/ / Language: Русский / Genre:russian_contemporary, / Series: Врачебная сага

Клиника жертвы

Мария Воронова

На сайте общественной организации появляется анонимный дневник молодой женщины, в котором она описывает свою семейную жизнь. Автор дневника живет в небольшом городе, замужем за представителем городской администрации – полное благополучие, за единственным исключением: муж периодически ее избивает. Она тщательно скрывает эту сторону своей жизни, а в дневнике пытается анализировать, почему стала жертвой. В это же время в реанимацию с тяжелой травмой попадает женщина. Интернет-общественность связывает это событие с дневником, к таким же выводам приходит и следствие. Но на деле все оказывается гораздо сложнее…

Клиника жертвы : [роман] / Мария Воронова АСТ Москва 2011 978-5-17-075755-8, 978-5-271-37808-9 Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается. © М. Воронова, 2011 © ООО «Издательство Астрель», 2011 Редактор Е.Ю. Сатаева Компьютерная верстка: Н.Г. Суворова Технический редактор О.В. Панкрашина

Мария Воронова

Клиника жертвы

Глава первая

Увидев бывшую жену на пороге ресторана, Владимир Валентинович едва справился с волнением. Но, как подобает воспитанному человеку, поднялся и отодвинул для Марины стул. Она села и грустно улыбнулась ему.

– Узнал?

– Конечно. Ты совсем не изменилась.

Нейман не кривил душой. На его взгляд, жена выглядела абсолютно так же, как без малого двадцать лет назад. Марина сделала снисходительно-недоверчивую гримаску, Нейман немного успокоился, первый шок от встречи с прошлым отпустил. Он вгляделся в лицо женщины, которая когда-то – как давно, господи… – была частью его жизни. И все равно не увидел неумолимых следов времени.

– Будто я вчера посадил тебя в самолет… – вздохнул Владимир Валентинович. – А по твоим ножкам я узнал бы тебя и через тысячу лет.

Жена хихикнула, и он, чтобы скрыть смущение, подал ей папку с меню.

– Нет-нет, я буду только кофе. У нас ведь деловая встреча.

– Марина, разреши тебя угостить. Пожалуйста. Если ты не голодна, закажи что-нибудь экзотическое и страшно дорогое.

Мурлыкнув себе под нос, что Нейман за прошедшие годы стал необыкновенно галантен, она раскрыла меню. Оба не были искушены в высокой кухне, и после консультации с официантом Владимир Валентинович попросил два бокала хорошего красного вина, птифуры и кофе с молоком. Сделав заказ, он невольно усмехнулся – слишком этот набор напоминал их студенческие посиделки в кафетерии возле института, где училась Марина. Суть не меняется, и вкус, наверное, тот же, только кофе подали в изящных чашечках, а не в жутковатых бокалах с вытертым почти до полного исчезновения золотым ободком.

Пригубив вина, Марина достала из сумочки толстый блокнот.

– Что ж, Нейман, давай подведем итоги, – сухо сказала она. – С девяносто девятого года я готова отчитаться перед тобой за каждую копейку, которую ты мне переводил. Предыдущие три года мы жили трудно, приходилось тратить твои деньги на текущие расходы, поэтому четкой бухгалтерии я не вела.

– Что ты, Марина! Я вовсе не требую отчета. Эти деньги ты могла тратить как считала нужным.

Она нетерпеливо отмахнулась.

– Ты ознакомься с документом. Зря я, что ли, вела финансовую отчетность? Тут нет ничего сложного. Весь девяносто девятый и двухтысячный только приход, это было время первичного накопления капитала. Потом твои алименты уходили на взносы по ипотеке. Три месяца назад я все выплатила, и теперь у твоего сына есть отдельная квартира. Маленькая, правда, но будет куда привести жену на первых порах. А пока я ее сдаю.

Нейман пробежал глазами аккуратные столбцы цифр.

– А вот здесь все чеки… – Марина потянулась к сумочке.

Нейман остановил ее:

– Я тебя умоляю! Принимаю и утверждаю без замечаний.

– Тогда дальше. Все эти годы ты переводил мне внушительную сумму как в рублевом, так и в процентном выражении…

Владимир Валентинович поморщился:

– Давай говорить человеческим языком.

– Хорошо. Володя, ты присылал мне гораздо больше, чем двадцать пять процентов. Хотя по закону мог вообще ничего не присылать. Я знаю, ты уволился из армии, твои доходы, надо думать, упали, поэтому, хоть ребенку еще и не исполнилось восемнадцати, я могу освободить тебя от алиментов.

– Зачем же? Я не нищий. Полон сил и собираюсь еще потрудиться.

Марина пожала плечами, дав понять, что Нейман имеет право жить как считает нужным.

– Серьезно, милая, – продолжал он. – Пятеро детей не шутка, и я считаю, что должен снять с вас бремя расходов на Сашеньку. Не хочу называть сумму алиментов, пока не устроюсь на работу, но в любом случае можешь на меня рассчитывать. Только прошу тебя, разреши мне видеться с сыном.

Она опустила глаза и нервно забарабанила пальцами по столу.

– Лучше ты мне денег больше не давай.

– Марина! Это мой ребенок!

– Был, – безжалостно отрезала она. – Валерий усыновил Сашу сто лет назад. Ты, между прочим, не возражал.

Нейман оторопел. Жена сурово вздернула подбородок и одним глотком допила вино, видимо, считая разговор законченным.

– Подожди, подожди. – Владимир Валентинович кивнул официанту и заказал еще два бокала вина. – Ты не хуже меня знаешь, что я давал это разрешение только в интересах сына. Никакой выгоды для себя я не извлек, посмотри в своем блокноте.

– Да, Володя. – Ее маленькая хрупкая рука, которой он так восхищался много лет назад, примирительно легла на его запястье. – Ты всегда заботился о сыне, прошу тебя, подумай о нем и сейчас.

Владимир Валентинович посидел молча, наслаждаясь теплом ее ладони, и не сразу вспомнил, что это тепло давно ему не принадлежит.

– Что плохого случится, если мальчик познакомится с отцом? Я не алкаш, Марина, как ты видишь, вполне достойный человек.

Потянувшись за сигаретами, она убрала руку, и Нейман очнулся.

– Ты не понимаешь? – быстро, проглатывая слова, заговорила Марина. – Нет, ты все понимаешь, просто притворяешься дураком, как обычно!

– Откуда ты знаешь – как обычно? За шестнадцать лет мои повадки могли измениться.

– Володя, перестань! Саша живет в большой дружной семье. Он знает, что у него есть мама и папа, братья и сестры. Ты предлагаешь сказать, что папа ему не папа, а мама – нехорошая женщина, бросила первого мужа?

– Давай скажем, что я тебя бросил.

– Отец-подлец? Это бессмысленно, он просто пошлет тебя подальше. Нейман, ребенку не нужны психологические травмы, особенно сейчас, когда формируется его характер.

Горько вздохнув, Владимир Валентинович попросил счет. Ясно, что переубедить Марину не удастся, по решительно сжатым губам видно: она станет бороться до конца.

– Что страшного, если ребенок узнает, что я отослал вас к родителям, когда ему было полгода? Ты же помнишь, как тогда было туго с деньгами, и тебе нужно было закончить институт. И ничего позорного нет в том, что ты решила связать свою судьбу с вдовцом, обремененным двумя маленькими детьми. Наоборот, ответственный и мужественный поступок. А ребенку, чтобы он чувствовал себя равным среди других детей, лучше было расти рядом с настоящим отцом, если не с биологическим, то с юридическим. Поэтому я дал разрешение на усыновление. Если мы все объясним Саше, он поймет. Марина, пожалуйста… Я специально получил квартиру в Ленинградской области, чтобы быть ближе к сыну. Я могу навещать его хоть каждый день, и он пусть приезжает, когда захочет…

– Он не захочет, – отрезала Марина. – Ты для него чужой человек, он шестнадцать лет жил, не подозревая о твоем существовании. Зачем ты ему нужен?

– Я смотрю, я вообще никому не нужен.

– Володя, не начинай… Своим появлением ты только разрушишь жизнь собственного сына. Подумай о его чувствах, если он тебе дорог.

– Это ты, Марина, разрушила мою жизнь, – буркнул Нейман. – А теперь, когда я хочу из ее обломков соорудить маленький шалашик, ты и в этом мне отказываешь. Я всегда думал о твоих чувствах, о Сашиных, о чьих угодно, только не о своих собственных.

– Судьба такая, что поделаешь.

– Не фамильярничай со мной, ты давно не имеешь на это права! Я хочу общаться со своим сыном, и буду! Обойдусь без твоего разрешения.

Бывшая жена взглянула на него побелевшими от ненависти глазами.

– Попробуй. Я скажу Саше, что ты – сумасшедший, а если тебе все же удастся убедить его в том, что ты его отец, я такого наговорю ему про тебя, что он даже плюнуть не захочет в твою сторону.

– Ты способна травмировать его психику, сказав ему, что в нем течет кровь подонка?

– Не волнуйся, я найду, что ему сказать! Нейман, серьезно тебе говорю – не лезь в нашу жизнь. Появлением в нашей семье ты никого не осчастливишь, в том числе себя самого.

– Марина, мы взрослые люди. Уверен, мы сможем найти решение, которое устроит всех. Если ты перестанешь упрямиться и поймешь справедливость моих притязаний.

Жена встала. Нейман уже расплатился, ничто не задерживало его в ресторане, и он отправился за ней.

– Ты сам отослал меня к своим родителям, я не хотела ехать, – сказала Марина. – Если бы я осталась с тобой, осталась бы навсегда.

Нейман подал ей куртку. Очень скромная вещичка, выглядящая эффектно только благодаря точеной фигурке бывшей жены. В юности Марина обожала наряжаться, но когда в семье пятеро детей – в браке с Валерием она родила еще двоих, – невозможно дорого и стильно одеваться.

– Зачем ты говоришь мне то, что я повторяю себе каждый день? – горько спросил он. – Прошлое не вернешь. И того факта, что Саша – мой сын, тоже не изменишь. Я хочу его видеть. И найду такую возможность.

– Не пугай.

– Не буду, – согласился Нейман и нарочито равнодушно усмехнулся. – Я в суд обращусь, пусть он тебя пугает.

Марина остановилась в дверях. Услышав про суд, она сразу как-то съежилась и с мольбой посмотрела на Неймана. Но его этот взгляд не тронул. Он знал, что сам мог бы смотреть на нее так хоть неделю, Марина даже не поморщилась бы.

– Какой суд, Нейман, ты с ума сошел? – прошептала она.

– Обычный суд, самый гуманный суд в мире. – Владимир Валентинович не смог приглушить злорадные нотки в голосе, да не очень и старался. – Если мы с тобой не можем договориться, то разумно обратиться к компетентным и беспристрастным людям. Доказать отцовство мне будет нетрудно, это раз. Квитанции от переводов, доказывающие, что я добросовестный родитель, у меня есть. Что еще надо для счастья? Мать и отец у нас имеют равные права.

– Умоляю тебя, не делай этого!

– Тогда давай решим, когда и как ты меня с ним познакомишь.

– Только не дави на меня! Дай мне время все обдумать.

Нейман распахнул перед ней тяжелую дверь ресторана.

– Хорошо, месяц. Как раз я обживусь на новом месте, устроюсь на работу… Но это последний срок, Марина. Если ты снова начнешь тянуть, я подам в суд.

Бросив Нейману, чтобы не провожал, она быстро ушла. Нейман грустно проследил за ее маленькой решительной фигуркой.

На душе было гадко и смутно. Мысль напугать бывшую жену судом родилась экспромтом, Нейман ничего такого не планировал. Но радости от того, что неожиданная находка оказалась действенной, Владимир Валентинович не испытывал.

«К черту, – уговаривал он себя, – я имею право на встречи с сыном, а если Марина поступает как бандитка с большой дороги, почему я должен это безропотно терпеть? Вполне нормально – тот, к кому пытаются применить силу, обращается за помощью к закону. Почему мне кажется, будто я поступаю непорядочно? Не потому ли, что я всю жизнь отказываюсь от того, что мне принадлежит? Беру только то, что мне предлагают с милой улыбкой и поясным поклоном, а сказать «Эй, дружище, ну-ка отдай мое!» кажется мне таким непроходимым жлобством, что я предпочитаю вовсе обойтись без этого… Я мог бы не отпускать жену. Мог бы не давать ей развода. Мог бы отказать Валерию в усыновлении… Да элементарно приехать в отпуск и дать ему в глаз, чтоб знал, как чужих жен уводить! Но так хотела Марина, а мне почему-то ее желания казались важнее моих законных прав».

Размышляя таким образом, Нейман дошел почти до конца улицы Восстания. Остановился возле мрачного серого дома в стиле модерн. Когда-то они с Мариной снимали здесь комнату. А она, наверное, даже не вспомнила, что здесь был их первый дом. Как все изменилось за эти годы… Вот тут, на углу Восстания и Кирочной, был гастроном, где они покупали готовые котлеты по двенадцать копеек, а иногда прилавок-холодильник бывал завален телами, другого слова не подобрать, молочных поросят. Марина тогда боялась ходить в магазин. Стены были выкрашены облупившейся серо-желтой краской, а в центре зала возвышалась будка с кассовым аппаратом, который гремел и звенел, пробивая чек. Теперь тут торгуют компьютерами. А в этом полуподвале была булочная. Хлеб лежал на высоких деревянных стеллажах, к каждому стеллажу была привязана большая двузубая вилка, с помощью которой следовало определять свежесть буханок. За стеллажами – окошко, где тетка в белом халате с помощью стрелочных весов отпускала сухари и пряники в кульки из грубой серой бумаги. Все изменилось. Булочной давно нет, вместо аромата свежих плюшек магазин пропитался запахом дорогих духов.

Владимир Валентинович немного походил по подвальчику, вспоминая, как было раньше. Даже купил пенку для бритья, навязанную томной худощавой продавщицей.

«А как изменились женщины! – по-стариковски посетовал он. – По сравнению с девушками моей юности нынешние – просто другая ветвь эволюции».

Чтобы не очень уж грустить, Нейман подбодрил себя любимым изречением адмирала Нахимова: «У русского моряка нет легкого или трудного пути. Есть только один путь – славный». Что ж, он прошел этот славный путь. Ему не в чем упрекнуть себя. Только семья осталась почти в самом начале пути.

Слишком далеко. Не вернешь, не вернешься.

Я сразу узнаю жертву. Как? Напишу, что по особому тусклому взгляду, горькой безвольной складке рта, но это будет не совсем правда. Это было бы слишком просто. Жертвы любят выглядеть как победители, они смеются и напоказ радуются даже больше, чем обычные люди. Особенно когда от них этого ждут. Но я их все равно быстро вычисляю. Вокруг них серое, унылое поле, которое я ощущаю своими обостренными чувствами. Я узнаю их, как опытный врач сначала угадывает болезнь инстинктом и лишь потом находит доказательства своей правоты.

Мне пришлось очень хорошо их узнать, чтобы никто не узнал меня…

После тесноты общежития новая квартира казалась Нейману дворцом. Она действительно была хороша: с большой комнатой, просторным холлом и гигантской, в понимании неизбалованного Владимира Валентиновича, кухней. Рядом с кухней Нейман с восторгом обнаружил еще одно большое помещение – столовую, так что однокомнатной его квартиру можно было назвать только формально.

Родина расплатилась с ним сполна, и даже больше. Вместе с лоджией площадь немного превышала положенный ему норматив, даже с учетом дополнительных двадцати пяти «командирских» метров, но чиновники закрыли на это глаза. Едва Владимир Валентинович осознал эту радостную новость, как получил еще один подарок: апартаменты предстали перед ним не бетонной пещерой, как он ожидал, а во всем великолепии новой отделки, такой добротной и приятной глазу, что ему не захотелось ничего менять. В кухне даже была подключена плита. Единственное, что могло бы испортить настроение взыскательному новоселу, – это линолеум, постеленный во всех помещениях. Но обалдевший от счастья Владимир Валентинович решил, что так даже лучше. Никаких трудностей с уборкой.

Он бродил по своему персональному раю, открывал встроенные шкафы, в которые ему нечего пока было положить, и чувствовал, как из непримиримого оппозиционера стремительно превращается в благодарного и лояльного гражданина. Настолько лояльного, что даже слова «реформа армии» больше не вызывали у него возмущения.

«Я честно свое отслужил. Почти тридцать лет. Мое время прошло. Как говорится, мы не успели оглянуться, а сыновья уходят в бой. И они сами разберутся, как жить».

Пора было думать о трудоустройстве. Новое ощущение вызывало в душе тревожный холодок. С восемнадцати лет Нейман привык ощущать себя частью могучей системы, и внезапно наступившая свобода воспринималась им как незащищенность. Каково это – самому распоряжаться своей судьбой?

Планируя жизнь после отставки, он собирался устроиться в гражданский флот, но оказалось – чтобы занять должность, соответствующую его статусу командира подводной лодки, нужно сначала поступить на третий курс мореходного училища. Без диплома о капитанской карьере нечего было и мечтать.

Некоторые его демобилизовавшиеся товарищи начинали свое дело. Предлагали ему компаньонство, но у Неймана не было начального капитала, все деньги он отсылал сыну.

Перед демобилизацией полагалась учеба. Ознакомившись со списком предлагаемых специальностей, Нейман приуныл.

– Вы посмотрите на меня! Вы поговорите со мной, – убеждал он командование, – чему меня можно обучить за четыре месяца? Меня и за четыре года ничему не обучишь!

Но ему сказали: раз положено учиться на гражданскую специальность, пусть идет и учится, чтобы не нарушать отчетность. И Владимир Валентинович послушно получил права категории С, хотя работать шофером не собирался.

Но кто возьмет на привлекательную должность сорокашестилетнего мужчину без опыта работы? Нейман даже готов был преподавать ОБЖ в школе, рассудив, что раз уж он умел построить новобранцев, то справится и с детьми. Однако и директор школы не смог его принять: не было необходимых дипломов.

Через две недели Нейман слегка обезумел от безделья и неопределенности. Он размещал резюме на разных сайтах, тщательно следил за вакансиями, откликался на объявления. И не получил ни одного приглашения на собеседование. Он не особенно злился, понимая: будь он руководителем учреждения, не озабоченного пуском баллистических ракет, тоже не взял бы на работу бывшего солдафона с тридцатилетним стажем.

В конце концов, просматривая местную газету, он задержал взгляд на объявлении, давно висевшем в колонке. Требовались водители машин «скорой помощи». «Не мой уровень, но хоть людям буду помогать, – рассудил Владимир Валентинович. – Кроме того, работа сменная, останется время искать что-то получше».

Когда это началось? Можно уговаривать себя, что тебе просто не повезло. Что это случайный выбор судьбы. Просто был пропущен первый удар-нокаут, и с тех пор ты так и живешь. С выключенными мозгами. Будто автокатастрофа. Вдруг теряется управление, или какой-то лихой водитель, которого не ждешь и не можешь предвидеть, выскакивает на встречную полосу. Один миг – и жизнь становится другой. Из благополучного активного человека ты превращаешься в инвалида. Внезапно, случайно, без вины. И все равно каждую свободную минуту перебираешь прошлое, пытаясь понять, что привело тебя на эту дорогу. Как получилось это трагическое совпадение места и времени? И постоянно повторяешь, как заклинание, горькое и безнадежное слово «если бы». Самое жуткое и губительное слово на свете… Но ты не можешь от него избавиться, и фантазируешь, как могло бы быть. Словно доказательство от противного в геометрии. И в один прекрасный момент понимаешь – было бы то же самое. Ведь единственное «дано» в задачке – это ты.

Глава вторая

Работа неожиданно увлекла Неймана. Он пока не понимал, нравится ли ему водить «скорую» и не наносит ли это ущерб его самооценке. Не говоря даже о положении подчиненного для бывшего командира подводного крейсера, все оказалось для него новым: новые обязанности, новые люди в незнакомом городе, транспортную систему которого Нейману предстояло быстро изучить. Ведь зачастую жизнь больного зависит от того, насколько быстро водитель доставит к нему бригаду медиков. Своей машины у Владимира Валентиновича не было. На Камчатке он ездил на «тойоте» с правым рулем, купленной в незапамятные времена уже подержанной. Все называли ее «старая японка» и шутили, что это единственная женщина в жизни Неймана. При переезде с «японкой» пришлось расстаться, она просто не вынесла бы перемены климата.

Он внимательно проштудировал карту города, слава богу, в навигации был не новичком. Гулял по улицам, прокладывая самые короткие и безопасные с точки зрения пробок маршруты. Впрочем, это явление, столь изматывающее жителей мегаполисов, было здесь практически неизвестно.

За свое водительское мастерство Владимир Валентинович был спокоен. Кроме автошколы в молодости и недавних курсов, его в свое время учил ездить летчик с авианосца, пилот от бога, про которого говорили, что он не сажает самолет на палубу, а ставит.

Заведующая станцией «Скорой помощи» поначалу отнеслась к Нейману настороженно, заподозрив в нем тайного алкоголика. Ох уж эта заведующая! Принимая его на работу, она хмуро заметила, что теперь ему, боевому офицеру, придется подчиняться женщине, причем намного его моложе. Перенесет ли это Нейман?

Он галантно ответил, что любой мужчина будет счастлив стать не просто подчиненным, но и рабом столь прекрасной дамы. Он не кривил душой – Кристина Петровна была очаровательна. «Как настоящая парижанка!» – при первом взгляде на нее подумал Владимир Валентинович, хоть никогда и не бывал во Франции. Жгучая брюнетка с огромными жемчужно-голубыми глазами и аккуратным носиком с пикантной горбинкой. А ножки…

Просто загляденье, а не заведующая.

И это вот загляденье вело себя так, что Нейману казалось, будто он не оставлял военной службы! Через две недели работы он воскликнул:

– Я знал командиров лодок. Знал адмиралов. Беседовал с командующим группировкой. Я думал, что знаю о флотской муштре и армейской дуристике все. Но я не знал вас, Кристина Петровна!

Она довольно ухмыльнулась: какой изысканный комплимент.

Вот и сейчас Нейман, ожидая вызова, сидел в холле и через приоткрытую дверь кабинета заведующей слышал, как та распекает фельдшерицу. Если отвлечься от женского голоса, полное впечатление, будто он присутствует на разносе у командующего.

– Не надо мне тут симулировать наличие мозга, – говорила Кристина Петровна, – не поверю. Выполняйте, что сказано.

– Но я думаю…

– А вот этого не надо! Это опасно для окружающих и для вас самой. Повторяю: приходите на эту долбаную деонтологическую комиссию, опускаете глаза в пол, слушаете бред старых крокодилиц и просите прощения. Все.

Нейман пожалел фельдшерицу, хорошенькую, но, видно, строптивую девушку. Несколько раз он ездил с ней на вызов и был восхищен ее спокойными и уверенными действиями. Он взял бы ее с собой в автономку: девушка обладала ценнейшим для подводника качеством – не поддаваться панике в экстремальной ситуации. Владимир Валентинович не понимал, чем фельдшерица могла прогневать начальство. Зная, что подслушивать нехорошо, он навострил уши.

– Кристина Петровна, я не считаю себя виноватой. Холмогоров первый начал орать, зачем я привезла почечную колику. Мол, у него и так работы полно. А как я не повезу? Вдруг там аппендицит? Помните, Заславский один раз аппендицит дома оставил, так его премии лишили. Зачем это мне?

Нейман поморщился. Уважение к фельдшерице померкло.

– Вы не в детском саду, Наташа! Что значит – первый начал? Холмогоров негодяй и склочник, как все мужики, и вы из-за него можете лишиться премии не хуже, чем из-за пропущенного аппендицита. Поэтому слушайте меня. Прийти молча. Глазки в пол. Не перебивать…

– А если они все на меня накинутся?

– Значит, сами друг друга перебьют! Короче, Наташа! Это приказ! Не надо спорить ни здесь, ни там. Выучите одно-единственное, видимо, новое для вас слово: виновата. И тупо повторяйте его на комиссии.

– Но я не считаю себя виноватой!

– Ладно. – (Нейман услышал, как начальница тяжело вздохнула.) – В мои обязанности входит повышение квалификации работников. Пять минут потрачу на ликбез. Холмогоров написал жалобу, что вы грубо с ним разговаривали, так? Будто сам не мог на месте с вами разобраться! – в сердцах заметила Кристина Петровна. – Как настоящий мужик поступил, ничего не скажешь. Натравил на нас старых куриц! Ну да что еще ждать от нынешних мужчин. Короче, деонтологическая комиссия ожидает увидеть отвязную хамку. Они заранее себя разогревают, готовят убийственные речи и пронзительные взгляды. И если вы начнете качать права, они подумают: действительно, какая хамка! Несчастный Холмогоров! А вот если увидят девочку-ромашку… Во-первых, и в главных, их сценарий будет сбит. Они растеряются, и в их головах невольно возникнет сомнение – а могла ли эта невинная девочка настолько забыться, чтобы оскорбить дежурного хирурга? Может, он переутомился просто? И тут включаюсь я с хвалебной одой. Поражена, изумлена, на Наташеньку, самую послушную и вежливую сотрудницу, это так не похоже, что скорее всего они с Холмогоровым просто не поняли друг друга. Холмогоров начинает брызгать слюной: да я! да она! А вы, Наташа, смотрите на него взглядом мадонны и говорите: Игорь Николаевич, простите, если я чем-то вас обидела. Поверьте, я не хотела! Запомнили? Лучше запишите на бумажке. Короче, при таком раскладе ни у кого не поднимется рука лишить вас премии. Согласны?

– Да, Кристина Петровна.

– Вот почему вам нужно все объяснять да разжевывать? Пора бы знать, что начальству надо просто верить. Все, идите.

Они вместе вышли из кабинета.

– Подслушиваете, полковник? – дружелюбно поинтересовалась Кристина Петровна.

– Капитан первого ранга, если угодно величать меня по званию, – поправил Нейман.

– Слишком длинно.

– Тогда капраз[1]. И да, я действительно вас слышал. Знаете, что меня удивило?

– Любопытно.

– Вы боитесь пропустить аппендицит, но думаете при этом только о премии. Кажется, судьба больного вас абсолютно не волнует. Неужели, если вы станете причиной смерти или неоправданных страданий человека, вас будет мучить только сожаление о неполученной премии, а не угрызения совести?

Кристина Петровна и Наташа посмотрели на него с одинаковым выражением снисходительного сожаления. Вроде как на недоумка.

– Абстрактный гуманизм, – сказала начальница. – Бывает. Не бойтесь, капраз, я вас вылечу. Терапию начнем со следующей же смены. Беру вас к себе в бригаду.

– Зачем? Мы с Филатовым, кажется, неплохо сработались…

– Приказы не обсуждаются, и вы, капраз, должны знать это лучше других. Но все же объясню. Я поставила вас с Филатовым, потому что он отлично знает город и мог подсказать вам дорогу. Но Филатов богатырь, вас природа тоже не обидела, а я единственная езжу на вызовы без фельдшера. Будет справедливо, если я заберу вас себе. Ничего личного, поверьте. Ваша мужская стать нужна мне с утилитарной целью – таскать старушек и кислородные баллоны.

По роду своих обязанностей Нейман редко появлялся в приемном отделении. Если Кристина Петровна госпитализировала больного, способного передвигаться самостоятельно, Владимир Валентинович ждал ее в машине, если требовались носилки, разумеется, помогал. Но в таких случаях начальница предупреждала, что везет тяжелого пациента, и в приемном покое их уже ждал врач. Врач быстро расписывался в талоне вызова и с дежурной шуткой «конвой свободен» отпускал бригаду.

Но сегодня система дала сбой. Терапевт не мог оставить больного с отеком легкого, и бригаде пришлось задержаться.

Кристина Петровна наблюдала пациента, а Нейман, чтобы не мешать ей, решил прогуляться по приемному отделению. Недавно здесь сделали бодренький, но дешевый ремонт. На первый взгляд помещения выглядели отлично – чистые, светлые, современные, – но, присмотревшись, Владимир Валентинович отметил поистине королевское небрежение к мелочам. Кафельная плитка лежала вразнобой, неровно, без учета рисунка, все стыки и углы были обработаны кое-как, да и качество труб оставляло желать лучшего. «У меня бы они за такую работу схлопотали». Пока Нейман находился на Камчатке «в распоряжении», его постоянно включали в состав разных комиссий, и он невольно заболел тем, что называется мировоззрением ревизора.

Он заглянул в комнату персонала, посмотрелся в зеркало. Оно отразило плечистого мужчину в нелепой голубой рубашке. За тридцать лет службы Нейман так привык к форме, что сразу справил себе в «Медтехнике» полный комплект работника «скорой», хотя никто от него этого не требовал.

Владимир Валентинович смотрел на себя с интересом: дома у него пока не было больших зеркал, и он не очень представлял, как теперь выглядит.

Что ж, гражданская жизнь и перемена климата почти не сказались на его облике. Все та же физиономия с крупными правильными чертами. Нейман никогда не считал себя красавцем, а Марина говорила, что бог создал его в строгом соответствии со стандартом нормального мужика, но не снабдил никакой «изюминкой», никаким дефектиком, а ведь только эти маленькие «браки» в работе природы делают людей по-настоящему привлекательными.

Он взъерошил волосы – густые, слегка вьющиеся. Очень хорошие волосы, хоть и с ранней сединой, предмет зависти бывшей жены. Интересно, унаследовал ли их Сашенька? Каким он стал теперь? Марина давно, уже года полтора, не посылала ему фотографий сына. То у нее не было свежих снимков, то Интернета. «Вранье, наверное, – скучно подумал Нейман, – просто готовила меня к отказу от ребенка».

После встречи в ресторане Нейман не пытался связаться с бывшей женой. Он дал ей месяц на размышление, и должен его выдержать.

Тут было не только благородство мужчины, привыкшего держать слово. Неймана пугал предстоящий разговор с женой, и он рад был отсрочить его. Ведь, если Марина категорически откажет, придется идти в суд, а этого Владимиру Валентиновичу хотелось меньше всего на свете. Но что делать, если жена не даст ему другого выхода?

Он понимал, что создаст Марине и сыну проблемы. Ей придется строить отношения с бывшим мужем, терпеть его в своем доме, прислушиваться к его советам по воспитанию Саши.

Да и Сашенька тоже пострадает, это ясно. Легко ли в шестнадцать лет узнать, что твой отец совсем не тот человек, которого ты привык называть папой? А раз отец – не отец, получается, ты тоже не совсем ты…

Тяжело. Но боль отца, навеки разлученного с сыном, наверное, тяжелее…

Если бы он был безответственным придурком, шестнадцать лет бегал бы от алиментов, а потом: здрасте, вот он я! Прошу любить и жаловать! Но ведь безответственный придурок и не стал бы договариваться с бывшей женой, просто заявился бы в семью, и все.

Как трудно жить, когда у тебя есть совесть…

Надеясь отвлечься от печальных мыслей, Нейман зашел в диспетчерскую. Он успел познакомиться с местными медсестрами, и в свободное время невинно флиртовал с ними.

* * *

В диспетчерской он увидел дежурного травматолога и пациентку – молодую, плохо одетую женщину. Нейман отметил спущенный чулок, порванную блузку и пятна грязи на юбке. Смотреть на это было грустно. Нейман никогда не был эстетом и мало внимания обращал на женские туалеты. Расцвет его мужской активности пришелся как раз на нищие годы перестройки, когда морякам по полгода не выплачивали и без того невеликую зарплату, и баловать жен и дочерей было попросту невозможно. Зачастую в доме подводника было нечего есть, где тут думать о нарядах! Выходили из положения так: отец семейства ходил в старой форме, а полагающуюся ему новую брал материалом, из которого и шились женские и детские вещи. Одна из предприимчивых жен навострилась превращать форменные рубашки в элегантные блузки: перешивала воротник на стоечку, отрезала резинку внизу, обшлага на рукавах – и вуаля! Прелестный наряд в стиле милитари. Завершающим этапом она красила изделия в разные цвета, на флотскую бязь краска ложилась плохо, потеками, но это лишь придавало изделию дополнительный шарм.

Нейману приятно было смотреть на тех женщин: даже в простых самоделках они не теряли очарования.

Наряд же этой женщины выглядел пошло-дешевым, каждая из ее копеечных вещичек была снабжена оборочками, бантиками и стразиками. Она явно хотела быть привлекательной. Печальное зрелище разрушенных, втоптанных в грязь женских надежд.

Она о чем-то на повышенных тонах просила травматолога, причем в ее голосе странно сочетались и умоляющие, и грубые интонации.

– Мы не снимаем побои, – недослушав, отрезал травматолог.

«Мы только наносим», – буркнул про себя Нейман.

Как он понял, женщину избил муж, и она пришла зафиксировать повреждения.

– Идите в милицию. Пишите заявление, вам дадут направление к судмедэксперту.

Кажется, женщина была подшофе. Травматолог всеми средствами давал понять, что разговор окончен, но она не уходила.

Нейману стало ее жаль. Он решил вмешаться:

– Почему вы не хотите помочь?

– Не понял? – Травматолог окатил его специальным взглядом.

Будто бы он мог воздействовать на закаленную психику подводника!

– Я говорю, почему бы не сделать, что она просит? Она же пришла с жалобами, побои, наверное, повредили ее здоровью?

– Слушайте, вы, насколько я знаю, водитель? Вот и водите, а меня не надо учить работать.

– Да не учу я, просто по-человечески… Вы хоть осмотрите ее, вдруг там что-то серьезное, может и не сразу проявиться на фоне шока.

Травматолог фыркнул. Это был молодой холеный мужчина, несчастная пациентка явно казалась ему существом низшего порядка.

Нейман вспомнил годы командирства. Что ж, в его арсенале тоже были специальные взгляды, и усмирял он ими не таких хлипких мальчиков, а закаленных мужиков, заглядывавших в гораздо более страшные, чем Неймана, глаза – глаза смерти.

– Надо помочь.

И травматолог пригласил женщину в смотровую. При этом он изобразил сложную и яркую пантомиму, но Нейман не обиделся.

– Вы даете, капраз! – фыркнула Кристина Петровна, когда он подсаживал ее в кабину «скорой». – Без году неделя работаете, а уже начали свои порядки наводить.

– Я просто пожалел женщину. – Нейман занял водительское место.

Травматолог наябедничал начальнице. Когда только успел?

– Ну-ну.

Кристина Петровна стала звонить на станцию: нет ли вызова. Можно было и доехать, станция располагалась в ста метрах от приемного отделения больницы, но начальница жалела Неймана, избавляя его от необходимости лавировать между припаркованными машинами докторов и миновать идиотский шлагбаум, который неизвестно зачем администрация установила посреди больничного городка. Или Кристина Петровна просто казенный бензин жалела?

В начальнице деспотизм причудливо сочетался с вежливостью. Во всем, что не касалось непосредственно работы, она была очень уступчива. Всегда спрашивала, по вкусу ли Нейману музыка в машине, не дует ли в открытое окно. Она могла жестко отчитать сотрудника за промах, а через минуту любезно угощать его кофе. Сотрудники «Скорой» часто просили водителей подкинуть до электрички или привезти из магазина что-нибудь тяжелое. Кристина Петровна обращалась за помощью очень редко и всегда начинала с фразы: если вас не затруднит.

– Как у нас с бензином?

– Под пробочку.

– Тогда поедем в Ключики, привезем роженицу?

Нейман кивнул, но заметил, что не знает дороги.

– Я покажу. Вообще-то туда должна из района «скорая» ездить, но, во-первых, нам ближе, а потом они все наши городские полисы себе сделали. Эти Ключики… Черная дыра! Или жуткие ножевые оттуда привозишь, или дикую пьянь. Ключики от ада надо было их назвать. Там еще местный фельдшер есть, настоящее порождение преисподней. Вообще не просыхает. Последний аппендицит, на который я по его заявке выезжала, оказался сотрясением головного мозга.

– Не пугайте. – Владимир Валентинович выехал на проспект и притормозил. – Куда дальше?

– Направо. Думаю, времени у нас достаточно, но на всякий случай включите спецсигналы.

Нейману нравилось ездить с преимуществом, но порядочности водителей он не слишком доверял – перед перекрестками всегда немного притормаживал.

Вскоре они выехали из города, миновали широкий пояс садоводств и оказались на природе. Нейман с удовольствием поглядывал на окружающий пейзаж. Дорогу обступил сумрачный лес. Ветви огромных елей поникли под тяжестью снежных шапок. Низкое вечернее небо хмурилось, солнце уже село, но снег еще искрился, будто сам по себе. Надо как-нибудь поехать за город не по делу, а просто так, решил он. Погулять в лесу. На обочине он заметил хорошо накатанную лыжню и подумал, что обязательно купит лыжи.

Значительная часть жизни Владимира Валентиновича прошла, что называется, «под пейзажами». А когда он не был в походе, тоже не особенно разглядывал окружающий мир. Быстро привык к диким величавым красотам Камчатки и перестал восхищаться вулканами, океаном – всем тем, что навсегда западает в душу любому приезжему.

После отставки у него стало намного больше времени, а забот, напротив, убавилось, и Нейман узнал новую радость – любоваться природой.

Но сейчас нужно было сосредоточиться на дороге. Гололеда нет, но путь сложный, извилистый, как знать, не вынырнет ли из-за поворота нетерпеливый водитель, решившийся на обгон?

– Вы все же напрасно вмешались, – нарушила молчание Кристина Петровна.

– Считаете, я не прав?

– Как посмотреть, – задумчиво протянула она. – Ваш порыв понятен и вызывает уважение, но травматолог тоже прав. Он-то не впервые с этим сталкивается. И скажу вам, капраз, все это так рутинно, так скучно и грязно, что не стоит ваших нервов.

Нейман прошел крутой поворот. Машина слушалась прекрасно.

– Я не привык быть в стороне, когда обижают женщину, – заявил он и смутился от собственного пафоса.

Кристина Петровна фыркнула:

– Сама виновата!

– Позвольте! Женщина виновата в том, что ее избил муж? Что вы такое говорите!

Он горячился, происшествие в приемном отделении взволновало его. Раньше он никогда не сталкивался с подобным. Никто из подводников не поднимал руку на жену. Даже если жена изменяла. Случались, разумеется, шумные скандалы, но если кто и гонялся за кем по всему поселку подводников, так это жена за мужем, и никогда – наоборот.

– По-человечески ее жалко, – вздохнула Кристина Петровна, – но никто же не мешает ей развестись. Однако она этого не делает. Больше того, завтра она протрезвеет, вспомнит, что мужняя жена, а несколько ударов по физиономии – нормальная цена за этот высокий статус. Между тем мы по ее обращению обязаны дать телефонограмму в милицию.

– И в чем проблема?

– В том, что она, довольная, придет домой, объявит, что зафиксировала побои и теперь у нее управа на мужа есть. Вроде как отомстила. А муж получил психологическую разрядку, пока ее бил. И теперь оба радуются жизни. А на следующий день звонит участковый и спрашивает: что у вас произошло? Ах, отвечает она, мы так хорошо живем, муж меня пальцем не тронул, и вообще я вчера нигде не была, работники приемного отделения что-то напутали. И участковый в недоумении начинает разбираться с дежурной сменой. Серьезных последствий, конечно, нет, но все равно неприятно.

– Вы так уверенно говорите! Ситуации-то разные бывают…

– В том-то и дело, что нет! – отрезала Кристина Петровна. – Как под копирку. Даже периодичность примерно одинаковая. Две-три недели. Замкнутый цикл: накопление негатива и разрядка. Кто на самом деле не хочет больше терпеть, идет и разводится. А посещения приемного покоя это так, самообман. Вся беда в том, что женщины, избавившись от экономической зависимости от мужчин, никак не могут избавиться от зависимости психологической.

– Не понял, – буркнул Нейман.

Кажется, он, сам того не желая, ввязался в бесплодную дискуссию на тему «Все мужики козлы».

– Очень просто. В наше время женщина – самостоятельная единица, надеюсь, с этим вы спорить не будете?

– Как можно…

– Она зарабатывает себе на жизнь и обеспечивает собственную безопасность. Прекрасно может прожить своим умом, но, если не имеет при себе двуногого паразита, жизнь превращается для нее в трагедию. Хоть плохонький, да мой – эта древняя поговорка почему-то не потеряла в наши дни актуальности. Самое смешное, что эта, с позволения сказать, дама искренне будет меня презирать, если узнает, что я одинока.

– Вы? – Нейман изумился. – Никогда бы не подумал!

Кристина Петровна засмеялась:

– Будете меня жалеть? Раз я не обзавелась мужем, жизнь не удалась? А то, что я неплохой врач и в тридцать четыре года заведую городской станцией «Скорой помощи», ничего не значит?

– Помилуйте, Кристина Петровна! Я просто удивился, что такая красавица, как вы, не нашла себе пару.

– Вы, наверное, думаете: ах, жалкая бравада неустроенной женщины, – не слушая его, продолжала начальница. – А я, как ни странно, считаю, что не стала бы счастливее, если бы какой-то идиот мог избивать меня, когда ему заблагорассудится.

– Среди нас попадаются и нормальные люди.

Владимир Валентинович проехал дорожный знак, успев заметить, что до Ключиков еще десять километров. Он немного прибавил газу. Прислушался к ощущениям: все хорошо, машина полностью управляема и не стремится улететь с дороги.

Начальница не замужем, ну и дела! Он и предположить такого не мог, ведь она всегда была довольна миром и собой. Такого спокойного взгляда он у неприкаянных дам не встречал. «Тебе-то какое дело до ее личной жизни, старый дурак», – одернул себя Нейман.

Кристина Петровна поудобнее устроилась на сиденье и принялась излагать свои взгляды на современных мужчин. То, что она беседует с одним из представителей этой жалкой разновидности человечества, ничуть ее не смущало.

– Разумеется, не все мужское население страны спившееся агрессивное быдло, но и среди так называемых нормальных тоже ничего хорошего. Успешный бизнесмен или карьерист, как правило, самодостаточен, и женщина для него лишь удобная вещь, вроде бытовой техники. Он использует ее для своего комфорта, а потом меняет на более современную модель. А пылкий влюбленный нередко оказывается бездельником и в итоге, отвлекая внимание сладкими речами, залезает вам на шею. Или вы нарываетесь на неудачника, который, чтобы доказать самому себе, что чего-то в этой жизни стоит, начинает вас шпынять. Получается, самый безобидный вариант – это ипохондрик.

– Кто? – не понял Нейман.

– Человек, считающий себя хронически больным. То у него ноет спина, то шалит желудок… Причем, странное дело, от здорового и диетического питания, которым вы его снабжаете, у него изжога, а на колбасе и шашлыках он великолепно себя чувствует.

– Я смотрю, у вас богатый опыт, – съязвил Владимир Валентинович.

– Бросьте, капраз. Мы живем в двадцать первом веке, сейчас, чтобы сделать научный вывод, не обязательно ставить эксперименты на себе.

– Вы прямо феминистка какая-то!

– Ни в коем случае! Мужененавистница, это да. Не отрицаю. Но феминисток не люблю, ведь именно они довели сильный пол до нынешнего состояния. Дуры! Боролись за равные права, а получили одни обязанности. Потому что хотели не только править миром, но и быть любимыми! Впрочем, это отдельный разговор, мы вернемся к нему как-нибудь в другой раз, если вам будет угодно. Не сердитесь на меня, Владимир Валентинович. Наверное, вы правы, и хорошие люди есть среди мужчин. Но лично я не желаю становиться зависимой от кого-то лишь на том основании, что в его генетическом наборе недостает куска хромосомы.

Нейман поежился. Как-никак он носил брюки, значит, должен был принять речи начальницы на свой счет.

– Ваши измышления, – запальчиво сказал он, – больше напоминают не научные выводы, а постулаты из глянцевых журналов.

Кристина Петровна рассмеялась:

– А что плохого в глянцевых журналах? Глупо, может быть, примитивно, это да. Но в реалистичности им не откажешь. Правда вообще глупа, капраз.

Почему мне выпала такая судьба? Специалисты утверждают, что все проблемы человека коренятся в его детстве. Но, вспоминая свои юные годы, я не нахожу ничего, что могло бы подтолкнуть меня к нынешнему моему состоянию. Большая семья в большом доме. Три поколения живут вместе счастливо и мирно. Никто и никогда меня пальцем не тронул, мысль, что меня могут подвергнуть телесному наказанию, казалась абсурдной. Чувство защищенности не покидало меня, вместе с чувством незыблемости окружающего мира. О том, что у ребенка может не быть папы или папа может уйти из семьи, мне стало известно только в школе, и, помню, это был сильнейший шок. Не страх, нет, ни в коем случае. Мой папа был мой папа, и он никогда, ни при каких обстоятельствах не мог меня покинуть. Мне было просто очень жалко тех детей, ведь у них нет того, что есть и всегда будет у меня. И мне было непонятно, как они могут без этого жить. Без вечерних прогулок с отцом, когда ты держишь его за руку, а потом виснешь на ней, чувствуя ее силу и зная, что весь мир может провалиться в тартарары, но эта рука никогда не выпустит тебя. Без сказки на ночь, когда отец читает и начинает клевать носом на второй странице, а тебе интересно, и ты дергаешь его за уши и верещишь – читай! читай! читай!

При этом нельзя сказать, что меня баловали. К воспитанию родители относились очень серьезно и внимательно. За неподобающее поведение наказывали, но всегда справедливо, всегда объясняя, в чем вина.

Пусть это прозвучит нескромно, но они добились хорошего результата. Я, по общему мнению, очень воспитанный человек, надежный, трудолюбивый и честный. Отзывчивый. Всегда помогаю, если есть во мне нужда. У меня много друзей, люди ко мне тянутся, я вижу. Не только из-за моего нынешнего положения. Тем более я никогда им не пользуюсь. Может быть, я не «решаю вопросы», но поддержать, по-человечески помочь – это ко мне. И уж во всяком случае, я никому не создаю проблем. Никому. Кроме себя.

Роженица была совсем молоденькая девушка, такая маленькая и щуплая, что ее большой живот казался недоразумением. Она ехала одна. Ни мужа, ни другой родни, которая должна бы поддержать в такую ответственную минуту.

Вздохнув, Нейман устроил девушку с Кристиной Петровной в салоне и сел за руль. Начальница жестами и трагическим шепотом дала ему понять, чтобы торопился – роды начнутся с минуты на минуту. Выехав с заваленного снегом грейдера, Владимир Валентинович включил сирену и втопил педаль газа. В Ключики они добирались сорок минут, но теперь дорога ему знакома, обратно должны домчать за полчаса.

Оглядываться в салон он не мог, но предполагал, что женщинам приходится там несладко. Хоть машина и носит гордый статус иномарки, она не приспособлена для наших дорог. Болтает хуже, чем в маршрутке. Но сейчас скорость нужно было предпочесть комфорту.

Через десять минут в окошко, соединяющее кабину с салоном, постучали.

– Все, капраз, приехали.

– ?!

– Паркуйтесь, рожать будем.

Он послушно съехал на обочину.

– Идите сюда, будете помогать.

– Я?

– Капраз, не тормозите!

У него закружилась голова. Через окошко он слышал стоны роженицы и даже боялся подумать, что там происходит. А уж чтобы самому принять участие…

– Не могу, Кристина Петровна, увольте!

– И уволю!

– Мне что-то нехорошо.

– Это ей сейчас нехорошо! – строго перебила начальница. – Да что с вами, капраз? Вы подводник, смерти не боялись, неужели новой жизни испугаетесь?

Он вышел, точнее сказать, выпал из кабины и на негнущихся ногах перешел в салон. Женщина лежала на носилках, и первое, что бросилось ему в глаза, – ее бледные, беспомощные ноги. Нейман отвернулся. То, что он, мужчина без медицинского образования, видит сейчас, казалось ему нескромным и даже оскорбительным для несчастной женщины.

– Кислородику бы ей дать, – бормотала Кристина Петровна, быстро распечатывая пакет со стерильным бельем.

– Так есть же баллон. – Нейман открыл чемодан «скорой помощи»: по команде Кристины Петровны он должен был набирать в шприцы лекарства.

– Некогда.

– Давайте я налажу.

– А вы умеете?

– Будьте спокойны. Я же подводник. Все дыхательные аппараты – как Отче наш.

Его руки уже собирали систему. Нейман осторожно надел маску на лицо женщины и улыбнулся ей. Он даже не знает, как ее зовут.

Девушка через силу улыбнулась в ответ – шевельнула припухшими, запекшимися губами. Она не кричала, не плакала и старательно выполняла все команды Кристины Петровны.

В глазах ее не было страха, кажется, она вообще не думала о том, что рожает на сельской дороге, в довольно хлипком автомобиле, и от холодной зимней метели ее спасает только железный корпус. «А если роды затянутся и у нас кончится бензин?» От этой мысли Нейман похолодел и стал в унисон с Кристиной Петровной кричать девушке:

– Тужься, тужься!

– А теперь отдохни. Подыши спокойно. – Кристина Петровна сама шумно выдохнула. – Черт, неудобные носилки, некуда пятками упереться. Что же делать?

Нейман достал носовой платок и промокнул пот на лице роженицы.

– Ну-ка, капраз, – Кристина Петровна хищно взглянула на него, – давайте сюда свои руки…

Она приподняла головной конец носилок. Рискуя вывихнуть себе позвоночник, Нейман скорчился за носилками и вытянул руки. В его ладони Кристина поместила ступни девушки.

– Акушерским креслом мне еще бывать не приходилось, – проворчал он и ободряюще пожал ножки роженицы.

Тут пришла новая потуга, и Нейману пришлось напрячь мускулы.

– Ты не терпи, кричи, если тебе так легче, – сказал он, но девушка, кажется, не слышала его.

Он смотрел в ее глаза – черные, совсем пустые. Роженица выполняла команды, но понимала ли, кто сейчас рядом с ней? Боль туманила ее сознание, но только ли боль? Что чувствует женщина, когда производит на свет дитя? Кажется, нечто большее, чем физические страдания… «Она не с нами сейчас», – понял Владимир Валентинович. Душа ее где-то в другом мире, между жизнью и смертью, отправилась в опасное путешествие за душой ребенка. В эту минуту она видит все тайны бытия, проникает туда, куда человеку вход заказан. И это так страшно, что только могучий материнский инстинкт, сильнее которого ничего нет на свете, дает силы пройти этот путь.

Он крепко держал ноги, после потуги они дрожали.

…Когда Марина рожала Сашеньку, он был в походе. Оставил ее совсем одну. Даже не договорился в роддоме, и она оказалась в руках равнодушных акушерок, которые на нее кричали.

– Все, голова прошла, – объявила Кристина. – Последнее усилие, милая, давай! Все!!!

В руках у нее оказался младенец. Выглядел он настолько не похоже на ребенка, что Нейман от изумления затаил дыхание. Какая-то синевато-розовая тряпочка с белым налетом. Но тут тряпочка закричала, задвигала ручками и ножками и прямо на глазах, стремительно, стала превращаться в настоящего младенца.

– Мальчик у тебя, – громко сказала начальница.

Лицо роженицы разгладилось и лучилось торжествующим счастьем победительницы.

– Валентиныч, не отпускай пока. И лучше отвернись, я пуповину перерезаю и послед достаю.

– Можно без подробностей?

Нейман послушно зажмурился. Когда открыл глаза, ребенок, уже запеленатый, лежал на руках у матери.

– А теперь давай газу, будто за тобой черти гонятся.

В приемном отделении роддома их уже ждали. Акушер-гинеколог поздравила Кристину с принятыми родами, с шутливой торжественностью пожала руку Нейману, благодаря за помощь, и побежала заниматься пациенткой.

Они сели в машину, но Владимир Валентинович не спешил заводить.

– Ну как вы? – Кристина дотронулась до его руки, безвольно лежавшей на руле. – Сильно шокированы?

Он пожал плечами:

– Я много раз выходил из лодки через торпедный аппарат. В каком-то смысле это похоже на роды… Но я, черт побери, никогда не задумывался, что при этом чувствует торпедный аппарат.

Глава третья

– Где мой джедайский меч? – засмеялась Кристина Петровна.

«Какая же она хорошенькая, когда улыбается», – подумал Нейман. Ямочки на ее щеках заставляли его сердце биться быстрее.

Пока они были на вызове, неизвестный доброжелатель привязал к потолочному светильнику любимую кружку начальницы. Такие глупейшие шутки были на станции в ходу, и они странным образом давали измотанным медикам отличную психологическую разрядку.

Джедайский меч оказался не фигурой речи, а вполне реальным предметом. Кристина Петровна взяла рулон обоев, оставшийся после ремонта, и взмахнула им. Рулон удлинился в виде конуса.

– Трепещите, несчастные! – Потрясая «мечом», Кристина двинулась на фельдшеров, те сделали вид, что очень боятся, а Нейман полез за кружкой.

– Осторожно, капраз! Есть подозрение, что эти негодяи налили туда зеленки.

А он вдруг остро почувствовал свои годы. Вроде бы крепок телом и умом, а совсем не может вот так беззаботно радоваться жизни. И идея привязать посуду к потолку уже никогда не придет в его голову…

Изображая паническое бегство, фельдшера открыли дверь на черную лестницу, и оттуда донеслось вдруг истошное мяуканье.

– Тихо! – скомандовала Кристина.

Они крадучись, чтобы не вспугнуть, вышли на лестницу. Пролетом ниже обнаружился крошечный котенок прозаической серой масти. Был он страшно худ, кривоног, шатался от слабости, один глаз заплыл, но рабочее око смотрело на Неймана светлым от наглости взглядом малолетнего преступника.

Кристина нагнулась к нему:

– Бедняга… Сейчас молока тебе налью.

Котенок коротко и возмущенно мявкнул.

– Пожалуй, я его возьму, – неожиданно для себя сказал Владимир Валентинович.

– Вы?

– Да, а что такого?

– Странно. Обычно мужики не очень-то любят кошек.

– Вы готовы любой грех приписать нашему полу, – улыбнулся Нейман. – Лично я прекрасно к ним отношусь.

Кристина объявила, что котенка необходимо отвезти к ветеринару, «проглистогонить», вывести блох и, если доктор не найдет острых заболеваний, сделать прививки. Она, как опытная кошатница, может проводить Неймана к хорошему специалисту.

После окончания смены Владимир Валентинович, игнорируя вопли протеста, сунул котенка в карман куртки и вместе с Кристиной отправился к ветеринару.

Утро выдалось морозным.

– Вам не холодно? – Нейману показалось, что на начальнице слишком легкое для зимы пальто.

– Нормально.

Владимир Валентинович пресек очередную попытку котенка обрести свободу и почувствовал, что животное мстительно написало ему в карман.

– Все же манто у вас не по сезону.

– Не обращайте внимания. Я коплю на шубу. А если куплю пуховик, то, во-первых, потрачу деньги, а главное, проблема зимней одежды как бы решится, и шубу я уже никогда не куплю. Лучше уж перетерплю этот сезон, а в следующий приду в таких соболях, что ахнете.

– Долго нам еще идти? Боюсь, этот хвостатый негодник удерет.

– Две минуты.

У ветеринара Нейман решил, что медицинских ужасов с него на сегодня хватит, и остался ждать в коридоре, зашел только потом – расплатиться. В результате всех процедур его кошелек похудел на три тысячи рублей. Ого, подумал Владимир Валентинович и быстро прикинул, что, будь в человеческой медицине такие расценки, Кристина Петровна могла бы покупать себе по две шубы в месяц.

Ему стало очень жаль ее, мерзнущую из чисто женского кокетства и неженского упорства.

– Кристина Петровна, у меня для вас есть одна вещица… – начал он, устраивая Нельсона за пазухой. Имя котенку придумалось само собой. Во-первых, одноглазый, хоть и временно, во-вторых, созвучно: Нельсон – Нейман. После общения с доктором кот присмирел, загрустил и как будто даже прильнул к Владимиру Валентиновичу. – Не шуба, но тоже меховая. В ней вы точно мерзнуть перестанете.

– Позвольте мне самой заниматься своим гардеробом.

– Кристина Петровна, я серьезно. Это так называемая канадка, меховая куртка для наружных вахт. Вы, наверное, меня в ней видели – черная такая, с воротником-капюшоном. Она мне досталась совершенно бесплатно, так что вы ничего не будете мне должны.

Тут Нейман немного слукавил. Получить на складе канадку было сложнее, чем, например, правительственную награду. Этот страшнейший дефицит доставался путем сложных интриг и многолетнего сотрудничества с кладовщицей. Недостижимее были только тапочки в дырочку – необыкновенно удобные кожаные тапки для подводников, несколько лет назад снятые с производства. Обладать этим «брендом» значило показать свою принадлежность к узкому кругу посвященных. У Неймана не хватило связей даже на одну новую пару вожделенной обуви, и он утешался только мыслью, что старая еще не совсем развалилась.

– Капраз, я в вашей куртке утону.

– Я хочу вам отдать не свою. Другую. Вам как раз будет.

Они немного попререкались, но все же Кристина согласилась зайти и примерить канадку. Тем более, заметила она, все равно придется идти в магазин, выбирать Нельсону приданое, а Владимир Валентинович обязательно напутает и купит всякой ерунды.

– Конечно, я же мужчина, что еще от меня ждать? – проворчал он.

Нельсон ничуть не удивился незнакомой обстановке. Он бодро обежал квартиру, заглянул во все углы и сразу обосновался на диване. Развалившись в подушках, насколько позволяло его тщедушное тельце, котенок пронзительно взглянул на хозяина: ясно тебе, кто тут главный?

Начальница вела себя не в пример скованнее – остановилась посреди комнаты, неловко сложив руки.

– Прошу, – Нейман сделал приглашающий жест, – чувствуйте себя свободно. Я думаю, чашечка крепкого кофе не повредит нам обоим, верно?

Она рассеянно кивнула:

– Да, верно. Только нужно поспешить в зоомагазин, срочно купить этому товарищу лоток. Иначе он выберет туалет по своему вкусу, и вам нелегко будет переучить его.

Нейман положил в туалете газетку на первый случай, а рядом с газеткой – описанный носовой платок, надеясь, что котенок поймет этот не слишком тонкий намек.

– Можно, я книги посмотрю? – Кристина склонилась возле библиотеки Владимира Валентиновича, сложенной аккуратными стопками в углу комнаты.

Холостяцкая обитель была строго выдержана в стиле минимализма – Нейман пока не купил ничего, кроме дивана, оккупированного теперь котом.

– Вы любите читать?

– Обожаю! Мужененавистница, кошатница и книгоманка – полный комплект, – усмехнулась она.

– Мои книги в вашем распоряжении. Если что-то заинтересует, с удовольствием дам почитать.

Взгляд невольно задержался на ее аккуратных грудках, обтянутых свитером удивительно приятного голубого цвета. Нейман подумал, как хорошо они легли бы в его ладони, и неожиданно вспомнил, что очень давно одинок в самом простом, плотском смысле этого слова. А может быть… Вдруг он не встретит сурового отпора? Кто их знает, этих феминисток, мужиков-то они ненавидят, но, возможно, ничего не имеют против секса…

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Какой, интересно, бес внушает ему такие мысли?

Всей душой Нейман чувствовал, что между ним и Кристиной уже возникло что-то неуловимое, непонятное, может быть, и совсем не любовь. Но слишком нежное и хрупкое. Любое неосторожное движение разрушит это безвозвратно.

– Ого, вы читаете сентиментальные романы?! – смеясь, воскликнула Кристина.

– Не то чтобы читаю… – зарделся Владимир Валентинович.

Отпираться было глупо. Вот он, компромат: стопка книг, в основании «Унесенные ветром», а на вершине – покеты с розами и пронзительными усатыми красавцами на обложках.

– Понимаю, капраз. Зачем вам читать про опасности и приключения, если вы все это испытали на собственной шкуре. Но я, увы, не разделяю ваших вкусов.

– Посмотрите в самой левой стопке, там у меня неплохая подборка книг по истории, – предложил он уже из кухни.

Нарезав хлеб и открыв банку шпрот, Владимир Валентинович посчитал завтрак готовым. Еще у него были пряники и шоколадка.

– Котик совсем освоился, – заметила Кристина, появляясь на пороге кухни, – спит как ангел…

– Садитесь. – Нейман подвинул ей табуретку. – Делайте себе бутерброд, кофе будет готов через минуту.

– А как вы его варите? – Она повертела в руках пачку молотого «Жокея».

– Ну как… Заливаю кипятком, да и все. Или вам приготовить как-то по-особенному?

– Ни в коем случае! – Кристина Петровна будто даже обрадовалась. – Это замечательно, что вы такой… неискушенный, не устраиваете из обычного кофе сложного ритуала. А то мужчина на кухне, сами знаете.

Нейман хмыкнул. Кажется, любое его действие для Кристины – лишь сигнал к нелестным обобщениям насчет мужского пола.

– Когда мужчина готовит еду, это поистине эпическое зрелище. – Начальница аккуратно положила шпротину на хлеб. – Он отправляется на кухню как на войну, проводит там целый день, чтобы в итоге предъявить какой-нибудь жалкий плов, по вкусу нисколько не лучше, чем тот, что готовит жена. Но при этом он страшно горд собой, и то обстоятельство, что жена за время, потраченное им на приготовление плова, успевает сходить на работу, сварить полноценный обед, провернуть большую стирку и убрать в квартире, нисколько его не смущает. Если он взял в руки кухонный нож, то он, по определению, гениальный кулинар.

– Вы сгущаете краски…

– Ничуть. Вот проверьте как-нибудь. Позвоните своим знакомым, спросите: что делаешь? Жена просто скажет: готовлю обед, а муж гордо заявит: я занимаюсь мясом. Вот так: Я! Занимаюсь! Мясом! Все буквы большие. Это, конечно, если вам удастся поймать момент, когда он занимается мясом.

Владимир Валентинович улыбнулся. Он провел бы эксперимент, но его семейных друзей разбросало по всей стране. Сначала нужно их найти.

– И это не только в кулинарии, – продолжала Кристина. – Любая женщина сделает дело в два раза быстрее, в три раза лучше и в десять раз тише мужика. Но к ее достижениям общество равнодушно, сделала и сделала, а глядя на такую же работу мужчины, все захлебываются от восторга. Да что далеко ходить за примером: у нас дежурят три хирурга, две женщины и Холмогоров. Экстренная хирургия, каждому достается примерно поровну. И перфоративок, и непроходов, и ножевых, я не говорю уж об аппендицитах. Результаты примерно одинаковые, но Дорик и Лорик считаются глупыми бабами, которые невесть зачем поперлись в хирургию, а Холмогоров – юным гением. Почему? За что?

– Дорик и Лорик? – переспросил Нейман. – Что за имена?

– Это мы их так прозвали. По аналогии с Лелеком и Болеком, помните, сто лет назад был такой мультфильм? А на самом деле их зовут Лариса Анатольевна и Дора Иосифовна.

Нейман встрепенулся. Но нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой…

– А как фамилия Доры Иосифовны? – осторожно поинтересовался он.

– Комиссарова.

Нейман поставил турку на стол, и его лицо стало расплываться в счастливой улыбке…

– Вы ее знаете? Ну да, ведь ее муж тоже был подводником.

– Был?

Улыбка исчезла. Сердце Неймана глухо заныло. «Ты, Нейман, перевалил экватор своей жизни, и дальнейший твой путь будет дорогой потерь…»

– Он жив-здоров, – быстро сказала с тревогой наблюдавшая за ним Кристина. – С ним все в порядке. Он, между прочим, наш мэр.

– Глеб? Мэр?

– Да. И прекрасный. Мы почти единогласно выбрали его на второй срок. Вы, наверное, успели заметить, что в городе чисто, уютно. Это его заслуга. И доплаты у нас, медиков, выше, чем в среднем по области.

Нейман наконец разлил кофе по чашкам. Руки немного подрагивали.

Глеб – мэр города, ну и дела! Демобилизовался семь лет назад и, значит, сделал такую карьеру. Что ж, он этого достоин. Повидаться бы, вспомнить былые деньки… Но это раньше они оба были командирами лодок, а теперь один чиновник высокого ранга, а второй – простой водитель «скорой помощи». Социальная пропасть.

– Странно, что вы до сих пор не встретились с Дорой в приемном, – сказала Кристина. – Хотите, я вам ее мобильный дам?

– Я и мечтать не мог, что найду здесь близких друзей, – с чувством сказал Нейман. – А для меня это очень важно, я ведь совсем одинок.

Она улыбнулась одними глазами, как-то трогательно и очень понимающе. У Неймана стало тепло на душе.

– Вот видите, вы сделали доброе дело, подобрали котенка, и награда не заставила себя ждать.

– Да ладно вам…

– Правда, капраз. Я давно заметила закономерность. Порог добрых дел. Как только начинаешь делать хорошие дела, помогать людям и не ждать за это награды, тут же твои желания начинают исполняться. Причем сбывается то, что действительно тебе нужно. Спасибо, все было очень вкусно, – Кристина отодвинула чашку, – особенно кофе. Пора за приданым для гражданина кота.

Как не хотелось прекращать эту уютную беседу… Кристина была первой гостьей в его доме, и вообще он давным-давно не завтракал с женщиной!

Но она устала после суточного дежурства, и у нее наверняка есть занятия поинтереснее, чем его развлекать. Вздохнув, он полез за канадкой.

– Вот, Кристина Петровна. Примерьте.

Куртка необыкновенно ей шла и сидела как влитая.

– Отлично выглядите!

– Но я не могу ее принять, Владимир Валентинович…

– А я не могу надеть. Она мне мала на пять размеров. Не выкидывать же!

– Продайте.

– Еще не хватало! Берите и ни о чем не думайте. Вам очень хорошо, правда! Сюда бы еще грубые джинсы и гриндерсы…

Она взглянула на него с шутливым ужасом.

– Капраз, вы прямо стилист какой-то…

– Стилист не стилист, а последние годы носил исключительно одежду от кутюр…

– Правда?!

– Я носил форму, – засмеялся Нейман. – А ее ведь Зайцев конструировал, так что я невольно приобщился к высокой моде. И теперь ответственно заявляю: вы смотритесь восхитительно.

Она колебалась.

– Великолепная кожа, и мех, сами посмотрите… Специальная куртка для работы на морозе и на ветру. Никогда не замерзнете, – искушал Нейман. – Жаль, у меня нет зеркала. Если бы вы себя сейчас видели, просто не смогли бы с ней расстаться.

Потом догадались посмотреться в стеклянную дверцу духовки.

Он видел, что канадка ужасно нравится Кристине Петровне, но начальница стесняется принять дорогой подарок. И понимает, что обидит его, если предложит деньги.

– Вы меня очень обяжете, если заберете куртку. Я вез ее для одного человека, но она оказалась ему не нужна.

Первый раз он ударил меня через три недели после свадьбы. Еще в медовый месяц. И это до сих пор кажется мне особенно горьким, ведь впереди у него было много лет безнаказанного насилия надо мной, неужели не мог потерпеть несколько дней, оставить мне хоть тот минимум счастья, который гарантирован любой новобрачной? Он ударил меня по лицу. Якобы за очередную провинность, но я видела, что ему просто хотелось меня бить.

Пощечина почему-то стала для меня неожиданностью, хотя ей предшествовала мощная подготовка. Я выходила замуж очень молодой, по любви. Точнее, мне тогда казалось, что по любви, а теперь я сомневаюсь. Когда я стояла в загсе перед красивой женщиной с лентой через плечо, в душе было не счастье, а облегчение. Слава богу, больше не надо бояться, что останешься старой девой. А я панически страшилась подобного исхода своей жизни. Мама никогда не ориентировала меня на карьеру, я не слышала от нее коронной фразы «сначала окончи институт», наоборот, она всегда подчеркивала, что главное для женщины – создать семью. Она предостерегала меня, что это очень сложно в наше время, я выросла, зная, что настоящих мужчин почти не осталось, и найти такого – еще более редкая удача, чем выиграть миллион в мгновенной лотерее. Я знала, что есть парни, которые «обманут и не женятся», что нужно быть очень осторожной…

Боже, как я боялась, что никому не понравлюсь. У меня не будет «кавалера». Или будет, но окажется негодяем и бросит меня. И тогда я умру от горя, потому что успею его полюбить…

Как смешно теперь вспоминать эти детские страхи!

А потом появился он. Не красавец, но с «благородным лицом», как сказала мама. Старше на четыре года. С престижной профессией. Прекрасно воспитанный. Образованный. Родители полюбили его быстрее, чем я. Особенно импонировало им, что мы познакомились не в ночном клубе, а очень респектабельно – на юбилее маминого начальника. Меня пригласили, потому что начальник помнил меня «вот такусенькой», и на службе у них до сих пор гуляет легенда, как я бесстрашно стукнула его куклой по коленке, когда он распекал маму. Видно, он решил в отместку разрушить мою жизнь, вот и познакомил с родственником…

Мне сложно разобраться в своих чувствах теперь, когда я оглядываюсь назад сквозь толщу лет, наполненных ложью и унижением. Наверное, все было – и радостно-тревожное замирание сердца, и предвкушение чуда… Но я не помню. В голове возникают совсем другие картины.

Мы гуляем по ночному городу. Белые ночи. Мосты разведены. Река, строгая и торжественная перед свиданием с морем. Вечный город-призрак…

Самая романтическая атмосфера. И мы целуемся, как другие парочки. Только в душе моей пусто. Ни восторга, ни пьянящей радости… Лишь чужие твердые губы мнут мой рот.

Я как ребенок, которому дали пустой фантик. Обижена. Разочарована. Почему так? Тут же нахожу объяснения. Первое – книги все врут. И подружки тоже. Ничего этого на самом деле нет. Просто эффект голого короля, а кто поверит, всю жизнь прогоняется за химерами. Объяснение второе – я моральный урод. Я вообще-то девочка умненькая, поэтому сразу изобретаю и ставлю себе диагноз: душевная фригидность. Мне просто не дано испытать чувство влюбленности.

Но почему-то третье объяснение, которое сразу приходит в голову всем нормальным женщинам, которое просто напрашивалось в этот перечень хотя бы по законам формальной логики, осталось мной так и недодумано. Рядом со мной чужой, даже чуждый мужчина, вся беда в нем – эта элементарная истина обошла меня стороной. Идея собственной неполноценности оказалась мне гораздо ближе. И в объятиях будущего мужа я терзалась не столько от разочарования, сколько от чувства вины. Не умею влюбиться… И я дала себе слово, что постараюсь исправиться.

Нейман хотел встретиться с Мариной на старом месте, но бывшая жена категорически отказалась идти в ресторан. Остановились на скромном сетевом кафе возле ее дома.

Она немного опоздала, вошла мрачная, заранее рассерженная, готовая к решительному бою.

– Подавай в суд, если хочешь, – заявила она. – Я консультировалась с юристами, не так много у тебя шансов.

– Во-первых, здравствуй, – улыбнулся Нейман. – Садись, и скажи, что тебе принести. Здесь самообслуживание.

Он достал из-под столика букет и протянул Марине.

Нейман выбрал самый большой букет нежных тонов, пожалуй, он больше подходил юной невесте, чем матери большого семейства, но ему хотелось хоть на мгновение вернуть Марину в молодость, которая была у них общей.

Она пристроила цветы на пустом стуле и хмуро взглянула на Владимира Валентиновича:

– В чем подвох?

– Что ты, Марина… – Он взял ее за руку. Может быть, слишком дерзко, но это в последний раз. – Ты прости меня.

– За что?

– За все прости.

– Не поняла.

– Я не буду настаивать на встречах с сыном. Ты права, не надо его тревожить.

Марина отняла руку:

– Что это вдруг? – и покосилась недоверчиво, недобро.

– Я кое-что понял, милая. Хоть у нас по закону родители имеют равные права, мать и отец – это совсем не одно и то же.

Помолчали. В кафе было пусто, только в уголке сидела с ноутбуком девушка-студентка. За окном стемнело, шел снег, кружась и сверкая в огнях фонарей. Заметало, прохожие поднимали воротники, сутулились, и Нейман представил, как Марина сейчас побежит домой, пряча лицо от мороза и ветра.

– Ты отпускаешь нас, Володя? Я правильно поняла?

– Да, милая. Действительно, незачем ворошить прошлое.

Она пожала плечами:

– Какого черта нужно было ехать за сто километров? Ты мог бы сообщить мне о своем решении и по телефону. Или ты ждешь бурных проявлений благодарности? Чтобы я бухнулась перед тобой ниц и целовала твои ботинки?

– Боже сохрани! Просто мне хотелось проститься с тобой. Я ведь так до конца и не осознал, что мы развелись. Мы все решали по телефону и почтой, мне тогда не удалось даже поговорить с тобой. А теперь я смотрю на тебя и понимаю наконец, что свободен.

Марина кривовато улыбнулась.

– Кроме шуток, спасибо тебе, Володя.

– Не за что. Так должно быть.

– Что ж, прощай. – Марина встала.

– Прощай, милая. Знаешь… все эти годы мне снилась только ты…

После первого удара я была ошеломлена, шокирована, как человек, столкнувшийся с чем-то в принципе невозможным. Муж, избивающий жену, – в моем мире это было так же реально, как добрые феи, гномики или говорящие башмачки. Нужно было срочно бежать, что-то делать, чтобы уничтожить этот кошмар…

Я инстинктивно замахнулась – и получила второй удар. Он толкнул меня, я упала. Он взял мою голову в ладони и ударил сзади коленом по затылку. О, я прекрасно чувствовала, как он точно соразмеряет силу удара! Так чувствовала, будто это было мое колено, а не его! Если бы он ударил в аффекте, ослепленный яростью, от всей души, он бы меня убил. И может быть, так было бы для меня лучше всего…

Но он рассчитал очень точно, чтобы получить удовольствие и не ответить за это. Убей он меня или тяжело травмируй, у него были бы проблемы, а он не хотел проблем.

Хлопнув дверью, он ушел в другую комнату. В голове шумело, сердце билось так, словно хотело выскочить из груди и убежать от меня. В те секунды я отчетливо понимала: чем так жить, лучше погибнуть.

Много позже я изучала в институте стрессовые реакции организма. Как они губительны для человека, сколько разных болячек вызывают. О нет, могла бы я ответить преподавателям. Эти реакции – благо, они ориентируют человека на защиту, все эти могучие выбросы в кровь гормонов и биологически активных веществ направлены на одно: прибавить человеку сил, чтобы он мог либо убежать, либо убить своего обидчика – словом, спастись. И только если человек тупо сидит и ничего не делает для своего спасения, стресс оказывается для него губительным. Потому что существо, не желающее бороться, оно биологически не нужно. Вот так. И мне плевать, что там доказано на молекулярном уровне, у меня есть лучший аргумент – собственный опыт.

В общем, все мои железы внутренней секреции и парасимпатическая нервная система (точка зрения официальной науки на текущий момент) требовали от меня решительных действий. А я не двигаясь лежала на полу и задыхалась от горя.

Мне некуда было бежать. Мысль вернуться к родителям казалась невозможной. Узнать, что дочь вышла замуж за психопата, который ее избивает, – они этого не перенесут. А вслед за бегством последует развод, но в нашей семье никогда никто не разводился. Неужели их дочь будет первой, нарушившей семейную традицию? Слишком тяжелый удар, я не могла им его нанести. И в глубине души, на самом дне, как червячок, копошилась мысль, которую я совсем не хотела думать. Я и не думала ее, но прекрасно знала, что она есть… Я боялась, родители скажут, что я сама виновата, и будут на меня сердиться. Они меня не прогонят, я была в этом уверена, но лучше уж жить с мужем, чем с родителями, которые потеряли уважение к тебе. Чьих надежд ты не оправдала.

Муж вернулся в комнату, посмотрел, как я валяюсь на ковре. И столько презрения было в его взгляде, что я сразу поднялась, несмотря на отчаянно гудящую голову. Он сказал, что погорячился, но я должна понять его вспышку, ибо «методически его доводила». Вот как! Мне бы расхохотаться ему в лицо, ведь, черт возьми, от этих слов мне стало смешно на самом деле… Но я вспомнила всю недолгую историю нашей семейной жизни. Наши скандалы, начавшиеся в первую брачную ночь. Мои неловкие движения и неосторожные слова. Я была действительно очень неопытна. Но всегда это была не его обида, а мой грех. Если я хоть на волосок нарушала его комфорт – физический ли, душевный ли, – я была виновата. Моя святая обязанность – обеспечивать ему постоянное удобство и счастье. Я же его жена. Почему такой подход к браку не казался мне абсурдным? Почему я с самого начала, еще до избиения, получив от него суровую отповедь, не посылала его подальше, а забивалась в уголок и грызла сама себя – неужели я действительно такая плохая? Как мало мне нужно было времени, чтобы убедиться: да, я виновата. И сразу поднимал голову страх, липкий ужас: раз я не соответствую образу идеальной жены, он скоро меня бросит. А за этим «бросит» кончалась вся жизнь. Дальше не было ничего.

Я поверила. Мне очень хотелось поверить, что я сама виновата и спровоцировала его. Что его удары – адекватная реакция на мое безобразное поведение. Потому что иначе это было бы слишком страшно. Это была бездна, в которую я не хотела заглядывать.

Все дело во мне. И если я исправлюсь, это больше не повторится. Мы будем счастливы.

Глава четвертая

Нейман несколько раз набирал номер Доры, но так и не решился нажать кнопку вызова. Обрадуются ли ему после стольких лет разлуки? А вдруг Дора подумает, что он объявился из-за того, что узнал о высоком положении, которое теперь занимает Глеб, и хочет с этого каким-то образом поживиться.

Они подружились в тяжелый для Неймана период: он только оформил развод с женой, она бомбардировала его письмами и звонками, требуя разрешить усыновление Саши. Тогда к нему и подселили молодую семейную пару со странно взрослыми детьми. Мать только окончила институт, а старший мальчик уже готовился идти в школу. Дора была сочная молодая еврейка с пышными формами. Нейману не особенно нравился такой тип, но он признавал, что жена его боевого товарища выглядит привлекательно. Копна черных как смоль вьющихся волос, огромные средиземноморские глаза и пухлые губки с той особой снисходительной складкой, какая бывает только у воспитанных семитских девушек. Глеб как-то терялся на ее фоне – невысокий, сухопарый блондин. Природа, словно спохватившись, что создала ему слишком незначительную физиономию, постаралась украсить его ранними глубокими морщинами. Действительно, резкие гусиные лапки в уголках глаз, точно нанесенные скальпелем времени, очень оживляли лицо Глеба и заставляли подолгу задерживать на нем взгляд, особенно когда Глеб улыбался.

От своих предков Дора унаследовала поистине библейскую энергию и физическую силу. Она была одной из немногих работающих жен в поселке и успевала абсолютно все. И работать на полторы ставки, и вылизывать квартиру так, что Нейману неловко было там находиться, и радовать семью, а заодно и соседа великолепными пирогами, поданными в специальной корзинке, выстланной хрустящей от крахмала салфеткой.

О, это была настоящая женщина, умевшая сочетать в себе несочетаемое: кокетство и верность, деспотизм и мягкость, силу и нежность.

Как-то Нейман встретил Дору, когда та шла с рынка, поигрывая тяжеленным мешком с картошкой, словно дамской сумочкой. Но стоило окликнуть ее и предложить помощь, она тут же изобразила умирающего лебедя. О, какая это была кокетка! Строить глазки было для нее так же естественно, как дышать, и Глеб страшно ревновал свою супругу.

Словом, это была очень дружная, трудолюбивая семья. Они не жалели Неймана, но сочувствовали ему, и очень быстро вовлекли в свою орбиту. Дора сразу заявила, что двум хозяйкам на одной кухне не ужиться, и Нейман стал просто отдавать ей паек и деньги на свое содержание. Если Глеб уходил в автономку, а Нейман оставался на берегу, то полностью принимал на себя заботы о семействе. Он считал себя больше братом, чем соседом, и тепло домашнего очага Комиссаровых не давало ему застыть в своем горе.

Он старался быть деликатным.

За тонкими переборками казенной квартиры ничего не утаишь. Зная это, Нейман старался вечерами пореже бывать дома, ходил в кино на последний сеанс или по крайней мере громко включал телевизор, хоть не любил смотреть его бесцельно. У них без всяких слов, автоматически, установилось джентльменское соглашение – если в комнате супругов работал телик, Нейман врубал свой, а если нет, мирно ложился спать. Сам он никогда не приводил женщин, хоть и знал, что Комиссаровы не выкажут ему даже тени недовольства. Просто у него не было таких отношений, которые достойно бы смотрелись в этом чистом дружном доме.

Так они прожили несколько лет, потом оба дослужились до командиров лодок и получили по отдельной служебной квартире. И, как часто бывает, стали видеться все реже и реже.

Глеб демобилизовался в тридцать восемь, Нейман считал его решение оставить флот ошибкой, но родители Доры состарились, стали нуждаться в постоянной заботе дочери, а Комиссаров не мог отпустить жену от себя.

Друзья уехали и как-то потерялись. Тогда Интернет не был еще доступен каждому, звонить по телефону было дорого, а писать письма – некогда, да и шли они слишком долго.

А потом… Как гласит поговорка, большая ошибка думать, что ты можешь обойтись без людей, но гораздо большая – считать, что люди не могут обойтись без тебя. Он, наверное, был не очень интересен Комиссаровым. Они дружили с ним, но привечали бы и любого другого соседа, для того чтобы дома у них было уютно и радостно.

На самом деле супругам вполне хватало общества друг друга, недаром Дора держалась особняком среди офицерских жен, а Глеб крайне редко оставался на «чисто мужские» посиделки.

Нейман был рад узнать, что эта прекрасная пара по-прежнему живет счастливо. Но стоит ли напоминать им о себе?

На следующий день муж пребывал в великолепном настроении. Нас как раз навестили родители, и они были просто очарованы им и его отношением ко мне. Впрочем, это не было работой на публику, он совершенно искренне радовался жизни.

А я обнаружила в себе задатки великой актрисы. О, как талантливо я изображала счастливую женушку! Как естественно смеялась!

И как, черт возьми, мне хотелось броситься в родительские объятия, плакать и кричать – заберите меня домой!

Но я понимала, что это невозможно. Они решат, что я сошла с ума, любимый зять в три счета объяснит им мою вспышку. Мол, повздорили вчера немножко, вот нашей маленькой неразумной девочке и привиделось бог знает что. Она такая нервная, так остро все воспринимает…

Они не станут сердиться, просто мягко пожурят, напомнят, что я стала замужней женщиной и должна быть сильной и мудрой. Теперь, скажут они, ты уже не можешь делать из мухи слона и впадать в истерики.

Им так приятно наблюдать нашу семейную идиллию, что они возненавидят меня, если я ее разрушу…

И я вдруг поняла, что эта иллюзия счастливого брака теперь составляет стержень моей жизни. Если не быть, то хотя бы выглядеть.

Оставшись наедине, мы с мужем переглянулись. Я прочла в его глазах облегчение и поняла, что мы превратились в сообщников, я же не выдала его! Мы словно заключили договор: я храню тайну о том, что он меня бьет, а он – о том, что… меня бьет! Ведь страшнее самих ударов для меня был страх, что «люди узнают». Кстати говоря, он ни разу не нарушил нашего молчаливого договора. В присутствии посторонних это исключительно заботливый супруг… Все, кто нас знает, завидуют моему счастью.

Он повел меня в постель и был даже ласков. Даже погладил мою свежую шишку на затылке и скороговоркой извинился. А заодно и повторил, что я сама виновата. И мне вдруг показалось, что он испытывает удовольствие, вспоминая о своих вчерашних подвигах.

* * *

Их снова вызвали в пригород, но случай оказался спокойным: обычная простуда. На станции тоже ничего срочного не ждало, и Нейман тихонечко себе ехал, наслаждаясь пейзажем. Раннее утро, смена идет к концу, и мечта о собственном уютном диване близка к свершению.

За ночь сильно похолодало, воздух будто смерзся, и теперь все виделось Нейману словно в хрустале. Вдалеке причудливое голубовато-белое кружево леса, из-за которого солнце уже показало золотой краешек. А вокруг нетронутое снежное поле, и домики, домики, все одинаково нарядные в зимнем уборе, с симпатичными, уютными подушками снега на крышах. Из некоторых труб поднимался, совершенно вертикально в безветренной погоде, дым, тоже белый. И он замерзал до неподвижности, как дыхание…

И песня по радио удивительно подходящая: «Серебро господа моего». Нейман не особенно любил Гребенщикова, но признал, что о зимнем пейзаже средней полосы тот выразился точно. «Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?»

Несмотря на душевный подъем, который вызвала в нем красота морозного утра, Владимир Валентинович заметил, что среди обычных дачных домиков совсем не видно коттеджей и дворцов. Он спросил у Кристины, почему так.

– Это вам лучше у своего друга Комиссарова поинтересоваться, – весело ответила она. – Это он отдает земли близ города под садоводства, причем бесплатно. А особо неимущим гражданам, типа медиков и педагогов, даже выделяет средства на освоение участков. Ну, дороги там, электричество, раскорчевка.

– Знаете, ничего другого я и не ждал от Глеба.

– Да, он молодец, но я считаю, он слишком нас разбаловал. У нас же как – если есть халява, нужно ее немедленно превратить в суперхаляву. Граждане встрепенулись – сейчас возьмем по участку, добрый мэр поможет разработать, а мы быстренько приватизируем и продадим! Цены-то по области высокие. Но мэр устроил, что не так это просто сделать. И вот уже начинается недовольство – власть ущемляет мои права собственника! Нет, чтобы вспомнить старую поговорку: подарки не передарки. Ну и, конечно, наши активисты из правления бесятся. Они-то рассчитывали денежки не освоить, а присвоить, но Комиссаров им в доступной форме объяснил, что ответственность за экономические преступления еще никто не отменял. И вот, бедняги, вместо того чтобы строить себе нормальные загородные дома, они вынуждены прокладывать дороги и вырубать лес на участках. Денежки текут, а к рукам не липнут, ужас просто! Я думаю, они себе тяжелейшие неврозы нажили на этом деле.

За разговором подъехали к городской черте. Миновали воинскую часть и автовокзал. Нейман давно заметил особенность: город выглядел чистым, ухоженным, в нем почти не было пустующих построек и брошенных предприятий, но в то же время не было и новых зданий, за исключением жилых домов. Все «присутственные» учреждения располагались в домах, построенных еще в советское время, так же как магазины и кинотеатры. Все они содержались в порядке, но без кричащей современной перестройки, а торгово-развлекательных центров, которыми буквально утыканы все крупные города, здесь не было ни одного. Это нравилось Владимиру Валентиновичу – при всей своей нарядности современные здания производили на него впечатление чего-то мимолетного, недолговечного, даже ненастоящего. Будто декорации устроенной и сытой жизни.

Он культурно затормозил на светофоре. В принципе, застав мигающий зеленый, можно было рявкнуть сиреной и проскочить, но зачем? Во-первых, невежливо, они же не везут тяжелого больного, а главное – чем раньше они вернутся на базу, тем больше вероятность, что придется ехать еще на один вызов. Откровенно говоря, перед концом смены не хотелось.

И тут в окно кабины постучала сухонькая старушка.

– Обождите, капраз. – Кристина открыла свою дверцу. – Что случилось?

– Вы не могли бы моего мужа посмотреть? Ему плохо стало в машине…

– Посмотрим. – Кристина отработанным движением выпрыгнула из кабины. – Берите чемодан, капраз, пошли.

Возле «девятки» стоял растерянный водитель, мужчина средних лет. Он даже не догадался съехать на обочину. Пожилой полный мужчина на переднем сиденье не подавал признаков жизни.

– Вы посмотрите, мне кажется, он неживой уже, – застенчиво предположила старушка.

Едва взглянув на больного, Кристина приказала Нейману:

– Бери мешок, дыши! А ты, – это уже водителю «девятки», – быстро откидывай спинку и снимай подголовник!

Налегая изо всех сил, она начала непрямой массаж сердца. В машине это было очень неудобно, при каждом движении она стукалась затылком о крышу, но, казалось, не замечала этого. Нейман приладил маску к лицу и заработал мешком.

– Валентиныч, ты понял, как качать? Давай, а я интубировать буду.

Они поменялись местами. Кристина устроилась на заднем сиденье, выхватила из чемодана ларингоскоп.

– Ты, – снова водителю, – когда скажу, подашь мне эту трубку. Валентиныч, нежнее, ребра сломаешь.

– Я понял. – Нейман немного умерил усилия.

– Трубка!!! Шприц подай! Все, интубация! Мешок сюда. Теперь ты дыши, я качаю, а ты, Валентиныч, быстро набирай мне три адреналина, три атропина и бегом в машину за дефибриллятором.

Молниеносно набрав лекарства, Нейман рванул к своему автомобилю. Никогда он так быстро не бегал на короткие дистанции. По собственной инициативе прихватил еще кислород.

– Давай! – Кристина занялась дефибриллятором, Нейман – массажем сердца.

Всем своим нутром он желал, чтобы его жизненная энергия здорового мужика перешла в тело этого человека! Это было какое-то животное, до стыда азартное чувство… На старушку он старался не смотреть. Как в тумане, словно из другого мира услышал вой спецсигнала – кто-то догадался вызвать им подмогу.

– Отошли! – закричала Кристина и приставила «утюжки» к груди пациента. – Все отошли, быстро.

Нейман услышал глухой хлопок, тело мужчины дернулось.

– Еще адреналин! Преднизолон сто пятьдесят! – скомандовала сама себе Кристина.

«Какая же она молодец! – мимоходом подумал Владимир Валентинович. – Как умело она нас организовала! Вон, парень, ни разу не медик, а дышит мешком, и хоть бы что. И как она приятно командует, четко, властно, без истерики. Она так уверена в своих силах, что одно удовольствие ей подчиняться».

– Отойди, капраз, буду внутрисердечно вводить. Бабку заслони, чтоб не видела.

Нейман обнял старушку, потерянно стоявшую возле машины, и отвернулся сам.

Краем глаза он увидел, что к ним спешит помощь – их «скорая» и машина с пациентом успели создать на перекрестке затор, второй «скорой» через него было не пробиться, поэтому Филатов с Наташей бежали к ним, нагруженные медицинской амуницией.

Кристина снова взяла дефибриллятор и скомандовала отойти. Нейман как-то отстраненно подумал, что это очень опасно – работать с током высокого напряжения в машине – не в специально оборудованном автомобиле «скорой помощи», а в обычной легковушке. Сколько там железа! Можно получить страшный, даже смертельный удар электричеством. А Кристина делает свое дело, хотя наверняка знает, чем это может кончиться.

– Пошло, – осторожно сказала она. – Валентиныч, миленький, вроде пошло… Посмотри, на сонных пульс появился, или мне кажется?

Он приложил пальцы к сонной артерии и ощутил толчки. Слабые, вялые, но они, черт побери, были! Да и больной уже не смотрелся трупом. Нейман ни за что не смог бы объяснить, в чем тут разница, но выглядел дед по-другому.

– Тащи носилки, попробуем переложить. Только чуть-чуть стабилизируем.

Подоспели медики, и Нейман с радостью передал им полномочия реаниматора. Спросил старушку, не нужна ли помощь, и, получив отрицательный ответ, приступил к своим прямым обязанностям: оценил дорожную обстановку. Она не радовала. Не поделив перекрестка, две красивые иномарки стукнулись, как пасхальные яички, и теперь ждали комиссара. Миновать перекресток быстро было нереально. Он посмотрел назад, где застряла вторая «скорая», – пожалуй, вариант. Встречка из-за пробки пустая, можно развернуться и объехать затор. К счастью, здесь двойная сплошная, иначе все пути были бы закрыты. Но вторая «скорая» далековато… Ничего, та же встречка нам поможет. А чтобы никто не полез…

Машина Неймана стояла в левом ряду. Вскочив за руль, он переставил ее на встречную полосу, поперек движения. Включил все сигналы и позвонил водителю второй машины на мобильный. Тот только выругался – он был заперт в правом ряду. Пришлось бежать, уговаривать водителей сделать коридор.

Осторожно перегрузили пациента в «скорую», и Филатов с Наташей умчались с ним в приемное отделение. Старушку забрали с собой.

Нейман подошел к шоферу «девятки» и пожал ему руку:

– Спасибо.

– Да, без вас мы бы не справились. Вы кто, родственник, знакомый? – спросила Кристина.

Парень покачал головой:

– Просто подвозил.

– Вы очень грамотно помогали. Не медик, случайно?

– Нет. Таксист.

Нейман посмотрел внимательно. Так… черные штаны со стрелками, непринужденно прямая спина, а на ногах у нас что? Флотские ботинки! И усатая физиономия, не слишком обезображенная интеллектом. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы сказать: перед нами демобилизованный морской офицер в поисках работы, подрабатывающий частным извозом. Наверное, получил квартиру в том же доме, что и Нейман. Будут теперь здороваться, встречаясь во дворе… Парень вдруг улыбнулся, кажется, тоже разглядел на Владимире Валентиновиче особую печать. Хорошо бы поговорить по душам, но некогда. Нужно срочно убирать машину с дороги. А все же приятно, что морской офицер оказался на высоте.

Он подмигнул парню:

– Спасибо, брат!

Они с Кристиной пошли к машине.

– А мы не на базу, – «обрадовала» начальница. – Эти ушлые ребята слили нам свой вызов. Едем… – Она назвала адрес. – Неожиданностей там не предвидится. Милиция вызывает констатировать смерть. Чистая формальность. Так что скоро вернемся смену сдавать.

Нейман вздохнул. Он с чувством исполненного долга пойдет домой, а Кристине придется отработать еще целый день как заведующей. Он решил подняться «в адрес», чтобы ей не было так грустно одной среди милиционеров.

Они вошли. В квартире царила та запущенная бедность, которая вызывает чувство отвращения пополам с жалостью. Труп женщины лежал прямо в прихожей, и, прежде чем отвести взгляд, как подобает скромному человеку, Нейман понял, что женщина ему знакома.

Да, верно… Кристина, как положено по протоколу, стала проверять реакцию зрачков на свет, и Нейман увидел лицо. Та самая несчастная, за которую он вступился перед травматологом.

Из разговоров сотрудников милиции он понял, что женщину забил до смерти муж в приступе белой горячки. Его уже увезли.

Кристина подтвердила факт смерти, быстро написала заключение и мрачно простилась с милиционерами.

– Снова скажете, что она сама виновата? – спросил Нейман, когда они сели в машину.

Этот вызов начисто убил легкую эйфорию, в которой оба пребывали, вернув человека к жизни.

– В каком-то смысле да. Нужно было вовремя разводиться.

Владимир Валентинович покачал головой. Он не мог понять женщину, которая позволяет над собой издеваться, но женщину, желающую всеми силами сохранить свой семейный очаг и готовую ради этого на жертвы, презирать тоже не мог. Может быть, ей нужно было активнее бороться с пьянством мужа? Хотя на его памяти ни одной жене не удалось победить этот недуг в своем супруге.

– Как-то нужно помогать таким женщинам, – сказал он. – Защита какая-то у них должна быть, чтобы до убийства не доходило. В городе есть кризисный центр?

– Прекрасно! – эмоционально воскликнула Кристина. – Меня в моем собственном доме бьют по голове, а я должна бежать в кризисный центр к бомжихам и проституткам! Камера предварительного заключения для мужа – вот наилучший кризисный центр в таком случае!

– Вы совершенно правы.

– Права-то права, но на самом деле правы вы!

От удивления Нейман чуть не съехал на обочину.

– Женщина действительно беззащитна перед семейным насилием, – продолжала Кристина, – и не только из-за психологической зависимости от мужа. Даже если она решает бороться, закон не становится на ее сторону. У нас в городе еще хорошая ситуация, милиция реально заботится о гражданах, и посадить такого мужа на пятнадцать суток, если жена в последний момент не идет на попятный, вполне возможно. А вообще, общество поворачивается к пострадавшей женщине спиной. Она абсолютно одна и в своем терпении, и в своей борьбе.

– Да, видел в нашем приемном отделении…

– При чем тут мы? Запись травматолога все равно не имеет юридической силы. Но у нас хотя бы милиция принимает заявления без вопросов, а в других городах начинается медико-милицейский футбол.

– Что за спорт такой?

– Обычно бывает так. Женщина идет в милицию, в дежурную часть, например. Помогите, муж избил. Никому не охота этим заниматься, и ей говорят: очень хорошо, идите в травмпункт, снимайте побои, оттуда нам передадут телефонограмму, и мы немедленно начнем расследование вашего дела. Женщина обращается в травмпункт, но она человек наивный, поэтому честно признается, что ей надо снять побои. И медики говорят ей то, что вы слышали из уст нашего травматолога. Получается, и там послали, и тут послали. Женщина понимает, что идти ей на самом деле некуда. Если она очень упорная, возвращается в дежурную часть. Там ее отправляют к участковому милиционеру. Даже сообщают приемные часы, мол, завтра с одиннадцати до пятнадцати. Она спрашивает: а если я не доживу до завтра? В ответ слышит хрестоматийное уже выражение: вот когда не доживете, тогда и приходите.

Нейман покачал головой:

– Видите…

– Но я же сказала, – перебила его Кристина, – что у нас в городе в отличие от других заявления принимают! А вообще, есть одна маленькая тонкость, которая может разорвать замкнутый круг. Если вам когда-нибудь потребуется снять побои, а в милиции вас пошлют, не говорите в травмпункте, что пришли фиксировать повреждения. Сначала просто жалуйтесь на здоровье: тошнит, голова болит. А обстоятельства травмы вверните между делом, тогда телефонограмму передадут и без ваших просьб.

– Спасибо за науку, – засмеялся Нейман, не способный представить себя в роли жертвы.

– И вот она, несолоно хлебавши, возвращается домой. Скорее всего до утра ей ничто не угрожает, муж выпустил пар и мирно спит. Допустим, она полна решимости, с одиннадцати до пятнадцати идет к участковому и говорит: помогите, муж бьет. Тот: не волнуйтесь, женщина, я с ним разберусь. Зайду к вам домой и проведу профилактическую беседу. Потом ему лень, потом мужа дома не оказывается, потом участковому снова лень, потом женщина опять приходит: где же вы? Он: ладно-ладно, иду. Доползает, говорит мужу: слушай, ты давай потише, не порти мне показатели. Как только за участковым закрывается дверь, в муже вскипает чувство собственного достоинства: ах ты, предательница! Родного мужа заложила! Получи же, Павлик Морозов в юбке! Возможно, эта женщина как раз стала жертвой подобной беседы.

– Жалко ее…

– Да. Но помочь ей было невозможно.

Нейман вздохнул. Пробка, устроенная ими утром, разбухла, путь к станции «Скорой помощи» был почти блокирован. Ладно, подождем, неизвестно ведь, что на других дорогах.

И кажется, ему приятнее сидеть в неудобной кабине с Кристиной, чем отдыхать дома одному…

– Даже у нас, при том что милиция при Комиссарове стала работать гораздо лучше, изолировать драчливого мужа совсем не просто. Если он просто слегка побил жену, не причинив вреда здоровью, то это относится к административному правонарушению. А административное правонарушение – это у нас что?

– Что?

– Это, капраз, причинение вреда охраняемым законом общественным отношениям. Понятно? Общественным, а не личным. То есть у него больше шансов загреметь на нары, если он ругается матом возле пивного ларька, чем если бьет дома жену, ведь при этом он не нарушает общественного порядка. А про сексуальное насилие я вообще молчу. Если женщина обратится с заявлением, что ее изнасиловал собственный муж, над ней просто посмеются. И это еще будет самая доброжелательная реакция, а могут ведь и сказать: психопатка, сумасшедшая!

– Но это действительно странная ситуация. Есть, в конце концов, такое понятие, как супружеский долг…

– Знаете что? – перебила его Кристина. – Ну вас к черту! – И резко отвернулась.

– Не сердитесь. Пожалуйста! Кристина Петровна, простите негодяя.

– Не хочу я больше с вами разговаривать!

– Ну простите. Нехорошо сказал, не подумал.

– А вы вообще не думаете, когда дело доходит до секса!

– Вы – это вообще «вы», или я конкретно? – на всякий случай уточнил Нейман.

– И вообще, и скорее всего вы конкретно тоже. – Кристина изо всех сил старалась сохранить сердитое лицо, но краешек рта все же выдал ее улыбку. – Вы, мужчины, можете насильно принуждать женщину делать то, что ей противно и больно, лишь бы получить от ее тела максимум удовольствия.

– Боже сохрани! Там, где боль, секса нет. – Неймана даже передернуло.

– Короче! – Она вдруг заговорила горячо и быстро: – Как вы думаете, если женщину использовали в противоестественной форме, сломив ее сопротивление, причинив боль и унизив, имеет она право на возмездие, пусть даже это сделал законный супруг?

– Безусловно.

– А над ней все ржут! Она не вызывает ни сочувствия, ни жалости, только презрение. И мужик прекрасно знает о своей безнаказанности. Как волк, раз попробовав свежатины, никогда не перестанет убивать, так и мужик, подняв руку на женщину, никогда не остановится. Он скорее бросит пить, но избивать жену не перестанет. Поэтому развод – единственный выход. Но и он иногда не помогает.

– Почему?

– Элементарно некуда идти. Не у всех есть собственное жилье, а одинокой женщине, как правило, с ребенком, взять его негде. Даже квартиру не снимешь, тут дай бог, чтобы на еду хватило, ведь такой мужик будет всеми правдами и неправдами уклоняться от алиментов. Бывает, разведенным супругам по многу лет приходится жить в одной квартире. Вот женщина и думает: а стоит ли огород городить? Что этот развод изменит? И тут есть резон – если они не разведены, она по крайней мере имеет официальное основание не пускать в дом посторонних баб. К тому же развод – процедура непростая и, главное, небыстрая. За время, которое судья дает на примирение, муж успевает сломить волю жены. Что-то вроде стокгольмского синдрома. Нет, если вы хотите защитить женщину от семейного насилия, нужно менять законы!

Нейман хмыкнул. Ему-то законы казались нормальными, ненормальным было их исполнение. Но поток машин двигался медленно, на перекресток они попадут еще не скоро, почему бы не послушать мнение начальницы?

– Конфетку будете? – Он достал из кармана леденец.

Кристина Петровна очень детским движением положила в рот желтый шарик и продолжала:

– Беда в том, что у нас равенство полов. В том числе в имущественных правах. Между тем если для мужчины развод всего-навсего возможность создать новую семью, то для женщины он зачастую становится крушением всей жизни, в том числе ее материальной составляющей. Если она добросовестная мать семейства, то неизбежно приносит в жертву карьерные интересы. Пусть она работает, пусть даже хороший специалист, все равно – декретные отпуска, больничные по уходу за детьми. Она не торчит на службе допоздна и дома занимается хозяйством, а не пишет доклады и научные статьи. Ее материальное положение – это прежде всего заработки мужа, который целиком посвятил себя службе. И вот они через двадцать лет совместной жизни расходятся. Суд делит все совместно нажитое пополам. Как будто бы правильно, но после развода муж остается со своей должностью и соответствующей зарплатой, а она со своим окладом библиотекарши или медсестры… Пока она была жена, заботы о муже выглядели совершенно естественно, но из суда она выходит с пониманием того, что последние двадцать лет была бесплатной прислугой чужого человека. Это я еще беру цивилизованный вариант с приличными людьми. Что говорить о маргинальной ситуации, когда самыми существенными приобретениями женщины в браке становятся синяк под глазом и парочка сотрясений мозга? Поэтому необходимы такие законы: во-первых, жена с пятнадцатилетним стажем имеет право на алименты. Или, по согласованию, забирает себе все совместно нажитое. Если же жена подает на развод в связи с насилием, муж обязан обеспечить ее жильем. И никакие, – Кристина энергично провела пальцем перед носом Неймана, – повторяю, никакие отмазки, что квартира принадлежит мужу, не играют роли. Бьешь жену – собирай манатки и отправляйся на все четыре стороны, хоть даже в этой квартире жили все твои предки до Ивана Грозного. Нет своего жилья – бери где хочешь. Вступай в ипотеку, оплачивай жене съемное… Нет денег – иди работай. Нет работы – тебя найдут судебные исполнители. И под белы ручки отведут, и в ручки эти лопату вложат.

– Послушайте, при таких законах в суды выстроится длиннейшая очередь побитых жен. Кто откажется от шанса получить лишнюю жилплощадь?

– А кто откажется от хорошего мужа? Если вы счастливы в браке, то ни при каких условиях не променяете его на одиночество.

– Кристина Петровна, бывает же, что человек просто хочет развестись? Полюбила другого, например. Почему бы не воспользоваться шансом хапнуть квартиру мужа?

– Вы как маленький, капраз. Шила в мешке не утаишь, систематическое насилие всегда можно доказать.

– Насилие-то можно, а вот как докажешь, что его не было?

Кристина вздохнула:

– Да, тут надо поработать над регламентом. Хотя… На самом деле это тоже полумера. Единственный закон, который реально может спасти нацию, – это освобождение жены от уголовной ответственности за убийство мужа.

– О господи! – Нейман даже подскочил на сиденье. Он быстро подсчитал, что, будь у Кристины Петровны верховная власть, лично он уже пятнадцать лет как лежал бы в могиле. Он старался быть Марине хорошим супругом, но когда дело касается любви, женщины безжалостны. – Что вы говорите!

– Прежде чем возмущаться, вы бы посмотрели статистику, капраз! В результате семейного насилия каждые три минуты гибнет женщина. Сколько мы стоим в пробке? Пятнадцать минут? Подсчитайте-ка! В бою, наверное, меньшие потери. А раз бой, мы имеем право защищаться, верно?

Владимир Валентинович неопределенно пожал плечами. Хороший бизнес для красивой женщины, однако… Если разумно подойти, к тридцати годам можно полностью обеспечить свою будущность. Два-три мужа, и дело в шляпе!

– Этот закон реально оздоровит нацию. Поверьте, при нынешнем дефиците мужиков уничтожать будут только самое распоследнее чмо. Которое вообще никуда не годно. Да и мужики станут более ответственно подходить к выбору спутницы жизни. Во всяком случае, у состоятельных бизнесменов поубавится пыла бросать жену ради молодой красотки.

– Вы плохо знаете мужчин, – мстительно заметил Нейман. – От молодой красотки нас ничто удержать не может. Даже перспектива пасть от ее руки.

После скандала муж был очень мил, и я воспрянула духом. Я поверила, что это была случайная вспышка, мимолетный визит демона. И демона накликала именно я, собственным поведением. Я вспоминала все свои огрехи, самым тяжелым из которых была чашка кофе, оставленная возле компьютера, и повторяла как заклинание: такое и святому не выдержать. Почему мне так хотелось знать, что я сама «довела» мужа? Почему мне приятнее было считать себя лентяйкой и неряхой, чем признать его жестоким психопатом? И я ходила по струнке, выверяя каждый шаг, пуще смерти опасаясь вызвать его раздражение. Я боялась не физической боли, я была в ужасе от того, что расправа повторится. И придется снова безропотно перенести экзекуцию. Я прекрасно понимала, что это будет мое окончательное посвящение в ранг жертвы.

И я старалась угождать ему, лишь бы не разозлить, лишь бы продлить момент, когда побои можно еще считать досадной, нелепой случайностью, а меня – полноценной женщиной с незапятнанным чувством собственного достоинства, которая способна извинить вспышку гнева и исправить собственные недостатки.

Но с каждым днем он становился мрачнее и мрачнее. Самое страшное, что мое безупречное поведение больше всего его бесило, он почти маниакально искал повод придраться. Но у меня на все был ответ: прости, дорогой.

Держаться, держаться, говорила я себе. Нервы звенели от напряжения, но я терпела. Как мне хотелось схватить его за волосы и окунуть головой в унитаз (да, именно эту упоительную картину я представляла себе в самые критические моменты), потом врезать острым носком туфли под копчик и уйти навсегда, громко хлопнув дверью! Но вместо этого я складывала губы в милой улыбке и выполняла очередной его каприз. Мне казалось – нужно еще потерпеть, и он переломается, как наркоман. А если сорвусь, то после минуты торжества мне уготована горькая жизнь одинокой женщины.

Наверное, меня подвела привычка судить о людях по себе. Я же тоже хочу ударить его, но терплю, значит, будет терпеть и он. Хотя бы пока я не дам повода, а я его не дам.

Свою ошибку я поняла, когда мне в лицо полетела тарелка с супом. Довольно горячим, но не настолько, чтобы оставить ожоги. Будь температура хоть на пару градусов выше, он кинул бы в меня что-нибудь другое. Ведь ожоги – это следы преступления, а он не хотел оставлять следов. «Сколько раз повторять тебе, что нельзя три дня кормить мужа одним и тем же супом!» – эта претензия явно была придумана наспех, уже после броска. Я открыла рот для оправданий (дура! какая дура!!!) – мы ведь утром обсуждали меню обеда, но получила затрещину.

Не дай бог никому почувствовать этот сухой жар сердца, этот огонь без пламени, когда ты твердо знаешь, что правда на твоей стороне, но ты никогда не найдешь слов, чтобы убедить человека, а если и найдешь, он все равно не станет тебя слушать!

Я только хватала воздух ртом как рыба, а он грубо дернул меня за футболку, порвав ворот. «Приведи себя в порядок! Смотреть противно!»

Самое отвратительное, что я не просто пошла в ванную и переоделась, но еще и прихорошилась, чтоб ему не противно было смотреть! Как не вовремя проснулось во мне женское кокетство!

Прекрасно понимая, что это гораздо страшнее первого избиения, эмоционально я переживала гораздо легче. Появилось чувство облегчения: ну вот, наконец случилось. Отмучилась. До следующего раза. Я понимала, что окончательно простилась со свободой и чувством собственного достоинства, но это казалось мне ценой, которую еще можно заплатить.

Я ждала… не извинений, но хоть какой-то компенсации за то, что позволила выместить на себе зло. И не дождалась.

Муж подошел ко мне, потерянно стоявшей в коридоре. Я думала, он обнимет меня, приласкает, пусть небрежно, пусть нехотя… Я же честно вытерпела его гнев, помогла ему выплеснуть агрессию, неужели не заслуживаю награды?

Верните мне хоть крошку самоуважения!

Вместо этого он грубо сгреб мое лицо в ладонь и толкнул:

– Иди приберись, корова!

Это была новая ступень моего унижения. Как в компьютерной игре – переход на следующий уровень.

– Сам приберись, – ответила я.

Тогда я еще не знала, что нельзя быть жертвой наполовину. Не знала правил этой игры – когда ты набираешь достаточно очков, попадаешь на новый уровень автоматически.

Муж взял меня за волосы и потащил в кухню.

– Возомнила себя женой, будь любезна содержать дом в порядке! – отчеканил он. – Пока все не уберешь, не выйдешь.

Почему-то жестокие и эгоистичные люди тяготеют к высокопарному слогу…

И все же я упрямилась. Глухое пассивное сопротивление, рассчитанное, конечно, не на победу, но хотя бы на достойное поражение.

Я молча сидела, глядя на осколки тарелки, на разводы супа на полу, на жалкие ошметки гущи, прилипшие к дверце пенала. Было совершенно ясно: нечего и пытаться выйти, если я не хочу новых ударов. Так мы, в тяжелом молчании, провели минут двадцать. Потом он заговорил.

У него сложная, ответственная работа. Связанная с риском для жизни. Он устает, и никому не позволит дополнительно мотать себе нервы. Он имеет право на уютную атмосферу дома, которую мне никак не удается создать. Поэтому совершенно естественно, что иногда он срывается. Я должна уважать его. Он вещал (да, именно так!) вполне мирным, даже вкрадчивым тоном, как бы соболезнуя моей тупости и неумелости. Даже перечислил некоторые мои огрехи, чтобы не выглядеть голословным. И как-то у него получилось убедительно! По крайней мере возмущение в моей душе уступило место жгучему чувству стыда. «Поэтому давай успокоимся и забудем об этой стычке», – великодушно предложил он.

Я убрала осколки и отмыла кухню. С чувством победителя – как-никак он первый предложил мировую. О, я ошибалась, приняв за победу еще более сокрушительное поражение! Я вложила в его руки еще одно оружие против себя и показала его эффективность! Дала ему понять, что на меня действует не только кнут, но и пряник…

Итак, я безропотно ликвидировала последствия выходки мужа. А потом села и задумалась. Он накинулся на меня в кухне, на моей территории. Под рукой у меня была куча всякой утвари, в одну секунду превращающейся в опасное оружие. Что стоило огреть его по черепу сковородкой? Шесть кило чугуна на удобной ручке… Или нож для разделки мяса: он сам его точил!

Но он чувствовал себя в полной безопасности, зная, что я не отвечу ему силой. А вообще, подумала я, до свадьбы ничего такого не было. Он не проверял меня на прочность, ухаживал, как нормальный человек. За все время жениховства не дал даже легонького пинка – стерплю или нет. Неужели не знал, что будет меня бить? А поднимая на меня руку, неужели не думал, чем это может кончиться? Как он мог заранее предвидеть, что я приму это покорно? Что не подниму шум, не обращусь в милицию, не опозорю его, а заодно всю его семью? Ведь он не был сыном дяди Васи – алкоголика и тети Маши – уборщицы, для которых семейная драка всего лишь способ разнообразить скучный досуг. Его родители очень приличные люди, думаю, они были бы шокированы, узнав, что сынок практикует каноны домостроя. Да и сам он готовился к эффектной карьере, которая невозможна для психопата, избивающего жену. При любых родственных связях. Почему он был так уверен во мне?

Тогда я так и не нашла ответа. Зато знаю его теперь. Он увидел во мне жертву. Это не сложно, со временем я сама научилась узнавать таких же, как я. Потенциальных и состоявшихся. Нас много, мужчин и женщин. Тихие алкоголики, неудачники, всю жизнь просидевшие на одной должности, проститутки, одинокие любовницы женатых мужчин… Имя нам – легион. Тут нет никакого благородства, жертва не жертвует, жертвуют – ею.

Самое смешное, что все мои товарищи по несчастью не признают меня своей. Наоборот, они отчаянно мне завидуют: успешная женщина в счастливом браке. И не догадываются, что я – просто жертва, нашедшая своего палача…

* * *

Владимир Валентинович с шиком вкатил коляску с пациентом в смотровую.

– Перелом голени, – провозгласила Кристина, бросив сопроводительный лист на стол. – Зовите специалиста по опорно-двигательному аппарату.

– По какому? Порно-двигательному? – засмеялась женщина, и по этому раскатистому грубоватому смеху Нейман без колебаний опознал Дору Иосифовну.

– Дорик, рада тебя видеть! Какие вести с операционных полей? – спросила Кристина.

– В полном разгаре страда деревенская…

– Полюбуйся, кого я тебе привезла. – Кристина повела рукой в сторону Неймана, словно он был щедрым новогодним подарком.

Дора сразу его узнала, заулыбалась и, расписываясь в талоне, жестом показала, что сию секунду им займется. Нейман с удовольствием разглядывал ее: почти не изменилась, годы лишь прибавили немного полноты, но от этого Дора, пожалуй, только выиграла. Как говорится, дама в теле, но в упругом и энергичном. От всей ее фигуры, от скупых, но точных движений веяло особой женской силой. Похоже, она до сих пор не бросила занятий спортом. А если кратко, он описал бы Дору так: монументальная пышечка.

– Ах ты, старый иудей! – Она сердечно обняла его. – Что ж ты включил режим радиомолчания?

– Да неудобно как-то было… – смутился Владимир Валентинович.

Из-за фамилии Дора считала его евреем, а он, наполовину немец, наполовину эстонец, никогда с ней не спорил. Все же ее соплеменников на Камчатке было негусто, а приятно иметь рядом хоть одну родственную душу…

– Ладно, ладно! Так и скажи, что мы с Глебом тебе осточертели на двести лет вперед.

Он широко улыбнулся.

– И не вздумай оправдываться, Нейман!

– Не собираюсь даже. – Теперь, глядя на ее радостную физиономию, Владимир Валентинович сам не понимал, почему стеснялся звонить старым друзьям.

Дора пригласила его и Кристину на чашку кофе. Из окна приемного покоя было видно, что две машины стоят на приколе возле станции, значит, небольшая передышка вполне допустима.

– Вот и встретились, – приговаривала Дора, готовя кофе. Нейман привычно восхищался красотой ее движений: в сноровке Дориных рук была какая-то задорная поэзия. – Надеюсь, ты понимаешь, что это так, брифинг? В самые ближайшие дни ты должен прийти к нам в гости и все подробно рассказать!

– Дора, ты удивишься, как мало мне придется рассказывать! Служил-служил, потом демобилизовался. А вот одиссею твоего мужа я послушал бы с огромным удовольствием!

– Это обязательно! У нас такие приключения и интриги, что Дюма отдыхает! – Она поставила на стол тарелку с бутербродами, банку кофе и сахарницу. – Берите сами по вкусу, вот черная смерть, вот белая смерть. А вот и контрольный выстрел! – Она достала их кармана пачку тоненьких сигарет с пугающей надписью «Курение убивает» и задымила.

Нейман вспомнил, что Дора периодически попадала во власть этой вредной привычки. Курила несколько лет и помногу, потом резко и надолго бросала. Он покосился на Кристину. Начальница, кажется, чувствовала себя неловко, полагая, что мешает их беседе. Нейман подмигнул ей.

– Дорочка, я так рад, что мы снова встретились! Мне просто не терпится к вам в гости! А потом ко мне – посмотрите, как я устроился.

– Я надеюсь, мы не станем считаться визитами, будем запросто навещать друг друга.

– Ко мне – в любую секунду! А к мэру в дом, наверное, запросто не попадешь…

– Да ты что? – Дора, кажется, обиделась. – Чтобы Глеб охрану завел… Он у меня типа Цезаря, тот тоже не держал секьюрити.

«И чем это кончилось?» – вдруг подумал Владимир Валентинович и сразу прогнал противную мысль.

– А если ты думаешь, что мы купаемся в роскоши, так нет, – весело продолжала Дора.

– Не сомневался. – Поколебавшись, Нейман взял сигарету из Дориной пачки. – Людей честнее я не встречал.

Заметив, что кофе почти выпит, Дора поднялась вскипятить еще воды. Только сейчас Владимир Валентинович заметил, что она немного прихрамывает.

– Что с тобой?

– Да ерунда. Споткнулась на улице, связки потянула.

Он улыбнулся: Дора в своем репертуаре. Она постоянно ходила с травмами, сколько он ее помнил. Способная сосредоточиться на деле и выполнить его ловко, быстро и точно, порой она могла так погрузиться в свои мысли, что не видела на пути препятствий. Иногда даже проезжала нужную остановку. Уходя в поход, все напутствовали жен: не изменяй, не трать много денег, береги себя и детей, а Глеб просил только: Дора, смотри под ноги!

– А что ты на больничный не пошла? – спросила Кристина. – Если сейчас не разгрузить ногу, потом долго будет болеть.

– Еще не хватало! – фыркнула Дора, энергично размешивая сахар. – Никогда в жизни не брала больничный, и не собираюсь.

– Ты как Наполеон…

– Почему?

– У него на теле нашли то ли двадцать, то ли сорок ран, о которых никто не знал. Тоже никогда не брал больничный.

Да, люди не меняются. Владимир Валентинович вспомнил, что никакая хворь не могла уложить Дору в постель. А лекарств она боялась пуще болезней. Глеб же, наоборот, любил полечиться. В его экипаже, как на грех, служил доктор, такой же доверчивый фанат медицины, как сам Глеб. Он с удовольствием находил у своих подопечных разные болячки и недрогнувшей рукой выписывал рецепты. Препараты были безобидные, в основном витамины и ноотропы, Глеб добросовестно их принимал. Дора сердилась, но переубедить его не могла. Она же хирург, ничего не понимает в терапии!

Нейман тоже считал, что здоровому мужику нечего глотать пилюли, особенно не верил он в препараты, улучшающие мозговую деятельность. Что бог вложил в голову, тем и приходится пользоваться.

Они с Дорой нещадно издевались над манией Глеба. «Ты наш самый ценный ум, – говорила Дора, а когда Глеб расцветал от похвалы, безжалостно заканчивала: – Уже пятьсот рублей вложено в твои мозги. Правда, экономический эффект очень низкий».

Как-то за ужином, когда дети Комиссаровых ушли спать, беседа неожиданно перешла на грустные темы. Весь поселок обсуждал тогда смерть одного адмирала и скандал, связанный с дележом его наследства.

– Вот когда я умру… – начал Глеб.

– Должна тебя разочаровать, – перебила Дора. – Ты пьешь столько таблеток, что не умрешь никогда!

С тех пор увлечение Глеба медициной сошло на нет.

Когда Нейман учился в школе, он однажды услышал от исторички, что Надежда Константиновна Крупская вышла замуж за Ленина потому, что ей оказалась близка его политическая платформа. Она (Крупская) никогда бы не смогла связать судьбу с человеком, не разделяющим ее взглядов! Почему-то это заявление задело юную неймановскую душу, и потом он долго размышлял, нужны ли в браке общие интересы, или главное, чтобы человек был хороший. В итоге он решил (не последнюю роль сыграла фотография бедной Надежды Константиновны), что привлекательные девушки больше думают о стройности фигуры, чем обо всяких там «платформах», и с удовольствием расстанутся с любой идеей ради хорошего мужа. То есть уже в четырнадцать лет в нем проснулся мужской шовинист.

Чета Комиссаровых была ярким примером, как могут уживаться люди не просто разные, а диаметрально противоположные во всем. Глеб был убежденным социал-демократом, а Дора… Если бы она, как Крупская, ждала мужа-единомышленника, круг соискателей ограничился бы князем Кропоткиным и батькой Махно. Глеб тяготел к классике и мемуарам, Дора читала только детективы. Он любил образовательные программы и новости, она – комедии. Глеб предпочитал сладкое, Дора – острое и соленое. Муж желал, чтобы дома было тепло, и пуще смерти боялся сквозняков, жена могла в тридцатиградусный мороз сутки жить с открытой форточкой.

При этом они никогда не ссорились. Спорили, да, но только потому, что Дора любила шумно поспорить. Однажды Глеб поинтересовался, отдохнула ли жена после смены. «Как я могла отдохнуть, если ни на кого еще не наорала?» – этот ответ стал хрестоматийным.

– Завтра приходи обязательно, – приказала она Нейману. – Часам к восьми, раньше Глеб дома не появляется. Кристиночка, извини, что тебя не приглашаю, но тебе будет скучно на нашем вечере воспоминаний.

– О чем речь! – отмахнулась начальница.

Глава пятая

Владимир Валентинович согнал Нельсона со стола. Кот смиренно сел в уголочке, глядя на хозяина, как первый христианин на Нерона. Нейман даже съежился в лучах укоризны и мудрого всепрощения, льющихся из кошачьих очей.

– Ну ладно, иди сюда, – капитулировал он и протянул Нельсону кусочек буженины.

Тот неторопливо, сдержанно подергивая хвостом, обнюхал подношение. Высокомерно взглянул: мол, ты сам понимаешь, насколько глупо пытаться задобрить меня этим несчастным огрызком, но что от тебя еще ждать, убогого… Я, конечно, съем, но только ради того, чтобы снять тяжкий груз вины с твоей души.

Совершив акт милосердия, Нельсон опять мягко запрыгнул на стол, разлегся, и Владимир Валентинович почти услышал: не повторяй своих ошибок, заблудший грешник!

– Слушаюсь, товарищ адмирал! – Он погладил кота между ушек.

– То-то же! – ответил кот на своем языке, сладко зевнул и потянулся.

Сразу и безоговорочно Нельсон стал в доме полновластным хозяином, оставалось только удивляться, как он на своей помойке набрался барских манер. Пришлось даже отказаться от фамильярного обращения и величать негодяя полным титулом.

Впрочем, товарищ адмирал не бесчинствовал, даже разрешал Нейману ночевать на своем диване. Стоило Владимиру Валентиновичу лечь, кот тут же запрыгивал ему на грудь и, деловито урча, утаптывал себе ложе.

Если Нейман пытался выгонять его, кот, не вступая в дискуссии, просто писал Владимиру Валентиновичу в ботинки. Причем делал это, не таясь, а наоборот, демонстративно, с истинно пасторским смирением: кто-то же должен наставлять тебя на путь истинный, дорогой Нейман!

Иногда товарищ адмирал забывал о своей великой миссии и радостно скакал по квартире, гоняя игрушечную мышку. Нейману пришлось отказаться от привычки оставлять на виду мелкие предметы – кот имел свое представление о порядке, флэшки, ручки и конфетки он безжалостно сбрасывал на пол и заигрывал под диван.

Зато он никогда не драл обои – точил когти о специальную пальму, купленную Нейманом в зоомагазине.

В общем, они отлично ладили, как великодушный начальник и сознательный подчиненный. И Нейман, никогда не державший домашних животных, ни разу не пожалел о том, что взял котенка – одинокими вечерами можно разговаривать с живым существом, а не с телевизором.

Владимир Валентинович проверил ботинки, нет ли следов кошачьего возмездия, и засобирался на ставшую уже традиционной вечернюю прогулку с Глебом.

Они встретились хорошо и просто, былая дружба возродилась сама собой. Нейман тянулся к Комиссаровым, а те привечали его так радушно, что Владимир Валентинович скрепя сердце отказывался от некоторых предложений – боялся стать слишком навязчивым и надоесть.

Глеб взял привычку каждый вечер делать небольшой фрагментарный обход вверенного ему города. Обычно он гулял с женой, но, если та была на службе, ее заменял Владимир Валентинович.

Пришла эсэмэска от Комиссарова: «Начал движение!», и Нейман, традиционно доложив коту: «Товарищ адмирал, разрешите убыть!», отправился гулять. Друзья встретились, как обычно, возле приемного отделения. Глеб всегда делал небольшой крюк, чтобы занести жене чего-нибудь вкусненького.

Нейман на правах сотрудника тоже заглянул.

Ему обрадовались. Хоть работал он недолго, сотрудники экстренной службы успели его полюбить: Нейман никогда не отказывался помочь. Кроме того, за годы службы он в полной мере выработал необходимое для подводника качество: умение быстро организовать людей в критической ситуации, внушить им веру в себя и в победу. Несколько раз пришлось им воспользоваться. После крупного ДТП в приемное отделение доставили сразу четверых пострадавших. Нейман с Филатовым привезли двоих и остались помочь. Владимир Валентинович видел, что травматолог растерян, не знает, к кому кидаться раньше, кого тащить на рентген, а кого – сразу в реанимацию. Заметил он и трусливое желание других специалистов устраниться. Логичное желание – чем меньше ты делаешь, тем меньше поводов тебя ругать. Вызванный реаниматолог со скучающим видом сказал, что, раз у всех пострадавших нормальное давление и дыхание, в его помощи они не нуждаются, а хирург, пресловутый Холмогоров, не найдя признаков травм внутренних органов, приказал вызвать УЗИ и удалился. Преданный коллегами травматолог был на грани нервного срыва. Нейман знал: если напряжение не выливается в полезную работу, то горят предохранители, и человеку становится абсолютно наплевать, как будет развиваться ситуация.

«Эх, жаль я не врач, – подумалось ему, – в две секунды пресек бы этот бардак».

– Сейчас к вам поднимут двух бабушек! – кричал травматолог в телефон. – У одной бабушки подозрение на перелом позвоночника, ей нужен щит!

– А второй бабушке – меч, – вполголоса заметил Нейман, и как-то сразу всех успокоил.

Травматолог составил план диагностики, выделил первоочередные мероприятия, реаниматолог соизволил принять одного непонятного больного до выяснения обстоятельств, и даже Холмогоров взял пациента с резаной раной головы. Получив четкие инструкции, бодро заработали и сестры. Паники не случилось.

С тех пор его стали звать в приемное отделение, если случалась нештатная ситуация: массовое поступление, буйный больной, драка. Нейман сам удивлялся, откуда такая популярность. Наверное, за много лет службы на лодке он насытился особой энергией спокойствия в опасности и теперь автоматически ею делился.

Дора почти на бегу приняла у мужа пакет с ужином:

– Не ждите меня, я на аппендицит, больной на столе… Что за день сегодня такой, ни разу не присела!

– Устала, Досенька? – Глеб придержал ее, обнял прямо в коридоре.

– Да нет… Ты меня знаешь, я лучше три аппендицита подряд сделаю, чем буду лечить всяких истеричек и старушек. Господи, как они надоели… Чуть стрельнет или кольнет, сразу верхом на «скорой» мчатся в приемное на консультацию хирурга. И потом их домой не отправишь: положите в больницу, да и все тут! Начинаешь историю писать, так рука отсохнет, пока все их болячки перечислишь. Так что аппендицит – просто музыкальная пауза по сравнению вот с этим вот. – Дора широко повела рукой, указывая на длинную очередь, состоящую действительно почти целиком из бабушек. – Все, я побежала, а вы зайдите к нам в дежурку, Лорик вам чаю даст.

Нейман удивился: Лариса Анатольевна была сменщицей Доры, значит, сегодня не должна быть на работе. Оказалось, несчастная женщина корпит над отчетом для подтверждения категории, они застали ее среди горы медицинских документов, мучительно считающей в столбик на клочке бумаги.

Увидев их, Лариса обрадовалась, мгновенно убрала журналы и захлопотала насчет чая. Владимир Валентинович знал, что она очень близка с Комиссаровыми, как шутила Дора, тройная ковалентная связь. Жена работает вместе с женой, муж – первый заместитель мужа, и обе семьи живут на одной лестничной клетке. Глеб держался с ней почти как с сестрой.

Нейман устроился на диване и залюбовался ею. Таких женщин скорее можно встретить на старинных дореволюционных фотографиях, чем в жизни. По современным меркам Лариса, наверное, не считалась красавицей, но ее спокойное лицо с правильными немного крупноватыми чертами просто завораживало Владимира Валентиновича. От нее исходило какое-то особенное сияние душевной чистоты и покоя. Нейману почти физически было приятно ее присутствие. Так, наверное, озябшему человеку бывает хорошо погреться возле огня.

Если бы ему предложили угадать профессию Ларисы Анатольевны, до хирурга он никогда бы не додумался. У нее была очень мягкая, даже застенчивая манера общения. Разговаривая, она невольно повышала голос к концу каждой фразы, придавая ей вопросительную интонацию, и улыбалась чуть смущенно. Но, понимал Нейман, застенчивость эта была особая, так ведут себя очень красивые женщины, понимая, что им незачем кричать, чтобы привлечь к себе внимание, или умные люди, стесняющиеся, что им приходится озвучивать очевидные вещи.

Вот Дора – энергичная, резкая, решительная, «резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита» – была типичным представителем этой суровой профессии, а Ларису Нейман не представлял со скальпелем в руках.

Он бы влюбился в нее, но, во-первых, она была счастливо замужем, а главное – его сердце уже занято мужененавистницей Кристиной. Владимир Валентинович не считал себя вправе менять возлюбленных как перчатки, даже если эти дамы и не отвечают ему взаимностью. Ветреником он никогда не был.

Приготовив чай, Лариса извинилась, надела халат и пошла принимать больных.

– Немножко помогу, – улыбнулась она. – А то бабульки взбесятся от ожидания, и когда Дора выйдет из операционной, порвут ее на кусочки. Хоть колики раскидаю, и то дело.

Друзья почувствовали себя неуютно: гонять чаи, когда все вокруг работают, – не самое приятное занятие.

– Глеб, ты ходишь по городу запросто, без охраны… Не боишься? – спросил Нейман, когда они проходили мимо ночного клуба.

– Ну, если я не могу навести порядок в своем городе и у меня по улицам спокойно разгуливают наркоманы с ножами, будет только справедливо, если они зарежут именно меня.

– Я не в смысле убийства. Тебя все знают в лицо, неужели не привязываются на улице?

– Как видишь, нет.

– Сейчас вечер, темно, и народу мало. А днем? Граждане просто не должны давать тебе проходу.

Глеб пожал плечами:

– С какой стати? Я соблюдаю закон, все, что кому положено, выдаю. Например, идет старушка. В кошельке у нее пенсия, идет она по вычищенной от снега дороге, если, не дай бог, все же поскользнется и сломает ногу, к ней быстро приедет «скорая» и отвезет в больницу, где она получит нормальную помощь. Сын ее получил жилье, сколько ему полагалось, а внучка учится в нормальной школе, ходит в кружок бальных танцев за пятьсот рублей в месяц, а летом дышит воздухом на выделенном мэрией садовом участке. Что она хочет мне сказать? Здравствуйте, товарищ мэр! И я отвечу: здравия желаю, товарищ старушка! И мы разойдемся, довольные друг другом.

– Неужели все так благостно?

– Нет, конечно. Проблем хватает, но люди видят, что я над ними работаю. Кроме того, каждый гражданин может ко мне обратиться лично, в приемные часы, или по Интернету. У меня свой сайт, на котором я отслеживаю все комментарии. Эх, Володя, как жаль, что я не знал о твоем переселении к нам! Обязательно предложил бы тебе должность!

– Какой из меня чиновник!

– Нормальный! – отрезал Глеб.

Это был уже не первый разговор на эту тему. Комиссаров активно переманивал Владимира Валентиновича к себе, но тот не поддавался. Считал, что нужен людям на своем месте, а потом, ему все же очень нравилась Кристина Петровна…

– Глеб, еще Лев Толстой отметил, что военная служба – это в первую очередь безделье. За тридцать лет я так привык валять дурака, что могу действовать только в экстремальной обстановке, – отшутился Нейман. – Да и разве у тебя плохая команда?

– Да нет, ничего… – протянул Глеб без особого энтузиазма.

Нейман сочувственно вздохнул. Командир лодки – особая должность. Ты царь и бог для своих подчиненных, и не потому, что такой умный, просто нет физической возможности получать в боевой обстановке приказы от вышестоящего начальства. И каким бы ни был твой подчиненный, он обязан выполнить твой приказ. Всякие там демократии, коллегиальность и прочий плюрализм оставались для Владимира Валентиновича terra incognita. Он понимал Глеба, которому, наверное, тяжело пришлось на первых порах – не только привыкать к новому стилю руководства, но еще и вникать в личностные особенности сотрудников.

– Нет, я не смог бы работать у тебя, – заявил он решительно. – Да ты и так говорил, что много взял людей из бывших подводников.

– Ну да. Хоть мой зам, муж Ларисы. Хороший парень, но, как говорится, паруса большие, а якорь слабоват.

– Вот видишь. Скажут еще – не мэрия, а морское царство какое-то.

Комиссаров усмехнулся.

Они неспешно обогнули площадь, купили по пирожку и стаканчику кофе в одиноком ночном ларьке. Маршрут почти пройден, можно расходиться по домам, и Нейман вдруг решился заговорить о том, что давно занимало его мысли.

Тот вызов, на котором Кристине пришлось констатировать смерть женщины от побоев мужа, оставил в его душе гнетущий осадок. И со временем это не забылось, Нейман почти против своей воли продолжал думать об этой несчастной судьбе, едва ли не чувствуя себя виноватым. Ведь он видел ее живой, видел именно тогда, когда она просила помощи, и ничего для нее не сделал. Может быть, она осталась бы жива, если бы он… Что? Вот этого Владимир Валентинович не знал.

Бывая в приемном отделении, он просматривал травматологический журнал, и там в графе «обстоятельства травмы» обязательно раз или два за сутки, а то и чаще, встречались скупые слова «избита мужем».

«Кем же надо быть, чтобы поднять руку на женщину? – недоумевал он. – Причем не на абстрактную женщину, а на самого дорогого, самого близкого человека, на родную жену! На мать твоих детей, в конце концов!»

С каждым ударом муж уничтожает в жене женщину, а в себе – мужчину. Остаются два униженных, озлобленных существа, полностью утративших способность радоваться жизни. Гнев и обида – вот единственные эмоции, которые они могут еще переживать. Последней отдушиной становится алкоголь, который, как говорится в одной рекламе, не меняет мир, меняет настроение. Беда не в побоях – синяки заживут. Беда в тяжелейшей психологической травме, которую получает женщина. С этой травмой она не может справиться самостоятельно, ей нужна помощь. А помощи нет.

– Глеб, а что у тебя делается по проблеме семейного насилия?

Комиссаров поморщился.

– И ты туда же. Что я могу делать? Стараюсь, чтобы милиция хорошо работала, не зажимала заявления. Если один человек лупит другого человека, он должен понести наказание, независимо от того, кем он этому человеку приходится – мужем, женой или двоюродным дядюшкой. Думаю, этого довольно.

– Но тут немного другая ситуация. Когда обидчик – родной муж. Даже если между ними вся любовь умерла, они вынуждены находиться бок о бок, в одной квартире.

– На этот случай существует развод. У женщины есть все возможности не только наказать злодея, но и избавиться от него. Если она этого не делает, я тут при чем? Чем еще я могу ей помочь? Подарить свой мозг?

– Нет, но… – Владимир Валентинович осекся.

Действительно, нельзя спасти человека, если он сам не хочет быть спасенным. Интуитивно Нейман понимал, что Глеб не прав. Точнее сказать, прав, но формально. А в суть вопроса вникать не хочет, у него полно других забот.

Владимир Валентинович давно заметил, что счастливые в семейной жизни мужчины, даже будучи добрыми и отзывчивыми людьми, обычно равнодушны к бедам одиноких или просто неудачливых дам. Горькая судьба матери-одиночки или брошенной женщины не вызовет у них сочувствия. Создать крепкую семью – это же так просто, если не получилось – сама виновата!

А Нейман, к сожалению, знал, что иногда это бывает очень непросто и совсем не зависит от твоей воли и желания. Тебе просто сообщают, что ты больше не нужен. И потом ты всю жизнь мучаешься – что ты сделал не так. И находишь тысячу ответов, среди которых нет ни одного правильного.

Глеб почувствовал, что Владимир Валентинович недоволен его равнодушием. Немножко поворчал для порядка, вспомнил старые пословицы «Муж и жена одна сатана», «Двое дерутся, третий не мешай». Заметил, что отношения между мужем и женой потому и называются личной жизнью, что это их сугубо личное дело, и властям нечего вмешиваться, если их об этом не просят или нет серьезного увечья. Нейман возразил, что женщины в нашей стране пока еще считаются слабым полом. Сколько продлится такое положение вещей, конечно, неизвестно, но лично Нейман привык относиться к женщине как к существу нежному и слабому, нуждающемуся в защите. Между тем если пьяный десантник получает по физиономии на дискотеке, общество с удовольствием берет на себя функцию возмездия, а обиженная женщина почему-то должна защищаться сама.

Кончилось тем, что Комиссаров предложил Владимиру Валентиновичу создать общественную организацию, которая боролась бы с семейным насилием, и посмотреть, что из этого получится.

– Помещение я дам, социальную рекламу организую. А дальше сам определяйся. Получишь опыт административной работы, может, войдешь во вкус и на должность переберешься. Или в депутаты.

Он знал, как удержать меня. Знал, как не порвать последнюю цепь, которая приковывала меня к нему. Цепь эта называлась «иллюзия счастливого брака». Никогда, ни при каких обстоятельствах, он не унижал меня публично. На людях мы с ним выглядели самой образцовой семьей, какую только можно представить. Мне всегда было очень важно мнение окружающих: слушая завистливые комплименты себе, как счастливой жене, я могла хоть на секунду вообразить себя таковой. Эта игра требовала от него известного труда – мы не всегда жили в отдельной квартире, но даже в условиях коммунального быта ему удавалось утаить шило в мешке. И я, черт побери, ценила его сдержанность. Я уважала усилия, которые он прилагал, когда его просто распирало от желания дать мне оплеуху, но он терпел, потому что мы были дома не одни. И я тоже училась сдержанности. Я научилась не кричать и не плакать от побоев. Мгновенно принимать веселый вид и навешивать на лицо счастливую улыбку при внезапном возвращении соседа. Между нами установилось болезненное, какое-то чудовищное взаимопонимание, словно между тайными любовниками. Мы берегли и скрывали нашу страсть от нескромных глаз… Почему я говорю «нашу»? Люди, много лет прожившие в браке, поймут меня. Со временем все становится общим.

После удачных, как бы это помягче сказать, акций он бывал со мной даже нежен. Наверное, тоже ценил мою готовность к сотрудничеству. Занимался со мной любовью добросовестно и изобретательно. Странное дело, в любовных делах он никогда не проявлял жестокости, то есть не был садистом в классическом понимании. Мы не практиковали ни хлыстов, ни наручников, ничего такого. Ему это было не нужно. Секс – одно удовольствие, а избить жену – совсем другое.

Любая женщина была бы довольна таким сексом. Любая, но не я. Мне было невозможно поверить в его искренность, и я, старательно изображая восторг, оставалась совершенно холодна. Могла бы и не стараться. Он делал все, что должен делать муж, и даже больше, если мне не нравится – сама виновата. Думаю, его бы нисколько не расстроило, если бы я обнаружила свою холодность.

Но я почему-то стеснялась, не хотела показать свою несостоятельность еще и по этой части. Лежала под ним и думала, как было бы прекрасно, если бы он умер. Одно время у него была опасная работа, и я часто мечтала о том, чтобы в один прекрасный день он с нее не вернулся.

Помню, в школе мы проходили обществоведение, в том числе законы. Нам говорили об уголовной ответственности за убийство, а я недоумевала – зачем? Разве без этого не понятно, как ужасно убить человека? Тогда я не могла предположить, мне в самом страшном сне не могло присниться, что только страх наказания удержит меня от убийства мужа… Я часто фантазировала на эту тему, прикидывая самый удачный способ отправить его на тот свет. В моей голове родилось много превосходных планов, сделавших бы честь любому киллеру, но я боялась тюрьмы и ничего не реализовала. Это понятно. А вот почему я боялась развода?

По роду службы мне приходится работать с жертвами семейного насилия. Большей частью это вполне приличные дамы, встречаются, разумеется, опустившиеся алкоголички, но их доля ничтожна. Я стараюсь быть с ними внимательной, как-то подбодрить, поддержать. Всем им я советую разводиться, это действительно лучший совет в такой ситуации. Только почему-то я сама ему не следую.

Я часто думаю, что будет, если эти жертвы узнают правду обо мне. Как, должно быть, они будут рады! С каким упоением станут презирать меня! Как накажут за то, что я, одна из них, смела рядиться в одежды счастливой женщины!

Глава шестая

– Кристина Петровна, а вы бы не хотели вступить в мою организацию «Против семейного насилия»? – осторожно спросил Нейман, выезжая на трассу.

Их снова вызывали в деревню Ключики. Ничего особенного, простуда с высокой температурой, больной остался дома, и во время спокойной обратной дороги Владимир Валентинович надеялся уговорить начальницу встать под его знамена.

– Я? – фыркнула Кристина. – С чего бы это?

– Ну, Кристина Петровна, – заныл Нейман, – у меня получается не общественная, а какая-то личная организация… Кроме меня, только Дора и Лариса с мужем записались, и те из вежливости.

Она покачала головой:

– Знаете, капраз, если ваша фирма – это команда ублюдков с бейсбольными битами, которые в понятной форме объясняют зарвавшемуся мужу, как он не прав, то я вступлю. А если нет, мне у вас делать нечего.

Нейман только вздохнул. Его контора была сугубо мирным заведением. Два раза в неделю он сидел в мэрии, принимал посетителей. Глеб выделил ему кабинет, даже сделал превосходную вывеску, но на этом посчитал свой долг выполненным. Немного больше активности проявил его первый зам, муж Ларисы Анатольевны, симпатичный парень, выглядевший много моложе своих тридцати пяти. Игорь Дмитриевич сразу понравился Нейману, такой он был деловой, основательный и в то же время азартный, а когда Нейман узнал, что он успел еще послужить на лодке, почувствовал к нему искреннее расположение. Игорь организовал рекламу в местной газете, устроил на местном телеканале передачу, где они с Нейманом довольно бледно выступили на тему семейного насилия. Но главное, что он сделал и за что Владимир Валентинович был ему очень благодарен, – создал сайт общества «Против семейного насилия». Сам Нейман не очень дружил с Интернетом, его способностей хватало только проверить почту, но потихонечку стал осваивать и сайт. А Игорь с Ларисой размещали там важные статьи и целые книги, посвященные насилию в семье, Лариса даже выкладывала художественные фильмы по теме. Это, конечно, попахивало пиратством, но Нейман считал, что для благой цели все средства хороши. Радовала его и активность на форуме. Обиженные женщины получили возможность общаться между собой, понять, что они не одиноки. Могут если не помочь, то поддержать и утешить друг друга. Сам Владимир Валентинович чувствовал некоторую неловкость, читая форум, словно просматривает чужую переписку, поэтому открывал только сообщения, обращенные лично к нему. Считал, что его дело – конкретная помощь, а женские переживания пусть лучше останутся для него тайной.

Правда, пока гордиться было нечем. Прием шел вяло, иногда Нейман просиживал часы впустую, а обычно приходили одна-две женщины. Он объяснял, как надо действовать, куда обращаться, но в глубине души понимал, что никуда они не пойдут. Так, пришли выговориться, выпустить пар, а дальше жизнь их пойдет по-прежнему. Лишь в двух или трех случаях он смог помочь, но тогда женщины сами были твердо настроены на прекращение семейной жизни, мешала обычная чиновная волокита. Нейман связывался с Глебом, чтобы тот ускорил рассмотрение дела о разводе в суде. Одна из этих женщин потом заглянула его поблагодарить, и Владимир Валентинович поразился произошедшей в ней перемене. При первом визите это была унылая, запуганная баба, а теперь на пороге возникла цветущая женщина с озорным блеском в глазах. Они даже немножко пофлиртовали, что раньше было просто невозможно. Женщина была такой забитой и несчастной, что подумать не могла, будто может представлять интерес для сильного пола.

Несколько раз его просили «повлиять», и Нейман шел на беседу с распоясавшимся мужем вместо участкового милиционера. Эти визиты оставляли в нем самое тягостное впечатление. Сердце обливалось кровью при взгляде на этих опустившихся, потерявших человеческий облик мужиков, настолько отупевших, что даже не чувствовали своего позора. Ему было невыносимо их жаль – отработанный человеческий материал. Существа, добровольно отвергшие все, ради чего стоит жить. Не знать радости самопожертвования в любви, чувства исполненного долга, преодоления себя… Как это должно быть тяжело и страшно… Нейман не пытался взывать к лучшим чувствам, понимая, что это бессмысленно, просто объяснял, что безнаказанно распускать руки больше не получится, есть кому вступиться. В ответ обычно слышал грубую брань, но не поддавался на провокации, говорил: мое дело – предупредить. Уходил всегда в тревоге, как бы разозленный муж не отыгрался на жене, и оставлял женщине номер своего мобильного телефона.

Но звонили ему очень редко. Ведь искать защиты у чужого человека от своего, родного, – наверное, хуже этого ничего не бывает.

Нейман замечал, что почти все женщины, обращавшиеся к нему, чувствовали себя неловко, словно сами были в чем-то виноваты. Иррациональное чувство стыда за никчемного мужа смешивалось с комплексом Павлика Морозова. Они считали, что, обращаясь в организацию, предают мужа. Приходилось объяснять, что предали не они, предали их.

Увы, он взял на себя очень грустную миссию. Но именно поэтому Владимир Валентинович не собирался отступать.

Чтобы добавить в свою деятельность хоть немного позитива, Нейман открыл курсы по самообороне для женщин. В юности он серьезно занимался самбо, потом старался поддерживать форму, и мог научить неискушенного человека азам этого искусства. Помещение предоставил Дворец культуры. Директор, дама средних лет, узнав, ради какого благого дела старается Нейман, даже не стала брать с него арендную плату, запросила только за уборку – такую смешную сумму, что, раскидав ее на всех записавшихся женщин, получили по сто рублей в месяц. Себе он ничего не брал. С детства был приучен, что общественная работа – это бесплатная работа, которая несет награду в самой себе. В секцию записалось около тридцати женщин, во главе с Дорой и Ларисой. Большинство были сотрудницами больницы, и целью они имели не обороняться от мужа, а просто почти бесплатно позаниматься спортом. Нейман потратил много сил, чтобы заманить в свой кружок Кристину Петровну, но та не поддалась. Она ходила на фитнес.

– Нет, капраз, покуда вы только утираете слезы жертвам, а не наказываете обидчиков, я не вступлю в ваши дурацкие ряды, – отрезала Кристина. – Впрочем, для статистики можете записать меня почетным членом.

– А по нечетным не хотите? – обиделся Владимир Валентинович. – За что вам такая честь?

– Я тоже борюсь с насилием в семье. На свой лад, но эффективно. Я не создаю семью – самый надежный способ из возможных.

Смутившись, Нейман пробормотал все приличествующие случаю фразы. Вы еще так молоды, вся жизнь впереди… Кристина поморщилась:

– Вы уж не утешайте меня. Хотя бы потому, что это мой сознательный выбор, а не результат рокового стечения обстоятельств. Я не хочу замуж, и вы прекрасно это знаете.

– Сейчас не хотите, а как влюбитесь, так сразу захотите. Просто вы еще не встретили человека, которому бы вам захотелось доверить свою жизнь…

Начальница расхохоталась:

– Я вам больше скажу: я ни разу еще не встречала мужика, которому бы хотелось, чтобы ему что-то там доверили. Нет, я не говорю, что все нормальные мужчины безнадежно вымерли, но искать их надо в двадцать лет, а не в тридцать четыре.

– Почему?

– Да хоть потому, что хороший человек рано женится и живет всю жизнь с одной женой.

– По-разному бывает…

– Владимир Валентинович, одинокий мужчина от тридцати до сорока, надежный, добрый и состоявшийся в профессии – это сказочный персонаж. В любом случае я не озабочена поисками мужа. Я вполне довольна жизнью и не собираюсь ничего менять. Да, не сумела вовремя создать семью, так не всем везет. Опять-таки, невозможно получить все, нужно радоваться тому, что имеешь.

– Вы кого сейчас убеждаете, меня или себя? – мрачно перебил Нейман.

Он так хотел ухаживать за Кристиной Петровной, но как подступишься к человеку, который рассуждает подобным образом?

Помолчали. Им всегда хорошо молчалось вместе. Даже сейчас, сказав очевидную колкость, Нейман знал, что Кристина на него не злится. Просто обдумывает его слова.

– Ладно, капраз, не буду лицемерить. Иногда мне действительно кажется, что моя жизнь ущербна, неполна без мужа и детей. Бывают такие вечера, когда я не смертельно устаю и не засыпаю мгновенно, как только ложусь в постель. Тогда я позволяю себе помечтать, как было бы прекрасно видеть рядом любимого человека, поговорить с ним перед сном, обсудить планы на завтра или на отпуск… А потом представляю, как это выглядело бы на самом деле, и понимаю: я правильно делаю, что не выхожу замуж.

Картинка, мимоходом нарисованная Кристиной, очень ярко отразилась в воображении Неймана. Он так живо представил себе, как обнимает ее, сонную, уставшую, растерявшую за день всю свою удаль, что даже скрипнул зубами.

– Да почему правильно-то?

– Объясню. Когда я была маленькая, часто слышала разговоры взрослых о том, что женщине, преуспевшей в профессии, очень трудно быть счастливой женой. Я была такая наивная, такая, знаете, бодрая девица, и мне казалось – что за глупые разговоры! Чушь, думала я, все можно успеть, и дома, и на работе, лишь бы любовь была и дело по душе. Какая разница, думала я, кем работает жена, библиотекаршей или космонавтом, если люди любят друг друга? У нее хватит сил и на орбиту слетать, и суп сварить. А потом я поняла, что взрослые были правы. Сил-то хватит, но… Я узнала, что такое тяжелый труд. Вы же согласны, что работа у нас ответственная и сложная?

– Так точно.

– А теперь представьте, что я вышла замуж за, допустим, искусствоведа. Боюсь, что после смены я не смогу восхищенно выслушивать его рассказ, как он великолепно развесил картинки на выставке. Понимаете меня?

Нейман пожал плечами, мол, в чем проблема-то?

– Раньше мужчина работал, а жена сидела дома, варила щи, и любая деятельность вне сферы домоводства представлялась ей сложной и интеллектуальной. Поэтому естественно, когда муж возвращался домой с неведомой ей территории, да еще и приносил приличные деньги, она смотрела на него как на божество и окружала всяческой заботой. Сейчас же супруги трудятся на равных, но муж почему-то продолжает требовать заботы и восхищения. Ладно, дом вести еще можно, но вот с восхищением сложнее. И дело даже не во мне. Я-то, может быть, стерплю, может быть, найду в себе силы изображать восторг…

Тут Кристина Петровна запнулась. Они переглянулись и фыркнули, кажется, обоим пришла в головы не слишком приличная ассоциация.

– А вы, пожалуй, правы, – улыбнулся Нейман. – На самом деле все, что мужчине нужно от жены, – это ее искренняя убежденность, что он самый лучший человек на земле.

– Вот именно. Когда этого нет, брак обречен. А как я могу восхищаться мужиком, если знаю, что работаю в три раза больше и лучше его? Нет, если мы хотим сохранить институт семьи, нужно закрыть женщинам доступ в серьезные профессии. Никаких там хирургов, летчиц и спецназовок! Максимум – учительница начальных классов.

Владимир Валентинович хотел сказать, что профессиональные успехи – это не самый главный показатель, существует множество других качеств, за которые человека можно любить и уважать, а потом примерил ситуацию на себя. Допустим, он – женщина. Вот он, то есть она, идет в автономку… Нет, автономка далеко и долго, возьмем что-то попроще. Представим, я отвел (отвела) лодку на размагничивание или отработала торпедную атаку. С командующим на борту, между прочим, который (ладно, пусть это тоже будет женщина) нагло суется во все щели. Боевая задача выполнена, лодка идет к пирсу. Нейман вместе с другими членами экипажа женского пола нетерпеливо смотрит на часы. Пора забирать детей из садика. Все нервничают, спешат пришвартоваться, но командующая (она старая дева, ей торопиться некуда) мстительно тормозит процесс, отдает идиотские приказы. Видение брошенных детей застит все, команды отрабатываются кое-как, наконец с горем пополам лодка причаливает, Нейман с другими мамашами оголтело несется в садик. Хватает ребенка, бежит домой, начинает стремительно готовить ужин, одновременно наводя порядок в квартире. Не потому, что такой фанат, то есть такая фанатка вкусной еды и порядка, просто он же хорошая жена! А у хорошей жены дом должен быть ухожен!

Вот наконец ужин готов и сервирован, Нейман зовет всех к столу. Раздается скрип дивана, и на пороге появляется, сладко потягиваясь, любимый муж. Допустим, Нейман вышел замуж за менеджера среднего звена. Менеджер сидит, ест и рассказывает, как ему удалось повысить продажи какой-нибудь фигни, и предполагается, что Нейман, опять-таки как хорошая жена, должен внимательно слушать и восхищаться умом своего супруга и повелителя.

И так изо дня в день, из года в год. Каждый вечер муж журчит о своих продажах или, для разнообразия, об интригах на фирме. А если Нейман пытается поделиться своими достижениями, например, тем, что он совершил самый длительный бесперископный переход или прошел подо льдами, от него нетерпеливо отмахиваются: отстань со своими глупостями! Что может быть интересного на твоей дурацкой службе!

Сколько он продержался бы в таком режиме? Пару недель, не больше… А потом прямо заявил бы своему менеджеру, где ему следует осуществлять свои продажи!

Нейман улыбнулся:

– Эх, доля женская! И все же, Кристина Петровна, человеку одному тяжело. Поверьте, я это точно знаю. Одинокая жизнь – это как обед без хлеба: может быть, вкусно, интересно и красиво, но сыт не будешь.

– Между прочим, я много лет хлеба не ем и великолепно себя чувствую, – отрезала Кристина.

– Но…

– Или вы считаете, можно помои есть, лишь бы с хлебом, так? – Кристина улыбнулась, смягчая резкость своих слов. – Кажется, мы с вами цитируем Хайяма, помните? Уж лучше голодать, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало. Сказано почти тысячу лет назад.

– Так-то оно так… Но другой раз, коротая вечер в обществе кота, я начинаю понимать женщин, которые терпят побои мужа. Несчастье вдвоем лучше, чем счастье в одиночку, хотя бы потому, что счастья в одиночку не бывает.

Владимир Валентинович сконцентрировался, как перед погружением. Пора от абстрактных рассуждений переходить к конкретике. Сейчас он переведет дух и предложит Кристине попробовать объединить два одиночества. Только подберет подходящие слова… Но она вдруг мягко коснулась его руки и заговорила:

– Хочу задать вам один деликатный вопрос…

– Слушаю. – Нейман радостно повернулся к ней. Вдруг Кристина хочет сделать первый шаг к сближению? – Хотите, я остановлю машину?

– Секунду! – Начальница позвонила диспетчеру и, узнав, что обстановка спокойная, предложила припарковаться на обочине.

– Кристина Петровна, я весь в вашем распоряжении!

Она медлила. После небольшой паузы достала из бардачка дежурную пачку сигарет и закурила. Владимир Валентинович поник духом – вряд ли женщина станет курить, если собирается целоваться.

– Не знаю, как и сказать… Вы можете посчитать меня сплетницей, сующей нос не в свое дело…

– Прошу вас, не смущайтесь.

Нейман тоже угостился сигаретой, прикидывая возможную тему разговора. Неужели о нем ходят какие-то интригующие слухи?

– Скажите, вы давно видели Дору?

Вот тебе и раз! Прогрессивная общественность приписала ему роман с женой Глеба? Бред, конечно, но приятно, что начальница интересуется его сердечными делами.

– Неделю назад, – отрапортовал он.

– То есть вы ничего не знаете?

– Боже мой, да что случилось? Не томите!

– Дело в том, что третьего дня она пришла на службу с синяком под глазом. И в нашем здоровом коллективе сделали вывод, что этим украшением она обязана своему мужу. Скажите, такое возможно?

– Нет, – отрезал Нейман. – Ни при каких обстоятельствах.

– Не сердитесь, капраз. Я понимаю, что не очень хорошо выгляжу сейчас в ваших глазах, но, поверьте, мной движет не праздное любопытство.

– А что же тогда?

– Я не собиралась верить этим бредням, но потом мне пришло в голову: Дора получает травмы чаще, чем среднестатистический человек. Вдруг Глеб Борисович все же поколачивает ее? Если это так, то ей не позавидуешь. У нее никого здесь нет, ни родственников, ни близких друзей, а дети, хоть и живут отдельно, еще слишком молоды, чтобы она могла на них опереться. А я могла бы ей помочь…

– Чем? – Владимир Валентинович очень разозлился.

– Если она не уходит от мужа потому, что ей некуда идти, я пустила бы ее к себе. У меня хорошая двушка, Дора нисколько меня не стеснит. Пусть бы жила, пока не решится вопрос с разделом имущества.

– Я считал вас умнее, – бросил Нейман. – Я думал, прежде чем слушать досужую болтовню и заниматься дедукцией, вы поинтересуетесь происхождением синяка у самой Доры!

– Капраз, милый, я знала, что вы будете меня ругать…

– Зачем же завели этот разговор?

– Когда речь идет о судьбе человека, можно потерпеть небольшую взбучку, – усмехнулась Кристина. – Разумеется, я спросила у Доры. Она сказала, что стукнулась об открытую дверцу кухонного шкафчика.

Нейман немного оттаял:

– Будьте уверены, так оно и случилось. Дора очень вдохновенная повариха, когда готовит, у нее все нараспашку. Сосредоточилась на блюде и не заметила дверцу – обычное дело.

Кристина задумчиво выпустила дым в приоткрытое окно и посмотрела, куда он поплыл.

– Дай бог, если так. Я заговорила с вами только с одной целью – чтобы вы, на правах давнего друга Доры, намекнули ей, что я готова помочь.

– Кристина Петровна, никаких побоев в семье Комиссаровых нет. Дора с Глебом – одна из самых счастливых пар, которые я знал. Нет, это же надо придумать! – фыркнул Нейман. – Глеб бьет жену! Бред!

– Я понимаю, что вам неприятно слушать такое про вашего друга…

– При чем тут мой друг! Я несколько лет прожил бок о бок с ними обоими. Неужели я бы не заметил? Так вот, дорогая Кристина Петровна, разрешите доложить, что ничего, кроме искренней любви и нежности, я в этом доме не видел!

Кристина пожала плечами:

– Извините, но я не знакома с Глебом Борисовичем так близко, как вы. Откровенно говоря, я его совсем не знаю. Зато я знаю, что насилие – не обязательно удел опустившихся людей.

Досада и злость испарились без следа. Нейман смотрел на любимую женщину и понимал, что взъелся на нее напрасно. Это ему ясно, что Комиссаров не способен ударить жену, но он наблюдал эту семью много лет, а Кристина видела только синяк под глазом замужней женщины. Дора поступила очень глупо, явившись на работу с таким многозначительным украшением, но она так уверена в любви мужа, что думает, будто все окружающие тоже видят эту любовь. С другой стороны, что ей оставалось? Поликлиника-то в городе одна. Взяв больничный лист, Дора все равно дала бы пищу сплетням. Сейчас хоть все любопытствующие могут воочию убедиться, что у Доры нет ничего страшнее синяка. А сядь она дома, в коллективе циркулировали бы душераздирающие версии от сотрясения мозга до перелома всех костей.

Нет, на Кристину нельзя сердиться. Она искренне волнуется за Дору.

Он рассмеялся:

– Не понимаю, как люди могут думать, что Дору бьет муж? Абсурднейшее предположение! Пусть они не знакомы с Глебом, но саму Дору-то видели! Это же… Она же… – Нейман замялся, подбирая слова, способные выразить всю мощь Доры Иосифовны. – Сильная мускулистая женщина, и спортсменка к тому же. Кто в здравом уме к такой полезет? Лично я бы не рискнул.

– Может, вы трус, а Глеб Борисович отважный человек? Семейная жизнь – не чемпионат по боксу, тут весовые категории не важны.

Покосившись на часы, Нейман взял еще одну сигарету. Минут десять можно постоять. Нужно развеять все подозрения Кристины, нельзя, чтобы она думала плохо об одном из самых близких его друзей.

– Ну хорошо, допустим, Глеб распускает руки. Чего он этим добился? Всю жизнь извивается, как червяк, не под каблучком, а я бы сказал, под пятой Доры. Смысл тратить калории, если все равно будет так, как она хочет? Бог с вами, да разве забитые жены так ведут себя? У нас в поселке так про них говорили: если Глеб Комиссаров, то Дора – командирова. Глеб ведь даже на пьянки с нами не ходил. А если вдруг попадал случайно, то пару рюмок – и домой. Мы ему: посиди еще, а он: простите, ребята, не могу, Досенька ругать будет. Разве стал бы он так поступать, если бы бил ее? Чего проще – надрался, явился домой в три часа ночи, в ответ на претензии дал в глаз, и все дела. Серьезно, Кристина Петровна, выбросьте эту идею из головы.

Она улыбнулась:

– С удовольствием. Мне только приятно знать, что у человека, которого я очень уважаю, в семье все хорошо. Лишь бы только это не было, как говорят у нас в медицине, мнимое благополучие.

– Нет, нет! Мы жили в замкнутом мирке поселка подводников, там ничего нельзя было утаить. Вообще, хочу вам сказать, подводники и семейное насилие – две вещи несовместные.

– Это почему?

– Да хоть потому, что подводник должен быть смелым человеком. Жалованье, карьера – все это недостаточные мотивации, чтобы трус преодолел себя и спустился в лодку, где его может ждать самая мучительная смерть из всех возможных. Тем более что пока мы служили, родина платила нам не те деньги, ради которых имеет смысл рисковать собой. Своего рода фильтр, благодаря которому на флот попадали только достойные люди. Смелый же человек не может быть жесток, он никогда не поднимет руку на слабого.

Кристина пожала плечами:

– Неубедительно. Как же тогда несчастные ребята, участники боевых действий в Чечне? Сколько их стало бандитами и киллерами?

– Во-первых, таких гораздо меньше, чем вы думаете! – отрезал Нейман. – А потом, тут дело не в жестокости, а в тяжелейших травмах, психологических, а зачастую и черепно-мозговых. У них, к сожалению, есть одно очень грустное отличие от нас: им приходилось убивать. Короче, Кристина Петровна, не подумайте, что я хвастаюсь, но для того, чтобы уйти под воду, надо иметь дух. А если у тебя есть дух, то ты и женщину будешь любить, как мужчина, а не как похотливый бабуин. Готов умереть за родину – готов погибнуть и за любовь, иначе не бывает. Мне трудно это объяснить… Каждый раз, уходя в поход, думаешь: вдруг будешь сидеть в задраенном отсеке, выбирая из воздуха последние молекулы кислорода и зная, что помощь не придет… Ведь захочется вспомнить не то, как ты пил, ел и трахался. Ох, простите, Кристина Петровна! – спохватился Нейман. – Случайно оговорился.

Она смотрела на него такими глазами, что у Владимира Валентиновича захватило дух. Тут было и восхищение, и участие, и грусть… За один такой взгляд жизни не жалко!

– Продолжайте, пожалуйста, – осторожно сказала она, – и прошу вас, не стесняйтесь в выражениях.

– Да что там говорить, Кристина Петровна! Каждый подводник носит при себе фотографию жены, зная, что это – его последнее утешение в случае чего. Мы погибаем медленно, есть время проститься с жизнью… А настоящая любовь, она ведь дает какую-то надежду даже в смертный час, верно?

Кристина кивнула. Обоим стало немного неловко. Нейман переживал, что сентиментально разоткровенничался, а начальница, наверное, удивилась, обнаружив, что такой старый пес, как ее шофер, еще не утратил склонность к романтике, и теперь не знает, как ей с ним себя вести. Он запустил мотор.

– А вы? – вдруг резко спросила Кристина.

– Что я?

– Вы не женаты! – В голосе прозвучали прокурорские нотки. – Как же вы уходили в поход без любви?

– Я очень старался не утопить лодку, – отшутился Нейман.

Иногда я думаю: зачем я все это пишу? Может быть, у меня началось душевное расстройство, на манер тех маньяков из голливудских фильмов, которые «хотят, чтобы их поймали»? Неужели роль жертвы «под прикрытием» стала меня тяготить, и подсознательно мне хочется явить миру свой позор? Да нет, признаться людям в том, что муж регулярно меня избивает, для меня все равно что выйти голой на улицу. И все же я почти каждый день оставляю записи на глупом сайте глупой организации. Нейман так увлечен идеей очистить наш город от семейного насилия, что у меня не хватает духу открыть ему тайну: жертва предназначена для того, чтобы быть жертвой. Никакая общественная активность или административные меры не смогут превратить жертву в хищника. С таким же успехом Нейман мог бы основать общество по превращению овец в волков…

И все же я пишу. Скорее всего это признак надвигающейся старости, хоть годами я еще молода. Наступает в нашей жизни время, когда мы смиряемся с тем, что многие ошибки исправить уже невозможно, не стоит и пытаться. Выбор сделан, все перекрестки судьбы остались позади. И как бы трудна и опасна ни была дорога, с нее уже не свернешь.

И тут возникает желание поделиться с другими своим опытом. Хочется поставить на пройденных перекрестках дорожные знаки, чтобы следующие за тобой видели, куда они идут. Начинаешь думать – если хоть кто-то благодаря твоим предупреждениям избежит твоей судьбы, ты жила не совсем напрасно. Наверное, это и есть старость, и не важно, сколько тебе на самом деле лет. Старики обычно раздражают тем, что суют нос в твои дела, дают советы, которые кажутся полнейшей глупостью. Там ухабы и ямы? Темный лес? Да нет! Посмотрите, какая широкая дорога! Как прекрасно вымощена и освещена! Это вам сослепу показалось!

Поэтому я никаких советов не даю. Просто описываю свой путь, в надежде что кто-то благодаря мне не повернет в эту сторону.

Как я стала жертвой? Вопрос не дает мне покоя, ведь, если не понять этого «ключевого момента», мои записи бессмысленны. Неужели моя судьба сложилась так печально просто потому, что я очень хотела выйти замуж и готова была платить любую цену, чтобы не остаться одной? Я не трусиха, это я заявляю ответственно. Не боюсь боли, не боюсь трудностей, даже смерти не боюсь. И вовсе не потому, что моя жизнь невыносима. Боже мой, я не боюсь и начальства, всегда говорю, что думаю, прямо в лицо. Какого же черта я позволила страху одиночества и испорченной женской репутации победить себя? Почему я так хотела быть для всех хорошей?

Ладно, все это – следствия, а причина-то в чем? Генетический сбой? Тяжелая психологическая травма от первых побоев? Это правда, но, кажется, не вся… Откровенность так откровенность!

Иногда меня спрашивают, почему я работаю, если статус мужа позволяет мне быть домохозяйкой. При этом обычно закатывают глаза и начинают вслух мечтать: вот я бы… при таком муже… вообще не выходила бы из дома… стирала-гладила-варила-пекла… В ответ я загадочно усмехаюсь. Не могу же объяснять, что только на работе чувствую себя человеком. Что у меня есть только одни сутки из трех спокойной жизни, жизни нормальной свободной женщины! Разве я могу от этого отказаться?

Но это тоже не полное объяснение. Есть еще одна, совсем банальная причина: я ненавижу домашнее хозяйство! И очень люблю свою работу! Такой вот парадокс. Я не лентяйка, любой сотрудник подтвердит мое трудолюбие и, что скромничать, мастерство. Работа спорится в моих руках, я счастлива, занимаясь ею, но, господи, как же мне тягостно идти домой, зная, что меня ждет пылесос и плита… От мысли о предстоящей уборке у меня сразу портится настроение. Я все делаю, и довольно неплохо, в коллективе меня считают прекрасной кулинаркой и с удовольствием уплетают мои пирожки, но если бы мои сотрудники знали, какой внутренней борьбы стоит мне это угощение… Оно встало бы у них поперек горла.

Почему я, молодая энергичная женщина, веду дом будто из-под палки? Всегда довольствовалась ответом, лежащим на поверхности: потому что муж меня бьет, я его ненавижу, и мне противно за ним ухаживать. Но недавно в голову пришла одна неприятная мысль: а не потому ли, что своим ремеслом я овладевала в институте, а домоводству меня учила мама? Сначала я отогнала эту идею как абсурдную, а потом… В жизни я получила два навыка, один люблю, второй ненавижу. Да, домоводство – скучное и не очень интеллектуальное поприще, с эфемерными результатами труда, но то же самое с небольшой натяжкой можно сказать и о моей профессии. Там результаты тоже не на века. Если бы я одинаково не любила оба занятия, то ясно, что беда во мне. А так…

Неужели мама привила мне стойкое отвращение к домашнему хозяйству? Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, будто мое обучение проходило в стиле Ваньки Жукова. Никто не бил меня селедкой по лицу, повторюсь, о физическом наказании в моей семье не было и речи. Меня даже в угол никогда не ставили! В нашей семье вообще не применяли штрафных санкций вроде лишить сладкого или карманных денег. С другой стороны, не было и премий за хорошую учебу или значительную помощь по дому. Все воспитание шло в вербальной форме. И, боже мой, как же я боялась предъявлять маме результаты своего труда! В сто, нет, в тысячу раз больше, чем когда сдавала преподавателям экзамены и рефераты! За реферат я получала только оценку реферата, а от мамы – оценку самой себя. Как я старалась, чтоб не услышать приговор: неряха и лентяйка! И как это отравляло процесс… Я научилась виртуозно мыть посуду, но надраивала кастрюли с горьким чувством самозванки – в глубине души я знала, что ужасная неряха и только притворяюсь аккуратной девочкой.

Не хочется верить, но не отсюда ли растут корни? Или я, тяготясь своей судьбой, просто ищу виноватых?

Глава седьмая

Нейман крутил суши, напевая старый хит Валерия Меладзе. На подоконнике стоял ноутбук с включенным Интернетом, рядом восседал товарищ адмирал, пристально глядя на аппетитные ломтики форели. Время от времени он осторожно протягивал лапку, делая те загребающе-похлопывающие жесты, на которые способны только коты.

– Обернитесь, обернитесь, – фальшиво выводил Владимир Валентинович, – и пройдите сквозь меня красной нитью… Товарищ адмирал, отставить рыбу!

«Ага, сейчас!» – иначе истолковать выражение кошачьей морды было невозможно. Кот коротко мявкнул: немедленно дать мне кусочек! Пасторскую личину он временно отбросил. Рыба – вопрос слишком серьезный, чтобы полагаться на совесть хозяина.

– Ага, сейчас! – сказал Нейман на человеческом языке.

«Обсуждать приказы старших по званию?»

– Ладно, держи…

Нельсон с достоинством обнюхал поданный кусочек и съел его, выдержав театральную паузу. В глазах вновь засветилась мягкая укоризна: надеюсь, ты понимаешь, что я пошел на это только ради тебя?

– Ну ты и фарисей! – восхитился Нейман.

Он разровнял рис на листе спрессованных водорослей, сбрызнул уксусом и, пока испаряется лишняя кислота, отвлекся на компьютер. Так, что пишут на форуме? Стыдно сказать, но его, зрелого, состоявшегося человека, на старости лет затянуло в Сеть. Познав однажды прелесть виртуального общения, Нейман пристрастился к этому непродуктивному занятию. Первым шагом на пути в бездну были, конечно, «Одноклассники». Владимир Валентинович узнал о судьбе многих приятелей, завел с ними легкую протокольную переписку. Погулял по сайтам оппозиции, но не нашел ни одного движения, к которому ему захотелось бы примкнуть: все борцы с режимом показались ему мелкими склочниками, способными только на то, чтобы сливать в безопасное пространство Интернета свой негатив. Потом выяснилось, что Интернет – бесценный (в смысле бесплатный) кладезь книжек. Какое-то время Нейман страстно черпал из этого источника: воодушевленный халявой, скачал больше ста книг, а потом остановился. Во-первых, не любил читать с экрана, а потом стала мучить совесть. Как ни крути, бесплатное пользование результатами чужого труда без согласия владельца – почти классическое определение такого неприятного явления, как воровство. «Я честный моряк, а не пират!» – решил он.

Теперь он торчал только на лицензионных библиотеках. Книги покупал бумажные, а на сайтах узнавал о новинках, читал отзывы и сам пописывал критические статьи. И по-детски радовался, когда его отзывам ставили высокие оценки…

Сейчас Владимир Валентинович открыл форум своего общества. Новость о том, что Глеб якобы бьет жену, просочилась в массы и активно обсуждалась. Действительно, где еще помусолить эту тему, как не на сайте общества «Против семейного насилия»? Нейман уже просил Игоря, как администратора сайта, закрыть обсуждение, но тот сказал – бесполезно. Только подогреет интерес, а комментарии все равно будут, в других темах.

Так, пока он занимался суши – тьфу, черт, как важно он о себе думает, прямо по Кристине Петровне! – появилось около десяти комментариев. «Бедная женщина…», «за все надо платить…», «никто не застрахован…», стандартные женские письмеца, наполненные фальшивым сочувствием и искренним злорадством. А это что такое? Некто под совершенно загадочным ником Крысопет пишет: «Сначала в своем доме наведите порядок, а потом уже в чужой суйте нос!»

Нейман улыбнулся. Начальница все-таки проявила интерес к его деятельности! И написала именно то, что ему хотелось бы написать самому, если бы не имидж. Не к лицу предводителю движения «Против семейного насилия» призывать свою паству закрывать глаза на это самое насилие. Могут обвинить в коррупции: мол, а что, чиновник высокого ранга имеет право бить жену?

Поразмыслив, он отправил Крысопету личное сообщение: «Кристина Петровна, это вы? На связи Нейман».

Ответ пришел незамедлительно: «Добрый вечер, Владимир Валентинович! Как вам нравится этот базар?»

«Совсем не нравится, но не знаю, как его остановить».

«Сейчас попробую. Прошу добро на ненормативную лексику».

«Ненормативную лексику разрешаю. Выполняйте!» – отстучал Нейман и снова улыбнулся.

Кристина с удовольствием перенимала от него солдафонский стиль речи. Владимир Валентинович старался избавиться от годами накопленных армейских штампов, а начальница будто подбирала за ним. Все чаще он слышал от нее «так точно», «докладываю» вместо «говорю», «не могу знать», «никак нет», «начнем движение». А когда она сказала «укажите длинные инициалы» вместо «напишите имя и отчество полностью», Нейман посмотрел на нее с немым восторгом – этот перл она явно считала с его подкорки.

И в этом Владимир Валентинович видел тайный знак, что он ей небезразличен…

А вот и комментарий: «Ну вы и курицы! Верите всякой ерунде! Неужели нельзя пережить, что кто-то может быть счастливее вас?»

«Тонкий ход», – отправил он новое личное сообщение.

Как романтично переписываться по Интернету!

«Посмотрим на реакцию. Что поделываете, капраз?»

«Так, отдыхаю».

Нейман хотел, чтобы суши стали сюрпризом. Готовил он для нее, для Кристины. За годы одинокой жизни он прекрасно освоил поварское искусство. А японской кухней просто увлекся. И ему очень нравилось кормить Кристину, на каждом дежурстве он старался побаловать ее чем-нибудь вкусненьким. Тем более что Владимир Валентинович подозревал: начальница питается одними йогуртами и фруктами.

Он закрутил суши с помощью специальной циновки, дал коту еще кусочек рыбы и снова взглянул на экран. На Кристину отреагировали двое, в том духе, что жена мэра имеет такое же право на защиту, как жена алкоголика.

«Если она об этом просит! – отписал Крысопет. – И вообще, какая помощь от вашего кудахтанья? Только страшные закомплексованные дуры смакуют чужие семейные неурядицы! Своих потому что нет!»

В ответ какая-то дама написала вполне здравый пост, что Доре Иосифовне положение не позволяет выносить сор из избы. Зато общественный резонанс в Интернете напугает ее мужа, и в страхе за свою карьеру он прекратит рукоприкладство.

«Наш мэр не бьет жену! Это абсолютно точно! А если вам совсем тошно видеть их семейное счастье, утешайтесь тем, что Комиссарова толстая!»

«Надеюсь, Дорик меня простит», – тут же получил он личное сообщение.

«Надеюсь…»

«Сделала все, что могла».

«Отличная работа».

«Спокойной ночи, капраз».

«Спокойной ночи».

Он отключился. Набраться, что ли, наглости и признаться Кристине по Интернету?

Нет, не нужно ее смущать.

Его будущее уже было. Остается только благодарно улыбаться в ответ на последние улыбки судьбы, не пытаясь овладеть ею.

Влюбиться в сорок шесть лет – бесценный подарок бога. Зачем разрушать хрупкое равновесие ради призрачных надежд? Если он признается Кристине, то поступит как азартный игрок, бросивший на зеро все свое состояние.

Она слишком порядочная женщина и слишком умная, чтобы верить в «давайте останемся друзьями». Она переведет Неймана в другую бригаду, и он совсем перестанет ее видеть, а она потеряет самого верного друга и помощника.

Владимир Валентинович аккуратно сложил суши в пластиковый контейнер и убрал в холодильник, поставив рядом соевый соус и васаби. Подумав, написал на обороте телефонной квитанции «суши!!!» и прицепил к входной двери магнитиком. Без этих профилактических мер можно и забыть угощение.

«Старый ты склеротик, – пригорюнился он. – Себя не помнишь, а все о девушках мечтаешь!»

Нейман прилег на диван. Там его дожидался захватывающий роман о любви маркиза и бесприданницы. Семья маркиза, ясное дело, была шокирована выбором молодого главы рода и без боя не сдавалась. Главную интригу заплели две зловещие тетушки, которые, пока маркиз ошивался на войне, отправили бесприданницу в далекое-далекое графство. Якобы заботясь о ней, они нашли для нее место гувернантки в доме, где имели своего агента. Агент, почтенная мать семейства, перехватывала все письма гувернантки возлюбленному, которому тетушки отправили длинное скорбное послание о трагической гибели бесприданницы.

Как же отсутствие Интернета отравляло жизнь влюбленным былых времен! Впрочем, связь связью, а голову на плечах тоже надо иметь! Разве можно принимать помощь от врагов? Нейман прямо разозлился на дуру гувернантку. Прикинул – до конца романа осталась приличная стопка страниц, а в этой серии влюбленные всегда соединяются в хеппи-энде. Судя по темпу и объему текста, счастливый миг наступит для влюбленных лет через двадцать. Это хорошо. Нейману нравилось читать про любовь, которая побеждает все – время, пространство, смерть. Он верил в такую любовь.

Поэтому и не женился. Все эти годы он надеялся, что Марина вернется. Он ждал ее каждый день. Придумал, будто она приедет без предупреждения. Каждый раз, возвращаясь из похода, верил, что войдет не в пустой дом. Он жил этой надеждой, и призрак жены был нужен ему больше, чем любая живая женщина.

Когда у Марины пошли дети, надежда почти умерла. Он понял, что она не вернется. Умом понял, а в сердце все горел огонек несбыточной мечты.

Владимир Валентинович пытался заводить романы с хорошими женщинами, но… В поход он всегда брал фотографию Марины. Жениться на ком-то другом было бы подло. Нельзя жить с женщиной, если ты не готов ради нее умереть.

Он не признавал брак ради удобства. Не по душе ему была и более продвинутая модель, усердно пропагандируемая в фильмах про «семейные ценности». Да, очень хорошо, когда муж и жена партнеры, строят общую жизнь, выясняя «есть мы» или «нет никаких нас» – на этих штампах Нейман обычно выключал телевизор. Прекрасно, когда любовь легко раскладывается на две составляющих: половое влечение плюс дружба. Пропадает одно, спасает другое. Два ответственных человека делают общее дело. Только любовь – это что-то еще… Никто не знает, что именно, но без нее общий дом может превратиться в пустую скорлупу.

Владимир Валентинович чувствовал, что был бы очень несчастен в подобном счастливом браке. Любить – страдание, но не любить женщину, которая рядом, – мучение.

Он интуитивно понимал, что семейное насилие – всего лишь самое грубое и тупое проявление жизни без любви. Люди теперь не хотят любовных страданий, выбирают свою единственную не среди «всех людей, живущих на земле», а из десятка подходящих кандидаток. Хотят получить все, не жертвуя ничем, и в результате жертвуют самым главным. Вот и мучаются потом…

Нейман погрузился в роман. Ага, лорд повелся на гувернанткину красоту и стал грязно приставать. Вот же гад! В собственном доме! Но не успела девушка дать суровый отпор морально неустойчивому аристократу, как раздался звонок в дверь.

Кто бы это мог быть? Удивившись, Владимир Валентинович заложил страничку.

Открыл дверь… и будто не открывал. Только один его знакомый мог заполнить своим телом дверной проем.

– Артур!

– Товарищ капитан первого ранга! Майор Старобинец прибыл без замечаний! – раздался сверху громовой бас.

Нейман с улыбкой впустил гостя. Старобинец был легендарной личностью. Командир батальона морской пехоты, он имел на своем счету несколько удачных боевых операций, прекрасно работал с личным составом, но прославился не только как отличный офицер, но и как чудесный исполин, нечто вроде местного Геракла. Вся Камчатка звала его дядей Артуром, Нейман уж и не помнил почему.

Владимир Валентинович был видным мужчиной, но рядом с Артуром казался карликом. Тот в высоту имел два метра и в плечах примерно столько же. Каждая мышца в этом огромном теле была отшлифована годами тренировок так, что, наверное, увидев голого Артура, статуя Самсона зарыдала бы и убежала с пьедестала.

К телесному великолепию прилагалась пропорционально крупная голова и веселая обветренная физиономия. Несмотря на англосаксонское имя, Артур был типичным русаком с мягкими льняными волосами, носом картошкой и серыми глазами навыкате.

– Как я рад тебя видеть! – Нейман искренне обнял давнего приятеля.

– Братик, тут такое дело… Я у тебя поживу сколько-нисколько?

– Живи, конечно. Я как раз не знал, подо что мне вторую комнату приспособить, а тут ты. Такая удача! Проходи, располагайся.

Тут Нейман вспомнил о скудости своей обстановки. Расположиться гость мог только на полу. Даже если они отбросят предрассудки, вдвоем на диване все равно не поместятся.

– Вот что, братик. Ты, наверное, хочешь с дороги освежиться? Прими ванну, а я пока сгоняю в магазин.

– Ты чего, Валентиныч? У меня есть.

– Отставить! – Нейман решительно отобрал у Артура бутылку виски. – Мне завтра на смену. И никаких «за встречу боевых друзей»!

– По две морские капли, братик…

– А то я нас не знаю! Артур, с тобой не хочешь – напьешься, а уж если хочешь… Если я завтра сяду за руль с бодуна, ничего хорошего меня не ждет. Потерпи денек, и мы обязательно отметим твой приезд.

Старобинец фальшиво вздохнул и тут же рассмеялся.

Когда Нейман вернулся, Артур еще плескался в ванне, шумно и очень вкусно отдуваясь. Товарищ адмирал, как обычно, вышел встретить хозяина. Притормозив возле сумки Старобинца, кот начал возмущенно вылизываться. «Что за дела – пускать всяких огромных чудовищ в мой дом?» – без труда перевел Владимир Валентинович и на всякий случай убрал ботинки Артура в шкаф.

Разогрел борщ и неохотно отсчитал пять штучек из контейнера: суши для Кристины – это святое, но законы гостеприимства еще никто не отменял. Достал только что купленную надувную кровать и подключил к насосу. Интересно, выдержит ли она могучий организм друга? Нейман взял двуспальную, но все равно сомневался.

Наконец появился Артур, энергично вытирая голову.

– Суши, здорово! К ним бы еще чашечку теплого саке…

– А потную гейшу тебе не доставить? Сказано, сегодня пить не будем!

– Ладно, ладно…

Быстро уничтожив суши, Артур попросил добавки.

– Прости, братик… – Нейман чувствовал себя последней скотиной. – Но это для моей девушки.

– О! У тебя девушка?

– Представь себе.

Старобинец смутился:

– Так это… может, я не в тему… Мне просто сказали, ты один живешь, вот я и заявился.

– Все нормально, Артур.

– Володя, я серьезно и без обид.

– Это просто безответная влюбленность, ничего больше, – скупо заметил Нейман, – а тебе об этом надо знать только то, что ты абсолютно мне не мешаешь.

– Как скажешь.

– Ты приехал квартиру оформлять? – осторожно начал Владимир Валентинович, заметив, что Артур не торопится рассказать о себе.

– Нет, братик. Я демобилизовался без жилья.

– Как это? У тебя были железные перспективы!

Артур поморщился:

– Хорошо, расскажу, хотя истории глупее не придумаешь… Мы с женой, короче, решили, что ей надо закончить образование.

– Какая тут связь? – изумился Нейман.

– Сейчас увидишь. Я ее с четвертого курса юрфака увез, всего ничего осталось доучиться, и мы решили – пусть будет диплом, ради этого можно полтора года в разлуке потерпеть. Подумали – то она на каникулы прилетит, то я в отпуск, время незаметно пройдет. Короче, уехала она в Питер к тетке, учится, вроде все нормально. Потом тетка умерла, она одна осталась. И тут нарисовался какой-то хрен веревкин! Закрутила она роман.

– Она сама тебе сказала?

– Если бы! К сожалению, всегда находятся люди, которые тебе доложат то, о чем ты, может быть, и не хочешь знать. Питер – город маленький, а она особо не скрывалась.

Нейман сочувственно покачал головой. Жена Артура была так красива, что отпускать ее от себя было чистейшим безумием. Что ж… Бедняга не первый наступает на эти грабли. Почему-то веришь жене, почему-то считаешь, что она твоя навсегда, а потом выясняется, что она просто жила рядом с тобой…

– Короче, я взял отпуск и приехал. Думал, врут, наговаривают, сам знаешь, как это бывает.

– И?..

– Вот тебе и «и»! Можно сказать, в постели их застукал. Ну, мужик, конечно, роскошный. Фантастически красив! И как человек вроде бы не гнида, интеллигентный такой. Не трус, меня не испугался.

– Это о многом говорит. – Владимир Валентинович подумал, что человеку, готовому лицом к лицу встретиться с Артуром сразу после того, как переспал с его женой, можно смело давать Героя России.

– Короче, я встал в позу – давай разводиться! А она… понимаешь, вроде бы плачет и не хочет, но, чувствую, не сильно убивается. Видно, ей и меня терять жалко, но с этим хмырем тоже неплохо. Прощения просит, давай, мол, забудем, начнем сначала, я с тобой на Камчатку вернусь, а я чувствую – ей по фигу! Прямо вижу, как она думает – не простит, ну и ладно, буду с любовником жить! Я обиделся и сказал, что никогда не прощу измены и жить с ней не буду. А он гарцует под дверями: люблю больше жизни, ах, Артур, вы должны нас понять…

– Отчаянный мужик! – присвистнул Нейман. – Мне бы не пришло в голову, стащив у льва кусок мяса, объяснять ему, что я тоже хотел кушать.

– Братик, ты не забывай, что мы говорим о моей жене!

– Прости… Скажи главное – он жив?

– Ты меня за кого принимаешь? Нет, Володя, если бы он просто подкатил, на пару раз перепихнуться, я бы его убил. Это точно тебе отвечаю. А так… Песню знаешь – не стой на пути у высоких чувств? Вот я и не встал. У нас, братик, дети не получались, я думаю, может, она из-за этого еще… Ну, не важно. Короче, благословил. Сели, пораскинули. У меня демобилизация на носу, нас же посокращали черт знает как. Самое боеспособное звено выбили, подонки!

Нейман предостерегающе поднял руку:

– О реформе армии мы после поговорим. Без алкогольной анестезии эту болезненную тему трогать нельзя.

– Согласен. Короче, я говорю: Ира, ты шесть лет честно со мной служила и заработала жилье. Давай сейчас не будем официально разводиться, подождем, пока квартиру дадут. Тогда честно ее пополам поделим и разбежимся. Этот ее хмырь орет: ничего нам не надо, хочу немедленно жениться! Мне Ирочка нужна, а не полквартиры, я сам хорошо зарабатываю!

За время ожидания жилья Нейман стал настоящим докой в жилищном вопросе, поэтому мгновенно просчитал ситуацию:

– Артур, ты же колоссально проиграешь от этого! Что ты один получишь однокомнатную, что вдвоем с женой. Разница метров пять – десять. Только в первом случае тебе не надо ничего пилить.

– Володя, разве в метрах дело? Я был с ней очень счастлив, и она хорошей женой была. Кто ж знал, что ее такая любовь подкосит? Короче, я хотел, чтобы ей что-то от меня навсегда осталось, а то взял – отдал, словно и не было меня.

– Так вы теперь квартиру поделить не можете? – догадался Нейман.

– Слушай дальше. Я тебе говорил, что у нее тетка умерла. Старушка завещала ей свою квартиру, а ты законы знаешь: если у жены есть собственное жилье, то муж фиг что получает. Поэтому мы наследство оформили, а собственность регистрировать не стали.

– Понятное дело.

– То есть официально мы женаты, я гол как сокол, у нее тоже ничего за душой. Все прекрасно, ждем квартиру. Меня сократили, жилье вот-вот дадут…

– У меня это «вот-вот» длилось два года, – вставил Владимир Валентинович.

– И тут какая-то зараза стукнула Ире, что я спал с женой комбрига!

– Как? Ты тоже? – непроизвольно вырвалось у Неймана.

Повисла неловкая пауза. Потом мужчины улыбнулись друг другу. Артур проворчал:

– Ладно, замнем этот момент.

– Но раз вы решили разойтись, твоя личная жизнь Иры не касается…

– В том-то и беда, что я делал это до, а не после!

– Господи, зачем?

– А ты зачем? Братик, такие вопросы задаешь! Это ее подружки решили утешить, змеи проклятущие! Она же обставлялась: мол, да, спалилась, муж в обидках, бросил одну, а сам сидит на Камчатке и думает – простить или не простить. А она, убитая горем, смиренно ждет его решения. Мы же не могли заявить, что сохраняем брак только ради квартиры. Ну, девчонки ей и сказали: ты сильно-то не казнись, он тебя мучает, а у самого рыльце в о-го-го каком пушку! Получается, ему можно, а тебе нельзя? Она получила вводную, подумала – а действительно!

Нейман пожал плечами:

– Печально, конечно, но какой смысл после драки кулаками махать? Ты дурак, что изменял ей, это не вопрос, только вы и без того расстались.

– Ах, Володя, не знаешь ты женщин. Если бы я хоть намекнул, что готов принять ее обратно! Но я же, блин, самолюбие тешил! Ты падшая женщина, и хоть я признаю твои прошлые заслуги, нет тебе пути назад в семью! Если бы сказал: выбирай сама, с кем из нас ты больше хочешь жить, сейчас все у меня было бы в порядке. Эти бабы, для них слова дороже денег.

Нейман вскипятил еще чайку. Подошел товарищ адмирал, покрутился возле них, а потом вдруг мягко, но решительно запрыгнул Артуру на колени. Старобинец рассеянно почесал кота за ухом, тот свернулся бубликом. Владимир Валентинович ревниво смотрел, как морда питомца расплывается в блаженной ухмылке.

– Короче, она решила мне отомстить.

– За что?

– За унижение! Одно дело, когда тебя отвергает примерный семьянин, а когда такой же изменник, как ты, – совсем другое! Может, она на самом деле скучала по мне, кто знает. И скажу по секрету, братик, я ревнивый муж был. Особенно ее никуда не отпускал, подружек гонял.

Нейман ухмыльнулся:

– Это была лишняя предосторожность. Зная тебя, никто с твоей женой связываться не стал бы.

– И естественно, Иру возмутило, – не слушая его, продолжал Артур, – что я держал ее в черном теле, а сам развлекался на стороне. Короче, звонит она мне в один прекрасный день и заявляет: я оформила собственность на квартиру.

– Ни черта себе! Она что, с ума сошла?

– Я тоже ее об этом спросил, – мрачно заметил Артур. – Сказала, что нет. Предательство за предательство. Ты, говорит, делал, что хотел, и я тоже сделала, что мне нужно. А тут как раз хата нарисовалась. Идите, товарищ майор, получайте. Прямо так совпало все, что хоть вешайся.

– Ну, отказался бы от этого варианта, а пока следующего ждал, развелся бы.

– Я сначала так и хотел, а потом подумал: все равно информация, что у жены своя квартира, всплывет. Скажут, Старобинец фиктивно развелся. Начнут разбирательства всякие, еще в суд потянут. А ты меня знаешь, мне лучше пусть четверо несут, чем трое судят. И чего-то мне так позориться не захотелось! Я, Володя, не последний человек на флоте был, а вспоминать обо мне будут только, что я хотел родину надуть и обманом квартиру получить! Нет уж! И я написал рапорт, что у меня изменились обстоятельства, поэтому я больше не нуждаюсь в жилье, и ушел.

– Нет слов! Красавец! Геройски служил, геройски демобилизовался. Ирину-то хоть не убил за такие подставы?

Артур весело покачал головой:

– Ты меня за кого принимаешь, братик? Доблесть солдата не только в том, чтобы победить, но и в том, чтобы с честью принять поражение. Нужно уважать противника, когда он этого достоин. Потом, Володя, я же на самом деле смухлевать хотел. А родину не обманешь. Потому, что родина – это мы. Таким образом, обманываешь родину – обманываешь себя.

Владимир Валентинович встал, потянулся, открыл форточку и достал сигареты. Окна его квартиры выходили в парк. Толстые от снега елки отбрасывали длинные тени в мягком свете редких фонарей, кустарник почти скрылся в высоких сугробах, на поверхности остались только верхушки, похожие на рожки. Поздний вечер, тишина. Так и в его душе долгие годы идет снегопад одиночества… Но за окном все будет меняться. Снег осядет и растает, убежит быстрыми говорливыми ручейками. На голых ветках появится легкая дымка листвы, травка начнет пробиваться сначала робко, а потом как станет расти! Цветы какие-нибудь распустятся, яблоня, может быть, или жасмин. А у него в душе так и будет падать снег. Тишина и холод.

– Единственное, что ты правильно сделал, – это приехал ко мне, – сказал Нейман, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ворчливо. – Живи у меня сколько захочешь. Если надо, я тебя зарегистрирую.

– Братик, это уж слишком великодушно.

– Не могу же я допустить, чтобы морской офицер бомжевал. Будешь половину коммунальных платежей вносить, и считай, что мы в расчете.

Артур стал тепло благодарить Неймана.

– Послушай, – остановил его тот, – ты по Ирине сильно скучаешь?

Старобинец задумался.

– Нет, – протянул он после долгой паузы, – нет, не очень. Расстались и расстались. Сначала переживал, а потом как отрезало. Будто кусок жизни отвалился, знаешь, как от айсберга глыба льда. Бултых – и нет. И растаяла.

– Мы сами виноваты, – Владимир Валентинович говорил больше сам с собой, чем с Артуром, – надо знать, что жены – это такие люди… Когда ты отсылаешь ее от себя, пусть даже тысячу раз для ее же блага, она все равно считает тебя предателем. Ладно, давай спать.

Нейман вдруг проснулся, словно от толчка. Во рту пересохло, сердце быстро и тревожно билось. Что такое? Он знал это состояние, так бывает, когда тяжело на душе, когда живешь с бедой, и, ворочаясь в твоем сердце, она неосторожным ударом будит тебя. Но сейчас у него все хорошо. Есть дом, есть работа, есть друзья. Он обрел любовь, последнюю, позднюю любовь, и примирился с тем, что она не взаимна. Сегодня вот появилось что-то вроде семьи в виде Артура. Странно…

Владимир Валентинович прокрался в кухню мимо уютно сопящего Артура и налил себе воды. Покурил в форточку. Принять внезапное пробуждение за сигнал надвигающейся старости? Но Нейман привык доверять своему подсознанию. Произошло что-то нехорошее, он просто не понял, а подкорка среагировала.

Что же? Нейман перебрал в уме события прошедшего дня. Дора, ну конечно же! Пустая болтовня на форуме может обернуться серьезным делом. Кристина попыталась прибить волну, но тема насилия в доме градоначальника слишком жаркая, слишком аппетитная, чтобы быстро приесться жаждущим сенсаций обывателям. Прекрасный справедливый мэр оборачивается банальным семейным хулиганом – что может быть интереснее? Непонятно, скажется ли это на карьере Глеба, но тень на безупречное имя Комиссаровых брошена, да еще какая! Доказать ничего невозможно, но это-то и плохо. Сплетня разбухает, как тесто в кадушке, из стен больницы уже выплеснулась в Интернет, оттуда скоро выползет на улицы. Трепать Дору с Глебом станут везде: в магазинах, в автобусах, на кухнях… Дора может хоть до посинения оправдываться, а он, Нейман, свидетельствовать хоть на библии, хоть на чем: никто не поверит. Все скажут: Дора покрывает мужа, чтобы его не поперли с должности. Это пятно, посаженное на их репутацию, не смоется никогда. Сплетня потеряет остроту, но останется «то ли он украл, то ли у него украли, была там какая-то неприятная история».

А самое противное, что где-то, в самых темных и дальних закоулках его души, шевелился мерзкий червячок сомнения: вдруг это правда? Он же не проводил с Комиссаровыми двадцать четыре часа в сутки, по нескольку месяцев пропадал в автономках…

«Нейман, а ты скотина! – выругал он себя. – Ведешься на всякую чушь, как старая бабка! Еще скажи, что дыма без огня не бывает. Ты знаешь Глеба, знаешь его жену, больше того, знаешь ее привычки – сколько раз сам бился головой об оставленные ею открытыми дверцы шкафчиков! Глеб один из самых добрых людей, которых ты знаешь, а Дора не безропотная мямля, чтобы терпеть побои. У нее есть характер, есть ум, есть специальность, которая дает ей неплохой заработок. Даже родители есть, и большая еврейская семья, которая не дала бы ее в обиду. И хорошо поставленный удар тоже. Драться к такой женщине полезет только безумец, хорошенько накачанный алкоголем. Глеб же человек умный и не пьет».

Мелькнула мысль поговорить с Дорой, но Нейман быстро сообразил, что это только оскорбит ее и скорее всего положит конец дружбе. Если он не доверяет Комиссаровым, с какой стати они будут доверять ему? И вообще! Чем заниматься на досуге – личное дело Доры с Глебом. Нельзя лезть в чужую жизнь, пока тебя об этом не просят. Что бы Глеб с ней ни делал, Дора продолжает с ним жить – значит, ее все устраивает.

Обсуждать чужую жизнь в Интернете – очень подло. Интересно, какая сволочь начала эту тему? Нейман включил ноутбук. Вот он, топик с циничным названием «Вы не одиноки». Автор – Принцесса Диана. Странный выбор, пожал плечами суеверный Владимир Валентинович и пробежал глазами первое сообщение. Принцесса Диана писала, что женщинам нечего стыдиться, если их бьет муж. Это вовсе не значит, что они опустившиеся создания, как принято считать. Многие жены не обращаются за помощью, покрывают своих мужей, потому что думают, будто получать по физиономии – удел распущенных алкоголичек. Это не так. Вот, например, Дора Комиссарова, первая леди города, вполне добропорядочная дама, прекрасный врач, и та не избежала печальной участи. Ого, а это что? Оказывается, Принцесса Диана подкрепила свои доводы фотографией! Нейман присмотрелся. Раньше он не видел этого поста – узнав о дискуссии в Сети от Кристины, сразу зашел на последнюю страницу. Смаковать подробности и читать чужие упражнения в злорадстве ему не хотелось. Что ж, Дора с синяком получилась очень художественно. Прямо рекламное лицо общества «Против семейного насилия». Он изучил фон: фотосессия проходила дома у Комиссаровых, обои и уголок картины вполне узнаваемы. Получается, Принцесса Диана у них бывает? И вот еще странность: снимок явно постановочный, Дора смотрит в объектив, принужденно улыбаясь и чуть повернув голову. Нейман покосился на часы. Половина двенадцатого, поздно, конечно…

– Дора, это Нейман!

– Что случилось?

– Скажи, пожалуйста, кто тебя фотографировал пару дней назад?

– Володя, ты с ума сошел?

– Это важно. Скажи!

– Господи, я чуть инфаркт не заработала, испугалась, вдруг что-то с детьми, а тут ты с идиотскими вопросами! Ну, Глеб меня снимал, дальше что?

– Как – Глеб? – От изумления Нейман чуть не выронил трубку.

– А кому еще я нужна? Чай, не манекенщица. У тебя все?

– Погоди, погоди! Ты уверена, что только он? Я имею в виду, когда у тебя уже был подбит глаз.

Дора рассмеялась:

– Да он, он! Я его специально попросила, такой прикольный фонарь! Мы еще поржали, будто я несчастная жертва, а он – злобный тиран.

– Поржали, значит? Молодцы! Теперь весь город ржет. Зайди на наш сайт, посмотри. Тема называется «Вы не одиноки».

Сказав это, Нейман почувствовал легкий укол совести. Дора с Глебом не были любителями бродить по закоулкам Сети и без него скорее всего так и не узнали бы о скандале вокруг их имени. С другой стороны, кто предупрежден, тот вооружен.

– Сейчас, не отключайся, – буркнула Дора.

В трубку он слышал, как она включает компьютер.

Нейман задумался: это что же получается? Глеб решил вдохновить женщин на борьбу с драчливыми мужьями личным примером? Бред! Распространять в Интернете фотографию побитой жены, оговаривая при этом себя, – шаг настолько нелогичный, что растеряются даже опытные психиатры.

– Глеб! Ну-ка, поди сюда! – услышал он Дору. На сердце отлегло: никогда не будешь обращаться таким тоном к человеку, от которого рискуешь получить в глаз. – Это что еще такое?

– О чем ты, Досенька? Ох, ни фига себе!

Некоторое время Нейман слышал неразборчивое шушуканье, потом трубку взял Глеб.

– Я так и знал, что этот сайт быстро превратится в помойку, – раздраженно сказал он.

– Глеб, прости, но…

– Да ты-то тут при чем! Это народ наш такой… Заметь, эта сволочь, Принцесса Диана, она ведь хотела подбодрить и утешить страдающих дам. У нее даже пост называется «Вы не одиноки», а не «Глеб Комиссаров тайный садист». Что ж, если для этих дам лучшее утешение – обсасывать наши с Дорой косточки, я их поздравляю!

– Ты лучше подумай, как к Принцессе попала фотография.

– Откуда я знаю? В моем телефоне мог копаться кто угодно, я вечно оставляю его на виду. Например, секретарша полюбопытствовала, пока я вел совещание. Но я не хочу на нее думать. И ни на кого другого тоже. Какая разница?

– Как это – какая?

– Понимаешь, я сейчас нахожусь в шкуре напрасно обвиненного и чувствую себя в ней довольно неуютно. Мне бы не хотелось ставить человека в такое же положение. Мы с Досенькой сами виноваты, не подумали, что фонарь под глазом женщины трактуется людьми однозначно. Ну, не Принцесса Диана, так Королева Елизавета, кто-то обязательно накатал бы кляузу на твоем сайте. Тема такая, что и без фотографии пошла бы на ура. Если уж тебе так интересно, попроси Игоря узнать ай-пи адрес[2] и успокойся.

Разговаривая с Глебом, Нейман по диагонали просматривал форум. Начав тему, Принцесса Диана больше не возникала с комментариями. Интересно почему? Он кликнул по нику. Так и есть, она появилась на сайте всего один раз: открыла тему и исчезла. Странно… Логичнее было бы, если бы о Дорином синяке написал кто-то из постоянных участников. И почему такой трагический ник? Мало ли в истории других принцесс, с более счастливой судьбой? Нейман вздохнул. Ему всегда очень нравилась леди Ди, еще с юности. Он искренне переживал, когда она разводилась, и очень огорчился, узнав о ее гибели. Было неприятно, что кто-то воспользовался именем Дианы для своих грязных делишек.

– Ты что там, заснул? – проворчал Глеб.

– Нет, просто переживаю.

– Выброси из головы! Обыватель всегда готов приписать выдающемуся человеку какую-нибудь сексуальную пакость. Так что я еще радуюсь, что не совращаю несовершеннолетних мальчиков и не питаюсь кровью юных девственниц. Пусть люди резвятся, если им от этого легче.

– Но этот скандал может повлиять на твою карьеру!

– На нее скорее может повлиять, что ты звонишь нам по ночам с разной ерундой, – засмеялся Глеб. – Я стану нервным, раздражительным и не смогу принимать адекватные решения. Володя, народ достоин той власти, которой он достоин. Если мой дорогой электорат поверит грязным сплетням и прокатит меня на выборах – флаг им в руки.

Немного успокоенный, Нейман повесил трубку. Но почему все же Принцесса Диана? Он задумался. Как человек выбирает себе ник? Сам он везде регистрировался одинаково: Капраз. Интернет-собеседники, наверное, представляют его себе как тупого солдафона, который страшно гордится своими воинскими регалиями. А на самом деле он назвался так из-за Кристины Петровны… Вот и здесь – существует миллион причин, почему человек, регистрируясь, вспомнил о принцессе Уэльской. Может, ее в это время по телевизору показывали. Понятно, если человек везде ходит под этим именем, он просто фанат, а если взял его разово, специально для этого сайта? Почему? О принце Чарльзе говорили много нехорошего, но в банальном мордобое он замечен не был. По примитивной логике: известная женщина, подвергшаяся побоям мужа, в голову приходят Валерия или Жасмин. А если логическая цепочка была на несколько звеньев длиннее? Нужно мотать назад. Итак, я собираюсь обнародовать информацию о насилии в семье Комиссаровых и разместить компрометирующую фотографию, полученную неправедным путем. Естественно, больше всего меня будоражит именно фотография, это настоящее доказательство, жареный факт. Фотография – папарацци. Папарацци – принцесса Диана, ведь именно в контексте ее гибели в русский лексикон вошло это странное чужое слово. Что ж, если он правильно понял логику, выводы можно сделать такие: это может быть с одинаковой вероятностью как мужчина, так и женщина. Возраст – не меньше тридцати, Диана погибла в 1997 году, и более молодые люди уже не связывают слово «папарацци» с ней. И самое главное, судя по тому, что Принцесса больше не появляется на форуме, ее единственной целью было скомпрометировать Глеба. Она не озабочена ни проблемами семейного насилия, ни репутацией в Интернете. Ее не мучает дефицит общения. Все охи-вздохи – лишь умелая подача компромата. Кому же понадобилось чернить имя друга?

Я долго размышляла над своим открытием. Неужели все мои беды родом из детства? Не хочется так думать, проще и приятнее приписать их врожденным особенностям характера. Да, фразы «такой уж он уродился», «откуда что взялось», они так замечательно успокаивают. Это прекрасные фразы, как прекрасны и исследования генетиков, радующих человечество открытием все новых «генов неверности», «генов лжи», «генов алкоголизма». Очень умиротворяюще действует на людей. Ведь страшновато думать, что одно твое случайное слово, один неловкий поступок могут навсегда исковеркать жизнь твоему собственному ребенку. С другой стороны, почему нет? Травма тоже наносится мгновенно, а последствия могут преследовать человека до конца дней. Возможно, моя моральная инвалидность, благодаря которой я терплю побои собственного мужа, следует из моральных же травм, нанесенных мне в процессе воспитания. Я задумалась. И очень удивилась, обнаружив в своей душе множество детских обид. Будто потянула за конец бесконечной нити. Самое смешное, в детстве я не обижалась на родителей, я будто понимала: это воспитательный процесс. Я твердо знала – папа с мамой очень меня любят и делают все только ради меня. Они проводят со мной долгие беседы, доказывая мне, какая я плохая (лентяйка, врунья, жадная), неделями не разговаривают со мной и запрещают мне все на свете, только чтобы сделать из меня хорошую девочку. Я помню чувство негодования, возмущение несправедливо обвиненного человека, закипавшее во мне во время подобных разговоров, но помню и то, что старательно давила эти эмоции. Во-первых, я не умела подобрать правильных слов, чтобы оправдаться, а главное, мама хотела слышать и слышала в такие моменты только одну фразу: прости меня, пожалуйста, я больше так не буду. Чтобы мне простили грех, я должна была признать низость своей натуры, побудившую меня его совершить. Случайное стечение обстоятельств в расчет не принималось. Помню, как-то я спросила ее: я всегда прошу прощения, а ты будешь извиняться передо мной, если окажешься не права? Она ответила: родители всегда правы, они не могут ошибаться, потому что очень тебя любят и думают только о твоем благе.

Я не хочу выплескивать сюда всякие жуткие рассказики об оскорблениях нежной детской души. Наверное, у каждого человека есть такие обиды на родителей, я знаю, какое жгучее чувство они вызывают при воспоминаниях и как сразу становится невыносимо себя жалко. Я не хочу рисовать маму и папу черными красками, они были очень ответственными родителями, очень порядочными людьми и всегда, всю жизнь хотели мне только хорошего. Они очень любили меня, но это была, как бы сказать… Любовь не в фокусе. Они любили хорошую послушную девочку. Если я попадала в этот образ, если оказывалась в пространственно-временной точке, куда были направлены лучи их любви, все было хорошо. Но стоило сместиться хоть чуть-чуть – все! Я становилась никем, парией, проваливалась в холодную зону равнодушия. Я прилагала все усилия, чтобы удержаться в нужной точке, но это было очень непросто. Как неопытному циркачу на канате. Правил игры я не знала. Никогда нельзя было угадать, что вызовет родительский гнев и разочарование. Грубо говоря, они поставили меня на канат, но балансировать я должна была научиться сама. Конечно, базовые моменты я усвоила быстро и твердо, но поводом к падению мог стать неосторожный жест, «неправильное» желание. Я должна была хотеть только того же, что и мама с папой. Я не хочу идти на концерт симфонической музыки – я тупая, черствая и грубая. Хочу пойти на вечеринку – я бездушная эгоистка. Они же будут за меня волноваться, разве может хорошая дочь такое допустить? Да что говорить, если в нашей семье слова «делай как знаешь» были наказанием, а «живи как хочешь» – вообще проклятием!

Меня могут спросить – ну и что? Ну не попадала ты в фокус родительской любви, так им же хуже! Недавно я разговаривала с одной коллегой, у которой начались нелады с дочерью. Я всегда хорошо относилась к этой женщине, это строгая и ответственная дама, заботливая и самоотверженная мать. Она вдруг разоткровенничалась со мной, жаловалась-жаловалась, а потом сказала: знаешь, я всегда во главу угла ставила свое одобрение. Моя дочь должна была заслужить мою похвалу, это было для нее главной наградой. А теперь ей вдруг стало глубоко плевать на мое мнение, и я больше ничем не могу ей помочь.

Почему мне – не стало? Почему я до сих пор из кожи вон лезу, чтобы выглядеть так, как хочется моим родителям? Мне кажется, что если бы не они, я ушла бы от мужа, перестала бы разыгрывать комедию «счастливая жена». Но я терплю.

Мне твердо, раз и навсегда внушили, что любить родителей – моя святая обязанность, мой главный долг. Человек, который не любит родителей, настолько мерзок и низок, что не имеет права дышать. У него вместо души черная дыра, которая утянет его прямиком в ад, когда он задохнется от собственного яда.

И не только любить, но и почитать. Радовать. Стараться. Угождать. А что может быть приятнее для родителей, чем сознание, что они вырастили хорошую послушную дочку?

Любовь к детям – немножко другое. Ребенок обязан заслужить, чтобы его любили. А если не заслужил, значит, он очень плохой.

Папа иногда в шутку говорил: родителей не выбирают. Будто выбирают детей… Думаю, этот двойной стандарт и погубил меня. В любви, любой любви, даже между родителями и детьми, правила должны быть одни для всех. Мне трудно это сформулировать, но социальная роль – одно, а любовь – другое. Любовь нельзя вымогать, к сожалению, я поняла это только сейчас. В этом чувстве человек абсолютно свободен. Можно и нужно уважать человека, если он остался с опостылевшей женой, но нельзя требовать, чтобы он снова в нее влюбился.

Мне же с пеленок привили такое искаженное понятие о любви, где возможны были отношения «раб – господин», «преступник – судья».

Я вовсе не хочу сказать, что моя жизнь была ужасной. Наоборот, я была счастлива в родительском доме, ведь я быстро стала опытным канатоходцем и научилась почти не покидать «фокус любви».

Просто в неравенстве между «моя любовь» и «любовь ко мне» не сокращалось «обязана»… Остаток, в котором был мой долг любить и долг быть любимой, наверное, и подвел меня к знаменателю жертвы…

Глава восьмая

Нейман сидел в кабине и наслаждался. По радио звучала одна из любимых песен подводников, «Дыхание» Бутусова.

– «Что над нами километры воды, что над нами бьют хвостами киты», – громко подпевал Владимир Валентинович.

«Если Кристина вернется до того, как песня кончится, может быть, у нас что-то и получится», – загадал он.

Тут в стекло робко постучали.

– А? – очнулся он.

Лариса Анатольевна выскочила в одном халатике. Приплясывает от холода, бедняжка.

– Лорочка, ну что же вы! – Нейман мгновенно вылез из кабины. – Пойдемте внутрь скорее.

– Я всего на пару слов…

– Которую вы скажете мне в теплом помещении. Давайте, давайте! – Он увлек ее обратно в приемное.

– Хотелось бы наедине, а у нас тут не так много укромных мест… – слабо улыбнулась Лариса.

– Вы меня заинтриговали.

Нейман заглянул в диспетчерскую. Кристина в боевой стойке беседует с терапевтом, выражение лица из серии «рука сама тянется к пистолету». Ясно, не сошлись диагнозами. Минут десять у него точно есть.

«Жаль, – подумал Владимир Валентинович, входя вслед за Ларисой в душную курилку, – получается, она бы не вышла до конца песни. Но будем считать, что гадание не сработало».

– Владимир Валентинович, – Лариса осторожно тронула его за плечо, – у меня к вам очень деликатный разговор.

– Прошу вас, Лорочка, не стесняйтесь. Буду счастлив помочь.

– Видите ли, – она опустила глаза, Нейману показалось, даже покраснела, – это по линии вашей общественной работы…

– Боже мой, Лариса! – Это вырвалось у Неймана прежде, чем он успел что-то сообразить. – Никогда бы не подумал, что у вас проблемы в семье!

– Нет, что вы! Нет! – быстро сказала она. – Разумеется, нет. Игорь меня бьет – что за абсурд! Просто смешно!

Нейман смутился:

– Простите, Лорочка.

– Речь не обо мне. Я хочу поговорить о моей подруге.

– Слушаю вас внимательно.

– У нее очень сложная проблема. Там как бы не совсем насилие… – Лариса замялась, нахмурилась, но выглядела при этом очаровательно. – Она обращалась во все инстанции, толку никакого, и мы подумали: вдруг вы сможете помочь?

– Сделаю все, что в моих силах.

– Наверное, лучше будет, если она сама расскажет. Дело очень щекотливое…

– Я сам не люблю играть в испорченный телефон. Пусть приходит ко мне на прием.

Лариса улыбнулась в своей застенчивой манере:

– А нельзя ли встретиться на нейтральной территории? Она уважаемый человек, заведующая отделением, и будет чувствовать себя очень неуютно, ожидая своей очереди под дверью вашего кабинета. Она и так прошла через много унижений, нельзя ли избавить ее хотя бы от этого?

– Лорочка, ну конечно! Просто я, старый мужлан, о таких тонкостях как-то не подумал. Можно поговорить у меня дома.

Договорились, не откладывая в долгий ящик, пойти к Нейману утром, сразу после смены.

В машине Владимир Валентинович запоздало вспомнил, что живет теперь не один, но рассудил, что Артур, молодой пенсионер, в девять утра будет еще сладко спать и никому не помешает.

Таинственная подруга оказалась хорошо знакома Нейману. Он часто встречал Анастасию Николаевну на дежурствах, когда они с Кристиной сдавали ей тяжелых больных. Настя была очень компетентным кардиологом, ее постоянно вызывали из дома на сложные случаи, Владимир Валентинович ездил за ней, когда дежурил. Случалось ему возить и других специалистов, те по ночам выходили хмурые, сонные, проклинали негодяев, посмевших разбудить их среди ночи, а Настя выпархивала из подъезда с милой улыбкой, и у нее всегда находилось для водителя несколько ласковых слов. Худощавая, с мальчишески-задорным личиком, она смотрелась совсем ребенком, и только солидная должность заставляла думать, что ее возраст, наверное, уже приближается к тридцати.

Из квартиры убедительно пахло вкусным обедом. Неужели Артур постарался? Нейман хмыкнул, раньше он не знал за другом кулинарных талантов, кроме умения открыть бутылку пива любым подручным предметом. Прихожая сияла ослепительной чистотой, а через открытую дверь в комнате виднелся фрагмент Артура. Балансируя на подоконнике, тот развешивал портьеры в тошнотворный цветочек.

– Братик, ты? – крикнул он. – Сейчас я тебя покормлю, только с занавеской закончу. Думал вчера успеть, но пришлось дрель покупать. Ты даешь, Володя! Мужик без дрели все равно что без…

– Я понял, – быстро перебил Нейман. – Спускайся, у нас гости.

Во время церемонии знакомства с физиономией Артура произошла странная метаморфоза. Улыбка расползлась и исчезла, а глаза, сверкнув огнем, погасли и уехали куда-то в сторону. Бравый майор вдруг начал сосредоточенно разглаживать оборки на приторном фартучке – в пылу домашних хлопот Артур зачем-то повязался незнакомым Нейману передником. Данный аксессуар абсолютно не сочетался с тельняшкой и рабочими штанами, да и вообще смотрелся на колоссальной фигуре Артура как фиговый листок.

Усадив подруг в гостиной, Нейман варил кофе. Мелькнула мысль достать Артуровскую бутылку, но алкоголь в девять утра – ужасный моветон. «Будем иметь ее в виду, если разговор окажется слишком тяжелым».

Артур буквально зажал его в углу:

– Братик, которая твоя?

– Ты о чем?

– Которая из них твоя девушка?

– Уймись, псих. Это сугубо деловой визит.

– Ты вчера сказал, у тебя есть девушка. Которая из них? Это важно!

– Никоторая.

– Честно?

– Братик, ты не успел приехать, а я уже сигналю своей девушке, чтобы привела для тебя подругу? Так, по-твоему? Поверь, я не настолько альтруистичен.

– У тебя точно ничего нет с Ларисой?

– О господи!

Таким оживленным Нейман видывал Артура только на дискотеках в Доме офицеров, еще в бытность друга холостым лейтенантом. Но в те золотые времена Владимир Валентинович, как начальник патруля, просто забирал Артура в комендатуру. А что делать сейчас?

– Володя, не томи!

– Лариса Анатольевна – мой товарищ по работе. Но она счастливо замужем, так что забудь!

– Как – забудь? Я ее увидел, прямо охренел! Это же моя мечта…

– Ты опоздал к своей мечте. Лет на десять. Артур, успокойся. Люди пришли ко мне за помощью, и я должен говорить с ними, а не обуздывать тебя.

Артур машинально поставил на поднос сахарницу и тарелку с печеньем.

– Интересно, если у нее такой прекрасный муж, что же она к тебе пришла?

– Потом поговорим, ладно? – Не хватало только, чтобы Артур начал ухаживать за Ларисой прямо тут, в его доме! – Не думал я, что пригрел на своей груди сексуально озабоченную гориллу! Короче, я пошел разговаривать с гостями, а ты сиди на кухне, будто тебя нет. Считай, что ты в засаде.

– Ну, братик… Я только еще разок на нее посмотрю.

– Зря тратишь время. Повторяю, у Ларисы крепкая семья, тебе не на что надеяться.

Артур пожал плечами:

– У меня тоже была крепкая семья. И у тебя была крепкая семья. Если на то пошло, у комбрига тоже крепкая семья. Когда это кого остановило?

Нейман молча показал ему кулак, взял поднос и пошел в гостиную.

Немного освоившись и преодолев смущение, Настя решилась начать рассказ, но в дверях появился Артур:

– Я подумал, вы прямиком с вахты, а серьезные разговоры не годится вести на пустой желудок. Поэтому я приготовил завтрак. Блинчики с вареньем и сгущенкой. Поверьте, очень вкусно.

Нейман вскипел. Умеет негодяй добиться своего! Ведь, прогнав Артура с его гастрономической инициативой, он выставит себя жлобом в последнем градусе. Одна надежда, девушки откажутся.

– Спасибо, Артур, – улыбнулась Лариса. – Пахнет так вкусно, что устоять невозможно. Правда, Настя?

– Да. Если мы не злоупотребляем временем Владимира Валентиновича…

– Нет-нет, что вы! Я сам хотел предложить вам позавтракать…

– Пожалуйте! – Артур сделал широкий жест. – Стол накрыт.

Так, все понятно. Пока Лариса здесь, изолировать Артура не удастся. Еще того хуже, Настя захочет говорить с ним, Нейманом, с глазу на глаз, тогда бедная Лариса попадет в лапы этому распаленному самцу. Ужас!

Самец тем временем суетился у плиты, раскладывая по тарелкам идеально круглые кружевные блины. Они были такими румяными, так упоительно пахли домашним покоем!

– Кушайте, кушайте, – умильно приговаривал он, – я сейчас еще подпеку.

Было ясно, что он намерен удерживаться на позиции до конца.

– Божественный вкус, – сказала Настя с набитым ртом.

«А может быть, ей этого и надо? – подумал Нейман. – Просто получить передышку, посидеть в хорошей компании за плотным завтраком… Может, это и есть лучшая помощь для нее?» И подлил ей на тарелку сгущенки.

А Лариса ела так красиво, что Нейман невольно залюбовался. Что ж, человек, работающий скальпелем, должен хорошо управляться с ножом и вилкой.

Промокнув губы салфеткой, Лариса объявила:

– Никогда таких вкусных блинов не пробовала!

– Это меня мама научила, – похвастался Артур.

«Лучше бы мама тебя научила не приставать к чужим женам», – зло подумалось Нейману.

– Как они получаются у вас такими сдобными, ума не приложу. Дадите рецепт?

– Разумеется. При следующей встрече. – Артур метнул на Ларису такой жаркий взгляд, что рикошетом задело даже Настю.

– Боюсь, Артур, нам с вами не придется видеться.

«Ай да молодец! Ай да умничка! – восхитился Владимир Валентинович. – Умеет за себя постоять».

– Спасибо за прекрасный завтрак. – Настя отодвинула тарелку. – Если не возражаете, я бы приступила к делу.

Многозначительный взгляд Неймана пропал втуне. Артур и не подумал освободить кухню, напротив, придвинул свою табуретку к Ларисиной и уставился ей прямо в лицо.

– Что бы у вас ни случилось, сочту за честь быть полезным, – заявил он.

Она отстранилась – ровно настолько, чтобы это не выглядело грубым:

– Простите, но…

Нейману это безобразие порядком надоело. Ясно, Артур не отвяжется, не лучше ли смириться? В конце концов, один его вид способен излечить любого мужика от привычки распускать руки.

– Настя, как вы посмотрите, если мы привлечем Артура? Я за него ручаюсь, он умеет хранить тайны. Кроме того, вы видите перед собой лучшего специалиста по всем видам насилия. Можно сказать, насилие – его родная стихия, – едко добавил Нейман.

Чуть поколебавшись, Настя согласилась.

Она рассказала свою повесть очень толково и кратко, без эмоций. Выслушав ее, Нейман загрустил. Всегда тяжело узнавать, как низко может опуститься существо, созданное по образу и подобию божьему…

Суть Настиной проблемы сводилась к следующему. Пять лет назад она вышла замуж. Парень был простой, из глубинки, без высшего образования, но Насте это показалось не важным. На тот момент у нее была крошечная комнатенка в петербургской коммуналке, куда она и прописала мужа: постоянная прописка была ему необходима, чтобы найти престижную работу. Однако, получив прописку, он не делал карьеры – ни шатко ни валко перебивался в разных строительных бригадах. Через год такой семейной жизни коммуналку решил купить некий богатый гражданин. Комната Насти была так мала, что ей показалось неприличным требовать за нее отдельную квартиру. Как раз в это время ей предложили должность заведующей отделением в пригородной больнице. Жилье в пригороде стоит дешевле: взяв кредит, она потянула «однушку». Муж был таким поворотом дел недоволен. Жить в пригороде он не желал, свой протест выражал тем, что работал все меньше и меньше, а когда переезд состоялся – Настя, конечно, прописала его в новую квартиру, – и вовсе стал целыми днями сидеть дома, отговариваясь тем, что в этой дыре для него нет подходящего места. Насте приходилось содержать двоих и еще выплачивать немалую сумму по кредиту. Через несколько месяцев она не выдержала. «Я поняла, что нужна ему только для того, чтобы возле меня кормиться, и указала ему на дверь. Это была битва гигантов, – улыбнулась Настя, – я его прогоняла, он не хотел уходить. Я не носила в дом ни крошки еды, хранила карточку в больничном сейфе… В конце концов он отвалил. Скорее всего нашел другую даму, мужик-то он видный». Почти три года она ничего о нем не знала, все считали ее холостячкой, да и сама она так о себе думала. Неудачный брак отбил желание создавать новую семью, и она не переживала, что по документам числится замужней женщиной. Впрочем, если бы она захотела развестись, как это сделать, не имея никаких сведений о муже?

Она была счастлива уже тем, что он исчез с ее горизонта. Ну, платит она за коммунальные услуги на триста рублей больше – разве это большая цена за спокойную жизнь?

Сбросив балласт, она будто обрела новые силы. Работала на две ставки, консультировала в частной клинике. Завоевала репутацию отличного терапевта, о ней узнали в Петербурге… Вскоре Настю разыскал бывший преподаватель и сам – событие небывалое! – предложил поступить к нему в аспирантуру. Аспирантские годы были очень удачными: Настя защитила диссертацию, выплатила кредит и обустроила гнездышко по своему вкусу.

– И только я повесила последнюю занавеску, – с чувством сказала она, – как из тьмы выполз этот гад!

Блудный муж вернулся в лоно семьи, ничуть не смущаясь тем, что это лоно вовсе не желает принимать его. «Не хочешь жить как муж с женой, будем жить как соседи! – заявил он. – Я здесь прописан и имею право!»

Он даже сохранил ключи. Настю спасло только то, что во время ремонта она поменяла дверь.

Но муж не сдался и устроил засаду. Настя не смогла попасть в дом одна: бывший муж вошел вместе с ней, а как его выгнать, она не знала. Но сдаваться девушка не собиралась. Несколько дней она жила на работе, а муж терроризировал ее по всем телефонам. Дело дошло до серьезных угроз, но и это не склонило Настю к возрождению семьи.

– Я ходила и просила о помощи везде, где только можно. В милиции сразу сказали: пока он ваш муж и прописан у вас, мы ничего делать не будем. Правда, там нашелся один приличный парень, он сказал: главное – не пускайте его в квартиру. Даже если он приведет нас, ментов, и мы станем требовать именем закона, посылайте всех подальше. Максимум, что вам грозит, – штраф за самоуправство. Но вот когда он додумается в ваше отсутствие вызвать МЧС и вскрыть квартиру – все! Пиши пропало! Я обратилась во вневедомственную охрану, чтобы поставить квартиру на сигнализацию, надо мной там просто поржали. Решайте сами свои семейные проблемы, гражданка! Я пошла в суд. Там мне тоже ничего хорошего не сказали. Да, я собственник квартиры, но выписать моего бывшего мужа можно только через суд. А для этого нужно сначала с ним развестись, что тоже непросто. Ведь чтобы провести бракоразводный процесс, как минимум надо, чтоб он был официально о нем извещен. Если же он станет бегать от повесток, все затянется по крайней мере на пять лет, пока его не признают безвестно отсутствующим. С другой стороны, – вздохнула Настя, – для него развод может очень даже благополучно повернуться. Квартира была куплена в браке и считается совместно нажитым имуществом. А как мне доказать, что он туда и рубля не вложил?

– Вот скотина! – ответил на ее риторический вопрос Артур. – Он ведь специально ждал, пока вы кредит заплатите! Кредит тоже считается общим, и теперь доказать, что его гасили только вы, практически невозможно. Если бы вы затеяли развод сразу после сделки, все было бы просто: вам остается и жилье, и долг, а он гуляет.

Настя грустно усмехнулась:

– Он вот еще что придумал: я, говорит, сделаю справку, что я инвалид, и ты не только не сможешь меня выписать, но и будешь мне пенсию платить!

Артур встал и легонько погладил девушку по голове:

– Не переживайте, Настя! Если он так поступит, мы приведем справку в соответствие с реальностью. В государственном приюте он будет с чувством глубокого удовлетворения вспоминать о своей прописке.

– Я так растерялась! Понимаете, я как будто окружена глухой стеной! – Настин голос подозрительно зазвенел. – Я кричу «помогите», а все отворачиваются. Я знаю, закон суров, но это закон… – Она потерла виски ладонями и как-то виновато улыбнулась. – Знаете, у нас в медицине тоже есть стандарты. Но когда тяжелый случай, мы говорим – к черту стандарты, и бьемся до последнего. Иногда спасаем.

– Да уж, Настенька, – заметил Нейман и после небольшого колебания взял ее за руку. – Не скромничайте. Вы столько людей вернули к жизни, мне ли не знать.

– Ну вот… А когда меня нужно спасти, всем по фигу. Недаром говорят, что врач – самая бескорыстная профессия.

– Мы вас не оставим. – Старобинец говорил серьезно и смотрел на Настю с искренним участием.

Нейман заметил, что в его лице появилось что-то хищное, и вообще он весь подобрался. Таким Артур бывал перед выполнением боевой задачи. Владимир Валентинович подумал, насколько бы все упростилось, если бы стрела амура, пронзившая сердце его друга, была заряжена не Ларисой, а Настей. Но увы, этот зловредный младенец так же слеп, как и Фемида.

– Может быть, вы считаете меня аферисткой? – Настя смущенно хихикнула. – Думаете: выманила у мужа денег на квартиру, а теперь хочет кинуть, вот и плетет небылицы. Такая логика имеет право на существование, возможно, суд будет руководствоваться именно ею. Я вам еще должна признаться, что у меня появился любимый человек. Это тоже против меня.

– С какой стати? Муж бросил вас много лет назад, и вы имеете полное право…

– Но со стороны это выглядит иначе. Неверная жена решила выкинуть надоевшего мужа на улицу, чтобы зажить с любовником в доме, который этот муж заработал своим горбом. Я потому и попросила Ларису пойти со мной. Она моя давняя подруга и все обо мне знает. Может подтвердить мои слова.

– Я вам полностью доверяю, Настенька, – сказал Нейман. – Мне даже обидно слушать такое от вас.

– Но мужская солидарность…

– Эта гнида не имеет отношения ни к чему мужскому! – отрезал Старобинец. – Он до сих пор торчит под вашей дверью?

– Не совсем. Эти события произошли месяц назад. Он сдаваться не собирался, помощь мне ниоткуда не пришла, поэтому я дала ему денег…

– Это еще зачем? – изумился Владимир Валентинович.

– Чтобы он снял себе жилье. Я подумала: раз лишаю его законных прав, должна компенсировать. Но месяц уже кончился, и теперь он снова требует денег. Мол, либо платишь, либо я вселяюсь к тебе. С одной стороны, на свое спокойствие денег не жалко, а с другой… Он же не сделал мне ничего хорошего, только жил два года в моем доме и ел мой хлеб! Ни рубля не вложил, пальцем о палец не ударил! Почему я должна его содержать? Чтобы он жил как король и дальше считал, что земля вертится вокруг него?

Артур улыбнулся:

– Не волнуйтесь, Настя. Он скоро поймет, что земля имеет форму задницы, а он всего лишь дырка в этой заднице. Простите, дамы.

Нейман с Ларисой переглянулись.

– А ваш молодой человек какую тут роль играет? – спросил Владимир Валентинович.

– Никакую. Я от него все это скрыла. Мне очень стыдно было… Он знает только то, что я была замужем. Господи, мне и вам неприлично рассказывать, а ему признаться я ни за что бы не смогла. Да я умру со стыда, если он узнает! Слава богу, он сейчас в походе, иначе я вообще не представляю, что делала бы!

– Где он? – насторожился Нейман.

– В походе. Он подводник, служит на Севере. Мы познакомились в учебном центре.

– Настя, с этого надо было начинать! Теперь мы точно не дадим вас в обиду, правда, Артур?

– Я бы и так не дал. А вы, Настя, запомните – стыдиться вам нечего.

Настя с досадой махнула рукой:

– Как же – нечего? Жила с ним, да еще и прописала.

– Вы выходили за нормального парня, верно? – горячо заговорил Старобинец. – Он же не сразу развернулся в полный рост, сначала демо-версию запустил, как вам было разобраться? И за то, что прописали его, я вас только уважаю. Вы сделали все, что требуется от любящей жены. Но потом, когда вы поняли, что он собой представляет, не стали опускаться вместе с ним, а нашли в себе силы отсечь заразу. Это очень мужественный шаг.

Лариса вдруг поднялась, пробормотав, что ей хочется покурить, и вышла. Не было ее довольно долго, а когда она вернулась, Нейману показалось, что она плакала. Неужели ее так впечатлили слова Артура?

– Самое простое, – продолжал Артур, – я временно поселюсь у Насти. И пожалуйста, милости просим! Как его там зовут?

– Вадим.

– Милости просим, Вадим, живите, раз закон позволяет. Ой, простите, а что это вы садитесь на диван? Вы его покупали? Извольте встать. Хотите в туалет? Маленькая проблема: унитаз-то личная собственность вашей бывшей супруги. Так что терпите. Ступаете на паркет? Его тоже покупала ваша жена на свои собственные деньги, и она вам трогать его не разрешает. Что? Как ходить? А никак. Зависнуть в воздухе! Не умеешь? Меня не колышет. Учись или пошел отсюда на хрен!

Лариса мягко заметила, что этот способ не годится: Артур не может поселиться у Насти навсегда, и муж возобновит свои притязания, как только горизонт очистится. И вообще, они шли к Нейману не за грубой физической силой, а надеялись, что он поможет найти лазейку в законе или скажет, как действовать, чтобы сократить сроки судебной процедуры до минимума.

Владимир Валентинович вздохнул. Он уже немного ориентировался в семейном праве и понимал, что перспективы у Насти сомнительные. Особенно если у ее мужа нет никакой собственности. Или, не дай бог, он что-то продал за годы брака.

– Вы говорите, он падок на деньги? Может, предложить ему отступные, чтобы он добровольно с вами развелся и выписался? Я могу вести переговоры от вашего имени, если хотите.

– Еще чего! – возмутился Артур. – Чтобы он окончательно оборзел? Это он развязал войну! Так нужно защищаться и побеждать его, а не платить контрибуцию. И мы не виноваты, что он недооценил противника. Думал обобрать беззащитную одинокую бабу – не тут-то было. Я с ним поговорю по душам, и он побежит разводиться, опережая собственный визг. Заодно и выпишется.

– Прекрасный план! – засмеялся Нейман. – А я тебя узнаю, Артур! Чтобы влезть человеку в душу, ты первым делом крушишь ему ребра. Испугаться-то он испугается, но кто помешает ему побежать вместо паспортного стола в милицию и обвинить нас… Черт знает в чем, например, в вымогательстве? Настю тоже притянут, как бы мы ее ни выгораживали. В результате Настя может даже сесть, а этот… красавец… будет тем временем наслаждаться жизнью в ее квартире. Еще и бабу приведет, которая нарожает ему детей.

– Которых, кстати, сможет прописать к вам без вашего согласия, – вставил Артур.

Настя побелела.

– Нужно действовать строго в рамках закона, – продолжал Нейман, – первым делом взять хорошего адвоката. С деньгами я помогу, если что.

– Я тоже. На хорошее дело не жалко.

Настя, будто защищаясь, выставила ладони.

– Владимир Валентинович, Артур, спасибо, но я способна сама заплатить адвокату. Я просто боюсь, что решение вынесут не в мою пользу. Доказать мои права на квартиру чрезвычайно сложно. Это нужно искать нотариуса, того человека, что купил у меня комнату, старых соседей по коммуналке, новых соседей по подъезду, запрашивать службу занятости… Никто не захочет идти в суд, давать показания – зачем это надо? А в ответ на справку о том, что муж нигде не работал, стало быть, не мог купить квартиру, он заявит, что трудился на частных лиц, и приведет этих самых лиц, которые заявят, что из рук в руки передавали ему астрономические суммы.

– Значит, выяснится, что он не платил налоги. А неплательщику трудно ожидать симпатии от правосудия, которое существует благодаря налогам.

– Если бы! Я поняла только одно – чем больший ты козел, тем больше с тобой носятся. Реальные перспективы у меня такие – пару лет я буду снимать ему жилье, а заодно платить адвокату. Потом, когда его все же удастся выдернуть в суд, будет принято решение в его пользу. Я уж думаю, дешевле киллера нанять!

Артур хмыкнул:

– Настя, если вы хотите таким образом решить вопрос, нужно делать это сейчас, пока ваш дорогой супруг еще нигде не засветился.

– Братик, что ты говоришь?

– А что? Треснуть по башке, привязать хороший груз – и в залив. А там скоро корюшка пойдет. Кто его искать станет? Кому он на хрен нужен?

Тон Артура был настолько спокойным и серьезным, что девушки поежились. Добродушный увалень в фартучке внезапно оказался безжалостным и опасным. Нейман и сам немного струхнул. Специфика службы в морской пехоте предполагает ближний бой. Артур никогда не рассказывал подробностей, но Нейман знал: ему случалось убивать, глядя противнику в глаза.

– Нет, нет! – поспешно заявил он. – Такой вариант мы рассматривать не будем!

– Почему? Если закон ее не защищает, она защищает себя сама.

– Все, Артур. Отставить самосуд. Нам поможет старая добрая коррупция. Я сегодня же позвоню Глебу. Или вот что – лучше я Доре позвоню, она с него не слезет. А вы, Лорочка, поговорите с Игорем. Проблема сложная, тут нужен мозговой штурм. Спокойно, Настя. – Заметив, что та собирается протестовать, Нейман сжал ее руку. – Глеб с Игорем – надежные и порядочные люди. Узнав вашу тайну, они не станут болтать. А без них, без административного ресурса, нам не обойтись.

– При любом раскладе денег ему не давайте, – буркнул Артур. Похоже, он был разочарован тем, что не прошел вариант с киллером. – Если что, немедленно звоните мне. Я буду вас охранять, пока эти великие умы ищут законные пути.

До вечера друзья дулись друг на друга. Артур злился, что Нейман запретил ему приставать к Ларисе, а Владимир Валентинович – что Старобинец нагло полез в его дела. В гробовом молчании поели борща и котлет, стараясь не думать о бутылке виски, потом разошлись по своим комнатам.

Нельсон отправился спать к Старобинцу. Нейман понимал, что это всего лишь выбор более обширной подушки, но все равно обиделся. «Будешь устраиваться на широкой груди, не забудь выпустить когти!» – мстительно пожелал он предателю и заснул.

– Братик, братик!

– А? – Он очнулся от того, что Артур энергично тряс его за плечо. – Что случилось?

– Братик, вдруг Лариса подумала, что мы с тобой – эти?

Ничего не понимая, Нейман сел в постели.

– Ты выпил?

– Нет, – отмахнулся Старобинец, – какое там! Я говорю, вдруг она приняла нас за этих? За нетрадиционных?

Владимир Валентинович, не найдя слов, покрутил пальцем у виска.

– Серьезно, брат! Мы живем вместе, я порхаю по дому в дебильном фартучке, что она еще должна думать? И я еще такой: уси-пуси, давай я тебя покормлю! Вот же блин! – Страдая, Артур обхватил голову руками и громко застонал.

– Пока не начнешь выщипывать брови, ты вне подозрений.

– Думаешь?

– Лариса, – с нажимом произнес Нейман, – очень разумная и порядочная женщина. Она понимает, что на свете, кроме всякой грязи, есть дружба. А ты… ты должен твердо уяснить, что тебе с Ларисой ничего не светит. Есть такое слово – невозможно.

Помолчали. Артур прилег в ногах Неймана, вроде фигуры Ночи на саркофаге Сикстинской капеллы. Видно было, что ему до смерти хочется поговорить о внезапно поразившей его влюбленности.

– Я прямо не знаю, что со мной случилось…

– Зато я знаю. – Суровым тоном Нейман думал отрезвить друга. – Сто раз видел на дискотеке в Доме офицеров.

– Нет, это другое. Я смотрю на нее – и будто в раю, что ли. Ты боишься, что я стану ее клеить, но, клянусь тебе, братик, я так счастлив, когда ее просто вижу, что о сексе не думаю. Она такая… такая чистая…

– Вот именно. Я знаю эту семью, они с Игорем живут душа в душу. Лариса – удивительный человек, я сам чуть в нее не влюбился. Поверь, Артур, я понимаю твои чувства, но своими ухаживаниями ты только оскорбишь ее. Я тебя очень прошу, одумайся.

По улице проехала машина, свет фар на секунду упал в комнату, осветив лицо Артура.

– Душа в душу? – вдруг зло спросил он. – А что же они с Настей к тебе приперлись?

– Не понял?

– Зачем идти к чужому мужику, когда дома есть свой, прекрасный? Да еще и вице-мэр! Сам бог велел просить защиты для подружки у него!

На секунду Владимир Валентинович растерялся, но потом вспомнил, что Артур не знает о его общественной работе. Коротенько он доложил, чем занимается в свободное время.

Артур засмеялся:

– Ну, братик, ты даешь! Дон Кихот прямо.

– Хочешь, присоединяйся.

– Нет, спасибо. Если ты не выдаешь женщинам дробовики вместе с лицензией на отстрел мужа, твоя деятельность не имеет смысла.

Нейман усмехнулся. Наверное, Артур быстро найдет общий язык с Кристиной. А сам он что? Отойдет в сторонку, тихо порадуется счастью молодых…

Вдоволь поиздевавшись над необычным хобби друга, Артур отправился в свою комнату. В дверях притормозил:

– И все же не понимаю! Зачем действовать через задницу, если можно через голову? Помощи просить надо у того, кто имеет реальную власть! Без обид, но кто ты и кто вице-мэр! Странно это, братик…

Я написала предыдущий пост не для того, чтобы вы сочувствовали мне или негодовали насчет моих родителей. Поверьте, у вас нет повода на них сердиться, в результате их усилий вы получили очень добросовестного члена общества. На меня можно положиться, я не предам, всегда помогу – чего еще пожелать? Да и мне тоже грех жаловаться, кто знает, что могло из меня получиться в другой семье? Мама с папой никогда не были со мной жестоки, они просто не объяснили мне, что у меня есть право не любить. И право не нравиться.

Но как бы то ни было, хребет мне сломали не они. Это сделал мой муж.

Просто у меня оказался очень мягкий хребет, раскололся с первого удара. Я часто думаю, если бы наши пути не пересеклись, если бы я встретила хорошего мужчину… Родительское воспитание подготовило меня к тому, чтобы быть идеальной женой. Как счастлива я могла бы быть…

Я не нравлюсь себе в своих записях. Понимаю, что выгляжу слабой, истеричной натурой, которая готова обвинять в своих бедах всех, кроме себя самой. Мало у кого жизнь течет по укатанной дорожке, судьба все время подкидывает то ухабы, то крутые повороты, а то и топкие места. Но многие и многие находят силы удержаться в седле на виражах, выбраться из болота.

А я тону… Меня тянет на дно груз детских комплексов, которые я никак не могу отбросить.

Не всем женщинам суждено счастье, это правда. Быть одной тяжело и страшно. Когда я думаю о судьбах одиночек, мне становится по-настоящему жутко – приходить в пустой дом, где никто тебя не ждет, ложиться в холодную постель… Накануне праздников с тоской ждать, позовут ли тебя в компанию, и, не получив ни одного приглашения, остаться дома или собраться с такими же несчастными, зная, что вы абсолютно не нужны и не интересны друг другу, что вас согнала вместе только общая неприкаянность… Наверное, муки ада покажутся веселым развлечением после так прожитой жизни. И я рада, что избежала этого. Хоть и дорогой ценой.

Иногда меня тревожат революционные мысли. Я начинаю завидовать свободным дамам. Да, они одиноки, но, черт возьми, они свободны! Они живут открыто, не пряча постыдных тайн. И у них есть то, чего лишена я: надежда. Ведь чудеса случаются, и любовь выпрыгивает внезапно из-за угла, как в известном романе. Каким бы ни был твой жизненный путь, ты не видишь его дальше сегодняшнего дня. И одинокая женщина смело идет по своей дорожке, зная, что за любым кустом ее может ждать счастье. Я искренне верю в такие кусты. Для всех, кроме себя. Ведь я-то не иду, я тону в болоте.

И думаю – ну, выберусь я, что дальше? Кто выйдет ко мне, с ног до головы покрытой головастиками и болотной жижей?

Тогда я нахожу приятные моменты в своем болоте. У меня надежный муж, за годы брака мы много пережили вместе. Это не так мало. Он интересный человек, с ним всегда есть о чем поговорить. И хоть я знаю, что все время должна контролировать себя, чтобы случайной фразой не вызвать вспышку гнева, эти беседы доставляют мне определенное удовольствие. Да, два-три раза в месяц нас навещает демон. Что поделаешь, за все приходится платить. Я хожу по струнке, но это мое привычное состояние, с раннего детства. Лучше ли, если бы я позволила себе распуститься?

Идеальных мужей не бывает, как нет и идеальных браков. В конце концов, могло быть гораздо хуже…

Глава девятая

– Ты хочешь втянуть меня в авантюру, – поморщился Комиссаров.

Четверо мужчин сидели на кухне у Неймана и обсуждали Настину проблему. Саму Настю не позвали, решив, что без женских жалоб и лирических отступлений дело пойдет быстрее.

– Какая авантюра, Глеб? Просто нужно помочь хорошей девушке!

Комиссаров неопределенно хмыкнул. Владимир Валентинович перевел взгляд на Игоря, вице-мэра. Тот молчал. «Боится, наверное, Глебу возразить».

Присутствовавший тут же Артур тоже пока не проронил ни слова.

– Откуда ты знаешь, что она – хорошая девушка? Мне кажется, совсем наоборот. Она хочет после развода оставить мужа ни с чем, и бьет на жалость. Просчитала ситуацию: ты, Володя, человек сердобольный, услышав столь душераздирающую повесть, сразу начнешь действовать. Но поскольку у тебя нет реальных полномочий, ясно, что ты обратишься к своему другу – мэру города. А мэр продавит суд. Если не ради рыцарских порывов, типа «дева в беде», то уж ради дружбы точно.

– Глеб, Настя правда моя хорошая знакомая. Ее знают и Дора, и Лариса, им-то ты веришь?

– Им – да. Но россказням о подонках-мужьях – нет. Даже хорошие и честные женщины любят приукрасить свои страдания в браке, что говорить, когда возникает материальный интерес? Сам подумай, разве может мужик опуститься до такой низости, как она рассказывает?

– Во время развода люди еще не до такой низости опускаются, – подал голос Артур. – Супруг становится отработанным материалом, из которого надо вытряхнуть до последней крошки все мало-мальски полезное, прежде чем выкинуть его на помойку. Разводясь, человек вообще достигает низшей точки своей натуры.

– В таком случае это справедливо и в отношении вашей Насти! Володя, я не вижу здесь проблемы. Наверняка муж внес свою долю за квартиру. Или выплачивал кредит. Почем ты знаешь, где он жил последние годы? Это она говорит, что он был в бегах, а на самом деле, может, сидел возле нее, кормил-поил.

– Он не работал.

– Опять-таки с ее слов. Скорее всего шабашил в строительной бригаде. Как государственный служащий я такую деятельность не одобряю, но как обыватель вполне могу себе представить, что он носил в дом неплохие деньги. Наверное, ее раздражало, что он простой работяга, и она пожелала уйти к любовнику, а муженька выставить босым на мороз с помощью жалостливых легковерных дурачков в нашем с тобой лице.

Нейман задумчиво крутил в руках чайную ложечку. Он не предполагал, что Глеб возьмет такую враждебную линию поведения. Разве раньше он вникал в подробности, когда Нейману нужна была помощь? Разве судил? А он, Нейман, задумался ли хоть раз над просьбой Комиссарова? Если друг о чем-то просит, значит, так надо и так правильно, вот какой была их позиция в былые годы. Просьба друга, как приказ командира, не обсуждалась, а выполнялась любой ценой.

– Володя, не смотри на меня, как на врага, – мягко сказал Глеб. – Пойми, я многое сделал, чтобы наша судебная система работала честно и независимо. Правосудие – это святое. Я слишком много вложил труда, чтобы все обрушить из-за какой-то сопливой девчонки! Стоит мне только раз попросить о неправедном решении, все! Обвал! Мэру можно, а нам почему нельзя?

– Но ты же объяснишь ситуацию. Думаю, судья тебя поймет.

– Судьи верят фактам, а не сплетням. Знаешь, Володя, я на самом деле сделал для твоей девки самое лучшее, что только возможно: я создал в этом городе справедливый суд. Если правда на ее стороне, то и закон будет на ее стороне. Ей нечего бояться.

Артур вдруг хлопнул ладонью по столу. Мужчины вздрогнули, кофе расплескался.

– Демагогия! – рявкнул Старобинец. – Девка в беде, а ты тут красивыми лозунгами обставляешься. Опомнись, Комиссаров!

– Это вы опомнитесь! Вы, не имея ни знаний, ни полномочий, пытаетесь вершить правосудие. Права на жилье доказываются элементарно, достаточно поднять нотариат. Я больше скажу, нотариус обязан был взять у мужа разрешение на покупку женой квартиры. Если нормальные люди делают крупную покупку исключительно на собственные сбережения, логичным шагом будет нотариально заверить этот факт и оговорить, что в случае развода супруг на это претензий иметь не будет. Есть у нее такая бумажка? Если нет, то почему? Не потому ли, что он внес львиную долю доплаты?

– Если он внес львиную долю, то гораздо логичнее было бы записать его в собственники вместе с ней, – заметил Нейман.

– Глеб, ты машину на свои деньги покупал? – спросил Артур.

– Не на твои же.

– И ты, конечно же, попросил Дору сходить с тобой к нотариусу и написать обязательство на случай развода? Тебе не кажется, что при такой постановке вопроса этот случай в твоей жизни немедленно и наступил бы?

Глеб замялся:

– Ну, в общем, нет… Не просил.

– Что у вас там есть из барахла? Хата, тачка, домик в деревне? Дора хоть раз просила тебя по закону заверить ваши доли?

– Нет, конечно!

– А что бы ты почувствовал, если бы попросила? Вы друг другу доверяете, верно? И Настя тоже доверяла мужу, на нем же не написано, что он подонок. Так кого накажет твоя распрекрасная судебная система: ее, за то, что доверяла мужу, или этого козла, за то, что злоупотребил доверием? Ты сейчас скажешь, что Настя ошиблась в муже, а за ошибки тоже надо расплачиваться. Хорошо! Выходит, твой справедливый закон наказывает за ошибку и награждает за подлость.

– Теперь ты занимаешься демагогией! Судья рассмотрит все обстоятельства и вынесет то решение, которое продиктует ему закон, справедливость и здравый смысл. Я гарантирую, что на весах будет только это. Если вдруг муж полезет со взяткой, она не будет принята, это я могу обещать. Но сам я давить не стану. Вы поймите, борцы за женское счастье, своим вмешательством я принесу только вред. Предвзятое решение суда – отличный повод для кассации. Малейшее нарушение судебной процедуры, и ку-ку! В областном суде решение признается недействительным, и разлепляем пельмени обратно. Мужа снова прописывают к вашей Насте, и процесс надо начинать заново. Причем мухлеж на первом суде склонит чашу весов в пользу мужа. Вы говорите, он бегает от повесток. На этот случай есть судебные исполнители, которые его из-под земли достанут. Все предусмотрено, дорогие мои. Закон защищает честного человека, а раз эта Настя просит защиты у вас, значит, у нее не все чисто. Это любимая тактика аферисток – прикинуться бедной сироткой. Удивляюсь, почему у нее не хватило фантазии заявить, что муж ее бьет!

Нейман поморщился. Не таких слов он ждал от друга. Защитить женщину – святое дело. Так Владимир Валентинович был воспитан, так всю жизнь поступал. Он «нужные книги в детстве читал». Можно ли представить себе д’Артаньяна, говорящего Констанции Бонасье: «Не поеду в Лондон за подвесками. Разбирайся сама со своей королевой, аферистка несчастная»?

Да и пусть Настя врет, бог с ней! Даже в такой версии событий ее хитрость простительна. Все знакомые Неймана, разводясь, уходили только с личными вещами.

Но он был убежден в том, что она не врет. Ладно, Глеб Настю не знает, но с Ларисой-то он прекрасно знаком, почему же не доверяет ее свидетельству? Это просто оскорбительно для нее и для Игоря.

Он взглянул на вице-мэра. Тот до сих пор никак не обозначил своего отношения к проблеме. Заметив, что Нейман ждет его мнения, Игорь заговорил. Слепой Глебовой веры в торжество правосудия он не разделял. Но вмешиваться в конфликт не мог из соображений профессиональной этики. Раз мэр считает, что вмешательство в Настино дело поставит под удар систему правосудия, вице-мэр не имеет права этот удар наносить. Но помочь он готов, поскольку сочувствует девушке и как абстрактный мужчина, и как муж ее подруги.

– Я готов встретиться с этим хмырем, – сказал Игорь. – Как чиновник я ему объясню, что шансов на победу у него нет. Но мы готовы заплатить определенную сумму, скажем, пятьдесят тысяч, чтобы он добровольно выписался, развелся и исчез с горизонта. Объясню, что это не выкуп его прав, суд и так их его лишит. Мы платим только за Настино спокойствие и время, больше ни за что. Скажу: сам решай – или убираешься за пятьдесят тысяч сейчас, или через три месяца, но бесплатно. Если он не согласится, потратим деньги на хорошего адвоката.

Глеб кивнул:

– Наконец-то я слышу разумную идею. С адвокатом могу помочь, даже попрошу не слишком задирать цену.

– Вот этого не надо. За хорошую работу надо хорошо и платить.

Артур поджал губы. Нейман понимал ход его мыслей: с блеском выручив Настю из беды, он произведет впечатление на Ларису.

– Знаешь, Глеб, – мрачно сказал Старобинец, – нормальный мужик без раздумий делает, о чем его просит женщина. Аферистка она там или кто, это ее личные трудности, его не касается. Ты, когда в автономку ходил, не спрашивал, зачем да почему. Лапу к уху приложил и погрузился. Здесь тот же принцип. Ну обвела она нас вокруг пальца, так в этом тоже есть своя прелесть – быть облапошенным красивой женщиной.

Комиссаров желчно заметил, что не падок на дамские уловки. Не будь он мэром, еще можно было бы поиграть в простодушного рыцаря, но рисковать налаженной системой он не будет.

Тут подал голос телефон Неймана. Звонила Настя.

– Здравствуйте, здравствуйте, – нарочито весело поприветствовал он девушку. – Мы как раз занимаемся вашим вопросом.

В трубке всхлипнули.

– Настя, что случилось?

– Простите за беспокойство. – Голос девушки так дрожал, что Нейман по-настоящему испугался. – Я не имею права вам надоедать, но…

– Все нормально, Настя.

– Мне просто больше не к кому обратиться. Муж меня избил и выгнал из квартиры… То есть он не выгнал, но я не могу с ним оставаться.

– Вы сейчас где? За вами приехать?

– Нет, спасибо, я сама приеду. Владимир Валентинович, я не буду злоупотреблять вашим хорошим отношением, только дух переведу. А то у меня в голове все разладилось.

– Берите такси. Адрес помните? Я спущусь, встречу вас.

– Я напрасно упрекал девушку в отсутствии фантазии! – фыркнул Глеб. – Сейчас она разыграет тут настоящий спектакль. А когда мы попросим ее предъявить синяки, скажет, что муж знает удары, которые не оставляют следов. Или что синяки у нее в таких местах, которые нельзя показывать мужчинам.

Артур встал, потянулся.

– Если мы попросим ее показать синяки, то только для того, чтобы приложить лед. Ты, Глеб, наверное, лучше уйди. Не хочешь помочь, так хоть не мучай.

Глеб вышел в прихожую.

– Прощайте, ребята. Делайте, что считаете нужным, но в конце концов вы убедитесь, что я был прав.

– Иди, братик. – Нейман подал ему куртку.

Неужели пословица «Друг познается в беде» имеет такой смысл: «В беде познается, что друзей у тебя нет»? Неужели близость ограничивается совместными посиделками на праздник? Неужели перед тобой распахивают дверь, только когда ты приходишь счастливый и веселый, с бутылкой вина для хозяина и букетом для жены? А когда тебе нужна помощь, стучи в эту дверь – не услышат.

Взять хоть Настю. Известный в городе доктор, милая, приятная в общении девушка. Наверняка у нее было много друзей, но случилась беда, и пришлось идти к чужому человеку. Только Лариса осталась рядом в трудную минуту. Владимир Валентинович понимал, почему Настя позвонила ему, а не Ларисе. Они с Игорем, без сомнения, приютили бы ее, но девушке психологически тяжело находиться в обществе счастливой семейной пары.

Настя не соврала, это сразу стало ясно. На ее затылке зрела шишка, а когда Нейман помогал девушке снимать пальто, обратил внимание на ее осторожные, неловкие движения. И говорила она прерывисто не от волнения: Владимир Валентинович знал, что так разговаривают люди, получившие удары по грудной клетке. Лишь бы ребра были целы, подумал он.

Настя не плакала, старалась держаться, ее состояние выдавал только лихорадочный блеск глаз и слегка дрожавшие руки.

Артур молча достал из морозилки курицу и приложил к шишке. Пошарил в аптечном шкафчике и нашел каким-то чудом оказавшуюся там таблетку анальгина.

– Может быть, поедем к врачу? – спросил Нейман.

– Не хватало еще позориться!

Нейман начал объяснять, что никакого позора нет, но Артур быстро перебил его:

– Правильно, на нее завтра вся больница будет пальцем показывать. Иди сюда, Настя, я посмотрю твои ушибы. Поверь, я в этом деле шарю не хуже иного травматолога.

– Не тревожьтесь, у меня ничего серьезного, – всхлипнула Настя и улыбнулась.

Улыбка вышла так себе, кривоватая.

Игорь предложил пойти в милицию. Конечно, ущерб здоровью легкий, можно рассчитывать только на пятнадцать суток для мужа, но все же это лучше, чем ничего.

– Какой смысл? Свидетелей нет, я даже не заорала, он меня внезапно подстерег. А если даже и арестуют его, что толку? Через две недели он выйдет, и все вернется на круги своя. Я чувствую, бесполезно бороться…

Ах, как Нейман обиделся на Глеба! Именно в эту минуту! Вот бы сейчас выложить козырной туз, сказать: «Настя, все будет хорошо, завтра вы вернетесь домой полноправной хозяйкой. А как только увидите этого хмыря на дальних подступах, немедленно вызывайте милицию». Но Комиссаров спасовал…

– Владимир Валентинович, Артур, я вас не обременю…

– Ты давай дело говори! – перебил ее Старобинец. – Мы с Володей только рады, если у нас такая красавица поселится. Будешь нам борщи варить и пироги печь. Я с мясом люблю.

– Спасибо за гостеприимство… Но я вот что подумала. Быстро разрулить ситуацию невозможно, жить, как на пороховой бочке, я не могу, скитаться по чужим людям тоже ничего хорошего.

– Мы вам не чужие, Настенька, – заметил Нейман.

Она поправила на затылке пакет с курицей.

– Да, но ведь мне есть, к кому поехать. Толик меня давно в Северодвинск зовет. Все ему расскажу, пусть берет меня, какая есть. Раньше я боялась, что он потащит меня в загс и придется признаваться, что я формально замужем. Ничего, так даже лучше. Если возьмет меня с таким приданым, значит, на самом деле любит.

– А если не возьмет? – вдруг спросил Игорь. – Вы сразу не сообщили ему ваши обстоятельства, значит, что-то вас смущало. На подсознательном хотя бы уровне. Я как мужчина вам скажу, он просто может обидеться: мол, пока у тебя все хорошо было, ты ко мне не ехала, а прибежала, только когда припекло.

Нейман засмеялся:

– Вольная интерпретация басни «Стрекоза и муравей»? Нормальный мужик выше этого!

Игорь неопределенно хмыкнул:

– За себя говори.

– Тут много нюансов, – заметила Настя. – Он тоже опасался меня забирать. Сейчас у военных сокращения постоянные, Толик в любой момент может попасть под раздачу. Нам придется возвращаться сюда, а второй раз я уже такую хорошую работу не найду. Вот мы и хотели годик потерпеть, пока ситуация не прояснится.

– Ну и глупо. Работу всегда можно найти, а вот любимого, если потеряешь, то навсегда, – вздохнул Артур. – Но в одном Игорь прав. К мужику надо приходить победительницей. Ты сейчас к нему приедешь, как побитая собачка, так и будешь всю жизнь хвостом вилять. Ой, прости, я случайно по больному попал.

– Ничего. – Настя улыбнулась и взглянула на Артура с интересом.

Он поднялся и заходил по кухне, как командир перед строем:

– Один тебя прогнал, ты хвост поджала и к другому хозяину под дверь скулить! Ты на врага не то что не бросилась, даже зубов не показала! Ты мне поверь, сейчас сдашься, так до конца в страхе и проживешь.

Нейман с тревогой покосился на Настю. Артур совсем огрубел в своей казарме! Разве можно говорить такое женщине, только что пережившей серьезный стресс? Но Настя странным образом повеселела и улыбалась уже не так натужно.

– На тебя напал враг! – продолжал Старобинец. – Защищаться – не только твое право, но и твой долг! Ты не только себя защищаешь. Давая отпор агрессору, ты защищаешь правду и справедливость. Ты обязана бороться, а раз твое дело правое, победа будет за тобой. – Он повысил голос и перешел на строевой шаг. Посуда в шкафчиках тревожно зазвенела. – Почувствуй вкус победы, и тогда только поезжай в Северодвинск!

– Это замечательный призыв, – едко заметил Игорь, – но мне представляется, девушке нужно что-то поконкретнее. Я не вижу пути к быстрой победе. Поэтому давайте предложим отступные…

При этих словах Артур резко затормозил и уставился на Игоря:

– Ты что, родной? Еще Макиавелли говорил: есть два пути решения проблемы – путь закона и путь насилия. Оба он считал приемлемыми. Мы хотели пойти по первому пути, но этот придурок сам встал на путь насилия, и нам остается только следовать за ним. Сегодня пусть он насладится сознанием того, что схватил бога за бороду, а завтра я очень нежно побеседую с ним. Мы с Володей этот план уже прорабатывали и нашли только одно слабое место: за те несколько дней, которые требуются для оформления документов, он может накатать на нас заяву. Вот если бы нашелся человек, у которого все прикручено в паспортном столе и в загсе… Если бы этот человек дал команду поставить все штампы сразу… – Артур нагнулся к Игорю и сверлил его глазами. – В общем-то, если такого человека не найдется, мы все равно будем действовать. Отсидим пятнадцать суток за хулиганство, верно, Володя?

Нейман усмехнулся:

– Не вопрос! Или я на гауптвахте не сидел…

– Комиссаров съехал с темы, но он, видимо, забыл, что его первый долг, как мэра, очищать город от всякой мрази. Будет справедливо, если его первый зам исправит эту ошибку.

– Согласен я, согласен, – засмеялся Игорь и поднял руки. – Завтра с утра займусь. Только скажем, будто я хлопочу за друга, якобы ему предложили работу в другом регионе и надо срочно ехать, а то место уплывет. И, мужики, вы уж не обессудьте, но если все сорвется, я буду придерживаться этой же версии. Мол, вы меня попросили помочь своему приятелю.

– Может, не надо? – Настя с сомнением покачала головой. – Мне очень хочется увидеть Вадика побежденным, но цена… Это же настоящее преступление. Вдруг вас действительно посадят?

– Вот у вас на затылке, да, следы настоящего преступления, – проворчал Нейман. – А у нас будет просто мужской разговор. И нас скорее всего не посадят. Мы с Артуром имеем государственные награды. В случае провала нас просто их лишат, как ранее несудимых.

Видно было, что девушка по-настоящему смущена и сама уже не рада, что связалась с престарелыми головорезами. Ей было странно, что нашлись люди, готовые ради нее рискнуть если не свободой, то репутацией. Казалось, она просто не верит, что такое возможно. «Если мы живем в мире, где никто не готов поступиться ради ближнего чем-то важным, ничего удивительного, что тут процветает семейное насилие, – тяжело подумалось Нейману. – Муж избивает жену потому, что твердо убежден – всем на нее наплевать. И наступает момент, когда самой женщине становится наплевать на себя… Пусть лучше я буду выглядеть бандитом с отмороженной головой, – решил он, – чем приличным человеком с отмороженным сердцем, который предлагает страдающей женщине искать защиты у равнодушного закона».

Старобинец вскользь заметил, что на данном этапе Настино мнение уже никого не волнует. Просто ее муж доигрался. И поставить его на место – теперь не просто услуга Насте, но и прямой его, Артура, долг перед обществом.

Подумав немного, Игорь сказал, что сможет подстраховать их в милиции на случай, если этот хмырь прибежит с заявлением.

– Но это только если он будет в состоянии сам прибежать. Если же после ваших душевных разговоров ментам придется выезжать на его труп, я ничего не смогу сделать. И кстати, Насте ни в коем случае нельзя светиться на месте преступления. Иначе она схлопочет за организацию преступного сообщества. У нее, как я понимаю, государственных наград нет?

Нейман заверил Игоря, что обеспечит Насте железное алиби, а Артур пообещал снять для нее на телефон самые интересные эпизоды.

Сойдясь в генеральной линии, начали прорабатывать детали. Самым уязвимым местом плана была необходимость личного появления Настиного мужа в присутственных местах. Просто отобрать у него паспорт и пройтись по конторам невозможно, не сделав чиновников соучастниками преступления. В итоге мужчины распределили роли, которые до смешного соответствовали их воинским специальностям. Игорь взял на себя связь, Нейман – центральный пост, а Артур – десант и засаду. Все трое забили в свои телефоны номер Вадима, так звали мужа, и попросили у Насти его фотографию: вдруг придется ловить его на подступах к дому? Настя не хранила у сердца изображений мужа, но вспомнила, что когда-то давно выкладывала фотографии на своей страничке «В контакте». Нейман подключил принтер, и через пять минут фотографии были готовы. Владимир Валентинович сразу убрал свой экземпляр в карман куртки, не хотел портить себе настроение. Парень на фотографии выглядел симпатичным.

Пообещав дать сигнал к атаке, как только договорится в паспортном столе, Игорь ушел, а Нейман с Артуром стали кормить Настю ужином.

– Что ж ты так подставилась, родное сердце? – спросил Артур. – Я же тебе сказал: как только это чмо объявится, сразу звони мне.

– Он схитрил. Позвонил и спросил, готова ли я передать ему деньги. Я, как вы учили, ответила, что ничего он больше не получит. А он говорит: давай деньги, или я заселяюсь, срок до завтра. Я подумала, что он звонит оттуда, где живет. И спокойно пошла домой. Кто же знал, что он сидит у меня на лестнице этажом выше! Я стала дверь открывать, он и спустился. Пыталась с ним бороться, но толку-то, если ключи в замке! Да и он мгновенно как-то налетел, раз-раз и уже в квартире. Стоит в прихожей и смеется: заходи, будь как дома.

– Ключи у него остались?

– Да. Но у меня есть запасные. Я предвидела такое развитие событий, поэтому абонировала ячейку в банке. Там у меня все деньги, ценности, документы и связка ключей.

– Теперь скажи вот что: у тебя можно закрыться так, чтобы ключом не отворить? Потому что, боюсь, если мы с Володей начнем к нему стучаться, даже его скудного интеллекта хватит на то, чтобы нас не пустить.

– Нет, у меня ни задвижек, ни собачек.

– Отлично! Значит, не придется в засаде сидеть. Да ты не переживай, подумаешь, важность! Он горазд только на жену с кулаками кидаться, а почует реальную силу, сразу пустит сок.

– Знаете, – смущенно протянула Настя, – стыдно признаваться, но он и раньше пытался меня поколачивать.

– Да уж очень стыдно! – вскричал Артур. – Ты мне сразу должна была сказать, что он склонен к насилию, я бы с тебя глаз не спускал!

– Я не к тому. Помните, я говорила, что он не работал и жил на мой счет? Кормить я его кормила, но наличных не давала, а ему хотелось. Сначала он мне мозг выносил сложными логическими построениями, вроде как я ему должна. До христианской морали дело доходило. Потом пытался мне такую схему навязать: он делает ремонт в нашей квартире, а за это я ему плачу, как наемному работнику. Материалы тоже за мой счет.

Артур не сдержался:

– Сказочный обормот!

– А когда он сообразил, что схема не сработает, перешел к угрозам. В тот момент мне было уже ясно, что брак себя исчерпал, и я мечтала только об одном – чтобы он ушел. Я создала ему действительно невыносимые условия: в доме не было даже завалящей пачки макарон. До сих пор не знаю, где он подъедался. И вот он додумался, если я добром денег не даю, надо их из меня силой выбить. И полез с кулаками. Знаете, я умом понимаю, что вот сильный мужик меня бьет, вроде как я должна бояться, а сама чувствую – ни фига не боюсь. Я даже удивилась, что мне не страшно. Наверное, я тогда настолько разозлилась на себя, что позволила такому ничтожеству сидеть у себя на шее, что решила – лучше сдохну, а так жить не стану. У меня есть диванчик с деревянными ручками в виде перилец, он меня на этот диванчик завалил, придавил, нависает надо мной, бормочет что-то. А я взяла, руку осторожно между опорами просунула, как схвачу его за волосы да как дерну вниз! Ох, как он у меня башкой об деревянную ручку приложился! Прямо приятно вспомнить! Он меня выпустил, я вскочила, заорала на весь дом и дверь на лестницу открыла. Говорю – два часа тебе, чтобы убраться отсюда! Если вернусь и тебя увижу – убью.

– И что?

– Убрался! Я к тому это рассказала, что он на самом деле слаб в коленках! Борзеет, только когда чувствует себя в полной безопасности.

Глядя на повеселевшую Настю, Нейман пожалел, что Глеб ушел. Сейчас бы он ей поверил. Женщина может сыграть роль страдающей жертвы, но притвориться счастливой победительницей – никогда. Если бы она сочиняла, то горько жаловалась бы на судьбу, расписывала бесчинства мужа, но ни за что не стала бы с удовольствием вспоминать о тех ударах, которые нанесла сама.

– А ты боец, Настюха! – Артур широко ухмыльнулся. – Я бы тебя взял к себе в батальон.

– Но тогда я не знала, что он сразу сдуется, – продолжала Настя. – Стою на улице и думаю: победа или смерть! Уже нельзя вернуться и жить как ни в чем не бывало. Побежала я в милицию, все рассказала и прошу: помогите. А в дежурной части сидят два жлоба, слушают меня и ухмыляются. Разговаривают сквозь зубы, словно я сама виновата. Так и ушла без помощи, да еще с чувством, будто на меня ушат помоев вылили. Побежала в больницу, к нашим фельдшерам. Они ребята отвязные и ко мне всегда хорошо относились, думаю, помогут. Не тут-то было! Я говорю – что вам стоит его из дому вышвырнуть! Дел на три минуты, никакого риска. Денег им пообещала. А они мне говорят: раз прописан, ты обязана его терпеть. Это как, интересно? – засмеялась Настя. – Ходить дома в шлеме и кольчуге?

– И что? Так никто и не пошел?

– Пошел. Но не те, кого я просила. Лариса с Кристиной услышали, как я с фельдшерами ругаюсь, и сами вызвались.

Владимир Валентинович почувствовал невероятную гордость за любимую женщину. Судя по тому, как расцвела физиономия Артура, он тоже был рад услышать подобное о Ларисе.

– Что за жизнь такая! – воскликнул он. – Неужели настоящих мужиков можно встретить только среди девчонок? А дальше что было?

– Кристина взяла газовый баллончик, он на всякий случай в каждой «скорой» лежит. А потом мы распотрошили противочумную укладку, респираторы оттуда вытащили. Кристина говорит: наденем и вытравим его из квартиры, как таракана. Идем, бодримся, но самим страшновато. Вадим мужик здоровый, а мы драться не умеем. На площадке остановились, нацепили респираторы, Кристина баллончик привела в боевое положение, говорит мне – звони. Пусть он откроет, я сразу в морду ему брызну, вытолкнем его на лестницу, а вещи потом с балкона выкинем. Звоню – никакого эффекта. Открываю – оказывается, он свалил! Правда, все забрал подчистую, что мог унести, но я только обрадовалась. Думаю, раз со всем добром ушел, значит, не вернется. Три года его не было. А теперь не знаю, что случилось. Может, его просто выгнали оттуда, где он жил.

Артур засмеялся. Он дорого бы дал, чтобы посмотреть на эту команду с газовым баллончиком в деле. Он был убежден, что, несмотря на отсутствие специальных навыков и скудость экипировки, боевому духу девушек могло позавидовать любое элитное подразделение, включая дивизию СС «Мертвая голова».

Вспомнив, что Насте нужно обеспечить алиби, Нейман предложил ей с утра засесть в уютном кафе неподалеку от его дома. Если что, у нее будет много незаинтересованных свидетелей.

– Артур сказал, что мне нужно почувствовать вкус победы, – возразила девушка. – Но какая же я буду победительница, если вы будете рисковать, а я – сидеть в кафе?

– Что вы, Настя! – засмеялся Нейман. – Вы вдохновили на подвиг двух старых офицеров. Красота и обаяние – вот ваше оружие, причем страшной убойной силы. Так что, если мы завтра завоюем победу, она по праву достанется вам.

Иногда послушаешь про чужую семейную жизнь и подумаешь: ведь грех жаловаться! Когда я начинала эти записки, думала: меня будут жалеть, а в глубине души радоваться, что у них-то не так плохо. Поэтому и закрыла комментарии к своим постам. Не хотела читать советов, выражений сочувствия, а то и призывов все бросить и начать жизнь с чистого листа. А сейчас мне кажется, что многие женщины просто смеются: и она еще считает себя самым несчастным человеком на свете! Да она горя не знала! Она не росла в семье, где папа с мамой пьют и где уроки приходится делать под аккомпанемент разудалой гулянки, когда на столе море водки, а ребенку нечем поужинать. Ее мамаша не приводила в дом полубезумного от бесконечных запоев отчима, который быстро переставал разбирать, где его жена, а где ее дочка. И она еще смеет высказывать претензии родителям! Скажите, какие негодяи, вели с ней воспитательные беседы! Действительно, лучше бы они пропивали все до последней копейки и валялись, как свиньи, в грязи, не заморачиваясь педагогическим процессом. Тогда бы и она, со своей слабой натурой, спилась бы лет в четырнадцать и сейчас ни о чем уже не переживала. Весь ее мир умещался бы в стакане.

И на женскую свою судьбу она сетует напрасно. Муж при должности, ей дал возможность получить образование, все деньги несет в дом – чего еще желать? Подумаешь, стукнет иногда, какое несчастье! Вот вышла бы за алкоголика, тогда и узнала бы жизнь! Когда бы ее били не от раздражения, а чтобы денег на водку дала.

И мне становится немного стыдно. Я начинаю считать себя жертвой-самозванкой, игрушечной страдалицей. Да, у моего мужа скверный характер, он зол и несдержан. То есть он умеет держать себя в руках, когда ему это нужно, но со мной – зачем стесняться? Ведь самая большая семейная ценность – это возможность быть дома самим собой. Ведь можно простить, когда человек просто не в силах сдержать эмоции. Никто из нас не в состоянии держать себя в руках двадцать четыре часа в сутки. Я – плачу, кто-то кричит, ругается, мой муж – дерется. Но он не избивает меня хладнокровно, расчетливо, чтобы добиться своего. А ведь я могла бы выйти за алкоголика, который бил бы меня потому, что хотел выпить. А я не давала бы ему денег. Вот где настоящий ужас.

У моего мужа нет никаких корыстных целей, и это примиряет меня с существующим положением вещей. Я знаю, некоторые мужья практикуют семейное насилие ради выгоды. Боль рождает страх, а страх – покорность, и вот должным образом обработанная жена оформляет на мужа, например, машину. Или просто отдает ему свои деньги. Думаю, подобного положения я бы не перенесла.

У меня ситуация все же другая. Я просто с пониманием отношусь к некоторым особенностям характера мужа. Я принимаю его таким, как есть. Помогаю снять напряжение после тяжелого трудового дня единственно возможным для него способом. Что делать, если ему это необходимо? Я же верная жена. Соратница. Практически декабристка.

Утром Артур подозрительно долго и сосредоточенно шнуровал берцы. Как балерина – пуанты.

– Братик, только не увлекайся. Без рук я не прошу, давай хотя бы без ног.

– О чем речь! Мы просто идем поговорить с человеком. Никакого насилия, боже сохрани. Культурная беседа культурных людей. Еще Вольтер говорил, что вежливость для ума – все равно что красота для лица.

– Вот именно. Обойдемся без ущерба для нашего ума и чужого лица.

Нейман первый раз в жизни шел на уголовно наказуемое деяние, но страха и сомнений не было в его душе. Он знал, что Артур справится один, может быть, даже лучше, чем в паре с ним, но мысль отсидеться казалась нелепой.

А когда они увидели этого парня… Каким он оказался жалким! Как омерзительно забегали у него глаза. От него шла такая густая волна страха, что Нейману стало физически тошно.

Они вошли с помощью ключа и наскоро представились, мы, мол, от Насти. Владимир Валентинович только собрался говорить, как Артур коротко, без замаха, ударил парня в торс.

Тот согнулся, отступил в комнату, а Нейман остался на пороге. Скрестив руки на груди, он рассеянно оглядывал Настино жилище. Артур начал, пусть ведет свою партию. Вмешиваться сейчас – все равно что подыгрывать Святославу Рихтеру на пионерском горне.

– Да вы чё, мужики, – бормотал Вадим. – Да уйду я, руки уберите…

Старобинец лениво шевельнул пудовым кулаком.

– Все, все… Ухожу!

Артур покачал головой, а Нейман вздохнул, созерцая Настин книжный шкаф. Ему очень понравилась квартира девушки: она была обставлена с интеллигентной простотой, но, несмотря на полное отсутствие рюшечек, оборочек и флакончиков, чувствовалось, что это жилье одинокой женщины.

Выдерживая паузу, Артур сел на диван. Нейман тоже устроился в уголке – так, чтобы контролировать выход. Сейчас самое сложное место их плана: объяснить Вадиму, что от него требуется, причем так, чтобы он вприпрыжку помчался разводиться. За годы командирства Владимир Валентинович усвоил: если хочешь, чтобы тебе подчинились, никогда не произноси слов «если» и «или». Не ставь условий. «Если ты не купишь мне шубу, то на две недели останешься без секса» – заведомо провальный вариант. Нейман улыбнулся, вспомнив Марину. «Ах, Володенька, просто настроения нет…» И вот он уже мчится по магазинам как миленький. В общем, сначала лиши противника того, чего ты можешь его лишить, а он уж сам предложит тебе отступного.

– Мужики, я ж не знал, что у вас интерес. Мне Настька ничего не говорила. Вот баба!

Нейман, как ему было ни противно, скользнул взглядом по Вадимовой физиономии и удивился. Сейчас это была маска тупого самодовольства: «прекрасный и умный я попал в глупую ситуацию из-за дуры бабы».

Увы, существует такая порода мужиков. Женщина может быть космонавтом, академиком, великим хирургом, но она всегда останется бабой. То есть низшим существом по отношению к этому мужику. Пусть он дворник или вообще безработный, но, сидя в грязной майке перед телевизором, потягивая пивко, он будет презрительно ржать над любой знаменитой женщиной, которой не посчастливится показаться перед ним на экране. Она же баба. А значит, мысли у нее только о том, как бы лечь под мужика. Все остальное: научные открытия, литературные произведения – лишь побочный продукт сознания, априори не имеющий никакой ценности, ибо произошел из бабского мозга. То есть как бы из ниоткуда.

…Сколько бы ни талдычили о равноправии полов, об одинаковом значении секса в жизни женщин и мужчин, человеческая природа, в том числе анатомия, не меняется. И, ей-богу, такое впечатление, что все эти теоретики представляют себе секс как трение друг об друга двух пластмассовых пупсиков.

Но физическая любовь неодинакова. Для мужчины это всегда вторжение. Всегда нарушение границ женского тела. Пусть невольное, но насилие. Так уж мужчины созданы, ничего не попишешь. Но ведь насилие еще не победа. И на чужую землю можно ступить не только захватчиком, но и паломником.

А для таких, как Вадим, мужская сила, пожалуй, единственный способ ощутить свое превосходство. Вкус победы они познают только в койке и даже не знают, бедолаги, насколько это фальшивый вкус!

Причем это не имеет отношения ни к происхождению, ни к образованию. К Нейману в экипаж приходили парни не то что из глубинок – из глубин! Но во всех он видел уважительное отношение к женщине. Может быть, парни были неловки, неуклюжи, но женщины в поселке подводников чувствовали себя в полной безопасности.

Артур молчал. Вадим покрутился немножко по комнате, пробормотал «ну, я пойду», но Старобинец загородил выход.

– Не угадал. Вместе пойдем. Выписываться и разводиться.

– Что? Мужики, уйти я уйду, а выписываться чего я должен?

– Так… бригантина надувает паруса? – Старобинец улыбнулся так нежно, что даже Нейману стало не по себе.

– Не, ну правда… Я по закону здесь прописан… и право имею, – бормотал Вадим, цепенея от собственной храбрости.

Нейман покачал головой: вот вам Шариков в химически чистом виде. Девяносто лет научно-технического прогресса и глобализации навели на Шариковых немного лоску, но суть не изменилась ни на йоту. Положено мне по закону шестнадцать квадратных аршин, и точка.

Как жаль людей, которые приходят жить не на прекрасную планету Земля, а на шестнадцать квадратных аршин. И самые сильные чувства, которые им дано испытать, – сытость и сексуальное удовлетворение. А все, что они знают о мире, – это свои права в нем.

Владимир Валентинович частенько перечитывал повесть Булгакова, и видел в ней идеи ответственности исследователя за свое открытие, высмеивание проекта создания нового человека – словом, все то, что предлагали литературоведы. А сейчас подумал: может быть, это повесть о человеке-животном? О том, что бывает, когда вместо души распоряжаются инстинкты?

– Ладно… Давай его валить… – как бы нехотя заметил он.

Артур поддержал игру:

– Прямо тут?

– Ага. Потом приберем, Настя и не узнает.

– Эй, мужики, да вы чё?

– Чё-чё… Через плечо! Что с тобой еще делать, коли ты добром не хочешь? – Владимир Валентинович демонстративно зевнул. Будем надеяться, он сейчас не слишком напоминает персонаж малобюджетного боевичка.

– Нам по барабану, как именно ты перестанешь тут отсвечивать, – сообщил Артур.

– Только не примеряй на себя маску борца за справедливость, – посоветовал Нейман. – Тебя все равно развели бы и выписали по суду. Нам просто неохота возиться. Ты для нас неприятная, но решаемая проблема. А лучшее решение сам знаешь какое, нет человека – нет проблемы.

Ухмыльнувшись, Артур сделал приглашающий жест к двери:

– Пойдем с нами, дорогой. Мы никому зла не хотим. Сейчас уладим формальности, и гуляй себе спокойно.

Было неловко и стыдно за глупый блеф. Но парень принял все за чистую монету. А может быть, и не принял, но его смелости не хватило даже на попытку встречного блефа. Нейман попытался представить себя на его месте. Если бы к нему явились две наглые морды и стали указывать, что ему делать, он бы не стерпел! Из принципа не стал бы подчиняться.

Вадим же сдулся сразу и бесповоротно. Даже пытался завязать с Артуром, в котором определил Настиного ухажера, светскую беседу, но поддержан не был.

Игорь не подвел: и в загсе, и в паспортном столе их встретили очень дружелюбно.

Для оформления документов требовалось время. Артур предложил отпустить Вадима, мол, сам вечером зайдет за паспортом, не маленький, но Владимир Валентинович не доверял этому молодому человеку.

Пришлось вести его обратно к Насте и караулить до вечера.

Нейман недоумевал, как могла такая симпатичная, умная девушка заинтересоваться подобным типом? Что побудило ее воспринять всерьез этого трусливого дурачка? Неужели любовь настолько зла? И настолько слепа?

Все же создатель этого мира очень мрачный юморист, кем бы он ни был. Любая палка у него о двух концах.

Даже любовь. Чувство, поднимающее человека к богу, одновременно делает из него раба. И самый достойный человек может попасть в кабалу к ничтожному из ничтожных.

И, черт возьми, не было бы любви, не было бы и насилия в семье! Кто бы позволил над собой издеваться без этого божественного наркоза?

Глава десятая

В однообразных хлопотах и заботах дни бежали незаметно. В этом году снег долго не сходил, и Нейман привык к зиме. Казалось, она воцарилась навсегда, но вдруг, как-то исподволь, подул влажный ветер, сияющий зимний пейзаж потускнел. Небо висело низкое, серое, как старое серебро, а сугробы хоть и держались высоченные вдоль дорог, но сморщивались потихоньку, покрывались черной вуалью дорожной грязи…

Приближалось Восьмое марта. Владимир Валентинович ждал этот праздник, хотя не понимал и не любил его.

Последний раз он искренне радовался ему в детском саду, когда делал открытку с мимозой для мамы. Они с воспитательницей красили маленькие ватные шарики желтой акварелью, а потом приклеивали на бумагу, где заранее нарисовали ветку. Нейман до сих пор помнил эту открытку – ее признали лучшей! А потом родители объяснили ему, что почитать женщин настоящий мужчина должен не ежегодно, а ежедневно. И Марина полностью разделяла эту концепцию. «Я хочу цветы в любой день, кроме Восьмого марта! – говорила она. – Тогда я буду знать, что ты принес их по зову сердца, а не из-под палки».

После развода Владимир Валентинович много лет праздновал Восьмое марта в одиночестве, и каждый раз этот день наводил на него тоску. Он исправно дарил цветы всем знакомым дамам, но только острее чувствовал, что рядом нет по-настоящему близкого и любимого человека.

В этом году все изменилось. В его жизни появилась Кристина Петровна, и теперь Нейман был благодарен Розе Люксембург и Кларе Цеткин за Международный женский день. Ведь влюбленный мужчина может сделать подарок даме сердца, даже если она не отвечает ему взаимностью.

Они с Кристиной работали накануне, смена заканчивалась восьмого в девять утра, и следовало поздравить ее перед уходом домой. Но Владимир Валентинович придумал коварный план: позвонить ей во второй половине дня и вручить подарок в неформальной обстановке. Вдруг она согласится пойти с ним в кафе, а то и в ресторан? И будет у него первый за много-много лет романтический ужин, спасибо Кларе и Розе.

По всем правилам военного искусства Нейман провел сначала разведку, потом артподготовку. Выяснив, что Кристина собирается в гордом одиночестве отсыпаться дома, Нейман фальшиво погрустил о несовершенстве мира, в котором прекрасной женщине не с кем отметить самый важный праздник в году. Кристина заметила, что к миру у нее никаких претензий нет, просто она не любит ни Восьмое марта, ни мужчин и не видит необходимости совмещать эти два зла.

Ясно было: если пригласить заранее, она откажется, надежда только на фактор внезапности.

В половине четвертого Нейман занял позицию возле Кристининого дома и позвонил ей – в надежде, что она уже отдохнула после суток.

– А я на работе! – весело заявила она в ответ на робкое неймановское «проходя случайно мимо вашего дома, внезапно захотел поздравить».

– Как это? Мы же только оттуда…

– Попросили поработать анестезиологом. Дежурный доктор внезапно заболел, а подмену не нашли. Вот и вспомнили, что я в прошлом анестезиолог-реаниматолог.

– Прямо как нарочно! – в сердцах воскликнул Владимир Валентинович.

– Да-да, – засмеялась Кристина. – Мы больного с утра прооперировали; как увидели черный аппендикс, сразу поняли, что это он нарочно подстроил.

Поздравив девчонок в приемном пышным тортом и бутылкой хорошего крымского вина, Нейман вежливо уклонился от бокала шампанского и поднялся в реанимацию. Сколько раз он возил сюда каталки с больными, но так и не смог привыкнуть к этому холодному, мертвенно-светлому месту. Это было странно, ведь реанимация множеством мониторов, баллонов и магистралей отдаленно напоминала центральный пост. Но когда он смотрел на неподвижные тела, подключенные к аппаратуре, ему становилось не по себе, как не бывало даже на максимальной глубине, когда корпус лодки начинал трещать от давления воды.

И совсем неправильно, что приходится поздравлять Кристину в таком тоскливом месте!

Нейман перехватил тяжелый букет и вошел. Начальница нашлась в ординаторской, она сидела над историями в состоянии крайней усталости, он определил это еще с порога. Тоже полезный навык командира – видеть, способен ли подчиненный еще на что-то или уже нет. Здесь, кажется, была стадия, которую у них называли «повесился на собственном скелете». Еще бы, тянуть вахту вторые сутки подряд… Не всякий мужик выдержит.

Кристина тускло посмотрела на него:

– Здравствуйте, капраз…

Набравшись смелости, Нейман подошел и положил руку как раз туда, где трогательно-тонкая, поникшая Кристинина шея скрывалась под воротником робы:

– Наберут детей во флот…

Ворчливым тоном Владимир Валентинович надеялся скрыть нежность, болезненно пронзившую его сердце, как только он ощутил ладонью ее кожу. Он не верил в экстрасенсов и биополя, но зажмурился и представил, как его энергия перетекает в Кристинино тело.

Кристина прикрыла глаза:

– Капраз, а вы можете еще так подержать? Я прямо чувствую, как оживаю.

– Сколько угодно.

– Вы уж простите, что я не принимаю ваше поздравление должным образом. – Она легонько провела пальцем по бутону розы. – Это очень трогательно, что вы нашли время сделать мне сюрприз, но…

– Не оправдывайтесь, Кристина Петровна. Какие счеты между товарищами по оружию?

– Нет, сегодня на редкость сумасшедший день!

Я-то надеялась, что праздник, народ отдыхает и нам даст отдохнуть, так нет же! Сначала наш доктор с аппендицитом, потом без антракта – ущемленная грыжа! Главное, двадцать лет мужик с ней ходил и все нормально было, и вот, пожалуйста, ни раньше, ни позже… Только вышли, чаю попить не успели – алкоголика везут! Белая горячка сделала свое черное дело. Друган покойный ему звонит прямо на мозг и советует выброситься из окна. Разумный, в общем, совет, если масштабно мыслить. Потом инфаркт, отек легких и прочая рутина. Одна надежда: что должно было сегодня случиться, уже случилось. Иначе я до утра не дотяну.

Она тактично вынырнула из-под его руки, якобы поставить цветы. «Да, наверное, неловко, что я так долго касался Кристины, – кисло подумал он, – хотя она сама попросила не отпускать… С женской логикой не соскучишься». Он достал из кармана основной подарок:

– Примите, пожалуйста. Как говорится, с наилучшими пожеланиями и от чистого сердца.

– О?..

– Я знаю, что духи дарить невежливо, – буркнул Нейман, – но мне очень хотелось вас порадовать.

Она засмеялась:

– И вам это в полной мере удалось, дорогой Владимир Валентинович! Это мои духи, как только вы догадались?

– У меня чрезвычайно тонкое обоняние.

– Лариса сказала?

– Да…

Они расхохотались, и Нейман почувствовал, что Кристина потянулась к нему… Нет, она по-прежнему стояла возле раковины, но он вдруг ясно ощутил, как душа ее открывается ему навстречу. Они сейчас были как две лодки в глубоких водах, слепые, затаившиеся, но жадно ловящие малейшее движение друг друга.

И тут вошел Холмогоров! Нейман и раньше недолюбливал этого молодого человека, но сейчас просто возненавидел.

– Ты жива еще, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет! – Поэтический экскурс предварил довольно пошлое, на взгляд Неймана, объятие. – Посмотри, моя лапочка, что я принес! Как говорится в наших научных кругах, кофеус натуралис.

– Какая прелесть! – Стряхнув руку Холмогорова со своей талии, Кристина подмигнула Нейману: мол, ничего личного.

Да, наверное… Владимир Валентинович стал привыкать к медицинскому этикету, хоть после аскетической службы на лодке это давалось нелегко. Тут были в ходу такие приветствия, после которых в поселке подводников или получали по физиономии, или делали предложение.

– Сей бодрящий порошок я выклянчил в терапии, – гордясь собой, продолжал Холмогоров. – За консультацию одной старушки. Думаю, он поможет тебе продержаться до утра, моя кошечка.

– Что тебе надо, Холмогоров?

– В смысле?

– В смысле, что ты сам добровольно пришел в реанимацию, куда тебя калачом не заманишь, да еще не с пустыми руками. В чем подвох?

– Тут, Кристина, одна неувязочка вышла… Я по ошибке в чужую историю констатацию смерти записал. Что делать?

– Что делать? Ну не историю же переписывать!

– Да я уже все исправил! Глупо так получилось, карта поступившей больной прилипла к карте умершей. Я не проверил, что мне сестра подала, и записал: так, мол, и так… Я вот что переживаю, Кристина: девчонка молодая, могла бы и амбулаторно лечиться, я больше для плана ее положил, и тут такие дела. Как бы беды не вышло.

– Да все нормально будет! Меня один раз тоже в покойники записали, и ничего.

– Когда это?

– Сто лет назад уже. Вызвали меня как-то подежурить в реанимации, подменить доктора, у которого вышла срочная транспортировка в областную больницу. Он неожиданно быстро обернулся, и в три часа ночи я была уже свободна. Зашла в приемник, говорю: отметьте меня в журнале экстренных вызовов. А девчонки замотанные… В общем, берет одна журнал и пишет: Бондаренко Кристина Петровна, ля-ля, тополя. В то время у нас еще работал доктор Немчинов, и у него был ритуал: приходя на работу, он первым делом брал журнал регистрации трупов и выяснял, кто из постоянных клиентов перестал нуждаться в его услугах. Тем утром он, как обычно, схватил талмуд и обалдел. А потом как закричит на всю больницу: люди, Кристина сегодня ночью умерла! Ему говорят, посмотри внимательно, может, однофамилица? А он – нет, тут написано: врач «Скорой помощи». Нет бы сообразить, что профессию в трупном журнале не пишут!

Нейман поежился:

– Что ж вы чувствовали, Кристина Петровна?

– Да ничего! Я же точно знала, что жива. Так что с твоей девчонкой, Холмогоров, ничего не случится. Наоборот, сто лет проживет.

– Думаешь?

– Примета верная! Мы не так давно с Владимиром Валентиновичем клиническую смерть привозили, помните?

– Рад бы забыть, – буркнул Нейман.

– Мы ее в адресе откачали, привезли, а она в приемнике опять – брык! Мы давай снова качать! Владимир Валентинович у меня реанимацию делает не хуже любого фельдшера. Вышел дежурный анестезиолог, полюбовался на нас и говорит: если она сейчас оживет, это будет уже не реанимация, а реинкарнация. Давайте сворачивайтесь и пишем смерть за приемным отделением. Мы с капразом: ах так! Вот тебе ЭКГ с комплексами, получи, фашист! Пришлось ему забирать больную к себе, а она возьми да снова остановись. Все чин по чину, на мониторе изолиния, третья остановка, куда там дальше бороться? Смерть констатировали, во все журналы записали, труп выкатили в коридор. А ночью он взял и сел, как в фильме ужасов.

– Кошмар какой! – поразился Нейман.

– Ну, для доктора кошмар был не в том, что покойник сел, а в том, что документация уже заполнена! Но врачебная совесть победила, и он старушку не придушил окончательно, чтоб не нарушать отчетности. Она через неделю домой выписалась в хорошем состоянии. Кстати, Холмогоров, ты неправильную смерть исправил, а правильную-то записал?

– Ой… Побегу! Спасибо, Кристина, ты меня успокоила.

Прикрыв за ним дверь, Кристина покачала головой:

– Все же нет людей суевернее докторов…

– Да. Подводники если только, – кивнул Нейман.

Настроение испортилось, в душе зашевелилась ревность. Зеленоглазое чудовище, если верить Шекспиру. Вдруг у Холмогорова с Кристиной роман? И она вовсе не мужененавистница, а банально любовница женатого человека? Хотя парень жидковат. С другой стороны, она согласилась дежурить вторые сутки подряд. Уж не для того ли, чтобы провести праздник вместе с любимым? А тут он со своими дурацкими поздравлениями.

Нейман поднялся.

– Прошу вас, посидите еще. – Кристина улыбнулась. – Кофе попьем.

– С удовольствием. Но я боюсь, что мешаю вам работать.

– Что вы! Вы просто вернули меня к жизни. И я еще не насладилась вашим подарком. Какая прелесть все-таки! – Она вдруг кинула на него озорной взгляд. – В нашем парфюмерном бутике покупали?

– Да… – Нейман был слегка шокирован нескромным вопросом.

Кристина засмеялась:

– Мы уж наслышаны о ваших приключениях!

– Боже, откуда?

– Привыкайте, что вы популярная личность, так сказать, медийное лицо. Сейчас это сплетня номер один в городе. Вы хоть расскажите из первых уст, как все было.

Владимир Валентинович смутился:

– Ничего особенного. Пока выбирал подарки, познакомился с одной дамой. Она мне подсказывала, я ей духи с верхних полок доставал, в общем, взаимовыгодное сотрудничество. А на кассе она мне предложила воспользоваться своей дисконтной карточкой. Я согласился, все же десять процентов скидки…

Тут он замолчал, почти физически чувствуя, как падает его престиж в глазах Кристины. Настоящие рыцари жертвуют всем ради любимой, на все сто процентов! «Эх, Нейман, Нейман, старый ты жлоб», – выругал он себя.

– Дальше.

– Дальше там, оказывается, была лотерея для тех, кто с картами. И я выиграл главный приз. Здоровенный такой мешок с косметикой, они даже директора магазина вызвали в зал, чтобы мне его вручить.

– А вы, значит, отдали приз владелице карточки?

– Как же иначе?

– Могли бы себе оставить, – улыбнулась Кристина.

– Но карточка-то ее!

– А рука ваша билетик тащила! Всех бы знакомых женщин поздравили, не тратясь на подарки, разве плохо?

Нейману стало неуютно. На Камчатке он привык к публичности, но, перебравшись в этот город, думал, что ведет тихую жизнь незаметного труженика.

– Эта дама до сих пор убеждена, что встретилась с инопланетянином, – смеясь, продолжала Кристина. – Но если честно, мне было очень приятно узнать такое про вас. Она сказала, что получила на Восьмое марта самый лучший подарок – веру в человечество.

– Допустим. Но как она догадалась, что это был я?

Кристина засмеялась:

– Элементарно, Ватсон! Если даже отбросить тот очевидный факт, что благородство является вашей визитной карточкой, вас выдала канадка. Только у нас с вами есть эта роскошь.

«Друзья, просто друзья», – повторял про себя Нейман, заглядевшись на ее улыбку. И нельзя подойти и сжать ее в объятиях. Нельзя прижать ее к себе изо всех сил.

В последние дни со мной происходит что-то странное. Такое неуловимо-незаметное и непонятное даже мне самой. Подобное ощущение я испытала, когда бросала курить. Несколько дней после последней сигареты мир представлялся мне очень ярким, я все воспринимала гораздо острее. Вот и сейчас я чувствую, словно из меня уходит какая-то отрава. В старину, кажется, говорили: рассеялся дурман.

Не мне судить, так ли это на самом деле, или я выхожу на новый виток душевного расстройства. В конце концов, совершенно новое для меня чувство уверенности в себе – довольно характерный симптом шизофрении. Тем более что это чувство я обрела без всякой видимой причины.

Я пошла в магазин. В супермаркете возле нашего дома принимают только наличные, а банкомат не работал. Пришлось бежать в отделение Сбербанка. Я не люблю этот банк: несмотря на дань времени в виде глянцевых буклетиков и зеленых галстучков персонала, он твердо придерживается старых советских традиций, я имею в виду очереди и хамское обслуживание.

Там меня постигло очередное разочарование: здешний банкомат тоже не работал. Я встала в очередь. Ожидание заняло около двадцати минут, но девушка, когда я попросила выдать мне наличные, дико возмутилась и заявила, что на линии ведутся работы! Что я должна понимать всю неуместность своего требования! И разве это единственное отделение Сбербанка, где можно снять деньги?

Не такая уж уникальная ситуация. И раньше, поверьте, я извинилась бы (да, извинилась бы за беспокойство, и больше того, на самом деле почувствовала себя неловко). Вздохнув, я бы побрела по всей России в поисках того единственного банкомата, где можно снять деньги. Стыдясь, что не разобралась в ситуации и потребовала у девушки больше того, что она должна сделать.

Клянусь, так бывало тысячи раз. «Мне надо!» – никогда не было аргументом даже для меня самой, что уж говорить о других. Зато «обойдешься!» я понимала с полуслова.

Но сегодня я не сдалась. Изумившим меня саму склочным тоном я заявила, что никуда не уйду, пока мне не дадут денег. А ежели девушка профессионально несостоятельна, пусть позовет более опытного специалиста. Ибо обязана. И не волнует.

Через минуту деньги были у меня в руках. Из банка я вышла бодрая и свежая, как после морского купания. Запоздало сообразила, что, затевая склоку, не подумала о людях, стоящих за мной в очереди. Я их задержала, ну и что? Судьба такая! Между тем еще вчера я отказывалась от покупки, если кассирша не могла сразу пробить чек. Мне казалось невозможным заставлять людей ждать.

Неужели я меняюсь? Вопреки известной истине, что личность человека формируется к пяти годам и потом бесполезно пытаться его переделать?

Черт возьми! Превращение интеллигентной женщины в наглую бабу меня очень вдохновляет! Рано обольщаться, пока на этом пути сделан лишь крохотный шаг, но все впереди! Все впереди!

Полаяться с кассиршей – явление рутинное для большинства людей! И совершенно невозможное в моей семье. Узнай мама об этом прискорбном эпизоде, она заявила бы, что я опустилась, превратилась в быдло, в такой же тупой пролетариат, с которым мне приходится, увы, контактировать на работе. Возможно, она была бы права. Я опустилась. Но первый раз за… да, наверное, за всю жизнь я чувствую уверенность в себе. И знаете, что еще? Мне было весело. Я как девчонка, первый раз в жизни пригубившая шампанское.

Я радуюсь переменам во мне, хотя и понимаю, что происходят они помимо моей воли. Словно тектонические плиты смещаются в моем сознании, и я не могу управлять этим процессом. Наверное, психиатры хлопают в ладоши, читая мои откровения…

Я помню, что, начиная эту интернет-исповедь, преследовала цель помочь таким же, как я. Ведь ошибки тоже благо, если на них кто-то учится. Поэтому я тщательно проанализировала все, что со мной происходило последнее время, чтобы найти, образно говоря, толчок, приведший к сдвигам в моем самосознании.

Но в моей жизни ничего не менялось. Абсолютно ничего: дом – работа. Последние два месяца муж меня даже не бил. Разве только… Да нет, не может быть, впрочем, судите сами: я стала свидетельницей победы над мужем-беспредельщиком. Чужим мужем, конечно. Есть, оказывается, люди, готовые заступиться за женщину. И это так замечательно!

– Артур, свари, пожалуйста, супчик на завтра, – попросил Нейман, – а я на занятия по самообороне.

– Давай-давай, педагог, – донеслось из комнаты.

– Не понял сарказма. Думаешь, ты один на всей планете владеешь навыками рукопашного боя?

Многозначительное молчание было ему ответом.

– Нет уж, ты скажи. – Разгорячившись, Владимир Валентинович прямо в ботинках прошел к Артуру. – По-твоему, я не могу научить женщин приемам самообороны?

– По-моему, нет, – протянул Старобинец, не отрываясь от ноутбука. – И не обижайся. Если бы я открыл кружок по аварийному погружению и всплытию, кем бы ты меня назвал?

– Логично. Но с другой стороны, я не готовлю из них головорезов вроде тебя. Просто учу, как сопротивляться, если на тебя напали.

Артур зевнул слишком длинно, чтобы это выглядело натурально, и захлопнул компьютер.

– Ладно, так и быть, – проворчал он. – Пойдем в твое общество сопротивления злу насилием имени Льва Толстого. Посмотрим, что можно сделать в этой богадельне.

Только в раздевалке, увидев Артура, невыносимо прекрасного в черных морпеховских штанах и тельняшке, Нейман раскусил коварство друга.

– Ах ты, гад! Узнал, что Лариса занимается в моей группе, и внедрился! Обучать женщин, щас! Хвост перед ней распускать собрался, павлин хренов!

Старобинец расхохотался.

– Только попробуй к ней приставать! Братик, ей нравится заниматься в моей группе, и я очень обижусь, если ты вынудишь ее уйти.

Нейман думал, что услышит в ответ шутку или грубость, но Артур неожиданно серьезно посмотрел на него:

– Володя, зачем ты так? Ты сам влюблен, почему же не веришь мне, что я хочу только иногда быть с ней рядом? Поверь, я могу позволить себе безнадежность.

В зале Старобинец моментально захватил власть. Не успел Нейман договорить: «любезно согласился провести занятие», как был не очень-то любезно препровожден в последний ряд.

Но и из этой обидной позиции пришлось признать, что Артур ведет занятие гораздо лучше его самого.

Бедные женщины так выложились! Нейман тоже притомился и, тяжело дыша, с ненавистью смотрел на свеженького Артура. Тот даже не запыхался, хоть бегал, прыгал и отжимался больше всех.

– Так, дамочки! – начал он зычным командирским голосом. – Запомните: единственное ваше оружие – это ноги! Ноги и горло!

– Мы ноги еще не проходили, – засмеялась Дора.

– А-а-тставить разговоры! С этой минуты забудьте о приемах самообороны! Вам они не помогут! С вашим уровнем подготовки от приемов столько же пользы, сколько от незаряженного пистолета. Если на вас напали, – заложив руки за спину, Артур промаршировал перед строем в зловещем молчании, – повторяю, если на вас напали, у вас есть только два пути: бежать или убить. В драке вы обречены. Убить вам нечем, поэтому развернулись и побежали в людное место. Кричите все, что угодно, кроме «помогите»! Лучше всего – «пожар»!

– А если мы не успеем убежать? – застенчиво улыбаясь, спросила Лариса.

И Артур поплыл! Моментально забыв свою роль жестокого командира, он смотрел на нее и глупо улыбался.

Она действительно была очень хороша, румяная и слегка растрепанная после интенсивной нагрузки. Под строгим спортивным костюмом угадывались немного тяжеловатые бедра, но это была полнота, приятная мужскому глазу.

– Следующее занятие начнем с кросса, – наконец опомнился Артур.

– Хорошо. Но если на меня нападет кто-то вроде вас и я не смогу убежать, что делать? Сдаваться сразу?

Старобинец задумался, а вернее, просто выдержал эффектную паузу.

– Смотрите на меня. Представьте, что я напал на каждую из вас. Какое мое самое опасное оружие?

Женщины загомонили, как дети, отвечающие на вопрос с подвохом:

– Физическая сила?

– Владение боевыми искусствами?

– У вас с собой нож?

– Пистолет?

Потом раздалось хихиканье, ясно свидетельствующее, что если не слова, то мысли некоторых дам вышли за рамки пристойности.

Артур покраснел и рявкнул:

– Отставить разговоры! Запомните раз и навсегда: мое самое опасное оружие – это ваш страх передо мной! Вы сами даете его в мои руки! И вам решать, что вы мне дадите! Все остальное – вторично! Побеждает всегда дух!

Лариса подняла руку, как школьница:

– Можно спросить?

Артур благосклонно кивнул.

– Допустим, я вас не боюсь, – сказала она с той же застенчивой улыбкой. – Но вы же не станете от этого слабее, верно?

Повисла неловкая пауза. Артур старался держать себя в руках, но влюбленность как дым – ее не спрячешь. Все давно заметили, как он смотрит на Ларису. Теперь наконец это стало ясно и Ларисе. Растерянная, она отступила, опустив глаза. Да, верно говорят, что чужая любовь заметна еще до того, как ее осознали сами влюбленные. Вдруг и Неймана давно вычислили? И смеются над его запоздалой любовью к Кристине, может быть, даже вместе с самой Кристиной…

– Всем сесть, – скомандовал Артур.

Нейман послушно опустился на низкую скамейку рядом с Дорой и подмигнул ей. После того как Глеб отказался помочь Насте, Дора боялась, что многолетняя дружба даст трещину. Но Владимир Валентинович на принцип не пошел. Да, он разочаровался в Комиссарове, но Дора была ему дорога, пожалуй, не меньше Глеба.

Без видимых усилий Артур стащил верхний мат с высокой стопки и постелил его в центре зала.

– Лариса, подойдите сюда.

Она встала рядом с ним, слегка сутулясь от смущения. Заложила прядь волос за ухо.

– Посмотрите на меня, – попросил Артур. – Вы меня боитесь?

Она улыбнулась.

– Я спрашиваю, вы меня боитесь?

– Нет.

– Вы верите, что я не причиню вам вреда?

Она кивнула, по-прежнему улыбаясь.

– Тогда скажите вот что: Владимир Валентинович ставил вам удар?

– Ну, в общем…

– Короче, про корпус говорил?

– Да, говорил.

– Хорошо. Я сейчас нападу на вас, а вы меня ударите так, как он учил. Договорились?

Артур изобразил что-то вроде танца влюбленного шимпанзе. Нейман подумал: если бы гопники нападали именно так, преступность стремилась бы к нулю. Единственное, чем рисковала возможная жертва, – умереть от смеха.

Встречный тычок Ларисы полностью дискредитировал Владимира Валентиновича как педагога.

– Не годится! Никуда не годится! Лариса, вы боитесь сделать мне больно. Это тоже страх!

– Да, Лариса, не стесняйтесь, – заметил Нейман, поудобнее вытягивая ноги. – Майора Старобинца пытались уложить на лопатки гораздо более подготовленные люди, чем вы. Как видите, безуспешно.

– Я один говорю! – рявкнул Артур. – На будущее: за выкрики с мест десять отжиманий. Итак, Лариса, вы меня не боитесь. Вы знаете, что победить вас я не смогу ни при каких обстоятельствах. Но я на вас напал! Я хочу вам зла! Защищайтесь изо всех сил!

Этот удар был получше! Настолько получше, что Артур отлетел и приземлился спиной на мат. Шокированная собственной силой, Лариса бросилась поднимать его, лепеча извинения. А негодяй Артур, вне всяких сомнений разыгравший это падение, лежал и наслаждался.

Остальные спортсменки веселились, в руках у некоторых Нейман заметил мобильники. Наверное, завтра эпизод пойдет в Сеть. Черт, ну и жизнь настала, живешь как голый! Никакой приватности. Мало того что тебя снимают во всех общественных местах, ты в любую минуту можешь стать героем интернет-ролика, сам того не желая. Парадокс, но при такой открытости люди ухитряются совершать не меньше грязных делишек, чем во времена неймановской юности.

Наконец Артур вскочил, выгнув спину эффектной дугой.

– Видите? Лариса не испугалась и победила меня! Запомните, нападающий может быть в сто раз сильнее вас! Но тот, кто нападает на слабого, всегда будет побежден! У него нет духа! Он гнил! Ну, то есть гнилой, – пояснил Артур, на секунду сбившись с пафосного тона. – И, как гнилой орех, расколется от первого ответного удара!

Да, я меняюсь. Так странно и так смешно, но, кажется, переходный возраст настиг меня только сейчас. Я могу ошибаться, но всю жизнь я помню себя такой, как была до недавнего времени. Рассудительным и ответственным существом. Не помню, чтобы я когда-нибудь верила в Деда Мороза, всегда знала, что подарки – дело рук родителей. Я даже в куклы не играла, с юных лет понимая, что это всего лишь куски пластмассы (большей частью ядовитой, как говорила мама). Пожалуй, прощание с детством для меня заключалось в прощании с книгами. Точнее, не с самими книгами, а со способностью погружаться в создаваемый ими волшебный мир. Сначала это чудесное свойство утратили картинки. Они перестали быть воротами в страну моих фантазий. Я стала видеть просто рисунки, часто не самого лучшего качества. У меня отличный глазомер, я мгновенно определяю нарушение пропорций в фигуре, и если художник случайно нарисовал одну руку чуть длиннее другой, мне сразу это становится ясно. Да, с натяжкой я могла поверить в существование волшебника, но волшебник с руками разной длины – такого точно не бывает. Чтение же еще долго оставалось моей страстью. Утратив способность погружаться в мир книги, я до сих пор помню это захватывающее чувство. Стоит снять с полки томик, как ты становишься влюбленной в лучшего мужчину на земле. Или распутываешь запутанное дело. Или терпишь лишения в какой-нибудь сточной канаве, смутно догадываясь, что в конце концов все будет хорошо. Ты ведь уже читала эту книгу раньше… Но в глубине души ты веришь, что в этот раз она может кончиться иначе.

Я помню свой книжный шкаф. Очень простой стеллаж с половиной стеклянных, половиной открытых полок. Стекла были на кулисках, без ручек, с такой впадинкой посередине, стандартный советский минимализм. Разумеется, никто не утруждался попадать пальцем во впадинку, двигали стекла всей пятерней, оставляя великолепнейшие отпечатки. Я каждый день дышала на них и протирала газеткой, но следы тут же появлялись вновь, почти как пятно перед камином в «Кентервильском привидении». Ведь там, на полках, стояли не книги. Стояли миры…

Поэтому я никогда не смотрю экранизации. Кино – это мир теней, мертвый мир. Книга – живая. Настоящий Пьер Безухов живет в сердце школьницы, читающей «Войну и мир», а актер на экране – всего лишь его призрак.

Утрата пылкого воображения – единственная потеря, с которой я пришла во взрослый мир. Не помню никаких переломов сознания, никаких открытий – все, что нужно знать, узналось как-то само собой. Я будто родилась тридцатилетней. Но сейчас я чувствую, как что-то проклевывается сквозь ту оболочку, которую я всегда считала своей сутью. Может быть, ответ прост? Может быть, я ребенок, заигравшийся во взрослую жизнь? И сейчас выхожу из игры в реальность?

Или, что вернее, просто схожу с ума. Мозг осознал вдруг, что находится под влиянием длительного психотравмирующего фактора, и решил строить защиту? Интересно, какую модель выберет мое подсознание? Раздвоение личности?

Я становлюсь спокойнее. Простите за каламбур, но тревоги меня больше не тревожат. Это удивительно, ибо всю сознательную жизнь я, при внешней безмятежности, мучилась дурными предчувствиями. Каждый день представлялся мне последним днем спокойствия, мне казалось, что в будущем меня поджидает неисчислимое число бед, они просто притаились за углом, выжидая момент, чтобы напасть. А теперь мне стало казаться, что я перенесла достаточно несчастий, и у моей злой судьбы в рукаве больше не осталось козырей. Против моей воли в душе оживает надежда, и впервые будущее меня привлекает. Разумеется, я не жду, что оно будет счастливым, но, черт возьми, оно представляется мне интересным! Привыкнув жить в унынии и страхе, я пытаюсь надежду эту затоптать. Я убеждаю себя, что это ложное ощущение, злодейка-судьба специально дает мне расслабиться, чтобы нанести удар побольнее. Я убеждаю себя выкорчевать ростки надежды в моей душе, снова запорошить себе глаза серым пеплом уныния, чтобы не провоцировать судьбу. Но ничего не получается. Я перестала чувствовать себя несчастной!

И как-то вдруг оказалось, что в этой жизни я обязана далеко не всем людям…

Я никогда не была подхалимкой. Угождать начальству – это не мое. Дело в том, что на карьеру я никогда не замахивалась, во-первых, семья, а во-вторых, комплекс неполноценности. Одобрение и признание мне нужно было от тех, кто рядом, а наши люди не любят подхалимов. Вот поневоле и приходилось иногда спорить с руководством. Но я всегда держалась безукоризненно вежливо, особенно когда муж занял высокий пост. А уж о коллегах нечего и говорить! Я могу посмеяться с ними, пошутить, иногда грубовато, но все распоряжения отдаю в форме просьбы, будто они делают не свою работу, а личное одолжение мне.

Если коллега адекватен и думает о том, как помочь больному, то мы приходим к единому мнению, которое, как правило, оказывается верным. Но я пасую перед откровенной наглостью и хамством.

Нынешняя система беспощадна и к больным, и к докторам. Беспощадна даже не скудостью финансирования, а именно утратой душевного доверия, сострадания, если хотите. Не только у нас, во всем мире.

Штрафные санкции за высокую летальность, за перерасход лекарств, за большой койко-день из любого гуманиста сделают черствого человека.

Поэтому очень часто у нас проводятся сеансы «спихотерапии», когда мы жарко спорим над несчастной бабушкой-диабетиком. Никто не жаждет видеть ее в своем отделении, все кричат: это не мое! Инфаркта нет, инсульта нет, сахар нормальный, и старушка достается мне. Я не могу заявить – не мое, мне жалко бабушку, поэтому я ее оформляю к нам, попутно пытаясь объяснить, что это не имеет ни логики, ни смысла, но меня никто уже не слушает. Цель достигнута, от бесперспективной больной избавились. Черт возьми, я всегда была так вежлива, что никто из них не вспомнил ни разу о высоком положении моего мужа! Ни один терапевт, кидая мне историю очередной бабульки, не подумал, что я могу пожаловаться супругу. Вот какой хорошей меня считают!

По-человечески это понятно. Кристина всегда меня утешает, когда привозит больного к терапевту, а тот перекидывает мне. Она говорит: человек с совестью и состраданием всегда проигрывает.

Есть у нас одна терапевт, когда я узнаю, что придется с ней дежурить, у меня сразу портится настроение. Она относится к многочисленной категории людей, маскирующих свою некомпетентность грубостью и безапелляционностью суждений. Гордо поднятая голова, высокомерный взгляд, презрительная усмешка – вот ее визитная карточка. Это наглая и бесцеремонная тварь, которая ходит на работу с единственной целью – показать миру и себе самой, что она великий врач. Кажется, она до сих пор не свыклась с мыслью, что имеет высшее медицинское образование, и всякий день заново осознает этот радостный для нее и прискорбный для всех остальных факт.

Помню, как мы пересеклись впервые. Я только пришла в эту больницу, обо мне ничего не знали, да и муж еще не занимал важного поста. Я была обычной врачишкой. Она – уже тогда статусная дама, с фигурой директорских пропорций, вся в блеске золота и лака для волос.

Схлестнулись мы из-за больного циррозом печени в последней стадии. Он умирал, это было понятно всем, неясным оставалось только, есть у него кровотечение из вен пищевода или нет. Вопрос этот, хоть абсолютно ничего не менял в судьбе больного, все же требовал решения. От этого зависело, за каким отделением пойдет пациент. Естественно, ни я, ни она не жаждали вешать на себя такого «перспективного» больного, и в палате реанимации разгорелась жаркая дискуссия.

Я утверждала, что не нахожу клинических признаков кровотечения, она упирала на низкий гемоглобин.

Я высказалась в том духе, что при циррозе увеличена селезенка, а это, как известно, кладбище эритроцитов.

– Гм-гм, – сказала терапевт, нехорошо ухмыляясь, и подмигнула реаниматологу: мол, сейчас будет смешно! – Если его селезенка кладбище эритроцитов, то ваша голова, доктор, видимо, кладбище мозга.

Так, походя обидев меня, она принялась рассказывать, почему при циррозе без кровотечения никак не может быть анемии. В итоге, деморализованная ее хамством, я записала больного на себя.

Так продолжалось много лет. Во всех дискуссиях единственный и любимый аргумент – «а ты тупая идиотка», более или менее завуалированный. С ней никогда невозможно было просто обсудить больного. Формальная консультация перед операцией – да, пожалуйста, но вопрос «как вы думаете?» всегда вызывает в ней агрессию. Инфаркта нет – все, до свидания! Разбирайтесь сами! Исключайте свое!

Недавно нам привезли совершенно неясную больную. Понятно было только одно – хирургу тут делать нечего. Но наша мадам в своей излюбленной манере принялась швыряться историей, кричать, что я невнимательна и пропускаю свое. Уцепившись за нехороший анализ мочи, она решила, что это пиелонефрит, и я должна положить пациентку в урологию. Я не видела клинических признаков воспаления почек, но, поскольку больная действительно была неясна, я осмотрела ее очень вдумчиво и предположила инфекционный эндокардит. Ответом мне был язвительный смех: мол, мозгов не хватает оценить простой анализ мочи, а я еще имею наглость фантазировать в сфере терапии. Поняв, что сопротивление не сломить, тем более что пациентка была довольно хорошенькой девчонкой и мадам сразу ее невзлюбила, я решила положить ее хоть в урологию до утра, а там, как говорится, будет видно. Но мать девушки, видя мое замешательство и хамство терапевта, решила забрать своего ребенка домой. Доверия мы ей не внушили. А утром девчонку притащили сразу в реанимацию, где мой диагноз эндокардита подтвердился. Начался разбор полетов.

Раньше я сделала бы все, чтобы покрыть мадам перед начальством. Чувство корпоративной солидарности и врожденное отвращение к стукачеству заставили бы меня извернуться и написать обеляющий терапевта рапорт. Но сейчас я вдруг подумала: какого черта? Взаимовыручка – это, конечно, хорошо, но где я видела от мадам это «взаимо»? И я накатала абсолютно честный рапорт. Я подумала: почему ради спокойствия и безнаказанности какой-то сволочи я не могу показать себя в глазах руководства грамотным клиницистом?

И мне стало ясно, что укоренившаяся во мне привычка жертвовать своими интересами ради чужого удобства – всего лишь дурная привычка, от которой возможно избавиться.

Разнос мадам давали в моем присутствии. Так уж получилось. Я слушала гневную речь, в которой каждое слово было к месту и справедливо, с доселе неведомым мне злорадством.

Не представляю, что со мной будет дальше, но пока следует признать, что меняюсь я в худшую сторону. Наглость, мстительность и эгоизм поселились в моей душе. И принесли с собой радость…

Глава одиннадцатая

Нейман впервые собирался отмечать День подводника вдали от боевых товарищей, в статусе гражданского человека. Правда, при современной технике не так это будет и грустно. Сядет перед ноутбуком, выпьет с друзьями в прямом эфире… Потом отведает праздничных блюд, обещанных Артуром, а ближе к ночи сходит повоет на луну.

– Не грусти, братик. – Старобинец заметил его подавленное настроение. – Ты для родины сделал все, и даже больше. Воспоминания должны приносить тебе радость и удовлетворение, а не сожаление о том, что жизнь твоя изменилась.

– Они и приносят, не переживай.

Владимир Валентинович приподнял крышечку заварного чайника. Элитные сорта чая, которые Артур покупал на вес, размокнув в кипятке, приобретали странный вид. Чаинки по размеру сравнимы с лавровым листом – бывает ли такой чайный куст в природе? Наполнив чашки, Нейман вдохнул аромат: вполне приятный, и вкус ничего, а вид… Да бог с ним, с видом.

– Слушай, а чего тебя понесло в подводники? – Старобинец внимательно посмотрел ему в глаза, как ребенок, ожидающий вечерней сказки.

У этого устрашающей внешности майора было одно редкое качество: он любил слушать. А ведь хорошие слушатели встречаются гораздо реже, чем хорошие рассказчики, обычно чужим речам внимают из корысти или из вежливости.

– Братик, я еще в советское время выбирал профессию. Я родину любил. Конечно, я мечтал стать морпехом, как ты, но трех сантиметров роста не хватило. Я так переживал! Чуть в ботаники не подался от обиды…

– Правильно, – самодовольно усмехнулся Артур. – Сам подумай: одно дело из моря выходит команда здоровенных мужиков, и совсем другое – толпа хлюпиков. Психологический эффект. Я вот что хотел спросить, Володя: ты в школе, наверное, умным был?

– Ну не дураком же!

– Зачем тогда поперся в военное училище? Насколько мне известно, в те годы престиж военных был очень низким. Считалось, что идут служить только те, кто не смог найти себя в гражданской жизни.

Нейман пожал плечами:

– В нашей семье так не думали. Сколько поколений мужиков было, все офицеры. Если честно, я еще в детском саду решил стать моряком. – Владимир Валентинович улыбнулся уголками губ.

– Расскажи!

– Папа приходил из автономки, три месяца дома не был. Ну, радость, конечно, неописуемая! Да ты сам знаешь… Иногда в книжке прочтешь или услышишь, что не бывает, мол, полного счастья. Что всегда разочарование, досада и другие чувства в том же роде. Кто так говорит, из похода домой не возвращался. Куда там Новый год или день рождения! Знаешь, папа рано умер, я его почти не помню, только по фотографиям. А это ощущение счастья прекрасно помню. Незадолго перед его смертью мы пошли в парк гулять, и отец с мамой решили на качелях покататься. Помнишь, раньше такие лодки были, а может, и теперь есть? Я для этих лодок еще маленький был, они купили мне мороженое и посадили на скамейку, я ел и смотрел, как они раскачиваются. Так красиво! В тот день была очень хорошая погода, небо чистое, ни облачка. Вообще странная штука – человеческая память. Я помню, какие пышные кусты сирени цвели вокруг площадки с качелями, огромные тяжелые гроздья. Помню, как мамина юбка парусила, и она ее прибивала… А у отца помню только руку. Рукав с нашивками, он в кителе был. Будто на фотографии обрезанной.

Артур сочувственно кивнул.

– Но зато я прекрасно помню ощущение спокойствия и радости, когда я видел родителей вместе. Я родился и рос в семье, где царила чистая и честная любовь. И я всегда хотел быть таким же, как отец.

– У меня папа тоже подводник был, ты знаешь, – засмеялся Артур. – Так он, как из автономки придет, нас с братом расцелует, рублем одарит и на улицу гулять выставит. А нам-то невдомек… Думаем, просто он нас так любит и балует. Как-то раз я санки забыл. Возвращаюсь, отец открывает, лицо красное… «Папа, – говорю, – я санки забыл!» Он мне их выкинул – все, иди гуляй! Я только годам к двадцати сообразил, что это он так злился.

«А мой сын меня не знает», – вдруг подумал Владимир Валентинович и загрустил.

Но тут позвонила Дора и пригласила его в ресторан. На День подводника Глеб организовал складчину. Нейман начал было отнекиваться, но Дора была очень напориста. После истории с Настей в отношениях старых друзей появилась некоторая натянутость, а в святой для них день они смогут простить друг другу все обиды.

– Если не ради Глеба, то ради меня, – горячо убеждала Дора. – Ты мне почти как брат, Володя. А как я смогу с тобой дружить, если ты разойдешься с Глебом? Я еще слишком красива для такой дружбы!

– Это да, – галантно подтвердил Нейман. – Не люблю я эти сборища, но ради такого дела приду. Скажи, а можно с девушкой?

– Разумеется, если внесешь за два лица. Кто же твоя избранница? Надеюсь, не дядя Артур?

– Увидишь, – мрачно пообещал Владимир Валентинович.

Кристина сразу согласилась пойти в ресторан, чем очень удивила своего преданного поклонника.

– Я честная гражданка, – засмеялась она, – и просто не имею права отказаться. Как говорил Грибоедов: к военным людям так и льнут, а потому, что патриотки.

– Хотя бы так, – проворчал Нейман.

Девятнадцатого марта он проснулся в великолепном настроении. Сердце пело в предвкушении чуда, он даже удивился, что способен еще чувствовать такой душевный подъем.

Все радовало его в этот день: и Артур, вскочивший ни свет ни заря, чтобы приготовить праздничный завтрак, и товарищ адмирал, устроившийся на груди как-то особенно нежно. Даже погода была хороша. Весеннее солнце заливало комнату, застревая в нависших с верхнего балкона длинных сосульках, облизывало их, и они таяли крупными громкими каплями. Лужи внизу сверкали, как бриллианты, сверкали и ноздреватые сугробы, сочащиеся серой серебристой водой, и сквозь спрессованный снег дорожек прокладывали себе путь острые хлопотливые ручейки.

Нейман протянул ладони, ловя тяжелые холодные капли. Умыл лицо и сделал несколько приседаний, жадно вдыхая аромат весны.

«Снег тает, и одиночество мое тоже растает, – решил он. – Сегодня обязательно что-то произойдет. У нас настоящее свидание, как бы ни пыталась Кристина замаскировать его под выполнение гражданского долга. Хоть поцелуемся… может быть…»

От этой мысли у Неймана даже голова закружилась, и он немножко постоял, держась за балконные перила.

Вернувшись в комнату, он застал там Артура в обнимку с собственной тужуркой.

– Не понял?

– Отпарю мундир имениннику.

Нейман покрутил пальцем у виска:

– Ты думаешь, я в форме пойду?

– Ну а как же? В парадке ты свою даму сразишь наповал. Она тебя полюбит раз и навсегда.

Нейман хмыкнул:

– Я тогда ей позвоню, пусть в белом халате придет.

– Ты сравнил!

– А что? Халат врача еще почетнее, чем китель подводника. Просто доктора люди умные и самоотверженные, их к службе не нужно подстегивать всякими там побрякушками. Нет, братик, не буду я перед ней медальками сверкать! Я не племенной кобель на собачьей выставке.

– Не хочу разрушать твоих иллюзий, но в каком-то смысле…

– Ржевский, молчать! Если серьезно, Артур, я хотел бы перед ней покрасоваться, но сегодня это будет неуместно. Глеб подводников со всего города согнал, будут и лейтенанты, и те, кто демобилизовался не в таких чинах, как я. Зачем людям настроение портить?

Сокрушенно качая головой, Артур убрал тужурку в шкаф. Нейман на секунду пожалел о своем решении. Генетический солдафон Старобинец широко славился своим умением навести лоск на парадный мундир. Из его рук Нейман вышел бы ослепительным красавцем.

Ничего, у него есть костюм! Года три назад Владимир Валентинович поддался на уговоры начальника ателье и немножко смухлевал. Сшил парадную форму, а остаток, предназначенный для повседневной, пустил на тройку. С тех пор обновить наряд случая не представилось, и он с некоторым трепетом достал костюм из пакета.

Большого зеркала они так и не купили, но, судя по выражению лица Артура, костюм смотрелся не слишком элегантно. Похоже, для начальника ателье это была проба пера в качестве гражданского мужского мастера…

– Видимо, он хотел набить руку, – улыбнулся Нейман.

– А я захотел набить ему морду, – мрачно заметил Старобинец. – Поворотись-ка. Ужас! Попробуй снять жилетку, что ли… Короче, в жилетке ты похож на гробовщика, а без нее – вылитый пай-мальчик, читающий стихи на утреннике. Выбирай, какой образ тебе ближе.

Владимир Валентинович тяжело вздохнул:

– Очевидно, образ идиота-служаки. Доставай тужурку.

– Володя, я тебя удивлю, но некоторые люди, когда им не нравится, как они выглядят, идут в магазин и покупают новую одежду. Понимаю, дерзко и необычно, но проблема решается.

Кристина сказала, что приедет в ресторан сама, и Нейман ждал ее в холле наподобие швейцара. Наблюдая за входной дверью, он то и дело косился на большое зеркало возле гардероба. Там отражался незнакомец в идеально сидящем костюме цвета маренго. И продавщица в магазине, и взыскательный Артур и, что греха таить, сам Владимир Валентинович нашли, что костюмчик преобразил его в настоящего английского джентльмена. Может быть, Кристина заинтересуется им в новом облике?

Он усмехнулся. Облик, одежда – все это ничто, когда дело касается настоящих чувств. Сам Нейман знал, как бы Кристина ни нарядилась на сегодняшний вечер, она не станет для него ни красивее, ни желаннее. Хоть в декольте, хоть в грубом комбинезоне врача «Скорой помощи» – всегда она для него самая лучшая женщина на свете. Любимая.

Он, разумеется, не пуританин и любит, когда женщины нарядные и красивые. Вот прошла Дора под руку с Глебом – как всегда, одета кричаще, но, черт побери, в этом бархатно-вуалевом варварстве есть своя прелесть! Глеб смотрел немного настороженно, но, когда Нейман тепло поздоровался с супругами, просто расцвел и долго тряс руку Владимиру Валентиновичу, поздравляя с праздником.

А вот и Лариса с Игорем. Увидев ее, Нейман едва не покачнулся от изумления. Это была такая совершенная, такая редкостная красота, что трудно было поверить в ее реальность! Какое счастье, что Артур не пошел, хоть его приглашали все подряд! Как там – у Шварца, кажется? «Влюбленный в вас не может не любить вас…» Старобинец потерял бы остатки самообладания, и праздник мог бы кончиться дракой. Впрочем, на памяти Неймана он частенько ею и кончался…

В чем-то очень простом и закрытом Лариса будто сошла с портрета девятнадцатого века. Но помимо красоты в ней проявилось еще что-то, чего Нейман раньше не замечал: какая-то загадочная грустинка, тревожность, зыбкость, что ли… Будто она может шагнуть в прошлое и исчезнуть за рамой этого несуществующего портрета. И почему-то она казалась очень одинокой, хоть рядом был муж, которому она ласково улыбалась.

Народ прибывал и прибывал. Нейман и не подозревал, что в этом небольшом городке живет столько подводников. Были и молодые ребята, и совсем старики.

Кристина запаздывала, и Владимир Валентинович позволил себе пропустить в баре рюмочку. Потом устроился с сигаретой на крыльце, с интересом разглядывая прибывающих. Он никого не знал, но все без исключения женщины казались ему очень хорошенькими.

Он гадал, как будет выглядеть Кристина, и почему-то очень волновался. Как интересно это женское преображение! Вот она в кроссовках и джинсах, а вот на шпильках и в платьице. Ей-богу, она становится совсем другой. Как будто в хрустальном коконе, что ли. Как в детстве модель машинки, которая стоит в стеклянной коробке на полке, и тебе только иногда дают ее потрогать. Появляется такое чувство восхитительной недоступности.

Наконец Кристина появилась. Она подъехала на такси, и Нейман обрадовался, что ждал ее на улице – успел подать руку и расплатиться с шофером.

Она была на таких высоких каблуках, что представив, как надо вывернуть ступню, чтобы ходить в этих туфлях, Нейман ощутил боль в собственных ногах.

На ней было маленькое черное платье, очень строгое и стильное, а волосы она уложила в гладкую угловатую прическу в стиле двадцатых годов прошлого века. Ей шло, но острые локоны словно царапали ему сердце.

Внезапно она показалась ему очень чужой и далекой.

– Вы сердитесь на меня за опоздание? Простите, ради бога, но…

– Нет, что вы! – опомнился он. – Я просто поражен вашей красотой. То есть на самом деле я ею поражен давно…

Она улыбнулась:

– А мне кажется, я вам не нравлюсь такая. Скажу по секрету, капраз, я сама себе не нравлюсь. Прическа – это ужас!

– Ужас, – подтвердил он, легонько сжав ее локоть.

– Но вы уж потерпите сегодня, ладно?

– Ладно. Пойдемте в зал.

Они вошли в первый зал, где располагались бар и площадка для танцев. Сейчас тут клубился народ, ожидая приглашения к столу. Нейман уверенно повел свою даму к шампанскому, как вдруг она покачнулась и тяжело облокотилась на его руку.

– Что случилось? – встревожился он, решив, что Кристина подвернула ногу на своих немыслимых каблуках.

– Нет, ничего. Просто мне нехорошо. Скажите, вы очень обидитесь, если я скажу, что должна уйти?

– Мы вот что, – засуетился Нейман, – выйдем сейчас в холл, я там усажу вас на диван. Уверен, у гардеробщика найдется что-то вроде нашатырного спирта. Если это минутная слабость, она пройдет, а нет – я, конечно, отвезу вас домой.

Тем временем Кристина с неожиданной силой тянула его к выходу.

– Спасибо, Владимир Валентинович, мне уже лучше, – заявила она совершенно здоровым голосом. – Не тревожьтесь за меня, я прекрасно доеду домой на такси.

– Я вас провожу, как же иначе?

– Послушайте, я бы не хотела к своему недомоганию присоединять еще угрызения совести, что испортила вам главный день в году.

Нейман засмеялся:

– Я хотел провести этот вечер с вами, а где – не важно. Ресторан, если честно, был просто предлогом.

Кристина смутилась.

– А я, если честно, прекрасно себя чувствую. Капраз, милый, если бы я знала, что так получится… Но я поняла ваше приглашение так, что мы будем вдвоем.

– Правда? И согласились пойти?

– Ну конечно, согласилась, – сварливо заметила Кристина. – Если заслуженному человеку не с кем отметить профессиональный праздник, что остается делать честной патриотке? Я никак не рассчитывала попасть на бал. Я вижу, вы на меня смотрите и думаете – за каким чертом я связался с этой истеричкой? Да-да, думаете. И любой бы так подумал, я ведь веду себя абсолютно неадекватно. Дело в том, что я сейчас встретила тут человека, с которым не могу находиться за одним столом ни при каких обстоятельствах. Капразик, простите! Если бы я сообразила, что вы зовете меня на парадный обед, я бы узнала список приглашенных, и мы избежали бы неловкой ситуации. Поэтому я буду вам очень благодарна, если вы меня отпустите домой, а сами пойдете праздновать с друзьями. И прошу вас, не выпытывайте подробностей!

Он пожал плечами:

– Не можете, значит, не можете. Есть, значит, причины. Вы меня только одну секунду подождите, я отпрошусь у Глеба, и пойдем куда-нибудь. Вы обещали мне этот вечер, не вздумайте увиливать! Умоляю, не уходите!

Она грустно пожала плечами:

– Мне так неловко, Владимир Валентинович…

Нейман рванулся к Комиссарову, стараясь не упускать Кристину из виду. Он очень боялся, что она из деликатности уйдет по-английски.

– Глеб, не сердись, но мне нужно уйти. Кристине Петровне нездоровится.

Друг тонко усмехнулся:

– Понимаю! Ну что ж… Удачи тебе, Володя!

Волнуясь, Нейман переступил порог Кристининого жилища. Его сразу покорила атмосфера дома – по очень чистому и свежему воздуху с нотками цветочных ароматов можно было безошибочно определить, что здесь живет очень чистоплотная и трудолюбивая молодая женщина.

– Не обращайте внимания на беспорядок, – улыбнулась Кристина. – Наш вечер не должен был закончиться здесь ни при каких обстоятельствах, поэтому обстановка сугубо рабочая.

– Не тревожьтесь. – Владимир Валентинович замялся: у Кристины не было ни одной пары мужских тапок.

Как приятно, черт возьми!..

Хозяйка быстро нашла выход из положения – бросила ему под ноги влажную тряпку, такую свежую, что Нейману стало жаль вытирать об нее ноги.

– Не беспокойтесь, – повторил он. – Я столько раз проводил инспекции, что у меня навсегда пропала охота к такого рода деятельности. Мне очень нравится у вас, а на всякие мелочи я обращать внимания не буду. Дело житейское. Тем более есть такое понятие: «адмиральский случай», не слыхали?

Кристина покачала головой. Она была грустна и задумчива, видно, неожиданная встреча произвела на нее тяжелое впечатление, и Нейман говорил и говорил, пытаясь ее отвлечь.

– Это, например, если вы готовитесь к проверке, вылизали корабль с носа до кормы, а потом еще раз с кормы до носа и забыли только какую-нибудь фигню в маленьком второстепенном ящичке, который никогда и никому не попадается на глаза в обычной жизни. Что вы думаете, высокая комиссия первым делом открывает именно этот ящик!

– Я думаю, чем вас кормить. – Кристина распахнула дверцу холодильника и задумчиво смотрела в его ледяные глубины. – Йогурт и фруктовый салат вряд ли заменят вам ресторанный ужин, которого вы лишились по моей милости!

Заявив, что в свой профессиональный праздник каждый подводник приобретает некое сходство со скатертью-самобранкой, Нейман достал телефон. Последнее время они с Артуром пристрастились заказывать пиццу на дом – вкусно, быстро, а главное, хлопот никаких. Оба боролись с этим позорным явлением, клянясь друг другу, что отныне и навсегда… А вечером все повторялось: ну что, звоним?

Владимир Валентинович набрал знакомый номер и заказал ужин. Бутылку хорошего вина ему в ресторане сунул Глеб.

– Ну, раз так, – проворчала Кристина и достала нарядные столовые приборы.

Владимиру Валентиновичу очень понравилось, что она не забыла даже такой мелочи, как кольца для салфеток. Вообще по обстановке в доме чувствовалось, что Кристина из семьи «с историей». Несмотря на обещание, Нейман постоянно натыкался взглядом на старые вещи, не имеющие, наверное, антикварной ценности, но бережно передаваемые из поколения в поколение. Среди них попадались предметы, вовсе вышедшие из употребления, угол письменного стола, например, украшали бювар и пресс-папье. Благодаря этим вещам квартира хранила уютную память о предыдущих обитателях, и, наверное, Кристине было не так в ней одиноко.

Он откупорил вино. Кристина пригубила чуть-чуть, она немного злилась, как всякий человек, чувствующий себя виноватым. Включив простенькую магнитолу, с преувеличенной серьезностью тронула ручку настройки.

– Дисков нет, – сообщила она. – Видите, капраз, я не кулинарка и не меломанка: самая неподходящая кандидатура для праздничного вечера! Любая женщина сгорела бы со стыда, оттого что ее гость вынужден сам заказывать ужин, а мне, видите, хоть бы что!

– Может быть, ваше общество поэтому так мне приятно. – Нейман улыбнулся и освежил бокалы.

Кристина пропустила комплимент мимо ушей.

– Что оставить? Мне стыдно, капраз, но я так и не изучила ваших музыкальных вкусов. Может быть, «Ретро-FM»?

Он засмеялся:

– Если вы намекаете на возраст, то мне надо слушать уже «Античность-FM».

– Не скромничайте, – сердито бросила она. – Тактика прикинуться немощным старичком нам известна. Просто скажите, что вам хотелось бы слушать фоном.

Он пожал плечами:

– Я, в общем, тоже не меломан. Помню, раньше нам молодые лейтенанты привозили записи ленинградского рок-клуба, мне нравилось. А потом перестройка, то-сё… и на открытых пространствах большинство рокеров очень быстро сдулось. Как и многие другие диссиденты, они могли горячо и искренне творить о том, как их запрещают, а когда запреты пали, других тем и не нашлось… Я не говорю о корифеях, конечно.

Кристине, кажется, его вкусы пришлись по душе. Она сказала, что где-то в компьютере у нее есть Цой, но для фона он не годится.

– Да, лучше уж «Комбинацию» или этот, как его, «Ласковый май», помните? Хотя вы тогда были совсем малышкой.

– Ничего подобного. Восьмой класс, самый возраст!

– Вообще любопытно вспоминать те времена. Пусть они не дали человечеству великих произведений искусства, все же это был ветер свободы. Он нанес много мусора, но и расшатал этот бетонно-стальной монолит, который назывался советским искусством. Наше поколение много надежд возлагало на этот ветер, но сейчас, кажется, все опять застывает, только на сей раз не в бетоне, а в каком-то лаке, что ли…

– А любимая песня у вас есть? – спросила Кристина серьезно.

– Есть. Вы наверняка ее знаете: «…и солнце всходило, и радуга цвела. Все было, все было, и любовь была».

– Да, хорошая песня, только очень грустная.

– Почему?

– Как же… все было, и прошло. – Кристина невесело улыбнулась.

– Но было же! Не каждому человеку так везет, чтобы у него все было. И любовь была! Воспоминания, Кристина Петровна, дорогого стоят. Я считаю, все, что с нами было, остается навсегда.

– Очень жаль, что остается, – протянула она.

– Ну, это только для нас, грубых мужчин, – поправился он. – У прекрасного пола все иначе. В вашей системе координат нет времени, вы всегда живете сейчас.

– Вы считаете, это плохо?

– Нет, наоборот. Но вам тяжелее утешаться воспоминаниями.

– Да, это верно. Если нам плохо сейчас, значит, было плохо всегда. Зато и наоборот: раз сейчас хорошо, значит, всю жизнь так было.

Тут приехал гонец из фирмы, знакомый Нейману студент. Увидев постоянного клиента по новому адресу, он неожиданно тонко для своего простецкого вида усмехнулся и намекнул на специальную скидку, но Владимир Валентинович быстро расплатился и прогнал негодника.

Употребление фаст-фуда на семейном фарфоре со всеми приличествующими церемониями неожиданно сблизило их. Нейману вдруг вспомнилась бабушка, ее обеды с обязательными тарелками под пирожок, ну и сам пирожок, конечно. Идеально треугольной формы, ровно-золотистый, как фотомодель после солярия.

У Кристины Владимир Валентинович словно прикоснулся к прошлому, будто заглянул в то время, когда бабушка была еще жива.

Сидя на противоположных концах стола, они вели светскую беседу. О том, что пицца очень вкусна, не чета своим замороженным собратьям из супермаркета. Что такой ужин можно доставить и на станцию «Скорой помощи» в случае чего, если медики сильно устанут и захотят не только поесть, но и положительных эмоций.

Из дальней комнаты к ним вышла Кристинина кошка, изящная длинноногая сиамка с ярко-синими глазами. Наглого ханжества Нельсона в ней не было совсем – настоящая дама, привыкшая к всеобщему восхищению.

– Это же ваш портрет в мехе! – восхитился Владимир Валентинович. – Фантастическая красавица и так похожа на хозяйку…

– Но характеры у нас абсолютно разные, – со смехом перебила Кристина. – И скажу по секрету, если выбирать, мне бы хотелось быть такой, как она. Принципиальной лентяйкой, убежденной в своем божественном происхождении…

Сиамка сдержанно описала восьмерку вокруг ног Неймана и удалилась. «В такой аристократической атмосфере кошка поневоле выросла воспитанной особой, – подумалось Владимиру Валентиновичу. – Не то что мой безродный хулиган. Культуры у него никакой».

И еще ему подумалось, как хорошо было бы расти детям в этом доме…

– Вам, наверное, любопытно, из-за чего вы лишились законного празднества?

Нейман поморщился.

– Отставить самоедство! Напротив, Кристина Петровна! Если бы тот человек не причинил вам зла, я был бы ему даже благодарен. Этот вечер для меня – поистине подарок судьбы…

– Уже подарок? – Кристина недоверчиво нахмурилась.

– Да-да, – засмеялся Владимир Валентинович. – Уже. Каплю вина?

– Да, пожалуйста.

Жидкость убывала в бутылке медленно. Кристина пила символически, только для того, чтобы обозначить атмосферу праздника, и сам Нейман тоже больше делал вид. Ему было слишком хорошо сейчас, чтобы портить все алкогольным дурманом.

– Я могу рассказать, если хотите. Пожалуй, так будет лучше, а то вы станете додумывать и нафантазируете бог знает что.

– Да, мне хотелось бы знать, что произошло у вас с тем человеком, но не из любопытства. Я даже не знаю, как это объяснить… Мне просто хочется быть частью вашей жизни. Ну то есть, – Нейман смутился, а Кристина слушала спокойно и внимательно, не перебивая, – не просто сослуживцем или приятелем, а настоящим другом. Чтобы вы делились со мной своими бедами.

Она кивнула. Его всегда поражала в ней способность понимать серьезные вещи. Как бы неуклюже он ни говорил, Кристина никогда не понимала его слов превратно, не пользовалась ими для пустого кокетства.

– Хорошо, я расскажу, – серьезно сказала она. – Вам это и как специалисту будет интересно. Только с одним условием.

– Как вам угодно.

– Я не назову имени, а вы, в свою очередь, не станете вычислять этого человека. Дело это очень давнее, как говорится, быльем поросло. Я изменилась с тех пор, он, наверное, тоже. Не хочу бросать на него тень.

Владимир Валентинович кивнул.

– В общем, история банальная, – грустно усмехнулась Кристина. – Вы такие пачками выслушиваете в своем центре. Я собиралась замуж за прекрасного молодого человека, жизнь, так сказать, была полна радужных надежд… Мне, если пользоваться терминологией любимых вами романов, в ту пору минуло семнадцать лет, я только школу закончила и поступила в институт. Мозгов в голове, сами понимаете, сколько. Родители одобряли кандидатуру жениха и даже позволяли нам кое-что, чего добросовестные родители позволять не должны. Брак представлялся всем заинтересованным сторонам очень перспективным, и старшее поколение закрывало глаза на то, что я фактически переехала к жениху. Дата свадьбы была уже назначена, и на нее смотрели как на пустую формальность с одной стороны и повод для праздника – с другой. Уже платье было заказано в ателье, только кольца не куплены. – Она вдруг улыбнулась. – С этими кольцами вышло забавно, прямо информация к размышлению для всяких экстрасенсов. Никак я не могла себя заставить пойти в магазин! Вот все мне нравилось, и в жениха я была влюблена, и распирало меня от гордости, что я выхожу замуж первой из класса, и, очевидно, буду первой замужней дамой на курсе! До сих пор помню это ощущение безмятежного счастья… Я вообще ни о чем не тревожилась! В женихе не сомневалась ни секунды! А за кольцами не шли ноги, и все тут! Все завтра, завтра… Ну вот и наступило завтра – жених взял да и отлупил меня. Причем на ровном месте, я даже повода не давала…

– Нет такого повода, чтобы на женщину поднять руку, – буркнул Владимир Валентинович.

Ему тяжело было слушать Кристину, он сам почти физически переживал то отчаяние, которое должна была испытать она, в ту пору совсем девочка… Господи, семнадцать лет!

– Это да! Но в то время мне казалось, что если бы я, допустим, изменила, было бы не так обидно. Как бы аффект, не справился с собой. Вам, наверное, известна одна пошлая поговорка: бьет, значит, любит.

– Вот уж не знаю, психопат какого пола ее придумал!

– Во всяком случае, отсутствие состава преступления с моей стороны показалось мне особенно унизительным. Да, сразу скажу, никаких увечий не было. В вашей мужской классификации побоев это называется «навалять». Я тут же собрала вещи и вернулась домой. Смешно, но мне было стыдно признаться в том, что жених меня побил, я просто сказала, что мы поссорились. Он хотел мириться, клялся, что это было первый и последний раз… Родители тоже были недовольны моим решением и ненавязчиво продавливали его кандидатуру. Но меня будто какая-то сила заставляла противостоять этому давлению.

– И вы не вышли за него?

– Слава богу, нет. Потом была еще некрасивая история, ведь его родители были тоже не в восторге, что мы расстались, и укоряли его, что он такую девушку упустил. Ну, он и сболтнул, что я ему изменяла. Те родители сообщили моим, мои на меня наехали, а что я могла сказать в ответ? Ну, пожаловалась бы я, а все решили бы, что я в отместку пытаюсь его очернить. В таких делах, сами знаете, кто первый соврал, тот и правду сказал. В общем, как-то после этой истории у меня и с родителями отношения испортились. Что-то пропало, доверие, что ли, или я даже не знаю, как сказать… Отчуждение какое-то появилось. Может быть, оттого что я перестала быть ребенком, не знаю. Мы не ссорились, не ругались, у нас в семье это вообще было не принято, но я чувствовала, что своим несостоявшимся замужеством очень разочаровала их.

– Тяжело вам пришлось…

Она засмеялась:

– Тяжело? Мне? Вот уж нет! Вот если бы я вышла за него замуж… Не скрою, колебания были. И тогда, и потом, когда судьба неожиданно столкнула нас в этом городе. Мне даже стало как-то стыдно, что я так и не создала семьи. И когда я увидела, что на первый взгляд он со своей женой живет очень дружно, испытала такое нехорошее жгучее чувство – сожаление об упущенных возможностях. Стала думать – может быть, лучше было стерпеть. Потерпела бы и жила как за каменной стеной, а то все сама да сама…

– Да уж! За каменной стеной чужого равнодушия, – сказал Нейман.

– Вот я тоже так подумала, – согласилась Кристина. – За стеной-то неизвестно что делается, со стороны не разглядеть. И сама не докричишься, если что. Я так рассудила: он молодец, что отучил себя руки распускать. Исправился, хороший муж. Но что меня оболгал – этого не исправить, это гниль природная. И если с психопатом еще можно жить, то с подлецом – ни за что! Лев Толстой был прав, когда говорил, что в семейной жизни главное – терпение, и все нужно терпеть, только не унижение. Это нельзя никогда и нигде, ни при каких обстоятельствах.

Нейман улыбнулся:

– Кому-кому, а вам стойкости духа не занимать… И вы из-за этого печального опыта больше не вышли замуж?

Так хотелось обнять ее, целовать… Хотя бы взять за руку, чтобы она почувствовала – больше не надо сражаться в одиночку. Есть верный друг. Но он боялся испугать Кристину, вдруг она примет его искренний порыв за обычное мужское желание?

– Только не домысливайте всяких ужасов! А то вы смотрите на меня такими глазами, что мне становится себя очень жалко, – хмыкнула Кристина. – Нет, Владимир Валентинович, я даже в юности не была нежной фиалкой. Можно было бы поинтересничать и заявить, что неудачная попытка породила во мне страх перед семейной жизнью, но это неправда. К своим нынешним взглядам я пришла не сразу. А тогда я еще верила в любовь, полагая, что моя неудача – всего лишь частный случай и нисколько не характеризует мужской популяции в целом. Были у меня романы, как у всех женщин, мечтающих о счастье. Жаловаться не на что, никто меня больше не бил, не бросал, не обманывал… Я вас еще не сильно утомила своими откровениями?

– Нисколько!

– Тогда потерпите еще немного, капраз, хорошо? Уж начала исповедь, надо закончить. Видите ли, я воспитана так, чтобы «и в горе и в радости». Так жили мои родители, и бабушка с дедушкой, и я мечтала так прожить. С детства знала, что муж с женой одно целое. И дается тебе навсегда, как родители, например. Не скажешь же маме – я тебя больше не люблю, пойду найду себе новую. А то, что мне предлагала судьба, было совершенно из другой оперы. Посмотришь, он как бы и любит, но это такая любовь, как к новой машине. Выбирает меня, как некий аппарат для комфортной жизни. Впрочем, что я вам рассказываю, сейчас мужики что машину покупают, что жену выбирают, принцип один! – Кристина фыркнула. – Да еще и тест-драйв норовят устроить. Давай, мол, так поживем, посмотрим, подходим мы друг другу или нет. Спасибо, не надо!

Вздохнув, Нейман осушил свой бокал и налил еще.

– Я понимаю, о чем вы говорите. Любовь становится предметом потребления, вы это имеете в виду?

– Не знаю, – отрезала она. – Я не обобщаю, просто рассказываю вам свою историю. Про своих ухажеров я чувствовала, что от них в любую минуту можно ждать предательства, а для меня семья и предательство две вещи несовместные, вот и все. Самый смешной парадокс моей жизни заключается в том, что, не приемля предательства, я сама его и совершила.

Нейман посмотрел на нее с удивлением.

– Да-да. Ведь мой жених не отказывался от меня. Мы дали друг другу обещание быть вместе всегда, а раз начали жить как муж и жена, то уже связали свои судьбы. А раз я хочу, чтобы меня не оставляли ни при каких обстоятельствах, то и сама не должна была убегать. Получается, я дезертирша. Или дезертирка, не знаю, как правильно.

– Нет, Кристина, вы ошибаетесь. Дезертир – это тот, кто струсил перед лицом врага. А он не был вашим врагом. Это был чужой человек, притворившийся влюбленным, вот и все.

– Вы так думаете?

Лицо Кристины словно просветлело, и сердце Неймана сжалось. Боже мой, неужели она в самом деле чувствует себя виноватой? Что же делать, если самостоятельная, даже самодостаточная женщина с высшим образованием переживает из-за таких дремучих предрассудков? Слава богу, она в свое время сделала правильный выбор, но до сих пор терзается, считая, что спасти семью было важнее, чем спасти себя. Бедные женщины… Пока они так думают, вся его борьба против семейного насилия – все равно что попытка вычерпать Тихий океан с помощью детского ведерка для песочницы.

– Это вы потому так рьяно агитировали меня за разводы и предлагали уничтожение некачественных мужей? – усмехнулся он. – Не только меня, но и себя убеждали? И совершенно правильно делали! Я вот что вам скажу, Кристина: у любого человека есть неотъемлемое достояние – чувство собственного достоинства. Если кто-то покушается на это ваше чувство – он вас предает. А кто вас предал, тот вам никто: ни друг, ни враг, ни любимый. Пустое место. Вот и вся механика.

– Как у вас все просто.

– Как же иначе? Если во время боя сидеть, да размышлять, да мучиться, живо пойдешь ко дну.

Кристина поднялась, чтобы убрать со стола. Нейман любовался, как это у нее ловко получается. «Античность-FM» транслировала какое-то слабое мяуканье, выдавая его за новый хит.

Он прошелся по комнате, уже смелее ее разглядывая. На полке стояло несколько безделушек, среди них фарфоровая балерина. Точно такая же была у его бабушки. Добрый знак?

Он поискал в эфире, пока не поймал тягуче-сладкую мелодию.

– Разрешите?

Она вложила свою руку в протянутую ладонь. Как приятно было чувствовать легкое прикосновение ее тела… Оба оказались неважными танцорами, так, покачивались в такт музыке. Ему очень хотелось, чтобы Кристина склонила голову ему на грудь, но она точно выдерживала дистанцию.

– Спасибо вам, дорогой Владимир Валентинович, – тихо сказала она.

– За что?

– Вы будто вытащили у меня занозу…

Он немного увереннее расположил руку на ее талии.

– Кристина… – И, потянувшись к ней, осторожно коснулся губами ее виска.

Она резко выскользнула из его рук.

– Вы забываетесь, Владимир Валентинович!

– Кристина, послушайте…

– Не хочу слушать! – Она прищурилась и поджала губы. – Из уважения к вам я готова вынести этот инцидент за скобки, если вы обещаете никогда больше так не делать. Обещаете?

– Нет, не обещаю. – Нейман жалко улыбнулся. – Вы мне очень нравитесь, Кристина. Я влюблен… Да вы сами видите, что тут говорить.

Она тяжело вздохнула и отошла от него подальше.

– Владимир Валентинович, не думаю, что нам стоит развивать эту тему. Ход ваших мыслей мне ясен. Вы холосты, я одинока, почему бы не разнообразить наш досуг, верно?

– Нет, не верно! Вы меня извините за глупую цитату, но я старый солдат и не знаю слов любви!

Кристина невольно фыркнула, и Нейман, воодушевленный, продолжал:

– Я не сумею передать на словах то, что чувствую к вам, Кристина. Но на мою руку и сердце вы смело можете рассчитывать! – вдруг выпалил он.

– О? – Она неопределенно шевельнула бровью. – Следует ли понимать, что вы делаете мне предложение?

– Да, делаю! – У него словно тяжесть с души свалилась.

– Спасибо, Владимир Валентинович. – Кристина села, ссутулившись и обхватив ладонями виски. – Я чувствовала, что нравлюсь вам, но предложения никак не ожидала. И не могу его принять.

– Но я не прошу ответа немедленно. Я ведь еще не ухаживал за вами, и вы не думали обо мне, как о потенциальном муже…

– Это не важно. Я очень уважаю вас, очень ценю вашу дружбу и, наверное, могла бы полюбить. Но любовь любовью, а борщи еще никто не отменял. Мы же не можем каждый день заказывать пиццу!

– Почему – не можем?

– Владимир Валентинович, моя жизнь уже сложилась. Хорошо ли, плохо ли, но сложилась. Я много работаю, причем работа отнимает у меня не только время и силы, но и душу. Пусть это звучит высокопарно, но я всю себя посвящаю работе и не смогу уделять вам того внимания, которое муж вправе требовать от жены. Пусть я полюблю вас так же искренне, как сейчас уважаю, но это не заставит меня подать вам обед из трех блюд. Еще раз благодарю за оказанную честь, но я в принципе не готова к замужеству.

– Кристина, милая, я женюсь на вас не ради обеда! И не ради каких-то других удобств. Просто хочу, чтобы у нас была общая жизнь.

– Владимир Валентинович, у жены есть определенные обязанности, которые я выполнять не готова. Сколько вы сможете терпеть мой саботаж домашнего хозяйства? Я ни разу в жизни не гладила мужской рубашки!

– Что-то мы с вами слишком быстро перешли к прозе жизни, минуя фазу романтических ухаживаний, – буркнул Нейман. – Иначе вы бы поняли, что эти рубашки для меня ровно ничего не значат.

– Это сейчас! А что будет потом? На кой черт вам жена, которая не заботится о вас! Вы будете требовать, я, наверное, тоже начну искоренять какие-нибудь ваши недостатки… И чем больше мы будем любить, тем сильнее истерзаем друг друга. Не лучше ли оставить все как есть?

– Позвольте мне хоть поухаживать за вами…

Она покачала головой:

– Капраз, дорогой мой! Конечно, дело не в рубашках! Просто мне нравится быть свободной женщиной.

– Но вы и останетесь свободной.

– Нет уж! Быть вам просто подругой по постели – такой вариант брака для меня неприемлем. Идите домой, Владимир Валентинович. Вы еще скажете мне спасибо за то, что я вам отказала.

У нас в группе сменился преподаватель. Наш отец-основатель остался с нами, но руководит теперь бравый майор-спецназовец. Удивительный парень, правда, иногда забывает, что мы слабые женщины, а не морские пехотинцы. Построит нас в колонну по три, и давай гонять по залу! Раньше, если устанешь, можно было на скамеечке отсидеться, а теперь фигушки. Бежит рядом и подбадривает, как издыхающую лошадь: «Сила! Воля! Победа! Победи себя, и тебе никто не страшен!»

Вот и бежишь. В глазах темно, сердце колотится где-то в районе зубов, кажется, еще шажок, и ты его выплюнешь… А потом – раз, и вслед за шагом, который после «не могу больше», приходит второе дыхание. И как-то получается, словно ты выбежала из своего страха.

Нагрузки возросли, но никто из наших девушек не бросил группу. Впрочем, новый «сенсей» нами доволен. Сегодня после занятия построил нас и говорит:

– Молодцы, девчонки (очень трогательно это звучит в его устах, ведь нам, «девчонкам», от тридцати до пятидесяти), делаете успехи. Жаль только, что мы не в армии. Если бы я мог вас строить да в наряды отправлять, за месяц из вас таких бы зверей сделал!

Мы смеемся: забыли вы, товарищ преподаватель, что мы женщины, картошку чистим и туалеты драим без всяких нарядов.

Он, бедняга, даже покраснел.

Странно, раньше у нас был кружок самообороны, и мы занимались самообороной. А при новом руководителе никаких приемов не проходим, у нас только общая физическая подготовка. Зато боевой дух у всех поднялся, как на дрожжах. И дело тут, разумеется, не в том, что мы готовы одолеть своих мужей в рукопашном бою. До героини фильма «Никита» нам всем еще очень далеко.

Но мы слышим: «Не надо думать, получится или нет, надо просто делать!» – и с энтузиазмом виснем на перекладине, а кому-то даже удается подтянуться. Один раз, со скрипом и пыхтением, но это все же подтягивание!

Смешно, но незамысловатая армейская мудрость нашего нового преподавателя очень хорошо ложится мне на душу.

И мне почему-то больше не хочется жаловаться на свою судьбу и копаться в себе, постигая, как я, собственно, дошла до жизни такой. Понятие «жертва» стало мне неинтересно. Это уже не обо мне.

А причина таких перемен банальна до неправдоподобности. Я узнала вкус победы. Той самой победы над собой, о которой говорит наш инструктор. Пусть это очень маленькая «победка», но я преодолела себя, поняла, что могу победить свои страхи и слабости!

А жертва и победитель – два диаметрально противоположные понятия. Нельзя быть и тем, и другим одновременно.

Если бы я умела, то удалила бы все свои записи, настолько неправильными и смешными они кажутся мне теперь. Я все искала виноватых в том, что столько лет играла роль жертвы, а оказалось, как в нашей медицинской поговорке: ищешь градусник, а он под мышкой.

Любая жертва – прежде всего жертва собственного страха. Только я сама виновата в том, что дала страху поработить себя. И то, что это был не примитивный страх боли, меня не извиняет.

Бойтесь только собственного страха, говорит наш армейский гуру, и я верю ему. Мне рассказывали, что это очень смелый солдат, участвовал в боевых операциях, конечно, он знает толк в таких вещах.

«Если вы чего-то очень боитесь, – говорит он нараспев, расхаживая перед нами (есть у него такая манера, строить нас в начале занятия и обращаться с короткой вдохновляющей речью), – то или с вами происходит то, чего вы боялись, или что-то совсем другое, но такое же страшное».

Да, одиночество – это страшно, особенно женское. И этот страх, коренившийся во мне много лет, победить будет не так просто. Да и не только в страхе дело: мы с мужем прожили много лет и за эти годы стали очень близкими людьми.

Но я больше не позволю ему избивать себя!

Для него наш брак тоже важен, внезапно поняла я. И еще неизвестно, кому из нас он больше необходим! Мне? Но развод никак не скажется на моей карьере, а вот его имидж может серьезно пострадать, пусть даже сейчас на это смотрят гораздо проще. Кроме того, он дал мне в руки серьезнейший козырь: стоит ему заикнуться о разводе, и у меня исчезнут все резоны покрывать его пристрастие к рукоприкладству. Вспомним истории звезд шоу-бизнеса: сколько они, бедные, терпели, но развод мгновенно развязывал им языки!

Поэтому придется ему напрячься и изжить этот позорный аспект нашего во всех других отношениях удачного брака. Иначе я не стану с ним жить, и это не пустая бравада, а выстраданное решение. Как говорит наш сенсей, лучше смерть, чем бесчестье.

Я знаю, что предстоит тяжелая работа: на одних лозунгах далеко не уедешь. Придется не только обуздывать его нрав, но и бороться с застарелой привычкой. Сейчас я думаю: а что, если бы я дала ему отпор тогда, в самый первый раз? Наверное, и семью бы сохранила, и никогда больше не была бы бита… Но история не знает сослагательного наклонения.

Теперь мне стала понятна еще одна вещь, которая раньше всегда вызывала у меня недоумение. Почему избитым женам, обратившимся к нам за медицинской помощью, никто (в том числе и я) не сочувствует? Все дружно испытывают к ним некий букет эмоций, который я бы охарактеризовала как жалостливо-брезгливая неприязнь.

Потому, что эти женщины добровольно принимают статус жертвы! Они сдались, даже не пытаясь бороться. Они не защищали своего достоинства, женского и человеческого. Так много лет делала и я, но я хотя бы прятала свой позор.

Больше этого не будет. Я выстою. А если пойму, что резервов не хватает, придется просить помощи у соответствующих органов…

Глава двенадцатая

Владимир Валентинович и не заметил, как ноги принесли его к больничке. На сердце было тяжело, от тоски помогали только долгие одинокие прогулки.

Кристина перевела его на другую машину, объяснив свое решение тем, что единственной женской бригаде требуется надежный водитель.

– Я не могу принимать любовь как дружбу, – отрезала она. – И поверьте, я действую больше в ваших интересах, чем в собственных.

Формально его перевели «на усиление». Проработав несколько дней, Нейман вынужден был признать, что мера эта была необходимой и своевременной. Единственная женская бригада оказалась туповатой, это было ясно даже ему, непрофессионалу.

Он очень скучал по Кристине, но в глубине души понимал, что она права. Они больше не смогли бы чувствовать себя непринужденно вместе.

Нейман вообще хорошо понимал ее, может быть, даже лучше, чем она сама. Понимал и причину ее отказа – разумеется, не в домашних хлопотах тут было дело.

Важным было то, что она рассказала ему.

Пусть это случилось много лет назад, пусть сама Кристина думает, что рана давно зажила… Пусть она считает свое несостоявшееся замужество лишь печальным эпизодом, Нейман знал, что это не так.

Травма оказалась гораздо серьезнее. Рана зажила, но это была рана после ампутации!

Владимир Валентинович знал это, не потому что изучал проблему семейного насилия – откровенно говоря, он этого и не делал, просто помогал чем мог. Он не размышлял, он чувствовал.

И тяжело на сердце у него было не от того, что Кристина отказала. С отказом он быстро смирился, ведь особых надежд на взаимность он и не питал. Он переживал ее боль, ее несчастную судьбу.

Ведь первая любовь – это особенное дело даже для юноши, что уж говорить о девушке!

Первая любовь – это проводник, с которым человек входит в жизнь. Она во многом определяет его судьбу.

Никогда больше человек не бывает так открыт, так беззащитен и уязвим.

И так счастлив…

Только избранным удается пронести первую любовь через всю жизнь. Обычно она остается прекрасным воспоминанием, но Кристине не было дано и этого. Ее первая любовь была грубо втоптана в грязь.

Немудрено, что она перестала доверять мужчинам.

Сплетни были неотъемлемой частью жизни сплоченного коллектива станции «Скорой помощи», и Нейман, человек не любопытный, но общительный, поневоле узнал многое о личной жизни докторов. Но о Кристине единственная сплетня была: такая молодая и красивая, а живет одна. Похоже, к ее одиночеству все так привыкли, что даже дружба с Нейманом не толковалась предосудительно – он бы знал, Дора, любительница перемыть людям косточки, передала бы.

Кристина сказала, что все ее поклонники относились к ней потребительски. Наверное, она ошибалась. Просто инстинктивно не верила им, как не поверила и Нейману.

Он извинял и принимал это недоверие. Бедная Кристина, чистое и честное сердце!

* * *

Теперь они почти не встречались. Смены не совпадали, а днем Кристина сидела в своем кабинете, и простому шоферу там делать было нечего. Он надеялся на совместные чаепития, но понял, что стесняет ее, и старался лишний раз не появляться в чайной комнате.

Новые напарницы потрясали Неймана какой-то первородной глупостью, но работать с ними было приятно. Оказывается, они давно интриговали, чтобы залучить его к себе, и теперь ублажали как могли, лишь бы он остался. Их прежний водитель отказывался таскать носилки и вообще хоть как-то помогать. Да и шофер он был неважный, так что бригада считалась самой слабой, по негласной договоренности ее отправляли только на несложные вызовы.

Девчонки в бригаде были неплохие, но из всех видов медицинской помощи освоили только один – транспортировку в приемное отделение, поэтому были дружно ненавидимы всеми врачами стационара. Особенно по ночам. И все же их глупость была доброкачественной – без самонадеянности. Не обольщаясь насчет своих диагностических талантов, они тащили в приемник всех подряд, поэтому и шансов прозевать тяжелое заболевание было не много.

Они работали на полторы ставки, соответственно и у Неймана прибавилось дежурств. Он не возражал – все лучше, чем грустить дома, да и к Кристине поближе.

Как не хватало ему их совместной работы! Как он ругал себя, что поддался искушению! Насколько же верны поговорки «От добра добра не ищут» и «Что имеем – не храним, потерявши – плачем».

Если бы у него только хватило духу промолчать! Ведь в тот вечер она доверилась ему! Она рассказала ему то, о чем молчала столько лет, что утаила даже от родителей… Наверное, впервые за семнадцать лет попыталась довериться мужчине. А он ее доверие обманул. Начал приставать под видом утешения – именно так его действия трактовала бы любая адекватная женщина.

Она делилась с ним своей бедой, а он, не дослушав, начал впаривать ей свою.

Теперь она не может чувствовать себя с ним в безопасности, как раньше. Ах, если бы он тогда удержался! Нет, не так! Нельзя было разрешать ей откровенничать, не объяснившись! Он первый должен был открыться, а не слушать ее под лицемерной маской друга.

«Поделом тебе, старый дурак!» – ворчал Нейман, прогуливаясь по больничному садику. Кристина дежурит, вдруг удастся ее повидать как бы случайно…

Он заглянул в приемный покой – погреться, выпить стаканчик чаю, а там, может быть, и Кристина кого-нибудь привезет.

Унылый белый коридор был пуст, если не считать небольшой группки смуглых парней.

Нейман прошел мимо них на пост дежурной сестры. Поздоровался, вытащил из кармана большую шоколадку для девчонок: он очень уважал медсестер из приемного отделения, они ведь как солдаты на передовой. Все сотрудницы были молоденькие, вчерашние студентки, и Владимир Валентинович баловал их на манер доброго дядюшки то конфетками, то фруктами.

– Сейчас пойдем пить чай, – улыбнулась ему Верочка, одна из самых расторопных сестричек. – Только Доре Иосифовне больного передам…

Владимир Валентинович обрадовался. Последнее время он и с Дорой виделся не часто.

Она спустилась, как всегда, веселая и бодрая. Медицинская пижамка так натянута мощной грудью, что, кажется, тонкая ткань лопнет, стоит Доре поглубже вздохнуть.

Он с удивлением и с некоторой ревностью заметил, что Дорина фигура, сохранив монументальность, подтянулась. Результат занятий с Артуром.

– Дора Иосифовна, – отрапортовала Вера, – тут с фурункулом… Таджик, гастрик[3], ни паспорта, ни полиса, конечно, нет. Уже десятый такой за сегодня, откуда только они берутся?

Дора засмеялась:

– Откуда, откуда… На ловлю счастья и чинов заброшен к нам по воле рока! Хотя какие уж тут чины… Проходи, уважаемый, показывай, что у тебя.

Парень зашел, придав лицу настолько глупое и растерянное выражение, насколько это было возможно. Дело известное, гастарбайтеры всегда прикидываются несчастными, ничего не соображающими жертвами мегаполиса в надежде, что врач, гуманист по определению, не сможет обидеть человека со столь скромными умственными способностями.

Владимир Валентинович сочувствовал гастарбайтерам. Без документов, без прав, фактически рабы, они все же вызывали в нем большее уважение, чем некоторые российские граждане, удобно расположившиеся на шеях своих жен и матерей. Кстати, среди подобных тунеядцев больше всего и распространен национализм. Человек труда всегда уважает человека труда, какой бы цвет кожи и разрез глаз тот ни имел.

Поэтому врачи доброжелательно относились к таджикам, белорусам и прочим бывшим соотечественникам, ныне иностранцам, нелегально приехавшим «на ловлю счастья».

В этом была глобальная несправедливость: работодатель, нанимая гастриков, серьезно экономил, в том числе и на медицинской страховке. Однако если несчастный таджик заболевал, он и не думал оплачивать его лечение, в итоге бремя ложилось на плечи медиков.

А гастарбайтеры болели много, часто и серьезно. Во-первых, резкая перемена климата, во-вторых, тяжелые условия жизни и, наконец, производственный травматизм.

На стройках таджики падали с завидной регулярностью, разбивались. Для спасения жизни им требовалось серьезное дорогостоящее лечение…

Выходив очередного страдальца, медики только вздыхали: «опять нам ничего не оплатят», причем, говоря «нам», они вовсе не имели в виду собственный карман.

Нейман считал себя человеком сообразительным, но постичь суть системы медицинского страхования не мог. Для него было загадкой, почему, если страховые компании оплачивают каждый страховой случай, доктора получают зарплату, а не гонорары за каждого пациента.

– Разве это логично? – недоумевал он.

– Нет, мой друг, это патологично, – смеялась Дора.

Глеб объяснял, что несовершенные законы позволяют администрации больниц почти безнаказанно прибирать к рукам львиную долю денег. Он периодически дает главврачу острастку, но хватает ее ненадолго. Тот быстро изобретает новые, более изысканные способы мухлевки. «Нету хуже сволочей, чем начальство из врачей», – вздыхал мэр, сокрушаясь, что его возможностей не хватает, чтобы наставить руководство больницы на путь истинный.

– Еще одна жизнь спасена! – Ухмыляясь во весь рот, Дора присоединилась к чаепитию.

Это была ее обычная присказка, когда к ней обращались со всякой ерундой.

– Записать в журнал, Дора Иосифовна?

– Да ну! – беспечно махнула она рукой. – Полиса-паспорта нет, страховая ни черта не оплатит, зачем зря чернила изводить? Можно было бы его вообще послать… ну, хотя бы в поликлинику, да жалко парня стало.

Формально без полиса и паспорта о медицинской помощи нечего было и мечтать. Но чтобы отказать больному без документов, прежде нужно убедиться, что непосредственной угрозы его жизни нет. А чтобы в этом убедиться, надо хоть предварительный диагноз поставить. А диагноз – это восемьдесят процентов дела, и проще назначить лечение, чем препираться с человеком, объясняя ему, что он не имеет права на медицинскую помощь.

В общем, медики смотрели на отсутствие документов сквозь пальцы, настойчиво требуя у каждого документы больше из вредности, чем из меркантильных соображений.

Грозное «Паспорт-полис!» необходимо врачам для психологической разгрузки, чтобы не ощущать себя совсем уж бесправными рабами системы.

Однажды Нейман был с Кристиной на вызове у одной старушки. По ночам он обычно сопровождал начальницу, мало ли на кого наткнешься в чужом подъезде.

Бабке, очевидно, не спалось, и она вызвала «скорую», чтобы поболтать о своих застарелых болячках.

Под интригующий рассказ Кристина задремала. Прерывать старушку смысла не имело – не получив удовлетворения, она вызвала бы их снова через пару часов.

– Обычно, доктор, я прикладываю прополис…

– И пропаспорт, – автоматически среагировала Кристина.

К счастью, бабка была глуховата.

– Как хорошо, Володя, что ты заглянул в нашу обитель. – Дора прислонилась к его плечу.

Он растроганно приобнял ее. Почти сестра…

Рядом с ней ему всегда становилось спокойнее, ее грубоватые шутки действовали лучше любого транквилизатора.

Притулившись к уютному теплому боку Доры, Нейман пригласил ее с Глебом в гости.

– Там у тебя дядя Артур! – засмеялась она. – А у меня уже рефлекс: как его вижу, падаю на пол и начинаю отжиматься. Вы бы с ним, вместо того чтоб ушами хлопать, открыли элитный фитнес-клуб! Я двадцать лет не могла похудеть, а позанималась под руководством Артурчика, и пожалуйте – десять кило как не бывало!

Сказав это, Дора просияла. Воистину ничто так не радует женщину, как потеря лишних килограммов.

Нейман покосился на ее обширный бюст:

– Слава богу, Дорочка, самые прекрасные участки твоего организма от Артуровых зверств не пострадали.

– Подумайте, может быть, вам еще группу мужиков набрать? Подать как элитный клуб для состоятельных бизнесменов. Уверяю, у вас отбою не будет от клиентов. Я бы первая Глеба отдала. А то у него вечно то нога не гнется, то позвоночник болит! – Дора захихикала. – Намедни целый день стонал, как дедушка из рекламы: спина, спина… ходил по типу каменного гостя. Ну, я его быстро вылечила. Говорю: Глеб, выпить хочешь? Он тут же распрямился и полетел в магазин.

«Может, и правда организовать спорт-клуб? – желчно подумал Нейман. – Раз Дора довольна, будем считать, что основной пиар уже состоялся. Весь город в курсе талантов Артура. Уйду со «скорой», на кой черт мне эта работа сдалась без Кристины! Столько лет был подневольным служащим, почему бы теперь не попробовать себя в бизнесе? Кристина только обрадуется, если я уйду…»

Почувствовав его грусть, Дора притихла.

Они выпили еще по чашке чаю, а потом за дверью послышались торопливые шаги, застучали колеса медицинских каталок, и Нейман понял, что пауза кончилась. Он простился с Дорой и собрался уходить, но она вдруг придержала его за локоть.

– Я так рада, что мы снова живем в одном городе, – мягко сказала она. – Ты же настоящий друг нам, верно?

– Верно, – улыбнулся он.

– Глеб никогда не говорил, но он всегда очень ценил, что ты заботился обо мне и детях, когда он ходил в море.

– Я знаю, Дора.

– Ведь дружба не только в том, чтобы тусоваться вместе, правда? Можно годами не видеться и оставаться близкими людьми.

Владимир Валентинович кивнул.

– Ты знай, пожалуйста, что ближе и роднее тебя у нас друга не было и не будет. И приходи к нам почаще. Глебу сейчас очень тяжело. Крупный капитал давит. Прямо как в учебнике истории, помнишь? Господство финансовой олигархии. То подай им землю под коттеджный поселок, то под торговый центр…

Владимир Валентинович заметил, что, может быть, большой торговый центр городу и не помешает.

– Возможно. Я такими категориями не мыслю, просто знаю, что Глеб не хочет связываться с монополистами, а они лезут. Рынок больно перспективный. Ты уж поддержи старого друга, ладно?

…Это был последний хороший день.

Глава тринадцатая

Кристина позвонила в девятом часу вечера. Нейман почему-то сразу почувствовал несчастье, увидев на дисплее ее номер. Сердце болезненно сжалось, а во рту появился противный кислый привкус страха.

– Владимир Валентинович, мне кажется, вам стоит подъехать в больницу, – сказала она мягко. – С Дорой Иосифовной нехорошо.

Вскочив с дивана, он принялся бестолково одеваться, как сквозь вату слыша ее голос.

Невозможно было поверить в то, что она говорила.

…«Скорую» вызвал Глеб, вернувшись с работы и обнаружив жену лежащей без сознания в холле. Кристина немедленно помчалась на вызов. Вначале она предположила инсульт, но, осмотрев Дору, вынуждена была поставить диагноз черепно-мозговой травмы.

Она сразу повезла Дору в реанимацию, там уже ждали все специалисты – кого подняли по тревоге, а кто сам прибежал, услышав страшную новость.

Положение оказалось серьезнее, чем Кристина определила при первичном осмотре. Несмотря на нормальное давление и пульс, Дора не приходила в сознание, а потом давление стало повышаться – тревожный симптом.

В реанимации определили кому и готовились выполнить компьютерную томографию головного мозга. Дышала Дора пока самостоятельно, но в любой момент ее могли перевести на искусственную вентиляцию легких.

Ничего еще не было ясно, и Кристина позвонила ему затем, чтобы он поддержал Глеба, который находился в очень плохом состоянии.

Спешно одевшись, Нейман на такси приехал в больницу. Кристины он не застал, ей пришлось уехать отрабатывать смену.

Он отправился на поиски Глеба. Обогнул группу докторов, собравшуюся на первом этаже при входе в рентгеновское отделение. Владимир Валентинович понял, что они говорят о Доре, но не вслушивался и тем более не вмешивался. Понимал, что эти люди справятся без его помощи, а спрашивать о Дорином состоянии – только отвлекать их.

Некоторые врачи были в накинутых прямо на уличную одежду одноразовых халатах: их вызвали из дому. Таких было много, и у Неймана стало легче на душе – они напомнили ему солдат, поднятых по тревоге. Они обязательно победят, решил он и поднялся на один пролет. Кристина сказала, что отвезла Дору в реанимацию, значит, и Глеб там.

В само отделение Глеба, разумеется, не пустили, он сидел под дверью, растерянный и беспомощный, как брошенный пес.

Нейман примостился рядом, деликатно кашлянул, но ничего не сказал. Да что тут скажешь?

– Здравствуй, Володя, – произнес Глеб очень тускло.

Нейман кивнул.

Сейчас самое тяжелое время для друга. Период погружения в беду. В чужие, враждебные воды отчаяния, полные неизвестности.

– Ей только что сделали томографию, – так же невыразительно, словно автомат, сказал Глеб. – Уже привезли обратно в реанимацию. Мне дали только издали посмотреть. Говорят, она ничего не чувствует. Не может быть. Меня бы почувствовала.

– Глеб, работают специалисты. Если они говорят нельзя, значит, нельзя.

– Да понимаю я. Мне сказали идти домой, но я не хочу. Как я один там буду?

– Поехали ко мне.

Глеб покачал головой.

Они сидели на очень старой банкетке, обитой малиновым дерматином еще советского производства. Посередине в кожзаменителе зияла фигурная дыра, а поролон под ней был по-мышиному выгрызен. Рядом – тумбочка, в которой, как было известно Нейману, сестры хранят запас сигарет. Он залез в этот запас, взял одну сигарету себе, другую без разговоров сунул в рот Глебу и щелкнул зажигалкой.

Комиссаров глубоко затянулся, машинально стряхнул пепел в цветочный горшок.

– Я тут буду, – буркнул он. – Мало ли что понадобится. Ведь в любую минуту может понадобиться лекарство, которого в больнице нет. Я поеду куплю.

– Да, конечно…

Нейман знал, что тяжелее всего переносить собственное бессилие. Когда гибнет близкий человек, да что там, часть тебя, а ты не можешь ничем помочь.

Уехать домой, есть, пить, спать, когда любимая борется со смертью, – для Глеба это было просто невозможно.

Кристина позвала Неймана, чтобы Глебу было легче… Но Глеб не хотел, чтобы ему было легче, наоборот! Если бы его спросили, он предпочел бы сам лежать с проломленной головой, лишь бы знать, что Дора цела и невредима.

Они покурили еще. Потом Нейман сходил в приемный покой и взял там кружку горячего чаю для Глеба. Тот равнодушно выпил в три глотка.

– Она же поправится, правда?

– Да…

– Я подумал, почему ты не говоришь, что она поправится, – пробормотал Глеб. – Обычно ведь говорят, что поправится, а ты не говоришь. Ты знаешь что-то плохое?

– Нет-нет, что ты! Я просто не умею утешать, а знаю не больше твоего.

Тут появился милиционер, невысокий парень в мешковато сидящей форме. Под мышкой – дежурная папка. Владимир Валентинович иногда пересекался с ним по работе, выезжая на констатацию смерти.

Видимо, пришел опрашивать очередную жертву, мимоходом подумал Нейман, но милиционер направился прямо к ним.

Очень мягко он сказал, что обязан допросить Глеба. Кроме того, нужно провести осмотр места происшествия.

– Да, пожалуйста, – кивнул Глеб и протянул милиционеру ключи. – Езжайте, осматривайте.

– Глеб Борисович, необходимо ваше присутствие.

Милиционер говорил очень деликатно. Из подхалимства перед мэром или искренне сочувствуя человеческому горю? Какая, впрочем, разница?

– Поедемте, Глеб Борисович. Я только что говорил с врачами, они считают, что до утра ситуация не изменится.

Глеб встал.

– Хорошо.

– Я подежурю, – поспешно сказал Владимир Валентинович. – Посижу, пока ты не вернешься.

Комиссаров невесело усмехнулся:

– Володя, я могу не вернуться еще очень долго. Верно, товарищ милиционер?

Тот замялся, и это молчание заставило Неймана содрогнуться, будто его облили ледяной водой.

– Нечего смущаться, – сказал Глеб милиционеру. – Я прекрасно понимаю, что первый подозреваемый у вас. Сопротивляться я не собираюсь, прошу только об одном – если есть планы посадить меня в камеру, скажите об этом сейчас. Я дам распоряжения своему другу.

– Глеб Борисович, следствие только началось, я всего лишь дознаватель и ничего не решаю…

– Ладно, – раздраженно перебил Комиссаров. – Володя, я тебя прошу… Если что, позаботься тут обо всем. Вот мои карточки, возьми.

Нейман начал было протестовать, но Глеб почти насильно впихнул пластиковые карточки ему в руку.

– Сейчас напишу пин-коды… Покупай все, что потребуется, тормоши врачей. Они иногда не говорят родственникам, что нужно очень дорогое лекарство.

Нейман кивнул:

– Хорошо, Глеб.

– Обо мне не беспокойся. Закроют и закроют. Не трать сил на передачи, адвокатов и прочую лабуду. С этим я справлюсь сам. Сейчас главное – чтобы Дора поправилась. Прошу тебя, делай все возможное! Если на карточках денег не хватит…

– У меня есть заначка…

Глеб досадливо махнул рукой:

– Продай мою машину. Доверенность я смогу, наверное, передать оттуда.

* * *

Нейман продежурил возле реанимации до утра, понимая всю бессмысленность этого занятия. Но он обещал Глебу, и, кроме того, его не покидало суеверное ощущение, что Доре немного легче от его присутствия.

Он не звонил другу, понимая: если бы общение с милиционерами окончилось благоприятно, Глеб уже вернулся бы в больницу.

Утром пришла Кристина, молча стиснула его руку и повела в ординаторскую. Доктора рассказали, что за ночь в состоянии Доры ничего не изменилось, а отсутствие новостей – уже хорошая новость. Нейман стеснялся выспрашивать подробности, да и какой в этом толк? Компьютерная томография выявила тяжелый ушиб мозга, но показаний для трепанации черепа нет, а что будет дальше, одному богу известно – вот и вся информация, которую ему следует знать. Он попросил список лекарств, на него замахали руками: для Доры Иосифовны все найдем. Но Владимир Валентинович все же настоял, чтобы самому купить дорогостоящие препараты. Так ему казалось надежнее.

Карточки Глеба он пока не трогал, обходился своим НЗ, а тут еще подоспел Артур, принес пятьдесят тысяч, и вдвоем они набрали целый мешок лекарств. Артур попутно созванивался со своими друзьями из военно-медицинской академии, договаривался о консультации.

Передав лекарства в реанимацию, Владимир Валентинович немного успокоился. Дора обязательно поправится, раз в ход пошли такие дорогие препараты, думал он, прекрасно понимая, насколько это глупые мысли. От беды не откупишься…

На обратном пути им встретилась Лариса, осунувшаяся от горя и усталости. Вчера ей как дежурному врачу пришлось принимать Дору в реанимации, а ведь известно, что для врача нет тяжелее обязанности, чем лечить близких людей. Сегодня же должна была дежурить Дора, и Лариса осталась вместо нее.

– Как вы выдержите, Лорочка?

– Я все равно не смогла бы уйти домой, пока нет ясности, – вздохнула та.

Рабочий день был в разгаре, доктора неодобрительно косились на них, праздношатающихся, и Нейман понял, что сейчас они только мешают людям делать свое дело. Нужно уходить. Лариса остается на вахте, если что-то понадобится, она немедленно позвонит.

– Я вас еще вечером навещу, – вдруг заявил Артур, прощаясь. – Ждите. Я своих бойцов в беде не бросаю.

И Лариса, вместо того чтобы дать наглецу отпор, вдруг лукаво улыбнулась!

Переживая за Дору, они почти забыли про Глеба. Выйдя из больницы, Нейман позвонил ему, но телефон оказался выключен. Значит, его все же задержали, а правом на звонок друг не воспользовался. Единственный человек, с которым ему хотелось бы говорить, лежал сейчас в реанимации.

Беспокойство о судьбе Доры словно вытеснило мысли о причинах ее нынешнего состояния. Как она могла получить такие травмы? Нейман почему-то решил, что она поскользнулась и упала, эксперты определят несчастный случай, и Глеба сразу отпустят.

Но возможно ли так удариться, просто падая, если никто тебя не толкал?

Они с Артуром немного постояли на крыльце. Уличный воздух после ночи, проведенной в больнице, показался Владимиру Валентиновичу неожиданно свежим. Больничные стены, пропитанные человеческим горем и страданием, словно застудили, сковали его сердце. Как только врачи выдерживают суточное дежурство?

Сейчас врачи борются за спасение Доры. Она не только тяжелая пациентка, но и коллега, отстоять ее – дело чести.

Все необходимые лекарства куплены, больше от Неймана ничего не зависит. Можно нарушить обещание, данное Глебу, и позаботиться о его судьбе.

Но как? Нейман с Артуром попали в такую ситуацию впервые и даже приблизительно не представляли себе элементарных вещей.

Для начала они не знали, куда идти. В милицию? В прокуратуру?

– Наймем адвоката, – решительно сказал Артур.

– Сейчас прозвоню народ, попробую кого-нибудь найти.

– А чего искать? Вот, пожалуйста.

Артур указал на ветхий флигель. В старинном решетчатом окне красовалась вывеска «Адвокат», выполненная из обычных листов писчей бумаги, на каждом из которых было напечатано по одной букве.

Эта реклама, будто вынырнувшая из девяностых, почему-то вызвала у Неймана доверие.

– Пойдем. – Он взялся за ручку двери. – Это, конечно, несусветная глупость так нанимать адвоката, но пойдем.

– Да нам только и надо выяснить, где Глеб, и послать ему передачку. Через три дня его выпустят, – беспечно заметил Артур. – Глеб ударил Дору – это такое абсурдное предположение, что я даже не сильно за него волнуюсь. Менты – перестраховщики, как обычно, имитируют бурную деятельность, только и всего.

В конторе, обставленной со спартанской простотой, они наняли ребенка в костюме и при галстуке. Убедившись, что они не ошиблись дверью, тщедушное дитя приосанилось и заявило, что немедленно займется их делом. Правда, узнав имя клиента, адвокат покраснел и заметил, что делом городского главы должен заниматься более опытный юрист.

– Ты нам больше нравишься, – заявил Артур. – Я когда вижу по телику всяких матерых адвокатов…

– Вы хотели сказать, маститых, – проявил цеховую солидарность юноша.

– Короче, меня от них тошнит. Я бы им хомяка не доверил, не то что лучшего друга. В общем, давай дуй, куда надо, все выясни, потом доложишь.

Нейман тоже недолюбливал адвокатов. Юристы-телезвезды вызывали в нем чувство то ли брезгливости, то ли неловкости. Всех их роднило полное отсутствие искренности – качества, очень ценимого Нейманом.

Да Глебу и не нужны специалисты, поднаторевшие в юридических уловках и ходах! Он ни в чем не виноват!

Андрей, так звали адвоката, приехал после обеда, когда Нейман с Артуром начали уже волноваться.

– Дело серьезное, – строго сказал он, осторожно поставив портфель на край стола. – Я не могу гарантировать, что его отпустят. Основания для задержания есть – все же его обнаружили непосредственно после совершения преступления.

По словам Глеба, он пришел домой в половине восьмого вечера. Открыл дверь ключом, не заметив ничего подозрительного. Замок сработал, как обычно, а дальше Глеб уже ни на что не обращал внимания, потому что увидел лежащую на полу Дору.

Не понимая, что случилось с женой, он немедленно вызвал «скорую», и те несколько минут, что она ехала, пытался привести жену в чувство.

Только Кристина, осматривая Дору, заметила на голове гематому и небольшую рваную ранку у виска. Позже, в реанимации, на теле обнаружили несколько свежих синяков.

По долгу службы медики дали телефонограмму в милицию.

Первоначальное следствие было проведено добросовестно, даже более ретиво, чем это обычно бывает.

Медики пришли к выводу, что Дора не могла получить таких повреждений, просто упав с высоты своего роста. Если бы она была в сознании и сказала, что упала сама, ничего не оставалось бы, как поверить ей, но она была в коме.

– Так, может, подождать, пока Дора очнется и расскажет, как все было, а потом уж возбуждать уголовные дела? – хмуро спросил Артур.

Андрей терпеливо пояснил, что при тяжких телесных дело заводится независимо от того, есть заявление потерпевшего или нет. Кроме того, вероятность, что Дора вспомнит обстоятельства травмы, очень мала, добавил он деликатно.

Сердце Неймана сжалось. Что с ней будет? Реаниматологи сказали, что непосредственной угрозы жизни нет, и он воспрянул духом, а ведь эта фраза означает всего лишь, что Дора не умрет сегодня. Но что будет с ней дальше? Очнется ли? Вернется ли к ней разум и память?

Улики в отношении Глеба достаточно серьезные. Как ни дико выглядит предположение, что мэр города избил жену до полусмерти, для других версий нет никакой почвы.

Следов постороннего присутствия в квартире не найдено, дверь не взломана, замок не нарушен. Допустим, Дора сама открыла дверь злоумышленнику, но запереть за ним она уже не могла.

Украли ключи? Но Глебова связка была у Глеба, Дорины ключи нашлись в кармашке ее сумочки, а запасная связка лежала на обычном месте, в бюро.

Из квартиры ничего не пропало. Все вещи лежали на своих местах, что исключало попытку ограбления.

Дознаватели провели поквартирный обход, но никто из соседей не заметил ничего подозрительного.

И все же Нейман готов был верить во что угодно, хоть в инопланетян, только не в виновность Глеба.

Артур приготовил для Андрея чай. Когда юноша пил, кадык смешно ходил по его тощей шее.

– Сейчас наша первоочередная задача – добиться подписки о невыезде, – горячился он. – А дальше потихоньку разваливать дело, подвергая сомнению каждую улику. В любом случае дело не передать в суд, пока состояние Доры Иосифовны… – Тут парень замялся.

– Не восстановится, – быстро подсказал Владимир Валентинович.

– Вот именно. А там она расскажет, что на самом деле произошло.

– Скажите, Андрей, а вы сами что думаете?

Ситуация изменилась. Ребенок, нанятый ими для разового мероприятия – проникновения в следственный изолятор, неожиданно превратился в личного адвоката Глеба.

Андрей был, кажется, шокирован таким стремительным карьерным ростом, и самокритично признался, что Глеб Борисович так обеспокоен судьбой Доры Иосифовны, что собственная будущность его почти не интересует. К адвокату у него было только одно требование – чтобы тот сообщал ему о здоровье жены.

Поэтому, выпив чаю, все трое отправились в больницу. На следующее утро Андрей собирался повидаться с Глебом и доложить о состоянии Доры. Комиссаров был у него единственным и, как подозревал Нейман, первым клиентом, так что молодой адвокат мог посвящать ему все свое время.

– Пока ничего нового. – Лариса остановила их в коридоре. Она выглядела очень усталой, но странным образом черные круги под глазами не портили ее красоты. – Главное, она дышит сама, и это внушает оптимизм.

Она попросила их не тревожить реаниматолога и повела к себе в ординаторскую.

– Как вы думаете, когда Дора Иосифовна придет в себя? – требовательно спросил Андрей.

Лариса только вздохнула.

Видя ее крайнюю усталость, Артур бесцеремонно начал массировать ей плечи, Нейман завороженно следил за точными движениями его пальцев. В них чувствовалась такая нежность, что смотреть на это было немного стыдно.

– Спасибо, Артур, достаточно, – сказала она таким ровным тоном, что это спокойствие никого не могло обмануть.

Боже, неужели они…

Да и черт с ними! Нейман им не нянька.

Он понял, что роман Ларисы и Артура больше не пугает его. Так оно всегда бывает. Обычные наши горести и страхи отступают, когда приходит настоящее горе.

– Понятно, что медицина – наука не точная, но хоть приблизительно скажите, – настаивал Андрей.

– Понимаете, если насчет физического состояния мы можем делать какие-то прогнозы, то разум непредсказуем. Она может очнуться нормальным человеком, может навсегда получить интеллектуальный дефицит… Или останется на таком же уровне. Одно я могу сказать с вероятностью девяносто девять процентов – завтра она не придет в себя.

Тут, символически стукнув в дверь, появилась Кристина. Сегодня она была «не при исполнении», очень трогательная в джинсах и белом свитере с косами.

– Тут целое собрание, – заметила она неопределенно. – Я заходила узнать про Дору, ну и тебя заодно проведать. Как ты, держишься?

– Все в порядке. Мне ребята днем дали отдохнуть.

– Это тебе для восстановления сил. – Кристина достала из холщовой торбочки плитку горького шоколада. – Владимир Валентинович, вы в Интернет сегодня заходили?

В ее голосе он с радостью уловил прежние командирские нотки. Кажется, Кристина забыла, что теперь они – чужие люди.

– Не до того было.

– Так вы сходите, посмотрите, что устроили ваши подопечные на сайте! Полюбопытствуйте! Это ужас!

Андрей заметил, что у него всегда с собой ноутбук, и через минуту компания уткнулась носами в экран.

Нейман увидел, что в ветви дискуссии отметились все постоянные посетители форума. Новость о том, что мэр едва не убил жену, обсуждалась как бы сочувственно, но злорадство сочилось из всех щелей. Не успела появиться первая запись, как тут же припомнили злосчастный синяк на Дорином лице. Вывод был такой: если бы тогда общественность отреагировала более живо, сегодняшней трагедии могло и не случиться. На страницах форума Глеб представал как закоренелый домашний тиран, блогеры живописали образ семейного насильника с такой уверенностью, словно лично присутствовали при чинимых Глебом расправах над женой.

Представив, что сайт попадет на глаза следователю, Нейман похолодел.

– Для правосудия эти писульки не имеют веса. – Андрей словно подслушал его мысли. – Ни один нормальный следователь не станет с этим связываться. Волноваться не о чем.

– Господи, какая грязь, – расстроилась Лариса.

Она выглядела сконфуженной, как любой порядочный человек, столкнувшийся с хамством.

Вернувшись домой, Владимир Валентинович внимательно перечитал записи на сайте, но ничего нового не узнал – ни по существу дела, ни о человеческой природе. Никто не вступился за Глеба, кроме Кристины, и Нейман подумал, что интернет-сайт в борьбе с семейным насилием вещь, пожалуй, бесполезная.

Утром они с Артуром побывали в больнице, потом купили очередную порцию лекарств. Адвокат побежал на встречу с Глебом, а Артур предложил завернуть во двор Комиссаровых и поспрашивать соседей.

– Зачем? – удивился Нейман. – Милиционеры же провели, как его там… поквартирный обход.

– Братик, ты как маленький. Менты промчались по соседям: вы же ничего подозрительного не видели, не правда ли? Те: правда, правда. Все, галочку поставили. Зачем напрягаться, когда у них готовый подозреваемый? Но мы же с тобой не верим в вину Глеба, верно?

– Ясное дело!

– Но в призраков и инопланетян мы тоже не верим. Я, во всяком случае. Существо из плоти и крови должно было где-то наследить.

– Да кто с нами станет разговаривать!

– Брат, ты нас давно в зеркало видел? У нас же на рожах отпечатались все наши сто лет государственной службы. У обладателей таких физиономий удостоверения не спрашивают.

Действительно, окрестные пенсионеры охотно разговаривали с Артуром. Он очень толково и подробно выспрашивал их, но ничего нового не узнал. Все пожилые люди утверждали, что в доме тем вечером царила тишина. Правда, оговаривались они, дом старый, звукоизоляция хорошая, поэтому слышать что-то могли только ближайшие соседи.

Ближайших соседей, увы, в вечер трагедии дома не было. Лариса дежурила, а Игорь не успел вернуться со службы.

Они уже собрались уходить, как Нейман заприметил сухонькую старушку, почти канонический образ дворовой сплетницы.

Крохотная бабушка в пальто и шляпке фасона как у английской королевы, но более мрачных цветов выгуливала жуткую собаченцию. Обычно генеалогию подобных плодов свободной любви проследить невозможно, но тут родители угадывались совершенно точно: немецкая овчарка и такса.

Для установки контакта Нейман сделал несколько комплиментов уродцу, но почти сразу выяснилось, что кривить душой было не обязательно: старушка помнила, как он отвозил ее в больницу. А потом, когда ей оказали помощь, привез домой и даже проводил до квартиры, хотя мог бы ничего этого не делать.

Для Владимира Валентиновича это был рядовой эпизод, а бабка, оказывается, до сих пор пребывала в восхищении и жаждала отблагодарить любезного водителя. Она даже написала письмо в местную газету, но его пока не напечатали.

Нисколько не удивившись, почему это шофер со «скорой» расследует преступления, старушка наморщила и без того морщинистый лоб.

Артур за ее спиной тоже поморщился: сейчас для своего героя бабка нафантазирует!

– Вечером ничего не было, – сказала она. – А вот утром я видела во дворе незнакомого мужчину. Я гуляла с Микки, а молодой мужчина такого, знаете, спортивного вида как раз направлялся в подъезд, где живет наш мэр с супругой. Но я за ним не следила, – с сожалением вздохнула она, – и не видела, как он проник в парадное.

– Может, он просто мимо шел?

– Нет. Там дальше глухой забор, ему пришлось бы вернуться.

Это была, конечно, ерунда. Теоретически Дора могла пролежать на полу целый день, но фельдшер «скорой помощи» (Кристина поехала на вызов Глеба усиленной бригадой) обнаружила в кухне кипящий суп. Значит, трагедия произошла перед самым возвращением Глеба.

Но старушка так хотела быть полезной…

– Это был очень подозритель