/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy,

Вой лишенного или Разорвать кольцо судьбы

Мария Захарова

Эта история началась много лет назад. Задолго до рождения главного героя. И те, кто были причастны к ее возникновению, не знали, что однажды им придется ответить за свои деяния. Ответить перед тем, чья жизнь, по их милости, превратилась в кошмар. Всю свою жизнь Лутарг был другим — не таким, как все. Его избегали, боялись, и он привык. Привык к отчуждению и страху окружающих людей. Привык к одиночеству. Смирился с ним, еще не зная, что придет время и все изменится…

Захарова Мария Васильевна

Вой лишенного, или Разорвать кольцо судьбы

Пролог

— Только тронь, оторву, — прошипел Лутарг, перехватив приблизившуюся к щеке руку.

Он все еще хрипло дышал, все еще перепрыгивал через валуны, преодолевая преграды, но мыслил четко, несмотря на бег.

— Ты кричал, — заскулил пойманный, крутя кистью в надежде ослабить захват.

— И? — шипение переросло в рык, прокатившийся по комнатушке звуковым торнадо.

— Я… я…

Тот, что рядом подвывал, но даже глаз не открыл. Незачем.

Тепло и страх, находящегося так близко — кричали, обострив чувствительность до предела.

— Он как лучше хотел, — раздался шамкающий голос со стороны.

Справа, два локтя по прямой и левее, определил он. Бутом — по голосу.

— И?

— Отпусти его, Лу. Он новенький.

— Пусть попросит, — усилив захват, выдавил он.

— Пжлст… — съедая гласные, заскрипел обладатель руки, извиваясь в болезненных конвульсиях.

— Лу…

— Отстань, старик. Слышал.

Лутарг выпустил пленника и положил руку на грудь, словно минуту назад она не была орудием пытки и благодаря ее воздействию не трещали кости.

— Спать хочу, — бесстрастно молвил он, даже не соизволив посмотреть на жертву.

— Да, Лу, — подтвердил все шепелявый.

— Не трогать.

— Нет, — тихим шелестом просквозило мимо.

Возня, родившаяся с началом разговора, затихла на последнем слове. Воцарилась абсолютная тишина, и даже дыхание замерших не нарушало ее. Только один решился — тот, кому можно.

— Спи, Волчонок.

Сделав глубокий вздох, Лутарг открыл глаза. Ничего не изменилось, вокруг уродливая темнота, привычная для всех, но не для него. Взгляд отследил ход знакомых выбоин на потолке, прогулялся по ним и завис, найдя средоточие первого удара — звезда.

Звезда — зрительно рыхлая, но твердая на ощупь, обманчиво манящая и предающая. Не то место, не слабое, не для копающего. Обманка для дураков.

Он скривился так, что свело зубы. Скривился от того, что знал нанесшего первый удар и выбрал потому, остался тут, чтобы помнить. Помнить себя.

"Не забыть", — вклинилось в мозг, осело смоляной жижей, не вытравишь, но он рад.

Это его сила, его совесть и боль. Это его жизнь.

— Лу… Тарген… Волчонок!

Он встрепенулся, подобрался, напрягая мышцы так, что сухожилия завыли от натяжения, готовые к броску. Сейчас!

— Тихо, Лутарг, тихо.

Знакомый шелест прорвался сквозь пелену, успокаивая.

— Это я. Всего лишь я — Сарин. Свой.

— Свой, — эхом проскрипел он, растирая глаза, чтобы вернуть зрение. — Свой.

— Да, идем Лу. Сейчас, — прошелестел старик, беззвучно поднимаясь с лежанки.

— Сарин?

— Вставай Тарген, сын Лурасы, твое время пришло.

Глава 1

Синастела могла сойти за покинутый город, если бы не караул, исправно несущий службу. По каждой крупной улице, взад и вперед, маршировали гвардейцы из внутренней охраны. Их яркие мундиры, с начищенными до блеска пуговицами, выделялись на фоне повсеместной серости, как домов, так и влажных предрассветных сумерек, еще не потревоженных солнечными лучами.

Как и большинству маленьких приграничных городов Синастеле нечем было похвастаться, кроме как наличием гарнизона и белокаменным дворцом вейнгара, не таким величественным, как в столице королевства Тэлы, но все же.

Даже сейчас, укрытый кольцами тумана, с поблескивающими от влаги стенами, дворец выглядел прекрасным принцем, взирающим свысока на безликую массу подданных.

Этой ночью в Синастеле не было ни одного дома, где бы ни трепетала на сквозняке свеча, или ни тлела лучина, разгоняющая мрачную темноту. Спокойный сон в минувшие сутки был дарован только детям, которые в силу возраста и ненарушенной еще веры в лучшее, могли забыть о происходящем и уплыть в царство иллюзий.

Взрослые же были на пределе. Сил на разговоры уже не осталось, так же как и веры, что несчастье обойдет стороной, и потому люди молча жались друг к другу, держа за руки любимых и ждали, когда тишину нарушит предупреждающий крик дозорного.

Никто не знал, когда это случится, когда именно беда перешагнет порог, но вести и слухи, приносимые с границы, делали свое дело, повергая народ в пучину страха. Ведомые его тугой нитью, жители Синастелы, довели себя до отчаяния, поглотившего их жажду жизни. Каждый задавался только одним вопросом — кто на этот раз.

Когда пять дней назад с Трисшунских гор прибыл гонец с известием, что шисгарцы подняли белый флаг, улицы Синастелы огласились воплями и стенаниями. Во всем городе было не сыскать ни одной женщины-матери, чьи глаза не покраснели бы от слез, ни одного мужчины-отца, лоб которого не прорезали предательские морщины скрываемых переживаний. Весь люд сковал страх, хоть тогда еще оставалась надежда, что флаг, взвеянный на башне Шисгарийской крепости, свидетельство скорби. Теперь же ее не осталось, так как доподлинно стало известно, что семерка карателей прошла через приграничные деревни.

Это длилось на протяжении бесчисленного количества лет. Никто не помнил, когда все началось, не знал, почему это происходит, но каждый год в течение месяца белый стяг трепетал на ветру, украшая шпиль горной крепости и рождая ужас в сердцах и умах тэланцев.

Ежегодно семеро шисгарских всадников переправлялась через перевал, чтобы заглянуть в каждый тэланский город и забрать с собой одного человека по собственному выбору. Это мог быть кто угодно, никто не знал, по какому принципу ведется отбор, но одно было известно наверняка, после посещения карателей в поселении становилось на одного жителя меньше.

И ничто не могло остановить их, ни стены, ни армия, ни мечи. Не имелось в Тэле оружия способного причинить вред жителю из-за гор, не было преграды, через которую ему не пройти. Также как не существовало силы способной удержать выбранного им. Как только каратель касался жертвы, она теряла себя, теряла свою суть, отдавая ее шисгарцу, полностью подчиняясь его воле, готовая идти хоть на край света, и даже цепи не могли удержать ее.

Именно этим утром, когда вся Синастела замерла в страхе ожидания неизбежного, к напряженно застывшей у городских ворот страже, подошли два путника.

— Доброго вам дня, — обратился к охране тот, что пониже, спустив с головы капюшон. — Когда пускать начнете?

Это был старик. Его изъеденное морщинами лицо имело болезненный серо-зеленый оттенок, и даже дорожная пыль, осевшая на коже во время долгого пути, не скрывала этого.

— Как рассветет, — ответил один из стражников, кутаясь в плащ от промозглой сырости.

— Подождем, — устало вздохнул старик и потянул своего спутника за рукав, понуждая отойти от кованых прутьев решетки и спрятаться в стенной нише, подальше от навостренных ушей охраны. — Случилось что-то, — прошептал он. — Странные они.

— Я не заметил, — откликнулся его спутник, прислонившись к каменной кладке.

— Точно говорю. Ждут чего-то. Смотри, какие собранные.

Мужчина приподнял капюшон и, сдвинув повязку с глаз, кинул быстрый взгляд на ворота и вынужден был согласиться со старшим товарищем. Охрана выглядела непривычно напряженной для этого времени суток. Обычно к утру, постовые начинают клевать носом или, на худой конец, используют колья в качестве подпорки. Эти же стояли вытянувшись, по стойке смирно и видимо даже не думали укрыться от противной мороси, в которую превращался рассеивающийся туман.

— Ты прав, ждут кого-то, — согласился мужчина, возвращая повязку на глаза и скрывая лицо под тяжелыми складками. — Может, дальше пойдем?

Голос его звучал глухо и хрипло, словно он давно не разговаривал или же сорвал связки.

— Дальше нельзя. Больше не будет приличных городов, а нам нужен проводник и провизия.

— А если по нашу душу? — озвучил молодой человек то, что волновало обоих.

— Придется рискнуть, — проворчал старик, качая головой, отчего несколько длинных седых прядей, выскользнули из-под капюшона и упали поверх плаща.

— Хорошо, — просто согласился собеседник, не проявив и доли беспокойства по поводу возможного риска.

— И не думаю, что это про нас, — продолжил вслух размышлять старший. — Последние дни мы не встречали глашатаев. Скорее всего, сюда вести не дошли.

— Увидим, — безразлично протянул его спутник и закашлялся.

— Тебе необходимо горячее питье, — всполошился старик, которому этот кашель совсем не понравился.

— Справлюсь, — отрезал молодой.

На этом разговор иссяк.

Три четверти часа они простояли в молчании, ожидая, когда подъездная решетка дрогнет и поползет вверх. За это время у ворот собралось несколько десятков человек, но все были неестественно тихи. Если кто-то и переговаривался, то коротко, полушепотом, и это нервировало притаившихся в нише путников.

— Открывают, — вымолвил тот, что моложе, еще до того, как заскрипели подъемные механизмы.

— Идем, — согласился старик и, сжав руку своего спутника, повел того за собой. — Молчи, — посоветовал он. — Я сам буду говорить.

Из-под капюшона раздалось согласное мычание.

— Причина? — пробасил стражник, когда очередь дошла до путников.

С восходом солнца все как-то повеселели. Охрана оживилась и с энтузиазмом включилась в исполнение своих непосредственных обязанностей. Им остался какой-то час до смены караула, и тогда дневной дозор начнет собирать длань с вновь прибывших.

— Проходом, — отозвался старик и, затаив дыхание, опустил в поборную чашу золотой, вместо положенного медяка.

Во взгляде ответственного за сборы вспыхнула алчность, но только на мгновенье. Зачем его брови сошлись над переносицей, а губы превратились в тонкую линию.

— А этот?

— Со мной. Отдохнуть только, переночевать, и уйдем, — в голосе старца появились заискивающие нотки, и еще один золотой приземлился на дно чаши.

— Следующий, — рявкнул стражник, открывая проход.

Дважды просить не пришлось. Двое мужчин торопливо миновали арочный свод, украшенных острыми зазубринами решетки, и шагнули в недра Синастелы.

— Куда теперь? — спросил, скрывающий лицо.

— Постоялый двор. Тебе нужно отдохнуть. Поесть. Обработать раны.

— Я в порядке. — Последовал раздраженный ответ. — Не стоит со мной носиться, старик. И не такое терпел.

— Знаю, знаю, — поспешил успокоить спутника старец. — Ты силен, но мне нужно отдохнуть. Завтра найду проводника, и пойдем дальше.

— Хорошо.

Они шли по оживающим на глазах улочкам пристенков, сторонясь зловонных помойных куч и статных гвардейцев. Синастела просыпалась, отходя от ужасов ночи, и чем дальше, тем чаще можно было встретить улыбающихся молодух, спешащих к прачечным, парнишек, копирующих залихватский марш караульных и торопливо шагающих на дневные работы мужчин.

— Бывал здесь?

— Давно.

— И как?

— Что? — недоуменно переспросил тот, что старше.

— Изменился город?

— Не сильно. Стал почище, — с ностальгией ответил старец и тут же деловито добавил. — Постой здесь, я сейчас.

Пристроив своего спутника рядом с жиденькой стеной покосившейся, заброшенной лачуги, с раскрытым зевом несуществующих окон, старик направился к дверям ночлежки через улицу с выцветшей вывеской "Постой и кухня".

Когда знакомый шаркающий звук утонул в многообразии других, мужчина позволил себе устало привалиться к шаткой опоре. Все тело ныло, правый бок взрывался болью с каждым вздохом, но он терпел, отстраняясь от телесных терзаний, игнорируя их, как надоедливую муху.

Боль преодолима, он знал это. Испробовал на себе муки адского пламени и выжил, а значит и это временное неудобство в силах вынести. Пережить.

Но мысли мыслями, а свистящий выдох сорвался с губ, когда рука прошлась по ребрам, ощутив пульсацию рассеченной кожи. Ладонь коснулись влажной повязки, пропитавшейся сукровицей за день, и в нос ударил гнилостный запах давнего нарыва. Мужчина скривился от вони, въевшейся в пальцах, и дергающего жала гнойника, терзающего его тело.

— Тебе плохо?

Расслабившись, он пропустил шум приближающихся шагов. Не услышал подошедшего старика.

— Терпимо, — проскрежетал сквозь зубы, заставив себя выпрямиться.

— Я договорился. Комната на сутки, — обыденно молвил старец, чтобы не задеть гордость своего молодого сопровождающего.

— Пошли, — сдался он, тяжело опираясь на предложенную руку, чувствуя, что весь горит огнем. — Я устал.

Как и было заведено, первый этаж постоялого двора занимала харчевня, пока еще прибранная и пустующая. Грубо сколоченные деревянные столы и такие же лавки были отдраены до блеска, компенсируя топорность работы чистотой. Мужчин тут же окутало теплом. В нос ударил аромат печеного лука, жареных яиц, мяса, тушеных овощей и кислинка перестоявшей браги.

В животах у обоих заурчало.

— Тебе придется подняться по лестнице, — предупредил молодого человека старик, когда они перешагнули порог ночлежки.

— Догадался, — раздраженно проворчал раненый, которого излишняя забота друга нервировала, заставляя чувствовать себя ни на что негодным.

Его самолюбие и так пострадало, ведь в последние дни он сильно сдал, и уже не мог обеспечивать их пропитанием. Даже хилого зайца был не в состоянии изловить, так как сил почти не осталось. Только на то, чтобы идти.

Осознание этого разъедало его душу, не хуже раны, терзающей тело. Поэтому, когда старик начинал кудахтать, он заводился и начинал психовать.

С их появлением из кухни выскочила хозяйская дочь и, вытирая руки о фартук, предложила следовать за собой.

— Спасибо, дочка, — поблагодарил провожатую старец, когда они взобрались на второй этаж, и девушка гостеприимно распахнула для них дверь одной из комнат.

Совсем еще молоденькая, почти ребенок, она мило зарделась и пробормотала.

— Ну что вы.

В ее карих глазах страх смешался с любопытством, и старик вновь задался вопросом — что же тут происходит. Хотел поинтересоваться, но не стал, отложив на потом, ибо почувствовал, как напрягся его спутник, присаживаясь на стул.

"Упрямый дурак", — мысленно обругал он своего молодого друга, жалея, что не может отчитать вслух.

— Принесешь нам теплой воды и чистую тряпицу, — попросил он девушку, все еще стоящую возле двери.

— Конечно, — согласилась она, быстро отведя взгляд, спохватившись, что так глазеть на постояльцев нехорошо. — Я мигом.

— Сначала обработаем рану, а потом я принесу что-нибудь поесть, — обратился старик к своему товарищу.

— Хорошо.

Как всегда его ответ был односложен. Он вообще редко говорил больше десятка слов за раз, и старец уже привык. За бесконечные дни, проведенные в Эргастенских пещерах, кто угодно разучится говорить, если только не по делу, и совсем немного, лишь для того, чтобы быть понятым.

В дверь постучали, и почти сразу раздался скрип петель.

— Принесла.

Хозяйская дочь проскользнула в комнату, держа в руках кувшин с водой, полотенце и свернутые в рулон куски ткани.

— Я подумала, вам могут понадобиться… — она протянула самодельные бинты старику, явно смущаясь и нервничая, что взяла на себя слишком многое.

"Смышленая", — вынужден был признать старец, пристально вглядываясь в лицо девушки. Та хоть и чувствовала себя неловко, но глаз не отводила.

— Спасибо. Коль догадалась, может и подсобишь тогда? Рану обработать сможешь? — решился старик и добавил для своего друга. — Она лучше справится, чем я.

— Конечно, — согласилась девчушка. — Только батюшке не говорите. Не любит он, когда я с постояльцами путаюсь больше положенного.

— Договорились. Но и ты не рассказывай, что узнала.

Она энергично закивала, в то время как взгляд не отрывался от сидящего на стуле мужчины.

— Помоги, — старец махнул своей нежданной помощнице, подзывая поближе, а сам, ухватил друга за руку, чтобы помочь тому подняться.

— Сам, — тут же прорычал раненый, до этого молча слушавший их переговоры.

Старик благоразумно отступил, зная норов своего товарища, но только на шаг, чтобы в случае чего успеть поддержать, при этом мысленно ругая молодежь за непомерную гордость.

Девушка же, услышав этот рык, испуганно ойкнула и попятилась к двери, с явным намерением сбежать.

— Не бойся, не обижу, — уже спокойно проговорил мужчина, и в голосе его появились едва уловимые ласковые нотки.

Поднявшись, он покачнулся, но устоял, и только плотно сжатые губы выдавали, чего ему это стоило. Спустив капюшон с головы, раненный на ощупь распутал завязки плаща и, сняв его, передал старцу.

— Как зовут тебя, девочка?

— Риганала, — тихо отозвалась она, и тут же поправилась. — Нала. Лучше Нала.

— Хорошо, Нала. Поможешь мне раздеться? — попросил он, тем самым заглаживая вину, что невольно испугал ее.

— Да, конечно, — все еще чуток испуганно пролепетала девушка, но это не мешало ей во все глаза разглядывать мужчину.

Он был странный. Не обычный. Не такой, как все. И видимо слепой, так как темная повязка прикрывала глаза.

Его кожа была бронзовой, несмотря на бледность, щеки — гладкими, и кажется незнающими, что такое бритье. Волосы — совсем черными и длинными, Нала ни разу в своей жизни не встречала таких, хоть на отцовском подворье часто останавливались иноземцы, держащие путь в столицу. Его челюсть была крепкой и квадратной, а осанка — гордой и властной. Манерой держаться он походил на знатного человека, вот только старая, потрепанная одежда с латками, говорила об обратном.

"Может их ограбили?" — подумала девушка, делая осторожный шажок вперед, страх еще до конца не отпустил ее.

— Сказал же, не обижу, — проворчал мужчина, будто ощутил ее сомнения, и Нала решилась, подходя вплотную.

Чтобы снять с него рубаху, девушке пришлось приподняться на цыпочки. Мужчина был очень высок. Нала поняла это, едва новые постояльцы перешагнули порог, но до конца осознала, лишь когда он выпрямился во весь рост, встав со стула. Почти на две головы выше нее — самый настоящий гигант.

Справившись с задачей, девушка, чуть поморщившись, принялась за повязку, стягивающую торс мужчины. То, что рана плоха, она поняла сразу, как только увидела мокрое пятно на ткани. Да и смрад подтверждал ее подозрения.

— Вам бы к лекарю, — посоветовала она, осторожно отлепляя края ткани, приклеившиеся к коже.

— Нельзя.

— Нет, — одновременно отозвались мужчины, старший — чуть испуганно, молодой — категорично.

Нала только вздохнула.

— Больно будет, — предупредила она, готовясь совсем убрать повязку.

— Давай.

Девушка прикусила губу и дернула, опасаясь, что сейчас сама закричит. Ей совсем не хотелось причинять боль этому необычному незнакомцу. Он же только зубами заскрежетал.

Как Нала и предполагала, рана выглядела ужасно. Вздувшаяся, покрасневшая кожа, с сочащимися из пореза гноем и сукровицей — зрелище для стойких духом. Девушка даже зажмурилась на мгновенье, чтобы сглотнуть и собраться с силами.

— Прилечь бы, — пискнула она, не представляя, как же будет это очищать и обрабатывать.

Глава 2

Он осторожно пробирался по узкой расщелине, стараясь не шуметь. Позади в его убежище капли воды срывались со свода и размеренно ударялись о пол, преследуя его гулким эхом. Он знал, что за следующим поворотом этот звук станет неслышим, но почему так, объяснить не мог. Только радовался, что это даст возможность прислушаться к происходящему снаружи.

Сердце бешено колотилось в груди, и мальчик переживал, что его стук потревожит обосновавшихся в пещере.

Уже много времени прошло с тех пор, как надсмотрщики объявили отбой. Сколько точно, он не знал, но ему казалось, что вечность.

— Они должны спать, обязательно должны, — беззвучно шептали пересохшие губы подростка. — Все должны.

Он надеялся на это и боялся, что ошибается.

Босые ноги бесшумно ступали по острым камням. Руки цеплялись за выступы, помогая тщедушному тельцу протиснуться в особо узких местах. Он уже стал вырастать из своего дома, стал слишком большим для пути к нему, и потому дрожал от мысли, что может застрять и навсегда остаться здесь, никем не найденный.

Громкий треск того, что он считал штанами, заставил парнишку оцепенеть. Сердце замерло на мгновенье, затаилось, для того чтобы потом отчаянно ухнуть вниз, куда-то под коленки. Ноги затряслись от ужаса.

Он застыл, притаился, напряженно вслушиваясь в тишину. Ни звука, только его дыхание — громкое и свистящее.

Прижав ладони к лицу, чтобы заглушить хрипы, он выглянул из-за каменного выступа, готовый, если понадобится, незамедлительно нырнуть обратно в спасительную тесноту прохода.

Он уже давно скрывался в каменной чаше на том конце расщелины. За это время одежда, бывшая на нем, износилась, а башмаки стали малы, но он все еще оставался самым маленьким, самым хлипким и слабым из всех ребят. Единственным, кто мог пробраться по ней и невредимым вылезти с другой стороны.

Вот только надолго ли? Он старался об этом не думать.

Мальчик не раз наблюдал, как другие, пытаясь спрятаться от побоев товарищей и смотрителей, стремились прорваться в его убежище и неизменно застревали в самом начале трещины. Когда их вытаскивали, он зажимал уши, чтобы не слышать криков и стонов, поджимая колени к груди, мечтал превратиться в камень, который не чувствует боли и безразличен к свистящему визгу опускающегося на кожу хлыста.

Несколько долгих мгновений он прислушивался к звукам в пещере. Сонное дыхание, беззлобное ворчание, шуршание лежанки под передвинувшимся телом — все спокойно. Все так, как обычно.

Здесь было лишь на самую малость светлее, чем в его маленькой чаше, но даже этот рассеянный свет от далекого факела резал глаза, мешая, как следует разглядеть обстановку, и потому мальчик больше рассчитывал на слух, чем на зрение.

Глубоко вздохнув, он ступил на обшарпанный пол, и крадучись, стал пробираться в кормежке, сваленной в кучу у дальней стены.

Шаг. Другой. Пауза. Еще один. Чей-то вдох, от которого он замирал, как вор, коим и являлся на деле, но есть так хотелось, что все сомнения отметались сами собой.

Прилипший к спине живот уже много часов подвигал его на вылазку, но он терпел, обнимая себя руками, чтобы не слышать жалобного урчания.

Отсутствие пищи — это единственный минус существования в чаше. Туда не приходит надсмотрщик с мешком сухарей, не кидает подгнившую капусту или репу на пол, туда даже крысы не заглядывают, так как нечем поживиться, кроме него.

Переступив через ноги лежащего возле провизии, он схватил то, что подвернулось, и с жадностью засунул в рот. Это оказалась хикама, сладкая и хрустящая на зубах, почти неиспорченная.

Практически не жуя, он проглотил сырой корнеплод, и принялся собирать еду в подол изодранной рубахи. Тело дрожало от страха и жадности, с трудом подчиняясь приказам, но он продолжал наполнять импровизированную котомку.

Тихий шорох позади, заставил его замереть и задержать дыхание. Руки судорожно прижали добычу к груди. Он превратился в слух и ждал повторения, но его не последовало.

Тишина, нарушаемая сопением спящих, и треск горящего в коридоре факела, больше ничего. Все спокойно.

С облегчением выдохнув, мальчик подобрал еще один полусъедобный кусок, и, развернувшись, стал пробираться в обратном направлении, мечтая поскорее оказаться дома, в безопасности.

— Смотрите, кто тут у нас? — раздалось сердитое шипение откуда-то справа, когда он уже практически добрался до расщелины. — Тварь вылезла из норы!

Последние слова сопровождались едким хихиканьем, которое тут же было подхвачено еще несколькими голосами.

Он застыл на мгновенье, пытаясь определить, как близко к нему они находятся, а потом рванул вперед, надеясь, что успеет проскочить.

— Куда собрался? — закричал предводитель, а его воплю вторили свист и улюлюканье других мальчишек.

"Они ждали", — успел подумать он прежде, чем кто-то схватил его за руку и рывком дернул на себя. Драгоценные продукты посыпались на пол, а он принялся вырываться. Безуспешно.

Их было слишком много. Больших — по сравнению с ним и сильных. Они били его, пинали, перекидывали от одного к другому, смеясь и обзывая тварью, а он вырывался, кусаясь и царапаясь, не в силах даже разглядеть их лиц.

От вкуса своей и чужой крови на языке мутило, бока болели, принимая удары, а руки, казалось, превратились в лапы хищника, отрывающие куски мяса он плоти мучителей и наслаждающиеся этим.

Он не кричал, не просил оставить его в покое, зная, что это бесполезно, лишь поскуливал и отбивался, стремясь причинить как можно больше боли своим противникам.

— Добейте его, чтобы не выползал, — прозвучал приказ главаря, и они накинулись на него скопом, повалив на пол.

Он взвыл, когда захрустела кость, придавленная чей-то ногой, и дернулся всем телом от пронзившей руку боли.

— Хватит! — резкий окрик надсмотрщика, прекратил бойню.

Мальчишки словно окаменели — кто, как был: нагнувшись, занесши ногу для удара, со сжатой в кулак рукой, и только он заставил себя подняться на колени, прежде чем посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос.

Его ослепило. На глаза навернулись слезы, грозя сорваться с ресниц и покатиться по измазанным щекам. Мальчик сильно зажмурился, чтобы сдержать влагу.

Он не будет плакать! Ни за что не будет плакать. Никогда! Он сильный! Все стерпит! И это тоже.

— Что здесь происходит?

Этот вопрос вернул мальчишкам способность двигаться. Они отступили от своей жертвы и сбились в кучу.

— Я спросил? — тон не предвещал ничего хорошего.

— Он вор, — пискнул кто-то из толпы и охнул, заслужив тычок под ребра от соседа.

Надсмотрщик приблизился к стоящему на коленях парнишке и поднес факел к его лицу. Чумазые щеки, сальный колтун на голове, окровавленный рот — ничего кроме омерзения не вызывали.

— Встать! — рявкнул мужчина, выпрямившись.

Мальчик вздрогнул, скривился от боли, но подчинился, поднявшись на ноги, только глаз так и не открыл.

— Это правда?

Он кивнул, кусая губы и прижимая к груди сломанную руку.

— Смотри на меня, когда отвечаешь! — зло прорычал надсмотрщик, взмахнув факелом перед лицом провинившегося.

Мальчишка только еще сильнее зажмурился.

— А ну, быстро! — огрубевшие пальцы, сжались на хрупком плече, вынуждая подчиниться.

Он сглотнул и открыл глаза.

* * *

Лутарг спал беспокойно. Метался, стонал, иногда вскрикивал, и это сильно тревожило старца, не знающего, сон тому виной или лихорадка, вызванная отравлением.

Поразительно то, что он так долго держатся. Более семи дней противостоял воздействию яда, попавшего в организм. Обычно люди сдавались уже на второй день, отдаваясь во власть видений, порожденных жгучей сиагитой. И пусть старец сам никогда не переживал их, но слышал достаточно, чтобы опасаться за умственное здоровье молодого товарища.

"Но ведь он не совсем обычный человек", — напомнил себе старик, приблизившись к кровати, на которой ворочался мужчина.

Вернее, совсем необычный. Вопрос лишь в том насколько? Хватит ли его сил на то, чтобы остаться в здравом уме после всего пережитого? Ему хотелось надеяться.

— Тихо, сынок. Тихо, Тарген, — ласково пробормотал пожилой человек, склонившись над спящим.

Черная прядь упала на влажный лоб мужчины, и старик хотел бы убрать ее, как заботливая матушка или юная возлюбленная, но не решился, памятуя о сверхестественной чуткости отдыхающего. Достаточно поднести руку к лицу, и он проснется, сработают инстинкты, выработанные за время, проведенное в Эргастении. Там без них не выжить.

Тяжело вздохнув, старец вернулся на лавку, служившую ему постелью на протяжении дня. Сам он так и не прикорнул, только умылся, поел и полежал маленько, все время наблюдая за своим спутником.

Когда Тарген провалился в беспамятство, перепугав хозяйскую дочь до полусмерти, старик помог девушке перебинтовать его, приподнимая бесчувственное тело, чтобы девичьи руки моги обернуть повязку вокруг торса, и с благодарностью, в виде медяка, отправил к отцу.

Он был уверен, что Нала не станет рассказывать об увиденном, понял по ее глазам, которые не отрывались от раненого мужчины, лаская того теплым взором.

Приглянулся он ей. Сильно приглянулся. Уж что-что, а людей старик понимал. Видел, когда что-то западало им в душу, а Тарген крепко девчушку зацепил. Надолго.

— Бедная девочка, — пожалел Налу старец. — Ни ведать тебе его, никому не ведать.

И это тоже печалило старика.

Его привязанность к молодому человеку была сродни отцовской гордости за сына, которой тот никогда не знал и не узнает вовек.

Говорят, шисгарцы не способны чувствовать даже ненависть, что уж говорить о любви.

Старец расстроено покачал головой и поднялся. Взяв лоток с тарелкой остывшей каши и ломтем хлеба, он направился к выходу, намереваясь попросить свежей пищи, чтобы накормить Лутарга, если он проснется.

— Ты куда? — прохрипел больной, едва старик коснулся дверной ручки.

— Тарген, — это был стон радости и облегчения. — Очнулся-таки!

— Да.

— Как ты? — вернув еду на прежнее место, Сарин подошел к кровати.

— Живой, — ответил мужчина. — Долго спал?

— Уже вечер.

— Прости.

— За что еще?

— Оставил тебя без защиты.

— Брось, ерунда это. Я тоже отдыхал, — покривил душой старик.

— Хорошо.

— Полежи еще, а я сейчас вернусь.

— Нет, вместе пойдем.

Проигнорировавши скорбный вздох старика, Лутарг осторожно открыл глаза. Голова раскалывалась от боли, а веки отяжелели. Он осторожно коснулся правого бока, проклиная себя за нерасторопность. Налететь на эргастенский клинок, самая большая глупость в его жизни!

Мужчина напрягся, исследуя свежую повязку. Сарин оказался прав, девушка справилась лучше, чем он обычно. Бинты крепко и аккуратно опоясывали грудную клетку, и рана, судя по всему, пока еще оставалась сухой и чистой, ткань не успела пропитаться естественными выделениями из пореза.

Превозмогая боль, Лутарг заставил себя подняться. Комната поплыла перед глазами, но явный признак слабости также был оставлен им без внимания. Осмотревшись, он нашел свою рубаху, выстиранной и выглаженной.

— Она, — поинтересовался молодой человек у старика, натягивая одежду.

— Она, — подтвердил Сарин.

— Надо бы отблагодарить.

— Уже.

— Хорошо.

Повязав на глаза темную ленту, Лутарг шагнул к двери.

— Упрямый баран, — пробурчал старец, отступая в сторону.

— Я думал, ты привык.

Глава 3

Они появились с наступлением сумерек, когда день окончательно сдал свои позиции, сокрыв солнце за горизонтом, а возле каменных стен Синастелы, притаившись в сени деревьев, накапливала силы ночная мгла.

Их было семеро — темных, как сама ночь.

Их вороные кони хрипели, взбудораженные стремительной скачкой, и, сдерживаемые твердой рукой наездников, нетерпеливо били копытом, готовые лететь дальше со скоростью ветра.

Черные плащи развевались за спинами всадников, хлопая складками тяжелой шерстяной материи, а из-под надвинутых на глаза капюшонов вырывалось голубое сияние.

— Каратели, — увидев всадников, заикаясь, прошептал постовой, вмиг забыв обо всем на свете.

Это была его третья смена за всю жизнь, и парень был горд возложенными на него обязанностями, но к встрече с шисгарцами оказался не готов.

Наказ сообщить караульному о приближении отряда карателей испарился из головы постового при первом же взгляде на семерку. Он не мог пошевелиться, не мог сдвинуться с места, наблюдая за тем, как демонические братья медленно проезжают мимо.

Тот, что был ближе всего к застывшему стражнику, на мгновенье придержал коня, ответившего возмущенным ржанием, и склонился к напряженному человеку, чтобы заглянуть в глаза и глубоко втянуть в себя едкий запах страха.

Много позже, в уютной безопасности казарменных стен, кутаясь в одеяло и грея руки у очага, юный постовой будет рассказывать, что видел шисгарского карателя, как себя самого, что у него нет глаз и носа, только рот и зубы, огромные как у волкодава, что череп его гол, как отполированная кость, а вместо ногтей растут изогнутые птичьи когти.

Сейчас же, он тонул в голубоватом свечении радужки, видел полоску зрачка, а также молил богов, чтобы тонкие пальцы всадника не выпускали поводьев, и был услышан.

— Живи, — прошелестел голос у него в голосе, а наездник, гаркнув, пришпорил коня, чтобы догнать прошедших сквозь опущенную решетку спутников.

Семерка вошла в город.

* * *

В самом конце лестницы, на последних ступенях перед выходом в общий зал Лутарг пропустил старца вперед и положил руку тому на плечо, изображая ведомого.

Он привычно склонил голову, чтобы скрыть лицо от любопытствующих, жалея, что оставил плащ наверху. Ему не хватало надежной защиты, надвинутой на глаза — в ней было проще сойти за ущербного.

— Здесь сядем.

Сарин помог другу устроиться, потом присел напротив.

— Тихо как-то, — то ли спросил, то ли отметил Лутарг, отвернувшись к окну.

Уже совсем смерклось. Где-то в центре города, вероятно, бродил фонарщик, оживляя улицы светом редких огоньков, поселенных на время в стеклянную клеть, а в районе пристенков наоборот собиралась непроглядная тьма, прорезаемая лишь тусклым светом, льющимся из маленьких оконцев.

— Слишком, — подтвердил старик, оглядывая пустующие столы.

Лишь за одним в противоположном конце комнаты сидело трое мужчин, о чем-то тихонько переговаривающихся. Их головы были наклонены друг к другу, а лицо того, что смотрел в зал, казалось уставшим и пустым, будто человек заранее смирившимся с чем-то неприятным.

— Что угодно господам?

К мужчинам подошла дородная женщина в сером переднике и с влажной тряпкой в руке. По властности речи и манере держаться, Сарин тут же определил в ней жену хозяина, да и Нала походила на мать цветом волос и мягкой линией губ.

Последнее слово женщина произнесла с явным недоверием, но со стола все-таки смахнула. Добросовестность и радение брали свое.

— А что может предложить красавица хозяйка, чтобы насытить двоих голодных мужчин? — с веселой ноткой в голосе поинтересовался старец.

Она могла бы подумать, что старый хрыч заигрывает, если бы не серьезный, чуть настороженный взгляд, отслеживающий мимику и жесты.

— Ежели голодных, — оттаяла женщина, — то есть баранина в горшочке, печеная репа и хлебный квас.

— Берем, — не раздумывая, согласился Сарин.

— Каждому? — уточнила хозяйка, нарочито долго заправляя локон за ухо, чтобы скрыть брошенный на Лутарга взгляд.

— Да.

Старик нахмурился. "Неужели Нала?" — подумал он, пытаясь найти объяснение замеченному.

— Боится она, — будто мысли прочитав, сказал Тарген, когда женщина скрылась в дверях. — Не про нас страх. Другое.

— Как же?

— Старый запах. Долгий, — пояснил мужчина и добавил. — Все боятся.

— Хм.

Они замолчали. Один принялся теребить локон седых волос, второй — все также незряче смотрел в окно.

— Что-то тихо у вас хозяйка. И тут и наверху. Постояльцев почти нет. Не так что? — как бы невзначай поинтересовался старец, когда женщина вернулась с лотком, нагруженным снедью.

— По домам все, — губы ее скривились, а рука, дрогнув, грохнула тарелку на стол.

— Что ж так? Время-то, самое оно. И в столицу, и горло промочить, — не сдавался Сарин, желая получить вразумительный ответ.

— То, да не то, — пробурчала женщина, глаза которой подозрительно увлажнились.

— Издалека мы, не ведаем, что тут творится, — встрял в разговор Тарген, и его глубокий, хрипловатый голос прокатился по залу так, что даже тройка мужчин оглянулась посмотреть, в чем дело.

Старик насупился, полагая, что не видать им ответа, так как хозяйская жена поспешит спрятаться, но как ни странно, она лишь грустно улыбнулась и пояснила.

— Каратели идут. Не время для веселья.

— Кто?

— Как? Рано же еще! — взволнованный возглас старца, поглотил вопрос его молодого товарища, что было благом для них обоих. — Весна только!

— Весна, — горько согласилась женщина. — А флаг уже подняли и через перевал перешли.

— Может, ложное? — без особой уверенности предположил Сарин.

— Да какая ошибка. Приграничье прошли, а значит и к нам скоро.

Она отерла стол, на который из-за ее неловкости просыпались хлебные крошки, покачала головой и понуро побрела прочь.

За столом на несколько минут воцарилось тягостное молчание. Тягостное для старика, который обдумывал, как быть и что сказать Лутаргу.

— Говори уже, что хочешь. Чего тянешь? — подстегнул старца мужчина, беря ложку и кусок ржаного хлеба.

Из горшочка поднимался сказочный аромат тушеного мяса, и желудок Лутарга не преминул напомнить, что уже много дней не получал полноценной пищи.

— Уходить нам надо, — ответил Сарин, по привычке терзая локон.

— Отчего же?

Мужчина зачерпнул ложкой немного рагу и отправил его в рот. Мясо было горячим и пряным, такого Лутарг не ел никогда.

— Не молчи, — поторопил он своего спутника, проглотив еду.

— Нельзя нам с шисгарцами встречаться, — нехотя отозвался старец.

— Что так? Разве они нас ищут? — спрашивая, он не забывал орудовать ложкой, чувствуя как с благодарностью насыщается тело, даже боль от раны казалось поутихла.

— Не нас, — согласился Сарин.

— Так зачем уходить?

— Ты не понимаешь, — старик обреченно сгорбился, мысленно сетуя на то, как не к месту и совсем не вовремя начался этот разговор.

— Ну так объясни.

Лутарг отодвинул опустошенный горшочек в сторону и принялся за репу, аккуратно снимая с нее пригоревшую кожицу.

— Не могу я, рано еще.

Слова старика заставили Лутарга оторваться от трапезы. На лице его, повернутом к соседу, появилась непреклонность, и даже повязка не портила впечатление от плотно сжатых губ и глубокой морщины на лбу.

Тарген собирался получить ответ.

— Нет, Сарин. Пришло время. Когда ты пришел ко мне, то просил поверить и не задавать вопросов. Я поверил. Пошел с тобой. Молчал долго. Слово держал. Но сейчас, хочу услышать все. Ты знаешь, кто я, знаешь, кем была моя мать, ты хочешь вывести меня из Тэлы, зачем?

Если бы старец был чуть менее расстроен, он бы непременно обратил внимание на столь нехарактерную для Лутарга речь.

Столько слов за раз Сарин от него еще не слышал. И это о многом говорило, в том числе о крайней степени нетерпения мужчины, но пожилой человек, погруженный в горестные думы о невезении, настигшем его, оставил тираду своего спутника без внимания, и это стало роковой ошибкой, позволившей кольцу судьбы сомкнуться.

— Сарин! — не получив ответа, Лутарг чуть повысил голос, вновь заставив троицу посмотреть на них.

— Идем, Лу. Спешить надо, — старик поднялся, ожидая, что молодой человек последует его примеру, но Тарген остался сидеть, только руки скрестил на груди.

— Хозяйка! — разнесся его оклик по комнате. — А покрепче у тебя имеется?

Что ж ты воду нам принесла?!

— Тарген! — возмутился пожилой человек.

— Я никуда не иду, — отрезал Лутарг.

— Но…

— Либо ты говоришь, либо идешь один.

— Лу, мы должны…

— Ты все слышал, — в очередной раз перебил своего спутника мужчина.

Сарин повздыхал и занял прежнее место, поняв, что в таком настроении с Лутаргом спорить бесполезно.

Он не раз наблюдал, как каменел подбородок молодого человека, как кривились уголки губ, когда кто-то пытался настоять на своем, вопреки его желанию. Ничем путным это не заканчивалось. Если Лу чего-то не хотел, сдвинуть его с места было невозможно. Вот как сейчас.

— Говори, — приказал Тарген, когда старик присел на скамью.

— Что ты хочешь знать?

— Кого они боятся? — ответил мужчина, вновь ощутив запах страха, исходящий от приближающейся хозяйки.

— Пиво? — спросила женщина, держа в руках две кружки.

— Сойдет, — Лутарг растянул губы в улыбке, больше походящей на гримасу.

Женщина только головой покачала и, захватив с собой грязную посуду, поспешила уйти.

— Говори, — еще раз повторил Лутарг.

* * *

Таирия осторожно коснулась лба лежащей в постели женщины и легонько погладила, практически не дотрагиваясь. Ее воскоподобная на вид кожа была холодна, как лед, и девушке казалось, что она может растаять от прикосновения.

— Прости меня, — смаргивая слезы, прошептала Таирия, ища малейший признак того, что ее услышали — дрогнувшие веки, участившееся дыхание, хоть что-нибудь, но не видела. — Это я виновата. Если бы я послушалась тебя тогда, он бы не стал…

Договорить она не смогла, мешали рыдания, рвущиеся из глубины души.

Опустившись на колени рядом с кроватью, девушка спрятала лицо в складках покрывала, возвращаясь в воспоминаниях в тот день, который лишил ее названной матери.

Тогда Таирия в очередной раз спрашивала у тетки, отчего отец держит ее взаперти, запрещая покидать переделы дворца.

Это была запретная тема, о которой в замке вейнгара вспоминали редко, и чаще всего только про себя. Отношения правителя Тэлы и его сводной сестры касались только их двоих, все приближенные знали об этом и предпочитали делать вид, что ничего странного не происходит, а возможно привыкли за столько лет.

Если и остался кто-то, кому была доподлинно известна причина разногласий, то помалкивал, предпочитая сохранить свое положение, чем лезть в семейные дела вейнгара.

Даже несмотря на то, что нынешний вейнгар любил свою младшую дочь и безгранично баловал, всякий раз, стоило той завести разговор о его сестре, мрачнел и отказывался говорить.

В тот день Таирия хотела пойти на ярмарку, раскинувшуюся возле дворцовых стен, и уговаривала тетку отправиться с ней, но та как обычно отвечала, что не может.

Казалось, женщина давно смирилась со своим заточением, и лишь иногда можно было перехватить ее исполненный тоски взгляд, устремленный куда-то за горизонт. В такие моменты она чаще всего прижимала к груди руку, то ли прощаясь с кем-то, то ли прислушиваясь к стуку сердца.

Получив очередной отрицательный ответ от названной матери, Таирия в кои-то веки разозлилась на отца и решила проявить характер. Она собиралась потребовать свободы для любимой тетушки, подарившей ей свою искреннюю привязанность.

— Опять ты здесь, лапушка?! — голос няньки вынудил девушку поднять голову, отвлекшись от воспоминаний.

Увидев сочувствие на ее лице, Таирия горько всхлипнула и бросилась в распахнутые объятья старой женщины, ища утешения.

— Ну, ну, деточка. Хватит, — старушка пригладила девичьи волосы и отерла щеки от слез. — Иди, дитятко. Иди отсюда, не надо тебе тут сидеть. Не слышит она тебя.

— Гарья, а она очнется?

— Не знаю, милая. Может и очнется, если будет для чего.

— А я?

— Может и для тебя, Ири, — женщина вывела Таирию из комнаты и, передав ту в руки служанки, бесшумно притворила дверь.

— А может быть для него, — тихо добавила она.

Глава 4

День медленно клонился к закату, и чем ниже опускалось солнце, тем сильнее нервничал Кэмарн, выхаживая из стороны в сторону в своих покоях. Великий вейнгар и ждал этой встречи, и боялся ее, как самого страшного зла, так как даже представить не мог, что собираются предложить ему шисгарские каратели.

Противник был силен, очень силен и необычен. Кэмарн изучил множество рукописей, чтобы убедиться в этом.

Да и собственный опыт не пропал даром. Погибшие в Трисшунских горах воины все еще являлись ему во сне, тревожа душу и напоминая об ошибках молодости. Ведь именно он, движимый юношеским пылом, повел сотни солдат на заведомую смерть, наплевав на уговоры советников и явные предостережения, содержащиеся в хрониках Тэлы.

Кэмарн был самонадеян и глуп тогда, за что и поплатился, превратив Трисшунское подолье в место безграничной скорби всех тэланцев.

Печально вздохнув, мужчина остановился у окна.

Из личных покоев вейнгара в западной башне дворца открывался изумительный вид на бухту залива, воды которого в данный момент искрились золотом, постепенно поглощая солнце.

Антэла, столица тэланских земель, раскинулась у берега Дивейского моря, из-за которого в далеком прошлом прибыли их предки, чтобы найти для себя новое пристанище, не разоренное нашествием ратанцев.

Пристав к неизведанным землям, тэланские первопроходцы нашли благодатный край с умеренным климатом и плодородной почвой, способной взрастить богатый урожай и многие годы кормить обнищавший в сражениях народ.

Это было подарком богов после многих лет угнетений, и потому далекие предки нынешнего поколения предпочли не обращать внимание на то, что край когда-то был умышленно покинут прежними жителями, оставившими после себя только полуразрушенные города и храмы.

Долгие годы шло освоение новых земель. Тэла разрасталась, восстанавливая из руин заброшенные дома и дворцы, возводя новые, и постепенно все ближе подбираясь к границам Трисшунских гор, чтобы в итоге разбудить великое зло.

Заметив, что красный солнечный диск окончательно исчез в черных водах, вейнгар тряхнул головой, отгоняя горестные воспоминания.

— Кто же мог знать? — обратился он сам к себе, как делал всегда, вспоминая о хрониках Тэлы.

В них было описано все — печали, радости, открытия и шисгарцы тоже. Единственная напасть, которую тэланцы встретили по эту сторону Дивейского моря.

— Пора, — напомнил себе Кэмарн и, отвернувшись от окна, подошел к кровати, на которой лежал приготовленный заранее темный плащ.

Вейнгар был одет неброско, как простолюдин, в тканые штаны и широкую рубаху, и ничто сейчас не выдавало в мужчине власть держащего, разве что цепь с геральдическим символом, покоящаяся на груди и надежно укрытая от посторонних глаз.

Накинув на плечи плащ, Кэмарн покрыл голову капюшоном и покинул вейнгарские покои через потайной ход, известный лишь правящему монарху.

Преданный человек поджидал Кэмарна за дворцовыми стенами, придерживая за узды нетерпеливо пофыркивающего жеребца.

— Государь, — мужчина покорно склонил голову, завидев вейнгара.

— Брось, Сарин. Ты не слуга, а друг, — отчитал того Кэмарн, уже не раз повторявший, что наедине необязательно следовать протоколу.

— Да, господин.

— Доведешь ты меня, Сарин, — весело хмыкнул правитель, хлопнув друга по плечу. — Вернусь через несколько часов. Встреть меня, чтобы забрать Синарка.

Услышав свое имя, жеребец тихонько заржал, требуя внимания.

— Сейчас, малыш, — вейнгар ласково погладил широкий лоб коня, прежде чем вскочить в седло.

Почувствовав на себе наездника, Синарк радостно загарцевал, а услышав долгожданное понукание, сорвался с места в карьер.

Свернув коня со знакомой тропы, на которую по привычке рвался жеребец, Кэмарн задумался о том, что ему ждать от этой встречи и не совершает ли он серьезную ошибку, направляясь туда. Как вейнгар всех тэланцев, он обязан заботиться о своем народе, ограждать от опасностей, одной из которых и являлись шисгарцы.

Возможно ли, что встретившись с ними, он сумеет избавить своих подданных от ежегодного побора?

Кэмарн не мог знать наверняка, но искренне считал, что должен попытаться.

Месяц назад, в одну из темных летних ночей семерка карателей появилась у стен дворца. Как и все жители королевства Кэмарн не знал, кого на этот раз уведут из Антэлы. Это мог быть он сам, кто-то из его близких или дворцовых служащих, а потому вейнгарский замок не спал, как и весь город, ожидая неизбежного. Но в этот раз все было иначе.

Шисгарцы не проникли во дворец, как могли бы, они остановились у ворот и потребовали встречи с правителем. Когда Кэмарн в полном облачении вейнгара предстал перед ними, один из карателей приблизился к мужчине и заговорил с ним.

Это был странный разговор, молчаливый. Мужчина просто смотрел и слышал голос внутри себя.

Шисгарский всадник предложил вейнгару сделку. Каратели не тронут никого из жителей Антэлы, но за это он, Кэмарн, придет через месяц на встречу с ними, чтобы выслушать их предложение. Придет один.

Тогда Кэмарн не раздумывая согласился, а сейчас, приближаясь к назначенному месту, думал, правильно ли поступил.

Подъехав к развалинам древнего храма, вейнгар увидел семерых всадников. Они ждали его, практически слившись с ночью, если бы голубое свечение, бьющее из-под капюшонов, не выдавало их месторасположение.

Синарк под вейнгаром жалобно заржал, почувствовав присутствие шисгарцев.

— Стой там, где сейчас, — прозвучал голос у вейнгара в голове, отчего мужчина не смог сдержать дрожь.

Кэмарн натянул поводья, и жеребец послушно застыл на месте.

— Я выполнил ваше требование, — зачем-то подтвердил очевидное правитель Тэлы.

Возможно из-за страха и напряжения, которые все больше охватывали его тело и разум.

— Да, — прошелестел тот же голос.

— Что за предложение? — Кэмарн говорил через силу, так как гортань пересохла и сжалась до боли.

— Каждые сто лет мы приходим к правящему этим народом, чтобы заключить сделку, которая освободит всех. Вас и нас.

"Каждые сто лет?" — недоуменно подумал Кэмарн.

Нигде в хрониках об этом не упоминалось.

— Да, каждые сто лет, — подтвердил голос, и вейнгару стало интересно, откуда он узнал.

— Твои мысли. Я вижу их.

"Значит, вслух можно не говорить?" — мысленно поинтересовался Кэмарн.

— Можно, — ответил голос.

"А они вообще нормально говорить умеют?"

— Умеем, — услышал Кэмарн.

— Тогда давайте по-человечески разговаривать, — предложил мужчина, поражаясь сам себе.

— Хорошо.

Один из всадников, скинув капюшон, выступил вперед, и Кэмарн увидел, в свете взошедшей луны, что до этого призрачное тело стало обретать плотность, и вот уже на вороном коне перед ним сидит вполне обычный человек.

— Что за сделка? — общаться сразу стало проще.

"Если смотреть только на этого, то можно забыть о присутствии остальных карателей" — решил Кэмарн, пытаясь получше разглядеть лицо мужчины.

— У тебя есть две дочери, — заговорил шисгарец. — Ты отдашь нам одну из них на год. А когда она вернется, сделаешь ее ребенка правителем своей страны. Сын твоей дочери посетит нашу крепость и разбудит духов земли, освободив нас. Тогда все станут свободны.

Вейнгар судорожно вздохнул, когда постиг смысл сказанного карателем.

— Дочь? — прошептал мужчина, вспоминая милые личики своих девочек.

— Мы вернемся через год. В месяц белого флага. Ты должен встретить нас у стен своего дворца с той, кого выбрал.

— Но…

— Если вы нас не встретите, мы заберем другого, и договор будет расторгнут. Думай Кэмарн.

Последние слова прозвучали в голове вейнгара, а шисгарский всадник, утратив плотность, вернулся в строй к своим спутникам.

— Думай.

Каратели исчезли, словно растворились в воздухе вместе с вороными, а Кэмарн, сгорбившись под грузом новой ответственности, поспешил назад во дворец. Мужчине не терпелось обнять своих детей.

* * *

Миновав южные ворота Синастелы шисгарская семерка, проигнорировав манящий свет центра города, свернула в темные переулки пристенков, двигаясь на запад.

Их огромные кони бесшумно и слажено — нога в ногу — продвигались по узким улочкам, направляемые властной рукой наездников.

Они не останавливались, не заглядывали в каждый дом в поисках того, кто был им нужен, так как и без того знали, где найдут ее. Каратели уверенно следовали вперед, точно зная, на какой улице, в каком жилище искать свою жертву.

Духи, что вели всадников за новыми телами, никогда не ошибались. Каждый из ста точно знал, что именно он хочет и где это можно взять.

"Сюда", — промелькнула одна и та же мысль у каждого из семи, и вороные замерли, роя копытом землю, но с коня спустился только один.

Голубоватое свечение из-под его капюшона стало ярче, чем у других, когда шисгарец приблизился к стене дома и шагнул сквозь нее.

* * *

Еще раз оглядев выпяченный подбородок своего молодого товарища, старик безрадостно улыбнулся, подумав — копия дед.

Лутарг и правда очень походил на давнего друга Сарина, пусть уже много лет не виденного и сохраненного в памяти старца с лучших времен давно минувшей молодости.

— Твоя взяла, — сдался пожилой человек. — Хочешь знать, так знай. Каратели — никто не знает, кто они. Тут недалеко в горах есть замок, когда-то названный Шисгарийским. Они приходят оттуда. Каждый год летом семеро всадников спускаются с Трисшунских гор и забирают по одному жителю из каждого города.

— Зачем? — по голосу было понятно, что Лутарг удивлен.

— Этого тоже никто не знает, — ответил старик. — А что, в Эргастении об этом не говорят?

— Нет, — покачал головой Лутарг. — Не слышал. А остановить их что, нельзя?

— Нельзя. Они как ночь, проходят через все преграды.

— Как это? — заинтересовался мужчина.

Руки его покинули грудь и опустились на стол. Тарген подался чуть вперед, заинтригованный рассказом Сарина.

— Для них нет преград. Стены, решетки — как бы ни существуют. Идут они, и идут, как нет ничего.

— Духи что ли?

— Может и духи. Не ведаю.

— Знаешь что, старик?! Хватит уже этого! — вдруг проворчал мужчина.

— Чего этого?

— "Ведаю", "кумекаю" и дальше. — Теперь Лутарг явно веселился. — Не из черни ты, и не был там никогда. Притворяешься только.

— С чего это вдруг мне притворяться? — принялся отказываться Сарин.

— Вот и я хочу понять, с чего? — протянул молодой человек. — Может, тоже объяснишь?

— Тарген, я…

— Нет!

Что именно в тот вечер собирался сказать ему старик, Лутарг так никогда и не узнал. Истошный женский крик, раздавшийся из подсобных помещений, заставил всех мужчин в зале сорваться с мест и броситься на помощь.

Непонятным для других явилось то, как слепой оказался на месте первым, хотя трое мужчин изначально находились ближе к месту, откуда раздался призыв о помощи. Но когда посетители харчевни появились на кухне, он уже загораживал своим телом хозяйскую дочь, а у стены напротив, преклонив колени, стоял шисгарский каратель.

Глава 5

Прислушиваясь к гудению голосов за стеной, мальчик решил, что уже вечер, раз надсмотрщики освободились.

В его каморке всегда было темно — и днем, и ночью. Отслеживать бег времени, парнишка мог лишь по тому, как приходили и уходили люди из дома его хозяина. Если кто-то разговаривал, значит, смена закончилась и наступила ночь, которую он сейчас ненавидел даже больше, чем того, что владел им.

Паренек сидел, сжавшись в комок и стараясь не шевелиться, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, но свежие раны на спине невыносимо ныли, и мальчику время от времени приходилось менять положение, чтобы хоть немного облегчить боль.

Завтра к вечеру рваные полосы уже затянутся. Парнишка знал, что на нем все заживало очень скоро, но это не приносило ему радости.

"Мерзкая тварь, гаденыш, волчье отродье" — вот, что он заслужил за быстрое исцеление, помимо дополнительных ударов кнутом.

— Что там у тебя? — громко спросил кто-то из собравшихся в комнате мужчин.

— Так, домашняя зверюшка, — прогоготал хозяин, и от звука этого голоса мальчишка дернулся всем телом.

Хозяин. Он велел называть его только так. Всегда.

Когда он приносил ему поесть, когда приводил к себе в комнату ночью или же просто наведывался выместить злость, накопленную за день.

Всегда хозяин.

Этот урок парнишка усвоил намертво.

* * *

Застонав, Лутарг покрутил головой, пытаясь определить причину неудобства, и тут же был оглушен радостным воплем пожилого товарища.

— Очнулся!

— Тише, старик, — прохрипел мужчина, голова которого превратилась в каменоломню. Звон от вгрызающихся в твердь орудий стоял в ушах. — Что случилось?

— Говорил же тебе, уходить надо, — уже шепотом посетовал Сарин.

— Где мы? — спросил Лутарг, втягивая сырой и затхлый воздух. — Подземелье?

— Нет, стенная клеть для орудий, — развеял его опасения старик. — До утра посадили.

— Давно мы здесь?

— Не очень. Полночь еще не кричали.

— Что случилось?

Не ощущая на лице повязки, Лутарг заставил себя открыть глаза и оглядеться. Здесь было темно и тихо, почти как глубоко под землей, только воняло помоями, а не оседающей каменной пылью.

— А ты не помнишь?

— Мутно все, — отозвался мужчина, стараясь сложить всплывающие отрывки воедино. — Как кричали, помню, — после паузы добавил он.

— Нала, кричала, — вздохнув, уточнил Сарин. — Из-за карателей.

Когда старик упомянул про шисгарцев, для Лутарга все встало на места. Молодой человек вспомнил, как отодвинул девушку к стене и загородил ее собой, очертания фигуры напротив, разглядеть которою полностью ему мешала темная лента на глазах.

— И что потом?

— Потом? — раздраженно бросил старец. — Ты спас девчонку и разоблачил себя.

— Хватит недомолвок, — застонал Лутарг, привалившись к стене.

Голова и тело возмутились из-за передвижения — в боку кольнуло, а звон в ушах усилился.

— Какие уж тут недомолвки. Мужики в харчевне как увидели, что каратель перед тобой склонился, посчитали за лучшее сюда засадить, вдруг чужаком окажешься. Сами разбираться не стали, только отключили исподтишка, а назавтра коменданту сдать собираются, чтобы он сам соображал нашего ты роду или шисгарского.

— Да, и какого же я рода, Сарин?

В ожидании ответа, цепкий взгляд Лутарга остановился на маленькой дверце, ведущей в темницу. Чтобы пройти сквозь нее такому мужчине, как Тарген нужно было согнуться в три погибели.

Со своего места преграда показалась заключенному хлипкой и ненадежной.

"Посижу и попробую сломать, если засова нет", — подумал он, возвращаясь мыслями к старику и его тайнам.

— Что ты помнишь о своем детстве, Тарген? — сорвался неожиданный для мужчины вопрос с губ старика.

— Это не то, о чем я хочу вспоминать, — нахмурился Лутарг, отгоняя прочь непрошеные образы, вырвавшиеся из задворок памяти.

— Того, что было до Эргастении? — уточнил Сарин.

— Ничего, — просипел мужчина, мысленно возвращаясь в свой самый страшный кошмар.

В том сне были теплые и мягкие руки, которые обнимали его и гладили по голове. Были слова, произносимые ласковым голосов — "вырастешь и станешь похожим на отца". А потом все исчезало, и он бежал. Бежал, что было сил, стремясь найти и догнать, вот только не находил никогда.

— У меня не было детства, — для чего-то добавил Лутарг, стравившись с душевной болью.

Только это много раз пережитое во снах полувоспоминание могло расстроить мужчину настолько сильно, чтобы в груди что-то сжалось. Все остальное он давно перешагнул.

— Было, Тарген. Было, — ответил ему старик.

Если бы не тихий скрежет за дверью, Лутарг вероятно взорвался бы, но шум мгновенно вернул ему утраченное было хладнокровие. Мужчина подобрался, мышцы напряглись, готовясь к броску. Рядом затаил дыхание Сарин.

— Эй, вы! — донесся до пленников приглушенный женский голос. — Я сейчас вас выпущу.

— Хозяйка, — с облегчением выдохнул старец, пододвигаясь к двери.

Снаружи доносилось какое-то копошение и переговоры, но говорили слишком тихо, чтобы Сарин мог разобрать.

— С кем-то.

— Тихо, — шикнул на своего спутника Лутарг.

В отличие от старика, он отлично слышал, о чем шла речь. Его слух был более остр. Сарин же своими комментариями лишь мешал ему.

Мать и дочь решали, чем им поддеть засов, застрявший в пазухах.

— Надо кого-то чтобы на дверь налег, так не вытащим, — услышал мужчина хозяйкино сетование.

— Может, батюшку позвать? — предложила Нала.

— Ш-ш-ш, глупая. С мужиками он. Не поняла что ли?

— Но как же? Не станет отец…

— Молчи лучше, — шикнула на дочь женщина.

Прислушиваясь к их разговору, Лутарг поднялся и, отстранив старца от двери, ухватился за перекрестье.

— Тащите, — приказал он женщинам, а сам потянул дверь на себя.

Бруски заскрипели, но не оторвались. Несмотря на вид, дверь была сделана на совесть. Крепкой оказалась.

Когда засов с глухим стуком приземлился на пол, Лутарг толкнул дверь, и она с громким визгом поддалась.

— Смазать не мешало бы, — проворчал Сарин, переживая, что на шум набежит народ, но все было тихо.

Стоило мужчинам выбраться из застенков, хозяйка постоя, тут же вручила старику сверток, на поверку оказавшийся холщевым мешком.

— Ваши вещи. Нала все собрала. И еды немного, — зашептала женщина, опасливо косясь на Лутарга.

Насколько бы велика не была ее благодарность за спасение дочери, страх оставался страхом, а бояться этого незнакомца определенно стоило, рассудила для себя хозяйская жена.

— Пока не рассветет, они к коменданту не пойдут, побоятся. Посему вам надо выйти из города, как только ворота отворят. Лучше через западные. Там поутру скот на пастбище гонят. Народу много. Вот с ними и пройдете незамеченными. И сеновальня рядом — будет, где укрыться. А теперь идите, и нам пора, пока не хватились, — под конец своей торопливой речи подстегнула она мужчин.

На протяжении всего напутствия, Лутарг старался на женщин не смотреть, а чтобы занять себя, забрал у старца сверток и принялся его разбирать.

Сперва мужчина достал свой плащ и тут же накинул его на плечи, пряча голову под капюшоном. Потом передал Сарину его одежду. Также в мешке оказались булка хлеба, сыр, жареное еще теплое мясо, бутыль с какой-то жидкостью, две рубахи, нарезанные на бинты тряпицы и баночка с мазью.

Прежде чем Лутарг успел удивиться вслух, на его невысказанный вопрос ответила Нала.

— Я положила, — смущаясь, пробормотала девушка, пристально наблюдавшая за действиями мужчины. — Пригодится вам.

Тарген с признательностью кивнул, но глаз на благодетельницу так и не поднял. Кому, как ни ему знать, какое впечатление производит на других людей его взор. Он и сам-то испугался, когда впервые посмотрел на себя, что о посторонних говорить.

Единственным, за всю его жизнь, кто даже не вздрогнул, был Сарин. Это стало главной причиной, по которой Лутарг доверился старику. В его взгляде не было страха, будто тот уже где-то видел подобное.

— Все, идите, идите, — торопила их хозяйка, указывая рукой на лестницу. — Спуститесь, и вправо до конца улицы, а там вдоль стены до ворот. Сеновальня прям у загонов. Мимо не пройдете.

— Спасибо тебе, женщина… — принялся благодарить пожилой человек.

— Идите, и не ворачивайтесь, — остановила его женщина. — Боги с вами.

— Не вернемся, не бойся, — успокоил женщину Лутарг и подтолкнул старика к выходу. — Не потревожим более.

Мужчина усмехнулся облегченному вздоху женщины, а Нала, смотревшая как уходит странный незнакомец, думала о том, что всегда будет помнить этого путника, но никогда больше не увидит.

От этой мысли девушке стало грустно, а на глазах отчего-то выступили слезы.

На пути до западных ворот Синастелы мужчины молчали. Дважды им пришлось таиться от караульных, несущих службу в районе пристенков. Один раз — от подвыпивших гвардейцев, наплевавших на обязанности ради успокоения души. И все это время Лутарг ощущал душащие других людей объятья страха, пропитавшего городской воздух своими испражнениями.

Он хорошо знал этот запах, и среди многих смог бы отличить его. Запах дрожащих коленей — как любил повторять Гурнаг.

Таковой была излюбленная присказка вернувшегося со смены надсмотрщика, жаждущего получить разрядку за счет своей покорной игрушки.

Когда мужчины укрылись за стенами сеновальни, глашатаи прокричали полночь.

— Успели до смены караула, — проворчал Сарин, выискивая место для отдыха. — Хоть тут свезло.

— Свезло? — хмыкнул Лутарг, и щеки старца покрылись пятнами смущения.

— Привык уже, — бросил он в ответ на укор.

— Так уж и привык? То так скажешь, то эдак. Забываешься.

Выбрав пологое место, Лутагр расстелил плащ поверх прелого сена, и, наплевав на насекомых и слизней, наверняка заведшихся в слежавшейся куче, вытянулся во весь рост на убогой постели.

— Выспаться надо, — сказал мужчина, положив руки под голову.

За зиму сеновал изрядно опустошили, а то, что осталось от прошлогоднего запаса, стало непригодным для кормления скота, и потому, устроившимся на ночлег путникам, можно было не опасаться нежданных гостей.

— Может, и забываюсь, — ответил старик, устраиваясь рядом, — но только с тобой. Ты для меня, как напоминание.

— Напоминание о чем?

— О долге и верности, — едва слышно отозвался Сарин. — Когда-то я служил у твоего деда. Это было давно…

* * *

Закрывшись в своих покоях, Таирия разогнала всех прислужниц и вновь окунулась в чувство вины, не переставая корить себя за глупость и самонадеянность.

Когда дочь ворвалась в покои отца и потребовала освободить тетушку и не мучить ее более, вейнгар сначала побледнел, под стать своим парадным одеждам, а потом взорвался. Таким, она его не видела никогда.

Таирия испугалась, ведь родитель в жизни не повышал на нее голос, а тут вдруг прикрикнул, оттолкнув и, пылая гневом, направился в покои невольной затворницы.

Как он кричал, как ругался — Ири хотелось прикрыть уши, чтобы не слышать.

Вейнгар обвинял тетку, что она настраивает против него дочь, рассказывая всякие небылицы, плетет интриги для свержения брата. Твердил, что сестра продалась врагу, и что зря пожалел ее тогда, а нужно было отправить вслед за выродком в яму.

Мужчина бушевал, а тетушка лишь сочувственно на него смотрела. Она не отрицала своей вины, не пыталась остановить поток обвинений, а с тихой печалью жалела сводного брата, от чего Таирии стало еще боязней.

Что-то странное было во всем этом, странное и страшное, о чем теперь, слушая, девушке знать совсем не хотелось, но и сладить с разъяренным отцом она не могла.

Прижавшись к стене, Ири наблюдала, как вейнгар схватил женщину за горло, как сжались отцовские пальцы на вечно бледной коже тетушки. Слышала, как та прошептала: "ты погубил себя Матерн". Видела, как безвольное тело названной матери упало на пол, проклятое ее отцом.

После этого Таирия не могла спать много ночей.

Глава 6

Слушая медлительное, с множеством подробностей и отступлений повествование старика, Лутарг сперва дивился, какое отношение эта безрадостная история имеет к нему.

Она напоминала ему одно из тех сказаний, что по просьбам каменщиков заводил вечерами Рагарт, сидя у стены и глядя подслеповатыми глазами в темноту пещеры. Оно могло длиться часами, растягивалось на несколько вечеров и неизменно заканчивалось чем-то очень унылым и неотвратимым, под стать жизни слушателей.

Лутарг любил поприсутствовать на этих занимательных посиделках, удивляясь, откуда проведший полжизни в Эргастении Рагарт может знать такое множество разнообразных легенд.

Возможно поэтому, по привычке, Лутарг слушал своего спутника отвлеченно, представляя в картинках то, о чем говорилось. И только позже, когда Сарин все чаще стал упоминать имя Лурасы, мужчина встрепенулся и стал примерять на себе новую, непривычную для него роль — роль сына.

Как оказалось, любимым ребенком он пробыл совсем недолго, всего лишь шесть с половиной лет, а затем в один миг лишился всего — и звания, дарованного ему от рождения, и семьи.

— Почему ты так уверен, что он — это я? — не удержался от вопроса Лутарг, когда старец замолчал. — Столько лет прошло, ты мог и ошибиться, Сарин. Говоришь…

— Не мог, Тарген, — перебил его старик. — Еще столько же может миновать, но я узнаю сына Лурасы из тысяч людских по…

— Глазам, — закончил фразу Лутарг.

— Да, — согласился старик.

— Таких, правда, больше не встречается?

Все же Лутарг недоумевал. Неужели за несколько веков один народ ни разу не пересекался с другим? Неужто шисгарцы никогда не брали тэланских женщин и не зачинали с ними детей? Это казалось странным.

— Ну почему же. Вероятно, встречаются, только не в наших землях, — отозвался Сарин. — Почему ты сомневаешься, Тарген?

Лутарг пожал плечами, но сообразив, что старик этого не видит, добавил:

— Сам не знаю.

Они помолчали немного, думая каждый о своем, хоть мысли их были в чем-то схожи, затем старик промолвил:

— Я понимаю, сложно принять, когда всю жизнь думал иначе, но это и есть твоя настоящая жизнь, Тарген.

— Нет, старик. Моя настоящая жизнь прошла в пещерах, а все, что ты рассказал, лишь вариант, какой она могла быть, но не была.

— Поспи, сынок, я разбужу, как время придет, — вздохнул Сарин, понимая, что спорить бессмысленно. — Тебе надо отдохнуть.

Они вновь замолчали и на этот раз надолго. Сарин даже подумал, что Лутарг послушался его совета и решил вздремнуть, но ошибся.

— Мы не пойдем через горы, Сарин. — прорезал тишину сеновальни его голос.

Взгляд Лутарга блуждал по потолку, перебираясь с одной балки на другую, но мыслями он был далеко отсюда, там, где его ждали мягкие руки, чтобы прижать к груди. Мужчина собирался вписать новую главу в преследующий его ночной кошмар, и превратить полувоспоминание в реальность — реальность со счастливым концом, как он надеялся.

— Я знаю, Тарген. Я знаю.

* * *

Хозяин не беспокоил его уже несколько дней, приходил лишь для того, чтобы проводить до отхожего места или бросить к ногам скудную пищу, но мальчик не испытывал радости, помня о том, что за минуты покоя всегда приходится платить. За все, что он получал от надсмотрщика, ему приходилось расплачиваться телом и кровью, а потому парнишка с нетерпением ожидал его визита, рассчитывая, что тогда востребованная с него плата не будет столь уж болезненной.

Он знал, что в последние ночи хозяина навещает женщина. Слышал, как они разговаривали и даже смеялись, что удивляло его. Парнишка искренне считал, что такой мужчина, как его хозяин, не умеет смеяться. Во всяком случае с ним он всегда был суров и резок.

Придерживая цепь у колодки, чтобы не зазвенела, мальчик поднялся на ноги и потянулся. Все тело ныло от долгого сидения, и ему очень хотелось пройтись, но он не мог. Ходить разрешалось только когда надсмотрщика не было дома, иначе грохот цепи, волочащейся по полу, раздражал его.

Постояв немного, парнишка опустился обратно на пол, с тоской глядя в другой угол каморки.

Всего пять коротких шагов отделяли его от противоположной стены, рядом с которой валялась его лежанка, но он не мог сделать даже их, так как цепь, удерживающая паренька в плену, была слишком длинной и непомерно тяжелой, чтобы мальчик мог удержать ее всю и не позволить биться об пол.

Он разминал затекшие ноги, когда хозяин вернулся со смены. Ему показалось, что надсмотрщик освободился раньше, чем обычно, потому что парнишка всегда успевал вернуться на место до его прихода, но не сегодня.

Сегодня он застал его здесь, у другой стены, где теперь и приходилось сидеть заключенному в ожидании нового дня или визита.

"Скорее бы", — горько подумал он.

* * *

Лутарг проснулся от того, что глашатай возвестил о начале нового дня, а значит, ворота Синастелы вскоре распахнутся для всех желающих. Рядом с ним, обнимая себя руками, сопел Сарин, дрожа от утренней прохлады и причмокивая губами, как это делают младенцы и старики.

Сон его был крепок, и отдаленный крик не смог пробиться через его завесу.

"Тоже мне, смотритель", — про себя усмехнулся мужчина, прежде чем потрепать спящего по плечу.

— Вставай, уходить пора, — коротко бросил он заснувшему.

На прикосновение старик откликнулся мгновенно. Веки затрепетали, и он удивленно посмотрел на молодого человека, спросонья не понимая, что от него требуется. Потом сообразил и, поспешно сев, потер лицо, чтобы прогнать остатки сонливости.

Усталость свалила старца уже под утро. Он и сам не заметил, как провалился в беспокойный сон, и сейчас совсем не ощущал себя отдохнувшим. Казалось, он лишь на мгновенье прикрыл глаза.

Они быстро собрались, всего-то отряхнув плащи и накинув их на плечи.

— Куда делась лента? — поинтересовался Лутарг у старца, сворачивая кусок тряпицы, чтобы приспособить ее под повязку на глаза.

— Слетела, когда тебя несли в клеть, — ответил Сарин, заправляя свои длинные волосы под капюшон.

— Жаль.

— Нет, так даже лучше, — не согласился старик, оглядев молодого человека.

— Лучше, так лучше, — не стал возражать Лутарг, для которого не имело значения, что повязывать на лицо. Все одно. — Идем.

Хозяйка постоя оказалась права. С наступлением рассвета возле западных ворот Синателы собралось большое количество людей, спешащих покинуть город. Это были тэланцы, работающие за пределами городских стен, погонщики, стерегущие отары овец, смотрящие за лошадьми и другим скотом, а также случайные путники, остановившиеся в Синастеле на ночлег и теперь спешащие вернуться к семьям, узнав о преждевременном наступлении месяца белого флага.

Затеряться в этой разношерстной толпе не составляло труда, и Лутарг со старцем благополучно и быстро покинули город, смешавшись с десятком взволнованных тружеников.

— Куда теперь? — спросил Сарин, когда городские врата остались далеко позади, также как и шум проснувшегося города, а впереди раскинулась теряющаяся в лесной глуши полоса тракта.

Старик понимал, что заводить разговор о первоначальном маршруте их пути не имеет смысла. Тарген уже все решил для себя и спрашивать у него совета не собирался.

Мальчик был упрям и целеустремлен. Жизнь научила его этому, основательно побив по пути.

Вчера, раскрывая Лутаргу его историю, Сарин жалел только об одном, что слишком долго искал его, слишком часто проходил рядом, не замечая. Тяжким грузом легло на плечи старика знание, что он мог бы забрать парнишку с собой еще девятнадцать лет назад, когда поиски впервые привели его в Эргастению, но он оказался слишком нетерпелив, чтобы проверить все самому, а положился на слово надсмотрщика. Он был глуп и винил себя за это.

— Сейчас к воде, рану надо посмотреть, — отозвался Лутарг, ощущая покалывание от ссохшейся повязки. — Туда нам.

Он указал вправо и почти сразу свернул на едва приметную глазу тропинку, скрытую растущим вдоль дороги кустарником. Сарин, раздвинув зеленеющую поросль, послушно шагнул за молодым товарищем. Следопытом за прожитые годы он так и не стал, а потому полагался на мнение более молодого, но и более опытного спутника.

— Ты не ответил, Тарген.

— Ты почти всегда зовешь меня так. Зачем? — ушел от ответа Лутарг.

Дыхание мужчины участилось, пока путники забирались на пригорок. Он все еще был слаб, как не скрывал этого.

— Это твое имя, — с легкой улыбкой ответил Сарин.

— Мое имя Лутарг — Волк, — не согласился молодой человек.

— Данное матерью, — добавил старец, будто это все объясняло.

Сарин присутствовал при наречении, даже удостоился чести подержать новорожденного, завернутого в белоснежный плащ признания вейнгаром.

— Это ты так говоришь, — хмыкнул мужчина и ускорил шаг, когда подъем резко перешел в спуск. — Ручей за тем валежником.

— Не веришь? Тогда почему мы не идем за горы? — поинтересовался старик, скорее для того, чтобы задеть, чем ради ответа.

— Не идем. — Голос Лутарга даже не дрогнул.

— Куда тогда?

— К карателям, — подумав, отозвался молодой человек.

Сарин застыл. Он ожидал многого, но не этого. Думал, что Тарген решит отправиться в Антэлу, повидать мать или мстить за загубленную жизнь, но что искать шисгарцев даже мысли не возникало.

— Идем, старик, — позвал Лутарг. — Или остаться решил? — уточнил мужчина, слегка посмеиваясь.

За дни пути он изучил пожилого человека также, как изучал всех находившихся рядом с ним. Бывшему жителю пещер не составило труда понять, что Сарин по своей воле не оставит его. То, что удерживало мужчину рядом, было больше простой привязанности, а сейчас Лутарг знал, что связала их клятва, данная когда-то стариком его матери.

— Зачем, Тарген? — пропыхтел старик, когда нагнал своего спутника. — Зачем к карателям?

— Узнать, кто я.

Больше он ничего не добавил, а Сарин только и смог, что головой покачать. Каким будет это знание, старик предположить не мог.

Остановившись у бьющего из-под земли источника, Лутарг скинул плащ и бросил его поверх кучи валежника. Присев на корточки, он зачерпнул воды и напился. Ополоснул лицо, шею, смочил волосы, и лишь затем посмотрел на своего спутника. Повязку Лутарг снял, как только мужчины свернули с тракта, и сейчас его завораживающий, немигающий взгляд остановился на старике, изучая.

— Ты против? — спросил мужчина, заметив, что Сарин теребит прядь волос.

Старик качнул головой, не отрицая и не соглашаясь.

— Я не знаю, верно ли твое решение. И не знаю, что ты там найдешь.

— Посмотри на меня, Сарин. — Лутарг провел пальцем над бровью. — Всю жизнь я был другим. Всю жизнь боролся, чтобы занять хоть какое-то место в этом мире, а вчера ты сказал, что я лишь наполовину принадлежу ему. Я хочу понять, почему так.

Старик кивнул, соглашаясь. Он понимал, что движет молодым человеком. Понимал его стремление разобраться, вот только не был уверен, что знание принесет тому успокоение.

— Так-то, так. Просто я обещал ей, что найду тебя и выведу из Тэлы.

— Это было давно, Сарин. — Лутарг поднялся и принялся стягивать рубаху. — Тогда ты мог сделать это, сейчас нет. Я уже давно не мальчик, которого надо оберегать.

Старик отвел взгляд, признавая поражение.

— Ты можешь не идти со мной, — предложил Лутарг. — Я освобождаю тебя от клятвы.

— Нет, — отказался Сарин. — Теперь я всегда с тобой. Везде, пока могу.

На этот раз Лутарг сам освободился от бинтов. Повязка присохла, но не сильно, и рана выглядела намного лучше, чем раньше. Опухоль и покраснение еще не спали, но гнойных выделений стало намного меньше. Порез начинал подживать.

Мужчина довольно хмыкнул. Его тело побороло яд, и теперь он быстро поправится. Прикинув, Лутарг решил, что через пару-тройку дней рана совсем затянется, и уже не будет причинять ему неудобств. Если бы не сиагита, разъедающая тело, он бы уже давно забыл о стычке с эргастенцами, а так пришлось промучиться дольше обычного.

Когда Сарин обработал порез, щедро наложив поверх мазь, что дала им Нала, и вернул повязку на место, молодой человек с облегчением вздохнул. Зуд прошел, а охлаждающее действие лекарства облегчило ноющую боль. Он еще раз напился и ополоснул лицо, а затем принялся одеваться.

Собравшись, Лутарг обратился к старику.

— Куда нам?

Сарин призадумался, взглянув на небо. Шальная мысль родилась было в его голове, но старец прогнал ее. Увести Таргена в другую сторону все равно не получится. Когда мужчина прознает об этом, не дождаться ему благодарности. Да и не простит тот старика. Ни за что не простит.

Вызвав в памяти карту Тэлы, старец выбрал приемлемый для них путь и ответил.

— На юго-запад нам. Дойдем до деревни, едой запасемся, а там на Трисшунское подолье пойдем. Место малолюдное, для нас самое то.

Лутарг кивнул и, порывшись в мешке, достал припасенные хозяйкой постоя мясо и сыр. Разделив скудный завтрак поровну, мужчина отдал часть старику и, оглядевшись, взял курс на юго-запад. Сарин, жуя, последовал за ним.

Путь им предстоял неблизкий.

К первому поселению на их пути мужчины подошли к вечеру того же дня. Солнце еще не село, но подступающие сумерки уже рождали свойственный этим местам туман.

Назвать поселение деревней язык не поворачивался. Всего-то восемь домов, выстроившихся в рядок, и десяток амбаров. Путников встретили недоверчивыми взглядами и прячущимися за спинами взрослых ребятишками. Местный люд гостей не жаловал, впрочем, как и большинство обитателей приграничных деревень.

Постоя, харчевни или чего-то сродни ими тут не наблюдалось, а потому путникам пришлось обратиться в пожилой женщине, стоящей возле калитки и вперившей в мужчин вопросительный взгляд.

— Доброго вам, матушка, — поздоровался Сарин, как всегда беря на себя роль переговорщика.

Украшенному сединами старцу проще найти отклик в людских сердцах, чем молодому и сильному мужчине, пусть и с повязкой на глазах.

Да и побаивались Лутарга тэланцы. Странное впечатление производил он на них, отпугивая бронзовой кожей и большими размерами.

— И вам доброго, — отозвалась старушка, шамкая беззубым ртом.

— Проходом мы, матушка. На поклон идем в подолье. Остановиться бы на ночь, не подскажешь, кто жильцов принимает?

— В подолье говоришь, так не время сейчас в подолье, сынок.

Сарин улыбнулся. Давно его никто сынком не называл.

— Отчего же? — поинтересовался старец, заранее зная ответ.

— Каратели ходят, — просветила путников женщина. — Раненько они в этот раз.

— Да уж, рановато, — протянул в ответ Сарин.

— Домой ворочайтесь.

— Далече нам, матушка. Да и стар я уже, второй раз не перенесу.

— Где ж стар-то? — рассмеялась старушка. — На меня погляди, милок, вот уж кто стар, так стар. В землю пора.

— Скажешь тоже, мать. По голосу, так шустра еще, — встрял в разговор Лутарг.

— Слепец что ли? — женщина окинула его пристальным взглядом не потерявших зоркость глаз.

— Да, мать. С рождения, — подтвердил мужчина.

Старушка сочувственно покачала головой.

— Ладно, раз обратно не хочите, то я пущу, коли есть, чем платить.

— Есть, матушка. Не бойся, заплатим.

— Ступайте тогда, — женщина развернулась и, толкнув калитку, пошла по тропинке к дому.

Мужчины последовали за ней.

Глава 7

Домик старушки был маленьким, но добротным. Сарин отметил, что крыльцо не так давно подправлено — свежую доску было видно сразу, а крыша заново перестелена.

— Помогают тебе, мать?

— Да, сынок. Помогают, — отозвалась женщина. — Мало нас тут, но дружные все, сердобольные. Старую женщину не оставят.

Она отворила дверь в избу и посторонилась, пропуская гостей.

Сарин, как только порог переступил, поклонился углу ушедших, чтобы хозяйку не обидеть. Вещиц, собранных на полках, было не так уж много, и старик решил, что семья хозяйки осела в этих местах не так давно.

Лутарг кланяться не стал, а просто застыл рядом.

— Ступайте, ступайте, — поторопила их старушка, — а то туману напустим.

Разувшись и сняв плащи, мужчины по плетеной дорожке прошли в комнату, где Сарин усадил молодого человека на скамью.

— Что ж ты одна живешь, мать? Твои где? — поинтересовался Сарин, огладывая скудную обстановку.

Две широких лавки, стол и сундук — вот и все убранство.

— Так не осталось никого, сынок. Деда своего еще в прошлом году схоронила, а дочек мужья к себе увели.

— Что с ними не пошла, звали, поди?

— Звали, — согласилась старушка, хлопоча у печи, только не хочу. Тут родилась, тут и помру.

— Зря ты, мать. С детьми-то проще будет.

— Вот еще. Обременять молодых, — отмахнулась женщина. — Я свое пожила, пусть и они тоже. Сын?

Хозяйка кивнула в сторону молчаливого Лутарга.

— Сын, — согласился Сарин и улыбнулся, заметив, как дрогнул подбородок молодого человека.

— Молчун, как погляжу.

— Так каратели, говоришь, спустились, — поспешил сменить тему Сарин.

Старушка любопытная попалась, то и дело кидала на Лутарга заинтересованные взгляды, а лишние расспросы им ни к чему были.

— Да, мужики видели. Три ночи назад туда прошли, а в эту возвернулись.

— Вернулись? — удивился старец.

— Вернулись, под утро мимо нас ходили.

— Странно.

— А то! Вот ведь дело, сперва до срока объявились, а тут и вовсе назад пошли. Не к добру это, — предрекла старушка, ставя на стол три миски и тарелку с лепешками. — Мясом потчевать не буду, а вот коли на похлебку согласны, то прошу.

— Согласны, мать, согласны. После дороги горячая похлебка куропаткой покажется.

Сарин потянулся было за лепешкой, но получил по руке от хозяйки дома.

— Мыльня за крыльцом, — строго сказала старушка, послав мужчине лукавый взгляд.

Старец усмехнулся в ответ, а Лутарг рядом с ним подавил смешок.

— Идем, сынок, — обратился старик к своему спутнику. — А то не допустят.

Каркающий смех старухи стал ему ответом.

* * *

Это был самый короткий год в жизни вейнгара. Дни пролетели незаметно, и до оговоренного с шисгарцами срока осталось меньше месяца, а Кэмарн все еще не принял решение.

За это время им были подняты все тэланские хроники, начиная от прибытия первых поселенцев из-за Дивейского моря и по день нынешний, но нигде правителю Тэлы не встретилось упоминание о договоре, предложенном ему карателями.

И это было необъяснимо, ибо с точки зрения летописцев, посвятивших жизнь хроникам, пропустить такое событие верх неразумности. Как можно не упомянуть о деле, касающемся ежегодного побора?

"Возможно ли, что они врут?" — задавался вопросом Кэмарн и не находил на него ответа. Какова их выгода в этом деле, кроме заявленного обоюдного освобождения? Утвердить абсолютную власть над Тэлой?

Но не только сомнения и нерешительность волновали вейнгара. Мужчина переживал за своих детей. Как он сможет просить дочерей об этом? Как решится?

Признаться девочкам, что благополучие страны родитель ставит выше счастья и жизни собственных детей? Ведь уверенности в том, что одна из них вернется через год, как говорят шисгарцы, у Кэмарна не было.

Взять на себя ответственность, приказать и отправить ребенка на заведомую гибель? Какой отец пойдет на это? Вейнгар не был уверен, что он сможет стать им.

Всеми этими вопросами Кэмарн мучился в одиночестве, так и не найдя в себе сил поделиться тайной еще с кем-нибудь. Даже верному Сарину, которому без раздумий был готов доверить свою жизнь, мужчина не сказал ни слова.

Глубокая задумчивость и чрезмерная нервозность правителя Тэлы не осталась незамеченной, как среди близких, так и преданных своему господину тэланцев.

Не прошло стороной для чужих взглядов и то, что на протяжении всего года Кэмарн почти не появлялся на людях, только по большим праздникам, и отказался от весеннего объезда владений, что издревле рассматривался жителями Тэлы, как великая благодать.

Последнее даже породило слух, что нынешний вейнгар весьма плох и готовится передать власть в руки сына.

Лишь за две недели до наступления месяца белого флага Кэмарн, не видя иного выхода, решил посоветоваться с детьми. Всех троих мужчина собрал в своих покоях, и сейчас, устремив взгляд на залив, собирался с мыслями, чтобы начать непростой для него разговор.

Это было сложно — собраться, да и сын не облегчал ему задачу, выхаживая по комнате, как раненый зверь.

— Что с тобой творится, отец?! — не выдержав затянувшегося молчания, воскликнул молодой человек. — Ты сам не свой последнее время!

— Матерн, — охнула Лураса, укоризненного глядя на старшего брата.

— Что? — огрызнулся он. — Я имею право знать, что происходит!

— Отец сам скажет, когда сочтет нужным, — пристыдила девушка молодого человека.

— Как же, скажет! — не желал сдаваться Матерн, которого отцовские тайны раздражали больше, чем что-либо.

Он уже давно чувствовал себя готовым принять ответственность за королевство, но вейнгар все время откладывал провозглашение сына, как приемника. Конечно, от этого его положение наследника не подвергалось сомнению, но молодой человек все же жаждал получить официальный статус и геральдическую цепь в качестве его подтверждения.

— Наберись терпения, брат, — вступила в спор старшая сестра. — Мы же не просто так здесь собрались, да, отец?

Милуани была всего лишь на год старше Матерна, но, в отличие от младшей сестры, имела на него определенное влияние, пусть и небольшое. Правда пользовалась она им весьма редко, в большинстве случаев предпочитая занимать сторону брата.

— И ты туда же, — не преминул выказать свою обиду молодой человек, окинув девушек взглядом исподлобья.

— Не ссорьтесь, — прервал назревающий конфликт вейнгар, все так же вглядываясь в залив. — Лураса права, наберись терпения, сын, скоро все узнаешь.

— Она всегда права, — буркнул молодой человек, но нападки прекратил, усевшись в кресло с недовольной гримасой на лице.

Пауза затягивалась, но Кэмарн, спиной ощущая напряженные взгляды детей, все также продолжал молчать, не находя слов. Его взгляд блуждал по водной глади, замирая, то на утлых суденышках рыбаков, добывающих снедь, чтобы выжить, то на хулках зажиточных горожан, владеющих торговыми лотками на главной площади, или же вовсе останавливаясь на далекой линии горизонта, словно она могла подсказать ему нужные слова.

— Отец, — первой не выдержала Лураса.

Девушка приблизилась к вейнгару и, коснувшись позолоченных солнцем одежд, погладила того по плечу.

— Ты можешь не говорить, если не хочешь. Мы все поймем.

Кэмарн глубоко вздохнул и, приобняв дочь, легонько коснулся губами нахмуренного лба.

— Не расстраивайся. Все будет хорошо, — посоветовал мужчина. — Идем.

Кэмарн подвел девушку к изящной софе, а сам подошел к двери. Он что-то тихо сказал охране стоящей на входе в покои, а потом, устроившись в огромном бело-золотом кресле, обратился к детям.

— Вы должны помнить, что в прошлом году шисгарские каратели не взяли с Антэлы дань, и что, придя, они просили о встрече со мной.

— Конечно, помним, но…

— Не перебивай меня, Матерн, — остановил сына Кэмарн. — Тебя мы уже выслушали, теперь буду говорить я.

Молодой человек, насупившись, умолк, а вейнгар продолжил, глядя куда-то перед собой и ни к кому конкретно не обращаясь.

— В ту ночь мы договорились увидеться еще раз…

— Но…

— Матерн, помолчи, — шикнула на брата Лураса.

— … и это случилось через несколько дней у развалин старого храма. Я был один, — сразу уточнил вейнгар, чтобы избежать лишних вопросов. — Каратели сделали мне предложение, и если я соглашусь принять его, то Тэла станет свободна от ежегодного побора. Можно будет забыть о страхе однажды ночью потерять близкого человека.

Вейнгар предостерегающе поднял руку, призывая к тишине, так как эмоции, написанные на лицах детей, говорили о желании высказаться.

Восхищением и радостью сияли глаза Милуани, для которой страх попасть в руки к шисгарцам был источником постоянных ночных кошмаров. Искривленные губы Матерна — выражали скептицизм и недоверие, а робкая улыбка Лурасы свидетельствовала о зародившейся искре надежды.

— Сама идея неплоха, даже желанна для нас, но для ее воплощения требуется жертва, которую я не готов принести, не посоветовавшись с вами. — Кэмарн замолчал, собираясь с духом, а затем выпалил: — они хотят получить наследника от одной из моих дочерей.

На несколько мгновений к комнате повисла гнетущая тишина, затем покои вейнгара содрогнулись от криков и рыданий.

Кричал и ругался в основном Матерн. Его лицо покраснело от охватившей молодого человека злости, на щеках алели красные пятна, а с губ срывались слова возмущения.

— Ты не посмеешь… Это все обман… Как ты мог даже подумать, отдать им сестру! Эти твари замучают ее до смерти! Она не переживет…

Реакция сына вейнгара не удивила, нечто подобное он и ожидал. Старшая дочь также оправдала ожидания отца. Милуани, размазывая по щекам слезы ужаса, судорожно всхлипывала и, не переставая, шептала: " Не отдавай им меня, не отдавай им меня"… И только Лураса, от которой Кэмарн также ждал испуганных слез, не произнесла ни слова, а с задумчивой серьезностью смотрела на отца.

"Свет моей души", — с гордостью подумал мужчина и тепло улыбнулся дочери, прежде чем прикрикнуть на остальных:

— Хватит! Вы меня плохо слушали!

Окрик возымел действие. Матерн перестал возмущаться, а Милуани оторвалась от жалости к себе и посмотрела на отца.

— Я сказал, что хочу посоветоваться, — устало продолжил вейнгар. — Решение касается не только меня и Тэлы, но и вас тоже.

Мужчина поочередно вглядывался в лица дочерей, коря себя за то, что перекладывает ответственность на их хрупкие плечи, лишает девочек юной беззаботности.

— Без согласия одной из вас, я ничего предпринимать не стану.

— Ты не может, отец! — вновь возмутился Матерн.

Молодой человек сердито прошествовал к старшей сестре и, встав за ее спиной, заявил:

— Луани скорое умрет, чем согласится добровольно отдаться шисгарцу! — та согласно закивала, приглушая рукой рвущиеся из груди всхлипы.

— У вас есть время подумать. Через десять дней я спрошу о решении. А сейчас ступайте.

Кэмарн поднялся с кресла и вернулся к окну, чувствуя себя при этом глубоким старцем. Когда за спиной вейнгара хлопнула дверь, мужчина спрятал лицо в ладонях, чтобы скрыть даже от себя выступившие на глазах слезы.

Сейчас он понимал, почему в хрониках нет упоминаний о предложении шисгарцев. Никто из предыдущих правителей не решился пожертвовать своими детьми, ради спасения других. Многих. Не решился пожертвовать и не нашел в себе сил рассказать в этом. И не один из них не признался в собственной слабости.

Раздавленный горем Кэмарн не слышал легкой поступи младшей дочери, которая не покинула покои, а все то время что вейнгар корил себя, продолжала сидеть на софе и наблюдать за отцом. Прикосновение ее рук заставило мужчину вздрогнуть и испустить шумный вздох.

— Девочка моя, — мужчина прижал к своей груди светловолосую голову, еще больше сгибаясь под грузом предполагаемого предательства. — Прости меня, Раса.

Он извинялся за то, что позволил себе допустить мысль отдать дочь шисгарским карателям. Что думал об этом целый год, думал как вейнгар, но не родитель.

— Не надо, отец. Ты делаешь то, что должен — заботишься о людях.

— Но…

— Это будет наш выбор, мой или Милуани, — девушка поцеловала отцовскую ладонь, затем коснулась ею своей щеки. — Я обещаю подумать над твоими словами.

Глава 8

— Зря вы туда, не время, — причитала старушка, наблюдая, как собираются ее случайные постояльцы. — Мало ли чего. Пришли, ушли, могут и еще раз воротиться. За ними станет.

— Знаем, мать. Знаем. Но раз уж так далеко забрались, то до конца. На полпути дурно назад, — пытался уговорить хозяйку Сарин.

"Добрая женщина. Нехорошо, если переживать будет", — думал старец, тепло пожимая изъеденные морщинами руки.

— Мы осторожно и в обратчину заглянем на похлебку.

— Приходите, сынки. Приходите. Я лепешек наделаю.

Всплеснув руками, старушка оставила мужчин на пороге, а сама скрылась в комнате. Послышался грохот посуды, ее недовольное бурчание, а затем женщина вернулась с упомянутыми лепешками в руках и куском свежей брынзы, которой потчевала мужчин на завтрак.

— Вот, возьмите, — она всучила угощение старцу. — На дорогу. Не ахти, но лучше, чем ничего.

— Спасибо, мать, — поблагодарил Сарин, передав продукты Лутаргу, который тут же спрятал их в мешок. — За еду, за ночлег. Пойдем мы.

Старик поклонился углу ушедших и, открыв дверь, вывел молодого человека на улицу.

Уже рассвело, и слабое утреннее солнце почти справилось с белесыми кольцами тумана, заставив тот осесть росой на крыльцо и поручни, смочить тропинку до калитки и заиграть сверкающими каплями на траве.

Проводив гостей до крайнего дома, старушка вновь принялась давать указания.

— Все время супротив солнца, чтобы спину грело, — женщина указала рукой на запад. — Как до Гарэтки дойдете, повернете по сердцу, там брод у старого дуба. Мимо не пройдете. Большой он, высохший почти. Далече видать. А там тропа до Трисшунки. Как раз к вечеру будете. И аккуратнее там, зверья полно и сброда хватает, — напутствовала под конец старушка.

— Хорошо, мать. Свидимся еще.

Махнув на прощанье рукой, мужчины тронулись в путь.

— Скажи, Сарин, а какая она моя мать? — спросил Лутарг, когда деревня скрылась за деревьями.

Повязка с лица уже перекочевала на запястье, и теперь зоркий взгляд молодого человека тревожно всматривался вперед в поисках непредвиденной опасности.

— Она… — старец задумался, подбирая слова. — Она была доброй, милой и очень отзывчивой девушкой. Всем сердцем любила отца. Помогала многим.

— Я похож на нее?

— Нет, что ты, — Сарин усмехнулся. — Раса маленькая и хрупкая, с очень светлыми волосами.

— Так значит в отца…

— Не знаю, я карателя не разглядел, — ушел от ответа старик. — Вот от деда в тебе многое.

— Что?

Сарин окинул своего спутника внимательным взглядом. Иссиня-черные волосы молодой человек унаследовал не от тэланцев, о глазах вообще речи быть не могло, рост — также не дедовский.

— Подбородок его, нос, ну и упрямство, — последнее слово старик произнес со смехом, желая отвлечь Таргена от грустных мыслей.

— Не густо, — усмехнулся Лутарг, качая головой и вызывая в памяти мутный образ коленопреклоненного шисгарца. — Значит, я в их породу?

На это Сарин отвечать не стал. Что толку? Вблизи он шисгарцев никогда не видел. Вернее видел, но, как и многие, не рассмотрел.

Разве можно что-то разглядеть за этим голубым сиянием, что окутывает карателей? Во всяком случае, старику этого сделать не удалось ни разу — ни в Антэле в юности, ни в Синастеле недавно.

— Она меня боялась?

Этот вопрос озадачил старца, и он откликнулся встречным.

— Разве мать может бояться свое дитя?

Еще на сеновальне Сарин рассказывал молодому человеку, как Лураса любила его, играла с мальцом, занималась, и теперь не мог понять, откуда у того возникли подобные мысли. Младшая дочь вейнгара обожала своего сына, и это было понятно всем, кто хоть раз видел их вместе.

— Не боялась, — ответил, в конце концов, старик, так и не дождавшись от Лутарга реакции на свое недоумение.

— А отец… — мужчина замолчал, будто споткнулся на слове.

Его брови сошлись над переносицей, а губы сложились в плотную линию. Лутарг еще не определился для себя, как относиться к шисгарским карателям.

Молодой человек ждал встречи с ними, хотел посмотреть, каков будет прием. Понять, нужен ли он там.

— Что?

— Она рассказывала о них?

— Нет, — Сарин отрицательно покачал головой. — Насколько мне известно, Лураса даже с отцом не поделилась. Не знаю почему. Не хотела вспоминать или же просто не могла, но она ни разу не обмолвилась о времени проведенном с шисгарцами.

Они замолчали. Лутарг задумался, а у старца от боли заныло сердце.

"Что ждет этого мальчика впереди?" — спрашивал он себя и боялся получить ответ.

Гарэтка, проложившая извилистое русло от Трисшунских гор до Дивейского моря, поприветствовала мужчин шумом бурлящего потока.

Тихая и степенная в устье, здесь, недалеко от истока, она напоминала игривого ребенка. Ее мутноватые воды стремительно неслись с горных вершин к равнине, увлекая за собой бурелом, мелкие камни и поднятую со дня грязь.

Спустившись с пригорка, Лутарг повернул налево и двинулся вверх по руслу почти у самой кромки воды. Идти стало трудно. Усыпанный следами неистовой ярости стремнины берег был сплошь покрыт валунами, искореженными стволами деревьев и мелкими ветками, хрустящими под ногами при каждом шаге.

Во время летних дождей горная часть Гарэтки становилась неуправляемой стихией, способной в один миг выкорчевать сосну и превратить ее в щепки, о чем непреложно напоминали ее усыпанные мусором берега.

Эта речка слыла в округе характерной дамой.

— Отдохнем здесь, — сказал Лутарг, остановившись у одного из плоских валунов.

Положив на землю мешок с припасами и одеждой, мужчина кинул поверх него плащ и начал раздеваться.

— Ты что удумал? — попытался остановить его Сарин, но молодой человек проигнорировал встревоженный взгляд и нравоучительный тон старика.

Стянув рубаху, Лутарг развязал повязку и, оглядев рану, удовлетворенно хмыкнул. Опухоль уменьшилась, а края пореза почти затянулись, лишь по центру, в месте самого глубокого рассечения, зияла прореха с едва сочащейся сукровицей.

Он покрутил торсом из стороны в сторону, нагнулся несколько раз, поприседал, прислушиваясь к ощущениям. В боку немного потягивало, но резкой боли уже не было, осталось лишь терпимое неудобство.

До полного выздоровления осталось несколько дней, — с довольным видом решил мужчина.

— Тарген, подожди немного, — предпринял еще одну попытку отговорить молодого человека Сарин.

Устроившись на камне, он наблюдал, как юный спутник стягивает штаны с явным намерением искупаться.

— Слаб пока, да и вода холодная.

Лутарг по своему обыкновению промолчал — что впустую слова тратить — и, окончательно избавившись от одежды, вошел в реку.

Он не случайно выбрал место для привала. Здесь стремительный поток Гарэтки был искусственно усмирен людской рукой. Несколько больших каменьев уложенных в ряд образовывали небольшую, но достаточно глубокую запруду. Вошедшего в нее Лутарга укрыло водой по пояс.

— Я предупредил, — вздохнул старец, поднимая мешок, чтобы достать мазь и бинты.

Перевязку еще никто не отменял, даже упрямство раненого.

Когда мужчины, один обсохнув, другой отдохнув, добрались до приметного дуба, их взгляду открылась переправа, упомянутая приютившей путников старушкой. Она предстала пред ними рядом внушительных размеров камней, притороченных друг к другу так, чтобы желающий попасть на другой берег, мог без опасений перебраться по ним, минуя бурные воды Гарэтки.

Сейчас, подпитываемая лишь талыми снегами, река безобидно просачивалась сквозь щели и проточенные меж камней выемки, ничем не намекая на то, что в сезон дождей захлестывала переправу целиком.

— Сам справишься или помочь? — поинтересовался Лутарг у старца, ступив на первый из череды валун.

— Сам, — отозвался Сарин, прикидывая, сумеет ли перепрыгнуть с четвертого на пятый.

Между ними зияла самая большая пропасть, словно неказистый мосток лишился одной из своих опор.

— Если что…

— Позову, — согласился старик, надеясь, что сумеет обойтись без сторонней помощи. Ему страсть как не хотелось становиться обузой.

Проведя девятнадцать долгих лет в поисках Таргена, ежедневно пребывая с ним мысленно, Сарин не видел жизни вдали от этого мальчика. Не представлял, как сможет покинуть его — вольно или невольно. И потому сорваться с камня и быть унесенным рекой совсем не входило в его планы.

Постоянно оглядываясь, следя за каждым шагом старца, Лутарг двинулся вперед. Сарин ступал осторожно, но уверенно. Ни разу не покачнулся, не развел рук, чтобы помочь себе, без затруднений преодолел прореху, и Лутарг непроизвольно задался вопросом, сколько лет его спутнику?

Он никогда не спрашивал старца о годах. Вернее даже, ни о чем не спрашивал. Единственным вопросом молодого человека был ультиматум в "Постое и ночлеге", и то непреднамеренный.

— А ты прыткий, — усмехнулся Лутарг, когда Сарин вслед за ним ступил на твердую землю.

— Годы тренировок, — отозвался старец с улыбкой. — Пока тебя сыскал и не такое пришлось преодолеть.

— Сколько тебе?

— Пятьдесят седьмой пошел, — без задней мысли ответил Сарин, но заметив изумление на лице спутника, пошутил: — Что, молод, для убеленного сединой?

— Да вроде, — пробормотал растерявшийся Лутарг, припомнив столетнего полуслепого Рагарта. — Думал больше.

Сарин расхохотался. Он и сам успел привыкнуть к тому, что встречаемые на пути люди принимали его за глубокого старика. Как иначе, если голова седа, а кожа выдублена ветрами?

Неприкаянная жизнь кочевника закаляет дух, но убивает тело. Он это проверил на себе. В свои почти шестьдесят Сарин был крепок духом, имел твердую руку, но выглядел, как потрепанное чучело — обветренное и отшлифованное непогодой.

— Так случается, Тарген, — сквозь смех выдавил мужчина. — Я моложе, чем выгляжу.

Посмеиваясь вместе со старцем, Лутарг все же не утратил внимание, и едва слышный хруст ветки за спиной мгновенно заставил его напрячься.

— Что…

Молодой человек поднял руку, останавливая своего спутника.

— Тихо, — одними губами произнес он, прислушиваясь к звукам леса.

Шум листвы, говор птиц, треск надломившейся ветки — не совсем привычное для Лутарга окружение. Едва покинув Эргастению с ее подземными жилищами почти незнакомыми с солнечным светом, он пугался каждого шороха, но спустя несколько дней попривык. Научился различать проявления природной жизни и искусственное вмешательство. И сейчас молодой человек был уверен, что уловил движение человеческого тела.

— Есть кто-то, — беззвучно проговорил Лутарг, взглядом приказывая старику замереть.

С этой стороны реки берег был крут, и некое подобие ступеней вело на более отлогую часть. Разглядеть, что там наверху не получалось, взгляд охватывал лишь первые несколько рядов деревьев, а дальше терялся в стволах и кронах, сквозь которые местами просвечивало голубое небо.

"Я — иду, ты — стоишь", — жестами показал Лутарг старцу и стал подниматься.

Он ступал бесшумно, сумел не потревожить ни один камешек, способный с шуршанием покатиться вниз к реке, и чутко вслушивался в каждый звук, даже в напряженное дыхание Сарина, следящего за ним.

Мужчина успел подняться до середины склона, когда они с криками появились в поле зрения. Их было семь человек видимых, но Лутарг подозревал, что большая часть банды скрывалась за деревьями и кустарником.

— Мальчишки, — пробормотал мужчина, продолжая взбираться наверх, несмотря на предупреждающий крик — "Стой, где стоишь", и нацеленные на него стрелы.

— Ты что, не слышишь? Стой! — грозно прокричал самый старший из них, когда сообразил, что добыча не намерена останавливаться.

Парень выразительно потряс луком, показывая, что преимущество на их стороне, и велел своему соседу нацелиться на старика.

Лутарг, усмехнувшись, замер в нескольких шагах от ватаги и, оторвав взгляд от земли, посмотрел на главаря.

Как только их взгляды встретились, мальчишка задохнулся, сглотнул и попятился, мужчина же широко улыбнулся и рванул вперед.

Поведение таких сборищ ему довелось изучить изнутри еще в Эргастении. Без главаря вся остальная банда становилась лишь гурьбой растерянных мальчишек неспособных принять решение. Это Лутарг знал наверняка, и потому, схватив старшего, на остальных просто перестал обращать внимания.

— В разбойников решил поиграть? — прорычал мужчина, выкрутив парню руку и отобрав лук. — А что кто-то умнее тебя окажется, не боишься?

Паренек, растерявший всю браваду, согнулся и жалобно скулил, не пытаясь вырваться.

— Давно промышляете? — спросил Лутарг, а когда не получил ответа, чуть сильнее вывернул кисть.

Мальчишка тут же пронзительно взвизгнул и запричитал.

— Нет, нет, впервой сегодня… Никогда больше… Пустите…

— Впервой говоришь? — в голосе мужчины отразилось недоверие.

— Да, да… Не ходили больше… Ай, больно!

— Больно — это хорошо. Раз больно, значит запомнишь.

Лутарг еще чуть надавил, чтобы идея с нападением на случайных путников, навсегда покинула голову парня.

— Я ведь и сломать могу, — добавил мужчина для острастки.

— Нет, не надо! Не буду больше! — жалобно завыл паренек, зажмурившись от страха.

— Хорошо, поверю.

Выпустив руку, Лутарг схватил парня за шею и развернул к себе лицом.

— Смотри на меня! — приказал он, когда главарь, не открывая глаз, повесил голову на грудь. — Живо!

Мальчишка вздрогнул, открыл глаза и заглянул в лицо удерживающего его человека. Зрачки парня были расширены от ужаса, на лице отражались страх и паника, и паренек сам не понимал, чего боится больше — самого мужчину или смотреть ему в глаза.

— Запомнил меня? Я тебя тоже. Еще раз поймаю за этим занятием, оставлю без руки. Ясно?!

Горе разбойник отчаянно закивал. Зубы его стучали, а слова застревали в горле, так что кивок был единственным доступным ему знаком согласия.

— Вон отсюда! — рявкнул Лутарг, отпуская свою жертву. — Чтоб не видел больше!

Мальчишка сорвался с места в тот же миг, как только почувствовал свободу. За ним следом бросились засевшие в кустах товарищи, не настолько трусливые, чтобы бросить своего главаря, но и не столь храбрые, чтобы попытаться его отбить.

Сарин, в этот момент взобравшийся на пригорок, успел увидеть только спину убегающего грабителя и довольную улыбку своего спутника.

— Что радуешься? — не понял старец, считающий поведение Лутарга безрассудным. — Ранить могли!

— Не могли, — не согласился молодой человек.

— Тебе почем знать?

— Я был на его месте, — отозвался Лутарг, поднимая с земли мешок и убирая в него лук и единственную стрелу. — Идем.

* * *

Это случилось, когда женщина узнала о нем. Она кричала, ругалась, говорила, что не будет жить с любителем детей, и тогда хозяин снял с него цепь и, наградив последним ударом, отвел обратно в пещеру.

За время его отсутствия там ничего не изменилось — те же лежанки на полу, та же подгнивающая куча у стены, тот же разлом в стене, вот только он в него уже не пролезет.

Он стал большим.

Едва хозяин ушел, из темноты раздалось злорадное шипение главаря: "Тварь вернулась", — тут же подхваченное мерзким хихиканьем приспешников.

Парнишка вздрогнул и приготовился к нападению. Он чувствовал напряжение и угрозу, исходящие от них, а еще он чувствовал их страх. Теперь он знал этот запах, так как сам провонял им насквозь, сидя в каморке надсмотрщика.

Когда они накинулись на него, он зарычал и вцепился зубами в чью-то руку. Укушенный взвыл и дернулся, чтобы освободиться, а он ощутил знакомый вкус крови на языке и кусок кожи во рту.

Сплюнул, получив удар в живот, но не согнулся. Боль уже ничего не значила для него. Без нее даже было неуютно, словно если ты не чувствуешь боли, то не живешь. Теперь для него боль являлась воплощением жизни.

Он боднул кого-то и вместе с ним врезался в стену, под хруст ломающихся костей. Ему было все равно, он ничего не терял, калеча других, лишь возвращал каждый миг собственного унижения. Пусть он не мог ответить хозяину и плети, пусть не смог разорвать оковы и освободиться, но этим он отомстит, даже если потом придется умереть.

Он был тварью и волчьим отродьем. Зверем!

И чувствовал себя таковым, и хотел, чтобы все знали об этом. Хотел показать им всем, какой он на самом деле!

Они подскакивали к нему с разных сторон, били, пинали, а он терпел, отвечая тем, кого удавалась схватить, с каждым шагом все ближе подбираясь к смеющемуся главарю. Он собирался заставить того замолчать.

Никто больше не назовет его тварью, только он сам!

* * *

Они шли по петляющей среди деревьев полосе, постепенно взбираясь все выше в гору. Тропа была едва заметной, местами прерывалась, утопая в прошлогодней листве, или исчезала, смытая проливными дождями.

По эту сторону Гарэтки лес стал другим — более густым и темным. Лиственных деревьев становилось все меньше, они сдавали свои позиции не в силах цепляться за все более каменистую почву, а на их место приходила хвойная растительность, устремляющая ввысь голые стволы с игольчатой шапкой на макушке.

Лутаргу казалось, что они пересекли какую-то невидимую грань, разделяющую два мира — низины и гор. Здесь все было иначе — другой воздух, другие следы, другие растения и звуки, и все это вызывало в нем напряжение — телесное и душевное.

После встречи с маленькими разбойниками Трисшунку было решено обойти стороной, а потому ночевать пришлось под открытым небом.

Лутарг по пути смог обеспечить путников полноценным ужином, подбив двух зайцев, и сейчас, сидя у костра и вытачивая новые дротики, мужчина наблюдал за тем, как старик суетится над готовящейся пищей.

Мысли молодого человека все время убегали вперед к замку карателей и предстоящей встрече, которая в силу своей важности серьезно страшила его.

— Сарин, — окликнул старца Лутарг, в голове которого возник очередной вопрос, касающийся его предполагаемых родственников. — Говоришь, никто не знает, откуда они пришли, но ведь как-то шисгарцы появилось в замке. Не из-под земли же?

— Может и из земли, — отозвался старик. — Я видел хроники. В них сказано, что однажды ночью они просто появились, перепугав всех в Шисгарском замке. Он же старый очень — замок-то. Брошенный был, как и города, когда мы пришли. Так что тэланцы его просто заняли и сделали цитаделью в горах. Мало ли чего может оттуда спуститься.

— И что? — поторопил старца Лутарг, когда тот замолчал, задумчиво глядя на огонь.

— Из всех воинов отпусти только пятерых, остальных каратели оставили себе. А этим велели передать, что наступает месяц белого флага. Так все и началось, — вздохнул Сарин.

Они с Кэмарном не раз перечитывали эту историю и другие, пытаясь понять, с кем имеют дело, но так ничего и не решили. В хрониках не содержалось ответа на этот вопрос. За все годы существования побора, никто так и не смог выяснить, кто такие шисгарские каратели. У них было только имя данное народом и все.

Глава 9

Как всегда поприсутствовав при кормлении Гарьей тетушки, Таирия в крайне удрученном состоянии медленно брела в свои покои. Наблюдать за тем, как нянька поглаживает горло женщины и запрокидывает ей голову, чтобы заставить ту проглотить перетертую в кашицу пищу, было для девушки наказанием, назначенным ей же самой в качестве расплаты за вмешательство в то, куда лезть не следовало.

Каждый раз Ири вновь переживала боль и вину, каждый раз ее сердце заходилось в ритме самобичевания, но девушка упорно продолжала приходить, оставляя без внимания запреты отца, грозившегося запереть ее в случае непослушания, и уговоры няньки не мучить себя.

Старая Гарья была единственным человеком, кто хоть как-то мог прорваться через отстраненность сестры вейнгара. Только ей удавалось поднять добровольно отказавшуюся от жизни (хоть и затворнической) женщину на ноги, чтобы помыть, переодеть, перестелить постель или вывести на свежий воздух. Но даже тогда широко распахнутые серо-зеленые глаза оставались пусты и бездушны, смотря на мир и не видя его.

Страшное зрелище, лишающее присутствия духа.

Все разладилось в жизни Ири с того самого дня, как тетка отказалась разомкнуть веки, предпочтя променять реальный мир на мир иллюзорный. Отношения с единственным родителем испортились, больше не было задушевных разговоров и выполненных обещаний. Отец перестал быть для нее только отцом, он стал правителем — вейнгаром, и совсем другим человеком — жестким, требовательным, а местами и беспричинно жестоким.

У Таирии словно глаза открылись, и девушка смогла увидеть многое из того, что ранее предпочитала не замечать.

Вечно понурая и тихая прислуга, напрягающаяся при одном виде вейнгара. Страх в глазах советников, спешащих на зов отца. Оплеуха, полученная гонцом, принесшим дурную весть. И все это лишь малая часть того, на что Ири обратила внимание, а потому мысли об оставшемся сокрытым от нее — пугали.

Услышав позади себя торопливые шаги, Таирия, не желая встречаться с кем-либо, поспешно свернула на внутреннюю балюстраду.

"Лучше удлинить путь, чем отвечать на вопросы по поводу покрасневших и припухших глаз", — решила она.

Вдохнув свежего, благоухающего цветами воздуха, девушка печально улыбнулась — зацвел гиацинт любимый цветок тетушки — и, держась за перила, стала спускаться по лестнице, чтобы пройти знакомым маршрутом через дворцовую теплицу.

Здесь было тихо и спокойно. Таирии передавались покой и умиротворение с заботой взращенных цветов и деревьев, никогда не знавших непогоды внешнего мира. Каждый розовый куст был тут окружен любовью и ласкою, и отвечал на них бурным цветением, каждая виноградная лоза, бережно обвитая по удерживающему каркасу, дарила богатый урожай.

Дойдя до ажурной скамейки, притаившейся в тени кустов сирени, Таирия услышала голоса где-то впереди себя, и, не желая, пересекаться с их обладателями, присела на скамью, предоставляя разговаривающим возможность спокойно удалиться.

Как всегда погожим весенним днем крыша теплицы была раздвинута, и теплые солнечные лучи поигрывали на зеленых листочках. Было что-то невероятно интимное в этой световой ласке, такое глубокое и насыщенное, что Ири почувствовала себя обделенной. Ей хотелось чего-то большего, того, что в данный момент отсутствовало в ее жизни. Быть может, счастья или любви? Она не разобралась.

— Ты уверен, что это он? — услышала Таирия знакомый говор.

Люди приближались по соседней дорожке, идущей по другую сторону сиреневого куста, и теперь девушка могла отчетливо слышать, о чем идет речь.

Голос отца Ири признала моментально. Сегодня он был резок, и стальные нотки, пронизавшие интонации вейнгара, заставили ее передернуть плечами в недобром предчувствии.

Этот его тон ничего хорошего не предвещал.

— Нет, господин, но это единственное объяснение. Каратель склонился перед ним. Все пятеро говорят одно и то же.

— Они видели его глаза?

— Нет, он был в повязке.

— Повязке?

— Да. На пол лица, как слепой.

Вейнгар грязно выругался, и Таирия в удивлении широко распахнула глаза. Отец никогда не позволял себе такого. Или она опять ошибается? Девушка растерянно вздохнула, уже не зная во что верить.

— Ты должен найти его! Должен убедиться, и если это действительно он — убрать. Мне все равно, как ты это сделаешь! Даже если самому придется отправиться за ним! Понял?!

— Да, господин.

— Если он выжил в пещерах, и старый дурак нашел его, то обязательно приведет посмотреть на мамочку. Мы не можем этого допустить!

Злость пропитала каждое слово вейнгара.

"Злость, замешанная на страхе", — мысленно поразилась девушка, все также прислушиваясь к разговору.

Ее отец боялся кого-то! Это было неожиданное открытие.

— Нельзя допустить, чтобы эта тварь добралась до Лурасы, — последние слова, которые смогла разобрать Таирия, прежде чем шум шагов и голоса вейнгара и его собеседника потонули в легком шелесте листвы.

Сотрясаемая нервной дрожью, невольная слушательница покинула оранжерею и, никем не замеченная, проскользнула в свои покои.

В ее голове роились разнообразные мысли, неизменно заканчивающиеся вопросами. Что это было? О чем говорил отец? Кто эта Тварь, что не должна добраться до тетушки?

Таирия совсем запуталась в происходящем и злилась оттого, что не имела возможности ни с кем поговорить.

* * *

Миновав подолье, мужчины оставили за спиной последние приграничные поселения, все дальше углубляясь в Трисшунские горы. Чем ближе они подходили к Артаунскому перевалу, тем более нервным становился Сарин и все сильнее замыкался в себе Лутарг. Он уже не задавал вопросов, ничем не интересовался, лишь только хищной птицей смотрел по сторонам и крепко сжимал в руке увесистый посох с остро заточенной рогатиной на конце, сделанный им из дубовой ветки еще в предгорье.

Чем выше путники забирались в горы, тем нелюдимее становились места. Ни срубленных деревьев, ни выжженной костром земли уже не встречалось на их пути, словно ни одна живая душа не поднималась сюда ранее. И от этого тихого безлюдья смутное беспокойство поселилось в умах спутников, заставляя еще внимательнее вслушиваться в долетающие до них звуки леса, подозревая за каждым невидимую глазу опасность.

Замок карателей предстал перед путниками, когда мужчины забрались на седловину Артаунского перевала. Предстал во всей красоте и неприступности, казалось, созданный самими богами.

Запрокинув голову, Лутарг разглядывал Шисгарскую цитадель, понимая, отчего тэланцы когда-то захотели сделать ее своим горным аванпостом. Более подходящего для этих целей сооружения найти было невозможно.

Замок не просто располагался на скале, а оказался высечен в ней. Его защитные стены плавно перетекали в скальную породу, а округлые у основания башни вырастали в остроконечные пики зубчатого кряжа. Отполированные до блеска стены крепости сверкали, озаряемые лучами закатного солнца, поигрывая разноцветными бликами так, что казались усыпанными драгоценными камнями на фоне зеленоватой серости каменного массива.

Шисгарский замок представлял собой впечатляющее зрелище, волшебное и монументальное в своей почти природной суровости. От него захватывало дух и рождалось ощущение присутствия чего-то предвечного, находящегося совсем рядом, наблюдающего за тобой.

Лутарг никогда такого не видел и не ощущал. Даже в Эргастении, считающейся самой каменистой местностью по эту сторону гор, не было такого великолепия — все больше пещеры и тоннели, уводящие глубоко под землю, подальше от жгучего опаляющего солнца.

— Как же высоко! — выдохнул старец, с восхищением во взоре оглядывая цитадель.

Сарин читал о замке в хрониках, но никакие, даже самые подробные описания, не могли сравниться с тем, что открылось его взгляду.

Крепость просто поражала воображение.

— Я пойду поищу тропу, а ты выбери место для ночлега, — сказал Лутарг, оторвавшись от созерцания цели их путешествия. — До ночи так и так не успеем подняться, даже если мне повезет.

Старик озвучил его мысли вслух, молодой человек также задавался вопросом, как же взобраться по почти отвесной скале и попасть за каменные стены. Со своего места он не видел ворот, моста или какого другого хода ведущего во двор крепости. Замок казался неприступным во всех отношениях и необитаемым, если бы не белый стяг, развевающийся на шпиле одной из башен.

— Хорошо, — отозвался все еще завороженный Сарин, даже не взглянув на молодого человека.

Старцу казалось, что любоваться этим чудом можно бесконечно долгое время, что он и делал, пока глаза не стали слезиться от пристального всматривания.

Лутарг вернулся, когда стемнело, и старик уже начал волноваться. Он то и дело кидал обеспокоенные взгляды в негостеприимно притихший за световым пятном костра лес, но это все же не помогло ему заметить приближение молодого человека. Он словно дух появился из-за ствола ближайшего дерева, и только глаза его на мгновенье полыхнули синевой, отразив дрожащие языки пламени.

— Долго ты, — укорил своего спутника Сарин, когда тот опустился рядом на поваленное дерево.

— Едва нашел. Не видать, заросло все. Ниже вход, и лестница внутри скалы, — как всегда оставив без ответа то, на что не считал нужным обращать внимания, сообщил старцу Лутарг.

— Лестница? — удивился Сарин.

Насколько он помнил, к замку должна вести крутая, но пригодная для повозок дорога. Именно по ней когда-то тэланские воины попали в крепость, если верить летописям.

— Да, — ответил Лутарг, протягивая старцу бутыль. — Чистой набрал, там источник есть. — Он неопределенно махнул рукой куда-то за спину. — Крутая, но целая вроде. Я далеко не поднимался. Факел бы нужен. Темно, ты не пройдешь, — продолжил делиться открытием мужчина. — Не получится, будет другой путь искать.

— Дорога быть должна, — поделился знаниями Сарин и сделал жадный глоток.

Они весь день экономили воду, так как запас был маленький, а чистых источников по пути не встречалось уже давно.

— Должна, — согласился Лутарг, поигрывая зажатой в зубах сухой веточкой. — Здесь не выйдет, тогда поищу.

— Тарген, ты уверен, что хочешь этого? — задал Сарин мучающий его вопрос. — Вдруг там будет совсем не то, что ты хочешь?

— А что я хочу, старик? Ты знаешь? Я нет.

Лутарг поймал блуждающий взгляд пожилого человека и приковал его к себе сияющей глубиной необычных глаз в данный момент требующих ответа.

Сейчас Сарин готов был испугаться. То ли нечто новое появилось во взгляде молодого человека, то ли сама обстановка и близость Шисгарского замка так влияли на старика, но от этой пронизывающей застывшей глубины, каковой являлись глаза Лутарга, по его телу прокатилась дрожь, а может быть это ночная прохлада и странная тишина подействовали.

— Нет, не знаю.

— Вот и не спрашивай, — Лутарг наконец моргнул и отвернулся, Сарин с облегчением выдохнул. — И не бойся, — добавил молодой человек, поднимаясь. — Я пройдусь.

— Обидел, — ругая себя, проворчал старик, не понимая, что вдруг на него нашло.

Конечно, Тарген заметил! С его-то способностями малейший испуг учует.

— Нет, — раздалось за его спиной. — Просто не бойся больше.

Это была долгая бессонная ночь, как для Лутарга, так и для старика, но если Сарин хотя бы пытался задремать, свернувшись клубочком у костра, то молодой человек даже не ложился, продолжая следить за огнем и всматриваться в темноту, словно ожидал чего-то.

Когда клубящаяся ночная мгла сменилась предрассветными сумерками Лутарг поджог один из смастеренных им факелов, с помощью хвойных поленьев, ненужных уже бинтов и древесной смолы. Надолго их не хватит, но мужчина надеялся, что большую часть пути они успеют преодолеть.

Он провел своего спутника крутой невидимой тропой и, остановившись у густой поросли молодого кустарника, раздвинул колючие ветви.

Сарин только и смог, что в очередной раз подивиться, как Тарген отыскивает подобные укромные уголки.

— Иди за мной, — гулко позвучал голос молодого человека, скрывшегося за естественной завесой. — Осторожно, пригнись.

Старец послушался и, низко склонив голову, шагнул сквозь зеленую преграду в каменный желоб.

Там было тихо. Все звуки — их дыхание и треск огня. Вереница неравномерных ступеней, устремляющаяся ввысь и теряющаяся в темноте, поглощающей неровный свет факела. Эхо шагов и запах вековой пыли, взметнувшейся из-под ног. Здесь много лет никто не проходил, если не читать вечернюю вылазку Лутарга.

— Жутковато, — слово произнесенное полушепотом, нескончаемо долго повторялось, преобразуясь и искажаясь, многократно отскакивая от стен. Сарин пожалел, что сказал.

— Незамеченным тут не подобраться, — усмехнулся молодой человек, наделав еще больше шума. — Но, мы же не скрываемся.

Это было похоже на вызов. Во всяком случае, Сарин воспринял бы именно так, относись это обращение к нему, но оно адресовалось другим, находящимся где-то наверху, в замке. А что те подумают, старик предпочел бы не узнать никогда, хотя и сомневался, что им настолько повезет. Волчонок лез на рожон.

Сейчас упруго шагая по каменной лестнице, Лутарг как никогда напоминал хищника, чье имя носил долгое время, вот только глаза его вспыхивали не зеленоватым светом, а голубым.

"И свечение это стало ярче", — отметил для себя старец.

И вообще в последние дни молодой человек преобразился. В его движениях появилась несвойственная ранее тягучесть, чрезмерная плавность, будто он сознательно растягивал действие. Сперва Сарин списывал это новшество на выздоровление — мол, рана сковывала, а потом понял, что и в Эргастении Тарген был резок и быстр, как бушующий поток, теперь же мужчина напоминал старику неспешно продвигающуюся к цели лозу, что методично обвивает ствол.

Подъем был долгим и трудным. Сарин совсем потерялся во времени и пространстве, не представляя, как долго они карабкаются в гору и на какой высоте находятся. Утро сейчас или день он определить не мог, но склонялся ко второму варианту. Лутарг уже давно запалил последний факел, но наверху еще не показалось даже намека на солнечный свет, и старец чувствовал себя погребенным заживо.

Вопреки опасениям Лутарга, что проход может оказаться непреодолимым, мужчины не встретили на своем пути ни одного крупного обвала, только несколько единичных осколков оторвавшихся от скалы и сиротливо лежащих на ступенях. В остальном потайной лаз был таким же, каким его соорудили и оставили для потомков творцы.

В том, что это тайный ход, старец не сомневался. В каждом тэланском городе был такой, ведущий из дворца вейнгара за пределы городских стен. Кому, как ни Сарину знать об этом, не раз поджидавшему Кэмарна у неприметного выхода, держа под уздцы Синарка, любимого скакуна своего друга и господина. А так как, прибывшие из-за моря тэланцы предпочитали занимать и восстанавливать уже имеющиеся на новой земле города, то и в Шисгарской цитадели обязательно должен был быть скрытый лаз, ведущий в центральные покои замка, и сейчас они пробирались по нему.

— Приготовься, сейчас погаснет, — предупредил своего спутника Лутарг, когда обмотка на деревянном остове почти выгорела. — Дальше в темноте.

Сарин испустил усталый вздох, подумав: "В темноте я вообще наверх не залезу", — но вслух этого не сказал, не хотел расстраивать молодого человека. Да и знал Лутарга, за тем не станет, может и на руки подхватить, чего старик допускать не собирался. Он все еще переживал о недавнем ранении своего товарища, хоть тот и настаивал на своем полном выздоровлении.

Но им все-таки повезло, факел, выпустив сноп искр, погас в тот момент, когда бесчисленная вереница ступеней закончилась, упершись в деревянную дверь.

Сарин чуть было не застонал от радости, увидев ее. Ноги уже не шли, а дыхание со свистом вырывалось из легких. Насколько бы годы путешествий не закалили его тело, многочасовой подъем по лестнице давал о себе знать.

Передав бесполезную уже деревяшку своему спутнику, Лутарг налег на дверь. Со второго раза она с громким скрежетом поддалась, и мужчины оказалась в ярко освещенных покоях. Как и предполагал Сарин, потайной ход вывел их в центральную башню Шисгарского замка.

Это была большая овальная комната, когда-то выдержанная в нежно-розовых тонах и, вероятно, принадлежащая хозяйке замка. Во всяком случае, запыленный балдахин над кроватью и выгоревший рисунок драпировки на стенах говорили об этом. Большой сундук для одежды, стоящий возле стены и покрытый узорчатой материей, также намекал на участие в оформлении покоев женской руки, а туалетный столик с искривленными ножками и треснутым зеркалом и вовсе кричал о своей принадлежности прекрасной даме.

Дверь, через которую мужчины попали в комнату, была завешана гобеленом с изображением девушки и молодого человека, который нежно обнимал ее. Светловолосая головка доверчиво покоилась на мужском плече, а легкая улыбка на губах и сияющие глаза говорили о глубине чувств и переполняющем ее счастье. Во взгляде мужчины наоборот отражались печаль и тоска, с которыми он смотрел на свою возлюбленную, а руки, обхватившие тонкую талию, были напряжены, будто боялись упустить свое счастье. Судя по всему она находились в этой комнате, стояли на фоне одного их узких длинных оконцев, через которое за влюбленными подглядывал полный лунный диск.

Пока остолбеневший Сарин рассматривал искусно выполненную вышивку, Лутарг методично обходил покои по периметру, рассматривая каждую деталь. Здесь было чисто прибрано, вещи аккуратно разложены по местам, кровать идеально заправлена, но комната все же казалась нежилой, будто кто-то приходил следить за порядком, но никогда не задерживался надолго. Подойдя к туалетному столику, мужчина повертел в руках гребень, украшенный драгоценными камнями, заглянул в несколько выдвижных ящичков, а затем увидел в зеркале отражение своего спутника. Сарин был мертвенно бледен, а губы его предательски подрагивали. Лутарг сделал глубокий вдох.

— Что с тобой? — остановившись рядом с пожилым человеком, осведомился Лутарг.

Сарин кинул беглый взгляд на своего спутника и вновь вернулся к полотну. Его рот открывался и закрывался, словно старец хотел что-то сказать, но не находил слов, и заинтригованный Лутарг перевел взгляд на гобелен.

Глава 10

Спрятавшись от всех в теплице, Лураса бессмысленно смотрела на единственный пока распустившийся бутон белой розы, даже не замечая его изящной, хрупкой красоты. Она не боялась, что здесь ее потревожат. Еще было слишком рано для того, чтобы дворцовый садовник направил своих помощников в оранжерею, да и просто рано — замок вейнгара спал, ведь на предрассветном небе пока не успели погаснуть зажегшиеся на ночь звезды.

Ей же в эту ночь поспать не удалось, несмотря на все старания. Сон изгнали тревожные мысли, рожденные разговором с отцом и намертво вцепившиеся в девичье сердце.

Со дня собрания в покоях вейнгара Лураса беспрестанно прокручивала в памяти слова отца, воскрешала его расстроенный вид и молящий о прощении взгляд. Отчего-то она ощущала вину перед родителем, словно сама огорчила его чем-то, что теперь не дает ему обрести душевный покой.

Раса прекрасно понимала, что подобные мысли глупы и противоестественны, но ничего не могла с собой поделать, какая-то тяжесть непрерывно давила на девушку, заставляя постоянно слышать отцовское — "Прости".

Лураса много думала о предложении, сделанном карателями вейнгару Тэлы. Размышляла над тем, сколько горя приносит тэланцам ежегодный побор, сколько слез из-за него пролито, потеряно любимых и разбито сердец.

Ее сердце и душа тоже страдали от боли утраты, пусть не возлюбленного, но очень близкого и дорогого для нее человека. В позапрошлом году в месяц белого флага шисгарская семерка пришла за ее подругой — за Аинтой.

Аинита была дочерью Гарьи — кормилицы Лурасы. Девочки росли вместе и считали друг друга сестрами. Да и отношения между ними сложились самые что ни на есть доверительные, с единокровными сестрой и братом Лураса таковых не имела.

Возможно, разница в возрасте сказывалась или разные матери, но Милуани всегда была ближе с Матерном, чем с ней.

Когда за Аинитой пришли каратели, Раса спала в своих покоях и не видела шисгарцев. Но Гарья потом рассказывала, что девушка не испугалась, не заплакала, а только посмотрела на мать и попросила обнять за нее подругу и Виранга — дворцового конюшего, с которым собиралась той осенью связать свою жизнь.

От вновь нахлынувших воспоминаний на глазах у Лурасы выступили слезы. Рука неосознанно потянулась к груди, где на длинном кожаном шнурке покоился подарок названной сестры — солнечный амулет.

Аинита родилась жарким летним днем, и ее покровителем считался бог солнца — Гардэрн. Подруга преподнесла Лурасе этот подарок со словами: "Пусть мой бог освещает тебе путь, когда твоя богиня уходит на покой", — и с тех пор Раса привыкла считать, что в любое время суток находится под пристальным взором — сначала ночного диска Траисары, затем палящего Гардэрна, и никогда не остается одна.

Сейчас же, зажав в ладошке прохладный металл, Лураса чувствовала себя несказанно одинокой, несмотря на то, что луна не успела покинуть небосвод, а солнце уже подглядывало из-за горизонта, готовясь разбудить дремлющий еще люд. Одиночество поселилось в дочери вейнгара наряду с подступающим решением, что могло полностью изменить ее жизнь.

— Так и знала, что найду тебя здесь.

Тихий укоряющий голос кормилицы, заставил Лурасу вздрогнуть от неожиданности. Рука, выпустившая амулет, безвольно упала на колени, что не прошло незамеченным для Гарьи.

— Что происходит, деточка? Ты как тень в последние дни!

Гарья присела рядом с девушкой на скамью. Ее теплая рука легонько коснулась девичьей щеки, отирая одинокую слезинку.

— Плачешь?! Опять Ниту вспоминала? — предположила женщина, взглянув на округлый медальон с изображением лучистого солнца, лежащий поверх ткани платья.

Заметив взгляд Гарьи, Лураса поспешно спрятала амулет и, сцепив руки на коленях, чтобы скрыть неожиданную дрожь, ответила:

— И Ниту тоже.

— Раса, что между вами произошло? Луани слезы льет всю неделю, Матерн кидается на всех, ты — исчезаешь на глазах. Я волнуюсь, милая.

Лураса взглянула на женщину. На лице той отражалась искренняя забота и волнение за нее. Девушка и без слов знала об этом. После ухода Аиниты, Гарья все, неистраченные доселе материнские чувства, перенесла на молочную дочь. Иногда ее чрезмерная опека душила Расу, но дочь вейнгара не жаловалась, готовая стерпеть от Гарьи и не такое, лишь бы та испытывала хоть подобие счастья, насколько это возможно для потерявшей ребенка матери.

— Я думала над… — только начав говорить, девушка запнулась, вспомнив, что отец не распространялся на тему шисгарского предложения, что поделился только со своими детьми. — Неважно это, Гарья. Все хорошо будет, не переживай.

Пытаясь успокоить кормилицу, сама Лураса не ощущала даже толики спокойствия. Осознание принятого решения, пришедшее после вопроса женщины, бередило душу, но девушка знала, что иначе поступить не сможет, что воспользуется, пусть минимальной, но все же возможностью уберечь свой народ от беды. Она, как дочь вейнгара, должна в первую очередь заботиться о других, и лишь потом о себе. Это правило Лураса позаимствовала у отца, отдающего всего себя тэланскому народу. На меньшее она не способна.

— Пойдем, мне надо привести себя в порядок.

Раса поднялась со скамьи и коснулась пальцами белоснежного бутона розы, только сейчас заметив нежный изгиб его лепестков с блестящими на них капельками росы. Он казался таким хрупким в своей трепетной красоте, таким изнеженным и деликатным, что непроизвольно забывалось об острых шипах, охраняющих это великолепие. Он притягивал взгляд, уговаривая завладеть, и жалил, поддавшихся на уговоры. Он был сильнее, чем казался на первый взгляд, и она тоже собиралась стать таковой — обманчиво безобидной.

Коснувшись пальчиком одного из скрытых взору шипов, чтобы напомнить себе об опасности, Лураса взяла кормилицу за руку и повела в свои покои. Как бы девушка не храбрилась, насколько бы правой себя не считала, одной оставаться ей вовсе не хотелось.

Когда младшая дочь вейнгара чуть раньше назначенного срока вошла в покои отца, Кэмарн стоял у окна и смотрел на бухту.

"Словно с места не сходил", — подумала Раса, припомнив, как несколько дней назад покидала эту комнату, оставив отца созерцать морские дали.

— Я рано, — извинилась она, приближаясь к стоящему спиной мужчине.

— Немного, но это не страшно. Иди сюда, — вейнгар протянул дочери руку, попутно окинув тоненькую фигурку ласковым взглядом, — что покажу.

Лураса послушно подошла и встала рядом, устремив взгляд на волнующуюся водную массу. Несмотря на погожий солнечный день, с каждым часом набирающий силу, Дивейское море сегодня решило проявить характер. Пенистые гребни сердитых волн с ожесточением накатывали на берег. Врезаясь в твердь, они орошали землю фонтаном брызг, от которых стремительно удирали мальчишки, шныряющие по берегу в поисках морских даров, и где-то возле самой землю брал начало едва заметный в ярких солнечных лучах многоцветный остов.

— Радуга, — ахнула девушка, прижимая руку к груди, где от радости затрепетало сердце.

Волшебный мост Гардэрна, по которому он восходит в покои Траисары, появившийся на небе, Лураса восприняла как символ поддержки и одобрения богов, подтверждения верности принятого ею решения. Робкая улыбка благодарности коснулась девичьих губ, а в мечущейся доселе душе, водворилось умиротворение.

Глубоко вздохнув, проводя тем самым невидимую черту между прошлым и будущим, Лураса обратилась к Кэмарну.

— Отец, — девушка коснулась мужской руки, покоящейся на подоконнике. — Я согласна выполнить требование шисгарцев, — сказала она, чуть дрожавшим голосом. — Я пойду с карателями, — уже более твердо добавила Лураса, как и подобает дочери вейнгара. — Выполню все, что они хотят.

От слов любимой дочери правителя Тэлы затрясло. Безудержная дрожь, посылаемая сошедшим с ума сердцем, прокатилась по телу, заставив мужчину содрогнуться и сжаться, как от боли.

Он не хотел этого! Не мог допустить! Только не его малышка!

Схватив девушку за руки, Кэмарн собирался отчитать Лурасу за бредовые идеи, но заглянув в широко распахнутые, светящиеся уверенностью и спокойствием глаза, подавился застрявшим в горле протестом.

Вейнгар знал это взгляд, изучил его от и до. Такой же был у матери Лурасы — Ильгерии, когда она собиралась, во что бы то ни стало, получить желаемое, и никакие уговоры или угрозы не могли переубедить ее и сбить с намеченного пути. Кэмарн давно подозревал, что тихая и спокойная с виду дочь, имела внутри несгибаемый стержень, унаследованный от матери вместе с ее красотой, умом и решимостью.

Осознав всю глубину убежденности Расы, Кэмарн на мгновенье зажмурился, пряча от дочери свою боль и гордость за нее. Его цветочек — хрупкий, едва распустившийся бутон, собиралась пожертвовать собой во благо других, что разрывало мужчину на части.

Разве не этим должен гордиться вейнгар? Разве сможет правитель принять такую жертву от своего дитя?

Не в силах смотреть на исказившееся от горя родное лицо, Лураса тихонько погладила мужчину по щеке.

— Отец, мы должны попробовать, ты же знаешь, — твердо и жестко произнесла девушка, что противоречило нежной ласке в ее взоре. — Это наш шанс и долг.

— Милая…

— Ш-ш-ш, не говори ничего, — перебила дочь Кэмарна. — Обещай мне, что ничего им не скажешь пока. Не хочу, чтобы все оставшиеся дни до… меня пытались отговорить. Слезы Луани и крики Матерна — совсем не то, что мне сейчас надо.

— Раса…

— Давай верхом покатаемся? — не собиралась сдаваться девушка. — Как раньше? Вдвоем? Ты, я, небо и лес? — в ее голосе появились умоляющие нотки, и вейнгар сдался, зная, что будет жалеть об этом до конца своих дней.

Поцеловав дочь в лоб, Кэмарн переговорил с охраной у входа в покои и, сменив парадные одежды, вывел Лурасу через потайной ход. Сарин поджидал их возле стены, удерживая возбужденного Синарка и Исару — палевую кобылку с черной звездой на лбу, подаренную дочери вейнгара эргастенским принцепсом, метящим с мужья Расы, теперь уже напрасно.

Они неслись, как ветер, разные и в то же время похожие. Сорокашестилетний, крупный мужчина с грустными карими глазами и легкой проседью на висках, и юная семнадцатилетняя девушка с отливающим серебром облаком волос за спиной и решительным серо-зеленым взглядом. Отец и дочь — отдавшие свои жизни и любовь на откуп чужих судеб от доли худшей, чем смерть.

* * *

Окинув критическим взглядом гобелен, Лутарг недоуменно поинтересовался в старца:

— Что ты тут увидел?

Молодой человек признавал, что девушка, изображенная на полотне, хороша. Даже очень, учитывая, что сравнивать Лутарг мог только с эргастенскими шлюхами, что постоянно крутились в пещерах, и десятком тэланских женщин, виденных им по пути сюда, причем ни одна из них не была благородного происхождения. Если первые были кричаще чувственны и грязны, то вторые — ухожены и миловидны, но не более того. Эта же светловолосая красавица казалась чистой и одухотворенной, освещаемой внутренним светом. Она словно сияла.

"Счастлива, что он рядом", — подумал мужчина, вглядываясь в сверкающие глаза, изображенной на гобелене девушки.

Это было нечто новое для Лутарга, видеть, что двое людей нуждаются друг в друге. Он привык к зависимости и жадности, связывающей противоположенный пол. Женщины, что приходили в пещеры, думали только о наживе, готовые за несколько камней отдаться любому, согласному платить. Порядочные жены и дочери в эргастенские катакомбы не заглядывали, а продажными он интересовался мало, лишь для того, чтобы разрядиться по мере необходимости, и только на своих условиях. Прикосновений чужих рук к своему телу Лутарг не любил.

— Пошли, — поторопил старца молодой человек, заметив, что тот никак не может оторваться от изображения. — Осмотреться хочу.

Он даже сделал несколько шагов в сторону двери прежде, чем надтреснутый голос спутника остановил его.

— Это твоя мать, — хриплый шепот старика впился в Лутарга раскаленным добела жалом, пронзая плоть и парализуя волю, почти как эргастенский клинок.

— Что?! — то ли стон, то ли крик сорвался с его губ.

— Это Лураса, — подтвердил Сарин, сам до конца не веря, что увидел ее портрет в Шисгарском замке, да еще и с этим. — А он, наверно, отец.

Тряхнув головой, Лутарг сбросил с себя оцепенение неверия и вернулся к старцу. Теперь он иначе смотрел на молодую пару. Сейчас его взгляд цеплялся за каждую мелочь, скользил по каждой черточке, анализируя увиденное.

Просто "счастлива" стало мало. Хотелось чего-то большего для них и для себя. Хотелось различить родное.

Всматриваясь в черты своих родителей, Лутарг сперва не понял, что именно было не так. В чем состоит то неправильное, что никак не мог обозначить его разум. Потом догадался.

— Но, его глаза, Сарин! — воскликнул молодой человек, когда наступило озарение. — Его глаза… Он человек.

Старец покачал головой. Он не знал, что ответить. Сам задавался вопросом, как же так вышло? Изображенный на гобелене мужчина был синеглазым, но глаза эти имели обычный человеческий вид. Ни искажения зрачка, ни голубоватых прожилок прорезавших белок, как у Таргена, на полотне не наблюдалось.

— Я вижу.

— Ты говорил, что мои…

— Я знаю, что говорил! — повысил голос Сарин. — Это единственное объяснение твоей аномалии. Нет другого! Пойми!

— Тогда…

— И светятся они у них, как у тебя. Также светятся, — перебил Лутарга старик, вспоминая голубоватое сияние вокруг шисгарца в Синастеле. — Я видел.

— Может это не он?

— А кто тогда? Почему здесь? Вместе? Посмотри на них. Они же любят, — озвучил Сарин то, чему сам верил с трудом. Но пара на гобелене так явно демонстрировала свои чувства, что отрицать это было, по меньшей мере, глупо. Вот старик и не отрицал. — Они…

— Идем, — рыкнул Лутарг, отвернувшись и направившись к двери. — Мне нужны ответы.

Что бы ни собирался молодой человек найти в других помещениях цитадели, стремительно вылетая из розовой комнаты, его ожидания не оправдались. Замок был пуст. Ни единой души не встретили спутники, обходя горную крепость, ни даже следов недавнего присутствия кого-то живого.

Все остальные покои и залы давно покрылись вековой пылью, так же, как и тайный лаз, по которому мужчины попали в замок. Это радовало Сарина, в котором страх перед шисгарцами был сильнее желания разобраться, и угнетало Лутарга. Закрывая дверь в очередное пустующее помещение, он мрачнел все больше, а в глазах молодого человека разгоралось недоброе пламя, от одного взгляда на которое у старца внутри что-то екало и сжималось.

Сарин чувствовал, что разочарование в Лутарге нарастает с каждой минутой, так как двери хлопали все громче, а губы сжимались все плотнее. Недолго осталось до того, как неудовлетворенность вырвется на поверхность яростной лавиной. С этот момент старец предпочел бы находиться подальше. Он уже видел подобную вспышку в Эргастении, и того, на кого она была направлена, после осталось только пожалеть.

К тому моменту, когда был осмотрен всякий закуток от самой высокой башни до подземелий, исследованы конюшни, двор и каждая постройка во дворе на улице уже сгущались сумерки.

— Мы же не останемся здесь на ночь? — спросил старик у Лутарга, меряющего шагами большой зал крепости. Его метаниям гулко вторило эхо и поднимающиеся с пола завитки пыли.

— Хочешь уйти, иди, — сквозь зубы прорычал молодой человек, которого раздражал едкий запах паники, весь день исходящий от старика, а к вечеру еще и усилившийся. — Я остаюсь.

Лутарг бесился от того, что ничего не нашел здесь. Злился на себя и на несостоятельность собственных надежд, которые он даже не мог объяснить. Мужчина ждал чего-то от этого места, чего-то важного, но пока не видел даже намека на воплощение этого в реальность.

— Кто-то должен появиться. Обязательно. Ты сам видел, там прибрано. Кто следит за этой комнатой? — Лутарг указал рукой на потолок, где за толщами камня расположились покои с гобеленом. — Я должен увидеть его!

— А если нет? Если никто не придет?

Сарин тоже не желал сдаваться. Старец считал, что оставаться в замке неправильно. Ведь они не знали чего ожидать, кроме того, что каратели появляются по ночам.

— Твои слова, что они приходят отсюда?

— Мои, — неохотно согласился Сарин.

— Сейчас их время?

— Их.

— Тогда, я собираюсь ждать здесь, — отрезал Лутарг, застыв перед сидящим на скамье стариком.

— Тарген…

— Мы не будем больше это обсуждать. Сказал, хочешь — иди. Я не держу! — процедил молодой человек, сверкнув глазами, и Сарин сдался.

"Это будет долгая ночь", — подумал старик, устало смежив веки. Он не собирался больше смотреть, как его спутник изводит себя.

Они просто появились. Сарин не понял, как это произошло. Он сидел, прислушиваясь к тому, как расхаживает молодой человек, и открыл глаза, когда не услышал звук следующего шага. Открыл, чтобы увидеть это…

Каратели стояли вокруг Лутарга. Все семеро. Голубое свечение вырывалось из-под надвинутых на глаза капюшонов, а сквозь их полупрозрачные фигуры проглядывали стены залы. Лица шисгарцев были обращены к молодому человеку, а его изумленный взгляд перескакивал с одной фигуры на другую.

Старик даже зажмурился на мгновенье, надеясь отогнать видение, но безрезультатно. Оно не ушло.

"Тарген нашел, что искал", — мелькнула у Сарина мысль прежде, чем одна из голов повернулась к нему. Взглянув в упор на шисгарского карателя, старик ощутил необычайную легкость, наполнившую тело, и без чувств повалился на скамью.

Глава 11

Они появились из ниоткуда. Просто сгустились на пустом месте, словно тени, доселе таившиеся по углам, решили собраться в нечто единое и образовать семь черных фигур. Каратели окружили его со всех сторон, в один миг заключив в круг голубого свечения, которое зримой нитью перетекало от одного к другому, будто соединяя шисгарцев в нечто целостное, неделимое.

Но самым удивительным было не это, а то, к чему Лутарг оказался совсем не готов. От каждого из мужчин подобная нить тянулась к нему, словно именно он является замыкающим в этой цепи.

Представляя себе карателей, мужчина опирался на рассказы и описания старца. Видел их призрачными, бесплотными, неземными, но это оказалось не так. Сейчас перед молодым человеком стояли вполне реальные люди. Да — все в черном, со световой аурой вокруг, но никак не бестелесные.

Лутарг был уверен, что стоит ему прикоснуться к кому-то их них, и он почувствует грубую ткань плаща и тепло вполне осязаемого тела, скрытого под одеждой.

Разглядеть лица мужчин Лутаргу не удавалось, низко надвинутые капюшоны плащей оставляли доступными взору только губы и подбородки, и единственное, что смог понять молодой человек — их кожа темна. Шисгарцы были такими же смуглыми, как и он сам.

Неверие и ошеломление, охватившие Лутарга при появлении карателей, пропали едва мужчина заметил движение в том углу, где расположился на отдых Сарин. Увидев, что старец безвольной грудой повалился на скамью, молодой человек ощутил волну ярости, проснувшуюся внутри него.

Никто не посмеет причинить зла его близким! А ближе старика у Лутарга пока не было никого.

— С ним все хорошо. Он спит, — услышал мужчина, едва понимание о возможном вреде Сарину оформилось у него в голове. — Встанет, когда ты вернешься.

Лутарг замер, не совсем понимая, как это возможно. Он слышал речь, понимал ее, но не видел, чтобы кто-то говорил. Хотя, были и те, кто стоял за спиной.

— Я никуда не собираюсь, — ответил молодой человек, все же делая несколько осторожных шагов по направлению к старику. Он не знал, чего ожидать от них, станут препятствовать или нет?

Почему-то казалось, что не станут, но выработанная годами подозрительность все же давала о себе знать. Лутарг понимал, что один против семерых не выстоит, и никакие навыки не помогут. А на вид шисгарцы были сильны. Их плечи были широкими, тела крепкими, а топорщащиеся плащи говорили о скрытом от глаза оружии.

— Зря не веришь, — вновь раздался тот же голос, и Лутарг осознал, что не слышит его, а чувствует в себе. Он застыл, пытаясь разобраться, как это возможно. — Ты можешь также, Тарген, — последовал ответ на его размышления.

— Как…

Молодой человек не договорил. Вопросов было слишком много. Они проносились в голове, опережая друг друга. И он не мог остановить этот бег, чтобы начать узнавать ответы. Не мог определиться, какой из них самый важный для него.

— Я хочу посмотреть, как он, — указав на старика, предупредил Лутарг окружающих его мужчин, делая еще один шаг к скамье.

Каратели расступились, давая ему пройти мимо, не касаясь никого из них. Мужчина воспользовался этой возможностью и, напряженно ступая, приблизился к старику.

Дыхание Сарина было ровным и глубоким, и Лутарг вынужден был признать, что его не обманули. Старец спал сном младенца.

Молодой человек оглянулся на семерку. Мужчины выстроились в ряд, пока он оглядывал своего спутника, вот только звуков от их передвижения Лутарг не слышал. Он вновь подумал о духах. Только они могли перемещаться абсолютно бесшумно.

— Не совсем так, — звучание слов внутри себя заставило молодого человека вздрогнуть.

Он разозлился. Лутаргу не нравилось чувствовать себя уязвимым, а с ними происходило именно так. Знающий все твои мысли — предупрежден.

— Мы не причиним тебе вреда, Тарген. И я не буду так больше, — вслух отозвался на мысли Лутарга один из карателей.

Мужчина вышел вперед, нарушив ровный строй шисгарцев. Это был жест открытости и добрых намерений с его стороны.

— Поверь, мы долго ждали тебя, и не для того, чтобы навредить. Ты должен пойти с нами.

— Зачем? — задал вопрос Лутарг.

Вопрос, противоречащий его недавним размышлениям и желаниям. Он ведь сам искал их, хотел встретить и поговорить. Понять, в конце концов.

— Чтобы узнать, кто ты, — ответил каратель. — Мы можем все объяснить тебе, но не здесь.

— Почему не здесь?

— Лучше увидеть самому.

Лутарг не мог не согласиться. Увидеть самому — значит разобраться. Слова же — только слова, с их помощью многие лгут, уж он-то знал об этом.

— А как же Сарин?

— Будет спать, пока ты не вернешься.

— Как долго?

— Для него пройдет одна ночь.

Эти слова ставили в путик, и Лутарг поспешил задать следующий вопрос.

— Ночь для него, а для меня что?

— Так долго, как ты захочешь, — последовал ответ, который запутал его еще больше.

Разум Лутарга пребывал в полнейшей растерянности. Желание получить ответы скреблось в нем, ища выхода, призывая прижать кого-нибудь к стене и, при необходимости, выбить все, что ему требуется.

Каждая часть его кричала: ты заслужил это! Кровью своей заслужил! Годами без неба заслужил! Рубцами, оплетающими душу, выторговал!

Одно тревожило — как бросить своего спутника в замке, где не останется ни единой живой души с их уходом?

Но, в тоже время, ему нестерпимо хотелось знать. Знать, кто он, и почему его жизнь стала таковой, какой она является сейчас. Кто решил, что его появление на свет будет благом, и каков он, его неизвестный никому отец?

Молодой человека понимал, что, имей шисгарцы желание навредить ему или Сарину, то сделали бы это в самом начале, когда мужчины оказалось не готовы к появлению карателей. Осознавал, что они предлагают то, к чему Лутарг сам стремился, и это, в конечном счете, определило его выбор.

— Хорошо, я отнесу старика наверх, — мужчина решил оставить старца в единственной комнате, что выглядела более или менее жилой, — и пойду с вами.

Тот, что разговаривал с ним, кивнул и вернулся в строй, вновь поразив молодого человека соединяющим карателей светом. "Карателей и меня самого", — напомнил себе Лутарг, поднимая старика со скамьи. Сарин даже глаз не открыл.

Уложив старца на кровать с розовым балдахином, мужчина накрыл пожилого человека пледом, в душе надеясь, что шисгарцы окажутся правы, и Сарин не проснется до его возвращения. Лутарг не хотел, чтобы старик подумал о том, что он бросил его. Это будет не честно по отношению к человеку, вытащившему его из Эргастении и подарившему надежду.

Перед тем, как покинуть комнату, Лутарг не удержался и бросил взгляд на гобелен. На мгновенье молодому человеку даже почудилось, что изображенная там пара смотрит на него, и мужчина задержал дыхание, чтобы продлить момент. Он хотел верить в то, что старец не ошибся, и эти любящие друг друга люди и есть его настоящие родители.

Лутарг хотел ощущать себя сыном, а не сосланным в пещеры отродьем, каковым считал себя долгие годы.

— Я готов, — все, что сказал молодой человек, вернувшись в большой зал Шисгарского замка.

Тот, что до этого разговаривал с ним, кивнул, и каратели, как по команде, двинулись к Лутаргу. Они вновь обступили его со всех сторон, образовав круг, а затем стали приближаться к напряженно застывшему мужчине. И чем ближе они подходили, тем ярче становилось свечение и толще нити, ведущие от шисгарцев к молодому человеку, и так, пока яркая вспышка окончательно не ослепила Лутарга, полностью поглотив реальность.

* * *

Он стоял, прислонившись плечом к шероховатой поверхности пещеры, и наблюдал за тем, как надсмотрщик пытается заставить мальчишек лезть в разлом. Они тряслись, сбившись в кучу, но повиноваться отказывались. Оказаться заваленным в черном зеве трещины, было страшнее, чем отведать укуса хлыста.

И он понимал их. В ушах еще стояли отголоски надрывного крика предыдущего "смельчака", отправленного на разведку. Парнишку вероятно раздавило. Во всяком случае, он предпочитал думать именно так. Это лучше, чем медленно умирать под обвалом.

— Что стоите?! А ну живо! — рычал смотрящий, поигрывая плетью, отчего ее тонкий язык ядовитым жалом выписывал на полу круги. — Кому сказал?!

Это была группа младших мальчишек — те, к кому обращался мужчина. От семи до двенадцати лет. Именно таких отправляли на осмотр новых пещер, тех, кто больше ни на что не способен и кого не жалко потерять.

Он и сам когда-то был на их месте, только не долго, "благодаря" хозяину и каменной чаше. Возможно, потому и смог остаться в живых, чтобы теперь махать киркой или ломом, в зависимости от того, что дадут и куда отправят.

— А ну, гаденыш, пошел! — резкий окрик надсмотрщика привлек его внимание.

Мужчина вытащил из кучи мальчишек самого хлипкого и волоком потащил его к размолу. Паренек сучил ногами, извивался и хныкал, но вырваться не мог — сил не хватало. Остальные же, доселе как один, скулящие и жмущиеся друг к другу, теперь улюлюкали и посмеивались, наблюдая, как их товарища волокут на возможную гибель. Среди них действовал только одни закон — "главное, что не я".

Он разозлился, увидев в этой случайной жертве себя прежнего, и, оттолкнувшись от стены, пошел наперерез смотрящему, чтобы успеть остановить мужчину до того, как кривая пасть трещины проглотит маленького пленника.

— Оставь, я сам, — сказал он, схватив надсмотрщика за рукав засаленной рубахи. — Пусти его.

— Ты… — зарычал мужчина, пытаясь замахнуться хлыстом, но увидев, кто рядом с ним, опустил руку и криво усмехнулся. — Сдохнуть захотел?

— Увидим, — отрезал он, толкнув выпущенного парня к собратьям.

— Давай, давай, — продолжил издеваться надсмотрщик. — Послушаем, как ты завопишь.

— Не оглохни только.

Он провел рукой по острому сколу расщелины, из которой тянуло сыростью, запахом свежей крови, а также страхом заваленного мальчишки, и, чуть пригнувшись, шагнул в ее темные объятья.

Проход оказался не таким широким, каким представлялся ему в начале. Он сделал лишь несколько шагов, и расщелина резко сомкнулась, превратившись в узкий, зигзагообразный лаз с торчащими из стен выступами. Они впивались в тело, кромсая одежду на куски, раздирали кожу острыми сколами, словно пытались остановить его продвижение вперед, но парень медленно и упорно продирался дальше.

За одним из поворотов он увидел второе ответвление, чуть более широкое, чем основное, и, услышав приглушенный стон, понял, что мальчишка свернул туда. Вроде бы, оправданное решение оказалось не верным.

Он замер, решая, вытаскивать или нет. Его действия могли вызвать новый обвал, и тогда они оба окажутся погребенными под грудой камней. Такой конец не радовал, но пройти мимо он не смог. Расслышав очередной глухой стон, парень решительно нырнул в проход.

* * *

Литаурэль всегда было интересно, каким он будет — сын Перворожденного и смертной. Она часто пыталась представить его себе, когда приходила к Антаргину и видела изображение ротулы, что должна была родить Освободителя.

Лита и сама не знала, отчего этот вопрос так волновал ее, но избавиться от наваждения не помогали даже упреки братьев, считающих своим долгом присматривать за единственной сестрой, вечно мечтающей о невозможном, с чем девушка не могла не согласиться.

В детстве Лита хотела перерождаться в грэу — шестикрылого дракона, стать большой и сильной, но оказалась тагьери — саблезубой кошкой, гибкой и ловкой. Затем стремилась отправиться с братьями на ту сторону, найти кариал Перворожденного и спасти всех тресаиров, запертых в Саришэ, что также не удалось осуществить. Литаурэль не смогла пройти обряд посвящения в собиратели тел. И много позже, когда Антаргин договорился с предводителем живущих на той стороне, стала грезить его сыном, и это последнее увлечение не прошло даже тогда, когда соглашение оказалось не выполнено. У нее даже имелись несколько десятков рисунков, на которые Лита перенесла плоды своего воображения.

Проскользнув в комнату, куда братья принесли того, кто столько времени будоражил ее ум, Лита поставила на столик фарфоровую чашу с настоем, и лишь потом вернулась притворить дверь. Девушка не хотела, чтобы слуги видели ее здесь и доложили кому-нибудь из старших. Она с большим трудом уговорила Антралу позволить ей самой поухаживать за вновь прибывшим, и уж точно не собиралась получить за это нагоняй от братьев.

Прикусив от любопытства губу, Лита осторожно подошла к кровати, на которой лежал мужчина. Он был очень большим по ее меркам. Просто огромным! И совсем не таким, каким она его представляла.

Ни один из ее братьев не мог соперничать с ним, а они считались самыми высокими и крепкими из истинных тресаиров. Если братья были жилистыми и подтянутыми, то этот — мускулистым, как некоторые ротулы, пришедшие из большого мира, только не такой бледный, как они, хотя и светлее ее самой.

Горящий неподдельным интересом взор девушки охватил лежащего на постели целиком, а затем остановился на лице. "Красивый" — решила для себя Лита, исследуя высокие скулы, четкие дуги бровей, нос с небольшой горбинкой и плотно сжатые четко очерченные губы. Его волосы были черны, как лоснящаяся шкура тагьери, и, также как в блестящую шерсть, в них хотелось запустить руку, чтобы почувствовать приятную щекочущую мягкость.

Упрямый — был ее следующий вывод, при взгляде на подбородок. Он выдавался вперед, демонстрируя твердость характера и целеустремленность.

В этот момент мужчина чуть шевельнулся, и Лита вспомнила, что ему должно быть больно. Все ротулы говорили об этом, когда сознание возвращалось к ним после перехода. Сама девушка этого не испытала, так как родилась здесь — в Саришэ, и другого мира не видела.

Спохватившись, Лита перенесла чашу с водой к изголовью кровати и, окунув лоскут в успокаивающую душистую смесь, положила влажную ткань на лоб молодого человека. Даже через прохладу компресса он показался ей нестерпимо горячим, и Лита, набравшись смелости, прикоснулась к мужской щеке.

Его кожа была гладкой и раскаленной, словно решетка у давно пылающего камина. Девушка испугалась и пожалела, что отослала Антралу. Она бы знала, что делать, а сама Лита — нет. Ей еще ни разу не приходилось ухаживать за кем-то самой.

Нахмурившись, девушка повторно смочила ткань и, отерев лицо молодого человека, вернула обратно на лоб.

— Прости, — прошептала она, боясь, что из-за ее глупости, мужчине будет только хуже. Лита не хотела, чтобы он испытывал боль по ее вине.

Лутарг пришел в сознание от прикосновения чего-то прохладного ко лбу. Все тело ныло, словно он только что выбрался из-под очередного обвала, а голова раскалывалась от стучащей в висках боли. Мужчине пришлось стиснуть зубы, чтобы не застонать в голос.

Он напрягся, почувствовав прикосновение чьих-то пальцев к щеке, а потом услышал протяжный выдох — прости. Голос принадлежал женщине, так же, как и рука, гладящая его лицо.

Лутарг шумно сглотнул, ища в себе силы посмотреть, кто рядом с ним. Казалось, что стоит ему пошевелиться или открыть глаза, как голова разлетится на части, и подобно сброшенной в шахту глыбе, превратится в мелкую каменистую пыль.

— Я не знаю, как должно быть. Полежи один немного, я сейчас вернусь, — прошептала Лита, заметив, что мужчина нахмурился. Она решила, что от боли. — Быстро вернусь, — постаралась успокоить она.

Лутарг услышал торопливую поступь и легкий шум отворяющейся двери.

— Подожди, — прохрипел мужчина сквозь застывший в горле ком. — Воды дай.

Литаурэль подпрыгнула от неожиданности. Он не должен был так скоро очнуться, а тем более заговорить. У всех ротулов на это уходило не менее нескольких часов, и то благодаря снимающему жар настою, которым отирались их тела, а в случае необходимости и отвару, что принимающие вновь пришедших заставляли глотать. Лишь только после этого лихорадка спадала.

— Я… сейчас.

От звука льющейся воды горло мужчины сжалось. Невыносимо хотелось пить, — тут же понял он, и эта жажда своей непреодолимостью даже отодвинула на второй план ломоту в теле и головную боль.

— Пить, — повторил Лутарг, и голос его походил на сиплый лай задыхающегося волчонка.

— Держи.

Лита подскочила к мужчине и, приподняв его голову, поднесла к губам чашу с водой. Он сделал несколько осторожных глотков, чтобы смочить пересохшее горло, а затем с жадностью опустошил тару.

— Еще, — попросил Лутарг, чувствуя, что его желание не удовлетворено полностью.

Литаурэль без возражений пошла выполнять просьбу. "У него глубокий голос", — думала девушка, наблюдая, как родниковая вода с горных вершин наполняет неглубокую чашу. Ей понравилось слушать его, особенно потом, когда сипы уменьшились, и Лита смогла различить легкую хрипотцу и низкий грудной тембр. Его голос можно назвать красивым, — решила девушка, вновь поднося чашу к губам.

Напившись, Лутарг откинулся на подушку и с благодарностью улыбнулся своей спасительнице. Затем рискнул приоткрыть глаза, чтобы осмотреться, и первым, что увидел мужчина, было склоненное к нему встревоженное лицо.

Это была фея из сказаний Рагарта, что с его слов издревле населяли Трисшунские предгорья и Дивейские долы, такая же хрупкая и чистая, как ключевая вода, бьющая из скалы.

Округлое личико с чуть вздернутым носиком и пухлыми алыми губами. Ровная, мерцающая в неровном свете огня кожа, напоминающая бронзу отполированного авантюрина. Иссиня-черные волосы в живописном беспорядке обрамляющие лицо, и сверкающие, как самый чистый изумруд, глаза, казались нереальными.

Она смотрела на него, и Лутарг читал во взгляде тревогу. Улавливал переживание в легком дрожании губ и прерывистом дыхании. Она волновалась, но не испытывала страха, мужчина не чувствовал его специфического аромата. Девушка его не боялась.

— Кто ты? — выдавил молодой человек, совладав с собой.

— Лита, — она чуть отпрянула, а затем, почти не касаясь, убрала локон с его лба.

Мужчина вздрогнул.

— Лита, — повторил он прежде, чем заставил себя оторваться от созерцания девушки и осмотреться. — Где я, Лита?

Он лежал на широкой кровати в огромной комнате с высокими потолками и арочными окнами, за которыми клубилась темнота. С его последнего воспоминания об уходе из Шисгарского замка не изменилось только одно, на дворе все еще была ночь.

— В Саришэ, — отозвалась девушка, все также пристально наблюдая за ним, хоть и с чуть большего расстояния.

Лутарг зажмурился на мгновенье, чтобы справиться с новой волной обжигающей боли, накатившей на его тело, а переждав приступ, спросил:

— Где каратели?

— Кто? — Лита нахмурилась, не понимая о чем он говорит. — Кто такие каратели?

Между бровей девушки появилась тонкая морщинка, отчего-то позабавившая Лутарга. Так она казалась озадаченной и совсем юной.

— Те, с кем я пришел, — объяснил он.

— Братья? — переспросила Литаурэль, недоумевая, почему он назвал их карателями, но молодой человек не ответил, только как-то странно взглянул на нее. — Они у Перворожденного, — пояснила девушка, надеясь, что правильно поняла его, и добавила: — У Антаргина.

Теперь, когда мужчина смотрел на нее, Лита видела сходство с Перворожденным. Из глаза были одинаковыми. Больше ни у одного тресаира не было таких глаз — с ярко синей радужкой, чуть вытянутым зрачком рьястора и голубыми прожилками по белку.

Только девушка не понимала, почему они сейчас такие, ведь мужчина в данный момент не призывал духа. Она не чувствовала этого, не ощущала вибрацию силы, собирающейся вокруг него. К тому же считалось, что ребенок, рожденный от смертной, не сможет стать истинным тресаиром и не будет иметь собственного духа

— Кто это Антаргин?

— Эм… — Лита не знала, что сказать. Девушка не подумала о том, что мужчина может не знать, кем ему приходится Перворожденный.

— Это ваш правитель?

— Он первый сын Рианы, — прошептала Литаурэль, обдумывая, чем ей еще можно поделиться. — Мы все подчиняемся ему, — в конце концов, добавила она.

"Неужели ему не сказали? — размышляла Лита. Ни братья, ни та ротула не открыли ему правды? Неужто он ничего не знает?"

Случайно подслушав, что братья привели Освободителя, девушка решила, что настал конец их заключению. Что теперь все тресаиры смогут вернуться в мир, по праву принадлежащий им. Что остальные духи наконец-то проснутся, и все станет, как прежде, до перехода. А он ничего не знает?

— Я чем-то расстроил тебя? — поинтересовался Лутарг, заметив, что настроение девушки изменилось.

Сейчас она по-настоящему хмурилась, а в глазах притаились тревога и недоумение, словно он сказал что-то не правильное.

— Нет, — отозвалась она, а увидев, что Лутарг пытается сесть, бросилась к нему. — Лежи, не вставай, — приказала Лита, надавив руками на мужские плечи, чтобы заставить лечь обратно, хотя и понимала, что не сможет сладить против его желания. — Тебе рано вставать.

Удивленный ее реакцией молодой человек, послушался, но девушка, не верящая в столь легкую победу, так и застыла, склонившись к нему, и только недовольный мужской окрик — Литаурэль, что ты тут делаешь? — вынудил ее в страхе отстраниться и посмотреть на дверь.

Лутарг также перевел взгляд на вошедшего.

Глава 12

Их было трое, и все с одинаковым осуждением на лицах смотрели на Литу.

Или правильно называть Литаурэль? Имя молодому человеку понравилось. Оно подходило ей даже больше, чем Лита и, также как внешность, напоминало о фее из сказаний Рагарта.

Лутарг не мог не заметить, что девушка засмущалась, и бросает виноватые взгляды на мужчин. Ему стало любопытно, что же такого она совершила. Только ли пришла к нему, или было что-то еще, о чем он не знал?

— Я тебя предупреждал! — осудил один из вошедших его сиделку, и молодой человек напрягся, узнав этот голос, хотя Лутаргу и показалось, что сейчас он звучит несколько иначе — мягче, что ли.

Теперь он с удвоенным интересом рассматривал стоящую в дверях троицу. Признать в них виденных ранее карателей, Лутарг смог с трудом. Если отличительной чертой шисгарцев служило сияние, то сейчас его не было и в помине. Молодой человек смотрел на довольно высоких, статных мужчин. В данный момент их лиц не скрывали капюшоны, и Лутарг мог видеть темные волосы, смуглую, как у Литы, кожу, и глаза — темно-серые, словно небо перед грозой.

Последнее мужчину удивило. Он считал, что их глаза должны, по меньшей мере, отдавать синевой.

Все трое были похожи, и сходство это читалось без особого труда. Лутарг вспомнил вопрос Литы о братьях и взглянул на девушку. Только ли мужчины братья между собой, или Литаурэль их сестра? Явных признаков последнего молодой человек не нашел.

Также Лутарга поразила одежда вошедших. Их грудь защищало нечто вроде пластины — тонкой на вид пластины, как будто бы металлической, но без присущего металлу блеска. Она плотно обхватывала торс, повторяя рисунок мускулатуры, спускалась чуть ниже талии, а оттуда переходила в клиновидную юбку до колен, из-под которой брали начало узкие, облегающие ноги штаны. На оголенных руках мужчин красовалось множество браслетов — три на предплечье, один выше локтя и пять на запястье. На каждом из блестящих ободков был свой собственный орнамент — замысловатый рисунок из крупных черточек, кругов, ромбов и других фигур — видимо, имеющий определенное значение, так как у всех шисгарцев браслеты шли в одинаковом порядке.

На этом исследование Лутарга было прервано словами девушки.

— Я мимо проходила, только заглянула, — прошептала Лита, послав умоляющий взгляд мужчине.

Выражение ее лица, прямо-таки кричало "поддержи", и молодой человек не стал противиться.

— Я подняться хотел, а она не дала, — сказал он, практически не исказив суть вещей. Мужчина предпочитать обходиться без лжи.

— Хорошо, — с изрядной долей недоверия согласился тот, что разговаривал с Лутаргом в цитадели, и обратился к Лите. — Иди к себе.

— Да, Сальмир, — безропотно согласилась Литаурэль и, не оглядываясь, покинула комнату.

Только когда девушка проходила мимо шисгарцев, Лутарг обратил внимание на то, что она довольно высокая, лишь на полголовы ниже братьев. И что ее одеяние во много схоже с мужским, только клиновидная юбка достигает пола и при ходьбе открывает оголенные ноги от бедра до стоп, заключенных в легкие сандалии из тонких ремешков.

Захватывающее зрелище — ни эргастенские, ни тэланские женщины такого не носили, насколько мог судить Лутарг.

— Я говорил, что он быстро очнется? — с радостным превосходством сказал находящийся справа от того, кого Лита назвала Сальмиром, как только за девушкой закрылась дверь. — Он же не обычный ротул.

Лутарг внутренне взвился от этих слов. Говорить при нем так, будто он не слышит — неприемлемо! Мужчина терпеть не мог показных выступлений на глазах, особенно, когда говорящий демонстрирует свое превосходство над слушающим.

Но прежде, чем молодой человек успел отреагировать, сказавший получил легкий тычок в плечо от третьего мужчины.

— Тримс, — шикнул ударивший, наградив своего товарища предупреждающим взглядом.

— Все, понял, — моментально согласился тот, попятившись назад.

Наблюдая за этим, Лутарг заставил себя расслабиться. Внешне вроде получилось, только в груди продолжала дрожать натянутая тетива — гнева и нетерпения.

— Мы рады, то ты очнулся, Тарген, — обратился к нему Сальмир. — Ты силен, раз так быстро справился с последствиями перехода.

Если это была похвала, то Лутарг ее не оценил. Разбитость и болезненный стук в висках еще не покинули его, хотя и перестали накатывать штормовыми волнами, перемалывающими кости, а превратились в постоянное тягуче-ноющее неудобство, в какой-то степени являющееся для него привычным состоянием.

— Да? Я не заметил, — съязвил молодой человек прежде, чем спросить. — Где мы и кто вы? Каратели — уже не подходит, я прав?

Договорив, он приподнялся и, прислонив подушку к спинке кровати, принял относительно вертикальное положение. Растянувшимся на постели перед шисгарцами он чувствовал себя ущербным. Хотелось встать, чтобы быть на равных, но Лутарг не рискнул. Не мог позволить себе свалиться на пол в их присутствии. Поэтому пришлось довольствоваться положением сидя.

Странное дело, но в их присутствии он не чувствовал себя особенным, и даже не думал о том, чтобы прятать взгляд, что стало его второй натурой в Эргастении. Лутарг открыто смотрел на собеседника — исключая Сарина — только в том случае, если хотел устрашить. Возможно потому, что видел их другими, не такими обычными, какими они предстали пред ним сейчас. Это каким-то образом успокаивало мужчину.

— Прав. Мы тресаиры, а не каратели, и сейчас находимся в Саришэ, — ответил мужчине тот, чьего имени он еще не знал, — месте нашего заключения.

Если они считали это ответом, то Лутарг им довольствоваться не собирался. Молодой человек выразительно приподнял бровь, показывая свое отношение к подобному объяснению. Оно явно не было благосклонным, и Лутарг надеялся, что это не останется незамеченным. Ошибся, что стало понятно из следующих слов Сальмира.

— Ты поймешь чуть позже, Тарген. Это не наша обязанность — все рассказать тебе.

— Чья тогда? Это вы привели меня сюда, так почему нет?

— Есть тот, кто хочет это сделать самостоятельно, — словно извиняясь, отозвался Сальмир.

— Кто?

— Я думаю, ты знаешь ответ.

Лутарг нахмурился. Хождение вокруг, да около ему не нравилось. Он предпочитал четкие и ясные разъяснения и не хотел откладывать их получение даже на мгновенье.

— Отец?

— Сейчас отдыхай, Тарген, а с восходом солнца мы проводим тебя к Антаргину, у него ты сможешь узнать все, что тебя интересует.

"Опять недосказанность", — подумал Лутарг, терпение которого истощалось с каждой услышанной фразой.

— Почему не сейчас? — спросил он, контролируя свой голос, чтобы тот звучал бесстрастно и не выдавал его все нарастающее недовольство.

— Сейчас он не может принять тебя, — ответил Сальмир, и молодой человек уловил нотки сожаления в тоне мужчины.

— Странно, вам не кажется? — не удержавшись, прокомментировал Лутарг. — Сперва говорили, что долго ждете, а сейчас не может принять.

Каратели переглянулись между собой, чем окончательно взбесили Лутарга. Он не для того пришел сюда, чтобы лежать и выслушивать отговорки. Ему нужны ответы! Понимание, что он такое и кто!

Собрав волю в кулак и наплевав на слабость, мужчина начал подниматься. Он сам не понимал, что собирается предпринять после, но точно не намеревался валяться в постели, ожидая, когда кто-то соизволит поговорить с ним.

Тело слушалось плохо, а от движения в висках заколотило с новой силой, но Лутарг все же свесил ноги на пол и, чуть покачнувшись, выпрямился во весь рост.

Только встав, он понял, что на полголовы выше любого из шисгарцев, и это мужчине понравилось. Непонятно только, как он упустил эту приятную деталь в горной крепости.

Когда Лутарг окончательно совладал с легким головокружением и уперся требовательным взглядом в карателей, то заметил, что мужчины отступили он него на несколько шагов, а на лице Сальмира отражается вполне искреннее беспокойство.

— Не стоит этого делать, — посоветовал молодому человеку шисгарец. — Ты только ослабишь еще больше себя и Перворожденного, отложив встречу с ним. Отдохни лучше, а утром…

— Где моя одежда, — не дослушав, выдавил из себя Лутарг.

Кто-то снял с него плащ, обувь и рубаху, оставив в одних штанах. Также пропал мешок, что дала путникам хозяйка постоя в Синастеле. Не то чтобы Лутарг сильно дорожил ими, но это все, что у него имелось, и что мужчина мог относительно назвать своим — своим и Сарина.

Внутри у молодого человека все клокотало, в душе зародилась неконтролируемая злость, и ему совсем не хотелось слушать очередные увертки.

— Утром тебе принесут новую, — ответил Тримс, делая еще один шаг назад и стоя уже практически у двери.

— Моя где?

Неосознанно руки мужчины сжались в кулаки. Он ощущал себя в шаге от того, чтобы силой получить желаемое. С приливом ярости боль и слабость отступили, а в теле появилась непонятно откуда взявшаяся легкость.

Сейчас Лутарг чувствовал себя способным в одиночку прорубить многометровую шахту, ничуть не устав при этом.

— Успокойся, — голос Сальмира заметно дрожал. — Тебе необходимо успокоиться.

— Я спросил!

Лутаргу показалось, что он рычит. На самом деле рычит, как дикий голодный зверь возле поверженной добычи, советуя не в меру ретивым собратьям держаться подальше. И это ему понравилось, так же, как и то, что с каждой минутой он чувствовал себя все сильнее.

— Тише, Тарген.

Сальмир, подняв руки, сделал шаг вперед. Его глаза стали подсвечиваться, и Лутарг увидел, что в самом центре зрачка, появилась голубая искорка. Это отвлекло молодого человека, удивило, и он переключился с собственной злости на неожиданное открытие.

— Вот, так. Сядь, Тарген, — посоветовал каратель, подходя еще ближе. — Успокойся.

Мужчина глубоко вздохнул, разжал кулаки и послушался. Ярость внутри него вдруг сменилась опустошением, высосавшим оставшиеся силы.

— Лутарг, — для чего-то поправил он, хоть имя и не имело значения. — Называй меня Лутарг.

— Хорошо, — тут же согласился Сальмир и, обернувшись к остальным, кивнул.

— Что это было?

Лутарг не понимал, что нашло на него. Он уже дано научился контролировать собственные эмоции и очень редко выходил из себя. Для этого нужна была причина повесомее, чем простой отказ.

Ответа молодой человек получить не успел, хотя Сальмир собирался что-то сказать, судя по виду. В этот момент дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель заглянула Литаурэль.

Лита уже некоторое время стояла за дверью, пытаясь понять, что происходит за стеной. Едва братья выгнали ее из комнаты, девушка стала искать предлог, чтобы вернуться, так как любопытство ее удовлетворено не было, да и желание еще раз увидеть Освободителя свербело внутри, толкая на новые безрассудства. И единственным приемлемым предлогом, что пришел Литаурэль на ум, стала еда.

"Он ведь должен быть голоден после перехода", — рассудила девушка, со всей доступной скоростью несясь на кухню, при этом стараясь не привлекать внимания слуг.

Среди тресаиров было непринято демонстрировать ротулам наличие каких-либо эмоций. Не потому, что те считались недостойными — нет. Главным здесь было стремление выглядеть неприступными и избегать ненужных привязанностей, ведь жизнь смертных быстротечна, особенно в Саришэ, где сами Истинные оставались нетленны. Поэтому, только заслышав чьи-то шаги, Лита принимала высокомерно-надменный вид и, если сталкивалась с прислуживающими в крепости ротулами, проплывала мимо с высоко поднятой головой.

Конечно, исключения из правил имелись почти у каждого истинного тресаира — даже у Антаргина, но все они предпочитали скрывать этот факт от других сородичей.

Приказав Марике собрать поднос с едой и забрав его с собой, Лита вернулась к заветной комнате, но вынуждена была остановиться возле двери, ощутив вибрацию силы, присущую процессу вызова духа.

Сперва девушка испугалась, что братья по какой-то причине хотят навредить сыну Перворожденного, но когда дверь приоткрылась, услышала, как Сальмир просит мужчину успокоиться, и поняла, что причиной происходящего был сам Тарген, хоть и не верила до конца в эту возможность.

Лита знала, что когда-то давно — до перехода — некоторые тресаиры жили со смертными и даже заводили потомство но, ни один из этих детей не стал Истинным. Все они подходили для носителей уснувшего духа, но не имели сил разбудить его.

Лита неосознанно попятилась, увеличивая расстояние между собой и источником опасности. Литаурэль тут же пришел на ум взгляд рьястора, которым смотрел на нее молодой человек, и теперь девушка всерьез переживала за безопасность братьев и свою собственную.

Разъяренному повелителю стихий на глаза лучше не попадаться — это было общеизвестно. Сам Антаргин в моменты общения с духом предпочитал закрываться от остальных тресаиров, чтобы ненароком не навредить кому-нибудь.

Лишь только почувствовав, что сила призыва резко иссякла, словно нить обрубили, Литаурэль позволила себе приблизиться к двери, и услышала, как Тарген поправил Сальмира, попросив называть себя иначе. Лита не поняла почему.

Тарген — это имя смертная женщина Перворожденного дала своему сыну, и все тресаиры привыкли думать о нем именного так. Почему мужчина сейчас отказался от наречения, стало для Литы очередной загадкой, пополнившей сундук с вопросами, который и так уже был забит до отказа. Лита не разобрала, как именно он назвал себя, но планировала выяснить это в скором времени. Девушке о многом хотелось расспросить Освободителя, и она собиралась сделать это при первой же возможности, даже если братья потом отругают ее за назойливость.

В какой-то степени Дарим был прав насчет нее, называя любопытной кошкой, — призналась себе Литаурэль и, толкнув дверь, заглянула в комнату.

— Тримс, я еду принесла. Надо? — обратилась Лита к брату, стоящему непосредственно у выхода, пытаясь при этом разглядеть, что происходит у кровати.

Обзор ей закрывала спина Ураинта, и все, что смогла увидеть девушка, это клочок одежды Сальмира, который находился рядом с Таргеном.

"Как всегда, на решении проблем", — подумала Литаурэль, вновь устремив взгляд на Тримса.

— Так я войду?

Видимо, братья переглянулись, и Сальмир разрешил впустить ее, потому что Тримс отошел, позволяя Лите переступить порог. Девушка довольно заулыбалась, но, чтобы спрятать радость от мужских взглядов, покорно склонила голову.

Вообще-то ей порядком надоела эта чрезмерная забота, которую проявляли все ее соплеменники. Быть самой младшей из всех тресаиров — большая ответственность и такая же большая проблема. С самого рождения все вокруг носились с ней, как с хрупким цветком, способным завянуть от малейшего сквозняка. "Лита, не ходи туда, Лита, не трогай это" — постоянно слышала девушка, отчего ежесекундно чувствовала себя неполноценной. Даже сейчас, когда Литаурэль давно уже достигла брачного возраста и даже переросла его на многие дни, к ней продолжали относиться, как к малому ребенку, требующему беспрестанного присмотра.

Конечно, Лита понимала, почему так происходит. Она единственная родившаяся с духом после перехода. Своеобразное подтверждение того, что это в принципе возможно. Вот только самой девушке от этого знания легче не становилось.

Возможно, именно постоянная опека и легла в основу ее чрезвычайной заинтересованности сыном Перворожденного. Литаурэль ждала его появления не только, как всеобщего Освободителя, но и как личного — того, кто выпустит ее из клетки назойливого внимания и подарит свободную жизнь. Ведь если тресаиры смогут выбраться из Саришэ у них вновь начнут рождаться дети, и она больше не будет рассматриваться, как какой-то редкий и очень ценный плод.

Подойдя к столику, Лита позволила себе посмотреть на Таргена. Молодой человек был бледен, его глаза лихорадочно горели, а синие прожилки практически поглотили белок. Литаурэль вздрогнула, и поднос со звоном опустился на столик. От досады девушка прикусила губу и послала виноватый взгляд Сальмиру, но тот ничего не сказал, только кивком головы указал на дверь. Лита расстроено вздохнула, подумав, что сегодня не ее день.

Звон упавшего подноса вывел Лутарга из задумчивости. Молодой человек винил себя за вспышку, злился на себя за несдержанность и на карателей за постоянное увиливание. Но труднее всего было признать, что шисгарцы правы, и ему действительно необходим отдых, причем не только физический. Он допустил утрату хладнокровия, а этот очень плохой знак, — признал мужчина. Признал собственную слабость.

— Оставьте меня, — попросил Лутарг, желая остаться один. — Увидимся на рассвете.

* * *

— Гарья, помоги мне, — позвала Раса кормилицу, укладывающую вещи в седельную сумку.

Девушка долго думала, стоит ли брать что-то с собой или нет. Она, так же как и отец, не знала, куда повезут ее каратели, и понадобятся ли ей там платья, сорочки или гребни, но на всякий случай решила кое-то взять с собой.

— Что, милая? — со слезами в голосе спросила Гарья, приблизившись к своей деточке.

С тех пор как шисгарцы увели Аиниту, женщина стала чаще так называть Лурасу, словно напоминала себе, что, несмотря ни на что, она не одинока.

— Я не могу сама дотянуться, — отозвалась Раса, поворачиваясь спиной к кормилице.

Платье, которое выбрала дочь вейнгара для сегодняшней ночи, имело множество мелких пуговиц сзади, и сама девушка смогла их застегнуть только до лопаток, выше не получалось.

— Сейчас я сделаю.

Шустрые пальцы кормилицы справились с работой за несколько минут, и Лураса смогла оценить свой наряд в полной мере. Глубокий вырез красиво открывал плечи, корсаж плотно облегал тонкий стан, а пышная юбка, ровными складками спадала до пола. Это было платье невесты.

Отчего-то Раса решила, что сегодня самое подходящее время надеть его. Никто не понял ее желания — ни отец, ни кормилица — но возражать не стали. Да и не разговаривали они с девушкой почти. Отец, видимо, из-за тяжести вины, которую испытывал, Гарья — чтобы не расплакаться. Но Раса не обижалась на них. "Пусть лучше так, — думала девушка, — чем постоянное напоминание о том, что уже решено".

— Красавица, — похвалила ее кормилица, тут же резко отвернувшись, чтобы схоронить от девушки слезы, выступившие на глазах.

Весь день Гарья пыталась скрывать от молочной дочери свое состояние, но получалось у нее плохо, покрасневшие и припухшие веки выдавали. Лурасе нестерпимо хотелось приласкать женщину, успокоить, но она не решалась, боясь, что наобещает того, чего выполнить не сможет — например, отказаться.

Слушая, как Гарья шебуршится за спиной, перемежая вздохи с приглушенными всхлипами, Раса заплела косу и уложила ее венцом вокруг головы, закрепив двумя изящными заколками — бабочками, чтобы не мешала. Подаренное вейнгаром кольцо заняло свое место на безымянном пальце, а амулет Ниты был надежно спрятан под корсаж платья. Напоследок осмотрев себя в зеркале, девушка решила, что готова, и подошла к окну, чтобы еще раз посмотреть на город.

Уже сгущались вечерние сумерки, и Антэла постепенно оплеталась огнями фонарей, прокладывающих четкие линии на теле притихшего города. Каждое мгновенье, то тут, то там, зажигался новый светоч, призванный разгонять ночную мглу и осветить путь домой для припозднившегося путника. Сегодня, по традиции, каждая семья соберется у очага, чтобы поддержать друг друга, укрепить духом и набраться сил, если вдруг поздно ночью в их дом проникнет чужак, чтобы украсть кого-то из родственников, увести в неведомые края, откуда нет пути назад.

И никто их тэланцев не догадывается, что жертва уже выбрана, умаслена и приготовлена, что нынешняя жертва добровольная, и сейчас, несущая этот груз смотрит на них из окон дворца вейнгара, посылая прощальное благословение своему народу. В глубине души Раса боялась, что никогда больше не вернется сюда.

Тихий стук в дверь и встревоженное "дочь" отвратили ее от грустных мыслей. Впустив Кэмарна, Лураса поцеловала отца в щеку и на мгновенье прижалась к широкой груди, впитывая тепло и уют, которые всегда дарили ей объятья вейнгара.

— Уже? — спросила девушка, отстранившись.

Мужчина не ответил, но она прочитала ответ по его глазам — время пришло.

— Матерн и Луани?

— У себя, — ответил Кэмарн, без лишних слов поняв, что именно интересует его младшую дочь.

Еще три дня назад они договорились, что брат с сестрой узнают о решении Лурасы только после того, как она уйдет. Так было проще для всех — особенно для нее самой.

— Тогда идем, — безропотно согласилась Раса, забирая у Гарьи свою сумку. — Не провожай меня, — предупредила девушка кормилицу, догадываясь, что вид карателей причинит женщине лишнюю боль.

Они обнялись, и Гарья, расцеловав молочную дочь, пообещала, что будет молиться за нее всем богам. Лураса поблагодарила с искренней улыбкой, подумав, что лишнее заступничество ей не повредит.

До стен дворца отца и дочь провожал Сарин. Еще один верный человек, который был в курсе ухода Лурасы с шисгарцами. Больше в замке об этом не знал никто. Они прошли через пустующий в это время сад, миновали ворота, запахнув плащи и притворившись возвращающейся домой дневной прислугой, а затем, притаившись в тени дворцовых стен, приготовились ждать.

Их ожидание было недолгим. Верные своему слову шисгарцы появились почти сразу, осветив ночь голубоватым сиянием. Они придержали вороных в нескольких метрах от стены и замерли, похожие на тени. Только один подъехал непосредственно к людям.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал каратель вейнгару, а Кэмарн, сжав руку дочери, подумал: "Не я, а Лураса". — Идем, — шисгарец, чуть склонившись, протянул руку, и Раса, глубоко вздохнув, шагнула навстречу судьбе.

Через несколько дней жители Антэлы под громкий рев парадных труб, слаженный марш дворцового караула и пронзительный призыв рожков глашатаев, провожали закрытую карету, увозившую дочерей вейнгара в Эргастению к ожидающим невест женихам.

Каждый человек из толпы, собравшейся на площади, мечтал заглянуть за плотно задернутые занавески на маленьких окошках, чтобы хоть краем глаза увидеть белоснежные обрядовые одеяния, усыпанные драгоценностями, заглянуть в глаза счастливых девиц, чтобы было о чем рассказать детям, но строгие гвардейцы, призванные блюсти обычаи, не подпускали разгоряченный люд к медленно ползущей карете. Лишь только служанки, следующие за хозяйками в открытой повозке и удостоенные всеобщего обозрения, со слезами на глазах выискивали родных и близких в мельтешащем сборище, чтобы махнуть на прощанье рукой матери и послать воздушный поцелуй отцу.

И только старый, обнищавший рыбак, забытый детьми и внуками, проклятый женой, за кружку прокисшей браги был готов рассказать всем желающим послушать, как несколько дней назад сквозь хмельной туман видел, пронесшихся по ночным улицам города всадников — черных, как ночь, и бесплотных, как духи — и что один из них прижимал к себе дочь Траисары и Гардэрна — прекрасную, словно день, и невинную, подобно лунному свету.

Глава 13

— Клянусь кривым рогом Аргерда, когда мы найдем их, каждого выпотрошу своими руками, как ягненка, — прорычал Урнаг, когда пятеро всадников покинули неизвестно какую по счету деревню.

Они, уже который день, повинуясь приказу вейнгара, одно за другим прочесывали приграничные поселения в поисках слепца и его сопровождающего, но пока безрезультатно.

Покинув Синастелу, те словно сквозь землю провалились, что выводило из себя Урнага и нервировало его спутников, так как господина подобные новости не обрадуют, а пребывающий в гневе вейнгар славился безжалостностью.

Мало кто из разочаровавших его сохранил голову на плечах.

— Куда теперь?

— Через лес, там еще одна деревня. Потом на Трисшунку, — рыкнул предводитель, придержав коня. — А ты, — мужчина ткнул пальцем в спросившего, — в Антэлу. Передашь вейнгару, что они, похоже, пошли к Арнаутскому перевалу. И молитесь, чтобы нам повезло, — под конец посоветовал он своим спутникам.

"Очень повезло, если жить хочется", — добавил Урнаг самому себе, мысленно взывая к Гардэрну и прося того ниспослать удачу в поисках.

Последние слова вейнгара, сказанные им при расставании, однозначно не предполагали провала. Он не простит неудачу, и для того, чтобы помнить об этом Урнагу не нужны были лишние напоминания. Он хорошо знал своего господина.

Когда через несколько часов уже четверо всадников въехало в крохотное поселение, расположившееся на отвоеванном у леса кучке земли, их встретила разбегающаяся по домам детвора и зоркий взгляд стоящей в калитки старушки.

— Здравствуй, старая, — обратился к женщине Урнаг.

— И тебе здорово, — отозвалась старуха, оглядывая неожиданного гостя.

От его былой злости не осталось и следа, на лице сияли добродушие и открытость. В своем добротном плаще, пусть запыленной, но качественной одежде, с перевязью на бедрах мужчина походил на благородного путника, путешествующего со свитой.

— Подскажи нам, если сможешь. Брата с названным отцом ищу. Мать послала, плоха совсем. Вот только не знаю, по какой дороге идут. Старик и слепый не проходили тут недавно?

— От чего же не подсобить, коли люди хорошие? — ответила женщина.

— Хорошие, старая, и не бедные.

Мужчина достал несколько монет и принялся поигрывать ими, одну за другой перекатывая между пальцами.

— Были такие у меня. Давно уже.

— А куда пошли, не скажешь?

— Скажу, что не сказать-то. В подолье на поклон идут. А мать что не сказала?

— Говорила, вот только может вернуться решили?

— Нет, плохо это, до места не дойти.

— Спасибо, старая. Здорова будь, — отблагодарил женщину мужчина и на радостях добавил еще один медяк.

Наконец-то они напали на след.

* * *

В комнате было темно и тихо, и только треск прогорающих поленьев изредка нарушал тишину. Подпитываемый очередной выгоревшей головешкой, огонь иногда заходился яркими всполохами и снопом оседающих на пол искр, словно напоминая о ведомой им борьбе с мраком. Но, несмотря на все его усилия, мерцающий свет от языков пламени, не справляясь с завладевшей помещением теменью, озарял лишь небольшой участок возле камина, играя на отполированных подлокотниках кресла и убеленных сединой волосах задремавшей в нем женщины.

Когда лежащий на кровати мужчина резко прогнулся и едва слышно застонал, прикорнувшая у камина женщина, несмотря на кажущуюся немощность, мгновенно поднялась с места и, бормоча себе под нос: "Сейчас, сейчас", — поспешила к нуждающемуся в помощи. Намочив лоскут белой ткани в стоящей у кровати чаше с настоем, она аккуратно обтерла лицо, шею, грудь и руки мужчины, дала ему напиться и, подумав: "Немного осталось", — вернулась на свое место у огня.

Немного — значило до утра, еще несколько часов. Каждый раз, проводя кого-либо по тропе Рианы, Антаргин оказывался выведен из строя на несколько часов, и сегодня, протянув сразу восьмерых человек, должен был чувствовать себя особенного плохо, по ее представлениям.

Ираинта давно привыкла к этому и с материнским усердием из раза в раз выхаживала своего названного сына — названного ею же самой.

Уже тридцать с лишним лет женщина провела в Саришэ, и волей неволей свыклась с тем, что это место стало ее вторым домом. Конечно, изначально она расстраивалась, боялась, плакала и проклинала своих мучителей (как искренне считала тогда), но затем поняла, что здесь, в большинстве своем, ей живется даже лучше, чем было бы в большом мире.

Ираинта родилась в бедной семье, была седьмым ребенком по счету и лишним ртом, который необходимо кормить. Если ее старшие браться с самых малых лет помогали отцу, то девочке, следуя неписанному закону рыболовов, на лодке нечего было делать. По старому обычаю не допускались женщины на рыбацкие лодки — улова не будет, вот и приходилось девочке вместе с матерью подрабатывать прачкой — и зимой, и летом, в любую погоду оттирая от пятен и грязи чужое белье.

Мать свалила лихорадка, когда Ираинте только исполнилось двенадцать. Отец запил с горя, а сыновья, старшему их которых было двадцать три года, а младшему — тринадцать, не смогли получить разрешение на промысел у городового. Так семья осталась без источника пропитания, и неизвестно, чем бы все закончилось для Ираинты, если бы в одну из ночей к ним в дом не заглянули шисгарские каратели.

— Ираи, — хриплый шепот Перворожденного оторвал женщину от воспоминаний, что с каждым прожитым годом возвращались к ней все чаще. "Видимо, и мне немного осталось", — подумала женщина, спеша на зов.

— Да, Антаргин, тут я.

Ираинта присела на стул возле кровати и вновь принялась обтирать мужчину. Он принимал ее заботу безропотно и с благодарностью, позволяя влажной тряпице гулять по его лицу и груди.

— Где он? — спросил мужчина, когда Ираи закончила с обмыванием.

— Не знаю, — отозвалась женщина. — Наверно в восточном крыле, как ты и велел.

— Проверь, там что-то не так, и Сальмира ко мне.

— Но…

— Ничего не случится, иди.

В его голосе проступили приказные нотки, и Ираинта, противясь, сначала насупилась, но затем, поднявшись со стула и что-то недовольно ворча себе под нос про непослушных мальчишек, пошла выполнять просьбу, чем вызвала у мужчины слабую улыбку.

Он и мальчишка! Забавное определение, учитывая, что по числу прожитых лет он годится ей не только в отцы или праотцы, но даже в основатели рода.

Когда женщина покинула комнату, его мысли вслед за ней отправились в восточное крыло замка. Он хотел увидеть его — сына. Увидеть каким Тарген стал, и похож ли на нее — свою мать, что предпочла не возвращаться к нему, и которую он ждал все эти годы.

Игнорируя темноту, взгляд мужчины устремился к алькову, где висело изображение той, что жила в его сердце. Много лет назад почувствовав, что связь между сыном и матерью нарушена, Антаргин отправил собирателей за Лурасой, намереваясь перевести ее в мир Саришэ, но она отказалась. Передала лишь, что без их мальчика ей здесь нечего делать, что она не собирается становиться тенью на его глазах, вовсе лишив тем самым мужчину возможности видеть себя рядом, пусть даже недолго.

Имей он желание, мог бы настоять или забрать ее, не спрашивая, но не стал. Не смог. Не захотел превратиться для нее в монстра, каковыми считались у ее народа такие, как он, хотя за прошедшее время не раз успел пожалеть об этом, но так и не сделал.

— Живы все, — отчиталась ему, вернувшаяся Ираинта, едва переступив порог.

Мужчина вновь улыбнулся. Эта женщина, как никто другой, умела вызывать у него смех. В большей степени тем, что искренне считала Антаргина своим, и ничто не могло доказать ей обратное.

Перворожденный даже не заметил, как и когда это началось, но Ираи все больше времени проводила возле него, все чаще оставалась на ночь, чтобы присматривать за мужчиной, постепенно превращаясь из приходящей прислуги в заботливую няньку. А потом как-то незаметно стало обыденным, что она сидит в кресле у камина и зачем-то штопает его рэнасу.

— Сальмир?

— Здесь, — услышал Антаргин знакомый голос.

— Оставь нас, Ираи.

— Ты еще слаб и… — запротестовала было женщина, но он прервал ее.

— Я сказал.

Антаргин знал, что Ираинта обидится, и потом долго еще будет ему высказывать за резкий тон и нежелание беречь себя, что также стало своеобразной традицией в их непростых и недолгих отношениях не-матери и не-сына.

— Помоги встать, — велел Перворожденный, когда за ротулой закрылась дверь.

— Уверен?

— Ты споришь со мной, Сальмир? — и пусть в голосе его присутствовала своеобразная теплота, этот вопрос не располагал к противоречиям.

— Нет, — тут же исправился мужчина и, подойдя к кровати, поддержал Антаргина, пока тот, пошатываясь от слабости, поднимался в постели.

Помогая Перворожденному облачиться в одежды, калерат собирателей не смог удержаться от вопроса, который уже несколько дней не давал ему покоя. Сальмир почувствовал это еще в Синастеле, впервые воочию увидев Таргена, и окончательно убедился в замке, когда заглянул в глаза молодого человека.

Тот являлся обладателем — рожденным с духом, вот только, как Антаргину удалось осуществить это, оставалось для мужчины загадкой, хотя и не совсем так. Одно предположение у Сальмира все же имелось.

— Как ты это сделал?

— Что сделал?

Перворожденный не прервался, продолжая стягивать рэнасу, которая с каждым его движением все крепче обхватывала торс, заключая тело в крепкие объятья ткани.

— Ты знаешь.

— Возможно, — отозвался Антаргин, понимая причины недоумения своего ближайшего друга и советника.

— Так как?

— Ты серьезно хочешь знать об этом, Сальмир?

— Думаю, да, так как вижу единственный вариант, и лучше бы он оказался неверным. Ты связал себя с ним?

— Разве знаешь другой способ?

— Ты ослабил себя. И теперь все узнают об этом.

В голосе друга Антаргин услышал осуждение, понимая, что Сальмир прав.

Когда настаивающие на частичном возвращении узнают об этом, а они обязательно узнают рано или поздно, то попытаются воспользоваться Таргеном, как методом давления на него самого, или и того хуже, как способом устранения. Ни то, ни другое допустить было нельзя.

— Все знают?

— Не думаю. Тримс и Ураинт возможно догадываются. Они видели призыв, но я не знаю, насколько глубоки их познания в этой области, ведь принято считать, что это невоплотимо. Деление в смысле. Лита — также, возможно, если была достаточно близко, чтобы почувствовать. Остальные в области догадок и предположений, скорее всего.

— Подай перевязь, — попросил Антаргин, раздосадовано покачав головой. — Литаурэль откуда?

— Сам ее знаешь, первым делам отправилась на проверку.

— Тоже мне, стражи, сестру удержать не можете, — высказал Сальмиру мужчина, поправляя ножны на боку, чтобы не мешали при ходьбе. — Пошли.

— Не слишком рано встал?

— Все проще, когда он рядом, — отозвался Антаргин, догадываясь, что подобное признание Сальмиру не понравиться.

Совсем не понравиться, и для этого даже нет необходимости наблюдать за его реакцией. Собиратели уже давно гадали, отчего Перворожденный в последнее время так долго оправляется после открытия тропы перехода, и теперь у одного из них есть ответ на этот вопрос.

Немного нетвердой походкой, проигнорировав хмурый взгляд собирателя тел, направленный на него, Антаргин пошел к двери, а встревоженный калерат двинулся следом, готовый в любой момент подхватить своего господина, хотя на самом деле, на правах друга, мечтал отчитать того за безрассудство.

Надо же было додуматься, связать себя со смертным, разделив силы духа. Если не станет одного из них, другой будет опустошен разъяренным рьястором, и Сальмир даже думать не хотел о том, что это будет означать для всех истинных тресаиров, не говоря уже о спящих духах.

* * *

Таирия присела на маленький стульчик рядом с тетушкой, кивнув няньке, что дождется ее возвращения.

Сегодня был один из тех редких дней, когда Гарье удалось вывести женщину на свежий воздух и усадить на скамейку в теплице. Пусть это не прибавило осмысленности в пустом взгляде Лурасы, но все же создавало хоть какое-то подобие жизни — иллюзию для других, например для Ири, которая пришла провести несколько коротких минут рядом с женщиной, заменившей ей мать.

Время уже приближалось к полудню, и солнечный диск расположился у самого края раздвижной крыши оранжереи, лаская своими живительными лучами зелень листвы и яркие головки распустившихся цветов. Их насыщенный аромат, смешавшись с солоноватым морским воздухом, будоражил кровь, рождая чувства восхищения и радости.

Наблюдая, как солнечные лучи играют на заплетенных в косу серебряных волосах тетушки, Таирия думала о том, что за все это время — добровольного отказа от всего — Лураса совсем не изменилась, только стала выглядеть еще более хрупкой, чем раньше.

В детстве Ири даже немного завидовала тонкой красоте тетушки. Мечтала о таких же светлых вьющихся волосах, а не темно-каштановом оттенке, доставшемся ей от отца. Хотела променять тягучую карамель своих глаз, на серо-зеленую, вечно грустную, глубину, свойственную глазам Лурасы, но то было в детстве. Сейчас Таирия была довольна своей внешностью. Она по праву считалась одной из самых красивых девушек во дворце, и даже не будь Ири дочерью вейнгара, это не изменило бы ее положения.

— Ты опять с ней? Сколько раз повторять? — резкое осуждение в голосе приближающегося по мощеной дорожке отца, заставило Таирию выпустить руку тетушки.

Подавив искру раздражения, девушка встала и заставила себя покорно склонить голову в приветствии.

— Отец, — ее голос был тише шепота, ибо Таирия готовилась выслушать недовольство вейнгара подобным поведением, что уже стало привычным для нее.

Всякий раз когда отец видел девушку рядом с Лурасой или в непосредственной близости от покоев тетушки, мужчина считал своим долгом напомнить дочери о повиновении, которое в данном случае заключалось только в одном — находиться как можно дальше от его сестры.

Но сегодня гневной отповеди почему-то не последовало, бросив короткое: "Следуй за мной", — правитель Тэлы просто прошел мимо.

— Но, как же Лураса одна останется? — не подумав, позволила себе возразить Таирия, о чем тут же пожалела.

Вейнгар замер, словно наткнулся на непреодолимую преграду, но к дочери не повернулся, и только голос его стал холоднее талой воды спускающейся с ледников.

— Немедленно за мной.

Понуро следуя за отцом по дворцовым коридорам, Таирия думала лишь об одном — чтобы серьезный разговор (а в том, что он будет серьезным, сомневаться не приходилось) закончился как можно скорее, и она смогла бы вернуться в теплицу или же вовсе, уговорив конюха, отправиться на верховую прогулку вдоль моря.

В последнее время девушку все чаще стали посещать бунтарские мысли, видимо, из-за разлада в отношениях с отцом. Таирии не хотелось находиться в том месте, где постепенно разбивались ее надежды и рушились выстроенные ею замки. Одно накладывалось на другое — взгляды, слова, слухи — и ее умиротворение оказалось поколеблено, а самое плохое заключалось в том, что Ири даже не догадывалась, как вернуть его.

Она больше никому не доверяла, кроме той, что отказывалась разговаривать и жить, и не представляла, с кем можно поделиться своими сомнениями и страхами. Потому как теперь всегда помнила, что у отца везде свои соглядатаи, и не успеешь промолвить слово, а вейнгар уже будет знать об этом.

Вот так, как сегодня. Таирия только-только успела присесть рядом с тетушкой, а он уже пришел, чтобы забрать ее.

* * *

— Почему ты молчал все это время? — позволил себе спросить Сальмир, когда замковые коридоры остались позади, и мужчины спускались по узкой винтовой лестнице в запретные подземелья, входить куда имели право лишь двое — Перворожденный и калерат.

Покой Рианы бдительно охранялся самой ее сутью, и никто не мог нарушить его без ее на то желания, а Нерожденная уже долгое время не впускала к себе никого, кроме них двоих.

— Зачем?

— Я бы помогал тебе.

— В чем помогал? Проводить вас по тропе? Ты этого не можешь. Никто не может кроме меня.

— А теперь еще и него, — рассерженно выдохнул мужчина, отказываясь понимать причину совершенного другом поступка.

— Нет, ты не прав. Тарген без меня не сумеет. В нем только часть одной из стихий, без участия остальных тропу не открыть.

— Он просил называть его Лутарг.

— Как? — Антаргин на мгновенье замер, словно наяву услышав когда-то произнесенные им слова.

… - Я хочу назвать нашего сына Антаргин, в честь тебя, — прошептала она, уткнувшись носом в его грудь.

— Хочешь, чтобы мальчик стал разрушителем? — посмеялся он, запустив руку в светлые волосы, рассыпавшиеся по хрупким плечам.

— Ты разрушитель? — девушка в изумлении вскинула голову, чтобы заглянуть в его глаза и увидеть там искорки веселья. — Смеешься надо мной, — укорила она, по-своему истолковав его игривое настроение.

— Нет. Антаргин — значит разрушитель. Разрушающий вихрь, если точно.

Она нахмурилась, размышляя над чем-то, а затем спросила.

— А Таргин?

— Усмиренная стихия, — он заговорщически подмигнул ей, щелкнув пальцем по сморщившемуся в недовольстве носику.

— Фу, плохое имя, — расстроено протянула девушка, и он расхохотался, не в силах сдержать себя.

Ему всегда с трудом удавалось следовать запутанным путем ее мыслей.

— Почему?

— Слишком спокойное, для такого силача, — она нежно погладила свой еще плоский живот, а ему показала язык, как проказливая силита.

— Тогда назови его Лутарг — сын Лурасы и Антаргина, — предложил он свой вариант.

— Ну… — девушка задумалась, накручивая локон на палец, а потом не согласилась: нет; это будет имя только для нас с тобой, а для всех остальных он станет Таргеном. — Она счастливо улыбнулась, довольная собой, и быстро добавила: только не говори мне, что это значит.

Он не сказал…

— Лутарг, — повторил Сальмир. — Он конечно и на Таргена отзывается, но…

— Это не важно, — остановил друга Антаргин, продолжив путь. — Совсем неважно, — одними губами беззвучно добавил мужчина.

— Что ты собираешься делать дальше? Ты же читал его там, вместе со мной. Он не знает — кто он, кто мы. Он ничего не знает, она не успела открыть ему.

— Да, читал, — согласился мужчина, — но сейчас есть я, чтобы открыть ему правду.

— Ты думаешь, он просто во все поверит? — с сомнением переспросил Сальмир.

— Мы должны будем убедить его, — отозвался Антаргин и, остановившись перед сплошной каменной преградой, к которой привела их лестница, добавил: — Сегодня я пойду один.

— Как пожелает Перворожденный.

* * *

Уснуть Лутаргу так и не удалось. Сперва он лежал на кровати, бесцельно глядя в потолок и задаваясь неразрешимыми для него пока вопросами, один из которых занимал молодого человека больше остальных — не угодил ли он в ловушку похуже, чем Эргастенские пещеры? Потом принялся изучать предоставленные ему покои.

Все в них казалось кричало о роскоши и благополучии, виденными молодым человеком лишь мельком и издалека. Тончайшее постельное белье с замысловатой вышивкой по краям, еще хранящее отпечаток его тела. Изящный столик с искривленными ножками, вокруг каждой из которых обвилась декоративная змея, удерживающая в открытой пасти прозрачную столешницу. Выполненные в таком же стиле пуфы с расшитыми змеями сиденьями. Даже поднос с едой, который принесла для него Литаурэль, выглядел, как произведение великого мастера — тонко раскатанный лист чего-то посеребренного с выбитым на нем изображением огромной клыкастой кошки.

Молодой человек слышал о такой от Рагарта, но вспомнить название у него не получилось. Странное оно какое-то было, непривычное для слуха. Только сказитель мог выговорить его без запинки, остальные, сколько не старались, все время путались, и Лутарг в том числе.

Когда темень на улице начала постепенно рассеиваться, интерес Лутарга переместился за пределы комнаты, и сосредоточился на проступающих понемногу за окнами очертаниях. Вскоре мужчина сделал ошеломившее его открытие — он находился в Трисшунских горах в цитадели шисгарцев, и перед его взором раскинулось ущелье, из которого вчера утром они с Сарином начали подъем к высеченной в скале крепости.

Нахмурившись, Лутарг шаг за шагом стал восстанавливать в уме их путь по цитадели, воссоздавая план крепости и воскрешая в памяти изъеденное временем убранство комнат. Для привыкшего передвигаться по хаотичному лабиринту пещер человека, это не составляло труда.

Лутарг довольно быстро определился с местом своего пребывания — восточная башня, только из нее мог открываться подобный вид на ущелье. С самой комнатой было сложнее. Насколько он помнил их там было три, и в какой именно он сейчас находится, Лутарг сказать не мог, если только не осмотреть, что за дверью.

Наплевав на свой непотребный вид — лишь короткие подштанники прикрывали его голое тело — Лутарг направился в двери, намереваясь выглянуть в коридор, когда в ту постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату заглянул уже знакомый молодому человеку Сальмир.

— Твоя одежда, должна подойти, — коротко бросил мужчина, положив стопку белья на край кровати. — Одевайся, Перворожденный ждет нас.

Молодой человек с сомнением оглядел аккуратно сложенные вещи. На его собственные они никак не походили — ни цветом, ни выделкой. Судя по всему, ему передали нечто похожее на то, что носили сами каратели.

— А мои где? — с сомнением беря верхний из стопки предмет одежды, спросил Лутарг.

— Здесь ты не можешь носить их, — ответил Сальмир.

— Почему?

— Ты должен выглядеть так, как подобает тресаиру.

— Тресаиру? — переспросил Лутарг.

Он уже второй раз слышал это название, но пока так и не знал, что оно означает.

— Скоро узнаешь, одевайся. Я подожду за дверью.

Сальмир вышел, а молодой человек еще довольно долго вертел в руках непонятную вещь, пытаясь разобраться, каким образом это следует надевать.

Когда Лутарг справился с непростой задачей по облачению в новые одежды, что, надо сказать, потребовало от него массу сообразительности, так как просить шисгарца о помощи он не хотел, настроение молодого человека испортилось окончательно.

До зуда в кулаках хотелось садануть по чему-нибудь, но он сдерживался, памятуя о своей вчерашней вспышке, ее необычных последствиях и страхе на лицах карателей. К тому же, как только мужчина чуть ослаблял сдерживаемое им раздражение, то ощущал прилив необычайной силы, которая, казалось, только и ждала момента, чтобы вырваться наружу, а что это принесет ему, Лутарг не имел понятия.

Сальмир ждал молодого человека, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Его все также одолевали невеселые мысли, касающиеся Антаргина и его безумства. Конечно, оспаривать решения Перворожденного в открытую не мог никто, но это не мешало мужчине, быть ими недовольным, тем более что принявший их, помимо всего прочего, являлся его другом с очень давних времен.

Также калерату не терпелось увидеть, как пройдет встреча отца и сына, учитывая, что сие будет не только воссоединение двух людей, но и пересечение четырех стихий рьястора, которые, насколько он мог судить, рвались обрести единство. Сальмир явно чувствовал силу, бьющую из Таргена, даже через стену, и мог с уверенностью сказать, что их долгожданному гостю и так называемому Освободителю, стоит больших трудов удерживать ее под контролем.

"Скоро что-то должно произойти", — сказал себе собиратель тел, едва взглянул в глаза, вышедшего в коридор молодого человека.

Голубые прожилки, отходящие от синей радужки, время от времени вспыхивали яркими искрами. Сальмир видел такое у Антаргина, когда тот останавливал рьястора у самой черты проявления. Хорошего это не сулило.

Глава 14

Антаргин не находил в себе сил чинно сидеть на месте и ожидать положенного срока, как подобает Перворожденному, всем известному абсолютной невозмутимостью (если, конечно, сам мужчина не хотел показать обратное), а потому предпочел выставить из комнаты шестерку собирателей и остаться наедине со своими мыслями до тех пор, пока Сальмир не приведет Таргена.

Он сознательно выбрал именно эти покои для встречи с сыном. Покои, являющиеся зеркальным отражением тех, в которых прошел самый счастливый год его жизни. Целый год с ней — с Лурасой. С женщиной, с которой он когда-то не хотел связывать себя, от которой изначально пытался отказаться, споря с Рианой, а потом еле заставил себя отпустить — отпустить с изрядной частью себя самого.

Рука мужчины, словно в нежной ласке, прошлась по пологу балдахина собранного у стойки струящимся каскадом, едва касаясь при этом розовой ткани. Раса любила этот цвет больше всех остальных. Она называла его радужным, Антаргин так и не смог понять почему. Лураса во многом осталась для него загадкой, хоть и говорила, что именного он — Антаргин — знает ее лучше, чем кто-либо, во что сам Перворожденный никогда до конца не верил.

В последнее время он стал реже заходить сюда. Даже ощущая едва уловимую связь с сыном, мужчина стал терять надежду, что увидит его когда-нибудь, и оттого находиться в этой комнате с каждым минувшим днем становилось все более болезненно, почти невыносимо. Понимание, что ничего нельзя изменить, давалось ему с неимоверным трудом.

Сейчас Перворожденному почему-то казалось, что время замерло и назло всему не собирается двигаться дальше, а, застыв на моменте "до", будет бесконечно терзать его оживанием встречи.

Мучительнее кары Антаргин себе представить не мог.

У мужчины имелось несколько причин для нервозности. Конечно, определяющей являлась скорая и долгожданная встреча с сыном, но и разговор с Рианой, вернее отсутствие такового, добавил толику неуверенности в непривычно возбужденное состояние мужчины.

Почему Нерожденная сегодня отказалась дать ему совет, Антаргин не понимал. "Неужели из-за деления?" — задавался он вопросом, но подтверждения не находил, тем более, что когда-то давно Перворожденный уже признавался ей в этом "грехе", и тогда был прощен, если слова "это твой выбор" можно отнести к прощению.

Остановившись возле одного из узких оконцев, мужчина окинул взглядом открывающийся из него вид. Все как всегда — кажущаяся безмятежность.

Занятые повседневными делами ротулы, снующие по внутреннему двору замка, вернувшиеся с прогулки тресаиры, подводящие лошадей к конюшне, чтобы передать в заботливые руки конюхов, играющая в лучах восходящего солнца зелень, украшающая противоположенный склон горного ущелья — привычная картина вроде бы мирной жизни, на самом деле, не являющейся таковой.

Ожидания Рианы не оправдались. Ее народ не смог смириться с заточением, особенно когда пришло понимание о его неотвратимости. Многие так и не научились жить, ограничивая себя. Не захотели научиться.

Наблюдая за тем, как Окаэнтар оттолкнул со своего пути мальчика-конюха так, что тот покатился по земле, Антаргин сжал зубы, подавляя приступ ярости. С каждым днем его противник все больше наглел и, уже не скрываясь, противоречил главе тресаиров. Его усилиями Истинные разбились на два лагеря; тех, кто был за немедленный переход с потерей спящих, и тех, кто все еще верил в возможность полного возвращения в мир живых. Антаргин, не смотря ни на что, продолжал относить себя к последним.

Это была его обязанность, его право и ответственность, возложенные на Перворожденного Рианой — спасти всех тресаиров, также, как она когда-то увела всех оставшихся в живых в Саришэ, пожертвовав ради этого своим телом и ежедневно отдавая кусочек силы на поддержание нового мира — поддержание их возможности жить.

Антаргина выводило из себя то, что Окаэнтар не ценит сей жертвы, воспринимает ее, как данность, и всеми силами стремится окончательно разрушить то хрупкое равновесие, что еще существует в Саришэ, не зная при этом, сколь малая часть от него сохранилась на самом деле.

А вот Антаргин знал. Знал, что если они не найдут выход в ближайшее время, то о жизни, как таковой, можно забыть. Когда последние силы Рианы иссякнут — а их почти не осталось — тропа закроется, а Саришэ превратится в выжженную хаосом пустыню, непригодную для чьего-либо существования, даже для чистого духа.

Сейчас все надежды тресаиров сводились к единственному человеку — к Таргену. В том случае, если он согласится помочь, будет готов рискнуть собой — ведь, насколько Антаргин понимал, вход во дворец тэланского правителя ему закрыт — попытается добыть кариал Перворожденного и пронесет его по тропе, чтобы возродить силу Рианы, то тресаиры вновь будут свободны и смогут вернуться в большой мир, тот мир, который когда-то принадлежал им.

Пока Антаргин размышлял о сыне, долге и возможностях, объект его мыслей вслед за Сальмиром шествовал по замковым коридорам, на каждом шагу подтверждая свой давешний вывод. Он находился в Шисгарской крепости, вот только выглядела она несколько иначе, нежели вчера днем. Вернее, совсем иначе.

От запустения, затхлости и пыли не осталось и следа. Все вокруг блистало чистотой и отражало тонкий вкус владельцев. Гардины на окнах, украшенные выбитым рисунком и легкомысленными кисточками, тканые дорожки с замысловатыми узорами, устилающие полы, изящные вазы на подставках с живыми цветами, яркими пятнами раскрашивающие коридоры — все это говорило о жизни, противореча виденной им ранее разрухе.

Это было то же самое место, и не оно одновременно. В голове Лутарга с трудом укладывалось, как такое возможно. "Хотя бестелесные духи, проходящие сквозь стены и светящиеся в темноте, тоже не есть привычное зрелище", — напомнил себе молодой человек, взглянув на спину своего провожатого.

Сейчас он мало отличался от обычного человека, чего Лутарг не мог сказать о себе самом, так как взгляды встречаемых ими людей служили постоянным напоминанием о его ненормальности.

То были слуги — рассудил Лутарг исходя из внешнего вида. Они были значительно ниже и светлее. Их одежда разительно отличалась от нарядов Сальмира и его самого, напоминая привычные для молодого человека рубахи, штаны и платья. Проходя мимо, они привычно склоняли головы перед карателем, а затем, окидывая Лутарга быстрым взглядом, прятали изумление, насколько он мог судить, и гнули спины уже перед ним, отчего у мужчины до боли сводило скулы.

Он не привык к подобному отношению. К страху и ненависти — да, но не к раболепию. Молодой человек сам не хотел ни перед кем склоняться, и не желал, чтобы кланялись ему. Неприятие подобных отношений твердо въелось в него еще в Эргастении, и Лутарг предполагал, что уже никогда не сможет от этого избавиться.

Уже у входа в центральную залу, из которой началось его путешествие с карателями, Лутарг увидел еще троих представителей шисгарцев. Они вошли в замок со двора и о чем-то оживленно переговаривались, покуда их взоры не наткнулись на идущего перед ним Сальмира. Разговор между мужчинами тут же иссяк, и Лутарг не мог не заметить, что на лицах встречных появилась неприязнь, к которой отчасти примешивалась и зависть.

Молодой человек знал подобные взгляды, как самого себя, не раз ощущал их на своей спине, когда завладел хлыстом бывшего хозяина — Гурнага, отплатив тому за проведенное в цепях время. Чувствовал страстное желание других оказаться на его месте, видел, как оно завистливым ядом травит их души, подвигая ступить на тропу смерти — смерти от удара более сильного надсмотрщика.

— Окаэнтар.

Явное пренебрежение в голосе Сальмира, поздоровавшегося с одним из мужчин, только еще больше утвердило Лутарга в правильности его домыслов, также, как и язвительность ответившего на приветствие.

— Сальмир. Это он?

Все четверо, включая карателя, как по команде посмотрели на молодого человека, причем трое с нескрываемым интересом, но исследуемый выбрал спросившего.

"Это он?" — Лутаргу совсем не понравилось. Взгляды мужчин скрестились, каждый проверял другого на прочность, и молодой человек одержал победу. Окаэнтар первым отвел глаза, но Лутарг успел заметить в них искру недоумения.

"Кажется, я чем-то сильно поразил его", — подумал мужчина, двинувшись вслед за Сальмиром, с удовлетворенной усмешкой на губах продолжившим путь. Чем дальше, тем запутаннее становилась ситуация с точки зрения Лутарга, и тем больше вопросов роилось у него в голове, требуя разъяснения.

* * *

— Сядь!

Голос отца резал, как кривой охотничий нож деда, хранящийся в тайнике Таирии вместе с другими вещами, переданными ей Лурасой, и девушка послушно опустилась в указанное кресло, вцепившись дрожащими руками в подлокотники.

Внутри у дочери вейнгара бушевал пожар. Ей нестерпимо хотелось закричать, и с каждым мгновением это желание все нарастало, рвясь из груди так, что Ири приходилось сжимать зубы изо всех сил, чтобы сдержать себя.

Она устала быть покорной!

— Через три дня ты уезжаешь к тетке в Эргастению. Сегодня начинай собираться, — ошарашил девушку вейнгар, даже не посмотрев, какое воздействие окажут на дочь его слова. — Погостишь у Милуани, пока я не велю возвращаться. Заодно познакомишься с ее племянниками. Давно пора задуматься о муже, — продолжал говорить Матерн, стоя спиной к дочери и глядя в окно, пока Таирия пыталась осознать услышанное.

Ее отсылают? Это было равносильно удару. За всю свою жизнь Ири ни разу не покидала Антэлу, и даже когда сама хотела этого, просила отца отпустить ее, получала жесткий отказ.

Что изменилось сейчас? Почему он решил отправить ее к тетке, которую девушка видела только на портретах?

— Но, почему? — едва смогла выговорить она, все еще не справившись с потрясением.

— Потому, что я так сказал!

Мужчина резко развернулся, наградив дочь недовольным взглядом. В последнее время он потерял власть над ней, — признался себе вейнгар, — и все из-за этой! Младшая сестра раздражала Матерна, как кость, вставшая поперек горла и постоянно саднящая, одним своим существованием столько лет подряд нарушая все его планы.

Сперва ее чрезмерная жертвенность — чуть не лишила его трона вейнгара. Затем глупое упрямство вынудило пойти против воли отца и просить Милуани сослать маленькое отродье в каменоломни, из-за чего он теперь вынужден провозгласить своим приемником одного из ее племянников, что может поставить под сомнение его собственный статус.

Тэланцы не желали видеть чужеземцев в качестве своих правителей. История Тэлы знала несколько восстаний, поднятых народом из-за подобных желаний вейнгара. Права наследования были закреплены в хрониках, и следование им было жестко обязательным, иначе — считалось, что страну ждут беды.

Куда уж хуже, чем есть сейчас? Матерн с этими страхами черни был не согласен, но противостоять им возможности не имел.

— Ты поняла меня? — прорычал мужчина, вымещая на дочери собственную злость. — Это не обсуждается. Три дня за сборы. И если за это время, еще хоть раз увижу тебя рядом с Лурасой, пеняй на себя. Я устал повторять!

На последних словах Таирия съежилась, вдруг почувствовав себя маленькой девочкой. Глаза мужчины пылали, и от их огня по коже девушки пробегали мурашки необъяснимого страха. Сейчас она окончательно поняла, почему другие бояться его. Отец умел быть безжалостным и, как оказалось, по отношению к ней тоже.

— Поняла, — выдавила из себя Таирия, мечтая только об одном, покинуть эту комнату, чтобы избавиться от его присутствия рядом с собой.

Девушка вдруг отчетливо осознала, что любящего и заботливого родителя не имела никогда. Что он представал перед ней таковым, пока она абсолютно и безропотно подчинялась ему во всем, когда смотрела, не видя того, что скрывается за обманчивой нежностью, не замечая его истинной сущности.

— Я могу идти?

Собрав волю в кулак, Таирия заставила себя говорить спокойно, словно его слова только что не разнесли вдребезги часть ее души.

— Иди, — ответил Матерн.

Девушке на мгновенье показалась, что в голосе отца прозвучала грусть, но Ири моментально отогнала подальше от себя эту мысль, беззвучно напомнив, что вновь слышит лишь то, что хочет услышать. То, что ждет от своего отца каждый нормальный ребенок.

Медленно поднявшись, она поклонилась вейнгару так, как должно, и, проглотив комок потери, застрявший в горле, покинула комнату, оставив позади себя безоблачную радость юности, чтобы шагнуть во взрослую, лишенную иллюзий жизнь.

"Теперь я осталась совсем одна — ни отца, ни матери", — сказала себе Таирия, плотно прикрывая за собой дверь.

Оставшись один, Матерн в раздражении смахнул со стола чернильницу, выполненную из куска обсидиана и подаренную ему когда-то Милуани, и та с грохотом приземлилась на пол, окружив себя безобразным черным пятном, таким же, какое давным-давно образовалось в его сердце. Образовалось в тот момент, когда озлобленный решением отца, Матерн бежал в свои покои, чтобы спрятаться от всех, чтобы скрыть от взглядов прислуги бушующую в нем ярость.

"Ты должен понять, сын! Это для нашего народа, для всех тэланцев. Это важнее, чем амбиции одного человека", — билось в его голове, то поднимая до неизведанных высот Гардэрна, то погружая в самое пекло подземного царства Аргерда.

Он не хотел понимать! Он родился для этого, жил для этого, учился! Постигал все, что требуется знать вейнгару, а теперь… Этот займет его место?!

Ни за что — таковы были слова Матерна, когда он достиг своих покоев. Он не отдаст то, что принадлежит ему по праву рождения. Никому не отдаст! Тем более ему!

И лишь сейчас, спустя годы и будучи правящим вейнгаром, он стал понимать, в какую кабалу загнал себя необдуманными решениями вспыльчивой юности. Что, отправляя выродка Лурасы в Эргастению, неосмотрительно положился на милость старшей из сестер, которая теперь постоянно напоминает ему об этом, требуя обещанного вознаграждения.

Конечно, он тоже мог напомнить Милуани, что мальчишка не сгинул под слоем камня, как было обещано, но почему-то не сомневался, что сестра, наученная своей второй половиной, тогда пойдет по другому пути, что также не сулит ему ничего, кроме разоблачения.

Единственным законным наследником, если следовать правилам хроник, являлся родной сын Расы, и если Милуани захочет отомстить, то вполне может объявить об этом, тем более что прекрасно знает о том, что эргастенская стража выпустила его из страны, ведь благодаря ее милости он и узнал об этом.

Матерн пнул злополучную чернильницу, отправив ее под кресло, на котором недавно сидела Таирия. Мужчина ощущал себя загнанным зверем, которому охотники дышат в загривок — последний рывок и он в их руках, ожидающий очереди на вертел.

* * *

Понимание, скрутившееся в груди Лутарга в тугой комок, развернулось, когда Сальмир остановился перед дверью, охраняемой несколькими мужчинами. И все они ждали его, — осознал молодой человек, едва взглянув в лицо Тримса, который в ответ — одарил мужчину понимающей улыбкой, но не это было главным.

Лутарг знал, что ждет его за этой преградой. Понял, когда увидел ожидающих его карателей, почувствовал в неровном биении своего сердца, выверил, опираясь на мысленный план замка, и не ошибся. Едва Сальмир толкнул дверь, взгляд Лутарга уцепился на нечто нежно-розовое, впоследствии оказавшееся клочком покрывала.

Взгляд молодого человека последовательно обежал каждый предмет обстановки, пока он медленно ступал к центру покоев. Мужчина сравнил расположение мебели с виденным им ранее и вынужден был признать, что здесь особых изменений не наблюдается, в отличие от остального замка, разве что еще немного почище, чем там, где остался Сарин, и самое главное — неприятно удивившее Лутарга открытие — нет гобелена, прикрывающего потайную дверь. Его роль здесь выполняла полотняная ширма с изображенными на ней разноцветными гигантскими бабочками.

— Здесь его нет, но он в замке, если захочешь, сможешь увидеть позже, — вторгся в размышления молодого человека незнакомый голос, прозвучавший откуда-то сзади.

Лутарг резко повернулся на звук. Он был уверен, что говорящий не из шисгарской семерки. Внутри молодого человека моментально натянулась невидимая струна готовности ко всему, подстегиваемая подспудным знанием о том, кого он сейчас увидит — своего отца. И пусть никто открыто не сказал ему последнего (если забыть о полунамеках Сальмира) Лутарг все же чувствовал в глубине себя, что это знание верное, что он не ошибается.

Взор мужчины, не задерживаясь, миновал Сальмира, Тримса и Ураинта, чуть приостановился на лицах остальных карателей, а затем — безоговорочно вычленил из всех мужчин одного, который вроде бы ничем не отличался от остальных: та же одежда, цвет кожи, но не глаза — ярко синие, пронзительные, смотрящие на него с глубокой радостью и такой же глубокой печалью.

Глаза молодого человека, обнимающего его мать на гобелене из Шисгарской крепости. Лутарг судорожно сглотнул.

Сталкиваясь в последние дни с непонятными для него явлениями, молодой человек все же оказался не готов к тому, что увидел. Это было странно, смотреть на кого-то примерно твоего возраста (свой собственный Лутарг узнал недавно, благодаря старику) и думать о том, что это твой родитель.

— Не удивляйся, — мужчина отошел от стены, возле которой стоял, и сделал несколько шагов в направлении застывшего Лутарга. — Здесь все иначе, не так, как в привычном тебе мире. Потом ты все поймешь.

Прислушиваясь к возбужденному состоянию сына на уровне восприятия рьястора, Антаргин приблизился к нему еще на несколько коротких, плавных шагов, опасаясь спугнуть, так как ураган эмоций, бушующий в молодом человеке, настораживал. Но тот не пошевелился, ничего не сказал, все также в напряженном оцепенении наблюдая за его действиями.

— Тарген? Или лучше Лутарг? — поинтересовался Перворожденный, в надежде переключить мысли сына на него самого.

— Лутарг, — ответил мужчина, бросив короткий взгляд на Сальмира.

Он рассказал об этом? Шисгарец кивнул, подтверждая.

Во время молчаливого оценивания друг друга отцом и сыном каратели успели переместиться и сейчас расположились по обе стороны от своего господина, по трое с каждой стороны. Седьмого Лутарг ощущал у себя за спиной. Его пристальный взгляд прожигал затылок молодого человека, и это нервировало.

— Боишься? — не удержавшись, спросил он и напрягся еще больше, заметив какое впечатление произвели его слова на шисгарцев. Те, казалось, подобрались еще больше, словно ожидали он него какого-то подвоха, и только Перворожденный по-мальчишески открыто улыбнулся.

— Оставьте нас, — со сдерживаемым весельем в голосе приказал он, чем видимо сильно удивил своих подчиненных.

— Но, Антаргин…

Попытка Сальмира противиться была остановлена одним единственным предостерегающим взглядом, которым наградил его мужчина, и теперь уже Лутарг усмехнулся. Ситуация стала казаться ему потешной.

"Интересно, чего они ждут от меня?" — спросил себя Лутарг, наблюдая, как каратели явно нехотя направляются к двери.

Каждый из них счел себя обязанным послать молодому человеку обещающий скорую расправу взгляд, и теперь мужчина в открытую забавлялся, также как и его отец, судя по всему. Уголки его недовольно поджатых губ подрагивали, а в глазах то и дело вспыхивали синие искорки.

— Так лучше? — спросил мужчина, когда дверь за карателями закрылась. — Все еще думаешь, что я боюсь тебя?

— Нет, — отозвался Лутарг, пожимая плечами. — Хотя они, кажется, боятся за тебя.

— Это их прямая обязанность, — рассмеялся Антаргин, вдруг безоговорочно осознав, что обязательно достигнет понимания с эти взрослым, серьезным человеком, стоящим напротив него в обманчиво расслабленной позе. — И они не знают, что от тебя ждать.

— А ты знаешь? — несколько удивленно переспросил Лутарг.

— Нет, но думаю, что ты скоро сам мне все расскажешь, — отозвался Антаргин, проходя мимо сына к окну. — Отсюда красивый вид, — как нечто само собой разумеющееся добавил он.

— Знаю. На внутренний двор.

— Да, и на горы.

— И на горы, — подтвердил молодой человек.

Он не сдвинулся с места, лишь немного развернулся, чтобы не выпускать из поля зрения шисгарца. Думать о нем, как об отце, пока не получалось, и он вообще сомневался, что сможет назвать так этого мужчину. Да и уверенности в том, что он и есть его отец, у Лутарга пока не было.

— Спрашивай, я отвечу? — предложил мужчина, развернувшись так, чтобы иметь возможность видеть молодого человека.

— О чем?

— Разве у тебя нет вопросов? — усомнился Перворожденный.

С ним наедине мальчик немного расслабился, но все еще был растерян, как и сам мужчина. Не то — чтобы сын не оправдал его ожиданий, скорее наоборот, даже превосходил их, и считать того мальчиком было по меньшей мере глупо, так как это равносильно недооценить, но Антаргин пока не мог понять, как вести себя с ним.

Он заставлял себя не обращать внимания на мечущиеся мысли молодого человека, но получалось с трудом, словно тот кричал в голос. Казалось, Лутарг беспрестанно передавал ему образ его самого и Лурасы, и сердце Перворожденного постоянно сбивалось с ритма, лишая того собранности и концентрации, вследствие чего мысленные посылы Лутарга становились только громче и отчетливее.

"Его необходимо обучить", — подумал мужчина, когда сын спросил то, о чем хотел знать в последнюю очередь.

— Ход действующий?

— Да, но ведь тебя интересует другое, — от этих слов Лутарг нахмурился, но Антаргин все же продолжил. — И я отвечу тебе — да.

— Да?

— Да, — мужчина грустно улыбнулся, посмотрев на ширму. — Больше, чем ты можешь представить.

— А она?

Спрашивая, Лутарг удивлялся самому себе, но все же вынужден был признать, что именно это волновало его больше всего остального. Именно о чувствах он хотел знать. О чувствах его родителей друг к другу и к нему самому. Он искал подтверждения словам Сарина, подтверждения того, что был любим теми, кто произвел его на свет.

Еще одна печальная улыбка коснулась губ мужчины. Молодой человек успел заметить ее прежде, чем тот отвернулся к окну.

Он молчал некоторое время, словно подбирал слова, а Лутарг, наблюдая за ним, боролся с подступающим к горлу комком эмоций. С каждым мгновеньем в нем что-то взрывалось, опадая волной силы, уже знакомой и требующей выхода.

— Нам было хорошо вместе, пусть и недолго, — ответил Антаргин, и сердце молодого человека сжалось от этих слов, словно от боли. — Я думаю, она осталась бы, если могла, так же, как и я бы не отпустил. Только все было решено до нас. Очень давно. И мы не смогли этого изменить, не имели возможности.

— Почему?

Ему хотелось прокричать этот вопрос, но он выдавил его сквозь стиснутые зубы, от усилий играя желваками.

Молодой человек был уверен, что глаза его, как и всегда в приступах ярости, сейчас горят, распространяя свечение, неизменно ввергающее стоящих рядом в паническую боязнь за сохранность собственной жизни.

Руки Лутарга сжались в кулаки, следуя за просыпающейся в душе злостью.

Почему никто ничего не может изменить? Почему благодаря чьим-то решениям, он рос и чувствовал себя выброшенным со двора щенком, никому не нужным, ни кем не любимым? Неужели существовало нечто более важное для них, чем жизнь собственного сына?

Глава 15

Ему не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что сын призывает духа. Не осознавая, что делает, бесконтрольно, неумело, но от этого не менее яростно и требовательно, а тот повинуется и стремится вырваться из телесной клетки.

Антаргин чувствовал, как бьется рьястор внутри него, как желает показаться, следуя призыву Лутарга, но пока еще Перворожденный был сильнее сына, и мог контролировать повелителя стихий, удерживая три из четырех его основ в себе на привязи, хоть это и доставляло мужчине определенные неудобства.

— Знаешь, Лутарг. Я бы посоветовал тебе прислушаться к себе и немного поостыть, — абсолютно ровно и максимально спокойно посоветовал сыну Антаргин. — Твоя сила достаточно велика, особенно когда мы рядом друг с другом, и ее использование может плохо сказаться на других.

Договорив, мужчина повернулся спиной к окну и посмотрел на сына, чтобы наглядно показать тому, что происходит.

Глаза Антаргина светились так же, как у Лутарга. От радужки разбежались синие полосы, зрачок вытянулся, приобретя вид кошачьего, а вокруг Перворожденного стал сгущаться воздух, словно что-то неведомое собиралось принять облик.

Нити энергии, связующие отца и сына в единое целое, перетекали из одного в другого, вполне ощутимыми потоками, уплотняясь при этом и придавая все более четкий образ тому, что рвалось из них.

Видя недоумение молодого человека, Антаргин на несколько мгновений спустил с цепи подвластные ему стихии, надеясь, что калерат и собиратели догадаются не вмешиваться, а останутся за дверью, как он приказал ранее. Более доступного объяснения Антаргин не видел, но и не хотел, чтобы кто-то пострадал, так как рьястор, подпитываемый злостью молодого человека, пребывал не в самом хорошем расположении духа, и вполне мог неоправданно напасть.

Лутарг не понял, что именно произошло. Только ощутил, как на долю секунды что-то вырвалось из него, оставив пустым сосудом стоять и смотреть, как из голубого свечения, моментально окружившего Антаргина со всех сторон, на него надвигается огромная пятнистая голова с оскаленной пастью, в глазах у которой кружит смертоносный синий вихрь.

Вздрогнув, молодой человек отступил, и тот же миг видение иссякло, вернув ему ощущение наполненности и перетекающей под кожей силы. Оно втянулось обратно в Перворожденного, насколько смог судить Лутарг, и только сияние его глаз осталось прежним и до боли знакомым — таким же, как у него самого.

— Поэтому, лучше держи себя в руках, — повторил Антаргин, пристально глядя на сына и ведя внутреннюю борьбу с рьястором. — Незачем напрасно тревожить духа.

Не успел он договорить, как случилось то, чего Антаргин так опасался. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалилась растревоженная семерка собирателей. Озлобленный вторжением повелитель стихий сорвался с незатянутого еще поводка, и яркой вспышкой, сквозь Лутарга, кинулся на посмевших помешать.

Среагировать на нападение успел только Сальмир. Выпустив аторекту, он прикрыл остальных мужчин и принял удар на себя. Оба духа врезались друг в друга, один — рыча и нападая, другой — пытаясь сдержать натиск, что было не в его силах. В одиночку аторекту не в состоянии противостоять повелителю стихий.

Пока остальные, ошарашенные разворачивающимся на их глазах действом, наблюдали, как и без того гигантская кошка еще больше увеличивается в размерах, обдавая людей леденящим дыханием, и обвивается вокруг гнущегося по его напором и изрыгающего огонь ящера, Антаргин бросился к сыну и, схватив того за руку, приказал: "Сосредоточься и представь, что запираешь его в себе".

— Кого? — переспросил Лутарг, зачарованный безумием происходящего и ощущающий себя участником сказочной битвы.

Еще совсем недавно он бы ни за что не поверил, что нечто подобное может случиться с ним. Он словно стал непосредственным участником одной из историй Рагарта, которые так часто рисовал в своем воображении. Очутился в самом центре битвы нереальных существ, которых с мельчайшими подробностями очень красочно описывал сказитель, и сейчас они перестали казаться ему вымыслом.

Разве можно отрицать существование драконов, духов, фей или еще кого-то считаемого всеми выдумкой, когда у тебя на глазах сотканные из светящихся нитей существа пытаются разорвать друг друга на части?

— Кошку, — бросил в ответ Антаргин, так как времени на объяснения у него не осталось.

Рьястор хлыстал силой, закручивал ее в спирали, и в одиночку Перворожденный уже не мог остановить его. Нельзя заставить подчиниться только три основы, а четвертую оставить свободной. Либо все вместе, либо никак.

— Думай о том, что она спит у тебя в груди. Представь, что гладишь ее.

Каждое слово, слетающее с языка стоящего рядом мужчины, вызывало в Лутарге только недоумение.

Причем тут он и это? — молодой человек совсем не понимал, но все же послушался, рисуя мысленный образ свернувшегося клубочком котенка. Конечно, сравнивать тварь, вгрызшуюся в ящера, с котенком — мог разве что безумец, но представить это у себя на груди Лутарг не мог при всем желании.

Затем произошло нечто совсем далекое от реальности и от возможности осознания, но, тем не менее, молодой человек видел это собственными глазами. Гигантская кошка оторвалась от своего врага и посмотрела сначала на Лутарга, затем на Антаргина. Свет ее пылающих глаз стал постепенно затухать, а потом, отбросив от себя ящера так, что покрытое чешуей тело врезалось в стену, она рассыпалась в запутанный клубок нитей, которые пронесшись по комнате, обвились вокруг мужчин и исчезли в ярко-голубой вспышке.

Освободившись от противника, ящер мгновенно перевернулся и встал на лапы. Из его ноздрей вырвались струйки серого дыма, когда чешуйчатая морда повернулась в направлении Антаргина, а из разинутой пасти с пронзительным шипением показался раздвоенный алый язык.

Зверь искал объект для атаки.

— Верни его, немедленно! — приказал Перворожденный, устремив на Сальмира осуждающий взгляд.

Но тот, судя по всему, не торопился это сделать, так как серо-зеленая тварь продолжала медленно подползать к стоящим в центре комнаты Лутаргу и Антаргину, как будто бы ощущая окружающее их скопление энергии своего врага.

— Что тут произошло, — вместо того, чтобы исполнить приказ, спросил калерат собирателей.

Его взгляд метался от одного мужчины к другому, словно Сальмир безрезультатно пытался прочесть ответ на их лицах.

— Немедленно, — уже прорычал Перворожденный, чуть сдвинувшись в сторону и загородив собой сына.

Мужчина понимал, что, расцени Лутарг приближение аторекту, как угрозу, рьястор бросится на защиту, а сам он не сможет удержать взбешенного повелителя стихий. Вот только почему Сальмир провоцирует его, пока было загадкой.

— Слышишь меня? — в голосе Антаргина зазвучала сталь, и в комнате вновь повеяло холодом.

— Да, — калерат кивнул, и ящер исчез в сероватой дымке. — Но ты все же ответь, — потребовал мужчина. — Кто потерял контроль?

— Никто, пока вы не появились, — отмахнулся Перворожденный и указал собирателям на дверь. — Я вас не звал. Оставьте нас.

— Нет, Антаргин. Я останусь, — не согласился Сальмир, отрицательно покачав головой. — Он, — взгляд мужчины остановился на Лутарге, — не владеет собой, и ты это знаешь, поэтому будет лучше…

— Если ты выйдешь, не проверяя степень моего контроля, — договорил за калерата Перворожденный. — Сейчас же.

Голос Антаргина понизился до шепота, но этот шепот был настолько пронзителен и глубок, что на глазах удивленного Лутарга, каратели попятились к двери. Молодой человек, и так выбитый из колеи недавними событиями, только и смог, что покачать головой, абсолютно перестав понимать, что тут творится, причем с его непосредственным участием.

Казалось, что мир вокруг катится с высокой горы, сметая все на своем пути и не имея сил остановиться, даже зацепившись за выступ, а сам Лутарг находится в центре этого разрушающего, губительного потока.

— Что вы такое? — сорвалось с губ молодого человека, как только шисгарцы оставили его наедине с отцом. — И я тоже?

— Тресаиры, — отозвался Антаргин. — Мы тресаиры — рожденные с духом. Большая пятнистая кошка, которую ты видел — рьястор. Дух повелитель стихий. Самый сильный из всех, — голос мужчины звучал устало и с долей обреченности. — И он живет в нас с тобой.

— В нас? — это был даже не вопрос, а озвученное вслух недопонимание.

Проследовав за Перворожденным к окну, Лутарг прислонился к стене, не сводя глаз с мужчины, облокотившегося на подоконник. Взгляд Антаргина был устремлен куда-то вдаль, словно мужчина пытался разглядеть скрытую за горной преградой линию горизонта, чтобы прогуляться по ее размытым воздушной дымкой очертаниям в легчайшей ласке.

Сейчас Лутарга мучил один вопрос. Как эта тварь, названная рьястором, может жить в ком-то, а уж тем более в нем, — молодой человек представить не мог. Не мог понять, как в его теле может помещаться нечто подобное, столь сильное и неудержимое? И почему, если оно все это время было в нем, то не появилось, когда Лутарг так нуждался в его защите?

— Это что, моя душа?

— Нет, не душа — дух. Дух стихий. Ты это он, он — ты, просто разные формы одного и того же.

— Но…

— Я знаю, это сложно понять, но ты должен попытаться, — перебил молодого человека Антаргин. — Я покажу тебе, возможно, тогда станет проще.

— Что покажешь?

— Нас, наш народ, тебя. Да просто все, что знаю сам.

— Ты говоришь загадками.

— Для тебя, да.

Антаргин отвернулся от окна и посмотрел на сына, стараясь не обращать внимания на незаданные вслух вопросы. Он был уверен, что Лутаргу это не понравится, так же, как не нравилось когда-то его деду и Лурасе. Никто не желал представать открытой книгой для другого, копающегося в душе, и уж тем более делиться самыми сокровенными мыслями, хотя сам Антаргин собирался позволить сыну сделать это с ним.

В такие моменты, как сейчас, Перворожденный и сам бы с радостью избавился от этой, дарованной рьястором, способности. Видеть, сквозь вспышки воспоминаний, во что превратилась жизнь его сына на той стороне, было почти непереносимо больно, словно он сам отдал его в лапы чудовищ, что измывались над мальчиком долгие годы. А еще страшнее было понимать, что единственные воспоминания о матери, что хранились в душе Лутарга — это образ на гобелене, и смутное, почти неуловимое ощущение тепла ее рук, когда-то обнимавших его.

— Что бы ты сейчас не увидел, не противься и не пытайся изменить, — предупредил молодого человека Антаргин. — Все это уже было, случилось и от твоего вмешательства не сможет стать другим. Просто смотри.

Лутарг кивнул, соглашаясь и попутно спрашивая себя: "О чем он говорит"? Но долго мучиться ему не пришлось, потому что Перворожденный, получив подтверждение, коснулся руки молодого человека, открывая тому доступ к вековой памяти рьястора.

Антаргин не представлял, что именно дух покажет им сейчас, но надеялся, что среди увиденного будет и то, что поможет Лутаргу разобраться. Сам он не знал, как объяснить. Слишком много всего необходимо было узнать его сыну и со многим предстояло примириться.

Перворожденный убеждал себя, что мальчик справится. Он верил в него. Хотел верить, что сын пойдет по тропе отца и защитит свой народ!

… Она осыпалась сверкающей пеной к его ногам, приказывая.

— Давай, Рьястор, ты должен разбудить его.

— Я не могу, не получается, — жалобно проныл мальчик, напрягаясь изо всех сил, чтобы призвать сидящего в нем духа.

— Сосредоточься, — велела она, кружа у его ног искрящейся рябью. — Ты сможешь, я уверена.

— Но, мама, он не слушает меня! — разозлившись, вскричал мальчишка и топнул ногой.

— Риана, Рьястор. Я уже говорила тебе, — поправила его женщина, вновь собравшись в покрытое капельками воды тело. — Зови меня Рианой.

— Да, Риана, — теперь уже расстроено повторил он.

Она, коснувшись рукой темных вьющихся волос мальчика, пробежалась пальцами по шелковистым прядям, чтобы убрать со лба непослушный локон, что вечно лез ему в глаза.

— Соберись и попробуй еще раз.

В ее голосе строгость неизменно соседствовала с нежностью, и он послушался, устремляясь внутрь себя, чтобы найти и вытащить на поверхность непослушного духа, упрямо играющего с ним с прятки. Призвав все свои силы, мальчик дотянулся до едва ощутимого кусочка себя самого, обвитого сияющими нитями энергии и тихонько потянул…

… Издевательский мужской смех заставил его сжать кулаки так, что полумесяцы от коротких ногтей отпечатались на коже багровыми следами. Как же он злил его! Все время злил, смеясь над тщетными усилиями, сводя его старания на нет.

"Я все могу", — повторил он для себя, прогоняя в памяти не раз исполненное задание, вынуждая сознание отрешиться от всего окружающего, замкнуться только в себе самом.

— А я говорил тебе, сестра, что помесь не даст результатов, — нарушая его сосредоточенность, заговорил мужчина. — Они ни на что не способны. Посмотри на него. Он слаб, и не в состоянии справиться с духом!

— Ты ошибаешься, брат. Рьястор уже сделал это. Просто смотри.

И он, собравшись, совершил то, что должен был. Следуя ее вере в него, вытолкнул из тела небесного цвета вихрь, пронесшийся по поляне неудержимым штормовым потоком. Он смог еще раз…

Лутарг едва успевал отслеживать смену событий, оболочек и времен, через которые проводили его воспоминания рьястора. В одно мгновенье он был мальчиком, приручающим своего духа, в другое — стал мужчиной, демонстрирующим скрытую в нем силу, или превращался в ревущий в горном ущелье ветер, поднимающий каменные глыбы над землей и бросающий их в скалистую твердь. Он обращался в девушку, закручивающую в стремительный водоворот морскую гладь и играющую волнами, и становился младенцем, удовлетворенно сосущим материнскую грудь под легкий перезвон колокольчиков; был воином, отдающим приказы, и солдатом, с оглушительным криком несущимся на противника, но везде, всякий раз, он был связан с ним — тем, кто рвался из глубин существа, чтобы сделать его сильнее. Был самим собой и рьястором.

… Она кружила по комнате, и вслед за ней неслось грозовое облако, изредка вспыхивающее световыми пятнами молний.

— Он завидует мне. Просто завидует. Я смогла, а у него не получилось. А если у него нет, то и другим нельзя. И вообще, почему он командует? Я такая же старая, как он. Мы вместе пришли сюда! И что, что мужчина, брат? Он все равно не сильнее меня!

Он молча наблюдал за ней, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, понимая, что в его словах, как подтверждающих, так и отвергающих, нет необходимости. Возможно, она даже забыла о его присутствии, ведя этот разговор-возмущение с самой собой.

— Он расплодил целый народ. Отстроил города. Разве этого мало? Я же не вмешиваюсь в его дела. Живут и пусть живут, жгут, рубят, ломают, мне все равно, лишь бы к нам не совались. Так нет! Моих решил себе присвоить!

Чем больше набирал силу голос женщины, тем темнее становилось, и чаще вспыхивало молниями следующее за ней облако, а на последних словах на улице грянул гром, чему он даже не удивился.

Риана была чистым духом, воплощением всех сил, когда-либо существовавших и существующих ныне, могла стать, чем угодно, следуя одному лишь желанию, и каждая из стихий вторила ее настроению. Сейчас Нерожденная злилась, и это означало, что природа бушевала вместе с ней. Гроза и шторм — это самое малое и, вероятно, лучшее из того, что могло вообще произойти.

— Посягнуть на моих детей! Да как он посмел?! Я ему этого не спущу!

Женщина резко остановилась и устремила на него пылающий яростью взор. В нем было все: обещание потопа и губительных волн, разверзнувшаяся, чтобы поглотить, земля, пытающие костры ревущих пожарищ, — в нем жила кара, обещанная тому, кто посмел перечить ей.

— Что ты молчишь, Повелитель? Ты мой первенец! Мое лучшее творение и я отдала тебе их! Это теперь твои люди! Мой подарок! Так борись!..

Лутарг с честью выдержал ее взгляд, прежде чем оказался на поле боя. И это было безумство! Абсолютное и бесконечное безумство! Искореженные тела, разметавшиеся на земле, всполохи огня все еще лижущие одежды, едкий запах обгоревшей плоти и стоны, отчаянные стоны прощающихся с жизнью людей. Все это напомнило молодому человеку массовый обвал в Эргастенских пещерах, когда несметное количество каторжников было погребено под слоем камня и каменной пыли. И их хрипящие, надрывные крики обреченных на смерть долгие дни, блуждавшие по сочленениям подземных коридоров, будоража слух выживших.

На это было страшно смотреть. Страшно видеть детские тела с неестественно вывернутыми руками и ногами, вжимающиеся в материнские бока, словно в попытке укрыться от боли и страха. Заглядывать в широко распахнутые, но уже ничего не видящие глаза, в которых застыл ужас последней минуты жизни — беспросветный ужас от вида собственной смерти. Проходить мимо протянутой руки умоляющего о помощи, и не оказывать ее, так как помочь уже не в твоих силах.

Какой бы безрадостной не была жизнь Лутарга, что бы она ни творила с ним, он все же не очерствел сердцем, и чужие страдания не доставляли молодому человеку радости.

… Он прикрывал собой отступление выживших. Он, Сальмир и Окаэнтар — самые сильные духи, все, кто остался в строю. Остальные либо напрочь выбились из сил, либо были изранены настолько, что уже не могли призвать духа.

Они заманили их в ловушку и взяли числом, засыпав градом стрел, камней и копий, слишком неожиданно для того, чтобы он или Риана смогли что-то изменить, слишком яростно, чтобы остановиться и пожалеть беспомощных.

Они хотели уйти, всего лишь уйти, устав бороться, но он оказался не готов отпустить их. Сестра бросила ему вызов, и он принял его, а теперь отказывался изменить свои планы и отречься от мести. Поклявшись стереть тресаиров с лица земли, он намеревался выполнить обещание, даже ценой жизни своего собственного народа.

За всеми этими боями, битвами и болью, он понял только одно — никогда не вставай на пути у всесильных, они сотрут, сравняют тебя с землей, и даже не заметив этого, пойдут дальше, отряхивая пыль твоей сути со своих ног.

Они отступали уже несколько часов, взбираясь все выше в горы, оставляя за собой кровавое месиво из рианитов и тресаиров, из матерей, отцов и детей, которые уже никогда не улыбнутся друг другу. Отступали, унося на себе раненых, растерзанных и опустошенных, и Риана вела их за собой, полагаясь на почти обессилевшую троицу, что прикрывала тылы маленького отряда. Две сотни рожденных с духом — все, что осталось от многочисленного когда-то народа, все, что удалось сохранить в десятилетнем противостоянии брата и сестры, и сколько из них переживут следующую ночь, не знал никто, даже Нерожденная.

— Еще немного, Повелитель. Продержись еще немного, и я выведу вас, — услышал он в себе голос Рианы. — Спрячу вас на другой стороне. Будь готов.

Готов? Он уже давно готов ко всему, даже к тому, чтобы отпустить рьястора, отдать ему материальную часть себя и вернуть миру чистого духа. Он устал быть игрушкой в руках всесильных, не способных на жертвы, даже ради своих детей…

Противоречия и боль разрывали Лутарга на части. Он вроде бы ненавидел, всем сердцем, всей душой проклинал, но, в тоже время, какая-то часть его помнила нежную заботу детский лет и любила. Любила слепо, безоговорочно, не требуя ничего взамен, только отдавая. Она суть его — мать, давшая жизнь, женщина, вскормившая и научившая всему, его личный бог, но и неизменное проклятье, отказавшееся от сына. Она Риана — Нерожденная, но родившая.

… Он слабел с каждой минутой, и вместе с ним терял силы рьястор. Он едва мог держать под контролем все четыре стихии, мешая продвижению рианитов, и они все быстрее разбирали уже не столь внушительные завалы, легче сопротивлялись бурану, обходя стороной ледяные глыбы. Они догоняли, превосходя численностью и бездушно перешагивая через своих собратьев.

— Сейчас, сынок. Иди ко мне!

Призыв Рианы вышиб из него весь воздух и заставил рьястора взреветь. Поблекнувший было дух, вновь засиял, радуясь столь неожиданному признанию, получить которое он уже не надеялся никогда.

Оставив соратников на тропе, он бросился на зов в крепость, где Риана собрала измученную горстку гонимых. Нерожденная ждала его в центральной зале у самого входа, и приняла в объятья своих рук, впервые за долгое время, прижав к груди, как любимого ребенка.

— Я открою тропу и уведу вас туда, где мой брат не достанет, но ты должен мне помочь. Должен держать ее, пока не пройдет последний из наших детей. Я верю в тебя, Антаргин — Повелитель стихий. Ты сможешь, сынок.

Он думал, она не умеет плакать. Все что угодно, только не лить слезы, и ошибся. Сейчас они блестели в глазах, проступали каплями на лице, обжигая солью его сердце.

— Да, мама.

И он держал, пока тресаиры один за другим исчезали на его глазах, превращаясь в оседающую на пол тьму. Держал, когда рианиты прорвали оборону Сальмира и Окаэнтара и ворвались в крепость. Из последних сил удерживал, когда его друг уходил в новый, неизведанный мир, и даже тогда, когда рьястор взвыл от пронзившего его тело копья. Истекал кровью, но сохранял проход открытым, пока она не позвала его.

— Твоя очередь, сынок…

А затем шли дни, годы и века новой жизни, пока не пришло понимание, что и этот мир не вечен. Риана постепенно слабела, и просторы Саришэ сокращались, наравне с исчезающей энергией Нерожденной.

Тресаиры, не перенесшие ранений и перехода, исчезли, а их духи уснули, не имея возможности существовать без души и тела, и если в первое время Риана могла поддерживать их существование, то теперь ее сил не хватало, и Перворожденному пришлось искать носителей.

Антаргин смог приоткрыть тропу, чтобы ненадолго выпускать в большой мир собирателей, но не имел возможности в одиночку провести по ней весь народ. Для этого требовалась мощь Нерожденной, которой та уже не обладала, так как, облекши себя в подобие привычного для тресаиров мира, отдала большую ее часть, поддерживая и питая свое детище.

И вся эта ситуация казалась безвыходной до тех пор, пока Риана не нашла выход. Им был нужен ребенок смертной для того, чтобы вернуть кариал, утерянный Перворожденным во время последней схватки.

… Он прижимал ее к груди так крепко, как только мог, не причиняя при этом боли. Этот день, час, миг убивал его. Убивал своей неизбежностью, знанием, что как бы там ни было, им придется расстаться.

— Ты всегда будешь со мной.

— И ты.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

— И я не хочу, но ты же знаешь…

— Почему, именно мы?

— А почему нет?

Его губы коснулись белоснежного лба, запоминая это прикосновение, отпечатывая его в сердце, наравне с цветом любимых глаз, шелком белокурых волос, ласковым касанием руки.

Навечно в нем, каждый вздох с ним, до момента новой встречи…

— Так мы попали в ловушку, выбраться из которой самостоятельно нам не дано, — резко прервав поток воспоминаний, сказал Антаргин. — Ты единственная надежда рожденных с духом, Лутарг.

Переход от одного к другому был настолько быстр, что молодой человек почувствовал себя разорванным на части. Последнее видение стояло у него перед глазами, мешая понять услышанное, затмевая собой все остальное.

Это было именно то, что он жаждал, то, на что надеялся, осталось только разрешить себе поверить в увиденное. Принять это для себя.

Глава 16

Трисшунка встретила всадников притихшими окрестностями и мерцанием светящихся окон многочисленных домов, выстроившихся стройным рядком вдоль центральной улицы. В отличие от предшествующих поселений, в которые заезжали мужчины, эта деревня имела относительно зажиточный вид, отличалась добротными, выкрашенными в разные цвета домами, наличием больших огородов и возвышающимся над другими зданием постоялого двора, к которому и направились припозднившиеся путники.

Уже стемнело, и народ успел попрятаться по домам, спасаясь от вечерней, подернутой туманной дымкой, прохлады и неожиданных гостей, которые могут в потемках спуститься с гор. И пусть каратели никогда не останавливались в их деревне, а, держа путь к большим городам, проходили мимо, повсеместный страх никто не отменял, и люд предпочитал укрыться от горящих взглядов шисгарцев за обманчиво надежными стенами своих жилищ.

Оставив коней у привязи, четверо мужчин вошли в небольшую харчевню, намереваясь перекусить, договориться о ночлеге и, если повезет, разузнать что-нибудь о слепом и его спутнике, возможно останавливавшихся здесь же ранее. Урнаг искренне считал, что старуха отправила их по верному следу, а идти кроме Трисшунки тут было некуда, разве что в горы, и хоть мужчина не исключал подобной возможности, все же надеялся, что эта идея не пришла в голову беглецам.

— Ну что, хозяин. Чем порадуешь? — пробасил Урнаг, устроившись за добротным деревянным столом, покрытым темными пятнами от пролитого на него пива.

— Да все, чем захочите, — отозвался коренастый мужчина невысокого роста, направляясь к новым посетителям.

— Тогда, есть, да посытнее, и пить — покрепче, — высказал свои пожелания Урнаг, на что его спутники закивали с довольными улыбками.

За целый день мужчины сделали единственный привал, разделив между собой остатки вяленого мяса и кусок хлеба, поэтому каждый из них мечтал о горячей и вкусной пищи, которой можно до отказа набить живот.

— Как будет угодно.

Хозяин скрылся за стойкой и, отвесив подзатыльник притаившемуся за ней мальчугану, вручил тому тряпку, чтобы привел стол в порядок в угоду заезжим посетителям.

— Живо давай, — шикнул он, когда парнишка что-то заверещал, возмущенный незаслуженной карой. — А то…

Про "то" работник решил не узнавать, а шустро отправился выполнять поручение, сам же хозяин скрылся на кухне, где уже гремела посудой хозяйская жена, готовя угощение для вновь прибывших.

Пока мальчишка яростно оттирал стол, Урнаг не преминул воспользоваться ситуацией, чтобы расспросить его об интересующих мужчин спутниках.

— Ей, малец, — привлек он внимание паренька, — много к вам народу захаживает, или нет? Что-то пустовато сегодня.

Урнаг выразительным взглядом обежал пустующие столики, надеясь вывести мальчика на откровение.

— Да, так. Бывает, захаживают, — неохотно отозвался паренек, трудясь над особенно въевшимся пятном.

— А на постое есть кто-нибудь?

— Не, сейчас нет. Тихо.

— Давно тихо-то?

— Давно уже. Как флаг вывесили, так и тихо, — отозвался мальчик, бросая подозрительные взгляды на мужчин.

— Ну да, ну да, — покачал головой Урнаг, словно ругая себя за то, что запамятовал. — А я думал, что отец с братом у вас остановятся, — как бы раздумывая, добавил он.

Мальчика ничего не ответил, но, оторвавшись от своего занятия, вопросительно посмотрел на мужчину.

— Они на подолье на поклон идут, должны были мимо проходить.

— Может, и проходили, всех не упомнишь, — ответил на это парнишка, в глазах которого загорелась алчность.

Урнаг только головой покачал, подумав: "Знать не знает, а туда же". Прежде чем расстаться с очередным медяком, мужчина решил подойти с другой стороны — сперва спросить и поглядеть на реакцию.

— Слепой брат-то и отец старик, видные они, может заметил?

Не успел Урнаг договорить, как кровь отхлынула от лица парнишки. Зажав в руке тряпку, он попятился от стола, будто не вопрос ему задали, а обвинили в чем-то.

— Ей, чего это ты?

Реакция мужчину заинтересовала, и Урнаг сунув руку в карман, выудил оттуда и бросил на стол одну монетку, которая, покрутившись на ребре некоторое время, со звоном приземлилась на столешницу.

— Расскажешь?

Парень, судорожно сглотнув, замотал головой, будто наткнулся на готовую к броску гадюку и не верит своим глазам, а затем бросился наутек, чтобы поскорее скрыться с глаз, свалившихся на его голову посетителей, и избавиться от расспросов.

— Точно видел, — изрек один из спутников Урнага, наблюдая, как мальчишка юркнул за стойку.

— Надо будет расспросить, — протянул главарь, соглашаясь.

Думалось ему, что неспроста паренек так перепугался, а потому, что видел больше, чем следовало.

* * *

Еще раз проверив упакованные в дорогу вещи, Таирия отпустила прислугу и — некоторое время бесцельно бродила по комнате, неосознанно перекладывая с места на место то, что попадалось ей под руку.

Гребень, забытый на кровати, вернулся на туалетный столик и упокоился рядом с лентами и заколками в маленьком выдвижном ящичке. Пояс для отложенного в дорогу платья был аккуратно свернут и водружен поверх лежащего на сундуке плаща. Смятое покрывало — расправлено так, что ни единой морщинки не осталось на гладкой ткани.

Девушка не знала, чем занять себя теперь, когда дел не осталось, а ложиться спать еще рано, да и не уверена была Ири в том, что в эту ночь безмятежный сон посетит ее. На фоне двух беспокойных ночей, что ей уже довелось провести, дочери вейнгара почему-то казалось, что кроме кошмаров ожидать нечего.

Таирия чувствовала себя посаженной в клетку птицей, которую лишь на днях отловили и еще не успели приручить, а оттого душа ее металась в поисках пути на свободу, такого желанного, но такого далекого, благодаря жестокой руке пленившего, крепко накрепко запершей решетчатую дверцу.

Ири злилась на весь свет, словно он сознательно предал ее, на отца, отправляющего ее в Эргастению, воспринимая приказ вейнгара, как желание наказать ее за непослушание, на себя саму за то, что пока еще не в силах противиться желаниям отца и сказать "нет".

Особенно обидным для Ири было то, что она не могла выявить причину плохого расположения духа вейнгара. "Не в тетушке было дело, не из-за сестры отец разозлился", — уверяла себя Таирия, прокручивая в памяти слова и поступки Матерна. Что-то другое скрывалось за его нежеланием видеть их вместе, но что именно, Ири понять не могла.

Взгляд девушки задержался на шкатулке, недавно вынутой из тайника и на время оставленной на прикроватном столике. Подойдя, Ири бережно приподняла крышку, чтобы еще раз взглянуть на дорогие ее сердцу вещи. Их было много — разных безделушек, но особенно выделялись три вещицы, неизменно затрагивающие что-то в глубине души Таирии.

Одна из них — тонкая, словно паутинка, шаль, раньше принадлежащая Лурасе. Тетушка как-то проговорилась, что ее сплела Гарья для своей молочной дочери, но Лураса надевала шаль лишь однажды для любимого человека. Таирия не знала кто он, но почему-то думала, что кто-то очень хороший, раз такая женщина, как тетя, полюбила его.

Второй был дедовский охотничий нож в кожаном расшитом чехле, также переданный племяннице Лурасой. Как внучка, Таирия очень жалела, что не успела узнать Кэмарна, ведь со слов тетушки, он был заботливым отцом и великим вейнгаром.

— Не то, что мой, — грустно прошептала Таирия, но тут же отогнала от себя эти мысли. Расстраиваться еще больше, чем сейчас, ей не хотелось.

Девушка достала из шкатулки подарок Матерна, которому когда-то так радовалась. В детстве ее всегда тянуло потрогать этот немного необычный медальон с оборванной цепочкой. Он почему-то напоминал ей геральдический символ правителя Тэлы, что властьимущий вейнгар носил на груди — вытянувший передние лапы пустынный тигр, — все, что тэланцы привезли с собой из прошлой жизни за Дивейским морем. Но если у тигра Тэлы вид был довольно миролюбивый, то у припавшей в земле кошки, изображенной на медальоне, пасть оскалена, и огромные клыки обещают скорую расправу.

Нежно погладив золотой диск, Ири, как всегда, залюбовалась безупречно выполненным зверем. Девушку поражало искусство ювелира. Так прорисовать детали мог только настоящий мастер. В мерцающем свете трепещущего огня кошка словно оживала. Готовая к прыжку мощь скрывалась в обманчивом спокойствии ее позы. Казалось, что под мельчайшими драгоценными камнями полосатой шкуры скрыты стальные мускулы дышащего зверя, а в глазах-сапфирах пылает жаркий яростный огонь.

Уже будучи взрослой, Таирия приказала починить разошедшиеся звенья цепи, но медальон так ни разу и надела. Он выглядел слишком массивным для ее хрупкой фигуры, и, вероятно, когда-то предназначался мужчине.

Положив украшение на прежнее место, девушка вернула шкатулку в тайник, вдруг передумав брать ее с собой. Как не хотелось ей расставаться со своими сокровищами, Ири все же решила, что уж лучше пусть они останутся во дворце, чем потеряются где-то по дороге.

"Мало ли что может произойти, да и какая она эта Эргастения?" — напомнила себе дочь вейнгара, наблюдая, как выдвижная панель утопает в каменной кладке и становится на место. Ее маленький секрет.

Исследование содержимого шкатулки вернуло мысли Таирии в тетушке, безучастно лежащей на кровати, и девушка поняла, что ничто на свете не заставит ее уехать, не попрощавшись с названной матерью. Даже недовольство отца, к которому, надо сказать, она и так в последнее время успела привыкнуть, было недостаточной помехой ее желанию еще раз увидеться с Лурасой.

И что, что она об этом не узнает, зато сама Ири будет знать, и этого вполне достаточно, чтобы ослушаться требования вейнгара.

"В конце концов, что он мне сделает? Запрет в комнатах также, как родную сестру?" — спрашивала себя Таирия, торопливо шагая по дворцовым коридорам и всерьез раздумывая над тем, что сбежит, но не даст превратить себя в безмолвную рабу, даже если жить придется в полуразвалившейся лачуге и питаться сырыми кореньями.

Аккуратно прикрыв за собой дверь в маленькую комнату для ожидания, предшествующую покоям Лурасы, девушка надеялась увидеть Гарью, постоянно находящуюся поблизости от своей воспитанницы, чтобы расспросить о состоянии тетушки, но няньки там не оказалось. Бесшумно ступая по длинноворсовому ковру, Таирия с печальной улыбкой направилась к приоткрытой внутренней двери, подумав, что старая женщина сидит в кресле у кровати, делясь новостями и просто слухами с неподвижно лежащей в постели женщиной.

Ири несколько раз заставала Гарью за этим занятием, и все время удивлялась. Нянька часто повторяла девушке: "Лураса тебя не слышит", — когда видела, что Таирия тихонько что-то рассказывает тетушке, и в тоже время изо дня в день делала это сама.

Кому-то подобное могло показаться забавным, но не Ири, которая прекрасно знала, насколько глубока привязанность женщины к своей молочной дочери.

Иногда Таирии казалось, что связь между Гарьей и Лурасой, и ее собственные отношения с тетушкой — это разные стороны одной и той же монеты, на каждой из сторон которой изображены мать и дочь. Только, если в одном случае слезы льет дева потерявшая женщину, давшую ей жизнь, то в другом — родившая оплакивает потерю своего дитя, а это, по мнению девушки, гораздо более трагично.

Уже подойдя к двери и приготовившись толкнуть ее, чтобы освободить себе проход, Таирия замерла, не веря самой себе и собственному слуху.

— Пойми же, я не мог по-другому, — долетели до девушки слова отца, и резкий ответ Гарьи: "Мог, но не захотел".

Ошеломленная Ири застыла на месте, не в силах пошевелиться. Она не хотела подслушивать, не собиралась, но и не могла заставить себя отойти, словно дерево пустившее корни глубоко в землю привязанная к месту.

— Что ты знаешь, женщина, чтобы судить меня? Ты не была на моем месте, — отрезал вейнгар, не желая признавать правоту слов сестринской кормилицы. — Я бы лишился всего. Всей жизни! Остался прозябать в роли советника и прислужника. Я — рожденный, чтобы править! А он… Он, появившийся непонятно от кого, приблудок Лурасы…

Таирия вздрогнула, услышав стук перевернувшегося кресла. От обличительной речи отца ее руки покрылись мурашками, а сердце предательски сжалось, жаждая и одновременно боясь услышать продолжение.

— Ты столько лет смотришь на меня волком, беспрестанно обвиняя, а может и не я виновен? Может отца нужно винить? Твоего обожаемого Кэмарна? Он же не говорил мне. Столько лет не говорил. Скрывал свои планы, утверждая мою веру в себя, в решенное будущее! Молчал, пока этот рос на моих глазах, чтобы отнять принадлежащее по праву!

Вейнгар сорвался на крик, и еще что-то слетело со своего места, с дребезжащим звоном приземлившись на пол.

— Поставь на место и не кричи. Ты уже давно не капризный ребенок, — велела Матерну Гарья, поразив Ири до самых глубин.

Чтобы кто-то так разговаривал с ее отцом? Нечто невообразимое, и оттого еще более пугающее, рождающее в душе скребущее чувство ожидания скорого возмездия — воздаяния за протест. Девушка испугалась за няньку.

Таирия ни разу в жизни не слышала, чтобы они сказали друг другу нечто большее, чем обязательное приветствие прислуги и благосклонный ответ правителя. Только это на протяжении многих лет, а сейчас такое!

Ири не знала, что думать. Как понять и расценить услышанное? Неужели есть кто-то, кто способен противоречить ее отцу? Неужто Гарья имеет какое-то влияние на него? И почему тогда молчала все это время, безропотно снося его издевательства над сестрой и дочерью?

— Да как ты смеешь?! — последовал возмущенный рык, заставивший девушку попятиться к выходу.

— Смею. Я растила тебя, качала, одевала, кормила, так же как и ее. Потому смею, — в голосе старой женщины звучали неприкрытая жалость и скорбь. — Ты предал себя самого, Матерн, своего отца и сестру, изменил Тэле. Так какой ты после этого правитель? Задумайся! Только трус, вор и несущий горькую смерть на радость Аргерду, — прозвучал приговор Гарьи, вслед за которым раздался яростный рык вейнгара.

— Ты!..

Внутренности Таирии скрутило в тугой комок страха, и девушка приготовилась ворваться в комнату, чтобы встать между отцом и нянькой — и последствия не важны — когда услышала слабый, сиплый и едва разбираемый совет тетушки: "Оставь его, Гарья. Матерн ошибся. Он еще раскается, поймет".

От звука этого голоса колени Ири подогнулись, и с тихим стоном девушка осела на пол.

Лураса очнулась, а для Таирии мир померк. Дочь вейнгара провалилась в черные объятья беспамятства, с радостью принявшего ее в кольцо своих призрачных, обещающих успокоение, рук.

* * *

С некоторым беспокойством Антаргин пристально наблюдал за сыном. На лице Лутарга недоверие сменялось непониманием, смятение перерастало в надежду, затем появлялось сомнение и так по кругу. Молодой человек оказался настолько выбит из колеи, что привычные самообладание и маска бесстрастия покинули его, позволяя Перворожденному считывать вереницу эмоций прямо с лица, не заглядывая в мысли. Антаргин видел, насколько тяжело дается сыну принятие всего узнанного, как борется в нем желание признать и страх ошибиться, как разрывают Лутарга колебания чаш весов, где на одной стороне тянет вниз выработанная с годами подозрительность, а на другой — прилагает усилия стремление обрести семью, и еще один остро заточенный шип вонзился в сердце мужчины.

Его мальчик был одинок, долгие годы беспросветно одинок, не имея даже дружеской руки, чтобы опереться и позаимствовать сил на борьбу с очередным жестоким ударом судьбы. Страшно и горько всегда и во всех перипетиях, преподносимых запутанными тропами жизненных дорог, оставаться одному.

— Загляни в себя, Лутарг. Обратись к духу, сердцу или душе и они подскажут тебе, что верно, а что нет, — посоветовал Антаргин, хотя и понимал, что его словоизлияние пройдет впустую.

Никакие наставления сейчас не могли помочь его сыну, только он сам, своими собственными силами должен был распутать хаотичный клубок воспоминаний и принять их в себя. Пережить каждый миг, даже самый холодный и безрадостный, чтобы прозреть и найти путь дальше.

Еще некоторое время они молча наблюдали друг за другом, каждый думая о стоящем напротив, но, при этом, не задавая вопросов.

А потом, взглянув на ширму, Лутарг попросил:

— Покажи мне его.

Антаргину не нужно было объяснять, что именно, и мужчина кивнул, направившись к двери. Сын безмолвно последовал за отцом.

Они вышли в коридор, где все также толпились каратели, и Лутарг заметил облегчение на их лицах. Мужчины явно радовались, что приватный разговор окончен, и теперь они могут воочию наблюдать за происходящим. Особенно велика была радость Сальмира, в глазах которого вспыхнул яркий свет сброшенной с плеч тяжести.

Перворожденный был дорог ему, — понял Лутарг, когда мужчины обменялись извиняющимися взглядами. Дорог, как брат.

Собиратели безропотно расступились, пропуская Антаргина и идущего за ним Лутарга, но молодой человек почему-то не сомневался, что вся семерка неизменно проследует за ними, куда бы отец не повел его.

Отец — от этого слова, от того, что в глубине души Лутарг признал ведущего своим родителем, волна чего-то светлого, но пока еще непонятного, захлестнула мужчину, пробежавшись теплом по коже и укоренившись возле сердца, заняла пустующую в ожидании нее нишу.

Они не покинули центральную башню крепости, лишь поднялись на уровень выше, чтобы войти в похожие на предыдущие покои, только выдержанные в светло-серых тонах, с узкой одинокой постелью без прикрас в виде столбиков и балдахина, большим столом у окна и таким же огромным креслом у камина, где исполнял свой затейливый танец обогревающий комнату огонь.

На счет сопровождения Лутарг ошибся. Из всей семерки до места с ними дошел только Сальмир. На этот раз Антаргин не остановил своего советника и друга, и калерат вошел в комнату вместе с мужчинами, но остался стоять возле двери, словно почувствовал, что его близкое присутствие в данном случае будет неуместным.

Признание одного неминуемо вело за собой согласие с другим. А потому Лутарг буквально пожирал глазами изображенную на гобелене женщину, пытаясь представить, какой матерью она была для него, как целовала перед сном на протяжении коротких шести лет, как прижимала к груди, вспоминая его отца, или роняла слезы, тоскуя об оставленном муже.

— Она не была здесь, ведь так? — озвучил вслух свое предположение Лутарг.

Из воспоминаний рьястора молодой человек почерпнул знание, что для обычных людей тропа Рианы — это путь в один конец. Теперь он понимал, почему каратели не предложили взять Сарина с собой. Старик не смог бы вернуться обратно, а Лутарг никогда бы не простил себе этого.

— Нет, не была.

— Почему там везде разруха, кроме…

Лутарг не договорил, но этого и не требовалось. Антаргин без лишних слов знал, о чем речь.

— Потому что я все еще жду ее, — ответил сыну Перворожденный, кожей ощущая его желание услышать именно это. — Каждый день жду.

— Но как?

Мужчина пожал плечами и ничего не сказал, только бросил короткий взгляд на прислонившегося к стене Сальмира, высматривавшего что-то за окном.

— Почему они не нашли меня?

— Собиратели не смогли бы.

— Других же находят, — возразил Лутарг, не совсем понимая, в чем разница — искать человека для спящего духа или пропавшего ребенка.

— Риана ведет меня, ведет их, выбирая самых сильных для духа. А тебя она не чувствует за мной. Из-за того, что мы с тобой одно целое. Из-за рьястора, живущего в тебе.

— Но…

— Да, Сальмир. Все так, друг, — перебил сына Антаргин, услышав изумленный возглас калерата. — Риана знает с той самой минуты, как я сделал это. Она всегда и все знает про своих детей.

Одарив долгим взглядом ошеломленного собирателя тел, Перворожденный повернулся к Лутаргу.

— Ты не совсем такой, как мы, хоть и являешься тресаиром отчасти. Я, Сальмир и другие истинные рождены с духом — духом, принадлежащим только нам одним. Я же разделил силу рьястора, отдав тебе часть ее. Часть его мощи. Поэтому Риана не может чувствовать тебя, Лутарг. Ты не ее творение, а мое. Ты часть рьястора и меня. Мой сын.

* * *

Это был долгий, бесконечно долгий и трудный день, вытянувший из Лутарга все силы, но давший ему столько, сколько молодой человек не получил за все прожитые ранее годы.

Он подарил ему себя самого. В одночасье мужчина перестал быть безродной тварью, волчьим отродьем, отвоевывающим право на существование, а обрел семью — отца, мать, и даже цель, отличную от привычного стремления просто выжить. Он стал нужным кому-то, другим людям, таким же, как он сам, и от этого Лутарг ощущал себя целостным, живым.

За бесконечными откровениями отца, замечаниями Сальмира и собственным любопытством, молодой человек увидел другую жизнь, пусть не безоблачную, но уже гораздо более яркую и насыщенную, чем его прежняя, сводящаяся к прожиганию дней в единственном стремлении перестать быть никем. И он хотел влиться в нее, стать ее частью, хотел с такой же всепоглощающей жаждой, с какой совсем недавно требовал ответов на свои вопросы.

— Но почему каратели сами не могут принести в Саришэ кариал? — спросил молодой человек у Антаргина, когда мужчины возвращались в крепость после недолгой прогулки по горному склону.

Ни Перворожденный, ни калерат уже не обращали внимания на оговорки Лутарга, когда тот называл тресаиров — шисгарцами, а собирателей тел — карателями, хотя сперва это показалась Антаргину забавным, в отличие от Сальмира, сравнившего подобное прозвище с оскорблением.

— Во-первых, они не смогут принять стабильную телесную форму, чтобы удержать его, а во-вторых, кариал не дастся в руки тому, кто не имеет прямого отношения ко мне и к рьястору.

— Тогда почему ты сам не пошел. Ты же можешь… хм… стать твердым? — искренне удивился Лутарг, при этом немного смутившись собственных слов. Их подбор показался молодому человеку не совсем уместным.

— Могу, — под громкий смех Сальмира с кривой улыбкой, коснувшейся губ, ответил Антаргин, — но только возле тропы, когда сила Нерожденной питает меня, — уже серьезно продолжил мужчина. — Чем дальше я удаляюсь от крепости, тем слабее становлюсь, и не смогу долго поддерживать "твердый" вид, как ты выразился.

— И для этого понадобился я?

— Да, — с легкой печалью в голосе согласился Антаргин, думая о том, насколько, должно быть, неприятно сыну слышать, что его рождение изначально планировалось всего лишь как способ спасти остальных.

— Тогда я должен вернуться и найти его.

— Ты не готов к этому, пока, — остудил пыл молодого человека Перворожденный, — и многого не знаешь. Тебе необходимо научиться управлять духом, чтобы найти кариал.

— И как ты собирался учить меня, находясь здесь, далеко? — не выдержал Лутарг.

— Раса должна была привести тебя ко мне в десять лет, когда ты будешь достаточно взрослым, чтобы контролировать себя и духа, но…

Антаргин не договорил, до боли сжав зубы, так как ярость и злость полыхнули внутри него, заставив рьястора взвыть в жажде мести и желании отведать крови того, кто посмел тронуть дорогих ему людей.

От сына мужчина узнал — Лутарг пересказал Перворожденному откровения старика на сеновальне — что шестилетним мальчиком он был похищен из дворца, оторван от матери и брошен в Эргастенские пещеры, что все эти годы Сарин сбивал ноги в его поисках, поклявшись Лурасе отыскать и спрятать ребенка, и сдержал обещание, попытавшись вывести молодого человека за пределы тэланских земель.

— Почему мама? Почему вы выбрали ее? — вдруг спросил Лутарг, тем самым отвлекши Антаргина от грустных мыслей.

— Он слишком добрый, — с усмешкой сказал Сальмир. — Хотя, кто бы мог предположить, Разрушитель — и добрый.

— Хватит, — осадил друга Перворожденный, видя недоумение на лице сына. — Я не собирался брать силой то, что мне отдавать не хотят, а добровольно согласиться на это могла только та, кому жизнь многих важнее своей собственной.

— Дочь вейнгара, — закончил за отца Лутарг, вынужденный признать, что обычная тэланка навряд ли согласилась бы на подобную жертву.

— Мы долго ждали ее, — промолвил Антаргин, а про себя добавил: "И Раса нашла меня, навсегда лишив покоя".

— Антаргин многим предлагал попытаться, но никто не соглашался, — вставил свое слово Сальмир. — Я, кстати, и тогда не верил, что кто-то пойдет с нами. И был удивлен, когда она протянула руку. Никогда не говорил тебе, но это шокировало, — добавил калерат, глядя на друга. — До последнего думал, что Лураса сбежит.

— Она боялась тебя когда-нибудь? — спросил Лутарг, пристально глядя на отца, но получил в ответ лишь очередную печальную улыбку.

Антаргин не хотел об этом говорить. Не хотел думать, но сын решил за него, коснувшись плеча и вернув в далекие дни только пробудившихся чувств, впоследствии ставших ураганом, пронесшимся по жизни Перворожденного, чтобы осыпаться пылью у ног — пылью бесконечного ожидания.

… Всю ночь они гнали коней, держа путь в родные горы Истинных, стремясь как можно скорее добраться до цитадели, чтобы вернуть потраченные силы оживляющим прикосновением Нерожденной.

Вороные хрипели в азартном стремлении к бешеной скачке и рвались вперед, привычные соревноваться с ветром, но, слушаясь твердой руки всадников, направляющей их к цели, усмиряли пыл, выравнивая галоп, чтобы не пугать непривычную к такой скорости спутницу.

Она держалась до последнего, не позволяя себе опереться на него, а он не принуждал, лишь изредка, при опасных прыжках, придерживая рукой.

И только на рассвете, поняв, наконец, насколько она устала, погрузил в глубокий сон.

За все время девушка не сказала ни слова, лишь сидела натянутой струной, сжав гриву тонкими пальчиками, и неизменно смотрела пред собой, словно боялась встретиться взглядом с любым из находящихся рядом.

Она волновалась, нервничала, переживала. Он видел ее страхи, хоть и пытался отстраниться, отключиться от переполняющих ее эмоций. Злился на себя и на Риану, не рассчитавшую сил и вынуждающую его пожертвовать своей сутью, хотя прекрасно знал, что сделает все возможное, чтобы спасти тресаиров и мать.

Получалось плохо, так как манящее тепло девичьего тела не давало ему возможности забыться. Она прожигала его, не знающего брожение крови разбуженной страсти. Опаляла, заставляя рьястора метаться, то в требовательном рыке желания, то в стремлении к нежнейшей ласке, повергая его душу в стремнину смятения…

… Застыв, как каменное изваяние у окна, он смотрел на нее спящую. Смотрел, и волны нежности истекали из него под довольное урчание рьястора, мечтающего потереться о нежную кожу шеи, уткнуться влажным носом в изгиб плеча, втянуть в себя присущий только ей запах, чтобы запомнить, пронизать им каждую частицу себя самого, почувствовать ее своей, второй сутью — самой родной и близкой.

Она манила его, будоража тело и ум. Не отпускала ни на мгновение, все дни пути своим присутствием сводя с ума. Доводила до крайней точки самообладания одним взглядом из-под ресниц, круша ребра и вырывая сердце. Убивала тихим стоном усталости, раздирающим его на части и почти неслышным "не уходи", когда ее задремавшую он оставлял на постоялых дворах.

Он пропал, потерялся в ней, раньше, чем успел осознать. Растворился в сером омуте глаз, отдающем свежей зеленью молодой листвы, пропал в подрагивающей улыбке, коснувшейся губ, когда убирал светлый локон, упавший на умиротворенный сном лик.

Незаметно, не спрашивая, она стала необходимостью, поселившейся в нем. Расчистив место в самой сердцевине, отодвинула все остальное, став первостепенной. Самой их самого, главнее которой не существует.

А он не спорил — не мог и не хотел — принимая ее владычество над ним, как нечто важное и единственно настоящее.

Лишь раз коснувшись, Антаргин понял, что назад пути нет, и не желал его, не видел смысла искать, так как она стала им, еще не осознавая этого, но уже не желая отпустить…

Опаленный вихрем яростных терзаний, Лутарг отпрянул от отца под исступленный рык рьястора, сорвавшийся с губ Антаргина, и леденящую стужу, сковавшую его собственное сердце. Это было не больно, а исступляюще невыносимо, ни один клинок, даже острейше заточенный, не способен причинить такой муки, раз за разом вонзаясь в плоть.

Это нестерпимый жар Аргердовых костров, непрерывно подпитываемый новыми подаяниями. Навечно поселившийся внутри огонь, иссушающий своим жгущим касанием водоем веры — надежду, опоясанную болью и страхом никогда больше не быть вместе.

— Не делай так больше, — похрипел Перворожденный, скидывая со своих плеч удерживающие его руки Сальмира. — Спроси, я отвечу. Всегда отвечу, но не так.

Лутарг кивнул, соглашаясь и мысленно ругая себя. Он не хотел причинить боль, не думал, но и не оправдывал себя.

— Только слова, — минуя кол в сердце, выдавил молодой человек. — Только то, что захочешь рассказать.

Обращаться к рьястору желания больше не было.

Глава 17

Окаэнтар в глубокой задумчивости ходил по комнате, неосознанно прокручивая в пальцах перо, то в одну сторону, то в другую. Он всегда что-то теребил в руках, размышляя о насущном. Это помогало мужчине отрешиться от всего остального, хоть и выдавало другим, находящимся рядом, его внутреннее состояние.

Например, как сейчас. Окаэнтар настолько погрузился в собственные думы, что совершенно не обращал внимания на своих соратников, наблюдающих за его медлительным продвижением по воображаемому кругу встревоженными взглядами. Не замечал, как те задаются вопросом, столь явно отражающимся на лицах — что же настолько сильно взволновало их предводителя?

Встреча с так называемым Освободителем поразила мужчину. Мало того, что это наконец-то произошло — он появился, но еще и оказался не настолько прост, как хотелось бы. Окаэнтар не мог забыть этот взгляд, вернее глаза, столь о многом сказавшие ему, но еще больше оставившие сокрытым. Горящие глаза, принизывающие насквозь даже его, повидавшего достаточно, чтобы не бояться.

Он был силен, смел, дерзок, возможно, даже безрассуден, раз позволил себе такое — соревноваться с ним. Но то, как он смотрел — с вызовом и обещанием отпора! — было достойно похвалы.

"Хороший противник", — признался себе тресаир, когда взгляды мужчин скрестились, там, в коридоре, на входе в замок. Было бы глупо отрицать очевидное, а Окаэнтар не был глупцом и не собирался им становиться.

Но не это являлось главным и тревожило тресаира. Освободитель был необычным, не таким как все остальные смертные, что Перворожденный и его команда ловцов приводили в Саришэ для поддержания сил спящих. Он был рожденным с духом, и эта новость стала для мужчины неожиданным и неприятным откровением.

Что же такого сделали Нерожденная и Антаргин? Откуда в этом человеке взялась сила рьястора?

Любой из тресаиров был в состоянии отличить этот особый глаз, данный лишь повелителю стихий и никому другому. Окаэнтар не знал, что это должно было значить, но хотел и собирался разобраться.

Подобное открытие могло существенно повлиять на его дальнейшие действия, наложить свой отпечаток на их ход, и даже полностью изменить, что раздражало мужчину в достаточной степени, чтобы ошибиться, толкая на совершение необдуманных поступков.

Мало того, что Освободитель — "Тарген", — напомнил себе мужчина — уже не тот мальчик, на приход которого он рассчитывал когда-то, так еще и обладающий способностью противостоять ему, становясь тем самым серьезной помехой его столь долго вынашиваемым планам.

Свободная рука мужчины потянулась к груди, чтобы коснуться скрытого под одеждой медальона. Он всегда был с ним, с тех самых пор, как Риан, не приняв отказа или не поверив в него, швырнул эту вещицу к ногам мужчины, сказав: "Я буду ждать тебя". Тогда Окаэнтар поднял его и сохранил, чтобы передать Риане (хоть и не сделал этого впоследствии), но сейчас, осознав возможности и власть, радовался, что его встреча с Нерожденной не состоялась, когда он столь сильно к ней стремился.

Окаэнтар часто вспоминал, а с тех пор, как Риана начала слабеть, слишком часто, о предложении ее брата, которое имел глупость когда-то отвергнуть. Теперь он считал, что нужно было встать на сторону сильнейшего еще тогда, но он оказался недальновиден, за что сейчас винил себя. Слепая преданность не принесла ему ничего, кроме долгих лет жалкого существования в мире, который в ближайшем времени грозил исчезнуть совсем и забрать его с собой. Мужчина не мог этого допустить, не хотел становиться ничем, пустотой, у которой нет шансов вновь обрести форму или хоть какое-то подобие жизни. Такая участь не для него.

Ладонь Окаэнтара коснулась груди, до боли впечатывая в кожу уже не отвергаемый подарок Нерожденного. Это украшение было его пропуском в нормальную жизнь — ту, что на другом конце запечатанной пока тропы. Ему всего лишь нужно выбраться, и медальон приведет его к Риану, который сможет, как когда-то и обещал, разорвать зависимость Окаэнтара от своей сестры, и тогда мужчина избавится, наконец, от бесконечного прозябания, в которое превратилась жизнь тресаиров после перехода.

Он собирался этого добиться для себя, а остальное не имело значения. Ничто не имело значения.

— Смотрите за ним, за каждым шагом, — сказал мужчина, взглянув на своих сторонников. — Я хочу узнать о нем все — все, что сможете добыть.

* * *

Это был самый длинный год в жизни вейнгара, словно боги договорились меж собой растянуть его до бесконечности, погрузив мир в вечную ночь, где рассвет никогда не подоспеет на смену давно пришедшему закату. И каждый миг, каждое мгновенье вечности, что Кэмарн провел в этой непроглядной тьме, были посвящены думам о младшей дочери — его маленькой, но такой храброй Лурасе.

Собственная вина — что, не споря, согласился принять ее жертву — и не иссякающее, всеобъемлющее беспокойство не отпускали мужчину ни на секунду, сжимая сердце жесткими оковами непреодолимой печали и бередя душу. Кэмарн страшился, что даже когда подойдет время, о чем он непрестанно напоминал себе, тьма не рассеется, а все также будет окружать его удушающим туманом, наполненным повергающими в ужас видениями пыток ни в чем неповинных людей и оглушительными криками мучеников, пронизанными, обращенной к богам, мольбой о помощи, так как простой смертный уже не в силах освободить их.

Во всей этой мешанине чувств и эмоций, терзающих вейнгара, только одно оставалось незыблемым — слова шисгарского карателя "ты отдашь нам одну из них на год", в которые Кэмарн, несмотря ни на что, продолжал верить, как в самого себя.

Они были его единственным оплотом, сердцевиной удерживающей веры в то, что он сможет еще раз увидеть любимое дитя, прижать ее к груди и сказать, сколь сильно дорожит ею.

Отложив в сторону недавно законченный фолиант хроники, что летописцы принесли ему, правитель Тэлы подошел к окну, чтобы почерпнуть немного спокойствия у искрящейся в свете закатного солнца глади Дивейского моря. На протяжении всего последнего года мужчина часто стоял вот так, замерев и смотря перед собой, вглядываясь во что-то понятное только ему.

В такие моменты даже Сарин — верный друг — не тревожил его, предпочитая бесшумно покинуть покои вейнгара, если вдруг нахлынувшая тоска опускалась на плечи Кэмарна в его присутствии. Мужчина видел беспрестанные терзания своего господина, сопереживал им, но, в тоже время, понимал, что помочь здесь не в силах. Лишь одно могло вернуть свет от улыбки в глаза тэланского правителя — возвращение той, что отдала себя на откуп за остальных.

Сарин, знающий с кем Лураса покинула Антэлу год назад, старался не думать о том, что улыбчивой девочки, которая частенько посмеивалась над ним, уже нет в мире сменяющих друг друга светил. Что Гардэрн и Траисара теперь не освещают ее путь, а давно проводили в недоступный их взору подземный мир Аргерда, где холодные воды Урунаи проносят печальную душу меж пылающих костров Аруги и устремляются к месту последнего пристанища всех покинувших наземный мир живых — к вечно цветущим холмам Инаирга.

Наблюдая, как солнечный диск медленно клонится к горизонту, Кэмарн мысленно поторапливал его, с нетерпением ожидая наступления ненавистной им и столь же сильно ожидаемой темноты.

Месяц белого флага уже почти подошел к концу, лишь день и две ночи остались до его завершения, и вейнгар, неизменно, с момента его наступления, проводивший темное время суток у дворцовых ворот, мечтал поскорее заступить на ночное дежурство, приближающее миг возвращения дочери в его объятья.

"Сегодня, сегодня я увижу ее, — убеждал себя мужчина, прогоняя прочь сомнения и страхи. — Сегодня Раса вернется домой".

Это была его ежевечерняя молитва. Его заклятие, посылаемое богам, отчаянное требование оправдать его веру в них.

Когда от палящего диска Гардэрна осталось лишь марево над линией горизонта, в дверь покоев вейнгара постучали.

— Войдите, — отозвался Кэмарн и, покинув свой пост у окна, взял в руки массивный фолиант, чтобы по дороге к воротам вернуть книгу в замковую библиотеку под бдительный и бережный присмотр хранителей.

Он не хотел читать ее, не желал заново проходить по дням своей юности и пересматривать уже совершенные поступки. Во второй раз пережить бойню в Трисшунских горах было выше его сил. Столкнувшись с невидимой и непонятной силой, что поразила тэланских солдат, одного за другим лишая жизни без видимых на то причин, вейнгар не хотел воскрешать подробности давно минувших дней, и так являющихся ему в ночных кошмарах, предпочитая оставить осуждение или одобрение собственных поступков далеким потомкам, которые лишенным эмоций взглядом смогут оценить их с позиции непредвзятости.

— Вам надо поесть, господин.

Тихий голос Сарина и звук его шагов, отвлекли Кэмарна от печальных мыслей. Казалось, верный слуга и преданный друг — примерил на себя одежды радетельной кормилицы, ежедневно присматривая за своим господином, забывающим за душевными терзаниями принять пищу или переодеться.

— Сарин, — укорил вошедшего Кэмарн. — Я же говорил…

— Знаю, но я все же привык, — отозвался мужчина, поставив поднос на стол.

— Не хочу, — даже не взглянув на еду, отмахнулся от проявленной заботы вейнгар, направляясь к двери.

— Нет, — Сарин преградил ему путь, намереваясь настоять на своем, и даже отступил от собственных неписаных правил, отбросив пропитавшее кровь и душу почтительное обращение. — Ты думаешь, Лураса обрадуется, вернувшись и увидев отца — едва держащимся на ногах? Я сомневаюсь!

Мужчина изо всех сил старался придать своему голосу убедительности и отогнать прочь предательскую дрожь, вместе с вопросом "Вернется ли?".

— Да ты испугаешь ее одним своим видом. Осунулся, похудел, постарел, седины в волосах прибавилось — совсем не радостная встреча получится. А если еще и в голодный обморок упадешь…

Кэмарн развернулся и, покачав головой, направился к столу, так что Сарин решил не продолжать отповедь, сменив гнев на милость.

— Вот так. Поешь, и хоть до утра стереги, я мешать не буду.

И он сдержал свое слово, много часов молча наблюдая за тем, как правитель Тэлы вышагивает вдоль дворцовых стен, бросая нетерпеливые взгляды в ночь, пытаясь усмотреть в ее густой тьме приближение призрачных всадников, как замирает, вслушиваясь в тишину, чтобы различить дробный перестук массивных копыт вороных коней, несущих на себе шисгарских карателей и ту, чьего возвращения он ждет, как расстроено треплет волосы, когда его ожидания не оправдываются.

Сарин единственный из близкого окружения Кэмарна знал, насколько тяжело тому дались прошедшие месяцы. Остальные лишь видели, что жизненная сила постепенно покидает вейнгара, и старались меньше беспокоить его, обращаясь по большинству вопросов к Матерну, с радостью взвалившему на свои плечи обязанности отца.

Рассвет уже приближался, когда Сарин решил, что пора прекращать ночное бдение и уводить своего господина во дворец. Еще одна долгая ночь миновала, забрав у правителя Тэлы остатки сил, насколько мог судить слуга, исходя из еще более ссутулившихся плеч и устало склоненной на грудь головы, привалившегося к каменной кладке стены вейнгара.

Он даже сделал несколько шагов в направлении измученной фигуры, когда услышал еще далекое, но от того не менее пронзительное ржание, которое заставило его господина выпрямиться и подобраться.

"Пусть это будут они", — мысленно воззвал к богам Сарин, не представляя, как Кэмарн перенесет очередное разочарование. Ему казалось, что вейнгар не выдержит.

Они появились из предрассветных сумерек темными пятнами, окруженными неизменным голубоватым свечением, вынудив мужчин задержать дыхание в преддверии. Взгляд Кэмарна разом охватил всех и остановился на центральной фигуре, к груди которой прижималась светловолосая голова его дочери. Вейнгару показалось, что Раса спит, доверчиво устроившись в мужских руках.

До предела натянутая струна страха, все это время распевавшая свою протяжную песнь в его душе, замолчала, наконец, позволив мужчине окончательно поверить в возвращение дочери, но, в то же время, лишив мужчину возможности пошевелиться. Застыв в позе напряженного ожидания, вейнгар смотрел, как приближается по мощеной дороге семерка всадников, постепенно раскрашивая мир в привычные цвета и возвращая ему дыхание жизни.

Они остановились на расстоянии нескольких десятков шагов и лишь один, тот, что вез девушку, приблизился к мужчинам. Придержав вороного, послушно замершего на месте, шисгарец склонил укрытую капюшоном голову, на несколько мгновений скрыв дочь от взгляда отца.

Кэмарн, сбросив оцепенение, непроизвольно подался вперед, а Сарин, последовав за своим господином, поднял повыше фонарь, чтобы ровный свет танцующего в нем пламени падал на лицо девушки, позволяя его господину видеть дорогие черты.

Лураса медленно выбиралась из объятий глубокого сна, следуя за дорогим ее сердцу ласковым голосом. Он что-то нежно шептал, обращаясь к ней, зовя за собой, и постепенного сладостный дурман отступал все дальше, забирая с собой ощущение покоя и тихого счастья — во сне ей и Антаргину не нужно было расставаться — возвращая девушку в лишенную привлекательности реальность.

Раса грустно вздохнула, почувствовав легкое прикосновение губ ко лбу и открыв глаза, с укоризной прошептала.

— Ты обещал не усыплять меня.

— Прости, — также тихо отозвался мужчина, — но ты устала, и должна была поспать.

В его голосе она расслышала горечь сожаления смешанную с убежденностью в своей правоте.

— Но время совсем… — попыталась возразить она, сказать, что им и так слишком мало осталось, чтобы тратить драгоценные мгновенья на сон, но он перебил.

— Мы добрались, — с печалью в голосе остановил ее Антаргин, выпрямившись и тем самым позволив любимой увидеть стоящих перед ними мужчин.

— Отец!

— Лураса!

Их возгласы слились в один, и сердце мужчины сжалось, тупой болью напомнив о неизбежном. Он знал, что его любимая скучала, видел, как туманился печалью ее взор, устремленный в окно, и понимал, отчего она, иногда так крепко обхватывает его руку, пряча лицо на груди. Боязнь скорой разлуки говорила в ней, разлуки, подобную которой ей уже пришлось пережить.

Антаргин спешился и помог девушке спуститься на землю. Он торопился, подгоняемый нетерпением вейнгара, которое столь явственно ощущалась вокруг него, и неподдельной радостью в голосе Лурасы, ее стремлением поскорее обнять отца.

— Сарин, иди быстрее, подними Гарью, — возбужденно просил Кэмарн своего друга, прижимая к сердцу дочь и мечтая спрятать ее от горящих взоров карателей за каменными стенами замка. — Пусть приготовит все. Воду, постель… Все, что нужно…

А он слушал, постепенно отступая назад и заставляя пятиться жеребца, боясь, что если задержится, то не сможет оставить ее здесь, не захочет расстаться, не заставит себя уйти.

За причитаниями отца, его торопливыми словами любви и теплом рук, касающихся ее лица, Лураса явственно почувствовала тот момент, когда осталась одна, без него. Сердце сжалось от пронзившей его нестерпимой боли и ноги девушки подкосились. Она упала бы, не успей Кэмарн поддержать дочь.

— Антаргин…

Жалобным стоном сорвалось с вмиг побелевших девичьих губ, а откуда-то издалека ему вторил душераздирающий рык неизвестного зверя, попавшего в капкан.

Стремясь избавиться от этого будоражащего воображение звука, многие тэланцы, еще не успевшие покинуть мягкие пристанища перин или сомнительное удобство лежанок, поспешно натягивали на головы одеяла, отгоняя прочь от себя вой лишенного, потерявшего часть себя животного.

И именно под него, Раса впервые почувствовала слабое биение жизни внутри себя. Первый, едва ощутимый толчок растущего в чреве матери малыша, которому суждено было стать сильным и изменить мир.

* * *

Спрятавшись от братьев и забот в своем излюбленном месте и усевшись между каменных зубьев, украшающих крепостную стену, Литаурэль наблюдала, как яркий солнечный диск постепенно исчезает за очередным горным выступом.

По мнению Литы, отсюда открывался один из самых красивых видов, имеющихся в Саришэ, а таких, к слову, было немало, но именно этот — он один — всегда производил на девушку неизгладимое впечатление.

Почти отвесная скала, серым телом стремящаяся к небесам, и бегущие по ней редкие дорожки зелени, местами образующие замысловатый узор, убеждали Литаурэль в существовании чего-то вечного, неизменного, а в такие дни, как сегодня, Лите особенно необходима была вера в незыблемое.

Проведя несколько часов у постели умирающей ротулы, девушка чувствовала себя опустошенной болью и страхом старой женщины, словно эта она сама металась в бреду и сжигающей тело агонии лихорадки, словно это ее губы беззвучно молили об облегчении и скорейшем наступлении конца, и ее сердце время от времени останавливалось, пропуская удар, чтобы вновь быть запушенным.

Они всегда уходили очень болезненно, мучаясь и страдая оттого, что занявший тело дух до последнего боролся за своего носителя, стремясь, насколько это возможно, продлить его существование, даже вопреки полнейшей истощенности жизненных сил последнего. И этой ротуле осталось совсем чуть-чуть, — признавалась себе Лита, сожалея об утекающей в вечность жизни.

Но не только поэтому она пришла сюда, — напоминал девушке тоненький голосок совести, не желая молчать и притворяться, взывая к едва тлеющему огоньку в ее душе, пусть неяркому и неоцененному пока по достоинству, но уже существующему.

Еще в замке — Литаурэль узнала, что Перворожденный с сыном находится за пределами крепостных стен, и сейчас — отсюда — она могла наблюдать их неспешное продвижение по отлогому склону в компании с Сальмиром. Мужчины о чем-то разговаривали, и со своего поста Литаурэль казалось, что Антаргин улыбается, а это было, по меньшей мере, удивительно для нее.

Очень давно улыбка не касалась губ Перворожденного, не загоралась во взгляде, прогнав щемящую тоску, не разбегалась сеткой морщинок от глаз. Он всегда и неизменно был серьезен, собран, даже хмур, и это стало привычным зрелищем для всех тресаиров. А потому сейчас, даже простое предположение о возможной радости Антаргина, грело ей сердце, рождая в нем благодарность Таргену, и не только благодарность.

Если раньше Освободитель будоражил ее ум, как некое мифическое существо, ни разу не виденное, а только воображаемое и потому еще более интересное, то теперь, после знакомства, Лутарг прочно занял место где-то глубоко внутри девушки, но уже совсем по другой причине.

Он был красив, немного странной и непривычной красотой, но оттого не менее завораживающей. Вчера ночью, покинув покои Таргена, Литаурэль подняла все свои рисунки, где был изображен Освободитель, и ни на одном не нашла сходства с эти живым человеком.

Она всегда представляла его другим — разным, но все же другим, хотя почему-то не чувствовала разочарования из-за того, что ее ожидания не оправдались, скорее наоборот, странный незнакомый трепет охватывал тресаирку при мысли об этом мужчине, приятный трепет.

Вздохнув, Лита уткнулась подбородком в колени и принялась наблюдать за тем, кто почти полностью занимал ее мысли.

* * *

Таирия пришла в себя от обжигающего запаха, опалившего нос и горло, словно испарения сиагиты, поднимающиеся от кипящего в котле ядовитого варева, окутали ее со всех сторон. Девушка отчаянно втянула в себя воздух, стараясь избавиться от неприятных ощущений, но лишь еще глубже вогнала в легкие едкую смесь и закашлялась от ее разъедающего воздействия. На глазах Ири выступили слезы, а желудок скрутило в рвотном позыве.

— Ш-ш-ш, все. На, попей, — прорвался в затуманенное сознание дочери вейнгара успокаивающий голос Гарьи, когда та, отчаянно хватая ртом воздух, попыталась свернуться клубочком и подтянуть ноги к подбородку в борьбе с одолевшей ее тошнотой. — Сейчас все пройдет. Станет легче.

Послушавшись, Таирия последовала за приподнимающей ее голову рукой и сделала несколько жадных глоткой прохладной воды, осушив стакан полностью. Жжение уменьшилось, сменившись неприятным саднящим ощущением, и девушка смогла выговорить: "Еще", — тихо и хрипло, но все же различимо.

— Сейчас, милая, — отозвалась Гарья.

Вдоволь напившись и окончательно придя в себя, Ири вспомнила невзначай подслушанный разговор, и сердце девушки вновь забилось в ускоренном ритме, но уже не боли, а надежды.

Она ведь слышала, сама слышала и потому…

— Тетушка, она…

Таирия не договорила, не хватило сил из-за переполняющих ее эмоций. Девушка могла только напряженно вглядываться в лицо старой няньки, ожидая ответа, и получила его. Гарья утвердительно кивнула, но в глазах женщины светилась неподдельная тревога.

— Что? — испуганно прошептала Ири, не зная, что думать. — Она же не…

Даже предполагать, что Лураса вновь вернулась в прежнее состояние, Ири не хотелось. "Этого не должно произойти, не может случиться", — пульсировало в ее венах, пока Гарья медлила с ответом.

— Гарья? — поторопила няньку Таирия, спустив ноги на пол.

Кто-то положил ее на скамью — Ири предположила, что отец — и девушка все еще находилась в покоях тетушки, вот только дверь, разделяющая комнаты, сейчас была закрыта.

— Они разговаривают, — подтвердила женщина подозрения Таирии, когда взгляд девушки замер на деревянной преграде, за которой находилась спальная комната Лурасы.

Разговаривают. От одного этого слова Таирия покрылась мурашками. Ей почему-то казалось, что разговор брата с сестрой не будет содержать любезностей, а скорее наоборот. Причин думать, что отношения между ними вмиг изменятся, не было.

— Шла бы ты к себе, милая, — посоветовала девушке Гарья. — Не время тебе с отцом встречаться. Зол он.

Таирия кивнула. Она не нуждалась в напоминании о настроении отца. Крики и обвинения, что чуть ранее вейнгар бросал в лицо кормилице, еще были свежи в памяти Ири, также как и собственный страх.

— Но я вернусь? — спросила девушка у няньки прежде, чем подняться на ноги, но сделала это лишь для того, чтобы предупредить.

Ири знала, что никакой, даже самый строгий запрет, не удержит ее вдали от очнувшейся тетушки долгое время, тем более, что назавтра с рассветом ей предстояло отправиться в ссылку в Эргастению.

Глава 18

Несмотря на то, что каждой клеточкой своего существа Лутарг ощущал усталость, как физическую, так и эмоциональную, уснуть не получалось. Сон бежал от него, подстегиваемый разнообразными мыслями, которые роились в голове, соревнуясь в успехе и лишая самообладания. Воспоминания рьястора и просто рассказы отца, сменяя друг друга, постоянно требовали внимания, словно не могли ужиться в его взбудораженном откровениями разуме.

Устав бороться, молодой человек покинул смятую постель, решив прогуляться по замку или даже выйти на улицу, чтобы прохладный ночной воздух освежил его, приведя мысли в порядок.

Еще в Эргастении Лутарг часто бродил по темным, непроглядным пещерам, вслушиваясь в беспрестанное копошение крыс в кучах с объедками и мусором, хлопанье крыльев подземных жителей, предпочитающих вечную ночь яркому свету солнца, или в легкий стук сорвавшегося со склона камешка, перескакивающего с выбоины на уступ, чтобы потом отправиться в свободный полет по глубокой шахте, устремляющейся от черного зева открытой пасти к недрам земли.

Одиночество являлось для него привычным состоянием и даже желанным, так как в отсутствие кого-либо рядом отпадала необходимость прятать взор, следить за собой и окружающими, постоянно ожидая подвоха или удара из-за угла. Так было спокойнее и проще. Он вроде бы становился самим собой — таким, каким являлся, отринув необходимость вливаться в неприглядное сообщество остальных — многих, обросшее с головы до ног злостью, завистью и безудержной, всепоглощающей жестокостью к себе подобным.

Покинув свои покои, Лутарг окунулся в лабиринт тускло освещенных замковых коридоров, ныне тихих и пустующих.

Обитель Истинных погрузилась в сон, и даже неяркий свет факелов, казалось, прекратил бодрствовать, то вспыхивая на мгновенье, будто проверяя, нужна ли кому его помощь, то вновь затихая, чтобы погрузиться в приятную дрему.

Дорожки, покрывающие пол, скрадывали его торопливые шаги, и молодой человек добрался до выхода никем не услышанный. Тяжелая входная дверь без труда поддалась его напору — и, лишь единожды тоненько скрипнув в протесте, отворилась, чтобы выпустить в ночь.

Наполнив грудь влажным, насыщенным хвойным ароматом воздухом, Лутарг вышел во внутренний двор, такой же сонный и пустынный, как и коридоры замка. Полный диск луны, зависший на темном небе в окружении блеклых в его непревзойденном сиянии звезд, раскинув световые сети, касался каждой постройки, подглядывая в окна, щели, приоткрытые двери конюшен и кухонь, словно намеревался выведать тщательно хранимые и столь лелеемые людские тайны.

В его мягком серебристом свете все вокруг казалось нереальным, походило на ожившую сказку, где танцующая тень колышимого ветром дерева — превращается в прекрасную деву, тянущую руки к небу, чтобы коснуться проплывающего над головой облака, а силуэт уснувшей на ветке птицы, обрастая колючими иголками, становится невиданным зверем, выглядывающим из норы в поисках добычи.

Постояв некоторое время возле замка, Лутарг, отринув сомнения, направился к открытым воротам. Здесь не таились, не прятались, опуская решетки и выставляя стражу, не устраивали допросов приезжим и не брали плату за вход. В Саришэ тресаирам некого было опасаться, кроме самих себя, не от кого было прятаться, разве что от собственных мыслей и страхов, незачем было удерживать или стеречь, так как сбежать возможности не существовало. И это с трудом укладывалось у Лутарга в голове.

Отец пытался объяснить ему, что представляет из себя граница Саришэ, но молодой человек понял лишь одно — куда бы ты не пошел, в итоге доберешься до места, которое никогда не изменится. Будешь плутать среди одних и тех же скал и деревьев, до бесконечности ступая по своим собственным следам, пока не повернешь обратно. Это казалось ему неосуществимым и странным, вызывая желание удостовериться, прочувствовать самому.

Уже почти миновав двор и добравшись до ворот, Лутарг краем глаза заметил скользящую по земле тень, словно кто-то продвигался вдоль крепостной стены, и размытый контур его тела мелькал меж неподвижных пятен каменных зубьев, в виде теней спящих не земле.

Замерев, мужчина устремил взор ввысь, пытаясь разглядеть такого же, как он — неприкаянного, мучимого бессонницей, но скрывшаяся за облаком луна, усложнила эту задачу. Лутарг не думал, что за ним следят, не видел смысла, хотя подобная мысль посещала его еще в комнате, когда молодой человек ворочался в постели, борясь с самим собой за возможность уснуть, но затем покинула, едва, гонимый раздумьями, он вышел в коридор и не увидел никого поблизости.

Сперва Лутарг ничего не разглядел и даже укорил себя в мнительности, но затем взгляд молодого человека наткнулся на одинокую фигуру, стоящую возле бойницы и практически сливающуюся с каменной кладкой.

Там кто-то был, и этот кто-то наблюдал за ним, — понял мужчина, отступая от ворот на несколько шагов, чтобы иметь возможность видеть лучше. Осознание постороннего присутствия рядом Лутарга не взволновало, так как угрозы он не ощущал, только разбудило любопытство, хотелось узнать кто же это, и случайно ли их пути пересеклись сегодня ночью.

Застыв, они смотрели друг на друга, пока плывущее по небу облако не выпустило из своих объятий ночное светило.

"Лита. Нет, Литаурэль", — поправил себя Лутарг, когда лунный свет коснулся темных волос и осветил знакомые черты.

Поняв, что узнана, девушка указала рукой на лестницу, приглашая молодого человека подняться наверх и составить ей компанию. Сердце ее отбивало неровный, взволнованный ритм, и Литаурэль казалось, что оно готово вырваться из тесноты грудной клетки. Это немного пугало, но и завораживало одновременно.

Лита была удивлена, когда увидела Таргена, пересекающего двор. Ей не спалось, что случалось довольно часто, и девушка вышла подышать.

Она любила ночь, с ее спокойствием и безмятежностью. Любила вдыхать чуть горьковатый аромат хвои и наслаждаться мягким светом луны, возможно из-за тагьери — саблезубой ночной охотницы, что составляла часть ее самой.

— Красивая ночь, — смущаясь, прошептала Литаурэль, когда Освободитель подошел к ней и становился рядом. Лишь протянув руку, она могла коснуться его, но не стала.

— Наверно, — пожал плечами Лутарг, разглядывая девушку.

Сейчас она выглядела совсем юной и испуганной. Ее огромные зеленые глаза смотрели на него, в немом ожидании чего-то.

— Что ты тут делаешь? — спросил Лутарг, не представляя, о чем говорить с ней.

Он был не готов к встрече и, тем более, разговорам с кем-либо, преследуемый желанием разобраться в себе. И это было не самой простой задачей в его жизни.

— Могу задать встречный вопрос, — улыбнулась она. — Не спится?

— Слишком много всего, — криво усмехнулся он, сделав широкий жест рукой, будто хотел охватить все находящееся вокруг.

— Да, наверно.

Лита вспомнила недоумение Лутарга при пробуждении после перехода. Его вопросы и всплеск силы, который ощущала, стоя за дверью, и вновь спросила себя: "Неужели он ничего не знает?".

За весь день у нее не было возможности поговорить с Сальмиром, самым старшим из братьев, и что-либо разузнать, а Тримс отказался отвечать на ее вопросы, отмахнувшись, как от надоедливого ребенка, чем изрядно расстроил девушку.

— Так почему ты здесь? — повторил Освободитель, продолжая вопросительно смотреть на нее.

— Люблю ночь, — отозвалась она и, повернувшись спиной к замку, предложила: — хочешь, я покажу тебе мое любимое место?

Лутарг кивнул, соглашаясь, и лишь потом, сообразив, что она не видит, добавил:

— Покажи.

Она взглянула на него, сверкнув счастливой улыбкой и схватив за руку, повела за собой. Не ожидавший этого Лутарг, напрягся, но руку все же не отнял, позволяя ей вести себя, хоть давняя привычка и требовала избавиться от ощущения чужих пальцев на своей коже.

Следуя за девушкой, Лутарг вновь вспомнил о лесной фее и не смог сдержать улыбки.

"Она могла бы быть ей", — думал он, наблюдая за скользящей походкой и плавным покачиванием бедер. Грациозная — пришло на ум молодому человеку, и он без сомнений мгновенно согласился с этим определением.

Внутри него шевельнулась первобытная потребность обладания, но Лутарг тут же задавил ее, напомнив себе, что эта девушка не относится к числу продающих себя женщин, с которыми он привык иметь дело, да и не время сейчас задумываться об удовлетворении телесных нужд. Есть многое другое, что является для него первостепенным.

— Я видела, вы гуляли сегодня с Перворожденным. Как тебе Саришэ? — спросила она, отпустив его руку, чтобы взобраться по узкой приставной лесенке на каменный уступ, к которому примыкала крепостная стена.

— Нормально, — хрипло отозвался он, скользнув взглядом по гладкой коже бедра, показавшегося в разрезе юбки, когда девушке сделала широкий шаг, чтобы переступить с ровной кладки бойницы на горный склон.

В ярком свете луны ее бронзовая кожа отливала серебром и как будто бы мерцала.

— Так же как там, откуда ты? — в ее голосе звучало неприкрытое любопытство.

— Возможно, — ответил Лутарг, вспомнив неровные своды пещер, каменную пыль и протестующий звон кирки вгрызающейся в скалу.

— Я всегда хотела увидеть, — мечтательно протянула она, глядя куда-то вдаль поверх его плеча.

— Но, разве ты не…

— Нет, я родилась здесь, — перебила Лита молодого человека. — Единственная, кто родился здесь, — сразу уточнила она и, желая поскорее сменить неприятную для себя тему, поинтересовалась. — А какое оно, море?

— Море?

Лутарг растерялся, не зная, что ответить. Его знания о Дивейском море сводились к тому, что оно есть, и то, только благодаря Рагарту, уделявшему время любознательному парню, которой подсаживался к нему вечерами и расспрашивал о большом мире.

В пещерах ходили слухи о том, что слепой старик когда-то был сказителем при Эргастенском дворе. Был известен — и почитаем всеми, пока не поведал историю, не понравившуюся жене правителя, за что и оказался сослан. Лутарг не знал, насколько эти разговоры правдивы, так как никогда не спрашивал у старца, но вполне мог предположить, что доля истины в них имелась. Рагарт сильно отличался от других каменщиков, и этого нельзя было не заметить.

— Да, море.

— Я не знаю, большое, наверное, — смутившись ответил Лутарг.

— Большое?

— Хм… да.

Она задумалась на мгновенье, прикусив губу и сведя брови, а затем спросила.

— Ты не видел?

— Нет, — признался он, пряча глаза и думая о том, что вообще ничего не видел за свою жизнь, только горы и темноту.

— Э… Ладно, идем дальше?

Литаурэль почувствовала напряжение, охватившее молодого человека, и отругала себя. Кажется, она спросила совсем не то, что следовало, раз испортила ему настроение.

— Хорошо, куда?

Лутарг огляделся, пытаясь понять, в каком направлении двигаться. В шаге от того места, где они стояли, горный склон резко брал вверх и выглядел непреодолимой преградой.

— Сюда, — позвала его Лита и, обогнув выдающийся из горы выступ, скрылась за его неровными краями.

Лутарг последовал за девушкой, поражаясь тому, как быстро и бесстрашно она продвигается по узенькой бровке, прижимаясь спиной в скале и страхуя себя руками. Было видно, что подобное путешествие предпринимается ею не впервые, и молодой человек не мог скрыть восхищения — удивленным возгласом, сорвавшимся с губ.

— Дальше шире будет, — по-своему расценила услышанное Литаурэль.

— И так нормально, — усмехнулся Лутарг, шагая вслед за ней.

Ему уж точно не привыкать взбираться неясно куда и непонятно как. Его особое умение — столь часто заводившее молодого человека в места, куда ни один нормальный человек по доброй воле не сунулся бы.

— А ты смелая, — похвалил он девушку, когда пара миновала опасный участок и выбралась на относительно широкий и пологий склон.

— Скорее безрассудная, как говорит Тримс, — рассмеялась в ответ Литаурэль, скрывая от своего спутника затопившее ее смущение.

Или удовольствие? Точно Лита не знала, но в любом случае, ей было приятно. Даже слишком приятно.

Братья неизменно высказывали ей за опасные вылазки и одиночные путешествия по горам, но девушка отказывалась прислушиваться к их требованиям. "Кого мне бояться?" — постоянно вопрошала она, когда кто-то из них принимался отчитывать ее за сумасбродство. На этом спор чаще всего заходил в тупик и откладывался до следующего раза, когда Литаурэль пропадала на несколько часов, отправляясь в паломничество к любимым местам.

— Куда мы идем? — поинтересовался Лутарг, с любопытством оглядываясь.

Лунный свет заливал все вокруг, освещая поросший кустарником и редкими деревьями склон. Отсюда хорошо просматривался внутренний двор крепости и часть замка, серой громадой выделяющаяся на фоне чернеющих позади нее гор.

— В пещеру, — ответила Лита, остановившись и посмотрев на него. — Ты не против?

— Нет, — Лутарг в очередной раз пожал плечами.

Ему было все равно куда идти, лишь бы занять себя чем-то. Сейчас он даже радовался, что встретил девушку. Она отвлекала его от раздумий.

— Я совсем недавно нашла ее, — вновь заговорила Литаурэль, продолжив путь. — Столько раз проходила рядом и не видела. А ведь вход в пещеру даже не скрыт! Она не очень большая, но там есть горячий источник. Даже искупаться можно. Я, правда, не пыталась, но возможно сейчас…

Лита вдруг резко замолчала, поняв, что собиралась сказать и, испугавшись, что обидит его, или еще хуже — покажется глупой.

Она видела его второй раз в жизни, а собиралась предложить поплавать?! Невероятно.

— Что? — прислушивающийся к ее словам Лутарг не понял, что произошло, отчего девушка оборвала свою речь.

— Я… Я просто…

Литаурэль почувствовала, что краснеет. Ей захотелось прижать руки к лицу, чтобы охладить пылающие щеки и спрятаться от его вопрошающего взгляда.

— Неважно, — наконец выпалила она и прибавила шаг, сожалея об опрометчивых словах, чуть было не сорвавшихся с губ.

"Только бы он не понял", — мысленно взмолилась девушка, не представляя, как будет смотреть в глаза молодого человека, если он посмеется над ней.

Она сама не могла разобраться в себе и в странных чувствах, что он будил в ней. Лита словно плавилась, находясь рядом с ним, непонятный жар подогревал ее изнутри, рождая необъяснимое томление и желание чего-то большего. Она боялась дать определение этим чувствам, боялась, что они являются лишь плодом ее непомерного воображения, выдумкой, которая никогда не станет реальностью.

Некоторое время они в молчании шли, взбираясь по склону и все дальше удаляясь от замка, пока его очертания вовсе не скрылись горной грядой. Затем преодолели еще один рискованный участок, где неуклюжий или боящийся высоты путник мог запросто сорваться вниз, поддавшись неожиданному головокружению, а вскоре после него девушка остановилась у овального входа в пещеру.

— Сюда, — сказала она и, словно извиняясь, добавила, — только там вода.

Лита мельком глянула на его обутые в мягкие кожаные ботинки ноги и, нагнувшись, принялась расстегивать тонкие ремешки своих сандалий. Лутарг последовал ее примеру.

Разувшись, они вошли в темный тоннель. Мужчина не спрашивал, что именно она собирается показать ему, хоть и задавался вопросом о возможности разглядеть что-либо в непроглядной тьме, которая настанет, как только они немного углубятся внутрь. Он безропотно следовал за своей неожиданной проводницей, позволяя той давать ему ценные указания, куда лучше ступить и какого края держаться. И все это время Лутарг улыбался.

После двух десятков шагов под ногами стала хлюпать теплая вода, и постепенно уровень ее все поднимался. Лутарг пожалел, что не последовал примеру Литаурэль и не закатал штанины, которые теперь промокли и липли к ногам.

Увидев, как девушка поднимает остроугольные полосы юбки и связывает их между собой чуть выше колен, молодой человек едва заставил себя отвести взгляд. Он давно не видел женского тела. Не касался его, почти забыв плавные изгибы, всегда сводя общение с противоположным полом к минимуму. И сейчас долгое воздержание напомнило о себе, желанием забурлив в крови, взорвавшись настолько сильно, что, даже отвернувшись, Лутарг зрительно продолжил увиденную картину, мысленно поднимая легкую ткань все выше и выше, и оттого вновь почувствовал себя тварью.

Естественно, на этом фоне необходимость уберечь собственную одежду от влаги — отошла для него на задний план, до тех пор, пока намокшая ткань не облепила ноги.

Как ни странно, чем дальше они продвигались, тем становилось светлее, и Лутарг уже не напрягал глаза, чтобы разглядеть маячащую впереди него спину. Пусть он не потерял своей привычной сверхчувствительности и способности видеть почти в полной темноте, так часто выручавшей его, но все же определенное неудобство, заставившее его щурить глаза, удивило мужчину.

Когда они, наконец, добрались до небольшой округлой пещеры с высокими сводами, Лутарг вынужден был признать, что ожидал чего угодно, но не этого. Лунный свет, заливающий ее всю, отражался от водной глади, серебря ее, и, преломляясь, покрывал гладкие стены пещеры замысловатыми рисунками.

Он никогда не видел подобного, даже приближенного к этому. В привычный Лутаргу мир — небесные светила доступа не имели, а потому ни одна из виденных им ранее подземных обителей не играла таким количеством красок и граней, не представала взору настолько восхитительной.

— Да, я так и знала, — восхищенно выдохнула Литаурэль. — Тарген, ты видишь это? Какой свет!

— Лутарг, — сам того не осознавая, поправил он, переведя взгляд на девушку.

Она казалась нереальной в окружении искрящихся бликов, словно сама была соткана из света. Темная копна волос, рассыпавшихся по плечам, чуть кривоватая улыбка на губах, тонкий стан, окутанный серебряным маревом — фея.

— Идем же, — поторопила она, делая несколько шагов вперед. — Там такой вид!

Молодой человек судорожно сглотнул и двинулся следом.

Лита оказалась права. Из пещеры открывался великолепный вид. Часть стены впереди них отсутствовала и, подойдя к краю, Лутарг увидел почти отвесную скалу, залитую лунным светом и устремляющуюся вниз, в монолите которой темным пятном расположился второй, уже неприступный вход в пещеру с горячим источником.

— Правда, здорово? — с благоговением в голосе прошептала Литаурэль, останавливаясь рядом с молодым человеком у самого края. — Я так и думала, что ночью здесь будет великолепно. Днем, конечно, тоже неплохо, но сейчас…

Девушка замолчала, встретившись глазами с Лутаргом. В них она увидела восторженное восхищение, и в глубине ее души вновь подняла голову слабая надежда. Лите хотелось верить, что этот взгляд не имеет отношение к окружающей их красоте.

— … особенно, — одними губами закончила она, теряясь в пронзительной синеве его необычных глаз.

Они мерцали и затягивали ее все глубже, заставляя учащенно колотиться сердце, а легкие сжиматься от недостатка кислорода. Почти до боли хотелось сделать глубокий вздох, но она не решалась, боясь испортить момент, и позволяла себе лишь частые, маленькие глотки, отчего пульс все убыстрялся, трепеща в висках и выдавая ее состояние стоящему рядом мужчине.

Лутарг терялся, глядя не нее. Он видел желание, сияющее в изумрудных глазах, ощущал его каждой клеточкой своего напряженного тела, как никогда готового ответить на чувственный зов.

Но помимо безотчетных сигналов, что она посылала ему, молодой человек также видел чистоту и невинность, что были присущи ей, ощущал страхи и сомнения, которые терзали девушку, и потому гасил порывы своего мужского начала, запрещая себе даже думать о возможности взять то, что Литаурэль неосознанно ему предлагала.

"Она достойна лучшего", — сказал себе Лутарг прежде, чем отвести взгляд.

Гораздо лучшего, нежели он сам. Цельного, способного доверять и любить, не изъеденного годами сомнений, ненависти и страхов. Достойна мужчины, чистого сердцем и душой, который сможет отдать ей всего себя, в отличие от него, себе не принадлежащего.

— Думаю, нам пора возвращаться, — отвернувшись от девушки, сказал молодой человек.

Прозвучало это холодно и сухо даже для него, но так было лучше. Лучше для всех и в особенности для Литаурэль, хоть огорченный вздох, сорвавшийся с девичьих губ, и говорил об обратном.

Свой выбор Лутарг уже сделал, и он требовал держаться от девушки как можно дальше.

Глава 19

Едва рассвело, Лутарг поднялся с кровати. Уснуть ему так и не удалось, и весь отдых свелся к длительному лежанию с закрытыми глазами, так что молодой человек чувствовал себя немного разбитым. Вторая ночь, проведенная им без сна, сил не прибавляла.

На обратном пути в замок, стараясь избавиться от чувства вины за собственную резкость, отчего-то поселившегося в груди, Лутарг расспрашивал Литаурэль о жизни в Саришэ. Сперва она отвечала лаконично и даже неохотно, словно общение с ним давалось ей с трудом, но затем немного оттаяла и в подробностях поведала молодому человеку о ротулах, о переходе и месяце белого флага. Как истинная рожденная с духом она была посвящена во все детали происходящего.

Ну, или почти во все, — таков был вывод Лутарга, когда ответы Литаурэль не отличались особой глубиной, и вызывали только еще большее количество вопросов у него самого.

Молодой человек слушал ее с нескрываемым интересом, и в итоге должен был признать, что жизнь тресаиров была немногим лучше его собственной. И пусть это не были каторжный труд или бесконечная борьба за полусъедобный кусок, через которую ему пришлось пройти в детстве, а всего лишь череда сменяющих друг друга однообразных дней, но все так же основанная на стремлении выжить. Также Лутарг сочувствовал и искренне сопереживал тем людям, что были оторваны от семей карателями (как и он сам когда-то, осталось лишь выяснить кем именно, что Лутарг непременно собирался сделать) и провели остаток своих жизней в Саришэ, лишенные возможности еще раз увидеть близкий людей. Но, в тоже время, мужчина отдавал себе отчет, что без них уснувшие духи, скорее всего, не выжили бы, сократив и так небольшую численность тресаиров.

Литаурэль говорила ему, что Истинные на протяжении минувших лет делали все возможное, чтобы создать для ротул приемлемые условия существования, и в целом им это удалось, хоть многие из привычных для людей вещей все же остались недостижимыми. Например, дети. По каким-то причинам ни один народ не размножался здесь, только проживал отведенные ему дни и уходил, ничего не оставив после себя. Это было грустно, но необратимо, насколько понял Лутарг. Во всяком случае, даже общими усилиями они не смогли этого изменить.

Он слышал грусть и тоску в голосе Литы, ощущал страх, когда речь заходила о ближайшем будущем, и клялся себе, что сделает все возможное, чтобы вытащить Перворожденного и всех этих людей из вынужденного заточения, в котором они провели долгие годы.

А еще мужчине до боли в груди хотелось устроить встречу отца и матери, так как чувство потери и разъедающей внутренности агонии, что Лутарг увидел в воспоминаниях рьястора, не покидали его ни на мгновенье.

Молодой человек не понимал, как Антаргин мог жить с этим, и не хотел даже думать о том, каково в таком случае пришлось родившей его женщине, если в ее сердце жила хоть малая частица той привязанности, что владела Перворожденным.

Одеваясь и приводя себя в порядок, Лутарг размышлял над тем, готов ли отец встретиться с ним, но все вопросы отпали, как только молодой человек вышел в коридор. Сальмир стоял, прислонившись к стене, и с невозмутимым видом ждал его появления.

— Антаргин велел встретить тебя и проводить к нему, — ответил калерат на удивленный взгляд молодого человека адресованный ему.

— Что не вошел? — поинтересовался Лутарг, следуя за мужчиной.

— Зачем?

— Я бы поторопился, ждать не пришлось.

— Не было необходимости. Я только что подошел.

Лутарг нахмурился, но затем вспомнил бессловесное общение в Шисгарской крепости.

— Ясно, — недовольно буркнул он, сообразив, что каратель вновь рылся у него в голове.

— Нет. Ты не прав. — Сальмир чуть сбавил шаг и посмотрел на молодого человека. — Я не вижу твоих мыслей. Не умею. Это доступно только рьястору. Антаргину и… — он невесело усмехнулся: — тебе тоже.

— Тогда как?

— Несложно догадаться, о чем ты подумал. Слишком уж тон недовольный был.

Усмешка калерата переросла в веселую улыбку. Он даже подмигнул Лутаргу.

— Тогда у меня получилось лишь потому, что была прямая связь с Перворожденным и Рианой, а так нет. Извини если разочаровал, — посмеиваясь, добавил Сальмир, которого позабавил изумленный вид собеседника. — Так что, научить тебя не могу. Обращайся к Антаргину за советом. Он в этом деле мастер.

— Значит, он тебе сказал, — предположил Лутарг.

— Конечно. Иди, говорит, приведи ко мне сына, как раз успеешь.

Теперь калерат в открытую веселился, и молодой человек не смог подавить улыбки на столь явное подражательство голосу Перворожденного.

— Отлично получилось, — похвалил он Сальмира.

— Годы практики, — отозвался тот.

Затронутая мужчинами тема о его первой встрече с карателями напомнила Лутаргу об оставшемся в цитадели старике. В памяти всплыла брошенная Сальмиром фраза — "сколько захочешь", и молодой человек решил кое-что уточнить.

— Ты говорил, что для Сарина пройдет только одна ночь. Как это возможно? Я ведь здесь уже второй день?

Услышав вопрос Лутарга, мужчина тут же посерьезнел, и молодому человеку это не понравилось. Появилось нехорошее предчувствие, будто ему что-то недосказали. Скрыли нечто важное, и это заставило Лутарга занервничать.

В последнее время в его жизни было слишком много открытий, и он совсем не был уверен, что готов к новой порции откровений, особенно неприятным, но, конечно, не в случае с Сарином, за которого чувствовал себя ответственным.

— Сальмир?

— Ты не совсем правильно меня понял, — с явной неохотой отозвался калерат, еще более усугубив напряжение охватившее Лутарга.

— В чем?

Пока мужчина молчал, подбирая слова, молодой человек несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить забурлившую внутри силу. Он еще не был знаком со всеми правилами контроля своего духа, но уже точно знал, что потеря самообладания питает его, делая сильнее.

— Ты должен… — Сальмир настороженно посмотрел на мужчину, но заметив предупреждающий взгляд, решил оставить совет при себе, предоставив Лутаргу самому справляться с собственными проблемами.

В конце концов, усмирение духа его прямая обязанность, особенно такого, как рьястор.

— Я жду.

— Хорошо. Антаргин просто отключил его. Твой друг будет спать вплоть до нашего возвращения, но чем меньше это будет продолжаться, тем лучше. С каждым днем он будет слабеть, и если сон слишком затянется, то может не проснуться вовсе. Несколько дней не принесут особого вреда, ну а дальше… Мне жаль.

В голосе Сальмира звучали искренние извинения и раскаяние, а Лутаргу пришлось крепко сжать челюсти, чтобы справиться с вспышкой ярости, полыхнувшей внутри него и с радостью проглоченной рьястором. Вновь проснулась жажда крови.

— Мы можем разбудить его сейчас? — процедил молодой человек, продолжая борьбу за контроль над взбунтовавшейся половиной.

— Нет. Пока тропа закрыта, не можем.

— Когда?

— Не уверен, что Антаргин будет готов так скоро, — ответил Сальмир, но затем задумчиво добавил: — хотя с тобой рядом возможно и…

Закончить он не успел, так как мужчины миновали очередной поворот и столкнулись лицом к лицу с двумя тресаирами, которые моментально оборвали свою собственную беседу и склонили головы перед Сальмиром. Калерат собирателей был уважаемой фигурой в обществе истинных рожденных с духом.

За разговором Лутарг не следил, лишь рассеянно кивнул на обращенное к нему приветствие. Мысленно он пребывал с отцом, собираясь потребовать от того открыть тропу и разбудить Сарина. Молодой человек не собирался позволить старцу пребывать в беспамятстве и рисковать своей жизнью, которая в большинстве своем была посвящена его же поискам. Так за добро не платят.

Перворожденный ждал мужчин у маленькой двери, ведущей в подземелье. Он уже знал, что Лутарг сердит и недоволен. Рьястор, ворочающийся в мужчине, недвусмысленно заявлял о взволнованном состоянии молодого человека, столь далеком от стабильности.

Но в тоже время Антаргин чувствовал, что сын борется за право главенствовать. Это радовало мужчину, напоминая о присущей Лутаргу силе духа, что он почувствовал в нем при первой встрече. Перворожденный был уверен, что со временем тот научится всему и уже не будет так легко вспыхивать и выходить из себя, идя на поводу у желаний рьястора.

К тому же Антаргин осознавал, что его собственное перевозбужденное состояние воздействует на духа и также ищет выхода. Только если он сам твердой рукой удерживал восстающую суть себя, то Лутарг еще не научился смирять ее, и потому все время находится на грани взрыва. Рьястор в одинаковой мере реагировал на них обоих.

Едва встретившись с пылающим взором сына, Антаргин попросил:

— Я покажу тебе кое-что, а потом мы поговорим. Хорошо?

— Знаешь? — так же, как и Перворожденный, Лутарг вместо приветствия задал вопрос.

— Да, и понимаю твое недовольство, — отозвался мужчина.

— Ладно.

Лутарг согласился, проглотив слова протеста, так как прочитал в глазах отца невысказанные мольбу и обещание. Кажется, это было важным для него, — решил молодой человек, что Перворожденный подтвердил благодарным кивком.

— Вот и договорились. Сразу видно — одно целое, — чуть слышно проворчал Сальмир, смерив их обоих взглядом.

— Не завидуй. Я же не виноват, что ты с младшей разобраться не в состоянии, — со смешком парировал Антаргин.

— Мог бы и надавить, как самый старший из всех, — не остался в долгу Сальмир.

— Твоя сестра, сам и разбирайся.

Лутарг в эту шуточную перепалку встревать не стал, но был благодарен. Она позволила ему собраться и окончательно справиться с собой.

— Идемте, — Перворожденный толкнул дверцу, и она без единого звука распахнулась.

— Уверен? — спросил калерат, и в его глазах Лутарг увидел сомнение.

— Абсолютно. Мы это уже обсуждали, — отрезал Антаргин.

— Как скажешь.

По узкой лестнице, устремляющейся вниз, мужчины спускались в полном молчании. Лутарг, замыкая процессию, размышлял над тем, что услышал. Неуверенность Сальмира и убежденность отца пробудили в молодом человеке любопытство. Он задавался вопросом, куда они ведут его, но где-то в нем самом подспудно теплилось знание — к Риане.

Вот только колебания собирателя тел на этом фоне рождали в Лутарге неуверенность. Неужели она может не принять его?

Лестница завела их в тупик, оборвавшись возле сплошной стены, выложенной из больших ровно отесанных камней. Перворожденный первым приложил левую руку к гладкой поверхности. Сальмир последовал его примеру.

— Подойди, — позвал сына Антаргин, приглашая его присоединиться.

Лутарг неуверенно коснулся рукой камня, и вместо ожидаемой прохлады почувствовал приятное, согревающее тепло.

— Будет жечь. Не волнуйся и ничему не удивляйся, — посоветовал молодому человеку калерат, бросив еще один хмурый взгляд на Перворожденного, что Лутаргу уже порядком надоело.

Такое ощущение, что эти двое все время оспаривают мнения друг друга. Только непонятно почему?

А на счет не удивляться, Лутарг сказал себе, что попробует, хоть это и представлялось ему невыполнимым. Слишком много неясного и неожиданного происходило вокруг него, чтобы реагировать спокойно.

Сальмир оказался прав. Стена под его ладонью постепенно начала накаляться, пока не стала обжигающе горячей, а желание отдернуть руку почти непереносимым.

Но он терпел, наблюдая за сосредоточенными лицами стоящих рядом мужчин, пока не почувствовал это…

Взрыв. Все в нем взорвалось, словно что-то лопнуло внутри, разлетевшись на множество разрозненных осколков, которые затянуло в свирепствующий вихрь.

Даже спустя долгое время, молодой человек не смог объяснить себе, что именно почувствовал в тот момент. Этого нельзя было выразить словами, невозможно передать.

А потом он просто собрался. Как и во что, Лутарг не знал, но стал ощущать себя целым. Собой, и в тоже время не только собой. Будто его вдруг стало слишком много.

Он не видел своего тела, не ощущал его, не чувствовал биение сердца, но он был.

А затем молодой человек увидел ее. Нет. Не увидел. Почувствовал. Заметил в беспорядочном движении светящихся частиц, наполняющих пространство вокруг него, в каждой маленькой точке, что вспыхивала перед глазами, отражая ее великолепие.

— Лучше, гораздо лучше, — прозвучал голос в самой сердцевине его существа.

И этот голос был божественен. Он переливался в нем, лаская, оплетая и обволакивая каждую клеточку, наполняя ее теплом и незнакомой доселе негой.

— Рада вновь видеть тебя сильным, Рьястор. Аторекту, Тагьери никогда тебе не подчинится. Забудь об этом. Она никогда не должна была стать своей сестрой.

Лутаргу показалось, что она смеется.

— Приветствую тебя Тар… Лутарг.

Теперь в ее голосе была нежность.

Частицы закрутились в небольшом вихре, и на мгновенье молодой человек увидел в их сиянии очертания стройного женского тела.

— Да, помоги мне.

— Как? — сам не понимая почему, но Лутарг был уверен, что Риана просила именно его.

— Собери меня. Хочу побыть собой. Устала.

Вздох грусти пронзил его насквозь. Не зная, что делает, Лутарг двинулся к ней навстречу, мечтая избавить от печали. Готовый поделиться всем, что имеет.

Но, по мере приближения, с каждым следующим шагом, он переставал быть собой, он становился рьястором, отдающим свою силу матери, растворялся в его чистой энергии, окончательно теряя человеческую часть себя.

Он превращался в истинного вечного духа, и это было восхитительно.

* * *

— Я тебя предупреждал, — услышал Лутарг высказывание Сальмира, когда сознание его прояснилось, и молодой человек смог открыть глаза.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, а рядом с ним, опустившись на одно колено, стоял отец.

— Ты в порядке? — с беспокойством в голосе спросил Антаргин, выпустив запястье Лутарга, на котором до этого пытался нащупать пульс.

— Вроде, — ответил молодой человек, тряхнув головой, чтобы прогнать остатки дурмана. — Что это было?

Интересуясь, Лутарг попутно мысленно ругал себя. Его порядком нервировали эти постоянные провалы в бессознательное состояние с частичной потерей памяти, словно он был не закаленным мужчиной, а изнеженной девой чуть что не так падающей в обморок. Раньше он не был подвержен подобной слабости.

— Я говорил, что он не готов, — вновь встрял Сальмир.

— Прекрати уже! — осадил калерата Перворожденный, послав тому предостерегающий взгляд. — Я позволил тебе слиться с рьястором полностью, и это несколько выбивает из колеи, — ответил Антаргин сыну.

— Несколько? — недоверчиво проворчал Лутарг, пытаясь восстановить в памяти свое последнее ощущение.

Нечто огромное и всесильное, — так ему казалось, хотя абсолютной уверенности в этом Лутарг не имел.

— Надо было подождать, — не желал сдаваться Сальмир.

— Чего? Он не сможет сдерживать его, пока не раскроет для себя всю его мощь! — Антаргин поднялся.

— Пара дней ничего не решили бы.

— Это ты так думаешь, а он не согласится с тобой.

— Эй, я тоже здесь!

Лутарг вскочил на ноги, и встал между препирающимися друзьями.

Как ни странно, но он больше не чувствовал усталым. Скорее наоборот — полным сил. Это было странно.

— Может, меня спросите?

Его вмешательство возымело действие. Спорщики замолчали.

— Почему мне так легко? — поинтересовался молодой человек, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

— Риана коснулась тебя, напитав тело собой. А я вас оставлю, — ответил Сальмир прежде, чем круто развернуться и начать подъем. Калерат был зол.

— Не обращай на него внимания. Скоро успокоится.

— Он всегда такой… вспыльчивый? — тихо спросил Лутарг, пытаясь представить, как шисгарский каратель отреагирует на такое определение, если вдруг услышит. Почему-то казалось что отрицательно.

— Иногда, только ему не говори, — заговорщическим шепотом согласился Перворожденный, вызвав у молодого человека слабую улыбку. — Идем, многое предстоит обсудить, и нас ждет завтрак.

Антаргин успел преодолеть несколько ступеней, когда сын одним словом остановил его.

— Сарин? — в голосе Лутарга звучало требование.

Перворожденный вздохнул и встретил направленный на него взгляд.

— Дай нам еще день или два. Старик крепкий. Он выдержит, а тебе нужно время. И мне тоже.

— Но…

— Два дня, Лутарг, и я должен буду отправить собирателей. Ты пойдешь с ними.

* * *

Таирия была расстроена почти до слез и зла на отца, как никогда ранее. Идя по дворцовым коридорам в сопровождении служанок, несущих поклажу, и двух стражником, проведших большую часть ночи у дверей ее покоев и обязанных вейнгаром сопроводить его непокорную дочь до ожидающей во дворе кареты, девушка едва сдерживала крик раздражения, словно застрявшая кость, неприятно саднящий в горле.

Она стала пленницей в собственном доме, не имеющей разрешения идти туда, куда хочется, лишенной возможности попрощаться с дорогими сердцу людьми.

Отец даже не пришел к ней, чтобы отчитать за нарушение своего запрета и высказать неудовольствие. Он всего лишь запер дочь в четырех стенах, приказав охране не выпускать ее из комнат и никого не допускать к ней.

Ири ругалась со стражей, умоляла их, пыталась подкупить, но те оказались либо слишком трусливыми, чтобы нарушить указание вейнгара, либо слишком преданными своему господину. Таирия, конечно же, обвинила их в первом, когда припомнив едкие словечки, что часто использовали конюхи в разговорах друг с другом, с треском захлопывала дверь перед удивленными лицами мужчин.

Гордо вскинув голову, будто ее и не конвоируют вовсе, девушка села в катеру. Советник отца и приставленная к ней нянька уже дожидались Таирию, устроившись друг напротив друга, и скрестив взгляды, словно два пса на ринге, оценивающие противника. Ири заметила недовольно поджатые губы Урьяны — и высокомерно вздернутые брови мужчины, подумав при этом, что путь ей предстоит веселый.

Эти двое терпеть не могли друг друга и постоянно прилюдно обменивались колкостями, о чем служанки, посмеиваясь, частенько судачили на кухне, относя показные неприязненные отношения к тщательно скрываемой симпатии. Таирия же не горела желанием проверять правдивость подобного предположения, но судя по всему выбора у нее не было.

Кивнув своим сопровождающим, девушка уставилась в окно. За долгие дни пути общение с ними еще успеет ей надоесть, да и не хотела Ири в данный момент о чем-либо разговаривать. Сейчас она могла только перечить и огрызаться, что недостойно дочери вейнгара.

Ее взгляд пробежался по дорожке, ведущей к дворцу, задержался на входе, а затем, переместившись на балюстраду, заскользил по ней, переходя от столбика к столбику, пока не наткнулся на одиноко стоящую фигуру.

Гарья. Ири судорожно сглотнула комок в горле.

Старая кормилица пришла попрощаться с ней, и на глаза девушки навернулись слезы отчаяния. Она не хотела уезжать. Не сейчас, когда тетушка очнулась, а Таирия даже не смогла ее увидеть. Не тогда, когда чувствовала себя настолько одинокой. Ей до боли в груди необходимы были тепло ласково обнимающих рук и несколько подбадривающих слов.

Ири на мгновенье смежила веки, а затем перевела взгляд на суетящийся во дворе люд. Гвардейцы уже занимали положенные им места по обе стороны кареты, образуя стройные ряды сопровождения по городу. За пределами Антэлы они перераспределятся. Броскую униформу скроют темные плащи, пока притороченные к луке седла, и уже никто из них не будет заставлять коней гарцевать, чтобы привлечь внимание хихикающих служанок, но не сейчас, когда можно пред восторженными взглядами обожательниц предстать во всей красе.

Пока девушка размышляла над тем, стоит ли подозвать Гарью и позволят ли той приблизится, в окошко кареты просунулась рука отцовского писчего. Мужчина запыхался, словно проделал весь путь до внутреннего двора бегом.

— Сестре вейнгара лично в руки, — выпалил гонец, протягивая советнику свернутое в трубочку и обвязанное жгутом послание.

— Еще одно? — удивился мужчина.

— Велено передать, — отозвался писчий.

— Понятно.

Советник принял послание и, открыв покоящийся рядом с ним на сидении сундучок, положил письмо к другим бумагам.

Едва обзор освободился, Таирия вновь посмотрела на балюстраду, но увидела уже не Гарью, а Матерна, указывающего командующему гвардейцев, что пора отправляться. Девушка поспешила отвернуться. Смотреть на отца ей не хотелось.

Прислонившись к мягкому подголовнику, она закрыла глаза.

* * *

Таирия и сама не поняла, как сон сморил ее. Видимо сказалась бесконечная ночь, что она провела, нервно выхаживая по комнате, злясь на вейнгара и волнуясь за тетушку. Проснулась девушка от того, что карета резко накренилась и Ири сильно ударилась головой. Тут же раздался испуганный вскрик Урьяны и недовольное ворчание советника.

Цепляясь за сидение, Ири с досадой потерла лоб и переносицу. Шишка ей была обеспечена, и дочь вейнгара не сдержала смешок. Вот так красавица прибудет к эграстенскому двору с припухшим и посиневшим лицом!

"Ну и хорошо, — с долей ехидства сказала себе Таирия, — может, всех женихов перепугаю и меня отправят домой".

— Вы в порядке, госпожа?

Таирия отняла руку от лица и посмотрела на молодого, обеспокоенного гвардейца, что открыл дверцу и взволнованно смотрел на нее.

— Кажется, да, — отозвалась она, смущенно улыбаясь парню. Он был таким милым с нахмуренными бровями и закушенной губой.

— Что застыл, болван! Помоги выбраться! — гневно рыкнул рядом с девушкой советник, придавленный упавшей с полки поклажей.

Таирии пришлось сильно постараться, чтобы сдержать хохот, настолько комично мужчина боролся с дорожным мешком, пытаясь спихнуть его на сдавленно охающую няньку.

— Я первая, — со сдерживаемым смехом в голосе, заявила дочь правителя Тэлы, протягивая руку гвардейцу.

Тот аккуратно, придерживая Таирию за пальцы и страхуя ее свободной рукой, помог девушке выбраться из накренившегося экипажа. Окинув взглядом карету, Ири заметила треснувшую ось и удивилась, как это они не перевернулись.

Наблюдая, как с кряхтением и руганью, выбираются на твердую землю советник и нянька, девушка кусала губы и прятала улыбку. Занятное получилось представление, особенно когда мужчина, принялся поправлять задравшуюся женскую юбку, при этом что-то ворча про скромность.

Когда советник вейнгара повел свою спутницу в повозке со служанками, Таирия заметила валяющийся возле колеса свернутое трубочкой послание. Видимо сундучок для документов открылся при падении и бумаги рассыпались, а одна и вовсе выпала на землю. Первым побуждением Ири было окликнуть мужчину и обвинить того в потере бдительности, но приглядевшись, девушка увидела что послание не скреплено печатью. Перед мысленным взором Таирии тут же возникла рука писчего, протягивающего документ, всего лишь обвязанный жгутом, и червячок любопытства шевельнулся в ней: "Наверное, там говорится обо мне". Нагнувшись, Ири подобрала письмо.

Пока советник не хватился пропажи, Таирия, сославшись на естественные нужды, прихватила с собой двух служанок и отошла к ближайшему густому кустарнику. Путники совсем недавно покинули тщательно охраняемые предместья Антэлы и потому девушек никто не останавливал. Считалось, что в непосредственной близи от столицы никакая опасность ей не угрожает.

Заставив служанок приглядывать за гвардейцами, и, на всякий случай, повернувшись к ним спиной, Ири быстро развязала ремешок и развернула письмо отца к сестре. Ее взгляд жадно заскользил по идеально ровным строчкам.

"Милуани.

Надеюсь, ты не ждешь от меня витиеватого приветствия, после тех новостей, что я получил от тебя в последний раз.

Ты меня разочаровала, сестра! Мы о чем договаривались? Что выродок Лурасы и этой твари навсегда исчезнет в пещерах, без нашего с тобой прямого участия. Ты обязалась избавить меня от него.

А что я получил? Таргена, гуляющего по моим землям?! Это вполне может нарушить наш уговор.

Не думай, я не пугаю и пока держу слово, как ты можешь видеть. Таирия находится в Эргастении и имеет указание, выбрать себе мужа из твоих племянников. Но учти, если отродье нашей сестрицы заявится в Антэлу, не видать ему геральдической цепи, даже будь он мужем моей дочери, так как Лураса встанет за сына, и народ ее поддержит.

Так что подумай, Милуани, чем ты еще можешь мне помочь.

По последним сведениям Тарген направился в сторону Артаунского перевала. О чем это говорит, объяснять, надеюсь, не стоит.

Матерн

И еще. Вчера ночью она очнулась".

Руки Таирии тряслись, когда девушка по второму разу перечитывала письмо. Она не верила этим строчкам, не хотела верить, но в тоже время они столь многое могли объяснить.

Глава 20

— Уехала, наше солнышко. Так тихо без нее. Никто цветов тебе не принесет, — сказала Гарья, подойдя к сидящей в кресле женщине. — Только я.

Лураса в ответ лишь грустно вздохнула.

— Бедная девочка, натерпелась всякого, а сколько еще предстоит, — старая кормилица расстроенного покачала головой, тихонько поцокивая, затем взяла со столика гребень и принялась расчесывать распущенные волосы молочной дочери.

— Ты передала ей?

— Нет, милая, не смогла. Девочкам велела. В пути отдадут. Он ее, как тебя, под охраной отсылал. Ночь у комнаты дежурили, только Паньку с утра допустили, одеться помочь. И все.

— Зачем он так, Гарья?

Голос Лурасы звучал тихо и печально.

— Пойми его, все время рычал, чтобы Ири к тебе близко не подходила. А она наоборот, чуть что, сразу сюда за руку держать и истории рассказывать. Я и гнала ее, и просила, но никак.

— Так это из-за меня? — ахнула Лураса, испуганно прижав руку к груди.

Мысль о том, что Таирии приходится расплачиваться за любовь к ней, неприятно кольнула сердце.

— Что ты! Нет, конечно, — поспешила успокоить свою любимицу Гарья. — Ири как-то обмолвилась, что женить он ее надумал. Велел мужа присмотреть.

— В Эргастении? — удивленно переспросила Лураса, взглянув на кормилицу. — Так не принято же в вейнгары чужестранца.

— Не знаю, милая. Не знаю. Что слышала, то и говорю.

Женщины замолчали, думая каждая о своем, а Гарья, отложив гребень, принялась плести косу, чтобы собрать белокурые волосы Лурасы в подобие короны на голове. Ее скрюченные старостью пальцы проворно двигались, идеально ровно укладывая прядку за прядкой, словно никогда не прекращали заниматься этим.

— Знаешь, Гарья. — сказала Лураса после продолжительно молчания. — Ноет здесь. — Она приложила руку к сердцу. — Ждет чего-то. Сильно так ждет, что сил нет.

— Ну, что ты милая…

— Никогда так не было. Ни разу, а сейчас будто кольнуло чем-то, — перебила кормилицу женщина, ища в зеркале ее глаза, но нянька упорно отводила взгляд, пряча от своей любимицы повисшие на ресницах слезы.

Уж сколько выплакала она за свою жизнь — за родную дочь, за названную, за маленького пострела, что любил засыпать в ее руках. Целое море слез пролила, а они все не заканчивались, и в минуты печали неизменно наворачивались на глазах.

— Цветочек мой, — закрепив косу, старая женщина обняла Лурасу за плечи. — Хватит уже, столько времени прошло. Сколько ждать-то?

Она говорила, а у самой сердце разрывалось от этих слов. Но, даже несмотря на это, Гарья искренне верила, что Расе пора смириться и перестать надеяться. Мальчик пропал почти двадцать лет назад, и кормилица уже не верила в его возможное возвращение, по себе зная, что судьба жестока и, отобрав однажды, скорее всего не вернет назад. А после стольких лет и подавно.

— Жив он, Гарья. Жив, — не согласилась Лураса, в отрицании качнув головой. — Пока он жив, и я жива, а не станет, так и мне незачем, — чуть слышно прошептала женщина, проглотив подкативший к горлу ком. — За ним пойду.

Она посмотрела на себя в зеркале, вспоминая прекрасные синие глаза, заглядывающие ей в душу, и тихие слова Антаргина: "Как бы далеко мы не находились друг от друга, в сердце я всегда рядом с тобой и малышом. Помни об этом. Не будет вас, и оно перестанет биться".

— Я люблю тебя, — одними губами вымолвила Раса слова, которые тогда произнесла в ответ. И сейчас они были настолько же правдивы, как и много лет назад.

* * *

Весь день Лутарг провел с отцом. Сперва за завтраком, затем в его покоях за разговором, и, наконец, на улице, развивая свои способности. Это был счастливый день, если бы не одно "но", что омрачало радость воссоединения. И пусть ни один из них не сказал этого вслух, но каждый думал, пряча глаза, утыкаясь взглядом в пол или же замолкая неожиданно для другого.

Сильные и слабые одновременно. Признающие и скрывающие, потерянные для себя, но ведущие для находящегося рядом.

Для одного мать, для другого любимая — ее не было с ними, хоть оба мечтали видеть ее рядом с собой. Каждый по своему, но от этого не менее отчаянно.

Антаргин учил сына контролировать рьястора. Учил один на один, настолько далеко от замка, насколько мог себе позволить. Получалось плохо. С завидной периодичностью дух вырывался из Лутарга абсолютно неконтролируемой стихией. Стремился на свободу, вытягивая силы из Перворожденного, с ожесточением пытаясь разорвать сковывающие его цепи.

Антаргин терпел, скрипя зубами удерживая основу в себе, но сын, как игривое дитя нарушал его самообладание, с каждым разом забирая все больше.

Это было непривычно отдавать власть другому, даже собственной части, но Перворожденный заставлял себя всякий раз сдаваться, пусть даже внутри все настаивало на обратном.

Сложно, почти нереально отрешиться от духа — еще Риана говорила ему об этом. Но он смог единожды, сможет и еще раз, — заклинание безмолвно повторяемое мужчиной, когда суть его разрывало на части от желания закрыться.

Сальмир иногда приходящий чтобы понаблюдать за занятиями, то хмурил брови, недовольный результатами, то громко смеялся, когда рьястор, посылаемый неумелым разумом, начинал крушить деревья, словно не мог определиться, какие именно чувства пробуждает в нем происходящее.

Лутарг же с каждой неудачей все больше заводился, отчего терял концентрацию и не мог удержать духа, вынуждая Антаргина вмешиваться.

— Все! Хватит на сегодня, — сказал Перворожденный, когда очередное дерево лишилось кроны, перекушенное острыми зубами рьястора. — Так мы весь ельник выведем.

Он едва сдерживал смех, но неудовольствие на лице сына, сдерживало его.

— Еще раз, — стиснув зубы, отклонил предложение Лутарг, намереваясь, во что бы то ни стало, добиться от рьястора послушания.

— Завтра продолжим, — попробовал настоять на своем Антаргин.

— Нет. Еще раз.

— Вот упрямый, — расслышал Лутарг и, несмотря на отвратительное настроение, позволил себе улыбнуться, вспомнив Сарина. "Эти двое понравились бы друг другу", — сказал он себе, подумав о поразительном единстве мнений.

— Последний, — предложил молодой человек, надеясь, что в этот раз справится.

— Хорошо, — вздыхая, согласился Перворожденный, готовясь в случае необходимости призвать рьястора обратно. — Давай еще раз.

Лутарг закрыл глаза, выравнивая дыхание, делая его спокойным и глубоким. Когда он был зол или раздражен, дух сам рвался из него, а в моменты спокойствия прятался так глубоко, что молодой человек не мог добраться до его пристанища. Каждая попытка начиналась с усмирения эмоций и бесплотных поисков рьястора, по мере которых молодой человек все больше раздражался, и в итоге это заканчивалось неконтролируемым выбросом, с которым затем разбирался Антаргин.

"В этот раз получится", — настраивал себя Лутарг, вдыхая пропитанный хвоей воздух. Сейчас этот аромат был особенно силен, благодаря ни одному поваленному дереву, что валялись неподалеку.

Решив, что его концентрация достаточно глубока, молодой человек заглянул в себя, ища что-то вроде сгустка энергии. Он блуждал по лабиринтам своей души, стремясь выявить ту часть ее, что была основой духа, скрывала его в себе. Чувствуя, что вновь начинает раздражаться, Лутарг уцепился за воспоминание о мальчике, учившемся пробуждать духа, и постепенно, следуя за ним, нащупал тонкую нить, хранящуюся в себе. Легонько потянув, он ощутил, как она подчинилась ему и разгорающимся ручьем выскользнула наружу. Тогда Лутарг позволил себе открыть глаза.

Искрясь энергией, рьястор стоял перед ним огромной кошкой. Нереальная синева его глаз светилась пламенем, но дух был спокоен. Он не рвался в бой, а лишь оценивал, проверяя на прочность, и молодой человек разрешил себе улыбнуться ему.

Наблюдая за сыном, Антаргин удовлетворенно кивнул. Получилось! Он верил в это, и Лутарг его не подвел. Справился.

Перворожденный ослабил удерживающие рьястора путы, полностью передавая контроль в руки сына. И ничего не случилось. Дух все также спокойно стоял, пылая и оглядывая мужчин.

Они были слишком поглощены радостью от свершившегося, и потому ни Лутарг, ни Антаргин не услышали приближения Литаурэль. Девушка появилась из-за кромки кустарника, у них за спинами, держа в одной руке листы для рисования, а в другой — коробочку с углем. Заметив рьястора, она испуганно ахнула и, выронив ношу, бросилась бежать. Дух рванул за ней.

Мужчины круто развернулись, следуя за размытым пятном. Антаргин выругался, сообразив, что не успеет сдержать рьястора, а Лутарг, поняв, кто перед ним, закричал: "Нет", — бросаясь следом. Он не мог позволить, что бы с Литой что-нибудь случилось.

Каким образом отчаянное воззвание сына остановило духа, Антаргин не понял, но сверкающий вихрь вдруг опал перед девушкой, не коснувшись, а только преградив ей путь. Она попятилась, пытаясь увеличить расстояние между собой и кошкой, но та двинулась следом, мягко ступая и постепенно уменьшаясь в размерах. Затем принялась видоизменяться. Ее мощные лапы стали тоньше, из мягких подушечек вылезли когти, морда удлинилась, и только глаза остались прежними — ярко синими. Блокируя отступление вокруг Литы ходил бело-голубой волк.

Замерев на месте, жертва зажмурилась.

* * *

Держась на почтительном расстоянии, настолько большом, насколько это вообще было возможным без утраты видимости, мужчина уже довольно давно наблюдал за Перворожденным и его сыном. Как только ему доложили об их занятии, Окаэнтар отправился к указанному месту, желая видеть собственными глазами, что из себя представляет помесь тресаира и простой смертной.

— Не может быть! — удивленно выдохнул Окаэнтар, когда на его глазах рьястор сменил облик.

Это было настолько неожиданным, что мужчина не знал, что и думать. Насколько он помнил, дух с момента проявления в тресаире не меняет своей формы. Даже повелитель стихий, который на протяжении своей жизни мог быть иным с разными людьми.

Открытие настолько поразительное, что Окаэнтар чувствовал себя растерянным. Неужели влияние отца и сына на духа равнозначно? — задавался он вопросом, пытаясь решить, что это может означать для него и его планов.

Не менее интересным было и то, что рьястор стал волком рядом с Литаурэль. Не бросился на нее, как предположил Окаэнтар, заметив девушку, а всего лишь догнал и обернулся. Говорит ли это о каких-то чувствах или просто случайность: хотя в случайности мужчина верил меньше всего.

— Очень интересно, — пробормотал тресаир, поглаживая медальон на груди.

Интересно и познавательно, — решил Окаэнтар, покидая свой пост. Ему было над чем поразмыслить.

* * *

— О чем ты думала?! — набросился на девушку Антаргин, когда рьястор был надежно заперт, а никакая опасность ей уже не угрожала. — Как этого можно было не заметить?! Здесь все пышет энергией призыва!

— Прости, — прошептала Литаурэль, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Она все еще не могла до конца поверить, что столкнулась с рьястором и осталась цела. Ее сотрясала мелкая дрожь, и девушке казалось, что стоит сделать шаг, как ноги подогнутся, отказавшись нести ее.

Она все еще испытывала страх, даже ужас, а перед глазами стоял сверкающий глазами повелитель стихий.

— Причем здесь прости? Ты могла пострадать!

Перворожденный говорил хлестко и зло. Лутарг даже немного опешил впервые столкнувшись с подобным тоном. Ему еще не доводилось видеть отца в гневе, препирательства с Сальмиром молодой человек в расчет не принимал.

— Она напугана, а ты ей успокоиться не помогаешь, — вставил он, оттесняя отца от дрожащей девушки. — Давай лучше я, а ты потом все скажешь?

— Ты не понимаешь! — Антаргин окинул сына тяжелым взглядом.

— Пусть. Объяснишь позже.

Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, а затем отец уступил.

— Встретимся в замке, — коротко бросил он прежде, чем уйти. — Будь осторожен.

В чем именно, молодой человек спрашивать не стал. И так было понятно — контролируй себя и духа. Кажется, это должно стать его второй натурой.

Оставшись наедине с девушкой, Лутарг расстелил на земле свой плащ и усадил на него Литаурэль. Она словно спряталась в себе и никак не реагировала на его действия, бездумно подчиняясь. Собрав рассыпанные девушкой листы и наполнив коробочку уцелевшими угольками, молодой человек устроился рядом с девушкой, раздумывая над тем, как быть дальше. В роли успокаивающего ему бывать не приходилось, скорее наоборот — всегда тот, кого боятся.

— Ты хорошо рисуешь, — сказал Лутарг, не придумав ничего лучше.

Хотя душой он не покривил: рисунок, лежащий у него на коленях, и правда был замечательным.

— Спасибо, природа мне особо удается, — отозвалась Литаурэль, посмотрев на горный склон и ползущие над ним облака, выполненные в черно-серых тонах.

— А еще что?

— Иногда портреты, но редко, и если не по памяти, — тихо призналась девушка, бросив осторожный взгляд на молодого человека.

— Мой тоже есть? — с улыбкой поинтересовался Лутарг, и был удивлен, когда его собеседница, густо покраснев, поспешно отвернулась.

— Твоих нет, только Освободителя, — пробормотала она, подтянув к себе ноги и уткнувшись подбородком в колени.

— Освободителя?

— Да. Каким я представляла тебя раньше.

— И как? Похож? — сдерживая улыбку, спросил он, хоть веселость и проскальзывала в голосе.

— Совсем нет, — робко призналась Лита.

— А мне можно будет посмотреть?

— Если захочешь.

Лутарг чувствовал, как напряжение постепенно покидает ее, и радовался этому. В тоже время, мужчина был уверен, что возвращаться в крепость девушке еще рано. Ему казалось, что Лита пока не готова пересечься с Антаргином или, еще хуже, с Сальмиром, который обязательно узнает о случившемся от Перворожденного, и поэтому решил отложить эту встречу, а заодно разобраться со своим собственным интересом.

— Далеко отсюда до границы?

— Да, достаточно далеко.

— До ночи не вернемся?

— Нет, если только не… — она замолчала, прикусив губу и испуганно уставившись на свои руки.

— Что не?

— Оседлаем жеребца собирателей тел.

— А что в нем такого особенно?

— В них. Их семеро, — поправила Лита.

— Да, конечно, — тут же согласился Лутарг. — Ты не ответила. Почему именно его? Другая лошадь не подойдет?

— Нет. Они самые быстрые. Риана создала их. Но не прошедший обряд не сможет управлять вороным.

— А Антаргин?

— Перворожденный может все. Он же рьястор. — ответила Литаурэль, не понимая, зачем он спрашивает.

— Ну, так я тоже, — Лутарг широко улыбнулся.

* * *

Молодой человек был несказанно рад тому, что кроме Антаргина видение мыслей недоступно никому более. Рад по двум причинам. Литаурэль совершенно не нужно было знать, о чем он думал, наблюдая, как девушка седлает огромного черного жеребца, как ее тонкие пальчики поглаживают лоснящуюся холку, так как думы эти напрямую касались ее и не являлись столь безобидными, сколь ему хотелось. Во-вторых — признаться в том, что никогда не имел дело с подобным монстром, Лутарг просто не мог.

В эргастенских пещерах водились лошади, но все больше тягловые. В лучшем случае они доставали вороному до груди, были коренасты и послушны. Он даже ездил на них верхом, причем с удовольствием, так как лошади — единственные, кто не шарахался от него, только увидев, но что-то подсказывало молодому человеку, что эти ощущения с ныне предстоящими не идут ни в какое сравнение.

"Плохая идея", — сказал себе Лутарг, когда настало время забираться в седло.

Конечно, конь подпустил его сразу, как только молодые люди вошли в конюшни. Подпустил именно его, разрешив погладить морду и довольно фыркнув при этом, но от этого сам план не стал казаться Лутаргу привлекательнее.

Ухватившись за луку, мужчина поставил ногу в стремя и вскочил в седло, внутренне приготовившись крепко держаться, если жеребец взбрыкнет. Но этого не понадобилось, вороной стоял спокойно и ждал команды.