност от Бога.

   Я бы не поверила, если бы не это его «от Бога». Как мама говорила.

   Лариса Николаевна спасла Васю. Я в этом уверена. Или меня спасла. Потому что я с тех пор не плачу – сын здоров, мама жива.

   За эти годы Лариса Николаевна узнала, чем болела моя прабабушка и от кого Вася научился хлопать дверью. А что я знаю о ней? Немного. Потому что, даже позвонив поздравить ее с днем рождения, начинаю рассказывать про Васю. Лариса Николаевна привыкла – я у нее не одна такая. Знаю, что ее передают «из рук в руки». Знаю, что она очень устает – работа в поликлинике, а потом, без обеда, в метро и на другой конец Москвы. Знаю, что двое ее собственных сыновей всегда были очень самостоятельными.

   Их мама может сделать то, что мне кажется чудом. Спасти ребенка. Даже совсем маленького, недоношенного, потому что Лариса Николаевна – неонатолог. Ребенок плачет, ему плохо – он ведь может только плакать, а она понимает, где ему плохо и почему так получилось.

   Вася к ее визиту собирает солдатиков с оторванными ногами и встречает «тетю Ларису» у двери, чтобы она всех вылечила.

   Моя мама, когда меняла работу или брала «левую», всегда повторяла: «Уж на Осю я всегда заработаю». Не на булавки, как говорила Женькина мама, а на Осю. Я теперь говорю, что «уж на Ларису я заработаю». А когда я увидела, как моя мама встала к плите, чтобы сварить Ларисе Николаевне кофе, я поняла, что все делаю правильно.

* * *

Был какой-то момент, когда я отказывалась ходить в новые гости и вообще знакомиться с новыми людьми. Не хотела – и все. Как сказала моя близкая подруга – это у меня психологическая реакция.

   Мы были в гостях у друзей семьи. Помимо нас – еще одна семейная пара с ребенком. Познакомились, отправили детей играть. Дети – двенадцатилетний мальчик Тема, сын хозяев дома, одиннадцатилетняя девочка Вера, дочь приглашенной семейной пары, и наш, тогда четырехлетний, сын Вася.

   Собрались просто так. Но мама девочки нашла повод выпивать не просто так – она только-только стала дипломированным психологом. Гостья окончила какие-то курсы, чтобы «лучше понимать дочь» и «разобраться в себе».

   Они (я, как всегда, была за рулем) пили за здоровье доктора Курпатова – кумира дипломированной психологини и за то, чтобы по количеству психологических кушеток мы догнали и перегнали Америку.

   Дети сначала пели в караоке, танцевали, а потом Тема с Верой закрылись в детской комнате и выключили свет. Вася тоже хотел к ним в комнату и дергал ручку. Вера сказала Теме, чтобы тот держал дверь и Васю не впускал. Тема держал с одной стороны, Вася тянул на себя с другой. Смеялись оба – и Тема, и Вася. Тема даже ему поддавался, как старший. Они так мерились силой, пока Тема не вспомнил, что ему уже двенадцать лет и есть дела поважнее – новая компьютерная игра. Он поддался, Вася с хохотом ввалился в комнату. А потом там что-то произошло.

   Вася пришел на кухню, где сидели мы, взрослые, тихий, с такими глазами, что у меня сердце оборвалось. Я знаю: когда он громко рыдает – значит, ничего страшного. А когда притихает и смотрит такими глазами – страдает по-настоящему, всерьез. Я усадила его к себе на колени. Вася прижался и зарылся головой мне в грудь.

   – Что случилось? Болит что-нибудь? Устал? Есть хочешь? – спрашивала я. Если он утыкается мне в ключицы, значит, что-то точно случилось.

   Вася молчал – вокруг были посторонние люди.

   – Давай поедем? – попросила я мужа.

   На этот вопрос отреагировала психологиня – мама Веры.

   – Что случилось? Что мы такие грустные? Расскажи тете, – наклонилась она к Васе.

   – Ничего, все в порядке, – ответила я за него. К тому же Вася быстро оттаивает, отвлекаясь.

   Но мама Веры, сделав еще глоток, пошла устраивать психологические разборки. Она усадила Тему с Верой на диван, села напротив и начала практическую работу:

   – Я понимаю, вы на меня сердитесь – я оторвала вас от игры. Но я отниму у вас совсем немного времени.

   Мама Веры задавала вопросы. Почему Теме с Верой понадобилось закрывать дверь? Почему они решили, что Вася им мешает? Пытались ли они объяснить Васе, почему они закрывают дверь?

   Тема молчал. Вера тараторила. Она, видимо, уже привыкла к маме-психологине и отвечала так, как нравилось маме. Подробно. Честно глядя в глаза. Мама удовлетворенно кивала.

   Вера сказала, что, конечно же, она была обижена на Васю – ведь ей так хотелось поговорить с Темой наедине. Она его совсем не выталкивала. А просто попросила выйти.

   Они продолжали выяснять, кто что чувствовал в момент закрывания двери и выталкивания Васи.

   Мне стало холодно в этой душной квартире. Я подумала, что сама виновата – надо было уходить сразу, когда эта дамочка на кухне рассказывала про юбку «Кензо».

   Вере не в чем ходить в школу. Там строгие требования – консервативный верх, консервативный низ. И Вера вынуждена ходить в одной и той же юбке «Кензо». Потому что другие не подходят – слишком вызывающие. Даже «Москино» не подходит.

   – Ты «Москино» знаешь? – вдруг спросила она меня. Наверное, потому, что я ее невнимательно слушала, выжидая момент, когда можно будет попросить открыть форточку. Мама Веры делала ударение на последнее «о».

   – «Москино»? Есть такая организация? Нет, знаю «Мосфильм».

   – Да нет, «Мос-ки-но», – по слогам повторила она. – Бутик такой. Одежда. Вот у меня блузка. Не знаешь, что ли? Все знают.

   Мама Веры посмотрела на меня с недоверием. Жена хозяина дома выставила на стол салат с креветками и половинки яиц с черной и красной икрой.

   – Тебе яйца передать? – спросила меня психологиня в «Москино».

   – Нет, спасибо.

   – Так они с икрой. Черной, – со значением сказала она. – Да ты не стесняйся.

   Потом они решили отнести еду детям. Я не пошевелилась – Вася никогда не ест в гостях. Ничего. Даже сладкое. Не знаю почему.

   – Вася не будет есть, – объяснила я.

   – Почему? – удивилась мама Веры.

   – Не знаю.

   – А ты водила его к психологу? Своди. Наверняка есть причина. А мисосуп он ест?

   – Что?

   Мама Веры, когда мы пришли, говорила нормально. Но после нескольких тостов стала говорить в два раза быстрее, глотая половину слова. Мисосуп у нее звучал как волшебное слово. Например, Мутабор из сказки про принца-аиста.

   – Мисосуп в китайском ресторане бывает. И в японском. Моя Вера очень любит, – объяснила мама Веры.

   Тогда же в комнате у детей произошло следующее. Вера решила научить Тему целоваться, поэтому и завела его в комнату. Тема был не в курсе Вериных планов и начал с Васей в дверь играть. Вера рассердилась, потому что собиралась свет выключить, чтобы романтичную обстановку создать. Теме было в принципе наплевать – выключен свет или включен. Да и на Веру ему было в принципе наплевать. Он уселся перед компьютером и стал с новой игрой разбираться. А Вася рядом стоял и смотрел. Тема ему рассказывал, куда идти надо и где враги скрываются. Вера пережить такой «игнор» не могла. Она сказала Васе: «Иди что покажу». Вася подошел. Вера ущипнула его – за самое больное место. Вера в свои одиннадцать уже хорошо знала, какое у мальчиков самое больное место. Что неудивительно. Она вместе с мамой посмотрела все серии сериала «Секс в большом городе», поскольку мама считала это психологически правильным – у них с дочкой есть общий интерес.

   Мне всегда казалось, что девочки в любом возрасте любят играть с малышами. Во всяком случае, они не должны делать им больно. Тем более делать больно специально. Потому что, блин, есть материнский инстинкт, детские колясочки, писающие куклы-младенцы и прочее.

   Вера призналась во всем после того, как я поймала ее около туалета, – ее мама пила виски с колой на кухне (она говорила «вискикола», что звучало как эстонская фамилия, Вискикола). Так вот, я поймала Веру за юбку «Кензо» и накрутила на кулак ее уже мелированные волосы. Когда накрутила, тогда и заметила. Даже успела удивиться – в одиннадцать лет уже мелирование? Вера открыла рот, чтобы заорать, но я дернула ее за волосы.

   – Рассказывай! – велела я.

   Вера рассказала. Я еще раз дернула, посильнее.

   – Значит, ты сейчас пойдешь и все расскажешь своей маме, – сказала я ей шепотом. Вера испугалась не на шутку. – А если ты еще хоть раз подойдешь к Васе или к любому другому ребенку, то я тебя найду и повыдергаю все твои патлы. Патлы – это волосы. В старину так говорили, – зачем-то объяснила я.

   Вера кивнула.

   Я общаюсь с компьютером, почти как с мужем. Когда он выплевывает какую-нибудь табличку, я прошу его объяснить нормальным языком, что именно он имеет в виду. Разница в том, что с компьютером я общаюсь чаще, чем с супругом. И еще в том, что компьютер в отличие от мужа не признает во мне хозяйку. Во всяком случае, ломается он всегда на мне. Я ему вызываю доктора из «Скорой компьютерной помощи».

   Это объявление висело на доске у подъезда. Телефон, обещание приехать быстро и взять недорого. Я позвонила.

   Мне кажется, я умею разговаривать с компьютерщиками. Во-первых, они все – возраста нашего старшего, Вани. Во-вторых, я не понимаю ни слова из того, что они говорят, и просто киваю. Так же и со старшим общаюсь. В-третьих, от ребят несет молодецким потом и пивом. Я все время борюсь с желанием запихнуть компьютерщика в ванную и по-матерински наорать за вонючие носки, как делаю это с Ванькой. Еще хочется спросить, почему они прогуливают лекции в институте, если учатся, конечно. И накормить. Потому что они все как один худые, длинные и, когда отрываются от клавиатуры, не знают, куда деть руки. Они без конца шлют эсэмэски, набирая текст быстрее меня. А я, между прочим, печатаю вслепую десятью пальцами.

   Ребята действительно приезжают очень быстро. Леша, Игорь. Я звонила в несколько фирм, но ребята все равно оказывались Лешами или Игорями. Сначала они пытаются мне что-то объяснить про поломку или вирус. Потом плюют на это дело. Я выхожу из комнаты. Чтобы не мешать. И чтобы глотнуть воздуха: в комнате можно дышать только носками.

Один компьютерный доктор у меня задержался надолго. Игорь. Я ему уже и сока принесла, и воды, а компьютер не лечился. Игорь нервничал и бегал курить в общий коридор на лестнице. Потом он позвонил приятелю. Через сорок минут приятель приехал. Я выдала вторую пару тапочек. Они засели вдвоем. Тихо переговаривались. Меня как будто не было. Ладно меня. Мой младший, Вася, сидел под столом и менял на ребятах тапочки – у него такое любимое развлечение с гостями. Перепутать у всех тапочки. Ребята послушно подставляли ноги. Еще через час приехал третий – самый главный «доктор софт». Протянул Василию руку – поздоровался. Сын прямо ошалел от счастья. Ему очень нравится, когда с ним обращаются как со взрослым. Еще час они сидели втроем. Точнее, вчетвером. Потому что Вася уселся на стол и тоже внимательно смотрел в монитор. Под это дело я накормила Васю котлетой с пюре, дала таблетку рыбьего жира. Тот даже не заметил, что заглотнул. Ребята точно так же, не глядя, заглатывали мои бутерброды. Я сидела тихонечко на диване и чувствовала себя матерью семейства.

   Позвонил муж – по домашнему телефону механически ответил кто-то из компьютерщиков. Муж даже не перезвонил спросить, что у меня в доме происходит. Испугался. Или решил не расстраиваться.

   Пока там что-то грузилось, ребята мне рассказывали замечательные истории – про девушек, клиентов и институтских преподов. Они по очереди играли с Васей в шашки. Они загрузили ему какую-то стрелятельную игру. И теперь я не знаю, как ее удалить.

Шесть соток. По ту сторону забора

В феврале пора снимать дачу на лето. Считается, что еще не очень поздно – есть варианты.

   Мне кажется, что я, как съемщик с многолетним стажем, уже все про дачи знаю. Что смотреть, как договариваться, где проверять. С годами я не умнею.

   Домик в Переделкино. Нас встретили муж с женой – хозяева. Маленькие комнатки с низкими потолками, колченогий мольберт на крошечной веранде. Там же санки, велосипед, стиральная машина, холодильник «ЗИЛ», сваленная в кучу детская обувь. Очень мило, если отмыть. Нам налили чаю. Мы обсудили писательский быт 50-х годов. С улицы прибежала маленькая девочка – дочка хозяев. Очень вежливая – сказала нам «здравствуйте». И очень разговорчивая.

   – А вы здесь жить будете? – спросила девочка.

   – Не знаю, наверное, – ответила я.

   – А вы дедушку обижать не будете? Он старенький. Но я его люблю, – поддержала разговор девочка.

   Дачу сдавали с нагрузкой – дедушкой-писателем. Собственно, настоящим владельцем. Который в 50-е годы обустроил быт, следы которого так понравились моему мужу. Дедушка сидел в своей комнате. Выходил только по нужде. Нас просили его подкармливать. Мы уезжали, а девочка махала нам вслед и кричала:

   – Приезжайте!

   Дача в Архангельском. Встречала дама в тюрбане. Накрученный на голове платок – очень эффектно. Хороший дом, рядом летний сарайчик.

   – А мебели нет? – спросила я.

   – Есть, – ответила дама и оскорбилась.

   В сарайчике стояли новые кресла и кровать из «ИКЕИ». Торшер, плетеные корзины. В коробке – новая посуда.

   – Берите. – Дама повела рукой. – У меня к вам только одна просьба, – сказала она, – сохраните ауру этого дома. У дома уникальная аура. Здесь жили актриса, художник… Теперь я готова пустить вас. Дому понравятся пишущие люди.

   Когда мы уезжали, маленькую дорожку перегородили «Жигули». Я сдала назад, «Жигули» стояли и смотрели.

   Мужчина, водитель «Жигулей», оказался мужем дамы в тюрбане. Он попросил разрешения привозить жену на выходные, максимум на неделю – жить будут в том сарайчике. Он уже и мебель купил новую, чтобы жене было хорошо. Только деньги вперед. Очень нужны. На лекарства для жены. Она без них никак. Видения начинаются. А так все в порядке – тихая.

   Дом в Жаворонках. Муж смотрел в бумажку с записями – куда идти. Я почему-то свернула направо. Как будто знала, куда идти. Двухэтажный дом. Обжитой, чистый. Три чахоточных яблони на участке.

   – А наверху у вас спальня и детская? – спросила я. Как в «Приключениях Шурика» – мне здесь все было знакомо.

   – Да, – не удивился хозяин.

   – А дом напротив достроили?

   Я вспомнила. Мы уже смотрели эту дачу. Год или два назад. Напротив шла большая стройка. А если дул ветер – тянуло с соседней птицефабрики.

   – Обещали через месяц закончить, – ответил хозяин. Тогда он тоже так сказал, слово в слово.

   – Спасибо, до свидания, – попрощалась я.

   Мы стояли в пробке, из форточки несло курятником. Я улыбалась. Муж смотрел с немым вопросом: «Так мы будем снимать дачу?»

   Мы видели разные дачи – домик для прислуги плюс будка охраны за тысячу долларов. Скворечник без мебели, за который хотели полторы тысячи только потому, что одно лето там жила известная актриса. Мы снимали хороший дом на одном участке с глухой бабулей. Бабуля вечером обвиняла нас в том, что не может заснуть под плач младенца, и в том, что мы осушили колодец. Наутро она приходила к нам с тарелкой клубники с грядки и удивлялась тому, что у нас, оказывается, есть маленький ребенок. Вечером того же дня она приходила и требовала ключи от дома – она нас выселяет, потому что мы обобрали ее грядку клубники.

   Эту самую первую и незабываемую до сих пор дачу нужно было снимать, потому что родился ребенок. Ее нашла я – через случайных знакомых. Близко – не то слово. Дорого – не то слово. Зато с горячей водой и санузлом.

   Когда-то этот участок был один. Большой, с соснами. У участка был хозяин. У хозяина дети. Когда хозяин умер, дети переругались, замучившись делить сосны. Большой дом разделили надвое – поэтажно. С отдельными входами. Верхний этаж достался старшему сыну, нижний – младшему. Средняя дочь в процессе пилки сосен отвалилась сама. Сказала: «Видеть вас больше не хочу, и ничего мне не нужно». Братья только тому и рады были – участок с домом натрое не делился. И с тех пор сестру не видели и не слышали. Собственно, и друг друга они не видели и не слышали – за высоким забором, располосовавшим дом. Там была одна такая тропинка – никак не хотела зарастать травой. Она упиралась в забор. Идешь, идешь и утыкаешься в частокол. Абсолютно реальное ощущение конца.

   Общаться братья стали позже, после того как старший, который жил на верхнем этаже, решил выжать из старого дома все возможное. То есть деньги. Жильцы нашлись быстро, благо место замечательное. Он переехал в московскую квартиру. Младшему брату дачники жить не мешали. Ему мешал сам факт того, что старший сдал свою часть. Он позвонил ему в московскую квартиру и сказал, что все должно быть по справедливости. То есть надо делиться. Пусть он часть денег ему отдаст. Потому как чужие люди по головам ходят. Старший брат послал младшего подальше. Младший, не будь дураком, всю неделю устраивал пьянки-гулянки с музыкой, привезенными женщинами и матом. Жильцы позвонили хозяину в московскую квартиру и сказали, что так жить нельзя. Они съезжают и хотят получить назад свои деньги, уплаченные за три месяца вперед. Хозяин пообещал брата угомонить. Приехал и согласился заплатить братцу «отступные». Но младший уже вошел во вкус водки и женщин и пошел на принцип. Деньги ему были не нужны.

   Так или иначе, но за несколько лет такой жизни старший сын построил себе на том же участке новый дом, куда и переехал жить, сдавая в аренду московскую квартиру. Впрочем, второй этаж своего старого дома он тоже продолжал сдавать. Цены на подмосковную недвижимость взлетели, а денег много не бывает.

   Младший брат успешно спился. У него случались дни просветления. В один из таких дней он помирился с сестрой. Позвонил и попросил его спасти. Взамен предложил жить на его первом этаже. Сестра, милая, тихая, безмужняя женщина с дочкой, откликнулась. Во всяком случае, приезжать стала регулярно. У них даже график сложился.

   Сестра приезжала на дачу и отвозила младшего брата в больницу – выводить из запоя. На месяц-два. Это время она сама спокойно жила на даче. В это же время старший брат находил новых жильцов на свой второй этаж. Про сестру он говорил – милая, тихая соседка с дочкой. Никаких проблем. Можно даже за солью ходить по-соседски. Так оно, собственно, и было. Потом сестра съезжала, потому как младший брат возвращался из больницы и начинал бурно отмечать выздоровление – с музыкой, бабами и водкой. Жильцы недоумевали – в чем дело? Где та милая соседка? Старший брат разводил руками – форс-мажор. Это муж соседки, говорил он про младшего брата. Не должен был вернуться так рано. Потерпите. Это ненадолго. Жильцы терпели еще два дня, а потом съезжали. Старший брат деньги не возвращал. Мол, сами решили. Я за соседей не в ответе.

   Всю эту историю мне рассказала сестра. Мы случайно разговорились. Ее дочка захотела посмотреть на нашего «маленького», и они зашли к нам на участок.

   Она – я не помню, как ее звали, – зашла за забор на выдохе. Как будто в прошлую жизнь шагнула. Прошла по тропинке, потрогала дерево. Оказалось, что за все это время она ни разу не была в этой части.

   – А здесь качели, под этой сосной мои секретики, а здесь скамейка. Папа на ней любил сидеть, а мы в тех кустах прятались. – Женщина показывала в пустоту и говорила, констатируя. Без глагола «быть» в прошедшем времени. Сосны, скамейка, кусты – я смотрела на новозеландскую траву, скошенную газонокосилкой. Женщина часто заморгала и предложила выпить – от брата бутылка осталась. Я отказалась – грудью кормила, – а она выпила. И посоветовала уезжать сейчас – через неделю из больницы возвращается брат. Сказала и замолчала, как будто сболтнула лишнее. Потом еще выпила и призналась, что старший брат подбрасывает ей денег. За молчание и игру в милую тихую соседку. Она берет. А что делать? Мужа нет, работы тоже. Старший брат всегда умел устроиться. Еще в детстве, когда все обменивались фантиками, он ими торговал. Мог помыть за сестру посуду – тоже за деньги. Или взять на себя чужую проказу – опять же за рубль.

   Младший брат – любимчик, умница, талант, но слабый и безвольный. Поэтому и пьет. Хотя мог бы работать. Или не работать, а писать стихи. Он талантливые стихи писал. Все говорили. С братом у них всегда проблемы были. Младший никак не мог понять, почему у старшего все имеет свою цену. Романтик, идеалист. Теперь вот алкоголик.

   А она дура. Наивная дура. Без собственного мнения. Куда ветер понесет, туда и поплывет. Как скажут, так и сделает. Замуж вышла, потому что позвали, а отказать было неудобно. Ребенка родила, потому что врач сказала, что нельзя делать аборт. Муж бросил и полквартиры отобрал. Ее, между прочим, квартиру, отцом подаренную. Потому что совместно нажитое имущество. А она согласилась. Теперь живут с нелюбимой дочкой от нелюбимого человека в однокомнатной. Она ее, дочку, даже видеть не может. Очень на своего отца похожа. Как посмотрит – все его. Ежедневный кошмар наяву. Так ведь нельзя думать? А она думает. И ведь ни у кого жизнь не сложилась. Старший не был женат. Только бабы временные. Младший женился, так жена сама от него сбежала. Через полгода после свадьбы. Она вот тоже одна.

   – Уезжайте отсюда, – сказала она мне, – здесь место проклятое. Плохо здесь.

   Я ее не послушалась – пьяная, расстроенная женщина.

   Через неделю вернулся младший брат. Мы не спали. Я качала на руках маленького Васю, удивляясь, как он может спать. Внизу шла гульба. Муж не выдержал и спустился. Пошел на ту половину. Вернулся белый. Лег в постель и уставился в потолок. Зазвонил телефон. Я кинулась к трубке.

   – Значит, так, – сказал голос, – не нравится – уе…те, и скажи спасибо, что у тебя ребенок. Дети – это святое. Считай, что твоего мужа ребенок спас.

   – А вы кто? – спросила я.

   – Мы друзья твоего соседа. И мы тут отдыхаем. И не любим, когда нам мешают. Как отдохнем, уедем.

   – Просто очень громко, я боюсь, что ребенок проснется.

   – А от этого он не проснется?

   Я услышала хлопки. То ли в трубке, то ли за окном. Два подряд. Вася заплакал во сне.

   Утром я собрала чемоданы и оставила бледного мужа вызывать такси. Взяла Васю и пошла в дом к нашему хозяину. Я не помню, что ему говорила. Не знаю, что потом по телефону, когда мы уехали, говорил ему мой муж. Но хозяин вернул нам деньги, заплаченные вперед. Отдавал по частям. Но отдал.

   Наша собственная дача находится далеко – за 120 километров. Вечером в пятницу из центра Москвы – три часа на дорогу. Я не люблю туда ездить, но моя мама делает все, чтобы я туда ездить полюбила. Во всяком случае, все, что мои родители делают на дачных сотках, делается под лозунгом «Все для вас и для внука».

   Новшества, будь то новый чахлый кустик бегонии или постройка летнего душа, демонстрируются сразу по приезде.

   – Ну как? – спрашивает мама.

   – Что – как? – отвечаю я, нетвердыми ногами ступая по земле, волоча пакеты с продуктами и вещами. Мама, конечно, обижается, что я ничего не заметила. Я ее задабриваю привезенными книжками и сигаретами.

   «Машеньке нужен летний душ», – вдруг решает моя мама, и отец его мучительно строит два дня. Прибивает доски, налаживает систему водоснабжения от колодца к бочке с помощью шлангов. За шлангами и специальной пленкой меня отправляют «быстренько съездить» в ближайший подмосковный город. Опробовать новый душ предлагают зятю. Зять тут же ломает ручку крана. Он вообще на даче все ломает, поэтому ему хорошо. Его усаживают на дачные качели и предлагают отдохнуть, лишь бы ничего не трогал. В результате пленка оказывается прибитой не той стороной – тот, кто в душе, ничего не видит, зато белый зад моющегося виден даже соседям. Не говоря уже о том, что вода поступает в бочку из колодца ледяная. Я под присмотром мамы, которая ждет оценки с напряженным лицом, стою под струей воды. Тоже с напряженным лицом. Мама счастлива. Я болею еще неделю.

   Купленную рассаду бегоний нужно посадить, полить, заодно прополоть весь цветник. Я пытаюсь объяснить, что цветнику, после того как отец случайно прошелся по нему газонокосилкой, уже ничего не поможет. Но меня никто или не слушает, или не слышит.

   Муж на качелях читает свежую прессу. Мама в кресле курит привезенные сигареты и пьет привезенный кофе. Отец вручает мне поливочный шланг. Я пропалываю, сажаю, поливаю. Все смотрят на меня с умилением.

   «Ребенку нужна смородина на зиму», – решает мама. Я послушно обираю кусты смородины. Мама выдала мне для сбора тазик. Она его долго просила. Купить нужно было непременно в Москве, потому что в их подмосковном городе другие тазики. Вот в этот тазик я собираю смородину. Сын Вася играет с папой в футбол. Мяч попадает в тазик, ягоды катятся по земле. Я тихо начинаю плакать.

   «Машенька устала», – говорит мама и ссылает меня в новый дом. У нас на участке два дома: старый – маленький, обжитой, с телевизором, светом и обогревателем. И новый – с новой мебелью, за которой ездили с мамой в подмосковный город, будь он неладен. Мебель купили в подмосковном стиле – с позолотой, виньетками и пьяным сборщиком в комплекте. А другой там нет.

   «Сборщика будете брать?» – спросили нас. Мы его видели – его пришлось бы грузить в машину и не кантовать, чтобы не облевал наш диван. Мы решили не брать. Потом мне пришлось ехать за коньяком. В лечебных целях. Мой отец собрал шкаф и повел зятя смотреть. Зять дернул ручку и оторвал дверь.

   Из Москвы везти мебель в нашу деревню было невозможно. Нет такой деревни на карте. И адреса нет. Не объяснишь же в столичном магазине, что нужно доехать до бывшего пионерлагеря «Родина», который на 32-м километре от поворота на город, но в другую сторону, мимо церкви и местного источника с якобы целебной водой. А от источника – это главный ориентир, потому что на дороге от него невысыхающая лужа, – еще две деревни. И как только увидите дом за каменным забором – он один такой, – еще пять минут, и, считай, приехали. Там нужно побибикать – мы выйдем встречать.

   Так вот, кроме новой мебели в новом доме нет ничего – ни света, ни воды, ни занавесок. Потому что еще не успели провести электрику и забыли купить карнизы. То есть я забыла купить карнизы. Окна комнаты, которая считается «моей», выходят на дорогу. Ощущение, что лежишь на проезжей трассе. По дороге ездят машины, ходят граждане с лукошками. Граждане поворачивают головы и смотрят на окна. А в окне – я. Джинсы снимаю. Или лицо кремом мажу. Гражданам интересно.

   Пришла мама и поставила мне на тумбочку чашку.

   – Я тебе «твой» кофе сварила, – сказала она.

   Только мама мне варит «мой» кофе. На молоке. Не с молоком, а на молоке. Вместо воды в джезву надо молоко налить. И обязательно с сахаром. Когда я была маленькой, но уже очень хотела стать взрослой, я требовала у мамы по утрам вместо чая кофе. Потому что только взрослые пьют кофе, а детям нельзя. Мама, как всегда опаздывающая на работу, сварила мне однажды такой кофе и варит до сих пор.

* * *

Я смотрю на Васю и думаю – что он запомнит из детства? Первый поход в зоопарк или как больно упал с горки? Или он запомнит то, что я забуду или постараюсь забыть? Я вот, например, помню, как ходила с мамой в магазин покупать кофе – моя мама при этом клянется, что «по продуктовым меня не таскала, а водила на балет». Кофе лежал под кассой у продавщицы, и чтобы его достали, нужно было произнести магическую фразу: «Девочки, а зернышки остались?» Зернышки были зеленого цвета.

   Дома мама вываливала пакет на противень и жарила зерна. Они должны были стать темно-коричневого цвета, а у мамы получались всегда черные. Потом доставалась старая бабушкина ручная кофемолка и мама погружалась в транс – в одной руке у нее была сигарета, другой она молола кофе. В этот момент к ней лучше было не подходить – мама думала, как разделить чье-то совершенно чужое имущество (она работала юристом) и где взять денег на ремонт имущества своего. Однажды мама успешно разделила имущество соседки тети Люси, и тетя Люся в благодарность принесла талон в стол заказов. В столе заказов было все, что угодно, – колбаса, рыба, консервы, только денег на это у нас с мамой не было. Мы купили коробку конфет и пачку «Арабики».

   – Мам, сколько стоил тогда кофе? – спросила я.

   – Сначала три восемьдесят, потом подорожал – стал четыре двадцать.

   Мама ответила не задумавшись. Ужасно, что она это помнит. Как сделать так, чтобы родители не помнили цены?

   Дома мы тогда достали «гостевую» джезву и сварили «настоящий» кофе. Мама перевернула чашку и показала кофейные узоры – на дне чашки летела птица, росло дерево и плескалось море. Это значило, что у нас все будет хорошо. Уже позже я узнала, что мама добавляет в кофе корицу, соль, ваниль и гвоздику.

   – Мам, а когда в магазинах появился выбор кофе, сколько стоили 100 граммов? Помнишь, мы покупали «Французскую обжарку» и «Ирландский крем»? А сорт «Ява», который ты называла «Беломором»? Не помнишь?

   Мама сказала, что не помнит. Когда в магазинах появился кофе всех видов и сортов, мама растерялась. Мы стояли перед прилавком с пластмассовыми контейнерами, в которых лежали зерна. Вместо почерневшего противня маме предлагалась «Французская обжарка».

   Кофе без кофеина всегда стоит дороже. Дополнительная плата за иллюзию. Иллюзии бывают разные. Один знакомый – поляк – рассказал, что пьет только растворимый кофе. Только тот, который продается в продуктовом магазине рядом с его домом в Варшаве. Здесь, в Москве, нет этой марки. Он привозит пачку из Варшавы, пьет в Москве, и ему кажется, что он дома.

   Так и для меня: кофе – это детство и мама. Как я могу от этого отказаться? Зеленый чай для меня – просто зеленый чай.

   Я не звонила маме четыре дня – болела и не хотела ее расстраивать.

   – Как твои дела? – спросила я все еще осипшим голосом, в надежде на то, что мама услышит мой такой голос, догадается, что я еще не выздоровела, и начнет жалеть «дочечку». А я расплачусь и громко высморкаюсь. А она скажет, что прямо сейчас приедет – греночки мне пожарит и на подносе в кровать принесет, как в детстве.

   Но у мамы на даче такая бурная жизнь, что ей не до гренок.

   Она решила привести в порядок документы на дачу. Это странное желание, потому что у нее даже паспорт не в порядке – там фамилия написана с ошибкой и год рождения не тот. Это ее однокурсник Юрка Петров – начальник паспортного стола – нарисовал после трех бутылок коньяка. Мама очень любит всем показывать свой паспорт – ей по документам почти семьдесят. Все ахают. Мама делает мужчинам загадочное лицо, а их женам говорит, что «у нее там золотые нити, которые стоили… впрочем, не важно…». Жены начинают нервно дергать глазом и норовят утащить мужей домой.

   У мамы вообще с официальными документами плохо, даром что она юрист. Паспорт теряла регулярно.

   Так вот тогда она опять пошла восстанавливать паспорт. Юрка Петров – для мамы, а для остальных – Юрий Иванович, злой начальник – маму встречал на пороге отделения милиции. У них давние отношения. Юрка считает мою маму своим «духовным наставником», «учителем», «сэнсеем» или кем-то вроде того. Они учились вместе, в одном вузе, пока маму не выгнали из института за Пастернака и Солженицына. Она пришла сдавать экзамен по гражданскому праву, на котором преподаватель проверял лекции. Мама забыла вырвать из тетради лист с переписанными текстами. Маму разбирали на комсомольском собрании. Ей предоставили последнее слово. Мама вышла, сделала театральный поклон, сняла невидимую шляпу и сказала: «Наше вам с кисточкой». Это расценили как издевательство в извращенной форме. Маму отчислили из престижного московского вуза без права восстановления.

   Моя бабушка, мамина мама, прошла всю войну фронтовым корреспондентом. Дружила с Маресьевым. Бабушка-фронтовичка покрасила хной раннюю, слишком раннюю седину, надела выходной костюм с приколотыми плашечками наград, занимавшими всю грудь, и пошла по кабинетам. Никогда не ходила и не просила. Но пошла. Маму восстановили – в дальнем северном городе. Мама окончила институт и вернулась в Москву. Написала Юрке Петрову сначала диплом, а потом кандидатскую. Юрка в знак признательности даже хотел на маме жениться, но мама решила не портить ему судьбу и карьеру. Юрка жест оценил. Потом они потеряли друг друга на много лет. Встреча была неожиданной.

   На мою маму написали заявление в милицию соседи: «Снесла стены в ванной, ведет антисоветскую пропагандистскую деятельность». Время – середина восьмидесятых.

   Юрка Петров, к тому времени начальник районного масштаба, увидел маму в «обезьяннике». Увидел и решил, что обознался. Потом зашел в кабинет к следователю и чуть не упал. Это была моя мама, его давняя безответная любовь.

   Мама сидела и отвечала на вопросы молоденького следователя. Подсказывала, что писать, как писать, где писать в протоколе допроса. Юрка Петров зашел в тот момент, когда мама рассказывала следователю про Афганистан. На столе лежала бархатная подушечка с бабушкиными орденами. Мама рассказывала мальчику-следователю историю Великой Отечественной войны и политическую подоплеку начала войны в Афганистане. Юрка чуть прикрыл дверь и слушал. Он всегда любил слушать мою маму.

   Мама была в ударе. Юрка не выдержал в тот момент, когда мама сказала белому от паники следователю: «Хочешь, парик сниму и шрам покажу?» Мальчик готов был сползти со стула. Юрка вспомнил про институтские занятия в анатомичке. Мама однажды легла на стол и прикинулась трупом. Юрка тогда грохнулся в обморок, увидев свою возлюбленную в обнаженном виде на цинковом столе. Мама так шутила.

   Мама успела только сделать один жест – поднести руку к голове и потянуть за волосы.

   – Оля, привет, – сказал Юрка, чем спас мальчика от неизбежного обморока.

   – О, привет, Юрка, я говорила, что писала тебе кандидатскую, но они мне не поверили. Как дела? – Мама говорила как ни в чем не бывало. Как будто они вчера расстались. Мальчик-следователь переводил взгляд с начальника на эту сумасшедшую тетку.

   – Слушай, Игорек решил, что я прошла всю Отечественную, представляешь?

   – Представляю, ничего удивительного, – ответил Юрка, вспомнив, что следователя зовут Игорем и что моя мама могла убедить кого угодно в чем угодно.

   Юрик забрал маму в свой кабинет, оставив Игорька переживать произошедшее. Они сели, разлили коньяк.

   – А ты правда в Афгане была? – спросил Юрка маму.

– Хотела. Мать не пустила. Ты же ее знаешь. Знал, точнее. Мама умерла, – сказала мама и кивком головы показала на бархатную подушечку.

   Юрка кивнул. Он помнил нашу бабушку. И моя мама была ему за это благодарна.

   – А чего ты мне мальчика пугаешь?

   – Да кто его пугал? Так, посмеялась…

   – А я женился, – сообщил Юрка.

   – А я дочь родила, – отозвалась моя мама.

   Так вот, мама пришла к Юрке за новым паспортом. Коньяк принесла. Юрка лично сбегал за шоколадкой. Потом еще раз сбегал за еще одной бутылкой. Потом позвонил жене и сказал, что задерживается на совещании. В кабинет заглядывали подчиненные Юрия Ивановича и тут же закрывали дверь – злой начальник улыбался и даже хохотал.

   Юрка отставил под ножку стола третью пустую бутылку коньяка и спросил:

   – Ты чего пришла-то?

   – За паспортом. Нарисуешь?

   – Нарисую.

   Юрка и нарисовал. Мама начала диктовать – число, месяц, год рождения. Но Юрка отмахнулся и даже обиделся:

   – Да помню я, помню…

   Месяц и день рождения Юрка написал правильно, а с годом промахнулся. Мама родилась в сорок девятом, а он написал двадцать девятый.

   – Ты сдурел, что ли? – беззлобно ткнула в цифру моя мама. – Я тебя на два года старше, а не на двадцать лет.

   Двойка на четверку не исправлялась. Решили оставить как есть.

   – На пенсию раньше выйдешь. – Юрка пытался загладить вину.

   По паспорту мама Киселева. Только Юрка написал через «и».

   – Кисель – проверочное слово, – поправила Юрку мама.

   Он кивнул, аккуратно наискосок зачеркнул «и», а сверху написал «е».

   Мама много лет ходила с таким паспортом. Он все никак не терялся.

   Так вот, для оформления бумаг на дачу маме понадобились геодезисты, чтобы нарисовать план участка. Геодезисты обещали приехать. Но сначала целый день шел дождь, потом был День танкиста, который отмечали геодезисты, а потом мама за ними поехала сама. Мама пообещала помочь в организации празднования в обмен на бумагу. Для убедительности мама позвякала заранее укомплектованным пакетом. Геодезисты пририсовали моей маме не только кусок общественной дороги, но и соседский колодец. К тому моменту они бы ей и дом соседский нарисовали, но мама решила не жадничать. Сосед, кстати, в Москве почувствовал неладное и приехал на дачу – как говорил потом, «сердце екнуло». Приехал вовремя – мама с пьяными в хлам геодезистами увлеченно перерисовывали план всей улицы. Геодезист даже соседскую кошку в плане нарисовал в масштабе один к десяти. И рассказывал моей маме, что он на самом деле художник-анималист. Сосед заглянул в план и увидел, что забор на его участке передвинут. Он от возмущения открыл рот, мама сунула ему в руки рюмку. Сосед сделал самое логичное в этой ситуации – влил водку в открытый рот. Еще через некоторое время он был готов подарить маме оттяпанную на бумаге сотку. Даже пошел за топором, чтобы раздолбать забор и передвинуть его уже физически, то есть фактически. Мама отговаривала. Но сосед уперся.

   – Я сказал подарю – значит, подарю, – горячился он. – Моя земля, что хочу, то и делаю. Наташка, отцепись!

   Наташкой звали жену соседа, которая уже час пыталась увести мужа домой и тянула его за рукав. Геодезисты, уезжая, пообещали, что если что – приедут и все нарисуют в лучшем виде.

   На следующий день мама решила, что ей нужен камин. Что-что, а деньги она тратит с чувством. И поехала этот камин выбирать, а заодно искать рабочих, которые его установят. Потому что для этого камина нужно раздолбать на фиг половину только недавно построенного дома, включая крышу. Это ей давно говорили, но мама не успокоилась. Хочу камин – и все.

   Вольные каминщики обещали приехать и оценить масштаб работ. Приехали спустя сутки, потому что в тот день шел дождь, а в дождь каминщики вместе с геодезистами не работают. Они предложили раздолбать на фиг другую, меньшую часть дома, но мама отказалась, потому что камин должен быть в гостиной, где кресла, а не в спальне, где кровать. Ребята предложили поменять местами кресла с кроватью, но мама не поняла замысла. Она даже была готова сидеть на вареной свекле с кефиром, потому что все деньги улетели бы в каминную трубу. А свекла с кефиром – это для моей мамы все, конец всем радостям жизни.

   Дом раздолбали, камин установили, мама похудела на свекольно-кефирной диете и была счастлива. Когда на выходные на дачу приехал мой отец, то не сразу узнал участок. Мама успела заказать две машины дров. Дрова привезли и свалили кучей. Отец складывал дрова в поленницу. Куча не уменьшалась. Мама никогда меры не знает – если дрова, то машинами.

   Естественно, во время торжественного розжига камина выяснилось, что труба не тянет и дым идет не вверх, а вниз. То есть в дом. Отец, кашляя и ругаясь, спрашивал, почему мама не заставила разжечь камин самих каминщиков, чтобы проверить. Мама, тоже кашляя и ругаясь, отвечала, что раз он такой умный, то пусть в следующий раз сам все делает.

   Вообще у них там весело, событий много. Мама сама себе их организовывает, чтобы не скучать. Звоню, мама не отвечает. Дозвонилась. Оказалось, ездили в больницу на рентген. Маме понадобилась вода. До колодца идти ну метров десять. Мама взяла два ведра, чтобы уж сразу. Набрала воду, пошла назад. Поскользнулась, упала. Лежит на траве вся мокрая, встать не может. Позвала на помощь. Отец смотрел телевизор и зова не услышал. Мама кое-как доползла до крылечка. В это время отец все же вышел на крыльцо и увидел, что его жена лежит на нижней ступеньке вся мокрая и матерится.

   – Ты что, в колодец упала? – спросил маму отец. А что он еще мог спросить? Ну, мама ему и сообщила, что завтра же пойдет разводиться.

   Он затащил ее в дом, так и не поняв, при чем тут развод, и уточнил:

   – А как ты из колодца сама выбралась?

   Про ведра они по дороге в больницу выяснили. В больнице маме сказали, что это нужно умудриться так упасть, наложили на ногу фиксирующую повязку и посоветовали в городе пожить. Но мама в город не хочет.

   Только-только нога прошла, жизнь наладилась. Выходные, отец футбол по телевизору смотрит. Маме зачем-то понадобилось проверить, сколько воды осталось в бочке над душем. Хватит или долить? В принципе там и так видно, но мама решила узнать поточнее. Полезла наверх по лестнице. Когда уже наверху была и тянула шею, чтобы в бочку заглянуть, перекладина под мамой сломалась. Пока она вниз летела, сломала еще три ступеньки – одну головой, две бедром. Упала вроде бы удачно. Неудачно на маму лестница упала. Приложила, так сказать. Мама опять позвала мужа. Отец опять ничего не услышал. Мама, матерясь, доползла до ступеньки. В это время в футболе перерыв начался, и отец вышел на крыльцо. И на крыльце жену свою увидел – лежит, лицо в крови, одежда в крови.

   – Ты где была? – спросил он маму. А что еще он мог спросить? Но мама сказала, что она эту лестницу ему об голову разобьет, вот только встанет. Встать она, правда, не могла.

   Отец перенес ее в комнату и пошел к соседке-медику за перекисью водорода. У соседки перекиси не было, даром что медик, зато была водка. Водкой маме промыли раны. Мама просила дать ей внутрь, но соседка-медик сказала, что у мамы, возможно, сотрясение мозга, а при сотрясении водку нельзя. Неизвестна реакция.

   В следующий раз они к соседке бегали за валокордином. У мамы сердце прихватило. Вася играл с бабушкой в прятки. Любимая игра моей мамы. Пока Вася прячется, а мама его якобы ищет, она успевает борщ сварить и белье погладить. Иногда, правда, мама забывает, что она с внуком в прятки играет. Васе рано или поздно надоедает сидеть в шкафу или лежать под диваном, и он вылезает. Так было и в этот раз. Мама отправила Васю прятаться, а сама хозяйством занялась. Где-то через полчаса – мама посуду помыла, мусор выбросила, белье постельное поменяла – она вспомнила, что внука давно не видела и не слышала.

   – Ты Васю видел? – спросила мама Васиного дедушку. Дедушка в очередной раз налаживал систему водоснабжения, которая все время давала течь.

   – Нет, он же с тобой был, – ответил он.

   Мама заглянула в дом, за дом – Васи не было.

   – Вася не у вас? – Мама зашла к соседке. Вася любил к ним бегать поиграть с собакой.

   – Нет, не у нас, – ответила соседка-медик.

   Мама вернулась, еще раз зашла в дом, за дом.

   – Вася, Вася, ты где? – закричала моя мама.

   Васин дедушка бросил шланг и пошел искать внука в сарае. В сарае ребенка не было.

   – Ты в доме смотрела? – спросил дедушка свою жену.

   – Что я, по-твоему, слепая? – Мама начала волноваться уже всерьез. Она выбежала на деревенскую дорогу с истошными криками: «Вася, Вася!» Постояла, вернулась на участок. Шла по тропинке и в этот момент увидела, как Васин дедушка отодвинул шифер, которым была закрыта выгребная яма – у Васиного дедушки все никак руки не доходили ее закрыть. Так вот, мама увидела, как он наклонился и внимательно смотрит вниз. Мама тут же вспомнила, что шифер в принципе мог отодвинуть и ребенок. Он, конечно, знал, что нельзя подходить к яме – ему двести раз говорили. Но что толку-то? Мама со всей своей силой воображения представила, как внук свалился в яму. Она медленно опустилась на тропинку и схватилась за сердце.

   – Ты чего? – спросил Васин дедушка, оглянувшись.

   Мама хотела сказать «чего», но не смогла – губы не слушались. Дедушка вздохнул и побежал к соседке за валокордином. Валокордина у соседки-медика не было. Была водка. Она сказала, что при сердце водку можно, это только при сотрясении нельзя, и выдала бутылку.

   – На вас не напасешься, – сказала соседка.

   Мама, сидя на тропинке, увидела сначала мужа с бутылкой водки в руках, а потом Васю, который вышел из домика. Они шли к ней вместе. Мама решила, что вот оно – помутнение рассудка.

   – Ты где был? – спросила мама Васю, когда обрела дар речи.

   – В домике прятался. Под пледом. Мы же в прятки играли. Просто мне жарко стало, вот я и вышел.

   – А ты не слышал, как я тебя звала?

   – Слышал. Но это же не по правилам – отзываться. Тогда бы ты меня сразу нашла, – объяснил Вася.

   – А чего ты в яму смотрел? – спросила мама у Васиного дедушки.

   – Да мерил я. А что?

   Вот такая дачная жизнь. 

Мама как ясно солнышко, появилась – и на том спасибо

Часть моего детства прошла в осетинском селе. Я мало что помню, только детали. Помню, например, большую деревянную ступку для чеснока. Это была моя повинность. Нужно было брать зубчики и разминать их в ступке до кашицы. Долго, чтобы не было кусочков. Чесночную ступку эту я ненавидела. Или была другая – поменьше – для зелени. Эта ступка пахла кинзой или мятой, или тархуном, или всем сразу. Я до сих пор помню этот запах. Потом бабушка забирала у меня ступки и делала соусы. Для мяса, курицы, картошки. Тот, что для мяса, подавался на отдельной маленькой тарелочке. Для картошки – в глубокой миске с деревянной ложкой. Курица поливалась пахучей жижей перед приходом гостей.

   Бабушка давно умерла. В Осетии я не была лет уже пятнадцать. Вместо ступки у меня – давилка для чеснока из нержавейки. Для зелени – комбайн с тремя скоростями. Соусы получаются «европейскими». Что-то средне-острое, щадящее желудок среднестатистического гостя. Вкусно, но неправильно. Чтобы было правильно – нужна бабушка в ее любимом домашнем платье с тремя крупными пуговицами, старая ступка с глубокой трещиной-раной на одном боку и черная на донышке и я – маленькая, с грязными ногами и застрявшими в носу слезами: меня ждут во дворе, а я сижу и чеснок давлю.

   На самом деле называть соус соусом тоже неправильно. Это абсолютно самостоятельное блюдо. Но соус – понятнее. Например, для картошки – это цахтон. В жидкую сметану (не знаю, сколько должно быть процентов жирности, потому что сметана у бабушки была двух видов: «возьмем маленький бидон» и «Мадина, сходи в подсобку и принеси нормальную сметану. Или ты меня первый день знаешь?»; вот сейчас написала и подумала – я помню, как звали продавщицу из сельского продмага) добавляются толченый чеснок и соль. Все перемешивается. Подается с отварной целиковой картошкой.

   Бабушка на кухне не готовила, а творила – могла, например, к сметане и чесноку добавить молодые, только что из маринада, виноградные листья. И поперчить. Я тоже добавляю – листья продаются на любом рынке. Только нужно пощупать ножку – должна быть мягкая.

   А в адыгейском варианте того же соуса сметана смешивается с кислым молоком. Один к одному. Соль, чеснок по вкусу. Называется «шхыушипс». Подается к отварному мясу. Очень хорошо с телятиной. Со свининой значительно хуже, но есть можно. Я прямо нарезаю мясо кусочками и заливаю таким соусом. (В моем исполнении – на основе мацони, тоже купленном на рынке. Нужно спросить, когда делали. Даже если вчера – не страшно, будет чуть кислее, но все равно лучше, чем магазинный в стеклянной банке.) Если добавить туда же мелко нарезанную мяту с тархуном – вообще отлично. Удобно, потому что не надо разогревать. Идет как холодная закуска.

   А для курицы чеснок нужно развести бульоном, оставшимся от варки, и добавить толченую кинзу. Полить птицу. Главный секрет – закрыть ее крышкой, чтобы пропиталась. Это и правда очень вкусно.

   Хотя вот подруга моя сделала цахтон, позвонила и сказала, что я – сволочь. Не получился. Не тот вкус. Рецепты же вообще передаются «на глаз». Я стояла и смотрела, как готовит бабушка, как раньше моя мама стояла и смотрела, как готовит ее бабушка, моя прабабушка. Даже сейчас, когда мне нужно что-то приготовить и я звоню маме спросить как, она отвечает: «Приезжай, посмотришь». Я приезжаю и, как в детстве, сажусь давить чеснок.

   Мама приехала, как обычно, ни свет ни заря. Хлопнула входной дверью, грохнула пакетами об пол, что-то разбила. Разделась, потащила продукты на кухню, застучала дверцей холодильника, шкафами… Муж занял ванную. Я зашла поздороваться с мамой.

   – У вас, как всегда, шаром покати, – вместо «здравствуй, доченька», сказала мама.

   – Там йогурты есть.

   Мама даже не ответила. Йогурты в ее понимании не еда.

   Мама всегда готовит на маленький аул. Потому что если меньше, то нет смысла затевать. У меня ей все не нравится – кастрюли слишком маленькие, сковородки слишком плоские, мясо слишком постное, капусты слишком мало. После мамы исчезают мука и подсолнечное масло. На кухню не зайти – стоит чад. И вообще лучше не заходить – мама найдет работу. Почистить картошку, порезать помидоры. Она продолжает бурчать – долго чищу, слишком мелко режу…

   – Мам, ну зачем столько колбасы? – спрашиваю я. В холодильнике лежит батон. Мы не съедим даже половину. – Мам, ну куда столько блинов? И варенье. Ну зачем ты опять привезла варенье? Оно прокиснет.

   Мама бросает деревянную лопатку и начинает плакать.

   – Нет чтобы спасибо матери сказать. Вечно ты всем недовольна. Не нравится – вообще больше приезжать не буду. Стараешься, стараешься, слова доброго не услышишь.

   Мы с мамой следуем сценарию. Это повторяется каждый раз. И каждый раз я начинаю убеждать маму, что мне все нравится, что очень вкусно. Мама не верит. Я давлюсь блинами. Мама все равно не верит.

   – А котлеточку попробуй? – просит почти оттаявшая мама. На часах девять утра. Я йогурт в девять утра съесть не могу, не то что котлеточку.

   – Не хочу, попозже.

   – Я так и знала, что тебе не понравится! – Мама опять бросает деревянную лопатку. В этот момент на кухню заходит муж и ест блины с котлетами. Мама зятя очень любит. И подкладывает ему на тарелку сырничков. Только-только с плиты. Муж запихивает в рот сырник. И запивает большим глотком чая. Чтобы проглотить. Потому что если он откажется, мама бросится в коридор, сорвет с вешалки свою куртку и с криком: «Все, и не зовите меня больше. Никогда!» – начнет уходить. Мы будем долго ее возвращать и в знак примирения сядем есть сырники.

   После таких завтраков муж еще долго не может собраться с мыслями. Организм переваривает пищу. Куда-то собирались ехать? Надо что-то сделать?

   Только Вася радуется ранним приездам бабушки. Потому что бабушка на кухне – это весело. Я не разрешаю ему играть на кухне, а бабушка разрешает. И даже показывает, как лучше это делать. Как-то она ему показала, что ломтик картошки скользкий. Можно подложить его подо что-нибудь тяжелое и сдвинуть. Вася начал двигать мебель в квартире. Засохшие кругляшки картошки я находила по всем углам. Или шкурка банана – не простая, а волшебная. Можно наступить и поскользнуться. Вася стерег папу из ванной, чтобы папа наступил на банановую кожуру. Папа наступать не хотел. Вася требовал, чтобы наступил. И чтобы непременно упал.

   Бабушка разрешает Васе разбивать яйца для блинов. Вася радостно бьет десяток. Роняет в тарелку скорлупу, вылавливает ее, играет в кораблики в яичном море. Бабушка в это время запихивает ребенку в рот пятый по счету блин – с икрой и вареньем. Сразу чтоб полезно и вкусно. Вася, увлеченный игрой, жует.

   – Мама, ему сейчас плохо будет, – пытаюсь вмешаться в процесс я.

   – Это ему у вас плохо. А со мной ему всегда хорошо. Он и плачет у вас от голода. А вы его все воспитываете. Лучше бы накормили ребенка.

   Меня в детстве мама держала на диете. Мама утверждает, что всего неделю. Я помню, что очень долго.

   Она отправила меня к бабушке, а когда приехала через месяц, не узнала. У меня появились щеки и складки на животе. На завтрак бабушка жарила мне, семилетней, яичницу из трех яиц, намазывала масло на хлеб толстым слоем и ставила кружку какао. Мама, накричав на бабушку за то, что она раскормила ребенка, забирала меня. Бабушка плакала. В обед мама ставила передо мной тарелку с пустым бульоном и давала половинку от кусочка черного хлеба. Я роняла в бульон слезы и ждала воскресенья. По воскресеньям мама вела меня в кулинарию и покупала одно песочное кольцо с орешками. Я запихивала кольцо в рот, давилась и до следующего воскресенья роняла слезы в пустой бульон. И все время просилась к бабушке.

   Когда мы на месяц отдали Васю моей маме, то, приехав забирать, ребенка не узнали. У Васи появились щеки и складки на животе. Вася ел яичницу из трех яиц и запивал какао. Мама сидела и смотрела, как внук ест. А потом бегала за ним по участку с тарелкой, догоняла и запихивала в рот то яблоко, то булку с сахаром, то пирожное. Я сказала маме, что она раскормила ребенка. Мама заплакала. Забрав Васю, я лишила его сладкого. Вася все время просился к бабушке.

   – Ты там ешь что-нибудь? – спрашивает меня мама, когда я ей звоню.

   – Ем.

   – Ничего ты не ешь. На тебя уже смотреть страшно. Вот знаешь, когда ты мне нравилась?

   – Когда?

   – На девятом месяце беременности. Такая красивая ходила. Толстая. Даже ямочки на щеках были.

   После маминой готовки на кухне нужно делать ремонт, а плиту проще выбросить, чем отмыть. Весь стол заставлен кастрюлями и тарелками под пищевой пленкой. Мама стоит рядом и смотрит торжествующе. Уставшая, замотанная, с красными от мытья посуды руками, горящими от ныряния в духовку щеками, но счастливая.

   – Ну что, вам хватит на пару дней?

   Еды хватит на маленький аул и большой областной центр. Потом мама обязательно позвонит и спросит – ели? Сколько ели? А что именно ели? Утку или курицу? Щи или борщ? Я скажу, что ели все вместе.

   Историческая память короткая. Вкусовая – долгая. Мама – послевоенный ребенок. Бабушка уезжала на три дня в командировку, оставляя детям таз с пирожками. Мамино любимое блюдо до сих пор – арбуз с хлебом. На обед. Как в детстве. Или хлеб с маслом и сахаром. Или подсушенные в духовке квадратики серого хлеба с солью.

   Я, маленькая, помню, как мама пришла домой вечером почти счастливая – она устроилась на работу в Роспосылторг. Это означало, что она сможет «доставать» продукты. А продукты – это свобода, которую не купишь даже за деньги. За банку икры меня перевели в хорошую группу детского сада. За коробку конфет назначили прогревание носа в поликлинике. За коньяк маме «отложили» софу в мебельном. За шоколадку в кассе нашли билеты на поезд к бабушке.

   Мама действительно замечательно готовит. Главное, не видеть сам процесс. И не попадаться под руку. У мамы есть свои секреты. Она их никому не выдает, даже мне. Но некоторые я знаю.

   Мама жарила блины – когда она приезжает к нам, всегда жарит на завтрак блины. Я попала под сковородку.

   – Неужели нельзя нормальную сковородку купить? Сколько раз просила, – начала мама. Нормальная сковородка в ее понимании – в два раза больше обычной. Блины получаются размером с дно тазика. Один съел – и умер. А у меня все сковородки маленькие. «Пиндюрошные», как называет их мама. В общем, мама привезла свою. Разбила яйца, налила молока. И поставила миску под кран с водой.

   – Мам, что ты делаешь? Есть же нормальная вода, в бутылках, – вмешалась я.

   – Лучше уйди по-хорошему.

   У мамы самые вкусные блины. Секрет, видимо, в водопроводной хлорированной воде, а не из источника, разлитой по бутылкам. Сковородка упала мне на голову из шкафа. Она немытая, завернутая в пакет. Я вытащила ее из пакета и помыла. В следующий свой приезд мама сказала, что я все испортила – оказалось, что сковородку не надо было мыть. Из-за масла.

   В следующий свой приезд мама решила напечь пирогов с капустой. Я должна была съездить и купить кочан. Я, конечно же, забыла. К тому же капуста была – полкочана. А сколько на пирог надо? Маме надо было много.

   – Я же тебя просила.

   – Мам, да там хватит. Ну, забыла.

   – Давай сейчас сходи в ваш овощной киоск.

   Я собиралась спокойно сходить в душ, накраситься и поехать на встречу. За капустой никак не собиралась.

   – Не пойду.

   – Почему?

   – Не хочу.

   Это единственный мой ответ, на который мама не умеет реагировать. Еще с детства.

   – Машенька, в школу опоздаешь, – говорила она мне.

   – Я не пойду сегодня в школу, – отвечала я.

   – Почему?

   – Не хочу.

   Мама, вот прямо как сейчас, застывала на пороге.

   Я сходила в душ и заглянула на кухню. На запах. На плите в кастрюле что-то варилось. Капуста. Я подошла и понюхала. Варилась квашеная капуста. С морковкой. Мама привезла пакет с рынка. Она считает, что зять ее любит. Зять ее, конечно, любит. Но по случаю – к водочке там. А вот так, чтобы просто – нет. Но мама возит ему эту квашеную капусту килограммами.

   – Мам, а зачем ты капусту эту варишь?

   – Уйди по-хорошему. А то я сейчас сорвусь. Будет тут ходить и нос мне в кастрюли совать.

   Так вот, если нет капусты обычной, можно сварить квашеную.

   Еще мама печет пироги с вареньем. Опять же потому, что я забываю купить три килограмма яблок, а килограмма маме мало. В начинку идет засахарившееся варенье, мамой же и привезенное полгода назад и засунутое мной подальше в холодильник. Мама находит варенье и не радуется:

   – Возишь, возишь, ничего не жрут. Маргарита, неужели нельзя варенье на стол поставить?

Мама, когда сердится, называет меня Маргаритой. Так вот это варенье идет на пирожки. Пирожки очень вкусные, только их очень много – тазик. И они очень горячие. Мама стоит надо мной и смотрит. Надо съесть. Тесто уже остыло, а начинка внутри горячая. Я каждый раз обжигаюсь и целый день щупаю языком нёбо.

   – Все, я больше есть не буду, – говорю я и выползаю из-за стола.

   – Почему? – Мама готова обидеться.

   – Не хочу.

   Тогда мама накладывает на тарелку пирожков и всей остальной еды и идет к внуку. Вася еще не знает, как отказать бабушке. Да его никто и не спрашивает. Васе уже шесть лет. Но бабушка по-прежнему кормит его с руки.

   – Вова, иди ребенка кормить, – кричит бабушка Васиному дедушке. Дедушка, спокойно смотревший футбол, покорно идет на зов. Он тоже не знает, как отказать жене. Дедушка садится в одном углу комнаты, бабушка в другом с тарелкой на коленях. Дед придумывает игру – пробежать мимо бабушки, чтобы она не схватила. Вася бегает, бабушка ловит. Когда ловит, запихивает в рот кусок пирога, котлету, сосиску, картошку или все вместе. Вася бегает, не успевая пережевывать. Еще он смеется, потому что он любит играть с бабушкой и дедушкой. А когда он смеется, изо рта сыплется еда.

   – Мама, неужели нельзя его на кухне покормить? – спрашиваю я, подбирая с пола куски пережеванного огурца и полкотлеты. – Он уже большой, между прочим. И сам давно ест.

   – Уйди по-хорошему, – говорит мама, засовывая ребенку в рот очередной кусок.

   – Оль, он сейчас треснет, – робко вступается за внука дед.

   – А тебя вообще никто не спрашивает. Кушай, Васенька, кушай, никого не слушай.

   Это должно было случиться, потому что случается у всех. Ребенок – Вася – захотел иметь домашнее животное. Не важно какое, лишь бы домашнее. Слава Богу, что желание совпало с дачным периодом, потому что мой муж – отец ребенка – любит животных так же, как организацию «Гринпис». То есть «Гринпис» теоретически – это хорошо, но не надо тащить его в квартиру. Потому что «Гринпис» обдерет обои и описает ковер. Моя же мама – бабушка ребенка – с зятем не согласна. «Гринпис» ее вообще не волнует, а волнует исключительно желание ребенка. А внука бабушка воспитывает по японской системе – это когда нельзя сказать «нет». Только у японцев «нет» нельзя говорить до трех лет, а нашему уже шесть, но у бабушки свое представление о японцах.

   В прошлом году на даче жили два кролика и два утенка. Моя мама поехала на рынок за продуктами, а вернулась с живностью. Васин дедушка из бывшей детской кроватки и сетки построил для них загон и купил комбикорм. Кролики от такой жизни научились открывать проволочную дверцу и удирали. Вася бегал и их ловил. Утки не убегали, они без конца ели и гадили. Если у Васи не получалось поймать кроликов, то их должны были ловить мы – родители, приехавшие на выходные. Васин папа отказывался ловить кроликов – он их боялся. Они его тоже. В конце лета поджарых от беготни кроликов и толстых шумных и наглых уток вместе с остатками комбикорма моя мама отдала в «хорошие руки» – фермерам. У фермеров кролики перестали бегать, а стали плодиться и размножаться. Утки продолжали жрать и гадить. На нашем участке на месте бывшего загона до сих пор не растет трава.

   В этом году моя мама купила Васе черепаху. Мы поехали за продуктами, и мама пропала. Я бегала между рядами рынка, пока не нашла ее около прилавка с крысами и птицами. Мама выбирала между морской свинкой и канарейкой. Склонялась к свинке, потому что она молчала, а птица голосила дурниной. Я еле уговорила маму ограничиться маленькой черепашкой. Тут же для черепахи была куплена клетка, из которой вытащили канарейку и убрали аксессуары – зеркало и поилку. Продавщица велела кормить черепаху капустой и протирать панцирь подсолнечным маслом.

   – А оливковым можно? – спросила мама.

   Продавщица подумала и кивнула.

   Васе предложили черепашьи имена на выбор. Я хотела назвать ее Тортиллой, Васин папа – интеллектуал – Братцем Черепахой, как в только что прочитанных ребенку сказках дядюшки Римуса (мы не знали, кто это – мальчик или девочка, а у продавщицы забыли спросить), а мама сказала, что черепаху будут звать Фатима. Вася, зная, что ему еще жить на даче с бабушкой, согласился на Фатиму.

   Вася нашел черепахе подружку – улитку Дусю. Они живут вместе, в одной клетке. Улитка Дуся норовит залезть на черепаху Фатиму, Фатима писается от страха и уже научилась забираться на потолок клетки.

   Еще Вася перестал доверять детской энциклопедии, в которой написано, что черепахи медленно ползают. Фатима оказалась спринтером. А что было делать? Вася решил, что ей нравится спускаться с детской горки. Всем же нравится. После спуска черепаха рванула в кусты пионов. После третьего спуска Фатима показала хорошее время для пятиметровки.

   Еще Вася учит ее плавать в тазу. Потому что в мультике про Немо черепахи умеют плавать. Значит, и наша должна. А я в связи с этим вспомнила о раке Арайке. Этого севанского рака-армянина подарила Васе, естественно, бабушка. Долго рассказывала, как продавец никак не мог понять, зачем женщине нужен всего один рак – побольше и поактивнее. Он ей отдал рака даром, лишь бы она уже ушла, – мужик перебрал сачком всех раков в аквариуме, пока моя мама их придирчиво рассматривала. Еще уточняла, точно ли с Севана? Рак, которого Вася считал крабом, жил в вазе. Вася кормил его хлебом. Через два дня мы сказали Васе, что Арайк уплыл в море, через унитаз, как Немо. Фатиме, видимо, придется в связи с окончанием дачного сезона уползать на зимовку в Африку.

   Я тоже просила у мамы собаку. У нас в классе – почему-то так получилось – собака была только у Лидки. Собака была породы колли. Причем это была лично Лидкина собака, а не общая, семейная. Собаку звали Бетти. Колли Бетти. Нереально красиво. Лидка выходила с ней во двор и отпускала с поводка. А потом звала, завывая: «Бе-е-етти-и-и!» Я, конечно, Лидке завидовала. А потом у Лидки мама развелась с папой и разделила домашних – Лидка досталась маме, а Бетти – папе. Лидка страдала. Не потому, что папа ушел, а потому, что собака оказалась не ее личной, а семейной собственностью. И именно в этот момент, когда Лидка стала как все, я начала выпрашивать у мамы собаку. Я была злая девочка. Мама сдалась. Мы поехали на Птичий рынок выбирать щенка. Я хотела непременно такого, чтоб лучше, чем у Лидки. Лучшим мне показался пудель. Заплатили мы за него, как за настоящего пуделя. Мальчика. Мальчик оказался девочкой, у которой в роду, может быть, и был пудель, но в лучшем случае двоюродный дедушка.

   – Сука, – сказала моя мама. Я подумала, что она имеет в виду пуделиху. Но мама имела в виду тетку, которая продала нам щенка.

   Пуделиху мама назвала Жанкой, в честь подруги. Жанка, которая пуделиха, гадила где придется, несмотря на все воспитательные меры. А Жанка, которая подруга, заходила к нам в квартиру всегда с одной и той же фразой: «Здравствуйте, можно я обгажу ваш унитаз?» Обе Жанки не отличались красотой. Даже наоборот. Обе любили поесть. Но Жанке-пуделихе повезло с характером больше, чем Жанке-подруге. Пуделиха была тупа и жизнерадостна. Подруга – умна и пессимистична. Из нашей жизни они пропали тоже одновременно – мамина подруга эмигрировала в Израиль, а собаку моя мама отдала маме Лидки. Лидка после Бетти сначала хотела любую другую собаку, а потом захотела именно мою.

   Потом Жанки тоже повели себя в принципе одинаково. Подруга ни разу не позвонила и не написала ни одного письма. Собака на нас – бывших хозяев реагировала как на всех остальных людей. Радостно кидалась, когда видела во дворе, и радостно бежала, когда ее звала домой Лидка. Жанке было все равно, в какой квартире гадить. Тем более что квартиры у нас с Лидкой были одинаковые – наши мамы вместе «доставали» стенки в большую комнату и «отрывали» кухонные гарнитуры.

   Про Лидку и Жанку я знаю. Лидка вышла замуж, родила ребенка, развелась, опять вышла замуж, опять родила и развелась. Работала, уставала как собака. Жанка дожила до счастливой старости и умерла на руках у Лидкиной мамы. Лидка тогда беременная ходила вторым ребенком, жила в другом районе и просила мать, чтобы та приехала, помогла. Но мама не приезжала – боялась оставить Жанку одну.

   – Тебе собака дороже родной внучки! – орала Лидка матери в телефонную трубку. Мать не спорила.

   Когда Лидка родила вторую дочку, ее мама завела себе щенка с клеймом на пузе. Купила в элитном питомнике. Лидка чуть ребенка не уронила, когда узнала об этом. Больше всего ее занимал вопрос – откуда у матери такие деньги? И почему она, имея такие деньги, всегда жаловалась, что ей только на кефир хватает? И почему, в конце концов, она не помогла деньгами ей, дочери? Как ни странно, они после всего случившегося – ребенка и щенка – стали нормально общаться. Раньше Лидкину мать занимали только два вопроса: «Что Лидка собирается делать со своей жизнью? И сколько можно плодить безотцовщину?» А теперь она звонила и даже спрашивала про внучек. Лидка рассказывала. В ответ мать рассказывала про щенка – как покушал, как покакал. Им было о чем поговорить – животики, зубы, первое «агу» и «гав».

   Только одно не давало Лидке покоя. Мать рассказала, что к ней приходили из питомника с проверкой – в каких условиях будет расти щенок. Мать к этому визиту готовилась – квартиру отдраила, брови нарисовала. Ее спрашивали – хватит ли сил и здоровья гулять по режиму, хватит ли денег покупать витамины? А к ней, Лидке, никто не приходил – ни бывшие мужья, отцы дочерей, ни родная мать. И никто не волновался, в каких условиях будут расти девочки. Никто не спрашивал, хватит ли ей, Лидке, сил, здоровья и денег.

   В детстве у меня не было шубы. Такой, какая была у всех девочек, – коричневая, из меха плюшевого медведя, с мальчуковым ремешком на талии. У меня был синий финский комбинезон, который моя мама «оторвала на складе» за 40 рублей. В детском саду меня дразнили «бздочек» – слово «комбинезон» я не выговаривала. Я плакала и просила у мамы шубу. К шубе я требовала шапку со значком во лбу, как у всех девочек, чтобы на глаза не налезала. И чтобы значок был мишкой или кошечкой, как у Настьки из группы. Но у меня была «оторванная на складе» шапка с помпоном – очень удобно дергать мальчикам. Они дергали кто сильнее, так, что у меня шея болела.

   Мама, которой надоели мои рыдания, подговорила воспитательницу Зинаиду Ивановну устроить соревнование «кто быстрее оденется на прогулку». Я должна была победить в любом случае. Без вариантов. Пока остальные только натягивали бы рейтузы и поправляли «штрипки» (так называла перепонки внизу рейтуз наша воспитательница), я бы быстренько запрыгнула в «бздочек» и застегнула молнию. Мне бы приклеили победный грибок на дверцу шкафа, и я бы перестала устраивать маме скандалы. Если бы… Собственно, так обычно все и было. Я одевалась быстрее всех и парилась еще минут десять на лестнице. Но в этот раз я застряла.

   Зинаида Ивановна объявила соревнование, мы бросились на счет три открывать шкафчики, и меня толкнула Настька. Думаю, что специально. Я упала под скамейку и потеряла драгоценные секунды. Но все равно должна была быстрее застегнуть молнию, пока Настька и остальные ковырялись бы в пуговицах. Я вылезла из-под скамейки, открыла шкаф и сунула ноги в комбинезон. Краем глаза я видела, как Настька натягивает штрипки на сапоги. По идее мне нужно было аккуратно заправить платье внутрь. Платье в момент одевания всегда собиралось впереди таким кульком – еще один повод для дразнилок. Но на заправку времени не было. Я дернула молнию и застряла. Точнее, в молнии застрял кусок платья. Я подергала еще туда-сюда и поняла, что застряла окончательно. Соревнование закончилось полной и безоговорочной победой Настьки. Она быстрее всех застегивала пуговицы на шубе и очень этим хвасталась. Зинаида Ивановна даже просила ее провести мастер-класс – показать детям, как надо застегивать пуговицы. В общем, у Настьки на шкафчике появился третий грибок – наша Зинаида Ивановна была женщина строгая, но справедливая. А я? Я просидела всю прогулку в раздевалке «наказанная». Когда Зинаида Ивановна вытащила кусок платья из молнии, я подбежала к Настьке и сорвала с ее шапки значок-кошечку. Вырвала с корнем. Настька заревела и со всей силы дернула меня за помпон. Я тоже заревела. Но поскольку я начала первая, то наказали меня.

   «Бздочек» мне все равно пришлось носить. Но чтобы меня как-то успокоить, мама привезла мне новую «оторванную на складе» шапку, на которую ушло «пол-аванса». Что такое «аванс», я не знала, знала, что до него надо «дожить», а после него «выжить». Мама вопреки моим ожиданиям купила мне шапку-косынку. Такую яркую, сверху как шапка, а сзади как косынка. Я, конечно, спросила про значок-кошечку, на что мама сказала, что сейчас она мне эту новую шапку наденет на попу. Смысл я не уловила, но в принципе было и так все понятно. На следующий день я пошла в сад в новой шапке. Настька меня увидела и сказала, что шапка – как хвост у курочки-рябы. Мальчишки, расстроившиеся из-за отсутствия помпона, радостно закричали: «Курочка-ряба, курочка-ряба!» – и стали дергать меня за хвост на шапке.

   Настька отравляла мне жизнь до старшей группы. Тогда-то я с ней и поквиталась. Настьку выбрали Снегурочкой на новогоднем празднике. Выбирали из нее и меня. Но Настька лучше рассказала стишок, а Зинаида Ивановна была, как всегда, справедлива. Настька читала про «В январе, в январе много снега на дворе…», а я прочитала про бабушку. В то время я уже выговаривала все буквы, но от волнения забыла, как говорить букву «эр». Поэтому прочитала так: «Очень бабушку люблю, маму мамину мою, у нее морщинок много, а на лбу седая плять, так и хочется потрогать, а потом поцеловать». Потом я замолчала и выговорила по буквам – прядь, но было поздно. Зинаида Ивановна беззвучно колыхалась бюстом, а наша нянечка тихонько всхлипывала. Бабушка моя тогда была в Москве и очень подружилась с Зинаидой Ивановной. Так вот с того дня Зинаида Ивановна ласково называла мою бабушку «седая блядь».

   Настьке выдали корону Снегурочки и разрешили не спать в тихий час. Настька репетировала роль. Она должна была сидеть в картонном домике и ждать, пока ее позовет Дед Мороз. Настька роль, конечно, выучила и корону носила не снимая. Даже ела в ней. Как приходила утром в сад, так сразу на голову напяливала.

   Но на репетициях обнаружилось, что Настька не может спокойно сидеть в домике, а все время выглядывает в картонное окно. И в носу при этом ковыряется. А Снегурочка в носу не ковырялась. У нее и соплей-то не было, потому что она – Снегурочка. Зинаида Ивановна сделала Настьке три последних замечания и после этого отдала роль мне. Настька рыдала. Не оттого, что не будет Снегурочкой. А оттого, что корону придется отдавать. И кому? Мне. Я сидела в домике тихо и ковырялась в носу, когда никто не видел.

   На последнем утреннике все мальчики в группе признались мне в любви, то есть не прямо признались, а дружно отдали мне свои конфеты. А Настьке ни одной не досталось.

   Тогда же и разрушилась моя вера в Деда Мороза. У Деда – приглашенного артиста – наш утренник был не первый. Он сидел под елочкой – там, куда его посадили, иногда вздрагивал и стучал посохом. На большее он был не способен. Утренник мы провели втроем – Зинаида Ивановна держала за руку меня, я держала за руку Деда Мороза, и мы ходили вокруг елочки. Я говорила свой текст, Зинаида Ивановна – текст Деда, а Дед стучал посохом.

   Я весь утренник от волнения хотела в туалет. Но терпела. А потом, когда мандарины были розданы, побежала. Там я увидела Деда, которого тошнило в детский низенький унитаз. Зинаида Ивановна, конечно, быстренько меня увела, но было поздно. Если у Снегурочки не может быть соплей, значит, Деда Мороза не должно тошнить. Значит, из этого дяденьки Дед Мороз такой же, как из Настьки Снегурочка.

   Так вот первую шубу, точнее, полушубок, мама подарила мне на шестнадцатилетие. Черная нутрия чуть ниже талии. Стоила сумасшедших денег – тысячу рублей. Я влезла в полушубок 9 октября, сразу после дня рождения, и проносила до марта не снимая. Под полушубок я надевала черную юбку-мини и капроновые колготки. Я мерзла, но терпела. По-моему, ради Димки из параллельного класса.

   В институте почти все мои однокурсницы ходили в шубах из Греции, с такой большой золотой пуговицей на воротнике. Девушки передвигались медленно, потому что шубы были тяжелые и длинные, а мне казалось, что они специально так себя несут. Я опять рыдала, и мама отдала мне свой старый полушубок из чернобурки. Без золотой пуговицы – я ее отдельно пришивала. Чернобурка была протерта на рукавах с внутренней стороны, и я старалась вывернуть руки так, чтобы не было видно лысеющего подшерстка. Мама тогда всерьез думала, что у меня проблемы со спиной, и даже водила к врачу – девочка странно ходит, плечами вперед. Я опять немножко порыдала, и мама привезла мне из Греции шубу – коричневую норку. Длинную. Сшитую так, что было видно, из каких именно частей она сшита. Я так часто старалась выйти куда-нибудь в этой шубе, что завалила французский и чуть не вылетела из института.

   Шуба – уже не повод для рыданий-переживаний. Нет и того ощущения счастья, когда ты идешь в новом полушубке, а Димка из параллельного поворачивается, и ты чувствуешь всей своей нутрией его взгляд. Но одно воспоминание мне удалось вернуть – я купила своему сыну Васе синий комбинезон. Он не мог выговорить «комбинезончик», и говорил «бздочек».

   Однажды Настьку пришла забирать не мама, а тетя. Тетя заняла собой всю раздевалку. Она стояла, ждала, пока Настька соберется, под восхищенно-завистливыми взглядами Зинаиды Ивановны и других родительниц. Тетка была красавицей. Красавицей ее делала настоящая, длинная, шуба из чернобурки.

   Я подошла к этой женщине, протянула руку и осторожно погладила по рукаву. Дня через два, вечером перед сном, мама зашла ко мне в комнату погасить свет. Я лежала под одеялом, вытянувшись в струнку.

   – Машенька, что случилось? – спросила мама.

   – Мам, Мурка пропала.

   Муркой звали нашу общую детсадовскую кошку. Приблудилась, прижилась. Мурка периодически пропадала, но всегда возвращалась, тяжело перебегая через дорожки – живот мешал. Мурка рожала красивых котят. Некоторых даже забирали. Остальных куда-то уносила сторожиха.

   – Так она, наверное, опять к Тихону ушла, – сказала моя мама.

   Тихоном звали мифического Муркиного мужа, отца всех Муркиных котят. Это нам рассказала Зинаида Ивановна. Чтобы мы не переживали, когда Мурка пропадает. Мол, есть у Мурки муж – кот Тихон. Живет в соседнем детском садике. Работает там – мышей ловит. Мурка по нему скучает и убегает к нему в гости. А Тихон не может к Мурке переехать, хотя тоже скучает. Не бросишь же работу. Мыши всю крупу съедят, и Тихона уволят. Вот Тихон выходит вечером после работы на улицу и мяукает громко. А Мурка ему отвечает. Так они разговаривают. Тихон говорит, что любит Мурку, а Мурка отвечает, что ждет его и скоро прибежит повидаться. Мы каждый раз слушали эту историю раскрыв рты, и когда Мурка возвращалась от Тихона, всегда несли ей что-нибудь вкусненькое. Колбаску, котлетку. Потому что всегда после возвращения у Мурки должны были родиться котята. Когда сторожиха уносила куда-то невостребованных котят, Зинаида Ивановна говорила нам, что их несут жить к папе. Чтобы ему одиноко не было.

   – А вдруг Мурку поймали и сшили из нее эту шубку для Настькиной тети? – спросила я у мамы.

   – Ну что ты, Машенька, одной бы Мурки на шубу не хватило, – ответила мама.

   – Значит, они и Тихона поймали, и котят. – Я заплакала.

   – Машенька, почему ты решила, что шубку из Мурки сшили?

   – Я же ее трогала. Шуба такая же, как Мурка. Мягкая и теплая. Волосики на шерстке длинные.

   – Маша, шубы из кошек не шьют. – Моей маме нужно было садиться за «левую» работу, и она решила прекратить спор.

   – А из кого шьют?

   – Из кроликов, лисиц, нутрии.

   – А шубу для Настькиной тети из кого сшили?

   – Из лисицы.

   – А у той лисички были муж и детки?

   – Нет.

   – А ее в лесу поймали?

   – Нет, таких лисичек на ферме выращивают. Специально.

   – Их там кормят?

   – Кормят.

   – И молочко пить дают?

   – Дают.

   – А потом убивают?

   – Да.

   – Мама, ты злая! Ты злая! – Я рыдала и елозила потной головой по подушке. Молотила по материнской руке кулаками и пихалась ногами.

   – Почему, Маша? Почему я злая? Успокойся.

   – Ты знаешь, что лисичек убивают, и не запрещаешь им. Скажи им, чтобы они лисичек не трогали. Скажи. Сейчас скажи.

   – Скажу. Обязательно. Успокойся.

   – У каждого есть свои дела и обязанности, у всех. У меня, у папы, у брата, – втолковывала я младшему, Васе, требуя, чтобы он убрал свои игрушки. – Ваня, вот ты что в детстве должен был делать?

   – Не помню, – ответил старший.

   – Мусор выносить, цветы поливать, за хлебом ходить, – пыталась подсказать я, потому что мне нужен был конкретный пример для аргументации.

   – Не помню, – повторил Ваня.

   – А ты что должен был в детстве делать? – обратилась я к мужу, делая страшное лицо. Пусть только попробует сказать «не помню».

   – Я в химчистку ходил, – сказал муж. – Даже в две. В ближней только рубашки принимали, а в дальней – все остальное.

   – А рубашки-то зачем сдавать? – удивился Ваня. – Их же можно в стиральной машине постирать. Я даже куртку в машинке постирал.

   – Тогда таких машинок не было.

   Не знаю, как у мужа, но у нас была зверь, а не машинка. Сначала нужно было вытащить резиновый шланг и натянуть его на кран. От напора воды, не всегда регулярного, шланг все время срывало. Брызги летели и из крана, и из шланга. Прямо в лицо. Моя мама одной рукой держала шланг на кране, другой расправляла «загибы». Рук не хватало, шланг перегибался, его опять срывало, мама ругалась, как водопроводчик.

   Какую дозу порошка готова была употребить по назначению наша машинка, мы так и не узнали. Сколько бы ни насыпали, в середине стирки машинка начинала плеваться пеной.

   Отключать ее было нельзя. Не знаю, как у всех, но наша после отключения снова не включалась. Ей требовался отдых.

   О функции сушки можно было только мечтать. Белье приходилось доставать, перекидывать в ванную и выжимать вручную. Весь пол после такого перекидывания был мокрый. Моя мама однажды поскользнулась и упала. Мало того что рукой об машинку ударилась, так еще и в пододеяльнике запуталась. Я, маленькая, тогда прибежала на грохот. Мама сидела на полу, вся мокрая, с пододеяльником на голове, пинала ногой машинку и при каждом ударе говорила: «Скотина такая!»

   Хотя нет, сушка в машинке была. Только ею нельзя было пользоваться. Потому что на быстрых поворотах барабана машинка начинала скакать по ванной. Бодренько так, сколупывая плитку на полу. Мама держала ее двумя руками, но машинка все равно умудрялась доскакать до порожка.

   Когда белье было отжато, требовалось слить воду. Вода сливалась через отверстие внизу. Когда-то для слива прилагался шланг, но мы его потеряли. Поэтому воду сливали в тазик. Не просто, а с низкими бортами. Нормальный таз под машинку не влезал. Опять же надо было следить и воду из таза вовремя выливать.

   Мама всегда стирала в подвернутых брюках. После стирки, при всех ее усилиях, уровень воды на полу доходил до критической отметки залива соседей.

   Белье мы развешивали на веревках над ванной – балкона в нашей квартире не было. Веревки под тяжестью опускались все ниже и ниже. Белье сохло долго. Мама его все время двигала – то к стенке, чтобы принять душ, то обратно.

   Самое смешное, что моя игрушечная стиральная машинка вела себя точно так же, как большая. Мама подарила мне эту игрушку на день рождения. В машинку влезал один носовой платок или один гольф. По одному стирать мне было неинтересно, и я запихнула в нее майку и колготки. «Стиралка» стала плеваться пеной и прыгать по ванной.

Кстати, стиральные порошки тогда тоже были в дефиците. Во всяком случае, я помню, как мама терла на терке хозяйственное мыло для взрослых вещей и «Детское» – для моих.

   Когда родился Вася, мама приехала ко мне с пакетиком.

   – Что это? – спросила я.

   – Мыло «Детское» натерла, – сказала мама.

   Она, конечно, знала, что в магазинах есть все – гели, ополаскиватели, порошки специально для детского белья, но сработал инстинкт. Ребенок родился – нужно покупать терку для мыла.

   – Все, в следующий раз пойдешь в прачечную, – говорила моя мама после очередной большой «постирушки».

   Я начинала стонать. Потому что пришивать метки, срезать метки, спарывать пуговицы, пришивать пуговицы обратно входило в мои обязанности.

   Я помню, что метки на белье пришивались в строго определенном месте – в правом нижнем углу пододеяльников и простыней и внутри наволочки. В нашей прачечной было и другое требование – пришивать метки только белыми нитками. Я как-то пришила метку не в то место и не тем цветом. Так до сих пор помню свой позор. Женщина-приемщица на глазах у всей очереди меня отругала и посадила на диван перешивать. Еще и показала, какие должны быть стежки – ровненькие и частые.

   Правда, получать белье мне нравилось. Там стояла хорошая тетенька. Она заворачивала стопку в коричневую плотную бумагу и перетягивала сверток бечевкой. Каждый раз по-разному. То завязывала бантиком, то делала ручку.

   Белье пахло крахмалом. Вечером, чтобы застелить постель, я расправляла слипшуюся ткань руками. Уголки всегда были закрахмалены намертво.

Ира и другие родственники

 С моей подругой Ирой случилась история. Она приехала ко мне ее рассказать. Я смеялась. Она тоже. Хотя, если честно, ничего смешного.

   Ира живет одна – ее мама, женщина с активной жизненной позицией, вышла благополучно замуж и переехала к мужу. Когда мама сообщает, что приедет проведать дочь, Ира задерживается на работе. Потому что мама плюнула устраивать Ирину личную жизнь и теперь устраивает ее быт. Последний месяц только и разговоров телефонных было, что о новых стеклопакетах в квартире, которые Ира должна непременно поставить. Потому что жить без стеклопакетов, с точки зрения Ириной мамы, неприлично. Живет Ира на первом этаже, уходит рано, приходит поздно. И в окна смотреть не успевает, потому как устает. И шума не слышит по той же причине. Ложится и засыпает. Жила она со старыми окнами тридцать лет и еще тридцать прожила бы. В ее спальне до сих пор висят дефицитные обои в ромашку производства ГДР, и теперь Ира ими даже гордится.

   Так вот, мама во время телефонных разговоров начинала со стандартного: «Почему матери не звонишь?», «Ты пообедала?», «Хорошо пообедала?», «А своего этого, последнего, еще не бросила?», «А когда бросишь?», «А почему он тебя замуж не зовет?», «А ты вообще семью собираешься строить?», «Тебе же детей рожать. Старородящая уже». В конце разговора, когда Ира начинала закатывать глаза и отодвигать трубку от уха, мама переходила к главному – стеклопакетам. Надо ставить. Ира объясняла, что сейчас на стеклопакеты у нее денег нет. «На шмотки и такси есть, а на дело, на дом нет?» Мама бросала в раковину тарелку. Ира слышала шум воды и звон посуды. Мама ей всегда звонила, не отрываясь от хозяйства. В общем, Ира устала спорить с матерью и отложенные на отдых деньги вложила в окна. Конечно, окна ставили дольше, чем обещали, и за другую плату, чем было заявлено. Но это не самое главное. Вечером Ира отмыла новые окна, обломав весь маникюр, а утром ушла на работу. Вечером того же дня она открыла дверь и поежилась – в квартире было холодно. Как тогда, когда окна ставили. Тридцать лет квартира на первом этаже, без решеток не привлекала внимания квартирных воров. Новые, нарядные, с остатками клейких бумажек, стеклопакеты били по глазам. Воры вынесли из Ириной квартиры все ценное – ноутбук, шубу, драгоценности. Когда Ира в милиции составляла опись украденного имущества, то разрыдалась на пункте номер шесть – фотоаппарате. Ира подарила его себе сама на тридцатилетие. Дорогая профессиональная камера. Куплена в кредит. Кредит выплачивать еще полгода. Ира позвонила маме и сказала, что она во всем виновата – и в окнах, и в камере, и в том, что Ира не может бросить своего этого, последнего, потому что другого нет. А мама сказала, что была б дочка не такой дурой, а с мозгами, как некоторые, то нашла бы мужика себе нормального, который бы все ее проблемы и решил. А фотоаппарат вообще правильно украли, потому что Ире урок будет – не всякие ненужные игрушки покупать, а совершенно необходимые в ее положении вещи. Например, сексуальное белье.

   Ира начала новую жизнь. Как всегда, с подачи своей мамы. Мама, не оставляющая попыток выдать дочку замуж, позвонила и рассказала, как надо это делать. Вот к ее приятельнице приехала племянница Леночка – ничего особенного, девушка как девушка. Посмотреть не на что. Леночка от скуки пошла в бассейн – обычный бассейн, рядом с домом, не какой-то там престижный фитнес-клуб. И надо же было такому случиться, что Леночка встретила там мужчину – не олигарха, но почти. Мужчина влюбился в Леночку в резиновой шапочке и женился. Теперь Леночка сидит в огромной квартире и ждет почти олигархического ребенка.

   – И что ты хочешь этим сказать? – спросила Ира, выслушав маму.

   – Тебе тоже надо пойти в бассейн, – велела мама.

   – Я же плавать не умею, – напомнила Ира.

   – Ну и что? – удивилась мама.

   Ира давно перестала спорить с мамой и действительно пошла в бассейн. Она, конечно, не могла себе позволить пойти в обычный бассейн и всю зарплату грохнула на карту в фитнес-клуб. За месяц Ира похудела на шесть килограммов – поскольку денег на такси и кафе не было, Ира питалась питьевыми йогуртами и ходила пешком. Ира даже научилась держаться на воде и скоро начнет плавать кролем. Но мама все равно была недовольна. Деньги «уплочены», а Ира все еще не замужем. И то, что она научится плавать кролем, никак не отразится на ее конкурентоспособности на рынке невест. Это ведь не борщ варить, который Ира, кстати, варить не умеет.

   Мама была категорична – мужа надо найти, хоть кролем, хоть брассом. И рассказала еще одну историю. Дочка другой ее приятельницы оставила свою фотографию с жизнеописанием на сайте знакомств. И надо же было такому случиться, что по сайту знакомств ее нашел мужчина – не олигарх, но почти. И женился. И дочка знакомой теперь собственный зимний сад поливает. Так вот Ире тоже надо заявку оставить. Следующую зарплату Ира грохнула на покупку ноутбука, потому как на работе у нее фильтры стоят и никакой личной интернет-жизни. На Иру был спрос. Устойчивый. Ира назначала свидания в ресторанах – уж очень ей есть хотелось. Не все претенденты были готовы Иру кормить. Тем, кто до ресторана доходил, Ира рассказывала про свои успехи в плавании. Ну и про маму, конечно, тоже рассказывала. Только один выдержал «про маму». Но в плечах обвис.

   – Я хотела бы узнать вас получше, – сказала Ира этому, самому стойкому, когда вечер стал томным. Мужчина в плечах распрямился и сказал, что идея неплохая. Куда они поедут? К ней? Ира обиделась.

   Позвонила мама и рассказала очередную историю. Ее знакомая пошла отбеливать зубы. И надо же было такому случиться, что дантист влюбился в нее и замуж позвал. Мама сказала, что Ире надо срочно отбелить зубы. Хоть там Ира все сделает как надо – будет молчать и смотреть на мужчину испуганно-умоляющими глазами, открыв рот.

   Проблема в том, что Ирина мама умеет выходить замуж – две удачные попытки, – а Ира нет. А также в том, что Ирина мама хочет быть для своей дочери подругой, а Ира хочет, чтобы мама была мамой.

   Не так давно Ирина мама организовала ужин. У Иры, естественно. В списке гостей – подруга с сыном и дочь. Ира нехотя поехала домой. Мама приехала к дочери с утра – «все отмыть» и «наготовить».

   – Господи, хоть бы укладочку сделала и к косметичке сходила, брови выщипала, – завелась с порога мама, когда Ира ввалилась в дверь.

   – Я не успела, – ответила Ира. – Я и так с работы отпросилась, чтобы успеть.

   – Вот я до сих пор, между прочим, утром встаю и в ванной ресницы подкрашиваю. Чтобы муж проснулся, а я уже красивая.

   Ира поморщилась. Мама всегда выдавала свои женские секреты как сокровенное знание. Делилась опытом, как старшая подруга с младшей.

   – Мам, ты опять решила меня свести?

   – Да, и ничего плохого в этом нет. Я вот Степана Анатольевича тоже так встретила.

   Степан Анатольевич был вторым мужем Ириной мамы, за которого она вышла вскоре после смерти первого мужа – Ириного отца. Они действительно познакомились в гостях у маминой подруги.

   Все подруги мамы любили устраивать «мероприятия» – не пропускали ни одного праздника. Отмечали каждый день рождения, именины, 8 Марта. Как положено – с цветами, шампанским, свининой по-французски. С обязательной утренней укладкой в местном салоне красоты, в вечерних платьях и на шпильках. Собирались в квартире и цокали шпильками по раздолбанному ламинату. Поправляли прически перед зеркалом в прихожей – мутным от времени и количества отражений. Ира была в одних таких гостях – там на зеркале красной помадой было нарисовано сердце со стрелой. Мамина лучшая подружка – Нинка, пятидесятилетняя женщина, – чувствовала себя на двадцать пять и вела себя соответствующим образом. Нарисованным сердцем она хотела вернуть былую страсть своего уставшего по жизни и от жизни мужа. Нинка тогда шептала Ириной маме, что «он даже не заметил, даже не посмотрел, представляешь?».

   Ира не сдержалась.

   – Теть Нин, это глупо и пошло, – сказала она.

   – А твоя-то все никак? – Тетя Нина демонстративно обращалась к Ириной маме. «Никак» – это значит еще не вышла замуж.

   – Так кто придет? – спросила Ира.

   – Тетя Нина с сыном, Игорьком – ответила мама.

   – Мам, ты с ума сошла? Господи, ну почему ты не можешь оставить меня в покое?

   Тетя Нина с Ириной мамой давно решили, что было бы здорово, если бы дети поженились. Игорек еще в детстве был на голову ниже Иры и в два раза худее. Ира, «девочка крупненькая», отодвигала его к стенке одной левой и забирала все игрушки. Игорек скулил в углу и звал маму. В школе (а они с тети Нининым сыном учились в одном классе) Игорек не вырос, как все мальчики, – в отличие от Иры, стоявшей всегда первой на физкультуре и занимавшей два места на гимнастической скамейке. Игорек однажды решил отомстить Ире за детские унижения. Они учились в восьмом классе. Он написал ей записку от имени Сашки – самого красивого мальчика в классе, в которого Ира была влюблена, – и назначил ей свидание. В шесть вечера на Ленина. Улица Ленина, давно официально переименованная в Осеннюю, но не переставшая быть Ленина, считалась местным променадом в их подмосковном городке. Ира пришла вовремя – в новых маминых туфлях. Шла осторожно, не разгибая колен, с внутренним усилием ставя ногу. Туфли жали – девочка перестала влезать в мамину обувь еще в седьмом классе. Ира проковыляла по Ленина два раза, останавливаясь, чтобы подтянуть колготки и еще раз замазать маминым тональным кремом прыщи на лбу. В зеркало пудреницы она и увидела, что за домом прячутся мальчики из класса – и Сашка, и Игорек. Сашка смеялся, а Игорек передразнивал, как Ира идет и подтягивает колготки. Она сначала хотела побежать, быстро-быстро, но не смогла. В маминых туфлях не побегаешь. Тогда она пошла прямо на ребят. Те от неожиданности перестали смеяться и ждали, что будет дальше. Ира вплотную подошла к Игорьку. Тот не отбегал, чувствуя себя рядом с Сашкой в безопасности, и даже приподнялся на носках, чтобы быть повыше. Ира схватила Игорька за ремень на брюках и сильно дернула вверх. Игорек сначала на сантиметр оторвался от земли, а через секунду уже валялся, скрючившись. Сашка хмыкнул. С уважением. Ира развернулась и пошла домой, припадая на одну ногу.

   Подружились они в институте, в который вместе и поступили. Игорек на одной совместной вечеринке признался Ире, что он голубой. Признался и заплакал. Ира тогда взяла его голову, уложила на свою пышную грудь и погладила. С тех пор Игорек звал Иру «Ируша», растягивая «и». Они даже стали общаться, на радость мамам.

   – Мам, Игорек – педик, – сказала Ира матери.

   – Ну и что? – удивилась мама.

   – Как что?

   – Мам, ты хочешь, чтобы я вышла замуж за педика? – Ира начала заводиться, жалея о потерянном вечере, который собиралась провести одна, на диване.

   – Тоже мне проблема. Зато Игорек перспективный. Хоть губы накрась.

   Игорек действительно был перспективным. После института попал в бизнес-структуру и через полгода из-за отставки начальника подразделения, перешедшего к конкурентам, занял его место.

   – И потом, с чего ты взяла, что Игорек – голубой? – не унималась мама. – Он просто так выглядит.

   Ира собиралась ответить, но в дверь позвонили. Тетя Нина пришла одна, без Игорька. У того – совещание. Женщины сели пить шампанское – не пропадать же. Ира тоже села за стол.

   – Ирка, я тебя не пойму, – начала тетя Нина, зажмурившись – газики ударили в нос. – Я вчера Валечку видела из вашего класса. С коляской, между прочим. А самая страшненькая была. А ты куда смотришь?

   – Очень гордая, – подхватила Ирина мама. Разговор вошел в привычное русло. Ира молчала, тетя Нина спрашивала, а мама отвечала за Иру.

   – Ты хоть ходишь куда? – спросила тетя Нина.

   – На работу и домой, – ответила мать. – Помнишь, Нин, когда мы молодыми были, и на дискотеку бегали, и в театры ходили. И мужики были… не то что сейчас. У нынешних уже все есть – и квартиры, и машины, и деньги. Такие возможности! А она или дома сидит, или к замужним подругам ездит в гости, с чужими детьми сюсюкается.

   – Ирк, ты ж вроде не дура.

   – Да дура! Была б умная, давно бы замуж вышла. Я и то смогла, в мои-то годы.

   Про годы – любимая присказка Ириной мамы. Она знала, что выглядит моложе своих лет, но каждый раз требовала подтверждения. А если Ира забывала сказать маме, что она выглядит как ее старшая сестра, то мама обижалась и шептала тете Нине: «Ирка в отца пошла. И лоб его, и подбородок. Был бы мальчик…»

   Мать каждого мужчину рассматривала на предмет брака. И требовала, чтобы Ира ее знакомила со своими ухажерами. Мама посмотрит и сразу скажет, стоит ли терять время. Уж она-то в этом больше понимает.

   У Иры был роман. С Никитой. Она даже знакомила его с мамой. И зареклась это делать когда-нибудь еще. Никита приехал на маршрутке и без цветов для мамы. Мама, конечно же, скривила губы и поставила жениху «минус». Хотя Никита жениться не собирался. И Ира это понимала. Мать кокетничала изо всех сил – Никита выдавал дежурные комплименты. Мама смеялась и шлепала его по руке: «Ой, да что вы!» Никита давился свининой по-французски и поглядывал на Иру. Он не ждал маму. Он ждал, что просто переночует у Иры. Она отводила глаза и пила вино.

   – Вот она всегда так, – встрепенулась ма-ма. – Вы не представляете, Никита, сколько раз я ей говорила вытирать губы. Вы уж за ней последите.

   У Иры действительно всегда оставался красный след на верхней губе от вина. И помада на зубах всегда оставалась. Про помаду мама тоже Никите сообщила. А еще про то, что Ира лишилась девственности в двадцать пять лет и что ее школьный «жених» оказался голубым. Еще она сказала Никите, что дочь не пошла в маму. Вот она и приготовит, и уберет, а Ира будет его кормить сосисками.

   – Никита, вы уж ее перевоспитайте, – посоветовала мама.

   Ира с ним встретилась на следующий день – Никита позвонил и сказал, что хочет поговорить. Ира уже догадывалась о чем. Зашли в кафе поужинать. Ира заказала бокал вина.

   – А у тебя действительно всегда след на губе остается, – сказал ей Никита.

   Отец Иры – Евгений Иванович – умер рано. От рака. Он всю жизнь боялся умереть от рака. Панически. С того дня, как раком заболела его мать – Ирина бабушка. Бабушка болела долго и тяжело. Нужно было ездить в больницу – привозить лекарства, оставлять деньги, продукты. Евгений Иванович дошел до больничного двора. Дальше не смог. Не смог зайти. Боялся заразиться. Никакие доводы Ириной мамы – раком нельзя заразиться – не помогали. В больницу ездил брат Евгения Ивановича, Ирин дядя, Толя. Мыл, переодевал, кормил…

   – Женя, так нельзя, – говорила Ирина мать мужу, – хоть бы раз заехал.

   – Я деньги Толику передал. У меня времени нет. А он все равно ничем не занят.

   Толик действительно работал от случая к случаю. Но совершенно не переживал по этому поводу. И жена его, Наташа, не переживала. И сын. Ирина мать удивлялась – как у них все легко. Вроде и квартирка маленькая, и жена – медсестра в поликлинике, ребенок в обычном садике, – а ничего, на жизнь не жалуются. А у них с Женей – квартира трехкомнатная, Женя деньги зарабатывает приличные, она тоже не последний человек – главный бухгалтер, дети ходили в хороший сад, в спецшколу их еле устроили, а все равно тяжело. Жить тяжело. Каждый день тяжело. И все чего-то не хватает.

   Ирина бабушка умерла, оставив завещание – свою квартиру она отписала Толику.

   – Вот, я же тебе говорила! – Ирина мать тогда ходила вся в красных пятнах. Покрылась аллергией – то ли на мужа, то ли на цитрусовые.

   – Так давно же так было решено, – пытался спорить Евгений Иванович.

   – Ну и что? Тебе что, лишнее? А Толику никогда ничего не надо. Он и так доволен.

   – Так давно было решено, – подвел итог разговору Евгений Иванович.

   Ирина мать тогда поехала к жене Толика – договориться по-людски. Договорилась вывезти все, что есть в квартире. Наташа не возражала. Улыбнулась и сказала: «конечно». Это «конечно» с улыбкой довели Ирину мать до сыпи по всему телу.

   – Она мне так, с барского плеча решила отстегнуть, – жаловалась она мужу. – Мол, берите, у меня и так все есть. Еще и улыбалась, как будто она английская королева, а не какая-то медсестришка. Еще и ушла, когда я вещи стала собирать по коробкам. Такая, видите ли, порядочная. Хоть бы ради интереса осталась. По-женски. А могла бы и помочь. Конечно, она улыбается. Я бы тоже улыбалась. Квартирка обломилась вместо их халупы. Я говорила тебе, чтобы ты к матери ездил? Говорила. А как просила? Но тебе что в лоб, что по лбу!

   – А что сама не ездила? – завелся Евгений Иванович.

   – А что я? Меня твоя мамаша, чтоб ей земля пухом была, никогда не любила. И тебя тоже, кстати. У нее только одно: «Толик, Толик. Наташенька, Наташенька». А ей что, трудно, что ли, лишний укол сделать? У нее работа такая.

   – Хватит, – сказал Евгений Иванович.

   – Нет, не хватит. Вот когда ты от рака сдохнешь, тогда будет хватит.

   Евгений Анатольевич схватился за сердце. Ирина мать побежала вызывать «скорую». В больнице сказали, что у Евгения Анатольевича рак. Можно сделать операцию. За деньги. Плюс четыре-пять лет жизни. Ему решили не говорить. Боялись.

   Ирина мать поехала к Наташе с Толиком. Думала, что посидят по-людски, выпьют, поговорят. Но Наташа положила на стол конверт с деньгами – они продали свою старую квартирку, решив жить в большой, материной. Ирина мать обиделась, но деньги взяла. Встала из-за стола, на который ничего не поставили, запихнула конверт в кармашек на молнии в сумке и ушла. Пошла к верной подруге Нине.

   – Ну ты представляешь? – жаловалась Ирина мать подруге, хлопнув водки. – Ничего нормально сделать не могут. Хоть бы чаю налили. И деньги швырнули как подачку. А я ведь даже не просила.

   – Ну и правильно, что дали. Брат родной все-таки, – поддакнула Нина.

   – Противно, понимаешь?

   – Да какая тебе разница? Взяла и правильно сделала.

   – А что толку-то? Ну, сделают операцию… Все равно без толку. Мне врач так и сказал. И Женьку мучить, и меня.

   – Ну не говори так.

   – А как? Я не могу, как Наташка, радоваться без повода. Что есть, то и говорю. Только зря деньги тратить. А нам еще жить. Ты знаешь, мне Ирку еще в институт поступать. А на одних репетиторов сколько уходит. Вышла бы замуж нормально, мне б полегче было. Мне тоже свою жизнь устраивать надо.

   – Ничего, ты сильная, захочешь – все сделаешь.

   – Знаешь, Нин, даже поговорить не с кем. Только с тобой. Ты бы видела, как Наташка с Толиком на меня сегодня смотрели. Как на бедную родственницу.

   Ирина мать убедила мужа, что у него пневмония. Врачам сказала, что операция не нужна. Евгений Иванович умер через пять месяцев. До последнего дня клял врачей, что не могут вылечить обычную пневмонию. Ирина мать положила деньги на счет в зарубежный банк. За похороны и поминки заплатил Толик. Ирина мать считала это нормальным – он же мужчина. Брат все-таки. Наташа искала ресторан и заказывала меню.

   – Ничего сделать не могут по-нормальному, – жаловалась на поминках Ирина мать Нине. – Ресторан могли бы поприличней найти. И еда – в рот не возьмешь. Сэкономили.

   – Ну перестань, – успокаивала подругу Нина, – все нормально.

   – Им, может быть, и нормально, а мне – нет. Даже с его работы никто не пришел. А могли бы. Ради приличия. Что с этого друга детства взять? Вон сидит с красной рожей. Нажрался. Никому даже в голову не пришло хоть какую-то компенсацию мне выделить как вдове. А он столько лет на эту организацию гадюшную отпахал. Ни спасибо, ни до свиданья.

   – Это неправильно, – соглашалась Нина.

   – Конечно, неправильно. Наташка даже стол нормальный организовать не может. Выпивку пришлось дозаказывать. Неужели нельзя сразу на стол выставить?

   – Ладно, не заводись, все нормально.

   – Да ничего не нормально! – Ирина мать говорила все громче, пока не сорвалась на крик. Все замолчали и слушали. Ирина мать этого не замечала. – Он изменял мне. Ты же знаешь. Гулял как кобель. Странно, что его бабы сюда не приперлись. А я терпела. Сколько лет терпела! Ради Ирки. И никто меня не пожалел. И Ирке теперь наплевать. Она меня, видите ли, стесняется. Я не так себя веду, не то говорю… Тоже мне цаца.

   – Мама, прекрати, – процедила Ира.

   – Вот, ты слышишь, как она со мной разговаривает? – Ирина мать схватила Нину за руку. – Вся в отца, один в один.

   Где-то через месяц после похорон Ира открыла дверь и увидела мать, которую держала под руки тетя Нина.

   – Что случилось? – испугалась Ира.

   – Твой отец – кобель, – сказала мать, обвиснув на тете Нине. Тетя Нина лицо сделала Ире – не сейчас, помолчи.

   Она уложила Ирину мать в кровать и зашла на кухню.

   – Что случилось? – спросила Ира.

   – У твоего отца обнаружился внебрачный ребенок. Дочь. Эта дрянь требует, чтобы дочь признали законной. Хочет делать анализ ДНК.

   – Ну и что? – не поняла Ира.

   – А то, что Толик с Наташкой знали про эту бабу и даже общались с ней. А твоей матери ничего не говорили.

   – Ну и что?

   – Мать права – ты или и вправду дура, или прикидываешься. Ты не понимаешь, что ей это не просто так надо. Если законная, то имеет право на наследство – квартирку вашу.

   – Что, так и сказали, что квартира нужна?

   – А что? Просто так, что ли? Вот Толик тоже считает, что этой мрази ничего не надо. Так я и поверила.

   – Теть Нин, почему вы с мамой так людей ненавидите?

 – Так, не могу я с тобой разговаривать. Как только мать тебя выдерживает? Не хрен строить из себя святую. Хоть бы мать пожалела. Ладно, я пошла. Господи, сколько денег она в тебя вбухала… Хрен ли толку… Хоть бы замуж нормально вышла…

 Муж в пальто и без… Святой человек, считающий себя техническим идиотом

 Мой муж – антишопоголик. Поход в «промтоварный» магазин, выбор одежды и примерка для него – это как для нашего маленького сына капанье в нос каплями от насморка. Только в случае крайней необходимости, только чтобы я отстала, только после долгих уговоров, переходящих в крик.

   Мужу нужно было пальто. Осеннее, или в понятной ему терминологии – демисезонное. Поехали в большой магазин, где много магазинов поменьше. Зашли в первый по ходу движения. Муж подошел к манекену в пальто и стал читать привязанную к ценнику книжечку от производителя про ткань, технологию и качество.

   У мужа есть такая профессиональная болезнь – ему нужно, чтобы перед глазами были буквы, не важно какого алфавита. Я стояла и ждала, когда он дочитает. Потому что отрывать на полуслове бесполезно.

   Вообще он читает все, что видит. В нашем доме всегда полно макулатуры, жаль, ее сейчас сдавать нельзя в обмен на книжки. А так бы на собрание сочинений, например, Драйзера хватило. Или если бы у нас кошка была, а наполнители кошачьи еще не изобрели бы. Тогда да. Сколько я в своем детстве газет изорвала на кошку Маркизу. Сначала две газеты вниз, в лоток, бывший поднос, мама моя додумалась, а остальное – непременно на клочки. Маркиза делала свои дела и зарывала. Газетные клочки разлетались по всей ванной. Я вяло махала веником по полу, потому что мама кричала: «Кошка твоя, ты и убирай!» Но несколько «использованных» клочков обязательно оставались в дальнем углу. Мама приходила с работы, заходила в ванную и кричала, что она «убьет эту засранку». Кто имелся в виду – я или Маркиза, – было непонятно.

   Так вот, если в наш почтовый ящик кладут бесплатную газету «Окружная жизнь» или «Наш район – наша гордость», муж обязательно ее вытащит и в дом принесет. Так же как бесплатные газеты и журналы из ресторанов, магазинов и прочих публичных мест. То есть он, конечно, все не читает, но выбросить у него рука не поднимается. Хорошо, что сейчас нет уличных стеклянных стендов со свежей прессой – муж бы до работы не дошел. Стоял бы и читал. В принципе мне это не мешает с ним жить, но иногда раздражает. Например, в тех случаях, когда мы куда-нибудь уезжаем. В пансионат или в другой город. Муж пока весь стенд администрации не изучит, не уйдет. Он даже ужинает с книгой в руках.

   – Поговори со мной, – прошу я.

   – А я что делаю? – удивляется муж и переворачивает страницу.

   Даже наш сын Вася, когда его спрашивают, кем работает папа, отвечает – читателем.

   При этом муж не просто так читает, а находит стилистические, орфографические, смысловые ошибки. Профессиональная болезнь, совершенно точно.

   Бежим мы, например, на поезд, опаздываем, чемоданы тяжелые, Вася ноет, а муж спокойно так говорит: «”Экспресс” с одной буквой “с”». Я поднимаю глаза и вижу, что последняя буква на вагоне действительно отвалилась.

   Так вот, муж прочитал этикетку на пальто, не нашел ни одной ошибки и захотел померить. Именно это. Пришлось снимать образец с манекена. Муж вышел из примерочной с трагическим видом: «Ну я же говорил, что шопинг – это бессмысленная затея. Сейчас бы лежал на диване с книжкой…» Пальто было узко в плечах и коротко в руках. Продавщица побежала за другим размером. Принесла. Муж надел и полез за кредитной картой. Ни тебе вопросов «ну как?», «а сзади?», «а цвет ничего?».

   – Подожди, – спохватилась я, – давай отложим и пойдем еще посмотрим. – Я увидела ценник и сунула его под нос мужу. Муж быстро разделся. Правда, забыл снять пиджак, предложенный продавщицей для примерки под пальто, чтобы понять, как смотрится. Вернулись, сдали пиджак. Пошли дальше. Муж с видом страдальца померил еще одно пальто, лишь бы продавщица от него отвязалась. Девушка спрашивала, что конкретно мой муж хочет, какого цвета, какого состава. Муж вяло отмахивался. Продавщица думала, что клиент попался капризный – сам не знает, чего хочет.

   В последнем магазине я нашла продавщицу, которую искала. Это такая женщина, которая с ходу исключает из общения мужчину и начинает разговаривать с женщиной. Причем мужчина оказывается в положении грудного младенца.

   – Что вы ищете? – спросила продавщица меня, не глядя на мужа.

   – Нам пальто нужно. Хорошее, строгое, темно-синее или черное, но не за сто тысяч, – ответила я, поймав себя на том, что говорю «нам». Как с сыном на приеме у врача – мы покушали, мы покакали, мы погуляли. – Только нам рост нужен большой.

   – Померьте вот это. – Продавщица обращалась ко мне, помогая одеться мужу.

   Муж молчал и смотрел на меня с укором. Как ребенок, которому тетя доктор засунула в рот деревянную лопатку, чтобы посмотреть горло. Ему неприятно, а я в этом виновата – обещала, что будет не больно и тетя доктор только послушает тепленьким волшебным кружочком.

   – А вот это? – Продавщица надела на мужа другое пальто.

   – Хорошо. Повернись, – попросила я мужа, и тот послушно крутанулся перед зеркалом. Как наш Вася, который в какой-то момент перестает со мной спорить, потому что испробовал все попытки. Мы с продавщицей стояли рядом и придирчиво рассматривали наше общее произведение.

   – Ничего, в плечах село, – подвела итог продавщица и потрогала мужа за плечи. – Выпрямитесь, не сутультесь, – сказала она ему.

   Муж послушно выпрямился и смотрел на меня – ждал приговора.

   Я посмотрела на ценник – вполне гуманно за итальянскую стопроцентную шерсть. Мужу сказала, что с добавлением кашемира, как он и хотел.

   – А принесите еще пальто на каждый день, – попросила я продавщицу, перекладывая на другую руку старую куртку мужа и снятый для удобства пиджак. – А то я его больше не уговорю.

   – Вы не одна такая, – вздохнула продавщица. – Ваш хоть не капризничает, и фигура у него хорошая. Высокий, все как на вешалке висит.

   – Ну да, – сказала я. «Наш» в это время, кстати, стоял рядом. Он не понял про вешалку. – Это комплимент, – объяснила я. – Не сутулься.

   Еще одно пальто мы купили немецкое. Как раз под джинсы. В профессорскую «елочку». Кэжьюал.

   Плюс два шарфа. Я была очень довольна. Муж, по-моему, тоже, хотя продолжал изображать из себя страдальца. Во всяком случае, на следующий день на работу он пошел во всем новом. На выходе из подъезда столкнулся с нашей тогдашней няней. Няня даже не узнала работодателя и от неожиданности вместо «здрасьте» выдала: «В пальте и с георгиною во рте». Муж вместо ответного «здрасьте» на автомате отредактировал: «В пальто, во рту».

   Впрочем, за границей муж ходит по магазинам с большей охотой.

   Он застыл перед полкой с рубашками-поло. Я сидела на пуфике. Он уже долго так стоял, колеблясь между цветом помидора и шпината. Смотрел на меня, как бы спрашивая совета. Я закатывала глаза. Рубашек-поло у моего мужа штук десять. Всех цветов радуги, кроме цвета помидора и шпината. Он хранит им верность с прошлого века, когда купил себе первую рубашку на гонорар, полученный в долларах. Сумма гонорара равнялась стоимости рубашки. Ту, самую первую, он до сих пор носит. Слава Богу, что только дома.

   Он купил цвета помидора. Был страшно доволен.

   Дело было в Париже.

   Потом мы покупали мужу брюки. Он хотел желтые, вельветовые. В таких ходят преклонных лет профессора университетов. У него уже есть вельветовые – зеленые и коричневые. Но нужны были желтые. Брюки были обнаружены в маленьком дорогом бутике. Продавец – этнический китаец – пощупал мужа за талию, прикинув размер. Достал с полки брюки и задвинул занавеску в примерочной. Муж переодевался долго – китаец в нетерпении заглядывал за занавесочку. Муж вышел, обтянутый штанами. Как говорит моя подруга Ирка: «в облипон». По-моему, он даже выдохнуть боялся, чтобы ширинка не разъехалась.

   – Отлично сидят, ваш размер, – сказал китаец.

   – Может, чуть побольше? – сомневался муж.

   – Нет, больше не надо, вот здесь будут висеть. – Китаец похлопал мужа по обтянутому заду.

   – Не надо, – процедила я.

   Китаец посмотрел на меня с ненавистью.

   Мы перешли в обувной отдел. Мужу нужны были коричневые ботинки. Как у университетских профессоров преклонных лет. С узором в дырочку. В определенную дырочку.

   – Может быть, эти? – спрашивала я, как только видела пару в дырочку. Я никак не могла взять в толк, чем дырочки отличаются друг от друга. Наконец нашли.

   – Берем, – сказал он.

   – Померь, – предложила я.

   Это еще одна его странность. Почему-то он считает, что разуваться – это очень интимный процесс. Свои носки он готов демонстрировать только близким людям. А в присутствии посторонней женщины, даже перевидавшей по долгу службы бесчисленное количество мужских ног, он вообще ботинки не снимет. Та продавщица хотела невозможного – помочь ему обуться. Муж сидел на пуфике, а она сидела около его ног и уговаривала. Я как-то упустила этот момент из виду и подошла уже в процессе. Муж в этот момент тянул продавщицу за руки, помогая ей подняться. Еще он пытался усадить ее на пуфик. Женщина выдергивала руку, отказывалась. Когда я подошла, она посмотрела на меня глазами олененка Бемби во время пожара в лесу. Она не понимала, что происходит. Муж же смотрел на меня, как мама-олениха, готовая ради сына-олененка на все. Даже на то, чтобы простить мужа-оленя, который сына видел один раз за всю свою жизнь, потому что он вожак и у него работа.

   Случилось страшное. Продавщица была в положении. Муж и так беременных женщин боится – это я его на всю жизнь напугала своей беременностью, – а с теми, которые у его ног сидят, он вообще не знает, что делать.

   В результате оказалось, что нужно брать на размер больше. Муж расстроился. Он решил, что постарел и стал стаптываться. Я вспомнила фразу наших российских продавщиц: «Французы все маломерки».

   – Французы все маломерки, – сказала я мужу.

   Поскольку муж все время читает, говорит он мало. И так, что в следующий раз не хочется отрывать его от книги. При этом говорить он предпочитает книжными выражениями. Например, если я слишком долго пристаю к нему в надежде на комплимент по поводу удачно написанного текста, муж поднимает от книги глаза и говорит: «Талант, Каштанка, несомненный талант». Дошло до того, что меня сын Вася одно время называл Каштанкой. С Васей папа вообще замечательно общается. Так, что ребенок надолго замолкает, к всеобщему успокоению.

   Когда Васе было два года, он говорил не то чтобы плохо. Вообще ничего не понять. Я не понимала, чего он хочет, Вася злился, все заканчивалось плачем. Мой муж подходил, нависал над сыном и спрашивал:

   – Вася, когда ты начнешь правильно артикулировать?

   Вася тут же замолкал.

   Или вот как сейчас помню. Ребенку года четыре было. Он никак не хотел засыпать. То у него ножка болит, то страшно без света, то вдруг он проспит утром начало мультика, то вдруг мишку во сне потеряет. Я что-то объясняла по десятому кругу. В комнату зашел муж и спросил:

   – Василий, почему ты сублимируешь свои страхи?

   Вася задумался, как ответить папе, и заснул.

   Муж и Васю старается приучить к чтению – они читают энциклопедии и другие полезные детские книжки. Однажды Вася уговорил папу поиграть в пиратов. Пока Вася выставлял корабли и команды, муж подошел к книжной полке и вытащил книгу. Вася покорно прослушал историю Джона Сильвера и сказал:

   – Ну, теперь давай играть. Ты будешь стрелять. Стреляй!

   Васин папа сказал «тыдыж». Вася посмотрел на него с жалостью. Муж еще раз, погромче, сказал «тыдыж».

   – Ладно, папа, давай читай дальше, – разрешил Вася.

   Совсем тяжело стало, когда Вася увлекся сборкой-разборкой.

   – Не надо делать из меня идиота! – горячился муж, играя с трехлетним ребенком в конструктор.

   Я стояла рядом, на подхвате. Показывала, какую деталь в какое место впихивать. Мне казалось, что я делаю это максимально корректно. Вася гладил папу по ноге и подсказывал папе:

   – Нет, мама велела вот сюда, видишь, как на картинке нарисовано.

   В какой-то момент мы с Васей ушли на кухню обедать, а муж так и остался сидеть на ковре, обложившись инструкцией для детей возрастной категории три года плюс.

   – Вот держи! – Муж зашел на кухню, когда я мыла посуду, а Вася доедал фрукты. Он торжественно отдал сыну кораблик, собранный из четырех частей.

   – Ой, Вася, смотри, какой папа собрал кораблик! – заахала я.

   Вася взял кораблик, кораблик развалился.

 * * *

 Муж сказал, что если я еще хоть раз куплю ребенку конструктор, то он за себя не отвечает. Произошло это после того, как мы перешли на следующий возрастной уровень – от пяти лет и старше.

   Пришли гости с девочкой и принесли конструктор-машинку. Через час рыдающие дети были усажены смотреть мультики, а два папы – уважаемые сорокалетние мужчины с высшим гуманитарным образованием, стоя на карачках, под руководством мамы девочки с техническим образованием собирали машинку. Мама девочки на правах профильного специалиста руководила.

   – Так, кузов. Леня, эта деталь крепится к этой, – говорила мама девочки своему мужу. – Нет, с другой стороны. Ой, прости, я не туда посмотрела. Это, по всей видимости, колесо.

   – Дай сюда, – не выдержал папа девочки. – Сами разберемся.

   Мама девочки обиделась и ушла пить вино.

   Она все-таки не успокоилась. Мужчины совместными усилиями дошли до рисунка номер три в инструкции и сделали перерыв на коньяк. Техническая мама тем временем быстренько приладила к заготовке колеса, оставшиеся детали спрятала в коробку и вручила машинку детям. Мой сын заподозрил неладное, сверился с картинкой и опять зарыдал. На его рев из комнаты пришли папы и сказали, что мама девочки все испортила. Им совсем чуть-чуть оставалось, а теперь ничего не исправишь. Умная девочка предложила полечить собранное ее мамой транспортное средство. Они обклеили монстра лейкопластырем и отправили в автосервис – под кровать.

   Ситуация накалилась, когда приехавшие бабушка с дедушкой привезли Васе конструктор без возрастной маркировки – вертолет. То, что будет скандал, я поняла, когда увидела, что цвет деталек на картинке не совпадает с цветом деталек в наборе. К тому же деталек в коробке было насыпано щедро. Даже слишком.

   – Маш, иди сюда, – позвал муж. Я скрылась на кухне под предлогом варки супа. – Ты понимаешь, эта красная штучка, которая на картинке серая, вообще никуда не влезает. Пожалуйста, скажи своей маме, чтобы она больше не привозила конструкторы, которые невозможно собрать.

   – Маш, иди сюда! – крикнул муж еще через пять минут. Он лежал на полу детской, тупо уставившись в две книжечки – инструкции по сборке. – Надо позвонить в представительство фирмы. Они что, издеваются? Вот смотри. Эта инструкция первая, а эта – исправленная. Они не так нарисовали, и здесь показан правильный вариант. Я сорок минут собирал по первой инструкции, а теперь нужно все сломать и начать заново.

   Ребенок, без надежды увидеть когда-нибудь вертолет, тихо рисовал, сидя за столиком.

   – Маш, иди сюда, – муж уже взял на полтона выше, – здесь должна быть такая палочка с тремя дырочками, а здесь нарисована с четырьмя. Но у нас ее нет. Надо найти.

   Я долго искала палочку с четырьмя дырочками. Муж на ней, как оказалось, все это время лежал.

   – Маш, иди сюда! – звучало угрожающе. – Осторожно, у меня тут по схеме все разложено. Не путай мне тут ничего. Я тебе говорил, что конструкторы нельзя покупать? Почему меня никто никогда не слушает? Я что – пустое место в этом доме? На мои слова что – всем наплевать?

   – Что случилось?

   – Вот эта фиговина не влезает. Она больше, чем дырка.

   Я втиснула фиговину и ушла доваривать суп.

   – Маш, иди сюда!

   «Все, конец», – подумала я.

   – Собирай сама! – Муж стал рвать детальки, разбирая вертолет, и бросаться ими в коробку. – Я – технический идиот. У меня не развита мелкая моторика. Так и передай своей маме.

   Больше мы конструкторы не покупаем. Мы теперь для ребенка журналы покупаем.

   Дело в том, что мой муж собирает по букинистическим магазинам старые издания. «Веселые картинки» 70-х годов, журналы «Чудак» и «Смехач» конца 20-х годов с карикатурами Ефимова и Ротова и рассказами Катаева, Ильфа и Петрова, «Огонек» 50-х годов с обложками не хуже «Нью-Йоркера». Я не то чтобы не разделяю его страсть, хотя от старых подшивок уже не закрывается шкаф и мне это, понятное дело, мешает. Дело не в этом. Мне страшно брать чужую книгу в руки.

   В букинистическом магазине журналы появляются сразу целыми подшивками. Как будто кто-то переезжал, делил имущество, разводился, хоронил родителей, вот и пришлось шкаф разбирать.

   Раньше все ненужные книги стопочками выкладывались на подоконник в холле подъезда или швырялись рядом с мусорным баком. У нас на подоконнике в разные годы лежали тома Ленина, брошюры с материалами пленумов ЦК КПСС, книга по домоводству с картинками, изображающими, как нужно расставлять мебель в комнате, и справочник юнната.

   А сейчас ненужные книги относятся в букинистический отдел книжного магазина. Зачем выбрасывать, когда можно продать? Наверное, это правильно. Но и в магазине детские журналы свалены в кучу. Муж выбирает профессионально – по составу редакции, авторам, художникам, историческим обстоятельствам, году, затертости обложки…

   А я не могу. Мне становится душно и хочется выйти на воздух.

   Вот журнал «Веселые картинки» с детскими каракулями: ребенок начал аккуратно раскрашивать картинку и бросил – линии стали залезать за контур. Устал, надоело или обедать позвали. Карандашная штриховка не утратила со временем цвет. А может, ребенок его слюнявил, чтобы было поярче? И язык у него был красного цвета.

   Иногда в журналах остаются чужие вещи. Промокашка, какая раньше была в тетрадках. На промокашке печатными буквами признание: «Мама я нибуду тибя абижать. Твой сын Гена». Отдал Гена письмо маме или забыл?

   На другом номере «Картинок» сохранился тетрадный листок в клетку. Сверху аккуратно выведено: «Домашняя работа», а чуть ниже: «Математику учить не буду, потому что она…» Кто «она»? Математичка? Журнал когда-то принадлежал Пете из первого «А» – мальчик подписал номер.

   У нас хранится журнал с настоящей кляксой. Чернильной. Вася не знал, что такое клякса. Увидел пятно в форме осьминога и спросил. Я объяснила про перья на деревянной палочке и чернильницы-непроливайки. Он теперь не хочет писать ручкой.

   Мне хочется найти семью этого Гены или Пети и отдать личные вещи. С другой стороны, эта семья сама отнесла старые журналы в букинистический и подсчитывает, на сколько потянут воспоминания. Может, сами Гена с Петей и отнесли.

   В магазинах не только журнальные подшивки – целые семейные библиотеки выставлены. Берешь книгу и видишь чужие карандашные пометки на полях – восклицательные знаки, знаки вопроса, галочки, крестики… Подчеркивания. Невольно прочтешь подчеркнутую фразу. И невольно подумаешь, почему именно ее подчеркнул бывший владелец. У кого-то была привычка загибать уголки, закладывая страницу. Кто-то «разламывал» книгу посередине, по шву. Читаешь, как исторический Живой Журнал.

* * *

Хотя пристрастие Васиного папы к «Веселым картинкам» не раз доводило самого Васю до слез.

   Во-первых, на занятиях для развития мозгов, где требуется составлять рассказы по картинкам, Вася не получил ни одной медали. Там детям медали за правильные ответы выдают. Вася привык рассказывать по «Картинкам» – что-нибудь смешное, а ему дали рассказ про девочку, которая в магазин за хлебом пошла. Про девочку ему неинтересно. Еще на занятии нужно было рассказать про любимого героя. Дети рассказывали про Спайдермена и Супермена. Вася хотел рассказать про Гурвинека. Но не выговаривал «р». Учительница несколько раз переспрашивала, Вася закипал слезами. Нет, он честно пытался объяснить: «Гувинек, мальчик, дуг Самоделкина». Детство молоденькой учительницы пришлось на постсоветское время, так что она не виновата.

   Чтобы облегчить Васе процесс социализации, мы пригласили логопеда. Все начиналось спокойно – задания были на единственное-множественное число. Одно окно – много окон, одно кольцо – много колец. Один носок – много… Носок или носков? Я все время сама путаю. Вася говорил «кольцов» и «окнов». Дальше пошли предлоги – под, над, от…

   – Вот мы берем ручку из сумки, кладем лист бумаги на стол… – говорила логопед, делая паузы в нужных местах.

   Вася отвечал правильно и вдруг выдал:

   – Я пишу письмо к отцу, к матери.

   Логопед сказала:

   – Хорошо, молодец. – И поставила в тетрадку «минус».

   В одном из номеров «Картинок» была напечатана былина. Про Илью Муромца. В былине Василиса пишет письмо к отцу, к матери. Логопед сказала, что «ка» не надо. Вася сказал, что надо, и заплакал.

   Я гадала, что будет, когда они дойдут до прилагательных. Васин папа очень любит постановки «Радио-няни» и «Денискины рассказы» в исполнении автора. И Вася их очень любит. Поэтому он говорит, как Виктор Драгунский – маленькый. («Садись поудобнее, мой маленькый друг…») Бедненькый…

   Логопед послушала и сказала, что фронт работы у нас такой, что не знаешь, за что браться. Она подвела меня к зеркалу и велела повторять за ней упражнения, чтобы я могла потом делать их с сыном. Я не смогла сделать язык «чашечкой» (загнуть края языка наверх) и изобразить «ленивую лягушку» (шлепать языком по нижней губе). Языком до носа тоже не достала. «Щелкунчика» я по определению не могу сделать, потому что у меня прикус неправильный. А еще я вспомнила, как Вася одно время высовывал язык и делал «бл-бл-бл». Мы с мужем кричали, что это некрасиво и чтобы он так не делал. А оказалось, что это такое логопедическое упражнение. Называется «болтушка».

   В нашем районе есть два продуктовых магазина. Первый у местных жителей называется «Красный», он близко, можно купить хлеба и молока. Второй – «Синий», супермаркет, пять минут на машине. В «Синий» мы ездим по субботам всей семьей.

   Для нашего Василия это отдельный аттракцион. Там есть наземная и подземная парковки. Вася требует спуститься в гараж – ему нравится, как поднимается шлагбаум, и там можно поорать во все горло – слышно эхо. Спускаемся, орем.

   Еще там есть лифт, и нам главное – успеть первыми нажать на кнопку, потому что если нажмет какая-нибудь тетенька, Вася ехать отказывается – ждет следующего. Это такая проверка на материнство – если в лифте оказывается мать, она никогда не нажмет на кнопку первая. На уровне инстинкта.

   В этом современном лифте кнопки как будто специально для детей сделали. Есть зелененькая, красненькая, на уровне глаз ребенка. Естественно, ему нужно нажать сразу две. На уровне инстинкта.

Я помню ощущение, когда впервые дотянулась до кнопки восьмого этажа. Это же счастье было. Мне кажется, я понимала, почему мальчишки в нашем старом лифте выжигали кнопки и даже писали всякие слова на потолке. Они были маленькие и не могли дотянуться, а потом выросли и смогли не просто встать на носочки и быстро, с третьей попытки ткнуть пальчиком – на носочках ведь долго не устоишь. Мальчишки могли стоять и долго держать зажигалку около кнопки. Смотреть, как медленно плавится пластмасса. Они даже до потолка доставали. Правда, для этого все же приходилось вставать на цыпочки. Но это уже не важно.

   Васе приходится тянуться выше, до кнопки «тринадцать». Не может. Поэтому жмет на те, до которых может. Мы поднимаемся со всеми остановками.

   Кошмар любой матери – когда к лифту подходит еще одна мать с ребенком «кнопочного» возраста. Мамы напрягаются, готовясь к скандалу. Дети разглядывают друг друга, оценивая шансы на победу. Пока мамы светски предлагают детишкам жать по очереди: «Сначала ты, а потом мальчик» или «Пусть девочка нажмет первая, девочкам ведь нужно уступать, а в лифте – ты», – дети кидаются к кнопке «кто первый». Тот, кто первый, доволен. Смотрит победно. Проигравший начинает хлюпать носом и долбить в исступлении по уже светящейся кнопке.

   У нас с Васей целая трагедия из-за лифта была. Мы ехали с девочкой и даже уступили ей, как воспитанные мальчики, право вызова лифта. Девочка, к моему ужасу, жила на пятом этаже и уже могла достать до своей кнопки. Но Вася тоже мог достать только до пятого – это была его кнопка. Получалось, что девочка могла нажать по-взрослому два раза, а Вася ни одного. Потому что если я его приподнимала, чтобы он мог дотянуться до своего тринадцатого этажа, это не считалось.

   Еще в этом супермаркете много развлечений. Например, автоматические двери. Это уже кошмар охранников. Я точно знаю, что все дети хотят узнать, сколько раз нужно пробежать туда-сюда, чтобы двери заклинило. Или их сам факт завораживает: идешь – и вдруг перед тобой двери раздвигаются. Как в сказке. И говорить волшебных слов не надо. Вася тоже пытается разгадать загадку. Наш мальчик – и он не один такой – заходит и выходит в двери боком, спиной, медленно, бегом. А они все равно открываются. Васин папа, который всего автоматического боится приблизительно так же, как беременных женщин, где-то на пятый Васин проход срывается и кричит «нельзя» и «хватит». Он просто боится, что двери заклинит именно на Васе. В принципе правильно боится.

   Следующий этап – тележка. Не во всех супермаркетах есть продуктовые тележки в форме машинки или просто с приделанным рулем. Никакой головной боли. Но в тележках ведь есть такая специальная полочка – я честно не знаю, для чего она. То ли для сумки, то ли для быстро бьющихся продуктов.

   Вася требует, чтобы его посадили в тележку. Когда он был маленький, еще ничего. Но когда он уже большой и в зимнем комбинезоне, то сложно – ноги между железными прутьями не пролезают. Мой муж с усилием впихивает ребенка в полочку и катит тележку к книжно-газетному отделу. Вася с высоты высматривает что-нибудь интересное и требует его из тележки вытащить. В этот момент обнаруживается, что ребенок в одном сапоге. Второй потеряли, когда запихивались. Я бегу искать, по дороге набирая в руки соки-воды, чтобы не терять время.

   Я, кстати, помню, как тоже просила у мамы покататься на тележке. Сейчас ребенка хоть внутрь посади и продуктами сверху завали – никто слова не скажет. А тогда нельзя было. Но мама все равно сажала меня на полочку. А уборщица на нее кричала и требовала, чтобы мама ей ответила, кто после меня тележку отмывать будет.

   – Люди сюда хлеб ложат, а вы ребенка попой сажаете! – возмущалась уборщица. – А с виду вроде интеллигентная женщина.

   Я с найденным сапогом возвращаюсь, когда все довольны – муж углубился в свежую прессу, Вася размахивает разукрашкой. Мужа я обычно оставляю стоять там, где стоял – пусть читает, главное, чтобы не мешал, – и толкаю тележку с ребенком дальше. Колбаса, мука, сахар, сыр, макароны, туалетная бумага, стиральный порошок, зубная паста… В тот момент, когда я упираюсь в пол ногами и с усилием, на выдохе, толкаю уже полную тележку, обычно звонит мой мобильный. Моя сумка лежит на дне тележки под продуктами. Я ее вытаскиваю, роюсь в поисках телефона, чтобы услышать:

   – Вы где? Я вас потерял.

   Поворачиваюсь, вижу его спину и ласково говорю:

   – Повернись, мы за твоей спиной.

   Муж начинает крутиться по сторонам и кричит в трубку:

   – Где?

   Пока мы выясняем, кто где стоит, Вася обычно успевает сгрести с полочки и бросить в тележку шоколадное яйцо, чупа-чупс, жвачку и батарейки. Вернуть назад батарейки не разрешает. Зачем они ему?

   На ленту перед кассой содержимое тележки выкладывает Вася. Ему нравится, как продукты подъезжают к кассирше. Это очень-очень долго. Я успеваю добежать до аптечного киоска и обратно. Когда возвращаюсь, муж демонстрирует два собранных пакета. Колбаса с кремом для обуви в одном.

   Пакеты мы дружно загружаем в машину. Муж с Васей помогают. Приезжаем домой. Они выходят, а я ползаю по салону, собирая с грязных автомобильных ковриков вывалившиеся йогурты и сосиски.

   Мой муж машину не водит. Вообще. И не хочет. Зато он знает все автомобильные развязки. Пришлось выучить. Я считаю, что ему со мной повезло. Вожу я хорошо – все-таки почти десятилетний стаж. Но вообще не ориентируюсь. Это можно назвать топографическим кретинизмом, но это правда какое-то заболевание мозга. Конечно, у меня есть «наезженные» пути. Но вот объехать пробку дворами для меня проблема. Ориентируюсь я главным образом по вывескам на магазинах. Если вывеску снимают, я звоню мужу и говорю, что потерялась. Он до сих пор не может мне объяснить, как устроена МКАД и почему у нее есть внутренняя сторона и внешняя. Зато я очень радуюсь, когда одна знакомая мне дорога выводит на другую знакомую.

   Это ведь удивительно, что дороги между собой связаны.

   Мне кажется, что я не виновата в том, что карта бумажная и дороги реальные для меня никак не связанные между собой вещи. Это меня в детстве напугали.

   В нашей школе физрук Евгений Иванович однажды решил повести нас в поход. Недалеко. В подмосковный заповедник. И там устроить «Зарницу». Евгений Иванович пообещал, что тот, кто пойдет в поход, не будет сдавать на нормы ГТО прыжки в длину. Прыгать я не умела – весь копчик себе отбила. Потому что допрыгивала только до деревянной доски, лежащей на границе с песочной ямой.

   В походе физрук разделил нас на две команды. Я попала, по-моему, в команду «Сталкер» – Евгений Иванович, как я теперь понимаю, был не простой физрук, а «продвинутый». Выдал нам компас, карту и велел идти за флагом. Моя команда меня потеряла. Точнее, бросила. Я отошла всего на минутку подальше в лес по нужде, а когда вернулась под сосну, никого уже не было. Испугалась, честно. Стояла и не знала, что делать. Потом покричала: «Ау!» Позвала: «Евгений Иванови-и-и-ч!» Никого. Тогда-то я и поняла, что в этой жизни можно рассчитывать только на себя.

   Ближе к вечеру я нашла своих. Эти гады как ни в чем не бывало стояли вокруг костра и варили кашу в котелке. Отряд не заметил потери бойца. Евгений Иванович сидел под елкой довольный, щурился от дыма и прихлебывал из фляжки. Явно не воду.

   – Ой, а что это за девочка из лесу к нам пришла? – увидев меня, спросил физрук. Юморист хренов. – Машенька, ты что, у медведей была?

   Мои одноклассники дружно заржали. Я стояла грязная, лохматая, в порванной куртке…

   Окончательно верить людям я перестала после того, как Евгений Иванович заставил меня сдавать прыжки. В «Зарнице»-то я не участвовала, флаг не искала, а по лесу шлялась.

   Плюхаясь на доску копчиком, я слышала, как физрук говорит: «Хороша Маша, да не наша», – что означало заход на очередную попытку.

   Практическая польза от моего заболевания тоже есть. Я, например, не смогу уехать «налево». Потому что не доеду и сначала спрошу у мужа, где это «лево» находится. Так что мои отношения с ориентированием на местности – залог нашего счастливого брака. Сначала, в первые годы совместной жизни, муж мне не верил. А я на него злилась. Потому что тогда он знал только пешеходную Москву и требовал, чтобы я повернула туда, где можно пройти, но нельзя проехать. А сколько раз он, швырнув картой в лобовое стекло, выходил прямо на светофоре! Сейчас мы приспособились друг к другу. Муж не закрывает мне газетой правое зеркало, а читает, сложив ее в прямоугольник. Мне он объясняет дорогу понятными мне словами. Например: «Доедешь до института, там мимо Вернадского загса и налево». Все понятно – в институте этом я училась, в загсе мы расписывались. Правда, мы все равно ругаемся, если оказываемся в незнакомом мужу районе. Он сидит с картой в руках, я спрашиваю, куда ехать.

   – Не знаю, – говорит муж.

   – А кто знает? – Я-то тем более не знаю.

   Еще меня удивляет мужская солидарность. Я, например, высовываюсь, чтобы спросить у местного мужчины дорогу, а этот мужчина начинает объяснять не мне, а мужу. Всегда так.

   Или если я еду с мужем с вечернего мероприятия, то меня обязательно остановят и попросят дунуть в трубочку. Мужу, главное, хорошо – он пьяный и довольный, а я, трезвая и злая, в трубку дую.

   Я не блондинка. Брюнетка. Но женщина за рулем – по определению блондинка.

   Сворачивала я тут на главную дорогу. Пропускала. Сзади меня пнул мужик на «Ладе». Не сильно, но все равно страшно и обидно. Сдал назад, объехал, продолжая разговаривать по мобильному. Я ошалело смотрела на него и на милиционера, на чьих глазах мужик меня пинал. Мужик остановился, подошел, сунул мне в окно тысячу рублей.

   – Больше нет. Там слегка покоцано, – сказал он.

   Я продолжала стоять, мигая аварийкой. Медленно подошел милиционер – я создала пробку на выезде на правительственную трассу. Увидел штуку в руках мужика и сказал, обращаясь ко мне:

   – Вы разъезжаетесь.

   Не вопрос задал, а констатировал. Я взяла деньги и поехала. Доехав до дома, расплакалась. Машину было не жалко. К ней я отношусь, как к сапогам. На сапогах тоже отлетают набойки и появляются царапины. Жалко было себя. Дура.

   Тысяча эта как пришла, так и ушла. Круговорот денег на дороге. Я проехала под появившийся неожиданно кирпич. Еще вчера его там не было. А до меня под кирпич проехали три машины. На глазах у милиционера. Я его развеселила, сообщив, что прочитала в женском журнале под рубрикой «Советы блондинкам»: «Проезд под кирпич – штраф 50 рублей». Милиционер отсмеялся и тоже пошутил:

   – Ты же не блондинка.

   – Пятьсот, – предложила я.

   Милиционер сказал, что если бы сегодня было 8 Марта – тогда было бы 500. А сегодня «не март месяц». Взяв мою тысячу, он подробно объяснил, как теперь здесь разворачиваются.

   А я вспомнила, как летом попала под трактор «Беларусь». Ехала на дачу. По встречной полосе ехал трактор. Прямо на ходу у него отвалилось заднее колесо. То, которое здоровенное. Я видела, как оно через все полосы летит прямо на меня. Я в тот момент подумала не о маленьком сыне, который ждал меня с подарком, а о том, что не успела родить еще девочку. В том смысле, что еще много чего не успела сделать – девочку, например, родить. Колесо бухнуло в бок, подпрыгнуло, громыхнуло по капоту и покатилось дальше. Я видела, как оно падает в кювет. И видела, как ко мне прямо по шоссе несется тракторист в майке-алкоголичке. Слышала его мат-перемат. Отчаянно потея, он вытряхнул меня из машины и облапал:

   – Жива, цела, дочка?

   Патрульная машина приехала быстрее, чем мой муж. И я еле отговорила пожилого уставшего милиционера вызывать «скорую». Они не уехали, пока не сдали меня с рук на руки подъехавшему мужу, который сказал, что я могла бы что-нибудь получше для столкновения найти. А то какой-то старый трактор.

   Одна я люблю ездить. С мужем тоже куда ни шло. Он сидит себе и газету читает или по телефону разговаривает. А вот с мужем и младшим, Васей, мне тяжело. Вася плохо машину переносит. Его укачивает. Я заранее снабжаю мужа пакетами, салфетками и водой. Предупреждаю, чтобы за ребенком следил. Он следит, каждые две минуты приставая к сыну с вопросами: «Вася, тебе плохо? Вася, тебя не тошнит? Вася, все нормально?» Вася после десятого вопроса не выдерживает и кричит «Сколько можно спрашивать? Я уже ответил». Муж удовлетворенно углубляется в телефонный разговор, и Васю в этот же момент тошнит. Каждый раз одно и то же. Я останавливаюсь, вылезаю, оттираю ребенка и машину.

   Что делать долгими зимними вечерами? Шкафы разбирать. Занятие это, с одной стороны, утомительное, с другой – увлекательное. Воспоминания будит. Я взялась за обувной шкаф. На верхней полке – обувь ребенка. Я вытаскивала стельки, кричала громко: «Вася!» Вася подбегал, давал мне ногу – померить. Все мало. Надо отдавать, а жалко. В этих шлепках он бегал на море. Шлепки спадали, мы их теряли, потом неожиданно находили и радовались. Мы их называли «потерялки».

   Я покупаю Васе непедагогичную обувь на липучках. Удобнее. Он и так долго собирается на улицу. А были бы на шнурках, давно бы научился завязывать. Он шнурует свои детские ботиночки, обутые на здоровенного игрушечного волка. Волка этого, с меня ростом, подарил друг мужа, когда нашему Васе годик исполнился. Принес и сунул мордой в ребенка. И долго удивлялся, почему Вася не обрадовался игрушке, а заплакал.

   Волк получил имя Вольфганг. Имена игрушкам в нашей семье дает муж. Когда Вася только родился, муж купил ему погремушки – бабочку и собачку. Бабочку звали Мария-Луиза, а собачку – Карл-Хайнц.

   – Почему их так зовут? – спросила я, думая, что окончательно отупела от беременности и недосыпа.

   – Потому что они немецкого производства, – объяснил муж.

   Еще у нас были две одинаковые плюшевые вороны, символы Высшей школы экономики, где учится старший сын. За характерный профиль одну ворону муж окрестил Мойшей, другую Нюмой, то ли от Наума, то ли от Эммануила. Вороны, с точки зрения мужа, были мужского пола.

   Лежит ребенок в кроватке и слышит: «Васенька, смотри, Мария-Луиза к тебе прилетела» или «Васенька, а как у нас Карл-Хайнц лает? Гав-гав». Я очень надеюсь, что, несмотря на психологические тесты, ребенок во младенчестве мало что понимает.

   Так вот. Когда у Васи не получается петелька на ботинке Вольфганга, он завязывает на «мертвый» узел. Я потом хожу с ботинком во рту, пытаясь развязать зубами.

   Смена обуви – всегда скандал в прихожей. Вася кричит:

   – Не надену!

   Я кричу, что нужно говорить «не обую», ня-ня – что они опаздывают на занятия. Вася сидит в куртке и в любимых летних сандалиях, пиная носком коробку из-под новых ботинок. Соглашается обуться в новые в обмен на чупа-чупс.

   Вечером того же дня в ванной Вася вытаскивает из воды ногу и с укором сует мне под нос – на пятке мозоль.

   – Ножка болит, поцелуй, – просит Вася.

   Помню, я тогда взяла ботинки, отмыла от уличной грязи. Под грязью на натуральной коже обнаружились две свежие царапины. И где он умудрился?

   Поехала в магазин – менять. Не получилось. Я дожила до своего возраста в святом неведении, что обувь у нас меняют неношеную и при фабричном браке.

   У меня много таких убеждений. С детства. Например, я всегда считала, что обувь бывает со «ступинатором», а не с супинатором. Так моя мама говорила. Она думала, что «ступинатор» от слова «ступня».

   Или вот рыба ледяная. Я думала, что она ледяная, потому что замороженная, из морозилки.

   – Ну а как бы я определила, что они жмут? – поинтересовалась я в магазине.

   Я Васю спрашиваю: «Нормально?» – он отвечает: «Нормально». Я спрашиваю: «Жмут?» – он соглашается: «Жмут».

   – Надо было дома сначала походить, – ответила старшая продавщица, возвращая коробку.

   – Мы ходили.

   – Значит, мало ходили.

   Приехал Васин дедушка – привез с дачи яблоки. Я рассказала про обувь. Дедушка взял молоток и начал аккуратно простукивать ботиночную изнанку. Вася тоже взял свой детский молоток и с восторгом поколошматил по ботинку. «Три тысячи рублей, блин», – думала я… Вася с тех пор полюбил «разбитые» ботинки.

   Моя полка. Летняя обувь вперемешку с зимней. Половину нужно сдавать в ремонт. Вот мои любимые осенние сапоги. Очень красивые и очень дорогие. Носила не снимая. Кожа отклеилась недели через три. Прямо по шву. Бежала на работу, хлюпая сапогом в лужах. По дороге забежала в ремонт обуви. Сняла сапог и молча положила на стойку. Из подсобки вышел мужчина лет пятидесяти. Не ко мне – к зазвонившему телефону. Мужчина говорил по-армянски, я немножко понимаю, отдельные слова. Что-то про внука. Говорил долго и ласково. Потом взял мой сапог и ушел в подсобку. Вынес через минуту. Сказал, что нужно, чтобы клей подсох. Я кивнула и натянула сапог. Мужчина махнул рукой, мол, что с тобой делать? Я спросила: «Сколько?» – он опять махнул рукой и ушел. Сапог отклеился уже со всех сторон, только эта – его сторона – держится намертво.

   Полка мужа. На видном месте – его лыжные ботинки. Я их несколько раз перекладывала на балкон, а муж все равно достает и в шкаф убирает. На балконе хранятся его лыжи – Tallinn. Муж их не выбрасывает. Он на них юношей ходил – молодым, красивым. В спортивной шапочке-петушке и дутой куртке. Его тогда девушки любили за эти дефицитные лыжи, несмотря на шапочку-петушок. И он на лыжне – коньковым ходом. Как такое выбросишь?

   Он вообще тяжело с вещами расстается. Вот у него в шкафу свитера лежат – вроде как лыжные. Им столько лет, сколько мне. У меня морщины первые, у свитеров – катышки. Ну и что? Муж нас и с морщинами и с катышками любит.

   Свечечка для Светочки, тапочки для папочки… Опять Новый год. Чем старше становишься, тем быстрее он «опять». Ребенок не может дождаться, говорит – долго. У меня ощущение, что только месяц назад я сама запихивала елку в машину и разбрасывала снег по лестничной площадке – как будто ее принес Снеговик. Муж пришел с работы и с порога заявил, что по всей лестничной клетке – грязные лужи и надо бы помыть полы. Мы поругались – я рассказывала, как елка не запихивалась в машину и как я ее затаскивала в лифт, как руками без перчаток собирала снег в пакет, а потом устраивала спектакль для ребенка со звонком в дверь и Снеговиком. Я, конечно, не рассказывала, а орала и даже заплакала от обиды. У всех мужья елки тащат. А муж сказал, что если мне нужен такой муж, чтобы елки носил, то пожалуйста – никто не держит. А я сказала, что легко. Хоть завтра. А он сказал…

   Потом мы помирились и опять поругались. Елку нужно было поставить в крестовину. А для этого – обрубить ствол. Муж на полу резал ствол ножом на хлебной доске, которую держал ногой. Я опять не выдержала и сказала, что так никто не делает. А муж спросил: «Никто – это кто?» Потом он взял топорик для мяса и стал рубить. На хлебной дощечке. Щепки вместе с осколками плитки разлетались по всей кухне. Муж замахнулся топориком, елка съехала с дощечки, удар пришелся по пальцу. Топор был давно тупым, так что не страшно. Но больно. Муж закричал, что я опять не ту елку купила. Каждый год одно и то же. Как будто нельзя ствол нормальный выбрать или купить обычное ведро. Поставить туда елку и обложить ведро ватой. А еще лучше в трехлитровую банку. Как раньше делали, в его детстве. Елки ему мои тоже не нравятся, вне зависимости от ствола. В его детстве елка пахла освежителем воздуха «Хвойный» и осыпалась. Макушка у нее была – фиг звезду нацепишь, не держится. И бок один – лысый. Этим боком нужно было к стене ставить, чтобы стволом не светила. У той стены, естественно, розетки нет. Значит, нужно тройник вести – для лампочек. Еще каждый день нужно было пылесосить иголки, маленькие, мятенькие и ломкие, – это была обязанность моего мужа, когда он был маленьким мальчиком. И так до 8 Марта иголки из-под ковра выпылесосивать. У него Новый год всегда с пылесосом ассоциируется и падающей с маковки звездой.

   Моя елка – импортная – запахов всяких не издает, иголками гордо топорщится и стоит живая, как искусственная. Вся в мишуре золотой и игрушках, по цвету подобранных. А мужу не нравится. Ему дождик на елке нужен. Непременно серебристый. В его детстве этот дождик кошка ела, а потом до Старого Нового года отплеваться не могла. И еще нужно вату кусочками на иголки набросать. Как будто снег. Красиво…

   Когда муж мне про свою детскую елку рассказывал, я его чуть не убила. Мне его раз в году хочется убить. Именно под Новый год.

Ремонт воспоминаний, или Дом из туфа

Моя знакомая Лера уехала жить в Америку десять лет назад. В этот раз она приехала в Москву по делу. Дело – раздел имущества.

   Лерины родители развелись. Давно.

   Отец ушел, как честный человек оставив жене и двум детям приличную квартиру. Во втором – счастливом и многолетнем – браке Лерин отец заработал на еще одну приличную квартиру. К тому моменту, когда он умер, Лера была благополучно замужем в Америке, ее старший брат – на хорошей работе и с жильем в Германии. Правда, за эти годы родственные связи оказались несколько подорваны. У каждого своя жизнь, свои хлопоты… На похороны отца ни Лера, ни ее брат приехать не смогли. По уважительным, конечно, причинам.

   Первым в Москве объявился Лерин брат – с адвокатом. Брат претендовал на наследство – часть квартиры мачехи – в денежном выражении. Сам он к ней не пошел, послал адвоката. Вторая жена Лериного отца, женщина пожилая, позвонила в слезах первой жене и попросила, чтобы ей дали спокойно умереть. В квартире, в своем доме. Пусть сын забирает что хочет, но только не заставляет ее делить квартиру.

   А что там брать? Старые подшивки журнала «Новый мир»? Или сервиз? Про то, что там нечего брать, Лериному брату рассказал адвокат. Мать позвонила Лере и сказала, что брат в Москве. Если бы вторая жена не позвонила, так бы и не узнала. Он ведь даже не заехал. И не позвонил. Некогда было. Мама обиделась на сына и посоветовала Лере тоже поучаствовать в дележе имущества. Чтобы не все досталось ему. Лера быстренько собралась и тоже приехала в Москву. Как наследница «второй очереди». Второй жене отца она сказала, что квартира ей не нужна, можно деньгами. Лера тоже наняла адвоката и платила ему почасовые. Как в Америке. Она думала, что и все остальное будет так же, как в Америке. Адвокаты со всех сторон встретятся, договорятся, а у Леры на кредитной карте появится сумма денег. Но российские адвокаты, бравшие американские почасовые, сказали, что здесь так не получится. Процесс был долгий – с судами, слезами, звонками, форс-мажорами…

   Через год в душном банковском помещении собрались все родственники. Пожилая вдова, пахнущая валокордином, Лерин брат, пахнущий виски, Лера, пахнущая духами, и адвокаты, реагирующие на запах разложенных на столе пачек купюр. Двери закрылись. На шесть часов. Лера говорила, что эти шесть часов, пока подписывались бумаги, пересчитывались, проверялись и закладывались в ячейки деньги, она не забудет никогда в жизни. Вторая жена покойного отца повторяла одно слово: «Стервятники». Сидела, сжимая в руках сумочку, и говорила: «Стервятники, стервятники». Брат, которого Лера не видела и не слышала много лет, подсел к ней и сказал, что Лера только с виду такая овца, а своего не упустит. И в детстве была такой. Лера слушала и уговаривала себя, что деньги ей нужны на образование детей.

   Когда всех наконец выпустили, Лерин брат предложил зайти в ресторан. За ужином они обсуждали, как будут делить имущество после смерти матери. Недолго ведь осталось. Договорились созваниваться и дружить адвокатами. Лера осталась довольна. Она восстановила связь с братом. Семья – это же главная ценность, как говорят у них в Америке. Особенно когда есть что делить.

Лера родилась в обычной московской семье. Разве что уровень жизни благодаря хорошей работе папы и не менее хорошей работе мамы был выше среднего. Отец ушел из семьи по большой любви. Лере было восемь, ее брату – десять. Отец оставил им все – квартиру, дачу, ежемесячные алименты не через бухгалтерию организации, в которой он трудился, а в конверте. Лерина мать тяжело переживала развод – сначала лежала в неврологической клинике, потом заставляла Леру звонить «туда» и плакать папе в трубку. Лера послушно плакала, хотя и не хотела – папу она любила. Отец не собирался бросать детей – хотел приходить, видеться, «участвовать в воспитании». Но Лерина мать сказала «нет» – никаких воскресных свиданок. Лера тайком звонила папе. Но новая папина жена бросала трубку, когда слышала детский голос, – боялась, что бывшая супруга опять решила жизнь им портить и детей подговаривает. Лерина мать ушла в работу. Оставшись без личной жизни, положила жизнь на карьеру. Лера с братом редко ее видели дома. А если видели, то не должны были мешать – мама брала сверхурочные. Не для того, чтобы детей прокормить, а для того, чтобы их не видеть. Шло время. Новая жена отца так и не смогла родить. И он решил, что дети же в принципе есть, родные, аж двое. И решил восстановить отношения. Даже жене об этом сказал. Но жене нужны были свои дети, а не дети мужа. Они тогда поругались.

   Лера сначала бросала трубку, когда слышала голос отца, – была на него обижена и боялась, что узнает мать. А потом не выдержала.

   Отец звонил и приходил к детям, когда бывшая жена была на работе, а жена нынешняя уезжала на массаж. Но радость Леры от сознания того, что она «вернула» папу, быстро прошла. С отцом было невозможно просто поговорить. Он или молчал, или говорил так, как будто его подслушивают: да, нет, посмотрим, не знаю… Лерин отец на самом деле не знал, как разговаривать с дочерью. Он думал, что она все пересказывает матери. Дочки ведь всегда ближе маме. И поэтому те полчаса, на которые заскакивал в свой бывший дом, общался с сыном.

   Сын, Лерин брат, отца разочаровывал. Причем откровенно. С каждым разом все больше. Туповат, простоват. Лерка хоть при фигуре и внешности, а этот – кусок сала с жировыми отложениями вместо мозга. Отец требовал, чтобы сын похудел – бегал, отжимался, делал на турнике подъем с переворотом. Он выводил его на стадион ближайшей школы и вешал на турник. Лера в это время наматывала круги по стадиону. Она не любила бегать, но с отцом не спорила. Так вот она, делая очередной круг, видела, как брат болтается сосиской на турнике, и слышала, как отец его обзывает: сосиска, мешок с говном… Брата Лере было не жалко. Она надеялась, что отец заметит, что она-то спортивная, и будет общаться с ней. Но отец стоял над сыном, который с красным от напряжения лицом дергал короткими толстыми ножками, пытаясь подтянуться. После тренировок брат сидел на кухне и ел булки, принесенные матерью из столовского буфета. «Ненавижу его, ненавижу», – роняя крошки и давясь булкой, твердил брат.

   Когда брату исполнилось восемнадцать, он женился. На первой попавшейся девушке. Точнее, на первой, которая согласилась лечь с ним в постель. Женился, потому что девушка забеременела. И еще потому, что боялся – больше он такую доступную не найдет. В загсе жених и невеста стояли испуганные, не понимая, что происходит. На свадебном платье невесты и костюме жениха алым плевком висели комсомольские значки. Брат ушел в ту семью. С вещами. Про свою не вспоминал.

   В институт Леру устроил отец. Именно в это студенческое время Лера общалась с отцом так часто, как хотела. Он брал ее с собой на мероприятия, встречи, в гости. Только представлял просто – «Лера». Не говорил, что дочь. Лера нервничала. Она знала, что все считают ее любовницей. Отцу это, как ей казалось, даже нравилось. Когда она звонила отцу домой, то специально ломала голос – жена тоже думала, что звонит любовница. И это нравилось Лере. А еще ей нравилось брать у отца деньги. Понемногу, но часто. Она звонила и говорила, уже своим голосом, мачехе: «Передайте папе, что мне нужны деньги». Знала, что мачеха будет в истерике, а отец все равно ей, Лере, не откажет. «Ты ведь хочешь, чтобы я хорошо выглядела?» – объясняла она отцу.

   Лера работала. Сначала отец пристроил – секретаршей, а потом сама нашла работу. Родила дочь, никто не знал от кого. А потом уехала в Америку. Там вышла замуж и родила сына. Брат эмигрировал в Германию, бросив жену, так и не переставшую быть доступной для мужчин, и ребенка – толстого и туповатого мальчика.

   Когда я познакомилась с Лерой, ей было под сорок. Она приезжала в Москву часто. Не для того, чтобы повидать маму. Для того, чтобы постричься и покраситься – в Москве это выходило дешевле. Или купить пиратские диски на Горбушке для сына.

   Когда Лера рассказывала про дележ квартиры, она плакала. Ей было жалко себя. Вторая жена отца наговорила ей гадостей за те шесть часов, что они сидели в банке. Все припомнила – телефонные звонки, клянченье денег… Лера ей ответила. Не пожалела. Как будто Лере было не под сорок, а шестнадцать. А второй жене – не под семьдесят, а тридцать. Лерин отец, кстати, любил эту женщину, прожил с ней много лет и завещал бы ей все. Все – это квартира. Но ему и в голову не приходило, что дети протянут руки к «его» дому, когда у них есть «свой». Он считал, что не посмеют.

   Лерин брат, оказавшись в Москве, начал страдать шизофренией. Он считал, что за ним следят, прослушивают его мобильный телефон и вот-вот упекут на Лубянку. Он считал, что опасаться прежде всего нужно родственников – сестры и матери. Мать он не видел двадцать лет и видеть не хотел. Считал, что мать виновата в том, что его жизнь не сложилась. Из-за матери отец ушел к другой женщине. Из-за матери он женился на первой попавшейся бляди. И так далее… Та тоже давно его вычеркнула из жизни. Ей в ее семьдесят, как и второй жене, хотелось просто «дожить». Только Лера считала, что так быть не должно. И что теперь, когда отца больше нет и так удачно разделена его квартира, семья должна воссоединиться. Лера привезла брата на свидание к матери. Встретила у метро, довела – чтобы не сбежал. У матери случился сердечный приступ. Брат уехал в гостиницу, не дождавшись приезда «скорой». Со свиданьицем.

   Они – Лера с братом – действительно договорились о дальнейшем разделе имущества. Мать в это время лежала на больничной койке. Лера попросила себе дачу, брат согласился. Ему – квартира. Стоимость приблизительно одинаковая, как успели выяснить оба у своих адвокатов. Оба решили имущество не продавать – в этой России цены на недвижимость ползут вверх с каждым годом. Они разъехались – Лера в Америку, брат в Германию. Мама вышла из больницы и устроила в квартире генеральную уборку. Сама, артритными руками. А весной собирается ехать сажать на даче цветы.

   Мы живем в большой квартире не так давно. Во всяком случае, я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что ребенок в коридоре может играть в футбол. Новый дом, новая квартира, а вспоминается все равно старая, полуторакомнатная. Самая первая. В которой мы отмечали свадьбу и в которую принесли из роддома Васю.

   Того старого дома уже нет – его снесли за компанию с соседней пятиэтажкой. Там теперь хроническая стройплощадка.

   Мой муж, когда мы оказываемся в центре, всегда показывает мне дом и окна «своей» квартиры. Той, в которую его принесли из роддома. Он прожил там всего несколько месяцев своей грудничковой жизни и ничего не может помнить. Для него важен сам факт – вот стоит дом, который помнит его родителей – молодых и счастливых и его – маленького, слабенького, не спящего по ночам. У Васи такого дома уже не будет. Я смогу только рассказать о нем.

   Полторы комнаты. Можно ходить по кругу – между кухней и маленькой комнаткой есть дверь. Дверь не закрывается, потому что стены неровные и косяк двери тоже неровный. Коридор на одно пальто. Сидячая ванна. Стиральная машина на кухне – между плитой и мойкой. Моя мама подарила мне на новоселье клеенку – такую старую, настоящую, в цветах. Мама ее разрезала и уложила на стиральную машинку тремя слоями – получилась рабочая поверхность. На ней я и готовила.

   Вася гулял в коляске на балконе. У нас на одноподъездный дом было как-то много грудных детей, и все гуляли на балконах. Мы жили на восьмом этаже, и если перегнуться в двенадцать часов дня через перила, то можно было увидеть коляски под прозрачными чехлами. И на седьмом, и на шестом, и ниже. Чехол нужно было цеплять на коляску в любое время года, а после прогулки стирать – от пыли он становился серым. Только женщина с девятого гуляла во дворе. У нее муж дома сидел.

   Лифт в доме, конечно, был – старый, с двойными дверями. Деревянными и железными. Только две створки деревянных дверей плохо закрывались или вообще не закрывались. Поэтому лифт часто не работал. Точнее, он нечасто работал. Зато входные двери в подъезд закрывались намертво. Открыть их можно было только спиной или плечом. Несколько раз навалиться всем телом, и с третьей попытки получится. Главное, быстро юркнуть в щель, потому что удержать в открытом состоянии железную дверь, пропихивая коляску, было под силу только неработающему мужу соседки с девятого этажа.

   Надо отдать должное этому чужому мужу. Он был единственным физически здоровым мужчиной в доме в период с девяти утра до шести вечера. И таскал на себе не только свою коляску, но и чужие. Первой убедилась в его безотказности соседка с седьмого. Она, как обычно, выставила коляску на балкон и пошла кашу варить. Закрыть целлофановым чехлом забыла. Когда пошла доставать ребенка с прогулки, увидела, что вся коляска и одеяльце закапаны птичьим пометом. То есть сначала она пошла к нашей соседке по этажу – эксцентричной одинокой даме постбальзаковского возраста.

   Даму звали Анюта. Она сама так представлялась. Анюта, по моим наблюдениям, была не настолько сумасшедшей, насколько хотела казаться. Она говорила мало, но очень точно и по делу.

   – Новая? – спросила меня Анюта, когда увидела в первый раз.

   – Новая, – согласилась я.

   – Поменялись? – уточнила Анюта.

   – Поменялись.

   Анюта улыбнулась. Я была новой женой ее соседа. Он поменял старую жену на новую. Все понятно. Счастье Анюты составляли птицы, кошки и детские заколки для волос. Заколки – маленькие разноцветные – Анюта закалывала с большой фантазией: ровным рядком, змейкой, зигзагом. Еще Анюта любила праздники. Все, не важно какие. На День независимости России она на голове из заколок соорудила российский триколор. А на День взятия Бастилии ходила с заколками в цветах французского флага. Бело-голубой она появлялась в День военно-морского флота, а в День космонавтики была в заколках, как в шлеме.

   Анюта жила с тремя кошками. Все кошки были женского пола. Когда они орали по зову природы, Анюта очень переживала. Даже заколок на голове становилось меньше. Анюта не давала им таблетки и не отпускала их погулять. И то и другое она считала издевательством над животными.

   – Мявкают, – жаловалась Анюта. – Чего мявкают? Я же не мявкаю.

   Анюта делала из молочных пакетов кормушки и вывешивала их за окно. Когда кормушки уносило ветром, Анюта сыпала хлебные крошки на подоконник. И хлеб, и кормушки, и птичий помет падали на коляску соседки с седьмого этажа. Однажды она не выдержала и поднялась к Анюте. Поднялась в тот день, когда у Анюты было горе – кошка хотела цапнуть птицу и вывалилась из окна. Соседка скандалить раздумала. Она не знала, что горе у Анюты случается регулярно. Анюта безутешно горюет, но быстро успокаивается. Кошки у нее менялись частенько, неизменным оставалось количество – три штуки.

   Так вот, после того как Анютины голуби загадили детскую коляску, соседка поднялась на девятый. Дверь открыл неработающий муж. Соседка рассказала про птичий помет и попросила помочь снести коляску вниз. Неработающий муж помог. Соседка рассказала другой соседке про мужика с девятого, та еще одной соседке. С тех пор мужчина носил коляски, велосипеды, санки и прочие габаритные предметы.

   Так продолжалось до тех пор, пока этот неработающий муж ушел от своей жены к соседке с седьмого. А чтобы не сталкиваться с бывшей женой, пошел работать. Да так стал работать, что скоро они квартиру поменяли и из нашего дома уехали. Такая вот любовь и голуби.

   Дом вообще был дружным. Особенно зимой. Дело в том, что зимой железный кружочек на домофоне замерзал и на ключ не реагировал. Не помогали ни зажигалка, ни спички. Пробовали даже жидкостью для автомобильных замков побрызгать – не сработало. Так вот, вечером снизу доносилось: «Кать, Катя, спустись, дверь открой!», «Леша, Леш, дверь не могу открыть!» Кричали в окна. Кнопки с номерами тоже не нажимались. Иногда Анюта, похоронив очередную свою выпавшую из окна кошку, стояла внизу и впускала всех желающих.

   Дом, в который мы переехали, был новым. Строился для Министерства обороны. Когда мы въезжали, внизу даже подъезда не было – облупленная железная дверь, закуток, забитый деревяшками крест-накрест, – будущее помещение для консьержки.

   Мы купили квартиру у дважды Героя Советского Союза. Ему, человеку военному, помотавшемуся по гарнизонам, было все равно, где жить. Но жена Героя хотела жить только в новом дальнем микрорайоне. Супермаркеты под боком, школа – через дорогу, поликлиника рядом с домом. Деревца молодые понасажены. От центра далеко.

   Нам в принципе было все равно, где они собираются жить. Но мой муж, как честный человек и коренной москвич, пытался отговорить жену Героя от нового дальнего микрорайона. Рассказывал про экологическую обстановку, почву и про то, что на этой почве было до того, как там появились школы и супермаркеты. Но жена Героя была непреклонна – этот свежепостроенный район напоминал ей дальний гарнизонный городок, в котором прошла ее догеройская молодость.

   Однако многие военнослужащие остались жить в доме. За ними утром, ровно в восемь, приезжают служебные машины – на дорожке перед подъездами образовывается пробка, которая рассасывается ровно через пять минут. Можно сверять часы.

   Я помню, как первый раз пошла обозревать окрестности. Заодно решила сберкассу найти и аптеку. Шла мимо детской площадки. Вдруг совсем рядом услышала громкое «Ложись!». От испуга рухнула на землю и закрыла голову руками – как в фильмах про войну. Раздался хохот. Я медленно поднялась и увидела мужчину в камуфляже. Рядом с мужчиной стоял мальчик лет пяти, тоже в камуфляже и с детской гранатой в руках. Я отряхнулась и пошла дальше. За спиной орали: «Стоять!»

   «Это приятные хлопоты», – уговаривала я себя, когда в квартире начался ремонт. Стену надо было двигать, проемы в дверях расширять, санузел – объединять. Бригаду, как положено, нашли через знакомых.

   «Кто так строит, ну кто так строит?» – причитал наш бригадир-армянин Вартан с акцентом Семена Фарады.

   Дизайнера у нас не было, поэтому мы с Вартаном двигали стены сами.

   – Так нормально будет? – спрашивал Вартан и носком ботинка чертил невидимую линию на полу.

   – Нормально, – соглашалась я.

   – Давай вот здесь потолок сделаем, красиво будет, – предлагал Вартан.

   – Давай.

   Навесной потолок на кухне в виде художественной залюлины был «почерком» Вартана. У всех наших знакомых, у которых ремонт делал Вартан, такая же залюлина с лампочками на кухне. Даже если кто-то отказывался, Вартан все равно ее делал – за счет фирмы.

   Еще у нас у всех одинаковый дверной звонок в смысле звука. Ведь когда дело доходит до дверного звонка, сил уже никаких нет, работы много, шкафы задерживают… Вартан звонит из магазина и включает образцы звонков, чтобы выбрать. От перезвона начинает гудеть голова.

   – Вартан, давай вот этот. – Я не выдержала где-то на пятом перезвоне.

   На пятом перезвоне не выдержала не только я, но и трое наших друзей.

   Еще Вартан был неравнодушен к ступенькам и подиумам. Настоятельно советовал соорудить. Заказчики, то есть мы, представляли себе, как после работы возвращаемся домой, заходим, допустим, на кухню, спотыкаемся о подиум и летим прямиком головой в плиту. Но с Вартаном было бесполезно спорить. Не хотите на кухне? Сделаем в ванной. У нас в ванну можно подняться по винтовой лестнице из трех малюсеньких ступенек. Проще поднять ногу и залезть, но лестница нравится Васе, и я каждый раз боюсь, что он свернет себе на ней шею. А в квартире наших знакомых ванна стоит на подиуме. Они туда вообще не залезают – пользуются душевой кабиной.

   «Маша-джан, уважаемая, унитаз будем брать с полочкой или без полочки?» – спрашивал Вартан по телефону. «А?» – не понимала я. «Давай с полочкой, брызг меньше», – решал он.

   Вартана я вспоминаю часто, и нередко с благодарностью.

   Нам привезли диван. Грузчики – двое молодых парней – нахамили мне с порога. Вартан вышел и задал одному из грузчиков вопрос:

   – Ты как с женщиной разговариваешь?

   Грузчики поставили диван, передвинули диван, собрали мусор и ушли, не взяв чаевые.

   Благодаря Вартану я бегаю по магазинам в поисках лампочек – он поставил какие-то особенные, с толстыми штырьками, неперегорающие. Лампочки перегорают. Мне приходится заказывать их на складе. А больше нигде нет.

   Вартан дружил с консьержками, охраной и участковыми. С ним было спокойно. Он отвечал за тех, с кем работал. А отвечать, договариваться, вытаскивать из «ментовки» ему приходилось часто. «У каждого свой бизнес», – говорил он, и это звучало как древняя армянская мудрость.

   В ЖЭКах всегда знали, в какой квартире идет ремонт. И сообщали в отделение. Приезжал наряд и проверял документы у рабочих. Тех, у кого не было регистрации, забирали. Или не забирали. Вартан шутил, выкладывал купюры, носил коньяк. Могли нажаловаться соседи. И тогда Вартан шел к соседям.

   К нашему соседу сверху он тоже ходил. Отставному полковнику мешал шум дрели. Он кричал Вартану: «Я воевал!» – а Вартан спокойно отвечал: «Я тоже воевал. В Приднестровье». Что было чистой правдой. Только Вартан редко об этом говорил. И рассказывал, как будто не про себя. Они выпили с полковником бутылку коньяка, вспоминая каждый свое. Когда встречались, пожимали друг другу руки.

   Я помню, как он гладил свежевыкрашенные стены. У него была такая привычка, бессознательный жест. Когда задумывался или говорил по телефону, водил ладонью по стенам. В Ереване Вартан жил в доме из розового туфа – теплого и шершавого на ощупь. И рядом стояли такие же дома – теплые и шершавые. Вартан хотел вернуть ладони то ощущение.

   Я часто бываю на родине Вартана и тоже провожу рукой по стенам домов. Мне хочется там жить. Потому что в Ереване – тепло, вкусно и весело.

   С Арменией меня ничего официально не связывает. Только то, что с этой страной связаны самые значимые моменты моей жизни. Необходимость семейной жизни с моим будущим мужем назрела в Ереване. Сватом был, естественно, армянин, поселивший нас, коллег, в одном номере из чувства мужской солидарности и потому что просил уважаемый гость. Утром этот мудрый армянин подошел к уважаемому гостю, который мучился похмельем, налил ему коньяка и сказал, что теперь «уважаемый» обязан на мне жениться.

   Токсикоз во время беременности проходил только от запаха дорогого коньяка – ценный совет жены друга-армянина. Мне кажется, что я все девять месяцев проходила с рюмкой в руках.

   Жизнь в городе меняется – ремонтируются дороги, реставрируются здания, строятся новые дома. В последний наш приезд знакомые показали местную достопримечательность – старый дом, втиснувшийся между двумя красивыми новостройками. Жильцам этого старого дома предлагали переехать в новые дома. Бесплатно. Выбирайте любую квартиру или берите деньгами. Только дайте снести дом. Жильцы отказались. Почему? Не хотят, и все. Хотят сушить белье на своих старых балконах. Так и живут.

   Единственное, что остается неизменным, – это ереванский рынок.

   Мы пошли на рынок с коллегой. Выбирали бастурму.

   – Как тебя зовут? – спросил продавец мою коллегу-блондинку.

   – Настя, – ответила та.

   – Знаешь анекдот? В армянской школе учитель говорит ученикам: «Запомните, Настя – это дэвушка, нэнастя – это плохая погода».

   Пошли к сладостям. Выложенным горками и водопадами…

   – А можно мне вот этих персиков с орешками? – спросила Настя, ткнув пальцем в самую красивую горку.

   – Нэт, других дам, эти давать – дизайн портить, – ответил мужчина. – Слушай, а тутовую водку не хочешь? – спросил он у меня.

   – Это муж должен попробовать, – ответила я.

   – Э, зачем муж? Сама пей…

   Вернисаж – уникальное место. По соседству с джезвами, коврами и картинами на развалах лежат воспоминания советского времени. Железные подстаканники, вымпелы передовиков производства, сервизы, учебники «Сольфеджио» – до боли знакомое и родное. Мне кажется, что свидетельства эпохи никто не продает и никто не покупает. Все это выставлено, чтобы напомнить, чтобы не забыть.

   Судить о художнике по тому, что у него на мольберте – нельзя. Лучше завести разговор «за жизнь», и тогда он вытащит из потертой папки завернутый в старые газеты шедевр. Мы гуляли по вернисажу в Ереване. Рассматривали пышных томных блондинок на холстах. Я застыла рядом с натюрмортом – гранат на скатерти. Автор играл в шахматы с коллегой.

   – А у вас есть еще что-нибудь? – спросила я.

   – Смотри, – ответил художник только после того, как пошел пешкой. Он поднял с земли старый портфель, настоящий, кожаный, с потертой застежкой-язычком, которая от старости открывалась, стоило взять портфель за ручку. В портфеле оказались картины небольшого – размером в альбомный лист – формата, заботливо проложенные газетой с разгаданным кроссвордом. Из-под газеты выглядывали замечательные, удивительные работы – женщины сидящие, женщины, пекущие лаваш. Ни лиц, ни фигур – силуэты, ткань.

   – А как называется вот эта? – спросил муж.

   – Э, не знаю, пусть будет «Подружки», – ответил художник.

   – А эта? – спросил муж.

   – Э, ну назови как нравится. «Подружки с лавашом» нравится?

   Мы купили две картины. Так и забрали – обернутые в газету с кроссвордом.

   В сувенирном магазинчике я выбирала солонку. Вещь простая и гениальная – чашка с маленькой ложкой. Не надо трясти через дырочки и расковыривать дырки иглой, если солонка засорилась. Рядом стояла композиция – вырезанные из дерева фигурки младенца Иисуса, коровы, овечки и Марии. Ко мне подошел парень-продавец.

   – Это – когда яйца красят, – объяснил он, – а это, – парень ткнул в стоящую рядом фигурку мужчины с внешностью армянина, – про Ноев ковчег. Знаешь анекдот? Ноев ковчег приплыл в Армению. Ной раз пустил голубицу, второй раз, на третий она принесла ему зеленую веточку. Ной пристал к берегу, выпустил животных и увидел, как к нему с горы бегут люди и кричат: «Ара, цирк приехал!»

   Армяне – удивительные люди. Они умеют и любят шутить над собой. Больше нигде, ни в какой другой стране, нет такого количества «исторических» анекдотов. Гомерически смешных, талантливых и мудрых.

   Вечером с друзьями пошли в кафе. Заказали коньяк. «Васпуракан». Официантка пришла с бутылкой:

   – «Васпуракана» нет, есть «Прозрачный».

   Имелся в виду «Праздничный». Очень хорошо пошел.

   Васе мы привезли диск про обучение письму. Мне он очень нравится. Там умный филин с национальным профилем и с армянским акцентом объясняет зайцу, что не надо расстраивать мамочку – нужно выучить, как пишутся все буквы. Маме будет пириятно. И она испечет зайчику пахлаву. Кстати, в армянских школах детей к доске не вызывают по фамилии. Только по имени. А если в классе есть две, например, Лили, то придумывают ласкательные имена – Лилек. По фамилии называют только в случае крайнего недовольства ответом. На детей это действует хуже двойки.

   Самолет Ереван – Москва пахнет бастурмой, сыром и гремит бутылками с коньяком и тутовой водкой.

Через три года после ремонта, когда Вася обтесал хоккейной клюшкой обои в коридоре, а вся кухня была в отпечатках его ладошек, нужно было сделать косметический ремонт. Два-три дня на все про все. Оптимальный срок, в течение которого можно выдержать запах клея и посторонних людей, которые фактически живут в твоем доме.

   Вартан был «временно недоступен» в течение месяца, и муж нашел другую строительную контору. Фирма прислала прораба Сашу. Он приехал, сделал комплимент мне и моей квартире, нарисовал план и уехал, чтобы распечатать его на компьютере. Через четыре часа вернулся и вручил один экземпляр маляру, другой – мне. Мы с маляром все эти четыре часа ждали Сашу – пили чай и гадали, сколько можно было бы успеть сделать за это время. Саша мне сразу не понравился.

   Он говорил не так, как говорят прорабы. Саша был прорабом новой формации – молодым, в белой рубашке и отутюженных брюках. Вместо «ядрена кочерыжка» и «идить твою налево» он говорил слоганами с сайта своей ремонтной фирмы: «Мы должны делать не так, как говорит заказчик, а так, как он думает», «Заказчик должен видеть результат, а не процесс». Хотя, конечно, то, что он называл меня на вы и полным именем, коробило – никаких тебе «хозяйка, иди смотри колор».

   Маляр ободрал старые обои и ждал материал. Саша, уехавший на рынок за шпатлевкой и прочим, пропал. С деньгами. Появился после того, как я успела дважды поговорить с главным начальником фирмы и трижды – с мужем, который нашел эту фирму. Саша появился по телефону. Долго и витиевато извинялся – машина сломалась. Кончилось все тем, что я сама поехала в строительный магазин. Саша должен был подъехать туда с деньгами. В магазине я научилась высчитывать количество обоев на квадратный метр, разобралась в дозировке клеев и видах краски. Саша приехал и начал витиевато извиняться слоганами. При этом ему не пришло в голову взять у меня тележку – он нес свою деловую папочку, пока я не начала выражаться, как прораб: «Твою мать, возьми эту долбаную тележку». Он вышел у метро, оставив меня с двенадцатью рулонами обоев. Потом звонил и спрашивал, сколько нужно шпатлевки и грунтовки. Я материлась. Маляр смотрел с уважением.

   Про Сашу я все узнала. Приехал в Москву. Женился на дочери военного. Тесть устроил его в строительную фирму к другу – быть на подхвате. Пока остальные работали и зарабатывали деньги, Саша ходил на планерки и говорил слоганами. Пошел на повышение – был назначен прорабом. К объектам его не подпускали – халтурил. А вот потрындеть – пожалуйста. Саша на самом деле был не так прост, как казался благодаря своим голубым глазам. Мог не заплатить малярам. Обещал, конечно. Но через две недели. Или через два месяца. Когда маляры припирали Сашу к стенке, тот, выдавая деньги, рассказывал про беременную жену, маленького ребенка. Мол, отрываю вам зарплату из своих – на пеленки откладывал, на коляску. Малярша, которой он это сказал, потом плакала. Чувствовала себя виноватой. Саша себя виноватым не чувствовал. Ни перед маляршей, чьи деньги положил себе в карман, ни передо мной.

   Ремонт сделали за три дня. Сделали, а радости нет. Только осадок.

   Три года назад после окончания ремонта бригадой Вартана было счастье. Делали больше года. Зато как делали! С коньяком и лавашом, которыми меня поил и кормил Вартан между поездками по магазинам.

   Мне хотелось ему позвонить и нажаловаться на Сашу. Чтобы Вартан ему все объяснил про жизнь – как прораб прорабу.

   Наш Вартан приложил руку и к счетчику электроэнергии. Сначала счетчик работал, потом перестал крутиться. Я вызвала электриков из Мосэнерго. Те приехали и счетчик поменяли. Он поработал немного и опять остановился. Как раз в это время Мосэнерго прислал женщину с проверкой. Женщина отметила наш счетчик и опять прислала электриков. А потом нам прислали уже распечатанные квитанции с проставленными суммами, и я про счетчик забыла.

   Вспомнила, когда мне опять электрик понадобился.

   Мой муж уходит на работу, когда я еще сплю, а приходит, когда уже сплю. Замечательный муж. Он меня очень любит. Когда мне кажется, что он перестает меня любить, я меняю в доме перегоревшие лампочки. Или прочищаю сток в раковине. Или вешаю картину. Или приклеиваю оторванную ручку холодильника. Делаю это поздним вечером, дождавшись мужа, или в выходные. Чтобы видел. И тогда он меня опять любит. И очень уважает. Потому что ничего из вышеперечисленного делать не умеет. Особое восхищение у него вызывает смена лампочек, вмонтированных в полоток, – точечных. Я стою на табуретке, поставленной на стул, и произношу слова: «Руки нужно оторвать этим умельцам», – а муж обнимает меня за колени. Счастье.

   Младший сын играл в квартире в футбол – нападающим. Старший стоял на воротах. Ну, не Овчинников. Сбили с люстры плафон. Кто бы сомневался?

   Поехала в магазин, в надежде купить плафоны. Плафоны отдельно от люстр не продаются. То есть, наверное, продаются, но надо звонить представителю фирмы, а телефона ни у кого нет и так далее…

   Купила новую люстру. Попыталась повесить. Раскрутить – раскрутила. С проводами – сложнее.

   Позвонила в ЖЭК. Там работает электрик Николай, Колян, который мне однажды чинил детскую электрическую машину. За 200 рублей. Машина после Коляна продержалась два дня. Потом давала только задний ход. Но машина, наверное, сложнее люстры устроена. В любом случае Колян был на вызове и неизвестно, когда собирался вернуться.

   Включила компьютер. Там электрики на любой вкус. И на картинках все такие в комбинезонах, высокие, молодые… Узнала, что люстру не вешают, а навешивают. Так и написано – «навеска люстр». А то, как я ее сама развинчивала, называется демонтаж. Еще там были другие завораживающие услуги – «установка клемной группы» или «укладка гофры». Бог с ними, с гофрами. Дозванивалась с 10 до 12 утра. Никто не отвечает. Занято. Плюнула. Потом еще раз позвонила. Оказалось, что просто одну люстру они не «навешивают», а только в комплекте с гофрами и прочими проводками.

   Опять залезла в Интернет. Еще люстры навешивали «мужья на час». Они мне тоже в душу запали: «Оказываем качественную мужскую помощь. Нами все остались довольны. Вызов круглосуточно. Работа без перекуров и отдыха». Собиралась звонить, но тут позвонил муж, который не на час, а надолго, и спросил, что я делаю. Я ему честно призналась, что мужа вызываю – для оказания мужской помощи. Муж задал логичный вопрос: «А что, электрика нельзя вызвать?» «Мужу на час» я все-таки позвонила. Приятный мужской баритон объяснил, что мастер выезжает минимум на два часа, и если управляется быстрее, то его можно еще чем-нибудь озадачить, чтоб не простаивал.

   А потом позвонили в дверь. Мужчина в куртке Мосэнерго пришел нам опять счетчик менять.

   – Извините, – сказала я, – а у вас как со временем?

   – А что надо сделать? – Мужчина даже не удивился.

   – Мне бы люстру повесить…

   – Повесим. Завтра в девять утра. Триста рублей. Устроит?

   – Устроит. А еще машину детскую не почините?

   – Договоримся.

   Электрик повесил люстру. Правда, со второго раза – в первый у него дрели не было, а у меня тем более. Машинку детскую тоже починил. Пока ездит.

   Счетчик, кстати, так и не заработал.

   А потом Колян из ЖЭКа пришел. Он был в творческом отпуске, и душа после отпуска у него горела. Я сказала, что уже ничего не надо, но Колян полез проверять работу. Матерился… Сказал, что все равно все перегорать будет, потому что проводка старая. Схалтурили во время ремонта. Люстру криво повесили.

   – Ну сама посмотри, криво! – кипятился Колян.

   Люстра висела в принципе ровно. Это Коляна вело после отпуска. Я кое-как вывела его в коридор, дав сотню за визит вежливости. Колян, видимо, решил сотню отработать и полез проверять провода за щитом. А это потому, что я ему рассказала про лампочки – что они часто перегорают. Колян-то мне и сообщил, что бригада наша ремонтная провода из квартиры мимо счетчика провела, напрямую к общему узлу. Я могу что-то путать, потому что ничего в этом не понимаю. Тем более что толку от этого мало – по счетам-то я плачу, как положено. Колян мне пообещал никому про провода не рассказывать. Я предложила еще сотню «за молчание».

   – Обижаешь! – Колян и вправду ушел обиженный.

   Про подарок от Вартана я рассказала маме. А мама мне сказала, что есть еще один способ – она так лет двадцать жила. Вызывала своего Коляна, и тот ей показания «сматывал».

   – А что было делать? – Мама решила оправдаться. – Там такие пени набегали. А мне нужно было деньги откладывать – тебя на море отвезти. И вообще, у тебя же бронхи недоразвитые.

   Моими недоразвитыми бронхами мама оправдывала многое. Не только то, что она забывала заплатить за свет вовремя, но и, например, прогулы работы, за что вообще-то увольняли. Какой врач и при каких обстоятельствах поставил мне, маленькой, такой диагноз, я так и не узнала. Но мама использовала мои бронхи в своих целях, а я в своих.

   Тот же врач сказал, что мне нельзя плакать. Это тоже как-то связано с бронхами. Поэтому я смело закатывала истерики в магазине, требуя новую куклу.

   У меня была мечта – кукла-первоклассница. Кукла стояла на верхней полке в детском отделе универмага, красивая, в белом фартуке. Стоила 22 рубля. Нам все время не хватало на нее денег. Я начинала всхлипывать и хватать ртом воздух. Мама до этого момента пыталась мне что-то объяснить про «левую» работу и «терпение», немедленно соглашалась на покупку другой куклы, поменьше, которая умеет говорить «мама». Но первоклассница оставалась мечтой. Я не сразу поняла, почему мама вдруг мне уступает. Пока до меня дошло, что нужно начинать всхлипывать и изображать удушье, я испробовала все – говорила «мамочка, пожалуйста», обещала «убрать свою комнату», клялась, что «завтра утром встану вовремя». Ничего не действовало. Я не знаю, как мама не оторвала мне голову или не сдала в детдом после того, что я устроила в магазине.

   Мама, как всегда, завела меня в «Игрушки» и пошла в другой отдел – за порошком стиральным и мылом. Я выждала десять минут и улеглась на пол перед куклой. Закрыла глаза и зарыдала. На мой рев в отдел прибежала мама. Надо мной стояли две продавщицы и пытались меня поднять. Глаз я приоткрыла и увидела перекошенное мамино лицо. В этот момент я перестала рыдать и начала по-рыбьи открывать рот, продолжая закатывать глаза. Мама рывком схватила с полки куклу-первоклассницу и сунула мне в руки. Вторым рывком она бросила на кассу деньги. Я для убедительности еще немного пооткрывала рот и успокоилась. Домой я шла счастливая, прижимая к груди куклу. Но на детской площадке перед подъездом гуляла Настька – моя подруга и вечная соперница по детсаду. Настька укладывала куклу в игрушечную коляску. Такую коляску хотели все. Ее нельзя было не хотеть – коричневая, с настоящим откидывающимся козырьком, на настоящих колесах. Я у мамы просила такую, но она сказала, что «этот гроб она мне не купит никогда».

   – Эх, зря старалась, – выдохнула я. Проболталась случайно. Я правда была расстроена. Надо было улечься не перед куклой, а перед коляской.

   Моя мама тогда подошла к детским качелям, спихнула с них какого-то ребенка, бросила пакеты и села сама. Сидела, раскачивалась и повторяла: «Филиал Малого театра, филиал Малого театра». Я поняла, что с мамой что-то не то, поэтому на всякий случай побежала домой и убрала свою комнату.

   Я считаю, что мамин подарок мне на день рождения был местью. В дверь кто-то позвонил. Я побежала открывать. Открыла. Перед дверью стояла огромная коробка.

   – Мама, мама, здесь коробка! – закричала я от восторга.

   – Открывай, – разрешила мама.

   В коробке лежала кукла. Она доставала мне почти до подбородка. Мама подошла, поставила куклу на ноги и погладила ее по спине, как будто поправляя платье. Кукла пошла прямо на меня. Она открывала и закрывала глаза. Она шла, как настоящая девочка, и что-то говорила на непонятном языке. Я убежала в комнату, захлопнула дверь и села, подперев дверь собой. Чтобы кукла не открыла. Но она стучала и дергала ручку двери. Наверное, это была мама, но мне казалось, что это кукла. Я же не знала, что еще она может сделать. С тех пор я к куклам стала равнодушна. Мама, как я понимаю, на это даже не рассчитывала. Не рассчитывала она и на то, что я так испугаюсь. Мама мне объяснила, что кукла немецкая, поэтому и говорит так странно. Объяснила, что достала ее на «базе». Что у куклы на спине есть кнопочка – можно включить, и тогда она пойдет, можно выключить. А под кнопкой – батарейка.

   Когда мама, решив, что я успокоилась, ушла спать, я сделала ходячему чудищу новую прическу, превратив ее роскошные косы в стильный сантиметровый ежик. Я вытащила из ее спины батарейку, а нарядное платье залила маминым польским лаком для ногтей. Потому что на шторах проверила – все можно отстирать, кроме польского лака…

   Недоразвитые бронхи доразвились к первому классу. Мама повела меня к врачу, и ей сказали, что никаких бронхов у меня нет. В том смысле, что всегда все было доразвито. Я думала, что мама обрадуется, но она расстроилась. Обычно мы уезжали в отпуск, а после отпуска в счет моих бронхов она «выбивала» себе еще две недели.

   – Ладно, – сказала мама, – что-нибудь придумаем.

   Ее фантазии хватило на дизентерию.

   Мы вернулись из Геленджика, и мама меня спросила: «Хочешь каждый день вставать в полседьмого утра, сидеть в одном помещении с тридцатью дебилами и беззубой теткой в финском платье?» Так мама рассказала мне про первый класс и первую учительницу. Про финское платье я не поняла, но звучало это угрожающе. Конечно, я закричала: «Нет, мамочка, миленькая, нет, пожалуйста!»

   В первый класс она записала меня случайно. Она делила дачу директора школы и пришла к ней на работу. Директриса из чувства благодарности и предвкушения обломившегося богатства спросила про наличие у мамы детей. Узнав, что дети есть, девочка, одна, шести лет, директриса записала меня в первый класс без собеседования и даже пригласила для знакомства учительницу.

   – Что ж вы зубы-то себе не вставите? – спросила мама мою первую учительницу во время знакомства.

   Учительница рассказала про свое имущество, которое было напрямую связано с заменой зубов, и мама пообещала его тоже разделить. А заодно достать финское платье на «первое сентября».

   Так вот, мама успешно доделила имущество директрисы, достала платье учительнице начальных классов и отвела меня в поликлинику с подозрением на дизентерию. Врач меня спрашивала про стул и живот. Я косилась на маму, которая подсказывала мне правильные ответы. Остальное – дело импровизации. Я чувствовала себя виноватой перед мамой за ту историю с куклой-первоклассницей, поэтому показала все, на что была способна, – слезы, закатывание глаз, хватание за живот, складывание пополам.

   – Правда, здорово: все учатся, а мы гуляем? – спрашивала меня мама, когда мы шли по улице и я видела учениц с коричневыми бантами и красивыми портфелями с бабочками.

   – Правда, – соглашалась я. Хотя мне хотелось тоже пойти в школу и ходить с портфелем.

   Когда от больничного осталось два дня, мама вспомнила, что мне нужен портфель. Портфелей в магазинах не было. Мама позвонила на «базу» и привезла мне портфель с машинкой. Других не было. Я отказалась идти в школу с «таким» портфелем. Мне нужен был с бабочками. Чтобы довести маму до того состояния, когда она начнет швыряться пепельницей в телевизор, я сказала, что мне нужен фартук, как у куклы-первоклассницы. Условие я выдвинула такое – если у меня будет другой фартук, не как у всех девочек, я пойду в школу с портфелем, как у мальчиков. Фартук мне шили в ателье.

   Детсадовская Настька, оказавшаяся в моем классе, фартук оценила и в отместку прицепилась к моему мальчуковому портфелю. Мы с ней надавали друг другу по голове сменкой и шли домой, рыдая, кто громче.

   На следующий день я настучала градусник и в школу идти отказалась наотрез. Потому что если температура, то ты общепризнанный больной, а если нет температуры, то симулянт. Стучать нужно обратным концом градусника по ноге. Главное, не перестучать – очень быстро ртуть поднимается. Очень надежный способ. Надежнее, чем греть над лампой. Мама накупила мне аскорбинки и гематогена. Очень ценные вещи. За обрубочек гематогена не жалко было пять фантиков от «наших» конфет отдать. А одна аскорбинка шла за три «финских» фантика.

Спортивный винтаж: весне дорогу!

 Нигде я так остро не ощущаю приход весны, как в фитнес-клубе. На парковке – очередь из машин, в солярии – очередь из замотанных в полотенца посетителей. На групповых занятиях – аншлаги, гантеле негде упасть. Но даже не это главное. Наши клубные девушки лихорадочно обновляют спортивный гардероб, следуя спортивной моде. В прошлом году главные клубные красотки облачились в олимпийскую бело-красную форму. Получилось смешно. Сразу четыре девушки в одинаковых нарядах. Они увидели друг друга, расстроились и рассредоточились по разным углам зала.

   Но наш тренер Настя, которая из любой женщины сделает человека, все равно не удержалась:

   – О, у нас олимпийский резерв?

   Настя у нас вообще замечательная. Ее боятся и любят с одинаковой силой. Я, например, если пропускаю ее занятие, то в сауну или в бассейн пробираюсь ползком. Потому что попасться Насте на глаза страшно – устроит разнос за прогул на весь фитнес-центр. Если кто-то халтурит, Настя обычно кричит на весь зал:

   – Работать, не сдаваться, я все вижу, оставлю на дополнительные! Кто опустил ногу? Десять «светлячков».

   «Светлячки» – это такое упражнение, которым Настя всех пугает. Отжимание от пола с одновременным отрывом ноги и подтягиванием коленки к уху. Сделать невозможно не то что десять. Даже одно. Кто не может «светлячков», делает «цирковых мишек» – это когда лежишь на спине, задрав ноги, подбрасываешь руками огромный резиновый мяч и ловишь его стопами. Во всяком случае, пытаешься. А Настя стоит над тобой и считает. Поэтому мы «отдыхаем», только когда Настя не видит.

   Так вот, эти девушки в олимпийских одеждах заработали «светлячков» с «мишками» неприличное количество. А вместе с ними и мы, потому что «нужно поддержать подруг по команде». Настя весь урок не унималась:

   – Четыре года пролетят быстро. Россия на вас надеется.

   Из зала мы выползали.

   На следующее занятие эти две девушки пришли в других нарядах. А наша Настя продолжала веселиться. Она появилась в футболке с красными буквами «СССР». Настя раньше была спортивной гимнасткой, и майка у нее настоящая, без дураков, не в магазине купленная, а потом, слезами, разорванными связками и смещенными позвоночными дисками заработанная.

   – Боже, Настюш, где ж такую взять? – замерла наша главная модница.

   – Это уже винтаж, – ответила Настя и засмеялась с горечью.

   Я тоже пошла покупать себе новую «форму». Помню свою самую лучшую форму для школьной физры. Мама достала мне настоящую «Пуму» – штаны и куртку с наклеенной пантеркой. Моя одноклассница Маринка, когда увидела меня в раздевалке, предложила за «поносить» свой косметический набор «Пупа» с остатками блеска для губ и почти не пользованными тенями. А мы тогда ходили в черных шортах х/б и белых майках – в другой форме наш Евгений Иванович с урока выгонял. Сквозь майку просвечивал лифчик, грудь при беге подпрыгивала, а через шорты выглядывали белые трусы-«неделька». Мы тогда все в «недельках» ходили. Главный кошмар – прыжки через козла. Этого момента наши мальчики особенно ждали – и грудь подпрыгивает, и трусы вылезают. С урока меня, в моей новой «Пуме», конечно, выгнали. Евгений Иванович велел одеться «прилично».

   Сейчас опять в моде шорты. Во всяком случае, в нашем клубе. С заниженной талией, чтобы стринги выглядывали. Или часть татуировки. И маечки, чтобы на два размера меньше, а грудь – на два размера больше. А если надевать под маечку лифчик, то контрастного цвета. Чтобы наверняка.

   Опять же с приходом весны, в конце апреля – начале мая, все кидаются покупать новые купальники. Это массовый психоз какой-то. Ну и мне, конечно, тоже надо.

   В магазине все примерочные кабинки были заняты. Образовалась очередь. Взмокшая от духоты девушка, стоявшая передо мной, торопила ту, которая была в примерочной:

   – Девушка, купите костюм для подводного плавания, сразу все утянет.

   У меня маленькая грудь, крутые бедра и коротковатые ноги. Мощные коленные чашечки и плоскостопие в комплекте. Я и так это знала, а продавщица тактично напомнила, помогая подобрать модель. Еще мы спорили по поводу размера – я утверждала, что у меня 42-й, а продавщица – что 44-й «как минимум».

   Я хотела купальник с трусиками-стрингами (плевать, что не модно) или с завышенными бедрами, потому что ноги тогда якобы удлиняются (и даже специально для этого собиралась купить антицеллюлитный крем). А еще я хотела «верх» с дополнительной, увеличивающей объем груди прокладкой – все-таки очень эффектный обман зрения. Продавщица сказала, что я не могу себе этого позволить. Действительно, не могу. Но все равно обидно такое слышать.

   Вот мужчинам хорошо. Надел шорты – и Александр Попов практически. Только многие этого не понимают – в плавках ходят. Мне мужчины в шортах больше нравятся – какая-никакая интрига.

   Хотя нет. Вот Васина няня влюбилась в его тренера по плаванию, когда увидела парня одетым. Так она его видела в шортах или в плавках. А когда увидела в джинсах и свитере – влюбилась. Появилась интрига с гарантией. Она знала, что увидит под свитером. Вася за какой-то месяц – пока длился период няниной влюбленности – поплыл кролем. Конечно, поплывешь – они ни одной тренировки не пропустили и даже на дополнительные оставались.

   Однажды один мой знакомый застыл у витрины магазина женского белья – там перед огромным зеркалом, на глазах у прохожих, стояла девушка в купальнике. Точнее, в намеке на купальник. Дело было на одном средиземноморском острове. Девушка была загорелая, стройная… Она приподнялась на носки и кружилась перед зеркалом. С улицы мужчины кричали ей: «Белла!» Наверняка она купила тот купальник.

   В Москве так купальник не померишь – чтобы кто-то кричал «Белла!» и застывал в восхищении. Ты стоишь одна в тесной кабинке с объявлениями, приклеенными на стену: «Купальник мерить ТОЛЬКО на ВАШЕ нижнее белье», «Испорченная вещь ведет к ее покупке». Без каблуков, которые дают такой же эффект, как бюст с дополнительной прокладкой. Со спущенными на одной ноге колготками, потому что лень снимать. И пытаешься понять, сидит купальник или не сидит, когда под купальником на тебе трусы и полколготки. Я так и стояла. Еще думала о том, что нужно срочно пойти в солярий, покрасить отросшие корни волос и сделать эпиляцию. А продавщица заглядывала в примерочную, зудела:

   – Ну я же вам говорила, что нужно на размер больше! – и предлагала к купальнику «чудесное парео», которое «скроет недостатки вашей фигуры».

   Весной еще массово худеть полагается. У нас в аптечном киоске на видном месте, где провизоры выставляют наиболее актуальные препараты, появляются продукты для похудения. Шоколад, печенье и кофе. Шоколадно-печенье-кофейная диета. Очень заманчиво.

   Вспомнила – на похудательном кофе сидела моя подруга Оля. Она принесла банку на работу и по привычке поставила на общий стол с кофеваркой и чашками. Налила себе первые утренние пол-литра. На вкус кофе отдавал средством для мытья посуды. Потом Оля никак не могла сосредоточиться на работе, потому что приходилось часто покидать рабочее место – бегать в места общего пользования. В конце рабочего дня кофе в банке осталось на одну чайную ложку. Диетический кофе, судя по всему, пили все сотрудники офиса. Оля в этом уверена – в ее кабинете слышно, как спускается вода в туалете.

Вечером Оля приехала ко мне в гости. Мы решили не есть, потому что было «уже после шести», а просто выпить. Я разлила по рюмкам коньяк. Оля полезла в сумочку и достала увесистую плитку шоколада. Тоже похудательного. Мы пили коньяк и закусывали шоколадом. Пришел с работы мой муж, тоже выпил коньяк и съел кусочек шоколадки. Потом мы все вместе поужинали – мясом с макаронами.

   Я поддалась соблазну и купила пачку диетического печенья. Поставила на верхнюю полку, чтобы Вася не достал. Вася и не достал. Зато достала Васина няня. Они пошли гулять на пруд и взяли печенье для птичек. Обычное печенье закончилось, и няня нашла «мое». Птичек накормили, няня остатки доела. Сказала, что печенье странное какое-то на вкус. Протухшее. Поэтому она всю пачку выбросила.

Туризм и массы

Поезд назывался «Красная стрела». Как в Питер. В вагоне висело расписание «Москва – Феодосия». В вагоне-ресторане на дверях значилось «Лев Толстой». Как в Хельсинки.

   Мы ехали в финский город Рованиеми в гости к Санта-Клаусу. В турагентстве обещали фирменный поезд «Зимняя сказка», трехместное купе и никаких неудобств, связанных с самолетным чартером.

   – Возьми с собой курицу в фольге или хоть яйца свари, положишь на ночь в холодильник к проводнице, – посоветовала моя мудрая мама. – Или выйди на станции, воды купи побольше.

   – Мам, какая курица, какие яйца, какая станция? Двадцать лет назад, что ли? – огрызнулась я. Двадцать лет назад я часто ездила в поезде – в гости к бабушке. Мне нравилось. Моей маме – нет.

   На двери купе было зеркало, и можно смотреться. Можно бегать по вагону, ударяясь о поручни, когда поезд резко дергает. Сидеть в проходе на откидных сиденьях, уперев ноги в стену, и всем мешать проходить. Или хлопать сиденьем – раз десять, пока кто-нибудь не выдержит и не наорет. Заматывать занавески на поручни и смотреть из купе, как проводница их разматывает. Щелкать выключателем светильника. Забираться на верхнюю полку и слезать. Прыгать с одной верхней полки на другую. Раз десять туда и обратно, пока мама не выдержит и не наорет. Бегать к кранику с кнопочкой за питьевой водой. Ставить стаканы в подстаканниках близко друг другу и слушать, как они звенят, пока мама не выдержит и не наорет. Смывать в туалете воду педалью. Чтобы увидеть в дырку рельсы. Раз десять. Пока кто-нибудь не постучится и не наорет. Ходить в вагон-ресторан или просто в соседний вагон, переходя между вагонами – ноги дрожат, смотреть вниз страшно и здорово. Увидеть в соседнем купе мальчика, влюбиться. Ходить якобы в туалет и за водой и делать вид, что ошиблась купе. Заглядывать, ловить взгляд и бежать к себе в купе. А сердце стучит как колеса поезда. Обидеться на маму за то, что она познакомилась с его родителями и теперь мы сидим вместе. Есть с мальчиком холодную курицу, не жуя и не глядя на него. Выпросить разрешение спать на верхней полке и делать вид, что спишь. А на самом деле не спишь, а слушаешь разговоры взрослых внизу.

   Теперь я сама мама и веду себя с сыном в поезде так, как мама вела себя со мной. Поезд за это время не изменился. Изменилась только цена за билет.

   Надо дать проводнице денежку и договориться, чтобы она принесла еду из вагона-ресторана. «Нет, – говорю я сыну, – ешь блины сейчас, потом еды не будет. Нельзя ложиться головой к окну – сифонит. Нет, ложись спать прямо в штанах – белье влажное. Надо помыть руки и не хвататься после этого за поручни. А если схватился, то нужно опять пойти помыть руки. Сейчас поезд тронется, и мы пойдем в туалет – на остановке нельзя. Почему раньше не сходил? Не хлопай сиденьем, не трогай занавески, оставь в покое выключатель, не бегай по проходу, людям мешаешь. Сними свитер – жарко. Надень свитер – холодно. Не ходи хотя бы полчаса в соседнее купе. Я понимаю, что там девочка, но это неприлично».

   Курицей и яйцами нас накормили в соседнем купе. Вася глотал холодную курицу, не жуя и не глядя на девочку.

   – Отпуск не дают, билетов нет, – вздыхала мама. Она сидела на кухне и нервно курила в форточку. Я знала, что она нервничает, хотя еще и не понимала, что конкретно это значит. Понимала, что к маме сейчас лучше не подходить, а пойти играть тихо в свою комнату. Еще я понимала, что поеду к бабушке в поезде одна.

   Мама садилась на телефон и звонила Люсе. Тетя Люся – мамина подруга и волшебница. Потому что может сделать так, чтобы я поехала к бабушке.

   Утром мы ехали на вокзал. Мама говорила: «Стой здесь, я сейчас!» – и кидалась в толпу. Грудью, локтями, выдергивая сумку, расстегивая на ходу дубленку. Толпа стояла перед двумя окошечками в аквариуме из мутного толстого стекла. В аквариуме под вывеской «Билетные кассы» сидели две женщины. К ним нужно было прорваться. А прорвавшись, наклониться и говорить прямо в окошко. Женщины не наклонялись в ответ в окошко, а нажимали кнопку и говорили в микрофон. Их было слышно всем. Я не понимала, почему все эти люди рвутся к окошку, чтобы услышать одно и то же: «Билетов нет». Женщины всем так говорили. Но люди протискивались, наклонялись и шептали что-то в окошко. Даже после того как им говорили «Билетов нет», люди от окошка не отходили. Они стояли, держась за выступ. Крепко. Потому что те, кто напирал сзади, хотели их от выступа оторвать. Я это знаю, потому что однажды не послушалась маму и не «стояла здесь», а полезла за ней, в толпу. «Что ж вы делаете?» – кричала женщина. Ее с двух сторон подняли под руки два мужика и легко отставили в сторону. А там, в стороне, людская волна вытолкнула ее из очереди. Пока эти мужики разбирались, кто первый нагнется к окошку, между ними втиснулась моя мама. Женщина, не слыша маминого вопроса, нажала кнопку на микрофоне и сказала:

   – Билетов нет.

   – Я от Иван Иваныча, – быстро проговорила мама.

   Женщина опустила глаза и через минуту пихнула в окошко маме бумажный прямоугольник. Мама схватила его и вытянула руку над головой. Она проталкивалась назад, держа билет, как флаг. Но ее не выпускали. Ее тянули за ремешок сумки, за подол дубленки, за свободную руку и спрашивали: «Куда? А еще есть? А на какое число? А почему вам дали?»

   Мама отпихивалась, рвала сумку… Я не успела за ней, и меня затолкали. Я оказалась вжатой в грязную, заплеванную, затоптанную стену будки касс. Я видела, как маму обступили женщины и толкали назад, к кассам. Женщины кричали:

   – А почему ей есть билеты? Давайте разберемся.

   Одна женщина кричала:

   – Я буду звонить в Моссовет! Как ваша фамилия?

   Я испугалась. За маму. Меня опять оттеснили, и я потеряла ее из виду. Только слышала: «Маша, Маша»… Толпа выплюнула меня маме в руки.

   – А кто такой Иван Иваныч? – спросила я маму.

   – Хрен его знает, – ответила она. Я еще долго была уверена, что хрен – это та плохо пахнущая гадость в банке, которую нужно мазать на хлеб или мясо, и имя собственное. Как тетя Люся, которая всегда требовала этот хрен, а у нас его, как всегда, не было. Тетя Люся любит есть хрен, потому что знает некого дяденьку по имени Хрен, который знает Иван Иваныча, который знает тетеньку из кассы, которая дает билеты к бабушке.

   Иногда, когда Люся с Хреном и Иван Иванычем не помогали, мы с мамой все равно ехали на вокзал. Мама говорила:

   – Поехали, попробуем Марго найти.

   Марго. Так звали проводницу. Наверное, ее звали Маргарита, но и мама, и бабушка, и я называли ее Марго. Я любила ездить с Марго. Потому что ехала в ее купе, и это было интересно. Билеты в специальной папке с кармашками. Стопка белья. Стаканы в подстаканниках. Заглядывающие в купе пассажиры с вопросом: «Где проводница?» А я, как взрослая, строго и серьезно отвечала: «Ушла к начальнику поезда» или «Скоро будет». Я могла выходить с Марго на станциях и смотреть на людей. Марго обязательно покупала мне что-нибудь вкусненькое у бабушек, торгующих на перроне, – пирожки, картошку, сладости. Марго мне тогда казалась еще тетенькой, но пожилой. Не как моя бабушка, но почти. Ей было всего сорок, когда она умерла.

   Мы с мамой прибежали на вокзал «попробовать найти Марго». На ее месте стояла другая женщина.

   – А где Марго? – Мама удивилась, хотя удивить ее было нелегко.

   – Нет Марго, – ответила новая проводница.

   – Как – нет? – переспросила мама. Марго была такой же постоянной величиной, как поезд. Раз поезд стоит, значит, должна стоять и Марго.

   – Так – нет.

   – А когда будет?

   – Никогда.

   – Что значит – никогда?

   – То и значит.

   Мама наконец поняла, что что-то не так.

   – Машенька, отойди на минутку, – попросила она меня.

   Я отошла, но все слышала.

   Марго болела. Долго. Врачи говорили – нужно делать операцию. В Москве. Марго соглашалась – нужно. Подруги говорили: «Позвони, у тебя же есть знакомые в Москве, пусть похлопочут». Марго соглашалась: «Позвоню».

   – Она не звонила, – сказала моя мама.

   Мы поехали домой, так и не уехав к бабушке.

   – Мам, а почему Марго не позвонила? Ведь мы бы ей помогли, правда? – спросила я маму.

   – Нет, Машенька, она не хотела, чтобы ей помогали, – ответила мама.

   Марго расхотела жить, когда на нее поднял руку ее единственный сын. Муж – оно понятно: пил и бил. Когда мужа посадили, стало полегче.

   Она вернулась из рейса, зашла в квартиру и увидела знакомую картину. Грязь, компания на кухне гуляет. Марго даже сначала испугалась – мужа выпустили. Но на кухне сидел сын. Ее сын – ради которого она работала, получала квартиру, жила… Марго привычно собрала в тюк грязное белье с разобранного дивана, поставила стиральную машину, вынесла на улицу мусор и зашла на кухню.

   – Хватит, поздно уже, – сказала она. Мужу бы она никогда так не сказала. Без толку. А сыну сказала. Пьяный сын поднялся, сграбастал табуретку и швырнул в мать. Так делал его отец. Тем же движением. Шалавные девицы, сидевшие на ее кухне, захихикали. Марго в комнате плакала, но надеялась на утро – утром все будет хорошо. Утром было плохо. Сын ее избил. За то, что она не дала денег на опохмел. Тогда-то все и началось. Боли, больница, диагноз, оставшиеся сроки… Врачи давали больше, но у Марго были свои планы. Точнее, никаких планов.

   Попутчики. Тети Лены, тети Иры и многие другие тети из моего детства. Моя мама влюбляется в людей и влюбляет их в себя. Разговоры, перезвоны, поездки в гости. Любовь губит бытовуха. И игра в одни ворота. Моя мама отдавала случайным попутчицам все, что могла, – деньги не всегда взаймы, нашу большую комнату в крошечной квартире, когда они приезжали в Москву. Но это было не главное. Главное – мама отдавала им себя и свои мозги. У теть Лен и теть Ир были дети, мужья, свекрови, собственные родители. А значит – имущественные споры. Моя мама была юристом-хозяйственником. Имущественные споры – ее специальность. У нее не было ни одного проигранного дела. Пока теть Лены и теть Иры пили мамин кофе с коньяком и плакали пьяными слезами на нашей кухне, мама долбила на старенькой печатной машинке исковые заявления. Когда речь шла о клочке земли или квартиры, клочке в прямом смысле слова, даже канатные родственные связи рвались как паутина. Я с детства знала – «чем меньше родственников, тем лучше». И то, что «правда никому не нужна».

   После того как исковое заявление было напечатано, мама гадала тетям на кофейной гуще. Обычно в этот момент я, маленькая, заходила на кухню попить воды или просто так, чтобы оттянуть момент укладывания. По маминому лицу я понимала: она говорит то, чего нет на дне чашки. Или не говорит то, что на дне чашки есть. Тети слушали маму и кивали, как китайские болванчики. Или как куклы «Березки». У меня была такая заводная кукла – она танцевала под «Во поле березка стояла» и кивала головой.

   – Мама, почему к нам не приезжает тетя Ира? – спрашивала я.

   – Потому что ей ничего не нужно, – отвечала мама.

   Тети действительно появлялись, когда была нужда – в очередном исковом заявлении, ночевке, посиделках на кухне, сырокопченой колбасе и конфетах… На полу в моей комнате появлялся старый матрас. Тетя Лена мазалась на ночь маминым кремом, а тетя Ира драла свою сожженную «химию» маминой расческой. Они храпели. Обе. Я свешивала ногу со своей кровати и пихала тетю Иру или тетю Лену в бок. Старалась пнуть побольнее. Они поворачивались и затихали. Ненадолго. На следующий день я капризничала и грубила гостьям. Я прятала от них мамины кремы и расческу. А когда они садились обедать – с винцом, – зыркала глазами.

   – Ну прям народный прокурор, – говорила про меня тетя Ира. – Иди отсюда. Будет тут смотреть.

   – Я есть хочу, – бубнила я, отказываясь выходить из кухни.

   Мама усаживала меня за стол и ставила тарелку – котлета, картошка…

   – Я вот своей Светке такого не даю, – говорила тетя Ира, заедая вино нашей сырокопченой колбасой. Собственную, свежекупленную, три батона, она не резала, берегла. Мне было жалко нашу колбасу. – Я вот Светке супа налью – и все. От супа не потолстеешь. А от котлеты – потолстеешь.

   Тетя Ира своего добивалась – я бросала вилку и выбегала из кухни. Я была девочкой пухленькой и уже в том возрасте, когда это понимаешь.

   У тети Иры были муж и дочка Светка, а в Москве – любовник. Пожилой и богатый. Тетя Ира приезжала к нему за деньгами. Пожилой любовник кормил всю тети Ирину семью. И кормил бы и дальше, но тете Ире этого было мало. Ей его квартира понадобилась. Чтобы в Москву с дочкой и мужем переехать. Но любовник квартиру отдавать не хотел. А тетя Ира была упертая и одно время в Москву зачастила. Любовник умер. От старости, в своей постели, на руках у законной жены. Тетя Ира простить ему это так и не смогла.

   Тетя Лена мне нравилась больше. Я считала, что тетя Ира храпит назло мне, а тетя Лена оттого, что спит на бигудях. Без бигудей – старых, в пупырышках, с черными резинками – я тетю Лену не помню. Бигуди тетя Лена разбрасывала по всей квартире – ходила, снимала с головы и оставляла по дороге – на тумбочке в коридоре, на столе в кухне, в ванной. Я шла следом и снимала с ее бигудей черные резинки – большой дефицит в то время. Аккуратно укладывала резиночки в верхний ящик шкафа. Пригодится. Как и целлофановые пакеты, которых у тети Лены было немыслимое количество. У нее все было разложено по пакетам и пакетикам. Бессистемно. Колготки вместе с косметикой. Парадная блузка с шампунем. Тетя Лена никогда ничего не могла найти. Она шуршала целлофаном в поисках нужной вещи, укладывая и перекладывая чемодан быстрыми нервными пальцами. В пакетах все время что-нибудь разливалось и рассыпалось – шампунь, пудра. Прямо на блузку и колготки. Тетя Лена шла выводить пятна и стирать целлофан. Причем пятна она застирывала только хозяйственным мылом, а пакеты стирала только туалетным. Сушилось все вместе – на батарее.

   Тетя Лена была смешная и странная. Она, например, хлопала пузыриками на конфетной прокладке. Она покупала коробку конфет и сразу в отличие от жадной тети Иры ее открывала. Я ела конфеты, а тетя Лена щелкала пупырышками.

   – Прекрати, – дергалась моя мама от звука.

   – Хорошо, – соглашалась тетя Лена. Откладывала пупырышки и принималась за скатерть. Скатерть у нас была с бахромой. Тетя Лена завязывала бахрому в узелки. Когда вся ее половина скатерти была завязана и тете Лене было нечем занять руки, она начинала ковырять заусенцы. Еще тетя Лена ломала спички и крошила хлеб. Я знала и еще об одной привычке тети Лены, о которой не знала моя мама, – она дергала перышки из нашей пуховой подушки, а те, которые не могла выдернуть через прострочку, ломала сквозь наволочку. Лежала и ломала. У тети Лены была тонкая нервная организация и муж, с которым она все никак не могла развестись. Все собиралась, да никак. К моей маме она приезжала за психологической поддержкой. Уезжала, полная решимости. Решимость пропадала, потому что до своего города тете Лене нужно было добираться двое суток в поезде. Вот если бы она на самолете летела…

   Тетя Лена приезжала в Москву на концерты. Ходила на Софию Ротару, Юрия Антонова. Она бегала по квартире в лифчике, с подложенными под лямки искусственными плечами. Поролоновые подплечники, отодранные от какого-то платья, были ярко-бордового цвета. Тетя Лена ахала над залитой шампунем нарядной блузкой и мерила кофточки моей мамы. Надевала, крутилась перед зеркалом. Блузка рано или поздно съезжала вбок, и тогда вылезала лямка лифчика с подсунутой бордовой тряпкой.

   – Плечи вынь, – советовала моя мама.

   Но тетя Лена подпихивала свои бордовые подплечники под любую вещь, даже если на ней уже имелись вшитые. Тетя Лена с маленькой белой головкой в кудельках и нервными, всегда холодными, голубоватого цвета руками становилась похожа на гренадера. Она себе так больше нравилась. Искусственные плечи добавляли ей решительности.

   Просто так, без повода, они не звонили и не приезжали. Любовь остывала, потому что моя мама уставала подбрасывать угли в топку.

   – Я дожил до сорока лет, пахал как проклятый и не могу нормально отдохнуть, – бурчал муж.

   Он всегда так бурчит, когда мы едем отдыхать, как «массовые туристы». А что делать, если маленькому Васе интереснее в Турции, чем на «приличном европейском курорте»? В Турции оно ведь как? И поговорить есть с кем на родном языке, и автоматы игровые под боком, и делать можно что хочешь.

   За соседним столом мама включила ребенку мультфильм на DVD, и, пока он смотрит, впихивает в него завтрак. Вася тоже присоседился и смотрит. Или можно набрать в салфетку морковку и хлеб и пойти кормить отельную живность – кроликов или рыб. Тоже развлечение. Всесоюзная здравница и житница.

   Мы последний раз летели с ребенком вдвоем. Рейс, как водится, задержали. Муж звонил в турагентство и требовал, чтобы нас – то есть меня и сына – «отправили немедленно». В агентстве решили, что он сумасшедший или больной. Разве нормальный здоровый человек не понимает, что такое «чартер» и что турагентство ни за что не отвечает?

   Мы с Васей тем временем сидели в самолете. Кстати, наши чемоданы, я считаю, – это наша национальная черта. Плюющие на дресс-код, гордо перемотанные изолентой или фирменным аэропортовским пластиком. Так вот я сидела, а Вася висел на кресле. Сзади сидел мальчик, и они швырялись друг в друга конфетами «Эм энд Эс» – такими мелкими разноцветными шариками. Мальчик начал первым. Васе нечем было ответить, но мальчик отсыпал ему конфет. Я потом еще долго удивлялась, почему у меня все волосы в шоколаде. Папа мальчика пил ликер «Бейлиз» и запивал его томатным соком. Мама мальчика «Бейлиз» мешала с сервелатом. У них все с собой было.

   За два часа сидения в невзлетающем самолете папа мальчика успел выпить бутылку ликера, съесть все домашние бутерброды и самолетный обед, поругаться с женой, покурить в туалете, поругаться со стюардессой, обматерить капитана, позвонить и обматерить турфирму, обматерить жену, дать подзатыльник ребенку, бурно поаплодировать объявленному взлету, полезть целоваться к стюардессе и уснуть.

   В самолете все перезнакомливаются и обмениваются впечатлениями от предыдущих поездок. Кого-то укусил кролик, у кого-то ребенок «вошел» в стеклянную витрину и так порезался, что ужас. И врач долго не приезжал. А один мужчина вспомнил, как проснулся утром в постели с якуткой.

   – С какой якуткой? – встрепенулись его соседи.

   – Со страшной, – ответил мужчина.

   Не знаю, как другие, но я всегда выразительно фыркаю, когда вижу, как фотографы укладывают в красивую позу другую девушку. «Ой, нет, я еще не загорела», «Нет, не надо в купальнике», «Нет, не сегодня…» – отбрыкиваюсь я от отельных папарацци. А, глядишь, день на четвертый послушно ложусь в красивую позу. А дома вставляю фотографию в рамочку. Обложечное фото с голубым фоном на тумбочке – точно из Турции. А когда еще будет случай вот так вот лечь? Или сделать семейный портрет – где красавица мама, папа с мужественно-обветренным лицом и чудо-ребенок на фоне пальмы?

   В памяти мобильного телефона появляются новые номера: Катя-море, Лена-Турция… Мы договаривались созвониться, встретиться, дружить домами. С энтузиазмом. С энтузиазмом, наверное, потому, что понимали – даже если созвонимся, то вряд ли встретимся, а если встретимся, то вряд ли подружимся домами.

   Я точно знаю – турецкого леденца на палочке четырехлетнему ребенку хватает до самолета. Если дать ему леденец в середине очереди на регистрацию, то он будет молчать до «накопителя». А это дорогого стоит.

   Дорога домой всегда кажется короче. И это маленькое счастье. Короткая память – это тоже счастье.

   – Вон наши пошли, скорее. Вы же наши? – спросила меня женщина с мужем и ребенком. Я кивнула.

   – А вон та, видите, дамочка в зеленой куртке, тоже наша, – сказала женщина.

   Мы массово ехали в Лапландию.

   – А у вас в номере три полотенца или четыре? А сауна в номере есть? Тоже нет? – Женщина поймала меня на завтраке. – А у той женщины есть, хотя она столько же заплатила. Вот вы сколько заплатили? Пойдете разбираться? Нет? Зря. Их тут строить надо. А то, думают, русские все схавают. Тебя как зовут? Маша? А меня Катя. Ты с Москвы? А я с Перми. В Турции были, правда, там и то лучше. А здесь – ни детской комнаты, ни няньки. – Катя отошла к той, тоже «нашей», женщине, которая сменила зеленую куртку на зеленый свитер.

   – Вот Маша с Москвы, у нее тоже сауны нет, – услышала я.

   – Девушка, здесь очередь, между прочим. Вы сколько раз катались – один или два? Ни разу? Тогда вставайте. Что вы толкаетесь? Здесь девушка с ребенком еще ни разу! – Мы катались на собачьих упряжках.

   – А вы ему скажите, что у меня нет других варежек! Где я их возьму сейчас? И вообще, что это за безобразие? Они их голодом морят, а потом у нас дети мерзнут! – кричала моя новая приятельница Катя экскурсоводу. Тихая собака с голубыми глазами съела на наших глазах ребенкину варежку. Катина дочь стояла рядом с собакой и рыдала. Наш Вася требовал ответа на вопрос, куда потом денется варежка – останется в животе или собака ею покакает.

   – Да сдохнет собака, – объяснила Васе Ка-тя. – Не реви, я сказала! – заорала она на дочь. Вася с девочкой замолчали в один момент.

   Экскурсия продолжалась. Катина дочь озябшей без варежки рукой тянула маму. Девочка хотела в туалет.

   – Терпи, я сказала, – уговаривала дочь Ка-тя. – Ладно, пошли. – Катя завела девочку за ближайшее дерево, потому что на собачьей ферме туалета не было. – Куда же вы идете, мужчина? Не видите, что ли? Здесь дети писают, – услышала я Катин голос.

   – А рога настоящие? А чё такие маленькие? А шкура давно тут лежит? Другой нет? А то это какая-то плешивая. – Катю понимали везде. Даже в сувенирном магазине на Полярном круге. – Слушай, хочу мужу рога привезти, – толкнула она меня. – Нормально или обидится, как ты думаешь?

   – Маша, Маша с Москвы, подожди! – крикнула мне Катя в вестибюле. – Слушай, а давай я свою оставлю твоему, а мы съездим в магазин. А такси пополам. – Катя хотела оставить свою дочку на моего мужа для пригляда: «Он у тебя вроде спокойный».

   На моего мужа часто хотят оставить детей. У него внешность располагающая и голос тихий и приятный. Он все время читает и не орет. И еще он очень порядочный.

   Это я случай вспомнила. Мы в Турции как раз были. Наш Вася подружился с мальчиком Степой. Мальчик был хороший. Они вместе плавали, бегали, опять плавали, пока не пришло время обеда.

   – Степа, а где твои родители? – спросила я мальчика. Степа пожал худыми плечиками и улыбнулся.

   – А ты с папой или мамой приехал?

   – С папой.

Папа появился на обеде в ресторане. Нам пришлось брать Степу с собой – не оставлять же ребенка голодным. Папа казался нормальным, во всяком случае, трезвым. Он даже не удивился, что сын сидит с посторонними людьми и ест макароны.

   – Все нормально? – спросил он сына, когда я открыла рот, чтобы доложить о том, что делал его сын всю первую половину дня.

   Степа опять пожал плечиками и улыбнулся.

   – Побудь еще здесь. Мне позвонить надо, – сказал папа мальчику и обратился к моему му-жу: – Пусть с вами побудет.

   Муж кивнул. Степа провел с нами два полных дня. Его папа приходил утром, пожимал руку моему мужу и велел Степе «не куролесить». За сыном он приходил вечером и опять пожимал руку моему мужу. Я люблю детей, но к концу второго дня меня трясло. Потому что пока мой муж водил мальчишек на море, читал им книжку и играл в мяч, Степин папа делал то же, что и я. Я обычно лежу на солнцепеке и двигаюсь только для того, чтобы перевернуться со спины на живот и обратно. Мой муж называет этот процесс загорания «на вертеле». Так вот Степин папа тоже лежал. В тени и с пивом.

   На третий день Степин папа лежал не один, а с девушкой. Нет, скорее, с женщиной. Вот на это я и среагировала. А еще на то, что Вася стал ревновать своего папу к Степе. А Степе Вася надоел – ему было интереснее играть с дядей. Теперь любая игра заканчивалась скандалом. Если Васин папа отдавал пас Васе, то обижался Степа, если Степе – то начинал злиться Вася. Пробовали установить очередность. Без толку. Потому что нечестно. И считалка нечестно, и орел-решка – нечестно, и уступать, как другу – тоже нечестно.

   С чтением тоже не заладилось. Вася хотел один рассказ, Степа другой. Муж уговаривал Васю согласиться со Степой. Вася соглашался, но в этот момент «передумывал» Степа. В общем, надо было их разводить по разным углам, тем более что Степа был, конечно, хорошим мальчиком, но даже не дальним родственником.

   Муж тоже заметил женщину рядом со Степиным отцом.

   – Степина мама приехала, слава Богу, – сказал муж.

   – Это не мама, а любовница, – ответила я.

   – Нет, это мама, не будет же он на глазах ребенка…

   Муж у меня святой человек.

   Обычно по весне муж уговаривает меня поехать в пансионат. Хотя бы на выходные.

   Он любит Подмосковье – сосны вокруг и тишина. Можно гулять, спать, жарить шашлыки, сидеть на лавочке, подставив лицо солнцу.

   У него есть любимый пансионат. Когда-то в этом старом «номенклатурном» оазисе у его родителей была половина госдачи. Эта дача до сих пор стоит. Там теперь живет партийный лидер. Только сарайчик, где мама мужа хранила ведра и лопату, снесли. Беседку для барбекю поставили. Муж идет по тропинке и невольно поворачивает голову в ту сторону. Родителей его уже нет, а дача есть. Мне кажется, что он хотел бы заглянуть в окна или даже зайти внутрь. Просто постоять хотя бы минутку. Но не может себе этого позволить. Поэтому он позволяет себе снять номер в корпусе, чтобы два дня гулять мимо той дачи и подходить к подстриженной туе, на которой в детстве вырезал ножом первую букву своего имени.

   Там, конечно, многое изменилось. Появились, помимо столовой, рестораны. Но муж рестораны игнорирует. Мы ходим в «ту» столовую. «Та» официантка, которая ставила перед мужем в детстве компот из сухофруктов, теперь сидит за кассой и считает заказы. А компот, уже перед Васей, ставит ее дочка. Муж дорожит этой преемственностью поколений.

   Из старых развлечений остался бильярд. Там работает еще один человек, который помнит родителей мужа. Таких людей с каждым годом становится все меньше. Муж заходит в бильярдную и пожимает ему руку. Этот начальник бильярдной – я, кстати, ни разу не видела его иначе как в белой рубашке и бабочке – счастливый человек, как мне кажется. Он прожил жизнь играя. В бильярд. А когда откладывал кий, брал в руки гитару и устраивал импровизированный концерт. Все, кто был на тот момент в бильярдной, тоже откладывали кии и садились на мягкие диваны – курить и слушать песни своей молодости. Бильярдист был своего рода бардом.

   Из местных достопримечательностей – два бара. Один когда-то был детским кафе-мороженым, другой – взрослым, чисто выпить. В этом втором баре, как рассказывал муж, даже в годы «сухого закона» можно было культурно посидеть. Мороженое в первом было не всегда, а коньяк «Три звездочки» во втором – святое дело.

   Бары – в разных корпусах. Территория огромная. Сейчас на входе в бывшее кафе стоит бочка с вином и краником. И водки нальют хоть в десять утра. Только мороженое по-прежнему подают по три шарика в железных розеточках. И шоколадной стружкой посыпают. Отдыхающие выпивают что-нибудь легкое в первом баре и идут «гулять» во второй. Там после прогулки заказывают что покрепче. Уже традиция.

   В вестибюле корпуса, где находится второй бар, стоит клетка с попугаем. Мой муж утверждает, что этот попугай – как минимум его ровесник. Это он сказал, когда услышал, как женщина-администратор шикает на детей: «Не пугайте птицу». На него тоже так шикали в детстве. А он с другом, как и эти дети, стучали по клетке и засовывали пальцы между прутьев.

   Вообще-то примет времени в этом пансионате много. На мой взгляд, взгляд другого поколения, даже слишком. Утренний жиденький кофе с цикорием, сваренный в кастрюле. Гуляш с гречкой – на завтрак, кефир с ватрушкой – на полдник. Официантки возят тарелки на двухъярусных тележках. Ждут, когда за столиками соберутся все отдыхающие – чтобы два раза не ездить. К «заезду» – вечеру пятницы – они утюжат юбки из парадного комплекта формы и делают укладку в местном салоне красоты. Одна из девушек сидит за столом, выставленным посередине между двух рядов – за ним раньше оформляли талон на питание и «прикрепляли» к столику, и раскладывает салфетки веером.

   Что еще? Пододеяльники с прорезью в виде ромбика посередине. Шерстяные тяжелые одеяла бордового цвета. Если укрыться с головой, то рискуешь задохнуться. Двуспальная кровать – два узких ложа, сдвинутых вместе. Посередине дырка. Ночью все время в нее скатываешься. Сервизные чашки с клеймом пансионата на дне. Номера с удобствами и душевыми в общем коридоре в старом корпусе, потому что корпус – памятник архитектуры. Там же сушилки для рук с красной кнопкой и зеркалом. Пока опять не нажмешь кнопку, будут гудеть. Современным детям нравится. Они щелкают красной кнопкой, пока сушилка не начинает пахнуть горелой пластмассой. Сломанный бачок в туалете в новом, недавно отремонтированном в стиле евро, корпусе. Ремонт сделали, а туалет все равно течет. Фен для волос в ванной. Уже с отбитым корпусом. Сушишь осторожно, чтобы волосы не замотало внутрь.

   Из новшеств – бассейн. Чистенький, с современной очистительной, но с советской проходной системами.

   Без справки от врача – нельзя. Без шапочек – нельзя. Больше 45 минут – нельзя. Правда, и врач рядом в кабинете сидит, и шапочки в киоске-магазине продаются.

   – Я не буду голову мочить, – сказала я женщине на выдаче полотенец. – Можно я без шапочки?

   – А вы все сначала голову не мочите, а потом неизвестно чьи волосы на фильтр наматываются. Не мои же… – ответила она и полотенце не выдала.

   Эта же кастелянша ходила по бортику и зычно объявляла: «До конца сеанса осталось пять минут. Граждане, друг друга задерживаете».

   В душевой висят объявления: «Ноги брить запрещается», «Перед бассейном – мыться с мылом!»

   На бывшей хоккейной площадке в весенне-летний сезон действует детский автопарк. На электромобилях можно кататься по кругу – 50 рублей десять минут.

   – Папа, я больше не хочу! – что есть силы кричит мальчик, заходя на очередной поворот.

   – Катайся, катайся. Мы с мамой скоро придем, – говорит папа, платит еще двести рублей и идет в бар.

   Недавно построили и «Домик детского творчества» – детская комната, если говорить в современных терминах. Туда мамы с папами отводят одуревших от катания на электромобилях детей и спокойно возвращаются в бар. Когда мы там были, случилось ЧП. Вечером в домик пришли деревенские и включили DVD. Кино решили посмотреть. Не курили, спиртные напитки не распивали. Приличные деревенские дети. Не то что раньше. Муж рассказывал, как у него новенький велосипед «Орленок» отобрали. Он даже видел, как на его велосипеде главный деревенский хулиган ездил. 

У моего мужа есть ежедневник. В этой псевдокожаной книжечке – лучшем корпоративном подарке на Новый год – расписана его жизнь на месяц вперед, иногда и дальше.

   – Какие у тебя планы на день? – спрашивает он меня иногда по утрам.

   Я могу себе позволить ответить:

   – Никаких.

   Он не может, потому что от его планов на день зависят наши планы на жизнь. Вот про планы на жизнь я могу рассказать.

   Весной моя мама со свойственным ей фанатизмом начнет сажать цветы. Если мама что-то делает, то мы всегда ее просим: «Только без фанатизма». Такая семейная присказка. Потому что мама даже в салон красоты ходит, как летчик-камикадзе на вылет, – никогда не знаешь, какая она оттуда вернется…

   А что касается цветов, то прошлой весной маме ель голубая понадобилась для ландшафта. Мама просила, чтобы ей привезли «елочку». Мы – я и отец – смотрели на нее так же, как в тот раз, когда она из салона пришла почти лысая. Тогда мама пошла в местный заповедный лес и выкопала себе елку. Мы даже не спрашивали, как ей это удалось и как она ее дотащила. Елка не прижилась или не прирослась – не знаю, как правильно, – и мы с отцом по очереди возили ее за рассадой. Чтобы мама не расстраивалась.

   Мой отец будет тихо и спокойно ремонтировать трубы на даче – за зиму их прорвало. То ли от холодов, то ли оттого, что мама повернула не тот вентиль и не признается. А потом мы повезем на дачу младшего, Васю, и будем ездить к нему на выходные. Мама к нашему приезду его отмоет и переоденет. В прошлом году Вася нас как-то встретил в пижаме.

   – Мама, а почему Вася в пижаме? – спросила я.

   – Это пижама? А я думала, такой красивый костюмчик. Мы и в город так ездили, нарядные.

   Летом старший сын будет сдавать сессию. Главное, чтобы к тому моменту он не поругался с очередной девушкой, а то в зимнюю сессию поругался и ходить в институт перестал. Думал, что она мучиться будет. В результате все мучились – Ваня, мы. Все, кроме девушки. Если Ванька сдаст – поедем все вместе отдыхать. Если нет, я даже подумать боюсь, что мы будем делать.

   Осенью Вася пойдет в школу. В первый класс. Лишь бы его сентиментальный отец пережил школьную линейку, а там разберемся. Хотя уже сложно. Например, от друзей по лыжной секции Вася принес песню «современного исполнителя». Там по тексту: «В нашем клубе чиксы танцуют». Вася не знал слово «чиксы», поэтому пел «чипсы». Но папа ему объяснил, что «чикса» – это от слова «шикса», это на идише. Не очень хорошее слово. Поэтому эту песню петь не стоит.

   Хотя со старшим сыном мужу уже проще общаться.

   – Аватары нормальные… – сказал мне Ваня, сидя за компьютером.

   – Что нормальные?

   – Аватары – от греческого «превращение», – отреагировал мой муж.

   – Круто, папа, – оценил старший. – Это картинки в живых журналах, – объяснил он специально для меня.

   Дети растут. Жизнь идет. И эта «бытовуха» для меня – счастье.