/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Клиника одиночества

Мария Воронова

Как ведут себя в обычной жизни те, для кого спасение человеческой жизни, борьба со смертью – повседневная, а иногда даже рутинная работа? О чем они разговаривают в ординаторской после операции, о чем думают, стягивая хирургические перчатки, что рассказывают домашним за ужином? Герои Марии Вороновой влюбляются и разочаровываются, пребывают на седьмом небе от счастья и страдают от одиночества. Просто они такие же люди, как и мы с вами…

Воронова М. Клиника одиночества АСТ, АСТ Москва Москва 2010 978-5-17-061539-1, 978-5-403-02672-7

Мария Воронова

Клиника одиночества

Глава 1

Стас Грабовский терпеть не мог случайных встреч со своими начальниками или бывшими преподавателями. Хуже всего было сталкиваться с ними в метро или автобусе – из замкнутого пространства некуда деться и приходится из вежливости вести пустые светские разговоры, зная, что начальник тоже тяготится ими.

Поэтому, увидев, что в маршрутку входит его новая заведующая Зоя Ивановна, Стас постарался сделаться невидимкой и закрыл глаза, притворяясь спящим. Однако спутница Зои Ивановны так понравилась ему, что он то и дело поглядывал на нее из-под ресниц. Это была высокая женщина лет тридцати, одетая с той беспомощной самобытностью, что отличает вдохновенных учительниц литературы и непризнанных художниц. Но ни дикое нагромождение деревянных бус и браслетов, которых, если сжечь, хватило бы для небольшого барбекю, ни бесформенные юбка с кофтой, ни грубые ботинки, ни ультракороткая стрижка не могли убить спокойного очарования этой женщины. Ее лицо не отличалось поразительной красотой, но высокие скулы, большие серые глаза и широкий рот с нежными губами почему-то притягивали к себе взгляд Грабовского.

Все места были заняты. Незнакомка прошла в конец маршрутки и взялась за вертикальную стойку. На поворотах машину кидало из стороны в сторону, и чтобы удержаться на ногах, женщине приходилось совершать сложные пируэты, держась за стойку обеими руками, – получался своеобразный танец с шестом.

Стас залюбовался пластикой ее сильного тела и забыл, что нужно прятаться от Зои Ивановны.

Но тут заведующая напомнила о себе так, что вздрогнул весь автобус.

– Что?! – услышал Стас хорошо знакомый голос. – Может, к тебе еще со своим бензином приходить? Это не мои проблемы, что у тебя нет сдачи!

После такого громогласного выступления притворяться, что Стас не замечает Зою Ивановну, было уже глупо.

– Никуда мы не выйдем! Еще чего! Поумнее что-нибудь придумай!

Стас, делая вид, будто только что проснулся, поднялся со своего места и направился разнимать Зою Ивановну с кондукторшей.

– Здравствуйте, – сказал он вежливо, – одолжить вам мелочь на билет?

– Отвали, Стасик! Это не твоя проблема!

Немного людей на свете могли сопротивляться натиску Зои Ивановны, но кондукторша оказалась из их числа. Или платите, настаивала она, или идите пешком.

– Два билета, пожалуйста. – Стас подал кондукторше полтинник.

– Подлизываешься? – спросила Зоя дружелюбно. – Любаша, позвони мне завтра на трубу, напомни, чтоб я вернула ему пятьдесят рублей.

Стасу очень понравилось, что женщину зовут Любой.

– Да что вы, Зоя Ивановна! – сказал он, жадно разглядывая Любу. – Вы не разбогатеете, а я не обеднею.

– О, погодите-ка, – произнесла Люба, и ее голос тоже очень понравился Стасу. – У меня, кажется, есть немного мелких денег...

– Прекрати! Пока ты их найдешь, мы три раза успеем вокруг экватора объехать, а нам выходить на следующей!

– Большое спасибо, молодой человек! Если бы не ваша помощь, нас бы с позором высадили, а эти маршрутки так редко ходят!

Стасу стоило большого усилия убедить себя, что теплая Любина улыбка на прощание всего лишь дань вежливости, а не знак ее особого расположения к нему.

Пока маршрутка стояла на светофоре, Стас видел в окно, как женщины о чем-то спорили возле газетного киоска. Чуть сутулая, но в то же время подтянутая Люба осанкой напоминала волейболистку перед подачей мяча. Рядом с ней низкорослая тощая Зоя казалась еще меньше. Стас задумался, что может связывать столь милую женщину с таким карманным волкодавом, каким была его начальница.

Распределиться анестезиологом в отделение сосудистой хирургии, где властвовала Зоя Ивановна, считалось большим горем. Каждый год эту брешь затыкали самыми молодыми и беззащитными аспирантами, и при первой же возможности те сбегали оттуда с криками ужаса.

За Стаса заступиться было некому. Несмотря на звучную фамилию, аристократическую легкость фигуры, подбородок, как у Виндзоров, и очки в тонкой золотой оправе, происхождение он имел самое незамысловатое. Мама-воспитательница и папа-слесарь помогали ему только посылками из дома.

Зоя Ивановна, маленькая ухоженная женщина лет сорока, пыталась компенсировать недостаток роста высокой пышной прической и обувью на шпильках. Из-под ее белоснежного халата всегда выглядывала элегантная кружевная блузка с воротничком, непременно заколотым камеей.

Впрочем, образ тургеневской девушки бальзаковского возраста рассыпался в прах, стоило только Зое Ивановне открыть рот.

То и дело в клинике слышалось безапелляционное: «Не надо со мной спорить!», «Есть два мнения – мое и неправильное!» В общем, Зоя Ивановна, будучи женщиной и гражданским лицом, по части армейских замашек считалась в военно-медицинской академии безусловным лидером.

Когда Стас пришел к ней представляться, приняли его мрачновато.

– Садись. – Зоя Ивановна протянула руку, куда он поспешил вложить свое личное дело.

– Я ваш новый анестезиолог, аспирант второго года Грабовский, – представился Стас.

Зоя Ивановна хмыкнула:

– Надо же... Многообещающая фамилия для доктора. Тебе бы лучше в похоронный бизнес идти. И реклама готова: гробы от Гробовского!

– Я не через «о», а через «а», – обиделся Стас.

– Лишь бы не через «ж»! Ты хоть интубировать[1] умеешь, прелестное дитя?

– Естественно! Я с третьего курса самостоятельно наркозы даю!

Зоя Ивановна посмотрела на него с жалостью:

– Операции у меня большие и сложные. Твоя задача – удерживать гемодинамику, причем молча. Всякие лирические отступления о том, как это выглядит на молекулярном уровне, и о том, как я не права, лучше сразу засовывай себе сам знаешь куда. Эпидуральной анестезией[2] владеешь?

– Да, конечно.

– Тогда вот тебе история, завтра делаем бедренно-подколенный шунт. Иди смотри больного.

Стас блестяще справился с первой анестезией и заслужил от Зои Ивановны одобрительную ухмылку. Но в медицине как в картах – новичкам везет. Все ошибки и оплошности у него еще впереди, тем более что Зоя Ивановна брала на себя очень сложные случаи. Зачастую она оперировала больных, от которых отказались другие хирурги.

Несмотря на Зоины диктаторские замашки, Стасу нравилось работать в ее отделении, а сложные операции представляли собой прекрасный материал для будущей диссертации.

А теперь еще выяснилось, что Зоя Ивановна имеет таких сексапильных подружек! Стас зажмурился и представил себе Любу. Это было необыкновенно приятно и радостно. Он вспомнил ее руки, которые успел разглядеть, – узкие, с длинными пальцами и безупречным маникюром. Да и вся она, несмотря на несуразные одежды, была очень ухоженной, холеной.

Грабовский любил следящих за собой, нарядных людей и инстинктивно доверял им, хотя многие почитают их за эгоистов. В любых обстоятельствах он предпочитал иметь дело со щеголем, а не с безвкусным неряхой, хоть женского, хоть мужского пола. Ведь если человек за собой не ухаживает, значит, он себя не любит, а мы редко относимся к ближним лучше, чем к себе самому...

Он поймал себя на изобретении способа как-нибудь устроить, чтобы Зоя Ивановна познакомила его с Любой. Может быть, Люба навестит ее на работе, а Стас на правах самого молодого сотрудника подаст им чай? Бред! Или чистосердечно признаться Зое, что ему понравилась ее спутница? Начальница обзовет его похотливым бабуином, и это максимум, на что он может рассчитывать.

«Да у меня же есть девушка! – вспомнил Стас, в последний момент выскакивая из маршрутки на нужной остановке. – Практически невеста».

Зажав в зубах сигарету, Грабовский углубился в безликое нагромождение панельных домов. Скоро он будет жить здесь, ходить в эту двухэтажную «стекляшку» за молоком и хлебом и, Бог даст, катать коляску по пыльным ущельям дворов, размышляя о том, как бы прокормить семью. И никакие Любы не потревожат его воображение.

Поступив в аспирантуру, он сразу обратил внимание на Варю, клинического ординатора кафедры. Маленькая, хрупкая, с широко распахнутыми серыми глазами и аккуратным носиком, она была очень застенчива, еле слышно докладывала больных на профессорских обходах, и эта робость привлекла Стаса даже больше, чем Варина несомненная красота. Он несколько раз проводил ее домой, потом повел в кино, и завязался спокойный роман, который, как подразумевали оба, должен был закончиться свадьбой. Варя оказалась ласковой и домовитой, кроме того, у нее была своя квартира, доставшаяся от бабушки, и папа – проректор мединститута, готовый принять Стаса в семью и способствовать его карьере.

Собственно, жениться можно было хоть завтра. В Вариной верности и любви он не сомневался, кроме прекрасной спутницы жизни, он получал еще и жилье, и перспективы служебного роста... Но что-то удерживало его от того, чтобы пойти с Варей в загс. Какие-то туманные идеи типа: куда спешить, раз этим все равно кончится?

«Может быть, она слишком хорошая для меня, – думал иногда Стас, – а я боюсь начать правильную жизнь, как люди курить бросают с понедельника, худеют с первого января...»

Варины родители пока не разрешали ей переселиться в бабушкину квартиру. Приходилось коротать вечера за семейными чаепитиями. Уплетая пироги, которыми славилась Варина мать, и поддерживая светские разговоры с отцом, Стас никак не мог отделаться от мысли, что играет в спектакле под названием «Будущее Станислава Грабовского». Роли в нем были хорошо прописаны и распределены. Преуспевающий отец, самозабвенный деятель науки и прекрасный семьянин, домовитая мать, преданная жена, которая опекает дочь с любовной снисходительностью... Понимая, что Варе нужно получать образование, ее мать взяла на себя все хлопоты по дому, но при этом не забыла обучить дочь грамотному ведению хозяйства... И он, зять, человек молодой, из простой семьи, но перспективный... Если он будет относиться к членам своей новой семьи с уважением и любовью, ему ответят тем же. Его полюбят, если он будет играть роль убедительно. В конце концов, в образах тестя и тещи присутствует понимание молодых, тесть, тонко улыбаясь, даже позволяет им время от времени уединяться в бабушкиной квартире.

И почему он, Стас, тянет? Ведь ему предлагают сыграть лучшую роль, которую человек может получить в жизни, – роль честного, доброго и порядочного человека? Почему вместо того чтобы стремиться к счастью, он пытается увернуться от него? Почему чувствует себя тигром, которого загоняют в клетку, пусть даже в роли загонщиков выступают его собственная любовь и самые лучшие побуждения его натуры?

Может быть, потому, что знает: никто из этих троих искренне расположенных к нему людей не примет его любым! Стоит ему оступиться, его моментально вышвырнут вон.

«А зачем тебе оступаться, Стасик? Разве ты не хотел всегда быть хорошим? Разве не для этого искал такую хорошую девушку, как Варя?

А Люба... Господи, в мире бродит миллион красивых женщин, если по каждой вздыхать, то с ума можно сойти!»

Стас вышел на лестницу покурить, выслушав вдогонку несколько добродушных критических замечаний от Вариного папы. Он, кажется, не сомневался, что отучит жениха дочери от этой пагубной привычки.

«Ну и хорошо, ну и пусть отучит! – подумал Стас мрачно. – Здесь мне плохого не пожелают, да и самому мне пора, как говорится, остепеняться. Вот сейчас докурю и сделаю предложение».

Он с силой раздавил окурок о дно пепельницы и собрался навстречу светлому будущему. Но тут в кармане затрясся мобильный телефон.

– Слушаю вас! – вежливо сказал Грабовский и услышал напористый голос Зои Ивановны.

Не хотелось признаваться, но он обрадовался звонку, как утопающий радуется руке, схватившей его за волосы и тянущей на поверхность.

– Чем занимаешься?

– Чай пью, Зоя Ивановна.

– Подъехать в клинику можешь?

– Разумеется. А что случилось?

– Да вот хочу тебе пятьдесят рублей вернуть, пока не забыла.

– Что вы, не тревожьтесь!

– Выключи дебила! – посоветовала начальница. – Если серьезно, нужна твоя помощь. Тут наркомана надо оперировать, сам понимаешь, наверняка у него весь букет СПИДов-гепатитов, а у меня дежурный анестезиолог беременный. То есть это женщина, конечно, – зачем-то уточнила Зоя Ивановна. – Выручишь?

– Само собой. Там время терпит? Мне минут тридцать надо, чтоб доехать.

Зоя Ивановна фыркнула:

– Не доживет, ему же хуже. Я его на иглу не сажала.

Стас быстренько переобулся и побежал ловить такси. Срочный вызов на работу был принят с пониманием: Варя ласково расцеловала его на дорожку, а ее мама в мгновение ока собрала пакет пирожков и плюшек. Он хотел взять Варю с собой, она ведь тоже анестезиолог. И для родителей оправдание, что она едет повышать свое профессиональное мастерство, было бы вполне убедительным. Она бы подождала его в комнате дежурных врачей, а потом можно было бы заняться любовью, выцыганив у дежурной медсестры ключ от отдельной палаты.

Но Варя лукаво заметила, что не является трудоголиком и не собирается создавать себе в глазах начальства имидж фанатки анестезиологии. Очевидно, она намекала, что в замужестве будет ставить интересы семьи выше собственных карьерных интересов, но Стас все равно обиделся.

Белые ночи еще не наступили. Пока они пили чай, осененные уютным светом зеленой лампы, низко свисающей с кухонного потолка, на улице стемнело.

Грабовский избрал короткий путь через начатую в незапамятные времена и заброшенную стройку. Форсировав несколько заборов и канав, он оказался на проспекте и энергично замахал рукой, приманивая такси.

Мимоходом увидел свое отражение в витрине магазина: щуплый молодой человек в джинсиках и с рюкзачком за спиной. Прохожие равнодушно скользят по нему взглядом, не принимая всерьез. «Однако, – подумал Стас о себе в третьем лице, – бывают моменты, когда от этого молодого человека зависит чужая жизнь, когда только его четкие и осмысленные действия могут спасти больного. Блин, неужели это я? Неужели это меня вызывают на работу, потому что нуждаются в моей помощи? Неужели я из ученика превращаюсь в самостоятельного доктора? Господи, страшно-то как...»

Таксист назвал несуразную цену, но Стас не стал торговаться, только попросил доставить его на место как можно скорее. Наркомана ему было ни чуточки не жаль, но Зою Ивановну подводить не хотелось. Если пациент умрет, у нее могут возникнуть проблемы – почему не взяла в операционную? Никакие оправдания, что она не хотела подвергать риску заражения беременную женщину, не будут приняты в расчет.

Оживленный проспект казался ущельем среди огромных длинных домов. Окна в них понемногу гасли – было поздно, люди ложились спать. «Интересно, – подумал Стас, – что делает сейчас Люба? Может быть, удастся как-нибудь вскользь расспросить о ней у Зои Ивановны?»

Он вошел в приемный покой и собрался позвонить Зое Ивановне, сообщить, что прибыл и готов работать, но услышал ее зычный голос из смотрового кабинета. Стас заглянул. Так и есть, начальница со свойственным ей гуманизмом принимает больного.

– В поликлинику завтра с утра, – безмятежно говорила она.

– И вы не окажете нам помощь? – горячилась молодая пронзительно белокурая женщина с тонким злым ртом, которому помадой была придана форма бантика.

– Нет.

– Но Конституция Российской Федерации...

– Засуньте ее себе знаете куда?

Стас вздрогнул. Не только неоказание помощи, но и подрывные речи. Ну дает Зоя!

– Вы пришли без документов, без страхового полиса в первом часу ночи туда, где лечат угрожающие жизни состояния. Поверьте, вашей жизни ничто не угрожает, со своим панарицием[3] вы прекрасно доживете до утра, когда откроется поликлиника.

– Но там огромные очереди...

– Из таких же людей, как вы. И даже из лучших, потому что у вас полиса нет.

– Но мы имеем право на оказание медицинской помощи!

– Право имейте. А меня поиметь вам не удастся. Если хотите, чтобы я вам вскрыла панариций здесь и сейчас, то это будет с моей стороны личная услуга, которая должна быть соответствующим образом оплачена. По ночному тарифу.

– Знаете что, женщина? Я законы знаю! Не надо у меня деньги вымогать!

– Не надо, так не надо, – миролюбиво согласилась Зоя Ивановна.

– Ничего себе отношение у вас! А если нам голову проломят? Тоже скажете, что у нас полиса нет?

– Когда проломят, тогда и поговорим.

– Учтите, я этого так не оставлю! Правильно про вас говорят, что все врачи – взяточники и убийцы! – Под руку с молодым человеком, который во время препирательств бессловесно сидел в углу, женщина выскочила из кабинета.

– Я здесь, Зоя Ивановна, – сказал Стас, дождавшись, пока начальница отведет душу с помощью серии крепких выражений. – Еле доехал, на Кубинской чуть в пробку не попали...

Начальница остановила его нетерпеливым жестом:

– Хватит! Я шел всю ночь на лыжах из Сибири! – Видно, Зое не удалось полностью выпустить пар, и по инерции она говорила агрессивно. – Прибыл, и ладно!

Они вышли в коридор, ведущий к операционному блоку. По ночам там никто не ходил, и, пользуясь этим, Стас достал «Парламент». Зоя Ивановна на ходу затянулась, по-мужски держа сигарету большим и указательным пальцами, и немного подобрела.

– Молодец, что выручил. Не хотелось мне Людку подставлять, она, честно тебе скажу, не особо аккуратная, легко уколоться может. Потом она одна сегодня дежурит, а реанимация полным-полна. Сам понимаешь, вечер воскресенья. С пятницы люди гудят, как трансформаторные будки, а на третий день – извольте: или панкреатит, или белая горячка. Зайдешь после операции, посмотришь: лежат, трясутся все. Я говорю: «Ты, Людка, осторожно, не дай Бог, они у тебя в резонанс войдут, так потолок обрушится».

Они вошли в оперблок. Стас за дверцей шкафа переоделся в одноразовый бумажный костюм и дежурные тапочки. Больной, как доложила сестра, уже лежал на операционном столе.

– Что делать изволите, Зоя Ивановна? – спросил Стас с нарочито подобострастной интонацией.

Недавно начмед, уставший от потока жалоб, заявил на общебольничной конференции, что врачи есть обслуга вроде официантов и обязаны всеми силами угождать клиентам. Теперь доктора не уставали напоминать друг другу, кем они являются на самом деле.

– Там вообще дело серьезное. Тупая травма живота, УЗИ сделали – свободная жидкость в брюшной полости. Скорее всего селезенка повреждена, но сам понимаешь, все может быть. А тут эта дура со своим панарицием!

– Ох, Зоя Ивановна, вскрыли бы – и время бы, и нервы сэкономили!

– Стасик, тебе понятие «честь мундира» знакомо? Или хотя бы «демпинг»? Если мы все будем такими пугливыми, то придется ночи напролет оказывать амбулаторную помощь населению, не желающему сидеть в очередях.

Стас поздоровался с анестезисткой. Сегодня дежурила серьезная девушка Алиса, которая работала быстро и четко и никогда не кокетничала. Она была некрасива и, хуже того, знала о своей непривлекательности, не делая никаких попыток бороться с ней. Стасу часто выпадало с ней работать, он ценил надежность, расторопность и спокойствие девушки и иногда прикидывал, что было бы, если бы она скинула парочку килограммов, эффектно причесалась и надела туфли на каблучках вместо удобных старушечьих сабо. Но Алиса, видно, решила, что ее битва за красоту обречена на провал, значит, не стоит и начинать. Пожалуй, именно это унылое пораженчество, а вовсе не толстая попа и монгольская физиономия заставило Стаса вычеркнуть ее из списка кандидаток в жены.

Он подошел к больному и бегло осмотрел. На теле несомненные признаки многолетней привычки к наркотикам. Уколоть вену можно даже не пытаться. Стас надел манжетку для измерения давления и прицепил электроды кардиомонитора. Гемодинамика пока стабильная, значит, допустимо слегка придушить пациента психотропными препаратами, чтобы не дергался, пока Стас будет ставить ему подключичный катетер. Ведь от наркомана можно ждать чего угодно, такие ребята не желают терпеть боль, даже ради собственного здоровья. Бывало, доктора получали от них и кулаком в ребра, и пяткой по голове. Этот, конечно, привязан, но все равно может начать ерзать, Стас вместо центральной вены попадет иглой в артерию или в легкое... Зачем лишние проблемы?

– Сделай ему реланиум с дроперидолом и готовь набор для подключички, – сказал он Алисе. – Пять минут, Зоя Ивановна. Доступ к вене обеспечу, интубирую, и можно будет начинать.

Она кивнула и подошла к пациенту.

– Значит, так! Доктор специально приехал из дома, чтобы тебя вылечить. Он будет делать то, что нужно, и не вздумай сопротивляться! Не хватало еще, чтобы он твоей спидозной кровью укололся! Только дрыгнись, и я тебя снимаю со стола, понял? Поедешь в палату помирать от внутреннего кровотечения, это я тебе обещаю. Ты же в курсе, что мы врачи-убийцы? Телик смотришь, наверное, газеты читаешь?

– Зоя Ивановна, идите мойтесь, он будет хорошо себя вести.

Грабовский попал в подключичную вену с первого укола, быстрее и легче, чем это обычно ему удавалось. Установил катетер, быстро подключил систему для инфузии. Алиса тут же набрала миорелаксанты[4] и подала включенный ларингоскоп. Как хорошо работать с помощницей, которая понимает каждое твое движение! Он вспомнил, что Варя несколько раз ругала Алису. Интересно за что? Чем могла ей не угодить такая компетентная сестра? Стас не только любил Варю как будущую жену, но и уважал ее как анестезиолога, тем не менее на ум пришла поговорка про плохого танцора...

Как только он закрепил интубационную трубку и подсоединил аппарат ИВЛ, вошла Зоя Ивановна, держа обработанные руки на отлете. В узких штанишках и рубашке с глубоким треугольным вырезом она выглядела очень аппетитно. Тем более маска скрывала лицо с выражением довольного жизнью бультерьера.

– Врачи-убийцы, ха! Самое горькое, что эта идиотка не сама додумалась, а в СМИ поднабралась. На каждом углу слышно это крылатое выражение! Впору на халате череп с костями рисовать и крестики за каждого погубленного больного, как во время войны на истребителях за сбитые самолеты!

Тут в операционную вбежал профессор Колдунов. Стас не был знаком с ним лично, но много о нем слышал и заочно уважал профессора за редкую работоспособность.

– Я же тебя просила мне кого-нибудь из молодых прислать, крючки подержать. Что ж ты сам-то?

– А кого я пошлю на наркомана? Не дай Бог, у него гепатит С!

– А СПИД тебя не пугает?

– Ну СПИД еще туда-сюда, а гепатит С – вот где засада! Заболеешь, сразу хоп – цирроз, и водки больше не попьешь!

– Ну да, – усмехнулась под маской Зоя, – действительно. СПИД просто пустячок, подумаешь, сгниешь заживо. Зато пьяный! Ладно, Ян, мы с тобой свое отпили-отгуляли, чего нам бояться? Как там у Высоцкого – в прорыв идут штрафные батальоны! У тебя крючки держать корона не свалится, или хочешь сам делать?

– Давай лучше ты! Я хирург вдохновенный, можно сказать, резкий. Увлекусь и, не дай Бог, уколю тебя. А ты девушка аккуратная.

Зоя взяла скальпель.

– Можно?

– Можно, – ответил Стас солидно. – Алиса, отметь начало операции. И риск анестезии три запиши.

Одним скупым движением Зоя Ивановна рассекла кожу и подкожную клетчатку и занялась остановкой кровотечения.

– Слушай, Стасик, я сколько лет работаю, а так и не знаю, по каким параметрам вы риск определяете?

– Так по хирургу, Зоя Ивановна. Хороший хирург – маленький риск, а если профессор Максимов, например, изволит оперировать, то ого-го какой!

– Так, это что там за наглое молодое дарование? – весело гаркнул Колдунов. – Два профессора оперируют, а он еще язык не проглотил от уважения? Непорядок!

– Это мой подчиненный, и гнобить его могу только я, ясно тебе? Возьми кохер, я брюшину вскрываю.

– Как скажешь!

Стас проверил артериальное давление. Сейчас хирурги начнут ревизию, сдернут тромбы с поврежденного сосуда, кровотечение возобновится и больной завалит гемодинамику. Он достал из шкафа полиглюкин и выложил из коробки ампулы с гормонами. Конечно, если он упустит пациента-наркомана, никто не будет особенно переживать, но облажаться сразу перед двумя профессорами не хотелось.

– Селезенка, разрыв капсулы печени, разрыв брыжейки, – сказала Зоя. – Полный набор. План такой – спленэктомия[5], ушивание дефектов. Расслабь нам больного, Стасик.

– А что, напряжен? – Грабовский расстроился.

Он старался давать безупречные наркозы и тщательно следил за тонусом брюшной стенки, зная, что его повышение мешает хирургам.

– Да нет, релаксация хорошая, – Колдунов подвигал крючком, – но ты сделай на максимум, пока мы селезенку не достанем.

Через две минуты селезенка была уже в тазу. Самый опасный этап позади, облегченно вздохнул Стас. В принципе можно было выйти покурить, но он решил не оставлять товарищей.

– Стараешься как дура, рискуешь заразиться, и все ради того, чтобы этот обормот через месяц сдох от передоза, – ворчала Зоя Ивановна. – На самом деле расстреливать таких надо.

– Ладно тебе, – вздохнул Ян Александрович.

– Что – ладно? Не цацкаться с ними, а к стенке ставить. Хочешь колоться – изволь жить в специальной резервации, где тебе будут давать наркоты сколько тебе нужно. Кормить будут, одевать... Но если ты на воле попробуешь уколоться – сразу расстрел. Вот тебе, пожалуйста, и свободный выбор, о котором так долго говорили большевики – или нормально живешь на воле, или наркоманишь за решеткой.

Колдунов неуловимым движением рук завязал шов, которым Зоя Ивановна прошила разрыв печени.

– Забавная ситуация! – хмыкнул он. – Человек, убежденный, что наркоманов надо расстреливать пачками, по ночам спасает им жизнь, а абстрактные гуманисты и борцы за права человека мирно спят дома и вообще в глаза не видели ни одного наркомана.

– Поверь мне, как только абстрактный гуманист проведет денек в нашем приемном отделении, он тут же станет конкретным человеконенавистником. И наоборот, если я вдруг получу возможность подписывать смертные приговоры, у меня сразу проснется совесть. Так в природе сохраняется равновесие добра и зла. Стас, мы уходим из брюшной полости. Как там у вас дела? Не поранились?

– Нет, Зоя Ивановна.

– Хорошо. Отметь в протоколе, что ни одно животное не пострадало.

– Прелестный наркоз, молодой человек, – улыбнулся ему Колдунов, сняв маску. – И это вы еще не старались, верно?

Профессор по-дружески помог переложить больного с операционного стола на каталку, а когда Стас собрался ехать в реанимацию, придержал его за локоть: «Сдашь больного и поднимайся ко мне».

За рюмкой коньяку и сигаретой Стас так и эдак пытался вклиниться в разговор и непринужденно выспросить насчет Любы, но подходящего момента так и не представилось. А через пятнадцать минут Зою вызвали в приемное. Колдунов тоже поднялся, дал Стасу запасную бритву и крем и вызвал постовую сестру, которая устроила его в помещении кафедрального музея на скользком кожаном диване прямо под бюстом Пирогова. Стасу даже неловко было стать объектом такой пристальной заботы.

Засыпая, он подумал, как здорово было бы заняться любовью в такой академической атмосфере, под строгими взглядами корифеев медицины, портреты которых были тесно развешаны по стенам. Если бы только Варя поехала с ним... Сейчас бы они весело возились на холодной коже старинного дивана, и он бы даже не вспомнил о Любе!

Глава 2

Люба собралась к своему редактору.

Они виделись редко, в основном общались по электронной почте, и Люба знала: если Владимир Федорович вызывает ее к себе, это предвещает хорошую головомойку. Как могла, она оттягивала встречу, ссылалась на большую занятость, предлагала исправить текст, пусть Владимир Федорович вышлет ей замечания, но он был непреклонен. И Люба, нарядившись получше, чтобы совсем не упасть духом после редакторского разноса, поехала к нему домой.

Владимир Федорович был типичным гуманитарным мужчиной устаревшего образца. Невысокий, худощавый, но слегка обмякший субъект лет шестидесяти, с небрежной седой бородой, в одежде он предпочитал свободные фланелевые брюки и вязаные кофты, под которые, впрочем, неизменно поддевал сорочки с галстуком. Но Люба с легкостью могла представить, как в молодые, полные огня годы ее редактор чешет на работу в кедах, джинсах фабрики «Салют» и ковбойке, с реющей по ветру бородой.

Он жил на последнем этаже, скорее даже в мансарде, старого дома на Садовой. В квартире царил тот симпатичный беспорядок, который бывает у интеллигентов, живущих напряженной духовной жизнью. Все стены, даже в коридоре, были заставлены стеллажами с книгами. Владимир Федорович как-то сказал Любе, что его жена время от времени пытается систематизировать словари, справочники, художественную и научную литературу, однако тома быстро перемешиваются снова.

Любин редактор был литературоведом, но, будучи обременен семьей и многочисленными внуками, вышел на пенсию после многих лет работы в университете и стал трудиться на плодородной ниве массовой культуры, превратившись в нечто вроде литературного доктора Джекила и мистера Хайда в одном лице. Днем он мирно занимался сентиментальными любовными романами и сценариями, а вечером, подключаясь к Интернету, запускал туда едкие статьи, где подвергал массовую культуру убийственной критике. Особенно от него доставалось сентиментальному жанру.

Люба тяжело вздохнула. Была всего половина третьего дня, но она не сомневалась, что, несмотря на неурочный час, ей придется иметь дело с темной, мистер-хайдовской, стороной его натуры.

Однако вопреки ожиданиям Владимир Федорович встретил ее доброжелательно.

– Заходи-заходи, голубушка, – хлопотливо сказал он, – сейчас чайку попьем.

Они прошли в большую, в два окна, кухню, где не так давно редактор поставил красивые итальянские шкафчики. Любе очень нравились плетеные дверцы, рядом с ними даже старенькая эмалированная плита смотрелась прилично. Владимир Федорович достал большие глиняные кружки, налил абрикосового варенья в хрустальную вазочку на длинной тонкой ноге, нарезал на одной доске батон и лимончик и вытащил из холодильника фаянсовую масленку в форме тыквы. Довершили разномастную сервировку ложки старинного серебра с вензелями на ручках. Люба спохватилась и достала из сумочки плитку горького шоколада, весьма любимого Владимиром Федоровичем.

Не чинясь она сделала толстый бутерброд с вареньем и ела его, время от времени, как хамелеон, подхватывая языком падающие с булки капли сиропа, а редактор растворил окно и со вкусом запыхтел жуткой сигареткой без фильтра.

– Вот что, Люба, я хотел сказать тебе, голубушка моя, – начал редактор. – Прочтя твой новый синопсис, я пришел к выводу, что он никуда не годится.

Люба поскорее проглотила кусок бутерброда. Такого ей еще ни разу не говорили. Она-то была уверена, что речь пойдет о ее предыдущем сценарии, а синопсис нового, думала Люба, он еще даже не смотрел. Она настроилась на долгую конструктивную работу по исправлению недочетов, а сейчас... Как можно работать над двумя страницами текста, к тому же никуда не годного? Только переписать его заново. И что значит – никуда не годится? Люба похолодела. Она хорошо придумывала сюжеты, да и разрабатывала их тоже прилично. Владимир Федорович всегда говорил, что очень уважает ее как автора и периодически устраивает ей аутодафе не потому, что она выдает халтуру, а потому, что чувствует в ней большой потенциал. Неужели она исписалась, вычерпала до дна весь запас своих творческих возможностей?

– Владимир Федорович, я в панике, – сказала Люба честно. – Если я кончилась как сценарист, что же я буду делать дальше? Я ведь давно только этим живу, других доходов у меня нет...

– Спокойно, дорогая. У всех бывают творческие неудачи. Я для того и пригласил тебя, чтобы помочь разобраться. Сама подумай, стал бы я переводить чай с вареньем на какую-нибудь бездарь? Успокойся и послушай меня, голубушка. – Владимир Федорович со вкусом затянулся, окутав себя и Любу облаком едкого вонючего дыма. – Я долго думал, прежде чем позвать тебя для этого разговора. Сама знаешь, судить по синопсису о конечном продукте сложно. Бывает, дурацкий синопсис расцветает вкусными диалогами, разными там лирическими отступлениями, и, наоборот, лихо закрученный сюжет может быть безвозвратно погублен топорным исполнением. Но у тебя, моя дорогая...

– Неужели все так ужасно?

– Люба, помнишь свой первый сценарий? Он у тебя был таким трогательным, таким пронзительным, что даже средненький режиссер и плохая игра актеров не смогли его загубить. Следующие два были намного хуже, а потом ты стала выходить на хороший уровень. Не расстраивайся, по такой кривой движутся почти все авторы. Первый текст ты писала по зову сердца, вложила туда все свои переживания, весь опыт, и в нем ясно раскрылось очарование твоей души. Писать на тот момент было твоей внутренней потребностью, а со второго текста началась обычная работа, в которой тебе тогда не хватало профессиональных навыков. Знаешь, чем вообще отличается профессионал от дилетанта?

Люба решила, что это риторический вопрос, но Владимир Федорович замолчал, испытующе глядя на нее. Она невразумительно пробормотала что-то о специальном образовании, опыте и знании методик.

– Так да не так! – вскричал редактор торжествующе. – Дилетант пишет для собственного удовольствия, а профессионал – чтобы получить за это деньги. Первый заботится о том, чтобы выразить себя, а второй – чтоб его продукт хорошо продавался. Ты становишься хорошим, крепким профессионалом...

Люба приосанилась.

– ...вот и стараешься писать такое, что пришлось бы по вкусу нашей целевой аудитории. А что нашей целевой аудитории по вкусу больше, чем очередной гибрид Золушки с графом Монте-Кристо? История несчастной забитой девушки, над которой издевались все кому не лень и которая потом стала королевой и всем отомстила, – вариант беспроигрышный. И я бы в принципе не возражал. Ты у меня девочка надежная, до откровенной пошлости не опустишься. Даже из этого безобразия у тебя что-то путное может получиться, но только зачем? Ведь ты можешь лучше.

– Владимир Федорович, но вы же сами призывали меня ориентироваться на аудиторию! – буркнула Люба обиженно.

Ей самой новый синопсис, хоть она писала его, что лукавить, не от души, казался вершиной конъюнктурного мастерства.

Редактор азартно потушил окурок в тяжелой хрустальной пепельнице и многозначительно поднял указательный палец:

– Ориентироваться, голубушка, можно по-разному! Можно представить себе усталую женщину и подумать: что бы она хотела увидеть по телевизору, как ты своим творчеством могла бы ей помочь, чем приободрить? А можно прочитать или посмотреть то, что предлагает нам сейчас массовая культура, и решить – а, пипл хавает, и ладно! Раз им такое фуфло нужно, я тоже так могу! И добавить свой маленький экскрементик к тому потоку, что льется на нас с экранов.

Мистер Хайд уверенно овладел личностью редактора. Скромно потупившись, Люба, несмотря на неаппетитную реплику Владимира Федоровича, сделала новый бутерброд. Пусть он говорит гадости, но варенье просто изумительное.

– Люба, милая моя девочка, я хотел бы уберечь твой талант от профанации!

Раньше он никогда не упоминал о наличии у нее таланта. Хочет подсластить пилюлю или проговорился? Она покосилась на Владимира Федоровича, но тот уже на всех парах несся дальше, обличая масскульт.

– Сейчас почему-то доктрина такая – чем примитивнее, тем лучше! Ориентируются на дебилов, а ведь самая большая ошибка во всех видах человеческой деятельности, хоть в торговле, хоть в любви, хоть в войне, – это считать противную сторону глупее себя. Разве у нас страна населена одними дураками, которые приходят в восторг от той пошлости, которую мы издаем и экранизируем?

– Зря вы так. В последние годы появилось много хорошего...

Редактор пожал плечами: мол, дай Бог, если так.

– Да, много, – продолжила Люба несколько увереннее, – и фильмов, и книг. Я свои, конечно, не имею в виду.

Владимир Федорович печально покачал головой:

– Видишь ли, Любочка, настоящее искусство, оно всегда неудобно. Всегда горько. Настоящие произведения искусства побуждают человека каяться, сожалеть о своих дурных поступках и побуждать к поступкам хорошим. А народ уже привык, что культура несет ему только отдых и развлечение. Почему, например, никто не любит роман «Как закалялась сталь», очень неплохую, кстати, книжку? Большей частью потому, что трудно принять мысль – ты никогда не станешь таким, как Корчагин, хотя и нужно быть таким, как он. Люди говорят – у меня и так полно проблем, буду я еще раздумывать над серьезной литературой, лучше отдохну с детективом! Не понимают, что в трудной жизненной ситуации тот же Николай Островский станет им гораздо более крепкой опорой, чем какой-нибудь детектив. Фраза «Умей жить, когда жизнь становится невыносимой» принадлежит, кстати, именно Островскому.

Люба неопределенно кивнула, не желая вступать в дискуссию. Владимир Федорович мог часами распространяться об упадке нравов, и любая, самая невинная реплика могла открыть новый шлюз его красноречия.

Он еще немного поговорил об убаюкивающем характере массовой культуры, призывающей человека забить на свой внутренний мир и всеми возможными способами двигаться к главной жизненной цели – обогащению, хотя на самом деле главное – это смирение и стойкость духа. Озвучив эту буддийскую доктрину, редактор наконец выдохся и заварил еще чаю.

– Однако, Любочка, я пригласил тебя не затем, чтобы ты слушала мое стариковское брюзжание. Вернемся к твоему плану сценария. Понимаешь, в чем дело... У тебя твоя Золушка славна только тем, что бедная, а принц – только тем, что богат. Его характер вообще не прослеживается, это не герой произведения, а утешительный приз, который героиня получает в конце за все свои лишения. Ни одного благородного поступка за весь сценарий. Да и героиня, откровенно говоря, не лучше. Жизнь ее шпыняет по полной программе, это да, а где сознательный выбор? Где решения? Идет она у тебя как овца на веревке...

– А куда деваться? – горько перебила Люба. – Такая уж доля женская. Не может же она сама ухаживать за мужиками.

– Безусловно. Но у тебя все ее поступки продиктованы жаждой богатства, мир, в котором ей приходится существовать по бедности, абсолютно ее не устраивает. Пусть у нее нет возможностей самостоятельно изменить свою жизнь, но пусть она у тебя поймет, что на самом деле эта жизнь не так уж и плоха, что счастливой можно быть и не обладая большим счетом в банке. Так же и главный герой. Ладно, олигархом пусть он у нас останется, но сделай его не просто денежным мешком, а интересной личностью. Спасет он, что ли, ребенка у тебя...

– Уж большей пошлости не сыскать! – ядовито перебила Люба. – Только в очень плохих сценариях герои кидаются под колеса машин за чужими детьми или за женщинами.

– Думай тогда сама. Кто у нас автор, я или ты?

– Хорошо, я с этим разберусь.

– Давай, милая. Время есть, не торопись. Хорошенько составь план сценария, и потом работа как по маслу пойдет. А пока, чтоб ты не скучала, дам тебе диалоги прописать. Есть у меня тут неплохой детективчик, вполне добротный материал, но разговаривают герои – как стекло жуют. Денька три посидишь над текстом, и готово. А я тебя соавтором запишу. Деньги, кстати, неплохие получишь, детектив – жанр востребованный.

Люба нехотя согласилась. Она не любила работать с чужими текстами, хотя Владимир Федорович часто просил ее об этом. Обладая низкой самооценкой, она считала, что любые ее исправления не идут на пользу сценарию, а, наоборот, делают его хуже. Всегда сомневалась, правильно ли она поняла идею автора, не будет ли он потом обижаться на нее. Однако Владимир Федорович обычно оставался ею доволен.

Глава 3

Грабовский не думал, что Зоя Ивановна впечатлена его мастерством настолько, чтобы выделять его среди других анестезиологов. Однако образ Любы так сильно тревожил воображение, что Стас уже почти готов был, наплевав на правила приличия, запросто подойти к начальнице и сказать: «Слушайте, мне так понравилась ваша подруга, может, познакомите?»

Он корил себя, понимая, что сходить с ума по женщине, о которой ему ровным счетом ничего не известно, – самое глупое занятие на свете.

Чтобы избавиться от наваждения, Стас взял два билета в филармонию на органный вечер, надеясь, что общество любимой девушки и возвышенная духовная музыка приведут его в нормальное состояние.

В тот день он безмятежно сидел в ординаторской и ликвидировал свои долги по аспирантской документации. Варя отпросилась домой пораньше, чтобы навести красоту перед концертом, и Стас все время отвлекался от бумаг, представляя ее в открытом шелковом платье. Под ним наверняка будет шикарный комплект кружевного белья, который он тайно подарил ей на Восьмое марта, и чулки с широкой ажурной резинкой... А после филармонии они обязательно завернут на часок в бабушкину квартиру...

Тут вошла Зоя Ивановна, и Грабовский поспешно стер с лица мечтательную улыбку.

– Стас, пошли работать в операционную! Небольшая халтурка часов на пять.

– А это обязательно? Никто другой не может? – заныл Стас. – У меня планы на вечер, Зоя Ивановна... Только сегодня, а вообще я никогда не отказываюсь, постоянно сверхурочно остаюсь, сами знаете...

– Да, мой маленький друг, знаю! Все курят, ты один у нас работаешь! Прямо не мужчина, а Золушка в штанах. У меня, между прочим, тоже были планы, но наша приглашенная звезда все похерила! Какую-то он там навертел совсем нездоровую фигню.

Что ж, Стас покорно выключил компьютер и встал из-за стола. Они зашагали по длинному коридору, на ходу надевая колпаки и маски. Зоя Ивановна продолжала возмущаться:

– Не понимаю наших – своих придурков полно, а они приглашают этого Максимова, хоть прекрасно знают, что он председатель всех дебилов! – Она толкнула тяжелую стеклянную дверь.

В операционной царила атмосфера той унылой безнадежности, когда ясно, что битва уже проиграна, но все равно надо что-то делать. Несколько раз Стасу приходилось давать наркозы в таких ужасных ситуациях. Пациент умирает, но сердце еще бьется, и надо продолжать бороться за его жизнь, хоть у тебя нет ни сил, ни возможностей для этой борьбы... И стократ ужаснее, когда такое положение дел создается по вине доктора.

Среди всей печальной суеты выделялся Максимов, неподвижно стоявший у операционного стола. Даже несмотря на хирургическую маску, оставлявшую открытой одни глаза, надменное презрение ко всем окружающим ясно читалось у него на физиономии.

– Так, что у вас? – Из-за его плеча Зоя заглянула в рану. – Просушите тампоном, я ничего не вижу.

Грабовский остановился в дверях. Сейчас узнает обстановку, перекурит и позвонит Варе, десять минут у него в любом случае есть. Пусть Варя сходит в филармонию с подругой, а лучше пусть плюнет на культурное просвещение и приедет сюда прямо как есть – в концертном платье и сексуальном белье. Так приятно будет обнять ее, когда он выйдет из операционной...

– Ну, ясно все! Шел на Одессу, а вышел к Херсону! Ты же полую вену перевязал, чудо! Теперь протезировать придется. Ладно, я моюсь, девчонки, открывайте мне венозный протез. А ты, Стасик, принимай больного у анестезиолога.

– А зачем анестезиолога менять, Зоя Ивановна? – спросил один из ассистентов.

– Если уж я исправляю чужие косяки, вместо того чтобы праздновать собственный день рождения, я по крайней мере хочу, чтобы никто не стонал у меня над ухом на тему, как я не права.

– Не слишком ли вы много на себя берете? – Поняв, что у больного появляется шанс выжить, Максимов осмелел. – Почему называете меня на ты? И что значит «косяки»? Сложная невринома, я отходил от аорты...

– Лучше бы от больного вовремя отошел, – фыркнула Зоя, бесцеремонно выталкивая Максимова с места оператора.

– Знаете что? Вы гонора-то поубавьте!

– Да иди ты на фиг!

– Что вы себе позволяете? У вас тоже бывают ошибки, между прочим! И еще неизвестно, кто из нас совершил их больше. Наверное, придется доложить вашему руководству, пусть оно растолкует вам, что недопустимо публично говорить «пошел на фиг» людям, равным вам по званию.

Зоя Ивановна отвлеклась от ревизии раны:

– Боря, увянь! Я ведь не первый раз за тобой подтираю. Между прочим, у меня день рождения, друзья устраивают прием в мою честь, а я тут веселюсь с тобой. Не умеешь оперировать – не лезь, а пока лезешь, то посылать я тебя буду куда захочу! У меня еще есть адреса! – неожиданно закончила она строкой из Мандельштама.

Максимов фыркнул и, картинно швырнув перчатки в таз, покинул операционную. Анестезиолог, сдав Стасу больного, последовал за ним.

В принципе Зоя Ивановна была не права. Никто не застрахован от ошибок, все пациенты разные, и вариации их внутренней анатомии, усугубленные заболеванием, поистине безграничны. Ошибка происходит не от незнания анатомии или ручной неумелости, а в силу отклонений от нормы. Никто не гарантирован от фатальных оплошностей, и хирург, твердо убежденный, что уж он-то никогда не ошибется в идентификации сосуда, на самом деле просто самоуверенный идиот. Но доктор должен быть уверен, что сумеет заметить и исправить свою оплошность, иначе не стоит самостоятельно оперировать. Ведь, определяя операбельность, хирург принимает в расчет и собственные возможности.

И Зоя Ивановна ругала Максимова именно за самоуверенность, а вовсе не за то, что он случайно пересек нижнюю полую вену. Сейчас существует много методов диагностики, дающих точную информацию о размерах и расположении опухоли, значит, Максимов заранее знал, что невринома связана с крупными сосудами. Ему следовало сразу попросить Зою об участии в операции.

Стас убавил скорость инфузии. Интересно, сколько времени Максимов пытался сладить с ситуацией самостоятельно? Венозный возврат почти на нуле. Нужно срочно определить время свертывания крови и, если оно нормальное, ввести гепарин.

Зоя не подкачает, поставит протез в самом лучшем виде, за техническую часть можно не волноваться. Значит, жизнь больного сейчас целиком зависит от его анестезиологического мастерства. Нужно поддерживать функции организма в условиях, когда венозная кровь не поступает от нижней половины тела.

Вытащить пациента стало для Стаса не только врачебным долгом, но и делом чести. Если тот, не дай Бог, умрет, Максимов начнет всем подряд рассказывать, что Зоя умеет только оскорблять и материться, а на самом деле оперирует ничуть не лучше его.

Грабовский сочувственно вздохнул. Бедная Зоя Ивановна! Ему-то что, знай измеряй параметры гемодинамики и заказывай анализы, а потом думай, как компенсировать все это безобразие. А начальнице нужно сшить стенку вены, по виду напоминающую шкурку помидора, с грубой пластиковой трубкой, используя нить толщиной с человеческий волос. И сделать это после напряженного рабочего дня, в течение которого она провела две сосудистые операции.

Наказав Алисе последить за больным, Стас выскочил в коридор и позвонил Варе. Та сказала, что все понимает, пусть Стас работает спокойно. С подругой она идти не хочет, на работу тоже не поедет, какой смысл? Родители все равно не разрешат ей ночевать в клинике, и уставшему Стасу, вместо того чтоб перейти улицу и рухнуть на кровать в собственной общаге, придется тащиться ее провожать, а потом обратно. Лучше она останется дома и приготовит его любимые пирожные.

«Все так, – подумал Стас уныло. – Провожать действительно будет влом, особенно, если они не смогут быстренько заняться любовью. Но лучше бы она все равно приехала. А пирожные эти долбаные... Я и не люблю их, это они с мамашей решили, что я их люблю. Назначили меня фанатом корзиночек. Кормят теперь. А скажешь, лучше сосиски мне сварите, обидятся».

Зоя Ивановна быстро вшила протез. После того как пустили кровоток, состояние больного стало улучшаться на глазах. В реанимацию Стас передавал уже стабильного, готового к экстубации[6] пациента.

Вернувшись в отделение, они обнаружили в ординаторской Максимова. Наверное, в нем проснулась совесть и заставила дождаться известий о судьбе пациента, которого он чуть не отправил на тот свет.

– Можешь расслабиться пока, – проворчала ему Зоя.

– Спасибо. Кажется, в операционной мы оба погорячились...

– Проехали!

– Знаешь, ты, пожалуй, лучший сосудистый хирург, которого я знаю.

Стас с Зоей Ивановной переглянулись с легким ужасом. Это надо же, Борис Владиславович кого-то хвалит!

– Ты не сглазь! А то будет как в стишке – медицинское светило утопает в похвалах, а больного ждет могила, ибо так судил Аллах! Погоди хвалить.

Максимов вежливо улыбнулся. Он любил черный юмор.

– Я тоже недавно неплохую частушку слышал. Пришел хороший анализ, лежу в гробу – какой каприз!

– Разве это частушка? – усомнилась Зоя. – По форме больше похоже на это, как его... хокку!

Стас пролистал историю болезни, проверяя, не забыл ли он заполнить какую-нибудь графу.

– Хокку, саке, гейши и харакири – вот что нас губит, – вздохнул он.

– Кстати о саке и гейшах! Мужики! Поехали ко мне на день рождения! Стас, не вздумай отнекиваться! – Зоя грозно встала в дверях. – И ты, Боря, собирайся. Выпьем на брудершафт, официально на ты перейдем. Не будем терять времени, нам в Петергоф пилить.

– В Петергоф?

– Ага, мой одногруппник Яша Розенберг в мою честь прием устраивает в своем загородном доме. Я поэтому и взъелась на тебя, Боря. Человек ради меня старался, народ созвал, а я черт-те чем занимаюсь. Без обид?

Максимов снисходительно кивнул. Он даже готов был оплатить такси до Петергофа, но Стас настоял, чтобы взять половину расходов на себя. Зоя решила не требовать, чтобы ее тоже взяли в долю.

«Какую шикарную жизнь я веду последнее время! – весело подумал Стас. – Катаюсь на такси, еду в загородный дом на вечеринку...»

Зоя отпустила машину на шоссе, так что по сумрачным тихим улицам коттеджного поселка они шли пешком. Начальница торопилась – после того как она закончила операцию, ей то и дело звонили на мобильный, не слишком трезвыми голосами осведомляясь, скоро ли она появится, и подначивая сообщениями, что выпивка подходит к концу.

Стасу же, напротив, торопиться не хотелось. Так приятно было вдыхать еще не остывший после теплого дня вечерний воздух, слушать нежный шум листвы и угадывать в сгущающихся сумерках причудливые контуры особняков.

На душе воцарилось какое-то странное щемящее настроение, то ли предчувствие чуда, то ли грусть...

Нужное место Стас заранее угадал из-за веселых голосов, музыки, модной в девяностые годы, и гирлянд фонариков, развешанных по забору и кронам деревьев.

– Наконец-то! – Хозяин дома, невысокий крепыш аэродинамических пропорций, бросился навстречу Зое Ивановне. – Счастье мое, был ли в твоей жизни хоть один день рождения, на который ты попала? Сколько себя помню – гости маются, водка стынет, а дорогая именинница оперирует.

Хмыкнув, Зоя Ивановна представила своих спутников, и Розенберг повел их к столу, устроенному прямо в саду. Гостей насчитывалось человек двадцать, и, наверное, все они были хорошими друзьями именинницы, ибо не теряли времени в ее ожидании, уверенные, что она простит им разграбление стола. Большинство уже насытились, и кто-то танцевал на гравийных дорожках сада. Когда хозяин громогласно возвестил о появлении Зои, все подтянулись и взяли бокалы. Стали чокаться, целоваться, говорить праздничные приятности.

Стас чувствовал себя неловко. Во-первых, он был намного моложе всех собравшихся, во-вторых, никого из них не знал и, в-третьих, не приготовил даже маленького подарка. Зоя, увлеченная старыми приятелями, не собиралась опекать его. Стас решил уйти в тень, но тут его легонько тронули за локоть. Очень симпатичная молодая женщина, приветливо улыбаясь, наполнила его тарелку деликатесами и подала бокал вина.

Грабовский ужасно проголодался за день. Аккуратно доев содержимое тарелки, он хотел наполнить ее еще раз, но тут увидел Любу и моментально забыл о еде.

Люба стояла поодаль, загадочная и прекрасная в неверном золотистом свете фонариков. Совсем одна, с растерянной улыбкой на лице. Стас понял, что она так же одинока на этом празднике, как и он.

Сегодня она была совсем другой, чем тогда, в автобусе. Темное вечернее платье – в сумерках и не поймешь, какого цвета, – подчеркивало тонкую талию, а декольте чуть не свело Грабовского с ума. Он обожал такие лифы, когда платье без рукавов и бретелек держится неизвестно на чем и, кажется, готово упасть при глубоком вздохе. У Любы оказались очень красивые плечи и, насколько можно было рассмотреть, небольшая высокая грудь. В меховой накидке, на фоне куста шиповника Люба была похожа на старинный портрет.

Поставив тарелку на первую попавшуюся плоскость, Стас решительно двинулся к ней.

– Разрешите вас пригласить?

Люба кивнула, и они, не очень попадая в музыку, вышли танцевать под древний хит. Люба танцевала неважно, робко, делая слишком мелкие шаги, но Стасу было все равно. Он наслаждался, что его рука лежит на ее талии, а вторая сплетается с ее рукой, что его щеке тепло от ее дыхания и что у нее так приятно пахнут волосы... Осмелев, он потихоньку увлек ее подальше от эпицентра праздника – за линию кустов, где весьма кстати обнаружилась уединенная беседка.

Люба не хотела уединяться, но Стас был настойчив.

– Я так хочу посмотреть на вас при свете луны, – сказал он выспренно.

– Да? Думаете, я оборотень и у меня отрастут сейчас клыки и шерсть? – Увы, его объятия совсем не будоражили эту женщину.

– Хочу увидеть, сможет ли луна сделать вас еще красивее, чем вы есть. – Образ красавицы XIX века располагал к тяжеловесным комплиментам. – Вы мне так нравитесь, – шептал он в маленькое розовое ушко. – Если бы вы только знали, как я рад видеть вас здесь... Люба...

Следовало завязать светский разговор, ведь при первой встрече Зоя даже не представила их друг другу, но этот чудесный вечер опустился на землю не для пустых бесед.

– Я думал о вас, – прошептал он, усаживая ее на скамью в беседке.

У Стаса был высоковатый для мужчины голос, поэтому приходилось шептать, чтобы в самый ответственный момент не дать петуха.

– Но вы меня совсем не знаете...

– Это не важно. Не зная вас, я всю жизнь о вас мечтал... – Он взял ее руку в свои. Пальцы были совсем холодными, поэтому Грабовский решительно натянул на Любины плечи меховую накидку. – Мне кажется, я думаю о вас, сколько себя помню.

Люба отстранилась и хихикнула.

Они сидели рядышком на скамье беседки, вокруг, за ненадежной линией кустов, танцевали и веселились люди, играла музыка... Но для Стаса весь земной шар сжался до размеров малюсенького астероида, как в «Маленьком принце». Астероид бешено крутился, и на нем с трудом помещалась беседка.

Грабовский обнял Любу за плечи и притянул к себе, осторожно, еле касаясь, пробуя губами мочку уха. Потом легонько взял ее за подбородок.

Люба рассмеялась:

– Перестаньте! Так себя не ведут даже герои сериалов!

Но не сделала ни малейшей попытки встать, наоборот, осторожно положила руку на колено Стаса.

А потом был головокружительный, неуправляемый поцелуй, когда тела действуют независимо от воли своих обладателей. Они встали и прижались друг к другу крепко, как только могли. И только когда желание Стаса стало слишком явным, Люба отпрянула.

– Это все так странно, – сказала она, поправляя корсаж резким движением.

– Да.

– Если разобраться, мы абсолютно незнакомые люди.

– Так точно.

– Это просто наваждение какое-то...

– Да, это очень сильное наваждение.

– И мы говорим как идиоты! – Люба досадливо топнула ногой, но тут же спохватилась: – Простите, это у меня профессиональное. Я пишу сценарии мелодрам, поэтому в жизни совершенно не переношу слащавости.

– Тогда что ж... – Стас сам удивлялся, как ему удается боготворить Любу, хотеть ее и в то же время быть таким развязным и непринужденным. – Меньше слов, больше дела.

Второй поцелуй оказался так же сладок, как и первый. Люба отвечала Стасу доверчиво и нежно. Ему удалось усадить ее на перила беседки, и он оказался в кольце ее длинных сильных ног.

«Будем надеяться, – думал он, – что никто сюда не забредет. Зоины друзья слишком старые, чтобы обниматься по беседкам...»

Но все же каким-то краем сознания Стас понимал, что секс может испортить этот чудесный вечер. Дело было даже не в том, что он, как гурман, хотел насладиться предвкушением. Просто, думал он, Бог свел их в этот вечер для чего-то другого. «Близость» только отдалит их друг от друга.

А целоваться – это совсем другое дело...

Остановились передохнуть. Глаза обоих дико блестели в темноте.

Стас мягко взял Любу за плечи.

– Тебе чего-нибудь принести? Мороженого? Я слышал, что будет мороженое. Хочешь?

– Ага... Прямо как в старом фильме про Золушку, помнишь? Сколько он ей принес, сто порций?

– Я помню этот фильм. Смотрел его, когда был совсем маленький. У нас был древний телевизор, и он все показывал в зеленом свете. Так было, знаешь, сказочно... Сейчас принесу, только ты не исчезни, ладно?

Оказалось, они целовались в беседке целую вечность. Стол с закусками давно убрали, а десерт подали в доме. Немного конфузясь, Стас переступил порог и тут же был схвачен начальницей.

– Где ты болтаешься? – спросила она строго.

– Я...

На ум ничего не приходило, но Зоя Ивановна лучше его знала, где он был:

– Ясно, сидел на кухне и питался! Надеюсь, ты не особо запивал хотя бы?

– Как можно, Зоя Ивановна!

– Ладно, дело молодое. Диана, – обратилась она к молодой жене Розенберга, – выдай ему сухой паек, нам ехать надо. Шунт встал. Дашь наркоз?

Стас обреченно кивнул. Кажется, Зоя Ивановна задалась целью разрушать все его любовные дела. Хотел с Варей в филармонию сходить – остался на операцию, хотел быть с Любой – снова здорово! Или это больной так подгадал, чтобы Стас остался с носом?

Тромбоз шунта, стало быть. Частое осложнение, которое зависит от многих факторов, не только от мастерства хирурга. Плохо подготовленный протез, характеристики свертывающей системы крови больного... Вот это уже напрямую зависит от анестезиолога! Хотя Стас дал большую дозу гепарина, даже чрезмерную, если учитывать объем кровопотери. Теперь придется удалять тромб, а если не поможет – заново перекладывать шунт.

– Зоя Ивановна, пять секунд! – Пусть думает, что ему надо в туалет.

Она крикнула, чтобы Грабовский выходил к воротам, а они вместе с Максимовым вызовут пока такси.

– Сглазил все-таки, – мрачно добавила Зоя.

Не задумываясь, как он выглядит со стороны, Стас схватил креманку с мороженым и устремился в беседку.

– Вот! Мороженое! А я должен бежать. Прямо сейчас, извини.

– Что случилось?

– Зоя Ивановна едет оперировать, я с ней.

– Это обязательно?

– Спрашиваешь! – На счету была каждая секунда, но он все-таки привлек Любу к себе. – Если я сейчас же не поеду, она, как настоящая добрая фея, превратит меня в тыкву.

– Хоть бы хрустальный башмачок оставил! – В Любином голосе ему отчетливо послышалась насмешка.

Глава 4

Люба знала, что Зоя, так поспешно бросившая ее в незнакомой компании, обязательно зайдет извиниться. Поэтому она спокойно дожидалась подругу, чтобы в непринужденной обстановке выведать все о своем загадочном воздыхателе.

Люба приготовила салат оливье, купила любимого Зоиного печенья и держала свет во всех комнатах включенным, чтобы Зоя не подумала, будто она легла спать.

Соседка робко позвонила в дверь в одиннадцатом часу.

– Проходи. Ты с работы?

– Угу. – Зоя опустилась в кресло и протяжно, не стесняясь, зевнула. – Устала ужасно.

– Посиди пока, я ужин подам. Можно курить.

Поблагодарив рассеянным кивком, Зоя достала из сумочки сигареты.

– Вроде я есть не хочу. Минералки только если или сока.

Люба поспешила на кухню. По сравнению с Зоей она всегда казалась себе бездельницей, и когда та приходила в гости, старалась получше ей угодить.

– Вино будешь? – крикнула Люба, и Зоя, в одних чулках, не выпуская сигареты изо рта, появилась в дверном проеме.

– О, плитка холодненькая, как приятно... – Зоя немножко походила по кафельному полу кухни и примостилась на табуретке. – Давай свое вино. – Она энергично потерла лоб, и несколько прядей выпало из сложной прически-башни. – «Вчера котов душили-душили... душили-душили...» – процитировала Зоя «Собачье сердце». – Устала я, как сволочь! А кроме тебя, никто не пожалеет, вина не нальет! Ты, пожалуйста, не сердись, что я тебя бросила у Розенберга! Нужно было тебя с собой забрать, но я как-то не додумалась. Диану попросила, чтобы она о тебе позаботилась. Она позаботилась?

– Да.

– Ну и ладно. А мне как позвонили дежурные врачи, как начали визжать, что больной помирает, так у меня сразу посторонние мысли из башки вынесло.

– Зоя, я совершенно не обижаюсь.

Люба достала высокие узкие бокалы, бросила в них по кубику льда и наполнила золотистым вином. Делая ремонт, она оборудовала невесть зачем устроенную в стене нишу под бар, теперь приходилось держать в доме несколько бутылок элитного спиртного. Правда, недавно в гости заходили коллеги, и от всех запасов осталось только полбутылки муската.

Подруги чокнулись и выпили. Зоя залпом, Люба – глоточек.

– Так грустно жить одной, – начала она издалека.

– Ты мне это говоришь? – тут же взвилась Зоя. – Поверь, одной все равно лучше, чем с каким-нибудь говнюком! Тебе грустно потому, что ты не была еще замужем. Поверь, не такой уж это мед.

– И теперь вряд ли уже выйду, – вздохнула Люба. – Мне ведь уже тридцать. Почему так, Зоя? Вроде я не страшная?

Зоя решительно налила по новой.

– Может быть, это тебе такая кармическая месть за то, что ты засираешь мозги несчастным бабам всякими идеями о вечной любви и о богатых сильных добрых понимающих романтичных и так далее мужиках, которых они обязательно встретят? Не обижайся, но лучше бы ты фэнтези про гномиков писала. И то правды бы больше было.

– Да? Так вот хочу тебе заметить, что на твоем дне рождения я познакомилась с романтичным мужиком! И он сказал, что полюбил меня с первого взгляда!

Зоя пожала плечами:

– Поздравляю!

Потом до нее дошло, что это не просто аргумент в их старом споре, а программное заявление о том, что у подруги началась личная жизнь. Потушив сигарету, Зоя сгруппировалась на табуретке, подперев голову кулаками, и жадно уставилась на Любу:

– Ну, рассказывай! Кто же этот герой?

Люба задумчиво сняла очки:

– Это очень хороший вопрос. Потому что я хотела узнать ответ у тебя.

– В каком смысле?

– В простом. Он не сказал, как его зовут, наверное, думал, что я запомнила, когда нас всех друг другу представляли. А я была без очков! Ты же знаешь, в линзах я не могу долго ходить, а очки не лучший аксессуар к вечернему платью.

Зоя покосилась на упомянутый предмет – консервативная оправа, больше подходящая научному работнику, чем эффектной женщине, и толстенные стекла.

– Ну вот... Если бы он еще подошел ко мне в доме, я смогла бы уловить хотя бы общие очертания, но в саду было совсем темно...

– Забавно. А каков он, так сказать, на ощупь?

Люба расхохоталась:

– Вообще не из нашей деревни! Если серьезно, он худенький такой. Да я, честно говоря, стеснялась особо его трогать.

– Ясно.

– А ты, случайно, не видела, с кем я была?

– Случайно, нет. Мы весь вечер просидели с Розенбергом. Он меня ругал, зачем я Максимова привела, какие-то у них, оказывается, личные счеты... Потом вспоминали юность. С остальными-то я часто встречаюсь, а Яша редко бывает в Питере. Так что единственное, что могу сказать: это не Яша. Слушай, он же должен был хотя бы у тебя телефон попросить. Или свой оставить, если такой влюбленный!

– Он поехал с тобой на операцию, мы даже толком не попрощались.

– А, тогда это Максимов!

– Максимов? Кто он?

– Романтический красавец, как ты говоришь. Хотя на самом деле он дикий зануда. Просто председатель всех зануд. Мудило гороховое, между нами, девушками. Извини, что приходится тебя разочаровывать, но кто предупрежден, тот вооружен.

Теперь уже Люба поспешно наполнила бокалы.

– А мне, наоборот, показалось, он веселый, энергичный...

– Если ты сто лет сидишь без мужика, то любой урод, признавшийся тебе в любви, покажется супергероем.

Люба грустно кивнула. Помолчали. Вино кончилось, Люба убрала бутылку под стол. Заварила зеленого чаю, достала, не спрашивая, салат, нарезала хлеба и колбасы. Самообман и нежелание принимать реальность, как она есть, – вот главные враги женщины. Если кто-то, описывая твоего избранника, начинает фразу со слов «на самом деле», считай, что ты пропала.

Зоя – человек резкий, но здравомыслящий. Кроме того, она врач, а эта профессия вырабатывает чутье на людей. Если Зоя говорит, что человек – зануда, значит, так оно и есть. Ходи потом, доказывай всем и себе самой, что ты разглядела тайные глубины...

– Он, Любаша, жутко правильный. Только правила знает большей частью не для себя, а для других. Если ему что-то положено, то дай-подай, хоть трава не расти. А может, если подумать, не такой уж и плохой вариант. Во-первых, не женат. Во-вторых, не пьет. Профессор, заведующий кафедрой опять-таки, не дядя Вася-сантехник.

Зоя сочувственно улыбнулась, понимая, что список достоинств Максимова оказался удручающе коротким.

– Но знаешь, он так говорил... Будто у меня в компьютере текст подсмотрел...

– Ой-ей-ей, можно подумать, ты у нас эксклюзивный автор слащавых диалогов! Прости-прости, каждый зарабатывает, как умеет. – Зоя попробовала салат. – Очень вкусно. Я вот что подумала. Максимов считает себя величайшим умом современности и вообще образцом всех достоинств. Соответственно, ищет себе жену под стать. Ну и запал на тебя – видная, богатая, ведешь себя прилично. Чем не подруга жизни? А раз он такой правильный, то и ухаживать будет правильно. Раз полагается романтика, значит, получите. Можно ведь поднапрячься и поизображать романтика три часа из семидесяти положенных тебе лет жизни! Нет, Люба, серьезно, с ним вы можете образовать вполне респектабельный союз. Только вот тебе придется всю дорогу строить из себя достойную жену профессора, малейшие промахи будут жестоко караться.

– Так вроде я к разгулу склонности не питаю...

– Дай Бог. – Зоя грустно улыбнулась. – Но помни: если мужик подбирает тебя на роль жены, он в любой момент сможет заменить артистку. А вот если среди миллиона баб ему нужна ты одна и он говорит: «Делай что хочешь, только будь со мной», – тогда все будет правильно.

– Я, пожалуй, в магазин сбегаю. – Люба вышла в коридор и накинула ветровку. – Такой у нас разговор серьезный...

Магазин находился прямо в доме. Это была маленькая лавочка, удовлетворявшая все незамысловатые потребности одинокой женщины, постоянно сидящей на диете. Не выдерживая конкуренции с открывшимся неподалеку супермаркетом, заведение потихоньку хирело, Люба оставалась в числе немногих постоянных покупателей, и продавщицы ею дорожили. Ей рекомендовали только хорошие и свежие продукты, взвешивая овощи, никогда не подсовывали гнилье и, наверное, не очень обсчитывали, хоть Люба никогда не проверяла.

Она взяла сухого вина. Не то чтобы им хотелось напиться, просто две одинокие бабы, собравшиеся на конференцию по теме «Все мужики хамы и в упор не видят моих достоинств», без бутылки выглядят как-то нелепо.

Пока Люба ходила, Зоя вымыла посуду и проветрила кухню.

– Я позвонила Борису, – важно сообщила она. – Чтобы разведать обстановку.

– Зачем, Зоя? Пусть бы он сам...

Зоя фыркнула:

– До пенсии, что ли, его дожидаться? Он бы сто лет придумывал благовидный предлог, чтобы спросить у меня твои координаты и не показаться при этом идиотом.

– Вообще боятся показаться идиотами только настоящие идиоты. Потому что им приходится специально маскироваться.

– А я тебе легкой жизни не обещала! Главное, он про тебя спрашивал. Какая, говорит, интересная женщина, ах-ах, Зоя Ивановна, неужели это ваша подруга? Вот козлина! – сказала Зоя с чувством. – Что, у меня уже не может быть красивых подруг?

– Ну и? – Несмотря на то что Люба строго запретила себе поддаваться чувствам, сердце ее замерло.

– Сказал, что с удовольствием бы поухаживал за тобой. Так что я назначила ему свидание в пятницу у себя в кабинете. Типа обсудить перспективы совместной работы. А заодно проведать больного, которого он чуть не угробил. Короче, подъезжай часикам к пяти.

– Ты прямо настоящая сваха...

* * *

Сроки, определенные редактором для разработки синопсиса, подходили к концу, а Люба все не могла придумать ничего толкового. Концепция была ей ясна давно, от идеи приключений Золушки в нашем непростом мире она отказываться не собиралась, но никак не приходил в голову тот «изюм», что сделал бы ее сценарий по-настоящему захватывающим. Особенно трудно давался мужской персонаж. О быте олигархов Люба знала только понаслышке, но предполагала, что у бедных толстосумов при их размеренной защищенной жизни остается не так много возможностей проявить себя во всем блеске.

Она позвонила Зое посоветоваться, но та лишь цинично рассмеялась:

– В каком же мире мы живем, если баба не только не может получить нормального мужика, но даже вообразить его себе не в состоянии! – и повесила трубку.

Наверное, поняла Люба, торопилась на операцию.

«В каком мире, в каком мире!» – раздраженно подумала она. А потом сообразила, что мало знает об этом мире. У нее такая работа, что месяцами можно не выходить из дома и понятия не иметь, что происходит вокруг. Сколько она уже живет в своей вымышленной, фантастической вселенной, где обитают сказочные существа, лишь отдаленно похожие на людей? Может быть, ей нужно ходить на работу, например, преподавать литературу и русский язык в школе? Она станет ближе к жизни. Но времени для сценариев будет меньше, и она существенно потеряет в деньгах.

«Нужно изучать жизнь!» – под этим лозунгом Люба собралась и поехала к Зое на работу. Она повезла ей фаршированные перцы и пирог с капустой, якобы подбодрить подругу во время напряженного трудового дня. В последнюю минуту на скорую руку приготовила еще и ореховое печенье – дел на полчаса, зато очень вкусно и хранится долго.

В кабинете Зои не оказалось, зато на ее кожаном коротком диванчике лежал, высоко задрав ноги на спинку, худощавый мужчина средних лет. Увидев, как Люба робко просовывает голову в приоткрытую дверь, он поспешно вскочил.

– Добрый день. – Люба узнала профессора Колдунова, с которым уже несколько раз виделась. – А Зоя Ивановна скоро будет?

– Не могу знать! Да вы не стойте в дверях, располагайтесь. Она у начмеда. Кофе хотите? Вина не предлагаю, одна вы пить не станете, а у меня еще операция. Или все же налить капельку?

– Нет-нет, спасибо. А вы дежурите сегодня?

– Упаси Господи! Я с суток. Зато я теперь точно знаю, что Бог есть! – неожиданно закончил Колдунов.

– ?!

– Вчера вечером принял дежурство такой уставший, что «мяу» не мог сказать. Днем две резекции желудка, одни «штаны»... аорто-бедренное шунтирование то есть, – поправился он, заметив Любин недоуменный взгляд. – Многовато даже для такого закаленного парня, как я. И терапевт со мной, три инфаркта приняла. Сидим, глаза в пучок, и тут она говорит: «Господи, если ты есть, пожалуйста, сделай так, чтобы сегодня ночью нас не дергали. Умоляю тебя, Господи!» И представляете, до утра ни одного больного! Я спал, как ангел, утром сестры еле на отчет меня добудились. Так что Бог есть, можете больше в этом не сомневаться.

Разговаривая, Ян Александрович заварил кофе, отчего по кабинету разлился упоительный аромат.

– Вот, извольте, – он протянул Любе изящную чашку, – я так запросто хозяйничаю в кабинете Зои Ивановны, потому что мы с ней старые друзья. Она не обидится.

Люба выглянула в длинный коридор. Зои на горизонте не было.

– Скажите, а эта операция, она у вас скоро?

– Не знаю. Стою в третью очередь, стало быть, пойду, когда закончатся первые две. Может быть, сестры еще чаю попить захотят, не знаю. Мне позвонят на трубку. А почему вы спрашиваете?

– Думаю, не покормить ли вас? У меня кое-что из дома захвачено.

– Покормить, ясное дело, тут и думать нечего! Нас, конечно, кормят с больничной кухни, но после здешнего супа ощущения, будто бетону напился. И называется это щадящей диетой. Судя по всему, щадит она не желудки, а карманы поваров.

Люба достала перцы и разогрела в микроволновке. На подоконнике стояла старенькая печка, которую Люба отдала подруге, когда купила себе новую. Пока контейнер со страшным шумом крутился, подогреваясь, она выложила на низкий журнальный столик выпечку.

Колдунов внимательно наблюдал за ее действиями.

– Вы настоящая фея, Люба! Именно фаршированных перцев и пирога мне не хватало для того, чтобы ощутить себя совершенно счастливым! – Профессор заработал вилкой. – А что вас привело на нашу фабрику здоровья?

Люба смутилась. Ей неловко было признаваться, что она собирает материал для нового сценария.

– Ничего особенного. Просто нужно было в центр по делам, и я подумала, что Зое не помешало бы подкрепиться. – Она небрежным жестом обвела накрытый стол.

– То есть вы сами здоровы? – строго спросил Ян Александрович. – И у вас нет проблемы, которую я мог бы помочь решить?

– Спасибо за заботу, но нет.

Доев, Колдунов молниеносно вымыл тарелку, Люба не успела его остановить. Потом открыл контейнер и полюбовался содержимым.

– Восхитительные перцы! Я бы с удовольствием съел еще порцию, но нельзя быть эгоистом. Так... Это Зое, а это Стасику. Только-только хватит. Он, бедняга, когда выползет из операционной, буфет уже закроется, а с тормозком я ни разу его не видел.

– С каким тормозком? – удивилась Люба.

– Это у шахтеров так еда из дома называется – тормозок. Стасику что-то его девушка никогда с собой не дает. Странно вообще-то. Мне вот жена сколько лет живем, столько и сует ссобойку, хоть я каждый раз отказываюсь.

– Почему отказываетесь?

– Честно говоря, из экономии. У меня минимум двенадцать дежурств в месяц, когда я дома не ем, то на больничной кухне сижу. Даже если считать по сто рублей, тысяча двести – прибавка в семейный бюджет. А жене говорю, что меня бесит просто с контейнерами возиться.

– Интересное слово – «тормозок», – деликатно перевела она разговор с темы вечного безденежья многодетного профессора.

– Знаете, есть очень много разных забавных слов. Когда я гостил в деревне у Яши Розенберга... Да вы же его знаете, это Зоин однокурсник, известный пластический хирург. Он, кстати, в своем доме прием в честь Зоиного дня рождения устраивал. Вы там были?

Люба кивнула, с грустью и восторгом вспомнив свои приключения в беседке.

– Мы с Катей тоже собирались, – продолжал Колдунов, – но дорогая теща в последний момент отказалась с детьми сидеть. Так вот о диалектах: мы с ним в деревне баню натопили, собираемся париться, и вдруг он мне говорит: давай блюдо! Я ему: на что тебе в бане блюдо? А он: ищи блюдо, и все! Я говорю: слушай, Розенберг, ты еще в бане не был, а уже угорел. Нет, говорит, это я не понимаю, как ты без блюда мыться будешь. Ладно, думаю, спорить бесполезно, полез в буфет, нашел там фарфоровое блюдо с розочками и ему несу. Он увидел меня да как заржет! Оказывается, блюдо у них – это таз по-нашему. Который не шайка, а, наоборот, без ручек, с плавными контурами.

– Очень интересно, – вежливо сказала Люба.

В этот момент дверь с треском распахнулась, и спиной вперед в нее влетела Зоя.

– Я тебе сказала, что нужно ставить дренаж! – взревела она грозно, обращаясь к невидимому Любе собеседнику, предположительно оставшемуся в коридоре. – Без дренажа рана стопудово нагноится! Откажешься – мне не жалко, лежи, гнии! Нет, гний! То есть гней! Короче, ты меня понял. Иди пока в палату, я тебя вызову, как перевязочная освободится. – Она наконец развернулась. – О, Любаня, привет! Какими судьбами? Слушай, ты же у нас филолог, как будет правильно от «гнить»?

Люба задумалась:

– Вроде и нет такой формы.

– Это специально, чтобы люди друг другу гнить не желали, – заметил Колдунов. – А ты знаешь, что к нам спустился ангел с нектаром и амброзией?

Зоя кинула на него тяжелый взгляд:

– Ты, Колдунов, поаккуратнее! Пятеро детей у тебя, забыл?

– Бог с тобой! Я просто хотел сказать, что Люба нам поесть принесла. Садись скорее, все горячее еще.

– Другое дело.

Зоя бросила на стол пачку историй болезни и стала мыть руки.

– Они там совершенно охренели, – сказала она мрачно, положив в тарелку фаршированный перец. – Так меня выдрали за плохое оформление документов, что я до сих пор распрямиться не могу. Главное, если бы хоть по делу было, а то цепляются ко всякой фигне. Тут подписи нет, тут обход завотделением не записан. Подождите, говорят, сейчас мы вас особо круто рублем наказать не можем, но уже придумана новая форма оплаты труда, и большая часть зарплаты будет теперь распределяться на усмотрение администрации. Тут-то мы вас научим родину любить. Создадим специальный экспертный отдел, который будет определять, кто как работает и кому сколько начислять денежек. Я говорю: вам мало дармоедов? Вы уж сразу тогда начните нас под конвоем на работу выводить. Парочку надзирателей приставьте к каждому доктору, пусть смотрят, чтобы он все графы ваших идиотских документов заполнял и ни в коем случае денег не брал с пациентов.

– А я ведь еще помню благословенные времена, когда история болезни писалась для врачей, а не для страховых компаний, – мечтательно сказал Колдунов. – Когда история заводилась для того, чтобы врачи понимали, что происходит с пациентом, и отслеживали динамику. Исследователи потом использовали истории в научной работе. И то мы стонали, что много бессмысленной писанины. А сейчас история болезни служит, кажется, одной-единственной цели – чтобы страховой компании было к чему прикопаться и снять денежки. Любой специалист понимает: когда он заводит историю, он заводит прежде всего компромат на самого себя. Поэтому он отражает там не то, что на самом деле происходит с пациентом, а то, что должно быть, чтобы страховая оплатила случай. Меня раз вызывают к начмеду. Сидит там наш зам по экспертизе, девка эта полоумная, которая за всю свою карьеру ни одного больного не вылечила, и важно так заявляет: Ян Александрович, вы совершенно не умеете оформлять истории болезни! Я спокойно так ей отвечаю: деточка, я истории писал, когда еще твоя мама с твоим папой знакома не была, и написал их за свою жизнь столько, что если бы я их не писал, осталась бы цела большая березовая роща. А она открывает передо мной историю с таким трагичным видом, что я даже испугался. Неужели, думаю, я в пьяном виде выдал какой-нибудь нецензурный текст? Смотрю, нет, вроде все нормально. В чем дело? – спрашиваю. – Колдунов сделал эффектную паузу и закурил. – Оказывается, я, о ужас, написал: санация раны.

– А что такого? – удивилась Зоя. – Слово «санация» короче, чем слово «обработка». На целых две буквы. А если учесть, что мы заполняем по тридцать историй в день...

– Зоечка, тебе понятно, что такое «санация раны»?

– Да.

– Вот именно. Любому врачу понятно, что я имел в виду. А она в претензии, почему я не указал в истории, что использовал для этого трехпроцентную перекись водорода! Как будто если я этого не укажу, все подумают, что я санировал рану борщом или там водоэмульсионной краской для потолков.

– Да кошмар вообще! – В сердцах Зоя ударила ладонью по столу. – Ведь кто нас проверяет? Бестолковые бабы, ни черта не понимающие в клинической работе! Вот мне как-то дико нужны были деньги. Машину хотела купить. Думаю, возьму отпускные, ухну их на машину, а чтобы не сдохнуть с голоду, найду себе временную работку. Собралась в супермаркет яблоки фасовать, но потом меня профессор Миллер к себе в больничку забрал, у него как раз врачей не было. И я подумала: допустим, фасую я эти несчастные яблоки, а за моей спиной сидят пятеро проверяющих, которые получают деньги из моей зарплаты. По каждой порции я даю им листочек, в котором указываю сорт, вес яблок, вид пленки и то, каким способом я их фасовала. По этим листочкам проверяющие оценивают, хорошо я работаю или нет, стоит ли мне вообще платить зарплату или, может, им поделить ее между собой? При этом проверяющие ни разу не видели в глаза ни яблок, ни пленки, ни весов. Также они не дают себе труда выйти в торговый зал и спросить у покупателей, довольны ли те моим трудом. Стала бы я на таких абсурдных условиях работать фасовщицей? Да ни за что в жизни! А вот врачом на этих условиях почему-то работаю.

– Машину-то купила? – невпопад спросил Колдунов.

– Нет, на нормальную не хватило, а ведро с гайками я брать побоялась. Вообще страховая медицина для нашей страны, – заговорив на больную тему, Зоя уже не могла остановиться, – дело просто убийственное! После нескольких лет работы по этим извращенным правилам, после абсурдных наказаний вроде твоего, Ян, за санацию раны, у врача, который тоже человек и иногда хочет кушать, поменялись в голове все ориентиры. Теперь его цель – не вылечить больного, а закрыть страховой случай. Главное, государство-то выделяет деньги на здравоохранение! Но, пропущенная сквозь многочисленные фильтры страховых компаний, эта питательная жидкость на выходе превращается практически в дистиллированную воду.

Колдунов хмыкнул. При слове «питательная жидкость» он встрепенулся, достал из холодильника бутылку вина и показал дамам.

Зоя кивнула, и он налил понемногу в кофейные чашки.

– Давайте пейте. За мое здоровье. Я перед операцией не могу. Вот смотри, Зоя, какой парадокс. Для чего вообще страхование? Почему нельзя перечислять деньги в медицинские учреждения напрямую из бюджета?

– Да почему нельзя? Можно, если не ставить целью большую их часть украсть.

– Не шуми. Если отменить страховые компании, как регулировать финансовые потоки? Тогда пришлось бы каждого человека прикрепить к определенному медицинскому учреждению и выделять этому учреждению средства из расчета количества людей, закрепленного за ним. А если человек хочет лечиться у другого врача или заболел вдали от дома? Именно для этого и придуманы страховые компании, чтобы, оказав человеку помощь, больница связалась с компанией и та оплатила расходы по его лечению. Вот главный смысл. А у нас почему-то не так. Если ты застрахован в области, изволь лечиться в области, если в Питере – то в Питере. Иначе не оплачивают. То есть не выполняют ту функцию, ради которой и были созданы.

– Дорогой Ян, единственная функция, ради которой были созданы страховые компании, – это сосать бабки из населения и врачей. Люба, перцы – прелесть! Ты хочешь меня дождаться? У меня работы еще много. Сейчас пойду орлу одному рану санировать, применяя трехпроцентную перекись водорода, потом кучу историй переписывать... Раньше пяти не освобожусь.

– Тогда я побегу. У меня еще в городе дела. – Люба допила вино и отправилась домой.

Никаких дел у нее в городе не было.

Дома, включив компьютер, она быстро застучала по клавишам. Наконец-то она поняла, каким будет сценарий. Олигарха Люба безжалостно выкинула из списка персонажей. Дело ведь не в деньгах, а в том, чтобы человек был сильный и добрый. Нет, пожалуй, олигарха она все-таки оставит, но не как главного героя, а в качестве искушения для Золушки. Но выберет Золушка не его, а обычного доктора, человека, которому не надо доказывать свой героизм с помощью сентиментального спасения детей и прочего экстрима. Он и так каждый день совершает маленький подвиг. Зачем ему кидаться под колеса автомобиля, если он оперирует больного гепатитом? Если лечит больного корью или активным туберкулезом, прекрасно зная, что маски спасают не всегда и велика вероятность заразиться? Он дышит средствами для наркоза, губительно влияющими на мозг и сердечную мышцу, подвергается рентгеновскому излучению, моет руки в препаратах, способных вызвать неизлечимую экзему, терпит ругань и срывы больных, испытывает колоссальное нервное напряжение, понимая, что любой его неверный шаг может стоить больному жизни. И за этот адский труд он получает весьма скромное вознаграждение от общества, потому что все сливки сняли работники страховых компаний. Но только его почему-то никакими калачами не заманишь на работу в эту самую компанию.

Любины пальцы просто не успевали за мыслью. Нужно сегодня же закончить и отправить Владимиру Федоровичу. Интересно, что он скажет? Обычно Любе бывало немного неловко, когда она посылала редактору плоды своих трудов, но сейчас она чувствовала себя как школьная отличница, уверенная, что безупречным выполнением домашнего задания порадует строгого учителя. Она выполнит все его инструкции. Золушка поймет, что честность и верность долгу дороже любого золота. А она-то, наивная, думала, что ее проблемы могут решить только деньги!

Стас привез больного в реанимацию и нарвался на проверяющего. Пожилой профессор с кафедры общей хирургии, венцом деятельности которого была обычная холецистэктомия[7], недавно получил должность заместителя главного врача по какой-то там работе и теперь донимал всех разнообразными проверками.

Ругнувшись про себя, Грабовский определил больного на койке, дал сестрам инструкции и морально приготовился к экзекуции.

– Почему у вас не работает мешок Амбу[8]? – грозно спросил профессор.

Ясное дело, пользуясь отсутствием в отделении дежурного врача, он все тут облазил и нашел множество недочетов.

– Ах Амбу! – Стас попытался прикинуться дурачком. – Мы его порвали, когда больного реанимировали. Сразу написали рапорт, но пока нового мешка нам не дали. Впрочем, это не страшно. У нас есть второй, да и этот работает, если клапан пальцами затыкать в нужный момент.

– По инструкции должно быть два мешка. С одним вы идете на вызовы по больнице, а второй постоянно должен находиться в отделении.

Грабовский покаянно кивнул, признавая правоту профессора. Глупо указывать ему на то очевидное обстоятельство, что второго мешка Стас не родит.

– В реанимации у нас всегда есть свободные аппараты ИВЛ, так что амбушка мало когда нужна. Если возникает потребность в вентиляции, мы сразу трубим и на аппарат.

Проверяющий горестно покачал головой:

– Молодой человек, молодой человек! У нас была анестезиолог, так иногда всю операцию мешком дышала. Руками-то надежней, мягче будет!

«Особенно если ты такой идиот, что не можешь подобрать правильный режим аппарата», – мрачно подумал Стас. Оказывается, он не должен был принимать смену без двух рабочих мешков. Без работающего кардиомонитора, который последние три месяца обещают починить. Без запаса кровезаменителей. Судя по тому, как исправно администрация снабжала реанимационное отделение, предыдущий дежурный врач обречен был сидеть на работе вечно.

Поругав Стаса за халатность, профессор двинулся прямиком к шкафчику с противочумными костюмами. Этот шкафчик был укомплектован в незапамятные времена, еще, наверное, до войны, и с тех пор туда никто не заглядывал. Шкафчик обходили стороной, словно там таились не средства защиты, а сама чумная бактерия. Стасу даже стало интересно: что же там лежит?

Профессор извлек на свет божий связку респираторов, ворох пожелтевших от старости льняных халатов и горку кирзовых сапог. Последними из шкафчика выпали древние кеды фабрики «Красный треугольник», у Стаса были такие в детстве для уроков физкультуры.

– Что это?

– А? – В голове Стаса уже зарождался план, как они с психиатром Ванькой Анциферовым ночью, в час затишья, наденут противочумные костюмы и пойдут пугать девчонок из приемного отделения.

– Я спрашиваю, что это такое? – Профессор взял кеды за шнурки и потряс ими перед носом Грабовского. – Зачем они здесь?

– Наверное, чтобы врач мог быстрее убежать из очага поражения? – Стас улыбнулся.

– Молодой человек, вы вообще знакомы с приказом об особо опасных инфекциях? Разве вы не знаете, что доктор, заподозрив холеру, чуму или геморрагическую лихорадку, не имеет права покидать помещение, где находится больной?

«Вот и здорово! На следующем дежурстве, как заступлю, сразу же заподозрю у кого-нибудь чуму. В строгом соответствии с приказом запремся до утра в реанимации: никого не впускать, никого не выпускать. А если в приемное дернут или еще куда-нибудь – извините, не можем покинуть очаг поражения! Устроим небольшой пир во время чумы, а когда особо опасная инфекция не подтвердится – извините, я не виноват. Проявлял бдительность».

– Да просто кто-то их здесь спрятал сто лет назад, – сказал он миролюбиво. – У нас раньше много было докторов, которые спортом занимались.

– Так вот как вы следите за порядком в отделении!

Бессмысленно было напоминать профессору, что Стас не заведующий реанимацией, не материально ответственное лицо и даже не эпидемиолог, поэтому не имеет ни малейшего отношения к противочумной укладке. Ясно же, проверяющим движет не стремление понять, чего не хватает отделению для безупречной работы, а желание поглумиться над бедным доктором.

Стас в тоске огляделся и заметил, что на пороге стоит по-уличному одетая Зоя Ивановна и машет ему рукой.

– Простите. – Грабовский устремился к ней, как верблюд к оазису. – Слушаю вас, Зоя Ивановна.

– Здравствуйте, Павел Николаевич! – сказала она профессору. – Все проверяете? Ну-ну! Бог в помощь.

– Не понимаю вашего сарказма, Зоя Ивановна. У вас в отделении тоже не все благополучно с санэпидрежимом. Доктора плохо знают приказы, но что с них требовать, если заведующая не стесняется демонстрировать свое вопиющее невежество в вопросах эпидемиологии перед всем врачебным составом!

Стас ухмыльнулся. Не так давно администрация пригласила видного инфекциониста прочесть лекцию докторам, чтобы те лучше диагностировали инфекционные заболевания.

Лектор зануднейшим образом описывал симптомы разных болезней, а потом перешел к методике сбора эпиданамнеза[9]. Целых двадцать минут Зоя честно пыталась конспектировать, а потом задремала. Сидела она в первом ряду, и лектор, естественно, обиделся:

– Многие врачи, особенно хирурги, пренебрегают сбором анамнеза, – сказал он. – Однако такие на первый взгляд формальные вопросы, как то, куда выезжал пациент в последние полгода, могут быть ключевыми в диагностике заболевания. Ведь многие инфекции эндемичны, то есть встречаются в каком-то определенном регионе. Например, малярия, многие паразиты. Очень важно привязать инфекцию к местности. Вот вы, Зоя Ивановна... Зоя Ивановна! Скажите нам, как привязать инфекцию к местности?

– А? – Зоя встала, проморгалась. – Очень просто! Пошел, например, больной дизентерией в поле, сел под кустик, вот и привязал инфекцию к местности.

– Стас, возьми ключи от моего кабинета. – Зоя демонстративно отвернулась от проверяющего. – Будет время, сходи, мы тебе там обед оставили.

– Обед? – поразился Грабовский.

– Конечно, не я готовила. – Зоя поспешила развеять его изумление. – Люба заходила.

Люба заходила! Она была здесь, а он ее не увидел! Что же сердце не подсказало ему зайти к Зое Ивановне, ведь обычно он навещает ее кабинет по сто раз на дню?! Почему он не почувствовал, что она близко? Да, он целый день провел в операционной, но что с того? Всегда можно, если наркоз идет стабильно, поручить больного анестезистке и отлучиться на десять минут. Ему бы хватило.

А вдруг она тоже хотела видеть его? Вдруг ради него и приходила?

Стас тут же отогнал эту смехотворную мысль. Просто она хорошая женщина и хотела сделать приятное подруге. А он случайно попал под раздачу...

Выпроводив назойливого проверяющего, Грабовский поднялся в Зоин кабинет. Там его ждали фаршированные перцы в пластиковом контейнере с голубой крышкой, несколько кусков румяного аппетитного пирога и вазочка с печеньем.

Стас вздохнул: что ему перцы, если рядом нет самой Любы? Но принялся за еду.

Глотая пирог, он воображал, что находится не в тоскливом больничном кабинете, а в теплой уютной кухне.

Глава 5

Стас переживал свое приключение очень остро. Стоило закрыть глаза, перед ним возникала Люба. Губы до сих пор ощущали вкус ее поцелуев. Работая в операционной, он думал не столько о пациенте, сколько о том, как выспросить у Зои Любин телефон. Он страстно ругал себя за то, что не сделал этого в беседке, а потом проморгал Любин приезд. Однажды у него мелькнула совсем дикая мысль – зайти в ординаторскую якобы перекурить, а на самом деле покопаться в Зоином мобильнике. Это, конечно, было неприемлемо. Но что-то же делать нужно, причем немедленно, иначе Люба решит, что в тот вечер ему просто хотелось развлечься.

А тут еще Варя! Стас многое бы отдал, чтобы не видеть ее хотя бы несколько дней! Возможно, он соскучился бы по ней и понял, как глупо увлекся женщиной, о которой не знал абсолютно ничего, но сейчас Варя его просто бесила. Почему-то ее застенчивость, ее скромная улыбка и чистый взгляд – именно то, что всегда привлекало его в ней, – казались теперь фальшивыми. Неужели потому, что Варя сохраняла вид и повадки приличной девочки, хотя много раз занималась со Стасом любовью и он не был у нее первым?

А еще он продолжал сердиться, что Варя тогда к нему не приехала. Если бы она ждала его с операции, переживая, как он там дает сложный наркоз, он бы, конечно, не поехал с Зоей на день рождения. И забыл бы Любу, радуясь, что у него такая преданная девушка.

Варя же не чувствовала его настроения. Даже когда он неубедительно отказался поехать с ней в бабушкину квартиру, она ничего не заподозрила.

«Неужели она не подумала, что я... ладно, не влюбился в другую, но хотя бы обиделся, что она не приехала меня поддержать? – зло думал Стас. – Уверена, что я теперь никуда от нее не денусь? Впрочем, ход ее мыслей понятен. Она считает меня парнем амбициозным, с запросами и знает, что она – ключ к моему успеху, что в ней сосредоточено слишком много жизненно важного для меня. Но как же не хочется жить с человеком, который знает, что я буду делать, а чего не буду!»

Он злился, а потом испытывал муки совести, ведь Варя не сделала ничего такого, за что ее можно было бы осуждать. Стас понимал, что катит на нее бочку только потому, что ему понравилась другая женщина.

И хоть страшно не хотелось признаваться себе, он понимал также, что больше всего Варя раздражает его именно своим безупречным поведением, тем, что не дала ему ни единого повода для разрыва. И не то чтобы он мечтал ее бросить, но должна же у человека быть какая-то страховка...

Он заглянул в комнату отдыха. Там собралось все молодое поколение, пришли аспиранты даже с соседних кафедр. Темой бурного обсуждения была полугодовая стажировка в Англии.

Поздоровавшись, Стас налил себе чайку и пристроился у широкого подоконника. Участвовать в дискуссии он не собирался, потому что был самым вероятным кандидатом на стажировку. Из аспирантов он лучше всех знал языки: английский – отлично и средненько – немецкий, на котором издавалось довольно много медицинской литературы. Академию он окончил с золотой медалью, в аспирантуре тоже по всем предметам получал «отлично», да и публикаций у него было больше, чем у других аспирантов. Его постоянно ставили в пример, но это не имело бы решающего значения, если бы не Варин папа. Он открытым текстом обещал, что поедет Стас. «Я мог бы отправить дочку, – говорил он, хитро улыбаясь, – но лучше вкладываться в того, кто будет основным добытчиком в семье».

Грабовский прекрасно понимал не слишком завуалированные намеки на то, что путь в Англию лежит через Дворец бракосочетаний. Понимал и то, что на стажировке не только посмотрит страну, но и получит бесценные знания...

И все-таки он продолжал тянуть с предложением. В конце концов, официально еще ничего не решено. Неизвестно, выделят ли место вообще... Но теперь, когда о стажировке знал каждый аспирант, стало ясно: она состоится. Если он хочет туда попасть, жениться следует с быстротой молнии.

«Да куда я денусь... Вот только увижу еще разочек Любу, пойму, что не о чем там с ума сходить, и женюсь».

Он решительно зашагал к кабинету начальницы. Сегодня он угодил ей: великолепно провел операционный день, состоявший из пяти маленьких операций, а ведь это намного труднее, чем одна большая. Помимо наркоза нужно еще следить, чтобы пациенты сменяли друг друга на операционном столе без задержек. Да и накануне надо посмотреть не одного, а пятерых больных и ничего не перепутать.

Зоя подписывала истории болезни.

– Заходи, – сказала она приветливо. – Вот чего только люди не понапишут... Надо же, диагноз: грыжа, склонная к ущемлению. Не маразм ли?

– Маразм. – Чтобы задобрить начальницу, Стас готов был согласиться с чем угодно.

– Склонная к ущемлению. Все равно что сказать: женщина, склонная к блядству. Или она продается мужикам, или нет, и грыжа тоже ущемилась или нет. А к чему уж там она склонна, это ее личное дело. Чаю хочешь?

– Спасибо, Зоя Ивановна, только что попил. А я хотел спросить...

Тут дверь открылась, и вошел Максимов. При нем, конечно, разговаривать было невозможно. «Принесло же урода», – зло подумал Стас.

Он отступил, но не сдался. Взяв методичку, устроился в нише возле сестринского поста. Подождет, пока профессор свалит, а это произойдет скоро. Никто не в состоянии выносить его дольше получаса, и Зоя Ивановна тем более.

Но прошло двадцать минут, а Максимов не показывался.

Стас изучил все стандарты экстренной хирургической помощи и перешел к отравлениям. Пациенты начали коситься на него недружелюбно – диван в нише предназначался для отдыха больных, но в присутствии Стаса им было неловко перемывать косточки своим лечащим докторам.

И вдруг в конце коридора показался знакомый силуэт... Люба!

Стас вскочил с дивана не веря своим глазам. Неужели она пришла к нему? Он сделал шаг навстречу, уже зная, что скажет ей: «Сегодня вы еще красивее, чем при нашей последней встрече, хотя тогда я думал, что красивее быть невозможно». Почему при виде Любы ему в голову приходят пошлые комплименты, Стас не знал. Но черт побери, в черных брючках и простой белой блузке она действительно выглядела невозможно красивой!

– Здравствуйте, Люба! – бросился он к ней.

– Здравствуйте, – сказала она вежливо, но не остановилась. Равнодушно улыбнулась и скрылась за дверью Зоиного кабинета.

Стас вышел на улицу и закурил. Подумав, углубился в больничный садик и устроился возле скульптуры медсестры. Скульптура, созданная неведомым художником в эпоху торжества социализма, имела совершенно неактуальные пропорции и выглядела чрезвычайно заброшенной. Кое-где из нее торчали ржавые прутья арматуры, а краска-серебрянка давно потускнела и облупилась. Скульптуру целомудренно прикрывал куст сирени, и Стас, присев на корточки, спрятался за его ветками. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас кого-то видеть. Люба больно ранила его самолюбие, сделав вид, что они незнакомы.

Конечно, куда ему! Несмотря на переполнявшие его чувства, Стас видел несомненные признаки того, что Люба состоятельная женщина. Ее спокойное отношение к норковой накидке, которая долгое время провалялась на полу беседки, говорило о том, что она куплена не на последние деньги. И что он, молодой нищий обормот, для такой светской львицы? С ним можно поиграть в страсть, если на улице теплый летний вечер. А если вдруг этот обормот что-то о себе вообразит, у нас достаточно воспитания и такта, чтобы поставить его на место одной вежливой улыбкой.

А может, она вообще замужем! Скорее всего. Откуда иначе у нее деньги, ведь на бизнес-леди она совершенно не похожа.

Стас закурил новую сигарету. Мечты никогда не сбываются. Пора бы знать. И хватит уже жить рабом своих желаний. Пора остепениться и понять, что человеку нужно для счастья не бессмысленное томление духа, а надежная и верная жена одного с ним круга. Все эти Любы и свидания в беседках не больше чем последние судороги духа перед утратой свободы.

Нет, это просто смешно. И правильно он получил от Любы щелчок по носу. «Здравствуйте!» Стас скосил глаза и изобразил жуткую улыбку: мол, кто вы такой, молодой человек? Как вы вообще могли подумать, будто я приняла всерьез ваши приставания? Где я и где вы!

Вот и хорошо. Теперь он свободен.

Стас пошел в общежитие, там принял душ и побрился. По дороге к Вариному дому купил скромный букет и бутылку вина. На душе было не слишком радостно, но предложение делают один раз в жизни. По крайней мере хочется в это верить.

Варя мыла окно. Стас с улицы заметил ее легкий силуэт.

– «Эта женщина в окне... в платье розового цвета... утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез...» – пропел он строчку из песни Окуджавы и помахал Варе.

Она опустилась на корточки.

– Привет! – Варя жила на втором этаже, можно было даже не кричать. – Ты не говорил, что придешь.

– А вот пришел.

– Хорошо. – Махнув ему рукой, она спрыгнула с окошка в комнату – открывать дверь.

Она выглядела весьма сексапильно в обтягивающих штанах по колено. И легкая косынка, под которую Варя убрала волосы, очень шла ей.

– В таком виде... – войдя, он первым делом обнял ее, – выставлять себя на виду всего двора... Я ревную.

Варя отстранилась:

– Нет, не трогай меня. Я вся пыльная.

– Ничего страшного. Дай-ка мне какие-нибудь спортивные брюки и майку, я помогу тебе.

– Правда? Вот здорово! И что ты будешь делать?

– Подержу тебя, чтоб из окна не выпала.

Стас обнял ее крепко, уверенно устроил ладони на попе. Это родное, до каждой клеточки знакомое тело...

Дурачась, Варя дала ему собственные невообразимо лиловые штаны и голубую майку со стразами. Они быстро справились с окнами, потом Стас повесил занавески. Обоим работалось весело, легко, и Грабовский подумал, что и жить они будут так же.

– Варь, а ты за меня выйдешь? – спросил он, спрыгивая со стремянки.

Она кокетливо улыбнулась и промолчала.

– Я серьезно спрашиваю.

Он сложил стремянку и, с трудом развернув ее в узком пространстве коридора, убрал в кладовку.

– Что это ты вдруг? – засмеялась Варя.

– Почему – вдруг? Мне казалось, это само собой разумеется. Ты же давно знаешь, что я хочу на тебе жениться.

– Я телепат, по-твоему?

– Ладно тебе! Все ты прекрасно знала.

– А вот и нет! – Она показала ему язык и убежала в ванную.

Ее не было довольно долго, но ожидание того стоило. Варя накрасилась ярче обычного, распустила волосы и надела мини-платье с высокой талией.

– Ух, какая ты красивая!

Стас сидел на диване, Варя решительно залезла к нему на руки и уверенно взяла за плечи.

– И почему же, позвольте осведомиться, вы хотите жениться на мне? – спросила она сурово.

Грабовский улыбнулся:

– Потому что люблю.

– Это ты-то?

– Это я-то.

– Ну что же... Давай поженимся.

Они поцеловались.

Потом пришли Варины родители, и Грабовский был представлен в новом качестве официального жениха. Как обычно, долго пили чай, но сегодня эти посиделки были приятны Стасу, он был счастлив – как человек, сделавший что-то хорошее и правильное.

О Любе он больше не думал.

Глава 6

После разговора в Зоином кабинете профессор Максимов проводил Любу до метро и попросил телефон.

Будучи на этот раз в линзах, она смогла наконец разглядеть своего пылкого поклонника и осталась разочарована. Поверить, что этот тусклый мужчина с мрачным взглядом непризнанного гения так весело и напористо приставал к ней в беседке, оказалось очень сложно, даже с поправкой на волшебные свойства алкоголя.

Нет, Борис Владиславович решительно не вызвал у нее душевного трепета. Хорошего роста, он был слишком худым и узкоплечим, чтобы назвать его фигуру привлекательной. Лицо его тоже не понравилось Любе. К тому же он носил усы, что в былые, изобильные поклонниками, времена автоматически исключило бы Максимова из списка ее ухажеров.

Люба терпеть не могла усатых, все они априори казались ей ограниченными и самодовольными.

«Но даже если я ошибаюсь насчет усов, все остальное тоже не говорит в его пользу, – мрачно думала она, наблюдая, как Максимов манерно отпивает из чашки. – Глаза как пуговицы от штанов, а уж губы... Толстые, красные, брр... И куда он дел свой подбородок? Неужели я с ним целовалась, и мне это нравилось?

И голос... Черт его знает, тогда он говорил шепотом. Попросить его, что ли, пошептать?»

Зоя предупредила ее, что они с Максимовым терпеть не могут друг друга. Зачем он поехал к Розенбергам, до сих пор оставалось загадкой. Скорее всего хотел подлизаться к Зоиным друзьям, среди которых были очень высокопоставленные люди.

В общем, сказала Зоя, в ее кабинете Максимов будет вести себя особенно высокомерно. Но, даже сделав на это поправку, Люба не могла назвать манеры потенциального жениха располагающими.

Он обращался к женщинам с убийственной снисходительностью, тем более странной, что она не имела под собой никакой почвы.

И провожал ее Максимов так, будто выполнял нудную и бессмысленную повинность. Мол, понятно, что провожать девушку – это полный идиотизм, но раз уж вы без этого не можете, то получите-распишитесь!

Может быть, им нужно просто встретиться в другой обстановке? В темноте? Борис поцелует ее, и чары вернутся?

Но ведь она рассматривает его в качестве кандидата в мужья – размениваться на короткие романы в тридцать лет уже нет времени. И если все получится, ей придется вести семейную жизнь в темноте и без очков.

И все-таки Люба дала ему свой телефон. Стерпится – слюбится, подумала она, вернувшись в пустую квартиру. Вот станет она профессорской женой, и все девчонки будут ей завидовать, а не жалеть злорадно, как сейчас. Максимова этого, судя по всему, женщины не рвут на части, хоть он и пытается строить из себя мачо. Поэтому он скорее всего захочет на ней жениться...

Господи, как это грустно, когда в твоем кошельке женской привлекательности остается так мало валюты, что приходится брать бракованный или просроченный товар!

Люба подошла к большому, в полный рост, зеркалу в коридоре. Оно отразило очень интересную девушку с крупной, но подтянутой фигурой. Плоский живот, красивые очертания бедер, стройные икры и лодыжки. Высокая грудь. Длинная шея безо всяких морщин. Да и лицо очень даже очень. Максимум, лет на двадцать пять.

– Слушай, может быть, ты мне врешь? – строго спросила Люба у зеркала. – Отражаешь такую цыпочку, а на самом деле я горбатая старушка? Иначе почему на меня западают только отстойные мужики? А?

Тут Люба лукавила. В юности у нее были ухажеры, но она, что называется, пробросалась. Один казался ей не слишком симпатичным, другой – не слишком умным, третий просто раздражал. Ей хотелось сказки, чуда, может быть, трагических препятствий на пути к счастью. Избранник должен был преобразить всю ее жизнь! А то что это – погуляли, переспали, залетели, поженились... Такой скучный сценарий не для нее. «Что ж, нет так нет», – сказала жизнь и поручила ей роль одинокой неприкаянной бабы.

Лет в двадцать шесть Люба, очнувшись от грез, обнаружила, что все мужчины вокруг нее безнадежно женаты, и непонятно, где искать новых поклонников. Идти в службу знакомств она стеснялась, в клубы – боялась.

Иногда подруги знакомили ее со своими непристроенными родственниками, но Люба, даже держа в уме ошибки юности и твердо решив видеть теперь в людях только хорошее, не могла воспринимать серьезно этих заплесневелых холостяков.

– Можно подумать, я великий физиономист, как его там... Чезаре Ломброзо, – сказала Люба своему отражению. – Максимов не виноват, что у него такое лицо. Нужно с ним пообщаться поплотнее, и окажется, что не так уж он и плох.

Он позвонил через три дня, что показалось Любе дурным знаком. «Выдерживает паузу, цену себе набивает, – решила она. – Если бы я действительно ему нравилась, позвонил бы сразу. Ладно, не будем раньше времени впадать в паранойю, он занятой человек, хирург. У Зои иногда после работы нет сил «здрасьте» сказать, не то что вести романтические разговоры».

Назначили свидание в центре, возле метро «Чернышевская», и Люба отметила – место выбрано из-за того, что Максимов работает неподалеку.

Но гордо потребовать: «Нет, приезжайте ко мне на "Озерки"», – у Любы не хватило духу. Приглашение домой означало приглашение в постель, а об этом ей думать не хотелось.

Максимов, несмотря на лето, явился на свидание в черном костюме. Люба, не рассчитавшая время и приехавшая раньше, наблюдала из галантерейного магазина напротив, как он стоит возле цветочного киоска и раздраженно смотрит на часы.

Хоть бы купил мне букетик по случаю! Раз уж все равно стоит возле киоска. Вдруг Борис Владиславович полез в карман. Неужели? Сердце Любы замерло в радостном предвкушении, но профессор всего лишь достал сигареты. Кажется, он не сторонник милых пустяков.

Тяжело вздохнув, она вышла из укрытия.

– Здравствуйте, Борис Владиславович!

– Здравствуйте, Люба! – Выкинуть сигарету при ее появлении он даже не подумал. И перейти на ты не предложил.

Он, конечно, старше ее лет на пятнадцать, но разве это повод называть его по имени-отчеству?

Возникла неловкая пауза. Впрочем, неловкой она была только для Любы, Максимов спокойно курил. Даже не спросил, мешает ли ей дым.

– Куда мы пойдем? – спросила Люба оживленно.

– Давайте прогуляемся? Погода прекрасная.

Они не спеша направились в Таврический сад.

Любе после ее района новостроек приятно было пройтись по центру, увидеть оштукатуренные дома с колоннами и лепниной, высокие окна – это напомнило ей студенческие времена. Последние годы она редко бывала в центре. Будто переехала в другой город, оставив в старом Питере воспоминания и надежды юности. Неужели прошло десять лет с тех пор, как они всем курсом встречали белые ночи? Как она со своим тогдашним мальчиком отставала от толпы, чтобы поцеловаться за углом?

Вспоминая прошлое, Люба почти забыла о Максимове, который шел рядом размеренной, тяжелой поступью.

В саду они устроились на скамейке.

– Вам, наверное, Зоя Ивановна рассказывала обо мне? – спросил Борис, вытаскивая очередную сигарету.

«Сколько можно курить?» – подумала Люба раздраженно и энергично замахала, разгоняя дым:

– Вы даже не спросили у меня разрешения закурить!

– А на улице это не обязательно. – Максимов взглянул на нее с легкой укоризной, уличая в незнании этикета. – В помещении – другое дело.

– У меня от табака очень болит голова.

Пожав плечами, он отсел на другой край скамейки, но сигарету не выбросил. Кажется, с самого начала знакомства хочет показать, кто хозяин положения.

– Так вы знаете обо мне от Зои Ивановны?

«И больше, чем ты думаешь», – зло подумала Люба, неопределенно кивнув.

Максимов огласил внушительный список своих должностей и регалий и замер с напряженной улыбкой на физиономии. Наверное, ждал восторгов, но Люба не смогла выдавить их из себя.

– Очень приятно, – буркнула она, когда молчать стало совсем неудобно.

– Смею предположить, Зоя Ивановна дала мне нелестную характеристику.

– Что вы! – жарко запротестовала Люба. – Она очень вас хвалила – и как человека, и как хирурга.

– Позвольте в этом усомниться. Она женщина, а женщины-хирурги вдвойне ревниво относятся к своим коллегам. Кроме того, насколько я знаю Зою, она крайне редко дает кому-то положительную оценку. Даже о вас... – Максимов многозначительно замолчал.

Хуже бабы, ей-богу! Не поверив, что Зоя наговорила про нее Максимову гадостей, Люба промолчала.

– Вы, кажется, писательница?

– Нет. Пишу сценарии для сериалов. Закончила факультет журналистики, но решила: чем искажать реальность, лучше продуцировать вымысел.

– Над вымыслом слезами обольюсь... – подхватил Борис и состроил презрительную мину.

Наверное, решил показать: он не поклонник мелодрам, но из вежливости не станет развивать тему.

Задав несколько нейтральных вопросов, Люба сообразила, что единственный предмет, по-настоящему интересующий Бориса Владиславовича, – сам Борис Владиславович. В этом русле беседа сразу пошла веселее. Люба узнала, что профессор окончил институт с красным дипломом, быстро защитил обе диссертации, кандидатскую и докторскую, и сейчас заведует кафедрой нейрохирургии в одном из престижнейших институтов страны. Удалось также выяснить, как тяжело заниматься научной работой, в то время как все кругом, начиная от ректора и кончая последней санитаркой, думают только о деньгах. В отличие от него, истинного подвижника науки, – эта мысль была высказана как будто между строк, но не уловить ее было невозможно.

Да, он был женат, Борис Владиславович не скрывал этого пятна на своей безупречной биографии. «Она меня не понимала», – сказал он про бывшую жену и отсел с очередной сигаретой.

Вот интересно, почему, страдая от непонимания жены, мужики бегут не к какой-нибудь Софье Ковалевской или Марии Кюри, а к симпатичным дурочкам, которые их не только не понимают, но и вряд ли слушают?

– Чему вы улыбаетесь, Люба?

– Я? Да так...

– И все-таки!

– Просто своим мыслям. К вам это не имеет отношения.

– Раз уж сказали «а», говорите и «б»! Собеседнику не очень приятно ловить в свой адрес подобные ухмылки.

– Борис Владиславович! Человек сидит и улыбается, значит, человеку хорошо!

В ответ она удостоилась милостивого кивка, показывающего, что Максимов простил ее бестактность.

Они провели в саду не больше часа. Люба надеялась, что Максимов пригласит ее в кафе или в кино, но этого не случилось. Он довел ее до метро, «приложился к ручке», многозначительно заметил, что великолепно провел время, и отчалил.

Свидание не стоило ему ни копейки. Но может быть, он так себя вел не из жмотства, а из принципа? Мол, не желаю разбазаривать себя на кого попало, сначала должен убедиться, что избранница того стоит.

От этих мыслей Люба тяжело вздохнула.

Она вернулась домой гораздо раньше, чем рассчитывала. И гораздо голоднее. Люба была уверена, что Максимов на первом свидании поведет ее куда-нибудь поесть, поэтому не пополнила запасы провизии. Насвистывая, она проверила холодильник и шкафчик с бакалеей. Можно, конечно, сварить макароны или гречневую кашу...

Люба спустилась к Зое.

– Чего пришла? – Подруга негостеприимно зевнула.

Она была в махровом халате, надетом поверх ночной рубашки, с распущенными волосами.

– Ой, прости, – Люба отступила на площадку, – не думала, что ты так рано ляжешь...

– Да я не сплю! Просто ты должна сейчас быть на свидании с уважаемым Борисом Владиславовичем.

– Все, отстрелялась.

– Серебряными пулями отстреливалась? Или осиновым колом обошлась? Заходи, не стой. Ужинать будешь?

– С удовольствием.

Зоя заварила чай и приготовила горячие бутерброды – на большее в ее доме рассчитывать не приходилось. Сев за стол, посмотрела на Любу вопросительно.

– Мы просто погуляли, – сообщила та. – Без буржуазных излишеств.

Зоя хмыкнула.

– И ты не возмутилась? Не сказала – хочу кофе! Немедленно угостите меня кофе с коньяком!

– Что ты! Неудобно.

– Вот из-за этого «неудобно» ты и притягиваешь к себе всяких придурков! – в сердцах сказала Зоя. – Человек должен быть всегда самим собой и говорить, что он хочет! Вот я, например. Согласись, мои манеры нравятся не всем.

– С этим трудно спорить, – улыбнулась Люба.

– Но находятся люди, которых они не отпугивают. И это именно те люди, с которыми мне самой приятно общаться. А вот если бы я маскировалась, изображала девочку-ромашку, ко мне тянулись бы мужики совсем другого склада, и мне, наверное, было бы с ними скучно. А ты, Любаша, подстраиваешься под мужиков.

– В каком смысле?

– Ты делаешь то, что, как тебе кажется, от тебя хотят. Все время держишь в уме – как бы чего лишнего не ляпнуть, как бы не обидеть, не отпугнуть. И мужик видит, что ты готова под него подлаживаться. А кто хочет, чтобы под него подлаживались? Тупые эгоисты.

Люба кивнула и стала есть бутерброд. Она не обижалась на Зою, зная, что та искренне переживает за нее.

Тем временем Зоя закрутила свои длинные волосы в тугой узел на затылке и с силой вонзила в него длинную шпильку.

– Вот скажи мне, часто ли тебе приходилось слышать, как мужики ругают жен, что те не дают им сутками напролет сидеть с пивом возле телевизора, ходить на работу в трениках и повсюду разбрасывать свои носки?

Люба пожала плечами:

– Я, Зоя, редко с мужиками по душам разговариваю. В основном с редактором по делу.

– Тогда поверь на слово. Все они ругают жен за то, что не позволяют расслабиться на полную катушку. Но знаешь, у женщины, готовой во всем им потакать, таскающей в дом авоськи с пивом и безропотно подбирающей с пола носки, почти нет шансов устроить свою жизнь. Если ты говоришь: «Ах, я не такая, как другие, со мной ты сможешь ни в чем себе не отказывать и дальше жить как холостой», – это плохая реклама для будущей жены.

Зоя закурила возле открытого окна, выдыхая дым на улицу.

– Парадокс, – заметила Люба вскользь. – А как же покорность, главная добродетель женщины? Максимов мне на нее, кстати, намекал.

– Уже? Что-то больно быстро. Но вот что я скажу тебе, Люба. Единственное, чего тебе никогда не простит близкий человек, – если ты позволишь ему опуститься. А мужики они такие. Стремятся к свету и добру, но сами не могут найти туда дорогу. Поэтому выбирают себе хороших и сильных женщин, которые выведут их куда надо. А те, кто никуда не стремится, а просто ищет бесплатную прислугу, как раз нацеливаются на безвольных баб и с места в карьер начинают распинаться о покорности. Гошу из «Москва слезам не верит» изображают.

Люба решила сменить тему.

– Я просто не могу поверить, что это он приставал ко мне у тебя на дне рождения, – сказала она с набитым ртом. – Если бы мы хоть поцеловались с ним сегодня, я бы узнала точно, он это был или нет. Но Максимов решил вести себя по-взрослому. Несолидно профессору целоваться в аллеях Таврического сада! Так что я думаю: или он тогда был очень пьян, или это был вообще не он. Зоя, можно, я еще бутерброд себе сделаю? – попросила Люба и вдруг замерла с ножом в руке.

Усы! Максимов носит усы. А у того, кто был с ней в беседке, никаких усов не было. Ну почему она сразу об этом не подумала!

– Зоя, а других вариантов нет? – осторожно поинтересовалась она. – Ну, что это все-таки был не Максимов?

– Со мной тогда уехал и Стасик Грабовский, мой анестезиолог. Но он совсем еще мальчик. У него есть девушка на кафедре, да и потом он весь вечер проторчал на кухне, поближе к еде... – Зоя задумалась. – Нет... Определенно, нет! Да у него бы наглости не хватило. Люба, а какая разница, кто это был? Ухаживает-то за тобой Максимов!

Люба тяжело вздохнула, признавая правоту подруги. Пылкому влюбленному не составило бы труда ее найти. Достаточно было поговорить с Зоей.

Стасик Грабовский... Люба дважды видела этого молодого человека. Первый раз они с Зоей случайно встретились с ним в автобусе, второй раз на кафедре. Он был намного, да что лукавить, в миллион раз симпатичнее Максимова. Но действительно он мальчик. Чем она могла его привлечь?

На кафедре Стас поздоровался с ней и равнодушно прошел мимо.

Допустим, именно с ним она провела два упоительных часа в саду Розенберга. Разгоряченные юноши и не такое вытворяют в алкогольных парах. А кого еще он мог соблазнить в той компании? Люба была единственной кандидаткой среди Зоиных ровесниц.

Развлекся – и спасибо.

Нужно немедленно забыть тот чертов вечер. И ни в коем случае не думать о Стасе Грабовском.

А Стас Грабовский пребывал в спокойствии, граничащем с отупением. Он и не рассчитывал, что, став официальным женихом, будет пребывать в постоянной эйфории. Он был готов к чувству разочарования, к ощущению, которое можно было бы выразить словами: «Вот и все!» Вот его жизнь и судьба, он выбрал свой путь. От этого становилось грустно: Стас понимал, что ступил на верную дорогу, но тем самым отказался от всех других дорог.

Родители Вари дали официальное согласие, он позвонил своим.

Мама, конечно, заволновалась, учинила ему настоящий допрос относительно невесты, обещала приехать на свадьбу.

Таким образом формальности были улажены, но Варя почему-то не спешила подавать заявление.

– Что мы тянем? – спросил Стас. – Говорят, в загсах сейчас очередь на полгода, если ты хочешь торжественную регистрацию.

– А ты не хочешь?

– Мне все равно. Единственное, чего мне реально хочется, – чтоб ты выглядела как настоящая невеста. Нарядим тебя в платье с открытыми плечами... – Тут Стасу не к месту вспомнилась Люба. – Портретов твоих сделаем побольше. Это все, чего я хочу от свадебной церемонии.

Варя кивнула:

– Согласна. Только придется немножко подождать. – Она улыбнулась.

– Чего подождать?

– Ты тянул, теперь я потяну.

– Варюша, ну что ты в самом деле? Мы полгода всего встречались. Разве я тянул?

Она посмотрела на него как будто ласково, но взгляд был слишком острым для счастливой невесты.

– Как посмотреть, Стас, как посмотреть... Какие же мои недостатки заставили тебя полгода колебаться?

Ответить на этот вопрос было невозможно. Говорят, хорошая жена всегда сумеет повернуть так, что ты будешь виноват.

– Я не вредничаю, – продолжала Варя. – Но придется подождать, пока я вернусь со стажировки. Да-да, Стасик, не делай круглые глаза, поеду я!

– Понятно.

– Что тебе понятно? – Варя чувствовала свою неправоту и от этого говорила взволнованно и агрессивно. – Ты рад за меня?

Он пожал плечами:

– Конечно. Но ты не думаешь, что, принимая решение уехать в чужую страну на полгода, нужно спросить, как к этому относится твой будущий муж?

– Да? Но, Стас, ты же сам собирался ехать, верно? Мы по-любому расстались бы.

– В принципе да. Варь, а может, ну ее, эту Англию? Останемся оба тут, поженимся, родим кого-нибудь?

Варя инстинктивно отодвинулась.

– Интересный ты, Стас! Как самому ехать, так бегом собираем чемоданы, а как мне, сразу ну ее, эту Англию! Нет уж, дорогой! Ты и так хороший специалист, а для моей карьеры стажировка будет очень полезной. Превратиться в домашнюю курицу я всегда успею.

Стас натянул брюки и вышел на кухню покурить. Бабушкина квартира, в которой им предстояло жить после свадьбы, уже казалась Грабовскому мрачной и чужой. Кухонные стены, выкрашенные масляной краской песочного цвета, допотопная эмалированная раковина с отбитыми краями и бессмысленное окошко в ванную навевали тоску.

Варя права: если бы место стажера досталось ему, он поехал бы без колебаний. Но сейчас он больше жалел не о том, что не поедет сам, а о том, что Вари целых полгода не будет рядом. А вдруг он все это время обманывался, и Варины родители совсем не хотели принять его в семью? А что, очень может быть! Держали за жениха, пока не подвернется кто-нибудь получше, а теперь решили дать задний ход.

Вари не будет полгода. Отпуск во время стажировки не предусмотрен, у Стаса нет денег на билеты. Значит, все это время они не увидятся.

Раз Варя согласилась ехать, значит, не так уж сильно любит. Стас усмехнулся собственной логике. Он ведь сам не отказывался от стажировки, значит, не имеет права обижаться на Варю.

Он вернулся в постель. Варя читала какой-то женский журнал, усердно делая вид, будто не замечает, как его рука скользит по ее плоскому животику.

– Варюша, не дуйся.

Она промолчала, но бросила журнал под кровать и закрыла глаза.

– Хорошо, поезжай. Полгода пролетят быстро. Это действительно важно для карьеры. Вернешься умная, с дипломом. Тебя сразу в частную клинику возьмут работать.

– Ты правда не обиделся? Все-таки папа тебе обещал...

– Я даже не буду спрашивать, сам он нарушил обещание или ты его уговорила. – Стас поцеловал Варю за ушком, вдохнув легкий аромат ее цветочных духов.

– Я уговорила! – заявила она гордо, отползая от него. – А то слишком много у тебя бонусов от брака со мной. И жилье, и стажировка. Вот я хочу знать, кого из нас ты действительно любишь: меня или моего папу? Или тупо квартиру моей бабушки?

– Тебя, конечно. Пусть я бедный идальго и, выходя за меня, ты ничего не получаешь, кроме меня, но зато я никогда с тобой не разведусь. У нас в семье никогда никто не разводился. Так что я до самой смерти останусь с тобой.

– Звучит зловеще.

Грабовский скорчил страшную физиономию, завыл и схватил Варю поперек туловища. Она, смеясь, отбивалась, и в этом смехе Стасу вдруг почудилось что-то искусственное.

Глава 7

Зоя Ивановна сидела в холле приемного отделения возле телефона с несвойственным ей озадаченным видом.

– Представляешь, – сказала она задумчиво, – звоню сейчас в рентген, чтоб они открыли больной дверь и сделали снимок брюшной полости, а попадаю в квартиру.

– Неправильно номер набрали, дело житейское.

– Да, житейское... А если бы тебе в два часа ночи позвонили и сказали: открывайте, сейчас к вам женщина придет, ты бы что сделал?

– Я бы открыл.

Она засмеялась. Потом поднялась из-за стола, взяла Стаса за локоть и повела на крыльцо.

Недавно прошел дождь, и деревья в больничном саду еще шелестели, сбрасывая капли. В лужах отражались редкие фонари, а недавно построенные вокруг больницы дома нависали темными громадами. В окнах не было света, люди спали.

Стас любил таинственное ночное время, которое многим казалось страшным и неуютным, любил и работать по ночам, зная, что самое напряженное время для реаниматолога – три-четыре часа утра, когда оборона человека слабеет и он становится для смерти легкой добычей.

Когда Зоя вызвала его в приемное, Грабовский не спал. Он вообще не ложился на дежурствах, так, кемарил на кривом диванчике сестринского поста, если в реанимации было совсем спокойно.

– Короче, Стас, привезли ребенка пятнадцати лет. Третий день живот болит, папаша думает, сын съел что-нибудь, и не волнуется. А тут папаша поехал на гулянку, и ребенка совсем скрутило. Домработница привезла его сюда. Ну, ты знаешь, как я это ненавижу. Говорят, ничто не сравнится с яростью отвергнутой женщины, так вот я тебе скажу, что ярость врача, которого в два часа ночи будят из-за какой-нибудь фигни, тоже кое-чего стоит. Все они такие! – зло сказала Зоя. – Два дня терпят, думают, что пройдет, и понимание того, что не пройдет, приходит к ним именно в два часа ночи. Ни раньше, ни позже! Почему не в восемь вечера, можешь ты мне объяснить?

– Могу, Зоя Ивановна. Тонус вагуса[10] повышается, и все неполадки в животе чувствуются гораздо острее. Плюс общее ощущение тревоги.

– Да? Ну ладно. Короче, посмотрела я ребенка, а там аппендицит, причем такой, что мама не горюй. Срочно надо брать, пока разлитой перитонит не развился.

– Ноу проблем, Зоя Ивановна. Подавайте. Прямо на столе ему прокапаем миллилитров шестьсот, и можно оперировать.

– В том-то и дело, что папаша от операции отказывается! Говорит, и больница ваша – говно и вы, доктор, тоже. Я, мол, его в нормальную клинику отвезу. А времени нет, Стас! И не доверяю я этому дебилу. Может, он к врачу только утром повезет ребенка. Фиг его знает, есть ли в частных клиниках дежурная служба! А утром поздно будет. Я, короче, ребенка забираю у него, и согласие на операцию оформляем консилиумом. Ну, как обычно, если больной за себя не отвечает, ребенок или в коме, три врача должны подписать. Ты как, готов?

– Само собой. А третий кто?

– Ваня Люцифер.

– А... Это сила, – сказал Стас уважительно.

О том, что психиатра зовут Иван Сергеевич Анциферов, помнили только пациенты. Прозвище Люцифер закрепилось за ним с первого курса – из-за мрачного характера и неудержимой тяги к женскому полу. Он принадлежал к редкой, почти исчезнувшей сейчас категории бабников-мазохистов: считая всех женщин дурами и проститутками, постоянно искал общества этих неудачных созданий божьих. «Я бы на это своего ребра пожалел», – так отзывался он о дамах, однако все время заводил дурные мимолетные романы, единственной целью которых был секс. Шаткость Ваниных моральных устоев была прекрасно известна всем медсестрам в округе, но мало кто из них мог сопротивляться излучаемому Ваней обаянию порока.

Анциферов был циничен и непостоянен в отношениях с женщинами, но во всех других проявлениях являл редкую порядочность. Стас знал, что в предстоящем деле на него можно положиться.

– А, вот вы где! – Некурящий Ваня отмахнулся от сигаретного дыма. – Я готов. Пошли?

– Пошли, – вздохнула Зоя. – Сейчас аккуратненько выманим папашу из смотрового кабинета и еще раз спросим. Вдруг этот дятел одумался? А если нет... Все знают, где наша тревожная кнопка, если охрану придется вызывать?

– Вы даете, Зоя Ивановна! Чтоб психиатр, да не знал?

– Ладно, психиатр! Небось еще не выучил, где у человека мозг... Встань поближе к кнопке, короче. Папаша кривой, как ручка патефона, да еще с охранниками, может и с кулаками полезть. – Она приоткрыла дверь смотрового кабинета: – Папочка, сюда пройдите!

В холл вышел мужчина солидных размеров.

– Ну? – сказал он, презрительно глядя на Зою.

Наверное, не верил, что женщина ростом с записную книжку окажется достойным противником.

– Что вы решили? Остаетесь? – Зоя спрашивала вроде бы спокойно, но встала между мужиком и дверью смотрового кабинета. Поняв ее стратегическую позицию, Стас встал рядом.

– Я забираю сына. – Папаша избыточно двигал челюстью и ритмично постукивал кулаком одной руки о ладонь другой.

– Вы понимаете, что если вы сейчас не дадите согласия на операцию, ваш ребенок может умереть? – спросила Зоя тихо.

– Он скорее умрет, если я его вам оставлю!

Первый раз в жизни Стас увидел, как начальница растерялась. Если она сейчас возьмет с отца ребенка официальный отказ от лечения, никто не сможет ей потом предъявить претензий. А вот если вопреки папашиной воле сделает операцию и ребенок, не дай Бог, умрет... Тогда ей обеспечены не только реальный тюремный срок, но и муки совести, даже если несчастье произойдет и не по ее вине.

– Вот, пожалуйста, к чему приводит пропаганда! – Стас видел, как Ваня открыл дверцу, за которой пряталась кнопка вызова милиции. – Когда все средства массовой информации орут – врачи-убийцы, как им оставишь ребенка? Но вы не волнуйтесь, Зоя Ивановна – очень хороший доктор.

– Я сказал, мы домой едем. Что непонятно?

Стас с тоской понял, что сейчас ему придется драться. Бить больных и их родственников запрещает врачебная этика, остается только повиснуть на руках у этого ходячего трехстворчатого шкафа. Сколько они с Ванькой продержатся? Минуты две, не больше, потом папаша разметает их по углам.

– Я вам ребенка не отдам. Его жизнь в опасности, и я обязана эту опасность устранить. Мне так клятва Гиппократа велит. А если вы не понимаете, что ваш сын нуждается в немедленной операции, хоть вам это объясняют три врача, значит, вы невменяемы. А невменяемый человек за себя не может отвечать, не то что за своих детей, – спокойно сказала Зоя Ивановна.

– Чего? – Мужчина хмыкнул и опустился на диван.

Стас с Ваней переглянулись и облегченно вздохнули – раз сел, значит, драться не собирается. На всякий случай они уселись по его бокам.

– Ты на кого наехал? – спросил Анциферов. – Знаешь вообще, с кем разговариваешь? Это профессор, лучший сосудистый хирург в городе. Сам подумай, была бы она плохим врачом, стала бы тут с тобой ругаться? Оно ей надо? У тебя вон кулаки какие, размером с умную голову. Не даешь согласие на операцию – бумагу подписывай и вали на все четыре стороны. Принимаешь на себя ответственность за жизнь сына, а все остальное нам в принципе по фигу. Ну подумаешь, умрет от перитонита, се ля ви.

Зоя Ивановна сидела на соседнем диване, скрестив ноги. Она улыбалась и кивала в такт словам психиатра. Отец ребенка глядел на нее недоверчиво, но Стас, сидя вплотную, чувствовал, что напряжение отпускает его.

– Сейчас актик составим, – ворковал Люцифер, – кровушку возьмем на алкоголь и прочие излишества. И пойдешь либо к нам с острым психозом, либо в вытрезвитель – как тебе больше нравится...

– Ну все, мужики. Побаловались, и хватит, – сказала Зоя. – Не пугай его, Ваня, ясно же, гражданин о ребенке волнуется. Давайте мы все успокоимся и пойдем работать. Поверьте, молодой человек, я понимаю ваши переживания, но сейчас они идут во вред вашему сыну.

Стас нерешительно встал с дивана. Зоя Ивановна безмятежно улыбалась, и папаша улыбался ей в ответ. В дверях появилась Алиса, держа на изготовку двадцатикубовый шприц и жгут – готовилась брать кровь на алкоголь и наркотики. Наверное, услышала их жаркие пререкания из комнаты отдыха анестезисток и поспешила на помощь. Грабовский обрадовался, что Алиса вышла, теперь незазорно ангажировать ее в операционную. Хорошо, что у него будет такой надежный помощник, ведь давать наркоз ребенку – дело тонкое и опасное. Можно не угадать с размером интубационной трубки, не говоря уже о том, что препараты вводят не в стандартных дозировках, а рассчитывают на килограмм веса ребенка или на год жизни. Во всем мире давно ориентируются не на вес, а на площадь поверхности тела. Стас всегда старался следовать передовым тенденциям, но формула вычисления поверхности тела выглядела так пугающе, что пока приходилось придерживаться дедовского способа.

Иван усадил присмиревшего папашу писать информированное согласие на операцию и наркоз, а Стас с Алисой положили мальчика на каталку и повезли в операционную. От интоксикации ребенок был очень вялым и сонным, даже не жаловался на боли в животе. Если бы домработница не привезла его в больницу, все обернулось бы плохо. Отросток омертвел бы, боли в животе прекратились, а интоксикацию никто бы не заметил. Ну, спит себе ребенок, и пусть спит.

Не дожидаясь команды Стаса, Алиса поставила капельницы в обе руки, чтобы увеличить скорость вливания.

Грабовский приготовился к интубации трахеи, в очередной раз недобрым словом помянув отца мальчика. Привези он сына в первый день заболевания, хватило бы внутривенной анестезии – менее управляемой, но и менее травматичной. А раз есть подозрение на перитонит, необходима искусственная вентиляция легких. Манипуляции в брюшной полости могут вызвать раздражение блуждающего нерва и остановку дыхания, не говоря об угрозе аспирации[11], которой анестезиологи боятся пуще чумы.

«А папаша еще жалобу на нас накатает, – мрачно думал Стас. – Дотянул до последнего, теперь неизвестно, как мальчик поправляться будет. Нагноение раны почти неизбежно, но это семечки по сравнению с абсцессами брюшной полости, которые могут развиться на фоне перитонита. И в этих абсцессах, ясное дело, виноват будет не папаша, который три дня не показывал ребенка докторам, а, наоборот, эти самые доктора...»

Тем временем Зоя Ивановна подняла дежурного курсанта. Обычно она делала аппендэктомии вдвоем с сестрой, но в этом случае все следовало делать строго по правилам. Зоя была нежадным хирургом и хорошим преподавателем: обычно курсант, работая с ней, мог рассчитывать, что ему позволят оперировать самому, а она будет помогать и наставлять. Но сейчас начальница решительно встала на место оператора. Стас понимал, что делает она это не из боязни, что курсант сделает что-то неверно, а только лишь из суеверия. Слова папаши произвели на нее сильное впечатление, это чувствовалось по несвойственной ей молчаливости.

Опять неподходящий момент, подумал Стас с досадой. Зоя будет до утра переживать, хорошо ли она провела операцию, и подкатить к ней, пользуясь непринужденной обстановкой ночного дежурства, вряд ли получится.

А так хотелось узнать про Любу... Кто она такая, с кем живет, сколько ей лет, в конце концов! Просто узнать, с кем он так жарко целовался упоительным летним вечером, кто это до сих пор никак не покинет его мыслей!

Украдкой зевнув, Грабовский заполнил протокол анестезии и с удовольствием посмотрел, как Алиса аккуратно заштриховывает кривую пульса и давления в наркозной карте. Кривая была почти прямой, то есть удалось провести наркоз без колебаний гемодинамики, и Стас поздравил себя с этим.

«Интересно, а Варя справилась бы так же мягко?» – злорадно подумал он.

Невеста паковала чемоданы и в преддверии долгой разлуки занималась с ним жарким, лихорадочным сексом, словно хотела сделать заготовки на зиму. «Это изматывает, – думал пылкий жених, возвращаясь от нее белыми ночами. – Но полугодовой запас мужской силы она из меня не выпьет».

Он сам не понимал, почему думает о Варе так цинично-отстраненно. Почему их близкое расставание стало для него лишь поводом для упражнений в сарказме?

Собственное равнодушие пугало. Но ведь Варя фактически обвинила его в том, что он женится из корыстных побуждений. То ли ради квартиры, то ли ради карьеры... Грабовский понимал, что посторонний наблюдатель мог бы прийти к такому выводу, но Варя же была не посторонней! И ему так хотелось, чтобы она видела в нем лучшего человека на земле! Ладно, пусть не лучшего. Просто честного и порядочного.

Это как зеркало, подумал он. Мама Стаса никогда не смотрелась в большое трюмо, утверждая, что в нем выглядит толще и старше, чем на самом деле. Она всегда наводила красоту в ванной, а общее впечатление о своем облике составляла по дороге на работу с помощью магазинных витрин. Первое, что она сделала, начав в квартире ремонт, – отправила трюмо на помойку, хоть оно было новым и красивым. Вот и в глазах любимой женщины хочется выглядеть достойным человеком.

Стас горестно вздохнул и посмотрел в рану. Зоя зашивала кожу.

– Ого! Я думал, вы еще отросток выделяете.

– Сам выпал. Типичная гангрена. Вообще эти аппендициты как мужья. Никогда не угадаешь. По симптомам думаешь одно, а на деле находишь совсем другое. Но в любом случае ничего хорошего не находишь... Золотой слиток ни разу не попался. Или гной, или дерьмо, или вообще голубой.

– В смысле муж?

– В смысле отросток[12].

Она промокнула рану салфеткой и стала пинцетом выправлять края кожи, чтобы сформировался гладкий, узкий рубец.

– Как больной?

– Нормально. Источник интоксикации вы убрали, дефицит жидкости мы восполнили. Я мог бы его сразу на отделение передать, но раз там папаша, оставлю до утра в реанимации. Место есть.

– Как скажешь. – Зоя стащила с плеч хирургический халат, присоединив его к горке операционного белья на полу, и помогла переложить ребенка со стола на каталку, символически придержав его за пятку.

– Зайдете к нам? – спросил Грабовский подобострастно. – Кофейку или стакан кефира?

Все-таки он побеседует с ней насчет Любы!

Но обстановка в реанимации никак не располагала к задушевным разговорам. Оказалось, что единственная свободная койка, на которую Стас планировал положить ребенка, уже занята, причем целой группой. Группа изображала равнобедренный треугольник, основанием которого являлся распластанный на койке пациент, а сторонами – Иван Анциферов и профессор Колдунов.

– Тяжелейший абстиняк, – озвучил Колдунов диагноз пациента. – Давай, Стасик, подключайся. Релашку готовь или дроперидол, ну, ты знаешь.

– Какая релашка! – крикнул Ваня. Не рассчитав усилий, он упал поперек туловища несчастного алкоголика. В воздухе мелькнули белые кожаные подметки его стильных ботинок, и Стас поспешил на помощь. – Двадцать первый век на дворе, какая релашка! Ремни давайте, прикрутим его к койке. Где у вас ремни? И палочку между зубов.

Алиса тут же открыла нужное отделение шкафа и подала парусиновые ремни, похожие на лямки парашюта. Пока мужчины привязывали алкоголика, они с Зоей Ивановной обиходили мальчика, устроили его на резервной кровати. Алиса успела даже снять назначения с листа, который Стас заполнил еще в операционной.

– Что случилось-то?

– С подоконника снял. – Ян Александрович подошел к зеркалу, причесался и поправил свой туалет, пострадавший в схватке. – Наши стервы в бухгалтерии меня сегодня так накрутили, что я не то что спать, лечь на диван не мог. Слоняюсь по клинике, вдруг смотрю – стоит этот кекс на окошке, готовый к отлету, с тумбочкой под мышкой. Я ему: куда ты? А он: лечу Берлин бомбить. Я сам чуть не взлетел, еле стащил его с подоконника, сестрам кричу, чтоб скорее Ивана вызвали. – Колдунов скривился и потер лоб: – Вот, получил тумбочкой по черепу. Но Ванька, молодец, в три минуты прискакал. Я-то уж думал, жив не буду. Моего друга, тоже хирурга, пациент в белой горячке чуть до смерти не зарезал, мне оперировать пришлось. Этот, слава Богу, ко мне агрессии не проявлял, просто Берлин очень хотел бомбить.

– Мы ему объяснили, что сначала нужно у нас пройти небольшую предполетную подготовку, – фыркнул Иван. – Проверить закрылки, смазать шасси. Опять-таки топливные баки под пробочку залить. – Он согнутым пальцем постучал по пузатой бутылке с физиологическим раствором, укрепленной в штативе капельницы. – Дозаправка в воздухе-то не предусмотрена.

– Баки он и без вас залил. – Алиса аккуратно отодвинула врачей от постели несостоявшегося бомбардировщика и склонилась над его рукой – налаживать внутривенную инфузию.

– Повязали мужика, фашисты! А как же права человека? – усмехнулась Зоя Ивановна.

– Я слышал, что депутаты хотели возродить институт принудительного лечения от алкоголизма, – сообщил Колдунов. – Так демократы такой вой подняли – как же, нарушаются права человека! А мы не демократы – взяли и отказали человеку в его простом и естественном праве бомбить Берлин.

– Ну, о жителях Берлина тоже надо подумать. Каково им будет, если все бомбить полетят? – фыркнул Иван, со вздохом принимая тонкую книжечку истории болезни. Сейчас ему придется во всех подробностях описывать острый алкогольный психоз.

Стас бегло осмотрел больных. Большинство спали, двое стабильно в коме, ребенок потихоньку выходил из наркоза, да и «бомбардировщик» успокоился. Его уже не колотило, лежал спокойно с напряженно-внимательным лицом.

– Сейчас радио начнет слушать, специальную волну «Белая горячка FM», – заметил Стас. – Давай, Ваня, я его вырублю дроперидолом, что ли.

Люцифер подергал ремни, проверяя их надежность, и вдруг начал сыпать афоризмами:

– Хорошо фиксированный больной в анестезии не нуждается. За удовольствие надо платить. Пусть переламывается, авось бросит. А то для алкашей прямо-таки райская житуха наступила. Бухаешь себе в полное удовольствие, а когда наступает пора рассчитаться с собственным мозгом, прибегают доблестные доктора. Положат тебя в уютную кроватку, усыпят, прокапают, и ты проснешься как огурчик. Почему бы и не пить при таких раскладах?

Стас на всякий случай заказал всю биохимию и прицепил кардиомонитор. После чего предложил попить кофе.

После ремонта у врачей отобрали комнату отдыха, предоставив взамен старый холл неврологического отделения. Грязно-желтая краска на стенах холла вспухала пузырями и отваливалась, обнажая холодный серый бетон. От рассохшихся окон дуло даже летом, а вытертый до белизны линолеум хранил следы тысяч ног и инвалидных колясок. В холле было так уныло и неуютно, что врачи предпочитали сидеть на посту или в сестринской, а сюда приходили только большой компанией.

Основной достопримечательностью холла была старая доска объявлений. Поверху большого фанерного листа были наклеены рельефные, вырезанные из пенопласта буквы, составляющие лозунг «Профсоюзы – кол оммунизма». Под этим загадочным утверждением антивампирского толка висела табличка чувствительности микроорганизмов к различным антибиотикам и несколько газетных вырезок. Ниже располагалось творчество Люцифера. Когда появилось добровольное медицинское страхование, для краткости обязательные полисы стали называть зелеными, а добровольные – красными. Ваня не поленился, купил в ларьке цветные копии денег и изобразил следующее объявление: «В нашей клинике действуют два вида полисов – зеленый (под ним была приклеена фотография тысячной бумажки) и красный (соответственно пятитысячной)».

Стас включил чайник и достал из тумбочки разномастные чашки.

– Слушайте, а что такое «кол оммунизма»? – вдруг спросил Иван, озираясь в поисках пепельницы.

Колдунов с Зоей Ивановной переглянулись и грустно вздохнули.

– Какой ты еще ребенок, Ваня... И какой старой я чувствую себя рядом с тобой. Профсоюзы – школа коммунизма! Ночью разбуди меня, покажи любые буквы, я тебе любой советский лозунг узнаю.

– Неужели вы старше меня, Зоя Ивановна? – фальшиво удивился Люцифер и передвинулся поближе к ней.

Она засмеялась:

– Иван, прекрати!

– Правда, Зоя Ивановна! Если бы не ваши ученые степени... – Он помешал ложечкой в ее чашке, а потом попытался погладить по коленке.

– Отстань, – громко сказала она. – Лучше женись на Алисе. Прекрасная девушка, может, ей удастся сделать из тебя человека.

Колдунов со Стасом, не сговариваясь, принялись расхваливать Алису.

– Тебе нужна очень хорошая женщина! – с чувством сказал Колдунов.

На это Иван скептически заметил, что если Алиса страшненькая, это еще не говорит об ее высочайших душевных качествах. А когда кофе был допит, увязался провожать Зою Ивановну до ее кабинета.

Стас даже позавидовал его наглости. Слова «нет», если ему это говорят женщины, Ваня просто не слышит. Не понимает. И это, наверное, очень подкупает женщин, которые, согласно старинной поговорке, вообще не должны произносить слово «да». Наверное, в этом и кроется тайна Ванькиного успеха. Неужели и Зоя Ивановна сдастся? Вполне возможно.

«Тоже мне, кол оммунизма! – завистливо прошептал Стас. – А я дурак! Нужно было зажать Любу в уголке на лестнице, невзирая на всякие «здравствуйте». Может, она этого и хотела, но стеснялась. Я просто мега-идиот! Господи, ну послала бы она меня подальше, делов-пирогов! А я испугался...»

Глава 8

Роман с Максимовым неспешно, но продвигался. На днях Борис пригласил Любу в кино. На какой-то «авторский» фильм. Любе гораздо больше хотелось на блокбастер, но она побоялась обнаружить свои плебейские вкусы.

Пришлось в захолустном кинотеатре созерцать какую-то черно-белую муть. Люба отчаянно скучала, ерзала в неудобном кресле и мучилась мыслью, что Максимова привлекла сюда не тяга к высокому искусству, а демократичные цены на билеты.

Максимов совсем ей не нравился. Когда они сидели рядом в темноте кинотеатра, она со страхом думала, что вот сейчас он возьмет ее за руку или погладит по коленке. И это был вовсе не сладкий страх влюбленной женщины...

После киносеанса Максимов пригласил ее «навестить в ближайшие дни его апартаменты».

...Люба тяжело вздохнула и заварила зеленого чаю. Итак, она целовалась с малолетним Зоиным анестезиологом Стасом.

Мысль эта была очень горькой. «Что ж, Люба, пора признать, что для молодых симпатичных мужчин ты можешь быть интересной только как способ скоротать вечерок. Даже для второго свидания уже не годишься. Поэтому, дорогая, не мечтай и не выпендривайся, а топай в гости к Максимову».

Она достала из шкафа пакет с мармеладом. Может быть, пригласить Зою? Но подруга наверняка устала после работы, ей не захочется вникать в Любины душевные терзания. Любе нужно самой во всем разобраться, трезво проанализировать ситуацию, будто со стороны. Будто она пишет очередной сценарий и вводит в сюжет новый персонаж.

Она не внушила Борису дикой страсти при первом знакомстве. Ее вины в том нет, со страстями у него вообще глухо. Это занудный мужик сорока пяти лет. Разведен. Бездетен. Зоя сказала, что его бывшая жена снова вышла замуж и сразу родила. А вдруг Максимов вообще не может иметь детей? Нужно будет деликатно этот вопрос выяснить.

«Итак, впервые он увидел меня на Зоином дне рождения, и я понравилась ему. Не настолько, чтобы начать за мной ухаживать, но достаточно, чтобы снизойти до моей кандидатуры, когда ее недвусмысленно предложили».

Потом Максимов устраивал свои экономичные свидания – наверное, не только из природной бережливости, но и с целью тестирования: проверял, насколько низок уровень ее притязаний. Будет ли она неприхотливой и покорной женой, или ему придется совершать какие-то усилия, чтобы удержать ее возле себя. Люба ничего не требовала, и он, по всей вероятности, решил, что такая скромная женщина ему подойдет.

А ведь изучать характер предполагаемой жены до брака – самое наивное и бесполезное занятие, какое можно себе представить! Одержимая желанием устроить свою жизнь, женщина прикинется настоящим ангелом, но снимет с себя крылья вместе с подвенечным платьем.

С мужчинами в этом смысле проще, долго притворяться они не умеют.

Вообще, анализируя поведение человека, можно крупно просчитаться. Единственный надежный критерий выбора будущего спутника жизни – насколько тебе спокойно и уютно в его обществе. Это не подразумевает полного расслабления. Все равно придется меняться, но без жесткого нажима и насилия, чувствуя, что перемены идут тебе на пользу.

По вялым ухаживаниям Бориса ясно, что он в нее не влюблен. Если она продемонстрирует хоть малейшее недовольство, он без колебаний с ней расстанется. Но Люба тоже нисколько не влюблена. А отношения самые устойчивые тогда, когда они симметричные. Любовь – любовь, равнодушие – равнодушие, ненависть – ненависть.

Так что у них есть все шансы прожить долгую и счастливую жизнь. Причем их гораздо больше, чем если бы Максимов сходил по ней с ума, обожал, а она испытывала бы к нему то же, что сейчас. Он бы добивался от нее того, чего она не могла бы дать, она бы чувствовала себя виноватой...

Стас наводил порядок в учебной комнате. Мастера, ставившие там стеклопакеты, наотрез отказались выносить мусор без дополнительного вознаграждения. Зоя Ивановна тщетно пыталась пробудить в них сначала совесть, потом страх. В договоре, сказали они, черным по белому написано, что мусор выносится только на лестничную клетку.

На лестничной клетке как раз находилась дверь проректора по хозяйственной работе, который заключал договор. Замуровать его в кабинете с помощью горы строительного мусора было очень соблазнительно. Но недальновидно.

Зоя хотела было собрать деньги с преподавателей, но, услышав сумму, завопила: «Да я за такие деньги... Сами вынесем!»

Стас отправился на внеплановый субботник с удовольствием. Звал и Варю, тем более что ей все равно надо было ехать в клинику подписывать документы на стажировку, но она отказалась.

– Почему я должна таскать всякую гадость? – весело спросила она.

– Во-первых, не гадость, во-вторых, не таскать. Тяжести мы сами вынесем, а ты по мелочи – подметешь, пыль вытрешь...

– Всю жизнь мечтала пылью дышать! Да и ты бы не ходил, глупо это. Как дурак будешь гондурасить, а Зоя денежки себе в карман положит.

Стас поморщился:

– Варюша, какие деньги, смешно слушать! Мы не можем оплатить труд мастеров, поэтому идем сами.

– Кто это – мы? Ты, что ли, нанимал этих мастеров? Договор кто с ними заключал? Проректор? Вот пусть теперь сам мусор и таскает. Ты-то почему должен расплачиваться за чужие ошибки, или, что вернее, покрывать чужие хищения?

– Варя, ты прекрасно понимаешь: если мы сейчас начнем бодаться с проректором, он нам больше никогда не выпишет никаких субсидий. Ежику понятно, что он на всех этих ремонтах имеет будь здоров, но если мы сейчас начнем правду искать – все! Он лучше будет более покладистым кафедрам деньги давать.

– Я по-любому не собираюсь тратить свободное время и здоровье, чтобы покрывать чужие аферы! – отрезала Варя. – И тебе не советую. Может, ты думаешь, что это поможет тебе продвинуться? Зоя увидит, какой ты безотказный, и найдет тебе хорошую должность? Увы, Стасик, если ты много работаешь и выполняешь все указания начальства, оно понимает только одно – что тебя можно нагружать по самые брови и ничего не давать взамен. Зачем тебе премии, повышения, всякие там грамоты, если ты и так великолепно работаешь?

Стас засмеялся. Варя была совершенно права, но почему-то ему не нравилась такая правота. Он бы предпочел, чтобы она, не рассуждая, кто кому должен, отправилась с ним на трудовую вахту.

Окна в старом здании были огромными. Стас горестно посмотрел на груду рам и присел перекурить. Кроме него, никто не отозвался на клич Зои Ивановны. То ли все остальные были такими же принципиальными, как Варя, то ли решили, что без них обойдутся. Жаль, что сейчас лето и нет занятий, подумал он. Так бы после лекции каждый курсант взял бы по половине створки, вот и все.

Ощущая себя муравьем, которого собратья оставили наедине с трупом жука-навозника, Стас осторожно потянул верхнюю раму за угол. Может быть, разобрать, вынуть стекла, разломать переплеты и выносить по щепочке?

Он подколупнул ногтем оконную замазку. Тверже гранита.

– Салют! – на пороге возник Иван, облаченный в драные джинсы и остросексуальную майку-тельняшку. – Ты один? А где Зоя Ивановна?

– В морге.

– А, на складе готовой продукции! – ухмыльнулся Ваня. – Скоро придет? Только не говори мне дежурную шуточку, что оттуда не возвращаются.

– Откуда я знаю? Она на вскрытии. Наших патологоанатомов если не проконтролировать, они понапишут... Или несовпадение диагноза, или операционный дефект найдут какой-нибудь.

– Козлы! – согласился Ваня с чувством. – Такая тяга к нездоровым сенсациям, я поражаюсь просто!

– А тебе-то они чем насолили? Ты душевные болезни изучаешь, а душа, как известно, в момент смерти покидает тело, и на вскрытии ее не видно.

Ваня пробормотал, что эти гады всегда найдут, к чему прикопаться. Стас вспомнил, что в прошлом году у Анциферова были действительно серьезные трения с патологоанатомической службой. Он лечил наркомана, не приняв во внимание, что у того обострились все его гепатиты. В процессе лечения наркоману удалось получить от друзей очередную дозу зелья, он укололся и умер от передозировки. По версии же прозекторов, смерть наступила из-за неграмотных Ваниных назначений, мол, препараты токсично воздействовали на печень. Скорее всего это заключение было написано по просьбе администрации, которой не хотелось афишировать бессилие охраны, мимо которой можно пронести наркотики. В результате Ване пришлось писать целые тома объяснительных.

– Ничего, – утешил Стас. – Знаешь старую французскую поговорку «Архитектор маскирует свои ошибки фасадом, повар – соусом, врач – землей»? Вот они и бдят, стервятники.

– Так Зоя Ивановна когда освободится?

– Ваня, я не в курсе. Да и что ей тут делать? Рамы же она таскать не будет.

– Это верно. Ее сил и на форточку не хватит.

Они взяли створку за углы и подняли. Даже для двоих она была слишком тяжелой. Пытаясь развернуться на лестничной площадке, Стас начал понимать мастеров, а, подходя к помойке, решил, что запрошенная теми сумма была весьма скромной.

– Аккуратно, стекло не разбей! – командовал Иван. – Мы не успеем вернуться, как эту раму утащат на парник пенсионеры.

– Может, пусть прямо из учебной комнаты тащат?

– Ладно, не ной! Три ходки всего осталось.

Вернувшись, они застали в учебной комнате Зою Ивановну и... Стас даже покачнулся от удивления, потому что вместе с начальницей кресты из пластыря на стекла наклеивала Люба.

Женщины были одеты одинаково – в футболки и черные блестящие леггинсы, модные в годы Стасова детства. На головах у них красовались шапочки, сложенные из газет.

Стас поздоровался, заметив, что Люба тоже смутилась.

Зато Зоя Ивановна, похожая в своей газетной треуголке на Наполеона, была полна энергии.

– Перекурите пока, мужики! Сейчас стекла залепим, и понесете. Техника безопасности, а то возись потом с вами, раны зашивай! – Зоя стала рассказывать случаи из собственной практики, когда люди, пренебрегшие мерами безопасности при работе со стеклом, оставались без руки, без глаза или вовсе отдавали Богу душу.

– Не пугайте, Зоя Иванна! Что может случиться, если нам помогают Любовь и Жизнь? Ведь Зоя по-гречески «жизнь», если не ошибаюсь? – шутил Ваня, бросая на Зою жаркие взгляды.

Стас тоже решил, что чертовы рамы никуда не убегут, и подошел к Любе.

– Похоже на фильмы про блокаду, – сказал он, показывая на крест. – Мне даже как-то не по себе. Нельзя ли клеить как-нибудь иначе?

– Можно, только будет ли держать?

Люба улыбнулась, а Стас был слишком взволнован, чтобы так же безмятежно улыбаться в ответ.

Пока они носили рамы на помойку, женщины убрали комнату.

Стас очень устал, но это была приятная усталость.

Он остановился в дверях и наблюдал, как Люба, смеясь, ерошит свои короткие волосы, вытряхивая из них пыль.

– Нужно скорее переодеться! – говорила она, но не торопилась уходить.

В дальнем углу учебной комнаты Ваня с Зоей Ивановной делали вид, что развешивают по местам учебные таблицы. Начальница стояла на табуретке, а Иван замедленно, словно во сне, подавал ей пожелтевшие от старости листы ватмана. «Наверное, им не нужна моя помощь», – усмехнулся Стас.

– Я так рад, что вы приехали...

Люба потупилась.

– Решила помочь лучшей подруге, – сказала она поспешно. – А то я работаю дома, сижу целыми днями одна... Иногда хочется почувствовать себя частью коллектива.

– Я вас вспоминал.

– Правда?

Стас кивнул. Он был потным и грязным, из-за этого ухаживать было неловко. К тому же в рамах было полно стекловаты, и теперь ее волокна, застрявшие в одежде, нещадно его кололи.

– Пойдемте в реанимацию?

– Боже мой, зачем? – Она засмеялась, сняла очки и энергично протерла их подолом футболки. – Я еще не созрела для реанимационных мероприятий.

– Просто у нас там душ и кофе. Постойте... Вы носите очки?

Стас поймал растерянный взгляд очень близорукого человека.

– Чаще всего я в линзах. Но когда работаешь в такой пылище, лучше поберечь глаза.

Люба надела очки, энергично осадив их на переносице указательным пальцем. «Интересно, я заметил на ней очки только через несколько часов, – удивился Грабовский. – Я не очень понимаю, красивая ли она, и даже ее не разглядываю. Люба, и все».

– Пойдемте? Нам не помешает освежиться, – повторил приглашение Стас.

Люба покосилась на замерших в углу Зою Ивановну с Ваней. Начальница по-прежнему стояла на табуретке, но не развешивала таблицы, а, наоборот, пыталась стряхнуть Ванины руки с собственной талии. Лица у обоих были сосредоточенные.

– Хорошо, – улыбнулась Люба. – Надеюсь, Зоя на меня не обидится.

Но они никуда не пошли.

– Стас, вы уже закончили? – От громкого Вариного голоса Грабовский вздрогнул. Он совершенно забыл, что его невеста тоже сейчас находится в клинике. – Поедем домой?

– Не думал, что ты меня навестишь, – сказал он искренне.

– Я и не собиралась. – Варя подошла к нему, положила руку на плечо и смерила Любу презрительным взглядом.

«Это так полагается среди порядочных женщин? – удивился Стас. – На всякий случай обливать презрением любую даму, оказавшуюся в непосредственной близости от их избранника?»

«Зачем ты пришла? – хотелось ему спросить. – Именно сейчас, когда я рад тебе меньше всего на свете? И какого черта ты меня обнимаешь, хотя никогда не делаешь этого на людях?»

– Привет, Варенька. – Зоя Ивановна, опираясь на Ваню, легко спрыгнула с табуретки. – Что ж ты нам помочь не пришла?

– Ой, Зоя Ивановна, я же бегаю по всем кабинетам, документы собираю... Это такая морока!

– Могу себе представить, – посочувствовала Зоя Ивановна. – Радуйся, что хоть советскую власть отменили, в те времена тебе пришлось бы еще на разных идеологических комиссиях париться. Конституцию наизусть рассказывать.

– Да, папа мне говорил. Он много ездил тогда. Столько, оказывается, бреда нужно было учить, чтобы выехать за границу! Например, фамилии председателей всех коммунистических партий мира.

– Менгисту Хайле Мариам, – без запинки произнесла Зоя. – В Эфиопии, кажется. Видите, дети, какая я старая. Живое ископаемое.

Варя улыбнулась именно так, как приличествует, когда люди начинают рассказывать тебе о своих очевидных недостатках. Склонив голову Стасу на плечо, она спросила:

– Так что, Зоя Ивановна? Вы закончили? Можно, я своего мужа заберу?

– Варь, я грязный как черт, ты испачкаешься. – Стас с досадой отодвинулся.

Он лихорадочно раздумывал, как быть. Придумать предлог и отправить Варю одну? Скорее он сейчас с ходу придумает доказательство теоремы Ферма, чем объяснение для Вари, почему она должна уйти и больше сегодня к нему не приставать! Объяснить Любе, что слово «муж» Варя употребила несколько преждевременно? Нет, сейчас любые его инициативы сделают ситуацию еще более неловкой.

Сдержанно попрощавшись со всеми, Стас последовал за Варей.

Люба не стала даже переодеваться.

Накинув плащ прямо на леггинсы и футболку, она выбежала из клиники и остановила такси. Услышав адрес, шофер поворчал по поводу пробок и предложил подбросить Любу до метро – так она доберется быстрее. Но Люба только сердито помотала головой и попросила у него сигарету.

Несколько раз поперхнувшись дымом, она выкинула окурок прямо в окно. Скорее домой, в ванну! Принять человеческий вид, смешать мартини с апельсиновым соком и убедить себя, что ничего страшного не произошло. Она же не узнала ничего нового! Ведь Зоя говорила ей, что у Стаса есть девушка, просто Люба предпочла пропустить это мимо ушей.

«Эх, Зоя-Зоя! Стоило же тебе завести роман именно тогда, когда мне больше всего нужна твоя помощь и поддержка!

Держись сама, Люба, сейчас отвлекать Зою от этого молодого красавца по меньшей мере бесчеловечно». Пусть хоть подруга порадуется жизни, если ей самой не суждено. Да и бессмысленно искать сочувствия у человека, находящегося в любовной эйфории.

Зачем только она увязалась с Зоей убирать эту чертову комнату?! Ну понятно же зачем – чтобы увидеть Стаса!

В первые же минуты встречи она поняла, что влюблена. В Грабовском ей нравилось все – и щуплое телосложение, и скромные манеры, и застенчивая улыбка. Стас поднимал рамы, отчего на его руках проступал рельеф мышц, и Люба украдкой поглядывала, вспоминая, как эти руки обнимали ее в беседке... От воспоминаний кружилась голова, Любе казалось, что она краснеет.

Женское чутье говорило, что она тоже нравится Стасу.

Да он и сам говорил, не только женское чутье! И было видно, как он расстроился, когда пришла его жена.

Все понятно. Мальчик стал главой семейства, но душа еще требует романтики и беззаботного флирта. А кто подходит для этого лучше ее, женщины привлекательной, но уже не первой молодости? Она взрослая, опытная, умная, должна понимать, что бесполезно мечтать о браке с мужчиной, младше ее почти на... сколько, кстати? Люба прикинула: выходило, что самое меньшее на пять лет. Да, тут уж не важно, женат он или не женат.

Теперь явный мужской интерес Стаса уже не льстил ей, а, наоборот, казался оскорбительным. Это интерес самца, подыскивающего себе женщину для необременительных развлечений на стороне, что тут может быть лестного? Как говорила Зоя, которой часто предлагали любовную связь женатые коллеги: «Крутить любовь с женатым мужиком – это все равно, что сидеть в ресторане под столом и хватать объедки, которые тебе туда кинут». Еще она говорила: «Левак возможен, только если соблюдены три условия: абсолютное равноправие партнеров, абсолютная конфиденциальность и никаких иллюзий на будущее».

Люба не смогла бы выполнить ни одного условия. Какое равноправие, если Стас – молодой женатый мужик, а она – одинокая стареющая женщина? Ладно, конфиденциальность она обеспечит, но вот насчет третьего пункта... Как бы она ни уговаривала себя, все равно будет надеяться.

Нет уж! Она профессионал в вопросах любви, вон сколько сценариев написала. И прекрасно знает, что эти истории о том, как люди преодолевают все превратности судьбы и соединяются, ничего общего с реальностью не имеют. Так же как и мужики, обуянные страстью к пожилым некрасивым девушкам, существуют только в ее воображении.

Сделав этот неутешительный вывод, Люба посмотрела в окно и увидела Зою, безмятежно пересекавшую двор в обществе мужчины, похожего на материализованную фантазию самой восторженной сценаристки.

Да это тот самый парень, который приставал к Зое в клинике! Люба припала к оконному стеклу. Поглощенная Стасом, в клинике она почти не смотрела на него, но все же отметила безупречный торс, сильные жилистые руки и хулиганскую физиономию с правильными чертами лица, в котором упоительно сочетались интересная бледность, черные волосы и зеленые глаза. Он выглядел постарше Стаса, но ведь и Зое намного больше лет, чем Любе!

Часто бывает, что близкие подруги попадают в похожие ситуации одновременно. То вместе находят поклонников, то их бросают мужья, то вдруг беременеют чуть ли не в один и тот же день!

Но если у одной все завершается благополучно: поклонник женится, ушедший муж на второй день приползает на коленях с букетом роз, через положенный природой срок в семье появляется очаровательный ребенок, то вторая испивает чашу разочарований до дна... Ухажер оказывается подонком, муж уходит к другой, приходится делать аборт...

Кажется, Зое повезло больше, чем ей. Люба почувствовала, что отчаянно завидует подруге.

Тяжело вздохнув, она потянулась к телефону. Она пойдет в гости к Максимову, вот и все! Выйдет за него замуж, и никто больше не будет ее жалеть! Наоборот, все будут завидовать. И Зоя, между прочим, тоже. Особенно, когда красавчик ее бросит.

Люба устыдилась своих мыслей: нужно желать Зое добра, она же не виновата, что Любе так не везет в личной жизни. Нет, она все-таки выйдет за Максимова, и у нее будет хотя бы не счастье, но его видимость. Это лучше, чем ничего. У нее появится статус профессорской жены, новые знакомства, да и старые друзья начнут относиться к ней иначе. Уже не нужно будет на каждой вечеринке хищно высматривать одиноких мужчин. Совсем наоборот, можно будет снисходительно пресекать их приставания.

А если Максимов окажется еще хуже, чем она о нем думает, то она возьмет любовника. Почему бы и нет?

Придет как-нибудь к Зое на работу, Стас увидит ее красивой, счастливой...

«Что за детский сад! – перебила она себя. – Ну увидит, и что дальше? К тому времени ему будет абсолютно все равно».

Она вздохнула. Хоть бы и ей поскорее стало все равно!

Если рассудить здраво, она переживает не о том, что не будет вместе со Стасом, а о том, что оказалась недостаточно хороша для него. Нужно немедленно перестать об этом думать, иначе уязвленная самооценка сведет ее с ума. Именно из-за этого женщины тяжелее мужчин переживают расставание. Каких бы успехов ни добилась женщина в обществе, истинный смысл ее жизни – быть женой и матерью. Это биологическая программа. И когда мужчина хочет тебя оставить, нужно обязательно убедить его, что он сам во всем виноват. Что это он – хам и сволочь, с которым просто невозможно жить. Иначе получится, что ты не способна выполнить свое жизненное предназначение. Даже если ты замужем за последним подонком, ты не уйдешь от него, пока не убедишь его в том, что он подонок. А поскольку он никогда этому не поверит, ты и не уйдешь от него никогда.

Нет, не стоит тратить силы и нервы на человека, который просто с тобой развлекался. Убеди себя, что ты тоже просто развлекалась, не гоняйся за химерами и устрой наконец свою жизнь!

Глава 9

Максимов жил в коммунальной квартире на Литейном. Выйдя на «Маяковской», Люба с грустью заметила, что Невский проспект сильно изменился. Исчез целый квартал возле площади Восстания, теперь на его месте была большая стройплощадка. Гостиница «Невский палас», с помпой открытая в дни Любиного студенчества, находилась на ремонте.

«Неужели моя юность закончилась так давно, что с тех пор успела обветшать целая гостиница?» – горько подумала Люба, обходя забор, огораживающий очередную стройку. Она не была страстной поборницей сохранения памятников архитектуры в полной неприкосновенности, она понимала: город должен меняться. Но все эти перемены напоминали о неумолимом течении времени, о том, что многое в жизни уходит безвозвратно, исчезает в прошлом и уже никогда не вернется. Ей некому сказать: «Помнишь, здесь раньше было кафе, мы бегали сюда после лекций». Не с кем горевать о старом вестибюле метро «Горьковская» – тот мальчик, который ждал ее там однажды три часа, давным-давно о ней забыл. У одиноких людей нет счастливых воспоминаний, все они отравлены ядом потерь и сожалений.

Она зашла в не слишком пафосный бутик, вяло пощелкала плечиками на кронштейне. Все вещи показались ей блеклыми и пыльными – летом продавцы достают старье, надеясь, что его скупят неискушенные гости города.

Люба подошла к прилавку с аксессуарами, но там ей тоже ничего не приглянулось. На самом деле она хотела в примерочной кабинке проверить свой внешний вид, подтянуть чулки, немножко освежить макияж и побрызгаться духами – словом, подготовиться к свиданию. Мысль, что Борис обнаружит в ее внешности какие-нибудь изъяны, была для нее невыносима.

Заходить в примерочную без покупок Люба постеснялась, пришлось взять пару чулок по неоправданно высокой цене. «Борис обходится мне слишком дорого», – подумала она желчно, но посмотрелась в зеркало, понравилась себе и повеселела.

Ей вдруг расхотелось идти к Максимову. Если она сейчас позвонит в его дверь, придется проглотить обиду, что он не встретил ее у метро. Влюбленный мужчина должен был поступить именно так, но Максимов в ответ на ее намек сказал, что, во-первых, найти его «апартаменты» очень легко, а главное, он готовит божественное угощение и не может отойти от плиты.

«Интересно, что это за хрень такая неземная?» – гадала Люба. Мужчины, хвастающие своим умением готовить, почему-то вызывали у нее неприязнь. Может быть, потому что старались побеждать на таком несложном, традиционно женском поле деятельности. Что-то вроде старшеклассника, гордящегося тем, что разметал группу детсадовцев.

Острые мужские взгляды и призывные улыбки говорили ей лучше зеркала в бутике, что она выглядит прекрасно. «Может быть, пройтись по Невскому, купить билет в кино или прокатиться на речном трамвайчике? А Борис пусть поглощает свое изысканное варево в одиночестве. И пусть подавится! Раз не хочет встречать меня, как нормальный влюбленный!»

Увы, чтобы выйти замуж, надо идти на компромиссы! Подбодрившись этим жиденьким каламбуром, Люба свернула в арку и, пройдя несколько дворов, очутилась в глухом, полностью заасфальтированном дворе-колодце. Большую часть пространства здесь занимала наружная шахта лифта. Если посмотреть вверх, между крышами был виден квадратный кусочек неба размером с шоколадку. Люба поежилась. Даже не верилось, что в нескольких метрах – оживленный проспект, красивые фасады, а тут – унылые зады, облаченные в желтую штукатурку, как в кальсоны.

Обойдя по широкой, насколько позволяли габариты двора, дуге группу парней в кожаных куртках, Люба позвонила в домофон.

Поднявшись по темной лестнице с истертыми ступенями на третий этаж, она наконец оказалась в гостях у Максимова.

Профессор занимал огромную, около сорока метров площади, комнату. Люба пришла в восторг от высокого потолка с лепниной, от двустворчатой двери со старинной латунной ручкой и от двух больших окон. Как хорошо жить в таком пространстве! После свадьбы они поселятся здесь.

Сделав несколько комплиментов жилищу Бориса, Люба чинно села на диван, продолжая изучать обстановку. Из мебели было только самое необходимое, зато компьютер стоял такой, о каком Люба не могла даже мечтать, телевизор поражал своими размерами, и по всей комнате были расставлены колонки домашнего кинотеатра. Присутствовал и музыкальный центр. Что ж, на свой досуг Борис денег не жалеет.

В комнате было чисто.

– Хотите послушать музыку? – Максимов повел рукой в сторону полок с дисками.

Люба присмотрелась к корешкам – неплохая коллекция рока, начиная с семидесятых годов. Все альбомы «Queen», Леонард Коэн... Люба такое не любила, поэтому попросила Бориса выбрать диск по своему вкусу.

Тот долго размышлял у стеллажа, пока не остановился на последнем альбоме Фредди Меркьюри. Очень аккуратно, ногтями, взял диск за края и придирчиво осмотрел его – нет ли царапин. Потом тщательнейшим образом центрировал несчастного Фредди в дисководе. Еще несколько минут Борис потратил, регулируя громкость и еще какие-то параметры.

Люба поморщилась. Все-таки сейчас на повестке дня у Максимова была любимая женщина! Он должен уделять внимание ей, а не насиловать музыкальный центр, выжимая из него какие-то там частоты!

– И что же вы такое приготовили в мою честь, Борис Владиславович? Не терпится узнать! – Когда в школе они начинали таким голосом разговаривать с мальчиками, это называлось «стебаться».

Но Борис ничего не почувствовал.

– Я приготовил свиные отбивные. Это мое коронное блюдо.

Он замер с напряженной улыбкой на лице, явно ожидая восторгов, но Люба твердо решила не расхваливать того, чего не пробовала. Наоборот, ей хотелось сказать, что свиные отбивные – это не та область кулинарии, в которой Максимову стоит совершенствоваться при его желчном характере и астенической конституции.

Борис накрыл на стол и принес из кухни сковородку с мясом. В меню были еще салат из помидоров, хлеб и корейская морковь. Люба отдала должное всем блюдам, недоумевая, почему их приготовление не позволило Максимову отлучиться из дома на несколько минут. Или у него такие соседи, что он не может оставлять еду без присмотра?

Обида не проходила, и Люба подозревала, что, проживи она с Максимовым даже сорок безмятежных лет, все равно будет вспоминать, как он не встретил ее у метро на первом настоящем свидании.

Потом Максимов варил кофе – с таким одухотворенным видом, словно он как минимум заправлял баллистические ракеты гексогеном. За это время Люба вымыла посуду. Но вместо благодарности Борис по-отечески пожурил ее, что она слишком сильно включила воду и от этого много брызг, льет на губку слишком много моющего средства, отчего падает его эффективность, и ставит посуду вперемежку.

«И это мы еще с ним не спали!» Люба перебрала тарелки по ранжиру. Можно себе представить, во что превратятся эти милые упреки после свадьбы!

Наконец ритуал приготовления кофе завершился, Люба получила крошечную чашку, и Максимов повел ее на балкон – курить и дышать воздухом.

Люба попробовала кофе. Проследив весь сложный ритуал его приготовления, она ждала чего-то большего.

– Я всегда его сам варю, – заявил Максимов гордо. – Друзья часто заходят ко мне именно на чашку кофе, зная, что нигде в другом месте не попробуют такого. В институте у меня были сокурсники из Марокко, они научили меня нескольким секретам. Многие просят поделиться технологией, но я пока держусь.

Отпив еще немножко, Люба решила – человечество ничего не потеряет, если Борис унесет эту тайну с собой в могилу.

– «А мне костер не страшен, и пусть со мной умрет моя святая тайна, мой вересковый мед», – продекламировала она с улыбкой.

Борис Владиславович надулся:

– Ваш сарказм неуместен. В частности, намеки на мою смерть.

– Извините. Я не хотела вас обидеть.

Максимов молча курил, уставившись в окна напротив. Если бы Люба знала, что он так серьезно относится к своему паршивому кофейку, ни за что не стала бы шутить! Или ритуал приготовления кофе входил в сценарий ее соблазнения? Закон рынка: главное – не что приготовить, а как подать. Говоря научным языком, Борис провел великолепную пиар-акцию, но, увы, промахнулся с целевой аудиторией. На какую-нибудь неискушенную девицу, не знакомую ни с нормальным кофе, ни с нормальными мужиками, могло бы подействовать.

Борис отошел на противоположный конец балкона и почти отвернулся от Любы, показывая, как она оскорбила его неуместной цитатой. Ладно, пусть шутка была глупая, но разве это повод устраивать сцену?

Любе захотелось домой, но вместо этого она принялась оправдываться. А потом как-то оказалось, что самый лучший способ искупить свою вину – это отдаться Борису. Вроде как она теперь должна это сделать.

Люба покорно позволила отвести себя в комнату и усадить на диван. «Если ты чего-то боишься и не хочешь, нужно поскорее сделать это и забыть», – решила она. Почему только она не подумала, что этого можно вообще не делать?

Секс оказался даже хуже, чем она предполагала. Борис целовал ее холодными чужими губами, трогал равнодушными руками. Он не дал ей ни телесной радости, ни душевного подъема. Но самое плохое – кажется, не получил большого удовольствия и сам.

Их соитие было похоже не на любовный акт, а, скорее, на подписание некоего договора о намерениях. Борис заявлял, что считает ее привлекательной женщиной и готов вступить в длительную связь, а Люба соглашалась на сотрудничество и демонстрировала Максимову, что он может от этого сотрудничества получить.

Потом Борис предложил ей остаться на ночь. Любе хотелось домой, в чужой квартире она чувствовала себя неуютно. Даже когда она невинно мыла посуду на кухне, соседи смотрели на нее презрительно, что же будет, если она станет принимать душ и чистить зубы в общественной ванной?

Нужно было все-таки пригласить Бориса к себе, запоздало сообразила она. Но Люба дружила со всеми соседями по своей лестнице и не хотела, чтобы те видели, как от нее по утрам выходят мужчины. Если бы знать, что Борису на все про все хватит получаса... В десять вечера она бы уже выставила его, вполне пристойное время. Не пришлось бы краснеть ни перед своими соседями, ни перед чужими.

Люба поудобнее устроилась на своей половине дивана и вздохнула. Внебрачный секс – это такая штука, что за него всегда приходится краснеть.

Борис в одних спортивных брюках пошел варить свой эксклюзивный кофе, а Люба бесцельно щелкала пультом телевизора.

«Он оставил меня только потому, что не хочет тащиться в Озерки! А на самом деле с гораздо большим удовольствием поспал бы один. Что ж, в некоторых вопросах мы с ним проявляем редкое единодушие».

Борис заснул быстро, несколько раз сердито толкнув ее во сне. А Люба ворочалась до трех часов ночи, злясь и на него, и на себя.

А с другой стороны, это даже хорошо! Они сразу начнут жить нормальной семейной жизнью, минуя эфемерный период влюбленности и горькие разочарования. Как в песне поется, если вы не живете, то вам и не умирать! Если вы не влюблены, то вам не придется в один прекрасный день обнаружить, что под маркой прекрасного принца жизнь подсунула вам мутного гоблина.

После планового аорто-бедренного шунтирования Стас давал наркоз на резекции желудка, и, не успели они с Колдуновым перекурить, косяком повалили аппендициты.

Стас привозил больного в реанимацию, быстренько проверял состояние всех пациентов и сломя голову мчался обратно в операционную, где его уже с нетерпением ждали.

Плохо одному. И жить, и работать плохо, размышлял он на бегу. Но что поделаешь, если лето и все в отпусках? И Варя уехала...

В момент разлуки он почувствовал какую-то щемящую тоску. Но может быть, его растрогали Варины родители, которые обнимали его и приглашали заходить по-семейному?

Однако Стас к ним не торопился. Грусть сменилась странным чувством облегчения, что целых полгода он будет предоставлен сам себе. Как порядочный жених, он ежедневно звонил Вариной маме, но всегда ссылался на то, что у него много работы.

Варя была в своем праве, когда обнимала его и называла мужем в присутствии Любы. На ее месте так поступила бы всякая женщина, и наверняка намерения у Вари были самые добрые. Наверное, она хотела извиниться, что ругала Стаса за общественно полезные порывы, вот и зашла.

Жених не имеет права обижаться на невесту за то, что она помешала ему флиртовать с другой женщиной, Стас прекрасно это осознавал, но все равно думал о Варе с досадой.

И как теперь подобраться к Любе – совершенно непонятно! Допустим, она поверит, что он свободен. Но для того чтобы убедить ее в этом, надо сначала ее найти! Как? Зоя очень сурово относится к нравственности подчиненных. Когда кто-то из женатых докторов пытался завести роман с медсестрой, начальница бывала безжалостной.

«Какой я дурак, Господи! – думал Стас, проверяя аппарат ИВЛ перед очередным наркозом. – В первую же минуту нужно было брать телефон! И адрес! Хотя бы фамилию выяснить! Но я решил почему-то, что у меня уйма времени! А о Варе и не вспомнил, идиот! Даже не подумал, что она может за мной прийти! Ведь раньше такого никогда не бывало. Ага, понял, почему я так на нее злюсь! Если бы она регулярно навещала меня на работе, я был бы начеку, но она нанесла удар внезапно... Первый раз в жизни я так обалдел от женщины, что забыл взять ее координаты! Что при первой встрече, что сейчас... Если подумать, судьба благоволит нам с Любой, она ведет нас своими тайными дорогами так, что мы все время встречаемся, наверное, хочет нас соединить... Но я не принимаю в дар от судьбы то, чего хочу больше всего на свете, нет, я не таков! Мне обязательно нужно создать кучу трудностей и преград, и добро бы я еще с ними боролся! Но я просто сижу и плачу!»

Это были такие гнетущие мысли, что Стас радовался наплыву больных. За работой удавалось забыть о собственной несостоятельности и о том, что самая желанная женщина потеряна навсегда.

Хирурги угомонились только в третьем часу ночи.

Стас аккуратно, стараясь не шуметь, осмотрел своих пациентов. Все койки заняты, и не просто все, а ВСЕ. То есть работают все аппараты ИВЛ, и даже если они оставят вновь прибывшего пациента на каталке, его некуда будет подключать. А ведь закон подлости действует в реанимационном отделении безотказно. Если отделение интенсивной терапии забито под завязку, значит, жди пару-тройку ком. И наоборот, если ты приходишь на смену и принимаешь пустые палаты, смело ложись спать – до утра никого не будет. Существует правило, согласно которому в реанимационном отделении обязательно должно быть свободное место. А медицина – это такая наука, где все законы обязательно срабатывают именно тогда, когда их нарушаешь. Можно сделать флюорографию тысяче человек и случайно пропустить одного, но именно у этого одного впоследствии обнаружится ужасающий туберкулез. Если врач не выполняет даже одно-единственное правило из многих в надежде, что обойдется, можно быть на сто процентов уверенным: НЕ обойдется.

Стасу очень не хотелось поднимать персонал хирургического отделения, но оставлять стационар без реанимационных коек он не решился.

Написав переводные эпикризы, он немножко расслабился и тут же ощутил сосущую пустоту под ребрами. «Я же с утра ничего не ел!» – сообразил Грабовский и принялся быстро делать бутерброды.

Не успел он положить на колбасу маринованный огурчик, как его вызвали в приемное отделение.

С треском опустив трубку на ни в чем не повинный телефонный аппарат, Стас схватил реанимационный чемодан и побежал в приемное, на ходу откусывая от своего бутерброда. Огурчик, увы, свалился на первом же повороте.

– Ну? – спросил он грозно, шлепая чемодан на стол медрегистратора.

– Ничего страшного, доктор! – Медсестра Соня улыбнулась ему так, что Стас сразу забыл про усталость. – Обычный эпилептический припадок. Иван Сергеевич уже бинт между зубов засунул, под голову подложил одеяло, сейчас за руки держит.

– Иван Сергеевич, похоже, только и делает, что борется с больными. – Соня была свой человек, с ней можно было и позлословить.

Стас всегда удивлялся, как на такой собачьей должности ей удается сохранять доброжелательность и какое-то особенное, светлое, спокойное, но слегка ироничное обаяние. Помимо легкого характера, Соня обладала великолепной фигурой и очаровательным личиком фотомодели, но при этом коллеги женского пола любили ее не меньше, чем мужчины. Аура спокойной доброжелательности, исходившая от нее, уничтожала на корню и похотливые мысли мужчин, и зависть женщин. В Сонины дежурства приемное отделение становилось самым людным местом в больнице, врачи обоих полов покидали свои комфортабельные ординаторские и отправлялись к Соне в гости. Она поила всех чаем с печеньем, внимательно слушала докторские рассказы, ахала, охала, но в самый неожиданный момент говорила какую-нибудь колкость, улыбаясь хитро, как лисичка. В любое время суток она была готова к работе и никогда не уговаривала докторов обойтись, например, без ЭКГ или без гипсовой повязки.

Хороший аппарат ЭКГ в приемном отделении появился совсем недавно, еще весной приходилось снимать пленки допотопным прибором, который нужно было заземлять на батарею или водопроводный кран и который никак не хотел записывать кардиограмму, зато с похвальной чуткостью реагировал на электромагнитные колебания в атмосфере.

Однажды Зоя Ивановна брала в операционную молодого мужчину с холециститом. По стандарту, людям моложе сорока лет можно не снимать кардиограмму перед экстренной операцией, но Стас с Зоей, посовещавшись, решили все же ее сделать. Соня долго воевала с кардиографом, а потом в сердцах спросила: какой дурак вообще назначил ЭКГ?

– Вот они мы, – засмеялась Зоя, – два дурака сидим. Выбирай, кто тебе больше нравится.

Если бы какая-нибудь другая медсестра вздумала обзывать докторов в прямом эфире, Зоя Ивановна жестко отчитала бы ее, но в Сониных устах это прозвучало невинной подначкой.

Купаясь в лучах Сониного обаяния, Стас просмотрел направление «скорой помощи» и набрал в шприц противосудорожные препараты. Ваня, конечно, мужик хороший, но толку от него мало. За год аспирантуры только и научился крепко держать пациентов за руки да громко на них орать. Диагнозов у него в арсенале было всего два, и те не значились ни в одном медицинском справочнике. Доставив очередное тело в реанимацию, Ваня цыкал зубом, говорил «урод комнатный» или «мудило гороховое», и все его рекомендации по лечению сводились к надежной фиксации больного на койке.

Поэтому Стас чуть не выронил шприц, когда вошел в смотровой кабинет и увидел, как Люцифер гладит по голове пациентку, неопрятную женщину лет пятидесяти.

– Вот и все, моя хорошая, – ворковал он. – Отдохнешь немного у нас, а завтра домой пойдешь. Ни о чем не волнуйся. Все хорошо. Все в порядке.

– Что тут, Ваня?

– Обычный эпилептический припадок. Больная самостоятельно вышла, думаю, в реанимацию смысла нет класть. Я ее к себе в отделение заберу, пусть до утра поспит. А ты чего пришел? Я вообще-то не звал.

– Соня позвонила.

– Вот тебе и раз! Очередной предательский удар по самооценке, – фальшиво вздохнул Ваня. – Они тут все думают, если я ведрами не лью в пациентов психотропные препараты, значит, я плохой врач. А может, и не думают, а у меня, наоборот, бред величия. Все так сложно, так сложно. Ну, как ты, все в порядке? – Он обернулся к женщине. – Вот и славно. Сейчас еще один доктор посмотрит, и поедешь в палату.

Ваня вызвал невропатолога. На всякий случай следовало проверить, нет ли у больной органического поражения мозга.

Стас решил, что может позволить себе несколько минут спокойной жизни, и вышел на улицу покурить. Некурящий Иван увязался за ним.

На крыльце он сладко зевнул, с шумом втянул в себя свежий ночной воздух и, как лошадь, потряс головой.

– Слушай, спать хочу, просто сил нет! Всю ночь сегодня с наркоманами воюю, сплошные передозы.

– Да? – удивился Стас. – А я почему не в курсе?

– Они нужны тебе, что ли? У вас сегодня вроде и без моих упырей аншлаг.

– Полагается вообще-то наркотические комы в реанимацию класть.

– На фиг! – сказал Ваня решительно. – Есть такой чудотворный препарат налоксон. Доставляют буквально бездыханное тело, делаешь налоксончик, и тело прямо на игле открывает глаза, встает и посылает доктора по всем известным ему адресам. А я с чистой совестью пишу: «Самостоятельно покинул приемное отделение».

Соня, вышедшая к ним на крыльцо с сигаретой, расхохоталась.

– Иван Сергеевич, нельзя сказать, что больной, вышвырнутый на улицу вашей могучей рукой, покидает отделение совсем уж самостоятельно. А сегодня один вспомнил, что у него тромбофлебит, у Ивана Сергеевича рекомендации попросил. Иван Сергеевич ему и говорит: «Рекомендация моя тебе будет такая – пошел вон отсюда». А помните, как мы вас один раз вызвали? – Соня сделала большие глаза и закусила губу, чтобы сдержать приступ смеха. – Представляете, Станислав Евгеньевич, мы попросили доктора Анциферова заломать алкаша, который у нас буянил. Ваня выходит в холл, зычно так кричит: «Иванов!» Иванов откликается, Ваня ему говорит свою коронную фразу: «Пошел вон отсюда!» И тут я вижу, что у меня на столе лежит направление на еще одного Иванова. Я вылетаю в холл с криком: «Иван Сергеевич, это не тот Иванов!» Доктор спокойно так, на одном дыхании: «Ах не тот Иванов! Тогда возвращайся!» Ох, Иван Сергеевич, Иван Сергеевич! Доиграетесь вы когда-нибудь. Нельзя так с пациентами, даже если они наркоманы.

– Почему – нельзя? Я им ясно говорю: «Дорогой, думать о своем здоровье нужно было до того, как ты стал употреблять наркотики. А теперь все, поздняк метаться». И вообще бессмысленно думать о том, чего нет. А этот Иванов, когда мы ему все объяснили, ржал так, что у него все боли прошли.

– Иван Сергеевич, лучше не злили бы вы больных! У них же родственники есть. Вы же можете быть внимательным доктором! Вон как нежно сейчас с пациенткой разговаривали.

– Могу, конечно, я же не отморозок. Наркоманы и алкаши – это одно дело, а нормальные психи – совсем другое. Они, пожалуй, единственная категория больных, которая нисколько не виновата в своем заболевании.

Стас поморщился:

– Что за мракобесие, Ваня?

– Я к тому, что большинство болезней происходит все-таки от нарушения человеком техники безопасности жизни. Кто ест что попало, кто пьет, кто курит... – (Стас поспешно затушил сигарету.) – А кто, вот, например, я, ведет разгульный образ жизни. Согласись, структура заболеваемости в обществе зависит от социальных законов, по которым это общество живет. И наоборот. Думаю, институт брака и грех прелюбодеяния появились благодаря существованию бледной спирохеты и гонококков, а вовсе не от божественного произвола. По сути дела, все заповеди и религиозные законы – это древнейшая форма профилактики заболеваний, вот и все.

– Не богохульствуй.

– И не думал даже. Но я сейчас о другом говорю. Видишь ли, Стас, настоящие психические заболевания никак не зависят от образа жизни. Они потому и называются эндогенными. Кроме того, их доля строго постоянна, количество шизофреников в популяции поддерживается на одном уровне на протяжении многих веков и не зависит ни от экологической обстановки, ни от технического прогресса. И даже от наследственности не зависит. Гитлер стерилизовал, истреблял шизофреников, тоже ничего не изменилось. Дети с левой резьбой рождаются в абсолютно нормальных семьях. Поэтому психически больные люди, как никто, достойны нашего сочувствия. Они виноваты только в том, что при рождении в них случайно ударила молния. А ведь могла бы ударить и в нас с тобой.

– Может, и ударила, еще неизвестно, – буркнул суеверный Стас.

Невропатолог, бабка лет восьмидесяти, несмотря на поздний час, выглядела весьма импозантно. Седые волосы реяли вокруг головы облаком кудряшек, уши оттягивали огромные серьги, а шею обнимало колье из нескольких ниток жемчуга. Унизанные кольцами руки радовали глаз сдержанным маникюром. Невропатолог вышла из смотровой, угрожающе поигрывая своим молоточком.

– Мальчики, давно хотела спросить: вы, когда на смену идете, креститесь или нет? Почему всегда в ваши дежурства такой дикий напор больных? Кто из вас грешен, что я с восьми утра чаю выпить спокойно не могу?

– Это он, Жанна Бруновна, – наябедничал Стас, ткнув пальцем в Ивана.

– Не, я завязал. А вот Грабовский, кстати, жену три дня назад в Лондон проводил, зажигает теперь на свободе.

– Самое печальное, мальчики, что это безобразие, увы, точно не из-за меня, я лет пятьдесят уже не гуляю. – Жанна Бруновна достала старомодную перьевую ручку и принялась писать заключение. – Впрочем, грешите, я не в претензии. Как говорится, не откладывай пьянку на завтра, а секс на старость. Посмотрела я твою больную, Ваня, признаков органического поражения мозга не нашла. Я назначу, конечно, нейропротекторы, ведь любой припадок – это гипоксия мозга, а патогенетическое лечение будьте любезны сами подобрать. О, Ванечка, ты что же это неправду в истории болезни пишешь?

– Где?

– Да вот же. Приглашен невропатолог. Как это – приглашен? Во-первых, приглашают в какие-нибудь приятные места, на день рождения, в ресторан, на танец... Я так понимаю, ты вальсировать со мной не собирался? Кроме того, приглашение предполагает свободный выбор, а разве я могу отказать в консультации? Нужно писать «вызван».

– Жанна Бруновна, я хотел повежливее чтобы было.

– В медицинских документах нужно выражаться суконным языком штампов. Иначе попадешь в глупое положение. Я в молодости работала на Севере, там приходилось за всех врачей крутиться, в том числе за окулиста. Как-то приходит больной с тяжелым конъюнктивитом, от отека почти ничего не видит, температура под тридцать девять... Спрашивает меня: «Доктор, это очень страшно?» А я строчу себе историю и мимоходом так ему отвечаю: «Нет-нет, что вы! Сейчас вас госпитализируем и будем закапывать!» Он, бедняга, чуть со стула не свалился. Не понял, что я имела в виду глазные капли.

– Если честно, я тоже не понял, – сказал Иван без улыбки.

– Вот видишь, Ванечка. Поэтому в следующий раз думай, когда из приемного будешь звонить в реанимацию и орать на весь коридор: «Как там наш больной? Что? Умер? В восемь сорок пять? Ну спасибо вам! Поздравляю с Днем медицинского работника!» Да еще хохотать при этом во все горло. Честно скажу, жутковато было тебя слушать.

– Простите негодяя! Больше не повторится! – Анциферов вытянулся в струнку.

– То-то же.

– Вы уж извините, Жанна Бруновна, что вас дернули...

– Все правильно. Лучше перестраховаться. А я на то и дежурю, чтобы меня дергали.

Она легко поднялась из-за стола и, стуча каблуками модных туфель, отправилась к себе.

Стас вдруг понял, что совершенно не хочет спать. Все ясно, началась стадия перевозбуждения. Сейчас он переживет ненужный прилив бодрости, израсходует на это все резервы организма, а завтра с утра на очередном наркозе мозг откажется ему служить. Да, тридцать шесть часов непрерывного труда – это немножко слишком. Утром ты приходишь на обычную дневную работу, потом остаешься в качестве дежурного врача на ночь, а следующим утром у тебя снова начинается рабочий день.

– Пойдем, Вань, накатим по две морские капли?

– А у тебя есть?

– Ага. Специальный дежурный коньяк для психологической разгрузки.

Стас плеснул в стаканы граммов по тридцать – этого количества вполне достаточно для нейтрализации лишнего адреналина. Закусывать не стали: есть в полчетвертого утра – настоящее варварство по отношению к организму.

– Стас, а Зоя Ивановна что-нибудь обо мне говорила? – вдруг спросил Иван.

– В каком смысле?

– Может, спрашивала тебя обо мне?

– С чего бы это ей со мной откровенничать? Кто я, и кто она!

– И кто я, – заметил Иван грустно.

– Она что, тебе и правда сильно нравится?

– О... – Анциферов закинул руки за голову и уставился в потолок. – Сказка, а не женщина!

– Она же тебя лет на пятнадцать старше!

– Во-первых, всего на тринадцать, мы точно посчитали. А во-вторых, разве это главное, Грабовский! Цифры при выборе женщины не важны. Здесь имеет значение только одно – хочешь ты ее или нет. Возраст, вес – да какая разница? Ты не мясо на суп покупаешь!

Стас налил еще по глоточку.

– Так тоже нельзя, Ваня. Что за детский принцип – хочу, и все?

– Такой принцип, что если я нашел среди моря блядей одну нормальную женщину, то мне без разницы, что она дышит воздухом на тринадцать лет дольше моего! Меня к ней тянет, и эта тяга – самое лучшее, что я когда-нибудь чувствовал в своей жизни. Я могу тебя послушаться, сказать: «Ага, она слишком старая для меня» – и завтра же найти себе прекрасную двадцатилетнюю девственницу. Предположим, она будет даже умной, порядочной и доброй и полюбит меня, но что толку, если мне-то будет на нее наплевать? Конечно, показывать друзьям молодую красавицу гораздо круче, чем Зою Ивановну, но я живу не для друзей, а для себя. И знаешь, что еще?

– Что? – спросил Стас угрюмо. Ванины слова оказались слишком созвучны его мыслям.

– Как профессионал, скажу тебе: человек может многое простить жене – предательство, обман, невнимательность, даже измену... Все, кроме одного. Он никогда не простит жене того, что не может ее полюбить. Это закон психологии.

Стас совсем расстроился. Он решительно навинтил пробку на бутылку, Анциферов понял намек и пошел к себе. А Стас растянулся на диванчике, закрыл глаза и предался мрачным мыслям. Он не любит Варю, это ясно. Он никогда не испытывал к ней такого влечения, как к Любе, никогда не мечтал о ней, и, наверное, если бы вдруг после первой встречи Варя исчезла, не оставив координат, он тут же забыл бы о ней. Да что там Люба! Даже к анестезистке Алисе он относился более тепло и уважительно, чем к собственной невесте. Даже пить чай вместе с Соней было ему приятнее, чем с Варей. Просто однажды он хладнокровно решил: «Ага, вот Варя, она симпатичная, умная, добропорядочная и воспитанная девушка. Будет мне хорошая жена».

Но как, черт возьми, они будут жить, если она раздражает его? Ладно бы еще у нее были реальные недостатки, которыми он мог бы объяснить свое недовольство, но она, черт возьми, почти безупречна. И что прикажете отвечать на вопросы: «Дорогой, почему ты дуешься? Я что-то сделала не так?» С нежной улыбкой говорить: «Не волнуйся, милая, все так. Ты просто меня бесишь!»

Глава 10

Что ж, – Владимир Федорович отложил Любины листы и снял очки, – это лучше. Гораздо лучше. Начинай работать, по ходу дела разберемся.

Люба печально кивнула. Легко сказать: начинай работать! А если она не может? Если роман с Максимовым парадоксальным образом выпивает из нее все творческие силы? По идее она, окрыленная любовью, должна выдавать по десять страниц качественного текста в день! Вместо этого она тупо сидит за компьютером, предаваясь горьким размышлениям. Да что там сценарий, если она еле-еле заставляет себя поддерживать дома порядок!

Странно, в голове у нее много идей, мыслей и образов, но она почему-то боится писать. В последнее время ей стало казаться, что она, глупая, ни за что не сможет передать эти образы так хорошо, чтобы это понравилось другим людям и чтобы она сама осталась довольна. А раз ничего не получится, так стоит ли начинать?

Исподволь, где небрежным замечанием, где остротой, где просто брезгливой гримаской, Борису удалось убедить ее в том, что она полная бездарность. То, что он не смотрел ни одного фильма, снятого по ее сценарию, нисколько его не смущало. «Мелодрама – жанр для слабоумных, недалеких баб, работать в нем могут только бездарности и конъюнктурщики», – безапелляционно говорил он. Люба не напоминала ему ни о «Грозовом перевале», причисленном к десяти лучшим романам XIX века, ни об «Унесенных ветром». Она была уверена, что Борис тут же ответит ей демагогическим, но неопровержимым аргументом.

Странным образом Люба ловила себя на том, что, начав встречаться с Максимовым, она как-то охладела к собственной внешности. Ей всегда нравилось хорошо одеваться, экспериментировать со стилем, но последнее время она ходила в брюках и простых водолазках. Борис всегда оставался недоволен ее нарядами, говорил, что ей не хватает вкуса, кроме того, часто отпускал язвительные замечания насчет ее фигуры, и у Любы как-то пропала охота крутиться перед зеркалом. Примеряя рискованный топик или оригинальное украшение, она представляла, что на это скажет жених, и со вздохом откладывала вещь в сторону.

Зоя догадалась, что за переменой имиджа подруги таится мрачная тень профессора Максимова, и принялась убеждать Любу послать его подальше.

– В выборе спутника жизни, – вещала она, – главное не то, нравится ли он тебе, и даже не то, хорошо ли тебе вместе с ним! Главное – это довольна ли ты миром и собой, когда он рядом!

Люба слушала эти афоризмы рассеянно. Как-никак Зоя, при всей своей мудрости, была не замужем...

– Я тебе помогу, голубушка, – сказал Владимир Федорович мягко. – Несколько сцен вместе продумаем. Еще знаешь что? Нужно ввести характерный персонаж, какую-нибудь бабку-юмористку.

Люба кивнула.

– И зверушку для видеоряда.

– Хорошо. Но у меня зверушки в каждом сценарии есть. Собаки были, кошки тоже. Лошадь, попугаи, рыбки... Я, кажется, всю «Жизнь животных» в сценарии перетаскала. Кто остался-то? Тасманийский дьявол?

– Мелкопоповецкий козел, – засмеялся Владимир Федорович. – Да ты сходи в зоомагазин, там, знаешь, какие чудеса сейчас продаются? А можно все это обыграть: допустим, героиня – страшная собачница, а герой – кошатник, или наоборот.

– Или, – подхватила Люба, – она обожает морских свинок, а у него на них жуткая аллергия. Он приходит к ней и умирает от отека гортани. Чем не сюжет?

Владимир Федорович странно посмотрел на нее и заметил, что до сих пор не знал о ее склонности к сомнительному черному юмору.

Люба спохватилась. Действительно, такие шутки лучше оставить для Зои.

– Я поняла, Владимир Федорович.

– Молодец. А теперь, Люба, нам с тобой вплотную нужно заняться сексом.

Она отпрянула.

– Это обязательно? – Она никак не ожидала от интеллигентного Владимира Федоровича неприличных предложений, да еще высказанных в столь прямолинейной форме.

– Это совершенно необходимо! – пылко произнес редактор.

Люба подобралась и мысленно принялась подыскивать необидные, но решительные слова отказа.

– А как на это посмотрит ваша жена? – спросила она осторожно.

– Моя жена тоже так думает. Это она и сказала мне, что твоим сценариям не хватает секса!

«Как и мне самой, – желчно подумала Люба. – Ведь то, чем мы периодически занимаемся с Борисом, назвать сексом можно только из вежливости».

Но как было бы неудобно, начни она верещать, сопротивляясь якобы домогательствам редактора! К счастью, она успела понять его почти вовремя.

Любе не удалось сдержать вздоха облегчения.

Владимир Федорович хихикнул:

– Уж не подумала ли ты плохого, голубушка?

– Подумала, – буркнула Люба, но, взглянув на довольную физиономию редактора, тоже улыбнулась. – Нужно яснее выражаться, особенно когда речь идет о таких пикантных вещах. Иногда такое можно ляпнуть... Вы же знаете, Владимир Федорович, у меня есть подруга-хирург. Несколько лет назад она брала дежурства в больнице возле нашего дома, и я иногда заходила к ней по вечерам...

Люба не стала рассказывать, что ее визиты были частью коварного плана обольщения красивого холостого терапевта. Тогда она была еще совсем молодая, и Зоя хотела выдать ее замуж. Она специально изучала графики, чтобы Люба приходила именно в смены терапевта, но тот остался совершенно равнодушен. Зато к Любе привязался эндоскопист. О том, что у него двое детей, Люба узнала в последний момент. Больше она уже не просила Зою с кем-нибудь ее познакомить.

Тогда все казалось очень трагичным. И то, что терапевт, который ей понравился, не обращает на нее внимания, и то, что у эндоскописта, который ей тоже понравился, двое детей... А теперь, по прошествии времени, она вспоминала обо всем этом как о веселом приключении.

– Так вот. Я, как Красная Шапочка, принесла пирожков, дежурная смена пригласила меня выпить чаю. Сидим за чаем, вдруг дверь распахивается, на пороге возникает дежурный травматолог и строго так говорит: «Ира, пойдем, быстро доделаем ребенка!» Ира вскакивает – сейчас-сейчас – и выбегает за ним. Я в шоке, а остальные сидят как ни в чем не бывало. Оказалось, ему всего-навсего нужно было гипс наложить. Они отправили ребенка на рентген, чтобы узнать, целы ли косточки. Пока мы чаи гоняли, снимок проявился...

Владимир Федорович ухмыльнулся, а Люба, наоборот, пригорюнилась. Вот говорят, нет нормальных мужиков... Но ведь Зоя, желая устроить ее жизнь, все время знакомила Любу с хорошими мужиками. И тот терапевт, и травматолог, и даже эндоскопист, несмотря на его стремление сходить налево, были, вне всякого сомнения, хорошими. И сейчас их у Зои на работе полно. Целые толпы! Почему же Любе не достался ни один? В чем ее ущербность?

На этой мысли Люба себя одернула. Раньше, до знакомства с Борисом, она объясняла свое одиночество тем, что ей просто не повезло в юности, а сейчас все мужчины ее возраста женаты. Мысль о собственной неполноценности пришла ей в голову впервые. До сегодняшнего дня она не думала, что ее неприкаянность – не беда, а вина. Слишком разборчива была в молодости, это да, это она за собой признавала. Но может, на самом деле разборчивыми были женихи, не пожелавшие связать свою жизнь с такой малопривлекательной особой, как она?

Недостаточно хороша, недостаточно красива, недостаточно домовита – это внушил ей Борис. Причем для этого ему не пришлось особенно напрягаться. Достаточно было его самого – недоброго, занудного. Раз за ней осмеливается ухаживать такой человек, значит, в ней самой есть червоточинка.

– Ладно, – вздохнула она, – давайте займемся сексом. Только я не представляю себе, куда я буду втыкать эротические сцены, если по сюжету герои не занимаются любовью до самого конца?

– Милая моя, эротика в литературе и кино – совсем не то, что в жизни! Это отсутствие цензуры развратило нас. Правильно, зачем думать, зачем искать художественные приемы, если показал на экране половой акт – и все в порядке! Зрителю предельно ясно, что автор имел в виду. На самом деле эротика на экране – это тонкие намеки, наводящие зрителя на мысль о сексе, причем не о животном сексе, а о телесном проявлении человеческой любви. Искусство должно быть иносказательно и символично, иначе это не искусство, а репортаж.

Люба кивнула. Она читала последние статьи в блоге Владимира Федоровича. В них он развивал тему эротики в массовой культуре.

– Даже красивые поцелуи не самое эротичное зрелище, – продолжал Владимир Федорович. – Они передают не томление страсти, а ее реализацию.

Люба пожала плечами:

– Я женщина, Владимир Федорович. Мне трудно угадать знаки, которые настраивают мужчин на любовный лад.

– Старайся, голубушка. Приведу несколько примеров. Помнишь советский фильм, «Высота», кажется? Ну где «не кочегары мы, не плотники»? Фильм, снятый во времена кровавого режима и жесточайшей цензуры?

Люба задумчиво покрутила шариковую ручку, которой готовилась записывать в блокнот указания. Фильма она не смотрела. Зачем, если все знающие люди в один голос говорили, что это типичная советская агитка, глянцевая и насквозь лживая? А теперь выясняется, что Владимир Федорович углядел в нем какой-то секс...

– Там есть сцена, где героиня приходит к влюбленному в нее инженеру на завод. В белом платье. Сначала у них идет разговор на тему «слава труду», а потом то ли он предлагает, то ли она сама просит показать ей завод. И для того чтобы все как следует посмотреть, им нужно влезть по пожарной лестнице. Она начинает карабкаться в своем платье, а инженер говорит: «Разрешите, я первый пойду». И так, знаешь, снято... Посмотри, сама поймешь. А знаешь, какую еще любовную сцену я считаю очень сильной?

Люба стала перебирать в памяти классические любовные сцены начиная с «Ромео и Джульетты».

– Ни за что не угадаешь! – сказал редактор довольно. – Совершенно пронзительная любовная сцена встретилась мне в фильме «Бункер», о последних днях нацистской Германии.

– Да там вообще про любовь ничего нет! – возмутилась Люба.

Владимир Федорович вздохнул:

– Ладно, ты еще молодая, не понимаешь... А я так чуть не плакал. Когда нацистские преступники Геббельс с женой молча, без единого слова, собираются, выходят на улицу из бункера, смотрят друг на друга, и так же молча он сначала убивает ее, потом себя. Конечно, мы не знаем, так ли они ушли из жизни на самом деле, мы заслуженно ненавидим и презираем их за их преступления, но в этой сцене мы видим людей, живших одной жизнью на двоих. А когда они поняли, что эта жизнь кончена, то так же дружно, как жили, они умерли, не доставляя друг другу лишних страданий.

Помолчали. Люба опустила глаза и принялась чертить узоры в блокноте. Она всегда писала сказки без двойного дна, мораль в них была простой и прозрачной. Ее зрителю никогда не нужно было ходить под впечатлением, домысливая и допытываясь: что же автор на самом деле хотел сказать? Да и законы рынка никаких тонкостей не поощряли. Кончается один сериал – начинается следующий, где уж тут размышлять над предыдущим? А строгий Владимир Федорович требует от нее все больше и больше, сейчас эротику в завуалированной форме, потом еще что-нибудь... Кажется, ночная, интернетовская, половина его души все больше завладевает дневной... Так он доиграется, что ее сценариев нигде принимать не будут.

– Борис, расскажи, пожалуйста, что тебя возбуждает? – спросила она, выйдя с Максимовым на балкон.

Он курил, она пила кофе его изготовления. Только что Люба исправила все орфографические ошибки и стилистические неточности в его статье, не забывая при этом твердить, что а) все это опечатки, б) ошибок невероятно мало для такого большого текста и в) Борис великий нейрохирург и ученый, ему простительно не знать некоторых самых сложных правил пунктуации.

Максимов остался ею доволен, и атмосфера между ними царила благостная. Над самым балконом висела низкая серая туча, обещая в любую минуту разразиться ливнем, так что был официальный повод никуда не ходить, а валяться на диване под пледом. Люба решила воспользоваться случаем и выяснить, что именно может настроить будущего зрителя на эротический лад.

Наверное, это будут стопроцентные киношные афродизиаки, думала она, ведь Борис такой инертный мужчина. Это тебе не какой-нибудь курсант военного училища, которому достаточно увидеть женскую юбку, чтобы возбудиться. Если есть что-то, способное настроить Максимова на игривый лад, то на остальных мужчин это «что-то» должно действовать как красная тряпка на быка.

– Ну расскажи, – просила она, поглаживая его по руке.

Он недовольно отпрянул, выставив вперед зажженную сигарету, как копье:

– В чем дело, Люба? Что за домогательства?

– Бог с тобой! – Только сейчас она сообразила, что ее вопросы Максимов принимает за заигрывание. – Ничего такого мне не хочется.

– Да? А что же тебе нужно?

– Просто хотела посоветоваться. Я пишу сценарий, и нужно усилить в нем любовный колорит. Вот я и подумала, ты поможешь мне. Все-таки мужчина.

Борис фыркнул:

– Очень мило. Значит, ты хотела использовать меня в своей работе? Эксперименты на людях ставишь?

Оторопев, Люба не нашлась что ответить. Почему-то ей казалось, что они будут весело обсуждать эту тему, смеясь и радуясь. Глупая, разве она плохо изучила Максимова? Он готов смеяться над ней, но ни в коем случае не вместе с ней. Зажмурившись, она представила на его месте Стаса. Наверное, он предложил бы ей взять ручку и бумагу и, дурачась, прочел бы целую лекцию о своих любовных предпочтениях.

– Борис, ну что ты говоришь! – произнесла она мягко. – Мне просто интересно мнение такого опытного мужчины, как ты.

Он последний раз затянулся, выбросил окурок в колодец двора и распахнул балконную дверь. Пропуская Любу вперед по всем правилам этикета, он кинул на нее высокомерный взгляд.

Она осталась стоять посреди комнаты, не понимая еще, поссорились они или нет, а Борис развалился на диване.

– Ты хочешь знать, что меня возбуждает? Изволь! Мне нравятся женщины, которые не пытаются использовать своих любовников в угоду работе. Которые, общаясь с мужчиной, думают о мужчине, а не о своих убогих сценариях. И если уж на то пошло, мне нравятся женщины, которые носят длинные волосы, а не стригутся так, словно собираются на армейскую службу.

Она стояла как оплеванная. Что можно было ответить на эту тираду?

– Впрочем, я рад, что мы с тобой затронули эту тему, – неожиданно заявил Борис, закидывая ногу на ногу. – Правда, Люба. Ты хорошая женщина, и тебе нужно измениться совсем немного, чтобы я был тобой доволен. Прежде всего не говори со мной о своих сценариях. Пойми, я нейрохирург, я много работаю, занимаюсь настоящим делом и не могу воспринимать всерьез твои слезоточивые бредни. – Он встал с дивана и взял ее за руку. – Одно дело, если ты занимаешься фигней ради денег, понимая, что это фигня, но по-другому у тебя не получается заработать. Это я еще могу понять. Но если ты считаешь свою писанину настоящим искусством...

Он картинно развел руками, показывая, что ничем не может помочь Любе в таком безнадежном случае. Она, насупившись, молчала.

– Ведь сериалы – это такое дурное дело! Ты поняла меня?

Люба понуро кивнула. Борис обнял ее и игриво прошептал в ухо:

– И отрасти, пожалуйста, волосы!

Любе было очень грустно. Наступило время принимать решение, а она боялась и не хотела этого делать. Перед ней открывались две дороги, и обе казались беспросветно черными. Что лучше – жить одной, потихоньку зверея от одиночества, или стать женой Бориса, чтобы больше ни секунды не принадлежать себе? Поступать как заблагорассудится, ибо никому нет до тебя дела, или бояться сделать лишнее движение, зная, что под боком у тебя строгий и бдительный судья?

Она хотела забыться в работе, заставляла себя погружаться в текст с головой. Узнав, что подруга взялась за описание жизни медиков, Зоя охотно снабжала ее разными подробностями, и Любе оставалось только записывать за ней, смягчая особо энергичные выражения.

Подруга лежала на диване, важно пыхтела сигаретой, пила через трубочку мартини с апельсиновым соком, а Люба сидела на изготовку перед клавиатурой, ожидая, пока Зоя вспомнит что-нибудь не слишком циничное.

– Или вот... Нет, пожалуй, не годится, тут мат на мате... Это я уже рассказывала... А вот, слушай. Дежурила я как-то у Миллера в воскресенье. Сижу себе, курю, вдруг в приемное отделение вваливаются два фашиста, а третьего тащат на носилках. Представляешь? Реальные немецкие солдаты, с автоматами, в квадратных касках. Я в шоке. «Гитлер капут!» – говорю. А немцы смотрят на наши обалдевшие физиономии и ржут как лошади. Оказывается, у них неподалеку ролевая игра проходила, исторический клуб какое-то сражение реконструировал, и одного товарища неудачно в окоп кинули – ногу сломал. Там «скорая» дежурила, она его и привезла, но врач с фельдшером специально внутрь не пошли, чтобы мы обалдели.

Люба прилежно застучала по клавишам. В Зоином пересказе это звучало не слишком интригующе, но в кино сцену можно подать выигрышно.

В дверь позвонили. Люба удивленно взглянула на часы – половина десятого, она никого не ждала.

– Кто там? – робко спросила она через дверь. Близорукая, Люба так и не научилась пользоваться глазком.

– Свои, – раздался энергичный голос. – Зоя у тебя?

– Входи, Ваня.

Стоило Анциферову познакомиться с Любой, как он запросто включил ее в свою орбиту. «Подруга любимой женщины – моя подруга», видимо, считал он. Не дожидаясь поощрений, Иван моментально перешел с ней на ты. Он то и дело поднимался к Любе за какими-нибудь хозяйственными мелочами, о которых никогда не беспокоилась безалаберная подруга и которые стали так необходимы с появлением в ее доме мужчины. Люба исправно снабжала его маслом, мукой и прочей бакалеей, Иван, дурачась, посылал ей воздушный поцелуй и с грохотом сбегал по лестнице.

Зоя не изменила привычке проводить вечера у подруги, поэтому Иван, не застав ее дома, направлялся к Любе, и начинались почти семейные посиделки, где Люба выступала в роли доброй тетушки, принимающей молодоженов. Ведь иногда влюбленным хочется побыть наедине, а иногда и в обществе.

Иван плюхнулся на диван, бесцеремонно устроив Зоины ноги на своих коленях.

– А мы сочиняем сценарий фильма про врачей, – похвасталась Зоя. – Я главный консультант, ты, если хочешь, тоже можешь принять участие. Расскажи какую-нибудь историю из жизни психов.

– Грешно смеяться над больными людьми, – насупился Иван. – Неужели ты, Люба, правду о врачах решила написать? Круто!

Искренний интерес к ее творчеству пролился целительным бальзамом на Любины душевные раны. Ни Зоя, ни тем более Иван не смотрели ее сериалы и мелодрамы, но они не считали ее труд позорным и недостойным.

– Не хочешь про психов, расскажи хотя бы про секс. – Зоя протяжно зевнула.

– Не понял?

– Редактор дал Любе задание сделать сценарий эротичным, а всем известно, что Иван Сергеевич Анциферов настоящий эксперт в этом вопросе. Ну-ка скажи, что наводит тебя на мысли о сексе?

– Ты, – немедленно прозвучал ответ.

Зоя скептически приподняла бровь:

– Допустим. А если обобщить твой предыдущий опыт? Что тогда?

– Тогда бабы.

– Какие?

– Практически любые.

– Видишь, Люба, с кем приходится иметь дело? Никакого креатива.

– Я вообще-то ориентируюсь на женскую аудиторию, – сказала Люба. – Понять бы, что им нужно...

– А им – мужики, – заявил Ваня авторитетно. – Для секса мужикам нужны бабы, а бабам – мужики. И нечего тут особенно понимать. Вставь в свой сценарий учения воздушно-десантных войск или шахтерскую забастовку.

Люба махнула рукой. Говорить с врачами об условности в искусстве так же бесполезно, как о методах удаления желчного пузыря с ней самой.

– Давайте поужинаем. – Она захлопнула ноутбук и отправилась в кухню.

Картошка была давно почищена, оставалось только зажечь под ней огонь, а форель, разделанная еще днем, дожидалась в холодильнике встречи со сковородкой.

Только Люба успела налить масло на тефлоновое покрытие, зазвонил телефон. Владимир Федорович, как не вовремя!

– Не ожидал, голубушка, не ожидал, – сказал он ласково, и Люба приосанилась, готовясь выслушать порцию похвал первой части своего сюжета.

– Я хочу спросить, Люба, не забыла ли ты, в каком жанре работаешь? У нас, напомню, мелодрама, а не вселенская трагедия.

Она прижала трубку плечом и бросила на сковородку куски рыбы.

– Нужен позитив, голубушка, позитив! Этого требуют от нас законы жанра и общественные тенденции. Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, и так далее. А у тебя сплошная безысходность.

– Но это же только первая часть! Потом все нормально будет. Честные победят коварных, трудящиеся заработают много денег, а любовь победит вообще все. Эта штука будет посильнее, чем «Фауст» Гете! – пообещала Люба, поддевая рыбу: не пора ли переворачивать?

– Точно?

– Ну конечно!

Вот хорошо бы и в жизни так! После мрачной завязки блистательная кульминация и счастливый финал. Ах, если бы Владимир Федорович мог потребовать позитива от того, кто пишет сценарий ее собственной жизни!

– Что-то не слышу уверенности в голосе, – пробурчал редактор. – Люба, мы должны держать руку на пульсе эпохи. Это в перестроечные годы модно было создавать литературные произведения на тему «Ты дерьмо, я дерьмо, будущего нет», а сейчас совсем другая история. Все должно быть о’кей! Счастливая семья, любимая работа, белоснежная улыбка – вот к чему надо стремиться.

«Можно подумать, я не стремлюсь, – вздохнула Люба и убавила огонь под бурлящей картошкой. – Редактор то в одну крайность бросается, то в другую. Раздвоение личности прогрессирует, вот он и дает мне противоречивые указания в зависимости от того, в какой ипостаси находится. То речи об искусстве, то призывы работать по стандартам массовой культуры. Позитива в конце концов можно набраться в любом рекламном ролике, и Владимир Федорович прекрасно это знает».

Спохватившись, Люба заверила редактора в том, что позитив во второй части будет литься рекой, и попрощалась. Нарезала хлеб, достала кое-какие закуски из холодильника. Зоя и не думала ей помогать. Счастливая, ей не нужно показывать свою домовитость, ее ведь любят так, как она есть. В медицине это называется in situ, то есть в переводе с латыни, в первоначальном виде, некстати вспомнила Люба.

Но что же все-таки случилось с редактором? Откуда вдруг эта тяга к позитиву? Ведь еще вчера он высказывался о мелодрамах так, что профессор Максимов принял бы его в своем доме как родного и с радостью пожал бы руку единомышленнику.

Наверное, он показывал ее синопсис в какой-нибудь телекомпании, и ему сказали, что это «неформат», догадалась Люба. Вот он и хочет исправить положение. Что ж, счастливой семьи у нее нет, работы, может быть, тоже скоро не станет, из всего соцпакета останется только белоснежная улыбка.

И где она возьмет позитив в таких обстоятельствах?

Глава 11

Диана Розенберг принесла в беседку вазу с цветами и поставила ее в центр стола. Стройная, светловолосая, в легком платье с длинной прямой юбкой и строгим треугольным вырезом, она была похожа на героиню английского романа.

Поправив цветы, чтобы букет смотрелся лучше, Диана остановилась на пороге.

– Чай будем пить?

– Давай попозже. – Зоя вытащила из сумки сигареты.

– Тогда я пойду?

– Куда? Ты разве не посидишь с нами?

– У вас деликатный разговор, – улыбнулась Диана.

– Как же мы без хозяйки? – вмешалась Люба. – Будто заговорщики на конспиративной квартире. Мне скрывать нечего. Только если Таня будет против...

– Что вы, девочки! – Таня, уютная пухленькая блондинка, подошла к Диане и обняла ее за талию. – У меня от Дианы нет секретов, наоборот. Мне лучше будет рядом с ней вспоминать самые грустные годы своей жизни.

– Ну, тогда занимайте места за круглым столом, и конференцию «Борис Максимов как муж. Реальность и перспективы» будем считать открытой. На повестке дня один вопрос – стоит ли Любе выходить за этого гражданина?

Таня кашлянула и сказала:

– Нет.

– Что – нет?

– Не стоит.

– Что ж, если уважаемая Люба согласна с предыдущим оратором, заседание окончено, – ухмыльнулась Зоя и закурила. – Что скажешь, Любаша?

– Я не знаю. – Люба смутилась.

– Господи, да что тут знать! Достаточно посмотреть на его рожу! – темпераментно воскликнула Зоя.

– Не все, знаешь ли, могут быть Антонио Бандерасами.

– Теперь ты видишь, Таня, что я не зря тебя побеспокоила! Понимаю, тебе неприятно ворошить прошлое, но негативный опыт человека облагораживается, если из него выходит польза для будущих поколений.

Таня кивнула и нерешительно тронула Любу за плечо:

– Я десять лет прожила с Борисом. И могу точно сказать, что вы не будете с ним счастливы.

– Таня, вы же меня в первый раз видите и совсем не знаете.

– Зато я знаю Максимова. Вы, может быть, думаете, что я была плохой женой? Не смогла найти с ним общего языка или требовала слишком многого? В чем еще упрекают жен, когда распадаются браки? Вы думаете, что будете для него лучшей женой, чем была я, и сами обретете счастье? Но вся загвоздка в том, что женой в полном смысле слова вы не будете. А будете бесплатной прислугой, только и всего. И зачем вам это надо? По правде сказать, он и любовник-то не очень хороший...

– И как человек полное говно, – не утерпела Зоя.

– Люба, вы совершите страшную ошибку, если пойдете за него! – Веселая Танина физиономия приобрела тревожное выражение. – Простите, я сейчас скажу обидные вещи, но вы же собираетесь за него не потому, что он сильно вам нравится. Если бы вы были влюблены, вряд ли сидели бы тут с нами. Вы просто испугались одиночества и решили, что Боря – это лучше, чем ничего. Я сама выходила за него только поэтому. У меня в юности совсем не было ухажеров, я жутко боялась остаться одна...

– Судя по всему, Максимов чует страх женского одиночества и низкую самооценку, – буркнула Люба и взяла у Зои сигарету.

Черт, неужели из-за Максимова она пристрастится к курению? Не дай Бог...

– Короче, девки, нужно пойти от истоков. Вдохнуть, выдохнуть, забыть про Бориса Владиславовича хотя бы временно, если не получится навсегда, и понять, зачем люди вообще выходят замуж. Нужно отдавать себе отчет, что единственная проблема, которую ты решаешь с помощью замужества, – находишь себе товарища, не побоюсь этого слова, спутника жизни. И уже с ним вместе вы будете решать остальные проблемы. В этом, кстати, секрет неудачных браков. Что человек не подбирает себе подходящего супруга, а хочет за счет замужества получить разные жизненные блага.

– Побойся Бога, Зоя! Какие у Максимова блага?

– Извини, что-то меня в теорию вынесло. Профессиональная болезнь докторов наук. Применительно к вам с Борисом я хотела сказать совсем другое. Он не пойдет с тобой по жизни рука об руку. И не разделит с тобой трудности. У вас не будет общих проблем, а будут его личные проблемы, которые будут решаться за твой счет.

– Люба, Зоя права. Как будто она сама была женой Максимова. Прошу вас, подумайте. В браке с ним вы лишитесь свободы, но не избавитесь от одиночества.

Диана задумчиво барабанила пальцами по столу.

– Я Бориса Владиславовича лично не знаю, – нерешительно сказала она, – но много слышала о нем от мужа и его приятелей. В моем присутствии они обычно называют его козлом, а когда думают, что я не слышу, говорят «этот мудак». Люба, стоит ли связывать свою жизнь с человеком, о котором никто не говорит доброго слова? Предположим, Таня злится на него за неудачную семейную жизнь, но ни у Зои, ни у моего мужа нет поводов быть к нему пристрастными.

– Послушайте, но как такое возможно? Неужели в нем нет вообще ничего хорошего?

Таня задумалась.

– Он аккуратный. Но для семейной жизни это недостаток.

– Почему?

– Потому что сам он убирать ничего не будет, зато будет контролировать и упрекать.

Люба вспомнила, как мыла у Максимова посуду, и загрустила.

– Все равно не понимаю, как он сделает из меня бесплатную прислугу. Как вообще он сможет меня использовать, если я этого не позволю?

Женщины многозначительно переглянулись.

– Сразу видно, Люба, что ты давно живешь одна, – сказала Зоя мягко. – Поверь, у него все получится. Хотя бы потому, что он жить-то с тобой станет только на условиях твоего полноценного использования. А если ты будешь сопротивляться, он тебя либо сломает, либо выгонит.

– Понимаете, Люба, у вас не будет никаких рычагов воздействия на него, – азартно перебила Таня. – Он ведь не будет бояться, что вы его разлюбите, ваша любовь ему просто не нужна. Выбирать его в мужья так же умно, как заводить аллигатора вместо собаки. Ни любви, ни ласки, только статус домашнего животного. Пока вы его сытно кормите и обеспечиваете нормальный температурный режим, он вас не тронет, но стоит не подать ему очередного кролика, он моментально вас сожрет.

– Ужас какой! – Люба передернулась, представив себе Бориса в образе крокодила. – Но я все равно не понимаю, как он меня заставит. Ладно, пусть он меня не будет любить, пусть ему будет плевать на меня и мои проблемы... Да, возможно, так и будет... Но прислугу он из меня никогда не сделает! Тут ему придется обломаться!

Зоя обидно фыркнула:

– Если бы у меня не было совести, я бы сейчас поспорила с тобой на миллион, что он превратит тебя в тряпку через месяц совместной жизни. Но я не буду. Я просто не позволю тебе за него выйти. Как я поняла из твоих последних слов, ты не обманываешься насчет личности уважаемого Бориса Владиславовича. Ты знаешь, что он гнида, так же твердо, как и то, что земля круглая. И ты знаешь, что не найдешь в нем надежного спутника жизни... Так ради чего все это?

– Ради статуса замужней женщины! – выпалила Таня. – Чтобы все знали, что ты кому-то все-таки понадобилась! Я лично стала его женой именно из-за таких идей. Ох, какая же я была дура!

Тут к беседке подошли двое мужчин. Заходить под крышу они не стали, просто облокотились на перила, с улыбкой наблюдая за женщинами. Невысокого крепыша с загорелой лысиной Люба знала, это был хозяин дома Яков Розенберг, муж Дианы. Второй, незнакомый мужчина, был настоящим красавцем.

После короткой церемонии знакомства выяснилось, что красавца зовут Дмитрий Миллер. Он нейрохирург и Танин муж.

«Повезло», – подумала Люба завистливо.

– Когда уже заседание вашей масонской ложи закончится? – весело поинтересовался Розенберг.

– Яша, у нас важный разговор.

– Так, может, вам чаю принести?

– Розенберг, ну что ты как маленький! Говорят тебе, разговор важный. Вино тащи! Верно, Танюша? – Миллер подмигнул жене.

– Нам нужны ясные головы, – возразила Зоя. – А лишние уши, наоборот, совершенно ни к чему.

– Тем более мы почти закончили наше тайное совещание, – сказала Люба. – По основному пункту консенсус достигнут.

Диана подошла к Розенбергу и ласково поцеловала его в лысину.

– Потерпите немножко, мы договорим, и пойдем все вместе пить чай, ладно?

– Как скажешь, зайчик. Дамы, вы точно вина не хотите?

– Нет, ни в коем случае, – сказала Таня.

– А сейчас? – без всякой паузы спросил Розенберг.

– А сейчас будем, – засмеялась Диана. – Открой нам бутылочку сухого. И лед не забудь, хорошо?

– Так на чем мы остановились? – спросила Зоя, когда Розенберг, словно настоящий официант, разлил вино по бокалам и удалился, имитируя крадущуюся походку. – О, неплохое винцо. А остановились мы на том, что Люба собирается приобщить Максимова к хозяйству в качестве вывески собственной успешности и наивно думает, что эта роль его устроит. Она рассчитывает на союз равнодушных людей, которые, не питая особых иллюзий насчет друг друга, решили, что вдвоем веселее, чем поодиночке.

– Ну да... Так оно и будет, если я правильно себя поставлю с самого начала.

Таня покачала головой.

– Так не будет, Люба, – произнесла она тихо. – Хотя бы потому, что у вас разные цели. У вас – мирное сосуществование, а у него – полный физический комфорт. Ради чистых носков он душу из вас вынет. В Максимове самое плохое то, что он не дурак. Только мозги у него с односторонним движением. Он найдет веские аргументы, построит безупречную логическую цепь, чтобы доказать, что вы ему кругом должны. И докажет-таки! Но зато все ваши попытки объяснить, что у него тоже есть кое-какие обязательства по отношению к жене, он пропустит мимо ушей. У него даже поговорка есть любимая: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Да ну его к чертям! Он ко мне относился как Павлов к собаке, рефлексы вырабатывал!

– Успокойся, Таня! Лучше выпей еще. Блин, если бы я знала, что ты так расстроишься...

– Да я не на него, я на себя злюсь, что столько лет терпела! Как-то мы с ним поссорились под двадцать третье февраля, я уж точно не помню, в чем было дело. Неделю не разговаривали, потом помирились. Вроде все нормально, мирно живем. Наступает Восьмое марта. Борька просыпается и как воды в рот набрал. Ни мимозы занюханной, ни тортика... Даже не поздравил. Валялся в кровати до двух часов дня, потом встал, поел и ушел. Вернулся в десятом часу. Я робко так спросила: «Боря, а ты помнишь, что сегодня за день?» «Да, – говорит, – прекрасно помню. Но ты заслужила такой праздник за то, что испортила мне двадцать третье февраля». Я прямо обалдела. Боря, говорю, по такой системе взаимозачетов у нас с тобой вообще праздников не останется! А он мне: «Вот и подумай в следующий раз, прежде чем так себя вести». Он ведь меня за каждый крошечный промах наказывал! Типа воспитывал, чтобы я стала хорошей хозяйкой. Но вы не думайте, Люба, что если будете идеально вести дом, Максимов останется вами доволен. Ничего подобного. Ему ведь нужен полный комфорт, а шпынять жену – великолепный способ расслабиться, снять напряжение после рабочего дня. Так что он всегда найдет, к чему прикопаться.

Голос ее вдруг прервался, а на глазах показались слезы.

Зоя сказала «ну-ну» и неловко обняла Таню за плечи.

– Успокойся, девочка моя. И не надо жалеть о тех годах, что ты провела с Максимовым. Если бы не они, ты не смогла бы так ценить своего нынешнего мужа, верно?

Таня всхлипнула и улыбнулась.

– Вы, наверное, удивляетесь, как это я десять лет продержалась при таких отношениях? Он меня очень подавлял... Постоянно внушал мне, какая я некрасивая, глупая, жирная... Ну я и поверила. Понимала, что он гад, но думала, что сама я еще хуже. Например, думаю: ну как же можно было меня так наказать с Восьмым марта? И сама себе тут же возражаю: но я ведь не попросила у него прощения двадцать третьего февраля!

– Ну что, Люба? – спросила Зоя грозно. – Хватит с тебя, или пусть Таня мучается, вспоминает новые душераздирающие подробности? Суть-то одна – Борис зануда, эгоист и злыдень. Все согласны?

Любе вспомнилось, что Борис, лежа с ней в постели, говорил, что ему нравятся у женщин длинные волосы. Она провела ладонью по своему почти солдатскому ежику. Не успели пожениться, как пошла атака на ее самооценку. Что же дальше будет?

Зоя деловито разлила остаток вина по бокалам.

– Решать, конечно, тебе. Мы с Таней выступили в качестве консультантов, снабдили тебя информацией, теперь думай, хочешь провести остаток жизни в роли зашуганной чмошницы – ой, прости, Таня! – или свободной женщины. А там, может, и мужик нормальный подвернется.

Диана заметила, что подвернется обязательно, иначе быть не может.

– А Максимова не надо, – продолжила Зоя. – Если он с Таней не ужился, значит, в принципе не способен на нормальные отношения.

Люба тяжело вздохнула:

– Да я о нормальных отношениях не мечтаю уже.

– Начинается утро в деревне! – простонала Зоя. – Ты вообще нас слушала или нет? Последний раз на пальцах объясняю. Понимаешь, у каждого человека есть, как бы это попроще сказать, личный счет счастья. Если ты стараешься радовать ближних и заботишься об их счастье, то ты пополняешь этот счет. Если думаешь только о своих удовольствиях – тратишь основной капитал. В этом случае закономерно наступает момент, когда твой счет обнуляется. Что же делать? Иногда бывает, люди, обанкротившись, берут себя в руки и зарабатывают новый капитал, но чаще начинают тырить счастье со счета ближнего своего.

Люба сконфуженно крутила бокал в руках. Ей было тяжело находиться в той самой беседке, где они со Стасом провели чудесный, сказочный вечер. Яркие чувственные воспоминания, почти галлюцинации, настойчиво роились у нее в голове, сердце замирало в любовном томлении, так что временами она и правда не слышала собеседниц.

«Нужно сосредоточиться, – уговаривала она себя. – Чем быстрее ты поймешь, что Стас никогда не будет с тобой, тем более прекрасным останется тот вечер в твоей памяти».

– Борька выпьет всю радость из твоей души! – патетически закончила Зоя.

– Как это у него получится?

– Элементарно, Ватсон. Человек не может быть счастлив, если он недоволен собой. А Максимов будет постоянно внушать тебе, что ты ничтожество. Нет, ты точно не слышала, что тебе Таня говорила!

– И в постели его от вас тошнит, – подхватила Таня. – И на работе вы неизвестно чем занимаетесь! А как хозяйка вы вообще ничто. Он не сделает вам ни одного подарка, не даст ни копейки на одежду, но при этом будет упрекать, что вы плохо выглядите. И подкрепит свои утверждения стройной системой доказательств, не поверить которой просто невозможно! Я поверила, и вы тоже рано или поздно поверите.

Диана обошла беседку по периметру, проверяя, не прячется ли в кустах сирени Танин муж.

– Не кричи так, – сказала она тихо. – Миллеру не обязательно это знать. Девочки, можно, я скажу? Может быть, Максимов изменился после развода и действительно полюбил Любу?

– Из камня масло не выжмешь, – отрезала Зоя.

– Я просто хочу сказать, что хороший брак – это когда люди друг для друга делают то, что лень делать для себя. Мы же всю жизнь, как барон Мюнхгаузен, тащим себя за волосы из болота. Друг друга вытаскивать легче, правда?

Зоя разразилась адским смехом:

– Какой Мюнхгаузен, Диана! Мы только что выяснили, Максимов не человек, а крокодил. Полезет он из своей природной среды, как же! Наоборот, схватит Любу и утянет на дно.

Зоя с Любой решили не оставаться обедать. Глядя на них, Таня весь вечер будет вспоминать Максимова, а они и так уже доставили ей много неприятных минут.

Миновав утопавшие в кустах сирени особняки, вышли на оживленное Петергофское шоссе. Простоявшая весь день солнечная погода вдруг сменилась серой хмарью, небо затянуло тучами. Праздничное сияние дворцовых куполов угасло, заморосил мелкий, совсем осенний дождь.

Подруги подняли воротники льняных пиджаков и укрылись под стеклянным коробом остановки. Автобусов, как назло, не было, пришлось залезать в какую-то деревенскую маршрутку, больше похожую на пенал для карандашей, чем на автомобиль. Люба вспомнила, что именно в таком допотопном агрегате она впервые увидела Стаса. У них не было мелких денег, и Стас за них заплатил. Интересно, Зоя ему вернула?

Люба покосилась на подругу. Та проверяла звонки в мобильном.

– Ты подумай, – сказала она гордо, – восемь звонков и три сообщения.

– От этого твоего?

– От этого моего. Сейчас узнаем, что ему надо.

– А ты еще не в курсе?

Загадочно улыбнувшись, Зоя отсела в конец маршрутки, а Люба уставилась в окно. Она мрачно смотрела на проносящиеся мимо сады, уютные патриархальные прудики с камышами и утками, шикарные особняки, чередующиеся со старыми дачами, и думала, что так же быстро пролетает ее собственная жизнь.

Стас понравился ей сразу, как только она увидела его. У каждой женщины есть свой секретный код, по которому она определяет, годится ей этот мужчина или нет. В самом деле, как из миллионов приблизительно одинаковых самцов выбрать своего, родного? У Любы этим кодом были мужские руки. Аккуратные, уверенные кисти и сильные запястья сводили ее с ума, а у Грабовского были именно такие руки. Жилистые, с неожиданно развитыми мышцами для его щуплой в целом фигуры.

Какой симпатичный парень, подумала она тогда, уверенная, что видит его в первый и последний раз.

Ее дыхание оставляло на оконном стекле матовый круг. Было грустно, а Зоя все болтала по телефону. «Ну ее к черту, – вдруг зло подумала Люба. – То она сама сводит меня с Максимовым, а когда дело практически решено, вдруг развивает бурную деятельность, чтобы отговорить меня от замужества. Или я к ней несправедлива? Наверное, она рассказала Розенбергу о том, что познакомила Максимова со своей подругой, Розенберг поделился этой новостью с женой, Диана связалась с Таней, и они все вместе решили меня спасать. Тоже еще, Чип и Дейл спешат на помощь!»

Люба вспомнила, как ласково Миллер обнимал Таню, как Розенберг изображал официанта, а сам мимоходом щипал жену за попу. Хорошо им из теплых норок любви и благополучия давать советы ей, мечущейся на ледяном ветру женской неустроенности!

Она усмехнулась своим завистливым мыслям. Увы, люди так устроены, что им важнее не что говорят, а как говорят и кто говорит. Если бы она получила эти советы от таких же одиноких и неприкаянных баб... Увы, в ее окружении все были безобразно счастливы. Даже закоренелая холостячка Зоя недавно обзавелась молодым любовником. А Любе остается только вздыхать по Стасу.

Но ей нельзя о нем думать! Если она заведет роман с женатым мужчиной, то унизит себя гораздо хуже, чем Максимов унижал Таню. Но Таня просто мягкая, домашняя кошечка, для которой муж – самый главный объект во вселенной. Поэтому она так остро воспринимала проявления тяжелого максимовского характера.

А Люба, слава Богу, человек самостоятельный. У нее есть любимая работа, которая приносит не только неплохие деньги, но и уважение коллег. «Зоя сказала, что у меня не будет рычагов давления на Максимова. А у Максимова, можно подумать, есть!»

В общем, решено. Она выйдет замуж, а дальше – дело техники...

Зоя захлопнула наконец телефон и воинственно обернулась к подруге:

– Ну, что надумала?

– Я выйду за него, – сказала Люба, готовясь выдержать шквал упреков. – Все говорят, что семейное счастье на девяносто процентов зависит от женщины.

– Конечно. – Вопреки ожиданиям подруга говорила вполне мирно. – Именно женщина печет пирог, но если она вдруг ошиблась и вместо муки взяла крахмал или стиральный порошок, то ни черта у нее не получится.

Глава 12

Получив гонорар, Люба по традиции купила бутылку вина и двести граммов красной икры. Уже стоя в очереди к кассе, она подумала, что, вполне возможно, у Зои дома нет ни крошки хлеба, вернулась в торговый зал и взяла изумительно мягкий, с корочкой, багет и пачку финского масла.

Купив продукты, Люба приступила к приятной стадии шопинга – подаркам. Возле супермаркета находилась галерея маленьких лавочек, где продавались предметы первой необходимости для каждой уважающей себя женщины – парфюмерия, белье и бижутерия. На предыдущий гонорар Люба, зная страсть Зои к вычурным прическам, подарила ей стильные заколки. Судя по тому, что почти каждый день она видела свой подарок у подруги на голове, та оценила ее вкус.

Вспомнив о заколках, Люба провела рукой по собственной голове. Может быть, расстаться с ежиком? Отпустить сначала каре, а потом и косу? Люба вздохнула. Возраст, черт его дери! Как-то она спросила у Зои, почему та, обладая шикарными длинными волосами, никогда не носит их распущенными. «Потому что мне уже сорок, – отрезала Зоя. – Сами по себе распущенные волосы не старят, но психологический эффект срабатывает всегда. Так люди видят меня и думают: о, молодая баба, а прическа как у старухи. А если я появлюсь с локонами до плеч, они скажут: ей о душе пора думать, а она, как русалка, патлы распустила. Это подсознательные реакции, знаешь, как говорят – если не хотите испортить впечатления, никогда не предупреждайте, что сейчас в комнату войдет красивая женщина. Длинные волосы – это признак юности».

Люба взяла с прилавка зеркало и пристально вгляделась в свое отражение, пытаясь представить, как будет выглядеть с башней на голове. «Я стану похожа на директора школы», – подумала она с отвращением и положила зеркало на место. Обладая безупречной формой головы и шеей, как у Нефертити, Люба носила ежик с девятого класса, и до сегодняшнего дня ей не хотелось ничего менять. Неужели это влияние Максимова? Пока он не стал на каждом свидании информировать ее, что гораздо больше любит женщин с длинными волосами, чем с короткими, у нее не возникало мыслей о смене прически. Получается, он начинает управлять ее сознанием? Как говорится, если вы страдаете паранойей, это еще не значит, что за вами не следят...

«Ни за что не буду отращивать волосы!» – строго сказала она себе и решительно зашла в расположенную тут же маленькую парикмахерскую. Мастер пожала плечами, но укоротила волосы на полсантиметра, успевшие отрасти с последней стрижки, и покрасила ежик цветом «венецианская бронза». После этих манипуляций Любина голова стала напоминать гранат, такая же гладкая и красная.

«Вот и славно! Максимов должен знать, что я не собираюсь подчиняться его фанабериям! Он говорил на днях, что терпеть не может неестественный цвет волос. Пусть видит, что его жизненные предпочтения не являются для меня руководством к действию».

Подбирая под гранатовую голову гранатовую же помаду, Люба спросила себя: «Интересно, если бы я сказала, что обожаю усатых мужчин, а Борис взял бы и сбрил свои усы на следующий день? Обиделась бы я?»

Потом она вспомнила, что просила Максимова расстаться с усами, но он напыщенно заявил, что не собирается ничего менять в своем облике. А раз так, она тоже не будет.

Зоя открыла ей взбудораженная, в шортах и майке. Глядя на ее сияющие глаза, Люба запоздало подумала, что теперь, наверное, не стоит приходить к ней так вот запросто, без звонка.

– А, приветики! Заходи.

– Ты не одна? – прошептала Люба.

– У меня Иван Сергеевич, ты с ним знакома. Видела, когда помогала убирать учебную комнату. Да входи же!

– Я просто принесла тебе маленький презент по случаю гонорара.

– Спасибо. Батон? Отлично, у нас как раз хлеба нет. – Зоя почти насильно втянула ее в прихожую. – Давай-давай, раздевайся!

– Неудобно, Зоя. Я тебе багет оставлю...

– Без разговоров! Я все равно собиралась тебе звонить, чтобы ты к нам спустилась поужинать. Я котлет навертела.

– Зоя, спасибо, но я не голодна... Хотя пахнет упоительно.

– Нужно, чтобы ты обязательно поела, иначе ни за что не поверишь, что нюхала котлеты в моем доме. Скажешь еще, что это мираж. Но у Ваньки жуткий насморк, предупреждаю. Ты заразы не боишься?

Люба отрицательно покачала головой, продекламировала стишок: «Нас спасет от бед наш иммунитет» – и подала Зое пакет из супермаркета.

– Ого, икра! – закричала Зоя из кухни. – Да мы живем! Что же ты не позвонила, я бы котлеты делать не стала. Ну-ка, а это что?

Люба надела велюровые тапочки с помпонами и прошаркала в кухню. Зоина обувь была меньше ее собственной на четыре размера, поэтому в гостях у подруги приходилось перемещаться коньковым ходом. Каждый раз, надевая эти гламурные шлепки, Люба говорила: «Надо мне принести сюда какие-нибудь сандалии». А Зоя отвечала: «Что ты, я сама куплю для тебя специальные тапки». Но, расставаясь, обе тут же забывали о своих благих намерениях.

– Ой, спасибо! – Зоя крутила в руках коробочку с комплектом нижнего белья в стиле XIX века – большие трусики с буфами и лифчик-корсет до талии. Никаких цветов, только ленточки и кружева. Зачем-то Зоя посмотрела коробку на свет, смутилась и положила на холодильник. – Я сейчас не буду открывать, ты не обидишься? Классно выглядишь, кстати. Надеюсь, красный цвет твоей головы символизирует зарю новой жизни?

Тут в кухню, оглушительно чихая, вошел Иван, облаченный в Зоин махровый халат. Халат едва закрывал колени молодого человека и не сходился на груди. Шея Анциферова была замотана шарфом. Увидев Любу, он быстро скрылся в комнате и через несколько минут появился в джинсах и футболке. Еще несколько раз чихнул, поздоровался и сел за стол.

– Можно, я не буду есть? – спросил он у Зои.

– Иван Сергеевич! Неизвестно, когда я в следующий раз буду готовить! Думаю, не скоро. Воспользуйтесь моментом.

– Зоя Ивановна, у меня так заложен нос, что я, когда жую, задыхаюсь.

Зоя поставила перед Любой тарелку с двумя идеально круглыми котлетами и засмеялась:

– Ладно, ради меня не старайся. Икры поешь, ее жевать не нужно. Слушайте, есть же бабы, которые готовят каждый божий день! Вот это все – мясо покупают, проворачивают, потом еще мясорубку моют! Ад какой-то! Я понимаю, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок...

– Лозунг, придуманный импотентами, – категорически заявил Иван и полез в карман за носовым платком. – Путь к сердцу мужчины лежит через его сердце.

Они с Зоей выглядели как дружная семейная пара, как люди, прошедшие вместе множество испытаний и не разочаровавшие друг друга.

Задолго до начала этого странного романа Зоя рассказывала Любе о Ване Анциферове, и в ее речах он представал образцом развратителя и погубителя женских сердец. Тогда Зоя переживала, что Ваня своими многочисленными сексуальными эскападами нарушает трудовую дисциплину и моральный климат в коллективе («Из-за него у нас на отделении настоящие субтропики, и становится все жарче и жарче», – сокрушалась она), и ломала голову над тем, как успокоить этого необузданного самца. Загвоздка была в том, что Ваня занимался на другой кафедре и ей не подчинялся.

Неужели она говорила именно об этом молодом человеке?

– Если ты не будешь есть, может, ляжешь в комнате на диван? Чаю я тебе туда принесу.

Ваня покачал головой:

– Мне скоро ехать, так что ложиться смысла нет.

– Куда это ты собрался с температурой 38?

– В общагу, ясное дело. Будем с Грабовским сочинять объяснительную записку, как мы сломали электрокардиограф.

– Господи, зачем? Сдали медтехникам, и все. Кардиографы постоянно ломаются.

– Мы его очень сломали, – усмехнулся Ваня. – Начмед в шоке. Десять лет копили на новый аппарат, а два идиота-аспиранта вдребезги его разбили, причем об голову больного.

Зоя присвистнула и, отложив наполовину намазанный икрой бутерброд, уставилась на Ваню:

– Ну?

– Да все как обычно. «Скорая» подобрала где-то наркомана и притащила нам, хотя его преспокойно можно было сразу сдать в милицию. Соня вызвала меня и на всякий случай Стаса. Грабовский не понял, чего от него хотят, и явился при параде, с реанимационным чемоданом, дыхательным мешком и анестезисткой – вы ее знаете, Алиса, страшненькая такая, толстая.

Зоя пожала плечами:

– Нормальная девушка. Очень даже положительная.

– Не важно. Суть в том, что я назначил наркоману комплексное лечение в нашем тигрятнике, вежливо попросил охрану, чтобы они его туда затрюмили, и пошел писать историю.

– А что такое тигрятник? – спросила не искушенная в медицинской терминологии Люба.

– Палата повышенной комфортности с железной дверью и решетками, – мимоходом пояснил Ваня и со вкусом чихнул. – Карцер, грубо говоря. В общем, я мирно заполняю карту, Стас кокетничает с девушками, наркоман ждет, когда наши доблестные стражники отведут его лечиться. И вдруг среди полного спокойствия этот царь природы, гражданин Земли достает из кармана небольшой такой ножичек с двадцатисантиметровым лезвием и прет на Алису с Соней. Я сам-то ничего не видел, вскочил, только когда девки завизжали.

Зоя всплеснула руками:

– Охренеть! Я понимаю еще, когда каждый второй пациент с порога заявляет врачу, что он взяточник и убийца, но если они начнут на нас с ножами кидаться...

– И кто еще знает, кого он до нас этим ножом кромсал! Получается не только холодное, но и бактериологическое оружие. Я сидел-то выгодно, за его спиной, но мне ведь время нужно было из-за стола вылезти... И тут Стас хватает наш новый кардиограф и как треснет этого козла по башне со всей дури! Аж зазвенело все! Тут я подскочил...

– А охрана?

– Ну их в жопу! – с чувством выругался Иван. – Не знаю, чего они копались, дубинки свои, что ли, пулями заряжали! От них только пользы было, что наручники ему надели, когда мы с Грабовским уже его вырубили. Стас, честное слово, прямо герой! Можно сказать, грудью закрыл девок. Правда, чтобы закрыть Алиску, нужно пять таких грудей, как у него.

У Любы неожиданно стало так тепло, так спокойно на душе! Так приятно было слушать похвалы в адрес мужчины, в которого она по уши влюбилась и которому тоже немножко нравилась.

– Неужели кардиограф сломался от одного удара? – поинтересовалась Зоя.

– А вы как думали? Если даже твердокаменная башня наркомана раскололась, Колдунов потом зашивал. Грабовский – это, как красота, страшная сила! Нет, я тоже этого урода, конечно, перетянул пару раз по хребту, но без особой злобы. А кардиограф с первого удара разлетелся, я уже обломками орудовал.

Зоя заметила, что в данной ситуации нужно им объявить благодарность перед строем, а не заставлять писать всякие бумажки.

– Или он умер? – спохватилась она.

– Сейчас, дожидайся! – фыркнул Ваня, в волнении забыв о конспирации. – Лежит у нас с абстиняком и каждое утро на обходе рассказывает мне, что он со мной сделает, когда выйдет. Слушай, а Колдунов какой мужик классный!

– Ты мне это говоришь?

– Нет, правда, такого самообладания я даже от него не ожидал. Представь себя на его месте – заходишь ты в приемное по вызову дежурной сестры и видишь картину маслом: на полу стреноженное тело среди останков кардиографа, под головой лужа крови, а посреди холла финский нож валяется. Девчонки белые, будто их полдня в «Ванише» отмачивали, и два придурка с перекошенными рожами. Есть, вообще говоря, отчего в истерику скатиться. А Ян Александрович спокойно попросил доложить обстановку. «Слава Богу, – говорит, – ребята, вы все живы. Несите мне скорее набор ПХО, я этому другу рану зашью, пока он не очухался». Мы оправдываемся, извиняемся, а он шьет и знай себе поет из фильма про трех мушкетеров: «Если сам вам шпаги дал, как могу остановить я кровопролитье, кровопролитье!» И так нас сразу отпустило...

– На таких, как он, вообще молиться надо, – сказала Зоя сурово. – Дай-ка мне телефон, я Стасу звякну, пусть сюда едет. Будет лучше, если вы напишете объяснительную под моим чутким руководством, знаю я вас!

– Фи, что за солдафонские выражения. – Анциферов улыбнулся и погладил Зою по острой коленке.

– Серьезно. Вы возьмете бутылку и вместо покаянной бумаги накатаете программное заявление типа «Я этих гадов давил и давить буду!».

– Пока есть кардиографы в приемном отделении, – робко заметила Люба и отодвинула тарелку. – Спасибо, Зоечка, за ужин.

Зоя захлопотала, уговаривая ее остаться, а Ваня тем временем звонил Стасу, чтобы бросал все и ехал к начальнице.

Люба боялась встречи с Грабовским, ей казалось, что вид человека, который никогда не будет принадлежать ей, больно ее ранит. А потом вдруг подумала – ничего, последний раз можно! Да, она будет тосковать по Стасу, но ничего страшного, если сейчас она просто посмотрит на него...

И Люба покорно опустилась на табуретку и занимала Зою с Ваней легким трепом о жизни сценаристов, пока ждали Грабовского. Сердце ее сжималось в такт каждой прошедшей минуте: вот он спустился в метро, вот стоит на проспекте Энгельса, ожидая красно-белую коробочку трамвая...

Звонок в дверь раздался в точном соответствии с ее расчетами. В ответ на него у Любы наступила такая слабость в ногах, что она поняла – ни за что не сможет выйти в прихожую встретить Стаса. Бросив ей укоризненно-заговорщицкий взгляд, открыла Зоя.

– Господи, тебя что, посадили уже? – раздался из коридора ее изумленный возглас.

– А, это! – Люба услышала, как Стас смеется, и невольно улыбнулась сама. – Маленькое недоразумение, Зоя Ивановна. Меня сосед по общаге машинкой стриг. А потом хотел подровнять, да забыл, что насадку уже снял. Провел над ухом разик, и все! Панки в городе! Пришлось добривать.

– Тебе идет!

Стас вошел в кухню. С обритой головой он напоминал первоклассника, и Любе показалось, что он совсем по-детски смутился, увидев ее. Или она выдает желаемое за действительное? Вдруг она почувствовала, как Зоина рука властно провела по ее собственному ежику.

– Такое впечатление, что у меня дома заседает партячейка скинхедов. Сговорились вы, что ли?

Люба вспомнила, как выглядит ее голова, и похолодела. Теперь Стас запомнит ее с дурацкой экстремальной стрижкой и нечеловеческим цветом волос. Боже, что он о ней подумает? Зачем только она решила досадить Максимову? Знала же, ничего хорошего не может получиться, если ты делаешь что-нибудь назло.

– Ты поужинаешь, герой? – невозмутимо продолжала Зоя. – Съешь котлетку, пока горячая.

Стас смущенно отказался. Он мялся в дверях, не решаясь сесть на единственное свободное место рядом с Любой.

– Я так волнуюсь, что совсем нет аппетита.

– Герой, съешь бутерброд с икрой! Видишь, даже стихами заговорила. Да что тут волноваться! – Не обратив внимания на отказ, Зоя наполнила тарелку. – Лучше бы он вас поубивал, что ли? Это мы еще на администрацию представление напишем, что закупают в приемное кардиографы с такими низкими боевыми характеристиками. Что это такое, в самом деле? Развалился после первого удара.

– Смех смехом, а меня вызывали сегодня на ковер. Тебя, Вань, тоже хотели дернуть, но ты уже ушел. Орали так, что у меня уши заложило.

– Да что они нам сделают? – сказал Иван безмятежно. – Ну, заставят возместить стоимость аппарата. Ради Бога, с моей стипендии пусть вычитают хоть до посинения. Ну, выговор объявят. В тюрьму не посадят, не убьют, раком не заразят, импотентом не сделают. А больше я не боюсь ничего.

– Да оказалось, что этот гражданин – сын каких-то очень крутых родителей.

– О, это уже хуже! – вздохнула Зоя. – Гораздо хуже. Предки и так на взводе от наркоманских подвигов ребеночка, а теперь – ура, нашелся наконец повод слить негатив.

– Я вот думаю: а вдруг, когда он очухается, им покажется, что он стал еще дурнее, чем раньше? Точно спишут это на черепно-мозговую травму, а не на многолетнее употребление наркотиков.

Зоя, резавшая помидор, обидно хмыкнула:

– Дурнее, скажешь тоже! Нулее нуля не бывает.

Иван задумчиво покачал головой:

– Не удивлюсь, если из рассказов родственников выяснится, что до момента поступления к нам в больницу он вел чистую и праведную жизнь.

– Так и будет. Начальник сказал, уже готовится статья про бешеных врачей, которые лупят тяжелыми предметами всех подряд. Домашний мальчик, студент, чисто случайно завернул в приемное отделение посоветоваться с доктором и получил по черепу. Мораль такая – пока были просто врачи-убийцы, мы худо-бедно терпели, но когда появились врачи-убийцы-маньяки, такого общество вынести не может. Карать будет беспощадно.

– Стас, успокойся. Зато теперь родителям есть кого обвинить в том, что они воспитали придурка-сына. Это же очень тяжелый груз – груз собственной вины. Как ни крути, дети подсаживаются на иглу из-за невыносимой обстановки в семье, а вовсе не от плохих дяденек-драгдилеров. Если человека устраивает реальность, в которой он живет, он не станет убегать от нее в наркотический или алкогольный сон.

– Ваня, но мы сплошь и рядом видим, как наркоманами становятся дети из богатых благополучных семей.

– Дело не в деньгах! – воскликнул Ваня азартно. – А в том, что надо жить в радости!

Люба вздрогнула. Ванины слова оказались созвучны тем, что говорили Зоя с подругами, отговаривая ее от брака с Максимовым.

– Нет, я неправильно выразился. Не реальность должна устраивать человека, а он сам себя в этой реальности. Пока он доволен собой и чувствует в себе силы для хороших дел, сбить его с пути истинного невозможно. Это я как психиатр говорю. Ладно, не будем отвлекаться. Что нас ждет, Стас, не сказали? Суд офицерской чести с предложением самоубийства или расстрел на рассвете у Кремлевской стены?

– Пока неясно. Объяснительные все равно надо писать, каждому отдельно, а дальше все будет зависеть от наркологической экспертизы. Мы биосреды-то у него взяли, но, сдается мне, родители проплатили отрицательные результаты.

– Тогда чепец! – заключил Ваня весело и чихнул.

– Простите, что вмешиваюсь, но если этот наркоман напал на вас с ножом, разве имеет значение, был он обдолбанный или нет? – спросила Люба, робко взглянув на Стаса. – Нужно разбирать этот случай как уголовное преступление. Есть же свидетели, как он на вас кидался, есть нож.

Доктора посмотрели на нее с жалостью.

– Видишь ли, Люба, в делах против медиков свидетельства этих самых медиков, как говорят уголовники, не канают. Все наши показания воспринимаются как жалкие попытки выгородить свою трижды виновную шкуру. Мы говорим правду, а в ответ слышим – это у вас корпоративная солидарность. Охранник же, как я поняла, самого момента нападения не видел. Только если нож... Где он, кстати?

– В сейфе приемного отделения. В пакет положили, актировали, все честь по чести. Но я сомневаюсь, что кто-то будет назначать экспертизу, уголовного дела-то нет. Да оно никому и не надо, базарный скандал в прессе гораздо приятнее. Мы, конечно, виноваты, прохлопали острый психоз, то есть совершили врачебную ошибку. Но остальное, простите, это необходимая само– и взаимооборона.

Какое слово хорошее – «взаимооборона», подумала Люба и поднялась. Зоя с Ваней шумно уговаривали ее остаться. Стас вышел за ней в прихожую.

– Я провожу.

– Не тревожьтесь. Я живу в этом же подъезде.

– Все равно провожу.

У Любиной двери оба остановились в замешательстве. Она боялась пригласить, он – напрашиваться. Дрожащими руками она достала ключи. Еле попав в замочную скважину, открыла дверь и замерла на пороге. Невозможно было отпустить его, а просить остаться – тем более нельзя.

...Руки его властно и спокойно легли на ее талию, губы уткнулись куда-то за ухо и распустились там нежным цветком. Обнявшись, они разом шагнули в коридор, краем уходящего сознания Люба слышала, как хлопнула дверь.

– Наконец-то я знаю, где вас искать, – шепнул Стас умиротворенно.

Он целовал ее невесомыми, осторожными поцелуями, так кошка трогает лапкой заинтересовавший ее предмет. Люба положила руки ему на плечи и несмело прижалась щекой к щеке. Сколько они простояли так – вечность, минуту? Она не знала. Мир кружился и летел в тартарары, родные стены прихожей обрушивались и исчезали, вместо них перед Любиными глазами возникали райские сады. В голове шумело, а ноги подкашивались так, что пришлось прислониться к шифоньеру.

– Послушайте, – сказала она слабо, – послушайте...

– Люба...

Вдруг он опустился перед ней на колени и прижался лицом к ее животу. Возле его рта кофточка сразу стала теплой и влажной.

Люба застонала и закрыла глаза. Стас осторожно приподнял кофточку и провел кончиком языка по ее животу. Это было очень приятно, хотя и немножко стыдно. Люба попыталась отпрянуть, но сильные руки удержали ее. Тогда она опустилась на колени рядом со Стасом и поцеловала его в губы.

Все это время Люба надеялась, что тот восторг, который она испытала в беседке, был связан не со Стасом, а с романтической аурой летнего вечера. О, эти коварные летние вечера! В загадочных серых сумерках разливается тепло земли, и звуки разносятся так далеко, что, кажется, можно докричаться до соседней планеты. Остро пахнет сиренью, и призрачный диск луны смотрит на землю своими пустыми глазами. В такие вечера душу посещает светлая, щемящая тоска, но ее скоро сменяет надежда на любовь и счастье...

Он отстранился и посмотрел в ее глаза. Уносимые вихрем страсти, беспомощные перед нахлынувшей вдруг острой любовью, они ободряюще улыбнулись друг другу.

А потом Люба закрыла глаза и растаяла в объятиях, такого раньше с ней никогда не случалось.

Поцелуи Стаса становились все откровеннее. Стоять дальше на коленках в прихожей рядом со шкафчиком для обуви было нелепо. Люба поднялась и повела Стаса в спальню, еле сохраняя равновесие на ватных ногах.

– Я так мечтал о тебе! – прошептал он. – Я просто не верю, что мы вместе.

Неловко, одной рукой, он справился с застежкой ее брюк, а Люба гладила его худые, еще юношеские плечи, не решаясь помочь ему освободиться от одежды.

– Я на секунду, – вдруг шепнула она и выскочила в ванную.

Зеркало отразило чужую женщину с разгоряченным лицом, Люба не сразу себя узнала. Она включила холодную воду и умыла лицо. «Господи, что же я делаю? – подумалось ей тоскливо. – Зачем?»

Если бы она была молодой неискушенной девушкой, можно было бы поддаться этому натиску страсти, но в ее жизни бывали такие бурные ночи, когда кажется, что ты сливаешься со своим партнером в единое целое и навсегда. Когда страстные поцелуи и искусные ласки убеждают тебя, что с тобой мужчина, предназначенный тебе от начала времен, ты обрела его наконец после долгих мытарств и блужданий и теперь вы будете вместе навек... Но за сумасшедшей ночью наступает серое утро, лучи солнца заглядывают в окно, и вся страсть исчезает, как нечистая сила с криком петуха.

Заспанное лицо, зевание, несколько ободряющих слов и скучных комплиментов, кофе с бутербродами или с чем-то другим, но таким же не домашним, не семейным, когда вы едите, стараясь не смотреть друг на друга. Он не хочет видеть в твоих глазах отчаянной надежды, а ты в его – такой же отчаянной скуки и желания поскорее уйти, пока ты не начала просить его остаться навсегда. Покончив с формальностями, он уйдет, обронив «Я тебе позвоню!», и ты перестанешь выпускать из рук телефон, прекрасно зная, что он никогда не позвонит, и все же надеясь на чудо.

«Так будет и сейчас. – Эта мысль заморозила ее сердце. – Пусть не обманывает тебя ни блеск его глаз, ни слова, ни ласковые руки. Сейчас он хочет тебя, может быть, ему даже кажется, что он готов на многие жертвы ради тебя, но когда он тебя получит, то поймет – игра не стоит свеч».

У него своя жизнь, молодая и красивая жена, зачем ему что-то менять? Но почему бы и не переспать с красивой опытной женщиной, если она этого хочет? И жена как раз в отъезде.

«Люба, нужно смотреть правде в глаза: время, когда ты могла выйти замуж за пылкого влюбленного юношу, давно прошло. Все твои поезда давно ушли, и догонять их глупо – ты выдохнешься, сломаешь ноги, растеряешь по пути все, что у тебя есть, но все равно не догонишь! Напиток молодости и любви, который ты хочешь сейчас выпить, завтра утром обернется страшным ядом.

Для юношей – девушки, а для тебя, Люба, – Максимов».

Она еще раз умыла лицо ледяной водой. За все надо платить – либо трудом и добровольным отказом от удовольствий, либо унижением. Это непреложный закон жизни. Пусть ей будет плохо сейчас, пусть она проплачет всю ночь напролет, пусть будет мучиться всю жизнь, что Стас потерян для нее навсегда, но у нее будет утешение – она не сделала ничего стыдного и плохого и сохранила свое достоинство. А иначе... Стас все равно не останется с ней, но к боли утраты добавится еще сознание того, что она оказалась обыкновенной шалавой. И Стас, утолив свой голод, тоже будет помнить о ней как о шалаве. О старой шалаве, ядовито уточнила Люба.

– Тебя так долго не было... – В ожидании Стас вышел на балкон покурить, и у Любы немножко отлегло от сердца. Она боялась, что он разобрал постель и ждет ее в полной боевой готовности.

– Прости, Стас, – сказала она, глядя в пол, – я не могу.

– Люба... – Он протянул к ней руки, но Люба отступила.

– Извини, что завела тебя...

– Я сам завелся. Я вообще не могу спокойно думать о тебе, а когда вижу, просто схожу с ума. Такие дела, Люба.

Оттого что он не стал ее уговаривать, Люба совсем растерялась.

– Прости, – тупо повторила она.

Он улыбнулся:

– Я понял. Ничего, я подожду.

– Чего?

– Когда ты будешь готова. Это ты меня прости за бурный натиск. – Он взял ее за руки и крепко сжал. – Я все время думал о тебе и почему-то решил, что ты тоже обо мне думаешь.

– Так и было.

Люба ждала настойчивых уговоров, может быть, даже упреков, только не безоговорочной капитуляции.

– Зато я знаю теперь, где ты живешь, а то совсем извелся.

Стас безмятежно улыбался ей. «Хочет растянуть удовольствие, – мрачно подумала Люба. – Тоже не новичок в любовных делах, понимает: чем быстрее ты съедаешь торт, тем быстрее он кончается. Ах, как хочется поиграть с ним в ухаживания, но конец-то все равно один – секс и расставание после секса. Только мне будет гораздо больнее, потому что все время флирта я буду надеяться, что он перерастет во что-то серьезное. А надежда – это как резинка от трусов: чем больше ты ее растягиваешь, тем сильнее она потом бьет тебя по заднице.

– Стас, нам лучше не встречаться больше, – решительно произнесла она.

– Почему?

– Потому что ни к чему хорошему это не приведет. Ты женат, я – замужем.

– Ты замужем? – изумленно переспросил он.

– Да, – сказала она твердо.

Как там говорила Зоя? Левак возможен при абсолютном равноправии сторон? Пусть Стас не считает ее одинокой, никому не нужной бабой. Пусть лучше думает, что она вполне благополучная женщина, немножко уставшая от семейных уз, как и он сам, но вовремя одумавшаяся.

– Я не знал... Ты же была одна у Зои на дне рождения...

– Ну и что? – буркнула она, с удивлением обнаружив, что они все еще держатся за руки.

– Ничего, конечно.

Закрыв за ним дверь, Люба упала на диван. На душе была такая свинцовая тяжесть, что она даже плакать не могла. Даже мысль, что она уберегла себя от гораздо худших мук, сейчас ее не поддерживала.

Она посмотрела на часы – всего девять вечера. Неужели они так мало пробыли вместе, ей-то казалось, что минула целая вечность с тех пор, как они вышли из Зоиной квартиры. Возвращаться к подруге невозможно, она занята своим Ваней, но сидеть одной выше ее сил.

И Люба позвонила Максимову.

– Да? – сказал он раздраженно.

– Это Люба, привет.

– Здравствуй. – В голосе жениха не было никакой радости. – Что случилось?

– Соскучилась, – соврала она.

– Неужели? – Наверное, Борис сознавал, что ни один человек в здравом рассудке не станет по нему скучать. – И что ты от меня хочешь?

– Давай просто поболтаем.

– Слушай, дорогая, не заставляй меня думать о тебе как о взбалмошной идиотке, которая не может управлять своими эмоциями и занимать себя самостоятельно. Лично у меня нет времени на пустопорожние разговоры.

– Если я скучаю по любимому человеку, это еще не значит, что я идиотка! – вспылила Люба.

Молчание в трубке стало чуть менее напыщенным.

– По любимому? Лестно, лестно...

Глупый сарказм. Правду говорят, что человек все меряет по себе. Если он способен любить, то спокойно и доверчиво принимает любовь, а если нет, то ему в любых изъявлениях нежности будет чудиться подвох и попытка манипулирования. Пока он не испытает любви, не поверит в то, что она вообще существует.

– Тем не менее я бы просил тебя не звонить мне первой. Кроме того, что это неприлично для женщины, ты отвлекаешь меня от работы. Я пишу очень важную статью. Поверь, я отношусь к тебе с большим уважением и симпатией и готов заниматься тобой, как только у меня появляется свободное время.

Быстро попрощавшись, Люба повесила трубку. Злость на Бориса немного развеяла ее печаль.

«Даже не спросил, вдруг у меня что-то случилось! – Она достала сигарету из пачки, которую хранила для гостей, и раздраженно закурила. – Важную статью он пишет, надо же! Если он закончит ее на полчаса позже, человечество неминуемо вымрет!

Женщина томится, скучает, любит – что еще ему надо? Почему не сказать: «Бери такси и приезжай»? Или он там с другой бабой?»

Представив Максимова в роли прожигателя жизни, Люба повеселела.

Ей достанется занудный, эгоистичный и туповатый муж, зато над ним всегда можно будет посмеяться.

Глава 13

Когда наступает вечер и врачи расходятся по домам, в больнице становится тихо и тоскливо. Холодным огнем мерцают лампы дневного света в пустых коридорах, по которым неслышно и незримо бродит смерть, высматривая жертву.

Особенно любит она крутиться возле реанимационного отделения, хищно пользуясь каждой оплошностью докторов.

Стас всегда остро ощущал это страшное соседство, зная: если возникнет хоть маленькая брешь в обороне больного, через нее тут же протянется костлявая рука. Поэтому он не позволял себе на работе предаваться посторонним мыслям. Тосковать по Любе он будет дома, а сейчас нельзя.

Он проверил листы назначений, которые оставили дневные врачи. Заказал в лаборатории анализы и сел писать дневники, пользуясь стабильной обстановкой.

Кто только придумал эти записи каждые четыре часа! Врачи неоднократно поднимали вопрос о дневниковых записях в историях, просили отменить их, но им неизменно отвечали: «Если вы не оставили записи в истории, непонятно, смотрели вы больного или нет». Видимо, честным людям в страховых компаниях не приходило в голову, что преспокойно можно сделать запись и не смотря больного. Он, например, сейчас пишет дневники вперед, потому что не знает, каким выдастся дежурство и будет ли у него время оформить истории в те часы, которые требуются протоколом.

«Все у нас так, сплошные бумажки, – думал Стас мрачно, в десятый раз записывая фразу «Состояние тяжелое, но стабильное». – Главное не что ты сделал, а как записал. Если ты вывел больного из тяжелейшего отека легких, это твои личные трудности, мог бы и не выводить, но вот если ты не записал в истории должное количество дневников... Страховая тебя сожрет и историю не оплатит. А если ты больного проморгал, зато историю хорошо заполнил – ты молодец и герой. Вообще больной, обращаясь за медицинской помощью, должен знать, что его выздоровление волнует доктора в последнюю очередь. Так застращали врачей, что они думают не о том, как вылечить, а о том, как бы им за это лечение не огрести разных неприятностей. От администрации за перерасход лекарств, от заведующего за неправильную, по его мнению, тактику, а то и от органов правосудия, если пациент жалобу напишет. Первое, что делает врач, – прикрывает собственную задницу, все остальное – вторично. Очень мало специалистов, которые интересы больного ставят выше собственных, по пальцам можно перечислить. Зоя Ивановна, Колдунов, Ванька в своей психиатрии...»

Тут как по заказу дверь ординаторской открылась, и вошли Ян Александрович с Зоей.

Стас вскочил:

– Здравия желаю!

– Вольно-вольно.

Колдунов сел за соседний стол и притянул к себе пачку историй, а Зоя кинулась к компьютеру.

– Стас, помогай, мне срочно нужны данные обо всех операциях Максимова. Хочу сделать подлость.

Колдунов усмехнулся и пересчитал медицинские карты.

– Четверо. Стало быть, восемь мест мы имеем?

– Да, Ян Александрович. А те, кто есть, вполне стабильные, если вдруг массовое поступление, я легко их на терапию переведу.

– Колдунов, не отвлекай его. Пусть мне выведет на экран все максимовские художества за последний год хотя бы.

Стас послушно защелкал мышкой.

– А зачем вам, Зоя Ивановна?

– А затем, что он совсем оборзел! Раньше Ян на нейрохирургический этап приглашал Миллера, и все были довольны. Но Максимов пронюхал об этом и завозмущался, мол, как можно на такие филигранные операции звать обычного хирурга из ЦРБ. Ты ведь знаешь, где Миллер работает... А Максимов же у нас главный нейрохирург города. Ну, начальство и запретило Миллеру вообще переступать порог академии.

– Как это – запретило?

– Очень просто, – объяснил Колдунов. – Оперируйте, говорят, уважаемый Ян Александрович, с Борисом Владиславовичем или вовсе не беритесь за такие сложные случаи. А у меня уже аспирант диссертацию пишет по теме «Хирургическое лечение распространенных злокачественных опухолей с поражением центральной нервной системы». – Главное, результаты хорошие, бросать жалко. Хотели у Миллера в больнице продолжать, но там тоже запретили – лицензии нет. Потыркались-потыркались, а потом я думаю – ладно. Не полный же Максимов дебил, в конце концов. Пригласил его на операцию.

– Ну и все, – азартно перебила Зоя. – Больной отправился на кладбище, а Борька – к начальству с доносом.

– Он столько крови выпустил, пока позвоночник долбил, вспомнить страшно! – Колдунов содрогнулся. – Больной и не выдержал. Да, у любого из нас случаются неудачи, но отличить жопорукого хирурга от хорошего я пока еще могу. Все, говорю, Борис Владиславович, большое спасибо, больше мы с вами сотрудничать не будем. Он начал что-то блеять про первый блин, который комом, про досадную случайность, но я ему конкретно сказал, чтобы больше ко мне в друзья не набивался. Ах, говорит, какое у вас немужское поведение!

Стас нашел в компьютерном операционном журнале все операции, сделанные Максимовым, и перенес их в отдельный файл.

– Ага, молодец. Теперь посмотри у этих больных исходы и осложнения.

– Сейчас попробую. Некоторых я и так помню, например, вот этого.

Стас украдкой вздохнул. Как забудешь, если именно благодаря этому больному он познакомился с Любой? Конечно, он помнит все до мельчайших деталей.

– Давай действуй. Видишь ли, Максимов решил, что лучшая защита – нападение, и написал кляузу. Якобы Колдунов недостаточно подготовлен для таких вмешательств, оперирует, не обследовав больного, и хоть на этапе ревизии видит, что опухоль не подлежит удалению, все равно не отказывается от первоначального плана действий. Указал, скотина, что основная кровопотеря произошла во время выделения легкого. И так, знаешь, трогательно добавил, что он, конечно, не общий хирург и не может компетентно судить о действиях Колдунова, поэтому настоятельно рекомендует назначить комиссию, которая решит, может Ян оперировать четвертую стадию рака или пусть сидит на экстренной помощи и не жужжит. Вот я и хочу представить статистику. Скажу: «Мужики, кого вы слушаете? Этого придурка, у которого больные мрут как мухи? Словно он не со скальпелем к ним подходит, а прямо с косой? Гоните его в шею, он умеет только кляузы писать, а больше никакого проку от него нет. Сегодня на Колдунова, а завтра на вас напишет. Он же буйнопомешанный псих с манией величия».

Выведя на экран эпикризы больных, оперированных Максимовым, Стас присвистнул.

– Вот, Зоя Ивановна. Даже не открывая файлов, можно увидеть, что из восемнадцати человек у шести эпикризы посмертные, а остальные надо смотреть.

– Будем смотреть. А ты, Ян, иди к себе, отдыхай, пока в приемное не дернули. Ты же через сутки дежуришь, как только не свихнулся еще.

– Похоже, свихнулся, раз Максимова оперировать пригласил.

– Вот именно. Иди отсюда, или что, тебе одному не спится?

– Отчего же? Спиться я могу и один, – улыбнулся Колдунов.

– Не каркай.

Ян Александрович пожелал Стасу спокойного дежурства и ушел, а Зоя принялась составлять отчет о злодействах Бориса Владиславовича.

– Бедный Колдунов, – сказала она с чувством. – Не берет деньги за операции. Не умеет. Вот ему и приходится закрывать две с половиной ставки, чтобы хоть как-то прокормить семью. А он еще невезучий, спокойные дежурства ему почти не выпадают. Сейчас вот борьбу с коррупцией объявили. Хорошо, посадят несколько врачей за взятки в особо крупном размере тысяча рублей, остальные испугаются и перестанут брать. Ура, победили мздоимство, остались одни честные люди. Но при существующих зарплатах эти честные люди на одну ставку просто не проживут. Придется брать вторую работу. Так что пациент, радостно потирающий руки в предвкушении бесплатного лечения, должен быть готов к тому, что его встретит доктор, не спавший нормально двое суток подряд. Позавчера он работал сутки, вчера с утра побежал на дневную работу, возможно, что-то там прооперировал после напряженной ночи, приперся домой в шесть часов вечера, а там тоже дела есть, например, белье замочено третий день. А потом начинается фаза перевозбуждения, и ты ворочаешься всю ночь как идиот. К тому же если ты опытный доктор, тебя могут выдернуть из кровати и в свободную ночь, если сложный случай. А утром опять скачешь на работу как ни в чем не бывало. Так что, когда ты заступаешь на дежурство, у тебя единственное желание – выспаться, и понятно, что ты больному не рад. Хотя бы потому, что оплата тебе идет за часы, а не за принятых пациентов, а провести эти самые часы тебе приятнее во сне, чем в процессе лечения.

Стас кивнул. Он давно работал в таком режиме, но он был молод и свободен. Организм пока спокойно переносил перегрузки, а в общаге почти не было домашних дел, так, постирушка раз в неделю. К тому же постоянная занятость не давала ему остро почувствовать безденежье. Получая много сильных впечатлений от работы, он не искал дорогостоящих развлечений. Стас ел большей частью то, что давали в больнице, иногда обедал у Вари, пока она не уехала, проезд у него был льготный. Даже на одежду уходило очень мало, ведь Министерство обороны снабжало его формой. Но все равно на карточке перед зарплатой оставались жалкие гроши. Из-за этого Стас побаивался жениться – ведь у него сразу появятся новые расходы. Нужно будет вносить квартплату, покупать еду, а если Варя забеременеет, то и содержать ребенка. Стипендия аспиранта и полставки дежурного реаниматолога не покроют этих расходов. Правда, Варин папа обещал ему хорошее место в частной клинике, но если бы можно было выбирать, Стас предпочел бы жить в нищете, чем заниматься эстетической медициной. Что это за общество, где жизнь ценится на порядок ниже, чем красота? – раздраженно подумал он.

Крики о повышении благосостояния медиков, раздающиеся в средствах массовой информации, только раздражали его. Повышение идет с оклада, который составляет две с небольшим тысячи. Обещанные пятнадцать процентов – это всего лишь двести рублей, есть из-за чего поднимать шум!

– Честный врач – это измотанный врач, – продолжала Зоя, – у которого от недосыпа и усталости голова не варит. У меня единственная жалоба знаешь на что была? Я у Миллера в ЦРБ подрабатывала, хотела ремонт в ванной сделать. Нанялась к нему прошлым летом дежурантом, пока все в отпусках. Как раз за три месяца работы на ванную хватало, если ни копейки на сторону не тратить. И понеслась сутки через сутки, плюс я еще здесь пахала. Короче, две ночи подряд оперировала, вдруг под утро приходит бабка. У нее, видишь ли, три дня болит спина, и лучшего времени полечиться, чем полшестого утра, она не нашла! – Зоя сделала страшное лицо и закурила. – Я могла бы ей сказать, что с подобными жалобами нужно идти в поликлинику, но я вдохнула, выдохнула, собрала всю волю в кулак по системе йогов и приступила к осмотру. Говорю: у вас скорее всего камни в почках, нужно сделать УЗИ, хотите, положу вас в больницу? Нет, говорит, дома хочу лечиться, вы мне только дайте рекомендации. Я начинаю: брусничный лист, но-шпа, то-се... А бабка дотошная, спрашивает: но-шпу до еды или после? Я смотрю на нее тупо и отвечаю: вместо. Самое противное, что я ничего плохого не хотела, просто перепутала слово. Хотела сказать: независимо от еды, – но от усталости получилось другое. А бабка разоралась и помчалась прямиком к Миллеру в приемную писать жалобу, какие у него работают хамы и грубияны.

– Так чаще всего и бывает, – посочувствовал Стас.

– Хорошо еще, Дмитрий меня знает, поржал, и все. А мог бы на основное место работы передать.

Пока Зоя рассказывала, Стас выписал все осложнения и похолодел от ужаса. На счету Максимова не было ни одного выздоровевшего больного. Приглашенный профессор, он оперировал в клинике от случая к случаю, интервалы между его визитами составляли иногда больше месяца, за это время неудача забывалась или ей находили разумное объяснение. Поражение хирурга всегда можно объяснить плохим состоянием пациента или объемом опухоли или списать все на ошибки анестезиолога. «Поэтому мы и есть такие въедливые и вредные, требуем собрать перед операцией множество анализов и ругаем хирургов за плохую технику, – вздохнул Стас. – Ведь именно нас потом винят во всех неудачах. Только и слышно – не справился с острой кровопотерей! А зачем ты ее устроил, скажи на милость?» В отсутствие прямой угрозы жизни Стас безжалостно отстранял больных от операции, если у них не хватало хоть одного анализа, зная, что это может обернуться крупными неприятностями именно для него. Как-то за чаем они обсуждали великих хирургов прошлого, и Зоя сказала, что Ларей во время Бородинского сражения сделал триста ампутаций. «Если бы тогда был Грабовский, он бы и тридцать не сделал!» – заметил Колдунов, больных которого Стас несколько раз завернул из-за плохой кардиограммы, несмотря на профессорский авторитет.

Так что для неудачи каждой отдельно взятой операции Максимова всегда находилось оправдание, а статистику никто не вел.

Увидев результаты, Зоя даже повеселела:

– Убойный компромат! Сейчас напишу на красивой бумажке и завтра же положу на стол начальнику! Пусть знает!

Она села печатать докладную записку, злорадно напевая: «Враг бежит, бежит, бежит», – а Стас отправился смотреть больных.

Не найдя в их состоянии ничего тревожного, он остановился поболтать с дежурной сестрой.

Девушка смотрела на него с обожанием – после истории с кардиографом Стас стал народным героем. Его всюду встречали с почестями. Даже опытные сестры реанимации, раньше смотревшие на него как на желторотого мальчишку и с видимой неохотой выполнявшие его распоряжения, теперь обращались с ним едва ли не почтительнее, чем с заведующим реанимацией.

А вчера Стас удостоился высшей формы уважения – санитарка из буфета лично изволила спуститься к нему в реанимацию, чтобы узнать, что он хочет на ужин – рыбу или котлеты.

Это было очень приятно, и Стас ничуть не жалел о своем поступке, несмотря на то что в руководящих кругах буря еще не улеглась. Статья в газете, которой пугали родители наркомана, так и не вышла. Скорее всего это был блеф.

В коридоре появилась каталка с больным в сопровождении двух взмыленных сестер с терапии.

– Инфаркт у нас! – выкрикнула сестра постарше.

– Не у вас, а у больного, – поправил Стас, помогая женщинам переложить пациента с каталки на кровать и приклеивая к его груди датчики кардиомонитора. – Расскажите, что случилось.

– Внезапная потеря сознания. Давление шестьдесят на ноль. Мы решили, что быстрее всего будет его к вам привезти.

Стас кивнул. Больной, мужчина лет пятидесяти, был ему знаком. Несколько дней он пролежал в реанимации с инфарктом, прежде чем его подняли в терапию. Почему же его состояние вдруг резко ухудшилось? Тромбоэмболия легочной артерии? По клинике похоже, правда, нет характерной синей окраски кожи лица, так называемого цианоза. Повторный инфаркт? Обычно он проявляется отеком легких, а не внезапным падением давления. Стас пощупал пульс – не определяется. Только на сонной артерии он уловил слабые неритмичные толчки. Фибрилляция?

– Ставь пока глюкозу с калием и срочно снимай ЭКГ! – скомандовал он постовой сестре. – А ты, Алиса, срочно накрой мне столик для подключички.

Волнуясь, он взял шарик со спиртом и обработал подключичную область пациента. Ситуация такая, что нужно попасть в вену с первого раза, времени на поиски нет.

Он потянул на себя поршень шприца и радостно заметил в нем струйку темной венозной крови. Попал! Быстро по проводнику установил катетер и сразу подключил капельницу, которую медсестра уже успела зарядить.

Через три минуты была готова пленка ЭКГ – фибрилляция предсердий и желудочковые экстрасистолы. Очень неблагоприятное сложное нарушение ритма, требующее филигранного подбора препаратов.

Стас набрал номер приемного отделения:

– Кардиолога мне срочно!

– Яволь, мой генерал, – услышал он жизнерадостный голос Сони и немного успокоился, зная, что она немедленно найдет нужного специалиста. Теперь надо решить, интубировать больного или нет. Если стабилизируется сердечный ритм и поднимется давление, он сможет дышать самостоятельно.

Вдруг кардиомонитор тревожно завыл. Черт, остановка! Стас подбежал к пациенту, поставил скрещенные ладони ему на грудину и принялся толкать, раскачивать сердце. На экране рисовалась прямая.

– Атропин, адреналин, соду в подключичку быстро! Ларингоскоп сюда!

Алиса подала ему включенный ларингоскоп и вместо него начала непрямой массаж сердца.

– Адреналин пошел! – Вторая медсестра, Леля, отбросила пустой шприц и приготовилась помогать на интубации.

Стас запрокинул голову больного, вывел челюсть и, убедившись, что Леля стоит наготове с интубационной трубкой, ввел клинок ларингоскопа.

– Стоп, не качай! – Увидев гортань, он молниеносно пихнул в нее трубку. – Теперь качай.

Наладив аппарат ИВЛ, он сменил запыхавшуюся Алису на массаже сердца. На мониторе по-прежнему регистрировалась изолиния, и у больного был абсолютно мертвый вид.

– Еще атропин-адреналин. Алиса, давай дефибриллятор. Заводи мотор!

Как хорошо, что сегодня дежурят такие компетентные сестры, мимоходом отметил он. Другие бы заволновались, заметались и в итоге упустили время.

Алиса подала ему утюжки дефибриллятора и включила накопление заряда. Утюжки тревожно загудели.

– Все отошли! – Стас установил утюжки на грудной клетке. – Разряд!

На мониторе зеленая прямая превратилась в хаотичные зубцы. Фибрилляция желудочков, уже кое-что.

– Давай еще раз стукнем.

После второго разряда на мониторе появились уверенные сердечные комплексы. Синусовый ритм, ура!

Стас поднял веко – зрачок, еще минуту назад растекшийся во весь глаз, подобрался. На глазах исчезала синеватая бледность лица, успевшие застыть черты мягчели, теплели.

Через минуту появилось давление и быстро поднялось до ста.

– Снимай кардиограмму. Сейчас кардиолог придет.

Стас опустился на табуретку. По телу разливалась усталость, руки болели.

– Нужно рентген легких сделать. Как бы я ему ребра не сломал.

Он тупо смотрел на монитор. Тот уютно попискивал, регистрируя нормальный сердечный ритм, и показывал стабильные цифры давления. Сколько длилась клиническая смерть? Минуты три, не больше, хотя в адреналиновом запале время ощущается совсем иначе. Нет, определенно не больше трех минут. Значит, больной скоро придет в сознание.

Пригрузить его, что ли? Пожалуй, не стоит, только лишняя травма для мозга. Нужно добавить пирацетам, а специфическую терапию распишет кардиолог, он же поставит диагноз, что случилось на самом деле: повторный инфаркт, или пациент просто съехал с ритма, что бывает в постинфарктном периоде. В конце концов, реаниматолог – врач посиндромной диагностики.

Убедившись, что состояние больного остается стабильным, Стас вышел покурить. Напряжение уходило, оставляя в душе мир и покой. «Такое не купишь ни за какие деньги, – усмехнулся Грабовский, мечтательно выпустив струю дыма в облупившийся потолок курилки. – Пусть я последний голодранец и на всю жизнь останусь им, но сейчас я спас от смерти человека, и это очень хорошо».

В кармане зажужжал телефон. Зоя Ивановна. Стас оценил такт начальницы. Она прекрасно видела, что происходит в реанимационной палате, но, понимая, что ничем не сможет помочь, осталась сидеть в ординаторской и не путалась под ногами. Знала: если нужно, Стас сам позовет ее.

– Ты освободился?

– Да, Зоя Ивановна.

– Приходи в приемное, дело есть.

– Сейчас с кардиологом назначения отрегулирую и приду. Минут через десять.

На выходе из отделения его остановила маленькая женщина в платке, повязанном по-азиатски.

– Доктор, как там мой муж?

Стас уточнил фамилию.

– Давление хорошее, пульс нормальный. До завтра он останется у нас, так что вы можете идти. Завтра приходите на беседу с лечащим доктором.

Женщина с жаром пожелала ему здоровья.

– Я буду молиться за вас, – сказала она. – Пусть Бог вам даст все, что вы хотите.

Стас помчался в приемное отделение.

«За меня молятся, это хорошо! – думал он на бегу. – На сегодняшний день у меня только одно желание – быть с Любой. Только как Бог исполнит это мое желание, если она замужем?»

Мысль о том, что Люба замужем, была очень мучительной. Потом Стас вспомнил, что его пациент – татарин. «А я вроде бы по ведомству Аллаха не прохожу», – ухмыльнулся Стас.

В смотровой Зоя с Яном Александровичем беседовали с пожилым мужчиной, похожим на физика в отставке. Худощавый, с хаотично растущей бородой и в старомодной олимпийке, он, казалось, перенесся на машине времени из шестидесятых годов, причем прямо от бардовского костра.

– Я повторяю в сотый раз, что отказываюсь от операции, – говорил он.

Ну вот, снова-здорово! Грабовский работал с первого курса академии и застал еще те благословенные времена, когда люди беспрекословно соглашались на операции. Конечно, если это было плановое вмешательство, они морально готовились к нему, искали хорошего хирурга, но по «скорой помощи» проблем почти не бывало. В последние же годы авторитет врачей оказался настолько подорванным, что люди стали бояться обращаться к ним, а если уж становилось невмоготу, то требовали только консервативного лечения. Из-за этого страха в клинике появилось множество таких запущенных случаев, которые раньше можно было встретить только где-нибудь в районе Подкаменной Тунгуски. А отказов от операции за последние два года было столько, сколько за все предыдущие двести с лишним лет существования академии.

– У меня друг заплатил бешеные деньги за замену тазобедренного сустава и умер во время операции!

– Помилуйте, мы с вас никаких денег не берем, – растерялся Ян Александрович.

– Что ж, не так обидно будет умирать! – Физик в отставке поджал губы.

– Мы предлагаем операцию, чтоб вы жили! А вот без нее вы погибнете.

– Какая жизнь, Господи! Я старый человек, два инфаркта уже было, какая жизнь! Я еле хожу последнее время, и ваша операция все равно ничем мне не поможет.

– В таком случае зачем вы к нам пришли? Чтобы выяснить, от чего именно вы умираете? Из научного интереса?

Стас подошел поближе к Зое и тихо поинтересовался, о чем идет торг.

– Да опять аппендицит, будь он неладен! Человек неделю сидел дома, прикинь?

– Неделю? И все еще способен протестовать? Может, там что-нибудь другое?

– Что другое, если до правой подвздошной области не дотронуться и лейкоцитоз двадцать?

Стас присвистнул. Количество лейкоцитов превышало нормальный показатель в четыре с лишним раза.

– Вы кто по специальности? – неожиданно спросил Колдунов у больного.

– Радиоэлектронщик.

Стас поздравил себя с догадкой.

– Вы же не станете выбрасывать целый прибор, если на нем всего лишь полетел предохранитель, верно? Замените деталь и станете работать дальше, так велит здравый смысл. Так почему вы отказываетесь подчиняться этому самому смыслу, когда речь идет о вашей жизни?

Мужчина не слушал, все порывался написать отказ от операции и уйти, но хирурги его не отпускали.

– Если вы сейчас пойдете домой и посидите еще день, аппендикс ваш, как говорят в народе, лопнет. Родственники привезут вас в больницу в состоянии инфекционного шока. Вы будете недоступны контакту, и оперировать мы будем по жизненным показаниям без вашего согласия, но благополучного исхода гарантировать не сможем. Время будет безнадежно упущено. Поймите, время не только лучший врач, но и лучший убийца.

– А вдруг у меня еще и не аппендицит? – упорствовал мужчина.

– Всякое бывает, – заметил Колдунов философски. – Но не в этот раз. Поверьте мне, бояться не стоит. Оперировать будут два профессора, а наркоз даст один из лучших анестезиологов клиники.

Вспомнив, что из-за наголо бритой головы он больше похож на школьника, чем на маститого доктора, Стас поспешно надел очки и приосанился.

– Сделаю все, что смогу. Кардиограмму сняли?

Колдунов с Зоей переглянулись.

– Тебе ли спрашивать об этом, Стас? – фыркнула начальница. – Кто лучше тебя знает, что аппарата ЭКГ в отделении нет?

– Ладно, – вздохнул Грабовский. – Делайте рентген легких, анализ крови и везите в реанимацию.

– Ты человечище! – воскликнул Ян Александрович.

Эх, клятва Гиппократа, клятва Гиппократа! Врач, принимая ее, клянется помогать больным всеми силами, но львиная доля этих самых сил тратится не на выбор правильной стратегии лечения, а на то, как бы реализовать этот лечение в условиях тотального дефицита препаратов и оборудования. Разве профессорское дело – обеспечивать съемку ЭКГ или выбивать дорогостоящие антибиотики? Или, например, монтировать систему дренажей из подручного материала, потому что администрация клиники не закупила нужных трубок? Но руководство предпочитает тратить деньги на содержание целой армии бухгалтеров, на ремонт административного корпуса, на все, что угодно, только не на лечебный процесс. Зачем, если связанные клятвой Гиппократа врачи найдут способ выкрутиться? Они же не имеют права оставить больного без помощи!

Оказавшись на реанимационной койке, радиоэлектронщик продолжал возмущаться.

Стас скороговоркой заверил его, что он попал в руки лучших хирургов города и волноваться у него нет никаких причин.

– Я бы очень удивился, если бы вы сказали, что меня будет оперировать косорукий дебил, – ядовито произнес пациент.

– Я говорю вам правду. И зря вы на себя наговаривали, сердце у вас неплохое, и анализы вполне приличные, кроме лейкоцитов.

Он назначил премедикацию, чуть более жесткую, чем обычно. После нее бывший физик обмяк, расслабился, рассказал Стасу несколько старых анекдотов и в превосходном настроении поехал в операционную.

А Стас, наоборот, разнервничался. Он очень не любил, когда больные предрекали себе смерть. А вдруг? Ведь ни об одной операции нельзя сказать, сложная она или простая, до ее окончания. Иногда врачи делают нелепые ошибки, а бывают моменты, когда на врача накатывает необъяснимый ступор, и он делает явную глупость, но не осознает этого.

«Вот сейчас возьму и поставлю интубационную трубку вместо трахеи в пищевод и всю операцию буду вентилировать желудок, а больной тем временем помрет от асфиксии, – мрачно думал Стас. – А я всю жизнь потом буду мучиться угрызениями совести, думать: у него было предчувствие смерти!»

У пациента должна быть воля к выздоровлению, иначе все бессмысленно. Если человек хочет умереть, его не спасет даже самый искусный врач.

Стас кивнул Колдунову. Тот взял у сестры инструмент с раствором антисептика и начал обрабатывать операционное поле. Зоя Ивановна оделась в стерильный халат. Вдвоем с Колдуновым они слаженными движениями накинули на пациента стерильные простыни, ограничивающие операционное поле.

Колдунов взял скальпель:

– Можно?

Стас важно кивнул.

– Как я рад, что ты согласилась мне помочь, – сказал Колдунов Зое, прижимая салфетку к кожному разрезу, чтобы остановить кровотечение из мелких сосудов. – Хороший ассистент обеспечивает девяносто процентов успеха операции.

– Ладно, не скромничай.

– Серьезно, дорогая. Даже самый виртуозный хирург провалится, если ему будет помогать, а точнее мешать, плохой ассистент. Это как в семейной жизни. Если жена знает, чего хочет муж, и мыслит на шаг впереди него, то их совместная деятельность будет приятной и успешной.

Зоя фыркнула и, не дожидаясь команды, ввела лопасти крючков в разрез мышцы. Растянув крючки, она открыла брюшину.

– Ого, – сказал Колдунов, – средневековье какое-то.

Стас заглянул в рану из-под руки профессора. Париетальная[13] брюшина была тусклой и серой, хотя в норме ей надлежало иметь приятный цвет слоновой кости.

– Нужно ограничить рану, прежде чем вскрывать брюшную полость. Иначе вся дрянь хлынет в подкожную клетчатку, и рана нагноится.

– Она и так нагноится, не переживай. – С этими ободряющими словами Ян Александрович тщательно закрыл подкожную клетчатку и мышцы салфетками.

Стас наладил инфузию антибиотика и проверил показатели гемодинамики. Пока все шло гладко, несмотря на чрезвычайно запущенный гнойный процесс.

Зоя, следуя классическим канонам, пыталась взять край брюшины в зажим, но воспаленная ткань расползалась.

– Ваши кохера не держат, – заметила она и уронила крючок.

– Зоя Ивановна! – возмутилась операционная сестра.

Упавший инструмент считался плохой приметой. Значит, в их смену будет еще одна экстренная операция.

– Что там у нас упало? Фарабеф[14]? О, тянет как минимум на ножевое! – Колдунов улыбнулся под маской. – Тебе хорошо, Зоя Ивановна, ты домой пойдешь, вот и кидаешься инструментами. Так, шутки в сторону. Посмотри, какой кошмар в животе.

Все дни, что больной просидел дома, его организм яростно боролся с болезнью, окружая воспаленный аппендикс мощным воспалительным валом. Это спасло от распространенного гнойного перитонита, но работа хирургов многократно затруднилась. Нужен огромный опыт, интуиция и, что лукавить, везение, чтобы выделить червеобразный отросток из отечных, слипшихся между собой тканей. Можно ранить толстую кишку, в этом случае безобидная аппендэктомия моментально превратится в большую полостную операцию. Миллиметр за миллиметром продвигаясь в этом месиве, Ян Александрович, кажется, не дышал от напряжения.

Наконец он захватил основание отростка:

– Есть! Давай кетгутишку[15]! Сейчас от купола слепой кишки отойдем, дальше проще будет.

Через минуту отросток покоился в майонезной банке, залитый формалином. Самый трудный этап операции позади, теперь всем членам операционной бригады можно немного расслабиться.

– Надо же было довести себя до такого! Его счастье, Ян, что ты дежуришь. Другой бы кто не рискнул разбирать этот гнойник, сунул бы салфетку с мазью и ушел из живота. Я смотрю, тебе вообще везет со сложными случаями. И им с тобой, конечно, тоже.

– Задолбали уже эти вихри яростных атак. Что ни смена, то или полостная операция, или эксклюзив, как сейчас. Со мной никто дежурить не хочет, карма, говорят, у вас плохая. Ну, карма не карма, а голова точно ни к черту не годится. Другой раз как зомби хожу.

– Как ты свихнуться не боишься, работая в таком режиме?

– Да мне хорошо, Зоя! – Колдунов кинул последний взгляд в брюшную полость, тщательно осушил ее и, попросив сестру сверить количество тампонов и инструментов, стал зашивать брюшину. – Я занимаюсь любимым делом ради любимых людей, что еще нужно?

Прооперированный больной прекрасно выходил из наркоза, и Стас решил сесть за очередную порцию дневников. Он гордым взором окинул реанимационную палату, словно падишах свои владения. Пациент, выведенный из клинической смерти, чувствовал себя вполне прилично, показатели гемодинамики оставались стабильными, и сердце устойчиво держало синусовый ритм. Бывший физик пришел в сознание и, убедившись в том, что жив, улыбался Стасу.

Спасены две жизни, а дежурство еще не кончилось. Какие еще приключения готовит сегодняшняя ночь? Стас чувствовал, что ему все по плечу.

Вдруг ему нестерпимо захотелось рассказать о сегодняшнем дне Любе. Но она замужем и слушает сейчас кого-то другого. Он представил, как они с мужем сидят на кухне, Люба наливает чай, смешно округляет глаза и кивает в такт его словам. Она чужая жена, поэтому нужно как можно скорее забыть о ней. Нужно привыкнуть к тому, что они никогда не будут вместе. Теперь он знает, где она живет, но идти туда нельзя.

Несколько дней назад Зоя приглашала его в гости... Наверное, ей что-то было от него надо, например, починить компьютер. Пришлось отказаться, поскольку Стас знал – если он окажется в Любином доме, никакая сила не удержит его от звонка в ее дверь. Увы, он не только вожделел эту женщину, потребность просто говорить с ней, хвастаться своими достижениями и горевать о неудачах была едва ли не более сильной, чем сексуальное желание. Как хорошо, когда близким интересно, что происходит с тобой!

С Варей они вместе работали и вместе учились, но делиться с ней Стас немного стеснялся. Она всегда ревновала к его успехам, и он чувствовал эту ревность. Наверное, поэтому и забрала себе стажировку, догадался Стас. Чтобы иметь хоть один козырь, хоть в чем-то быть лучше его.

На самом деле его мало интересовали Варины профессиональные качества. Пусть работает, если нравится, а нет – так нет, он как-нибудь извернется и прокормит семью. В семье его родителей основным работником всегда был отец.

«Запомни, Стас, – говорил он, – все мужчины отвечают за весь мир в целом, а каждая женщина за каждую семью в отдельности. Другими словами, от тебя зависит, каким будет окружающий тебя мир, а от твоей жены – каким будешь ты сам».

Стас впитал это старомодное мировоззрение. Познакомившись с Варей, он полностью погрузился в работу, предоставив ей заботиться обо всем остальном. Но он забыл еще одну заповедь отца: «Ты можешь получить от супруга только то, что дал ему сам».

Все правильно, он же не интересовался Вариными успехами на работе, вот и она перестала следить за его карьерой.

С тех пор как Варя уехала, они звонили друг другу всего несколько раз, в основном переписывались по Интернету, но Стас ограничивался общими фразами. Даже не написал ей про то, как сломал кардиограф.

И в то же время ему было ужасно приятно, что о его геройском поступке узнала Люба.

Стас усмехнулся. Варя в Англии, Люба замужем, обе женщины далеки и недоступны. Но к Варе его сердце не стремилось, а образ Любы все время был рядом. Странно, он так мало ее знает, но все его мысли текут как бы в беседе с ней, она ни на секунду не покидает его сознания. Что бы он ни делал: давал ли сложный наркоз, выводил ли больного из клинической смерти или просто шел в магазин за чаем, – он все время думал, что бы сказала Люба, если бы увидела его сейчас.

Глава 14

Люба вошла в кафе и осмотрелась. В полумраке она еле разглядела Зою, которая сидела за самым дальним столиком в компании Тани, бывшей жены Максимова. Люба поморщилась. Последнее время у нее было не то настроение, чтобы любезничать с малознакомыми людьми, а Зоя, приглашая ее, не сказала, что будет не одна.

В этом кафе была японская кухня. Интерьер – синие стены с вызывающе абстрактными коллажами, тяжелые портьеры и легкие столики. Сидеть посетителям предлагалось либо на диванах, либо на неудобных пластиковых стульях. Официантки не переодевались в костюмы гейш, словом, тут никто не создавал псевдовосточный колорит, но готовили вкусно. Люба, обожавшая японскую кухню, нашла это кафе несколько лет назад, а потом пристрастила к нему Зою, которой вечно лень было готовить.

Улыбнувшись официанткам, Люба поздоровалась с Зоей и Таней.

– Я заказала тебе суши с лососем и рисовый чай, – сообщила Зоя. – Для супа поздновато.

– Спасибо.

Зоя подвинула к ней доску, на которой были аккуратно уложены комочки риса, накрытые аппетитными ломтиками красной рыбы. Люба взяла упаковку одноразовых палочек, лихо сдернула с них обертку и принялась за еду.

– Как вы здорово ими управляетесь! – улыбнулась Таня, которая ела с помощью ножа и вилки. – Как настоящие восточные женщины.

– Тут нет ничего сложного. – В Зое моментально проснулся преподаватель. – Одна палочка опорная, другую берешь, как пишущую ручку...

Показывая Тане, как управляться с палочками, Зоя сказала, что собиралась повидаться с Таниным мужем, Дмитрием Миллером, чтобы обсудить, как им с Колдуновым продолжить совместные операции.

– Я бы могла ему четверть ставки консультанта выделить, – сказала она. – Но тогда больным пришлось бы в мое отделение ложиться.

Встреча не состоялась, поскольку Миллера неожиданно вызвали на операцию. Мобильный у Зои был отключен за неуплату, поэтому Миллер прислал вместо себя жену, а там уж они решили устроить небольшой девичник.

– С кем же ваша дочка? – удивилась Люба.

– Мои родители забрали на недельку. Вольная жизнь! Я уж и забыла, как это бывает.

– Иногда надо отдохнуть, – в один голос сказали бездетные Зоя с Любой.

– Зоя, я все забываю спросить, – начала Люба нарочито небрежным тоном, хотя сердце так и колотилось в груди, – как дела у этого мальчика, Стаса Грабовского? Я про тот дикий случай с нападением наркомана. Уладилось все?

– Как будто. Его тесть заплатил за кардиограф. – Зоя кинула на Любу острый взгляд.

Они, обычно откровенные друг с другом, сейчас заключили нечто вроде пакта о ненападении. Люба не расспрашивала Зою о Ване, а та, в свою очередь, не касалась темы Стаса Грабовского, женатого человека. Люба сдержанно проинформировала изнывающую от любопытства подругу, что сей молодой человек проводил ее до квартиры, сделал несколько попыток проникнуть туда с определенными целями, но получил решительный отпор.

Зоя понимала: Стас был отвергнут только потому, что женат, на самом деле он очень нравился ее невезучей подруге.

Тесть оплатил кардиограф... Значит, хорошие отношения в семье. Значит, все они там дружат и друг друга выручают. Разве из такой семьи уходят? Люба разом поскучнела.

А Зоя с Таней завели малопонятный разговор, из которого она почерпнула только одно: если человек вдруг серьезно заболевает, то не только ему приходится метаться в поисках хорошего врача, но и этому самому врачу нужно преодолеть тысячу бюрократических формальностей, чтобы сделать необходимую операцию.

«Постараюсь умереть здоровенькой», – решила Люба, прихлебывая рисовый чай. Она очень любила этот напиток, дающий ощущение сытости, как после наваристого супа. Если она немного прибавляла в весе, стоило неделю посидеть на чае, и лишние килограммы исчезали как по волшебству.

– Пойду покурю. – Зоя, по-мужски взяв в зубы незажженную сигарету, направилась к выходу.

За столиком сразу воцарилось неловкое молчание. Некоторое время Таня пыталась захватить палочками кусок рыбы, потом бросила это занятие.

– Как у вас с Максимовым? – осторожно спросила она. – Я беспокоюсь за вас, Люба.

– Нормально все.

Люба опустила глаза. Меньше всего на свете ей хотелось обсуждать с Таней свою личную жизнь, но та не отставала:

– Я правда беспокоюсь. Очень. Поверьте, если бы его захомутала какая-нибудь тетка, которой от брака нужны только прописка и жилплощадь, я слова бы не сказала. Но вы, Люба! Вы умная и успешная женщина, вы же, наверное, хотите союза с близким вам по духу человеком?

– Таня, давайте не будем обсуждать эту тему.

– Нет, будем! – Зоя вернулась и встала у Любы за спиной. – Мы будем обсуждать эту тему. Интересное дело, моя подруга выходит за моего врага, а я буду молчать!

– У меня сердце болит, когда я представляю ваше будущее с Борисом. Потому что мое прошлое с ним было кошмаром. Теперь Димы нет рядом, и я могу говорить свободнее. Люба, одумайтесь! Неужели вы не понимаете, с кем связываетесь?

– Не понимает. – Скептически хмыкнув, Зоя налила себе чаю с таким залихватским видом, словно это была водка.

– И скажите, пожалуйста, – улыбнулась Таня, – неужели Борис простил вам это издевательство над своими волосами?

– Не простил. Сказал, что я, если претендую на высокий статус его официальной девушки, должна советоваться с ним по поводу прически.

Зоя громко расхохоталась, но тут же осеклась.

– Извини. Люба, никогда не стоит связываться с человеком, который без конца говорит тебе: ты должен то, ты должен это. Нормальный индивид всегда знает, что ему никто ничего не должен, и позволяет окружающим быть такими, какие они есть. Стрижка у тебя действительно отвал башки, ну и что? Каждый может ошибиться.

Люба мрачно кивнула. Ее прическа никому не нравилась, и горько было думать, что Стас запомнит ее именно такой – безумной теткой с красными волосами.

– Я не питаю насчет Бориса особых иллюзий. Но почему вы считаете, что ему удастся меня подавить? Ничего подобного! Я сумею поставить его на место.

– Да что ты говоришь! Его вся хирургическая общественность города не может поставить на место, а ты собираешься сделать это одна!

– Да, представь себе. Я самостоятельный человек, веду приличный образ жизни, деньги у меня свои. Какие у него рычаги давления? А его дурацкие проповеди и упреки я пропускаю мимо ушей.

– Подходящие речи для влюбленной невесты.

Люба подошла к стойке и заказала еще чаю с маленькими пирожными.

– Я не собираюсь поддаваться давлению его личности, – пояснила она, вернувшись. – Я не такая дурочка. Я ему не сдамся.

Зоя недоверчиво присвистнула.

– Никогда нельзя быть уверенной в своей победе. Хотя в данном конкретном случае я уверена в победе Максимова. Для меня в этой скачке он безусловный фаворит.

– Я тоже поставлю на него, – вздохнула Таня. – Видите ли, Люба, когда я с ним развелась, то постаралась скорее забыть свое прошлое. Потом я вышла за Диму и тем более не вспоминала Бориса. Но когда мне позвонила Диана и сказала, что мой бывший супруг собирается вступить в новый брак, я, с одной стороны, испугалась за вас, а с другой – стала вспоминать свою жизнь с Максимовым. Может быть, все было не так уж и плохо? Может быть, именно я была виновата в том, что наши отношения не сложились? Я серьезно задумалась о нашем прошлом: вдруг действительно он был не так уж плох, и мне не стоит вас отговаривать? Нужно проанализировать все хладнокровно и спокойно. Теперь, когда время выветрило горечь обид, я могу судить о Максимове объективно. – Таня тяжело вздохнула. – Увы, пропущенный через призму холодного рассудка, Борис показался мне еще хуже, чем когда я думала о нем в злом запале. Люба, умоляю вас, поверьте мне хоть в одном: вам никогда не удастся его победить. Хотя бы потому, что ему нужна либо зачуханная жена, либо никакая. Вы или поддадитесь, или разведетесь. Не лучше ли сэкономить время, нервы и деньги и расстаться с ним, пока не поздно?

– Ты сама не заметишь, как окажешься в его рабстве. Вспомни, как он заставлял тебя расставлять тарелки строго по ранжиру! Ты же расставила, а не разбила их об его голову.

– Ну и что? Я должна уважать привычки хозяина дома.

– А почему было не сказать: «Борис Владиславович, я помыла вам посуду, как умела, теперь будьте любезны, ставьте свои вонючие тарелки, как вам хочется».

– Он в каждом вашем поступке найдет компромат на вас же. Не сомневайтесь, найдет, даже если вы будете вести чистую и праведную жизнь. И чем праведнее будет ваша жизнь, тем больше компромата он в ней наковыряет.

Люба содрогнулась.

– Это точно! – Зоя снова достала сигареты.

Девушки не захотели прерывать такой напряженный разговор и потянулись вслед за ней на улицу. Выходя, Зоя помахала официантке за стойкой. В кафе не опасались, что постоянные клиентки сбегут, не расплатившись. На улице было зябко и мокро – недавно прошел дождь, листья деревьев, растущих вокруг кафе, еще дрожали в сиреневом свете вывески.

Зоя закурила, Люба немного поколебалась, но тоже угостилась сигаретой из ее пачки.

– Когда я поступила в институт, первое время жила в семье двоюродной тетки. – Рассеянно глядя на проезжающие мимо машины, Зоя пустилась в воспоминания. – Мама боялась меня в общежитие отпускать, а у тетки была большая квартира. Кроме того, предполагалось, что я буду помогать ей за бабушкой ухаживать. В семье, значит, эта самая бабушка, вполне еще крепкая старушка, тетка с мужем и их дочка, старая дева. Поселили они меня в закутке возле кухни и как начали шпынять! А я-то приехала, исполненная благодарности, что они меня к себе пустили, добрые намерения из меня так и перли. Сразу добровольно стала у них домработницей. И готовила, и стирала, и убирала, и черта в ступе доставала. А им все не так! И делать-то я ничего не умею, и ленивая я, и вообще исчадие ада. Между собой они тоже не больно-то хорошо жили и меня использовали, помимо всего прочего, как громоотвод. Тетка мне вкручивала, какая бабка злыдня, бабка – какой у тетки муж придурок, дочка вообще на всех троих гнала. – Зоя глубоко затянулась и медленно, задумчиво выпустила дым. – Но это все были подпольные разговоры, а легально они на меня негативную энергию сливали. Суп сваришь – почему помидоры не добавила, курицу поджаришь – зачем столько масла, пол помоешь – неумеха, разводы остались. Если я задерживалась в институте, значит, шлялась неизвестно где. Один раз пошла на вечеринку, вернулась в одиннадцать, такое началось! Сначала я принимала их вопли за чистую монету и очень расстраивалась – действительно, готовлю плохо и вообще дом вести не умею, у родителей меня домашним хозяйством не перегружали. На вечеринке с мальчиком целовалась – наверное, в самом деле я проститутка. Вы не представляете, как я переживала. Как, думаю, почему, я же так стараюсь, хочу только добра, чтобы мы все дружно жили в мире и спокойствии. Неужели, думаю, я такая плохая, что у меня ничего не получается? Стала еще больше стараться, даже пироги научилась печь, о вечеринках вообще забыла, а они как орали на меня при каждом удобном случае, так и продолжали орать. А потом у меня что-то в башке щелкнуло, и я сказала себе: «Зоя, это плохие люди. Просто плохие люди, и их раздражает именно то, что ты – хорошая. Им так же плохо от доброты и заботы, как вампирам от солнечного света. Зачем же ты будешь тратить свои силы на то, что идет им только во вред?» Собрала вещички и переехала в общежитие, только они меня и видели. На этом мой жизненный опыт метания бисера перед свиньями завершился. Никогда нельзя верить людям, которые говорят тебе, что ты дрянь. Хороший человек никогда такого не скажет. Если он считает тебя дрянью, просто не станет с тобой сближаться.

Таня посмотрела на часы:

– Время-то летит... Пойдемте расплатимся, и я побегу. Дима скоро приедет, нужно его ужином кормить. Люба, давайте обменяемся телефонами.

– С удовольствием, – усмехнулась Люба. – Тогда после свадьбы я смогу сообщить вам, как вы были правы.

Таня вдруг быстро заговорила. Что Любе лучше не проверять ее правоту на собственном опыте. Что она уже впадает в зависимость от Бориса, а дальше будет только хуже. Максимов наберет обороты, а у замученной Любы не будет ни времени, ни сил сообразить, насколько неправомерными являются его запросы. Она будет исполнять все, лишь бы только Борис отвязался от нее со своими нравоучениями и оскорблениями.

– Вы будете жить в атмосфере хронического предательства, – сказала Таня. – Вам кажется, предательство – это когда муж бросает больную жену или с маленьким ребенком или находит богатую женщину? Да, но есть предательство и не такое глобальное, мелкое, гнусненькое, зато каждый день. Ведь предательство – это когда человек делает себе хорошо, прекрасно зная, что другому от этого будет плохо. Нужен ли вам муж, который станет предавать каждый день, а если вдруг возникнет критическая ситуация, предаст по-настоящему?

Люба собиралась ложиться, когда в ее дверь поскреблась Зоя. Накинув на ночнушку махровый халат, Люба впустила подругу.

– Ну что, невеста? – неожиданно ласково улыбнулась Зоя. – Переживаешь?

Люба кивнула.

– А должна бы светиться от радости. Чтобы этот свет, как говорится в романах, озарил всю вашу будущую семейную жизнь. Эх, подарить бы тебе свой мозг хоть на недельку!

Она прошла на кухню и без спроса включила чайник. Люба растерялась. В мучительных раздумьях последних дней она совсем забыла про еду. Холодильник усердно морозил палочку дрожжей и полбанки хрена, в буфете лежал пакет гречневой крупы – вот и все запасы.

– Вино будешь? Только закуски нет.

Бутылку хорошего каберне Люба берегла для романтического вечера с Максимовым, но теперь решила, что угостить Зою будет гораздо правильнее. Ведь придать романтику ее отношениям с Борисом не под силу и целому погребу отборных французских вин.

Яростно гримасничая, она ввинтила штопор в пробку, встала, зажала бутылку ногами и принялась тянуть. Судя по тому, как легко вышла пробка, вино было действительно хорошим.

– Давай еще по глоточку? – попросила Зоя, когда первая порция была выпита. – И все, а то у меня завтра операционный день. Любаша, я знаю, как тебе сейчас тяжело. Ты же собираешься выйти за Максимова только потому, что боишься остаться одна. Ты думаешь: «А вдруг у меня больше не будет шанса выйти замуж?» Только поэтому ты еще не послала его туда, где его давно ждут с распростертыми объятиями! Ведь так, скажи!

– Ну и что? – буркнула Люба.

– А то, что ничего хорошего не получается, когда тобой руководит страх. Поверь, это плохой советчик. Если ты чего-то боишься и живешь под гнетом этого страха, то тут есть два варианта. Либо с тобой происходит именно то, чего ты боялась и всеми силами старалась избежать, либо что-то другое, но еще хуже. Если ты выйдешь за Максимова, события будут развиваться по второму варианту. Через год ты подумаешь, как же хорошо было жить одной!

Люба пожала плечами.

– Я работаю хирургом, – продолжала Зоя, – а эта специальность учит человека принимать решения. Так вот, прежде чем что-то сделать, нужно спросить себя: зачем? Если не можешь внятно ответить, лучше не делай. Ответ «на всякий случай» не принимается.

– Ты сама сколько раз мне говорила, что сомнения в необходимости операции всегда решаются в пользу операции!

– Люба, если у тебя после общения с Максимовым, рассказов Тани и моих уговоров остались еще какие-то сомнения, то ты, прости меня, свихнулась. Да понимаю я! – Она жестом остановила Любу, которая открыла рот для возражений. – У тебя давно не было мужчины, а тут еще этот Стас, козел женатый, подвернулся. Рожать пора опять-таки. Но, Люба, если тебе плохо, не спеши делать еще хуже. Милая моя, ты же в него не влюблена вот ни настолечко!

– Вы правы на сто процентов! – простонала Люба. – Характер у него плохой. Но ничего, приспособимся, проживем как-нибудь. Такого, значит, мне Бог послал.

Зоя покрутила пальцем возле виска.

– Такого, – сказала она с нажимом, – ни один Бог послать не может. Как бы ты ни нагрешила, Божье милосердие вообще-то безгранично, а Борис Владиславович и милосердие – две вещи несовместные. Понятное дело, ты нас с Таней слушать не хочешь. Таня замужем, и у меня, как назло, роман. Ты нам, наверное, завидуешь. Завидуешь-завидуешь, не спорь! Я бы лично завидовала. Да я и завидовала, помнишь, когда ты пришла ко мне и рассказала, как целовалась у Розенберга? Я подумала: «Вот, а у меня опять ничего».

– Ну а теперь у тебя как? – Люба воспользовалась первой же возможностью, чтобы перевести разговор на другую тему.

– Насчет меня не беспокойся. Ванька поиграет со мной, да и отстанет, а не отстанет, я сама его пошлю. Он хороший мужик и заслуживает нормальной жены, а не такой старой идиотки, как я. Будущего у нас нет.

– Зачем ты так говоришь? Деми Мур вышла за этого, как его там, Катчера, что ли, и прекрасно с ним живет, а разница в возрасте у них еще больше, чем у вас. Да что Голливуд! У меня сосед по даче женился на тетке, у которой дочь его ровесница, и нормально все. Она родила даже.

– У каждого своя судьба, – заметила Зоя философски. – У кого-то получается, у кого-то – нет. Не уговаривай меня. Если я начну воспринимать Ваньку всерьез, я с ума сойду. Ладно, раз пошла такая пьянка, налей еще по одной.

Люба повиновалась. Закусывать было нечем, и обе они слегка захмелели. Зоя говорила резкие, обидные вещи, но лучше было слушать ее справедливые упреки, чем сидеть одной, разложив перед собой телефоны, и гадать, почему не звонит Максимов. Странно, но, понимая ему цену, Люба очень переживала, если он долго не давал о себе знать. Иногда она принимала решение порвать с ним и ждала его звонка именно для того, чтобы объявить о разрыве. Но телефон молчал, Люба думала: а вдруг он сам решил ее бросить? – пугалась этого, и идея разрыва испарялась, как роса под лучами солнца. Следовало признать, что хладнокровный Максимов избрал правильную тактику. Принцип «чем меньше женщину мы любим» срабатывает безотказно. Люба понимала уловки Максимова, тем не менее велась на них. Так муха запутывается в паутине, даже если знает ее структуру и химический состав.

– Знаешь, – продолжала Зоя, допив вино, – жизнь хороша именно тем, что ты не знаешь, что будет на следующее утро. И пусть у тебя позади череда серых, унылых, однообразных дней и впереди еще много таких же, но придет момент, когда все изменится. Любовь – это тебе не образование. Типа первый курс, потом второй и так далее, и только через шесть лет ты врач. И не накопление денег на машину, когда ты сто лет откладываешь, а потом идешь и покупаешь.

– Или не покупаешь, если наше доблестное правительство придумывает денежную реформу, дефолт или какую-нибудь революцию.

– Короче, любовь – это когда нету-нету, а потом раз – и есть! Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. Все еще будет, Люба. Просто нужно верить в хорошее, а не сворачивать со своего тернистого пути в первую попавшуюся помойную яму.

– Спасибо, умеешь ты утешить. Ты мне еще диск подари с песнями: «Все впереди, надейся и жди!», «Знаешь, все еще будет, свежий ветер еще подует!», «Однажды ты проснешься и поймешь, что все на свете за любовь отдашь ты и никуда от счастья не уйдешь, однажды, однажды!»

– Вот именно, – засмеялась Зоя. – Умные люди давно это заметили и даже срифмовали. Жизнь идет своим чередом, все меняется, несчастные становятся счастливыми, и наоборот. Ты на других, главное, не оглядывайся, мол, все замужем, а я – нет. Знаешь, я когда-то читала детские рассказы Зощенко, и там было сказано, что Сократ якобы говорил: никого нельзя назвать счастливым прежде его смерти. Когда маленькая была, я подумала – какие глупости, а потом... Был у меня как-то больной, поступал с раком легкого. Мы прооперировали его, а на гистологии туберкулез оказался. Мы обрадовались, думаем, вот повезло мужику, избежал смертельной болезни, а этот счастливчик взял и умер через три недели от туберкулезного менингита. А если бы рак был, так до сих пор жил бы, наверное. Или другой случай. Я после института в Краснокаменске работала, так у нас там один раз автобус с грузовиком столкнулся. Мы сидим себе, чаек попиваем, вдруг «скорая» на всех парах летит – получите три шока и ждите новых поступлений, следом еще три машины. Двенадцать тяжелейших больных они к нам в течение часа доставили – у кого голова в хлам, у кого селезенка порвана, у кого внутригрудное кровотечение. А у нас обычная больничка, на массовый поток больных не рассчитана. До центра три дня на оленях, туда эвакуировать по тяжести состояния никого не можем. Что делать? Всех из дома вызвали, операционные развернули по полной программе и давай работать. Я трепанацию делаю, второй мой хирург – торакотомию, а гинеколог живот открывает. Помню, череп вскрыла, гематому выпустила – ага, показатели гемодинамики нормальные, хорошо. Я рану салфетками забила, сестре говорю: «Прижми рукой и держи крепче, только на мозги не дави», – а сама бегом в соседнюю операционную – как там в грудной клетке дела. Так, Васяня пошел на резекцию легкого, все пучком, бегу дальше. Гинеколог лапаротомию сделал, кровь из живота откачал и стоит в недоумении. Кишки какие-то, печенка – он ведь этой прозы жизни раньше никогда не касался. Я перчатки меняю – и в живот. Ревизию делаю – ага, селезенка лопнула. Быстро ее в таз, гинекологу говорю: «Ставь дренаж и закрывай брюхо, если что не так, позовешь», – и назад к своей голове. Только начинаю зашиваться, в операционную уже следующего больного вкатывают – оконным стеклом бедренную артерию разрубило. Фельдшер «скорой» ему прямо в ране зажим положил и жгутом ногу перетянул, чтоб не так кровило, но нужно срочно восстановить кровоток, иначе нога омертвеет. Пока я голову заканчиваю, анестезиолог его прямо на каталке интубирует и мешком дышит. С последним швом больного кидают на каталку, повязку накладывают уже в коридоре, а на стол помещают мужика с бедренной артерией. Я в секунду халат с перчатками меняю, и понеслась! И так двенадцать часов подряд.

– Ужас!

– Да! На секунды счет шел. Если у тебя один пострадавший, время всегда есть, хоть десять минут. А если сразу двенадцать и половина давление не держит, нужно сообразить, не только что с ними происходит, но и кого брать в первую очередь, а кто может подождать. Но я к чему вспомнила-то? Среди этих перебитых в хлам людей была одна женщина, отделавшаяся только обширной раной голени. Даже сотряса не было. Весь персонал мимо нее ходил и восклицал: «Ах, как вам повезло! В рубашке родились! Можете считать, что отделались легким испугом, а рана ваша – такая мелочь, что не стоит о ней и говорить». Сестры остановили кровотечение тугой повязкой, и женщина осталась ждать, когда мы всех спасем и наложим ей швы. Васька хотел ей под новокаином рану залатать, а она говорит: «Доктор, я так боюсь, так перенервничала с этой аварией, дайте мне, пожалуйста, наркоз». Короче, наркозный аппарат, охреневший от таких нагрузок, дал сбой, вместо кислорода пошла чистая закись, и женщина умерла. А все остальные выжили. Хотя двое пациентов были с такими тяжелыми травмами, что за их жизнь, казалось, даже не стоит бороться. И черепник мой очухался без неврологического дефицита, а это большая редкость даже сейчас. Понимаешь? Везение – это штука капризная.

Люба задумчиво отколупывала ногтем этикетку с бутылки. Был у нее такой невроз – сдирать наклейки. Она поняла, что хотела сказать Зоя этим поучительным рассказом. Если Ваня завтра бросит Зою, а Миллер разведется с Татьяной, станет ли от этого легче Любе? Может быть, она испытает секундное моральное удовлетворение, капельку позлорадствует, но и только.

Зоя посидела еще немного, рассказывая истории времен своей бурной молодости. Люба слушала. Она умела слушать, и не только из вежливости. Рассказы можно было использовать в сценариях: у кого-то взять манеру говорить, у кого-то – интересное словечко или речевой оборот. Только вот она никак не могла приучить себя носить блокнот или записную книжку, поэтому многое из ее наблюдений попросту забывалось.

«Следующий сценарий я напишу про Стаса, – подумала она, когда Зоя ушла. – Я забуду про свои терзания и с головой окунусь в работу. Поселюсь в вымышленном мире, и никто меня оттуда не достанет. Напишу про женщину, такую как я, только отоварю ее нелюбимым мужем, и пусть у нее будут дети. Она у меня влюбится в молодого врача, в точности такого как Стас, но собственными руками вырвет эту глупую любовь из своего сердца. У нее это получится, не то что у меня. Она сделает это ради детей».

Люба заварила чаю и почувствовала, что голодна. Что хуже – терпеть муки голода или вылезать из уютного халата? Халат победил. «Ничего, стройнее буду», – подбодрила она себя, включила ноутбук и стала набрасывать план будущего сценария.

Дети немного ее смущали, обычно она старалась не писать о том, чего не знает, а о детях Люба знала очень мало. Все ее эмоции по поводу детей заключались в переживаниях, что их у нее нет. Желание стать матерью было основным побудительным мотивом выйти замуж за Максимова. Рожать ребенка «для себя», как делали, отчаявшись найти спутника жизни, некоторые женщины ее возраста, Люба была еще не готова.

Итак, решила она, героиня будет семейной женщиной, а герой... Она сделает его в точности таким как Стас – молодым, азартным, смелым и в то же время немного застенчивым. Он будет так же увлечен работой, а его мимолетную влюбленность она превратит в страстную любовь, и никакой жены пусть у него не будет. Героиня сама отвергнет его. Пожертвует любовью ради детей. Нет, не так! – решила Люба злорадно. Она поймет, что просто его не любит.

Руки весело застучали по клавиатуре, и Люба показала Стасу язык. Героиня поймет, что муж, пусть не такой пылкий, гораздо ближе и роднее ей, чем этот идальго на пособии. А герой пусть любит ее всю жизнь. Или вообще пусть отдаст эту жизнь за нее в конце сериала. Это будет мощный душещипательный финал, бабы зарыдают у экранов! Разошедшееся воображение тут же нарисовало ей последнюю серию во всех подробностях. Он умирает у героини на руках, предварительно закрыв ее своим телом от... От чего? Бандитского ножа, например. Допустим, ее хотели убить конкуренты мужа по бизнесу, а герой узнал об этом и успел в самый последний момент. Или возьмем какое-нибудь недружелюбное природное явление. Ладно, само потом придумается... Значит, лежит он у нее на руках и говорит: «Я не жалею, что умираю. Ведь я знал тебя, а это самое большое счастье, которое только может испытать человек!»

А она, вот уж дура, вместо того чтобы бежать за «скорой», прижимает его голову к своей груди и шепчет: «Не покидай меня... Я не смогу без тебя жить! Только сейчас я поняла, что твоя любовь давала мне силы все эти годы». «Ты должна... у тебя дети...»

Как в индийском кино, расхохоталась Люба. И вдруг ей стало как-то неуютно, зябко.

– Господи, что же я делаю? – воскликнула она, поспешно стерла строки про смерть главного героя и заколотила кулаком по столу, плюя через левое плечо.

Ложась в постель, она неумело перекрестилась. Не дай Бог, ее дурацкие фантазии накликают на Стаса что-нибудь плохое! Нет, она напишет так, что у него все будет хорошо. Лучше умрет главная героиня. Да, определенно. Она будет весь фильм подавлять в себе любовь, но, погибая, признается ему. Он погорюет, а потом встретит хорошую девушку, и все у него будет хорошо...

Глава 15

У Стаса вдруг образовался выходной день. На жаргоне медиков – «отсыпной». («Только вот никто нам ничего не отсыплет», – сокрушалась Зоя Ивановна.) Настоящий целый выходной, когда можно хоть до двух часов лежать в постели!

Стас так и сделал, отсыпаясь за целую неделю, и, если бы не сосед по комнате, наверное, вообще не встал бы. Но сосед, вернувшись с занятий, решил пообедать и так загремел кастрюлями, что Стас проснулся.

Угостившись тарелкой супа, он оделся и вышел на улицу. Первым делом зашел в библиотеку и обменял давно просроченные книги. Других дел в городе не было, но возвращаться домой не хотелось. Стас остановился возле Дома тканей на улице Комсомола и, размахивая пакетом с книгами, стал думать, куда бы направиться. Прохожие, спешившие мимо, толкали его, разойтись на узком тротуаре было трудно.

Вдруг он услышал стук электрички со стороны расположенного в двух шагах Финляндского вокзала. Когда на пятом курсе у них была психиатрия, Стас ездил с этого вокзала в психиатрическую клинику в Удельной. У них в группе даже песня была на мотив «Соловьиной рощи» про эту больницу, сейчас Стас помнил только припев: «Из палат несется дружный мат».

Удельная – это же недалеко от Любиного дома. Несколько остановок на маршрутке. Стас решительно зашагал на вокзал и купил билет. Он не пойдет в гости, просто погуляет возле дома. Вдруг встретит?

Поговорит с ней немножко. Скажет: «Видите, Люба, судьба все время сталкивает нас».

Он неудачно выбрал маршрутку – не доезжая двух кварталов до Любиного дома, она сворачивала в другую сторону. Стас пошел пешком.

Он решил срезать дорогу через парк, вошел в тенистую аллею, вдохнул свежего воздуха и почувствовал себя так, словно попал на другую планету. Многие месяцы до этого его мир ограничивался лампами дневного света и жирно блестящими стенами больницы, выкрашенными голубой масляной краской. Он и забыл, что на свете есть солнце, деревья и люди, одетые не в белые халаты или больничные пижамы. С удовольствием Стас разглядывал хорошеньких нарядных девушек и молодых мамаш с колясками.

Стоял теплый летний день, но в воздухе уже ощущалось скорое приближение осени. Солнышко пригревало мягко, ласково, и небо было по-осеннему хрустально-прозрачным. В густых зеленых кронах деревьев проглядывали пожухлые листочки, в воздухе летали паутинки, и, приглядевшись, Стас увидел смешные ежики каштанов.

На лужайке два крепких, загорелых, как индейцы, мужика в грязных джинсах со страшным треском косили траву. И эта трава пахла тоже по-осеннему – горьким, терпким ароматом печали и скорой разлуки.

Стас купил в палатке мороженое и на ходу съел вафельный рожок, ловя языком стекающие капли. Мимо, громко топая, пронеслась группа бегунов в шортах, со старомодно привязанными к груди большими полотняными номерами. Во время учебы в академии Грабовский тоже бегал кроссы. С тех пор прошло всего два года, а казалось, целая жизнь.

Парк кончился, и Стас оказался прямо возле Любиного дома, высокой серой девятиэтажки с нарядными балконами красного кирпича. Вспомнив расположение Любиной квартиры, Стас сориентировался, на какую сторону выходят ее окна, и устроился в скверике – так чтобы она могла увидеть его из окошка. Вдруг выйдет на балкон и крикнет: «Поднимайся, я жду тебя!»

Заварит ему свежего чаю, и в кухне, тесной и уютной, они, стесняясь, сядут по разные стороны стола, но сразу возьмут друг друга за руки и будут сидеть, не поднимая глаз. Закипая, зашумит чайник, но они не смогут разомкнуть рук... Он столько всего хочет сказать ей... О том, как любит и скучает без нее, как хочет, засыпая, знать, что она рядом... О том, как на работе ему было бы приятно думать, что она ждет его дома... Но он, конечно, ничего этого не скажет, просто стиснет ее руки в своих покрепче. Он не скажет и того, что секс с ней не самое главное. Что видеть ее глаза и нежную, робкую и в то же время немного ироничную улыбку гораздо важнее...

И она поймет. Она понимает его без слов, хоть ничего о нем не знает. Когда они целовались в беседке, когда встретились в академии на уборке класса и потом у Зои – она прекрасно понимала его.

Она понимает, что его интерес к ней не просто желание, не сиюминутная страсть, а нечто более серьезное. Поэтому она так жестко отказала ему.

И Стас был благодарен Любе за этот отказ.

Вечерело, кое-где стали зажигать свет, но Любины окна оставались темными. Если, конечно, он не ошибся в расчетах и это именно ее окна. «Когда я вижу свет в твоем окне, то на душе спокойно мне, хоть ты зажгла его, маня, совсем не для меня», – вспомнились вдруг строчки из старой песни.

Он не знает номер ее телефона. Подняться, что ли, сказать через дверь: «Люба, я сижу в сквере возле вашего дома, выгляньте в окошко!» Смешно.

Стас покурил, устроился поудобнее и незаметно для себя задремал. Проснулся через час таким бодрым и свежим, словно проспал целые сутки.

Встал, помахал руками, попрыгал, чтобы согреться. Он провел хороший день в мыслях о любимой женщине, и не страшно, что не повидались.

Обратно он снова шел через парк, и по темнеющим аллеям рядом с ним незримо шла Люба...

Как она? Здорова ли, счастлива ли? Как у нее с мужем, и что это за муж такой, что не ходит с ней вместе по гостям, а вечерами не бывает дома? От этой мысли Стас остановился как вкопанный. В командировке, что ли? Люба пустила его в свой дом, проявив редкую для замужней дамы неосмотрительность. Пусть она не ждала его тем вечером, но соседей, всегда готовых доложить супругу о похождениях его половины, учесть должна была. На третьем курсе академии Стас крутил роман с замужней женщиной, так вот она никогда, ни при каких обстоятельствах не приглашала его к себе. У них был упоительный секс в квартирах Стасовых друзей, на природе, в подвале академии, на чердаке жилого дома и даже несколько раз в машине «скорой помощи». Стас работал фельдшером на «скорой», и дружески настроенный шофер давал ему ключи. Та женщина была большая экстремалка и выдумщица. Вспомнив ее, Грабовский невольно улыбнулся.

Интересно-интересно! Он напряг память. В Любиной квартире он был слишком возбужден, чтобы обратить внимание на обстановку. Но ведь обычно признаки жизнеобитания мужчины сразу бросаются в глаза. Наверное, если бы он увидел мужскую куртку, или портфель, небрежно брошенный возле столика с телефоном, или, допустим, набор гаечных ключей, то задержался бы на них взглядом.

Дальше. Ему очень нравились Любины руки – немного великоватые для женщины, с длинными пальцами красивой лепки и безупречным скромным маникюром. Особенно ему нравилось, что она не носит накладных ногтей в три сантиметра длиной и с картинками. Эта «хохлома» ужасно раздражала Стаса. В общем, он с удовольствием разглядывал ее руки и уверенно может сказать – обручального кольца она не носила, хотя какие-то колечки у нее всегда были.

Получается, она соврала про мужа? Зачем? Стас присвистнул и нервно закурил.

– Ну ты и баран, Грабовский, – сказал он себе сердито, – мегабаран! Она же думает, ты женат! А ты, придурок жизни, так рад был ее видеть, так счастлив, что забыл сказать ей: на самом-то деле ты свободен.

Женская гордость, куда деваться! Люба в своем невинном хвастовстве показалась ему очень трогательной.

Что же делать? Бегом вернуться? А вдруг он ошибается, выдает желаемое за действительное? Что скажет муж, увидев на пороге разгоряченного молодого человека?

Единственный выход – завтра откровенно поговорить с Зоей Ивановной. Рассказать ей все как на духу, и так уже его любовь тонет в море недомолвок и неясностей! Он объяснит начальнице про Варю, расскажет, что да, хотел на ней жениться, а теперь чувствует, что она для него – чужой человек, что всем сердцем он тянется к Любе. Он не станет просить Зою ни о чем, пусть только скажет, замужем Люба или нет. И если нет... Он немедленно вернется сюда тем же маршрутом, на электричке до Удельной, бегом по парку, и будет ждать ее у порога и не уйдет, пока они во всем не разберутся.

Стас достал кошелек и пересчитал наличность. На рыночке возле железнодорожной станции он заметил здоровенный букет из нежных белых роз, приправленный пальмовыми ветками и еще какими-то мелкими белыми цветочками, настоящее буйство гламура. Завтра он купит Любе такой же. Да что там цветы, он луну с неба достанет, лишь бы только она не была замужем и приняла его.

Ах, как не вовремя тогда его дернули на операцию! И как глуп был он сам, что, растерявшись, забыв обо всем, кроме предстоящего наркоза, не взял у Любы номер телефона. Просто у него было ощущение такого полного единения с ней, такой уверенности, что наконец он нашел женщину, предназначенную ему судьбой... Да что там, ему казалось, он все о ней знает, вот и не спросил номер.

А потом... Почему вдруг он так обиделся на ее приветствие, почему оно показалось ему равнодушным и холодным? Оказывается, она просто не узнала Стаса, она близорука и на дне рождения была без очков.

«Если ты нашел женщину, предназначенную тебе Богом, если твое сердце рвется к ней так, что ломит в груди, хватай ее и не отпускай!»

Зоя занималась совершенно несвойственным ей делом – она интриговала против Максимова. Метод ее борьбы заключался в том, что она призывала всех желающих ознакомиться с документом, где была приведена статистика операций профессора.

– Сидел же он тихо много лет, – сокрушалась Зоя, – занимал должность главного специалиста и заведующего кафедрой, пока ему вдруг в голову не стукнуло, что он гениальный хирург. Откуда у него взялась такая идея? Почему он позориться не боится?

– Власть меняет человека, – заметил Колдунов философски.

Стас сидел в углу Зоиного кабинета и подпрыгивал на стуле от нетерпения. Весь день Зоя Ивановна летала по клинике, как баллистическая ракета, притормозить ее и увлечь в тихий уголок для откровенного разговора было невозможно. А теперь, когда рабочий день кончился, она гоняет чаи в обществе вечного дежурного Яна Александровича, и шанс остаться с ней наедине появится только, если его вызовут к больному. Несмотря на неловкость ситуации, Стас твердо решил не уходить, пока не вытрясет из Зои все.

– Пусть он у себя творит, что хочет, – возмущалась начальница. – Пусть превращает старейшую кафедру нейрохирургии в неизвестно что, это при всем моем сочувствии к больным не наше дело. Но к нам-то зачем вязаться? Прямо как вредная свекровь, которая бегает проверять, из чего невестка борщ варит. Ведь хорошая у вас с Миллером работа, перспективная. С такой не стыдно на любой международной конференции выступить.

– Наверное, Максимов сам хочет на международную конференцию, – пожал плечами Колдунов. – Я слышал, он постоянно туда свои работы посылает и ни разу даже стендового доклада не получил. Решил со мной прицепом пойти. Самое смешное, что если мы с ним напишем совместную работу и ее вдруг примут, на конференцию поедет именно он. Оргкомитет ни дорогу, ни проживание не оплачивает, а я со всеми своими детьми такие расходы себе позволить не могу. Так что представлять методику будет Максимов, а мне такое представление, сама понимаешь, не нужно.

Зоя отогнула обшлаг белой блузки с романтичным пенно-кружевным жабо и посмотрела на часы.

– Торопишься?

– Да, еду к Розенбергу в гости. Пить сухое вино, валяться в гамаке и вспоминать бурную молодость. А то Яша с Дианой на днях уезжают в деревню.

– Жаль. А я с этой сволочной работой толком с Розенбергом и не повидался. А ведь он много сделал для нашей семьи. Катя у него в прошлом году целый месяц с детьми гостила, вернулись толстые такие, румяные.

– А сейчас что ж не едут?

– Розенберги звали, – грустно сказал Колдунов. – Только я не выдержу столько без жены. Ни спать, ни есть не могу без нее, вот ведь какое дело. Вроде я сутками на работе пропадаю, но как подумаю, что она дома ждет, сразу спокойно становится на сердце. Нет, больше я ее не отпущу от себя надолго.

– Эгоист несчастный! А дети? Им свежий воздух нужен.

– Так я же кредит взял, купил шесть соток в Систо-Палкино. На дом, правда, не хватило, но ничего, мне в учебном отделе палатку выделили, знаешь, в таких курсанты на сборах живут. Тусуемся там в хорошую погоду. Зато туалет я шикарный построил, ты бы видела!

Стас в своем уголке засмеялся. О том, что Ян Александрович превратился в видного землевладельца, знала вся академия. Чья-то дружеская рука в графике дежурств приписала после фамилии Колдунова через запятую «эсквайр». Та же самая рука приукрасила изображение шикарного рыцарского замка на календаре в ординаторской. На полноводной Луаре было начертано «река Систа», а к замку тянулась жирная стрелка с надписью – «Дача Колдунова».

Скорее всего это сделал Анциферов, но не пойман – не вор.

Стоило его вспомнить, как Люцифер, оправдывая свое прозвище, появился на пороге.

– Лимузин у подъезда, – сказал он, улыбаясь.

Раньше Стас не видел у него такой улыбки.

– Поехали, поехали, – заторопилась Зоя. – Ян Александрович, возьми кофе, сушечки еще есть. И конфеты мне сегодня подарили, детям забери.

– А что за лимузин, вроде у тебя не было машины, Ваня? – удивился Колдунов, принимая в растопыренные руки Зоины дары.

Анциферов гордо вздернул подбородок:

– Мотоцикл взял у соседа по общаге.

– Опасный вид транспорта.

– У меня права с шестнадцати лет. Не волнуйтесь, доставлю Зою Ивановну целой и невредимой. Только волосы придется распустить, а то шлем на прическу не налезет.

– Представляю, на что я буду похожа, – рассмеялась Зоя.

Видя, что она собирается уходить, Стас поспешно поднялся со стула:

– Зоя Ивановна, я хотел с вами поговорить...

– Давай завтра? – сказала она уже с порога. – У меня отгул, правда, но вечером я буду дома. Извини, Стас, мы опаздываем. Нужно по пути заскочить в двадцать шестую больницу. Возможно, Миллеру с Яном Александровичем там удастся оперировать, если Максимов тут житья не дает.

Так что же это – еще целый день ждать? Правда, сейчас мысли начальницы заняты другим. Станет ли она прислушиваться к его словам? Ведь прежде чем спрашивать о Любе, придется убедить ее, что Варя осталась в прошлом.

Стас сам удивился, с какой легкостью вычеркнул невесту из собственной жизни. Сейчас он с удивительной ясностью понял, что, как бы ни сложилось у него с Любой, Варя больше ему не нужна.

– Тебе не очень срочно, Стасик, правда?

Пришлось подтвердить, что не очень.

– Тогда или завтра приходи ко мне домой после десяти вечера, или в клинике встретимся на другой день.

– Я завтра дежурю.

– Жаль. Я бы с удовольствием приняла тебя дома. Возможно, даже покормила бы.

За разговорами Зоя заперла кабинет, и компания направилась на улицу. Яну Александровичу и Стасу хотелось посмотреть, как Зоя с распущенными волосами сядет на мотоцикл.

– Знаешь, Ян, что я сделаю? – решительно сказала Зоя по дороге. – Я поговорю с Максимовым. Скажу: «Оставь нас в покое, иначе я так ославлю тебя на весь город, что мало не покажется!»

– Ты бы лучше не ругалась с ним. Не стоит из-за нас подставляться.

– Да мне самой надоело уже за ним переделывать! Ведь после его визитов весь оперблок воет, сестры требуют им моральный ущерб возместить. Нет, завтра же предъявлю ему ультиматум.

Текст шел удивительно легко. Обычно Люба подолгу думала над каждой фразой, а тут пальцы еле успевали за полетом ее мысли. Делая паузу, чтобы сварить чашку кофе, Люба понимала, что у нее выходят слащавые, ненатуральные диалоги, но ничего не исправляла. Если сценарий не примут, что ж, так тому и быть, но сейчас она ощущала потребность в мелодраматическом надрыве.

Полностью погрузившись в сцену знакомства героини и героя, она не сразу сообразила, что звонит ее мобильный телефон.

– Ты еще встречаешься с этим упырем? – напористо спросила Зоя, не поздоровавшись.

– Зоя, я не готова...

– Послушай, речь не о твоих брачных планах. Просто мне самой очень надо встретиться с Максимовым.

– Зачем?

– Поговорить. Боюсь, официально он на контакт не пойдет, вот я и подумала действовать внезапно, через тебя. Максимов появится у тебя в ближайшие дни?

– Вряд ли. Завтра я сама к нему поеду, а потом мы, наверное, дня три не увидимся. Он же сильно занят на работе.

В трубке оглушительно фыркнули – таким образом Зоя выражала свое отношение к максимовским занятиям.

– А можно, я с тобой к нему пойду? Это невежливо, но мне очень надо, Люба!

– Ну, если очень надо... – Люба немного помолчала. – Тогда пойдем, конечно.

Обговорив в деталях легенду, почему они заявятся к Максимову вдвоем, они распрощались. Люба предполагала, что Борис будет недоволен, но чего не сделаешь ради подруги?

Глава 16

Стас принял абсолютно пустое отделение. Увидев аккуратно застеленные койки, он не поверил своим глазам, подумал – это какой-то розыгрыш. Проверил по журналу – нет, действительно, всех больных разобрали отделения. Бормоча: «Срочно спать, срочно спать», – он устроился на диване в ординаторской и через три минуты потерял связь с реальностью.

В десятом часу бодрый, свежий, отдохнувший, соскучившийся по работе Грабовский спустился в приемное отделение. Там всегда было чем заняться: дать наркозик на вскрытие гнойника, помочь терапевту расписать лечение какого-нибудь критического состояния или, самое приятное, попить чаю с Соней.

Из коридора он услышал громогласный рев Анциферова – тот вразумлял очередного алкоголика.

– Привет. – Иван, кинув на него короткий взгляд, продолжал заполнять историю весьма потрепанной личности, сидевшей на кушетке.

Многолетнее пристрастие к спиртному сурово отразилось на облике личности. Когда Стас только начинал учиться, появление подобного персонажа в стенах их солидного учреждения было попросту невозможно. Сюда поступали либо высокопоставленные пациенты, либо блатные, либо со сложными клиническими случаями. Теперь маргиналов расплодилось столько, что с избытком хватало и на их долю.

Стас пошел дальше, в диспетчерскую, и с удивлением обнаружил там Колдунова. Профессор, по-уличному одетый, расписывался в журнале срочных вызовов.

– Что случилось, Ян Александрович?

– Да ничего, просто вытащили на консультацию. Лежит тут один... Поступил с подозрением на острый холецистит и сказал, что хочет только профессора Колдунова. Но никто не спросил, а хочу ли его я.

Ян Александрович страстно, с подвыванием зевнул.

– И что? Будем оперировать?

– Окстись, Стас! – Профессор постучал костяшками пальцев по столу. – Сонюшка, а что ты мне часы проставила с семи до двенадцати? Я приехал в начале девятого, а сейчас еще одиннадцати нет.

– Интересное дело, а дорога? Она тоже считается.

– Правда?

– Ян Александрович, а давайте я вам машину вызову? – вдруг спросила Соня. – У нас же есть дежурная машина, пусть вас домой отвезут.

– Это было бы великолепно. А то трамвая ждать черт-те сколько.

Соня подняла ладошку, мол, не извольте беспокоиться, и принялась ругаться с шофером по телефону.

– Все, через три минуты он будет готов, – сказала она весело. – Как раз на перекурить хватит.

– Соня, ты ангел, – заявил Ян Александрович с чувством.

Соня положила трубку, и телефон тут же затрезвонил вновь. В его звонках Стасу вдруг почудилось что-то недоброе, угрожающее.

– Алло... Что... Геморрагический шок везете? – Звонивший так кричал в трубку, что было понятно: дело очень серьезное. – Ждем, – отчеканила Соня и обернулась к мужчинам.

Колдунов снимал куртку, Стас звонил по мобильнику в реанимацию, а следом в оперблок, чтобы готовили стол.

– Соня, дай мне штаны какие-нибудь, – попросил Ян Александрович, расстегивая ремень брюк.

Та моментально принесла из раздевалки собственный запасной рабочий комплект.

– Стас, Соня, подкатите каталку к пандусу, чтобы время не терять, я иду следом.

Колдунов говорил спокойно, неторопливо. Главное – не паниковать, строго сказал себе Стас и позвал с собой Ивана. В качестве физической силы тот был незаменим, а больного придется перекладывать несколько раз.

Они встали возле подъезда, и «скорая» быстро появилась, сверкая синими маячками и оглушительно воя. Едва машина остановилась, как распахнулись дверцы кузова, из него выпрыгнули два молодых человека и с лязгом вытащили носилки.

На носилках лежала Зоя Ивановна.

Она была очень бледная, но в сознании и даже улыбалась. Левый бок ее снежно-белой блузки густо пропитался кровью.

Сердце Стаса екнуло – под глазами начальницы лежали глубокие синеватые тени.

– Давление по нулям! – крикнул фельдшер, в одну секунду перекидывая легонькую Зою на каталку. – На железный штырь ограды наделась.

– Зоя! – Иван рванулся к ней, но был остановлен твердой рукой Колдунова.

– Потом, Ваня.

– Ян, опять ты? Ты тут прописался? – спросила Зоя Ивановна очень слабым голосом.

– Разговоры потом. В операционную!

Стас с Яном повезли каталку бегом. Предстояло пробежать метров семьдесят по коридору – очень большое расстояние, если учесть, что давление по данным «скорой помощи» было пятьдесят на ноль, а пятно на блузке угрожающе расплывалось.

Анциферов бежал рядом, на ходу срывая с Зои одежду, Стас сквозь грохот колес слышал, как трещит ее блузка.

– Рану прижми, Ваня! – заорал Ян Александрович. – Сильнее прижми!

«Как она только остается в сознании? – с ужасом подумал Стас и прикинул вариант наркоза. – Никакого вводного, сразу на трубу, релаксанты и фентанил. Подключичку не успею, вон как льет из нее, и это только малая часть, остальное в животе. Вены у нее хорошие должны быть, как у всех, кто работает руками. Сестра колет в вену, я трублю, Колдунов делает лапаротомию, находит источник кровотечения, кладет зажим, я ставлю подключичку, и понеслась гемотрансфузия».

Они доехали. Стас вбежал в операционную, Алиса встретила его в полной боевой готовности. Ларингоскоп снаряжен и включен, интубационная трубка нужного размера выложена из пакета, капельница заряжена, средства для вводного наркоза набраны в шприцы. Тут у него не будет ни секунды потеряно. Операционная сестра стояла намытая, и ассистент уже оделся для операции.

Это Соня всех организовала, понял Стас.

Иван поднял Зою и положил на стол.

– Готова поспорить, ты никогда еще не раздевал женщин с такой скоростью... – Она попыталась взять его за руку, но сил не было. – Черт, я как пьяная.

Алиса мгновенно поставила периферический венозный катетер и подключила систему. Хотела укрепить датчики кардиомонитора, но Стас остановил – потом, потом. Кровь из раны текла на пол. Времени измерить давление не было, но, судя по тому, что пульс на лучевых артериях не определялся, оно было не больше шестидесяти. То, что Зоя в таком состоянии разговаривала с ними, иначе, как чудом, объяснить было нельзя.

– Не повезло вам со мной сегодня, мужики, – улыбнулась она, когда Стас приблизился к ней с ларингоскопом.

Интубировать придется грубо, на живую, любые препараты для наркоза снижают давление.

– Простите, Зоя Ивановна, сделаю вам больно.

Она послушно запрокинула голову и открыла рот, Алиса ввела атропин, а Стас заработал клинком ларингоскопа.

Колдунов тем временем нырнул в халат и перчатки. Операционная сестра подала корнцанг с антисептиком для обработки поля, но он взял у нее баночку раствора и для скорости плеснул на живот.

– Я начинаю!

– Фентанил и релаксанты, быстро! Можно, Ян Александрович.

Колдунов молниеносно рассек брюшную стенку. Ассистент отработал крючками.

– Отсос, тампоны, быстро! – скомандовал Колдунов.

Стас, подлезая под шторку с простыней, ограничивающую операционное поле, ставил подключичный катетер, прислушиваясь к Алисиным переговорам с отделением переливания крови. У Зои была первая группа, но в ОПК давали только одну дозу эритроцитарной массы.

– Пусть поднимают центральную станцию, в других больницах ищут, но чтобы четыре дозы было! – рявкнул Стас. – И не позже чем через полчаса!

Давление падало. В отсосе накопилось два с половиной литра крови, а источник кровотечения еще не нашли. Стас струйно лил полиглюкин, рефортан, но это не спасет положения без донорских эритроцитов.

– У меня тоже первая, – тихо сказал Иван. – Возьми хотя бы литр.

– Ты же знаешь, сейчас прямое переливание запрещено.

– Ничего, у нас все микробы общие.

– Алиса, возьми у него восемьсот грамм, – скомандовал Стас, – а потом прокапай физиологии литра полтора.

– Почечная ножка перебита! – крикнул Ян Александрович. – Зажим сюда! Все. Остановили.

Стас перевел дух. Кажется, с начала операции он не дышал от напряжения. Сейчас Колдунов сделает нефрэктомию[16], он перельет Зое теплой Ванькиной крови, и давление начнет быстро подниматься.

Неужели самое страшное позади? Он посмотрел на хирургов. Лоб Колдунова был весь в бисеринках пота.

– Стабилизируй ее немножечко, – сказал профессор. – Догони хотя бы до восьмидесяти, и я почку убирать начну.

Наверное, сейчас Колдунов не думал, что оперирует близкого человека. Об этом просто нельзя было думать ни ему, ни Стасу. Он видел операционную рану, видел перерубленную железным прутом почечную ножку, но то, что все это принадлежало Зое Ивановне, должно было оставаться за гранью его сознания.

Монитор показывал шестьдесят на двадцать. Давление не повышалось, но и не падало, уже хорошо. Алиса принесла два пузатых пакета с Ванькиной кровью. Там было не меньше литра.

– Можно работать, – сказал Стас.

Люба безучастно позволила одному из врачей отвести ее в приемный покой. Там она села на стул дожидаться известий. Хорошенькая девушка в белом халате обработала ей разбитую губу. Потом пришел врач, но Люба сказала, что прекрасно себя чувствует и не нуждается в помощи. На самом деле она не чувствовала себя никак и не ощущала собственного тела. Поверить в то, что произошло, она тоже не могла.

– Пойдемте, я вам чаю дам, – предложила медсестра. – И переодену, вы же вся в крови.

Люба с недоумением оглядела себя. Действительно, пиджак и юбка заскорузли от крови, колготки порвались, а она ничего этого не замечала.

Она машинально помылась под еле теплой водой, надела ветхие хирургические штаны и рубашку.

– Да не волнуйтесь так, – заговорила медсестра. – Оперирует Ян Александрович, а он знаете каких больных вытаскивал? Все будет хорошо. Возьмите сигарету. Или вот что. Я вам сейчас вина налью.

Люба покачала головой, но выпила вино залпом, словно лекарство. Сестричка что-то быстро говорила и говорила, и Любе казалось, что она уговаривает саму себя.

– Вы точно не пострадали? Пусть все же врач посмотрит. Лучше будет, если посмотрит, мне ведь про вас тоже надо телефонограмму передавать.

– Пусть посмотрит, если нужно.

Вернулся доктор. Он уже знал, что Люба – подруга Зои Ивановны, поэтому во время осмотра тоже утешал ее.

Любе хотелось только одного – чтобы ее никто не замечал. Уехать, не узнав результат операции, она не могла, но не считала, что пострадала настолько, чтобы вокруг нее суетились медработники. Ее попросили сдать кровь на алкоголь, сестричка вспомнила про стакан вина, ахнула и сама сдала кровь вместо Любы, повторяя как заклинание: «Ее спасут, спасут».

– Надо денег, наверное? На лекарства и вообще, – сказала Люба.

Сестра замахала руками.

– Извините.

...Как и предполагала Люба, Максимов не обрадовался Зоиному появлению. Посадив незваную гостью на диван, он вызвал Любу в кухню и свистящим шепотом устроил ей разнос. Он говорил резкие, обидные вещи. Люба пытается влиять на его жизнь и перестраивать ее по собственному вкусу, на что не имеет никаких прав. Она слишком вольно распоряжается его временем и жилплощадью. Любе хотелось уйти, но оставить Зою наедине с Борисом было бы предательством.

Когда они вернулись в комнату, Зоя, ничуть не смущенная холодным приемом, потребовала у Максимова кофе. Кофе был сварен, разлит по чашкам, и доктора удалились на балкон, оставив Любу в обществе телевизора. Сквозь закрытую балконную дверь она ничего не слышала. Но, судя по жестикуляции, беседа велась на повышенных тонах.

Горькие мысли не давали Любе покоя. Пусть она совершила бестактность и привела к Борису его злейшего врага, ну и что? Ведь теоретически можно допустить, что она не знает об этой вражде. Можно было посмеяться над забавным совпадением и попросить Любу не приводить Зою впредь. А он стал отчитывать ее, словно нашалившую пятиклассницу!

Хлопнула дверь, и доктора вернулись к комнату.

– Борис, прошу тебя! Не лезь к нам, и мы тоже тебя не тронем. Пусть Ян с Димой спокойно работают. Не вмешивайся. Ты развалишь хорошее дело, а взамен ничего не создашь!

– Отчего же? – Максимов высокомерно усмехнулся. – Отчего вы так решили, Зоя Ивановна? Вы разве так хорошо знаете нейрохирургию?

По лицу Зои было видно, что она всеми силами старается удержаться от грубости, но у нее не получилось.

– Зато я знаю тебя! – выпалила она. – А вот ты, похоже, совсем меня не знаешь! Я выживу тебя из академии, и на должность главного нейрохирурга тоже охотники найдутся. Неужели ты не понимаешь, что сидишь только потому, что с тобой никто не хочет связываться?

– Видишь, Люба, кого ты привела ко мне? – воскликнул Максимов патетически. – Женщину, которая не гнушается оскорблять человека в его собственном доме! Я удивлен, что ты водишь дружбу с подобными людьми!

– Без тебя разберусь, с кем дружить, – буркнула Люба. – У Зои был к тебе деловой разговор, и не ее вина, что он превратился в перебранку.

– Как ты смеешь отвечать мне в таком тоне!

– Почему нет? Я свободный человек.

– Тогда тебе долго еще придется оставаться свободным человеком! Такая хамка вряд ли заинтересует приличного мужчину!

Люба встала:

– Пойдем, Зоя?

– Да, пожалуй. Борис Владиславович получил от меня всю необходимую информацию, пусть подумает на досуге. Сейчас мы вряд ли способны вести конструктивный диалог.

Женщины оделись. У двери Люба заколебалась.

– Борис, может быть, ты проводишь нас до метро? Я понимаю, ты сердишься, но здесь такие страшные дворы...

– Об этом, дорогие дамы, нужно было подумать прежде, чем вы стали меня оскорблять! – сказал Борис заносчиво.

– Пожалуйста, выведи нас хотя бы из дворов!

Максимов демонически расхохотался:

– А ноги вам целовать не нужно? Если вы такие смелые, что не боитесь поливать меня грязью, проявляйте свою смелость и дальше. За все надо платить.

– Пошли, Люба! Ничего с нами не случится.

Но Зоя ошибалась.

На выходе из подъезда их остановила компания подростков и потребовала деньги, украшения и телефоны. Люба безропотно отдала требуемое, а Зоя попыталась отстоять мобильный.

– Ребята, у меня там все номера. Я без него как без рук останусь! Да и модель устаревшая, зачем вам?

– Не умничай! – Один из подростков грубо, без замаха, толкнул Зою в плечо.

Та покачнулась, Люба придержала ее за плечи.

– Пожалуйста, без рук!

– Захлопнись!

Ей достался несильный, но обидный тычок в лицо.

Любе стало страшно и тоскливо. Все это происходило в центре города, во дворе, куда выходили окна нескольких десятков квартир. Она закричала: «Помогите!» – и подняла глаза вверх, на окна.

С балкона Максимова во двор упала горящая сигарета, и неясный силуэт скользнул в комнату. Сейчас Борис спустится вниз и разгонит подонков!

В следующую секунду она получила очередной удар по лицу: «Не ори, сука!» Один из подростков обхватил ее поперек туловища и закрыл рот ладонью.

– Да что ж вы творите-то! – Голос Зои звучал абсолютно спокойно. – Отпусти ее, и разойдемся!

Она попыталась прийти Любе на выручку, но тут ее сильно ударили. Как во сне Люба увидела, что тело подруги отлетело к стене и упало на торчащие прутья сломанной решетки декоративного балкона.

Подростков как ветром сдуло. Тот, что держал Любу, с силой отшвырнул ее от себя, и она ударилась об асфальт коленками и ладонями.

Секунда, и женщины остались одни.

Люба подбежала к подруге.

– Чепец, как больно, – прошептала Зоя.

Она дышала очень часто и неглубоко, ее лицо исказилось.

Никто не вышел. Даже теперь, когда опасность миновала. Максимов не спустился сам и не вызвал милицию, холодея, поняла Люба. Он ушел с балкона только для того, чтобы ничего не видеть и не слышать. А Зоя, кажется, потеряла сознание.

Что делать? Телефонов нет, «скорую» не вызвать...

Люба подняла подругу, взвалила себе на плечи и, согнувшись, побежала на проспект. Спиной она чувствовала тепло Зоиной крови, текущей из раны. Было так тяжело, что сердце колотилось где-то возле зубов. Люба со стоном втягивала воздух, кажется, она кричала и плакала, но не сбавляла темпа. «Счет идет на секунды», – повторяла она в такт своим шагам. Наконец в арке показались огни проспекта.

Выбежав из арки, Люба громко закричала. Но люди шарахались от нее, окровавленной, и, вместо того чтобы остановиться, ускоряли шаг. Она посадила Зою, словно куклу, прислонив к стене дома, и стала кидаться ко всем прохожим подряд.

И вдруг боковым зрением увидела, как с Невского медленно поворачивает машина «скорой». Отчаянно размахивая руками, Люба бросилась наперерез...

– В чем дело? – Из машины выпрыгнул подтянутый мужчина средних лет. – Почему вы кидаетесь под колеса? Жить надоело?

– Помогите! – Люба показала на Зою, вокруг которой начали собираться любопытные. – Ее ранило. Это доктор, хирург из академии.

– Ясно. – Врач махнул рукой, и из салона мигом появился мужчина помоложе. – Готовь инфузию, Толик.

Он легко взял Зою на руки и погрузил в салон.

– Женщина, сядьте к водителю, – приказали Любе.

Врубив сирену, машина моментально тронулась.

– Пристегнись, – сказал шофер.

– В академию можно? – попросила Люба. – Она там работает, это недалеко...

– Хорошо.

Шторка, закрывающая окошко между салоном и кабиной, отодвинулась.

– Валентиныч, дави на газ, не стесняйся, – сказал врач спокойно. – Вену укололи. А вы, женщина, как себя чувствуете?

– Я не пострадала.

– Не волнуйтесь, подруга ваша пришла в себя. Валентиныч нас за три минуты домчит, в академию уже сообщили, что тяжелого больного везем... Нормально все будет.

Шторка закрылась, и Люба закрыла глаза.

Машина ехала очень быстро, и Люба вдруг поверила – все будет хорошо, раз есть на свете такие сильные сноровистые мужики. Они спасут Зою, и Валентиныч успеет довезти ее до больницы.

Стас проверил Ванину кровь на индивидуальную совместимость и, удостоверившись, что кровотечение остановлено, поставил капать. Но, заглянув в рану, похолодел – вместо крови из тканей сочилась едва подкрашенная водичка. Лаборантка сообщила, что гемоглобин восемнадцать – страшный, смертельный показатель для цветущей нерожавшей женщины. Ванькиной крови и единственного пакета эритромассы явно не хватит, чтобы восполнить дефицит крови.

У него вторая группа, у Яна Александровича тоже.

– Алиса?

– Четвертая.

– Третья, – сказал ассистент, не дожидаясь вопроса.

Первая группа – универсальный донор, она годится всем, но самим ее обладателям можно тоже переливать только первую.

– Соня! – крикнул Стас. – Немедленно обзвони весь дежурный персонал. У кого первая группа и гепатитом не болел – срочно к нам! Поторопись.

– Завтра нас всех на кол наденут за прямое переливание, – весело сказал ассистент. – Обязательно кто-то стукнет.

– В случае чего, это моя самодеятельность, вы ничего не знаете, – буркнул Стас и поставил второй пакет.

Колдунов убирает почку, он работает аккуратно, но граммов двести дополнительной кровопотери обеспечено.

– С Ваньки, может, еще нацедим?

– Побойтесь Бога, Станислав Евгеньевич, – вздохнула Алиса. – Он орал: «Соси, соси», – пока я литр двести с него не слила. Потом отрубился.

– Капельницу поставили ему?

– На три литра.

– Молодцы.

Вдруг монитор зазвенел. Остановка сердца! Стас секунду зло смотрел на прямую зеленую линию, бегущую по экрану. «Вдруг это монитор засбоил? Господи, сделай так, что это монитор засбоил!»

Он потрогал область сонных артерий и не ощутил пульсовых толчков. Зрачок? Зрачок широкий.

– Адреналин, атропин, хлористый! – крикнул он. – Ян Александрович, начинайте массаж через диафрагму.

Колдунов одной рукой стал давить на ребра, а другой – сжимать сердце из полости живота.

– Давай, милая, давай!

Целый час они боролись за Зоину жизнь. Колдунов с ассистентом, сменяя друг друга, качали сердце, Стас делал дефибрилляцию, вводил все возможные препараты, но безуспешно. Уже бесповоротно зная, что Зоя умерла, они продолжали реанимационные мероприятия, надеясь на чудо.

– Нужно рану зашить, – сказал Колдунов деревянным голосом. – Стас, пусть пришлют кого-нибудь, я не могу... Нет, подожди, сам зашью. Я должен быть с ней до конца. Давай шить. – Он протянул руку, и сестра вложила в нее заряженный иглодержатель.

Медсестра вышла с таким лицом, что Люба сразу все поняла.

– Зоя Ивановна умерла.

Люба кивнула и встала. Напряжение сменилось странным отупением, она не могла плакать и не знала, что говорить. Единственная разумная мысль была: «Твои истерики никому не помогут».

– От меня что-то нужно? – спросила она глухо.

– Сейчас нет. Все формальности завтра, когда придет администрация.

– Я поеду?

– Организовать вам транспорт? Посидите, я узнаю, вдруг какая-нибудь «скорая» поедет в ваш район, они вас захватят.

– Не нужно. Меня заберут. Я позвоню от вас?

Получив разрешение, Люба позвонила шоферу съемочной группы, про которого знала, что он ночами «бомбит». Через двадцать минут он приехал.

Люба, как была в медицинской пижамке, села на заднее сиденье. По дороге она тупо глядела в окно и пыталась понять, что Зои больше нет.

* * *

Когда Ян Александрович наложил последний шов, Алиса прогнала мужчин из операционной.

– Мы по-женски приберем Зою Ивановну, – сказала она.

Они вышли и растерянно остановились в коридоре. Колдунов плакал, вытирая слезы рукавом операционного халата.

Ассистент сунул всем в рот по сигарете.

– Документы я сейчас оформлю, – сказал он. – Запишу историю и протокол операции, заодно и эпикриз сделаю. А вы, Ян Александрович, домой уезжайте.

Профессор не стесняясь всхлипнул:

– Я жене даже не позвонил. А Зою в морг надо отвезти...

– Поезжайте домой уже!

Стас взял Колдунова за руку и как маленького повел вниз. Молча медленно они прошли тем путем, которым несколько часов назад везли Зою. Вот лежит ее кофточка, сорванная Ваней, вот юбка, бюстгальтер... Стас поднял вещи – нехорошо, если кто-то посторонний увидит Зоино белье.

«Это я виноват, – думал он, – дал плохой наркоз. А последнее, что чувствовала Зоя в своей жизни, – это боль от интубационной трубки. Боль эту причинил ей я. Мы не дали ей толком проститься с Ванькой, безжалостно вытолкали его из операционной. Почему сегодня дежурил я, а не опытный анестезиолог? Она вытаскивала с того света людей с гораздо более тяжелыми ранениями, с огромной кровопотерей, а мы не смогли ей помочь!»

* * *

– Ян? – В приемном их встретила сухопарая рыжая женщина.

– Катя!

Супруги обнялись.

– Я все знаю, – сказала Катя Колдунова. – Соня предупредила.

Она помогла мужу переодеться. Никаких причитаний, сочувствий, сожалений. Молча застегнула молнию на колдуновской куртке и увела его.

Ассистент взял у Сони бланк истории болезни и сел писать.

– Слушай, мы же не знаем, что произошло, – сказал он озадаченно. – Обстоятельства травмы как писать? «Скорая» сопроводительный лист оставила?

– Все известно, не переживайте. С ней вторая пострадавшая была, рассказала, что на них во дворе наркоманы напали. Очень сильная женщина, представляете, она Зою Ивановну на себе из двора вынесла и «скорую» остановила.

– А где она сейчас? – напрягся Стас.

– Домой ушла. Какой-то мужик за ней приехал.

– Высокая, с короткой стрижкой, и волосы красные?

– Ага. Вы что, знакомы?

– Что с ней, Соня? Почему вы ее отпустили?

– Да там ерунда. Губа разбита и легкий сотряс. Травматолог ее смотрел.

– Ты данные взяла? Телефон записала?

Стас потянул к себе журнал регистрации травм. Значит, муж существует на самом деле, раз приехал за ней. Но сейчас эта мысль была совсем не страшной, а далекой и посторонней, будто от сознания ее отделяла толща воды.

Он вышел на улицу и набрал номер.

– Люба? Это Стас.

– Здравствуйте. Я только что вошла.

– Как вы себя чувствуете?

– Не беспокойтесь. Я совершенно здорова, не думайте обо мне, у вас и без меня забот хватает.

– Я не могу о вас не думать. Особенно сейчас. Зачем вы уехали? Вы пережили потрясение, организм мобилизовал все резервы, и вы можете сейчас не чувствовать признаков серьезной травмы. Лучше бы вы вернулись. Пусть муж привезет вас обратно, и мы положим вас под наблюдение.

– Стас, еще раз повторяю, волноваться не о чем. Меня смотрел врач.

– Тогда постарайтесь уснуть. То, что случилось, – это очень страшно, но оно уже случилось. Мы не можем ничего исправить. А вам нужно спать.

– Стас... – Он услышал в трубке тяжелый вздох. – Спасибо. Я хотела бы вас утешить, только не знаю как.

– Для меня лучшее утешение – знать, что с вами все в порядке. Ложитесь спать.

Люба думала, что хлопоты о похоронах лягут на ее плечи, ведь у Зои не было родственников, но академия организовала комитет. Розенберг заплатил за место на Красненьком кладбище, сотрудники скинулись на памятник, так что Любе оставалось только горевать и поправляться.

Наверное, она все же получила травму – утром голова болела так, что Люба не могла поднять ее с подушки.

Неужели нужна была Зоина смерть, чтобы понять, что за человек Максимов? Почему она не слушалась подругу? Эти мысли мучили еще хуже, чем головная боль.

Максимов ушел с балкона, увидев, что их обступили хулиганы, – вспоминать об этом было страшнее всего. Гораздо страшнее, чем о том, как она волокла окровавленную Зою на себе. Гораздо страшнее, чем о том, как она кидалась под колеса «скорой помощи», не зная, собьет та ее, не заметив, или остановится. Он мог бы крикнуть с балкона: «Я зову милицию!» – мог бы спуститься вниз. Но он предал их, и его предательство стоило Зое жизни.

На третий день он позвонил.

– Кажется, я погорячился, – сказал он нарочито небрежно.

Максимов тщательно делал вид, будто не знает, что произошло в его дворе. Люба поняла – он звонит не потому, что волнуется за нее или чувствует себя виноватым. Просто узнал, что Зоя умерла, и хочет разведать обстановку. Если бы Зоя поправлялась, он не объявился бы, ведь они расстались в ссоре.

Выяснять отношения с Борисом показалось ей невыносимым, и Люба сдержанно проинформировала его о случившемся. В ответ она выслушала порцию фальшивых сочувственных фраз, а потом Максимов сказал:

– Если бы я пошел вас провожать, это их не остановило бы. Зое нужно было не сопротивляться, а сразу отдать телефон, сейчас была бы жива.

– Я ничего не сказала о тебе, Борис. По моей версии мы просто гуляли по центру, а в этот двор зашли покурить.

– Молодец. Действительно, от моих показаний толку бы не было, я же ничего не видел.

Узнав то, что хотел узнать, Максимов простился с Любой. Никакой помощи он не предложил.

Стас никак не мог поверить, что в клинике больше нет Зои Ивановны. В положенное время вечернего обхода он ждал ее в реанимации, отвечая на телефонные звонки, надеялся услышать в трубке ее голос, а проходя мимо кабинета, невольно притормаживал: не позовет ли? Не придет, не позвонит и не позовет!

Тело Зои Ивановны лежало в судебном морге – ждали разрешения на захоронение. На Ивана было страшно смотреть – он словно застыл. Видя это, Колдунов вызвал его на беседу. Они несколько часов проговорили при закрытых дверях, но легче, кажется, не стало ни одному, ни другому.

Стас писал истории, когда в дверь ординаторской постучался профессор Максимов.

– Станислав Евгеньевич, я к вам для приватного разговора.

– Вы? Ко мне? – Стасу не удалось скрыть удивления.

– Да, именно. Дело в том, уважаемый Станислав Евгеньевич, что вы дежурили в клинике во время трагического происшествия с Зоей Ивановной...

– Да, дежурил.

– С ней вместе привозили еще одну девушку. Я имею честь быть ее женихом...

Стас чуть не подскочил на стуле. Максимов – Любин жених? Но это значит, что она не замужем!

– Так вот, – продолжал Максимов, – я хотел бы выяснить у вас один деликатный момент. Было ли в отношении нее совершено сексуальное насилие?

– Простите?

– Боже мой, что тут непонятного! Это же первое, о чем нужно думать, когда женщина побывала в руках подростков-наркоманов.

– Борис Владиславович, существует такое понятие, как врачебная тайна, – отрезал Стас.

Максимов тонко улыбнулся:

– Но я такой же врач, как и вы. Со мной вы можете свободно обсуждать своих пациентов.

– Спросите у нее сами.

– Вы, молодой человек, совсем не знаете женщин. Разве можно доверять им в этих вопросах? Конечно, она скажет, что ничего не было. Женщины всегда так говорят.

Стас поднялся:

– Дверь у вас за спиной, Борис Владиславович. Не смею задерживать.

Максимов кинул на него тяжелый взгляд, развернулся и вышел.

А Стасова душа пела: не замужем, не замужем!

Он набрал Любин домашний номер, но никто не ответил. Стас безрезультатно звонил весь вечер, а потом догадался: Люба хлопочет насчет завтрашних похорон.

Проститься с Зоей пришло столько народу, что маленькая церковь на Красненьком кладбище, где проходило отпевание, не смогла вместить всех. Стас стоял на улице, глядя на серую громаду виадука, и слушал речитатив священника, доносившийся из распахнутых дверей. По виадуку плотным потоком шли машины, в двух шагах от кладбища резал глаз красно-белый купол цирка «Шапито», а к расположенному тут же парку аттракционов весело направлялись мамы с детьми.

Среди провожающих Зою в последний путь Стас высматривал Любу – сначала искал ярко-красную голову, но потом вспомнил, что женщинам в церкви полагается быть в платках и стал внимательнее вглядываться в лица. Наконец он ее увидел.

Люба, оттесненная от гроба подруги академическим начальством, стояла возле дверей церкви, пряча лицо. Она была в черной юбке по колено и сдержанной блузке неопределенного цвета, ее голова была небрежно повязана косынкой. Но эта небрежность показалась ему более уместной, чем траурные наряды генеральских жен, для которых похороны – всего лишь повод показать всем изысканные черные платья и богатые кружевные накидки.

Стас, шепотом извиняясь, протолкался к Любе и взял за руку.

Она осторожно улыбнулась ему и руки не отняла.

Панихида закончилась. Гроб погрузили на катафалк и повезли по дорожкам кладбища.

Кладбище было старым, ухоженным, среди тесно расположенных могил росли пышные кусты сирени и липы. Вдоль аллеи, по которой двигалась процессия, журчала узенькая, но резвая речка, хлопотливо пенясь вокруг огромных, поросших мхом валунов. Аллея была присыпана желтым песком, и Стас подумал, что мертвым здесь, наверное, уютно.

Втиснувшись в промежутки между оградками, провожающие стояли вокруг вырытой Зоиной могилы. Наступило время речей. Говорили начальник академии, начмед, главный сосудистый хирург города. Потом вперед вышел Колдунов. Он начал говорить, но его голос прервался. Ян Александрович поцеловал Зою в лоб и поспешно отошел.

Могильный холм утопал в цветах и венках. Народ потихоньку расходился, а Стас с Любой стояли поодаль, держась за руки, и ждали Ивана. Тот сидел на земле, прислонившись спиной к соседней ограде, и курил, стряхивая пепел в пустую пачку. Стас первый раз видел его курящим. Подождав минут десять, они подошли.

– Не ждите меня, – сказал Иван. – Я еще с ней побуду. – Он достал из сумки бутылку водки: – Помянем? – И глотнул первым.

Люба и Стас сделали по глотку.

– Ну все, идите, – нетерпеливо махнул им Иван.

За воротами кладбища Стас обнял Любу за плечи, и они зашагали к метро.

– Во-первых, я не женат, – сказал он строго. – А с той девушкой, которую ты видела, я расстался. Во-вторых, я не могу без тебя жить.

Она взглянула так, словно это само собой подразумевалось:

– Поехали домой.