/ Language: Русский / Genre:thriller / Series: Лекарство от скуки

Худшее из зол

Мартин Уэйтс

Впавший в депрессию после исчезновения сына Джо Донован соглашается помочь газете «Геральд» найти пропавшего журналиста. Вскоре он знакомится с подростком Джамалом, вынужденным торговать собой, и попадает на городское дно, где под маской благотворительности творятся темные дела, а судьбы людей - в руках коррумпированных полицейских. В ходе смертельно опасного расследования героев ждут новые потери и обретения...


Уэйтс М.

Худшее из зол

И снова Линде

Надежда есть худшее из зол,

ибо она продлевает страдания.

Фридрих Ницше

15 И заколет козла в жертву за грех…

и внесет кровь за завесу…

16 и очистит святилище от нечистот…

Книга Левит 16:15–16

Пролог

Тайное дело

Тошер с трудом открыл глаза. Попробовал вздохнуть.

Что–то закрывало рот, плотно прилегало к лицу, сжимало его, стягивало. Он задыхался, но поднять руки, чтобы сорвать с себя это что–то, не мог. В груди поднималась паника. Он попытался усмирить бешено колотившееся сердце, вспомнить, что произошло, понять, куда он попал. Старался дышать глубоко, насколько позволяла липкая, влажная маска, которая, как вторая кожа, прилипла к лицу.

Снова попробовал пошевелиться. Не получилось. Его привязали к огромному жесткому стулу, привинченному к полу; толстая веревка, опутывавшая его по рукам и ногам, не давала двигаться. Он был совершенно голый и дрожал всем телом.

Тошер знал, чьих это рук дело, но от этого становилось еще хуже.

Он часто–часто задышал одновременно через нос и рот, но различил только запах старой кожи да собственное спертое дыхание — усиленное маской, оно больше походило на шумное, со свистом, дыхание астматика.

Выдох: стекла перед глазами мутнеют, потом слегка проясняются. Сначала мутнеют, потом проясняются. Но все вокруг — как сквозь дымку. Он моргнул раз, другой. Дымка не исчезла: дело, наверное, не в маске.

Тошер, насколько мог, обвел глазами старое темное помещение: кирпичные стены с грязными подтеками, высокий потолок на толстых балках — что–то вроде склада. Он сидел в лужице света, как на сцене, а перед глазами вихрилась в диком танце и заворачивалась столбом мельчайшая пыль. За пределами светлой заплатки он сквозь пелену различил в темноте две мужские фигуры. Очевидно, заметив, что он пошевелился, один вышел из мрака.

— Ну что, Тошер, очнулся? — произнес он. — Вот и славно.

Тошер посмотрел на говорящего. Ни ладно сидевший деловой костюм, ни дорогая стрижка не могли скрыть исходившей от него агрессии, жестокости и злобы, выдававших в нем самого обыкновенного уличного бандюгу. Тошер знал, что этот человек опасен. Он понял это еще тогда. Когда впервые его увидел.

Сердце снова бешено застучало. Он начал неистово рваться из связывавших его пут.

— Дергайся сколько душе угодно, — сказал стоявший, — ты сидишь там, откуда тебе никуда не деться. Это не просто стул — это жертвенный алтарь.

Тошер затих и снова услышал звук собственного дыхания.

— Знаешь, что такое жертвенный алтарь? — спросил человек и тут же, не ожидая ответа, продолжил. — Посмотри в Библии, если, конечно, она у тебя есть. Окропленное кровью место, на котором совершали жертвоприношения. Где выслушивали наставления. — Он кивнул. — Да, пожалуй, именно так.

Тошер посмотрел на второго человека — с аккуратной бородкой и в яркой спортивной фланелевой куртке. Он стоял поодаль, его наполовину скрывала темнота. Всем своим видом он демонстрировал, что не имеет к происходящему никакого отношения. С него ручьем тек пот.

— Заметил его, Тошер? — спросил первый. — Это, знаешь ли, мой коллега доктор Фауст. — Он рассмеялся, будто удивляясь собственным словам. — Да, доктор Фауст. А мне, значит, отведена роль Мефистофеля. — Он повернулся к Фаусту: — Верно?

Фауст покачал головой и отвернулся. Мефистофель заметил его движение.

— Что, не нравятся имена? — засмеялся он. — Но ведь ты это сам придумал. Как и всё вокруг. — Он обвел глазами помещение.

Фауст снова покачал головой.

— Ничего… ничего общего со всем этим иметь не желаю, — наконец произнес он и дернулся к выходу. — Это всё… это всё…

— Да–да, именно твоя затея. — Голос прозвучал резко, жестко. — Стоять!

Фауст, подчинившись, застыл на месте. Мефистофель снова повернулся к Тошеру.

— А вот ты, судя по всему, не делаешь то, что тебе говорят. К советам не прислушиваешься. Наставлениям не следуешь. — Он шагнул ближе. Тяжелый, резкий запах лосьона после бритья проник сквозь маску. — Ты должен понимать — мы никак не можем с этим мириться.

Мефистофель щелкнул пальцами. Откуда–то из темноты возникла третья фигура. Огромный детина в ботинках на толстой подошве, в джинсах и белой футболке с длинными рукавами. Под футболкой угадывались накачанные при помощи стероидов мышцы. Сквозь материю Тошер различил похожие на вены и артерии изгибы и зигзаги черной татуировки. Голова была обрита наголо. Он что–то держал в руках.

— Это наш друг и соратник по имени Молот, — представил его Мефистофель. — Почему его так зовут, ты очень скоро поймешь.

Молот растянул рот в улыбке, обнажив синий сапфировый зуб.

Тошер забился еще сильнее, но лишь туже затянул связывавшие его веревки.

Мефистофель расхохотался.

— Береги силы. — Он отступил от границы света.

— У нас к тебе три вопроса. — Он поднял кулак, отогнул большой палец. — Кому ты рассказал?

Отогнул указательный.

— Что рассказал?

Средний палец.

— И последнее — как собираются поступить с твоей информацией? — Мефистофель улыбнулся. — Расскажешь сейчас, чтобы избежать недоразумений? Или хочешь, чтобы Молот исполнил свой коронный номер?

Тошер молчал. Стало еще труднее дышать.

Молот подобрал деревянный брусок, из которого сантиметров на десять торчал гвоздь, положил на пол перед Тошером. Под костяшками пальцев Тошер разглядел вытатуированные слова «СТРАХ» и «ЛЮБОВЬ». Молот встал на колени перед деревяшкой, на секунду замер, потом резко опустил кулак.

Гвоздь погрузился в нее по шляпку. Мефистофель подошел ближе, осторожно, чтобы не запачкать дорогой костюм, нагнулся.

— Гляди–ка, от пола не оторвать, — сказал он. — А пол–то, между прочим, бетонный. Чистая работа. — Он выпрямился. — Догадываешься, кто на очереди?

Мефистофель ухватил Тошера за правую руку и уложил ее на подлокотник стула. Толстое твердое дерево хранило следы от гвоздей, но Тошер от ужаса под ладонью ничего не почувствовал. Он сопротивлялся как мог. Пытался кричать, но крик застревал под маской.

Молот извлек откуда–то гвоздь, пару секунд подержал прямо над рукой Тошера.

Ударил.

Тошер взвыл от боли. Маска поглотила звук — он зазвенел, усиливаясь, в его собственных ушах.

Мефистофель предусмотрительно отступил назад, чтобы фонтаном брызнувшая кровь не попала на одежду.

Фауст отвернулся.

— Теперь левую.

Мефистофель и Молот подошли к Тошеру с другой стороны.

Повторили процедуру.

Тошер снова страшно закричал, чувствуя, как от крика напрягаются и рвутся связки. Огонь охватил руки от кистей до плеч. Он попробовал вырвать левую руку, но боль стала еще безумней.

— Ну что, готов говорить? — спросил Мефистофель. — Готов к признанию? Готов принести жертву?

Тошер заскулил.

— Ты что–то сказал? Я не расслышал.

Мефистофель посмотрел на Молота:

— Поработай–ка с его членом.

Молот вытащил очередной гвоздь, подошел к Тошеру почти вплотную.

Тошер закричал еще страшнее, еще громче.

У Фауста началась рвота.

Тошер с трудом открыл глаза. Попробовал вздохнуть.

Сколько времени он сидит на этом стуле?

Много дней? Часов? А может быть, всего несколько минут? Он потерял ощущение времени. Осталась только боль — бесконечная, страшная боль.

Он не раз терял сознание. Его приводили в чувство. Пытки продолжались.

Снова и снова.

Они действовали с особой тщательностью. Молот получал от своей работы истинное удовольствие — Тошер это сразу понял. Он ломал Тошеру кости, лишал рассудка, уродовал душу. Методично, шаг за шагом. Пока в нем ничего не осталось от человека.

Пока он не превратился в ничто.

— Очухался, — услышал он голос Молота.

Мефистофель подошел поближе, посмотрел сверху вниз:

— Ну, готов говорить?

Тошер медленно кивнул. Глаза заливали слезы, он ничего перед собой не видел. Из носа текло, изо рта шла пена.

— Вот и чудненько.

Мефистофель снял с него маску, передал Молоту. Тошер судорожно вздохнул, чувствуя почти благодарность к своему мучителю.

— Итак, вопрос первый. С кем ты успел побеседовать?

— Его… зовут… Дон…нован… — Тошер с трудом выдыхал каждое слово. — Джо… Донован… корреспондент… г–газета… «Геральд»…

— Отлично. Следующий вопрос. Что ты ему рассказал?

— Все…

— Все?

— Все… что мне… известно…

Тошер посмотрел на Фауста. Тот трясся, словно в ознобе, лицо посерело, как у человека, который вот–вот упадет в обморок. Он все время отводил глаза.

— И как много тебе известно?

Тошер сказал.

— Как Джо Донован собирается поступить с твоей информацией?

Тошер хотел рассмеяться, но из горла вырвался гортанный, похожий на лай звук, который отозвался в теле очередной резкой болью.

— Использовать против тебя…

Мефистофель улыбнулся:

— У него это вряд ли получится.

Он жестом подозвал Молота, тот подошел и надел на Тошера маску. Тошер не сопротивлялся.

— Молодец, Тошер, — похвалил Мефистофель. — Вот видишь — можешь, когда захочешь. Это все, что мы хотели у тебя узнать. Ты нам больше без надобности. И все–таки последний вопрос. Собираешься ли ты еще раз разговаривать с Донованом? Или с кем–то еще?

Тошер качнул головой, издав стон, что могло означать «нет».

Мефистофель снова улыбнулся:

— Умница. Я тебе верю. Но знаешь, как в жизни бывает — через пару месяцев ты опять расхрабришься и начнешь думать: «Ничего–ничего, я заставлю их, таких–сяких, заплатить». Разве мы можем это допустить?

Тошер снова застонал, словно говоря: «Я никому ничего не скажу».

— И все–таки доля риска имеется. А я не хочу рисковать. Совсем не хочу. — Он начал мерить шагами пространство, будто размышляя над собственными словами. — Я тебя, пожалуй, отпущу. Проявлю милосердие. Но при этом я должен сделать все, чтобы ты ни с кем не заговорил.

Что–то в его тоне не дало Тошеру почувствовать облегчение.

Мефистофель обошел вокруг, стуча каблуками по бетонному полу.

— Ты с историей знаком? — поинтересовался он. — Я имею в виду военную историю: события не столь отдаленные.

Тошер молчал. Он слышал только надрывный свист собственного дыхания.

Продолжая шагать, Мефистофель горестно вздохнул, печально покачал головой.

— Откуда тебе знать! — заключил он. — Россия в начале девяностых. Советский Союз трещит по швам. От него отворачиваются все страны Восточного блока. Социализм гибнет, капитализм торжествует. Товарищи хотят питаться в «Макдоналдсах», носить фирменные джинсы. Их огромный, похожий на медведя Борис не в состоянии удержать разбегающиеся республики. И как же, думаешь, он поступает? Что предпринимает в этом своем насквозь пропитанном водкой государстве? Вводит танки. Везде.

Он остановился прямо перед Тошером.

— Особенно бесцеремонно он поступил с Чечней.

Мефистофель расхохотался и снова зашагал вокруг Тошера.

— Господи, ну зачем я тебе все это рассказываю? Стоит ли перед свиньей бисер метать! Но я все–таки закончу. В общем, эта Красная армия, которая никогда и ни от кого… — он остановился и посмотрел Тошеру в глаза, — которая не знала поражений, с которой никто не хотел связываться… — снова зашагал, — короче, они облажались с чеченцами. И начали применять грязные методы. Отлавливали боевиков, заставляли говорить, а потом делали так, чтобы те навсегда замолчали.

Он остановился. Нагнулся, приблизив лицо почти вплотную к лицу Тошера.

— И знаешь, как они этого добивались? При помощи горчичного газа. Они надевали на них такие же маски, прикручивали к ним емкости с горчичным газом и заставляли делать вдох. После этого… — он повел плечом, — говорить, знаешь ли, не очень хочется. И не можется.

Он сделал знак Молоту, тот подошел к Тошеру и начал прикреплять к маске емкость.

Тошер заплакал.

Мефистофель отвесил ему пощечину:

— Будь мужчиной. Это не горчичный газ — мы не смогли его достать. Приходится пользоваться составом, который поставляет нам доктор Фауст. Но результат не хуже.

Молот завершил работу, открыл клапан, отошел назад.

Тошер перестал рыдать и попробовал задержать дыхание.

— Дышать–то все равно придется, — заметил его усилия Мефистофель. — Чем раньше вдохнешь, тем быстрее это для тебя закончится.

Газ обволакивал лицо под маской, обжигал, как кислотой; пузырясь, забирался под кожу, выедал глаза.

— Подонок… — выдохнул Тошер, — грязный подонок…

Это были его последние слова. Но Мефистофель их не услышал.

Тошер сделал вдох.

Часть первая

Тайное королевство

1

Джамал пулей пронесся по периметру площади, пролетел по улице Святого Кедда, свернул на Белгроув–стрит, пробежал пару десятков метров и остановился, хватая ртом воздух. Быстро огляделся, заскользил взглядом по клубящейся в угасающем осеннем дне толпе, как через скоростной бинокль выхватывая из нее направляющихся домой с работы служащих, беспомощно озирающихся заблудившихся туристов, группы неунывающих студентов, бродяг, сидящих прямо на земле с протянутой рукой, сутенеров, уличных наркоторговцев, проституток. Обычная картина. Людское море, то прибывающее, то мелеющее на глазах, волнами двигалось в сторону вокзала и станции метро Кингс–Кросс.

Своего преследователя он не увидел.

Джамал стоял, согнувшись пополам и уперев руки в бедра. В груди пылал пожар, ноги дрожали от напряжения, он глубоко и судорожно дышал. Снова стрельнул глазами во все стороны.

И тут он его заметил. Человек выскочил из–за угла и решительно топал по тротуару, расталкивая прохожих и отшвыривая их от себя, словно скомканные бумажки; глаза горели злобой, лицо перекосила ненависть.

Не выпуская из рук сверкающий трофей, Джамал рванул с места и выскочил на Юстон–роуд.

Справа дом 24/7 — настоящий долгострой. Здесь можно было дышать только строительной пылью вперемешку с выхлопами — этакий лондонский смог образца третьего тысячелетия да еще со звуковым сопровождением в исполнении плотного потока машин. Легковушки тут же грациозно вписывались в любые образующиеся пустоты, грузовики издавали обиженный пронзительно–неприятный металлический скрежет, попадая колесами на крышки люков в мостовой, автобусы проплывали с величавым достоинством боевых кораблей, такси, объезжая пробки, прокладывали новые полосы движения.

Джамал остановился на краю тротуара, посмотрел на поток машин. Быстро обернулся — его нагоняли. Он сделал глубокий вдох, потом второй и выскочил на проезжую часть.

Со всех сторон тут же завопили клаксоны, машины начали шарахаться в стороны. Прижимая серебряное сокровище одной рукой, он оттолкнулся другой от капота «астры» и рыбкой выпрыгнул из этого водоворота, чтобы идущая впритык машина не отдавила ноги. Двигавшийся следом автобус тут же засвистел тормозами, из кабины водителя на него посыпалась отборная брань.

Он бежал, подпрыгивая и увертываясь от летевших мимо и прямо на него машин. Как в компьютерной игре, только для него эта игра перестала быть виртуальной. Кашляя и истекая потом, он добрался наконец до противоположной стороны улицы. Теперь ему ничего не грозит. Этот придурок, конечно, отстал: он просто не сумел бы проделать то же самое. Кишка тонка! Готовый испустить победный клич, сдобренный крепким словцом, прежде чем затеряться на многолюдной улице, он повернул голову в ту сторону, откуда прибежал.

Желание торжествовать тут же улетучилось: его преследователь широким уверенным шагом пересекал дорогу почти по прямой, не обращая никакого внимания на визжащие вокруг тормоза.

— Вот козел, — выдохнул Джамал и снова помчался во весь опор.

Вымотанные на работе жители окраин двумя плотными потоками двигались к станциям метро и вокзалам Кингс–Кросс и Сент–Панкрас, чтобы оттуда подземные и наземные электрички доставили их домой. Джамал то петлял между всеми этими людьми, то расталкивал их, продираясь сквозь толпу. Мир сограждан всегда был ему чужд. Он его не понимал и себя в нем не представлял. И вот — на тебе! — сейчас он больше всего хочет раствориться в толпе. Обернуть этот мир вокруг себя, как ребенок, ложась спать, с головой укутывается одеялом.

Вот только получится ли? Его преследователь принадлежал к этому миру не больше, чем он сам. Джамал понял это, едва его увидев. Они оба резко выделялись в толпе, толпа могла его спасти только в том случае, если этот человек побоится сделать что–то нехорошее при таком скоплении людей.

Он снова оглянулся. Враг шел напролом, не замечая никого вокруг. Он видел только свою жертву и двигался на нее, как самонаводящийся снаряд.

Джамал ускорил бег. Он сделал вид, что устремился с потоком людей к метро, но в последнюю минуту отделился от толпы и ринулся к главному входу в железнодорожный вокзал Кингс–Кросс. Скользя и балансируя на отполированном полу, он несся по вестибюлю, обгоняя спешащих домой жителей пригородов, петляя между обвешанными поклажей пассажирами поездов дальнего следования, которые то и дело останавливались у табло. Где–то впереди из подтянувшегося к платформе состава выходили пассажиры. На другом пути той же платформы готовился к отправлению другой поезд. Джамал ввернулся в толпу, рассчитывая, что удастся скрыться среди снующих туда–сюда людей.

Прыжками двигаясь то боком, то прямо, как в каком–то диком танце, он прятался за колоннами, пригнувшись, скрывался за тележками с багажом. Он мысленно просчитал варианты и, исключив меньшее зло, почти решился на то, чтобы просить защиты у вокзальной полиции. Приготовился отдаться в их руки, даже если придется совершить какой–то хулиганский поступок, и поискал глазами полицейских, которые раньше всегда были тут как тут и гнали его взашей, угрожая арестом. Хоть бы один где–нибудь поблизости! Вот так всегда. Пришлось эту мысль отбросить.

Он выскочил из толпы, поравнялся с головным вагоном, чтобы заскочить внутрь.

— Черт, — бросив взгляд по сторонам, громко сказал он, хватая ртом воздух.

В начале платформы, откуда он только что прибежал, в потоке людей он заметил дерганье, словно кто–то очень большой пытался расчистить себе дорогу. Джамал понял, кто это может быть. Еще несколько секунд — и его заметят. Он тут же прикинул, что нужно сделать. Преимущество, хоть и небольшое, у него есть. В кровь бросился адреналин, он воспрянул духом и спрыгнул вниз с платформы на хрустнувший под ногами гравий, покрытый копотью и сажей.

Стараясь не попасть на рельсы на тот случай, если по ним пропущен ток (в голове пронеслось, что когда–то погиб мальчишка из его детдома, потому что прыгнул на рельсы в подземке), он осторожно, но быстро перебрался к поезду у соседней платформы, ухватился за бетонный край, подтянулся на руках и вскочил на платформу.

Выпрямился, не обращая внимания на черные от грязи руки и одежду, и скользнул взглядом вдоль поезда. Там начали постепенно закрываться двери — поезд вот–вот должен был отправиться. Мгновенно приняв решение, он нырнул в один из вагонов. За спиной громко захлопнулась дверь.

Джамал стоял в тамбуре, тяжело дыша и трясясь всем телом, створки внутренней автоматической двери в салон разъезжались, когда он оказывался перед сенсорными датчиками. Голос из динамика над головой поздоровался, сообщил, когда поезд прибывает в разные места назначения на пути следования, почему–то уточнил, все ли из тех, кто не собирается уезжать, покинули вагон, и поблагодарил за желание отправиться в поездку. Джамал не прислушивался — он слышал только собственное тяжелое, с хрипом, прерывистое дыхание. Свисток. Поезд тронулся. Джамал высунул голову из окна. Враг стоял на соседней платформе, дико озираясь по сторонам. От него волнами исходила злоба и проникала сквозь металлические стены вагона, норовя поглотить Джамала. Он отпрянул, испугавшись, что его заметят, потом очень медленно украдкой скосил глаза в сторону человека на платформе. Тот смотрел в противоположном направлении.

Вокзал остался позади.

Ему все–таки удалось сбежать.

Он заглянул в салон вагона. Пассажиры рассаживались, пристраивали багаж, извиняясь друг перед другом за причиняемые неудобства. Джамал решил, что ему тоже пора найти себе местечко. Но сначала он должен зайти в туалет.

К горлу подкатывала тошнота.

Он сидел у окна, глядя на мелькающие за стеклом картинки. Кирпичные постройки, бетонные коробки сменились природным ландшафтом, вскоре и вовсе опустилась темнота, и Джамал видел в окне только собственное отражение. Он отвернулся. Напротив сидел делового вида дядечка в строгом костюме. Волосы уже поредели, зато появлялось брюшко. Он был поглощен изучением каких–то бумаг, беспрерывно звонил по мобильному и вообще имел вид человека, который мнит себя центром вселенной. Время от времени он посматривал на Джамала — сначала украдкой, потом взгляды стали настойчивее и красноречивее. Джамал прекрасно понял их значение. Он ведь зарабатывал себе на жизнь тем, что научился их различать.

Джамал решил не обращать внимания на Костюм и начал размышлять о том, что с ним произошло за последние несколько часов.

Ничто не предвещало такого поворота событий.

Он дежурил на своем обычном месте на Крестфилд–стрит и внутренне готовился к самой напряженной части рабочего дня — часу пик. Все шло отлично: час назад в «Короле бургеров» удалось приобрести немного дури, там же он услыхал о сегодняшней ночной дискотеке рейверов, к тому же дорогущие кроссовки–найки по–прежнему — уже не первый день! — оставались такими же белыми, будто только из коробки.

К нему направлялся первый сегодняшний клиент. Средних лет хорошо одетый господин с таким красным лицом, что казалось, его вот–вот хватит удар. Он шел медленно, воровато оглядываясь и с каждым несмелым шагом пытаясь набраться храбрости. Новенький — не из постоянных клиентов. Джамал знал, как с такими себя вести: осторожно, как с птичкой, которую надо сначала поймать, а потом съесть. Сначала заслужить доверие, а потом сцапать.

Джамал улыбнулся новичку, ободряюще подмигнул. Дядька еще больше вспотел. Когда наконец он неверной походкой подошел ближе, Джамал увидел изрытое оспинами лицо — бедолагу, видно, никто не любит, не жалеет, а может, и не целовали ни разу. Он изобразил радостную улыбку, таким образом поощряя дядьку сделать первый шаг.

— Скажи, ты… это… — Новоявленный педофил шумно сглотнул, покашлял. Джамал дождался конца вопроса: — …работаешь?

Конечно, работает. Он ввел рябого в курс дела: деньги вперед наличными, оплата номера в гостинице за счет клиента. Тот отчаянно закивал, готовый на все.

Джамал направился в гостиницу с гордым названием «Дольче Вита» — рядом, на Биркенхед–стрит, клиент в предвкушении удовольствия теперь уже бодро шагал сзади. На входе он кивнул старому толстому греку за потрескавшейся стеклянной перегородкой. То, что грек называл холлом, на самом деле представляло собой застеленный старым потрепанным ковром коридор с разукрашенными безобразными коричневыми пятнами и грязными разводами стенами и потолком — здесь всегда стояла жуткая вонь.

Краснорожий трясущимися руками вытащил деньги, заплатил за комнату и последовал за Джамалом на второй этаж. В номере Джамал тут же потребовал плату. Клиент отдал деньги. Он сунул их в карман, начал расстегивать джинсы, а тот задал вопрос, к которому Джамал был готов всегда:

— С… сколько тебе лет?

Первые пару раз, услышав подобный вопрос, Джамал говорил правду. Но они не всегда хотели ее слышать. Поэтому он начал спрашивать, сколько лет они бы ему дали. В конце концов он настолько к нему привык, что почти наверняка знал, что кому отвечать.

— Двенадцать, — сказал он, на этот раз скостив себе два с половиной года.

Кажется, снова в точку. Глаза педофила подернулись мечтательной дымкой, он заулыбался и начал поспешно расстегивать брюки.

Через некоторое время, моясь над раковиной, Джамал услыхал позади мягкие вкрадчивые шаги и резко обернулся. Красномордый стоял сзади — слава богу, жирное тело теперь скрывала одежда.

— Господи! Как же ты меня напугал!

— Прости… — Он не отрываясь ощупывал взглядом грудь и плечи Джамала. — Какой же ты симпатичный…

— Да уж, — эхом отозвался Джамал, отворачиваясь, — я такой…

Педофил будто прирос к полу.

— Слушай, можно я… можно тебя снова увидеть?

Джамал улыбнулся. Да уж, у этого чудака то одна крайность, то другая.

— Конечно. На том же месте в тот же час. Я там каждый день.

— Нет, — занервничал тот, — я хотел сказать… могу я… можно мне посмотреть на тебя…

Джамал увидел в зеркале, как он протянул руку и дотронулся до его щеки. Не в силах сдержать отвращение, он шлепнул прилипалу по руке:

— Не прикасайся ко мне, ты!

Педофил отпрянул, как от пощечины.

Джамал не выносил, когда они подходили к нему чересчур близко. Он еще как–то мирился с тем, что до него дотрагивались, когда он работал, но даже в эти минуты старался сократить прикосновения до минимума. Он вообще терпеть не мог, когда его трогали. Кто бы то ни было. И лелеял тайную мечту разбогатеть так, чтобы больше никто из этих никогда к нему не прикоснулся.

— Давай не будем выходить за рамки деловых отношений, — сказал он, подавляя желание высказать краснорожему все, что о нем думает. — А теперь уходи, если не хочешь, чтобы с тебя содрали за номер еще за час.

Педофил поспешно ретировался.

Джамал посмотрел в зеркало, поправил волосы, чтобы не торчали в разные стороны. Вот теперь отлично.

Он таким образом зарабатывал себе на жизнь уже больше года. С тех пор как в один прекрасный день мать вошла с шестилетним Джамалом в Центр социальной помощи малоимущим в рабочем районе Тоттнем, а оттуда вышла без него, он сменил не один приют и детский дом.

Отца он ни разу в жизни не видел, но знал, что темным цветом кожи обязан ему. Он представлял его вождем африканского племени, который с цветом кожи передал ему благородную кровь воина. Однажды он сказал об этом матери — она промолчала. Она вообще ни разу не говорила с ним об отце.

Он еще раз пригладил перед зеркалом волосы, с любовью оглядел свое недавнее приобретение — кожаную куртку фирмы «Авирекс» за триста фунтов — всю в драконах и надписях. Последний взгляд на собственное отражение — нет, от того насмерть перепуганного сопливого шестилетки не осталось и следа. Значит, можно продолжать работать.

Он закрыл за собой дверь и пошел по коридору к лестнице, мимоходом дергая ручки других номеров. Он всегда так делал. Иногда везло: в пределах досягаемости на комоде оказывались то часы, то украшения, то кошелек, набитый деньгами и кредитными картами. Владельцы при этом были слишком поглощены делом, чтобы замечать, что происходит с их вещами. Если же кто–то вдруг заставал его за этим занятием, он загораживал собой то, что собирался прикарманить, и говорил, что этот номер забронирован и не будут ли они так любезны перебраться в другой.

Никаких особых усилий он не тратил, и вскоре это вошло в привычку.

Но сегодня удача от него отвернулась.

Незапертой оказалась дверь с цифрой семь. Джамал остановился на пороге, оглянулся. В прихожей — никого. Он прислушался. Из комнаты — ни звука. В кровь бросился бесшабашный подростковый адреналин, он улыбнулся своим мыслям и медленно толкнул дверь.

На привычном комоде блеснул мини–диск, тут же лежали наушники и плеер.

Реальное бабло, решил про себя Джамал.

Он протянул руку, быстро высчитывая в уме, за какую сумму можно загнать это добро и сколько доз взять на вырученные деньги, когда дверь вдруг распахнулась настежь. Джамал так и застыл с протянутой рукой.

Наверное, он стоял так всего пару секунд, но они показались ему часами. Наконец он справился со столь неожиданным потрясением, развернулся и, прихватив сокровище, ринулся из номера.

— Ваши билеты, пожалуйста.

Голос, напугав, вернул Джамала в действительность. По проходу шел контролер в форме с компостером на ремне.

— Безбилетные пассажиры оплачивают полную стоимость билета до конечной остановки.

Слова звучали заунывно и монотонно.

Джамал поднял глаза. Пассажиры копались в карманах, сумках, пакетах, выуживая оттуда разных размеров билеты и поднимая над головой. Он страшно на себя разозлился за непредусмотрительность. Обычно он заблаговременно прятался, пускался наутек или начинал громко и жалобно ныть и канючить, но на этот раз оказался к этому не готов.

Он запустил руку в карман джинсов и извлек оттуда ворох мятых бумажек. Порылся в другом и начал складывать на столик перед собой мелкие купюры и монетки. Вся сегодняшняя выручка минус деньги, потраченные в «Короле бургеров» на гамбургер, кокаин и крэк.

Подошел контролер, завис над ним синим привидением, протянул руку, слабо надеясь увидеть билет у этого пассажира.

— Вашбилет, — произнес он одним словом.

— Куда поезд?

— В Ньюкасл.

Название ни о чем не сказало. Где это? В Шотландии? Если так — хорошо. Это далеко от Лондона, очень далеко. Значит, безопасно. Джамал кивнул.

— Ага, мне как раз туда и надо.

Контролер, которого, судя по пластиковому жетону на груди, звали Гэрри, а должность гордо называлась «бригадир», обреченно вздохнул:

— Сочувствую, молодой человек, но придется оплатить полную стоимость билета до конечной остановки.

Джамал безразлично пожал плечами.

Не очень–то похоже, чтобы Гэрри, тут же начавший тыкать в кнопки на своей машинке, ему сочувствовал.

— С вас восемьдесят восемь фунтов.

— У меня детский билет, — сказал Джамал.

— Конечно, детский, — с нотками превосходства в голосе и вежливой улыбкой на лице произнес Гэрри. — Восемьдесят восемь фунтов.

— Дуришь меня, да? Знаешь, я…

— Видите ли, молодой человек, — перебил Гэрри, стараясь не терять самообладания, — если добавить к стоимости еще и налог…

— Может быть, я смогу помочь с билетом молодому человеку?

Джамал перестал пререкаться с контролером, они оба обернулись на голос. Сидевший напротив бизнесмен с улыбкой открывал кошелек.

— Мне кажется, не стоит…

— Что вы, что вы! — еще раз улыбнулся благодетель.

Гэрри вздохнул. Он прекрасно понял, что происходит на его глазах, но предпочел не вмешиваться.

— Куда мальчик едет?

Костюм бросил вопросительный взгляд на Джамала.

— До конца.

Гэрри обреченно понажимал на кнопки, приложил кредитную карточку, которую ему протянул Костюм, к электронному глазу на своей машинке, выдал билет и с видом человека, исполнившего свой долг, двинулся по проходу дальше.

— Вашбилеты…

Джамал глянул на бизнесмена, потом на билет, лежавший между ними на столе, но не смог выдавить из себя ни слова благодарности, поэтому просто кивнул. Он решил вернуть долг и начал пересчитывать имеющуюся наличность.

— Не беспокойся, — произнес Костюм. Он подался вперед, растянул губы в похотливой улыбке. — Как–нибудь договоримся.

Джамал выключил чувства — теперь ни глаза, ни лицо ничего не выражали — и уставился прямо перед собой.

— Да ладно тебе, — продолжил Костюм, — я тебя сразу раскусил. Я вашего брата за милю чую. — Он понизил голос. — Я на несколько дней еду в командировку в Ньюкасл. У меня и номер в гостинице заказан. Хочешь немного со мной пожить?

Джамал не отрываясь продолжал смотреть в никуда.

— По клубам походим, может, заглянем в какой–нибудь ресторан… — Он неопределенно пожал плечами, потом скользнул рукой по столу и взял лежавший перед Джамалом билет.

— Кажется, он мой, да?

Не поднимая глаз, Джамал взвешивал возможные «за» и «против». Наконец вздохнул:

— Лады.

Костюм улыбнулся.

— Так–то оно лучше. Хочешь, схожу в вагон–ресторан? Принесу что–нибудь поесть. Попить. Похоже, во рту у тебя давно не было ничего горяченького. — И отвратительно захихикал.

Господи, подумал Джамал, вот, блин, засада!

Брюс — так представился Костюм — отправился за едой в вагон–ресторан. Джамал остался один, огляделся по сторонам. Удостоверившись, что за ним никто не наблюдает, вытащил из кармана мини–диск и начал его разглядывать.

Одного взгляда на вещицу оказалось достаточно, чтобы вызвать воспоминание о номере в гостинице. Его передернуло. Он провел пальцем по ребру диска. Край был неровный, с мелкими сколами и царапинами. Похоже, использовали его в хвост и гриву. Блин, особенно не заработаешь.

Он вставил наушники и включил плеер.

Он совсем не то ожидал услышать.

Брюс вернулся, извинился за долгое отсутствие («Очередь, знаешь ли») и показал, что принес. Джамал не шелохнулся — он никого и ничего не замечал вокруг.

Сидел тихо–тихо. И слушал.

Он так и не сумел заснуть.

И вовсе не потому, что Брюс пукал и храпел во сне. То, что он оказался в номере с шикарной белой мебелью и очень удобной кроватью, не помогало. Даже наркотики не подействовали.

Дело было в другом — в том, что он услышал на мини–диске.

Брюс слово сдержал, но использовал его по полной программе. Джамал обычно брал гораздо больше, если клиент оставлял его на ночь, но здесь были дополнительные плюсы, которые до определенной степени компенсировали его услуги: ресторан, выпивка, клуб. Правда, музыка была совсем не в его вкусе, да и многовато там толкалось геев, зато удалось раздобыть не подделку, а качественную дурь и несколько настоящих таблеток экстези. Но особенно хорош был мягкий пушистый махровый халат. Джамал почувствовал себя невероятно чистым, несмотря на старания Брюса убедить его в обратном, он даже отдался ему с охотой. Но при этом мысли его были далеко отсюда. Гораздо дальше, чем обычно.

Покоя не давал мини–диск. Он продолжал звучать в голове.

Сначала то, что он услышал, показалось ему полным отстоем. Никакой тебе классной музыки. Вообще нет музыки. Настолько скучно, что он готов был выдернуть наушники и сунуть столь нелегко добытый трофей обратно в куртку, но что–то не позволило ему это сделать — он продолжал слушать. Чтобы понять суть, пришлось по нескольку раз прогонять некоторые непонятные сразу фрагменты.

Брюс решил, что мальчишка весь в музыке. Джамал его не переубеждал.

К концу диска у него возникло ощущение, что он понимает, почему его хотели убить. До него начало доходить, насколько важен этот кусочек пластика. Он тут же припомнил, о чем думал несколько часов назад: о своей тайной мечте разбогатеть так, чтобы больше никто из этих никогда к нему не прикоснулся.

Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

А вдруг это его шанс? Нужно просто тщательно продумать, как извлечь из этого максимум пользы.

Джамал лежал, не смыкая глаз.

К рассвету у него созрел план.

— Это Стефани, ей шесть. А вот Джек, ему четыре года. — Брюс улыбался. — Маленький разбойник. Совершенно от рук отбился.

Когда они демонстрировали фотографии собственных детей, было особенно противно. Что он должен был говорить? «Милые детки, их ты тоже трахаешь?»

— А это Сюзан.

Фото жены. Имя супруги обычно произносилось протяжно — голос выдавал весьма противоречивые эмоции. Иногда Джамал пытался понять, какие именно. Несомненно, в словах звучала вина. Гнев, ненависть, неприязнь (причем два последних чувства часто были адресованы самому говорившему). Самобичевание. Обожание. Трепет. Предательство. Целый букет.

Джамал обычно кивал, тут же передавал снимки обратно и наблюдал, как клиент, пожалуй, чересчур долго рассматривает родные лица, а потом с остервенением запихивает фотографии обратно в карман, отводя глаза. Поделом тебе, всегда при этом злорадствовал Джамал.

Утром он проголодался, но Брюс сказал, что они не могут спуститься к завтраку: вдруг там окажется кто–нибудь из его коллег.

— Мы ведь еще увидимся? — Брюс усмехнулся: — Ты же без меня не сможешь вернуться в Лондон.

Джамал довольно неопределенно пообещал, что подойдет попозже, даже назначил время, и вышел из гостиницы.

В Ньюкасле стоял жуткий холод. Как на Северном полюсе. Все здесь было незнакомым, чужим. Те же только названия магазинов, все остальное — другое. А как же странно и смешно они говорят. Как будто и не англичане вовсе. Он не знал, куда идти. Плотнее завернулся в куртку: сейчас бы что–нибудь потеплее. Ничего, как только он осуществит свой план, всю оставшуюся жизнь будет купаться в роскоши. Он улыбнулся своим мыслям.

Отыскав телефонную будку, он узнал нужный номер в справочной службе и забил в мобильный. Оставалось только решить, стоит ли воспользоваться таксофоном. Пожалуй, лучше мобильным. Его труднее засечь.

Он заскочил в автомат, чтобы его никто не увидел, набрал номер по мобильному. Ответил женский голос.

— Позовите Джо Донована, — потребовал Джамал. — Только не надо всяких глупостей, что его, типа, нет, ладно? А то у меня тут вопрос жизни и смерти, понятно?

На другом конце его не сразу, но все–таки поняли.

2

Донован взял со стола револьвер, подержал на весу, ощущая в ладони его тяжесть и просчитывая в уме свои шансы. Сердце билось часто и гулко, эхом отдаваясь во всем теле. Он сунул патрон в одно из шести гнезд, крутанул барабан, вернул револьвер на стол и с минуту не мигая на него смотрел: мир сузился до этого куска смертоносного металла. Потом вздохнул — раз, другой, — зажмурился, взял револьвер, приставил к виску, нажал на спуск.

— Должно быть, вон за той горой.

— Хочется верить. Кажется, я это уже слышала.

Шарки проглотил ответную реплику и уткнулся в карту на коленях. От многочисленных поворотов, кочек и ухабов вестибулярный аппарат начинал его подводить. Он поднял глаза, набрал в рот побольше воздуха.

— Не успеешь свернуть с приличного шоссе, как попадаешь в ад. До чего же в глубинке отвратительные дороги — причем все, — сделал он вывод. — Мог бы и где–нибудь поближе устроиться. Чтобы легче было его найти.

Мария Беннетт оторвала взгляд от дороги.

— Кажется, вы сами ответили на свой вопрос.

Шарки прищелкнул языком, скосил на нее глаза.

— Так как, бишь, зовется место, которое мы ищем?

— Росс–Бэнк–Сэндз. Кажется, оно пользуется популярностью у нудистов.

Шарки посмотрел в окно. Дождь лупил с такой силой, что казалось, они попали под метеоритный ливень. По стеклам спереди, сбоку, сзади так лило, что возникало ощущение, будто они плавятся на ходу. За окнами мелькали тусклые, однообразные картинки темно–серого сельского пейзажа Нортумберленда — совершенно дикая пустынная местность.

— Не слишком ли холодно для раздеваний? — поежился он, вздыхая. — Господи, да здесь почти так же уныло, как зимой в Норвегии.

— Вряд ли они приезжают сюда зимой, — предположила Мария. — Кроме того, мы с вами тоже заехали сюда не в самое лучшее время года. Наверняка летом тут очень красиво. Этакий нетронутый рай. Знаете, как его называют в туристических проспектах? Таинственное королевство.

Шарки уставился в окно, силясь представить себе более веселую картину.

— Таинственное? А вся его таинственность, наверное, в том, что здесь все спят с двоюродными братьями и сестрами, — произнес он с несчастным видом. — Или это в Уэльсе? Да скорее всего, и здесь и там.

Мария опять внимательно смотрела на дорогу.

Накануне вечером они тряслись в поезде из Лондона, потом остановились на ночлег в гостинице в Ньюкасле, а утром арендовали машину и выехали в Нортумберленд.

— Что этот Джо Донован из себя представлял? — задал Шарки вопрос, когда они расположились в вагоне первого класса в поезде, отправлявшемся в Ньюкасл с вокзала Кингс–Кросс. Он сидел напротив Марии с джином и тоником в руках и со свежим номером газеты «Дейли телеграф» на коленях.

Мария взяла себе двойной джин с тоником.

— Он был лучшим из лучших. — Она сделала глоток и поставила стакан на столик. — Фраза, конечно, избитая, но другое определение найти трудно.

Она назвала фамилию очень известного политика из партии консерваторов, который попал за решетку по обвинению в лжесвидетельстве и коррупции.

— Помните его? Так вот, Джо как раз был в числе тех, кто вел тогда журналистское расследование.

Шарки невольно присвистнул.

— Потом были и другие, причем некоторые — весьма высокопоставленные чиновники. А одно его расследование в отношении приютов даже привело к изменению в законодательстве. У него были задатки гениального журналиста–расследователя.

— Что произошло потом?

Мария поболтала жидкость в стакане, наблюдая, как тает лед, и удивляясь про себя, почему в поезде это происходит быстрее, чем в баре.

— Уверена, вы в курсе. История с его сыном. Из–за этого он и слетел с катушек. Так после этого и не оправился.

— Это, кажется, произошло…

— Около… — она откинулась на сиденье, нахмурилась. — Кажется, года два назад. Да, два года назад накануне Рождества… Сейчас ему тридцать пять. Мы с ним ровесники.

Шарки улыбнулся:

— Надо же, как хорошо вы это помните.

— Я тогда как раз из замов перешла в главные редакторы. Такое не забываешь. Он был нашим лучшим корреспондентом — сначала писал о других, а потом — видите — сам стал героем репортажей.

— Почему же, если он такой замечательный, вы не уговорили его вернуться?

— Пыталась, но… ему все стало безразлично. Я сначала постоянно звонила, но он не брал трубку и ни разу не перезвонил. А потом и вовсе скрылся в Нортумберленд, где его никто не мог побеспокоить. Что ж, я поняла намек и оставила всякие попытки.

Шарки надменно ухмыльнулся:

— Похоже, кое–кому он был небезразличен.

Мария густо покраснела — и дело было не только в алкоголе.

— Все совсем не так, — ее голос дрожал от негодования. — У Джо была прекрасная жена, крепкая семья. А потом произошло это ужасное событие. Для них это стало страшным ударом.

— Как скажете. — Он неопределенно повел плечом, откинулся назад и отпил из стакана.

Мария смотрела, как он причмокивает, как самодовольно оглядывается, будто и пассажиры, и вообще весь мир вращаются исключительно вокруг его персоны. У него был вид человека, который убежден, что всегда и во всем прав. Ему было за сорок, он начинал седеть и лысеть, но, очевидно, полагал, что и появляющаяся лысина, и краснеющие щеки и нос, и растущий живот — награды за успех и процветание. У него был красивый тембр голоса, глубокий и отполированный, как мебель из красного дерева. Она никогда особенно не доверяла юристам — этот же казался одним из худших представителей своего племени. Но приходилось с этим мириться — работа есть работа. Давай она волю чувствам, открыто выражая антипатию к коллегам, она бы никогда не достигла таких вершин в столь молодом возрасте. А это для нее было самым главным в жизни.

«Дворники» работали как сумасшедшие, только это ничего не давало. Шарки, отметила про себя Мария, сидел в машине с тем же заносчивым, самодовольным видом, что и на работе. Ему по–прежнему удавалось держаться так, будто и дождь ему нипочем.

Он глянул на нее искоса и улыбнулся. С такой же улыбкой он смотрел на нее вчера, во время обеда даже попытался с ней заигрывать. Мария вежливо, но твердо дала понять, что его поползновения неуместны. Вначале он решил, что девушка просто набивает себе цену, но потом все–таки понял, что у него ничего не выйдет. Он пожал плечами — дескать, была бы честь предложена; галантно проводил ее до двери номера и вернулся в бар. Она не знала, чем он занимался остаток вечера. Он не рассказывал, а она и не спрашивала.

Впереди у дороги показалось большое темно–серое пятно.

— Кажется, мы у цели, — сказала она.

— Хорошо бы, — отозвался Шарки, — потому что если мы опять не доехали, надеюсь, чашку приличного чая нам хотя бы нальют, даже если хозяева понятия не имеют о приличиях.

Донован открыл глаза.

Вокруг стоял невообразимый шум: непрерывно били барабаны и как будто что–то трещало и ломалось. На его домик, решил он, обрушился ураган. Бой барабанов и треск продолжался. Он понял, что шумит в голове, причем все сильнее.

Предметы сливались и плыли по кругу, то удаляясь, то приближаясь и приобретая странные угловатые очертания. Он подождал, пока изображение не остановится, и попытался сесть, но от малейшего движения комната снова кружилась перед глазами. Он откинулся назад и начал вглядываться в предметы вокруг, силясь отыскать в черноте памяти хотя бы какие–то подсказки, которые помогли бы собрать осколки воспоминаний.

У перевернутого кофейного столика валялась пустая бутылка из–под виски и старый револьвер. Он застонал и прикрыл глаза. Попробовал соединить фрагменты памяти. Восстановить, что произошло до помутнения сознания, до наступления черноты.

Он вспоминал: шум в голове усиливался, отчаянно пытаясь найти выход. Как набирающий обороты бульдозер рвет асфальт зубастым ковшом. От него нет избавления, нет укрытия.

В голове снова и снова возникают картинки. Дэвид рядом — и вот его нет. Снова рядом — и нет его. Он везде ищет сына, пытается что–то предпринять — хоть что–нибудь, — чтобы его отыскать. Что–то он пропустил — такое, что имеет разгадку. Ничего. Дэвид исчез, и только ревет бульдозер. Ревет и рвет асфальт. Все невыносимее.

Потом бутылка. Раньше этого было достаточно: сначала виски — потом чернота. Обычно так и было. Но каждый раз до черноты добираться становилось все труднее — алкоголь переставал помогать. На этот раз не получилось.

В памяти возник револьвер. Он нашел его под половицей — очевидно, его оставил там прежний хозяин. Старый револьвер, но действующий.

Боль до того страшная, что невозможно больше ни думать, ни видеть, ни слышать…

Вытащил револьвер, оглядел со всех сторон.

Дэвид рядом — и вот его нет. Рядом — и нет его.

Вставил один–единственный патрон из такой же древней коробки с патронами, крутанул барабан…

Бульдозер в голове рвал мозг на части…

И он нажал на спуск.

Щелчок. Патрона в гнезде не оказалось.

Потом он бросил револьвер на стол, тяжело дыша, оперся о спинку дивана. Его трясло — от кончиков волос на голове до кончиков пальцев на ногах. Он почувствовал, что по спине ручьем течет пот, дыхание участилось, как короткие ножевые удары. Чего–то не хватало. Он наконец понял чего.

Бульдозер прекратил реветь. В голове наступила полная тишина.

Вот только что была — и нет ее.

Лег на диван и провалился в пустоту, пока не очнулся несколько минут назад.

Он глубоко вздохнул, снова попытался вернуть себя в сидячее положение. Ему это все–таки удалось. Так он и сидел, ожидая, когда воспоминание о том, что он сделал накануне вечером, не провалится куда–нибудь вниз.

Итак, он пытался покончить с собой. Не получилось. Он посмотрел на руки: они тряслись, но не только от выпитого. Он ужаснулся содеянному, но это его еще и странно будоражило. Ему дана отсрочка. Он обманул смерть. Он вспомнил, что ощутил перед тем, как провалиться в черную яму: мир и покой в душе.

Вздохнул, покачал головой — нет, это состояние ненадолго.

Он спустил ноги на пол и зевнул. Такая усталость, а ведь он только проснулся. На секунду перед глазами предметы снова куда–то сдвинулись и поплыли, скрутило желудок, но потом все пришло в норму. Тошнота отпустила. Он начал соображать, куда девать день, как им распорядиться. Решил для начала приготовить чай.

В дверь постучали.

Он начал озираться, и тут же мозг кинжалом пронзила боль.

Кто–то ошибся. Не стоит открывать.

Стук повторился, уже требовательнее.

Донован уставился на дверь, словно пытаясь разглядеть, кто там за ней.

В дверь снова постучали, на этот раз он услышал еще и свое имя.

Нет, это не ошибка. Кому он понадобился?

Бешено заколотилось сердце. А вдруг к нему приехали, чтобы сообщить о Дэвиде. Прошло столько времени, а надежда не умирает.

Он медленно отлепился от дивана, прошел к двери между горками сложенных на полу стройматериалов, открыл дверь. В дом тут же ворвался шум ветра и дождя. Холодный северный воздух заполз под одежду и прихватил кожу, как сухой лед.

В дверях маячили две фигуры: одна, кутающаяся в несколько слоев яркой верхней одежды, судя по всему, женщина, другая принадлежала высокому мужчине средних лет. Вид у него был совершенно несчастный. Он, похоже, страшно замерз и насквозь промок, несмотря на антидождевую пропитку своей куртки.

— Джо? — подала голос женщина, подняв голову.

Он сразу ее узнал:

— Мария?..

И не знал, что сказать дальше. Ее появление несказанно его удивило.

— Мы можем войти? — спросила Мария. — На улице стоять мокро и холодно.

В полном оцепенении Донован шагнул в сторону, пропуская их в дом. Они вошли и нерешительно топтались в коридоре. С одежды капала вода. Оглядывали помещение, делали выводы о том, как он живет. Он взглядом следовал за их глазами и читал их мысли.

Обстановка напоминала картину затянувшегося обеденного перерыва на стройке: на полу валялись инструменты в ожидании рабочих, которые должны вернуться и возобновить работу. Осевшая на лестницах–времянках пыль, банки с краской и инструменты говорили о том, что перерыв начался давным–давно. Стены — головоломка из голого кирпича и осыпающейся штукатурки, на потрепанных проводах куклами–марионетками болтаются лампочки. На двух перевернутых пластиковых контейнерах для рыбы покоится телевизор.

Он не предложил им располагаться и чувствовать себя как дома.

Мария выдавила улыбку:

— Косметический ремонт, да, Джо?

— Да вот, начал тут… — Звук собственного голоса показался ему странным, как звук изъеденного ржавчиной мотора машины, которую не заводили годами: скрежещущим и хриплым.

— Знакомься, это Фрэнсис Шарки, — представила Мария своего спутника. — Он мой… коллега.

Мужчина улыбнулся и протянул руку для рукопожатия. Донован посмотрел на него и кивнул.

Мария развернулась, похлопала себя по бокам, подула в сложенные ладоши. Донован в недоумении наблюдал за ней.

— Я включу отопление, — наконец догадался он.

Он подошел к газовому калориферу в углу, зажег спичку, поднес к горелке. Сначала раздалось шипение, потом загорелся огонь. Он повернулся к непрошеным гостям:

— Что вас ко мне привело?

Мария подошла к нему, взглянула на импровизированный кофейный столик из подсобного материала, увидела рядом пустую бутылку из–под виски, потом заметила револьвер и посмотрела на Донована с некоторой опаской.

Черты его лица тут же приобрели жесткость. Глаза стали одновременно горячими, как лава, и холодными, как камень.

— Зачем ты приехала?

Она теперь смотрела на него испуганно, как будто вступала на зыбучие пески, готовые в любую секунду ее поглотить.

— Ты помнишь Гэри Майерса?

Донован кивнул.

— Он исчез.

Донован пожал плечами:

— И что?

— Он работал над статьей. У него была назначена встреча с человеком, который собирался что–то ему сообщить. Мы не знаем, что именно, но нечто чрезвычайно важное. Под строжайшим секретом. Ты же помнишь, как он работал: никогда никому ни о чем не говорит, пока не подготовит весь материал. А потом — раз! — и выходит очередная статья о журналистском расследовании. Обычное дело. Наша торговая марка.

Донован продолжал молчать. Мария почувствовала неловкость.

— Позволишь присесть? — спросила она.

Донован неопределенно пожал плечами, показал на диван. Мария села.

— Гм…

Они оба повернулись в сторону двери. Шарки стоял и улыбался.

— Есть у вас туалет?

Донован объяснил, куда идти. Шарки шумно зашагал через строительный мусор.

Донован бросил взгляд в окно. На него смотрело его собственное отражение, за которым размытыми пятнами угадывались серость пустынного побережья, утесы и сердитые волны Северного моря. Он увидел нечесаные длинные седеющие волосы, почти свалявшиеся в неопрятные сосульки, торчащую клочьями бороду, дикий взгляд ввалившихся глаз с темными кругами. На нем старые драные джинсы, ветхий джемпер. Он посмотрел на Марию, такую свежую, чистую, яркую, и попробовал взглянуть на себя ее глазами. Да он не просто слетел с катушек — он опустился.

Он подошел к дивану, сел рядом.

— Так о чем ты говорила?

Она невольно отшатнулась. Ничего удивительного, подумал он, от него несет перегаром и немытым телом. Он почти ощутил уколы совести.

— Гэри Майерс, — сказала она, взяв себя в руки, — пропал. Вместе с человеком, с которым встречался.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Дело в том, что нам вчера позвонили.

— Кому — нам?

— В приемную «Геральд». Голос сказал, что имеется информация о Гэри. Сказал, сколько эта информация стоит. А также о том, что сообщит ее только одному человеку.

— Кому?

— Тебе.

Донован был готов рассмеяться.

— Мне? Он что — начитался старых газет?

— Вряд ли, — улыбнулась Мария. — Слишком юн.

— Что ты хочешь сказать?

— По голосу подросток. Кажется, темнокожий.

Донован усмехнулся. Мышцы напряглись и странно растянулись — давно забытое ощущение.

— Темнокожий, говоришь?

— Ты ведь знаешь, что я имею в виду, — покраснела Мария. — Дитя городских трущоб.

Донован кивнул:

— Понятно.

— Короче, парнишка поклялся, что не врет. У него есть кое–что, и он может это нам продать, но дело иметь желает только с тобой.

— Почему именно со мной?

Мария вздохнула:

— Мы и сами не поняли. Вероятно, его информация имеет какое–то отношение к тебе. Бог знает, что это может быть.

— Считаешь, это заслуживает внимания? Вдруг утка? В полицию звонили?

— Мы вообще–то… сначала так и хотели сделать. А потом передумали. Решили повременить. Пока нет оснований предполагать, что совершено преступление. Возможно, Гэри сейчас работает над материалом, который пока не может нам показать. Ты же знаешь, как это делается.

— Когда–то знал.

Мария ничего не сказала и снова почувствовала неловкость.

Повисло напряженное молчание. Он вдыхал чудный запах ее духов. Вот уже многие месяцы он лишен этих ощущений. Это был запах другого мира, запах прошлого. Она старалась не смотреть на револьвер на столе. Снова вздохнула.

— Боже мой, Джо…

Она вообще–то ничего говорить не собиралась и тут же отвела взгляд.

— Что? — Он посмотрел на нее с вызовом, но она не поднимала глаз.

— Не знаю. — Наконец взглянула ему в глаза: — Джо, буду с тобой откровенна. Меня очень беспокоит судьба Гэри. Раньше, даже если он работал над материалом и не показывал его нам, он все–таки сообщал, где находится. По крайней мере, говорил жене. А она сейчас не в курсе.

— Она тоже беспокоится?

— Пока нет, но может начать волноваться. У меня дурные предчувствия.

— Ничего удивительного. Стала бы ты ехать в такую даль.

— Ты прав. Понимаю, что прошу у тебя слишком многого, но… — она дотронулась до его плеча.

Он посмотрел на нее, собрался что–то сказать.

Из задней части дома вдруг раздался грохот. Звук падающего деревянного предмета. Скрип открывающейся двери. Донован вскочил на ноги:

— Скотина!

И побежал на шум. Остатки похмелья тут же улетучились. Дверь в единственную отремонтированную комнату в доме была приоткрыта, а ведь он плотно ее закрыл, когда оттуда выходил. Он всегда ее закрывает.

Он распахнул дверь и остановился на пороге как вкопанный.

В центре комнаты стоял Шарки и с изумлением рассматривал стены. Он обернулся на звук. Ярость на лице Донована заставила его принять оборонительную позу.

— Я… это… просто мне… я… я не знал…

— Вон отсюда. — Донован говорил очень тихо. Как угрожающий скрип и скрежет старой дамбы, которая вот–вот рухнет под напором разрушительной приливной волны. — Пшел вон. Кому говорят.

— Я…

Донован прыгнул на него, повалил на пол, подмял под себя, схватил за горло, сжал.

— Скотина! — шипел он. — Ты не имел права сюда входить! Никакого права, слышишь, ты!

Шарки уцепился за его пальцы, но сделать ничего не смог. Донован словно каменными тисками сжимал горло. Лицо юриста налилось кровью, стало темно–багровым, глаза вылезали из орбит.

— Скотина!

Руки Шарки начали слабеть, скользнули на пол. Он сначала еще открывал рот, как выброшенная на берег рыба, а потом так и застыл с открытым ртом. Тело переставало дергаться.

— Джо, ради бога, опомнись! Что ты делаешь!

Донован посмотрел на лежавшего под ним человека, словно видя его впервые. Он как будто вдруг очнулся, отшатнулся к стене и, глядя в одну точку и тяжело дыша, медленно съехал вниз.

Уголком сознания он отметил, что к распростертому телу подошла Мария, склонилась над ним, пытаясь вернуть к жизни. Кажется, ей это удалось.

Донована бросило в жар, к горлу подступила тошнота. Тело налилось свинцом, руки стали ватными. Он видел, как Мария оторвалась от своих забот, оглядела комнату. Что она увидела? Он понимал, что она при этом думает.

С трех стен вокруг смотрело одно и то же лицо. Темноволосый мальчик с сияющими глазами. То озорной, то серьезный. С мамой и папой. Со старшей сестрой. Со всеми вместе. С друзьями. Дома. В школе. Дэвид на каникулах во Франции. Дэвид в Диснейленде. На солнечном песчаном пляже.

История маленькой жизни в фотографиях. Со дня рождения до шести лет. Только до шести лет, а дальше — ничего.

Среди них пожелтевшие вырезки из газет с кричащими заголовками о единственном событии:

«Бесследное исчезновение ребенка».

«В деле пропавшего шестилетнего мальчика ни одной улики».

«Несчастный Дэвид: почему никто его не видел?»

У дальней стены коробки с наклеенными надписями:

«Полицейские отчеты».

«Справки о пропавших без вести».

Донован, часто и тяжело дыша, затравленно смотрел на непрошеных гостей.

Шарки, похоже, пришел в себя, Мария помогла ему приподняться. Лицо оставалось багровым, в глазах стоял ужас.

— Извините…

Мария снова оглянулась:

— Прости, Джо…

Донован молчал, уставившись куда–то поверх их голов. Он будто и сам стал невидимкой.

— Нет–нет, — с трудом ворочал языком Шарки. Голос срывался, скрипел. — Это я во всем виноват. Я не должен был… Извините.

С помощью Марии он тяжело поднялся с пола.

— Я не подумал, что вам может быть так… — он вздохнул. — Вам до сих пор, наверное, очень больно.

Донован медленно, с усилием кивнул.

— Да, — произнес он. — А теперь — убирайтесь.

Мария кивнула:

— Прости, Джо. Мы очень виноваты.

Донован продолжал смотреть прямо перед собой.

— Оставьте меня в покое, — произнес он слабым, срывающимся голосом.

Посетители направились к выходу, Мария поддерживала Шарки. Дойдя до двери, он обернулся.

— Мария не рассказала вам о нашем предложении? — Его голос еще немного дрожал.

Донован поднял глаза. Мария взглянула на Шарки и нахмурилась.

— О каком предложении?

— Вы, — в глазах Шарки промелькнула цепкость юриста, — помогаете нам найти Гэри Майерса, проведете переговоры от нашего имени, а мы поможем вам искать сына.

Донован вскочил на ноги, не обращая внимания на вихрь в голове:

— Вы знаете, где Дэвид?

— Нет, — сказал Шарки. — Я этого не говорил. Я сказал, если вы поможете нам, мы сделаем все возможное, чтобы помочь вам.

Мария не верила собственным ушам. Она покачала головой. Это совсем не входило в их планы. Она открыла рот, собираясь заговорить. Шарки ласково, но решительно сжал ее руку, посмотрел прямо в глаза и предостерегающе покачал головой. Донован не заметил этого обмена знаками.

— Как? — спросил Донован.

— Вам будет предоставлен доступ к любым нашим источникам. Вы сможете воспользоваться любыми нашими ресурсами… Что на это скажете, Донован?

Шарки улыбался, он вновь стал самим собой.

Мария отвернулась, покачала головой.

— Итак? Вы принимаете наше предложение?

Донован не отрывал от Шарки глаз, в душе шевельнулась, подняла голову надежда.

— Да, — ответил он. — Принимаю.

Шарки протянул руку. Донован на этот раз ее пожал.

Он вдруг заметил, что дождь прекратился.

3

Джамал открыл глаза, подоткнул под себя куртку, с трудом сдерживая дрожь.

Разогнул затекшие, окоченевшие ноги, медленно потянулся, избавляясь от боли и покалывания во всем теле, широко, с хрустом зевнул.

Он не выспался — будто и не спал вовсе.

Даже у новой БМВ заднее сиденье не отличается мягкостью и упругостью, а уж после пары десятков лет использования в хвост и гриву из него во все стороны торчали ржавые пружины и клочья отсыревшей набивки: не то что лежать — сидеть невозможно. Но выбор был невелик: либо здесь, либо на улице. Он особо не раздумывал, потому что очень хорошо знал, что такое ночевать на улице.

С машины давно сняли колеса, она сидела брюхом прямо на земле во дворе дома, в котором никто не жил, в одной из застроек Гейтсхеда. Это была узкая и длинная гряда некрасивых домов, причем каждый следующий казался пустыннее и заброшеннее предыдущего. Этот же располагался дальше всех от дороги, словно стоял на самом краю света. Он почернел от грязи и копоти, оконные стекла держались на гвоздях, забитых в гнилую фанеру.

Джамал спустил ноги на пол. Под кроссовками, потерявшими былую белизну, захрустело битое стекло и пластик. Он снова потянулся, задрожал, обхватил себя руками. Хотелось курить: немного бы травки, чтобы взбодриться, хоть что–нибудь. Он дотронулся до бугорка во внутреннем кармане куртки: этот мини–диск сделает его богачом. Джамал улыбнулся своим мыслям — сразу прибавилось сил.

Он выбрался из машины и огляделся. Для жителей микрорайона двор, судя по всему, давно превратился в свалку: вокруг старого, ободранного дивана и разваливающегося на глазах ржавого холодильника валялись пустые молочные бутылки, консервные банки, пакеты из–под всяких гамбургеров — настоящая городская помойка.

Он провел здесь ночь. С него хватит.

На диске упоминали имя Джо Донована. Но в редакции, куда он позвонил, такой не работал. Поэтому он назвал еще одно имя — Гэри Майерс. Они тут же стали сговорчивее и соединили его сначала с отделом очерков, потом с приемной главного редактора. Потом кто–то позвал Марию, которая представилась главным редактором. Он повторил имена. Свое говорить не стал. В голове звучал голос в начале записи:

— Видите ли, мистер Майерс…

— Называйте меня Гэри. Если так вам будет проще.

Тяжелый вздох, потом:

— Хорошо. Гэри…

Джамал вздрогнул при воспоминании о том номере в гостинице.

Он сказал ей, что это вопрос жизни и смерти. Да, жизни и, черт подери, смерти.

Естественно, даром она ничего не получит.

Она замолчала, как будто тянула время, потом сказала, что ей нужно сначала найти Джо Донована; попросила Джамала оставить номер телефона, чтобы Донован сам ему позвонил. Джамал не оставил, сказал, что перезвонит на следующий день. Она попросила через два.

На этом разговор закончился.

Потом он бродил по городу, высматривая места, которые бы напоминали привычные лондонские. Нашел зал игровых автоматов на Клейтон–стрит и почувствовал, что почти в безопасности: в незнакомом городе он будто вернулся домой. Правда, на него обращали внимание. Здесь все — дети, взрослые, за исключением хозяина клуба азиата и нескольких детей восточной внешности, — были белыми. Он оказался единственным темнокожим. Нет, явной ненависти в смотревших на него глазах он не заметил — разве что любопытство и некоторую подозрительность. Будто они в жизни не видели темнокожего пацана и ждали, что он отколет какой–нибудь номер. Вроде никогда не слышали лондонского говора, разве только в этом бесконечном сериале об обитателях Ист–Энда.

Вообще–то сам он не считал себя темнокожим. Но здесь чувствовал, что он темнее темноты, чернее черноты. Интересно, где все–таки находится этот город? И насколько далеко от Лондона?

Время от времени на него посматривал подросток, в котором он разглядел родственную душу и почувствовал связывающую их ниточку. Нечто общее, что объединяет людей независимо от цвета кожи. Как отражение в зеркале: я тебя знаю; знаю, как ты живешь, чем занимаешься, как зарабатываешь на жизнь.

Мальчишка был примерно его возраста, только повыше ростом, со светлыми волосами и белой кожей.

— Ты, случайно, не Джермейн Джинас? — поинтересовался светловолосый.

Джамал не понял, о чем тот говорит. Да и говорок тот еще! Не шотландский — он бы его узнал, потому что слышал по телевизору. Но и совершенно не похожий на лондонский. Джамал выключил эмоции и начал смотреть куда–то в пустоту.

— Ну, значит, его брат.

Парнишка улыбнулся, и у Джамала снова возникло ощущение некой общности, которое появляется независимо от цвета кожи. Рыбак рыбака видит издалека.

— Ты из рэперов?

Джамал пожал плечами:

— Типа того. Вообще–то я сам по себе.

— Меня зовут Сай.

— А я Джамал.

Джамал выиграл у него немного крэка, они вместе подымили в парке. Джамал почувствовал такой кайф, что чуть не рассказал новому знакомому о своих грандиозных планах. Сай пригласил его погостить: он живет с друзьями. Джамал вежливо отказался: что–то в этом Сае ему все–таки не нравилось. К тому же в крайнем случае он может вернуться к Брюсу.

Да, он какое–то время был с Брюсом — тот его кормил и использовал для своих утех. Потом Джамал рано утром встал и сбежал, прихватив у спящего бумажник, — пусть этот козел, когда проснется, думает, куда он мог деться.

Потом бродил по улицам, несколько раз пересекал Тайн по разным мостам, которые соединяют два города — Ньюкасл и Гейтсхед. Всходило солнце, на холоде от дыхания клубился пар. На мосту Редхью, соединяющем западную часть Ньюкасла и Гейтсхеда, исследовал содержимое бумажника — обнаружил в нем сто двадцать фунтов купюрами, несколько карточек и всякую ерунду, которую люди держат в кошельках. Дисконтные карты. Улыбающуюся семейку. Он сунул в карман деньги и карточки, остальное вместе с бумажником швырнул в Тайн, глядя сверху, как он подстреленной вороной полетел вниз и, последний раз взмахнув кожаным крылом, плюхнулся в воду, где его тут же поглотила холодная река.

Перешел по мосту в Гейтсхед.

На улицах — никого, не город, а призрак, решил он про себя, но, к своему удивлению, набрел там на «Макдоналдс». Везде одно и то же, подумал он, но нашел в этом некоторое утешение. Он устроил себе настоящий пир за завтраком и спустил почти все деньги Брюса, немного отложив на крэк и травку.

Вышел из «Макдоналдса» и отправился дальше — мимо киоска с газетами, на первой полосе которых красовался заголовок:

РАСТУТ ОПАСЕНИЯ ЗА ЖИЗНЬ

ПРОПАВШЕГО УЧЕНОГО

Джамал вздохнул. У этого ученого по крайней мере есть кто–то, кто опасается за его жизнь.

Он сел на лавочку у автовокзала и начал наблюдать за происходящим. Город постепенно оживал: автобусы откуда–то прибывали и куда–то отправлялись, выпуская и принимая пассажиров, люди входили в метро и выходили, куда–то ехали, откуда–то возвращались, у каждого была какая–то своя цель. Джамал сидел на лавочке и наблюдал. И ждал. Как ребенок у гигантского аквариума, следил за совершенно другим миром за стеклом. Он никогда не говорил об этом вслух, но иногда ему хотелось быть частью этого мира, отправляться на работу или на учебу, приходить домой, где ждет настоящая семья, обедать у телевизора, гулять с друзьями на улице, ложиться вечером спать. Но он не может жить в аквариуме с рыбами. Точно так же не может и оказаться в мире обычных людей. Оставалось сидеть и наблюдать. И ждать.

Вся его жизнь была сплошным ожиданием. Клиентов. Денег. Очередного ощущения счастья от дозы. Когда стемнеет, чтобы отправиться на дискотеку. И вот он снова ждет. Ждет, когда, черт побери, придет время звонить.

Иногда в такие минуты или часы неподвижного ожидания и бездействия на него наваливалась такая пустота, что он ощущал невероятное одиночество — такое, которого, наверное, никогда ни у кого не было.

Вот и сейчас к нему подкрадывалась такая же пустота — он поднялся и пошел прочь.

Так прошел день. Во время бесцельного хождения по городу он набрел на старую БМВ во дворе и решил, что это самое безопасное место для ночлега. Здесь можно спрятаться. Здесь ни Брюсу, ни полиции его не найти, да им и не придет в голову сюда соваться.

Он оглянулся на БМВ — машине, пожалуй, даже больше лет, чем ему. Ею попользовались, изуродовали и отправили на свалку. Нельзя допустить, чтобы такое произошло с ним.

Скоро, очень скоро у него будет собственная БМВ — новая, шикарная.

Он пошел к мосту, назад в Ньюкасл. В игровой клуб, где познакомился с мальчишкой, у которого был крэк.

Шел и прикидывал, сколько времени осталось до звонка.

Шел и улыбался.

Значит, кто–то что–то использует, уродует и отправляет на свалку?

Он нащупал мини–диск во внутреннем кармане куртки, хрустящие бумажки в кармане джинсов.

Нет, он ни за что не допустит, чтобы с ним произошло то же самое.

Электронный человечек на экране издал предсмертный синтезаторный крик, упал и тут же исчез. На экране высветились слова «Игра окончена». Опять проиграл. Джамал подождал, когда машина, подсчитав очки, выдаст общий счет.

«Блин», — разозлился он на себя.

Даже в десятку не вошел. Очень низкий результат.

Не дожидаясь, когда экран начнет агитировать сыграть еще, радостно объясняя правила, он бросил несчастливый автомат и отправился вдоль рядов, высматривая другую игрушку. Он снова в игровом зале на Клейтон–стрит, снова будто дома среди всех этих светящихся автоматов и громкой электронной музыки.

Наконец, сделав выбор, он опустил в отверстие фунтовую монету и начал игру в надежде, что от кибергеноцида повысится настроение. Настолько, что он легче перенесет мучительное ожидание.

Выстрелил, попал — брызнула кровь, руки и ноги только что бегавшей фигурки полетели в разные стороны. Он старался не смотреть на картинки электронной смерти — сосредоточился только на точных ударах, которые давали много очков. Спиной он вдруг почувствовал чей–то взгляд, обернулся и увидел своего вчерашнего знакомого — светловолосого Сая. Но стоило отвлечься, как его самого убили.

— Снова здесь, Джермейн Джинас? — улыбнулся мальчишка.

Внутри закипала злоба. Он гневно посмотрел на Сая.

— Да кто такой этот Джинас? Достал ты меня с ним!

Тот рассмеялся:

— Футболист из клуба «Ньюкасл–Юнайтед». Ты с ним прям одно лицо. Можешь за родного брата сойти.

Джамал кивнул. Злость сразу прошла.

Они немного помолчали.

— Ты что тут опять делаешь? — спросил Сай.

Джамал вспомнил о карточках в кармане.

— Кое–что продаю.

— Что?

— Карточки… разные. — Джамал безразлично пожал плечами: подумаешь, делов–то!

— Дай глянуть.

Джамал посмотрел вокруг:

— Не здесь, старик. А что? Хочешь купить?

— Я — нет, но кое–кто, возможно, захочет.

Саймон направился к выходу.

— Пошли? — бросил он через плечо.

— Пошли, — произнес Джамал, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее, и последовал за Саем.

За спиной брошенный автомат мигал, предлагая еще одну жизнь.

Сай рассказал о потенциальном покупателе, когда они по дороге зашли в «Макдоналдс».

— Ты ведь в Лондоне живешь, да? — спросил он, уплетая бигмак. — А что делаешь здесь?

— Развеяться решил. Для разнообразия, — сказал Джамал, шумно потянул колу и от ледяного напитка тут же почувствовал легкое покалывание над переносицей.

— От кого–то скрываешься?

Джамал пожал плечами, глаза ничего не выражали.

— Тебе нужно место, чтобы переночевать?

Тот же вопрос Сай задавал вчера. Джамал вспомнил о старой БМВ. Нет, там он больше ночевать не хочет. Совсем скоро будут исключительно пятизвездочные отели.

— Вообще–то да.

— Типа, к которому мы сейчас пойдем, зовут Отец Джек, — сказал Сай с полным ртом. — Замолвить за тебя словечко?

Джамал снова пожал плечами, кивнул.

— Ну, тогда вперед.

Джамал последовал за Саем к метро. Поезд вынырнул из туннеля на железобетонный мост высоко над рекой, в которой плавали густые черные водоросли и мусор. Справа змеился длиннющий многоквартирный дом, напоминавший огромную разноцветную стену с окнами.

— Что это за место?

— Байкер. Район такой, — пояснил Сай.

Они вышли из метро на улицу. Место казалось брошенным, вокруг магазинов с закрытыми ставнями горы мусора. Работали, похоже, только пабы да ломбарды. Редкие прохожие шли по каким–то своим делам, не замечая ничего вокруг. Над головой низкое темное небо. Подобные картинки Джамал видел по телевизору в программе новостей — на их фоне обычно стоит корреспондент и говорит в объектив: «После обстрела жизнь постепенно возвращается в прежнее русло». Пожалуй, в Лондоне он живет в похожем месте.

— Давай быстрее, — сказал Сай.

Окна домов по обеим сторонам улицы тоже были закрыты ставнями. В убогих палисадниках летом, видимо, буйствовали сорняки, которые теперь торчали высохшей грязно–коричневой стеной. Улицу зрительно укорачивали приземистые постройки полувековой давности. Напротив стояли оранжево–красные дома, построенные в восьмидесятые годы с тем же вдохновением, что и современные тюрьмы.

Новый знакомый привел Джамала к дому с почерневшим фасадом в ряду других таких же домов старой застройки, который вблизи оказался двумя соединенными вместе домами. Или тремя.

Сай толкнул ржавую железную калитку.

— Мы пришли. А теперь запоминай. — Сай вдруг посерьезнел, словно часть серой тучи, висевшей над Байкером, отделилась и теперь кружила над ним. — Не вздумай смеяться, даже если тебе покажется, что у него, типа, странный вид. А то он сделает так, что ты об этом сильно пожалеешь.

— Ладно, — хмуро согласился Джамал.

Внутри обстановка напоминала антураж реалити–шоу «За стеклом» для тех, кому нет восемнадцати. В ярко освещенном, довольно прилично обставленном помещении царил беспорядок. Один угол холла занимал плоский телеэкран, из которого во все стороны торчали провода; перед ним была игровая приставка с двумя консолями. Кругом на полу, на столиках и комодах валялись видеокассеты и диски. Ими, судя по внешнему виду, пользовались часто и швыряли куда попало. Джамал заметил среди них все серии «Матрицы», «Псов–воинов», обе части ужастика «Джиперс–Криперс», «Корабль–призрак», трилогию «Властелин колец». Нормальные фильмы, решил он про себя. Вокруг валялись коробки из–под пиццы, пустые банки из–под колы, фанты, спрайта. Откуда–то из глубины доносился спор двух рэперов, кто круче.

Джамал кивнул:

— Прям как у меня дома.

Какой–то пацан плюхнулся на диван. Спереди на футболке висели крошки пиццы. Тощий и бледный, с торчащими вперед желтыми зубами, он тупо уставился в экран телевизора, где кричавшую благим матом сексапильную красотку резали на кусочки. Но картины ужасов, похоже, его не трогали — сонными осовелыми глазами он смотрел куда–то поверх экрана.

— Это Энди, — указал на него Сай.

Джамал кивнул, но парень, кажется, его не заметил.

— Слышь, ты, принесешь? — спросил он вялым голосом, растягивая гласные.

— Потом, — бросил Сай.

— Иди сейчас, а то хуже будет, ты, кретин. — Он настолько лениво выговаривал слова, что его замечание мало походило на угрозу.

Сай хотел что–то ответить, но тут сверху раздался громкий, похожий на рык, голос:

— Не Сая ли голос я слышу внизу?

— Да, это я. У меня кое–что для тебя имеется.

— В таком случае поднимайся.

Сай навесил на лицо широкую улыбку, но радость, которую она должна была означать, не отразилась в глазах — в них плескался страх.

— Тебя это тоже касается, — сказал Сай Джамалу. — Он ждать не любит.

— Глянь–ка, наш мальчишка вернулся.

Щелк–щелк.

Фотокамера с телеобъективом располагалась очень близко к окну, но так, чтобы ее невозможно было заметить с улицы. Молодой симпатичный парень восточной внешности в модных дорогих джинсах и плотно облегающей торс футболке непрерывно щелкал окна напротив. В строении, напоминающем два соединенных вместе дома. Или три.

— Он кого–то привел.

Молодая блондинка с собранными на затылке в хвост волосами подошла к окну.

— Опять новеньких набирает, — заметила она. — Амар, знаешь, кто это?

Амар — тот самый парень в джинсах, — не отрывая глаз от объектива, прокомментировал:

— Судя по всему, они вместе играют. Темнокожий парнишка.

Щелк. Щелк–щелк.

— Между прочим, хорошенький, таких любят, — улыбнулся он.

Девушка посмотрела на него сурово и с осуждением.

Амар, очевидно почувствовав на себе ее взгляд, обернулся.

— Ко мне лично это не относится. Да ладно тебе, Пета, уж и пошутить нельзя!

Выражение ее лица не изменилось.

— Заткнись и продолжай наблюдение. Радуйся, что я не засунула эту камеру тебе в задницу.

— Ты только обещаешь, — с улыбкой ответил Амар.

Она вздохнула, покачала головой. Слегка улыбнулась в ответ.

— Ладно, продолжай наблюдение. Скоро передохнем.

— Знаю, а пока…

Улыбка сошла с лица.

— Мы продолжаем наблюдение.

Щелк–щелк.

Сай привел Джамала в спальню Самого. Совершенно белую комнату почти полностью занимала гигантская кровать. На стене напротив изголовья висела огромная плазменная панель, под ней были закреплены видеомагнитофон и DVD–плеер. На экране со стонами и хрюканьем корчились и извивались тела из какого–то порнофильма. А на кровати распластался огромный, жирный, прямо–таки необъятный мужик.

На нем был черный шелковый халат, такой широченный, что его смело можно было бы использовать вместо парашюта. Он занимал столько места, что рядом вряд ли мог бы пристроиться кто–то еще. У него были жидкие светлые волосы и темные, глубоко посаженные глаза, похожие на камни на дне заросшего водорослями водоема со стоячей водой. Когда он увидел Джамала, глаза зажглись жадным мутно–зеленым светом. Нет, подумал Джамал, этот наверняка найдет мне местечко рядом с собой.

— И кто же это к нам пожаловал?

Куча нажала на кнопку — на экране застыли голые тела непонятного пола в экзотических позах с обиженным выражением на лицах.

— Меня зовут Джамал.

— Джамал… — эхом почти промурлыкал лежавший. — Ай, какое красивое имя. Такое… экзотичное. Очень необычное. Подойди–ка ближе, дружок.

Джамал подошел к кровати. На жирном лице появилось подобие улыбки, будто гигантский моллюск приоткрыл раковину, чтобы сцапать зазевавшуюся рыбку.

— М–м–м. Мальчик–кофейное зернышко. Скажи–ка мне, кофеек, как насчет того, чтобы добавить в чашечку сливок?

Толстяк залился визгливым бабьим смехом.

Какая гадина, подумал Джамал.

— Сай сказал тебе, кто я?

— Отец Джек?

— Какой ты смышленый, кофейный мальчик! Да, я Отец Джек. Не какой–то там святой отец — это всего лишь титул, не более того. Я любящий папа для всех моих деток. Я о них забочусь, кормлю… даже, бывает, ласкаю. Правда, Сай?

— Да, Отец Джек, — чересчур поспешно подтвердил Сай.

— Сай сказал, ты мне что–то хочешь предложить?

Джамал протянул карточки.

— По ним на нас выйти можно? Где, говоришь, ты их взял?

Джамал покачал головой и сказал, что он их стянул. О номере в отеле он рассказывать не стал, умолчал и о деньгах. Отец Джек улыбнулся.

— Хорошо работаешь, малыш. Я мог бы их у тебя купить и отпустить тебя на все четыре стороны… либо…

— Я сказал Отцу Джеку, что тебе нужна крыша над головой, — пояснил Саймон.

— Ты добрый мальчик, Сай. Да, Джамал, я принимаю всех беспризорных деток, маленьких беглецов, даю им кров. Дарю настоящий дом, где их любят и жалеют. Тебе нужен такой дом, Джамал?

Джамал неопределенно пожал плечами:

— Вроде да…

Отец Джек подался вперед:

— Ты в этом уверен? Хорошо подумал?

— Да.

Толстяк улыбнулся.

— Хорошо. Что ж, в таком случае добро пожаловать — можешь оставаться. — Он посмотрел на карточки. — Я не возьму с тебя денег. Пока. — Он опустил карточки в карман необъятного халата.

— Тут разные; даже карты памяти и для игровых приставок, и для кабельного телевидения, — вставил Сай.

С каменным лицом и потухшим взглядом Джамал кивнул.

— Ты, поди, на улице ночуешь? Наверное, хочешь принять душ? — продолжая улыбаться, участливо спросил Отец Джек.

Джамал снова пожал плечами.

— Сай…

Сай дал ему полотенце, проводил в душ и, пока Джамал раздевался, не спускал с него глаз. Джамал старался не обращать на него внимания, но все время, пока лилась вода, держал в поле зрения бугорок в кармане куртки.

Он почти не ощущал воду на коже. Он вообще почти ничего не чувствовал.

Джамал быстро сообразил, куда попал, и понимал, что его ждет, — час расплаты не за горами.

Только вот очень рассчитывал скрыться до его наступления.

То, что у него в кармане, сейчас самое главное. Все остальное пока не в счет. Сквозь материю он видел свой диск. Воображение дорисовало деньги, которые он за него получит. Это его счастливый билет в один конец.

В ту жизнь, где эти больше никогда в жизни не будут к нему прикасаться.

— Жирный куда–то отправляется, — сказала Пета: наступил ее черед дежурства у окна.

Щелк–щелк.

— В тачке? — Амар на секунду оторвался от книги.

— Что–то он еле шевелится. — Она посмотрела на часы. — Почти половина шестого. Очевидно, едет на встречу с клиентом.

Амар перестал читать, поднял глаза:

— Сюда привезет?

— Скорее всего. С собой он, по крайней мере, никого из ребят не взял.

— Будем надеяться, этот новенький окажется лучше других.

Щелк. Щелк.

Пета вздохнула. Начинало появляться разочарование, недовольство собой, неверие в собственные силы.

— Нам нужен перерыв. Что–нибудь такое, чтобы открылось второе дыхание.

— Это точно. Не переживай, оно у нас непременно появится.

— Он уже в машине.

Щелк. Щелк.

Пета состроила гримасу:

— Господи, ты только глянь на него. Как его пот прошиб! Тает, как кусок сала на солнце. Может, у него диабет?

— Что — хочешь проникнуть внутрь и припрятать инсулин? Я могу придумать что–нибудь более остроумное.

— Ужас, он даже до руля дотягивается с трудом. Мне кажется, в телеге ему было бы значительно легче.

— Это ж какую туда нужно запрячь лошадь! Его и слон индийский с места не сдвинет. Следовательно… — Взгляд на часы.

Она вздохнула.

— Ладно уж, езжай. По крайней мере, нам это дает хоть какие–то деньги.

Амар улыбнулся:

— Не беспокойся, родная. Я буду все время думать только о тебе.

Она поморщилась:

— Да нет уж, пожалуй, не надо.

— Пока! Без меня, надеюсь, справишься?

— Езжай! Увидимся позже.

Он аккуратно прикрыл за собой дверь.

Щелк. Щелк–щелк.

— Вниз идешь? У Эллис новая игра, — сказал Энди лениво. Джамала поселили к нему в комнату.

— Чуть позже, старик. Я что–то замерз. Надо одеться. Потом спущусь.

— Заметано.

Энди ушел. Джамал дождался, когда на этаже все успокоилось, на цыпочках подкрался к двери и закрыл ее. Осторожно вытащил из кармана куртки мобильник.

Комнатки были небольшими, в каждой стояло по две кровати. Вместе с ним в доме жили шестеро подростков: четыре пацана и две девчонки. А еще Отец Джек. По словам Сая, Джек иногда отсутствовал, но всегда хотел знать, что в его отсутствие происходит. Его комнату часто занимали почти на весь день или почти на всю ночь. Джек привозил клиентов. Необычных клиентов с необычными запросами.

Джамал глянул на мобильник. Чтобы телефон не разряжался, он держал его выключенным. Зарядное устройство осталось в Лондоне, нужно было срочно где–то найти замену. Он даже подумывал у кого–нибудь его умыкнуть, но где гарантия, что оно подойдет к его аппарату? А когда он вышел из душа и оделся, оказалось, что Сай — вот гад! — забрал все его деньги. Джамал тут же потребовал их вернуть. Сай отдал ему только пятьдесят фунтов.

— Такие у нас правила.

— Это мои деньги, ты, придурок!

— Были ваши — стали наши. Пошли в общий котел. Хочешь иметь свои — заработай.

Джамал смотрел на него молча.

— А тут еще у кого–то симпатичный плеер для мини–дисков имеется, да, старичок? — Саймон смотрел на него с наглой ухмылкой человека, которому все можно. Он здесь явно ходил в любимчиках и чувствовал полную безнаказанность, уверенный, что Джамал ничего не сможет против него предпринять.

Джамала начало трясти от ярости:

— Только тронь — и ты покойник! Клянусь, я тебе, сволочь, голову оторву!

Ошеломленный таким отпором, Сай перестал настаивать. Джамал нащупал в кармане диск. Фу! — на месте, слава богу.

Нет, надо срочно что–то придумать. Куда–то его понадежнее спрятать.

Он вывернул куртку наизнанку, слегка прорвал шов под воротником, вытащил диск из плеера, просунул в образовавшееся отверстие. Диск скользнул вниз, Джамал переместил его под подкладкой вдоль нижнего шва так, чтобы он оказался ровно посередине спины. Не самое удачное место, но лучше он не смог придумать.

Он посмотрел на мобильник. Два дня еще не прошли. Придется пока как–то перекантоваться у Джека. Только два дня — ни секундой больше.

Включил телефон, подождал. Черт, зарядки — всего одно деление.

На экране высветилось количество непринятых вызовов, непрочитанных сообщений.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Сай:

— Спускаешься? Тебе надо познакомиться с остальными.

— Да, через пару минут.

Сай заметил в его руках телефон:

— Кому звонишь?

— Мужику одному. В поезде познакомились. Тому, с которым я был в отеле. Только вот аккумулятор почти разрядился. Можешь достать зарядное устройство?

Сай взглянул на телефон:

— У тебя «Нокиа», да? Легко!

Джамал буркнул что–то вроде «спасибо».

— Знаешь, мне, возможно, придется сегодня уйти ненадолго.

— Да сколько угодно. Только не забудь, что Джек захочет получить свою долю. Не пытайся зажать деньги, понял?

— Понял, конечно.

Сай отправился за зарядным устройством.

Позже Джамал стоял в центре Ньюкасла, дрожа от холода.

С сорокаметровой высоты на него взирал каменный лорд Грей. Джамал решил, что памятник Грею — самое безопасное место, откуда можно звонить.

В доме Джека он зарядил телефон, просмотрел почту. Все эсэмэски от одного человека — его лондонского приятеля Дина. Нет, его друга, его брата, единственного близкого человека. Они жили в одном доме в северной части Лондона, иногда обслуживали одних и тех же клиентов. Дин, должно быть, волнуется.

Стоит ли звонить? Джамал немного поразмышлял над этим, потом все–таки решил перезвонить. Раз Дин неоднократно звонил и посылал сообщения, значит, он должен дать о себе знать. Он ничем не рискует.

Он набрал номер, который знал наизусть, подождал. Дин ответил:

— Алло!

— Дин, старик, ты? Это Джамал.

— Джамал?! Где тебя носит, чувак? Я тут, типа, волнуюсь. Думал, с тобой что–то случилось. Что ты помер.

— Не–а. — Джамал засмеялся, но его до глубины души тронуло, что Дин за него переживает. Очень приятно было вновь слышать его голос. — Я должен на время исчезнуть, лечь на дно, понял меня?

— А то! Ты где, братан, находишься?

— В Ньюкасле. Это хрен знает где. Почти Шотландия.

Джамал рассказал о Брюсе, о том, как жил у него в гостинице. Он старался говорить как можно беспечнее, как человек на отдыхе.

— И знаешь, что еще? Я тут нарвался на золотую жилу.

— Да?

— Ага. Живые деньги, старик. И даст их мне человек по имени Джо Донован.

— Правда? Слушай сюда, братан, — Дин понизил голос. — Не знаю, что ты там натворил, но ты, похоже, вляпался во что–то очень крутое.

У Джамала засосало под ложечкой:

— Что ты хочешь этим сказать?

Дин еще больше понизил голос:

— Прикинь, тут тебя искал какой–то жуткий тип… бритоголовый качок в татуировках и с синим зубом… Он у него еще блестит…

У Джамала подогнулись колени.

— Врешь! — только и выдавил он.

— Какое, блин, вранье! Насел на старого грека из гостиницы и так его прижал, что он рассказал, где ты живешь. Потом пришел тебя искать сюда. Всех до смерти напугал. Я чуть кони от страха не двинул. Это и есть твоя золотая жила?

Джамал почувствовал, как кровь бросилась в голову и молоточками застучала в висках.

— Джамал! Чего молчишь? Эй!

— Да–да, старик, я здесь. Слушай, мне позарез бежать нужно, лады? Если этот козел снова припрется, я тебе не звонил. Ты меня понял? Ты представления не имеешь, где я, ага?

— А то, чувак! Не дрейфь.

Джамал шумно выдохнул. Оказывается, он все это время стоял, задержав дыхание.

— Короче, старик, я побежал. Ты там держись!

— Ты тоже, старик.

Джамал отсоединился.

Дело дрянь, решил он. Значит, за ним охотятся. Но Дин его не продаст, это точно. Дин — парень надежный.

Хотя…

Этот бритоголовый качок, похоже, вполне может заставить Дина говорить, захочет он этого или нет…

Джамал почувствовал, как изнутри что–то страшно надавило на голову, и прижал руки к вискам.

«Какой же я, блин, идиот!»

Прохожие останавливались, с удивлением на него смотрели. Ему было все равно — он их не замечал. Он бесцельно бродил вокруг, пытаясь что–то придумать, выработать какой–то план. Нужно срочно звонить в редакцию, поговорить с этим Донованом и наконец избавиться от гребаного диска. Освободиться.

Да, именно так он и поступит. Он набрал номер «Геральда», представился, объяснил, кто ему нужен.

— К сожалению, Марии Беннетт сейчас нет. Что ей передать?

Он молча повесил трубку.

Идиот, блин, кретин!

Он нарезал круги по городу, ежесекундно ожидая увидеть летящего прямо на него бритоголового с синим зубом.

Увидел очередной огромный прикрепленный к стене дома стенд с кричащим заголовком:

ДЕЛО ПРОПАВШЕГО УЧЕНОГО:

ПОЛИЦИЯ ПРЕДПОЛАГАЕТ,

ЧТО СОВЕРШЕНО УБИЙСТВО

Он начал замерзать, купил порцию горячего шашлыка и отправился назад в свое временное пристанище в Байкере. Сейчас это самое безопасное место, подумал он без всякого удовольствия.

— Быстро ты вернулся, — заметил Сай, когда Джамал вошел. Музыка бухала на весь дом. На ковре в гостиной под «Молочный коктейль» Келис терлись друг о друга мальчишка и девчонка. — Деньги принес?

— Нет их у меня. Мужик не пришел.

Сай пожал плечами.

— Отец Джек тебя ждет. Там кое–кто хочет с тобой познакомиться, — сказал Сай, отвратительно ухмыляясь.

Джамал поднялся наверх, постучал в дверь спальни, подождал, когда его пригласят.

— А, вот и он, — сказал Джек, когда он вошел. — Именно об этом мальчике я вам рассказывал. Новенький. Входи, дружок, не стесняйся. Мы же не стесняемся.

Джамал закрыл за собой дверь, нащупал диск в куртке: слава богу, никуда не делся. Отец Джек и еще какой–то дядька смотрели на него голодными глазами.

Да, только этого не хватало!

— Слушай, старик, — сказал он, — тебе вряд ли захочется.

— Да неужели? — В тоне Отца Джека зазвенели злые нотки.

— Конечно, нет. — Джамал начал быстро соображать. — У меня там герпес. Просто сплошной нарыв. Я ведь могу тебя наградить. Оно тебе надо?

Отец Джек смотрел на него, пытаясь определить, врет он или нет. Потом отвернулся, жестом приказывая уйти.

— Пошел отсюда, — произнес он явно разочарованно. — В следующий раз. — В словах слышалась угроза.

Джамал закрыл за собой дверь, облегченно вздохнул, постоял на площадке перед дверью.

В следующий раз.

Он очень надеялся, что следующего раза не будет.

4

В огромном магазине беспокойное море снующих туда–сюда людей. Донован щурится от бьющего в глаза света, улыбается собственным мыслям. Прямо среди этого людского моря у него где–то внутри снова появляется ощущение счастья, растет–растет и теплыми волнами расходится по телу. Когда–то он мечтал об этом ощущении счастья и умиротворения. Тогда, правда, не предполагал, что не только найдет его, но и будет купаться в нем каждый день. Он смотрит сверху на сына, снова улыбается. Дэвид, задрав голову, улыбается в ответ. Теплые–теплые волны разливаются по всему телу.

Таким он помнит этот день.

Губы произносят слова — каждый раз одни и те же:

— Хорошо. Так что же ты хочешь купить?

— Духи, — слышит он в ответ. — Пап, это привидения? — Голос Дэвида звенит и эхом откликается в туннеле времени.

Отдел духов — просторный зал, отражающийся в бесчисленных зеркалах сверкающими хромированными поверхностями и золотом. Безупречный макияж продавщицы, которая встречает их профессионально теплой улыбкой. Донован радостно улыбается в ответ. Он пока еще счастлив. Шестилетний Дэвид восхищенно крутит головой, открывая и закрывая свой первый в жизни кошелек, шевелит губами, пытаясь прочитать названия: «Живанши», «Версаче». Донован улыбается их с сыном отражению в зеркале.

Слышит свой голос:

— Сын хочет купить своей маме на день рождения какие–нибудь хорошие духи.

В этих словах ничего необычного. Ни намека на трагедию.

Девушка за прилавком улыбается, поворачивается к полкам позади себя. Потом говорит:

— Решил сам приобрести…

Вопрос — такой простой, такой незамысловатый.

Донован ждет окончания фразы. Но вопрос так и остается незаконченным, повисает в воздухе. Он оборачивается.

Дэвида рядом нет.

Он начинает искать. Сначала злится за то, что сын убежал, про себя готовясь отчитать ребенка — эти слова просто скрыли бы облегчение при виде сына. Сердито обходит колонны, зовет:

— Дэвид!

Внутри поднимается паника. Его бросает то в жар, то в холод, по телу бегут противные мурашки.

— Дэвид!

Ничего. Только отражающиеся в бесчисленных зеркалах сверкающие хромированные поверхности и золото.

Он бросается назад, надеясь найти его у прилавка.

Там его тоже нет.

Задает вопрос продавщице, сердце в груди колотится, как сумасшедшее, не хватает воздуха:

— Вы видели его? Сына моего видели?

Девица хмурится, качает головой. Выражение лица перестает быть совершенным.

Он бешено озирается вокруг. Врывается в толпу, ныряет в бесконечное людское море; расталкивая людей, плывет против течения, не обращая внимания на локти, окрики. Его голос несется над толпой, перекрывая ее шум и рокот:

— Дэвид! Дэвид!

Останавливается как вкопанный. Озирается.

Пустота.

На него начинают обращать внимание охранники. Двое подбегают, довольные, что наконец смогут поработать. Он говорит, говорит. Они слушают. Он словно извиняется:

— Нет–нет, я уверен, что с ним ничего не произошло. Возможно, он просто отошел куда–то и заблудился. Я напрасно трачу ваше время…

Но его выдает голос. Охранники ходят, ищут.

Он так и стоит столбом, моля Бога, чтобы сын нашелся. Люди останавливаются, смотрят. Яркий свет освещает всё и всех вокруг. Кроме Дэвида.

Он опускает глаза, видит кошелек.

Кошелек сына — распластавшийся на полу, с высыпавшейся из него мелочью, которая валяется вокруг.

Внутри нарастает ужас. Боль деревянными молотками рвется наружу. Оглушенный, раздавленный, он силится разглядеть лицо сына, пока его не унесло людское море.

Потом его собственная фигура становится все меньше и меньше, пока не растворяется, не исчезает совсем. Наваливается темень, закрывает все вокруг, глушит звуки, не дает пошевелиться.

И чернота.

Он открыл глаза. Его бил озноб.

Он в домике в Нортумберленде, на самом краю Англии, в комнату проникает слабый свет. Очередное тяжелое утро, решил он. Потянулся, зевнул. Опять этот сон. Видение преследует, не оставляет. С закрытыми глазами он протянул руку за виски, теперь привычным лекарством от ночных кошмаров. Нащупал бутылку, чтобы выпить прямо из горла, открыл глаза.

Он полулежал на диване. Перед ним ноутбук, мобильник, вокруг — груды бумаг и дисков. Он огляделся. На улице еще не стемнело. Наверное, он заснул во время работы.

— Я должен увидеть все, над чем работал Гэри Майерс, — сказал он своему бывшему главному редактору, когда она приехала к нему во второй раз, уже без провожатого.

— Конечно, — ответила она. — Приезжай в редакцию.

— Боюсь, я пока к этому не совсем готов, — не сразу отозвался он.

Мария покраснела, отвела глаза:

— Да, конечно. Я не подумала, извини.

В тот день погода изменилась, появилось редкое здесь в эту пору солнце. Мария была без плаща. В джинсах, кроссовках и вязаном жакете она смотрелась по–домашнему уютно. Городская девушка в выходные дни отдыхает на природе. И выглядела классно. Донован не мог не заметить, как ладно сидят на ней джинсы, как подчеркивают фигуру.

— Что ты хотел сказать?

— Я?

— Ты как–то странно на меня смотришь.

Наступила его очередь краснеть.

— Прости. Я не… я что–то… э–э… отвлекся.

— Понятно.

В комнате повисло молчание. Они прятали друг от друга глаза.

— Я распоряжусь, чтобы из редакции тебе прислали содержимое его рабочего компьютера. Попрошу наших технарей прошерстить жесткий диск, они все сбросят на диски. Тебе их привезут. А еще все печатные материалы.

— У меня здесь нет компа.

Мария вздохнула:

— Хорошо, отправим и ноутбук.

Донован улыбнулся:

— Ваше величество, вы нас балуете.

Мария рассмеялась:

— Ты просто давно у нас не был.

Вновь воцарилось молчание. С ним наступила неловкость. Он заметил, что она потихоньку разглядывает комнату. Наверное, решил он, ищет револьвер. Не найдет: он его надежно припрятал.

— Как… Энни? — наконец задала вопрос Мария, пытаясь преодолеть неловкость.

— Не знаю… — Он вздохнул. — Я ушел. Энни согласилась, что так лучше и для нее и для Эбигейл.

— Возможно. Пока они что–то для себя не решат?

Донован пожал плечами.

— Трудно сказать, какое это будет решение, да и будет ли. — Он встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Он стоял спиной к Марии. — Мы с Энни не могли оставаться вместе после… после того случая. Эбигейл — всего лишь ребенок, у нее сейчас трудный возраст…

Он вдруг замолчал, следя глазами за полетом чаек за окном. Они хлопали крыльями, камнем неслись вниз на мусор, не оставляя надежды что–то там обнаружить.

Мария тоже молчала.

— Я не могу винить ее за то, что она обо мне думает, — снова подал он голос. — Наверное, на ее месте я бы вел себя так же. Я по–прежнему люблю свою дочь. Сомневаюсь, что она мне верит. Наверное, считает, что я должен был оставаться с ней, но… — Он глубоко вздохнул. — Не могу объяснить… Знаешь, не отпускает это ощущение… И оставаться невозможно. А чем больше находишься далеко от них, тем труднее вернуться обратно.

Он повернулся к Марии:

— Извини. Тебе–то зачем я все это говорю!

— Нет–нет, что ты!.. — Мария подошла к нему.

— Я уже целую вечность не… Это несправедливо по отношению к тебе…

— Ничего страшного. — Мария встала близко–близко.

— Извини.

— Тебе не за что извиняться. — В ее глазах он увидел теплоту, сочувствие. И что–то еще.

Донован не отвел взгляд.

Они чувствовали дыхание друг друга.

Он отвернулся.

— Наши разговоры, — произнес он вдруг чересчур громко, — не помогут найти Майерса.

— Ты прав, не помогут, — тихо согласилась она. — Надо делать дело.

Мария выполнила обещание. Ребята из технического отдела редакции перенесли информацию с жесткого диска Майерса. Диски ему прислали вместе с ноутбуком, он получил и все имевшиеся печатные документы.

— Хорошо бы и на дневники взглянуть, — сказал Донован.

— Они, по–видимому, в ноутбуке, который у него всегда с собой.

— Я не очень рассчитываю найти здесь что–то важное. Скорее всего, основные материалы находятся там. — Донован провел руками по волосам. — Когда мальчишка перезвонит?

— Завтра. Мы передадим тебе мобильный, дадим ему номер, чтобы он говорил непосредственно с тобой.

— До какой суммы я уполномочен торговаться?

— Пять тысяч фунтов. Конечно, если он действительно располагает тем, что, по его утверждению, у него есть. Естественно, ты тоже получишь деньги за работу.

— Неужели Шарки дал добро?

— Не он, а Джон Грин.

Донован рассмеялся:

— Джон Грин? А я думал, он на пенсии.

— Он стал исполнительным директором.

— И что?

— Сейчас ведет еженедельную колонку да достает всех историями о старых добрых временах.

Донован улыбнулся, на пару секунд вернувшись в такое близкое и такое далекое прошлое.

— Итак, Шарки, — вернулся он в настоящее, — что он из себя представляет?

— Он наш юрист. Классный специалист, один из лучших, но… — Мария замолчала, подыскивая слова.

— Мудак?

Она рассмеялась:

— Я вообще–то хотела выразиться дипломатичнее, но суть остается. Если он говорит, что может что–то сделать, ему можно верить, но доверять нельзя.

— Интересное замечание.

— Уверена, после общения с ним ты очень скоро поймешь, что я имею в виду.

Донован кивнул.

— Значит, в полицию пока не сообщали?

— Нет.

— Почему?

Мария вспомнила о телефонном разговоре с Шарки накануне своего приезда к Доновану. Она сказала тогда, что собирается звонить в полицию.

«Полиция? Уверен, пока не стоит. Я об этом мальчишке. Мы ведь ничего о нем не знаем. Кто он такой? Знает ли, где находится Майерс? Может, он его и держит. Детский это розыгрыш или ложная тревога, нам неизвестно. Может оказаться, что Майерс куда–то уехал и работает себе там, а пацан решил воспользоваться случаем и срубить денег на халяву. Нам ничего не известно. И мы об этом не узнаем, пока этот ваш Донован не поговорит с ним с глазу на глаз».

Она попыталась что–то возразить, но он ее опередил:

«Представьте, мы звоним в полицию, и тут объявляется Гэри Майерс собственной персоной. К чему это приведет? К тому, что мы окажемся в дураках. Вот наши конкуренты–то покуражатся. Нет, никакой полиции!»

Она передала этот разговор Доновану.

— Что ж, будем надеяться, что с ним действительно ничего плохого не случилось. С женой разговаривали?

— Ее мы тоже не хотим волновать понапрасну.

Часть своего разговора с Шарки она все–таки выпустила.

«Вы ведь обещали помочь ему найти сына? — сказала она тогда юристу. — Мне бы хотелось знать, как вы собираетесь это сделать».

Она услышала в трубке вздох.

«Боюсь, этот разговор придется пока отложить. К сожалению, я опаздываю на встречу».

«Фрэнсис! — Она почти кричала в телефон. — Джо в отчаянии, он сейчас очень уязвим. Если вы не собираетесь подкреплять свои слова делом, он рассвирепеет. Вам, кажется, знакомо это его состояние».

Она услышала, как он невольно закашлялся.

«Вы морочите ему голову или действительно можете помочь?»

Шарки снова печально вздохнул:

«Давайте обсудим это позже. Честное слово, мне пора».

И он положил трубку.

— Что такое? — спросил Донован.

Она посмотрела на него вопросительно.

— Ты куда–то уставилась.

Мария снова покраснела:

— Извини, отвлеклась. Знаешь, я, пожалуй, поеду.

И пошла к выходу. Донован проводил ее взглядом. Потом, поняв, что не в состоянии сидеть в четырех стенах, решил прогуляться вдоль моря.

На следующий день рано утром прибыл нагруженный курьер. Донован тут же приступил к работе. Время шло — он его не замечал. Работа захватила. Он искал зацепки, намеки — хоть что–нибудь, что разбудит спавшее два года профессиональное чутье.

Пустота.

Он протер глаза, посмотрел на часы. Без десяти шесть. Значит, он весь день работал, пока не начал клевать носом. Даже не пообедал.

Он встал, потянулся, обвел глазами комнату. Оторвавшись от компьютера, он смотрел на нее уже другими глазами. Ну и помойка! Неужели он действительно так живет? Провел рукой по лицу, почувствовал под ладонью жесткую щетину, росшую как колючки в заброшенном саду. Потрогал волосы: они свисали почти до плеч длинными свалявшимися патлами. Глянул на одежду: вонючий грязный свитер, семейные трусы до колен. Впервые за долгие месяцы стало стыдно за свой вид.

Неужели он действительно так опустился? Настолько низко пал, что забыл о чувстве собственного достоинства!

Он снова бросил взгляд на экран компьютера и аккуратной стопочкой сложил кучей валявшиеся возле него бумаги. Желудок бунтовал, пора ужинать. Он побрел в сторону кухни, размышляя о Гэри Майерсе.

Чья–то глупая шутка? Происки врагов? Может быть. Очень хотелось верить, что с Гэри не случилось ничего плохого. Хотя бы ради его жены. Слишком хорошо ему известно, как тяжело нести груз тревоги, беспокойства и страха за судьбу без вести пропавшего дорогого тебе человека.

Мысль переключилась на Марию — она вызывала удивительные ощущения. Что она могла о нем — о таком — подумать!

И он повернул в сторону ванной.

Пора как следует помыться, побриться и сменить одежду.

Пора привести в порядок и свои мысли, и свои чувства, и свою жизнь.

Гэри Майерс открыл глаза: вокруг стояла кромешная тьма — влажная, липкая, вызывающая животный страх чернота.

На голове по–прежнему был колпак.

Левая рука оказалась свободной, и он начал легонько, по миллиметру, двигать его вверх по лицу, постоянно ожидая грубого окрика.

Сердце бешено колотилось, от страха кровь пульсировала, стучала в висках… еще чуть–чуть вверх… он слышал, как собственное дыхание ударяет по материалу, чувствовал, как по лбу и шее струится пот… еще, еще… уже на свободе рот, теперь нос… его заставили надеть колпак — хороший знак… это может означать, что все скоро закончится, что его долго держать не будут… еще немного вверх, остановка… голос никто не подает… еще полсантиметра… еще… снова остановка на несколько секунд — сейчас он, наверное, услышит окрик и почувствует удар кулаком по ребрам… потом еще вверх…

Никто его так и не окрикнул. Никто не ударил. Постепенно, толкая колпак вверх, он наконец стащил его с головы и тут же прикрыл глаза, защищаясь от неожиданного света. Потом снова, очень медленно, их открыл.

Освещение было тусклым, но после черноты под колпаком казалось, что по глазам бьет мощный свет. Он подождал, пока глаза привыкнут к новому ощущению.

Место было похоже на гараж, которым давно никто не пользуется. В ворота, представлявшие собой двойные деревянные двери, накрепко соединенные цепями, был врезан небольшой прямоугольник двери, через которую сюда, очевидно, и проникали.

Посередине на пандусе стоял старый прогнивший форд «гранада» со спущенными колесами. На скамейке перед машиной валялись ржавые инструменты. Такими вполне можно причинять боль. Судя по оставленным на них следам, ими пользовались не только для того, чтобы ремонтировать машины. Углы гаража были завалены старыми запчастями. Стены и пол потемнели от грязи, копоти и были заляпаны отработанным моторным маслом.

За мастерской сквозь грязную застекленную дверь просматривался небольшой кабинет. Там стоял старый поцарапанный металлический стол и кожаный офисный стул, из которого во все стороны торчали внутренности, каталожный шкафчик, на стене — старый–престарый календарь с обнаженной красоткой, которая сейчас, должно быть, уже давно на пенсии.

А в центре эта жуткая конструкция.

Огромный деревянный стул, похожий на электрический. Тот самый жертвенный алтарь.

Его первое воспоминание о плене, прежде чем его приковали к железной батарее. На него даже смотреть жутко, что уж говорить о его ощущениях, когда он там сидел.

Он тогда очнулся, накрепко к нему привязанный. Колпак на голове не позволял видеть лица похитителей, но он слышал их голоса. Ему задавали вопросы, а когда он отвечал не то, что они хотели услышать, его били.

Его спутнику повезло и того меньше. Он их знал, называл по имени, пытался достучаться до их человеческого естества, но закончилось тем, что его избили еще сильнее, чем Гэри.

Гэри посмотрел на неловко подвернутое тело, прикованное к другому концу батареи. Они лежали не очень далеко друг от друга. Их разделяли два старых одеяла и помойное ведро. Когда ведро наполнялось, вонь плыла по всему гаражу. Но это, подумал он, самая незначительная из его бед.

Бедняга Колин. Попытался сделать то, что, по его мнению, было порядочным и честным, — и к чему это привело! Сломана рука, вероятно, еще и несколько ребер, тело — сплошной синяк. И еще, судя по его рассказу о своих ощущениях, повреждены внутренние органы. А он ведь уже не молод. Вынесет ли Колин то, что готовы с ними сделать похитители?

А сам–то он вынесет?

Он знал, почему они здесь оказались. Они оба знали. Это стало очевидно, когда в номер дешевой гостиницы у вокзала Кингс–Кросс ворвался бритоголовый детина, сверкая сапфировым зубом. Насколько он понял, у них украли его, Гэри, минидиск, и это разозлило их еще больше. Они вытрясли всю информацию из его ноутбука, а потом его уничтожили, но пропажа мини–диска их окончательно вывела из себя. И хотя Гэри понятия не имел, чьих это рук дело, ему пришлось заплатить за это в полной мере. Он долго убеждал их, что не имеет к пропаже никакого отношения, и они наконец согласились с ним, хотя и неохотно.

Гэри ждал. Посмотрел на Колина. Тот спал. Краткий беспокойный сон, больше напоминающий тяжелое забытье. Его снова начало выворачивать — давала о себе знать изжога от дешевых гамбургеров, которые им здесь скармливали, бесконечных побоев и животного страха.

Гэри выдохнул. Воздух выходил из легких тяжелыми толчками.

Страх. Раньше он не понимал истинного значения этого слова. Пока не оказался в этом гараже. Страх. Просто потому, что сидишь.

Значит, они не собираются его убивать.

И ждешь чего–то.

Значит, этому когда–нибудь придет конец.

И ничего не знаешь.

Значит, они его не будут долго держать.

Страх.

Гэри снова вздохнул и выдохнул, внутри, бурля, поднялась волна.

Он тут же подтянул к себе помойное ведро, закрыл глаза, перестал дышать.

Его рвало до тех пор, пока внутри ничего не осталось.

Ничего, кроме страха.

5

— Семьдесят семь… семьдесят восемь… семьдесят девять…

Пета Найт лежала на полу, тяжело и шумно дыша. В низу живота знакомое дрожание, по горячей коже струится пот. Она сделала глубокий вдох натруженными легкими.

Она любила эти ощущения.

Половина восьмого утра. Она закончила обычный комплекс утренних упражнений. Четыреста приседаний — пять раз по восемьдесят на разной ширине ног. Шестьдесят отжиманий — три раза по двадцать. Наклоны в стороны, растяжки. Полный комплекс аэробики. Четыре комплекса упражнений с гантелями.

И все–таки этого недостаточно.

Ей не хватало зала, тренажеров, занятий самбо. Пробежек и велосипедных гонок. Она скучала по напряжению мышц, по тут же возникавшему возбуждению. Всплеск эндорфинов в организме — единственный возбудитель, который она не исключила из своей жизни.

Нужен строжайший режим, никаких лекарств, таблеток, наркотиков. Возвращение в прошлую жизнь — тупик.

Но до чего же ей не нравилось торчать в помещении, где она чувствовала себя запертой в четырех стенах.

Она посмотрела на часы. Почти без десяти восемь. Он должен скоро прийти.

Она слегка согнула левую ногу в коленке, оставив прямой правую, приподняла обе ноги над полом, сцепила пальцы рук за головой, начала делать глубокие вдохи и выдохи и считать:

— Раз… два… три…

На сорока четырех открылась дверь. Амар стоял в проеме и ехидно улыбался.

— От твоей физкультуры трясется весь дом. Я еще на первом этаже почувствовал. Сначала даже заходить боялся.

— Отвали, — выдохнула она. — Пятьдесят пять… пятьдесят шесть…

Он вошел, держа бумажный пакет, закрыл за собой дверь. Зевнул, улыбнулся.

— Знаешь, тебе нужно почаще отсюда выбираться. Сходить куда–нибудь, развеяться.

Ему не удалось сбить ее с ритма, она дошла до восьмидесяти и осталась лежать на полу, тяжело дыша.

— Советуешь поступать, как ты? — сказала она между вдохом и выдохом. — Сам–то повеселился?

Амар улыбнулся, снял дорогой пиджак, аккуратно повесил на спинку стула. Сложил руки на груди. Он был в отличной форме, только, может быть, слишком собой любовался. Для нее тренированное тело было целью, для него — средством для достижения цели. Он тоже занимался боевыми искусствами и делал это, не могла не признать Пета, очень неплохо.

Он поставил пакет с едой на стол.

— Здесь твои кофе и круассан, — сказал он, извлекая свою долю. — Взял, между прочим, в американской кофейне. Ой, как же здорово я вчера провел вечер! Совместил дело и удовольствие.

Она оперлась локтями на пол, посмотрела на Амара.

— Ей–богу, что–нибудь подцепишь. Или попадешь за решетку.

Он вздохнул, впился зубами в круассан, смахнул крошки с коленей.

— Брось ты! Лучше пей кофе. Это всего лишь приятное времяпровождение, Пета. К тому же оно приносит деньги. А они нам очень нужны.

Пета отвернулась, ничего не сказав в ответ.

— Между прочим, дорогая, — продолжил он, отхлебнув кофе, — ведь я там всего лишь веду наблюдение. Как правило…

— Амар… — вздохнула Пета.

— К тому же большинство этих чудаков раньше никогда не видели азиата–гомосексуалиста.

Пета встала, вытерла полотенцем пот. Открыла пакет, достала кофе.

— Ты спал ночью?

— Нет, а тебе удалось?

Пета покачала головой:

— Не очень. Постоянно просыпалась.

— Иди поспи чуток. Я тебя сменю.

— Точно? Выдержишь?

— Не беспокойся. — Он хмыкнул. — У меня тут припасено кое–что бодрящее. Уснуть не даст.

Амар сделал вид, что не заметил ее осуждающий взгляд, и посмотрел в окно:

— Я пропустил что–нибудь интересное?

— Да нет, ничего особенного, — сказала Пета и тоже посмотрела в сторону окна. — Клиент нашего толстяка вышел под утро.

— Удалось узнать, кто это?

— Пока нет. Он вызвал такси. Наверное, решил не рисковать. Если появится еще раз, придется сесть на хвост.

Амар кивнул:

— Что еще?

— Да этот новенький. Темнокожий.

— Что у него?

— Снова куда–то отправился. Один.

— И что? Время от времени они все выходят из дома.

Пета нахмурилась:

— Да, но он был какой–то… Явно что–то скрывает. Пару раз обошел вокруг дома. Прятался, выжидал чего–то. Будто что–то замышляет и хочет убедиться, что за ним не следят.

Амар вопросительно приподнял бровь:

— И куда же это он?

— Не знаю.

— Возвращался на ночь?

Пета кивнула. Амар призадумался:

— Возможно, имеет смысл понаблюдать еще и за ним?

Пета кивнула и начала собирать вещи.

— Справишься без меня? Я отлучусь на пару часов.

— Продержусь. Меня будут греть воспоминания о вчерашнем, — с улыбкой сказал Амар.

На ее лице появилась гримаса.

— Уволь от описания.

— Эй, снежная королева, что ж вы так суровы! — произнес он жеманно. — Полезно иногда расслабиться. Попробуй.

Пета покачала головой:

— Тебе что–нибудь привезти?

— Нет, мамуля. Обойдусь, мамуля.

Пета направилась к двери.

— Да, кстати…

Она обернулась. Он улыбался:

— Если повстречаешь Брэда Питта, скажи, что я готов ему отдаться.

Пета покачала головой и вышла, хлопнув дверью.

Амар улыбался.

— Впрочем, Хью Джекман тоже сойдет, — сказал он вслух, потом обернулся к окну.

Допил кофе, доел круассан.

И продолжал наблюдать. Интуиция подсказывала: что–то должно произойти, причем очень скоро.

Утро ползло неторопливой черепахой.

Майки Блэкмор изучал лица посетителей. Наверное, человек тридцать, не меньше, решил он и усмехнулся. Могли бы и получше провести обеденный перерыв.

Он дождался, когда последний член группы поднялся к нему на верхний этаж, потом подождал, пока все вволю повосхищались двухместным открытым гоночным автомобилем «санбим–элпайн» 1959 года, полюбовались видом на город, и бодро начал свой обычный треп:

— Итак, дамы и господа, прошу внимания…

Люди, как по команде, повернули к нему головы. Аттракцион начинался.

— Обращаю ваше внимание, — начал он громко, с фальшивым энтузиазмом в голосе, — самая лучшая, самая интересная, захватывающая и увлекательная часть нашего путешествия — замок Брамби. — Он радостно улыбнулся. Большинство улыбнулись в ответ. — Сейчас мы с вами пройдем на территорию ресторана, который, как вам известно, никогда рестораном не был. — Он хохотнул. — Но сначала вам придется отойти назад, если вы хотите увидеть место, где Гленда спасает Джека и отвозит его к Брамби.

Группа сделала несколько шагов назад, прекрасно зная, что за этим последует. Актриса–блондинка подошла к машине, села за руль, завела мотор. Откуда–то из толпы вышел актер в черном тренче и сел рядом. Машина завернула за угол, по эстакаде поднялась на следующий уровень многоэтажного гаража и остановилась. Группа отправилась следом. Актриса заглушила мотор, дождалась всех зрителей и начала сцену.

Майки стоял позади, не подходя слишком близко. Иногда ему казалось совершенно невероятным, что он таким способом зарабатывает на жизнь. Хотя были у него и некоторые другие источники дохода.

Мысль проводить экскурсии ««Убрать Картера» — по следам любимого кино» возникла случайно. Группа энтузиастов фильма гуляла по Ньюкаслу и Гейтсхеду. Они прошлись по всем местам Ньюкасла, где в 1971 году Майк Ходжес снимал «Убрать Картера» и где разворачиваются события фильма, шутили, цитировали из него целые диалоги, а потом направились в паб.

Идея получила дальнейшее развитие, в нее вложили деньги, наняли стремящихся к славе артистов, которые должны разыгрывать сцены из фильма. Конечно, понадобился человек, который бы водил клиентов по маршруту, готовил к восприятию очередного эпизода. И тут попался Майки. Едва организаторы узнали о его прошлом — его изюминке, как они выразились, когда он пришел на собеседование, они почти умоляли его начать у них работать, не обращая внимания на неловкость, которую он при этом чувствовал.

Он наблюдал за развитием сцены: молодой актер, игравший главного героя — Джека Картера, понизил голос и прищурился, пытаясь подражать игре Майкла Кейна. Очевидно, парень решил, что так он больше похож на бандита и убийцу.

Майки покачал головой: откуда этому мальчишке знать!

Он поплотнее завернулся в старое пальто. Он купил его в магазине для бедных — там оно было лучшим из всех висевших. Пусть чересчур свободное, зато не продувает ветер, а на самом верху многоэтажного гаража было очень холодно. О дырах в кроссовках старался не думать.

Сцена завершилась, публика зааплодировала. Наступил черед Майки.

— Отлично, наш сюжет закручивается, набирает обороты, верно? Сейчас я дам вам возможность сфотографироваться на фоне машины, после чего мы отправимся в так называемый ресторан, где станем свидетелями еще пяти сцен из фильма. Первая, — он начал отгибать пальцы, — Брамби предлагает Джеку пять тысяч фунтов, чтобы избавиться от Киннера. Далее: Картер похищает Торпи и возвращается в дом, где снимает жилье. Третья: у крематория Картер встречается с Маргарет, а потом на Железном мосту засыпает ее вопросами. По дороге сюда вы видели мост. Четвертая сцена: снова в доме Брамби. Помните, как там в фильме: «Ты, конечно, большой человек, только вот не в форме…»?

Как всегда, со всех сторон посыпались одобрительные возгласы, раздались аплодисменты. Майки, улыбаясь всем, дождался, когда шум стихнет, потом закончил:

— И пятая, заключительная сцена. Картер и Гленда. Помните его слова: «Я знаю, на тебе сейчас красное белье»?

Отдельные одобрительные возгласы, понимающие смешки.

— Затем мы вернемся к «Отелю у моста», где станем свидетелями последней сцены нашего тура и выпьем по кружке пива.

Он снова оглядел группу, подождал несколько секунд, потом спросил:

— Есть вопросы?

Сначала молчание, потом, когда он уже собрался вести группу дальше, кто–то подал голос:

— Да, есть. Каково это — убить человека? Как себя чувствуешь, когда убиваешь?

Майки невольно дернулся и тут же обернулся. Слова прозвучали настолько неожиданно, что он отшатнулся, как от пощечины.

— Что? Кто задал вопрос?

Смешок на этот раз — то ли от некоторого смущения, то ли от предвкушения леденящего кровь признания, затем тот же голос произнес:

— Я спросил: человека каково убить?

Майки вдруг стало очень жарко. Он почувствовал на себе любопытные выжидающие взгляды. На него смотрели даже оба актера — они и сами давно хотели задать этот вопрос, да только не осмеливались.

В группе возникло волнение — Майки это тоже почувствовал. Вот оно, будто говорили их глаза, настоящее преступление. Не какие–то там артисты, подражающие звездам Голливуда, которые бандитов только играют!

Внутри все перевернулось.

Он нашел глазами спросившего, смерил взглядом. Говорок выдавал в нем столичную штучку, жителя юга Англии. Самодовольство во взгляде — хорошо питается, гад, и, наверное, получает хорошее образование. Мог бы в таком случае одеться поприличнее.

Майки не отрываясь смотрел ему прямо в глаза.

Студент нервно хохотнул.

Публика ждала.

Взгляд Майки еще больше посуровел, внутри закипала злоба. Как же ему захотелось не просто проучить этого придурка, а хорошенько пугануть. Показать ему, что может произойти, если открываешь рот, чтобы задать отсидевшему за убийство такой идиотский вопрос. Избить до полусмерти прямо на глазах у всех этих зевак. Чтобы он больше никогда в жизни не посмел так поступить. Всех проучить.

Студент, похоже, не на шутку перепугался.

Но Майки только вздохнул, отвел глаза в сторону, покачал головой. Нет, он не может так поступить. Не желает переживать все это заново.

— Хуже и быть не может, — произнес он. В голосе не было и намека на металл, которого так жаждала публика.

Лишь сожаление и печаль.

Студент отвернулся — слава богу, этот тип перестал на него таращиться.

Майки оглядел присутствующих. Они ждали от него другой реакции. Он их подвел. Не оправдал надежд.

Ему было на это наплевать.

— Итак, — он пытался придать голосу легкости, но слова звучали скучно и бесцветно. — Пройдемте на площадку выше: ресторан. Посмотрим, как разворачиваются дальнейшие события.

Толпа, почувствовав, что накал в атмосфере исчез, потеряла интерес к экскурсии и лениво потянулась по эстакаде.

Майки пропустил всех вперед и последовал за группой.

Тернбулл смотрел на сидевшую перед ним женщину. В сердце шевельнулась жалость. Как сержант сыскного отдела полиции Нортумбрии, он хорошо знал, что такое профессиональная беспристрастность, и, как правило, ее проявлял. Но симпатичная девушка с покрасневшими глазами, которая смотрела на него с надеждой и искала в нем поддержки и утешения, представляла собой идеальную мишень. А ему она сейчас была очень нужна.

Мир для Тернбулла имел только два цвета: белый и черный. В нем были жертвы. И благородный сыщик — он сам. В этом мире были преступники, которых надо ловить. Это делает он. Любой, кто встает на пути, оказывается их пособником. Он гордился собой. Только белое и черное — никаких полутонов, вплоть до выбора одежды. Белая рубашка, черный костюм. Белое и черное — как форма футболистов «Ньюкасл–Юнайтед». Его часто принимали за фаната команды.

Он придвинулся к краю дивана, придал лицу сочувственное выражение, галстук с черно–белыми шашечками выбился из пиджака. Говорила в основном его старшая по званию напарница — инспектор Нэтрасс. Он же время от времени кивал, чтобы показать, что внимательно слушает.

Нэтрасс, с приземистой коренастой фигурой и внешне, с его точки зрения, совершенно неинтересная женщина (вполне может быть, что она лесбиянка), говорила успокаивающим голосом — таким голосом обычно сообщают о чем–то плохом или говорят, когда сообщать не о чем — плохие новости или никаких новостей. В этом случае сообщать было не о чем.

— Он промелькнул на экране камеры видеонаблюдения на вокзале Ньюкасла, а потом его зафиксировала такая же видеокамера на вокзале Кингс–Кросс в Лондоне. К сожалению, мы пока больше ничего не нашли. — Она подалась вперед, глядя собеседнице в глаза. — Вы можете предположить хотя бы, почему он там оказался?

Кэролайн Хантли вздохнула. А Тернбулл вдруг представил, как, наверное, еще неделю назад текла ее жизнь: утром на работу в банк, где она возглавляет службу персонала, обед в ресторане с молодым человеком, вечерами — с подругами, дома вечером — фильм на DVD под бокал вина и плитку шоколада. Двухнедельный отпуск где–нибудь в Греции или Португалии. Обыкновенная жизнь. Нормальная. Жизнь, в которой нет места ночным кошмарам.

Бедняжка изо всех сил пыталась держать себя в руках, но ее выдавали трясущиеся пальцы, которыми она теребила край газеты на столе перед собой, превратив его в лохмотья, немытая голова с длинными светлыми волосами и несвежая одежда — она не меняла ее, наверное, уже пару дней. И все же она хороша собой, а эта трагедия, думал Тернбулл, делает ее еще привлекательнее.

Она покачала головой:

— Нет… Он никогда… нет…

— Мы разговаривали с его коллегами на работе, — вставил Тернбулл, — но они тоже не могут нам ничего сообщить.

— Разве… — Кэролайн не отрываясь смотрела на газету со статьей о поисках пропавшего ученого. — Говорят, при поиске пропавших без вести первые двое суток самые важные. Это правда?

— Правда, но это вовсе не значит, что вы должны отчаиваться. Мы делаем все возможное, чтобы найти вашего отца, — сказала Нэтрасс.

Кэролайн кивнула. Он отсутствует вот уже два дня. Никаких следов, кроме этого видеоизображения на вокзале Кингс–Кросс. Никаких намеков на то, куда он мог отправиться. Дочь пребывала в отчаянии.

Тернбулл осмотрелся: и современно, и уютно. Повсюду вазы с увядшими, правда, цветами.

Он заметил возле телевизора большую фотографию в рамке. Кэролайн, Колин Хантли и какая–то женщина, очевидно ее мать. Лица людей на снимке светятся радостью, глаза будто говорят, что у них замечательная семья, они живут, не нарушая закон, и в их жизни ничего плохого не может произойти. И вот нате вам: мать умирает от какой–то жуткой формы рака, отец исчезает, а дочь сидит сейчас перед ними.

Тернбулл проникся к ней еще большим сочувствием.

Ее лицо, когда она открыла им дверь, выражало попеременно то надежду, то отчаяние. Разочарование, когда ей рассказали только о видеокамерах на вокзалах в Ньюкасле и Лондоне. Надежду, что это может вывести на след отца. Страх перед тем, куда этот след ведет.

Они еще какое–то время вели совершенно пустой разговор. Нэтрасс то и дело успокаивала ее, говоря, что они делают все возможное, чтобы найти ее отца.

— Не волнуйтесь, — вдруг произнес Тернбулл, — мы его найдем.

Обе женщины повернулись в его сторону. Нэтрасс осуждающе покачала головой.

Выйдя из подъезда, Нэтрасс повернулась к коллеге:

— Закатай губы.

— Что ты хочешь сказать? — разозлился Тернбулл.

— Я видела, как ты на нее смотрел.

Тернбулл покраснел:

— Это неправда!

— И что означает твое замечание «Мы его найдем»? А если не найдем?

Он пожал плечами. Предпочел оставить свое мнение при себе.

— Где же твоя беспристрастность, твой профессионализм! — произнесла она почти без всякого высокомерия. — Почему ты о них забываешь?

Она зашагала к машине.

«Беспристрастность… профессионализм, — подумал Тернбулл, следуя за ней, — засунь–ка ты их себе в задницу».

Она даже не догадывается, что за ней наблюдают.

Он видел, как она просыпалась, садилась в машину, уезжала на работу в центр города.

Оставляла машину на парковке и, стуча каблучками по пустынному коридору многоэтажного гаража, шла к лифту.

Он мог бы сделать с ней все, что угодно. В любое время.

Если бы захотел.

Он знает, где и с кем она обедает, что заказывает.

Знает, когда выезжает на машине, в какие дни пользуется метро. В какие бары, клубы, кино, рестораны предпочитает ходить после работы.

Но сегодня она никуда не поехала.

День угасал, уступая темноте. Он сидел напротив ее окон в машине, скрытой ветвями деревьев.

Он наблюдает. Ждет.

На этой неделе она вообще никуда не ходила. Сидит сиднем в своей квартире, сходит с ума от переживаний, молит бога о хороших новостях. Хоть о каких–то новостях.

А он наблюдает. И ждет.

Он видел, как к ней ненадолго заходят знакомые, потом уходят, и представлял, какие пошлости ей говорят.

«Не переживай так, дружок. Скоро он найдется. Все будет хорошо».

«Наверное, он просто на пару дней куда–то уехал. Конечно, он тебе позвонит».

«Может быть, у него появилась какая–то женщина. Откуда тебе знать? Он ведь еще совсем не старый».

Пустая болтовня и пошлость. Бесполезные разговоры — они только отвлекают, мешают услышать тревожные сигналы, которые посылает сердце: отец в беде, с ним что–то произошло, произошло нечто ужасное.

А тут еще полиция заглянула. Наверное, были личные заверения. Мы, дескать, делаем все возможное, все, что в наших силах, но… Газеты только об этом и пишут.

Он продолжал наблюдение за окном, в котором горел свет, представлял, как она мечется по комнате, не в силах смотреть телевизор, слушать радио, читать. Не в силах расслабиться, не в силах разумно мыслить.

Он сознавал свою над ней власть и от этого чувствовал возбуждение. Он мог бы запросто, если бы захотел, подойти к подъезду, позвонить в квартиру и все ей рассказать. Ответить на все вопросы.

Если бы только захотел. Но он не хочет.

Он упивался этой властью.

Она бодрила, придавала сил. Он чувствовал себя дирижером оркестра ее отчаяния.

Свет в гостиной погас. Через несколько секунд зажглось окно в спальне.

«Вряд ли тебе удастся уснуть, — шептал он вкрадчиво, будто сидел у ее кровати. — Не придет к тебе, милая, сон, пока ты так дергаешься. А дергаться ты будешь еще очень–очень долго…»

Окна спальни погасли. Квартира погрузилась в темноту.

Он снова улыбнулся, блеснув синим зубом. Слабый уличный свет заиграл на бритом черепе. Вставил наушники, нажал на кнопку.

«Мистерии Сатаны» — настоящий блэк–метал норвежской группы.

Адская музыка.

Руки на руле начали отбивать тяжелый ритм, мысли тут же куда–то унеслись.

Эти ребята прямо на сцене совершают жертвоприношения — режут животных. Когда их солист по имени Смерть покончил с собой, ударник группы сделал себе ожерелье из фрагментов его черепа, а гитарист сварил и съел кусочки мозга. А потом гитариста убил басист.

Не музыка, а просто темень, чернота какая–то. Уж если ему что–то нравилось в этой жизни, то именно такая музыка. Он получал от нее истинное наслаждение.

Он по–прежнему не спускал глаз с окон, но мысли были далеко.

Он приготовился провести здесь ночь.

Донован вздрогнул от телефонного звонка и посмотрел на аппарат, стоявший на диване.

Такой, казалось бы, незначительный предмет, а какие важные решения с его помощью приходится принимать. Он сделал глубокий вдох и поднял трубку.

— Джо Донован, — произнес он после некоторого колебания. — Слушаю вас.

Трубка молчала.

Донован подождал.

На другом конце в трубку дышали так, будто репетировали, что и как сказать. Потом трубка ожила:

— Это точно Джо Донован?

Неуверенный мальчишеский голос.

— Да, это я.

Снова молчание. Донован снова подождал.

— У меня, старик, кое–что для тебя имеется. Пришлось здорово повозиться, так что просто так не отдам. Готовь бабки.

Донован улыбнулся, почувствовал волнение, два года не дававшее о себе знать.

— Что ж, давай обсудим это дело.

6

Под дождем и без того мрачный жилой микрорайон в западной части Ньюкасла казался еще более унылым.

Несколько двухподъездных девятиэтажек с потрескавшимися, осыпающимися серыми стенами — остатки последнего слова архитектуры шестидесятых, когда они казались домами далекого будущего, посреди заросшей кустарником заплатки с редкими деревьями, призванными представлять городскую зелень, — больше походили на убогий спальный район для работяг эпохи советского тоталитаризма. Под ними — постепенно приходящая на смену новая одноэтажная застройка. Тут же рядом в лабиринте грязных улочек и закоулков, как после апокалипсиса, — заплеванные детские площадки и покосившиеся, местами обгоревшие хибары с закрытыми кривыми ставнями — отстойник для тех, кого принято считать антисоциальным элементом. В свое оправдание власти обосновывают существование подобных мест высказыванием Маргарет Тэтчер двадцатилетней давности о том, что такого понятия, как общество, в природе нет.

Трущобы Вест–Энда — западной части Ньюкасла. Земля, которая плодит чудовищ.

Здесь люди влачат жалкое существование. Родители живут в грязи и нечистотах, их мало заботит, получат ли их дети хоть какое–то образование и в каких условиях будут жить. Отпрыски идут на преступления, спят с отцами и матерями, родными братьями и сестрами, ненавидят все и вся. Наркотики. Ничего святого.

Место, от которого мурашки по коже. Ночной кошмар наяву.

Кинисайд стоял на пустыре позади покрытого копотью дома с закрытыми ставнями. Он старался держаться как можно ближе к стене, тщетно пытаясь не попадать под дождь. Дорогое черное пальто застегнуто на все пуговицы, воротник поднят. Руки в карманах.

Его заставляют ждать. А он этого очень не любит.

Он говорил об этом всем своим видом.

Откуда–то справа прямо из дождя вынырнула фигура. Небольшого роста, бедно одетый человек торопливо пересекал пустырь между Тайном и задними стенами домов, поросший редкими низкорослыми тощими деревьями и пожухлыми грязно–желтыми сорняками, перепрыгивая через лужи и размокшие собачьи кучки.

Кинисайд, не мигая, мрачно наблюдал. Человек подошел. Остановился, дрожа от холода.

Ему было под сорок, но выглядел он гораздо старше. На нем были джинсы, дырявые кроссовки, он кутался в пальто размера на три больше. Дождь делал его еще более жалким.

— Опаздываешь. — Голос звучал монотонно, почти без эмоций, но в нем угадывалась плохо скрываемая угроза.

— Прошу меня простить, мистер Кинисайд. — Человечек нервно сглотнул, дернулся, будто ожидая удара. — Пришлось с работы бежать бегом…

Кинисайд сверлил его своими глазами–лазерами.

— С работы? — Он рассмеялся отвратительным смехом. — Ты работаешь прежде всего на меня. Заруби это на носу — на меня! И по улицам–то ходишь только потому, что это позволяю тебе делать я. Понятно?

Майки повесил голову, кивнул.

— Вот и славно.

Кинисайд быстро охватил взглядом пустырь, проверяя, нет ли вокруг шпионов, кто мог бы подслушивать и подглядывать. Убедившись, что вокруг никого, он снова повернулся к Блэкмору:

— Ну, показывай, что принес.

Майки дрожащей рукой залез в карман и извлек оттуда неаккуратный сверток в дешевом пластиковом пакете из кооперативного магазина. Кинисайд скроил презрительную гримасу:

— Поприличнее завернуть не мог? Смотреть противно.

— Здесь вся сумма, мистер Кинисайд. Можете пересчитать.

— Конечно, Майки, пересчитаю. Только не сейчас. А пока придется поверить тебе на слово. Ты ведь не захочешь меня надуть, а?

От его слов веяло могильным холодом. Майки отвел глаза:

— Что вы, конечно нет.

— Отлично. Я знаю, что мы друг друга понимаем.

Кинисайд положил сверток в карман пальто, пару минут смотрел на дождь. Майки ждал указаний, не осмеливаясь уйти без разрешения.

— Итак, — наконец произнес Кинисайд, — что еще у тебя для меня имеется? Выкладывай.

Майки начал рассказывать. Он знал, что Кинисайд хочет знать. О наркобандах, действующих в районе. Когда ожидаются новые партии товара, куда прибывают. Какие разборки устраивают между собой конкуренты. Кто сходит со сцены, кто, наоборот, набирает силу.

Майки закончил рассказ и молча ожидал вердикта.

Кинисайд погрузился в раздумья. Наконец одобрительно кивнул:

— Ценная информация, Майки, очень ценная.

Майки не смог скрыть облегчения. Он только сейчас заметил, как дрожат колени.

Кинисайд вытащил из–за пазухи и передал Майки пакет, завернутый куда лучше.

— Вот здесь, — сказал он, — кокаин для крэка. Героин. Не перепутай. А еще травка и колеса. — Он улыбнулся. — Неси людям радость. Только не бесплатно. Разрешаю взять чуть–чуть себе — отработаешь.

— Благодарю вас, мистер Кинисайд.

— Но только имей в виду. — Кинисайд снова смотрел на Майки тяжелым взглядом. — В следующий раз, когда я захочу тебя увидеть, приходи вовремя. Не забывай, что именно я пристроил тебя на работу, квартиру тебе нашел. Благодаря мне ты сейчас можешь спокойно разгуливать по городу.

— Я все время об этом помню, мистер Кинисайд.

Кинисайд вдруг сгреб Майки за грудки и со всего маха прижал к стене дома. Даже стекла зазвенели. Майки испытал настоящий ужас.

— Я тебе, дерьмо, за услуги хорошо плачу, так что изволь не рыпаться и проявлять уважение. И чтоб не опаздывал.

— Н–н–не… б–буду… мистер Кинисайд.

Кинисайд разжал руку, отступил на шаг — Майки кулем рухнул на землю.

Кинисайд довольно ухмыльнулся:

— Вот и славно. А теперь вали отсюда.

Майки развернулся и почти бегом поспешил прочь. Через минуту он растворился в темном лабиринте улиц.

Кинисайд посмотрел ему вслед и направился назад к машине. Она стояла там же, где он ее оставил, — прямо у дороги возле гаражей. Новенький шестицилиндровый «ягуар» представительского класса явно выделялся на фоне припаркованных тут же стареньких «мондео», «астр» и «пежо». Стоявшую рядом «нову», очевидно, постигла печальная участь — от нее остался только обгоревший остов. Его автомобилю это, конечно, не грозит: с ним никто не осмелится проделать подобное, потому что люди знают, кто здесь хозяин.

Они знают, что может с ними случиться, если они отважатся на столь рискованный поступок.

Он забрался внутрь, убедился, что никто за ним не наблюдает, открыл сверток, который передал Майки, пересчитал деньги. Все банкноты уложены так, как он велел. Почти шесть тысяч фунтов — неплохо за пару–то дней. Но, он вздохнул, все равно мало. Денег много не бывает.

Он закрыл сверток в бардачке и тут же уехал.

Он родился в этом районе, но не испытывал никакой любви к своей малой родине. Всегда стремился держаться от нее как можно дальше.

Правда, близко географически — в начале Вестгейт–роуд, сразу после здания больницы. Совсем недалеко, но какой контраст: улицы с раскидистыми деревьями по обеим сторонам, старые красивые здания, построенные еще в начале двадцатого века.

И на всех окнах черные кружевные металлические решетки — такие не пропустят никаких ночных кошмаров из прошлого.

Он свернул с главной дороги на стоянку для служебных машин, заглушил мотор, проверил, хорошо ли закрыт бардачок, выбрался из машины, включил сигнализацию.

Несмотря на то, что никто не осмелится даже сунуться на эту территорию.

Кинисайд остановился, задрал голову. Построенное в конце пятидесятых годов, это огромное добротное здание возвышалось над округой. Как маяк, подумал он, который все освещает вокруг.

Но еще удлиняет и усиливает тени.

Он усмехнулся своим мыслям и вошел внутрь. На проходной обменялся любезностями и ничего не значащими фразами с человеком в форме и, набрав код входа в само здание, вошел внутрь.

Он отправился на пятый этаж, по дороге кого–то поприветствовал, с кем–то перекинулся парой слов о футболе, с кем–то пошутил о горячительных напитках, вошел в свой отдел. В свою мастерскую. В большой комнате стоял рабочий шум. Он прошел к себе в кабинет, отделенный от остального пространства стеклянными стенами, и плотно закрыл за собой дверь.

Снял пальто, стряхнул, повесил на плечики в шкаф. Сел за стол, пригладил влажные волосы, убедился, что его никто не побеспокоит, поднял трубку рабочего телефона и по памяти набрал номер мобильного.

Подождал. На том конце ответили.

— Это я. — Помолчал. — Слушают ли нас? Разве что я сам. Что скажешь?

Выслушал, усмехнулся.

— Нашел? Отлично. Он что–нибудь рассказал о нашем беглеце?

Снова прислушался. Ему задали вопрос. Прежде чем ответить, он долго и напряженно думал. О шести тысячах фунтах в бардачке. О том, что денег много не бывает. О том, сколько он вот–вот заработает. Пожевал нижнюю губу. Снова усмешка — решение готово.

— Делай что необходимо. Только аккуратно, без шума и пыли. Вполне может быть, что его всего–то снимают на улице, так что никто особо расстраиваться не станет. Но я не хочу, чтобы мне это доставило ненужные хлопоты.

Он подождал ответа собеседника, вздохнул.

— Да, я прекрасно знаю, сколько такая работа стоит. Не волнуйся, я оплачу твои услуги. — Подумал, какая прорва денег ему вскоре достанется. — Только никаких следов, хорошо? — Снова прислушался. Кивнул. — Как идет наблюдение? Что нового?

Ему ответили.

Снова вздохнул.

— Отлично. Продолжай.

Снова прислушался.

— Да, возвращайся, как только все уладишь. Ты мне нужен здесь. Пора поторопить дело. Слегка подтолкнуть. — Снова молчание. — Знаю, это нелегко — туда–сюда мотаться между Лондоном и Ньюкаслом. Но ведь я тебя потому и нанял, что ты самый лучший.

Лесть должна возыметь действие.

Возымела.

— Тогда до встречи. Ты знаешь, где и когда.

Он дождался ответа, положил трубку на рычаг, вздохнул с облегчением.

Скрестил ноги в коленях, откинулся на спинку стула — черная кожа заскрипела под его весом. Он очень хорошо понимал, на что только что дал добро. Понимал, что перешел еще одну черту.

Вздохнул, потер переносицу.

На это, сказал он себе, пойти необходимо. Риск велик, зато какие перспективы! Цель оправдывает средства.

Он улыбнулся. Тряхнул головой, словно пытался изгнать оттуда мрачные мысли.

Шесть тысяч фунтов. Сумма немалая. Даже за вычетом неизбежных расходов.

Обдумав все как следует, инспектор сыскного отдела Алан Кинисайд энергично взялся за выполнение служебных обязанностей.

Сай стоял перед дверью и размышлял. Он страшно нервничал, но наконец решился и постучал.

Ответа не последовало. Он снова постучал.

— Джек? — неуверенным голосом позвал он.

Из–за двери донеслось приглушенное недовольное ворчание.

— Пошел вон, — подал голос Джек, — я сплю.

Сай подождал. Он должен сказать Джеку нечто важное; это его наверняка заинтересует. Но Джек непредсказуем, настроение у него меняется очень быстро — не угадаешь. Сай в этой жизни мало с кем считался, мало что ценил, но Джека почти боготворил.

Он его уважал. И боялся. Больше, конечно, боялся.

Тяжело дыша от волнения, он постучал еще раз.

— Слушай, Джек, это я, Сай. Хочу тебе что–то сказать.

Никакой реакции.

— Отличная информация. Стоящая. Тебе понравится.

За дверью послышался ленивый гул, сопровождавшийся звуком, похожим на глухие раскаты грома, словно сдвигались тектонические плиты. При этом дверь распахнулась настолько быстро, что Сай от неожиданности отскочил назад.

— Не дай тебе бог, если врешь!

В проеме стоял Джек. Откуда–то из толщи жирного розового лица две крохотные точки метали громы и молнии. Он напоминал гигантскую разъяренную свинью. Сай затрясся как осиновый лист.

— Нет, что ты! Не вру, ей–богу. Точно понравится.

— Входи.

Джек вернулся к кровати.

В комнате была настоящая помойка. Повсюду — следы деятельности шефа. Сай даже глазом не моргнул — он такое и раньше видел. Он ведь был частью этой деятельности.

Сначала он оказался здесь в роли жертвы — плачущий, несчастный. Его раздавили, уничтожили. Заставили получать удовольствие. Постепенно разрешили играть роль хищника, агрессора. Что ж, ему гораздо больше понравилось причинять боль, чем ее терпеть. Он полюбил это чувство. Поэтому делал все, что Отец Джек только пожелает, всегда готовый оказать ему любую услугу. Он знал, что может случиться, если этого не делать. Тот несчастный плачущий мальчишка всегда стоял перед глазами — Джек мог в любую минуту вернуть его в это состояние.

Он очень старался делать так, чтобы в голову Джеку никогда не пришла подобная мысль.

— Что ты хотел сказать? — спросил Джек бесцветным голосом. — Ну, если это окажется ерундой, смотри у меня!

В горле застрял не комок — камень. Сай судорожно сглотнул и заговорил:

— Я о новеньком, о Джамале.

— Что там у него?

— Помнишь, я тебе говорил, что мне показалось, он что–то затевает?

Джек молча смотрел на него, ожидая продолжения.

— Так вот, я был прав.

В свинячьих глазках зажегся интерес.

— Рассказывай.

— Короче, он попросил у меня зарядное устройство. Сказал, что должен позвонить клиенту. Я того… типа, что–то заподозрил и решил, он точно что–то скрывает.

— И что?

— А вчера вечером он снова ушел. Ну, я это… взял и пошел за ним.

— Он тебя заметил?

— Нет.

Джек смерил его взглядом с головы до ног.

— Честное слово! Он даже не догадался. Все время оглядывался — наверное, боялся, что кто–то его караулит, а меня не заметил. Я оказался хитрее.

— Ты тут при чем! — зыркнул на него Джек. — Про него рассказывай!

От грубого окрика Сай даже подпрыгнул.

— Прости, пожалуйста, Джек. В общем, я за ним пошел. Он зашел в телефонную будку и набрал номер по мобильнику. Кого–то попросил к телефону. Я затаился в другой будке, которая стоит спиной к той, из которой он звонил.

— Не путай меня — какая еще будка? На хрена он тогда заряжал мобильник?

— Сейчас расскажу, — поспешно заверил Сай.

— Да уж, будь любезен, а то стоишь тут сопли жуешь. Я не собираюсь с тобой целый день разговоры разговаривать.

Сай молчал.

— Давай говори. Кого он попросил?

Сай вытащил из заднего кармана джинсов смятую бумажку, расправил ее и начал читать каракули:

— Джо Донован. Я когда вернулся, сразу все записал.

Напрасно Сай рассчитывал, что Джек его похвалит. Несколько обескураженный, он продолжил:

— Ему дали другой номер. Он и по нему позвонил. Я слышал, как он сказал этому Доновану, что у него есть диск.

— Диск?

— Да, диск. Наверное, Донован потом спросил, сколько он за него хочет, потому что Джамал сказал «миллион».

Лицо Джека уже не было таким злым, он как будто что–то обдумывал.

— Миллион, говоришь?

— Да, он сказал «миллион». А Донован, наверное, типа, рассмеялся, что ли, потому что Джамал спросил, а сколько он готов заплатить, а потом сказал «пять тысяч». Наверное, Донован назвал эту сумму.

— Пять тысяч? Он согласился?

— Да. Но сказал, это вопрос жизни и смерти. Все время это твердил. Вопрос жизни и смерти.

Жирное лицо прорезала узкая длинная щель улыбки.

— Похоже, у нас завелся маленький шантажист. Жизни и смерти, говоришь? Пять тысяч… Уверен, эта штучка стоит куда дороже. Кажется, нужно поговорить с нашим малышом.

— Да.

— Что он потом сделал? Только не говори, что не знаешь.

— Нет, что ты! Конечно знаю. Они договорились встретиться завтра вечером. На пристани. А потом они пойдут к Доновану в гостиницу для обмена — деньги на диск.

Джек осклабился:

— Хочет сделать вид, что этот Донован — его клиент. Ай, какой умненький мальчик!

Сай кивнул. Он об этом не подумал, но, наверное, Отец Джек прав.

— А потом он дал номер своего мобильного. Чтобы позвонил, если что–то изменится.

— Прям дружбаны.

— Ага, — хихикнул Сай.

Сай выжидающе смотрел на патрона. Тот хмурился, явно что–то обдумывая.

— Что мне теперь делать?

— Глаз с него не спускай, — сказал Джек задумчиво. — Перед тем как он пойдет на встречу, я перекинусь с ним парой слов.

Джек говорил таким тоном, что Сай обрадовался — эта пара слов будет адресована не ему.

— Ясно.

Джек кивнул:

— Молодец, Сай, хвалю. Ты хорошо потрудился. Очень хорошо.

В груди Сая поднялась волна гордости.

— Спасибо, Отец Джек!

— Молодец–то ты, конечно, молодец. Но если еще раз потревожишь мой сон, я отрежу твое хозяйство и слопаю, а тебя заставлю смотреть. — Он тяжело забрался на кровать и лег. — А сейчас убирайся, пока я добрый.

Сай вздрогнул. Он и не сомневался, чем закончится разговор. Он вышел за дверь и тихонько прикрыл ее за собой. Сквозь дерево донесся звук, похожий на движение в недрах земли: Отец Джек устраивался поудобнее.

Сай стоял на лестничной площадке и тяжело дышал, ноги дрожали и подкашивались.

Фу, пронесло, подумал он и вздрогнул.

Могло быть гораздо хуже.

На Кингс–Кросс тяжело опустилась ночь. Такая темная, что ее не в состоянии осветить ни один фонарь.

В одном физическом пространстве бок о бок два совершенно разных мира; вокзал — одновременно граница их раздела и область соединения. Вместе со светом дня жители одного мира покидают улицы — со сгущающейся темнотой их место занимают обитатели другого. Редкие прохожие из дневного мира торопливо спускаются в метро или стараются поскорее прыгнуть в пригородную электричку, отваживаясь появляться на поверхности только в случае крайней необходимости.

Или желания.

Ибо ночью дневной мир превращается в место, где все выставляется на продажу. Секс. Наркотики. Тела. Души. Надежда. Будущее.

Мир безудержного, безумного потребления. Звериный оскал капитализма.

Секс и смерть. В каком угодно сочетании.

Попытки искоренить зло, облагородить этот район, завлекая средний класс, давали лишь временные результаты, но вскоре все возвращалось на круги своя: как вода, которая точит камень и превращает в песок, новичков здешняя жизнь или развращала, или поглощала.

Дин стоял на своем обычном месте — у почерневшей кирпичной стены вокзала, выходящей на Йорк–Уэй, — наполовину скрытый тенью, однако так, чтобы заинтересованные лица знали, что он на работе.

Заинтересованные лица находились всегда.

Он снова заметил черный «сааб» — машина в третий раз выскочила на светофоре из–за угла. Подъехала ближе, притормозила и, прежде чем Дин успел к ней приблизиться, снова уехала. Набирается смелости, решил Дин. Вернется. А если нет? Фиг с ним — будут другие.

Он похлопал себя по боковому карману джинсов — там приятно шелестели бумажки, подвигал челюстью — она начинала болеть. Фигня — он привык.

Кайф от последней сигареты с крэком, как всегда, быстро улетучивался. Собачий холод. Сейчас бы пару затяжек от косячка с марихуаной, чтобы чуток взбодриться и согреться.

Он засунул руки в карманы. Без Джамала скучно.

Но деньги компенсировали потерю. Он знал, что бы предпочел, окажись он перед выбором: деньги или Джамал.

Он посмотрел в ту сторону, куда скрылась машина, — надо подождать, когда она вернется, — и в это время заметил потенциального клиента. Огромный накачанный мужик. Бритая голова. Дорожная сумка через плечо. Подошел, нагнулся.

Дин его узнал:

— Блин, я же тебе все сказал! Чего тебе от меня надо?

Тот остановился, поднял перед собой руки, словно собирался сдаваться в плен, как в старых фильмах про войну.

— Все тип–топ, — сказал он. — Я здесь по другому делу и ни о чем не собираюсь тебя спрашивать.

— Да? — недоверчиво переспросил Дин. — Я тебе уже говорил — Джамал мне не звонил. Понятия не имею, где он болтается.

Бритоголовый улыбнулся. Снова этот синий зуб, от которого Дин почему–то не мог оторвать глаз. От которого бросает в дрожь.

— Да ладно тебе. Не дрейфь. Мне он больше без надобности.

— Да? Зачем тогда пришел?

Бритоголовый вынул из кармана брюк пятидесятифунтовую купюру.

— Я к тебе пришел.

Дин заулыбался при виде денег, немного расслабился.

— Это меняет дело, старик! Куда пойдем? Ты на машине?

Тот покачал бритой головой.

— Тогда в гостиницу. — Дин сделал шаг в сторону. — Пошли…

— Не в гостиницу.

— А куда?

— У меня есть кое–что на примете.

Снова улыбка на лице. От которой мороз по коже. Дин заволновался. Перед глазами помахали банкнотой.

— Это, — произнес Жуткий Зуб, — задаток. Еще одну такую бумажку получишь потом.

Дин схватил банкноту — деньги почти успокоили его страхи.

— Только после вас, — произнес он учтиво. Они прошли до конца Йорк–Уэй мимо баров и ночных клубов, когда–то служивших складами, спустились по бетонным ступенькам к каналу.

— Тебя как зовут–то?

— Алан, — сказал спутник после некоторого колебания.

— Ага, значит, Алан.

Дорога вдоль канала была усеяна цветами большого города — пучками выброшенных из воды водорослей, пустыми банками, бутылками, иголками от шприцев, какими–то осколками, обрывками, обломками. Кое–где из воды торчали ржавые магазинные тележки и остовы велосипедов, в темноте казавшиеся древними морскими чудищами или остатками затонувших городов. Фонари над головой не светили — там не было лампочек, стены покрывали граффити и объявления. В черноте арки под мостом могло происходить все, что угодно. Вокруг в кучах мусора копались крысы. Знакомое место — Дин и сам им пользовался пару раз.

— Я знаю тут одно хорошее местечко. Иди за мной, — сказал бритоголовый.

Он повел Дина в сторону от огней, буханья музыки из баров и ночных клубов, пока эти звуки не стали напоминать удары сердца. Полуразрушенные дома пустыми глазницами пялились на черную гладь канала. Страшное место — ни одной живой души, даже крыс.

Заброшенное здание. Дина начало трясти не только от холода. Здесь витал какой–то злой дух. Будто когда–то здесь произошло что–то страшное и до сих пор эхом напоминало о себе.

— Люблю места, в которых есть изюминка, — сказал Дин, представляя очередную пятидесятифунтовую купюру и ломая голову, что же такое придется сделать, чтобы заработать этакую прорву денег.

Алан, молча ухмыляясь, расстегнул ремень.

— Давай, Дин, — сказал он, — придется поработать. Я тебе за это плачу.

Дин встал на колени, начал расстегивать на Алане джинсы, нащупал и вытащил твердеющий пенис, провел рукой вдоль и вдруг застыл в ужасе.

— Блин, что это?

Алан самодовольно улыбнулся:

— Нравится? В сантиметр толщиной, а шириной — в три. — В голосе слышалась гордость.

С металлической вставкой предмет его гордости походил на средневековый пыточный инструмент.

— Тебе не больно?

— Нет, — ответил Алан почему–то с ноткой печали в голосе. — Даже если за него тянуть. — Он взял Дина за голову, придвинул к себе. — Так что давай тяни.

Дин приступил к работе. Было очень тяжело — ртом он дышать не мог — и очень больно. Алан постоянно ерзал, и это тоже страшно мешало. Дин уже решил остановиться и что–нибудь сказать странному клиенту, как вдруг тот схватил его за волосы сзади и оттянул голову назад.

— Какого хрена…

Он не договорил — слова застыли на губах. Одной рукой Алан придерживал его, другой — прижал к горлу огромный кинжал.

— Мне понравилось, но нужно сделать кое–что еще.

Дину угрожали и раньше, порой даже избивали. Но то, что происходило с ним сейчас, было гораздо страшнее. Он был в таком ужасе, что не мог выдавить из себя даже звука.

— Я тебе говорил, что я здесь по другому делу, помнишь? Так вот — я соврал. А вот если соврешь ты, с тобой произойдет нечто ужасное. Понял?

Дину казалось, что ему перекрыли кислород. Он попытался отодвинуться от страшного лезвия, но Алан держал его так, что он не мог пошевелиться.

— Ну?

Дин быстро–быстро закивал, подвывая, как обиженный щенок.

— Отлично. Итак, где Джамал?

Дин ничего не ответил.

— Я ведь тебя предупреждал — не смей со мной шутить.

Дин почувствовал, как лезвие погружается в кожу. По ногам побежала теплая струйка.

— Знаешь, я пока только надрезал кожу, — голос Алана звучал тихо и бесстрастно. — А если надавлю еще, перережу трахею. Если возьму чуть в сторону, — он показал, — лезвие войдет в вену. Или в артерию. Неважно, в которую из них. И в том, и в другом случае ты умрешь.

Дин начал громко всхлипывать.

— Повторяю вопрос — где Джамал?

— Н–н–н… Ньюкасл…

— Ньюкасл? Что он там забыл?

— Н–н–н… не знаю…

— Что он там делает?

Лезвие начало погружаться глубже.

— Донован! — выдохнул Дин.

— Донован?

— Да… он сказал, что скоро у него б–б–будет куча денег, которые ему даст к–к–какой–то Донован… Д–джамал… у него… он что–то придумал… он так… радовался…

Лезвие перестало давить на горло, Алан ослабил стальные тиски. Дин начал шумно хватать ртом воздух.

— Говорил же я тебе, ничего страшного не произойдет, если скажешь правду.

Дин упал на четвереньки.

— С–с–спасибо… спасибо…

— А теперь выверни–ка карманы.

Дин поднял на него глаза, не сразу поняв, чего от него хотят.

— Что?

— Карманы, говорю, освободи. Меня вполне устроит, если это будут только деньги.

Дин нехотя дрожащими руками отдал деньги, чувствуя, как внутри поднимается злоба. Одно дело — сдать Джамала, совершенно другое — проститься с заработанным.

— Козел…

Алан тут же развернулся к нему:

— Что ты сказал?!

— Нет, ничего… честное слово, ничего… простите, пожалуйста… — зачастил Дин.

— Ах ты засранец! Еще огрызаешься! — В темноте его глаза недобро блеснули, в них появилось звериное выражение.

Дин не успел ничего сказать, не успел пошевелиться — Алан насел на него, надавливая на горло страшным лезвием.

— Мразь! — Огоньки в глазах плясали под какую–то сумасшедшую, лишь ему одному слышимую музыку.

Кинжал погружался все глубже.

Дин хотел закричать.

Но голосовых связок больше не было.

Попробовал что–нибудь придумать.

Но кровь перестала снабжать мозг.

Хотел вздохнуть.

Но дышать было нечем.

Он изо всех сил пытался зацепиться за жизнь.

Но оказался в совершенно другом мире.

Молот наблюдал, как тело несколько секунд плавало на поверхности, потом под грузом привязанных к ногам и рукам кирпичей погрузилось на дно. Несколько пузырей на черной глади воды — и никаких следов.

Он переоделся в другую одежду, а промокшую засунул в сумку. Туда же отправил кинжал.

И свой трофей.

Он облегченно вздохнул — к нему возвращалось равновесие. А сейчас — снова в Ньюкасл. Чтобы ускорить события. Слегка их подтолкнуть.

Эта поездка здорово его утомила. Он похлопал рукой по сумке, забросил ее на плечо. Улыбнулся, обнажив синий зуб: не зря съездил.

Еще раз обернулся, чтобы убедиться, что не оставил следов.

Ничего.

Да и кто здесь будет искать?

Он еще раз ласково шлепнул по сумке и отправился в путь.

Назад, в Ньюкасл.

7

Гэри Майерс закрывал глаза и видел лица любимых людей. Жены Аманды. Восьмилетнего Джорджи. Пятилетней Роузи. Аманда у него под боком, детишки весело прыгают на кровати, обнимают их обоих. Валяние в кровати в субботу по утрам, которое он так любил.

Он представлял их встревоженные лица. Как они там без него? Жизнь в кошмаре неизвестности. Внутри пузырился бессильный гнев, усиленный страхом и беспомощностью.

Он начал дергать правую руку, помогая левой. Очень сильно. Еще раз. Стиснув зубы, зарычал от боли. Цепь не поддавалась, Привинченная к стене и полу труба не сдвинулась с места. Наручники врезались глубоко в кожу, оставляли на запястьях жуткие отметины. Открылись и кровоточили раны, слегка затянувшиеся после его предыдущей попытки освободиться.

Он не обращал внимания на боль, продолжая неистово тянуть и дергать цепь. Чтобы эта чертова труба отошла от стены.

Наконец, тяжело и часто дыша, без сил повалился на пол. Злоба поутихла, уступив место новой боли, усилившей старую.

— Это все бесполезно… лучше поберегите силы…

Гэри открыл глаза. Колин сгорбился у противоположного конца батареи. Он плохо выглядел. Прежде этакий живчик, он сильно сдал.

Гэри почти забыл о его присутствии. Когда они уставали от навязанного им общества друг друга, он уходил в свой собственный воображаемый мир. Это помогало не сойти с ума. В этом мире с ним снова были жена и дети. Наверное, подобным образом поступал и Колин, хотя они об этом не говорили.

— Я его очень хорошо знаю, — продолжил Колин, неловко прижимая к телу одну руку. Он дышал с трудом и очень осторожно. — Мы не можем дать ему то, что он хочет. Поэтому не стоит воевать.

Гэри закрыл глаза, не желая замечать безнадежности в лице и глазах Колина.

— Я всегда знал, что он жесток, — сказал Колин тихо, словно разговаривал с самим собой, — что он манипулирует людьми, добивается от них того, чего хочет, самыми нечестными способами. Но то, что происходит сейчас, не поддается никакому описанию. На такое может пойти только сумасшедший. Психопат…

— Когда мы отсюда выберемся, я доведу дело до конца и добьюсь, чтобы его наказали. Но это еще не все. — Гэри засмеялся, превозмогая боль. — Мы вместе напишем книгу. Получим большой аванс, права на экранизацию, будем вести ток–шоу в прямом эфире. Между прочим, здорово на этом заработаем.

Колин печально улыбнулся, как обреченный на смерть больной, которому говорят, что лето не за горами.

— Приятная мысль. Греет душу.

Он закрыл глаза, по стене съехал на пол.

Гэри последовал его примеру.

Неизвестно, сколько времени он провел в этом положении: минуты, часы, возможно, даже дни. Время превратилось в эластичную субстанцию, ненадежного, но постоянного спутника.

Вдруг он услышал, как открывается внешний замок, отодвигается засов.

Он быстро схватил колпак, левой рукой неуклюже попытался натянуть на голову. Запястье пронзила адская боль. Наверное, правая рука сломана.

Дверь открылась. Пол залил свет, настолько сильный и неожиданный, что казался почти библейским. Гэри зажмурился. Колпак уже был на голове, но он не успел натянуть его на глаза.

В помещение вошли двое и закрыли за собой дверь. Внешний мир тут же померк, исчез, словно его и нет вовсе. По глазам ударили тысячи маленьких звездочек, как бывает, когда оторвешь взгляд от солнца. Гэри беспомощно заморгал.

— Колпаки не понадобятся, господа, — сказал один из похитителей, но он не понял, который из двоих, потому что по–прежнему ничего не видел.

— Вы нас отпускаете? — спросил он с надеждой в голосе.

— В некотором смысле да, — сказал тот же голос. — Решение принято. Планы уточнены.

Фигуры приблизились. Голос принадлежал хорошо одетому человеку в темном пальто нараспашку поверх дорогого костюма. Он был при галстуке. Другого он уже видел. Огромный бритоголовый отвратительный тип. На почти черном от татуировок мускулистом теле была надета кожаная куртка. Татуировка под костяшками пальцев.

— Это касается только тебя. — Хорошо одетый ткнул в Гэри пальцем.

Гэри вдруг понял, что это для него значит.

Внутри все перевернулось, стало трудно дышать. Он открыл рот, чтобы что–то сказать, но не смог выдавить ни слова.

Он сел, попробовал отползти в сторону. Бритоголовый шагал прямо на него.

— Нет… нет…

Он услыхал чей–то слабый, плачущий голосок и понял, что это его собственный.

Почувствовал, как качок сгреб его одной рукой, приподнял.

Острая боль снова пронзила запястье, но теперь было не до нее.

Он видел, как бритоголовый отводит вторую руку назад, сжимает в кулак.

Представил Аманду у себя под боком. Восьмилетний Джорджи и пятилетняя Роузи весело скачут по кровати и обнимают их обоих. Валяние в кровати в субботу по утрам, которое он так любил.

Родной уютный дом.

Как в замедленной киносъемке, он видел приближающийся кулак. Увидел акулий оскал, в котором блеснул синий зуб. Перед глазами мелькнуло слово «ЛЮБОВЬ» под костяшками пальцев.

Потом боль — неожиданно сильная, кроваво–красная.

И темнота.

Джамал проверил диск: ага, на месте.

Сел на краю кровати, натянул кроссовки. Выпрямившись, понял, что ему не хватает воздуха — так сильно он нервничает.

Да, сейчас он делает первый шаг в новую жизнь, а через пару часов станет на пять тысяч фунтов богаче и будет совершенно свободен. Вместе с диском, от которого он скоро избавится, из его жизни уйдет все плохое. Клиенты, которые хотят к нему прикасаться. Отец Джек со своими на него видами. Ему больше ничто и никто не будет угрожать.

Он уже несколько раз пытался дозвониться до Дина — просто чтобы узнать, как он там. Каждый раз голосом Дина говорил автоответчик. Может, телефон у него разрядился, а может, он тусит где–то на дискотеке. Или просто потерял аппарат. Да, наверное, так и есть. Что–то типа того.

Джамал надел куртку. Похлопал по бугорку плеера в кармане. Вытащил из другого телефон, посмотрел на дисплей. От Донована никаких сообщений. Хороший знак — значит, встреча не отменяется. От Дина тоже ничего. Нет, с Дином ничего не случилось. Конечно, у него все в порядке.

Напоследок пригладил волосы спереди — зарос, пора стричься. Посмотрел на кроссовки — жаль, перестали быть белоснежными, будто вчера из коробки. Вышел из комнаты. Спустился вниз, взялся за ручку двери, когда услышал свое имя. Он обернулся. В дверях гостиной стоял ухмыляющийся Сай. Сзади неслись крики рэпера Кертиса Джексона по прозвищу «Пятьдесят центов» о том, каким крутым его делает «бакарди».

«Разбогатей или сдохни». [«Get Richor Die Tryin» — название дебютного альбома Кертиса Джексона (2003) и фильма, основанного на реальных событиях его жизни (2005).]

— Уходишь?

Джамал нервно сглотнул:

— Да.

— Куда на этот раз?

— К клиенту.

Сай еще больше расплылся:

— Тот же?

Джамал неопределенно пожал плечами.

— Запал на тебя? Может, усыновить хочет? К себе домой привезет, да?

Джамал повернулся, шагнул к двери.

Сай оказался там первым, рукой прижал дверь, не давая выйти.

— Какого хрена! — Нервы были на пределе. Джамал сорвался на крик. — А ну с дороги!

— Пока не могу, — сказал Сай. — Тебя хочет видеть Отец Джек.

Джамал постарался навесить на лицо безразличие и потушить взгляд.

Не получилось.

— Пропусти. Мне нужно уйти.

Сай схватил Джамала за куртку, оттолкнул назад к лестнице, прижал к стене. Из–за двери гостиной показались любопытные лица. Сай метнул в их сторону грозный взгляд.

— Что вылупились! У нас с Джамалом разговор. Личный.

Дверь тут же закрылась, «Пятьдесят центов» замолчал.

— Так–то лучше, — сказал Сай. — А теперь давай наверх, к Отцу Джеку.

Поднявшись на ноги, Джамал нехотя побрел наверх.

— Можешь не стучать. Он тебя ждет.

Отец Джек сидел на кровати при полном параде. На нем была яркая гавайская рубаха таких размеров, что ею, казалось, можно накрыть все Гавайские острова, и светлые хлопчатобумажные брюки, которые вполне могли сойти за палатку для группы выехавших на природу бойскаутов. А может, так оно и было и брюки сшили потом?

Но в выражении лица не было ничего комического. Это был не просто кровожадный злобный хищник — он предвкушал наслаждение от возможности причинить боль.

Каменное выражение лица снова не получилось.

Сай вошел следом, закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной.

— Опять собрался уходить? — спросил Отец Джек.

Джамал не ответил.

— К этому своему клиенту?

Джамал через силу кивнул.

Джек поднялся и угрожающе двинулся к нему.

— Говорят, классно платит. Конечно, не миллион, как ты просил, но все равно неплохо. Для человека вроде тебя.

Джамалу показалось, что из него выпустили воздух. Противно заныло под ложечкой.

— Пять кусков, да? Ах мистер Донован, щедрый ты наш!

Джамал едва дышал. Он не мог понять, откуда им известно о его тайне. Он же вел себя так осторожно. Стоявшие перед глазами пять тысяч начали растворяться в воздухе.

Он бросился бежать, но Сай схватил его в дверях, завернул руку за спину. Джамал охнул, скорчился от боли. Джек подошел очень близко, задышал прямо в лицо. Джамал почувствовал запах меда и мяты, туалетной воды и мыла, сквозь который рвался наружу затхлый запах пота и разложения.

— Не вешай мне лапшу на уши, сынок. Ты ведь не будешь мне врать, верно?

Джамал молча смотрел в одну точку.

— А вопрос мой звучит так: где диск?

— Какой диск? — медленно произнес Джамал. В горле, казалось, скребли наждачной бумагой. — Понятия не имею ни о каком таком…

Отец Джек начал тыкать пальцами в болевые точки. Резкая боль в пояснице побежала вверх по позвоночнику. Колени подогнулись, он начал падать. Сай еще сильнее сжал руку — только это и удерживало Джамала на ногах. Он извивался, отбивался, пытаясь уйти от боли, передохнуть, отдышаться, сообразить, что делать.

— Ты хотел меня надуть! — Джек почти кричал в лицо. — Я тебя предупреждал, чтобы ты этого не делал. Говори, где диск!

Джамал открыл рот, но не произнес ни звука.

Джек снова прошелся по болевым точкам.

— Отпусти его, — велел он Саю.

Сай отпустил руку Джамала, отступил на шаг. Джамал рухнул на пол, тяжело дыша. Не знал, что произойдет сначала — он потеряет сознание или его вырвет.

Произошло второе.

— Какая мерзость, — сказал Отец Джек. — Сам за собой уберешь.

Джамал молчал.

Отец Джек смотрел на него бесстрастно.

— Диск! Где диск?

Джамал с трудом махнул рукой назад.

— В куртке, — произнес он слабым голосом.

Сай сорвал с него куртку, начал шарить по ней, пока не нащупал плоский твердый кружок. Он разорвал подкладку, с победным видом извлек добычу.

— Вот он! — произнес он тоном триумфатора. Потом из кармана вытащил плеер.

— Посмотри, что у него еще есть!

Отец Джек улыбнулся.

— Отлично. — Он сел на корточки перед Джамалом, скроил гримасу, театрально помахал рукой у носа. — От тебя дурно пахнет. Кстати, что такого на этом диске важного?

— Всякая бредятина, — задыхаясь, сказал Джамал. — Этот журналист мне за него заплатит. Много заплатит…

Отец Джек встал, взял у Сая плеер и диск, надел наушники.

— Убери за собой, — сказал он Джамалу, который, корчась от боли, сел на полу.

— А ты, — посмотрел он на Сая, — когда он закончит уборку, приведешь в порядок его самого.

— Зачем? — недоуменно спросил Сай.

Отцу Джеку очень не нравилось, когда ему задавали вопросы. Он это демонстрировал всем своим видом.

Сай поперхнулся:

— Извини, пожалуйста. Я ничего… Я просто хотел…

— Делай что велено, — Джек поставил точку в дальнейших обсуждениях. — Хочу, чтобы он был как огурчик, когда пойдет на встречу с этим Донованом.

— Хочешь сказать, он все равно…

— Естественно. А теперь выполняй указание.

Сай подчинился.

Отец Джек снова вернулся к кровати, нажал на кнопку воспроизведения.

8

— Ты только посмотри!

Пета подошла к стоявшему у окна Амару.

— Новенький куда–то отправляется. И Сай с ним. Наш змееныш.

Пета присмотрелась.

— Что–то непохоже, чтобы новенького это очень радовало.

— Как считаешь, — начал Амар, — может, кому–то из нас стоит за ними проследить?

— Под кем–то из нас ты, как мне кажется, имеешь в виду меня? — сказала она с саркастической усмешкой.

— Видишь ли, у меня…

— Знаю — любовное свидание. И ты не можешь заставлять его ждать.

Амар с облегчением улыбнулся:

— Ты чудо! Но поторопись. Это может быть интересно.

— Спасибо, мамуля, — парировала Пета, складывая в карман куртки небольшой цифровой фотоаппарат и диктофон. — Будут еще какие–нибудь указания?

— Несомненно. Не вступай в разговоры с незнакомыми мужчинами.

— Это кто же мне такое говорит!

Она вышла.

Он смотрел из окна, как она идет по улице.

— Будь осторожна, — сказал он уходящей в сумерки фигуре.

Донован стоял на пристани, облокотившись на перила, и прислушивался к плеску реки. У него достаточно времени, поэтому он может позволить себе не торопить минуты.

На обоих берегах — признаки облагораживания, следы обновления, изменений в лучшую сторону. Новые многоквартирные дома, бары, рестораны, отели — старый Тайн доков, фабрик, заводов и складов кажется таким далеким — прошлый век. Нет, прошлое тысячелетие.

Впереди слева на стороне Гейтсхеда — Балтийский центр современного искусства, который когда–то был мукомольной фабрикой. Теперь туда постоянно выстраиваются очереди, змеясь по периметру площади, которую так и окрестили Балтийской. Иной раз люди оказываются даже на мосту Тысячелетия — настолько много желающих посмотреть выставки современного искусства. Однажды он из чистого любопытства тоже встал в такую очередь — шла выставка работ скульптора–монументалиста Энтони Гормли. Его тогда поразило, насколько разные люди стояли рядом. Перед ним два водителя с разрисованными шеями рассказывали друг другу, как во время рабочих смен мечтали попасть на эту выставку. Позади две мамаши из богатого северного пригорода пытались утихомирить безмерно расшалившихся отпрысков, за ними пожилые супруги говорили, как соскучились по чему–то новенькому и необычному.

В тот день Донован оставил свой обычный цинизм дома и просто получал удовольствие.

Рядом с «Балтикой» чуть правее поблескивает стеклом и металлом гигантская гусеница нового музыкального центра «Сейдж».

Изменения.

Город его детства с угольными шахтами, тяжелой промышленностью и неквалифицированным ручным трудом давно остался в прошлом. На его месте вырос культурный туристический центр, город современных высоких технологий и сервисных центров.

У него не осталось здесь близких родственников, к которым он мог бы приезжать в гости. Он когда–то уехал из Ньюкасла и ни разу не оглянулся назад. Студенческие годы, работа и жизнь в Лондоне вытеснили его из головы, из сердца.

У себя в домике он часто разговаривал с Дэвидом. Сидел в его комнате и говорил. Иногда Дэвид что–то отвечал. Но обычно молчал, и Донован вдруг понимал, что сидит на полу и разговаривает сам с собой. Словно куда–то в туман. И тогда он чувствовал, что пора сменить обстановку.

Он уезжал в Ньюкасл. Снимал номер в гостинице, обедал в ресторане, пил. Видел вокруг себя жизнь, но не прикасался к ней.

Одновременно в городе и вне его. Люди казались такими уверенными в себе: ничто не могло поколебать их планов в работе, жизни, их будущего. Мечты. Они убеждены, что претворят их в жизнь. Он тоже когда–то был таким. А теперь чувствовал себя жителем города–невидимки из параллельного мира, в котором нет места самообману, где не имеет смысла строить планы, потому что в любой момент жизнь может перевернуться с ног на голову. Жители этого города знают, что надежда и отчаяние — это одно и то же.

Перед отъездом он обычно прощался с Дэвидом. Вставал в центре комнаты и шептал: «Я ненадолго уеду, но скоро вернусь. Я делаю это для тебя, сынок».

Он улыбнулся, вспомнив лицо Дэвида, но тут же ощутил вину перед сыном, потому что давал о себе знать позабытый журналистский зуд.

Донован повернулся спиной к реке. В сверкающие огнями бары и рестораны потянулись посетители. Он посмотрел на часы — восемь вечера. Мальчишка может появиться с минуты на минуту.

Донован рассказал, во что будет одет. Его должны узнать: коричневая кожаная куртка, старые джинсы, ботинки на толстой подошве. Длинные с проседью волосы. Мальчишка не сказал, как он выглядит, но Донован уже нарисовал в воображении его портрет и был почти уверен, что не ошибется.

Прошло еще пять минут. Он сунул руки в карманы, затопал на месте, чтобы согреться. Почему–то хотелось улыбаться. Да, он снова занимается любимым делом.

И тут он увидел мальчишку — по крайней мере, того, что рисовал в воображении. Небольшого росточка, в мешковатых джинсах, кроссовках и кожаном «авирексе», расписанном не хуже, чем у участников «Формулы–1». Полукровка, он был гораздо темнее остальных и выделялся в толпе. У большинства людей вокруг были беззаботные лица. Мальчишка же явно напряженно думал, очевидно, просчитывая в уме собственную выгоду.

Одновременно в городе и вне его. Житель города–невидимки из параллельного мира.

Он заметил Донована — тот кивнул. Мальчишка подошел.

В его глазах Донован увидел тревогу, испуг, которые тот изо всех сил пытался скрыть под маской развязности.

Донован улыбнулся:

— Вот мы с тобой и встретились.

В ответ кивок.

— Диск с собой?

Глаза заметались, как ласточки, случайно залетевшие в амбар. Проверяется, решил Донован.

— Не здесь, старик.

— Что?

— Не здесь, я сказал. В гостинице.

Донован восхитился: надо же, пацан умудряется говорить, не раскрывая рта. Если кто–то за ним и следит, то по губам прочитать ничего не сможет.

— Значит, в гостинице?

— Да, старик, как договаривались. Если за нами наблюдают, то подумают, что ты меня просто снял. Как педик.

— Кто–кто?

— Ну, клиент же! Ты чё, не в курсах?

— Премного благодарен. Значит, ты полагаешь, я похож на человека, который на улице снимает мальчиков?

— Мне без разницы, мужик, на кого ты похож. Гостиница — за тобой.

Мальчишка еще раз стрельнул вокруг себя глазами. Наверное, решил Донован, за ним действительно следят.

— Что ж, пошли. За мной так за мной.

По дороге оба хранили молчание.

Опускалась ночь, луну закрывали тяжелые тучи. Надвигалась гроза.

— Задерни занавески.

Донован задернул шторы, отошел от окна и обернулся к мальчишке — он стоял у противоположной стороны кровати и молча на него смотрел.

— Ну–с, — прервал молчание Донован, открывая бутылку охлажденного пива из мини–бара, — у тебя, наверное, есть имя?

— Тони Монтана, — надменно заявил парнишка.

Донован усмехнулся. Ему нравилось иметь дело с людьми, которые что–то скрывали, — это давало возможность выстраивать общение и добиваться правды.

— Надо же, как интересно, но, знаешь, совсем не оригинально. Если не хочешь говорить правду, по крайней мере, выбери героя менее известного фильма, чем «Лицо со шрамом».

Донован снова улыбнулся. Мальчишка старался держаться с прежней самоуверенностью.

Донован отхлебнул пива, кивнул в сторону мини–бара:

— Что–нибудь хочешь?

— Да, — ответил тот и показал на бутылку в его руках.

Донован вытащил из бара такую же, откупорил и передал пареньку:

— Вот тебе подружка.

На лице пацана мелькнула и тут же погасла искренняя улыбка.

Так, начало положено, сказал себе Донован, неплохое начало. Поможет переговорам. Он сел на кровать, парень продолжал стоять.

— Как же тебя все–таки зовут?

— Джамал, — сказал он после некоторого раздумья.

— Джамал? — повторил Донован. — Ты мусульманин?

— Почему ты так решил? — В голосе мальчишки слышалось замешательство.

— Потому что это мусульманское имя.

— Не–а. Это от отца. Он у меня африканский воин.

Донован, заинтересовавшись, подался вперед.

— Правда? Он сейчас снова в Африке?

Джамал пожал плечами:

— Понятия не имею. Мне мама говорила, когда я был маленький.

Донован понимающе кивнул — в голове складывалась картинка. Мальчишка — смесь уличного сорванца и детской наивности. Брошенный, никому не нужный, несчастный ребенок.

Он подумал о собственном сыне.

— Ты чё на меня уставился, мужик? — ощетинился Джамал: он чувствовал себя не в своей тарелке.

— По телефону я представлял тебя немного другим.

— Да? Я тебя тоже другим представлял. А ты какой–то хиппи немытый.

Донован глянул на свое отражение в зеркале и усмехнулся:

— Да, Джамал, в самую точку.

Они продолжали изучать друг друга, потягивая пиво. Джамал стоял, прислонившись к буфету, напряженный, готовый в любую минуту рвануть к двери.

Донован понимал, что следует поднажать и получить диск, но Джамал его заинтриговал. Он хотел побольше узнать об этом пацане.

— Значит, торгуешь собой на улице?

Джамал пожал плечами:

— Типа того.

— Как это произошло?

Настроение Джамала тут же резко изменилось — он возбужденно заходил по номеру.

— Зачем это тебе? Ты что, из этих придурков, социальных работников?

— Нет, я не социальный работник…

— Тогда не твоего ума дело! Может, ты извращенец какой–нибудь?

— Нет, Джамал. Мне просто интересно. — Донован вздохнул, посмотрел на этого затравленного, озлобленного ребенка с испуганными глазами.

— Знаешь, два года назад у меня сын пропал, — сказал он вдруг, хотя не собирался этого говорить. — Ему сейчас восемь. Я его искал, но так и не нашел.

— Думаешь, я его видел? — Джамал остановился. В голосе звучало наигранное безразличие и вызов. Но глаза… Его выдавали глаза. На него подействовала откровенность Донована.

— Нет, — сказал Донован тихо. — Я просто хочу знать, что это такое. Как тебе удалось выжить. Как ты с этим справляешься. Так, на всякий случай. А вдруг…

Джамал посмотрел по сторонам, потом на дверь. Ему стало не по себе.

— Послушай, старик, давай сначала решим наши дела, лады? — Он помахал своей бутылкой с пивом. — Мне, типа, жаль твоего сына и все такое, но надо дело делать. У меня мало времени.

Донован допил пиво, поставил бутылку на пол, поднялся. Подошел к столику у стены, включил ноутбук.

— Диск с собой?

— А деньги у тебя есть?

— Вон в том ящике.

— Дай глянуть.

Донован выдвинул ящик. Джамал подошел, заглянул внутрь. Увидел пачки купюр, аккуратно сложенные в две стопки. Протянул руку — Донован тут же задвинул ящик обратно.

— Сначала диск.

— Что–то с виду маловато. Там все бабки?

— Все. — Донован протянул руку. — Давай диск.

Джамал достал из кармана диск, отдал Доновану. Тот вставил его в ноутбук.

— Как он у тебя оказался?

— Да так, нашел… — сказал Джамал, унимая дрожь.

Донован внимательно на него посмотрел.

— Где?

— В Лондоне.

Он собрался задать еще несколько вопросов, но на экране компьютера появилась просьба нажать на воспроизведение, и он стукнул по клавише.

— Надеюсь, ожидание было не напрасным, — сказал он.

Из динамиков раздался голос. Тонкий высокий голос гомосексуалиста с отвратительными визгливыми нотками. Голос совершенно незнакомый.

— Сомневаюсь, что ты ожидал услышать то, что я тебе сейчас скажу, — пищал голос. — Это же ты, Донован, верно? Короче, если ты сейчас меня слушаешь, значит, Джамал не подвел (хороший мальчик!) и сделал все так, как я ему велел.

Донован взглянул на Джамала, но тот смотрел куда–то вниз, на ковер. Голос продолжал:

— Имеется еще один диск. А на нем то, что кое–кому будет очень интересно. Нужному человеку. Сдается мне, этот человек — ты, Донован. Я не ошибся? Поэтому ты, наверное, захочешь его получить. Джамал тебе расскажет, как это можно сделать. Конечно, уважаемый, вполне понятно — и об этом можно даже не говорить, — что стоимость диска возросла. Серьезно возросла. До свидания, мистер Донован. С нетерпением жду ответа.

Донован нажал на «стоп».

— Извини, старик, — сказал Джамал виновато. — Они как–то узнали. Насели на меня и… — Он снова вздрогнул. — Надо сделать, как он велит. Они плохие люди.

— Кто «они»?

Джамал дернул плечом:

— Плохие, очень плохие…

Донован вздохнул, он был совершенно беспомощен, и это его злило.

Джамал стоял и смотрел на него, шевеля губами, словно хотел что–то сказать, но не находил слов.

— Я… — начал он. — Мне… мне — правда! — очень жаль твоего сына.

Донован кивнул. Нужно что–то делать, что–то предпринять. Он увидел, что Джамал пошел к двери.

— Стой, Джамал, не уходи!

Джамал остановился. Донован набрал по мобильному номер Марии. Она ответила.

— Это Донован. Слушай, обстоятельства изменились.

Мария горько рассмеялась:

— Можешь ничего не говорить. Я скоро буду.

— Из Лондона?

— Я внизу, в холле.

— Что случилось?

— Все изменилось, Джо! Гэри Майерса нашли. Мертвым.

В ухо полетели короткие гудки.

— Джамал, подожди!

Джамал попытался выскользнуть из номера.

Донован бросил мобильный на кровать.

Раздался страшный удар грома.

На город обрушился ливень.

Часть вторая

Тайны и обманы

9

Джамал поднялся. Донован заметил его движение, погрозил пальцем.

— Я же просил тебя оставаться на месте.

Джамал нехотя сел на край кровати, не спуская глаз с Донована. Он ждал, опять ждал. Вечное ожидание.

Из коридора долетали голоса, звуки двигающегося вверх и вниз лифта, шаги; открывались и закрывались двери. В том городе, в том мире жизнь шла своим чередом. А здесь, в номере, время остановилось, напряженно повисло в воздухе. Комнату освещал слабый рассеянный свет, длинными очередями барабанил по стеклу дождь. Часть мира теней, города–призрака.

Мария сидела в кресле у окна. Донован стоял спиной к зеркалу и не мигая смотрел прямо перед собой.

— В голове не укладывается, — сказал он наконец. — Повтори, пожалуйста.

Мария посмотрела на свой впопыхах собранный чемодан, на Донована.

— Он мертв. Гэри Майерс мертв. — Она замолчала, покачала головой, словно это произошло из–за прозвучавших слов. — Мертв…

— Его убили? — спросил Донован, пытаясь справиться с потрясением.

— Не знаю. Вскрытия пока не было. Его нашли не очень далеко отсюда: в Пеннинских горах возле ущелья у Аллен–Бэнкс. В стороне от туристской тропы.

— Кто обнаружил тело?

— Какие–то… — Мария подавила неуместную, по ее мнению, улыбку, — фотографы–любители. Полагаю, нудисты.

— В такую–то погоду?

— Они там не просто так оказались. Это искатели приключений особого рода.

— Ты об эксгибиционистах — любителях группового секса?

— Да, о них. — Мария покраснела.

Странно, подумал Джамал, вроде бы два взрослых человека, а так странно реагируют. Он и сам слыхал о людях, которые любят группами выезжать куда–нибудь на природу и заниматься сексом на виду у незнакомых людей, которым не возбраняется принять участие в групповухе. И что тут такого! Делов–то! Стоит ли раздувать из мухи слона? Все лучше того, о чем иной раз просят его.

Пока они рассуждали, он снова потихоньку встал с места и, крадучись, двинулся к двери.

— Ты куда опять! — Донован погрозил пальцем.

Джамал вздохнул, сел.

— Что он там делал? — Мария говорила тихо, словно обращаясь к самой себе.

— А что там эти ребята делали? — спросил Донован и сам же ответил на ее и свой вопрос. — А что — уединенное местечко. Тихое, но вполне доступное. Можно получить все, что душе угодно. Совокупляйся — никто не мешает. Или…

— Все в одной куче, — передернулась Мария. — Никто не мешает…

Донован посмотрел на нее, но она отвела глаза.

— Возможно, я делаю поспешные выводы, но мне кажется… — Она вздохнула, покачала головой.

— Что думает полиция? — спросил Донован.

— Ничего определенного, пока не получит предварительные результаты. — Она сидела очень прямо, почти не двигаясь.

Некоторое время они молчали. Внешний мир напоминал о себе лишь шумом дождя.

Потом Мария объяснила, почему приехала в Ньюкасл. Это, сказала она, идея Шарки. Он решил, что Доновану известно что–то такое, что поможет раскрыть тайну гибели Гэри Майерса. Что–то очень важное.

— Ты действительно что–то узнал? — спросила она.

— А ты что скажешь? — повернулся он к Джамалу. — Узнал я или нет?

Джамал покачал головой:

— Старик, не надо так, не надо…

— Возникли некоторые сложности. — Донован дал Марии послушать диск.

— Это действительно все меняет, — вздохнула она.

— Надеюсь, ты понял, — сказал Донован, обращаясь к Джамалу, — что Гэри Майерс, голос которого, по твоему утверждению, записан на твоем диске, сейчас мертв!

Джамал быстро–быстро закивал.

— Как думаешь, есть тут связь?

Джамал открыл было рот, чтобы что–то сказать, но перед глазами тут же возникла комната в гостинице у вокзала Кингс–Кросс. Бритый череп, оскал с синим блеском. Слова «страх», «любовь» под костяшками пальцев, груда мышц, кожаная куртка. Взгляд, как луч лазера, — глаза самой Смерти. Погоня, словно в замедленном черно–белом кино. В ушах до сих пор стоит волнообразный шум улицы, как рев то приближающихся, то удаляющихся монстров.

Он вспомнил слова на диске.

Его затрясло.

— Н–н–не знаю… — произнес он тихо и жалобно.

Донован и Мария ждали, что он продолжит, но он замолчал. Они переглянулись.

Донован вытащил мобильный, вздохнул, начал набирать номер.

— Куда звонишь? — спросила Мария.

— В полицию. Мы этим заниматься больше не можем. — Он бросил на Джамала быстрый взгляд. — Я их, пожалуй, вызову сюда. Пусть придут, послушают диск. Дождемся их прихода.

Джамал подошел к Доновану, замахал руками, словно защищаясь от ударов:

— Пожалуйста, не надо… Зачем ты так…

— Извини, Джамал, но торг неуместен. Лучше подумай, что скажешь ребятам в форме.

Джамал начал затравленно озираться, словно попавший в капкан лесной зверек:

— А как же деньги?

— Прости, парень, но теперь этим делом займется полиция.

Джамал пришел в ужас. Он подумал, что вернется к Джеку с пустыми руками, и представил, что тот с ним сделает.

— Эй, что с тобой! — Донован смотрел на него с искренним беспокойством.

В горле пересохло, Джамал через силу глотнул:

— А что, если, — медленно произнес он, — что, если я расскажу вам о другом человеке?

Донован перестал набирать номер, посмотрел на нахмурившуюся Марию.

— Что за другой человек? Где?

— В… — Он чуть не произнес «в номере». — С диска. Если я вам о нем расскажу, вы не сообщите в полицию? Отдадите мне тогда мои деньги, да?

Они снова обменялись взглядами.

— Что ж, — произнесла Мария, — я очень постараюсь. Но сначала придется поговорить с…

— Или деньги, или я вам ничего не расскажу. Только никакой полиции.

Донован и Мария смотрели друг на друга.

— Согласны?! — почти кричал Джамал.

Донован вздохнул, Мария, пожав плечами, кивнула.

Джамал вдруг начал озираться, будто кто–то мог войти и куда–то его утащить. Не говоря больше ни слова, он прыгнул к двери, дернул ручку и, несмотря на попытки Донована его остановить, ринулся из комнаты и помчался прочь. Донован посмотрел на изумленную Марию и выбежал следом.

Он увидел, как Джамал, который уже был в конце коридора, сворачивает за угол. Прежде чем исчезнуть из поля зрения, он, не сбавляя бега, развернулся и жестом показал, что позвонит.

— Стой! — крикнул Донован, но мальчишки и след простыл.

Он остановился, тяжело и прерывисто дыша, оглянулся, пытаясь вычислить, куда тот помчался. В глубине он увидел двойные двери, ведущие на лестницу, и, стараясь не упасть на поворотах и прислушиваясь, бросился туда в надежде, что Джамал выбрал именно этот маршрут.

Он не слышал ничего, кроме собственного топота да своего же прерывистого дыхания.

Через светлые двойные деревянные двери на первом этаже он выскочил в ярко освещенный, как в аэропорту, холл и огляделся: светлое дерево и ламинат, красные и оранжевые пластиковые стулья. Вокруг люди, много людей, но Джамала среди них нет.

Он проверил все углы, на него начали оглядываться, он не обращал на любопытных внимания. Услышал позади себя движение: от лифта к нему бежала Мария. Он посмотрел на нее, развел руками.

— Черт! — сказала она.

Они выскочили на улицу. В лицо тут же ударил ледяной ветер. Они покрутили головой — Джамал будто растворился на освещенной вечерней улице. Мимо в снопах света пролетали машины, блестя мокрыми корпусами.

Они добежали до конца парковки, посмотрели в оба конца улицы.

Джамал будто сквозь землю провалился.

— Что там происходит? — Мария показала на противоположную сторону улицы. У темной каменной лестницы стояли мужчина в костюме и светловолосая женщина в черной кожаной куртке и джинсах. Мужчина, кипя от злости и негодования, грубо хватал ее за руку. Блондинка пыталась оторвать его от себя.

— Семейные разборки, — отмахнулся Донован, по–прежнему осматривая улицу. — Лучше не соваться.

— Ерунда, — сказала Мария. — Все равно надо вмешаться.

Она потянула его за собой. В порыве злобы мужчина не заметил, что рядом оказался кто–то еще.

— У вас что–нибудь случилось? — спросила Мария.

Мужчина обернулся, готовый ее оборвать, но тут увидел Донована.

— Эта шлюха говорит, что не работает. — Он был пьян, поэтому распалялся все больше.

— Я не шлюха, — закричала блондинка. — Пошел вон, а то я…

— Я тебя, сука, проучу, — сказал мужчина, не отпуская руку. — Что такое? Корчишь из себя недотрогу! Цену, что ли, набиваешь?

Донован шагнул вперед и дотронулся до руки пьяного:

— Знаешь, шел бы ты отсюда подобру–поздорову. Оставь девушку в покое.

Тот бросил косой взгляд на его руку. Лицо налилось кровью.

— Убери от меня свои лапы! — зашипел он. — Ты кто такой? Ее сутенер? — Он махнул головой в сторону Марии и пьяно похотливо засмеялся. — Эта тоже одна из твоих? Так я и ее отымею. Сколько за двоих?

Это было уже слишком: события вечера дошли до критической точки, и Донована прорвало.

Со всего маха он прижал мужика к стене и, пока тот толком ничего не понял, схватил за горло. Тот, очумев, поперхнулся и бестолково замахал руками.

— Послушай–ка, ты, стручок! У меня сегодня были крупные неприятности. Но твое хамство переполнило чашу терпения. Оставь девушку в покое и катись отсюда, вонючая тварь, куда подальше. А то я передумаю и оторву тебе башку к чертовой матери. Понял?

В налитых кровью пьяных глазах появился испуг.

— Ты меня понял, гнида?

Мужик икнул, закивал.

— Но прежде чем исчезнуть, ты извинишься перед дамами за нанесенное оскорбление. Перед моим другом и вот этой девушкой. За то, что назвал их шлюхами.

— Я… я… п–прошу… п–прощения, — начал заикаться тот.

— За что? — Донован нажал сильнее.

— …з–за то, что… назвал вас… ш–шлюхами.

Донован отпустил его, и тот начал судорожно открывать рот, пытаясь вздохнуть.

— А теперь чтоб духу твоего здесь не было. И больше мне на глаза не попадайся.

Мужчина неверной походкой отошел в сторону, но, не пройдя и пары шагов, перегнулся пополам. Его вывернуло прямо на тротуар. После этого он обернулся, пробормотал какую–то угрозу и, качаясь, поплелся прочь.

Донован повернулся к Марии:

— Добро пожаловать в Ньюкасл.

— Благодарю. — Мария улыбнулась, пытаясь снять напряжение. — Я восхищена.

Донован хотел посмотреть ей в глаза, но почему–то не осмелился. Он оглянулся на блондинку:

— Как вы?

— Ничего страшного, — ответила она. — Вот только немного промокла под дождем.

— Может, нужно что–то сделать? Вызвать такси? — предложила Мария.

— Я тут ждала… одного человека, — сказала блондинка. — Но он, судя по всему, не придет.

— Давайте зайдем ко мне в гостиницу, а то тут очень холодно. Оттуда можно позвонить.

— Спасибо.

Они перешли через дорогу.

— Кстати, меня зовут Джо, а это Мария.

— Очень приятно. Я Пета. Пета Найт.

Стеклянные двери открылись, потом так же бесшумно закрылись за их спинами, оставляя на улице холод, ветер и ночь.

10

Амар аккуратно, стараясь не повредить толстый слой пены, помешивал капучино, чтобы растворился коричневый сахар на дне. Отложил ложку, сделал глоток. Отличная штука. Лучший капучино за пределами Италии, и неважно, что в Италии он ни разу не был. По крайней мере, на втором месте после капучино, который подают в баре «Италия» в лондонском Сохо, этом средоточии ресторанов, ночных клубов, казино и заведений со стриптизом. А в Сохо он бывал неоднократно.

Он сидел в кафе–баре «Интермеццо» на первом этаже преобразившегося кинотеатра «Тайнсайд» на Пилгрим–стрит в центре Ньюкасла. Сегодня здесь звучала мягкая музыка и латиноамериканские мелодии. Он устроился на высоком виниловом табурете у стеклянной стены и смотрел, как утренний субботний дождь лупит по столам и стульям летнего кафе, как по улице под разноцветными зонтами спешат по своим делам люди. Он ждал Пету.

Еще глоток кофе. Руки заметно дрожат. Так жить невозможно. Да, он знает: нужно остановиться, передохнуть, произвести переоценку ценностей. Днем они с Петой ведут тайное наблюдение, вечером он работает кинооператором у одного богатенького гея–извращенца. Его поддерживает в форме кокаин и крепкий кофе, он спит урывками, откладывая возможность выспаться на какую–то неопределенную перспективу. Он заметил свое отражение в стекле, стараясь думать, что темные круги вокруг ввалившихся глаз, заострившиеся скулы — всего лишь обман зрения, вызванный тучами в небе, темнотой и серостью дня.

Вчера вечером пришлось здорово попотеть. Не в первый раз из оплачиваемого наблюдателя он превратился в непосредственного участника действа. Как и прежде, он получил от всего этого удовольствие, но такая жизнь начинает сказываться на здоровье. Он катится вниз, организм протестует против столь пренебрежительного к себе отношения.

Но в сущности, думал он, могло быть и хуже. Он не распространяет зловоние, которое исходит из–за неправильной работы печени и почек. И глаза не как у бешеного таракана. Он снова посмотрел на свое отражение в стекле. По крайней мере, пока.

— Привет! — Пета стояла у прилавка с кофе и пирожным в руках. Амар загнал черные мысли поглубже и зажег улыбку на лице.

Она расплатилась, подошла и села на табурет рядом. Внимательно посмотрела на него, поморщилась.

— Ты, кажется, перебрал с лосьоном после бритья.

Амар пропустил ее замечание мимо ушей.

— Как прошло вчерашнее дежурство? — спросил он готовым сорваться голосом.

— А у тебя? — задала она встречный вопрос, не спуская обеспокоенных глаз с его лица.

— Да фиг с ним, с моим. Рассказывай о своем.

Она отвела от него глаза, начала рассказывать. О том, как последовала за новеньким и за Змеенышем–Саем. О том, что у новенького была назначена встреча.

— С кем? — спросил Амар. — Клиент?

— Нет, — ответила Пета и отломила кусочек пирожного. — Хочешь попробовать? Вкуснотища!

— Премного благодарен. Никаких углеводов — только белок.

— Могу себе представить.

— Давай дальше, — вздохнул Амар.

Она рассказала, как караулила мальчишку под дождем возле гостиницы в центре, как к ней начал приставать пьяный прохожий, принявший ее за проститутку.

— Почему ты его сразу не вырубила?

— Я только собралась это сделать, но тут новенький — его, кстати, зовут Джамал — на всех парусах промчался мимо.

— Ты последовала за ним?

— Не успела. Этот козел никак не отставал. Но потом… — Она улыбнулась. — Меня спас рыцарь в сверкающих доспехах.

— Кто же это такой?

— Джо Донован. Журналист из лондонского «Геральда».

— Неужели? — улыбнулся Амар. — И как он выглядит?

— Высокий. Длинные волосы. Лет тридцать пять — тридцать шесть. Кожаная куртка, ботинки на толстой подошве. Немного похож на этого актера ковбойского вида из фильмов семидесятых годов — Сэма Эллиота. Только наш журналист без усов. — Она улыбнулась. — Боюсь, он не в твоем вкусе.

Амар состроил гримасу:

— Да уж, грубоват. И когда ты с ним встречаешься в следующий раз?

Пета пожала плечами:

— Возможно, очень скоро. Джамал, между прочим, шел на встречу именно с ним.

— Ваша встреча будет носить личный или деловой характер? — нахмурился Амар.

— Деловой. С ним, кстати, была редактор газеты Мария Беннетт.

— Какое отношение ко всему этому имеет Сай? Решил сдать своего жирного босса? Что вообще происходит?

— Пока не разобралась. Мы посидели втроем, выпили…

— Надеюсь, не спиртное?

— Нет, мамуля, успокойся. Короче, я пыталась что–нибудь из них выудить, но у меня ничего не получилось. Не колются ребята.

— Это либо очень хорошо, либо очень плохо, — вздохнул Амар.

— Я подумала то же самое. — Пета сделала глоток, нахмурилась. — Если бизнес Отца Джека заинтересовал кого–то еще и нас опередят, тогда все наши усилия пойдут прахом.

— И прощай «Найт Секьюрити».

— Именно так, — печально сказала Пета.

Под латиноамериканскую песню о любви они некоторое время наблюдали, как за стеклом бушует дождь. Позади бармены — кто громко, кто тихо — обсуждали свои подвиги накануне вечером.

— С другой стороны, — сказала Пета, поворачиваясь к Амару, — это может быть нам на руку.

Амар не перебивал.

— Вдруг их это заинтересует как сюжет для статьи. У них может не оказаться достаточно доказательств и улик. А у нас они есть.

— Что ты предлагаешь?

Лицо Петы посуровело.

— Я никому не позволю перейти нам дорогу — слишком много потрачено сил.

Амар выудил из кармана пачку счетов.

— Кстати, — сказал он, избегая смотреть ей в глаза, и передал ей бумажки, — арендная плата за следующий месяц. Офис и квартира, откуда мы ведем наблюдение. Мне вчера вечером заплатили.

Она посмотрела на счета так, словно боялась испачкаться.

— Бери.

Она со вздохом взяла бумаги и сунула в карман.

— Только бы…

— Знаю. Не волнуйся, это продлится недолго.

— Я не собираюсь распроститься с делом своей жизни теперь, когда столько всего позади. Уступать не хочу никому, будь то журналист «Геральда» или кто бы то ни было еще.

Амар кивнул, стараясь не зевать. Он чувствовал, что тело отказывается повиноваться.

— Давай еще по кофейку, — предложил он.

Пета кивнула.

Амар отправился к бару, а она уставилась в окно.

Дождь не прекращался.

Джамал лежал на кровати, прислушиваясь к шуму дождя. И думал.

Смотрел на коричневое с разводами влажное пятно прямо над головой и представлял, что это пустынный остров. Вот он садится в самолет и летит туда. К покою. К безопасности.

В доме, наверху и рядом, продолжалась жизнь, с масками и сумасшествием.

Бьющий по стеклу дождь грязными струйками стекал вниз. Решетки на окнах проржавели и кое–где погнулись. Уродливые металлические решетки. Они возвышаются над ним, запирая в клетку его сердце, держа под замком его душу.

Внутри росла тошнота, набрасывалась на него и уничтожала, как ядовитая волна на отравленном побережье.

Тоска.

Он так это называл. В такие минуты жизнь грубо вторгалась в тайный уголок его души, и он начинал видеть ее в истинном свете, без всяких прикрас.

Его снимали на улице мужчины, он мальчик–проститутка, торгующий своим телом. Таким образом он зарабатывал на жизнь. Но он не гей, не придурок и делает это исключительно ради денег. Его приятели и друзья, с которыми он жил в одном доме в Лондоне, делают то же самое. Друзья–приятели.

Первый раз это произошло с ним в детском доме. Было очень больно. Воспитанник постарше — его звали Джонсон — ночью заставил его делать ужасные вещи. В темноте. Когда все другие мальчики спали. Или делали вид, что спят. После этого Джамал побежал в туалет, где его долго выворачивало наизнанку. Из зеркала над раковиной на него смотрел насмерть перепуганный, всхлипывающий шестилетка. Потом он плакал долго–долго, пока не выплакал, как ему показалось, свое сердце. Через несколько ночей Джонсон снова заставил его делать то, чего ему совсем не хотелось. И снова его рвало в туалете. Он смотрел в зеркало. И опять долго и горько плакал.

Он не мог никому ничего рассказать. Джонсон грозил, что убьет, если он расскажет. Джамал ему поверил.

Он возненавидел свою жизнь, возненавидел детский дом. Джонсон не давал проходу, все время проделывал с ним одно и то же. В конце концов Джамал раздобыл снотворное и наглотался таблеток. Его нашел кто–то из персонала и отвез в больницу, где ему промыли желудок.

Вернули с того света.

Потом задавали вопросы. Анализировали поведение.

Он ничего не рассказал. Не мог рассказать. Ни им, ни кому бы то ни было еще.

Джонсон продолжал приходить. Заставлял делать то, чего он не хотел.

В воображении Джамал рисовал темницу в огромном мрачном замке, куда он мог бы забраться, где бы мог отсидеться, спрятать свое истинное существо, пока не минует опасность.

Но ему это никак не удавалось. Приходилось терпеть.

Джонсон продолжал приходить. Потом стал приводить приятелей, передавал Джамала другим мальчикам.

Он чувствовал себя испорченным механизмом, роботом из мира научной фантастики с торчащими во все стороны проводами и механическими внутренностями. Голова–радиоприемник пытается поймать сигнал, но всегда попадает на белый шум. Робот не может жить как человек.

Он тогда сбежал, всю ночь бродил по улицам, боясь вернуться обратно. Влип в историю. Его всегда находили. Находили и возвращали. Работники социально–реабилитационных центров выражали желание помочь, но только если Джамал откроет душу, впустит к себе. Он делал вид, что не слышит, — в голове начинали шуршать радиопомехи.

Сбежав в очередной раз, он познакомился с Лесом. Тот был само очарование. Он–то и рассказал Джамалу, что его жизнь кое–чего стоит, что он особенный мальчик. Он покупал Джамалу еду, наркотики, повсюду таскал за собой. Лес, у которого был дом, хотел, чтобы Джамал бросил приют и переехал к нему. Он обещал Джамалу новую жизнь. Счастливую, безбедную, заполненную настоящими звуками. С деньгами, на которые можно покупать одежду. Со всем, чего только душа пожелает. Лес ему нравился. Этот человек заставил его почувствовать гордость, ощутить радость.

И Джамал стал жить в доме Леса. Там познакомился с Дином. Почти тут же почувствовал в нем родственную душу. Начал ощущать, что у него есть близкий, родной человек.

Потом Лес перестал быть душкой. Стал вдруг жестким и жестоким. Он оказался сутенером, хозяином борделя. Сказал, что надо платить за то, что он спас ему жизнь. Заставил Джамала работать, поставил на поток.

Помог Дин. Научил, как справляться с этим ужасом, даже извлекать из него пользу, как находить внутри себя такой уголок, где можно спрятаться, когда тебя начинают лапать. Сначала Джамал очень из–за этого нервничал, чувствуя, что некоторые клиенты особенно сильно при этом возбуждались. Потом он научился обуздывать их желания. Становиться хозяином положения. Не давать себя в обиду. Они дотрагивались до него, но не могли дотянуться.

Он сам при этом находился в надежном месте. Этому научил его Дин.

Джамал приспособился. Потому что Дин все это время был рядом.

И все же тоска периодически давала о себе знать. Она накапливалась внутри, постепенно заполняла душу, шептала в ухо правду. Нет, никакой он не хозяин положения — это ложь, самообман. Здесь жизнь ничуть не лучше, хоть с Дином, хоть без Дина. Чтобы заглушить голос, нужно было принимать меры.

И он принимал. Наркотики. Ночные дискотеки до утра. Он находил девчонку, чтобы доказать самому себе, что он нормальный. Все, что угодно, лишь бы задавить ужасные мысли.

И тоска отступала. На некоторое время.

А сейчас опять вернулась. Напомнила, чем он занимается, что на самом деле из себя представляет.

Отец Джек. Джо Донован. Сай. Они ворвались в его жизнь и разрушают ее, заставляют плясать под свою дудку, чего–то постоянно от него требуют, приказывают. И Дина рядом нет.

Хотелось крэка. Затащить в постель девчонку, имя которой он не может вспомнить. Он желал смерти Отцу Джеку. А с Донована хотел получить деньги.

И скрыться, сбежать. Куда угодно. Раствориться в этом мокром коричневом островке на потолке.

Он вспомнил, как было страшно возвращаться к Отцу Джеку, он боялся рассказать, что произошло во время встречи. Сай втолкнул его в комнату толстяка. Джек посмотрел на обоих, кривя рот.

— Вы мне ковер испортите.

Джамал и Сай извинились.

— Надеюсь, вы не зря сюда ввалились.

Джамала начало трясти.

— Ну?

Он открыл рот. Отец Джек вдруг резко подался вперед. Джамал от неожиданности вскрикнул.

— Он… этот человек с диска… он… ну, тот, который говорит… он это… умер…

Он дернулся всем телом, ожидая от Отца Джека чего–то ужасного. К его удивлению, тот ничего не сделал и только смотрел на него с любопытством.

— Умер? Как это случилось?

Джамал повторил историю, которую услышал от Марии. Джек кивал, на ходу обмозговывая информацию.

— А второй? Тоже умер?

Джамал изо всех сил замотал головой:

— Не… нет. Она ничего такого про второго не говорила.

— Им известно, что там на диске? Они о втором знают?

Глядя на Джека широко открытыми глазами, Джамал еще энергичнее замотал головой.

— Я им ничего не сказал, Джек, честное слово. Ничего.

— А они знают? — Голос был спокойный, вкрадчивый, похожий на болото, в котором притаился крокодил–убийца.

— Не–а, не знают они.

Джек откинулся на спинку кровати. Кажется, именно этого ответа он и ждал. Джамал почувствовал некоторое облегчение. Джек о чем–то напряженно думал. Потом заговорил:

— Нам ведь полиция здесь не нужна, правда?

Джамал молчал.

— Я прав?

Джамал вообще–то решил, что этот вопрос скорее риторический, но его, оказывается, вынуждали ответить. Он снова замотал головой.

— Конечно, не нужна, — подтвердил Джек. — А эти твои знакомые не знают, ни что на диске, ни кто с этим связан…

Он сложил руки на груди, посмотрел на потолок, вздохнул.

Джамал так и стоял перед ним молча, только с мокрой одежды капало на ковер.

Джек повертел головой и впился глазами в Джамала, который чувствовал себя под прицелом наемного убийцы.

Отец Джек растянул рот в улыбке:

— Что бы сделал ты?

Джамал уставился на него, не веря собственным ушам.

— Что?

Джек снова улыбнулся. Заговорил терпеливо и медленно:

— Как бы ты поступил?

Джамал посмотрел на него с опаской, чувствуя подвох.

Отец Джек вздохнул.

— Такой простой вопрос, Джамал. Ты же теперь один из моих ребяток, член семьи, — умасливал он мальчика. — Я ценю вклад в общее дело со стороны всех членов семьи. Так поступает всякий хороший отец. Будь добр, скажи. Что бы ты сделал?

— Я бы… еще раз встретился с Донованом. Вдруг бы он что–нибудь предложил. Тогда можно было бы посмотреть…

Джек кивнул, по–прежнему улыбаясь.

— Знаешь, Джамал. Наверное, ты прав. Дадим–ка этому Доновану еще один шанс. Посмотрим, сколько в свете последних событий он будет готов заплатить. Если ничего, ну тогда… — Он пожал плечами. — Как пришло, так и уйдет. И нечего расстраиваться.

Джамал испытал такое облегчение, что не мог ни двигаться, ни говорить.

— Ты молодец, Джамал. Все сделал правильно. А теперь можешь идти.

Джамал, не в силах поверить такому удачному повороту событий, быстро попятился назад, выскользнул из комнаты и закрыл за собой дверь.

Он прекрасно понимал: это далеко не конец. За ним будут неусыпно следить.

И вот он лежит на кровати и переживает очередной приступ тоски.

Он в ловушке.

Он точно знает, что Джек с ним забавляется. Специально, гад, так сладко с ним беседовал, чтобы затянуть в свои липкие сети. Правда, в тот момент он купился. Теперь же, когда он заново все проиграл в голове, ему совершенно ясно, что Джеку доверять нельзя. Это просто еще один способ закрепить прутья в клетке.

Он смотрел на решетки на окнах. Надо найти возможность сбежать отсюда. Оторваться от Сая. Договориться с Донованом.

Исчезнуть.

Он должен это сделать.

Джамал вздохнул и снова посмотрел на забранное решеткой окно. Тоска отступала.

Есть же какой–то выход — вполне реальный, а не придуманный, вроде грязно–коричневых островков на потолке.

Должен быть.

11

В полутемном баре было тепло и уютно. Приглушенный свет разноцветных лампочек на неоштукатуренных кирпичных стенах и арках придавал атмосфере удивительное очарование. Донован сидел на длинном кожаном диване и пил пиво из бутылки, изо всех сил стараясь не выдавать волнение. Рядом на краешке пристроилась Мария, держа джин с тоником. На ней было черное платье без рукавов с пуговичками впереди. За застежкой угадывалась дразнящая ложбинка на груди, которую подчеркивала нитка жемчуга. На ногах — высокие сапожки на каблуках. Замшевый пиджак она бросила на подлокотник. Темные волосы блестели и переливались. Донован тоже снял пиджак. Волосы он привел в порядок, насколько мог. Играла музыка — Крис Мартин пел о том, чтобы все начать сначала.

Бар и ресторан «Гершвин», куда они пришли, находился в конце Дин–стрит в районе, который когда–то слыл финансовым центром — буфером между георгианской пышностью старого Грейн–джертауна и кинематографическим шиком Дин–стрит до самого Тайна. Прежние викторианские коммерческие храмы превратились в монументальные бары и рестораны. «Гершвин» располагался в подвале — сводчатые потолки и толстые стены выдавали его прежнее назначение. Теплые красные стены, куполообразный черный потолок, усыпанный сотнями разноцветных лампочек, — искусственное черное небо, не знающее дневного света. Основной зал ресторана представлял собой длинное и довольно узкое помещение с небольшой сценой в глубине. Здесь когда–то хранили деньги, слитки золота и серебра, а теперь обедали посетители. Несколько ступенек справа вели вниз в небольшой бар с диванами. Там сейчас и сидели Донован и Мария.

Вообще–то пойти в ресторан предложила Мария — этакий выход в свет в субботу вечером. Результаты вскрытия будут готовы не раньше понедельника. Что касается диска, то дело теперь за Джамалом. Они никак не могут на это повлиять. Так почему бы не отдохнуть — в конце концов, они делают это за счет редакции! А еще можно заново познакомиться.

— Итак, — сказала Мария, ставя свой бокал на стол, — дела сейчас обсудим или потом?

— Ты ведь знаешь, что пока от нас ничего не зависит.

Мария кивнула. Она немного нервничала, опасаясь, что, кроме работы, им будет не о чем говорить.

— Что ж, ты прав, — сказала она.

После того как Донован согласился составить ей компанию, он прошелся по центру города. Странные ощущения — он как будто возвращался к жизни, хотя, глядя на витрины магазинов, чувствовал, насколько сильно от нее отстал. Какое–то время его даже занимала мысль зайти в парикмахерскую постричься, а то и костюм приобрести, но передумал: нет, к этому он пока не готов. Он вернулся в гостиницу, принял душ, переоделся в чистую футболку. Глядя в зеркало, с удивлением подумал, что хочется выглядеть как можно лучше. Он улыбнулся — прямо–таки решившая вернуться на сцену рок–звезда в гастрольном турне: есть о чем петь, но пальцы уже не так резво перебирают струны.

Револьвер, который он взял с собой в Ньюкасл, лежал не очень глубоко в дорожной сумке.

— Отдыхай, набирайся сил — они пригодятся, — сказал он, осушая бутылку и понимая, что пока ни она, ни он сам не чувствуют себя раскованно. — Может, еще выпить закажем?

К ним подошла официантка и сказала, что их столик готов. Они поднялись на несколько ступенек вверх и сели под искусственным ночным небом. Зазвучала другая мелодия. Кажется, Майлз Дэвис, решил Донован. По крайней мере, музыка подействовала на него как воздушный массаж и вместе с алкоголем помогла снять напряжение.

Они сделали заказ. Барашек с сырными клецками для Донована, морепродукты и птичья грудка для Марии. Еще джина с тоником, еще пива и бутылку мерло на двоих. Новый мир, новая жизнь.

Принесли вино. Донован поднял бокал, посмотрел на Марию:

— За что выпьем?

— За будущее, — ответила она, ни секунды не колеблясь.

— Потому что оно не может быть хуже, чем прошлое.

— А еще оно дает возможность что–то начать сначала, — сказала она, избегая смотреть ему в глаза.

Они чокнулись — в бокалах зажглись звездочки.

— Ты сегодня великолепна, — заметил он с улыбкой.

Мария поставила бокал на стол, опустила глаза. Взяла джин с тоником, улыбнулась в ответ и почему–то вздохнула.

— Благодарю.

— Что–то случилось?

— Не знаю, как сказать. — Она покачала головой. — Может, это просто необъяснимые страхи и ни на чем не основанные подозрения, но у меня какое–то ощущение… что меня дергают за ниточки.

— Что?

— Какое–то предчувствие… удара, что ли…

Донован глотнул пива.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, Шарки темнит. По крайней мере, он сделал все, чтобы я уехала из Лондона. А сыграл на том, что Джон Грин хочет вернуть себе кресло главного редактора, а один из замов открыто претендует на мое место. Он, дескать, именно поэтому настоятельно рекомендует уехать. С глаз долой. Не нравится мне это. — Она снова вздохнула. — Не знаю. Наверное, нельзя быть такой мнительной. В конце концов, я несу ответственность за газету.

— Возможно, — Донован пытался найти слова, которые бы ее успокоили. — А ты не подумала, что тебе дают возможность делать то, что тебе лучше всего удается? Как бы я ни относился к Шарки, он, очевидно, считает, что, поскольку здесь происходят настолько значительные события, необходимо твое присутствие. Он и Грин пока заменят тебя в Лондоне.

Мария ответила не сразу:

— Вообще–то я и сама собиралась приехать. Просто они слишком быстро все это провернули, и самое главное — у меня за спиной.

— Тебе не кажется, что это все–таки не повод, чтобы выстраивать теорию заговора?

— Конечно, но… — Она допила джин с тоником и перешла на вино. — Трудно объяснить. Журналистика меняется. Профессия перестала быть исключительно мужским клубом, но стереотипы остаются. Наверное, это избитая фраза, но женщине гораздо труднее занять в журналистике кресло руководителя. Не только занять, но и удержаться в нем.

Срывающимся от волнения голосом она вдруг принялась рассказывать о женщинах–редакторах, которые пытались переиграть мужчин, следуя мужским правилам. Это заканчивалось тем, что они либо становились еще более жесткими, чем мужчины, и превращались в автоматы, либо проигрывали самой системе. Фантазии, вызванные подозрительностью, и истории об амазонках от журналистики смешивались, разрастались и наконец иссякли. Она отхлебнула вина.

— Извини, — произнесла она сконфуженно и покачала головой, — что–то меня понесло. Может, вино в голову ударило?

— Здесь для этого место вполне подходящее, — улыбнулся Донован.

Она снова печально покачала головой. Донован заранее переживал, как пройдет этот выход в свет; он не представлял, что говорить, как себя вести. Но ему и в голову не приходило, что Мария может чувствовать себя так же.

Она сидела, опустив глаза. Что–то в ней было такое, что заставило его почувствовать волнение глубоко внутри — то, что он не позволял себе чувствовать в последние два года. Он инстинктивно, не думая, потянулся через стол и накрыл ее руку своей.

Она вздрогнула, как от электрического разряда, распахнула глаза и испуганно на него посмотрела.

Несколько секунд они сидели и смотрели друг другу прямо в глаза. Именно тогда он понял, что они оба пересекли разделявшую их, пусть не очень значительную, границу. Ему показалось, что Мария тоже об этом подумала.

И назад пути нет.

Принесли закуски. Они ели, нахваливали поваров, делились друг с другом особенно вкусными кусочками. Вино кончилось, они заказали еще. Им принесли, и они снова остались наедине.

— У тебя есть кто–нибудь? — спросил Донован, отхлебнув мерло из бокала. — Я, честно говоря, думал, что ты вышла замуж.

Легкости, с которой он хотел задать вопрос, не получилось.

— Замуж? — Мария делано засмеялась. Ей тоже с трудом давались слова. — Зачем? Я успешная независимая женщина. У большинства мужчин с этим не все в порядке. Переспать они готовы, но упаси бог связываться с женой и детьми.

— Но можно выбрать журналиста.

— Только его уровень должен быть по крайней мере не ниже моего. А то знаю я вашего брата–щелкопера. Ковбои с ноутбуком вместо кольта.

— А ты не потеряла способность оригинально мыслить. — Донован улыбнулся.

Мария улыбнулась в ответ и, как ему показалось, чуть–чуть покраснела.

— Спасибо. Это дар божий. Но ты ведь понимаешь, что я имею в виду. У таких людей сплошное самомнение и сознание собственной значимости. — Она пригубила из бокала и продолжила: — Вообще–то у меня имеется кавалер. — Она посмотрела куда–то на скатерть, потом, чтобы чем–то занять руки, начала намазывать масло на хлеб.

— У вас это серьезно? — спросил Донован, следя за ее движениями.

Она слегка поколебалась, задумалась над вопросом, словно и сама себе его раньше задавала.

— Скорее нет, чем да, — сказала она и улыбнулась, будто удивляясь собственному ответу. — Надо же, я все–таки произнесла это вслух. Все встало на свои места.

— Значит, ты над этим уже думала? — сказал он без улыбки.

— Видишь ли… — Она разрезала намазанный кусок хлеба на две части, посмотрела на свою работу, потом разделила каждую половинку еще пополам. — Он хорошо ко мне относится, нам вместе хорошо, но…

— Что «но»?

— Он занят своим делом, я — своим. Две совершенно разные жизни, два мира, которые время от времени пересекаются.

— Чем он занимается?

С помощью ножа Мария начала перемещать кусочки хлеба по тарелке.

— Он зубной врач.

— Зубной врач?

— Тебя это как будто удивляет?

— А ты как будто оправдываешься.

— Я вовсе не оправдываюсь, — сказала она не очень уверенно. — Что здесь удивительного?

— Вроде бы ничего, — улыбнулся он. — Просто я ожидал, что ты скажешь, что он у тебя, скажем, юрист или там какой–нибудь газетный шишак.

Наступила ее очередь улыбнуться:

— Газетный шишак? Приятно слышать, что ты не растерял своей способности оригинально мыслить.

Донован слегка покраснел.

— Маэстро, туш! — сказал он смущенно, по–прежнему глядя на ее руки.

Она отложила нож.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — продолжала она, — но мне пришлось проделать такой сложный путь, чтобы стать тем, кем я стала. Сплошные жертвы. Если бы я вышла замуж, мое замужество вряд ли могло продлиться долго или превратилось бы в некое удобство. Поэтому у меня есть Грэг. Он разведен, видится с детьми два раза в месяц по выходным. Мы бываем вместе, когда у меня есть время. Такие вот дела. Вариант, конечно, не идеальный, но и сама жизнь далека от идеала.

— А ты между тем стала настоящим ночным кошмаром для конкурентов вроде «Дейли мейл». Всемогущая дама, которая не знает своего места, да?

Мария улыбнулась:

— Судьба!

— Как родители?

Донован был с ними знаком, несколько раз даже бывал у них дома. Они ему по–настоящему нравились. Мать работала в сети дешевых магазинов, отец — в местном совете. Они экономили на всем, чтобы дать дочери хорошее университетское образование. Доновану всегда казалось — Мария работает за троих, чтобы доказать, что деньги потрачены не зря.

— Спасибо, хорошо. Мама уже на пенсии. Отец, как всегда, держится молодцом, ходит в паб, болеет перед телевизором за любимую команду.

Донован кивнул.

— Они, бедные, ждут внуков, но разве можно везде поспеть? Всего не охватишь.

— У тебя еще есть время.

Мария скроила гримасу, отпила глоток вина.

— А твои как?

Он рассказал, что отец умер, мать живет в Восточном Сассексе в Истбурне, а брат — где–то в Индонезии.

— Владеет там предприятием — точно не знаю, каким. Короче, работает капиталистом — эксплуатирует местных рабочих. Мы никогда не были особенно близки.

Донован с детства жил с ощущением, что он в семье чужой. Он был вторым ребенком, все свои надежды родители связывали со старшим сыном, поэтому предоставили младшему полную свободу действий. Он всего в жизни добивался сам.

Они с Марией пришли в «Геральд» почти одновременно. Среди сотрудников газеты, помимо работников буфета и техперсонала, они были единственными выходцами с севера Англии, да еще из низших слоев общества, и не упускали возможности всем об этом напоминать. Это объединяло. У нее появилось лондонское произношение, но когда она слишком волновалась или уставала, то начинала произносить слова, как это делают у нее на родине в Солфорде. Он же и вовсе не потрудился избавиться от джорди — специфического говора жителей берегов Тайна.

Донован заметил, что на платье Марии расстегнулась еще одна пуговичка, чуть больше обнажив белый изгиб груди. Он старался туда не смотреть. То есть смотреть не слишком пристально.

— Ладно, хватит обо мне, — подвела итог Мария. — Ты–то как? Завел кого–нибудь?

— Нет, — сказал он просто.

— И нет на примете никакой пышнотелой молочницы? — лукаво спросила она.

Донован отрицательно покачал головой, даже позволил себе улыбнуться.

— Должно быть, тебе очень одиноко. Только ты и твои… — Она замерла, испугавшись собственной бестактности.

У него тут же испортилось настроение. Очарование вечера куда–то улетучилось, вернулась прежняя бесконечная боль. Он впился глазами в стол.

— Прости меня, пожалуйста, прости… — начала Мария и осеклась. Слова казались мелкими, незначительными. — Я подумала, что ты, возможно, уже начал…

У него внутри поднялась и требовала выхода горячая ядовитая волна. Хотелось наговорить гадостей, наказать ее за то, что она напомнила о его боли, за то, что позволила думать, что он может забыть эту боль, за ее безоблачную жизнь, за свою и ее слабость — за все.

— Возвращаться в привычную колею, хочешь сказать? Нет. Конечно, иногда становится очень одиноко. И знаешь, что я делаю? — Он говорил, а внутри все горело. — Приезжаю сюда, в Ньюкасл, снимаю какую–нибудь девицу, запираюсь с ней в гостинице. Это, видишь ли, не очень трудно сделать. Иногда, — он распалялся все больше, — иногда даже ей плачу. — Тяжело дыша, он подождал, удостоверяясь, что сказанное производит должное впечатление. — Тебя это шокирует?

Мария посмотрела на него с опаской.

— Нет… нет…

Он кивнул, чувствуя какое–то странное удовлетворение от того, что слова, растекаясь ядом, ранят их обоих.

— Да, Мария, вот так низко я пал. Мне не нужна ни чья–то любовь, ни чья–то привязанность. В половине случаев я даже мужчиной себя не чувствую — просто не хочу никого, и все тут.

— Чего же ты тогда хочешь?

Он увидел страх в ее глазах, и ему вдруг стало стыдно за то, что этот страх появился из–за него. Он поднял глаза к потолку, откуда на него смотрели искусственные звезды. Горячая ядовитая волна отступала.

— Хочу освобождения, — сказал он устало. — Избавиться от демонов, от призраков и духов, которые без конца меня терзают. — Он вздохнул и продолжил еще тише: — Найти что–то такое, что поможет мне справиться.

Принесли основное блюдо. Они с благодарностью за возможность сделать паузу налегли на еду. Оба в основном молчали. И думали.

Трапеза закончилась. Официантка убрала тарелки, предложила сладкое, от которого они отказались. Выпили кофе.

— Прости меня, пожалуйста, — произнесла наконец Мария.

— Нет, это моя вина. За многие месяцы ты первый человек, с которым я по–настоящему разговариваю. — Он покачал головой и вздохнул. Хотел что–то сказать, но не сумел. — Это я должен у тебя прощения просить. Мы ведь когда–то были… друзьями.

— Мы и сейчас друзья.

Они замолчали. В динамиках зазвучал саксофон Джона Колтрейна.

Принесли счет, Мария расплатилась карточкой редакции. Они встали. Донован дотронулся до ее руки — она даже вздрогнула.

— Давай прогуляемся? — предложил он.

Дождь закончился, измотав город, но зато теперь улицы сверкали чистотой.

Стояла тихая ночь, в воздухе пахло зимой. На небе ни облачка и светили настоящие звезды. Донован и Мария пошли вдоль пристани. Навстречу попадались веселые подвыпившие компании — все–таки суббота. Рядом плескался Тайн, волны шелестели, мягко ударяясь о берег. Они шли очень близко, случайно касаясь друг друга и при этом не отстраняясь. Они почти не разговаривали, после того как вышли из ресторана.

Не только река имеет подводные течения.

Они шли в сторону, противоположную от гостиницы, любуясь береговой линией Гейтсхеда — «Хилтоном», гигантской гусеницей музыкального центра, Балтийским центром современного искусства, мостом Тысячелетия, купавшимися в ночной иллюминации.

— Здесь, наверное, все изменилось? — сказала Мария.

— Да, очень. Я будто вернулся в совершенно другой город. Когда я был мальчишкой, все здесь было иначе. Кто бы мог тогда подумать, что мукомольная фабрика станет художественной галереей? Или что старые складские помещения превратятся в отель «Мэлмэйзон»? Все кругом меняется. Ничто не стоит на месте.

Они остановились, глядя на мириады огней на реке. Он украдкой взглянул на Марию.

— Вместо города шахт и доков — культурный центр. Высокие технологии. Таков сегодняшний Ньюкасл да и, что говорить, весь Нортумберленд.

— Знаешь, — сказала она, стараясь понять, куда он смотрит, — я хочу тебе сказать… О том, что произошло в ресторане. Это было… Я не должна была так…

Донован взял ее за плечи, развернул к себе:

— Давай об этом не вспоминать.

Они смотрели друг на друга не отрываясь.

— Все меняется, — сказал он.

— Ничто не стоит на месте, — повторила она его слова.

Они поцеловались. Потом еще. И еще.

Под ними шелестел волнами Тайн. А сверху глядели настоящие, а не искусственные звезды.

12

Наступило воскресное утро, но ему все равно пришлось выезжать из дома. Слава богу, дождя не было, и он довольно быстро добрался до модного гольф–клуба в небольшом городке Понтеленд.

Под громкое пение Эми Уайнхаус из дебютного альбома он поставил «ягуар» на парковку — машина смотрелась под стать припаркованным тут же «бумерам» и «мерсам». Кинисайд удовлетворенно хмыкнул, закрыл салон, вытащил из багажника набор дорогих титановых клюшек (конечно, самых лучших!) с кожаными ручками, уложил в специальную сумку; сумку, как положено, поставил на тележку и повез в сторону игрового поля.

На нем был яркий дорогой костюм для игры в гольф — настоящий дизайнерский, а не какой–то там самострок. В нем, по его собственному мнению, он смотрелся отлично. Было очень холодно — хорошо, что он все–таки догадался надеть теплое белье.

Он глянул вверх: небо обложили свинцовые тучи. Настроение тут же испортилось — такие же темные серые тучи проникали в душу. Он вздохнул: с этим определенно надо что–то делать.

Под ногами хлюпала грязная жижа, оставляя следы на дорогих ботинках, ноги промокли. Он выругался про себя.

Еще в юности, когда он стремился вырваться из вонючего ньюкаслского квартала в Вест–Энде, где он вырос, и лелеял самые честолюбивые мечты, он считал гольф воплощением благополучия, богатой и счастливой жизни. Ему в конце концов удалось оказаться на более высокой ступеньке социальной лестницы, и до недавнего времени он неоднократно испытывал ощущение счастья от принадлежности к касте избранных, но сейчас с ужасом думал о своих, пусть редких в последнее время, вылазках в гольф–клуб.

Нет, надо относиться к этому как к обязанности платить налоги, и тогда все будет проще: налоги — дело святое, куда от них денешься! Подошел срок очередного платежа — извольте раскошеливаться.

Его не подождали — игра была в самом разгаре. Он пошел в их сторону, неосознанно замедляя шаг. Они его заметили, но даже не кивнули, словно вообще не знали.

— Без меня начали, — Кинисайд придал голосу бодрости, которой не чувствовал.

— Решили, что ты не расстроишься. — Говоривший был чуть старше Кинисайда — слегка за сорок. Коротко постриженные седеющие волосы; костюм (правда, скромнее, чем на Кинисайде) сидел на нем как влитой и подчеркивал, что он в хорошей форме.

Полковник Палмер. Его начальник.

Палмер сконцентрировался, ударил по мячу — мяч описал красивую дугу и приземлился в основной зоне.

— Хороший удар, — заметил второй.

— Да, отличный, — эхом отозвался Кинисайд.

Палмер улыбнулся в ответ на оценку второго и не обратил внимания на то, что сказал Кинисайд.

Второй был крупнее Палмера, с коротким стального цвета ежиком на голове. Он был старше его и толще, как заплывший жиром боксер. Кинисайду было известно, чем он занимается, — многие сотрудники полиции Ньюкасла об этом знали. Кинисайд также знал, что только благодаря могуществу этого человека его доходный подпольный бизнес процветает. А еще потому, что Кинисайд рассказывает ему о конкурентах.

Толстый размахнулся. Удар оказался менее удачным, чем у Палмера, но никто не осмелился признать это вслух.

Подошла очередь Кинисайда. Палмер и толстый всем своим видом демонстрировали нетерпение. Кинисайд ударил, и они все вместе пошли по площадке.

— Как идут дела? — поинтересовался Палмер.

Кинисайд не знал, что ответить. Сказать, что хорошо, — увеличат мзду, сказать нет — заставят вкалывать еще больше.

— Неплохо, — сказал он уклончиво.

— Отлично, — произнес Палмер, глядя вдаль. — Надеюсь, принес?

Не останавливаясь, Кинисайд вытащил из сумки завернутый в полиэтилен сверток и отдал боссу, такой же передал второму.

— Что еще? — потребовал толстый грубо. Голос напоминал скрип напильника о твердое неподатливое дерево.

Кинисайд пересказал ему то, что узнал от Майки Блэкмора и других своих информаторов. Тот слушал с бесстрастным выражением лица.

— Хорошо. Ценная информация.

Они вернулись к игре, снова игнорируя Кинисайда. Снова нетерпеливо потоптались на месте, потом, не дожидаясь, когда он ударит по мячу, пошли вперед.

Кинисайд кипел от негодования. Особенно злило, что Палмер поступал так абсолютно сознательно. Всегда приглашал куда–нибудь, брал деньги, пользовался его информацией, но при этом относился к нему свысока. Чтоб не забывал свое место.

Так, и никак иначе.

Он оглянулся — спутники ушли далеко вперед.

Он не стал вытаскивать из сумки очередную клюшку и поплелся за ними.

Кинисайд ехал домой в Нортумберленд.

Порылся в дисках, нашел незнакомый — возможно, оставила жена.

Элтон Джон запел о жизненных препятствиях, барьерах и границах.

Он вздохнул.

Границы, рамки, препятствия, барьеры — в них история всей его жизни: границы, которые нужно пересекать, рамки, за которые приходится выходить, препятствия и барьеры, которые встают на пути.

Палмер не упускает возможности напоминать, что он не входит в его круг и никогда не войдет.

Он вырос в западной части Ньюкасла — Вест–Энде, ненавидел это место и еще ребенком мечтал оттуда сбежать, но мог это сделать, только отправившись служить в полицию или армию. Служба в армии не прельщала — пришлось довольствоваться полицией. Он очень постарался туда попасть, тогда и перешел первые границы.

Став полицейским, заработал с двойным усердием, доказывая свою состоятельность. За короткое время стал инспектором сыскного отдела. Его откомандировали в полицейский участок Вест–Энда. Наверху решили, что там ему будет легче работать, потому что жители, хорошо зная, что он из их среды, будут его уважать и вести себя соответственно.

Приказ есть приказ — он его выполнил, но к бывшим соседям не испытывал ничего, кроме отвращения. Они символизировали барьер, который ему удалось преодолеть. Он ни за что на свете не хотел снова попасть в их число. Он женился. Сюзанна принадлежала к более высокому социальному кругу и была невероятно, до болезненности, честолюбива. Они прекрасно дополняли друг друга.

Потом Сюзанна забеременела. Это была незапланированная беременность, нежеланная. Но будучи строгой католичкой, она не могла пойти на прерывание беременности, как бы ей того ни хотелось, и через девять месяцев родила близнецов.

Сюзанна сидела с детьми — и теперь его зарплата перестала соответствовать желаниям, даже если он работал сверхурочно. Требовалось что–то поменять. Кинисайд подумал было о том, чтобы пойти на вечернее отделение юридического факультета, получить образование и продвинуться по службе. Но это так долго, и ему пришла в голову более удачная мысль.

Что означало перейти еще одну черту — обстоятельства вынуждали стать другим человеком. Близнецы подрастали, их пора было готовить к школе. Он не хотел, чтобы они учились в Вест–Энде и общались с отпрысками отребья, с которым учился он сам. Сюзанна тоже высказывала кое–какие требования. Он ее за это не осуждал, ибо хотел того же.

И он начал отлавливать на своем участке торговцев наркотиками и ставить их перед выбором: или они работают на него, или отправляются за решетку. Все всегда выбирали первое.

Подобные действия приносили плоды, причем урожай бывал настолько богатым, что в одиночку он уже не справлялся — требовалась помощь. Он тщательно подобрал людей из своих же коллег и сотрудников — нашлись такие, которым этот способ заработать тоже пришелся по душе. Он не испытывал ни малейших угрызений совести от того, что пришлось пользоваться услугами прежних соседей, даже родственников и друзей детства. Они, по его мнению, вполне этого заслуживали, раз по собственной глупости и неповоротливости остались в этой дыре.

Предстояло преодолеть очередной барьер. Исключительно благодаря своему подпольному бизнесу Кинисайд вскоре переехал с семьей из Вест–Энда в место, более соответствовавшее его возросшим возможностям. В поселок Уонсбек–Мур с домами представительского класса (как же ему нравилось это словосочетание!). За этим последовали новая машина, частная школа для детей. Ушли все деньги, но он знал, что на очереди новые поступления и, следовательно, новые блага.

Все шло в целом отлично, пока о его деятельности не стало известно Палмеру, пропади он пропадом. Кинисайд испытал невероятный ужас от того, что вся его империя может рухнуть. Однако Палмер не сдал его более высокому начальству, а потребовал свою долю в обмен за молчание. Долю весьма приличную.

У Кинисайда не было выхода — пришлось согласиться на выставленные условия.

Но с этим еще можно было бы как–то мириться, если бы на сцене не появились новые герои. Его обложили данью местные авторитеты, угрожавшие запретить действовать на своей территории. Они требовали денег и информации о конкурентах. Все вокруг вдруг захотели своей доли. Пришлось платить.

Снова стало отчаянно не хватать денег. Но он не собирался сдаваться, несмотря ни на что.

Он нашел способы справиться и с этим препятствием, перейдя очередные границы.

Облегчение нашел в том, что подчинял себе людей послабее, вынимал из них душу.

Приятное переключение — оно поддерживало, давало силы для достижения главной цели.

Он вспомнил о доме, в котором провел детство. Назад дороги нет. Он сделает все, чтобы продолжить движение вперед и вверх.

Пойдет на любые жертвы.

Начался дождь. Не просто дождь — ливень. Он включил дворники, прибавил звук в проигрывателе, чтобы заглушить шум дождя. Покопался в дисках.

Ван Моррисон. «Лучшие хиты: Светлая сторона пути».

Нет, эта музыка совершенно не соответствует его настроению.

Он начал размышлять о своем последнем плане заработать. Он сорвет такой куш, какой не снился ни Палмеру, ни его толстому приятелю, ни им обоим, вместе взятым.

Придется, правда, пересечь не одну черту. Но он уже неоднократно это делал и, если возникнет необходимость, сделает еще и еще. Во имя конечного результата.

Потому что цель оправдывает любые средства. Оправдывает все.

Он отогнал мысли о Палмере и сосредоточился на задачах, которые необходимо решить в первую очередь.

Все–таки вставил в проигрыватель диск с Ваном Моррисоном — музыка не так уж и плоха.

Кэролайн проснулась: было утро понедельника.

Ее разбудило радио, она испуганно открыла глаза. Вот так каждый день. Ведущий Крис Мойлз опять устроил громкую перепалку в эфире с кем–то из позвонивших в студию; потом радиослушателей познакомили с ситуацией на дорогах и новостями в мире. Сквозь назойливый шум радиоэфира она спросонья не сообразила, в каком времени находится, но через пару секунд ее словно ударило током: господи, у нее же пропал отец.

Она закрыла глаза, попыталась мысленно отогнать страшную действительность. Вернуться в то время, когда все было по–другому.

Не получилось.

Вновь открыла глаза. В комнате все оставалось таким же, как вчера вечером. Оказывается, в воскресенье справляться с болью гораздо труднее. Мертвый день, а еще хуже — болото, никаких новостей.

Она лежала и думала, не провести ли весь день в кровати. Накрыться с головой одеялом, отгородиться от мира, забраться в собственную скорлупу. Нет, нельзя. Это будет означать, что она сдалась. А она себе поклялась не сдаваться.

Она откинула одеяло, спустила ноги на пол и пошла в ванную.

Хоть бы какая–то зацепка.

Она услыхала, как в почтовый ящик бросили газету. Выскочила из ванной, схватила газету, подошла к обеденному столу. Изучила ее страница за страницей.

Ничего.

Она, пожалуй, и не ждала новостей, ведь полиция ей пообещала, что они будут держать ее в курсе дел, что она будет узнавать обо всем первой. Она проверила оба телефона: трубка у домашнего на месте, мобильный заряжен.

Это стало ее новой повседневностью, рожденной из отчаяния. Таким образом она поддерживала хотя бы видимость порядка, чтобы заглушить вопли внутри.

Включила телевизор, подождала, когда очередные глупости уступят место новостям. Иногда телевизионщикам каким–то образом удается раскопать материал раньше, чем полиция информирует семью. Кажется, она где–то об этом читала или слышала.

Но сегодня это на нее не распространялось.

Она выключила телевизор, наизусть зная, о чем там будут говорить в ближайшие полчаса.

Вздохнула, выглянула в окно.

Машины не было.

С тех пор как исчез отец, под окнами время от времени появляется эта машина. Сначала она забеспокоилась, представляя, как за ней следит неподвижная фигура за рулем, но потом мысленно отругала себя за появившуюся манию преследования. Скорее всего, за квартирой наблюдает полиция. А может быть, это затаился какой–нибудь журналист, чтобы оказаться первым на месте событий, когда вернется отец. Или кто–нибудь, никак с ней не связанный. Сейчас, по крайней мере, машины на привычном месте не было.

Она отвернулась от окна, оглядела комнату. Она очень любила свою квартиру. Не только потому, что этот кусочек планеты могла назвать своим собственным, но и потому, что здесь все напоминало об отце. Он помог деньгами, участвовал в перепланировке и ремонте. При этом не навязывал своего мнения и предоставлял многое решать самой. Он всегда знал, когда и где остановиться.

Знал. В прошедшем времени.

Она покачала головой — нельзя позволять себе такие мысли.

Она посмотрела на фотографию у телевизора. Мама. Папа. Она. Счастливое время. Как будто в другой жизни.

Она снова вздохнула, взяла телефон, набрала номер. Она теперь часто по нему звонила.

Ее сегодня не будет. Нет, пока никаких новостей. Да, конечно. Спасибо. Положила трубку на рычаг.

Села на диван, посмотрела на часы в ожидании следующего выпуска новостей. Потрогала волосы — они висели грязными жирными сосульками. И зубы следует почистить. А еще надо бы поесть. Не было ни сил, ни желания что–то делать.

Взгляд снова упал на телефон. Может, все–таки позвонить в полицию? Вдруг они о чем–то узнали? Но ведь они пообещали сразу же ее известить. Не хотелось постоянно им досаждать, превращаться в предмет их шуток между собой.

Придется ждать.

Ждать.

Она снова вздохнула, включила телевизор. Выключила.

Встала. Надо что–то делать. Хоть что–нибудь. И обязательно отвлечься.

Например, совершить пробежку. Сделать хоть что–нибудь, чтобы перестать думать об одном и том же.

Потом вернуться домой, принять душ. Поесть.

Узнать, есть ли новости.

Она переоделась, нашла кроссовки. Надо сломать эту рутину, постараться, чтобы этот день отличался от нескольких предыдущих. Сделать так, чтобы в этот день что–то начало происходить.

Что–то такое, что изменит ее нынешнее состояние.

Донован сидел на каменной ступеньке у подножия памятника лорду Грею в центре Ньюкасла и ждал.

Перебирал в памяти события последних суток.

В субботу вечером они доцеловались до того, что прибежали к нему в гостиницу, поспешно разделись и, как голодные, набросились друг на друга. Со страстью, даже какой–то яростью. Когда случайно их глаза встречались, они тут же отводили их в сторону.

Потом, вымотанные, лежали рядом, не касаясь друг друга. Мария подобралась к нему, заглянула в глаза. Улыбнулась.

— Что–нибудь не так?

— Нет, все нормально. — Он вздохнул, скользнул по ней взглядом, выдавил улыбку.

— Ты уверен? — Она погладила его по щеке.

Он снова вздохнул, накрыл ее руку своей.

— Это как… не знаю, как сказать… застало меня врасплох. Все эти годы… Наверное, я не был к этому готов.

— Считаешь, к этому можно подготовиться?

Он не мог объяснить. Не то чтобы ему не давали покоя мысли о жене, с которой он не живет, — ему казалось, что на него отовсюду глядят глаза сына и оценивают его действия. Он стряхнул наваждение, отдавшись животной страсти, но теперь, когда все закончилось, наваждение вернулось. Он почему–то чувствовал, что в какой–то степени разочаровал сына. Будто тот такого от него не ожидал.

Она смотрела на него, не требуя ответа, а он отводил взгляд.

— Не переживай, — сказала она, убирая руку, — совсем необязательно это повторять. Хочешь — давай сделаем вид, что между нами ничего не произошло.

И начала выбираться из постели.

— Не уходи.

Она села, посмотрела на него.

На этот раз он нашел в себе мужество не отводить взгляд.

— С тех пор как я расстался с женой, у меня ничего такого не было.

— Ты об этом говорил.

— Я будто старался освободиться от оков. Я не… это… — Он вздохнул, посмотрел куда–то в сторону. — Мне трудно об этом говорить.

— И не надо. — Мария прилегла рядом.

Он посмотрел на нее, на ее обнаженное тело, словно впервые, после того как они ворвались в комнату, по–настоящему ее увидел. Он почувствовал не просто вожделение и похоть — внутри зрело нечто такое, чему он не находил названия.

— До чего же ты красивая, — выдохнул он, глядя ей в лицо.

Она улыбнулась, потрепала его по щеке:

— Ты тоже.

Они прижались друг к другу губами. Сначала нерешительно, потом все сильнее пробуждалось желание.

Нежность, ласки — взгляды, улыбки. Молча — слова были лишними.

Нагота становилась глубже. Он почувствовал, что куда–то исчезает чувство вины, уступая место близости, одновременно прекрасной и невероятно сильной.

На него из всех углов больше не смотрели укоризненные глаза сына.

Мария, закрыв глаза и запрокинув голову, что–то прошептала одними губами.

— Ты плачешь, — с улыбкой тихо сказала она, посмотрев на него.

Донован улыбнулся в ответ, зарылся лицом в ее волосах.

И почувствовал, что больше не одинок. Внутри поднялась теплая волна нежности, любви и накрыла с головой.

Потом они лежали рядом, проводя пальцами по неостывшей после этого акта любви коже.

В темноте лица, тела трудноразличимых оттенков серого цвета. Ночные разговоры. Разговоры между любящими людьми.

— Да, — начал Донован, — долго же мы с тобой к этому шли.

— В редакции и раньше были убеждены, что мы любовники. Говорили, что мы слишком близки, чтобы быть просто друзьями. — Мария улыбнулась. — Придется сообщить, что они не ошибались.

— Но мы ведь жутко друг с другом заигрывали, правда? — улыбнулся Донован.

— Мне кажется, мы по–другому и не общались.

Так проявлялись их особые отношения. В «Геральде» на них обоих возлагали большие надежды. Они подружились сразу и оставались друзьями до тех пор, пока Донован не отрезал себя от остального мира.

Мария прижалась к нему сильнее.

— Ты меня хотел?

— Да, но не собирался к тебе с этим подъезжать. Потому что боялся, что мы перестанем быть друзьями, если переспим.

— А я в воображении представляла совершенно бесстыдные сцены, но понимала, что этого не должно случиться. Во–первых, ты был счастлив с женой.

Он не ответил, но она почувствовала, как под рукой напряглись его мышцы.

— Прости.

— Ничего.

Некоторое время они лежали молча.

— Может, вам все–таки стоит встретиться? — наконец спросила Мария.

Прежде чем ответить, он обвел глазами стены и потолок. Призраков не было. Наверное, прячутся, решил он. Прячутся в темноте.

Он вздохнул:

— Это очень трудно сделать. После… после того случая… я не мог… Она пробовала меня разговорить. Не отпускать от себя… Я иногда чувствовал, что просто на нее смотрю. Она тоже смотрела молча. Мы словно хотели приблизиться друг к другу, но что–то нас… всегда останавливало и вставало между нами. В конце концов я понял, что должен… уехать. Ради нас обоих.

Мария смотрела прямо перед собой, понимая, чего ему стоило заговорить. Она почти не дышала, опасаясь, что лишний взгляд и звук могут оборвать его исповедь.

— А Эбигейл?

— Она меня ненавидит. — Он горько вздохнул.

— Нет–нет, ты ошибаешься.

— Не ошибаюсь. Она считает, что я его люблю больше, чем ее, потому что… — Он покачал головой. — Но я не могу перестать надеяться… Я не сумел заставить ее себя понять. Она заявила, что в доме нас как будто по–прежнему четверо. Только один — призрак, который всех преследует. Мне пришлось уйти, чтобы там больше не было призраков.

— Два года. За два года многое могло измениться.

Снова повисло молчание.

— Знаешь, мне кажется, мы друг другу подходим, — перевела разговор Мария.

Донован улыбнулся, крепче прижал ее к себе.

— Я тоже так считаю.

Их снова накрыла волна страсти. Потом они снова лежали рядом, удовлетворенные, счастливые.

— Его так и не… — начала Мария, свернувшись клубочком в его объятиях. — Так и не нашли никаких следов?

— Никаких. — Он смотрел в потолок.

— Должно быть, это… — Она не сумела закончить фразу.

— Знаешь, я в детстве зачитывался комиксами. Обожал их, особенно про супергероев. У меня была огромная коллекция. А одну серию, «Дозор обреченных», я особенно любил. Там было полно неудачников, которых не принимало общество. Самый главный среди них — Человек–робот.

Он почувствовал, как она трясется от смеха у него на груди.

— Не смейся. Да, Человек–робот. Когда–то он был живым человеком, но потом превратился в робота с человеческими мыслями и эмоциями. Внешне суперсильный, суперкрутой, а внутри — суперчувствительный.

Мария перестала смеяться, прислушалась.

— Конечно, у них были враги, которых они побеждали. У одного из негодяев — уж и не помню, как его звали, — были невероятные суперспособности — все, какие только можно себе представить. Его можно было победить, подумав о какой–то из его сил. И она тут же исчезала. Только так можно было его одолеть.

Он продолжал смотреть в потолок и видел там одному ему ведомые картины.

— Так я и пытаюсь думать о Дэвиде. — Его голос задрожал. — Рисую самые страшные картины, самые жуткие, какие только могу вообразить. — Он замолчал, будто задохнувшись. Немного успокоился и заговорил вновь: — Потому что, если о чем–то страшном подумать, оно перестает существовать. А раз перестает существовать, значит, этого не могло… могло только…

Мария крепко его обняла.

До утра было еще очень далеко.

Они говорили, пока их не сморил сон. Старались не давать обещаний, которые на рассвете растворятся вместе с темнотой. И оба надеялись, что днем останутся не только воспоминания.

Наступило воскресное утро.

Для Донована. Для него и для Марии. Рядом не было теней — ни Энни, ни Эбигейл, ни Дэвида.

Призраки исчезли.

Они целый день провели вдвоем. В основном в кровати.

Дотрагивались друг до друга, прикасались губами, языками. Показывали друг другу, что им больше всего нравится, исследовали друг друга.

Вспоминали, кем были. Выясняли, кем стали. И были почти счастливы. Донован не осмеливался произнести про себя слово «надежда», потому что слишком хорошо знал, как крепко оно связано со словом «отчаяние». Но он чувствовал, что внутри поселилась именно она — надежда.

Потом позвонил Джамал. Сказал, что готов к переговорам. В понедельник. У памятника лорду Грею.

Он заметил его и окликнул.

Мальчишка обернулся, увидел его, подошел.

— Чего, старик, улыбаешься?

— Я просто очень рад тебя снова видеть, Джамал.

Джамал засмеялся.

— Ну, ты даешь! Вечно что–нибудь сморозишь.

Донован кивнул, посерьезнел. Дело есть дело.

— Ну–с, мы готовы сотрудничать?

Улыбка на лице мальчишки погасла, в глазах появилось затравленное выражение. Он вздрогнул, пробормотал что–то невнятное.

— Ладно. — Донован вспомнил, как они с Марией решили себя с ним вести. Подружиться. Доставлять удовольствие. Завоевать доверие. Что бы он там ни совершил, в какое бы ужасное дело ни был втянут, он всего лишь ребенок.

— Слушай, — произнес Донован ровным голосом. — Мы же не можем говорить здесь. — Он оглянулся. — Пойдем пообедаем. Угощаю.

Джамал кивнул:

— В «Макдоналдс»?

Донован улыбнулся.

— Знаешь, на свете есть более приличные заведения.

Они зашли в небольшое симпатичное итальянское кафе на Хай–Бридж–стрит с похожими на моделей официантками. Оно никогда не пустовало.

Вот и сейчас в кафе подтягивались посетители — начиналось обеденное время. Они нашли столик, углубились в чтение меню.

— Что за дрянь! У них тут ничего приличного. Ни бургеров, ни хрустящих крылышек.

Донован попросил одетую во все черное официантку принести колбаски по–итальянски с овощами под соусом для обоих, кока–колу и чипсы для Джамала и порцию капучино для себя. Она повторила заказ на местном джорди с итальянским акцентом и летящей походкой отправилась его выполнять, предоставив клиентам заведения любоваться грациозно покачивающимися, идеально круглыми выпуклостями пониже спины.

Донован изучал Джамала. Мальчишка оглядывался, оценивая незнакомую обстановку, он явно храбрился, но за этой маской скрывался испуг. Интересно, что в жизни этого подростка заставило его промышлять собственным телом? Что его ждет впереди?

— Опять ты на меня так странно смотришь, мужик.

Донован вздрогнул.

— Что ты сказал?

Джамал засмеялся, затряс головой.

— Ну, ты — ваще не в себе…

Официантка принесла напитки. Джамал старался не смотреть на ее ноги.

— Конфетка какая! — резюмировал он, когда она отошла.

— У тебя никаких шансов, — улыбнулся Донован.

— Почему? Я парень рисковый.

— Только пока ребенок.

Джамал покраснел:

— Я по крайней мере не похож на одного старого заросшего пижона.

— Ладно тебе, пей свою колу, сынок.

Джамал уткнулся в свой бокал, пряча улыбку. Пора переходить к главному, подумал Донован без особого энтузиазма.

— Что ж, — сказал он, — теперь о деле.

— Да, — эхом отозвался Джамал. Он нехотя оторвался от колы. Как приговоренный к смерти заключенный, который на какое–то время забыл о своей судьбе.

— У меня такое впечатление, что речь идет о двух событиях. — Донован подался вперед. — Одно зафиксировано на диске. О другом знаешь ты.

Джамал молча слушал. Донован продолжал спокойным, ровным голосом:

— Я беседовал с Марией…

— С той тетенькой из газеты?

— Да. Она говорит, если ты нам все расскажешь и позволишь записать свой рассказ на пленку — обо всем, что тебе известно, — и если эта информация подтвердится, мы тебе заплатим.

— Сколько?

— Тысячу.

— Всего–то! Ты же пять обещал.

— За диск. А его у тебя нет. Так что тысяча — исключительно за твой красивый голос.

Джамал покачал головой, засмеялся:

— Тысячу?! Блин, за то, что мне известно, я хочу больше. Это стоит гораздо дороже. Тысяча! Да я ее за неделю заработаю. Даже за день!

— Не смею задерживать. Флаг тебе в руки.

— Что? — в замешательстве переспросил Джамал.

— Дверь вон там. Вперед! Заработай за неделю… если тебе это по душе.

Джамал посмотрел на дверь, пытаясь спрятать обиду. Доновану стало жалко парня — надо бы с ним помягче.

— А с диском что? — спросил Джамал.

— Это отдельный вопрос. Ты знаешь, что там?

— Да. Довольно много, — сказал он с вызовом.

— В таком случае он может нам не понадобиться. Если окажется, что мы имеем дело с убийством и придется привлекать полицию, ты просто скажешь мне, где диск. Возможно, тебе все–таки придется встретиться со следователем и рассказать то, что ты рассказывал нам.

— Но деньги вы мне все равно заплатите?

— Да, если согласишься на наши условия.

— Мне, значит, придется только говорить?

Донован кивнул.

Джамал протянул руку через стол:

— Заметано, Джо.

Донован пожал протянутую руку. Принесли еду. Джамал с наслаждением съел свою порцию.

— Ну что, вкуснее, чем в «Макдоналдсе»?

— Угу, — промычал Джамал, запихивая в рот чипсы. — Жуть, какая вкуснотища.

Пока он ел, Донован внимательно на него смотрел.

— Сам–то откуда? — задал он вопрос.

Джамал поднял на него глаза, в которых тут же загорелась подозрительность.

— А зачем тебе?

Донован пожал плечами:

— Просто интересно.

— Из Стритхэма.

— Северный Лондон — знаю это место, — кивнул Донован.

Джамал уткнулся в тарелку.

— Потом были разные детские дома, приюты. Правда, я там жил недолго.

— Почему?

— Все время убегал. Хотел маму повидать.

— И что же произошло потом?

Глаза Джамала тут же подернулись дымкой. Он уставился в стол, заинтересовался сэндвичем, начал отламывать от него хлеб.

— Проблемы возникли. Она не смогла справиться, отослала меня обратно. — Что–то он там такое в этом хлебе обнаружил интересное, чего Донован не видел? — В конце концов я от них совсем убежал.

Донован кивнул.

Обед закончили молча.

— Что дальше? — спросил Джамал.

— Я должен знать, у кого сейчас диск. Тогда…

Лицо Джамала стало пепельно–серым.

— Не, старик, не надо… честное слово, не надо. Не могу я тебе сказать.

— Почему?

— Если бы мы с тобой не договорились, — сказал он очень тихо, — у меня были бы большие неприятности.

— Но ведь договорились. Этот человек просто не вписался в наш договор.

Джамал затряс головой.

— Нет, ты не понимаешь. — В голосе звучала боль, которая отразилась и на лице.

— Что ты хочешь сказать? Тебя били?

Джамал опустил глаза, ничего не ответил.

При взгляде на несчастного ребенка у Донована защемило в груди. В эту минуту у него созрело решение, о котором он, казалось, не думал.

— Слушай, Джамал. Я поселю тебя в гостинице, а газета будет за нее платить. Согласен?

Джамал посмотрел на него, в глазах зажглась надежда.

— А когда все закончится, помогу тебе найти постоянное жилье. Помогу наладить жизнь.

Взгляд мальчишки сделался подозрительным.

— С какой стати?

— А ты предпочел бы оставить все как есть? — пожал плечами Донован.

— Никто ничего не делает просто так.

Донован покачал головой:

— Не все.

— Значит, мне не нужно возвращаться к Отцу Джеку? Да?

— Этого человека так зовут — Отец Джек?

Джамал начал затравленно озираться. Донован даже подумал, что он сейчас сорвется с места.

Он почувствовал, как внутри закипает злоба.

— Почему ты его так боишься?

— Ты его не знаешь. Он меня изобьет. Сильно…

— Он к тебе пальцем больше не притронется, Джамал. — Злоба внутри теперь клокотала. — Ни он, ни кто бы то ни было еще. Обещаю. Только покажи, где живет эта мразь. Я сам возьму у него диск.

Джамал покачал головой.

— Мы возьмем такси. Тебе не нужно будет даже входить внутрь.

— Что ты собираешься делать?

— Я должен знать, где его найти. Это все, что от тебя требуется, — показать. Я этого так не оставлю. Он подонок, который способен только детей обижать. Посмотрим, как он себя поведет, когда нарвется на взрослого человека.

Джамал смерил Донована взглядом:

— Это будет очень трудно сделать.

— Пошли, — сказал Донован, швырнул на стол несколько купюр и поднялся.

Они вышли из кафе. Официантка резво подошла к столику, взяла деньги. Улыбнулась.

Ах, если бы все оставляли такие щедрые чаевые, подумала она.

И пошла по проходу, еще задорнее двигая бедрами.

13

Молот остановил машину под окнами девицы. В том же месте, в тот же час. Он знал, как ее зовут, но про себя предпочитал называть ее именно так — девицей. Так она больше напоминала объект — его объект.

Он устроился поудобнее, огромная спортивная сумка стояла на заднем сиденье. Он терпеть не мог таких вот заданий, не выносил ожидания. Чтобы как–то скрасить ненавистное время, вставил диск «Slipknot». [«Slipknot» (англ. «Удавка») — американская группа, исполняющая музыку в стиле ню–метал.]

Почти тут же в окошко постучали. Он вздрогнул от неожиданности.

Кинисайд открыл дверь, сел рядом на переднее пассажирское сиденье. Собрался что–то сказать, но остановился на полуслове, сморщился:

— Что это за вонь у тебя?

Молот пропустил его замечание мимо ушей. Кинисайд, поняв, что не дождется ответа, перешел к делу:

— Какие новости? Дай бог, чтобы хорошие, потому что я очень–очень недоволен.

Глаза Молота тут же превратились в два горячих угля. Он уставился куда–то вперед с совершенно бесстрастным, почти каменным выражением лица. Тело так напряглось, что казалось, начало вибрировать. Руль прогнулся от мертвой хватки.

— Недоволен? — почти прошептал он. — Чем, интересно?

— Гэри Майерс. Нашли тело.

— Слыхал.

— И тебя это нисколько не волнует? Это может иметь очень серьезные последствия.

— Для тебя. Надо было меня слушать. Закопали бы его. Дела надо делать правильно. Я не какой–то там салага. — Он особенно нажал на «я».

— Послушай, Молот, — вставил Кинисайд и тут же замолчал. Снова поморщился. — Можешь чуть убавить звук? А то я собственных мыслей не слышу.

Молот оставил без внимания и это замечание. Кинисайд, как ни в чем не бывало, продолжил, правда более примирительным тоном:

— Послушай, я же тебе уже говорил. Нельзя мыслить в масштабах одного дня. Тело должны были найти только через много месяцев. А то и лет. Оно бы за это время настолько разложилось, что смерть выглядела бы естественной. Если закопать, этого не добьешься. — Он помолчал. — Рассказывай, что там у тебя.

Молот впервые за все время повернулся к нему вполоборота и рассказал об обезглавленном трупе Дина на дне лондонского канала. О том, что Джамал пытался связаться с Джо Донованом из «Геральда».

Кинисайд хохотнул:

— Джо Донован, говоришь? Привет из прошлого, значит. Вряд ли стоит из–за него волноваться. Он конченый человек, этот Донован. Но я буду держать уши востро. А что с мальчишкой? Он по–прежнему в Ньюкасле?

— Насколько можно судить, — кивнул Молот.

— Хорошо. — Кинисайд на секунду задумался. — Я его поищу. Не переживай, найдем. Это дерьмо обязательно где–нибудь всплывет.

— А пока что делать?

— Продолжай наблюдение за квартирой. — Молот никак не отреагировал на указание. — Ты прекрасно справляешься с работой. Ты лучший.

— Знаю, — сказал Молот и все–таки посмотрел на Кинисайда.

— Результат того стоит. Честное слово.

Молот промолчал.

— Ну ладно… — Кинисайд выбрался из машины. — Ты лучший, — повторил он, закрывая за собой дверь.

Молот смотрел ему вслед. Этот коп что–то нервничает, не так уверен в себе, дергается. Он, кажется, даже на грани отчаяния.

Он выбросил Кинисайда из головы. Слушал музыку, наблюдал за квартирой.

И проклинал ожидание.

Конечно, он благодарен Кинисайду за то, что тот для него сделал, но даже благодарность имеет границы.

Молот был вышибалой и громилой у одного бандита. Бандита Кинисайд упрятал в тюрьму, а с Молотом заключил сделку: ты мне оказываешь кое–какие услуги — и я тебя не сажаю. Это имело смысл, и Молот стал работать на Кинисайда и даже получать за это деньги. Правда, раньше он брал за работу больше, но, с другой стороны, он на свободе. Иногда он помогал и другим копам.

Он поворочал шеей — она скрипнула.

До чего же противно бездействие и ожидание.

Он вдруг вспомнил о том, что находится в сумке на заднем сиденье.

Сразу стало легче.

Предвкушение заполнило пустоту. Пока он тут торчит, мысль о содержимом сумки будет его поддерживать, согревать душу.

Такси остановилось возле дома. По путаным объяснениям Джамала шофер не сразу его отыскал и уехал, как только с ним расплатились.

— Я думал, что подожду в машине. — В голосе Джамала слышался страх.

— Не бойся, — успокоил его Донован, — ты со мной. Если хочешь, можешь подождать на улице.

Джамал ничего не ответил. Он дрожал всем телом, глаза от страха превратились в два блюдца.

В машине Донован больше молчал, взращивая в себе гнев, который необходимо направить на достойный объект.

— Откроешь мне дверь, и все, — сказал Донован, когда они подходили к дому.

Джамал кивнул, уткнувшись глазами в землю и старательно обходя кучки собачьих экскрементов и почерневшие катышки жвачки. Он шел как на эшафот. Входную дверь Джамал открыл своим ключом, который ему выдал Сай.

Донован вошел в грязную прихожую. С обшарпанных стен лохмотьями свисали отклеивающиеся обои, а ковер на полу, похоже, вообще никогда не чистили. В воздухе стоял запах жареной еды и затхлости. Из–за двери слева летели леденящие кровь звуки голливудского фильма ужасов. Он слегка приоткрыл ее и заглянул внутрь. На диване сидели три бледных прыщавых подростка — двое мальчишек и девочка — и не отрываясь смотрели на источник шума. На полу вокруг них валялись пустые бутылки и банки из–под пива, обглоданная пицца в открытой коробке, стояли переполненные пепельницы с окурками. Один из мальчишек положил руку на грудь девочки и лениво поигрывал соском. От выражения мертвых глаз Доновану стало не по себе.

На экране под скабрезную шуточку расчленяли чей–то труп — дети хохотнули. Донован не понял, что именно вызвало такую реакцию: сомнительный юмор или жуткая сцена. Лица подростков тут же вновь перестали что–либо выражать — ни намека на хоть бы какой–то внутренний мир, на собственные чувства. Роботы–автоматы, которые оживут, если кто–то нажмет на кнопку.

Донован ужаснулся тому, в каких условиях приходится жить Джамалу.

И подумал о сыне.

Он повернулся к Джамалу:

— Где эта сволочь?

— Сейчас узнаю, — сказал тот, трясясь от страха.

— Тебе вовсе не обязательно его искать.

Джамал пожал плечами, отвел глаза.

— Ладно, найди его и скажи, что я здесь и готов заключить сделку. Я к нему войду, а ты сразу уходи.

Джамал кивнул. Он был очень напуган.

— Ты ему врежешь?

— Возможно.

— Хорошо бы. Очень хочется посмотреть.

Гнев от того, что взрослый может сделать с ребенком, поднялся внутри и искал выхода.

— Понимаю.

Джамал вошел в гостиную. Донован прижался к стене. Он слышал, как Джамал спросил, где Отец Джек, как ему ответили что–то невразумительное. Потом визгливый голос — тот самый, с диска — назвал Джамала по имени и велел войти в кухню.

Донован пожалел, что отпустил его одного. Прислушался.

Тут же звук телевизора перекрыл крик, сопровождавшийся ударами, которые ни с чем невозможно спутать.

Донован ринулся через гостиную к двери в самом конце. Что–то не пускало внутрь. Из–за двери доносились всхлипывания, он толкнул сильнее. Вход перекрывал Джамал, скрючившийся на пороге. Он изо всех сил сдерживал рыдания. На другом конце кухни невероятно толстый человек мазал себе бутерброд. Донован остановился как вкопанный — таких толстых людей он в жизни не видел. Жирный воспользовался его замешательством и взял инициативу в свои руки:

— Ты кто, блин, такой и какого хрена тут делаешь в моей собственной кухне?

Внезапное вторжение его не напугало, а скорее разозлило. В голосе слышалась явная угроза, которую не следовало игнорировать. Но Донован ее не услышал. Он вообще ничего не слышал из–за орущего телевизора и буханья крови в голове.

— Сейчас узнаешь, кто я такой! Я Джо Донован, и твои издевательства над детьми, жирная сволочь, закончились!

— Наверное, у меня есть кое–что, что тебе и самому хочется поиметь, да? — Отец Джек залился гнусным смехом.

Донован смотрел на него, как разъяренный бык.

— Подонок!

— Что ж, придется позвонить в полицию.

— Давай звони. Там наверняка тобой заинтересуются.

— У меня здесь приют для бездомных ребятишек — полиции это известно.

— Неужели?

— А что такое? — сказал Отец Джек игриво, подходя ближе. — Ты слышал какое–то другое название?

— Не вешай мне лапшу на уши.

— Ты, видно, решил, что я ими торгую? — Он мотнул головой в сторону Джамала. — Хочешь, бери вон этого, который на полу валяется. Даром. Если он тебе понравился. Кто же от такого откажется! Правда, парнишка слегка поизносился. Немудрено — сколько у него этих членов–то было…

Отец Джек не успел закончить фразу — Донован ударил его кулаком в лицо. Удар получился сильным, но неуклюжим и отозвался в плече, тем не менее Донован сразу почувствовал себя лучше.

Отец Джек отшатнулся, закрыл лицо руками — сквозь пальцы показалась кровь.

— Больно, да? Очень на это надеюсь.

Донован приготовился ударить еще раз, но Джек теперь был к этому готов. Не успел Донован отвести кулак назад, чтобы удар получился увесистее, как Джек обхватил его за спину, оставляя на куртке кровавый след, и костяшками пальцев сильно надавил на поясницу.

— Кажется, почки у тебя здесь? — сказал Джек, выплевывая кровь. — Чувствительное место.

Он надавил сильнее. Донован так и не сумел вырваться из его медвежьих объятий и только слабо сопротивлялся, задыхаясь от боли.

— Что ты там со мной собирался сделать, а? — дышал ему в ухо Джек, продолжая давить на почки. — Хватит или добавить?

Доновану показалось, что его сейчас вырвет, что он потеряет сознание. Он начал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, правой рукой — единственной частью тела, которая еще кое–как могла двигаться, он шарил вокруг себя, чтобы найти хоть какой–то предмет, которым можно защититься.

Пальцы наткнулись на стол, попали на недомазанный бутерброд и нащупали что–то твердое.

Столовый ножичек — небольшой, но острый предмет.

Он с трудом обхватил рукоятку.

Перед глазами плыли черные тучи. Джек продолжал давить, у него только один шанс, прежде чем он окончательно потеряет сознание. Тяжело дыша, собирая последние силы, он ткнул ножом Джеку в пах.

Результат оказался мгновенным. Джек попытался оторваться от него, но Донован толкал лезвие все глубже.

Джек заголосил, светлые холщовые брюки окрасились кровью.

Донован понял, что больше не в состоянии удерживать нож, и упал на колени. Джек разжал руки. Донован дотянулся до раковины, подтянулся, чтобы встать на ноги. Перед глазами все вертелось, как на карусели.

Джек сидел на полу, привалившись спиной к буфету, и жалобно скулил, держась за рукоятку ножа и не зная, что лучше — вытащить нож из причинного места или не трогать.

— Больно, говоришь? — выдохнул Донован, вцепившись в раковину. — Вот и отлично. Теперь–то мы с тобой…

Но Джек его не слушал, взгляд блуждал где–то позади Донована.

— Сай! Сай! — верещал он.

Донован обернулся. В дверях стояли подростки, которых он видел в гостиной перед телевизором. В этой компании явно верховодил высокий светловолосый мальчишка — он взмахнул рукой, и вся группа ринулась на Донована.

Он не сумел удержаться на ногах. Выставив вперед руки, он тщетно пытался защититься.

Они налетели на него и начали отрабатывать на нем то, что увидели в фильме.

А Донован повторял про себя: они всего лишь дети, я не могу ударить ребенка.

Но в этих существах ничего детского не осталось, только звериная ярость.

Они лупили его кулаками, пинали ногами. Девочка, уступавшая мальчишкам физически, царапалась и кусалась, как дикая кошка.

Он закрывал голову, пытаясь отползти.

— Гоните его… гоните его отсюда…

Дети повиновались и потащили Донована по полу к входной двери, он безуспешно пытался встать на ноги. Он заметил, что Джамал, который по–прежнему лежал на полу, отвел глаза.

Донована толкали и пинали в сторону холла. Он перестал защищаться и отмахиваться — он лишь хотел, чтобы этот кошмар когда–нибудь закончился.

По холодному воздуху, проникшему в помещение, он почувствовал, что входная дверь открылась, — он оказался на улице и лежал на тротуаре с закрытыми глазами, ожидая следующего удара.

В голове звенели злые голоса, потом постепенно наступила полная тишина. Он медленно посмотрел вверх, увидел над собой лицо, которое не узнал, и снова закрыл глаза.

И больше ничего–ничего не чувствовал.

14

Донован зажмурился, ожидая ударов, но они не последовали.

Он поводил глазами, но не сумел понять, где находится. Он по–прежнему лежал на спине, но под ним была раскладушка, и он находился внутри какого–то незнакомого помещения. Одинокая лампочка без абажура светила прямо в глаза. Он пошевелился, попробовал подняться. По телу растеклась боль. Он со стоном откинулся назад.

Уголком глаза заметил какое–то движение — к нему приближался человек.

Он снова попытался встать, куда–нибудь скрыться. Больно. Человек заговорил:

— Как вы себя чувствуете?

— Болит…

Человек улыбнулся:

— Не вставайте. Все пройдет.

Донован подчинился, глубоко вздохнул. Перед ним стоял незнакомый парень восточной наружности. Аккуратно постриженные волосы, черная футболка из дорогого магазина, дизайнерские джинсы, белоснежные кроссовки. Небрежное, но безупречное совершенство. Под одеждой тренированное тело. Поспешных выводов делать не хотелось, но почему–то сразу показалось, что парень — гей.

Он оглядел комнату. Обстановка самая незатейливая: стол, два стула, голые стены. На столе одноразовые кофейные чашки и упаковка из–под покупных бутербродов. Зато у окна два штатива с направленными в сторону улицы цифровой видеокамерой и фотоаппаратом с телеобъективом.

Специальное оборудование для ведения наблюдения.

— Я вас осмотрел насколько смог, — произнес парень. — Вас здорово отделали, но, к счастью, ничего серьезного, переломов нет.

— Я потерял сознание?

— Нет, скорее уснули. Я решил, что лучше вас не будить. — Голос звучал ровно и спокойно.

Донован приподнялся на локтях:

— Как же я?..

— Здесь оказались? — И он рассказал, как, услышав шум, выбежал на улицу. — Со мной связываться не захотели и вас оставили в покое. Кстати, меня зовут Амар.

— А я Джо Донован.

— Знаю, — улыбнулся Амар.

Донован снова попытался встать с раскладушки. Голова кружилась немного меньше.

Дверь открылась, и в комнату вошла светловолосая молодая женщина. Где–то он ее видел…

— Как себя чувствуете, Донован?

Донован продолжал молча на нее смотреть.

— Мы познакомились в пятницу возле вашей гостиницы.

— Да–да, кажется, припоминаю… — Он неуверенно приподнялся с раскладушки. — Но что…

— Мне кажется, нам надо побеседовать. Вы в состоянии?

Она говорила. Донован слушал.

Амар принес воду в кружках, раздал пакетики с чаем.

— Я Пета Найт — фирма «Найт Секьюрити».

— Только, пожалуйста, никаких шуточек по поводу двух частных детективов в юбке, — произнес Амар манерно. Он теперь сидел на раскладушке, а Пета и Донован — на стульях. Донован чувствовал себя гораздо лучше, чем можно было предположить после того, что пришлось пережить. Кости не сломаны, только синяки да царапины на коже, как будто его провернули в стиральной машине с парой тяжелых десантных ботинок.

— Мы довольно долго ведем наблюдение за домом Отца Джека, — продолжила Пета, пропустив мимо ушей замечание Амара. — Официально считается, что это приют для бездомных детей, детей–беспризорников. — В голосе звучала горечь. — Но мы теперь очень хорошо знаем, что это на самом деле такое.

Настоящее имя Отца Джека — Дэниел Джексон. Начинал он как социальный работник и активно занимался детдомами и приютами. Потом не без помощи частных дотаций организовал вот этот частный приют. Но это, по сути дела, бордель для педофилов.

— Он подбирает на улице малолетних бродяжек, входит к ним в доверие, приводит сюда и выставляет им счет. И они начинают на него работать.

Донован кивнул:

— Наверное, в детстве над ним тоже издевались, возможно насиловали.

— Ах, боже мой, от жалости сердце кровью обливается. — Глаза Петы были холодны как лед. — Мы имеем дело с подонком, которому покровительствуют некоторые члены местного попечительского совета и кое–кто из полиции — им очень хорошо известно, что происходит в этих стенах. Более того, они получают свой процент от доходов. Прибыльный бизнес. Из–за такой крыши пресса ни разу толком им не заинтересовалась. Кроме того, у него прямо–таки дар саморекламы: малейший намек на возможные неприятности — и он пускает в ход все свое красноречие, трубя на всех углах о том, как много он сделал хорошего.

— И уходит от ответа, отмазывается, — добавил Амар.

— Зачем ему этим заниматься — за него это делают его покровители. Они же разбираются с чересчур любопытными и неугомонными.

Поскольку никто не собирался его разоблачать, Пета решила начать собственное расследование деятельности Отца Джека. Они подобрались к его банковским счетам, но с финансовой точки зрения там все было в порядке. Попробовали проникнуть в дом — Амар должен был выступить клиентом и во время визита установить видеоаппаратуру и подслушивающие устройства, но и это оказалось невозможным.

— Туда вхожи только свои, причем по особым приглашениям. — Из голоса выветрилась вся манерность.

«Найт Секьюрити» начала круглосуточное наблюдение, фиксируя любые передвижения объекта. Они собрали огромное количество информации.

— А потом мы все это опубликуем в центральных СМИ, — сказала Пета. — Привлечем телевидение, газеты — что угодно. Главное, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Мы уничтожим эту клоаку и всех, кто с ней связан, независимо от должности.

— И что вам это даст? — спросил Донован.

— Моя фирма едва держится на плаву. — Пета отхлебнула чай из кружки — он оказался холодным, и она, сморщившись, поставила кружку на стол. — Сейчас мы остались вдвоем — я и Амар.

— Почему? — спросил Донован.

Пета невесело улыбнулась:

— Нет естественной клиентской базы. По крайней мере, мне так сказали. Видите ли, частные сыщики — это кто? Нечистые на руку мужики не первой молодости, которых нанимают такие же нечистые на руку мужики не первой молодости, как правило, для того чтобы шпионить за женами. Или за партнерами по бизнесу. Ну, и… — она поежилась, — эти ребята мне не доверяют. Они полагают, что в бракоразводном процессе я начну действовать заодно с их неверными супругами. Что касается бизнеса, им кажется, что у меня не хватит ума, чтобы справиться с их партнерами.

— Почему?

— Потому что я женщина, да к тому же блондинка. Они не принимают во внимание даже то, что я когда–то работала в полиции и у меня черный пояс по восточным единоборствам. Знаете, какие сильные оперативники у нас работали! Настоящие профессионалы. — Она вздохнула. — Но они все ушли. Некоторые полагают, что добиться успеха в этой области невозможно, если у тебя нет полдюжины качков с бычьими шеями или парочки помешанных на компьютерах идиотов. Я ничего не придумываю — зайдите в любое бюро по трудоустройству.

— А если у тебя к тому же работает гей–азиат… — вставил Амар.

— Несмотря на то что ты, между прочим, по ведению наблюдения лучший специалист, с которым мне когда–либо приходилось иметь дело.

Донован покачал головой:

— Неужели двадцать первый век не добрался до северо–востока Англии?

— Что вы! Если послушать, Ньюкасл — это флагман будущего Великобритании. Но на глазах у людей до сих пор шоры, — заметила Пета.

Донован кивнул:

— Значит, вы работали в полиции? Не по тем ли же самым причинам вам пришлось оттуда уйти?

Пета кивнула с каменным лицом, только глаза посуровели:

— Да, вроде того.

— Препоны и рогатки, — снова подал голос Амар. — Вы же знаете, как трудно пробиться женщине в подобной организации.

Они посмотрели друг на друга. Амар не стал распространяться дальше.

— Итак, — Донован кивнул в сторону аппаратуры: — все это вы делаете для того, чтобы наконец получить деньги?

— Не просто деньги — нам нужны большие деньги. Иначе мы вылетим в трубу.

— Нам казалось, что мы близки к цели, — сказал Амар, — но тут появились вы, Джо Донован из «Геральда».

— И вы решили, — на лице Донована появилась гримаса, — что я собираюсь поживиться за ваш счет?

Пета подалась вперед:

— Не скрою, такие мысли приходили.

Донован подошел к окну, посмотрел на другую сторону улицы. В доме напротив не было заметно никакого движения.

— Нет, этого я делать не собираюсь. — Он повернулся спиной к окну. — Я оказался здесь совершенно по другой причине.

— По какой в таком случае? — спросил Амар.

— Сейчас расскажу. Только сначала можно чайку?

Амар пошел в сторону кухни.

— Но такого, который можно пить.

Амар зыркнул на него недобрым взглядом:

— Хотите, чтобы я завершил то, что не успели сделать ребятишки?

Донован улыбнулся и покачал головой:

— Нет, мне этого совсем не хочется.

Амар, усмехаясь, удалился на кухню.

Настала очередь Донована. Теперь говорил он, а Пета слушала.

Амар передал кружки с чаем.

Донован рассказал о Джамале, о Гэри Майерсе. О мини–диске.

Об остальном распространяться не стал.

Чай на этот раз оказался значительно лучше.

Он закончил говорить, откинулся на спинку стула. Пета и Амар переглянулись, потом посмотрели на Донована.

— Интересы у нас разные, но идут в одном направлении, — сказала наконец она.

— Взаимовыгодные интересы, — добавил Амар. — Нам нужно объединиться. Ваша газета опубликует наш материал, а вы за это получите от нас техническую и силовую поддержку. Мне кажется, в этом есть смысл.

Донован переводил взгляд с одного на другого. В кармане зазвонил телефон — Мария.

— У меня на руках результаты вскрытия Гэри Майерса, — сказала она без предисловий. В голосе звучали солфордские гласные. — Хорошо бы тебе взглянуть. Возвращайся в гостиницу.

— Хорошо. — Он огляделся, одновременно принимая решение. — Но я приду с друзьями.

Он закончил разговор, посмотрел на Пету, на Амара. Улыбнулся.

— Собирайтесь, коллеги, вы меня убедили.

Подростки вернулись с улицы взбудораженные. Кровь продолжала бурлить, и, если бы не Сай, они наверняка сломали бы что–нибудь в гостиной. Гремела музыка, они устроили дикие танцы, смотрели видеофильмы, щедро сдобренные сценами насилия и убийств. Девчонка и мальчишка были настолько взведены, что прямо тут же начали заниматься сексом.

Отца Джека уложили на стол в кухне. Из паха все еще торчал нож.

— Вытащи его! Вытащи!

Сай осторожно вынул нож и при помощи огромного полотенца, которым вполне можно было накрыть площадку, где Аль–Каида испытывает биологическое оружие, попытался остановить кровь. Остальные собрались вокруг и наблюдали. Джамал, о котором, казалось, совершенно забыли, жался в углу.

Позади на экране орущего телевизора росла гора трупов.

Сай все прикладывал полотенце.

— Джек, тебе нужно в больницу. Давай я вызову «скорую».

— Ни в какую… блин… больницу… не п–поеду. — Джек тяжело дышал и корчился от боли. — Я д–достану… этого козла. Он еще у меня поплачет…

Сай разорвал на нем одежду, пытаясь подобраться к ране.

— Аптечка там… бинты…

Отец Джек показал на тумбочку под раковиной. Сай опустился перед ней на колени и начал рыться внутри, выбрасывая банки, бутылки, ненужное тряпье, пока не добрался до зеленой пластиковой коробки с красным крестом на крышке.

— Дай–ка…

Джек вырвал аптечку из рук Сая, попробовал сесть. Из раны с новой силой хлынула кровь. Он вытащил бутылку с кровоостанавливающим дезинфицирующим средством, открыл ее дрожащими руками, начал поливать рану, рыча и скрипя зубами от боли.

— Полотенце… полотенце давай…

Сай протянул то же полотенце, которое из белого превратилось в пунцовое. Джек прижал его к паху, велел Саю приготовить повязку из бинтов, ваты и пластырей. Потом обернулся и посмотрел на торчавших в дверях зрителей:

— Видел кто–нибудь, куда он… делся?

Те переглянулись.

— Я спрашиваю, кто–нибудь видел, куда делся этот козел?

— Он с этим… — начал один подросток, — с черномазым азиатом…

Остальные одобрительно закивали:

— Ихняя квартира напротив…

— На той стороне…

— Азиатская морда…

— Да мы его…

— Мы его, типа, того…

Джек заговорил, перекрывая гомон, они тут же замолчали.

— Дай мне телефон! — приказал он мальчишке, который стоял к нему ближе всех. — Позвоню доктору Блейку. И еще кое–кому, кто отделает эту суку. Шевелись!

Сай продолжал суетиться возле него. Когда любопытные поняли, что больше ничего интересного не произойдет, возбуждение улеглось окончательно, подростки разбрелись по углам.

Первым скрылся Джамал, боясь, что Отец Джек, заметив его, вспомнит, кто привел сюда Донована. По выражению лиц остальных он пытался понять, что испытывают его сверстники. Кто–то Джеку сочувствовал, кто–то украдкой улыбался от радости. Джамал понял, что не может быть однозначной реакции, если твой благодетель одновременно и твой мучитель.

Видеофильм закончился, снова заработал телеканал. Передавали сводку местных новостей. И снова тот же снимок — почему–то знакомое лицо мужчины средних лет, Джамал мучительно вспоминал, где он мог видеть это лицо. С экрана звучали слова:

— …о месте нахождения пропавшего ученого–химика Колина Хантли. Последний раз его видели в прошлый вторник, когда он выходил из своего дома в поселке Уонсбек–Мур….

Вторник, подумал Джамал. В тот день он приехал в Ньюкасл.

Вторник.

И вдруг в голове словно что–то щелкнуло. Он вспомнил, где он его видел. И от этого воспоминания у него задрожали руки, подкосились колени, а в животе противно екнуло.

Не какой–то там почти незнакомый клиент.

— Видите ли, мистер Майерс…

— Называйте меня Гэри. Если так вам будет проще.

Тяжелый вздох, потом:

— Хорошо. Гэри…

Комната в гостинице у вокзала Кингс–Кросс. Мелькнувшее где–то сбоку лицо.

Жизнь и смерть. Опять вопрос жизни и смерти.

Он плюхнулся на диван, часто дыша.

Диск. Нужно не просто все рассказать — нужно найти диск.

А потом делать отсюда ноги, и чем быстрее, тем лучше.

Он заглянул в кухню. Сай по–прежнему хлопотал над Джеком. Похоже, это надолго, и вряд ли в ближайшие несколько минут они куда–то пойдут. Он оглянулся на своих соседей — те сидели кучкой, поглощенные расписыванием собственной крутизны, когда они налетели на Донована. На него никто не обращал ни малейшего внимания.

Он выскочил на лестницу и, перепрыгивая через ступеньки, взлетел наверх. Перед дверью комнаты Отца Джека немного отдышался. Вокруг — никого.

Медленно протянул руку, словно это движение могло привлечь чье–то внимание, и так же осторожно приоткрыл дверь в комнату Отца Джека, потом уже смелее широко распахнул и вошел, прикрыв ее за собой. Осмотрелся — в комнате все было как в прошлый раз.

Мини–диск должен быть где–то здесь. Он начал вытаскивать с полок диски и видеокассеты — сначала медленно и аккуратно, потом энергичнее, проверяя, чтобы надписи на них совпадали с надписями на конвертах. Мини–диска не было.

Принялся осматривать шкафы, вытаскивал фаллоимитаторы, коробочки с вазелином, презервативы. Диска не было и там.

Он лег на пол, посмотрел под кроватью. Но там среди клубков пыли валялись лишь упаковки от презервативов и скомканные грязные трусы.

Он залез в гардероб, пошарил в карманах необъятной одежды Джека, вытряхнул аккуратно выставленные ряды домашних шлепанцев.

Диска не было.

В кармане висевшей на вешалке куртки обнаружил бумажник, открыл, вытащил деньги и запихнул пустой кошелек обратно.

Снова оглядел комнату. Что он еще не проверил? Где не посмотрел?

Ага, комод у кровати…

Он сел перед ним на корточки, подергал дверцу — закрыта на замок.

Выругался громким шепотом.

Нужно что–нибудь найти, чтобы подцепить дверцу. Что–то длинное, тяжелое и острое…

Глаза заметались по комнате. Возле груды игрушек для сексуальных забав он заметил садомазохистский металлический шест с болтающимися на обоих концах наручниками. Вот это подойдет.

Он просунул конец шеста в щель и надавил всем телом.

Палка выскользнула из рук, с грохотом шлепнулась на пол, больно ударив по ногам. На деревянной дверце осталась глубокая царапина.

— Вот сволочь…

Он поднял палку, снова как следует поднажал.

Дверца начала поддаваться.

Приободрившись, он надавил сильнее…

Послышался хруст — дерево вокруг замка начало крошиться.

Еще сильнее… только одно усилие, и он доберется до содержимого комода.

— Какого хрена ты тут делаешь?

От неожиданности Джамал выронил палку и обернулся на голос.

С порога на него смотрел Сай. Джамал вскочил на ноги. Сай вошел в комнату.

— Я спросил, какого хрена!

— Послушай, старик, — сказал Джамал, подняв руки вверх, — давай не будем. Я не хочу ссориться. Просто заберу свое и тут же сделаю ноги.

— Это ты про диск? — ухмыльнулся Сай. — Обломись, понял!

Сердце у Джамала билось так сильно, что казалось, вот–вот проломит грудную клетку и вырвется наружу. Нужно срочно что–то предпринять — сделать какой–то примирительный шаг. А потом валить отсюда.

— Пожалуйста, Сай, — заскулил он, удивляясь звуку собственного голоса. Впрочем, сейчас это неважно. — Пожалуйста, просто отдай мне этот диск — и я исчезну. И вы меня больше никогда не увидите.

Сай засмеялся.

— Ладно, дам тебе, раз сам просишь.

Джамал увидел приближавшийся к лицу кулак и отшатнулся. Удар пришелся по плечу — все равно больно.

— Ах ты, сволочь…

Сай снова ринулся на Джамала, и тот, не удержавшись на ногах, упал на кровать. Сай прыгнул сверху, пытаясь дотянуться руками до горла. Джамалу удалось из–под него выскользнуть. Он упал на пол, начал подниматься.

— Ну ладно тебе, Сай, хватит. Врезал мне — и хорошо. Я пойду, лады?

Примирительный тон не возымел действия. Сай смотрел на него с перекошенным от бешенства лицом, готовясь напасть. Нужно было как–то защищаться. Взгляд упал на брошенный им металлический шест. Он успел подхватить его с пола, прежде чем Сай на него набросился.

Джамал с усилием качнул тяжелым шестом. Металлический конец попал Саю в лоб над левой бровью. Сай остановился. Посмотрел на Джамала непонимающе.

Джамала прошиб пот. Тряслись руки, подгибались колени. Он не знал, что делать дальше. На всякий случай он еще раз махнул шестом и попал в то же место.

Сай как подкошенный свалился на пол.

Хлынула кровь.

— Черт…

Джамал начал озираться, взглянул на распростертого на полу Сая.

Тот не двигался.

— Черт…

Джамал бросил шест в сторону, посмотрел на комод.

Времени на то, чтобы завершить дело, нет — нужно выметаться отсюда как можно скорее.

Он выскочил из комнаты, сбежал по лестнице вниз и пулей метнулся на улицу.

— Итак, — спросила Мария, — рассказывать подробно или дать только общую картину?

— Давай пока без деталей. И пожалуйста, попроще, попонятнее.

Она печально улыбнулась.

Донован уже представил Марии новых знакомых, вкратце рассказал, что произошло. Мария заволновалась, потому что на его лице проступали синяки. Тело ломило. Она настояла на том, чтобы он принял душ и переоделся.

— Нужно осмотреть раны, — сказала она, разглядывая глубокие царапины.

— Потом, — сказал он и залез под душ.

— Значит, пока без деталей. — Она взяла со стола несколько листов. — Информация абсолютно конфиденциальная. Об этом пока даже полиции неизвестно.

Пета, нахмурившись, посмотрела на Донована.

— Что вы хотите — журналисты! — пожал он плечами.

Согласно отчету о вскрытии, Гэри Майерс умер от асфиксии и перелома шейных позвонков.

— Но что касается асфиксии… — Мария уткнулась в лежавшие на коленях страницы.

— Что? — спросил Донован.

— Они тут пишут, — Мария подняла глаза, — о своих предположениях, но разве такое возможно? Они считают, асфиксия наступила в результате сильнейшего удара, от которого разорвалась трахея. После этого он упал с обрыва. — Она снова вернулась к бумагам. — И тут начинаются предположения. Они полагают, что этот удар, — она посмотрела на слушателей, — нанесен кулаком.

— Вот это да! — присвистнул Амар.

— Кулаком? Это ж какая силища нужна! — поразился Донован.

— И злоба, — добавила Пета.

— Это еще не все. — Мария провела пальцем по странице вниз. — Сломана левая ключица… — Она перевернула страницу. — Смята почечная лоханка, переломы левых ребер… левого голеностопного сустава… Все это связывают с падением вниз. Это слева. Но вот что интересно. Правое запястье, скорее всего, сломано за сутки до наступления смерти. К тому же… — Она покачала головой. — Тут пишут, что перелом — результат попыток откуда–то вырваться. Следы вокруг запястья подтверждают это предположение.

— Следы от веревки? — спросила Пета, хмурясь.

— От цепи.

— Ни хрена себе! — выдохнул Амар.

— Да уж, — эхом отозвался Донован.

Мария кивнула, отложила бумаги в сторону.

— Вот пока самое основное. Они продолжают экспертизу, в том числе токсикологическую. Возможно, после этого мы будем знать больше.

В комнате повисло молчание.

— Похоже, — заговорил наконец Донован, словно думая вслух, — Майерса похитили и где–то держали…

— Прикованного, — добавила Пета.

— Его к чему–то приковали… — повторил Донован. — Он пытался вырваться…

— Его вывезли подальше, где от него можно было избавиться, — включилась в рассуждение Мария, — в такое место…

Донован стукнул себя по колену:

— В такое место, где тело обнаружат только тогда, когда оно настолько разложится, что невозможно будет определить, какие раны получены при жизни, какие привели к смерти, какие…

— Работа лесных тварей, — закончил Амар.

— Убийство организовали в лучшем виде, — сказала Мария. — Смерть в результате несчастного случая. Вроде как его никто не убивал.

— А через пару лет, — кивнул Донован, — об этом случае забыли бы, вот и все. Спланировано с прицелом на будущее. — Он мрачно улыбнулся. — Спасибо ребятам–эксгибиционистам. Или не спасибо — в зависимости от того, чьи представляешь интересы.

— Вполне возможно, что и полиция придет к такому же выводу, — сказала Пета.

— Что делаем дальше? — спросил Донован.

— Я позвонила Шарки. Он едет.

— Только его здесь не хватает, — отозвался он.

— Нам сейчас нужен грамотный юрист. А еще нужно найти Джамала. И по возможности его диск.

— Я звонил ему на мобильный. Он не отвечает, — вздохнул Донован.

— Все равно продолжай звонить.

— Это моя вина. Я должен был сразу же привезти его сюда, а не… — Он виновато покачал головой. — Нужно его оттуда вытащить. Даже подумать страшно, что с ним могут сделать.

— Да. — Мария присела на край кровати. Донован заметил, что бар здорово опустошен. — Все это перестало быть просто сенсационным материалом. Мой коллега… его убили… А теперь вот этот пацаненок…

Она, казалось, была готова расплакаться. Он сел рядом, обнял ее за плечи. Пета и Амар почувствовали себя лишними.

Мария решительно поднялась.

— Нечего нюни распускать, — сказала она, шмыгая носом. — Надо действовать. Найти парнишку, достать диск. Выяснить, чьих это рук дело.

Она посмотрела на остальных. Вернулись ее деловитость и профессионализм. И гласные северной части Лондона.

— Какие будут предложения?

15

Майки никак не мог скрутить сигарету — страшно дрожали руки.

Табак рассыпался по изрезанной столешнице, которая напоминала кожу, изуродованную страшными шрамами.

Он отложил папиросную бумагу, хлебнул пива, поставил бокал на стол, но пиво пролилось на бумагу, и она промокла. Сплошные потери.

Снова начал скручивать сигарету.

Тяжело вздохнул.

Он сидел в грязном пабе в особенно запущенном квартале Скотсвуда. Клиенты вполне соответствовали безрадостной обстановке.

Из древнего музыкального автомата неслась песня — Фредди Меркьюри пел о том, как хочет вырваться на свободу.

Не ты один, парень, я тоже этого хочу, мрачно подумал он.

Еще день, а на улице темно, как ночью.

Он сделал еще один глоток. Та же горечь во рту.

— У меня расстройство желудка, — сказал он утром Кинисайду. Мобильный, которым тот его снабдил, принимал только входящие звонки, поэтому. Майки пришлось звонить из автомата. Он нашел чудом уцелевшую телефонную будку, внутри которой стоял запах мочи и экскрементов. — Я не смогу прийти.

Он почти не лгал. Его сильно тошнило.

Голос в трубке — само беспокойство, ласково называет его «дружок».

Казалось, его вот–вот вырвет.

— К утру, может быть, полегчает. — И повесил трубку, не дослушав пожелания скорейшего выздоровления.

Время от времени он оказывал Кинисайду кое–какие услуги, что–то делал для него постоянно — не бог весть какие сложные задания, но это только усиливало зреющий в нем протест.

Он пришел в паб «Мэгпай» прямо к открытию.

После Меркьюри запел Брайан Адамс о том, что все, что он делает, — для тебя.

Майки повесил голову.

Нет, он совсем не этого хотел. Все эти годы он мечтал совершенно о другом.

Совсем не для этого столько страдал.

У него была цветная мечта. Голубое небо, зеленая трава. Коричневые стволы деревьев с зелеными листочками. Цветы всевозможных расцветок и тонов. В тюремной библиотеке он брал книги, а на занятиях по живописи делал наброски и рисовал свою мечту акварелью. Он настолько в нее поверил, настолько с ней сжился, что даже вдыхал аромат полевых цветов, свежескошенной травы, слышал, как на легком ветру шелестят листья на деревьях, чувствовал на затылке теплые солнечные лучи.

Мечта давала пищу уму и сердцу, цель в жизни помогла не сломаться. Он даже из тюрьмы вышел раньше положенного срока.

Его перевели на поселение в живописной сельской местности. Там он часто смеялся, шутил с надзирателями, отдыхал. И мечтал о будущем, которое ждет на свободе. О светлом будущем.

Он жил надеждой. И своей мечтой.

И вот на тебе — реальность. Жестокая правда жизни.

Все вокруг одного цвета — серого. Разных оттенков, но только серого цвета. Квартал, в котором его поселили. Мертвые заплатки жухлой травы. Небо. Все исключительно серое.

И его мечта: она скукожилась и стала твердой, как бетон в доме, где он жил.

Как тюрьма.

Но времени испугаться не было — ему нашли работу. В многоэтажном гараже приходилось воссоздавать картины преступного прошлого, о котором он понятия не имел, и прикидываться крутым бандитом, которым он никогда не был.

«Убрать Картера».

Его начальники — не бедные парни, которые играют в крутых пролетариев. Носят дорогие потертые джинсы и футболки. Пьют дорогущее бутылочное пиво. Насмотрелись боевиков и соревнуются, кто кого перецитирует.

А еще — они очень похожи на студентов. Майки ненавидел студентов.

Майки им понравился сразу, потому что он «настоящий зэк», который «знает, как это делается», потому что он «из этих самых».

Они повсюду таскали его за собой. Опекали, демонстрировали знакомым, как клоуна.

От него все время хотели дешевого спектакля, хотели, чтобы он соответствовал тому, каким они желали его видеть.

— Расскажи–ка нам, за что ты попал.

— Да, как все в тот день происходило.

О каком дне они спрашивают, интересовался он у них.

— Расскажи нам о гангстерах, о преступниках. Ты ведь знаком с ними.

Гангстеры. Преступники. Был ли он с ними знаком? Конечно, был. Гангстеров и преступников знал любой, кто рос на тех же улицах, что и он.

Они делали широкие жесты: отстегивали крупные суммы детским домам и больницам. Исключительно для того, чтобы пустить пыль в глаза жителям своего района, демонстрируя, как они пекутся об их благе.

Но они становились такими не сразу.

На самом деле они были очень далеки от образов романтических героев, а в их действиях не было ни намека на искренность и щедрость души. Только подлость и низость. Они из кожи вон лезли, чтобы вырваться из того общества, в котором росли, а тех, кто принадлежал к той же социальной прослойке, готовы были унижать и издеваться над ними. Они легко шли даже на убийство.

А потом вдруг превращались в благодетелей.

И давали деньги, чтобы их уважали.

Уважали и боялись.

Купленные таким образом люди становились их глазами и ушами — без сбоев работающая система слежения и предупреждения против возможных конкурентов и любого другого посягательства.

Так действовала и процветала эта братия.

Майки не желал принимать в этом участия. Не желал становиться одним из этих.

Между прочим, никто из них не цитировал Аля Пачино и других киношных героев.

— Майки, ты должен заниматься тем, что хорошо знаешь.

— Будешь в Ньюкасле экскурсоводом по преступному миру.

— Мы тебе поможем. Классная будет штука.

— У нас есть нужные связи.

Они отметали любые его возражения.

Между тем ни гангстером, ни преступником он никогда не был.

Он был просто невезучим, озлобленным человеком.

Трудно сказать, что появилось сначала — невезучесть или озлобленность, но в конце концов из–за того и другого он убил человека.

Он вспомнил себя подростком — стеснительный ребенок, обожавший читать книги о космосе. Он с удовольствием носился с какой–нибудь интересной мыслью в голове, а не со сверстниками на улице за футбольным мячом.

В семнадцать оставался совершенным ребенком в душе, хотя физически вполне созрел.

Несчастья начались, когда умерла мать. Она была единственным существом, которое он в своей жизни любил. Майки совсем растерялся и не знал, что делать. Мир перевернулся.

Ему не с кем было поговорить, не к кому прийти, некого любить. Никому не было до него дела.

Он начал пить. Это означало, что он может куда–то пойти, чем–то заняться.

Начал бесцельно бродить по улицам — ходил везде. Днем и ночью — время суток значения не имело.

А потом случилась беда.

Было раннее утро. Он устроился на скамейке в парке — на своем привычном ложе. Обернулся старым отцовским пальто, в кармане остатки пособия по безработице и недопитая бутылка бренди. В пьяном забытьи он потерялся во времени и пространстве.

Мимо него, возвращаясь домой после гулянки в клубе, шли два студента и, увидев бродягу, решили покуражиться. Например, стянуть у него деньги, если есть. Попинать его. Отметелить. Может, даже поджечь.

Майки очнулся, когда они, жутко ругаясь, пинками и тычками пытались заставить его принять сидячее положение.

Невезучий, озлобленный человек.

Он полез в карман — рукой двигали страх и чувство самосохранения — и вытащил бутылку с остатками бренди. Ухватившись за горлышко, ударил по голове одного из молодцев. Бутылка не разбилась.

Совсем не как в кино.

Студент удивленно на него уставился, скорчив гримасу от боли.

— Ты что — чокнутый совсем? — выкрикнул он.

Второй неуверенно мялся за его спиной.

Первый начал злиться:

— Ах ты, мразь! Грязная скотина!

Перепуганный Майки еще раз ударил его бутылкой, потом бросил ее на асфальт, бутылка со звоном разбилась. Парень согнулся пополам, обхватив голову руками. Майки посмотрел на второго — тот повернулся и помчался прочь.

Перевел взгляд на первого: хорошая стрижка, дорогие повседневные шмотки. Самоуверенный тип, который понятия не имеет о том, что такое неудача.

Невезучий, озлобленный человек.

Майки с силой толкнул студента. Тот попятился назад и ударился головой о бетонную стойку скамейки — удар пришелся в то же место, куда Майки попал бутылкой.

Он упал на асфальт, под головой багровой подушкой разлилась кровь. Свет в глазах померк.

Майки побежал.

Его нашли на следующий день: на горлышке бутылки остались отпечатки пальцев.

Приятель погибшего сказал, что кашу заварил Майки. Он, дескать, напал на них, когда они возвращались домой. На протяжении всего следствия он ни разу не отошел от этой версии, а во время суда ее неоднократно повторяли его недешевые адвокаты.

Майки рассказал правду — все как было. Адвокаты, которых ему предоставило государство, не смогли повернуть эту правду в его пользу то ли потому, что их сбили с толку, то ли потому, что они слишком устали от повседневных забот. То ли еще по какой–то причине.

Суд квалифицировал его поступок как убийство и приговорил к пожизненному заключению.

Во время процесса Майки ощущал полную беспомощность, а после суда в нем поселились негодование и ярость.

Потом тюрьма. Не так уж там было и плохо — он ожидал худшего. Режим его вполне устраивал — он, по крайней мере, упорядочил и дисциплинировал его жизнь.

Его устраивало все, кроме бесцветности. Везде все было серым. Тогда–то он и дал себе обещание. Если удастся выйти на свободу, он отправится туда, где повсюду зелено. Где голубое небо. Где его никто не знает.

Вернулся в Ньюкасл. В Скотсвуд — таково было условие освобождения. Он был в отчаянии.

Так получилось, что у полицейского, осуществляющего над ним надзор, оказались знакомые на бирже труда. И Майки стал экскурсоводом по местам съемок фильма «Убрать Картера».

Потом в его жизни появился Кинисайд.

— Я твой добрый гений, — сказал при знакомстве Кинисайд, ставя перед ним пол–литровую кружку горького пива.

Они сидели тогда в этом же пабе. Почти на этом же месте.

— Я не могу одновременно находиться везде. Мне нужны глаза и уши.

Прошло несколько месяцев, но кажется, что это продолжается вечно. Кинисайд прочно обосновался в его жизни. Как злокачественная опухоль, которую невозможно вырезать.

— Почему я? — спросил тогда Майки.

Кинисайд пожал плечами:

— Потому что тебе я могу доверять. Потому что ты это для меня будешь делать.

— Почему вы так решили? — Майки начинал злиться. — С какой стати?

Еще одно движение плечами.

— Потому что, если откажешься, я упеку тебя обратно.

Майки словно получил удар под дых.

— За что? — выдавил он.

На лице Кинисайда появилась улыбка хозяина положения.

— Не волнуйся — что–нибудь придумаю.

У Майки не оставалось выбора.

— Кстати, — добавил Кинисайд, — я попрошу тебя еще кое о чем…

Так у Майки появилась вторая работа. Он ненавидел все, что было с ней связано. Информатором быть противно, но наркотики… он ненавидел наркотики. Ненавидел то, как они действуют на людей. Ненавидел то, как они действовали на него самого. В тюрьме он предпочитал не общаться с теми, кто приторговывал наркотой. Считал их мерзавцами и подонками, наравне с насильниками детей.

И вот на тебе — оказался среди такого же отребья.

Жители его квартала относились к нему по–разному. В зависимости от потребностей его либо привечали, либо не хотели видеть. Обслуживали в этом пабе, но держали на расстоянии. Здесь знали, чем он промышляет и, самое главное, для кого он это делает.

Потому что Кинисайд был хитрой бестией.

Большего подонка среди полицейских он никогда не встречал. Кинисайд знал, против кого нужно идти, а на кого не обращать внимания. На кого надавить, кому дать вздохнуть. Он арестовывал людей, добивался, чтобы в суде их признавали виновными. Но это распространялось только на тех, кого он хотел убрать с дороги.

Никто не осмеливался даже слова против него сказать.

Потому что он служил в полиции и мог любого отправить в тюрьму. На любой срок.

Кинисайд без видимых усилий правил западной частью Ньюкасла — такое ни одному бандиту не снилось. И при этом ни единого цента не отправлял ни в один детский приют.

Поэтому его не уважали. Только боялись.

— Запомни, Майки, — сказал он тогда, — тебе от меня никуда не деться.

Ему наконец удалось скрутить уродливую сигарету. Он попробовал прикурить, но конструкция развалилась в руках.

Невезучий, озлобленный человек.

Внутри поднималась и пузырилась знакомая волна бессильного гнева. Он вдруг вспомнил слова тюремного психолога: не злись на события — только на причины, их вызвавшие. Попытайся докопаться до корня зла и предпринимай соответствующие меры, только действуй с холодной головой.

Он, кажется, начинает понимать. Нечего злиться на сигарету, которая не желает скручиваться. И ухмыляющиеся придурки из тура «Убрать Картера» ни при чем.

Все дело в Кинисайде.

Он докопался. Да, это Кинисайд. А теперь он предпримет соответствующие меры, только действовать будет с холодной головой.

Внутри поднимался гнев.

Он вытащил кисет, повторил попытку свернуть сигарету.

Гнев собирался в кулак. Руки перестали дрожать.

На этот раз сигарета получилась, он прикурил, затянулся.

Гнев — чистый, без примесей.

Кинисайд.

Предпринять соответствующие меры.

Майки выпустил струйку дыма.

Отлично. Все встало на свои места.

Майки стоял у въезда на парковку возле здания полицейского участка и наблюдал.

Ждал. Рука в кармане пальто сжимала рукоятку ножа.

Он не сумел пробраться внутрь: ворота были закрыты, видеокамеры торчали по периметру площадки. Пробираться на территорию стоянки с тыльной стороны тоже слишком рискованно. Нож в кармане уже наказуемое деяние — для него вполне достаточное, чтобы его снова упекли за решетку.

Пришлось довольствоваться дежурством у въезда.

Темнело. Пожалуй, охранник в будке может и заподозрить что–нибудь, если Майки отсюда поскорее не уберется. Он изо всех сил старался делать вид, что кого–то ждет. Что он полицейский стукач.

Что почти соответствовало действительности.

Для пущей убедительности время от времени поглядывал на часы.

И смотрел, кто выходит из здания.

У него не было конкретного плана. Собирался ли он поцарапать его шикарную машину? Или напасть на него самого? Он не знал. Поэтому наблюдал и ждал, надеясь, что план созреет сам по себе.

Все больше народу проходило мимо, не обращая на него никакого внимания. Гражданский персонал полиции. Майки начинал чувствовать себя полным идиотом. Что он собирается сделать? Что он вообще может сделать? Он уже решил плюнуть на все и отправиться домой, когда увидел открывавшего дверь Кинисайда.

Майки в последний раз затянулся, бросил окурок на землю, раздавил ногой. В горле пересохло.

Рука в кармане сжала рукоятку. Сердце колотилось как бешеное. Он не знал, что делать — подойти или продолжать наблюдение. Однако дальнейшие события удержали его от всяких действий.

Кинисайд уверенным шагом вышел из здания. У него, как всегда, был высокомерный вид — высокомерие он надевал как бронежилет, который и пуля не пробьет. Но что–то в нем было еще. Какая–то решимость. Он направился к единственному «ягуару» на площадке.

Не успел он дойти до машины, как из здания выскочила женщина и побежала вслед. Лет двадцать восемь — тридцать, решил про себя Майки, хотя в этом разбирался слабо. Худощавая, темноволосая. Пожалуй, она могла быть привлекательной, если бы попыталась. Но она, судя по всему, не пыталась. Она, наверное, просто существовала. Волосы немытые, неухоженные, мятая и очень дешевая одежда. На лице ни следа косметики. Под глазами темные круги, испуганный взгляд, затравленный вид.

— Алан! — позвала она громко и бросилась наперерез.

Кинисайд вздохнул с усталым раздражением, обернулся на голос.

Майки прислушивался, стараясь понять, о чем они говорят, но до него долетали только обрывки разговора.

— Алан, ты ведь обещал…

— …хватит… Джанин. Все кончено…

— …не знаю… как мне… бросил меня, как…

И жестикуляция.

Джанин на грани истерики умоляет и смотрит на него, как тонущий на спасательную шлюпку, в которой не хватило места.

Кинисайд стоит неподвижно со сложенными на груди руками и не смотрит ей в глаза. Потом говорит что–то решительное, давая понять, что у нее нет шансов, и садится в машину. Джанин пришлось прыгнуть в сторону, чтобы не попасть под колеса. «Ягуар» выскочил из открытых ворот и просвистел по Вест–роуд.

Джанин бежала за машиной по стоянке и даже выскочила на улицу. Она смотрела на удаляющийся «ягуар» сгорбившись, словно с ним исчезала ее последняя надежда.

И не двигалась.

— Простите… — Майки медленно подошел и остановился у нее за спиной.

Она вздрогнула от неожиданности, обернулась. По ее взгляду он сразу понял, какие чувства вызвал. Испуг, отвращение, в лучшем случае — сильную неприязнь.

— Не волнуйтесь, — он умоляюще сложил перед собой руки, — я совсем не… не собираюсь… не хочу вас обидеть…

Ее не убедили его слова, она в страхе попятилась.

— Знаете, — скороговоркой выпалил Майки, — все дело в Кинисайде. Алане Кинисайде.

При одном упоминании этого имени ее настроение тут же изменилось. Она по–прежнему смотрела на него настороженно, но в глазах появилось любопытство.

— При чем тут Кинисайд?

— Я его тоже знаю. Мне показалось, что вы относитесь к нему так же, как я.

— И что? — Она продолжала на него смотреть.

Майки почесал затылок. Вздохнул.

— Я сюда пришел, чтобы… чтобы как–нибудь ему навредить. Не знаю как, но навредить. А потом вышли вы. А потом… — Он не сумел закончить фразу.

— Что же он вам плохого сделал?

— Жизнь мою украл. — В его словах зазвенела злоба.

Джанин понимающе кивнула.

— Послушайте, — Майки чувствовал себя не в своей тарелке, — может быть, нам стоит… это… мы… вдвоем…

Она посмотрела на него так, будто он сделал ей непристойное предложение.

Майки покраснел и замахал руками:

— Нет–нет, вы меня неправильно поняли. Я хотел сказать… поговорить бы нам. Он, похоже, испортил жизнь нам обоим. — Он пожал плечами. — Ну это… типа, беду пополам. Две головы… Что–нибудь придумать… Короче, разобраться с ним.

Джанин молчала и, кажется, что–то решала для себя.

— Ладно, — сказала она через минуту, — только я позвоню друзьям и скажу, где нахожусь.

— Конечно–конечно…

— Чтобы вы знали.

— Что вы! Я совсем не против.

Она посмотрела на часы:

— У меня скоро закончится рабочий день. Подождите меня здесь, и мы зайдем в какой–нибудь паб.

Она вернулась в здание.

Майки посмотрел, как за ней закрывается дверь, и закурил.

Впервые за много месяцев он улыбался.

Кинисайд больше всего любил лето. Но оно прошло. И вот он сидит перед окном и смотрит на осенний дождь.

Он прикрыл глаза. Лето… Вилла на Канарах. Загородный дом в псевдогеоргианском стиле в Уонсбек–Мур в Нортумберленде — любимое место отдыха. Как же он любит проводить здесь летние месяцы! Теплый воздух, насыщенный запахом меда и цветущей лобелии в садах, бледно–розовые с синим закаты. Он приезжает с работы, переодевается, с удовольствием вооружается садовым инструментом — надо подровнять кусты, скосить газонную траву. Потом готовит мясо на барбекю, оснащенном газовой горелкой, потом в патио с женой и детьми ест мясо с пылу с жару, потягивает пиво или австралийское «шардоне».

Они весело болтают, смеются, наслаждаясь обществом друг друга. Он хороший муж. Хороший отец. Помогает детям готовить уроки, хвалит за успехи в школе, отпускает погулять с друзьями.

Он вздохнул. Открыл глаза. Опять эти фантазии — такого на самом деле в его жизни не было. Дом — настоящая прорва, куда постоянно уходит куча денег, ежемесячные выплаты по ипотеке — как ночной кошмар. Обслуживание машины — опять деньги, и немалые, а кредит за прошлый месяц еще не погашен. Из–за дверей кабинета доносятся пронзительные крики близнецов, с которыми уже сейчас трудно совладать. Чужие, дикие существа. Жена с идиотскими запросами, на которые не хватает никаких денег. Какая там вилла на Канарах!

Он шумно выдохнул, надеясь, что вместе с воздухом из легких сумеет выпустить из себя постоянное напряжение, в котором живет. Не получилось. Крепкое горькое пиво тоже не помогало.

Дом должен был служить убежищем, куда бы он мог приезжать и отдыхать душой после работы, где спасался бы от грязи и жестокости, с которой приходится сталкиваться ежедневно. Мерзость, мусор, который приходится выгребать. В этом доме он собирался прятаться от прошлого.

Он снова вздохнул. Что толку! Иллюзии. И спасения нет. Он вспомнил, как на него смотрел Палмер, когда вызвал сегодня после обеда к себе в кабинет.

— Служебное расследование? — переспросил Кинисайд.

— Пока только слухи. Легкая рябь на поверхности, — сказал шеф без улыбки.

— Перед бурей? Да уж, знаю, как это бывает. — Он обвел глазами кабинет. Снова посмотрел на Палмера. — Что я могу сделать?

Палмер изобразил на лице искреннее удивление. Пожал плечами.

— Это не мое дело. Я просто решил, что ты должен быть в курсе.

Внутри шевельнулся страх. Паника.

— Разве вы… не можете ничего сказать? Словечко замолвить? Положить конец слухам? То есть я хочу сказать… вас ведь это тоже зацепит.

Глаза Палмера сделались жесткими и холодными.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Кинисайд смотрел на него, не в силах даже слова вымолвить.

— В феодальной Японии, — сухо произнес Палмер, — опозоренные самураи закалывали себя мечом. — Он откинулся в кресле, поднял палец. — Есть над чем поразмыслить.

Кинисайд был не в состоянии размышлять. Он слышал, как громко бьется его собственное сердце, отдаваясь в ушах.

— Извините, мне нужно идти на встречу, — пробормотал он. — Значит…

На том все и закончилось.

Он держал в руках пустую кружку и не мог вспомнить, когда успел ее выпить. Снова налил пива.

Осень. Все умирает. Переход к зиме — тюрьма, на дверях которой висит огромный замок.

По стеклам лупит дождь. Поганая погода. Ничего не поделаешь — Нортумберленд.

Когда он шел от станции, то чувствовал за спиной взгляды, слышал перешептывания, понимающие кивки. Он старался себя успокоить, списывая это на подозрительность и собственные страхи, но ведь ощущение оставалось.

Кто–то его сдал.

Но кто?

Выйдя из кабинета начальника, он мысленно до головокружения перебирал имена. Кто–то из его команды? Не может быть. Они сами по уши в грязи. Им, как и ему, есть что терять.

Кто же тогда?

Джанин? Нет. Она полностью в его власти. Он любил эту свою власть над людьми.

Нет, эта не посмеет. К тому же она сейчас не в том состоянии.

Кто же тогда? Кто?

Он скользнул взглядом по кабинету. Этот дом — всего лишь тюрьма, куда он заточен, а семья — ухмыляющиеся сокамерники. Он вдруг захотел взять в руки что–нибудь очень тяжелое и пройтись по дому, круша все вокруг. Разнести все вдребезги: домашний кинотеатр, DVD–проигрыватель, систему хай–фай. Коллекцию хрусталя, который собирает жена. Он один имеет право все это уничтожить.

И вырваться на свободу.

Его вдруг прошиб пот, воздуха не хватало. Начался настоящий приступ паники. Он заставил себя успокоиться, взял себя в руки.

Посмотрел на часы. Необходимо ускорить события.

Нечего дергаться и распускать нюни. Проявить терпение. И претворить в жизнь свой план.

Приблизить великий день.

День, который станет его спасением. Настоящим спасением.

Не здесь, в Уонсбек–Мур, и даже не на Канарах.

Он уедет еще дальше, где никогда не бывает зимы, где круглый год лето.

16

На улице стемнело, когда возле дома остановился «сааб» с откидным верхом. Донован вышел первым — он сидел на переднем пассажирском сиденье. За ним вышел Амар, вслух проклиная спортивные машины за непродуманно крошечное пространство сзади. Пета вышла последней и закрыла машину.

Все, хватит подполья.

Они перестают скрываться.

— Эта машинка — предмет моей особой гордости, — сказала она, когда они забирали ее со стоянки.

— Не рискованно ли оставлять ее на стоянке в таком районе, как Байкер?

— Рискует тот, кто осмелится на нее покуситься, — засмеялась Пета.

Они вчетвером разработали план действий. Пета, Амар и Донован возвращаются в квартиру и продолжают наблюдение за домом Отца Джека, давая ему понять, что он под колпаком. Чтобы он засуетился и допустил ошибку.

Мария остается в гостинице и ждет приезда Шарки, одновременно пытаясь дозвониться до Джамала.

Они вошли в непроветриваемый подъезд, пропахший виниловым покрытием на полу, поднялись на свой этаж. Пета открыла дверь ключом. Они вошли внутрь, и Донован закрыл за собой дверь. Пета зажгла свет.

Амар остановился как вкопанный.

Спиной к окну сидел Отец Джек.

— Это кого–нибудь здесь интересует? — Он поднял вверх мини–диск.

От углов отделились четыре фигуры с бейсбольными битами в руках и окружили вошедших. Они приготовились напасть, как цепные псы ожидая только команды своего тучного хозяина.

Аппаратуру уже сломали.

Донован посмотрел на Джека. Толстяк выглядел очень плохо. Он переоделся в другую яркую гавайскую рубаху и еще более свободные светлые холщовые брюки. Очевидно, на рану пришлось наложить очень толстую повязку, потому что брюхо выпирало еще больше. Кожа имела нездоровый вид. Он сильно потел, от него нестерпимо несло. Рука с диском дрожала.

Он был похож на привидение, которое пока не поняло, что оно уже не живой человек.

— Я тут кое–кому позвонил… — Он мотнул головой в сторону дюжих парней. — Они ребята накачанные и очень серьезные, что меня вполне устраивает, а вот вам, уважаемые, придется несладко.

Он снова поднял руку с диском.

— Придется вам ответить за то, что вы… со мной сделали. — Сквозь боль в голосе пробивалась злоба. — Короче, это ваш последний шанс.

Пета, Амар и Донован молча переглянулись.

— Так вы готовы заключить со мной сделку?

Новый торговый культурно–развлекательный комплекс «Гейт» в центре Ньюкасла. Сверкающий металл и неоновое освещение. Внизу огни баров и кафе, наверху кинотеатр, где без перерыва идут блокбастеры.

Мария стояла на верхней смотровой площадке стеклянного здания, чувствуя головокружение, и смотрела на город внизу: люди выходят из закрывающихся магазинов, кто–то садится в машины, кто–то подъезжает к барам. Обыкновенные люди в обыкновенном городе. Другой мир.

— Ей–богу, как в воздухе висишь, блин. Это как же отсюда можно звездануться!

Она обернулась. Появившийся откуда–то сбоку Джамал смотрел вниз на улицу, отводя глаза. Он был одет так же, как в прошлый раз, но куртка и кроссовки потеряли прежний лоск и шик. Неловко переминался с ноги на ногу. Она поймала его взгляд: он был не просто взбудоражен — видно было, что он смертельно напуган.

— А я уж подумала, что ты не придешь, — осторожно произнесла она.

Джамал безразлично пожал плечами, но сквозь это безразличие проступала паника. Он дрожал, но не от холода.

— Сказал же, приду.

Марии удалось оставить сообщение на его мобильном. Она напоминала, кто она такая, попросила связаться с ней, чтобы они могли продолжить дело, о котором он договаривался с Донованом. Удивительно, но он очень быстро откликнулся.

Сказал, что готов встретиться. Что должен рассказать что–то важное. Очень важное. Велел захватить толстый кошелек, потому что его информация стоит очень больших денег, и сам назначил место и время встречи.

— Итак, что ты хотел мне рассказать? — Мария улыбалась и говорила так, словно боялась спугнуть и без того насмерть перепуганного мальчишку.

— Деньги–то у тебя с собой?

— Если то, что ты расскажешь, окажется правдой, тогда…

— Нет. Они мне нужны прямо сейчас. Валить мне отсюда нужно. — В глазах мольба, голос звучит жалобно.

Мария вздохнула:

— Прости, но сначала я должна тебя послушать.

Джамал молчал, соображая, как поступить.

Она терпеливо ждала.

Он кивнул, но потом вдруг начал озираться, будто на этой площадке, куда вряд ли кто–то поднимается, понатыкали подслушивающих устройств.

— Только не здесь.

— Ладно. Есть хочешь?

Джамал снова безразлично пожал плечами. И снова глаза его выдали.

Бедный ребенок, он не просто хочет есть — он голоден как волк, подумала она.

— Тогда пойдем. — Она пошла в сторону эскалатора. — Еда за мной.

Джамал изобразил равнодушие, но почти побежал следом.

В «Нандо» почти не было посетителей, и их очень быстро обслужили.

Джамал в несколько минут расправился с едой и не отказался от добавки.

Наконец он утолил голод, осушил свой бокал колы и, довольный, откинулся на спинку кресла.

— Понравилось?

— Ага! — Он счастливо улыбался.

— Вот и хорошо. А сейчас давай о деле. Так что ты хотел мне рассказать?

Улыбка тут же сползла с губ. Он заговорил, но начал заикаться и в конце концов замолчал.

— Не волнуйся и не торопись. Времени у нас с тобой достаточно.

— У меня его нет. Я должен исчезнуть как можно скорее. — Лицо Джамала стало очень серьезным.

Он набрал в рот побольше воздуха и, прежде чем она что–то могла сказать, выпалил:

— На диске говорят двое.

Мария ободряюще кивала.

— Один — ваш журналист. Ну, этот, который погиб…

Сердце Марии учащенно забилось. Она чуть не подскочила на месте.

— Продолжай.

— А другой…

Он вспомнил голос на диске: «Видите ли, мистер Майерс…»

— А другой…

И он начал рассказывать. Медленно и очень осторожно, будто подбирая каждое слово. Это человек, которого показывали по телевизору. О котором пишут во всех газетах. Тот, который пропал.

Да, он самый.

Джамал замолчал. Сначала его рассказ оглушил Марию. Хотелось вскочить, срочно бежать из кафе, отдавать по телефону указания, начать действовать. Если то, что она узнала, правда, это настоящая бомба.

Если это правда.

— Можешь доказать, что не врешь?

— Конечно. Если бы у ме