/ Language: Русский / Genre:prose_history, / Series: Александр Македонский. Царь царей

Загадка Александра Македонского

Неля Гульчук

Автор романа, Неля Алексеевна Гульчук, – кинорежиссер-постановщик и сценарист. В 1972 году с отличием окончила режиссерский факультет ВГИКа. Автор сценариев и режиссер-постановщик первых музыкальных, полнометражных, широкоформатных, стереоскопических фильмов. Награждена несколькими международными премиями. Член Союза кинематографистов. Этот крупномасштабный исторический роман – первое литературное произведение автора, – написан в необычном для исторического произведения жанре любовно-приключенческого детектива.

Неля Алексеевна Гульчук

Загадка Александра Македонского

Часть первая

I

После восьмого, самого жестокого ранения безжалостной стрелой, пронзившей грудь Александра, царь Македонии, царь Персии, царь царей, прозванный Великим, выступил из индийской земли.

Претерпев фиаско в Индии, на берегах Гифасиса, – позора доселе невиданного, – Великий царь хотел доказать всему миру, на что он еще способен.

Предводительствуемое им войско в конце 325 года до рождества Христова подошло к Гедросийской пустыне.

По этой пустыне возвращалась на родину из Индии царица Семирамида, и из сотни тысяч ее войска не возвратилось с нею в Вавилон даже двадцати человек; Кир Великий избрал себе здесь обратный путь и испытал подобную же участь.

Вглядываясь в цепи бескрайних песчаных барханов, которые непреступной преградой встали перед его армией, Александр внезапно остановил коня.

Первым поравнявшись с царем, Птолемей воскликнул:

– Ты снова хочешь идти навстречу опасности!

– Скорее навстречу судьбе, чтобы познавать неведомое! – поправил верный Гефестион.

Александр молчал, пристально оценивая, словно коварного врага, незнакомую грозную пустыню.

Предусмотрительный Птолемей предостерег:

– Гедросийскую пустыню не удалось покорить ни легендарной Семирамиде, ни Киру. Смотри, не переступи назначенной тебе божественным провидением границы! Не лучше ли, пока не поздно, пойти в обход?

Александр, не колеблясь, ответил:

– Я, АЛЕКСАНДР! И я не дам пустыне победить себя и мою армию!

– Слова, достойные великого Александра, – восхищенно проговорил Гефестион и, скользнув взглядом по озабоченному лицу Птолемея, процитировал Геродота: «Людям, решившим действовать, обыкновенно сопутствуют удачи, напротив, они редко удаются людям, которые только и занимаются тем, что взвешивают и медлят».

Друзья рассмеялись.

– Геродот – великий историк! И он, несомненно, был прав! – согласился осторожный Птолемей.

Александр с охватившим его вновь боевым азартом воскликнул:

– Вперед и только вперед! Наперекор реву ветра, зною солнца, блеску молний! За нами Зевс и победа!

И армия Александра вступила в пылающий ад песчаного моря. Песок, раскаленный, чудовищный в своей массе, песок, необозримый, тихий и зловещий, казалось, затопил всю вселенную душным, сыпучим пламенем.

Воины тащились, едва не падая от изнеможения. Покрытые ранами ноги глубоко утопали в раскаленном песке. Однажды воины стали свидетелями, как нескольких товарищей засосал песок. Но погибающим никто не попытался прийти на помощь.

С каждым днем зной становился нестерпимее, дорога труднее. Падали и не поднимались, тяжело хрипя, вьючные лошади. Короткие передышки под повозками в полуденное пекло не приносили желанного отдыха, усталые ноги не становились легкими.

Только страстное желание победить пустыню заставляло Александра неимоверным усилием воли поднимать воинов снова и снова, чтобы двигаться вперед за группой проводников-индусов, скачущих впереди войска на выносливых верблюдах, которым была не страшна пустыня. Они бежали впереди, выбирая путь между песчаными горами, которые становились все выше и выше.

И сотни песчаных барханов с трудом отступали назад, несмотря на то, что молящие стоны все чаще и чаще пробегали по цепочке воинов.

– Больше нет сил!

– Прикончите нас!

– Остановитесь!

– Зачем было испытывать судьбу?..

Обессиленные люди, отставшие от товарищей, падали на колени или прямо лицом в раскаленный песок…

– Помогите подняться!

– Не оставляйте на погибель в этом аду!

– Проклятие настигнет завтра и вас!

– Александр накликал на нас гнев богов!..

Но их никто не слышал.

Угрюмо отворачиваясь, воины, безмолвные, как призраки, ковыляли дальше мимо умирающих, и просьбы затихали сзади, за мягкими по очертаниям песчаными горами. Враждебное дыхание пустыни заставляло людей все ниже и ниже опускать головы и не замечать страданий других…

– Пустыня страшна для чужеземца! – прохрипел пересохшим горлом Гефестион.

Безлюдье, недостаток воды были здесь самыми малыми страданиями.

Слепящее солнце, жгучая пыль, вызывали воспаление глаз и стесняли дыхание – именно этот кошмар поднимал ропот в войске.

И глаза полководца почти перестали видеть. Он еле держался на лошади.

– Узнай, не кончаются ли пески? – хмуро обратился Александр к Гефестиону.

– Проводники сказали, что еще более двадцати дней пути. Еще далеко.

– Что это? – с тревогой воскликнул приблизившийся на лошади Птолемей, указав на закрытое свинцовым туманом небо.

Проводники с жалобными криками, соскочив с верблюдов, упали на колени. Простерли руки к небу, моля богов защитить от бедствия.

Один из гетайров соскочил с лошади, схватил за плечо проводника и яростно спросил:

– Что случилось?

– Идет песчаная буря, а вместе с ней прилетает смерть…

Гнетущее молчание повисло над войском, нарушаемое только звуками свирепо завывающего в песке ветра… Горячий, он несся с пронзительным свистом. Песчаная мгла разъединила людей. Каждый оказался предоставленным самому себе, одиноким перед лицом невиданного бедствия.

Воины закутывали лица плащами и падали ниц.

Иссушающая буря душила людей. Многие потеряли сознание.

Груды тел животных и людей покрывались толстым слоем песка, заглушающим кашель и стоны.

Песчаная буря бушевала с полудня до темноты. Затем внезапно стихла.

Александр открыл глаза и увидел звездное небо. Звезды были совсем близко, огромные, сверкающие.

В темноте возились воины, раскапывали занесенных песком товарищей. Погибших относили в сторону.

Вконец измученные, почти не различающие дороги, оставшиеся в живых пошли, держась друг за друга, вслед за проводниками.

Наутро многие воины недосчитались лошадей. Из повозок с больными спешно выпрягались оставшиеся в живых животные, а больные воины были предоставлены своей участи. Войско великого полководца с мрачной поспешностью двинулось вперед. Падали закаленные в боях воины, падали чудом оставшиеся в живых вьючные лошади.

Отсутствие дисциплины принимало угрожающие размеры. Александр мрачно, с тревогой наблюдал за происходящим, наконец, приняв решение, спрыгнул с коня, передал поводья телохранителю, пошел вместе с пешими…

По раскаленному песку невозможно было ступать, но Александр, а вслед за ним и воины продолжали путь, не останавливаясь, не оглядываясь. Только вперед, любыми путями вперед…

А впереди, закрывая горизонт, бесконечно повторялись похожие друг на друга песчаные холмы…

В голове Александра бешено стучала кровь, отдавалась невыносимой болью.

…Под палящими лучами солнца несколько воинов увидели небольшую лужу между барханами.

Лужа подернулась ряской, но это была вода! По отряду пронесся радостный хриплый шепот:

– Вода!

– Это вода!

– Хоть глоток, но влага!

Воин снял шлем, осторожно зачерпнул и, боясь расплескать, понес царю. Дрожащими руками протянул Александру шлем.

– Пей, царь!

Александр принял шлем обеими руками:

– Спасибо, друзья мои!

Подняв было воду к пересохшим губам, он оглянулся… Со всех сторон жадно смотрели на него воспаленные глаза…

Резким движением царь выплеснул в песок драгоценную влагу.

Песок мгновенно поглотил ее.

Птолемей воскликнул:

– Это достойно Александра!

Царь просто сказан:

– Я, полководец! Глоток воды мог стоить мне преданности войска.

Александр увидел, как преобразились воины. Исчезло тупое равнодушие, лежавшее одинаковой печатью на усталых, изможденных лицах… Глаза, прежде тусклые и безразличные, теперь внимательно, живо и с надеждой смотрели на своего кумира.

И снова тысячи окровавленных ног погружались и погружались в раскаленный песок…

Шатаясь, Александр брел вместе со всеми. Только страстное желание победить пустыню заставляло его передвигать ноги в такт с Птолемеем, Гефестионом, воинами…

Неожиданно царь остановился, приказал:

– Приведите коня!

Ему привели самого сильного из оставшихся в живых. Он с удивлением воскликнул:

– Почему рыжий? Букефала мне! Где Букефал?

Воин, растерявшись, ответил:

– Царь, Букефал остался в Индии!..

Со страхом и жалостью Гефестион сказал:

– Александр, там, где захоронен твой конь, стоит город Букефалы…

Александр бредил наяву. В обезумевшем мозгу стремительно мелькали видения… Он приложил руку ко лбу:

– Да… Да… что же это я говорю?..

И, тотчас овладев собой, вскочил на гнедого коня. Жестом приказал конному отряду следовать за ним. Он вспомнил, что его озарило:

– Впереди должно быть море!..

Усилием воли он заставлял себя держаться на коне, приникая к густой рыжей гриве… Всадники отставали один за другим. Лошади падали, воины не могли тащиться далее, только Александр и пятеро его неутомимых гетайров стремились вперед. Ближе всех были Гефестион и Птолемей.

Наконец они увидели море.

Вначале Александру показалось – он снова теряет рассудок. Но нет: морская синева выпукло поднялась над белым песчаным берегом.

Царь приказал:

– Копать песок! Нет ли воды?

Изможденные воины вместе с царем принялись мечами копать песок, ища пресный источник.

И вскоре из песка брызнул ключ. Вода была чистая, свежая, холодная! И так близко!

Александр набрал ее в ладони… поднялся с колен, сказал самому себе:

– Жизнь возвратилась!

Переход через Гедросийскую пустыню продолжался шестьдесят дней, страдания и потери на этом пути были значительнее, чем все прежние, вместе взятые.

II

Итак, ему удалось выбраться оттуда, откуда многим не было возврата, из Гедросийской пустыни.

Александр Великий возвращался дорогой побед, возвращался, однако, сомневаясь в себе самом.

Страшные случайности войны, благодаря которым была завоевана Азия, также легко могли изменить все в другую сторону: как одним ударом судьбы счастье царя достигло своего высшего предела, так же легко могло оно и рассеяться.

Возвращаясь, он провел некоторое время среди руин дворцов персидских царей в Персеполе. Теперь он не одобрял того, что содеял ранее.

Стоколонный зал, Ападана, Ворота всех стран, Сокровищница – от них остались лишь жалкие обломки. Он бродил в окружении своих близких военачальников. Многих из самых преданных соратников уже не было с ним.

Среди руин хозяйничали гадюки, раздавались крики сов, бурно разросся колючий шиповник, а в небе кружили вороны.

И он отчетливо вспомнил день разрушения Персеполя, день позора своего, когда он изменил самому себе.

Он вновь услышал шепот Таиды, сидевшей рядом с ним за пиршественным столом в тронном зале Дария…

– Персы за поругание Греции, ее унижение заслуживают мести, царь! И нет для них лучшего наказания, чем сжечь Персеполь…

– Да, да! Именно так! – раздались голоса со всех сторон.

Александр взял со стола золотой кубок с вином и посмотрел на Таиду:

– Не знаю, права ли ты, но пусть на сей раз будет по-твоему. Клит, подойди сюда!

Из-за стола поднялся рослый красавец Клит и направился к царю…

Стоя среди развалин Персеполя, Александр вновь увидел огни факелов, пылающие балки, разрушенные колонны, вновь услышал крики, свист пламени, пьяные крики, хохот, топот множества ног. И среди этой вакханалии огня перед ним вновь предстала красавица Таида, которая поджигала все, что могло гореть.

В глазах ее бушевала жажда мести. Она напоминала богиню мщения Эринию.

Пламя разрасталось, охватив весь дворец.

Их пути скрестились у поверженной статуи нечестивого Ксеркса, заключенной в замкнутый круг огня.

Протрезвевший Александр грустно смотрел на разрушения. Рядом с ним стояла Таида. Она торжествующе улыбалась.

Царь в бешенстве воскликнул:

– Зачем эти руины? Что дает месть? Я сожалею о содеянном!..

– О, царь, ты неправ! Разрушив Персеполь, ты лишь восстановил справедливость. Вспомни, сколько горя Ксеркс причинил грекам, когда сжег Акрополь. Мы должны были отомстить! И отомстили! Есть священная месть!

Александр с гневом взглянул на Таиду:

– Месть никогда не бывает священной. И еще меньше – плодотворной. Глупо разрушать то, что тебе же и принадлежит. Месть – удел слабых, удел глупцов. Но ты, Таида, не слаба и не глупа. Кто же ты?

Их взгляды встретились.

Он мечтал покорить весь мир, она – его, царя царей, Александра. И он впервые подчинился не собственной, но чужой воле! Воле женщины, гетеры, родом из Афин.

В вечерних сумерках промелькнул силуэт перса с кинжалом в руке. В тишине послышался топот ног и отчаянный крик женщины. И снова тишина.

Его слова больно хлестнули ее по лицу.

– Я не хочу больше видеть тебя, Таида! Уходи!

– Когда-то я слышала от тебя другую речь…

Александр молчал, задумчиво глядя перед собой.

Таида повернулась и пошла неуверенной походкой. Вскоре фигура ее растаяла в сумерках…

Неожиданно взор царя натолкнулся на печальное лицо Птолемея.

– Ты все еще любишь Таиду? – пристально глядя в глаза Птолемея, спросил Александр.

– Да, даже мудрость прожитых лет и другие увлечения не смогли защитить меня от ее чар.

– Безумец! Она едва не отняла у нас славу, добытую в бесчисленных битвах. Какой же я глупец! Разве истинно великий человек поддастся уловкам женщины! И это я, Александр, одно слово которого изменило ход истории! Теперь я знаю, что вылеплен из того же теста, что и все смертные, что был ничтожен и слаб.

Птолемей внимательно посмотрел на Александра:

– Не суди так поспешно! Таида – само совершенство. И нет силы более могущественной, чем женщина во всей ее слабости. Тем более, когда она так прекрасна. Как для талантливого полководца нет неприступной крепости, так для нее нет сердца, которое она бы не покорила.

– Ты хочешь сказать, что женщина правит миром?

– Да. Ради нее ведутся войны, ради нее мужчина расточает свои силы, чтобы одарить ее богатствами, ради нее он совершает подвиги и преступления, ради нее добивается славы и власти…

Александр расхохотался:

– Как вдохновенно ты говоришь, Птолемей. Ты, за которым пойдет любая из самых достойных женщин. Ты, покоритель женских сердец. Я не желаю больше видеть Таиду. Мне не страшны больше все женщины мира с их коварством. Если бы не твоя страсть к Таиде, я бы приказал спалить ее в горящем Персеполе.

Птолемей с горечью вскрикнул:

– Александр, умоляю, не искушай судьбу! Да сберегут боги твердость твоего духа и неуязвимость от женских чар, которыми ты гордишься. Моли богов, чтобы твое ледяное сердце никогда не растаяло.

– Ты волен в своих чувствах… А я… Я не желаю больше видеть Таиду. Никогда!.. – жестко бросил Александр своему ближайшему другу.

Да, по ее воле, воле прекраснейшей из женщин, он сжег Персеполь.

И он изгнал Таиду из своего сердца.

Он снова стоял среди руин, над которыми кружили вороны.

Не отсюда ли начался трагический поворот в его судьбе? Не она ли, этот вечный символ настроенных враждебно к Македонии Афин, эта знаменитая красавица, афинская гетера Таида, принесла ему поражения и несчастья? Измена ближайших соратников. Бесславная война в Бактрии со Спитаменом и скифами. Убийство верного Клита, неоднократно спасавшего ему жизнь. И, наконец, бесславный переход через Гедросийскую пустыню.

Войско столь гордо и пышно выступившее из Индии, равнялось теперь только четверти своего состава, и эти жалкие остатки завоевавшего полмира войска исхудали и сделались неузнаваемыми: в висевшей лохмотьями одежде, почти безоружны, немногочисленные лошади были изнурены и жалки, все это представляло собой картину глубокой нищеты и отчаяния.

Он был любимцем Тихе: казалось, он заключил с ней союз. Но непостоянная богиня счастья лишила его своей благосклонности и отсюда, из Персеполя, наметила ему путь навстречу поражениям и несчастьям.

В небе над Персеполем кружили и кружили вороны.

Свист пламени, как и в те далекие дни, отчетливо, будто наяву, преследовал Александра.

Снова и снова он ощущал рядом присутствие Таиды.

«Почему ты встала на моем пути, Таида? Почему я подчинился твоей воле? Так кто же ты?» – мысленно спрашивал себя Александр.

III

Морская синева окрасилась золотом первых солнечных лучей.

Купание в море перед восходом солнца было обязательным в школе гетер.

Таида, одна из самых талантливых учениц школы, любила эти утренние омовения. Соприкосновение с водой умиротворяло ее, и она неторопливо, с большим удовольствием плавала. Ей нравилось ощущать свое тело, плывущим по морю, которое в эти ранние предутренние часы заряжало ее волнующей энергией. Ее захлестывала волна азарта, наслаждения.

Но едва солнечный диск всплывал над морской гладью, море тут же взрывалось сверкающими брызгами.

Из воды, подобно пенорожденной Афродите, Таида появлялась первой. Мокрые волосы струились по ее совсем юному, но уже приобретающему совершенные формы телу. Следом за ней выбегали ее подруги, похожие на нимф, сопровождающих прекрасную богиню любви.

Девушки беззаботно смеялись, поддразнивая на бегу одна другую.

– О, приди ко мне, самый красивый!

– Нет, нет, нет! Пусть будет некрасив, но богат. Я хочу жить без забот и не засыхать от ревности!

– Все-таки красивый и богатый – это лучше…

– А по мне, пожалуй, пусть и похожий на Приапа, у которого вместо головы фаллос, и с избытком сил для любой женщины…

Белокурая Иола закатилась от смеха.

Таида стремительно остановилась и обернулась к девушкам:

– А я мечтаю встретить юношу, похожего на Ахилла, прожившего короткую жизнь, но полную славных подвигов!..

Перед Таидой возникло одно из ярких воспоминаний детства.

Родная сестра матери, после ее гибели от кинжала ненавистного перса, привезла Таиду в Коринф, чтобы посвятить храму Афродиты и отдать в школу гетер.

В зеленой роще они увидели обнаженных девушек, которые совершенствовали летящую грациозную походку Артемиды под неусыпным надзором наставницы.

Таида дерзко спросила красавицу-наставницу:

– А почему они голые?

Наставница ласково погладила ее по голове и, как взрослой, объяснила:

– Не голые, а обнаженные! Ты уже большая! Тебе скоро будет десять! Запомни: нагота на Крите была привилегией царей и высшей аристократии, в Элладе – богов и богинь. А ну-ка, повтори летящую походку Артемиды.

И она, Таида, мгновенно скинула с себя одежды, сбросила сандалии и грациозно прошлась перед наставницей.

Откровенно любуясь своей новой ученицей, наставница с улыбкой проговорила:

– До совершенства еще очень далеко, но я не сомневаюсь в тебе. Дерзай, Таида! Ты рождена, чтобы побеждать!

Вопрос Иолы вывел Таиду из задумчивости:

– Все достоинства редко сочетаются в одном мужчине… Или я неправа, Таида?

Таида обернулась к девушкам:

– Когда мужчина любим, все кажется в нем прекрасным.

Иола заметила:

– Говорят, что в юном царевиче Александре как раз соединились все достоинства.

Девушки, не торопясь, приближались к алтарю, обмениваясь последними новостями:

– Ты имеешь в виду сына царя Македонии Филиппа?

– Да, вы, наверное, слышали, что царь Филипп недавно убит и царевич стал царем Македонии, Александром Третьим, – пояснила Иола и повернулась к Таиде: – Он бы тебе, Таида, пришелся по вкусу.

– Боюсь, что нет. Македонцы, как правило, грубы и невежественны, не то что афиняне или критяне. Это не для меня.

– Между прочим, я слышала, что многие видят в юном Александре надежду на избавление от власти персов. Его мысли устремлены на Восток.

Лицо Таиды вдруг стало серьезным, глаза выразили волнение.

– Я буду иметь в виду сказанное тобой…

Таида смотрела куда-то вдаль. Губы ее были крепко сжаты. Воспоминания о страшных событиях детства хлестнули ее как бичом.

Мать Таиды Арсиноя стояла наверху, у лестницы их богатого афинского дома. Она смотрела на Таиду, улыбалась и звала к себе. Девочка быстро взбежала по лестнице и стала около матери.

Слабеющим голосом мать прошептала:

– Беги, Таида! Сейчас же беги! Спрячься, чтобы тебя никто не увидел!..

Прекрасная Арсиноя опустилась на пол. На ее белоснежном хитоне маленькое красное пятнышко быстро расползалось, окрашивая хитон в ало-красный цвет. Таида вцепилась в руку матери, спросила, не отрывая взгляда от расползавшегося кровавого пятна:

– Мама, мама, что это?

Арсиноя застонала, выдернула руку из рук дочери, строго приказала:

– Беги! Быстро беги! Родная!

И упала, распростершись на полу.

Таида побежала по темным длинным коридорам, где плясали тени от светильников. Из тени выступил перс. Девочка вскрикнула, кинулась обратно, но навстречу ей шел другой перс. Она бросилась в сторону, под лестницу и там увидела узкий лаз, мгновенно влезла и скрылась в нем. Перед лазом остановился перс – высокий, суровый. Постоял и повернул обратно.

Нежный голос Иолы вернул Таиду к действительности:

– Мне кажется, ты чем-то взволнована…

– Так… Печальные воспоминания детства… Мы говорили с тобой о любви… Любовь не приходит по заказу, но я отдам всю себя тому, кто избавит Элладу от ненавистных персов.

– Я не совсем понимаю тебя, Таида…

– Когда-нибудь поймешь…

Она грустно улыбнулась своей юной подруге.

Иола с удивлением посмотрела на Таиду:

– Я не совсем понимаю тебя… Нам, Таида, всего пятнадцать. К тому же политика, войны – дело мужчин!

– Не только, Иола. Не только… Ладно. Побежали!

Девушки подбежали к алтарю, постамент которого венчал фаллос, рождающее начало жизни.

У подножия алтаря один за другим появлялись дары: керамические изображения разных частей тела – изящные женские головки, торсы, венки из плюща, фиалок, лилий, гиацинтов, изображение уродца Приапа с двумя фаллосами, что символизировало его двойное отцовство – от Диониса и Адониса…

Обратившись к алтарю, вознеся руки к взошедшему солнцу, юные гетеры запели гимн бессмертной дочери Зевса, радужно-престольной Афродите, сложенный неповторимой Сапфо.

Закончив пение гимна, златокудрая Иола вышла из круга и заиграла на дудочке-сиринге, извлекая из нее нежные звуки. Она играла для божественного Приапа, скульптурное изображение которого находилось недалеко от алтаря.

Одна из гетер с мольбой обратилась к божеству:

– Великий и сладчайший, нежнейший Приап, пошли мне достойнейшего из достойных, научи дарить страсть и наслаждение!

В школе гетер начался обычный день занятий: хождение по узкой перекладине для совершенствования искусства равновесия, обучение стрельбе из лука – сложившись пополам, подобно искусным акробаткам, девушки кончиками пальцев ног натягивали тетиву лука и точно попадали в цель, стремительные скачки на лошадях… Гетеры, словно амазонки, неслись вперед, прыгая с одной лошади на другую… Самые отважные поднимались на лошадях во весь рост, опускались на колени и даже ложились…

Наставница, откровенно любуясь своими ученицами, приказала:

– Летящая походка Артемиды!

И девушки вслед за Таидой, идущей впереди, продемонстрировали грациозную походку с высоко поднятой головой и совершенной осанкой.

– Хорошо! Теперь хорошо! Можно отдохнуть, – с удовлетворением сказала наставница.

– Вы научились всему, чему мы хотели и смогли вас обучить. Скоро вы покинете стены школы. Вы войдете в мир, чтобы занять в нем свое место. Хочу спросить вас, какой должна быть гетера высшего круга? Что главное?

Одна из девушек ответила:

– Наверное, прежде всего пленять тем, чем одарили тебя Боги. Главное в женщине, а в гетере особенно, красота, женственность…

Наставница улыбнулась и объяснила:

– Справедливо. Красота пленяет мужчину. Но удержать его способен только ум. И тот, что дарован свыше, и тот, что воспитан. Поэтому не менее важно для вас хорошо знать искусство, историю, философию; чтобы овладеть вниманием собеседника, нужно к тому же уметь вести беседу.

Рыжеволосая Ксантиппа, грациозно вскинув изящную головку с точеным профилем, продолжила:

– В совершенстве танцевать и быть неповторимой в искусстве обольщения.

Наставница ненавязчиво настраивала своих учениц на серьезный лад. Ее слушали внимательно.

– Гетеры – спутницы мужчин. Они не только развлекают, но и учат. Учат умению видеть в жизни прекрасное и ценить его.

Таида, удобно устроившись на одной из раскидистых веток, задумчиво добавила:

– Мы призваны вдохновлять художников, поэтов, полководцев!..

– Достойный ответ! Молодец, Таида. Это высшая цель… А что для вас главное в любви? – обратилась наставница к ученицам.

Неугомонная Ксантиппа, недолго державшаяся серьезно, скорчила на хорошеньком личике гримасу и, лукаво взглянув на подружек, бесцеремонно заявила:

– Измены и коварство. А самое главное – всегда думать о своем удовольствии!

Весело рассмеявшись, наставница предостерегла:

– Ну что ж, тогда ты будешь достойна любви лишь портовых грузчиков.

Все беззлобно захихикали, и Ксантиппа вместе со всеми.

– А что думаешь ты, Таида? Как можно завоевать любовь мужчины, к которому стремится душа женщины?

– Боги создали людей разными. А потому нет, наверное, одного рецепта для всех мужчин.

– Пожалуй, ты права… А что для тебя любовь?

– Очень многое. Почти все. Но я не хотела бы в любви потерять рассудок…

– Любовь – это огонь, дорогая Таида, а пламя пожирает разум.

– Я не против борьбы и игры, но я хочу любить и не проигрывать.

– Каждый любящий к тому стремится, но не каждому это удается. Я желаю тебе удачи, Таида… Но все-таки боюсь за тебя…

Таида ничего не ответила. Только улыбнулась в ответ, уверенная в себе.

IV

Школа гетер раскинулась на вершине высокого холма, с которого открывался великолепный вид на оливковые рощи и сверкающие вдали яркой синевой морские просторы Коринфского залива.

Таида и Иола неспешно прогуливались по широкой длинной аллее, ведущей вверх к большому дому, наполовину скрытому листвой.

Они любовались растущими невдалеке олеандрами, вознесшими к небу свои жесткие ветви с кистями душистых цветов. Сорвав несколько цветков, Таида искусно украсила ими свои волосы.

Иола невольно залюбовалась прекрасным профилем и чудесными сапфировыми глазами подруги, в которых горел огонь неудовлетворенных желаний.

Обе подруги в совершенстве владели всеми видами искусств, – поэзией, музыкой и танцами; обе, одна черноволосая, другая золотоволосая, удивительно дополняли друг друга.

Большой дом школы стоял на склоне холма, и к нему вело несколько террас.

Террасы соединялись между собой извилистыми лестницами, их затеняли решетчатые своды, увитые розами. Росшие на террасах лабиринты кустов самшита, тщательно подрезанных, перемежались с бассейнами, в которых били фонтаны, и с цветочными клумбами.

Девушки прошли в боковую аллею, которая вывела их к садам, раскинувшимся позади дома. Здесь деревья были настолько частыми и высокими, что образовывали нечто вроде леса.

Различные породы пятнистых оленей и газелей прыгали по возвышенной части парка, множество редких птиц, перелетая с ветки на ветку, наполняло обширное пространство своими голосами.

Среди платанов, кипарисов, миртов прятались открытые беседки с коринфскими колоннами и маленькие портики.

Подруги любили этот полный жизни сад и проводили в нем после занятий большую часть дня.

– Иола! – обратилась Таида к подруге.

Иола внимательно посмотрела на Таиду.

– Мне скучно, – призналась та.

– Я знаю причину твоей грусти.

– Правда?

– Ты печальна потому, что сердце твое еще не знает любви и тоскует по ней.

– Ты так думаешь?

– Я уверена в этом. Любовь так прекрасна!

Щеки Иолы покрылись легким румянцем, глаза засветились, на устах заиграла очаровательная улыбка.

– За часы любви, которые я пережила, я отдала бы всю остальную жизнь.

– Правда?

– Без сомнения.

– А я не знала, что ты влюблена. Когда это случилось? Расскажи!..

Лицо Иолы залили лучи солнечного света. Она лукаво улыбнулась, думая о счастливом будущем.

– Однажды утром я стояла на берегу моря в полном одиночестве, держа в руках сочный, спелый персик. Раздумывая, съесть его или нет… Но решила повременить…

Таида улыбнулась:

– Персики – твоя слабость. Как это ты удержалась?

– Так решили боги, вернее Афродита, а она знает, что делает… На свое счастье, я положила прекрасный плод на камень, у самой кромки воды… И закружилась, репетируя танец Психеи. Закончив репетицию, я подошла к персику… Персик на половину был съеден…

Таида с интересом и все возрастающим любопытством слушала подругу…

– Да? Кто же это был? Почему я ничего не знаю?

– Ты в это время уезжала в Афины.

– Так это было совсем недавно?

– Конечно. Иначе бы ты давно уже обо всем знала.

Нетерпение Таиды все возрастало:

– И что? Что было дальше? Рассказывай скорее!..

– Я испугалась и бросилась бежать… Твердые шаги настигали меня. Но когда я внезапно оборачивалась, то никого не видела вокруг. Я решила спрятаться за струями водопада… И только я скрылась в прохладных струях, как крепкие руки схватили меня. Я чуть не умерла от ужаса…

– Ну, не томи… Кто он?

– В струях воды я увидела юношу знатного происхождения. Он весело улыбался, довольный своей победой.

– Кто же это был? – снова нетерпеливо перебила подругу Таида.

– Слушай дальше. Когда я отказалась назвать свое имя, он сказал, что тогда мы вместе замерзнем и погибнем под струями водопада. И скромно признался, что половину персика съел он, так как влюбился в меня с первого взгляда. Я вывернулась и бросилась бежать. Вдогонку я услышала, что ему очень холодно и что он непременно умрет под струями водопада, если не узнает, как меня зовут. Тогда я машинально крикнула: «Иола». И он мгновенно оказался рядом… Мокрый, счастливый… Мое сердце забилось сильнее обыкновенного, когда он вплотную приблизился ко мне и спросил меня с горящим взором: «Желаешь ли ты со мной принести жертву Афродите?» И я…

Иола замолчала, улыбаясь от счастья, снова переживая все случившееся с ней недавно.

– Что? Ну что?

Она с облегчением вздохнула:

– Я ответила утвердительно. О, Таида, как приятна и полна блаженства была эта жертва! И он, он предложил мне не разлучаться с ним более никогда… И я, я с радостью приняла его предложение… Теперь я могу умереть, ибо я любила!

– Ты так и не ответила, кто же он?

Иола с нежностью и трепетом произнесла:

– Неарх. Флотоводец царя македонян и его ближайший друг.

– Вот как!.. Это интересно! – задумчиво проговорила Таида.

– Неарх говорит, что и Александр скоро обязательно прибудет в Коринф, чтобы стать во главе всех эллинов и низвергнуть персов.

– Я чувствую, что юный царь – особенный человек, единственный среди всех.

Иола крепко обняла подругу:

– Но и ты единственная, тебе нет равных среди нас, женщин.

Решившись, Таида доверительно сказала Иоле:

– Я хочу принести свою невинность в жертву Афродите. Мне уже пятнадцать. Я могу вызвать гнев богини, если буду еще медлить.

За неспешной беседой подруги незаметно оказались в саду роз.

– Какой волшебный аромат! – воскликнула в восхищении Иола. Она наклонилась над кустом кроваво-красных роз поразительной красоты, с наслаждением вдыхая их аромат. Затем попыталась сорвать одну из роз и, уколовшись о шипы, вскрикнула от пронзившей ее боли… Листья сорванной розы окрасились несколькими капельками крови.

V

Таида с нетерпением ждала того часа, когда в первый раз изведает таинство любви.

В ночь накануне жертвоприношения ей приснилась мать. Ее белое, четко очерченное лицо совсем приблизилось к ней. Она даже почувствовала во сне запах ее умирающего тела. Таида пристально взглянула в глаза матери, полные страдания.

– Что ты пытаешься мне сказать? Мама, родная, я так рада, что ты пришла ко мне. Мне так не хватает тебя.

Долгое время мать лишь открывала рот, как рыба, и лишь потом слова вырвались из глубины ее сердца.

– Возвращайся в Афины, дочка. Уже пора… Ты рождена, чтобы прославить этот город. Жизнь коротка. А тебе предстоит многое совершить. Ты достойная дочь своего города. Ты украсишь его своим присутствием. Возвращайся…

Таида проснулась на рассвете.

Слова матери, услышанные во сне, взволновали и заинтриговали Таиду. Ее охватило чувство тревоги и любопытства.

Откинулся занавес, отделяющий комнату Таиды от комнат других учениц, и наставница, войдя к Таиде, ласково приветствовала ее. Присев на край ложа, она нежно погладила лицо любимой ученицы.

– Пусть этот день навсегда останется в твоей памяти, и пусть все мужчины, которые когда-либо увидят тебя, почувствуют к тебе любовное влечение, дорогое дитя. Запомни!.. Если женщина любит по-настоящему, она подчиняется велению своего сердца. Часто это заканчивается трагически, но пока она испытывает такую любовь, она подобна божеству, она прекрасна.

– Не знаю, смогу ли я ощутить такую любовь, – задумчиво проговорила девушка.

– Мне кажется, что ты – избранница судьбы.

– Что ты хочешь этим сказать, Гелиана?

Гелиана пристально разглядывала свою ученицу, пытаясь угадать ее судьбу.

– На свете нет такого мужчины, если, конечно, он нормален, который устоял бы перед тобой. Даже если это царь…

Сказанное наставницей перекликалось с услышанным во сне и соответствовало ее тайным мечтам. Она достойна любви царя!

– Ты должна одновременно очаровывать и повелевать. Все будет хорошо. Я провожу тебя.

И, сделав знак рабыне заняться туалетом Таиды, наставница вышла из ее комнаты.

Рабыня растерла Таиду смесью миндального и оливкового масел: умелые пальцы массировали каждую мышцу, каждый изгиб, не остались без внимания пальцы рук и ног. Таида закрыла глаза и полностью расслабилась. Закончив массаж, рабыня сняла остаток масла с тела девушки, накрыв его мокрой теплой простыней.

Из ящичка, сделанного из черепахового панциря, рабыня вынула набор алебастровых флакончиков и, расставив их вокруг себя, снова принялась за работу. Теперь настал черед благовоний, незаменимых помощников любви. Греческие красавицы достигли необычайного искусства в применении душистой косметики; каждая имела свои излюбленные ароматы, идеально соответствующие ее типу кожи, внешности и темпераменту.

На мочки ушей, шею и грудь рабыня с помощью костяных палочек нанесла настойку из фиалок, ладони и плечи смазала миррой, в кожу стоп втерла отвар с добавлением лепестков яблонь, внутреннюю сторону бедер растерла розовым маслом, волосы и веки смочила вытяжкой из цветов магнолии. Все запахи были изысканными.

Таида перевернулась на живот, нежась под пальцами рабыни.

Когда массаж и умащивания благовониями завершились, Таида уселась на высокий табурет с перекрещивающимися ножками, предоставив рабыне заниматься ее прической. Сняв с волос девушки ночную сетку из золотых шнурков, рабыня начала расчесывать густые вьющиеся волосы, изобретая прическу при помощи множества гребней и заколок. В конце концов получилось нечто замысловатое с волнами, локонами, обвитыми вокруг головы спиралью, и тяжелым узлом на затылке.

Затем дошла очередь до лица. Рабыня положила легкие тени на веки и провела штрихи темным мелком, удлиняя глаза. На щеки был нанесен легкий румянец, а во внутренних уголках глаз поставлены два красных пятнышка для большей выразительности, губы были покрашены охрой.

Лицо Таиды приобрело чарующий нежный оттенок.

Таида поднялась с табурета. Теперь оставалось нанести последние штрихи. Рабыня припудрила красноватой пудрой ее грудь, покрасила соски, чтобы они были заметны через тонкую одежду.

Рабыня принесла маленькие сандалии с позолоченными пряжками и прозрачный белоснежный хитон. Надев хитон, украсила руки и ноги девушки золотыми браслетами, мочки ушей – серьгами, похожими на падающую каплю, к которым прикрепила подвески из розового жемчуга и золотых кружочков. Но самым изящным было ожерелье из электрона, украшенное жемчужными подвесками. Закончив свою работу, рабыня поднесла к Таиде несколько тщательно отполированных бронзовых зеркал, на обратной стороне которых были выгравированы мифологические сцены из жизни Афродиты.

– Довольна ли ты, госпожа? – спросила рабыня Таиду, внимательно разглядывающую свое лицо и прическу.

– Как ты находишь меня, Иола? – обратилась Таида к Иоле, вбежавшей в комнату и принявшейся рассматривать подругу со всех сторон.

– Ты прекрасней всех. Боги лишат зрения того, кто увидит тебя и тотчас же не влюбится.

Глаза юной гетеры сияли. Изящная фигурка казалась одновременно и тонкой и гибкой. Таида была божественно хороша.

Раннее майское утро еще хранило ночную свежесть и прохладу.

Гелиана и Таида решили идти до храма Афродиты пешком в сопровождении двух рабов. По лестнице они спустились с холма, на котором располагалась школа гетер, и, миновав безлюдные богатые кварталы, виноградники и оливковые рощи, приблизились к обширным садам храма Афродиты Коринфской.

Всюду пролегали тщательно посыпанные песком дорожки, усаженные по бокам диким виноградом, лилиями, гиацинтами и множеством других цветов.

По дороге Гелиана, чтобы развеселить ученицу, рассказала Таиде забавную историю одного жертвоприношения:

– Добродетельная Ксанта, которая проводила дни и ночи за ткацким станком, принесла в жертву Афродите свою рабочую корзинку: веретенце, шерсть и все прочие принадлежности. Она сожгла их на алтаре богини, приговаривая: «Исчезните вы все, заставляющие увядать и блекнуть красоту бедных девушек!» Она украсила чело свое цветами, взяла в руки тамбурин и, пустившись в пляс, решила вести веселую, полную наслаждений жизнь. Затем она стала проводить время в пирах и праздниках.

– Никто не может избежать власти богини, даже боги, тем более смертные, – откликнулась Таида на слова наставницы.

Таида внезапно замолчала и остановилась. Она бывала здесь много раз и каждый раз останавливалась и замирала в восхищении.

Сквозь свежую зелень сверкнул белоснежный мраморный храм, ласкаемый утренними лучами солнца.

Храм стоял на высоком фундаменте выше окружающей его местности и был окаймлен высокой стеной.

Таида и Гелиана, оставив у входа рабов, прошли через врата и очутились на территории храма.

Легкое, изящное беломраморное здание в окружении дорических колонн с великолепной отделкой неизменно вызывало упоение и удивление.

Фронтон храма был роскошно украшен величественным скульптурным декором, посвященным Афродите. Богиня была изображена на колеснице, влекомой тритонами, напоминающими о рождении богини из волн. Здесь же были: голубь – символ любви, кролик – воплощение плодовитости и козел, символизирующий похоть.

Легкая раскраска оживляла мрамор. Красноватый фон подчеркивал белизну фигур, ярко сияла позолота.

На мраморной ленте, опоясывающей здание, богиня шла по лесу в окружении диких зверей, гордая своей лучезарной красотой. Львы, пантеры, барсы и медведи кротко ласкались к ней. Ее божественная красота притягивала к себе стаи птиц.

Богини красоты и грации, прислуживали ей. Они одевали богиню в роскошные одежды, причесывали ее волосы, венчали голову диадемой.

Оторвавшись от созерцания барельефов, Таида сделала несколько шагов по направлению к высокой сосне, прислонилась спиной к дереву и проникновенно проговорила:

– Люблю тебя, великая богиня!

– Да будет милостива к тебе Афродита! – как заклинание молвила наставница.

Они подошли к одной из колонн. Таида внимательно вглядывалась в дверь святилища. Ей не терпелось поскорее увидеть человека, который посвятит ее в таинства Афродиты.

Наконец, одна из створок отворилась, и из святилища появился жрец храма Иерон. Таида ощутила сильные толчки в груди. Она ожидала увидеть красивого, стройного, высокого юношу. Иерон же, напротив, был маленького роста, аскетического телосложения. Глубоко посаженные глаза придавали его облику суровость, а полные губы подчеркивали чувственность характера. Таида отметила про себя, что он до странности похож на изображение Приапа. Эта мысль придала ей уверенность, что ее жертва будет настоящей, ибо принесет не удовольствие, а разочарование и вместе с ним страдание. Она мысленно поблагодарила богиню за посланное ей свыше испытание.

С довольной улыбкой Иерон подошел к Гелиане и устремил на Таиду острый взгляд, отчего у нее по спине пробежала дрожь.

– Это Таида, моя ученица. Она желает принести в жертву Афродите свою невинность и приобщиться к божественным мистериям.

Иерон долгим взглядом испытывал Таиду. Она смело выдержала его тяжелый взгляд, не потупив взора. Наконец, жрец приказал:

– Войди в храм, чтобы пред образом Великой Богини проникнуться ее силой.

Переступив порог храма, она услышала чарующую музыку: звуки лир и кифар сливались со звонкими переливами флейт и сиринг.

В гиероне – святилище – возвышалась статуя Афродиты. Напротив статуи находился алтарь.

Взгляд богини был обращен к входящим, губы словно готовились принять поцелуй возлюбленного, совершенное тело, предмет страсти и поклонения, было обнажено.

Бронзовые светильники, подвешенные на длинных цепях к перекрытиям, имели вид крылатых фаллосов.

На алтаре, окруженном курильницами с благовониями, наполняющими зал пьянящими парами, стояла широкая чаша, на дне которой был изображен мужчина, стоя совершающий половой акт с женщиной, повернувшейся к нему спиной и наклонившейся; с внешней стороны чашу опоясывали изображения эротических сцен: совокупляющиеся друг с другом мужчины и целующиеся женщины.

В святилище, несмотря на утренние часы, было много народа.

Подойдя к статуе Афродиты, Иерон воскликнул:

– О, богиня наслаждения, Великая Афродита! Даруй поклоняющимся тебе все те радости, которые природа может предложить смертным!

Сосредоточенно помолчав, он звучным голосом приказал:

– Таида, предстань перед Богиней!

Оказавшись в центре внимания, Таида почувствовала, как краска заливает ее лицо, тем не менее она подошла к жрецу с гордо вскинутой головой.

– Смотри! – повелел Иерон.

Присутствующие с исступлением стали предаваться ласкам. Мужчины и женщины срывали с себя одежду и отдавались во власть любви. Они вели себя словно опьяненные.

Музыка, пение, стоны и вздохи сливались в едином вакхическом оркестре.

«Неужели Великая Богиня дает толчок такой распущенности?» – спрашивала себя Таида.

Иерон прочитал ее мысли и ответил:

– Любвеобильность – это могучая сила. Афродита дает возможность людям полностью обрести свободу, раскрыться.

Еще ребенком Таида видела, как мужчины и женщины предавались любви, не стесняясь посторонних. Разве не была священной эта любовь? Разве соитие не было наилучшим в человеческой жизни, как утверждали предания?

Изумленная и смущенная, она смотрела на обнаженные тела мужчин и женщин, погруженных во власть инстинкта.

Таида содрогнулась, поняв, что жрец должен овладеть ею у всех на глазах. Она встретилась с его огненным властным взором. Он подошел к ней и неотрывно всматривался в нее, словно змея, завораживающая жертву своим цепенящим взглядом. Она не могла сдержать горькой усмешки при мысли о том, что потратила столько времени на уход за своим телом, – и все для того, чтобы теперь отдать его мужчине столь невзрачному. Она разрывалась между чувством отвращения к жрецу и страстным желанием принести жертву Афродите.

Иерон поднес к губам Таиды чашу с вином и повелительным жестом заставил выпить.

Нежное тепло мгновенно разлилось по телу Таиды. Ее охватило острое желание делать то же, что и окружающие.

Опустившись перед ней на колени, Иерон развязал тесемки ее хитона и, отбросив в стороны полы одежды, раскрыл ее сияющую наготу.

Она была так прекрасна и так доступно близка!

Он пригласил ее сесть на ковер.

После долгого поцелуя приподнялся на локте и всмотрелся в бледное лицо девушки. Ее роскошные волосы разметались в беспорядке и окутали его щуплое тело.

Некоторые женщины рождаются на свет, чтобы искушать и иссушать мужчин. Инстинктивно Иерон почувствовал, что в его объятиях именно такая женщина. Он принялся умело ласкать ее. Очень скоро живот ее начал пылать, бедра двигались под властными опытными руками жреца. Она видела лишь неясные тени охваченных любовной оргией мужчин и женщин, которые светильники отбрасывали на стены и колонны храма. Таида закрыла глаза и вскоре ощутила в себе глубокую кровоточащую рану.

Таида открыла глаза. Она была взбудоражена и никак не могла найти ответа на вопрос, отчего ее душа была охвачена торжеством. Не потому ли, что и вокруг нее царило всеобщее ликование?

– Все мужчины, которых ты встретишь на своем пути, отныне будут твоими рабами, – прошептал Иерон.

Она поднялась во весь рост и, стоя перед алтарем Великой Богини, гордо ответила:

– Мне нужны не рабы, а повелители.

– Ответ, достойный истинной богини!.. – были слова жреца.

Жрец и наставница встретились у одной из колонн храма Афродиты.

– Таида обладает способностью подчинять себе окружающих. Она может влиять на ход исторических событий через властителей мира, так как обладает могучей силой Афродиты. Этот дар богини надо мудро использовать. Запомни это, Гелиана. Таида должна пройти обряд посвящения Великой Богине!..

– Я позабочусь об этом, – ответила согласием наставница.

VI

Посольство Александра ехало в Коринф.

Рядом с Александром – Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит, чуть позади – Кратер, Гарпал, Филота… Верные, преданные друзья и соратники. Всегда рядом, всегда готовые защитить или помочь в минуту опасности.

В Азию! В Персию! Во время длинной дороги в Коринф это было главной темой их разговоров, их честолюбивых мечтаний о победах, о славе, о несметных богатствах персидских царей.

Птолемей, уже с юности отличавшийся дипломатичностью, тонко заметил:

– Уж если начинать войну, так надо непременно победить. Дарий – сильный противник. Войско у него неисчислимо. И Азия – чужая страна.

Взгляд Александра остановил Птолемея:

– Сейчас чужая, будет своя. Тем более там много греческих городов… И запомните, надо брать не численностью войска, а умением побеждать.

– Нам сначала в Коринфе необходимо склонить на сторону Македонии все греческие города-государства, – подхватил красавец Гефестион.

– Спарта ни за что не встанет на нашу сторону. Да и Афины всегда в противостоянии.

– Значит, обойдемся без Спарты и Афин, – резко оборвал Клита Александр, уверенно сидящий на широкой спине Букефала. – Перед нами один-единственный путь: завоевание Персии. Мы должны вернуться из похода в Азию людьми богатыми, людьми уважаемыми, о которых останется слава во веки. Если есть у кого-нибудь из вас другой путь – укажите мне его.

– В Коринфе надо добиться, чтобы тебе доверили командование объединенным войском. Надо быть осторожным. Надо обезоружить всех дружбой, подарками. Утвердиться, приобрести влияние в Элладе. Только тогда можно будет начинать поход в Азию, – не унимался Птолемей. – Помнишь, что любил повторять твой отец, царь Филипп? Любой город сдастся, если подойдешь к нему с ослом, нагруженным золотом.

Александр внимательно слушал все эти предупреждения, опасения. Но лицо его с крепко сжатым ртом и холодными властными глазами было замкнуто даже для друзей. В его упрямой голове шла напряженная работа, зрели свои, единственные решения. Угрожать будет он сам! Задабривать? Упрашивать? Да если враги почувствуют его слабость, они тотчас и покончат с ним.

Надо немедленно действовать!..

Надо перешагнуть через все – через предательства, через убийства.

Нелегко быть царем! Нелегко!

Попусту слов Александр не бросал. Он говорил «да» – и это было «да». Он говорил «нет» – и это означало «нет». Таким знали его друзья, и таким воспринимали многие.

В свои двадцать с небольшим Александр – хозяин своим словам, товарищ в бою, идущий смело впереди. Влекущий за собой! За его плечами союз с фессалийцами, победа над фракийцами, гетами, трибаллами и иллирийцами. В этих первых битвах он научился импровизировать в почти безвыходных ситуациях, неожиданно появляться там, где противник меньше всего ждет, действовать быстро и решительно, а также использовать психологическое воздействие для подавления врага.

Ему уже сопутствует счастье победителя всегда и везде, боги благоволят к нему.

Теперь Александру необходимо закрепить свою гегемонию в войне против персов – для этого, полный нетерпения, он и едет в Коринф на синедрион.

Они подъехали к Коринфу на пятый день пути.

На дороге царило большое оживление. Раздавались громкие крики погонщиков мулов, сплошными рядами двигавшихся из гавани к городу и обратно, тяжело нагруженных товарами. Прохладный ветерок, дувший с залива, шелестел листьями оливковых деревьев, с обеих сторон тянувшихся вдоль дороги.

Александр жадно всматривался в чистую утреннюю даль. На вершине высокого холма он увидел колонны храма Афродиты. Там у храма, где-то рядом, жил Диоген в своем пифосе. Он обязательно, завершив дела, поговорит со знаменитым философом, обязательно встретится с ним.

Птолемея занимали несколько другие мысли. Как Афины находились под покровительством богини Паллады, так же и Коринф имел свою покровительницу – Афродиту. Помещенный на высоком холме храм богини любви был виден далеко с моря и из долины. Жрицы богини, очаровательные дочери веселья, жили на вершине горы, которая спускалась к долине искусственными террасами, на которых помещались сады и жилища коринфян.

– Здесь, недалеко от храма Афродиты, находится знаменитая школа гетер. Говорят, лучшие красавицы Эллады обитают в ней, – мечтательно обратился он к Неарху. – Ты приплыл в Коринф раньше нас. Уверен, тебе уже что-нибудь известно об этом. А ну, признавайся!.. Ты же никогда не теряешь времени даром…

Неарх рассмеялся:

– Я поэтому и поспешил на рассвете встретить вас, чтобы поделиться впечатлениями о юных красотках… А их здесь не счесть… Но я отыскал самую очаровательную… и нежную…

– Счастливчик!

– Ничего, у тебя все еще впереди!.. Перед тобой не устоит ни одна из жриц богини!..

Собравшиеся вдоль дороги поселяне – мужчины, женщины и дети – с интересом разглядывали посольство царя Македонии.

– Смотрите, это Александр, сын недавно убитого царя Филиппа.

– Который разбил иллирийцев и трибаллов?

– Да, а также фракийцев и гетов…

– Он же совсем молодой…

– А уже полководец!..

– Талантливый полководец. Видно, весь в отца…

Александр изо всех сил старался сохранять величавое спокойствие. Он прибыл в Коринф! Прибыл, чтобы решить вопрос о походе в Персию.

Посольство проехало через городские ворота.

В узких улицах, среди безоконных стен одноэтажных домов теснился народ. Всюду шум, суета. Но приближались македоняне, и все умолкали, провожая взглядами царское посольство.

В Коринф собралось много народа. От всех эллинских городов-государств прибыли послы. От всех, кроме Спарты и Фив. Спартанцы, как всегда, подчинялись только своим законам, не желали идти за чужим полководцем.

На площади посольство македонян встретили коринфские правители, давние приверженцы македонского царя. Александр обрадовался, увидев знакомые улыбающиеся лица. Спрыгнул с коня. Первым к нему поспешил ученик Платона Делий. Молодой царь крепко обнял его.

Окруженный свитой, сопровождаемой государственными людьми Коринфа, Александр вступил в прохладный зал переговоров.

Александр предстал перед стратегами и архонтами в блестящих воинских доспехах, без шлема, с открытым лицом.

Он оглядел всех присутствующих в зале. На каждом задержал пронзительный взгляд своих синих глаз, точно спрашивал: «Со мною ли ты? Ну, а ты?» Он сделал стремительное движение головой и начал говорить:

– Эллада нуждается в единении, дабы устоять против набегов варваров и самых могущественных из них – персов.

Юношеский голос Александра, звонкий и чистый, был слышен далеко и отчетливо.

– Мнение мое такое: мы садимся на триеры и переплываем Геллеспонт. Оттуда лежит прямой путь в Персидское царство. Мы научим персов уважать греческий правопорядок. Мы победим персов, а воинов наших наградим. Мы дадим им все, что они заслужат в этом походе. Так сказал я, Александр, царь Македонский!

– Персам не скрыться от справедливого возмездия! – раздалось со всех концов.

– Я в это свято верю! – сказал Птолемей Гефестиону. Тот согласно кивнул.

Многие послы прибыли в Коринф готовыми к отпору, настроенными враждебно и настороженно. Но, слушая Александра, проникались расположением и уважением к юному царю.

Делий, ученик Платона, присланный на синедрион эллинами, живущими на азиатском берегу, горячо поддержал Александра, убеждая собрание поскорее начать войну против персов, потому что эллинам в Азии живется очень тяжело.

– Эллины в Азии обречены на погибель! – обращаясь к синедриону, закончил свою речь Делий.

И снова Александр обратился к синедриону:

– Вы уже решили, эллины, что необходимо наказать персов за все то зло, которое они причинили Элладе. Вы вручили моему отцу, царю Филиппу, командование нашими объединенными войсками, но царь Филипп умер. Теперь я, царь Македонский, прошу вас предоставить это командование мне, сыну Филиппа.

Александр сделал долгую паузу. Он скрестил руки на груди и словно бы задумался.

Стратеги зашевелились. Они поворачивались друг к другу, обменивались тайными знаками и взглядами. Выражение лиц изменилось. Их души смягчились.

И это не ускользнуло от острых глаз Александра. Он предугадывал, какое действие возымеют его слова. Стрелы его летели безошибочно. И попали в цель. Восторга еще не было. Но в воздухе уже витало нечто, что сулило успех.

Далее Александр перешел к ближайшим целям военной жизни.

– Разгром Дария неминуем. Необходимо повести войско на Восток в ближайшее время. Войско следует укомплектовать, экипировать должным образом и напутствовать добрым словом. Я, Александр, царь Македонский, не уроню чести эллинского оружия! Я клянусь вам, что войско, предводительствуемое мною, победит и останется верным Элладе!..

Александр закончил свою речь и направился к друзьям, которые взглядами приветствовали его.

При большом стечении народа, в присутствии представителей всех государств Эллады, кроме Спарты и Фив, был возобновлен союз Эллады и Македонии. Ведь самое главное, о чем думали с опаской, но о чем умалчивали, – непобедимая македонская фаланга уже стояла в Элладе.

На этом синедрионе в Коринфе Александру поручили верховное командование всеми военными силами эллинских государств. Он был признан гегемоном эллинов и стратегом-автократом войск эллинского союза. Александр хотел этого, и Александр этого добился!..

В Коринфе начались пиры и праздники. Со всех концов Эллады собрались художники, философы и политические деятели, чтобы посмотреть на царственного юношу, питомца Аристотеля; все теснились около него и ловили каждый его взгляд и каждое слово.

Только Диоген Синопский спокойно оставался в своей бочке-пифосе.

VII

Друзья предпочли собраться в македонском лагере, раскинувшемся на берегу Коринфского залива, в шатре полководца.

– Эта ночь наша, – с гордостью сказал Александр, довольный результатами коринфского синедриона. – И никто нам не помешает провести ее так, как мы хотим.

Кроме Гефестиона, Птолемея, Неарха и Клита на пиршество были приглашены скульптор Лисипп, Филота, Никанор и Гектор, сыновья Пармениона, а также Кратер и Гарпал.

Верный друг Гефестион провозгласил:

– О Александр, тебе благоволят боги, а ты благоволишь, словно бог, своим верным друзьям.

Александр обнял друга, громогласно объявил:

– Эта ночь принадлежит мне и вам, моим друзьям, собравшимся в этом шатре. Сегодня я не хочу ни о чем думать. Веселья, вина – вот чего жаждет моя душа.

В шатре легкий аромат, словно в храме Зевса. В бронзовую коринфскую курильницу были подсыпаны крупицы финикийского ладана.

Светильники освещали ровным желтоватым светом пиршественный стол.

Гефестион, тайный любитель яств, вина и азартных игр, закуску придумал отменную: мягкие сыры, маслины, копченая скумбрия, гусиный паштет. Ярко алели на столе фанаты. Но Гефестиону было мало и этого: жареные дрозды в окружении спелых слив привели в восторг македонских полуночников.

– Я лишаюсь дара речи! – воскликнул Неарх.

Птолемей трагическим голосом предупредил:

– Смертные не смеют прикасаться к пище богов!..

Александр же выразил пожелание поскорее испробовать еду, рекомендованную Гефестионом.

– Друзья мои, – сказал царь, – я не прочь поговорить об еде, но ведь еще лучше вкушать ее.

С этими словами он возлег на ложе и занял почетное место за столом. Раб-виночерпий принес чаши с вином.

– Воду – убрать, – приказал Гефестион. – Мы обойдемся сегодня чистым вином.

– Эвоэ! – хором воскликнули пирующие.

Попробовав паштет из гусиной печенки, царь закатил глаза и радостно завизжал. Это развлекло друзей, и они, сначала осушив кубки, набросились на еду.

Вскоре за столом стало весело, говорливо. Любвеобильный Птолемей вспомнил о женщинах, посетовал на их отсутствие. На что Гефестион заявил, что нынче пир мужской:

– Если на Лесбосе женщины предпочитали общество без мужчин, то почему бы и нам не остановить свой выбор на чисто мужской компании? Почему бы нам не предпочесть ее женской?

Птолемей не согласился:

– Женский смех облагораживает мужское собрание. А женские груди? Губы? Еще кое-что?..

– Есть нечто более прекрасное, – возразил Гефестион. – Разве красота мужчин не затмевает порою женскую красоту?

За столом поднялся шум. Одни кричали – да, другие – нет. Александр слушал и усмехался. Пил себе вино. Очень это интересно, к какому все-таки выводу придут спорщики.

Клит попросил Александра разрешить спор.

– Я не в состоянии, – резко бросил полководец. – И та и эта любовь имеют свои достоинства. За любовь! И пусть каждый придаст этому слову свое значение!..

Все подняли и осушили чаши с вином.

– Будет ли нынче музыка? – поинтересовался Птолемей.

– Всему свое время, – успокоил друга Гефестион. – До рассвета целая вечность.

Царь не спеша беседовал с Лисиппом. Речь шла о том, чтобы изваять бюст Александра. Это нужно во всех отношениях: для сегодняшнего дня и будущих времен. Скульптор приберег для этой работы уникальный кусок мрамора. Для Александра и только для Александра!..

Александр поблагодарил Лисиппа и поднял чашу:

– Я высоко ценю вашу любовь и дружбу и, в свою очередь, отплачу вам сторицей.

И выпил за друзей.

Вслед за царем полную чашу поднял Лисипп:

– О Александр! Нет в мире ничего выше великого сердца! Самое горячее мое желание, чтобы ты позировал мне!

– Да, конечно! Но лучше всего после похода!

– О, нет! – возразил Лисипп. – До! И только до!

– Я согласен, – дружески сказал Александр, пребывающий в благодушном настроении. – Но первое, что следует сделать на этом пути – выпить чашу.

Скульптор с величайшей готовностью исполнил просьбу царя.

– Ну, а теперь самые модные в Коринфе музыканты готовы усладить уши пирующих, – объявил Гефестион.

В шатер молча вошли музыканты в белоснежных хитонах, стали в отдалении от пирующих и поклонились. Один был с флейтой, второй держал лиру, а третий принес большой, тяжелый тригонон и поставил рядом с собой. Музыканты были красивы. Как на подбор.

По знаку Гефестиона они заиграли. Музыка отвлекала пирующих от яств. Мелодичные переборы тригонона сплетались с другими инструментами столь причудливо, что компания невольно заслушалась. Музыканты играли легко. Чувствовалась отличная сыгранность.

– Восток, – тихо заметил Лисипп.

– Да, – согласился чуткий Птолемей.

– Восток нас погубит, – неожиданно бросил Клит.

Александр удивленно поднял брови:

– Почему?

Клит не отвечал. Пил себе вино. Затем неохотно бросил:

– Я так думаю…

Музыка продолжала звучать вкрадчиво, дурманяще. Мелодия овладевала, захватывала в плен слушателей. Неожиданно Клита прорвало:

– Вначале мы ощущаем в этой музыке что-то глубоко чуждое нам. А спустя несколько минут, она покоряет, начинает нравиться.

– Очень нравиться, – согласился с Клитом Александр.

– Вот так всегда! – горько усмехнулся Клит. – Когда Восток учил нас есть лежа, наши предки сперва возмущались. Теперь же мы не мыслим, как это знатные мужчины могут есть сидя. Я боюсь, что в каждом из нас уже течет восточная кровь.

– Тебя это пугает? – поинтересовался Александр.

– Да. Я теряю частицу своей эллинской души…

Музыканты неожиданно возвысили голос. Из нежненькой, из мягко чарующей, обволакивающей музыка сделалась властной, напряженной, чуть ли не угрожающей. Будто налетела буря, все сметая на своем пути.

VIII

В этот день толпа на Агоре была особенно оживленной. Под временными навесами и портиками, защищающими от дождя и солнца, расположилось бесконечное множество лавок с разнообразием товаров греческого рынка.

Продавец венков с гордостью раскладывал свой товар: венки из мирт, из роз, из плюща, гиацинтов и фиалок. Со всех сторон раздавалось:

– Купите венок из гиацинтов… из фиалок…

– Обратите внимание на венок из роз…

На возвышающихся платформах-киклойях были выставлены гончарные изделия. Все, начиная от крошечной плоской без ножек фиалы и до громадного кратера, вмещающего в себя сто мер вина, было сделано с одинаковым изяществом. Даже посуда для ежедневного употребления, даже те сосуды, в которых греки держат свое вино, мед, масло, – прекрасны.

Стоявшие около киклойи горшечники яростно спорили, наперебой расхваливая свой товар:

– Мои килики, чаши, амфоры самые лучшие!..

– Разбиваки, трескуны, горшколомы, сыроглинники коварные, нападите на весь его товар…

– Посмотрите, какая роспись… Они легки, прочны, не пропускают воду…

– Чтоб демоны залезли в твою печку…

На рынке костюмов находили своих покупателей мегарские плащи, фессалийские шляпы, сикионские башмаки, фракийские охотничьи сапоги, изящные женские зонтики. Тут же рядом обувщик снимал со стопы мерку у покупателя, поставившего ногу на кусок кожи.

Продавцы старались превзойти друг друга, расхваливая прохожим свой товар:

– Не проходите. Загляните вот сюда!..

– Купите зонтик для жены!

– Купите масла!

– Отведайте меду!

Сидя за длинными деревянными столами, работали на Агоре менялы-трапезиты, обменивая деньги всех стран Ойкумены…

– Обменяйте серебряные статеры из Македонии…

– Вот вам серебряные монеты из Коринфа…

– Возвращаю долг с процентами…

– Обменяйте деньги из Катаны…

Около статуи победительницы в беге собрались люди, которым была нужна работа.

– Кому требуется превосходный повар?

– Рекомендую первоклассного портного!..

Среди этого шума раздались звуки труб… Это трубили трубачи, идущие впереди общественных глашатаев, которые заявили:

– Внемлите нам, граждане Коринфа! Вчера в нашем городе в присутствии всех государств Эллады возобновлен союз Эллады и Македонии!..

– Слушайте нас, люди Агоры! Александр, царь Македонский, провозглашен полновластным стратегом, предводителем всеэллинского войска!..

Вокруг глашатаев толпился народ: простолюдины, молодые евпетриды, философы с учениками, воины, рабы-эфиопы, скифские полицейские…

– Говорят, Александр очень образован и даже мудр, несмотря на молодость.

– Его учитель сам Аристотель.

– Он смел как лев…

– Да… Но и неудержим в гневе…

– Теперь-то, наконец, мы вступим в персидские земли…

– Оракулы говорят, что у молодого Александра великое будущее…

– Смотрите, смотрите, афинские красавицы идут!..

Головы всех посетителей Агоры повернулись в сторону идущих Таиды и Иолы… Они шли, словно не замечая восхищенных взглядов толпы.

– Прекрасны как сама Эллада!..

– Что и говорить, гармония во всем!..

Толпа расступалась, образуя коридор.

Ни один из мужчин не мог пройти мимо, не остановившись, хоть на мгновение, не проводив красавиц восхищенным взглядом. Мужчины, шедшие вдвоем или группами, прерывали разговор; скучающие лица вдруг оживлялись, нахмуренные лбы разглаживались, каждому становилось веселее. Причина этого заключалась в том, что молодые женщины были удивительной, необыкновенной красоты.

В числе людей, внимание которых было привлечено красотой незнакомок, были Птолемей и Гефестион, одетые в гражданские одежды, но при оружии, молча шедшие рядом.

Птолемей проводил изумленным взглядом черноволосую Таиду:

– Ради одного этого зрелища стоило прибыть в Коринф.

На лице Гефестиона блуждала усмешка:

– Я думаю, мой дорогой друг, важнее все-таки было приехать сюда, чтобы Александр был избран вождем эллинов в персидском походе.

Птолемей пропустил реплику друга мимо ушей, не отрывая взгляда от Таиды.

Таида заметила восхищенный взгляд Птолемея, устремленный на нее:

– Иола, ты не знаешь, кто эти двое, держащиеся с таким достоинством?

– Знаю, мне Неарх о них рассказывал… Тот, что не спускает с тебя глаз, – Птолемей, сводный брат царя, а другой – Гефестион, самый близкий его друг.

– Прекрасен, как молодой бог!

– Да, но говорят, что он на женщин не обращает внимания…

– За что же его так покарали боги?

Обе девушки в сопровождении вооруженных рабов и почитателей медленно двигались по рынку.

Внимание Таиды привлекли лошади, которыми торговал мужчина с брюшком. Особенно белая кобылица.

Кобылица перебирала ногами, ей не хватало терпения стоять на месте, мускулы играли под блестящей кожей.

К торговцу лошадьми подошел в сопровождении рабов богатый горожанин:

– Сколько же ты хочешь вон за ту белую кобылицу?

– Двенадцать талантов.

– Двенадцать – за одну кобылу?

– Да, за одну. Но такая и есть только одна.

– Посмотрим, какова она в беге.

Богатый горожанин сделал знак рабу. Молодой раб подошел к кобыле. Но, когда он захотел сесть на нее, она с диким ржанием встала на дыбы и отпрянула в сторону. Раб кричал на нее, старался усмирить, укорачивал повод. Но от этого кобыла только впадала в ярость. И каждый раз, как только раб намеревался вскочить на нее, взвивалась на дыбы.

Богач начал хмуриться, гневно бросил торговцу:

– Ах ты, плут! Она же совсем дикая. Двенадцать талантов за строптивую лошадь, которую надо держать на привязи.

– Пусть будет десять талантов – ни оболом меньше…

– Даю тебе шесть… Я сказал последнюю цену.

И богатый горожанин, давая торговцу возможность одуматься, очень медленно зашагал прочь.

К торговцу лошадьми подошла Таида. Рядом с ней встала златокудрая Иола.

– Даю десять талантов!

Как свойственно всем людям, уже пожалевшим, что покупка достанется другому, горожанин резко обернулся, вскричал:

– Нет, я раньше пришел!

Торговец возразил:

– Ты давал только шесть!..

Богач высокомерно спросил у Таиды:

– Зачем тебе эта лошадь? Все равно ведь с ней не справишься…

Таида сверкнула глазами:

– Может быть, ты сам хочешь справиться с ней? На вид ты очень смел!..

Стоявшие в толпе люди громко рассмеялись. Богатый горожанин отступил и стал в стороне.

Таида сделала знак Иоле, та взяла у стоящего сзади раба флейту и заиграла. Полилась нежная мелодия.

Подойдя к лошади, Таида ласково положила ей руку на морду и, заглянув в глаза, тихо сказала:

– Афра! Белоснежная красавица! Мы полюбим друг друга, правда?

Звуки флейты и ласковый женский голос успокоили лошадь. Гетера позволила ей бежать по кругу и сама побежала рядом, не выпуская из рук поводьев. И все это время ласково поглаживала лошадь.

– Афра, ты самая красивая кобылица в мире!

Гетера сделала знак служителю. Тот воткнул в землю дротик с привязанной в центре древка петлей. Таида поставила ногу в петлю и, держась за древко дротика, легко вскочила на лошадь. Та стояла смирно, не шелохнувшись.

Птолемей удивился:

– Она не только красива как богиня, но смела и находчива, как македонский воин!

Гефестион пренебрежительно произнес:

– Беда, если она столь же умна!

– Да ты просто женоненавистник, Гефестион.

Оба рассмеялись.

Белоснежная кобылица, вскинув голову, бежала красиво, легко, словно летела на невидимых крыльях, а красавица Таида сидела на ней как влитая – сияющая, гордая, торжествующая…

Восхищенный взгляд Птолемея неотрывно следил за всадницей:

– Какова?!. Вот женщина, достойная царя!..

Вплотную приблизившись к другу, Гефестион снова попытался остудить его пыл:

– Царя достойны лишь великие свершения…

Таида чувствовала, что Птолемей не сводит с нее глаз, и ее глаза сверкали от упоения своей победой. Соскочив с лошади, она подвела ее под уздцы торговцу:

– Пришлите за деньгами в дом Таиды!

Гетера передала поводья служителям, и те повели белоснежную кобылицу вслед за девушками – черноволосой и златокудрой.

Толпа расступилась перед Птолемеем и Гефестионом, пропуская красавиц.

Внезапно Таида встретилась взглядом с Птолемеем, сосредоточенно, затаив дыхание, следившим за ней. Не задерживаясь, она прошла мимо. На лице молодой женщины отразился неподдельный интерес, но Птолемей уже не увидел этого. Он не замечал и друга, говоря самому себе, как в бреду:

– Клянусь Афродитой, такой женщины я не встречал никогда. Я обязательно найду ее!

Красавицы уходили от Птолемея и Гефестиона все дальше и дальше. Толпа праздной золотой молодежи двигалась за ними.

Слова Гефестиона вернули Птолемея к действительности:

– Нет, мой друг, я вовсе не отрицаю женщин. Ты видишь лишь оболочку, которая и в самом деле прекрасна. Я же всегда пытаюсь увидеть, что за ней. Эта красавица внушает мне тревогу, когда я вижу твой влюбленный взгляд, устремленный на нее… Впрочем, моя тирада для твоих ушей звучит, по меньшей мере, глупо – сейчас ты все равно ничего не услышишь и не поймешь…

– Здесь ты попал в точку, Гефестион!

Друзья снова рассмеялись.

Стараясь успокоить друга, Гефестион подсказал:

– Знай: в златокудрой девушке я узнал Иолу, возлюбленную Неарха.

Птолемей повернулся к приятелю:

– Признаюсь тебе: ее подруга просто очаровала меня своим совершенством. Обязательно познакомлюсь с ней. Думаю, что Неарх поможет мне в этом.

На губах Гефестиона блуждала усмешка:

– Запомни: боги завидуют красоте смертных, а потому красота опасна. К тому же мудрец прав, утверждая: красивая возлюбленная – чужая возлюбленная.

Стена мужских спин скрыла грациозные фигуры девушек и белоснежную лошадь.

Птолемей подошел к торговцу лошадьми:

– Пошли за деньгами в лагерь македонян. Палатку Птолемея покажет каждый. И сообщи Таиде, что лошадь подарена мной.

Торговец наклонил голову в знак того, что все понял и исполнит.

IX

Древняя критская богиня, защищающая очаг, со змеями в руках стояла на краю стола, за которым удобно расположился на корме триеры под навесом Неарх. На плече молодого флотоводца удобно расположился разноцветный попугай.

На столе также лежали свитки… На лавке стояли модели военных кораблей, кораллы, диковинные раковины южный морей…

Неарх внимательно изучал карту, затем развернул один из свитков со сложными геометрическими фигурами и математическими расчетами… Погладил на ходу обезьянку, бегающую на длинной цепи, которая постоянно воровала со стола лакомства и виноградины. Оторвавшись от свитка, он подошел к незаконченной модели военного корабля. Снова вернулся к столу, начертил на глиняной дощечке несколько формул.

Услышав шаги, Неарх нехотя повернул голову и увидел буквально влетевшего по скрипящим сходням запыхавшегося от быстрого бега Птолемея. Вид друга был настолько нелеп и взбудоражен, что Неарх невольно рассмеялся.

– Ты быстроног, мой друг, как вестник богов! Я уже испугался, что ты опрокинешь триеру…

Еле переводя дыхание, Птолемей присел на край свернутого каната, чистосердечно признался:

– Не смейся, Неарх… Ты знаешь, я влюбился!.. Ты не поверишь, Эрот пронзил мое сердце!

– Опять влюбился? В который же это раз? Птолемей, пощади себя, а то ведь на серьезные дела сил не хватит…

Неарх продолжал улыбаться, глядя на возбужденного друга. Потом хлопнул в ладоши:

– Критий!.. Принеси холодного вина. Надо охладить пыл этого пленника Эрота.

Раб принес и поставил на стол кратер с вином и две чаши. Разлил вино.

Птолемей вылил немного вина за борт, произнес:

– Афродите!

Мгновенно осушил чашу. Не находя себе места, стал вышагивать по палубе. Наконец сел.

– Клянусь Зевсом, прежде мне была не знакома роковая страсть. Думал – от любви терзаются лишь в трагедиях Еврипида.

Смакуя вино, Неарх продолжал наблюдать за другом:

– Теперь успокойся. И не сердись, что я улыбаюсь, – влюбленные, тем более пылко, всегда вызывают улыбку, как у трезвого пьяный. Так кто твоя избранница на сей раз?

– Ты знаешь ее и только ты можешь мне помочь. Это подруга твоей Иолы.

Попугай пронзительно закричал:

– Иола! Иола! Красавица! Неарх любит Иолу! Красавица!

Обезьяна, внимательно следя за происходящим, стала стремительно уничтожать виноград.

Неарха озарило:

– Таида?

Птолемей с мольбой в голосе проговорил:

– Неарх, мне нужна твоя помощь…

– Ах вот оно что!.. И ты, смелый воин, талантливый военачальник, так неуверен в себе, что просишь о помощи? Впрочем, я могу понять тебя. Таида – подруга моей Иолы, и я знаю ее непростой, очень горделивый и независимой характер… Ее любви добиваются самые богатые и знатные афиняне…

С чувством собственного достоинства вскинув голову, Птолемей строго взглянул на Неарха:

– А я, по-твоему, кто?

– О, конечно, ты знатен и богат…

Неарх отошел от стола и, прислонившись к борту триеры, прищурившись, оглядел друга с ног до головы:

– …К тому же молод и недурен собой. Суховат, правда, но хороший петух всегда тощ!.. Это каждому известно…

– О боги! – простонал Птолемей. – Неарх, мне, право, не до смеха! Стрела Эрота впилась в меня, кажется, довольно глубоко.

– Раз ты просишь, познакомлю тебя с Таидой… – озабоченно сказал Неарх. – Достойнейшей из гетер!.. Но помни: в любви не бывает равенства… Кто-то конь, а кто-то всадник. А всадник, особенно если это женщина, обычно не знает ни жалости, ни сочувствия. Не выказывай, по возможности, свой любовный пыл…

И прибавил с особой серьезностью:

– И еще! Не окажись для женщины ступенькой, по которой она взбирается вверх. Клянусь Посейдоном, как бы ты не пожалел потом о своей просьбе.

Птолемей задумался над словами друга.

– Не сердись. Я просто предупредил тебя. Кстати, Таида срочно умчалась в Афины…

– Что же делать? – невольно воскликнул Птолемей.

– Я не узнаю не знающего поражений Птолемея. Мчаться на свидание. Не встретился сегодня – встретишься завтра. От тебя трудно ускакать. Кажется, она уехала с Лисиппом.

– Это не соперник…

– Не знаю, не знаю. Лисипп не красив, намного старше нас. Но он талантлив. Женщины любят выдающихся мужчин.

– Ты все сказал, Неарх?

– Пока все.

– Спасибо. Я готов скакать в Афины. Жду твоего сигнала.

X

Пристанище Диогена расположилось в кипарисовой роще Краний, в небольшой пещере, ведущей в Коринф. Эту пещеру философ облюбовал потому, что в нескольких стадиях на Акрокоринфе, перед храмом Афродиты, находилось любимое место отдыха и развлечения граждан, с которыми он любил вести долгие беседы. Диоген выстелил пещеру душистыми травами. Здесь же находился и знаменитый пифос, в котором жил мудрец.

Отряд гетайров по приказу Александра остановился. Молодой царь в сверкающем шлеме и латах, поверх которых развевалась красная мантия, соскочил с колесницы, друзья и телохранители – с коней.

Небольшая группа из приближенных царя направилась к пещере.

Неарх подошел к поваленной набок и наполовину врытой в землю бочке-пифосу, заглянул в нее и, увидев, что там никого нет, в недоумении обратился к Птолемею, что-то разглядывающему вдали:

– Где же может находиться обитатель этого дворца?

Птолемей указал на человека, сидевшего у самого края обрыва:

– Беседует с Вселенной!..

Философ, нагой, лишь в набедренной повязке, в полном одиночестве любовался первыми лучами восходящего солнца, обратив к нему свое лицо и мускулистое тело.

Александр со свитой подошел к Диогену.

Увидев перед собой роскошно одетых молодых воинов, Диоген обратил к ним свое горбоносое лицо, на котором можно было легко прочесть спокойствие и безмятежность мудреца.

Царь поздоровался с ним:

– Хайре! О, Диоген, царь Александр приветствует тебя!

Немного подумав, Диоген ответил на приветствие:

– А я Диоген – собака!

Гефестион удивился, наклонился к Птолемею, с подозрением спросил:

– Собака?

– Он же киник, – ответил тот.

Философ невозмутимо продолжал:

– Все собаки кусают своих врагов, а я кусаю своих друзей. Для их же спасения.

– Ты единственный из философов, кто не поздравил Александра, царя македонян, с избранием его вождем всех греков в персидском походе, – сурово напомнил Гефестион.

Диоген едва заметно усмехнулся:

– А… Ты и есть тот самый царь, про которого говорят, что он решил прибрать к рукам весь мир, все народы?

Нищий философ откровенно насмехался.

– Для их же блага, – встал на защиту царя-друга Гефестион.

Но Диоген не отреагировал на слова Гефестиона. Он разговаривал только с царем.

– И как же ты распорядишься покоренным тобой миром, если, конечно, боги позволят тебе сделать это?

Молодой царь спокойно дослушал вопрос философа, выдержал для вежливости паузу и ответил:

– Я создам совершенное государство, Диоген! Смешаю народы и дам им равные права.

Философ с сомнением произнес:

– Но возьмут ли? Человеческое существо противоречиво. Чернь безрассудна. Глупость предрассудков, верований безгранична. Их не искоренишь силой… Законы жизни людей надобно переписать при помощи разума… Может быть, воплотить твою мечту подвластно времени… Долгому времени, царь…

Военачальники, стоявшие позади Александра, молча; внимательно слушали философа. Ироничную улыбку Неарха, блуждавшую на его лице, когда он осматривал жилище Диогена, сменила задумчивая сосредоточенность, в которой читалось почтение к мудрецу.

Александр ответил:

– Я знаю, Диоген, что построить гармоничное государство в несовершенном мире – трудная задача. Но я попытаюсь это сделать… Не успею я, продолжат другие. Начало должно быть положено.

Диоген поднял руку вверх, указав на небеса:

– Совершенна, о царь, лишь гармония небесных сфер… – Подумал, потом закончил: – Я желаю тебе удачи… Но прежде обрети гармонию в собственной душе. Ты же сам, как огонь.

Птолемей, Гефестион, Неарх и Клит переглянулись, боясь, что вспыльчивый Александр разгневается, но он оставался спокойным.

– Мы оба, Диоген, лишь исполнители воли богов: тебе – проповедовать душевный покой и простоту, мне – действовать…

– Но, согласись, жизнь, полная опасностей, жертв, для тебя лично и людских, лишена гармонии, потому что итог ее предначертан роком, Ананкой…

С внутренним достоинством Александр возразил:

– Я по-другому читаю свиток своей судьбы. Мое прочтение созвучно с гекзаметрами божественного Гомера: слава, которую стяжает герой в этой краткой и лишенной гармонии жизни, переживет века. Благодарю тебя, Диоген, за мудрую беседу. Если бы я не был царем, то хотел бы стать философом.

– Хорошие слова… Наверное, идеальное государство родится тогда, когда цари будут философами и философы царями…

– Мы живем в своем времени и обязаны думать о нем… – возразил царь. – По-разному мы читаем знаки судьбы, и каждый идет своей дорогой. Но я с уважением отношусь к твоим взглядам. Проси, что хочешь!

С некоторым недоумением посмотрел Диоген на царя, отвернул лицо и спокойно произнес:

– Думаю, что моя просьба не обременит тебя…

Все ждали, что еще скажет философ, что попросит у царя.

– …Отступи немного в сторону и не заслоняй мне солнце, царь!

Постояв в раздумье, Александр с улыбкой ответил:

– Отступать – не в моих правилах, но я сделаю это из уважения к тебе…

Царь отступил в сторону, спросил:

– Это все?

И услышал поразивший его ответ:

– Да, и ничего более… Царю, чтобы царствовать, нужен, конечно, весь мир. А философу, чтобы мыслить, необходимо гораздо больше – вся Вселенная. И она у философа есть. А больше ему ничего не надо.

Александр пристально взглянул в глаза мудреца:

– Неужели ты и вправду хочешь, чтобы все люди на земле переселились из своих домов в пифосы? Чтобы все жили, как ты живешь?

– Я просто хочу доказать, что можно жить счастливо, довольствуясь малым. Заметь, животные живут без одежды, без огня, не делают больших запасов пищи, а всегда здоровы и доживают в бодрости до самой смерти. А люди? Они изобрели столько наслаждений, но часто не дотягивают до старости, болеют, едва волочат ноги. И роскошь, и теплая одежда, и добротные дома, и сладкая обильная еда, и дорогое питье не помогают, все это людям не на пользу. Знаешь почему?

– Почему?

Диоген вздохнул, пригладил обеими руками бороду, посмотрел в небо.

– Так почему же людям все не на пользу? – переспросил царь, любуясь атлетическим телом философа, его гордым горбоносым профилем.

– Потому что свою мудрость и знания они употребляют не на достижение правды и свободы, а лишь на то, чтобы изобретать все новые и новые наслаждения, которые разрушают тело и душу. Когда желаешь многого, то многого и боишься, многому завидуешь, на многое надеешься и от многого страдаешь. Только довольствуясь необходимым, становишься полностью свободен и счастлив и, ничего не боясь, смело вступаешь в борьбу со злом.

Диоген замолчал. Молчал и Александр.

– Ты ничего более не хочешь мне сказать? – спросил Диоген, когда молчание слишком затянулось.

– Я не хотел огорчать тебя, но так и быть. Отказаться от всего ради свободы – это говоришь ты. Познать все ради свободы – это говорю я. А какая свобода лучше – увидим.

– Нет, не увидим, – возразил философ. – Потому что я уже обрел свою свободу, а ты своей свободы не достигнешь никогда.

– Ты нравишься мне, Диоген. Будь моим другом, – предложил царь.

– Властителю и друг подозрителен.

Сделав знак свите об окончании беседы, Александр пошел к колеснице.

– Запомни изречение Платона, царь: «Если бы оказалось неизбежным либо творить несправедливость, либо переносить ее, я предпочел бы переносить!» – крикнул мудрец вдогонку удаляющемуся царю.

Но Александр не услышал напутствия пророка.

Отстав на несколько шагов, друзья шли вслед за царем.

Неарх спросил:

– Как ты думаешь, Гефестион, остался ли Александр доволен беседой с Диогеном?

– …Учитывая, что последнее слово как будто осталось за философом… – вмешался в разговор Птолемей.

Помедлив с ответом, Гефестион заметил:

– Думаю, что царь размышляет над тем, что сказал Диоген, а не о том, за кем осталось последнее слово.

В беседу друзей вторгся молчаливый Клит:

– Пока так, наверное, Гефестион!.. Пока! Все зависит от числа побед. С их увеличением желание выслушивать возражения уменьшается…

XI

В повозке, запряженной четверкой лошадей, Таида мчалась в Афины. Ее сопровождал Лисипп, философские беседы с которым все больше и больше захватывали ее ум. Напутствие матери о том, что дочь прославит Афины, город в котором она была рождена, постоянно вспоминалось.

Всякий раз, когда она ехала по Священной дороге, соединявшей Элевсин с Афинами, она с большим волнением ожидала очередного поворота.

Достигнув наивысшей точки перевала Айгалеос, Таида, как обычно, приказала рабу остановиться, легко соскочила с повозки и подошла к краю обрыва. Перед ней расстилалась равнина Афин.

Таида выросла у подножия Акрополя, под защитой Афины Паллады, в широкой долине, обрамленной лиловыми горами. Всякий раз, стоя на краю обрыва, она вспоминала богиню Афину, заставившую распуститься священное оливковое дерево. Она с наслаждением вдыхала знакомый с детства аромат: соленый морской воздух смешивался с горьковатым, душистым запахом циний, которые росли по краям дороги.

Над равниной господствовали три горы: Гиметт, Парнас и Пентеликон. Каждая из них имела собственные краски и свой собственный характер.

Вершина Гиметта, изрезанная расщелинами, славилась своими пчелами. Народ утверждал, что именно здесь родилось искусство строить ульи и приучать пчел к труду.

Более высокий Парнас имел дикий вид и был покрыт густыми лесами. Охотники очень любили его, потому что там встречались волки, медведи и свирепые кабаны.

Самая выразительная из гор, окружающих Афины, Пентеликон, славилась знаменитыми мраморными карьерами.

Раз в год по этой дороге Таида с подругами сопровождали наставницу в Элевсин на мистерии.

Элевсинские мистерии были в античном мире особо почитаемы. Они касались культа «великих богинь». В незапамятные времена одна из греческих колоний, переселившаяся из Египта, принесла с собой в тихий залив Элевсина культ великой Исиды под именем Деметры, или Вселенской матери. С тех пор Элевсин стал центром посвящения.

Небольшой храм с ионическими колоннами, великой девственницы Персефоны, притаился в глубине долины, среди священной рощи, между групп тисов и белых тополей. У входа в храм пришедших встречали иерофантиды, жрицы Персефоны, в белоснежных пеплумах, с венками из нарциссов на головах. Они пели священные мелодии дорийского напева, сопровождая свои речитативы ритмическими жестами.

«О, стремящиеся к мистериям! То, что вы увидите, изумит вас! Вы узнаете, что ваша настоящая жизнь – не более чем ткань смутных и лживых иллюзий. Сон, который окутывает вас мраком, уносит ваши дни в своем течении. Но позади этого круга темноты разливается вечный свет. Да будет Персефона благосклонна к вам, и да научит она вас переплывать этот поток темноты и проникать до самой небесной Деметры!»

Но самым запоминающимся для Таиды был последний день, когда вечером в священной роще жрицы храма под открытым небом разыгрывали сцену похищения Персефоны. Она улыбнулась, вспомнив слова Деметры, обращенные к Персефоне: «Не слушай голоса хитрого Эроса с чарующими взглядами и коварными речами».

– О чем ты задумалась, Таида? – услышала она голос Лисиппа.

– О переменчивости судьбы…

– Я слышал, ты происходишь из знатного царского рода по линии отца…

– Да, но персы истребили весь мой знатный род… И вот я… гетера…

– Гетера!.. Ты должна радоваться этому, а не печалиться… Ведь красота – дар богов, более могущественный, чем власть и богатство. Красота приносит радость людям, взирающим на вас…

– Талант – тоже дар богов, Лисипп! А произведения искусства приносят радость душе, – ответила она ему.

Таида и Лисипп подъезжали к Афинам. Оба жадно всматривались вдаль.

На пологом склоне холма уже отчетливо были видны стены города и красная черепица крыш… И вдруг они увидели над городом сверкающее, подобно звезде, копье…

– Богиня Афина! – с восторгом произнес Лисипп. – Это ее копье блестит… Оно светит золотой звездой морякам, плывущим домой… Фидий обессмертил себя на века…

– Афинское государство всегда славилось великими людьми… А теперь… небеса Афин покрыты тучами, – с грустью сказала Таида. И неожиданно спросила: – Лисипп, ты помнишь битву при Саламине?

– Меня тогда не было в живых…

– А я помню… Наставница так ярко рассказывала об этом. Это была самая славная для эллинов битва, потому что они защищали свою родину от персидских варваров…

– Золото персидского царя и сегодня сжирает души эллинов. Оно, подобно смертоносному яду, разлилось по рукам трибунов и городских властей.

– Ты прав, Лисипп. Внутри Афин мятежи и ссоры разнузданной демагогии.

Лисипп рассмеялся:

– Я никогда не предполагал, что красивую женщину так могут волновать политические события. Ты должна думать о любви, о поклонниках, об искусстве, в конце концов.

Таида оставила слова Лисиппа без ответа. Она подняла голову к Акрополю… Ей захотелось немедленно соскочить с повозки и побежать по тропе, огибающей холм Акрополя, и ступить на мраморные ступени, ведущие в прекрасный мир эллинской богини. Ей вспомнились врезавшиеся с детства в душу слова матери: «Персы ворвались в Аттику и опустошили Афины…»

Она услышала низкий, ласковый голос Лисиппа, который словно читал ее мысли:

– Трудно поверить, что этот город был когда-то опустошен.

– Да, – со вздохом ответила Таида, – я никогда не забываю об этом.

– Как могли афиняне допустить варваров в свой город? – задумчиво произнес Лисипп.

Таида отчетливо увидела торжествующего врага разнузданно танцующего на развалинах ее родины. Ее глаза наполнились гневом:

– Это были несметные полчища. Вот на этом холме, что против Акрополя, стояли персы. Отсюда они вели осаду. Они завертывали стрелы в паклю, зажигали, а потом стреляли ими из луков. Афины горели. Укрепления обрушились, и варвары вошли в Акрополь. Среди защитников были и мои предки. Они погибли…

По щекам Таиды текли слезы. Как будто все происходило с ней. Она живо представляла это опустошение, дым, пепел, горящие развалины родного города.

Лисипп ласково погладил ее по руке:

– Смотри, твой любимый город снова стоит во всей красоте!

Не сговариваясь, они сошли с повозки и пешком направились к Акрополю. Глядя в глаза Таиде, Лисипп с улыбкой проговорил:

– Хорошее дело надо начинать с утра!..

К Акрополю Таида и Лисипп поднимались по тропе, которая вела их по уступам холма вокруг Парфенона – большого храма Афины Паллады. Парферон был виден им то с одной стороны, то с другой. И наконец Таида, а следом за ней Лисипп ступили на белый мрамор священных ступеней Парфенона.

– Вот образ порядка, создание чистого разума, – воскликнул Лисипп.

Таида указала на Эрехтейон:

– А там растет священная олива Афины – прародительница всех олив, выросшая из камня.

Лисипп и Таида замолчали, залюбовавшись раскинувшимися внизу площадями и улицами Афин, освещенными утренними лучами. Отсюда хорошо была видна Агора, колоннады нижних храмов и портиков, театр Диониса, Одеон, Булевтерий, Толос, крыши жилых кварталов, башни Дипилона и Священных ворот. В той стороне, куда смотрела Афина Парфенос, возвышались два холма: ближний – Ареапагос, на котором находилось верховное судилище, и дальний – Пникс, на котором стояли храм Ареса и Литос, камень, с которого перед народным собранием выступали ораторы и стратеги. В пещерах под Пниксом томились узники, так же Сократ и Фидий, великий философ и великий скульптор.

Скульптор тихо произнес:

– Отсюда видна статуя Афины Парфенос, созданная вдохновенным Фидием, но не видна тюрьма под Пниксом, в которой он умер, не дождавшись суда.

– Говорят, что он был отравлен врагами Перикла.

– Его обвинили в хищении золота и слоновой кости, из которых он изваял Афину Парфенос, богиню-покровительницу этого города…

– Фидий принес Афинам вечную славу!..

– Афины же хотели обречь его на вечный позор. Смерть Фидия и Сократа отольется тщеславным афинянам слезами бесчестия.

Таида взглянула на скульптора и не узнала его: восторженное и добродушное лицо было искажено гневом, губы плотно сжаты, глаза сощурены.

– Но хватит о печальном, – весело встряхнула головой Таида и лукаво посмотрела на своего спутника, – лучше полюбуйся фронтоном храма.

– Прекрасный совет! – согласился Лисипп.

Величавые в своем спокойствии дорические колонны, окружая храм, словно оберегали его. Краски фронтона – красная, желтая, голубая – радостно и нарядно сияли среди благородной белизны мрамора. Скульптор с интересом разглядывал мраморный барельеф, который тянулся над колоннами. На фронтонах собрались боги Греции: громовержец Зевс, могучий властитель морей Посейдон, мудрая воительница Афина, крылатая Ника. Завершал скульптурный декор Парфенона фриз, на котором была представлена торжественная процессия во время праздника Великих Панафиней: всадники, девушки, погоняющие быков, шествие старцев, женщины с ветками пальмы – эмблемой мира.

Оставив Лисиппа любоваться барельефами, Таида с волнением вошла в мягкий полумрак храма, чтобы взглянуть на Афину Деву.

Афина стояла во весь свой огромный рост в сиянии золотых одежд и высокого золотого шлема. Она была чиста и величественна. Сверкала нежной белизной слоновой кости. Она олицетворяла собой постоянство и гармонию жизни под покровительством мудрой и прочной силы. Воплощение божественного разума и создание человеческого разума блистательно соединились в этом творении рук вдохновленного Фидия.

Таида подошла поближе к статуе, подняла глаза и встретилась со сверкающим в полутьме взглядом богини. Богиня смотрела на юную прекрасную женщину внимательно, испытующе…

И Таида опустила ресницы.

Затем, приняв решение, смело подняла глаза на богиню…

XII

Жрица храма Паная и Таида, не спеша беседуя, шли по аллее, ведущей к святилищу Афины, время от времени останавливаясь, чтобы вдохнуть аромат жимолости и горького лавра.

Речь Панаи была тихой и неторопливой:

– Персы продолжают жестоко мстить эллинам, натравляя одни города на другие. Междоусобные войны разорили нас, ослабили, ничего не осталось от прошлого величия Афин. И теперь, пожелай того персы, они могли бы покорить нас и превратить в рабов.

– Персы снова мечтают о мести, – тяжело вздохнув, сказала Таида.

Паная, само воплощение мудрости и простоты, согласно кивнув продолжала:

– Ни Спарта, ни Фивы, ни Коринф – не сильны. Все едва дышат… Наш город наполнен до краев ненавистью и завистью. Нам следует вспоминать слова Мальтиада, разгромившего персов при Марафоне…

– «От нас зависит станут ли афиняне рабами или укрепят свободу», – процитировала слова великого полководца Таида.

Жрица похвалила гетеру:

– Ты прекрасно образована!

Они шли вдоль вековых платанов, серебристых тополей, гигантских вязов, окруженные торжественной тишиной. Таида с жадностью ловила каждое слово жрицы, слова которой были созвучны ее мыслям.

– Все здесь наслышаны об уме и смелости Александра, царя Македонии. Многие пророчат ему славу объединителя эллинов.

Таида взглянула на жрицу, в глазах ее был вопрос и решимость:

– Чем я, служительница Афродиты, могу помочь Афинам?

– Ты молода, умна и прекрасна. А красота – великая сила, которая может управлять миром. Цари и стратеги ведут в бой войска. Впереди светлых надежд идет темная сила. Зло всегда впереди. Ты, Таида, должна указать царю Александру истинный путь, мудрое решение. Мудрость на троне принесет счастье всем.

– Александр Македонский объединит всех эллинов и отомстит персам за наши страдания и позор, – убежденно сказала Таида.

Остановившись и положив руки на плечи Таиды, жрица пристально посмотрела ей в глаза:

– Знай, в переплетении событий, из которых складывается история мира, бессмертные боги порой прибегают к помощи простых смертных. Ты – наследница знаменитой афинской династии, которую нечестивый Ксеркс жестоко истребил. Готова ли ты стать посвященной Великой Афины?

Таида, не задумавшись, ответила:

– Готова.

Жрица продолжала испытывать Таиду:

– Но ведь ты должна будешь восторжествовать над слабостями духа и плоти. Тебя не должны будут задевать оскорбления, привлекать земные соблазны, если они не служат главной цели, для которой боги избрали тебя. И горе тебе, если ты по слабодушию не выполнишь их предначертаний. За всеми посвященными строго следят, держат ли они обещание.

В глазах гетеры была непреклонная решимость. В жертву Афродите юная Таида принесла свою девственность, на жертвенный алтарь Афины она приносила свою судьбу.

Таида безмолвно вместе со жрицей вступила в святилище Афины. Зал был темен и пуст. Дрожащий огонек светильника лишь слабо освещал лицо жрицы, торжественное и суровое.

– В последний раз вопрошаю тебя, Таида, готова ли ты выполнить обет – отомстить персам за поругание Эллады?

– Да!.. Мне ненавистно само воспоминание о персах!..

Жрица больше ничего не сказала, отвела Таиду в центр святилища и, быстро дунув на светильник, погасила пламя.

Таида стала всматриваться в темноту.

Высоко в нише, где находилось изваяние Афины, раздались звуки, словно кто-то играл на лире. Дальний конец зала внезапно озарился – там появилась прекрасная богиня. Вслед за ней вырвалось отвратительное чудовище, которое, изрыгая проклятья, зверски терзало молодого бога, а затем уселось на трон. Множество человеческих теней носилось вокруг чудовища подобно тяжело раненным птицам.

Время от времени Таида чувствовала прикосновение к своему телу холодных крыльев невидимых мерзких тварей. Наконец она начала смутно различать двигавшиеся во мраке чудовищные формы кентавров, гидр и горгон.

В ее сознании быстро замелькали картины: менялись цари, гибли и веселились народы, землетрясения и наводнения сотрясали землю. Она испытывала ужас утопающего, задыхающегося под напором воды, и в страшной борьбе теряющего сознание.

Когда она пришла в себя, кромешная тьма окружала ее, тьма, в которую прокрадывался ползучий полусвет, мутный, призрачный, устрашающий. И в этом свете Владыка Добра сражался с Владыкой Зла. Победа склонялась то в сторону одного, то в сторону другого. Но ни один так и не одержат верх.

В темноте раздался голос жрицы:

– Проникла ли ты, Таида, в значение того, что тебе дано было увидеть?

– Проникла! Обряд посвящения завершен?

– Он только начался!

Все окутала тишина, глубокая и черная, как царящий в храме мрак. Вязкая, тягучая тишина проникла в самое сердце Таиды. Ей стало жутко, ведь голос полного безмолвия страшнее леденящего кровь вопля. Страх сковал гетеру, в сознании билась одна только мысль – бежать! Немедленно бежать! Нет, огромным усилием воли приказала она себе. Пусть я умру, но я выдержу все испытания.

Таида мысленно вызвала образ богини и начала молиться:

– Афина, великая богиня, поддержи меня. Вдохни в меня силы!

И вдруг все переменилось. В Таиду впились горящие глаза, послышались страшные шорохи. Тьму пронзили лучи света. Они мерцали и переливались, наплывали друг на друга, сплетались в мистические знаки. Лучи кружились и плясами все быстрее и быстрее. Наконец все слилось в бешеном вихре. Таида плыла по светозарному океану. Волны взлетали, низвергались, вознося ее то ввысь, то швыряя в бездну.

Таида почувствовала, что силы ее иссякают. Ее поглотило ничто. Она умерла!

Но жизнь внезапно вернулась к ней. Она снова стояла в темноте храма, в изумлении разглядывая сама себя…

Она услышала шелест листьев, шум прибоя, легкое дуновение ветра.

Неземной голос произнес:

– Велико было твое желание встретиться со мною здесь, в моем храме, и ты проявила великое мужество. И я тоже страстно желала увидеть тебя здесь. Ведь боги любят тех, кто любит их. Знай, Таида, я не творю будущее – его будешь творить ты. Тебе дана свобода выбирать! И победишь ты или потерпишь поражение, зависит от того, насколько ты сильна и чиста сердцем. Но я всегда буду охранять тебя, так как, подарив тебе свою любовь, я дарю ее навек, хотя порой тебе будет казаться, что я забыла тебя. Но помни: коль победишь – тебя ждет великая награда; проиграешь – страшная кара падет на тебя. Я надеюсь, что ты будешь служить мне верно.

Нежный голос умолк.

Над алтарем заклубилось облачко, которое стало менять очертания. Вот оно посветлело, засветилось, и перед Таидой вновь возникла статуя богини во всем ее величии.

Святилище озарил свет.

Перед Таидой предстала жрица Паная со светильником в руке:

– Уже день, Таида, – день твоего второго рождения… Ты прошла таинство посвящения и родилась заново.

Двери святилища распахнулись во всю ширь.

Превозмогая слабость, ошеломленная, потрясенная, Таида двинулась за жрицей на яркий утренний свет.

Она возвращалась в свой дом по аллее парка. Слова жрицы эхом отдавались в ее сознании:

– С помощью богов ты будешь плести паутину, в которую завлечешь молодого царя. Ты овладеешь его мыслями, покоришь его сердце и подчинишь его ум нашей воле. Но если ты изменишь своему долгу, тебя ждет кара богов и презрение эллинов.

XIII

Едва прибыв в Афины, Таида сразу оказалась в зените славы и поклонения – о ней говорил весь город, поэты и художники восхваляли ее красоту.

Никто из знатной молодежи Афин не отказывался от приглашения в ее дом, где Музы и Грации встречались в сообществе с Эросом.

На пир, который устраивала гетера в честь своего возвращения в родные Афины, стремились попасть все светила города.

Пир восходящей столичной звезды должен был поразить своим великолепием и изобретательностью. Однако действительность превзошла все ожидания. Таида и Иола, приехавшая из Коринфа помочь подруге и решившая остаться в Афинах, были непревзойденными мастерицами по устройству захватывающих зрелищ.

Ложа и столы были поставлены прямо в саду – в доме не нашлось такой комнаты, где могли бы разместиться все приглашенные гости. Да и ночь была теплая и тихая, даже пламя в многочисленных светильниках не колебалось. Звездное безлунное небо было прозрачным и чистым. Душно пахли розы, фиалки и жасмины, растущие в саду.

В разных концах сада группы музыкантов наигрывали приятную музыку.

Гости входили в дом через дверь, которая была завешена пологом из карфагенской ткани, расшитой причудливыми узорами из золотых и серебряных нитей.

Прибывающих гостей встречали рабы, сопровождали к скамьям, снимали с них сандалии и омывали ноги и руки из серебряных сосудов, затем окропляли благовониями и надевали на головы венки из живых цветов.

Большие и удобные ложа со множеством мягких подушек были расставлены по всему саду. Рядом с каждым из них стояли девушки. Самые известные из афинских гетер присутствовали на пиру. Лица их сияли приветливыми улыбками. Они все были словно на подбор. Все были поистине очаровательны в прозрачных нарядах светлых тонов.

Лисипп, прибывший на пир одним из первых, с удовольствием созерцал эту картину взглядом художника. Наконец, он подошел к Таиде, встречающей гостей у лестницы, ведущей из дома в сад.

Гетера была одета роскошнее, чем когда-либо: в хитон персикового цвета, ниспадающий грациозными складками к маленьким ножкам в позолоченных сандалиях. Одежду дополняли ослепительно сияющие ожерелье из драгоценных камней, серьги и браслеты.

– Я восхищен той гармонией, которую тебе удалось так искусно создать: божественные звуки, услаждающие слух, нежные ароматы цветов для обоняния и, наконец, прекраснейшие девы для глаз и наслаждения.

Таида наградила Лисиппа самой нежной из своих улыбок:

– Выбирай себе ложе, дорогой Лисипп, и ту, которая приглянулась тебе.

Взгляд Лисиппа встретился с сияющими глазами Таиды.

– Разнообразие красавиц не мешает мне сделать выбор. Я предпочитаю остаться с тобой.

Выбирать ложе было привилегией гостя, вместе с ним выбиралась и девушка, стоявшая рядом. Исключением было лишь ложе, возвышавшееся в центре сада, которое предназначалось для хозяйки дома. К нему и направился скульптор.

Несколько молодых людей уже играли в коттаб – плескали остаток вина из фиалов в чашечку, укрепленную на подвижном коромысле. Попавшие в цель радостно смеялись, довольные победой.

Другие гости поудобнее устраивались на своих ложах, принимая полулежачее положение, опираясь на левое предплечье и оставляя свободной правую руку. Взгляды всех были устремлены к центру сада.

Наконец Таида заняла свое место на центральном ложе рядом с Лисиппом.

Мальчики-виночерпии замелькали между ложами, разнося гостям первые чаши. По мере того как чаши пустели, беседа оживлялась. Угощение было обильным – от дичи, мяса, пряных колбас, сыров различных сортов и экзотических фруктов ломились столы.

Наконец, началось представление, которое открыла Иола.

Златокудрая дева в сопровождении молодых нарядных танцовщиц спустилась по лестнице в сад. Она поднесла к губам украшенную золотом и дорогими камнями флейту и извлекла из нее чудные, завораживающие звуки танца. Мелодию подхватили юные флейтистки в хитонах нежно-зеленого цвета.

Танцовщицы были в коротких нарядах, таких прозрачных, что они казались легкой дымкой на их совершенных фигурах. Грациозные тела соединялись, разъединялись, образовывали скульптурные группы и сплетались снова в подобие букетов цветов.

Гости замерли, не допив чаши, не договорив слова, не закончив жеста, очарованные музыкой и танцем.

– Хариты смягчают наши сердца и наполняют их дружелюбием и радостью, – сказал своей подруге один из гостей.

Внезапно, единым движением танцовщицы расстегнули фибулы, и их легкие одежды соскользнули на землю. Теперь обнаженные тела совершенных форм неистово двигались, словно охваченные лихорадкой страсти, наклонялись станы то в одну, то в другую сторону, напрягались и расслаблялись мышцы живота. Их груди колыхались, лица пылали, на них появилось выражение возбуждения.

Весь сад наполнился аурой лихорадочного желания.

Даже Лисипп, обычно сдержанный, почувствовал биение крови в висках и наклонился к Таиде:

– В твоем доме, прекрасная Таида, Музы и Грации встречаются с Эросом.

– Так же, как и в жизни, Лисипп.

Музыка оборвалась одним слитным аккордом. Юные танцовщицы, подхватив одежды, убежали.

Гости разразились возгласами удовольствия.

Вновь заиграла музыка, и вслед за танцами началась пантомима.

Лисипп оценил эту весьма искусную перемену: сначала пробудить чувственность гостей, доведя их почти до исступления, а затем дать пищу для ума.

Молитвенно вздымая руки к небесам, участники представления выражали свое восхищение красотой Психеи, которую изображала Иола. За происходящим, стоя в стороне, ревниво наблюдала Афродита. Когда Психея удостоилась почестей, предназначенных самой богине любви, и путь ее стали усыпать цветами, Афродита в гневе отвернулась.

Один из представителей золотой молодежи с придыханием произнес:

– Иола так хороша, словно и есть сама Психея!

Его подруга, возлежавшая рядом, ревниво глянула на молодого человека и с наигранной улыбкой, в пику ему, заявила:

– Сейчас должен появиться сын Афродиты Эрот. Его играет сам Ликон… И я должна заметить, что не только его игра, но и он сам великолепен.

Тот, для ушей которого все это было сказано, кажется, даже не заметил укола и продолжал следить за Психеей – сквозь тонкую ткань легко было разглядеть совершенную девичью фигуру.

Разгневанная Афродита повелительным жестом указала Эроту на Психею. Эрот согласно кивнул, извлек серебряную стрелу из золотого колчана и направил ее на Психею.

– Нельзя вообразить себе более трагической судьбы, – воскликнула Таида. – Психея – пленница плоти. Она живет, дышит и думает только о ней.

– Разве это не прекрасно? А что же, по-твоему, любовь? – поинтересовался скульптор. Его утонченный вкус угадывал в Таиде что-то особенное, отличающее ее от всех остальных женщин.

– Это высший экстаз!..

Лисипп улыбнулся:

– Своеобразная философия.

– Это моя собственная теория. Не забывай, что у гетер достаточно времени для размышлений о любви.

– Ну и к каким выводам ты еще пришла?

– Что большинство мужчин совершенно не способны к любви. Для них легче командовать целой армией, вершить судьбы мира, не в лучшую сторону, чем любить. И еще: по-моему, гораздо лучше быть любимой, чем любить самой.

– Как же так, если любовь – высший экстаз?

– Тот, кого любят, обладает таким могучим влиянием, что может изменить многое к лучшему в этом мире.

Лисиппу все больше и больше нравились смелые, не лишенные остроумия рассуждения гетеры. Внезапно он встал, сбросил гиматий, закрепил его на столе, достал из складок одежды кусок угля, который всегда носил с собой, и, усевшись поудобнее, стал рисовать Психею.

В это время Эрот склонился над спящей Психеей и поцеловал ее.

Ночная бабочка влетела в огонь светильника и упала, сгорев в нем. Заметив это, Лисипп оторвался от рисунка, наклонился к Таиде, также проследившей за печальной участью бабочки, и с затаенной грустью сказал:

– Бабочка летит на огонь, не зная, что обожжет крылья или сгорит в нем сама… Мы же знаем, что страсть способна погубить нас, и все же не противимся ей…

Таида усмехнулась:

– Дорогой Лисипп, твое сравнение само по себе, конечно, верно, но нельзя забывать, что человек наделен разумом и в его силах повести себя так, чтобы не сгореть, как эта несчастная бабочка.

– Наши представления о собственных возможностях часто являются нам такими, какими мы хотели бы их иметь… Жизнь сложнее, нередко печальнее… Впрочем, мир, в котором нет страсти и печали, неинтересен… Во всяком случае, мне. И я думаю, что многие готовы были бы сгореть в огне, если сквозь пламя видели бы твой лик, Таида…

Таида лукаво взглянула на Лисиппа:

– И ты тоже?

– Конечно!

– Спасибо, Лисипп. Я, как и всякая женщина, не могу не быть благодарна за такое признание. Но я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы желать талантливому скульптору Эллады участи бабочки.

– Отчего же? Быть бабочкой прекрасно. Это светлый символ. Ведь душа человека подобна крылатому насекомому, которое то ползет по земле червяком, то возносится к небу бабочкой. Сколько раз она была гусеницей и сколько раз – бабочкой? Она этого никогда не узнает, но она чувствует, что у нее есть крылья.

Психея с повязкой на глазах ощупывала лицо, шею, плечи Эрота. Порой она пыталась сорвать повязку, но тот не давал ей это сделать. И лишь когда Эрот разметался на ложе любви, Психее удалось приподнять ее. Взглянув в прекрасное лицо юноши, она замерла очарованная его красотой.

Грозный удар грома словно предупредил об опасности. Почувствовав угрозу, Психея закружилась, заметалась, пытаясь вырваться из заколдованного круга, но усилия ее были напрасны. Она напоминала опалившую крылья бабочку.

Лисипп задумчиво смотрел на Таиду, отложив в сторону рисунок.

– А ты, Таида, изведала муки любви?

– Нет, Лисипп!.. Пока нет…

Помолчав, она прибавила:

– Мне кажется, любовь для того, кто любит, с одной стороны – экстаз, а с другой – недуг.

– Любовь – не недуг, нелюбовь – недуг. Так считал Сократ, и я согласен с ним.

Лисипп снова продолжал рисовать.

Простирая руки к небесам, Психея молила вернуть ей возлюбленного, но руки ловили лишь пустоту. Она упала в изнеможении. Гости затихли, потрясенные талантом Иолы.

Молчание прервал Лисипп:

– Я решился – сделаю статую Эрота! До встречи, Таида!

Он накинул на плечи гиматий.

Таида встала, чтобы проводить дорогого гостя, засмеявшись, провела пальцем по скрещенным рукам, нарисованным на плаще…

Они направились к выходу.

По пути цепкий взгляд Лисиппа уже следил за рабынями, бесшумно скользившими между гостей… Дойдя до колонны, скульптор спросил у Таиды:

– Кстати, скажи откровенно, Таида, на что ты так богато живешь?

– У меня много друзей. Вот мое богатство.

Лисипп на секунду задумался, затем согласно кивнул:

– Верно, друзья большее богатство, нежели тучные стада коров и баранов… Но ведь богатого друга надо завлечь в свои сети…

– Быть может, Лисипп, ты станешь помогать мне в этом?

– С радостью, если сумеешь меня уговорить.

Таида засмеялась.

Вдруг Лисипп заметил Птолемея.

– Смотри, Таида, перед тобой еще одна жертва. Она возбуждена и не видит паутины…

Гетера усмехнулась, но не без довольства:

– Паутина во мне, Лисипп?

– Красота – та же паутина, клянусь Арахной.

Таида не успела ответить – к ним подходили Неарх и Птолемей.

Неарх приветствовал гостей, многие из которых были ему хорошо знакомы:

– Хайрете!

Гости, особенно женщины, радостно встретили Неарха:

– Хайре!

– О, Неарх! Мы рады видеть тебя!

– Я тоже рад!..

– Откуда ты?

– Из Коринфа. Решили заглянуть к прекрасным афинянкам по дороге в Пеллу.

Неарх замолчал, увидев Иолу, и тут же, извинившись, направился к ней. Еще не дойдя до возлюбленной, он весело приветствовал ее.

– О, моя несравненная! – Он рванулся к ней навстречу: – Будто вижу златокудрую Афродиту, выходящую из пены морской на песок Амафунта!

Иола остановила Неарха ослепительной улыбкой:

– Эти гимны поют мне мужчины с утра до вечера!

Неарх приблизился к Иоле, с лукавой усмешкой парировал… Так, чтобы слышала только она:

– Я предпочитаю с вечера до утра!

Иола ответила беззаботным смехом.

– Эгоизм моего возлюбленного беспримерен. Впрочем, не его одного…

– А что, есть и другие?

– А почему бы им не быть, Неарх?

Неарх нахмурился и серьезно взглянул на Иолу:

– Я бы посоветовал им именно не быть!

К влюбленным подошла Таида. Неарх взял обеих женщин за руки и подвел к Птолемею. Представил друга:

– А это сам Птолемей. Он, кажется, немного смущен. Однако это бывает с ним лишь в особых случаях… Сейчас, кажется, такой случай.

Птолемей не смел поднять на Таиду глаза, был не в состоянии произнести ни слова, он только смущенно улыбался.

Таида была поистине хороша, как богиня, и Птолемей испытывал такое же желание обладать ею, какое испытывал порой, глядя на вещи необычайной ценности, – такие, как драгоценные украшения или скульптуры, в которых он считал себя искушенным знатоком. Он мечтал обладать женщиной, вызывающей всеобщее восхищение.

Достав красивый платок, Таида с улыбкой протянула его Птолемею:

– Хочу отдать тебе этот платок на память… В знак благодарности за прекрасный дар – белоснежную Афру.

Птолемей взял платок:

– Благодарю тебя, Таида, за этот бесценный для меня подарок.

Он поднял на гетеру влюбленные глаза.

Неарх подошел к другу, шепнул на ухо:

– Смелее. Уверен, красавица не захочет отпустить столь красноречивого поклонника! Клянусь Зевсом, она готова ответить тебе взаимным чувством, счастливчик!

Птолемей продолжал, не отрываясь, смотреть на Таиду.

Она опустила глаза, как бы из скромности, на самом деле размышляя о том, как наиболее полно использовать свое влияние на этого человека.

Обернувшись к Таиде, Неарх спросил:

– Я изнемогаю от желания расцеловать мою Психею, покорившую своим талантом столь изысканную публику, и, если она не против, мы покинем вас.

На лице Иолы сияла ослепительная улыбка.

Таида и Птолемей возлежали друг перед другом у стола, уставленного яствами, фруктами и чашами с вином, ведя между собой тихую беседу.

В ночном саду были слышны только их голоса.

– Невероятно, Таида! Ты передо мной! Неужели это возможно? Просто сказка.

Таида улыбнулась:

– Ты преувеличиваешь… Но все равно это приятно слышать. Хотя… в каждой сказке есть крупица истины.

– Я знал многих женщин, но любовь узнал впервые… И понял…

Птолемей остановился, посмотрел в сторону.

– Что же, Птолемей, ты понял? – улыбка не сходила с ее уст.

Он повернул к ней лицо:

– То, что я люблю тебя… Надеюсь, что и ты меня полюбишь. И только это имеет для меня значение.

Таида не хотела углублять эту тему.

– Я подумала сейчас о любопытном совпадении…

– Что ты имеешь в виду?

– Мы встретились совсем недавно в Коринфе, в год, когда я окончила школу гетер, а вы, македонцы, были избраны именно в Коринфе возглавить поход на Восток.

– Для меня это, видимо, судьба.

– И для меня, – в раздумье ответила гетера.

Птолемей обнял и поцеловал Таиду.

– Я безумно рад, что встретил тебя… И никогда не буду счастлив больше, чем сегодня!

В паузах между поцелуями Птолемей повторял:

– Таида. Любимая. Моя Таида.

Она не пыталась высвободиться из его объятий. Но между тем проронила:

– Будущее сокрыто от смертных.

И снова улыбнулась.

Таида оказывала Птолемею знаки внимания, но без особого тепла, почти равнодушно. Она улыбалась ему, но он чувствовал, что не может постичь значения этой улыбки.

Лунный свет осветил гигантские деревья, затем беломраморную площадку. На высоком пьедестале стояло бронзовое изображение богини. Ее глаза из зеленых светящихся камней приковывали внимание.

Легкой рукой богиня – это была знаменитая Афродита Урания – протягивала розу, символ женской сущности.

Таида благоговейно подошла к богине, склонилась к ее стопам. Затем поднялась и прошла в середину мраморной площадки. Она запела гимн Афродите и под аккомпанемент собственного вокализа начала исполнять танец священных танцовщиц.

В мерном движении танца она опустилась со ступеней и подошла к Птолемею, восторженно наблюдавшему за ней. Птолемей заключил Таиду в объятия. Обвив руками его шею, она крепко прижалась к нему. Сквозь легкую ткань горячее тело Таиды стало совсем близким.

– Богиня любви благосклонна к терпеливым, мой милый, – шепотом произнесла Таида.

Птолемей нашел губы любимой, и оба замерли. Неожиданно Таида вырвалась и, слегка задыхаясь от охватившего волнения, прошептала:

– Пойдем… Всему свое время и… место.

Гетера лукаво улыбнулась трепетавшему от страсти Птолемею.

Птолемей и Таида возлежали на шелковом ложе – уставшие и счастливые. Среди подушек янтарного цвета, в облаке иссиня-черных волос девушка казалась звездой на золотом предрассветном небе.

Возле ложа стояли ее лира и столик, на котором были блюда с инжиром и виноградом, два кубка и кратер с красным вином.

– Моя радость от встречи с тобой смешивается с глубокой печалью… Ирония судьбы – встретиться, чтобы тут же расстаться, – с горечью произнес Птолемей.

Она с удивлением взглянула на него:

– Расстаться? Но почему?

– Завтра… Нет, уже сегодня я должен вернуться к Александру.

Таида мгновенно оживилась, с готовностью предложила:

– Хочешь, я поеду с тобой, любимый?

Птолемей с грустью смотрел перед собой:

– Об этом я мог только мечтать, но, к сожалению, сейчас это невозможно.

– Но почему? – она испытующе смотрела на возлюбленного.

– Войско уходит в поход… Впереди война.

Оба помолчали, каждый думая о своем. Потом Таида спросила:

– Какова конечная цель Александра? Ты посвящен в нее?

Взяв чашу с вином, Птолемей отпил несколько глотков:

– В планах Александра нет секретов. Он мечтает дойти до пределов мира, туда, где восходит солнце.

– И ты пойдешь с ним до конца? – задумчиво спросила Таида.

Птолемей взглянул на гетеру. Взгляд этот был уже не тот, которым он совсем недавно одаривал возлюбленную. Это был взгляд воина, мужественного и непреклонного.

– Да! Я верю в Александра и разделяю его цели. До него их не ставил перед собой никто!

Гетера пытливо спросила:

– Может быть, потому, что они недостижимы?

Македонец, не раздумывая, убежденно ответил:

– Я же сказал тебе, что верю в него. Он истинный стратег! Такие люди, Таида, рождаются раз в столетие… Если не реже…

Чувствовалось, что разговор об Александре прежде всего интересует Таиду. Она явно провоцировала Птолемея на откровенность.

– Ты так веришь в Александра?

– Да! Я готов отдать за него свою жизнь!

– За него или его цели?

– И за него, и за его цели!

Таида поднялась с ложа, присела на край, глядя на Птолемея, улыбнулась. И было неясно, что таила в себе эта улыбка.

– И я верю в него! Этой силе я готова подчиниться и служить!

Она встала. Птолемей поднялся с ложа вслед за ней, обнял ее. Его разгоряченное тело ощутило мягкую волнующую прохладу ее кожи.

Гетера мягко отстранила от себя возлюбленного. Он с изумлением посмотрел на нее.

– Разве ты принадлежишь не мне? – сдавленно и хрипло спросил он.

Таида опустила голову, затем подняла глаза. Наконец, нашлась, с явным вызовом проговорила:

– Но ведь ты готов отдать ему жизнь. А я – часть твоей жизни.

Птолемей нахмурился, не зная, что ответить. Помолчал, потом сказал:

– Хорошо, доверю тебе тайну моего рождения. Моя мать – знаменитая гетера Арсиноя.

– Мою мать тоже звали Арсиноей… – загадочно улыбнулась Таида.

– Одно время ее приблизил к себе Филипп. Я появился на свет раньше моего брата Александра. Потом Филипп выдал мою мать за Лага, человека знатного происхождения. Теперь ты можешь понять, что нас связывает с Александром.

– Родственные узы, связывающие тебя с Александром, не делают ли тебя пристрастным в суждениях о нем?

– Александр не нуждается в моих панегириках – он слышит их каждодневно. И, уверяю тебя, он стоит их.

– Я очень хочу, слушая тебя, познакомиться с царем… Могу ли я побывать в лагере Александра? Это возможно?

Птолемей снова притянул к себе Таиду, усадил на ложе.

– Так ко мне ты хочешь приехать или к Александру? – улыбнувшись, спросил он.

– К тебе… И к нему… – тоже улыбнувшись, ответила Таида.

– Хорошо. Я буду рад видеть тебя.

Она крепко поцеловала Птолемея:

– Спасибо!

Нежно прижав ее к себе, он сразу же почувствовал, как она ответила на объятие, с трепетом прильнув к нему. После долгого поцелуя, погрузив руки в ее роскошные темные волосы, Птолемей понял – того, что сейчас случится, он уже никогда не сможет забыть. Она была настоящей волшебницей, вечной Женщиной, которую мужчина никогда не постигнет до конца, и это давало ей магическую власть над ним.

XIV

Получив верховое командование объединенными войсками, Александр быстрой и твердой рукой взялся за бразды правления. Но на пути в Азию еще стояло много препятствий. Прежде всего необходимо было восстановить спокойствие внутри Эллады.

Персидский царь Дарий призывал эллинов к восстанию против Македонии, обещая много золота.

Спарта приняла персидских послов и согласилась помочь персам… Пускай лучше персы, чем македонцы!..

Почувствовав поддержку других городов, готовились к восстанию против Македонии могущественные Фивы…

Неприятные и оскорбительные вести приходили и из Афин: в народном собрании оратор Демосфен назвал Александра мальчишкой и дурачком.

Неподкупный оратор также принял золото Дария, боясь, что македонцы возьмут верховную власть над Афинами. Демосфену была непереносима мысль о подчинении его прославленной родины грубым и неотесанным македонцам, которых гордые афиняне не считали чистокровными эллинами.

Множество забот обрушилось на голову двадцатилетнего царя, закрывая путь к быстрому осуществлению его дерзких стремлений – низвергнуть персидское владычество. Он знал – ни Спарта, ни Фивы, ни Афины не готовы к войне.

Противники македонского царя не могли смириться с мыслью, что полисы – замкнутые города-государства – отживали свое время, как отживала свое время и рабовладельческая демократия Афин.

Молодой царь не хотел воевать с Элладой и не понимал упорной враждебности некоторых угасающих эллинских государств. Ведь македоняне открывали эллинам путь к мировым завоеваниям. А македонцам нужны были союзники.

Тщетно посылал Александр послов, уверяющих в его добром расположении к Элладе.

Терпению македонского царя пришел конец.

Яростно негодуя на упорное сопротивление Афин и Фив, Александр стал лагерем вблизи фиванской крепости Кадмеи.

Когда в Афинах узнали, что Фивы уже практически находятся в руках Александра и что двухдневного перехода достаточно, чтобы неприятель подошел к стенам города, даже самые ярые поборники свободы пали духом.

Афинские граждане были уже не те, как во времена нашествия персов, они стали изнеженны, болтливы, невоинственны.

В Афинах, как всегда, много говорили и мало делали.

Гнев Александра надо смягчить, необходимо отвести от Афин карающую руку македонцев – это понимали все в городе.

Святилище, окруженное тенистыми рощами, где безлюдные тропы приводили то к каменным скамьям, то к зеркальным запрудам, то к увитым плющом портикам, располагало к тихим беседам.

Жрице Панае казалось, что голос здесь звучит иначе, чем обычно, наполняясь покоем, величием и торжественностью.

Жрица поджидала Таиду, сидя на скамье, нагретой за день солнцем. Слушала предвечернюю перекличку птиц, любовалась неярким золотом спокойного заката, который отражался в зеркальном пруду, и думала о предстоящем разговоре.

Паная услышала шаги Таиды еще до того, как увидела ее. После короткого приветствия она предложила ей сесть рядом с собой на широкую скамью, стоявшую под сенью огромного дерева.

– Я пригласила тебя, чтобы сообщить нечто важное для тебя и для всех нас. Тебе предстоит встретиться с царем Македонии. И ты должна будешь сделать все, что требует данный тобою обет.

– Я жду приглашения от Птолемея.

Жрица продолжала, не отвлекаясь на подробности.

– …Но к ранее решенному я хочу добавить… Эллада должна отомстить персам за все пережитое. Это остается, но это не все… И даже не главное. Главное – это сделать так, чтобы положить предел персидскому владычеству… Боги послали нам Александра. Может быть, ему под силу окажется эта задача…

– Позор Эллады, чьи честь и достоинство оскорблены персами, позор, взывающий к отмщению!.. – Таида задумалась. – Но многим ли я могу помочь царю в этом?

– Да, дорогая! Ты можешь сделать многое. Александр молод, он мечтает о славе и бессмертии. Он честолюбив. И это хороший стимул для успеха его планов. Но власть – тяжелая ноша, а успехи кружат голову, и мало кому удается не поддаться соблазнам и не сойти с избранного пути… Я хочу попросить тебя: внуши македонскому царю мысль беречь Афины. Здесь корни всего разумного и прекрасного на земле. Царь глубоко почитает Гомера, напомни ему: только юному Диомеду было позволено сражаться непосредственно с богами. На это не могли решиться ни Ахилл, ни Патрокл, ни Гектор, да и никто другой. Лишь Диомед нанес удар мечом Аресу, заставляя его рычать от боли.

– Конечно, ведь сама Афина дружила с Диомедом, – воскликнула Таида. – Она стояла рядом с ним на колеснице и, увлекая в гущу битвы, наполняла его сердце отвагой.

– Ты достойная дочь своего города, – с одобрением и нежностью посмотрев на Таиду, проговорила жрица. – Умна, образованна. Правильно оцениваешь сегодняшние события. Я думаю, в рассказе о Диомеде и богине заключена очень важная мысль: ныне для победы над варварами Александру нужно быть в союзе с Афинами, которым покровительствует всесильная богиня, дочь Зевса.

Жрица замолчала…

Молчала и Таида. В глазах ее читалась некоторая растерянность…

Паная прервала молчание первой:

– Я знаю, о чем ты думаешь сейчас: по силам ли тебе столь важная и столь трудная роль… Знай: женщина, завладевшая сердцем мужчины, способна заставить его взглянуть на многое ее глазами, проникнуться ее мыслями. Для этого ей нужны красота и ум. Боги наделили тебя тем и другим. Поэтому завоюй сердце Александра и сделай так, чтобы он достиг главной цели – покончил с империей персов. И свободная Эллада вовек будет благодарна не только ему, но и тебе.

– Я сделаю все, что окажется возможным.

– Нет, Таида! Ты должна сделать все возможное и невозможное. Помни об этом!

XV

Царь Александр мертв! Погиб под Пелионом… Погиб вместе со всем своим войском.

Эта весть с быстротою ветра распространилась по всем эллинским городам. Многие эллины с радостью встретили это известие. Желаемое охотно принималось за действительность.

Демосфен был счастлив. Он надел белые праздничные одежды, покрыл голову венком из ярких живых цветов, взял свой лучший посох и вышел из дому на залитую солнцем улицу любимых Афин.

Встречные в изумлении останавливались, видя его в белоснежном гиматии и пышном венке. Но самое удивительное было в том, что вечно суровое, неприветливое лицо оратора, про которое злословили, что его поразила глубокая печаль, озаряла улыбка. А постоянно сутулая худая спина неожиданно выпрямилась. Весь облик Демосфена являл собой ярчайший пример того, как в слабом теле может уживаться могучий дух.

Демосфен поднялся в здание Булевтерия, где заседал Совет пятисот. Увидев оратора, булевты мгновенно замолчали: никто не ждал его появления, никто не мог догадаться, почему он надел праздничные одежды.

– Я принес вам весть, которая стоит многих, – торжественно произнес Демосфен. – Убит Александр, царь Македонский!

Внезапно возникшая в Булевтерии тишина взорвалась хором противоречивых возгласов.

– Настало время освободиться от македонского ига.

– Афины больше не будут признавать власти Македонии!..

Голоса немногочисленных сторонников Македонии тонули в гуле голосов ее противников.

– Но ведь совсем недавно в Коринфе мы преклонялись перед молодым царем, признав его гегемонию!..

– Теперь клятва верности утратила свою силу! – противоречили недоброжелатели. – Александр убит – долой македонян!

– Надо действовать немедленно. Нельзя терять время! – вторили многочисленные голоса в зале.

Радость большинства была безмерна.

Но среди собравшихся присутствовали и те, кто считал, что торопиться незачем.

– Надо выждать. Посмотреть, как обернутся события.

Булевты долго не могли успокоиться.

Голос Демосфена перекрыл шум голосов в зале:

– Эллада может считать себя свободной от всех договоров и обязательств, которые были заключены с македонским царем в Коринфе! Мы должны помочь и другим эллинским государствам освободиться от ига Македонии!.. Прежде всего надо помочь Фивам срочно изгнать македонский гарнизон из Кадмеи.

– Фиванцы и сами справятся, – раздались единичные выкрики.

Только один из булевтов засомневался:

– Я только тогда поверю, что Александр убит, когда увижу его мертвым.

Зал вспыхнул гневом возгласов, как взбесившийся огонь.

– Александр мертв!

– Он убит.

– Вместе со своим войском!

– В этом нет сомнений, – пытались убедить сами себя враги Македонии. Они, как и Демосфен, не желали слышать робкий голос разума.

Демосфена переполняла радость, и он хотел поделиться этим состоянием своей души со всеми находящимися в зале Совета.

Когда шум голосов утих, Демосфен торжественно заявил:

– Мы свободны, афиняне! Мы свободны!

Но это была преждевременная радость…

После блистательной и трудной, казалось, почти невозможной победы при Пелионе Александр, царь Македонский, стремительно мчался впереди своего войска к Афинам.

Царь быстро выздоровел после тяжелой болезни – он получил увесистый удар по голове камнем, пушенным из пращи. Ранена была и его шея – ударили палицей. Но от предательства и непокорности союзников быстро восстановить душевное равновесие было труднее. Привезенные гонцами известия из Афин глубоко ранили душу молодого царя.

Едва встав на ноги, Александр тут же потребовал доспехи. Болеть ему было некогда.

Греков стоило еще раз урезонить.

Царь Македонский покажет всей Элладе силу своего войска. Победив, оно сохранилось почти невредимым. Отныне и навсегда испытанные в боях македонские воины поверили в военный талант своего молодого военачальника. Это главное!.. С таким преданным войском он многих заставит замолчать на веки вечные!..

– Договоры заключаются для того, чтобы их выполнять, – гневно бросил Александр скачущему рядом с ним Гефестиону. – Под стенами Афин я покажу Демосфену, что я не дурачок и не мальчишка.

– Под стенами? Или за стенами? – пытался уточнить Гефестион.

– Я не знаю, что я сделаю, когда увижу этот город… – в сердцах воскликнул Александр. Затем пристально посмотрел на друга, ища оправдания.

Гефестион всякий раз, когда встречался с ним взглядом, поражался глубокой, почти небесной голубизне его глаз – словно вдруг упирался взглядом в небесную синь. Но сейчас глаза царя были почти черными от расширенных в гневе зрачков.

– Нет в мире цели, которая бы оправдала разрушение Афин, – предостерег Александра Гефестион.

– А уничтожение персидского владычества? А единство и могущество Эллады? Нам, македонцам, выпала на долю особая миссия – построить новую столицу мира!

– Все решит случай, – предостерег скачущий рядом Птолемей.

И случай спас Афины. Гонец принес весть: восстали Фивы. Фиванцы хотят уничтожить македонский гарнизон в Кадмее. На помощь фиванцам спешат афиняне и аркадяне.

Услышав тревожную новость, Александр соскочил с коня, прижал руки к груди и рассмеялся, Птолемей от неожиданности вздрогнул, тоже спешился и внимательно посмотрел на царя.

Темное и грозное пробивалось сквозь разум, смеялось в Александре:

– Предатели дела эллинов. Я покончу с ними одним ударом. Затем велю казнить.

– Всех? – тихо спросил Птолемей.

– Всех. В договоре есть пункт: за измену союзу – смерть.

– Нельзя, Александр. Ты справедлив и образован – таково о тебе мнение, которое распространилось по всему эллинскому миру. И если ты всех казнишь… – предчувствуя непоправимую беду, Птолемей пытался успокоить царя.

– Я – царь! – твердо сказал Александр. – Никто не должен мне мешать. Я служу великой цели. Мое войско уничтожит заговорщиков и открытых врагов. Я восстановлю прежний порядок в отношениях с союзниками и возглавлю великий поход на Восток.

Александр замолчал. Затем, приняв решение, доверительно сказал Птолемею и Гефестиону:

– Казнить фиванцев, если они не сдадутся и не покорятся моей воле, буду не я, а их противники. У славного города Фивы противников достаточно!.. Вспомните, как жестоко фиванцы угнетали феспийцев, фокидян, платейцев. Все эти народы ненавидят Фивы. Они предъявят фиванцам свой счет, если те вовремя не одумаются.

Македонское войско шло почти без отдыха.

Сто пятьдесят стадий в день преодолевали воины за время этого беспримерного марша. Шла конница. Шли фаланги. Громыхали осадные машины.

Александр шагал вместе с пехотинцами своим стремительным шагом, не отставая от испытанных воинов, закаленных в трудных походах, показывая пример выносливости и неутомимости.

И только перед Фивами царь вскочил на Букефала, подвел войско к стенам города.

Царь Македонии предложил фиванцам сохранить и жизнь, и имущество всех жителей, если ему выдадут смутьянов. Однако, как только фиванцы пришли в себя от шока, вызванного появлением у стен города царя-мертвеца, они, помня о своем славном прошлом, призвали всех жителей города к восстанию.

Глашатаи под звуки труб кричали с крепостных стен:

– Пробил час освобождения Эллады от македонских нелюдей!..

Фиванцы не предполагали, что сами ввергают себя в пучину бедствий, подобных которым еще не знал их город за всю свою кровавую историю.

Снова Тихе, богиня судьбы, протянула руку помощи своему избраннику царю Александру.

Противники сражались упорно и беспощадно. Раненые и с той и с другой стороны валились под ноги дерущихся.

Когда Александр двинул на неприятеля фалангу, фиванцы были опрокинуты и бежали так поспешно, что македоняне вместе с ними ворвались в открытые ворота, тесня защитников.

Александр стремительно продвигался со своим войском по улицам Фив. Всех, кто встречал их с мечом, уничтожали. На площадях завязывались кровопролитные бои. Сопротивление восставших было единодушным.

– Злодеи!.. – кричали горожане.

– Изверги!.. – грозили кулаками женщины с крыш домов.

– Действовать без пощады! – отдал приказ Александр.

И жители Фив увидели и испытали на своей шкуре, сколь дисциплинированно и сколь беспощадно македонское воинство.

Горожане убедились, что значит армия, возглавляемая полководцем, который не видит перед собой ничего, кроме своей цели, и глух к мольбам.

Женские крики, детский плач, проклятия мужчин смешались с густым дымом, который стлался по улицам Фив.

Александр продолжал отдавать приказы:

– Не жалеть никого! Двигаться вперед! Только вперед!

Дома горели. Рушились. Македонцы продвигались вперед по городу, оставляя позади смерть, разрушение, пожары.

Взошедшее солнце осветило лежащие на улицах и площадях шесть тысяч трупов.

Утром Александр созвал военачальников и гетайров.

– Какое наказание должны понести Фивы? – обратился царь к собравшимся.

Фокидяне и платейцы закричали:

– Разорить! Чтобы их не было на земле!..

В торжественной тишине царь сказал:

– Здесь собрались военачальники многих народов, а также члены Коринфского союза, на котором был провозглашен всеэллинский мир. Я предоставляю вам решать судьбу Фив.

Царь отдавал фиванцев на суд народов, некогда порабощенных и разоренных Фивами. Александр знал, что их вердикт будет беспощаднее его собственного.

Месть диктовала жестокие решения: «Фивы сравнять с землей, разрушить дома, снести стены, разделить земельные угодья, продать в рабство всех жителей».

Дом Пиндара, великого греческого поэта, а также храмы и жилища жрецов исключили из черного списка по приказу Александра. Пощадили и потомков Пиндара.

На следующий день в чистое поле выгнали тридцать тысяч мужчин, женщин и детей. Торговцы рабами, как стервятники, сортировали их по полу, возрасту, внешности, работоспособности и оценивали.

Здесь, в поле, плененные фиванцы отчетливо слышали гулкие равномерные удары таранов, которые разбивали стены города.

Стены великих Фив рушились с грохотом, сотрясая землю, поднимая высоко в небо желтую и красную пыль.

Нагруженные добром повозки потянулись в лагерь победителей.

К вечеру Александр пришел взглянуть на развалины. Груды камня и битого кирпича лежали перед ним. А вокруг стояла страшная, глухая тишина.

Александр добился того, чего хотел, но не обрел покоя. Хотя приговор об уничтожении города выносил не он, но он был в ответе за то, что больше не существовало легендарного города, где Софокл нашел своего Эдипа, откуда был родом великий полководец Эпаминонд.

«Зевс сорвал месяц с небес», – говорили по всей стране.

Фивы считались месяцем Греции, а Афины – солнцем.

Участь Фив потрясла всех: только поколение тому назад им принадлежала гегемония в Элладе, теперь они были стерты с лица земли.

Ужас объял Элладу. Жестокость молодого царя повергла всех в оцепенение.

А воины-победители праздновали свою победу шумными кутежами, на которых вино – македоняне, в отличие от греков, пили его не разбавленным – подносили в громадных кубках.

XVI

Таида сидела на открытой баллюстраде своего дома, любуясь последними лучами заходящего солнца и рассеянно перебирала струны кифары.

Как легкий ветерок, впорхнула Иола.

– Отчего ты печальна, душа моя?

– Так, вспомнилось кое-что…

Иола внимательно посмотрела на подругу.

– Ты думаешь о молодом царе? Его образ смущает твое сердце?

– Да, Иола. Ты догадалась… – улыбнулась Таида. И невольно воскликнула. – Слава Тихе!.. Александр жив. Александр снова одержал победу.

– Но какой ценой! Все в Афинах говорят о его жестокости.

– Да… это, к сожалению, так… Но я слышала и другое мнение, что молодой царь не лишен и чувства милосердия. К нему привели связанную фивянку, благородного происхождения. Она была обесчещена его воинами. Они жестоко пытали ее, заставляя сознаться, где она спрятала сокровища своей семьи. Женщина повела своих мучителей к скрытому в кустах колодцу; здесь, сказала она, на самом дне погружены ее сокровища. Воины поверили ей и спустились в колодец, и она забросала их камнями. А когда ее привели на суд к царю, сказала, что она Тимоклея, сестра того Феогена, который, будучи стратегом при Херонее, пал, сражаясь против Филиппа, царя Македонского, за свободу греков. Александр простил мужественную женщину и даровал свободу ей и ее родным.

– Ты говоришь о молодом царе так, как будто любишь его. А ты ведь даже еще не знакома с ним?

– Разве для женских мечтаний это преграда?.. Ты знаешь, я была у прорицателя…

– И что же поведал тебе тот, кто видит невидимое?

В глазах Таиды затаилась печаль.

– Он увидел длинную дорогу… На этой дороге предстоит мне встретиться с Александром… Только его путь намного короче моего. Не знаю, что бы это значило?

Иола нежно обняла подругу.

– Над судьбами людей властны боги. Зачем думать о том, что не дано нам изменить?.. К тому же у меня хорошие вести от Неарха. Царь устраивает пир в честь победы над Фивами. Неарх зовет меня.

– От Птолемея у меня нет вестей… Хотя он говорил, что рад будет видеть меня.

– Я уверена в этом! – тут же поддержала подругу Иола.

Таида серьезно посмотрела на нее:

– Хочу, чтобы ты знала: мне нужно воспользоваться вниманием Птолемея, чтобы встретиться в Александром.

– Но это ведь не совсем честно по отношению к Птолемею…

– Почему же? Я ведь гетера… Он мне понравился, и я одарю его лаской, если он будет нуждаться в ней… – И добавила после паузы. – То, что я сказала тебе, Иола, только для твоих ушей!

– Это я обещаю тебе… Но согласиться с тобой мне трудно.

Таида ненадолго задумалась, затем взглянула на подругу, улыбнулась ей.

– Хорошо! Едем!

Полная луна осветила трехликую Гекату, покровительницу волшебства и заклинаний.

Скульптура богини стояла на перекрестке трех дорог…

Таида совершила жертвоприношение… Заколола черного петуха, собрала кровь в сосуд… Окропила землю перед алтарем богини, чья власть распространялась на небо, землю и ад…

Затем встала на колени… Страстно молила:

– О, неназываемая по имени! Пошли мне любовь величайшего и доблестнейшего из мужчин…

Богиня будто пристально вглядывалась в смертную женщину… Внезапно бесстрастный лунный свет озарил лицо Таиды, стоящей перед Гекатой на коленях.

Это был знак благословения!..

В своем огромном шатре царь устроил пир для победителей, которые удобно расположились на пиршественных ложах.

Победителям раздали золотые сосуды, серебряные чаши, дорогое оружие, поместья и рабов, рабов, рабов… Эта щедрость стала возможной благодаря богатым трофеям. То, что щедрые подарки сохраняют дружбу и укрепляют доверие, цари знали слишком хорошо. Эту истину еще с детства усвоил и Александр.

После раздачи подарков в шатер вошла Таида.

Она сбросила плащ, и в белоснежном хитоне – безрукавном и длинном – предстала красавица, о которой можно было сказать языком греческих поэтов: воистину пенорожденная.

Ей надлежало открыть пир.

Гости замерли, пораженные ее совершенной красотой.

На глазах у воинов Таида сбросила и хитон. Лишь шкура леопарда прикрывала великолепные формы ее тела… Золотой шлем с маленьким козырьком подчеркивал совершенные линии ее профиля…

Призывно зазвучали трубы…

Застучала барабанная дробь, отбивая ритм воинственного марша.

Таида танцевала в шатре Александра воинственный танец с оружием – периху.

Маршируя, она высоко вскидывала ноги…

…Демонстрировала высочайшее искусство владения мечом…

Воины, не отрываясь, следили за властными и темпераментными движениями гетеры… Она заворожила даже царя… Восторженными глазами он смотрел на Таиду.

И вдруг Таида ясно и отчетливо стала похожей на его мать – Олимпиаду. Под звуки марша царь услышал голос матери:

– Твой отец – Зевс. Знай и всегда помни об этом. Филипп, этот коварный циклоп, которому один глаз выжег Зевс, потому что он подглядывал за ним, когда тот опустился на мое ложе, хочет объявить младенца своей новой жены Клеопатры наследником престола. Но этому не бывать! Царем Македонии будешь ты, мой сын Александр.

– Конечно, я буду царем! – согласился Александр.

– Филипп будет принесен в жертву богам, ради победы, которая достанется тебе…

Ритм марша усиливался.

Таида, выхватив из рук одного из телохранителей факел, продолжала свой воинственный танец.

А царь снова увидел мать. Глаза матери светились счастьем.

– Мне одной ты можешь довериться до конца.

– Конечно. Даже Филипп, родной отец, изменил мне!

– За это он наказан сполна!..

– Убийство отца – твоих рук дело?

– Да!..

– И оседланных лошадей для Павсания, когда тот пошел с обнаженным мечом на царя, в своей конюшне держала ты?

– Да!.. И черную змею во время похорон Филиппа в его могилу бросила я, чтобы она проглотила его сердце и уползла с ним в мрачные бездны Аида.

– Что же случилось теперь?

– Клеопатра умерла.

В пламени факела, с которым танцевала Таида, снова появились глаза матери. Их озарял глубокий, зловещий огонь.

– Ты убила Клеопатру, жену отца?

– Она повесилась.

– Ты заставила?

– Да, я!..

– Зачем? Зачем эта ненужная кровь?

– Я не трогала ее. Я просто посоветовала ей удавиться на ее собственном поясе.

Александр резко наклонился вперед и встретился с прекрасными глазами Таиды.

Высоко поднимаясь на кончиках пальцев, Таида раскачивалась как колеблющееся пламя, готовая вот-вот взлететь в экстатическом порыве.

Смолкла музыка. Таида погасила факел в кратере с вином и бросила его телохранителю.

После секундной паузы шатер взорвался криками восторга:

– Таида, ты само совершенство!

– Нет на земле прекраснее тебя!

– Богиня!

– Несравненная…

– Не танец – огонь!..

Иола протянула руку навстречу подруге, глаза ее выражали неподдельное восхищение, смешанное с испугом…

– Тебе нет равных! Но я так боюсь за тебя!..

Победно улыбающаяся Таида скользнула к Птолемею.

Он с восторгом принял ее в свои объятия. Погрузил руки в ее волосы… Черные блестящие волосы, черные тонкие брови, черные длинные ресницы, сверкающие ярко-синие глаза, пухлые красные губы, розовые щеки, белая шея… Кто, какой краской, какой кистью писал ее? Такой образ под силу только великим богам. Она смотрела на Птолемея с любопытством, и дрожь пробежала у него по спине… Потом взгляд ее стал лукавым, и Птолемей, при всем желании, не мог прочесть в нем ничего определенного. Птолемей все еще не верил, что существо это находится здесь, совсем рядом, и не разгадано им.

Александр внимательно наблюдал за Птолемеем и Таидой.

Птолемей перехватил взгляд царя и, чтобы отвлечь его внимание, обернулся к Александру, поднял чашу с вином, торжественно произнес:

– Ты покорил Фивы, царь! Слава тебе! Твоя победа достойна Зевса!

Разом поднялись со своих мест военачальники.

Приветствовали царя:

– С тобой мы непобедимы!

– Слава Александру!

– Веди нас, мы готовы умереть за тебя!

Александр задумчиво потягивал из кубка вино, не отрываясь, любовался точеным профилем Таиды, которая сидела рядом с Птолемеем.

Улыбка как бы застыла на лице царя.

Неарх заметил особое состояние царя, тихо спросил Гефестиона.

– Не ослепнет ли он от света афинского солнца, горящего в глазах афинянки?

Гефестион спокойно ответил:

– Не думаю!..

Александр поднял чашу с вином:

– За тебя, прекрасная Таида!

Таида подняла на царя восторженные глаза… Их взгляды встретились. И они уже не могли отвести их друг от друга.

Повисла тишина.

Нервно дернулось лицо Птолемея.

Стремясь снять возникшую неловкость, встал Лисипп. С трудом оторвав взгляд от лица Таиды, Александр неохотно повернул к нему голову.

Лисипп торжественно произнес:

– Позволь, о царь, принести тебе в дар изображение великого греческого героя Геракла, сына Зевса, от которого ты ведешь свой род.

Царь принял подарок:

– Славный дар. Благодарю тебя, Лисипп!

Бросив взгляд на Александра, как бы предвидя будущее, Гефестион наклонился к нему, тихо сказал:

– Это твой жребий, Александр: пройти, как это сделал Геракл, по Европе и Азии, повторив его подвиги.

– Меня влечет, Гефестион, не Европа, а Азия. Там ключ и к спокойствию Европы.

Александр залюбовался работой Лисиппа – Геракл восседал на шкуре побежденного им немейского льва.

– Этот подарок переживет века. Им будут восхищаться наши потомки, – поблагодарил царь скульптора.

Задумчиво рассматривая фигуру Геракла, который одержал победу в неравном бою, молодой царь спросил:

– Кто может предсказать грядущее?

Прорицатель Аристандр будто прочитал мысли молодого царя:

– Стремишься к славе – уведи войну из пределов эллинской земли на восход!..

Мысли царя витали где-то далеко, видели что-то только одному ему известное.

– Но я сам хочу этого же. И я скоро пойду в Азию! – как бы решившись, проговорил Александр.

Таида скользнула к ногам царя, страстно обвила их руками:

– Иди и будь победителем!

Александра словно магнитом притягивало к себе прекрасное лицо Таиды. Он коснулся ее подбородка левой рукой.

Таида с восхищением смотрела на царя:

– Я рада слышать, что твой взор, царь, обращен на Восток. Хотя не мне судить о делах царей и полководцев. Персы разорили Афины, унизили Элладу, наши жертвы неисчислимы. Персы должны поплатиться за них.

Держа в правой руке чашу, а в левой – лицо Таиды, царь как бы взвешивал на мысленных весах две драгоценности: прекрасную женщину и полную царскую чашу.

В глубоком раздумье царь отвел волосы рукой со своего влажного лба и поднес к губам кубок.

– Я понимаю твои чувства, прекрасная афинянка! Но, глядя на тебя, я думаю не о войне, не о мщении, а о красоте, об этом вдохновляющем даре богов. И ты, Таида, именно та, которую я хотел бы всегда видеть рядом с собой, не избери боги для меня иной судьбы.

…Царь выпил чашу до дна.

Потупив глаза, Таида тихо произнесла:

– Вдохновение рождает победы над врагом…

Она вновь подняла глаза на царя. В них горел тот огонь, который, быть может, впервые зажег в ней мужчина. Так она никогда не смотрела на Птолемея. И он заметил это и отвернул лицо, чтобы не видеть ее глаз.

– Человеческий век короток, Таида, а великая цель требует всей энергии и всего времени… Любовь прекраснейшее из земных безумств, но цена ее для меня слишком высока.

Царь и гетера говорили между собой, забыв о присутствии других людей в шатре.

Посмотрев на Птолемея, Лисипп опять решил повернуть разговор в другое русло:

– Какова все же твоя конечная цель, Александр?

Александр убежденно заявил:

– Создание единого государства, в котором свободные люди будут уравнены в своих правах.

В шатер вошел один из военачальников и подошел к Александру:

– Финикийцы разорили и подожгли храм Диониса, царь!

– Храм Диониса разрушен? – побледнев, переспросил Александр.

Гефестион вопросительно посмотрел на принесших страшную весть. Те молчали, опустив глаза.

Царь в ужасе продолжал:

– Боги мстительны! А гнев Диониса страшен!

Таида прильнула к ногам царя, подняла на него глаза, убежденно прошептала, чтобы слышал один Александр:

– Он не простит тебе бездействия и страха, но будет с тобой в твоем пути к пределам мира.

Александр резко встал, гневно взглянул на принесшего эту весть, с силой поставил чашу, вновь наполненную вином, на стол, да так, что вино выплеснулось и, словно кровь, потекло по рукам полководца.

– Необузданная чернь! Остановить глумление!

– Поздно, царь!

– На площадь зачинщиков!..

В центре разрушенной площади среди выстроившихся отрядов воинов стояли со связанными руками три зачинщика поджога храма Диониса.

Царь Александр говорил негромко, но в полной тишине, висевшей над площадью, ясно слышно было каждое его слово:

– Я привел вас в Фивы и поведу дальше. Впереди долгий путь. И я хочу, чтобы вы знали: отмщение – не цель, а средство устрашения врагов… Оно – возмездие.

Внимательным взглядом царь оглядел ряды суровых воинов. И, убедившись, что они внимательно внемлют словам своего полководца, продолжал:

– …Я приказал снести стены, разрушить дома непокорных, разделить земельные угодья… Это справедливая кара за былые бесчинства и сопротивление… И это урок на будущее. Но я не призывал вас разорять то, что создано талантом художников и зодчих, усердием тысяч мастеров!.. Там, куда мы пришли и придем, – наша земля. А свою землю разорять глупо и преступно! Как могла подняться рука на храм Диониса!

Среди воинов послышались одобрительные возгласы.

Зачинщики стояли потупив головы.

– Армия должна подчиняться закону, единому для всех! А этих…

Он протянул руку, указав на связанных финикийцев…

Александр не успел закончить, как оттуда, где стояла свита царя, выступила вперед Таида.

Все головы повернулись в ее сторону. С недоумением смотрел на нее и царь.

– Если ты разрешишь мне, царь, я хочу сказать слово в защиту тех, кто не сумел обуздать своих чувств…

Александр холодно смотрел на эту красивую, необычную девушку, столь дерзко вмешавшуюся в его разговор с солдатами. Будучи умным психологом, Александр понимал, что надо дать ей слово. Ситуация диктовала эту необходимость. Царь помолчал, потом спокойно сказал:

– Если у тебя есть что сказать, говори.

– Твоя речь была справедливой, царь!.. Но когда ты говорил, я вспомнила о разоренных городах, униженных, распятых людях, о гибели матерей и отцов на глазах у детей и детей на глазах родителей… Это не может, царь, вмиг исчезнуть из сознания, уменьшить боль и по приказу заставить забыть о море пролитой крови… Бывает, что чувство побеждает разум… Это можно понять.

В рядах воинов послышался легкий шум. Александр почувствовал перемену в их настроении. Поняла это и Таида. И продолжила:

– Они нарушили приказ, и в этом их вина. Но они заслуживают снисхождения, царь! Заслуживают потому, что клокочущая в душе святая, справедливая ненависть к врагу заставила их в тот час забыть обо всем, кроме мести!..

Таида сделала паузу. Головы зачинщиков поднялись. Они не сводили глаз со своей защитницы.

– Мудрость присуща великим. Прояви ее, Александр!

Александр понял, что возникла ситуация, когда он должен отступить. Он помолчал, потом без прежнего пафоса, даже как будто немного устало, но вместе с тем жестко, произнес:

– Хорошо!.. Пусть сказанное мной будет предупреждением на будущее.

Он повернулся и пошел к своему шатру. Свита за ним.

Царь бросил Гефестиону:

– Умна! И смела!

– В уме ей нельзя отказать. И красива… И умна… Тем и опасна…

Александр улыбнулся:

– Не преувеличивай, Гефестион!..

Воины смотрели в сторону уходящей Таиды. Один из военачальников тихо сказал другому:

– Красота покоряет, но и ум тоже!..

Ярким солнечным утром Таида и Птолемей скакали навстречу друг другу. Они договорились встретиться вдали от разрушенного города. Встретившись, они не спеша побрели по дорожке, устланной резной тенью деревьев и солнечными пятнами.

Птолемей обнял Таиду и почувствовал в ней незнакомую ранее скованность.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Пока нет, Птолемей.

– Ты говоришь загадками, Таида.

– Вся жизнь – загадка. Просто мне грустно. Через несколько часов снова разлука… Вы возвращаетесь в Македонию… Я – в Афины! Впереди вас ждет поход на Восток!.. А меня?..

Птолемей обрадовался, уловив печаль в голосе любимой, крепко сжал ее в объятиях:

– Если тебя так тревожит разлука, то я постараюсь, чтобы она была недолгой.

– Правда? – искренне обрадовалась Таида.

– Да, правда. Но ты должна быть более осторожной.

– Что ты имеешь в виду?

– Я восхищен твоим вчерашним поступком на площади, Таида. Ты поступила смело… Но слишком смело. Это могло тебе стоить жизни.

– Разве ты не защитил бы меня, если бы я оказалась рядом с обреченными на казнь?

– Конечно, защитил бы. Но меня могло не быть рядом.

Она победоносно улыбнулась:

– Иногда цель стоит риска.

Птолемей внимательно посмотрел прямо в глаза Таиды.

– Цель была защитить несчастных или… показать себя Александру?

Таида не ожидала такой проницательности, которая проявилась в словах Птолемея. Она покраснела и на какой-то миг даже немного растерялась. Возлюбленный на сей раз проник в глубину ее замысла. Однако она быстро справилась с внутренним волнением и решила, что лукавство не лучший выход из положения:

– Скажу тебе откровенно, Птолемей: обе задачи были равновелики.

Он удовлетворенно усмехнулся:

– Я так и думал… Таида, в кого из нас ты влюблена, в Александра или в меня? Или это слово здесь вообще неприменимо?

Птолемей так смотрел на Таиду, что было ясно, сколь велико его желание проникнуть в чувства и мысли афинской красавицы. Но та продолжала оставаться для него загадкой. Она была спокойна и серьезна, когда отвечала ему:

– Что ты имеешь в виду?.. Любовь не часто посещает нас. Иногда как драгоценный подарок свыше… иногда как горькая расплата за неведомые порой грехи… Чаще боги даруют нам влюбленность, которая приносит радость и не требует жертв. Разве это так плохо?.. Александр интересует меня – он действительно необыкновенный человек. Это странно?

– Ты все время говоришь о нем, – сжав плечи девушки, гневно проговорил Птолемей.

– Не ревнуй, дорогой… Разве мои ласки не приносят тебе сладостного волнения?

– Твои ласки даруют мне многие сладостные минуты, но кто в мыслях твоих, кто в сердце?

– Над сердцем властны только боги… И хватит об этом, Птолемей.

Что-то подавив в себе, внешне спокойно он спросил:

– Когда я увижу тебя снова?

Таида опустила голову, чтобы не видно было радостного блеска ее глаз – вновь вернуться в армию Александра было главной ее целью.

– Это зависит от тебя. Я мечтаю увидеть Восток. Позови меня, и я приеду в армию Александра. – Она одарила Птолемея светлой улыбкой. – И мы продолжим наш разговор… Ты нравишься мне, Птолемей, и я желаю тебе удачи… Всем вам удачи в отмщении персам и уничтожении их тирании.

Таида подошла к Птолемею, обняла его и поцеловала:

– До встречи! И пусть берегут вас боги!

Гетера легко вскочила на лошадь и умчалась. Птолемей еще долго стоял неподвижно, глядя вдаль и ничего не видя перед собой.

«Боги создали женщин не менее доблестными, чем мужчин», – подумал вдруг Птолемей и решил, что в самое ближайшее время сделает все, чтобы встретиться с Таидой и больше никогда не разлучаться с ней.

Таида стремительно мчалась на белоснежной красавице Афре навстречу набирающему силу солнечному дню. Она была счастлива от одержанной первой победы: дорога к сердцу Александра была открыта и обещала впереди много неожиданных и прекрасных мгновений. Она чувствовала, что сможет подчинить царя своей воле.

Царю нужен весь мир, ей – Александр!..

Часть вторая

I

– Доблестные македонские солдаты! – обратился Александр перед началом похода к войску. С виду он был спокоен. Жесты скупые, уверенные. Глаза светились голубизной. – Персидское царство должно подвергнуться жесточайшему испытанию македонским оружием. Завтра мы пойдем добывать славу для Эллады и золото для себя. Мы должны вернуться из похода в Азию людьми богатыми. Мы должны вернуться победителями!!!

Слова царя пришлись по душе воинам.

– Завтра в поход! Приказываю: объявить сигнал к выступлению! – обратился царь к закаленному в боях Пармениону.

Опытный полководец Парменион был верный соратник царя Филиппа. Именно Парменион, когда был убит царь Филипп и вокруг царского престола шла кровавая борьба, помог Александру захватить царскую власть.

Даже самый критический смотр войску свидетельствовал о том, что в маленькой Македонии действительно собрана отборная и хорошо вооруженная армия.

Весной 334 года до Рождества Христова македонская армия выступила в поход и направилось к Геллеспонту.

Войско вышло из городских ворот и двинулось по широкой равнине, окружавшей Пеллу.

Зрелище было внушительным. Скопление тысяч и тысяч людей, идущих в общем строю, одним своим видом способно было обратить в бегство довольно многочисленное вражеское войско. Никто бы не ошибся, если бы, взглянув на эту армию, сказал, что она непобедима.

Царь скакал во главе войска на Букефале. Черный жеребец с белой звездой на лбу родился от скрещивания берберийского жеребца с фессалийской кобылой.

Филипп купил Букефала за тридцать талантов – огромные деньги, но из-за его дикости не мог оседлать. Александр, напротив, укротил коня в первый же день и примчался галопом к отцу. Отец в восхищении воскликнул: «Сын мой, ищи царство по себе, потому что Македония слишком мала для тебя».

Теперь самой обученной, дисциплинированной и опытной армией командовал Александр. Ее боеспособностью он был обязан отцу.

Вслед за царем двигалась кавалерия, состоявшая из гетайров – македонской знати. Эти боевые соратники царя, вооруженные копьями, кривыми мечами, одетые в металлические шлемы, кованые панцири и поножи, должны были навести на персов ужас. За ними следовали пешие воины с пятиметровыми, изготовленными из критской вишни копьями, сариссами; сражаясь плечом к плечу, образовывали фаланги, похожие на движущиеся крепости. Между конницей и тяжелой пехотой, налегке, быстро шагали гипасписты, царские «щитоносцы», которые составляли отборные войска, предназначенные для стремительной атаки.

Македонская пехота была лучшей, какую знал античный мир!..

Вслед за пехотой следовал обоз из тяжелых катапульт, вьючных животных, конюхов, слуг, поваров, ремесленников, гонцов, шагомеров, врачей, жрецов, ясновидящих, инженеров, строителей, казначеев, писарей, цирюльников, и в самом конце в самых удобных повозках ехали литераторы, поэты, философы, историки, актеры, музыканты, танцоры. Среди них были и знаменитости: художник Апеллес, скульптор Лисипп, историк Каллисфен.

Александр был в курсе всего, что делалось в войске. Он ехал внешне спокойный, даже улыбающийся. Легким жестом ободрял случайно сбившегося с шага бывалого воина.

К началу похода Александр сбрил бороду. Его примеру последовали и военачальники. Легкий наклон головы царя влево и несколько томный взгляд отличали его среди приближенных.

Войско неумолимо двигалось вперед. Навстречу своей судьбе.

Тридцать тысяч воинов…

Жители городов, через которые они шли, бряцая оружием, с удивлением следили за этой ощетинившейся нескончаемой колонной-змеей.

После двадцатидневного марша армия дошла до Сеста.

Александр долго прощался с матерью, которая сопровождала его. Их последняя беседа была довольно долгой.

Они стояли на берегу моря.

Олимпиада хотела опуститься перед сыном на колени, но он удержал ее за руку:

– Не подобает тебе, мать, преклонять передо мной колени.

Она возразила:

– Нет, подобает. Я должна отдать почести своему повелителю… Но если ты не хочешь, я исполню твою волю.

Огромные, черные глаза матери были усталыми и печальными:

– Итак, Александр, ты отплываешь… Трудно провожать на войну сына, – тихо проговорила она.

– Для тебя это не впервые! Мужайся! – подбодрил мать Александр.

Затем, собравшись с силами, Олимпиада твердым голосом напутствовала:

– Иди и побеждай!.. Помни, когда ты родился, у нас на крыше сидели два орла. Ты победишь!.. И завоюешь весь мир.

Олимпиада крепко обняла сына:

– Да пребудет с тобою мое благословение, сын мой!

Затем отошла на шаг, пристально посмотрела на Александра:

– Я много потрудилась, пытаясь прочесть грядущее, узнать, что тебя ждет… Ты должен знать, что на пути тебя подстерегает опасность, и эта опасность – женщина! Знай, во всем мире нет равных тебе… Да, ты поистине царь!.. Сила и молодость как раз и могут завлечь тебя в западню. Поэтому держись дальше от обольстительниц – кто-то из них может вползти в твое сердце и выведать все твои тайны.

Александр с досадой ответил:

– Ты зря тревожишься. Томные взгляды меня не занимают… Главное для меня – долг.

– Достойный ответ. Да будет так и впредь! – с удовлетворением сказала Олимпиада и крепко обняла сына. – А теперь прощай! Пусть боги даруют мне счастье увидеть тебя на троне персидских царей!

Мать и сын крепко расцеловались, и каждый порывисто направился в свою сторону.

Царь взошел на триеру.

Олимпиада зашагала к повозке, которая должна была увезти ее в Македонию.

Когда через южные ворота мать покидала Сест, Александр еще раз кивнул ей. Ему не суждено было больше увидеть ни ее, ни родины.

Под мерные всплески весел царская триера первой отчалила от берега навстречу Азии.

Пролив был спокоен.

Александр сам стоял у руля, сам командовал ста сорока четырьмя гребцами, сидящими по трое по обеим сторонам триеры.

Друзья и гетайры царя стояли за его спиной. Всех ближе Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит. Самые верные, самые близкие друзья. Едва отчалив от берега Эллады, они улыбнулись друг другу. Это были отношения равных.

Самым старшим был Клит, по прозвищу Черный, брат царской кормилицы, всегда готовый защитить Александра, всегда готовый указать царю на ошибки, если они случались.

Птолемей был для царя и сводным братом, и советчиком. Они любили задавать друг другу бесконечные, интересующие обоих вопросы. Отвечали на них. Выясняли отношения. Спор всегда выигрывал правый, а не сильный. Александр мог не посчитаться с мнением старшего брата – на то он и был царь. Однако в споре он должен был признать себя побежденным, если проиграл его. Таков был обычай у этих двух людей. Они были достойны друг друга.

Гефестион и Неарх были ровесниками Александра.

Александр любил Гефестиона с детства. Преклонялся перед его совершенной красотой и безграничной преданностью. Был глубоко привязан к нему всей душой.

Неарха царь глубоко уважал за смелость и быстроту решений поставленных перед ним задач. Рано угадал в нем талант флотоводца.

Все были готовы к грядущим испытаниям…

Глаза Александра влажно светились от волнения. Он снова и снова возвращался к мыслям о походе. Властное желание совершить то, на что никто не отваживался, всецело владело им. Птолемей первым прервал затянувшееся молчание:

– Азия! Персидское царство… Как жаль, что наследники великого Кира ничего не восприняли из мудрости его правления и его заветов…

– Под луной ничего нового, мой друг. Тирания плодит рабское сознание и лишает людей мужества. Им ли противостоять свободным людям, – подхватил разговор Клит.

– Это так. Свобода свободой, но Персидское царство в тридцать раз больше Македонии, а армия персов исчисляется не десятками, а сотнями тысяч воинов. И ты, царь, все-таки уверен в быстрой победе и на этот раз? – обратился к царю Филота, старший сын Пермениона.

Гефестион гневно посмотрел на Филоту и осадил его:

– Мы идем за победами. Запомни это раз и навсегда! Вспомни битву при Херонее! Вспомни Фивы! Александр не знает поражений!

Филота выдержал взгляд ближайшего друга царя и отвернулся, дав понять, что он предпочитает говорить только с Александром. Пусть знает Гефестион, который недолюбливает его, сына Пармениона. Он, Филота, уже не раз доказал Александру свою преданность, и тот доверил именно ему командование конницей.

Берег Азии медленно и неумолимо приближался.

Александра волновала неизвестность.

– Посмотрите, друзья, персы оставили пролив незащищенным! Что это воинская уловка? Ведь у них четыреста боевых кораблей!

– Против наших ста шестидесяти… – воскликнул Неарх, но вовремя спохватился и ободрил друга. – Вспомни Саламин. У персов тоже было тогда значительное превосходство. Да его рыбы съели.

Друзья рассмеялись.

Гарпал, назначенный казначеем, проворчал:

– В казне тоже не густо. Всего семьдесят талантов.

– И тысяча триста талантов долгу, которые я занял на поход, – уточнил Александр. – Действительно, весело! Поэтому мы и переплывем Геллеспонт. Но не тревожьтесь. Армией командую я!.. И мы вернемся победителями!..

На середине пролива царская триера остановилась. Остановилась и вся флотилия.

На палубу вышел прорицатель Аристандр в белой одежде, в зеленом венке на седых волосах, торжественно произнес молитвы.

Затем несколько воинов вывели грозно ревущего и упирающегося молодого быка. Александр вознес молитвы богам и одним ударом кинжала заколол животное в честь Посейдона, своенравного бога морей. Вслед за жертвоприношением царь совершил возлияние из золотых кубков пятидесяти дочерям Нерея – нереидам.

Войско со всех кораблей внимательно следило, как приносит жертву богам их полководец. Это вселяло уверенность, что боги позволят благополучно высадиться на берег.

Едва последняя капля вина упала в синие воды пролива, Александр высоко поднял золотую чашу над головой и бросил ее в воду.

– Посейдон! Прими мой дар!

Теперь можно было спокойно продолжать намеченный путь. Когда вдали показался берег Азии с извилистой линией вершин горной цепи, где когда-то поднимались могучие стены богатой Трои, Александр лично направил триеру к бухте, которая со времен Ахилла и Агамемнона называлась «гаванью ахейцев» и над которой высились надгробные курганы Аякса, Ахилла и Патрокла.

Приближаясь к берегам легендарной Трои, воспетой Гомером, Александр с благодарностью и нежностью вспомнил последнюю встречу и разговор со своим учителем Аристотелем.

Аристотель шагнул навстречу царю с тяжелым ларцом в руках, открыл его и показал уложенные папирусные свитки.

Вручая ларец Александру, учитель пояснил:

«Здесь собственноручно переписанный мною весь Гомер. Это мой дар тебе, Александр. Если в этом мире без войн не обойдешься, то покажи себя в сражениях таким же доблестным, как гомеровский Ахилл… Доблесть – это дар богов всем достойным».

Александр считал себя потомком Ахилла и, благодаря стараниям Аристотеля, взял себе Ахилла за образец. Это Аристотель внушил Александру мысль о том, что Ахилл ставил честь выше жизни и выше воли богов.

Приложив к груди ладонь, Александр низко склонил голову:

«Я не расстанусь с Гомером так же, как не расстанусь с мыслями о тебе, учитель!.. И с желанием объединить весь мир в одно целое, в одно царство, где бы перемешались все народы, все языки, все верования. Если мир один, то он должен быть и един».

Заглянув в глаза Александра, учитель задал вопрос, с которым уже не раз обращался к нему:

«Дозволь спросить тебя, царь, не изменилось ли главное твое убеждение, что спасти мир от варварства возможно единственным путем – культурой эллинов?»

«Нет, учитель, не изменилось. Благодаря тебе, я вынес убеждение: достичь неба можно, лишь поднявшись на вершины эллинской культуры. – Александр неожиданно громко рассмеялся. – А на себя я взваливаю роль посредника между небом и землей, между Востоком и Западом».

Аристотель снова обратился к Александру с вопросом:

«Как же ты объединишь Восток и Запад? У тебя ведь одно средство – оружие. А с помощью оружия не объединяют, а покоряют».

Голос Птолемея прервал воспоминания:

– Смотри нас встречают!..

На берегу нарядная толпа радостным ликованием приветствовала флотилию македонцев. Старейшины города Абидоса стояли с золотыми венками в руках, чтобы встретить с высшей почестью Эллады македонского царя.

Когда нос триеры врезался в песок бухты, где, по преданию, Агамемнон вытащил на песок свой черный корабль, царь с недюжинной силой метнул свое копье в землю Азии, прыгнул в воду и первым добрался до берега.

Копье вонзилось в землю и встало как вкопанное. Только подрагивало древко.

– Боги вручают мне Азию! – громко крикнул Александр.

Крики ликования, раздавшиеся со всех триер, были лучшим ответом царю.

Для греческих воинов сам факт того, что копье так глубоко вошло в землю врага, явился важнейшим символом – ведь здесь, на этой земле говорили боги, а удар копья был подобен приговору богов.

По старинному обычаю эта земля была теперь «завоеванная копьем».

II

Отряд Александра первым высадился на берег Илиона. Царь ощущал торжественность момента. Поэтому, когда он обратился к окружившим его военачальникам, в словах его звучала патетика:

– Боги предназначили мне войти в пределы Азии. В священном месте легендарной Трои мы должны почтить память Ахилла, ахейских и троянских героев.

Прорицатель Аристандр поддержал царя:

– Ты молод, но мудр, царь!

Перед македонцами раскинулись троянские курганы – курганы героев.

Начало похода по земле Азии Александр решил ознаменовать состязаниями.

Первым было состязание в беге вокруг кургана Ахилла. Нагие военачальники во главе с царем побежали с веселыми криками, раздававшимися все громче по мере приближения к цели. Первым к цели прибежал Неарх.

В числе многочисленных зрителей был Лисипп. Он невольно любовался красивыми, сильными фигурами совсем еще молодых предводителей похода.

После бега начались прыжки вперед и вверх…

Среди всеобщих криков одобрения Неарх в прыжках, также как и в беге, превзошел всех состязавшихся.

Затем участники состязаний были намазаны маслом для борьбы. Чтобы уменьшить скользкость, в масло втерли пыль.

Военачальники попеременно вступали в борьбу.

– Послушай, Гефестион, – обратился Александр к Другу, – не побороться ли нам с тобой, как бывало в детстве? Какими геркулесами были мы тогда!..

И оба друга с боевым азартом начали бороться по всем правилам спортивного искусства.

Лисипп, стоящий в густой толпе зрителей, не спускал глаз с Гефестиона, внимательно рассматривая сильно развитые мускулы его красивого гармоничного тела.

Из состязания в борьбе с Гефестионом победителем вышел Александр.

Затем все искупались в море, после чего состязания продолжились метанием дисков.

Диск Клита опередил диски всех других. Тогда счастья решил попытать Гефестион и выступил вперед. Гефестион отличался особенным искусством в метании диска. И хотя его диск и не опередил диска Клита, но и не остался позади: оба диска лежали совершенно рядом.

После состязаний Александр возложил венок на могилу Ахилла. На могиле же Патрокла то же сделал Гефестион – и тем Александр с Гефестионом освятили свою нерушимую дружбу, подобную дружбе Ахилла и Патрокла.

С нежностью посмотрев на Гефестиона, Александр обратился к друзьям:

– Ахилл был счастливейшим из смертных: при жизни у него был преданный друг Патрокл. А после смерти славу его воспел Гомер.

Оторвав взгляд от троянских курганов, Птолемей обратился к Александру:

– Не потому ли великий поход в Азию ты начинаешь от стен древнего Илиона, воспетого Гомером…

Птолемей не спрашивал. Он утверждал.

Александр уверенно и твердо заявил:

– Азия падет перед предводителями Эллады, как в древние времена перед ахейцами пала неприступная Троя…

Вслед за царем Гефестион торжественно, прочувствованно процитировал великого Гомера:

– «Бог войны испустил крик, подобный реву десяти тысяч сражающихся воинов…»

Александр продолжил вслед за другом:

– «…и греки, и троянцы охвачены ужасом, до того громок и могуч голос ненасытного бога войны».

Вдруг почувствовав себя мальчишкой, Александр гордо вскинул голову, крикнул:

– Я – Ахилл, сын Пелея!

Гефестион подхватил:

– Я – Патрокл, сын Метения…

Неарх с азартом воскликнул:

– А я Одиссей – сын Лаэрта!..

Один из гетайров, внимательно следивший за игрой, спросил:

– Ахейцы есть. А где троянцы?

Все оцепенели.

Птолемей быстро нашелся, сделал широкий жест рукой в направлении троянских курганов:

– Троянцев нет. Все они лежат в этой земле.

На лице Александра промелькнула легкая тень огорчения.

Никто не хотел продолжать игру.

И тогда вперед выступил Клит:

– Тогда быть мне Гектором, сыном царя Трои Приама.

На сторону Гектора встало еще несколько воинов. И началась яростная схватка…

Направо и налево «ахейцы» и «троянцы» разили мечами пустоту, издавали победные крики…

Внезапно Ахилл-Александр копьем поразил Гектора-Клита…

Все мгновенно протрезвели…

Александр подошел к Клиту и крепко обнял его…

Для македонян участники Троянской войны были отнюдь не эпическими образами, а людьми из плоти и крови, незримо присутствовавшими здесь на этой земле.

Вечером Александр в сопровождении друзей отправился в храм Афины, где жрецы хранили щит, с которым ходил в бой Ахилл.

Когда друзья подошли к храму, их уже встречали жрецы. Верховный жрец с глубоким почтением приветствовал молодого царя:

– Хвала и слава тебе, царь Александр, дерзнувший освободить покоренные персами народы Эллады. Запомни, эллинские города, расположенные на азиатском берегу, будут с радостью встречать македонскую армию. Ради нашей Эллады, ради наших очагов, ради всего, что мы любим и чтим, царь, будь победителем!

Войдя в храм, Александр долго рассматривал щит Ахилла.

Прекрасно отделанный с внутренней и внешней стороны, окаймленный трехгранным выступом из блестящего металла, держащийся на пряжке, покрытой пятью слоями серебра, украшенный изображением героя – таким он предстал взору царя.

Александр, как завороженный, рассматривал доспехи Ахилла, затем обратился к верховному жрецу:

– Если я буду владеть доспехами своего предка Ахилла, то буду непобедим!..

В полной тишине македонский царь положил на алтарь Афины свой собственный щит как жертвенный дар.

Посоветовавшись со жрецами, верховный жрец торжественно вручил доспехи Ахилла Александру:

– Вручаем тебе доспехи великого Ахилла. Будь достоин их, Александр!

Приняв их, Александр спросил верховного жреца:

– Будет ли моя судьба равной судьбе Ахилла?

– Она превзойдет судьбу Ахилла, если ты сделаешь тот же самый выбор между короткой жизнью, исполненной славы, и жизнью долгой, но бесславной, – ответил верховный жрец.

Царь надел на голову шлем Ахилла:

– Я сделал выбор! И впредь сделаю все, чтобы достичь поставленной цели, и победы оправдали бы понесенные жертвы, как оправдали их победы Ахилла.

Окинув долгим взглядом царя, верховный жрец торжественно изрек:

– Таков и выбор богов. То, что называют свободой, заключается в возможности, предоставляемой нам богами, среди деяний выбрать то, что мы должны совершить.

Взяв в руки щит и копье великого Ахилла, Александр, как священную клятву, торжественно произнес:

– «Будет некогда день и погибнет великая Троя, старец погибнет Приам и народ копьеносца Приама!»

На протяжении всего похода перед каждой битвой телохранители приносили Александру щит Ахилла.

III

По возвращении в Афины Таида неожиданно почувствовала душевную пустоту, а в родном городе – настороженность и даже некоторую враждебность к себе. Большинство знатных афинян продолжало ненавидеть македонцев, и эта ненависть невольно коснулась и ее.

Все в городе знали о выступлении Таиды в шатре македонского царя в побежденных Фивах. И даже защита заговорщиков, которой многие в Афинах восхищались, и одержанная ею победа над Александром не могли сдержать гнева афинян.

Неясная тревога закралась в душу Таиды.

Дни проходили за днями, а вестей от Птолемея не было. Уверенность в том, что скоро она будет сопровождать блистательных молодых полководцев по землям Персидского царства постепенно таяла.

В ближайшие дни Таида решила снова посетить жрицу Панаю.

Но в первую очередь она задумала осуществить дерзкий план, который начинал складываться у нее в голове.

– Сегодня все должно измениться, – твердо внушила она себе.

Живой ум Таиды никогда не бездействовал. Она была решительна, изобретательна и всегда находила выход из любой ситуации. Вместе с Иолой они неожиданно появятся в армии Александра. Таида уже выбрала, кто их будет сопровождать.

У женщины очень мало шансов утвердиться в жизни, настоящие хозяева жизни – мужчины, – эту истину гетера постигла еще в детстве. Но она ясно осознавала свою особенность. И для себя твердо решила, что никогда не будет игрушкой в руках мужчины. Мужчина, который хоть раз познает ее любовь, никогда не захочет расстаться с нею. В любви она всегда будет выходить победительницей, и триумф ее женственности даст ей ощущение могущества.

Таида еще нежилась на ложе, когда вошла рабыня и подала ей дощечки. Любовные записки, которые она получала каждое утро, окончательно разбудили ее.

– Ну и бестолковый! Требует, чтобы я принадлежала только ему и никому больше! Чего он ждет от гетеры? Пусть купит себе рабыню. А я люблю свободу!..

– Госпожа права, – сказала ей в тон рабыня.

– Военачальники, торговцы, философы, поэты, художники, – все они одинаковы. О боги, как много я получаю посланий, в которых мужчины собираются умереть из-за меня! И хоть бы один сдержал обещание!

Рассмеявшись над своими словами, Таида очень медленно села на ложе, потом потянулась и вскочила. Обнаженной она направилась в купальню в сопровождении рабыни, которая несла благовония, притирания и свежие простыни ярко-желтого цвета.

В доме Таиды гостила Иола. Когда Таида вошла в ванную комнату, Иола лежала на массажной скамье. Рабыня занималась ее спиной.

Таиду восхитил контраст между бледно-розовым мраморным телом Иолы и склонившимся над ней эбеново-черным мускулистым телом рабыни. Черная кожа рабыни блестела, груди раскачивались в так каждому движению.

Зеленые глаза Иолы были печальны.

«Она не перестает думать о Неархе, – подумала Таида и ей стало жаль подругу. – Сегодня за завтраком надо будет ее развеселить!»

– Наконец-то! – вскричала Иола. – Я думала, что ты проспишь сегодня весь день.

– О, нет! Хватит грустить! Сегодня я кое-что расскажу тебе, а завтра…

– Что завтра?

– Что завтра – расскажу за завтраком…

Таида с наслаждением погрузилась в теплую ароматную воду.

Заботы о красоте собственного тела были одной из основных обязанностей человека в древней Греции. И гетеры свято соблюдали эту обязанность.

Когда массаж и умащивание благовониями завершились, гетеры, накинув на плечи тонкие шелковые накидки, сели в саду завтракать.

Отрезая фрукты маленькими ломтиками, Иола машинально макала их в вино. Глаза ее были по-прежнему грустны.

– Ты до сих пор не можешь прийти в себя от разлуки с Неархом? – с участием спросила Таида.

– Это ужасно! – прошептала Иола и разрыдалась. – Только богам известно, кто вернется из этого похода… Арес, бог войны, беспощаден… А все мы смертны… Я люблю, люблю его. Но это был только сон. Таида, прочти по звездам нашу судьбу!..

С минуту Таида молчала, потом проговорила:

– Сегодня ночью я изучала расположение звезд… И увидела путь, на который мы обе вступим… Он труден и прекрасен и озарен блеском благоприятных звезд. Мы с тобой уже стоим на нем. Но скоро он разделится: одна дорога – моя, другая – твоя. Одна направляется в беззвездную часть неба, другая идет среди красноватых звезд, которые предвещают опасности, войны, пылающие города. Над этой дорогой горит небесный залог победы; она кончается у подножия трона. – Голос Таиды становился все тише и тише. – Я не знаю, которая из дорог моя, которая – твоя. Я еще только учусь… плохо читаю линию судьбы по звездам.

Таида замолчала и вдруг весело тряхнула гривой своих волос:

– Но хватит о печальном.

Ослепительная улыбка преобразила лицо Таиды.

– Давай больше не будем ждать вестей от Птолемея и Неарха. Давай сами будем вершить наши судьбы. Знаменитый художник Апеллес сейчас находится в армии Александра. Он задумал нарисовать фреску «Битва Александра с персидским царем Дарием». Апеллес зовет к себе своего любимого ученика Ореста.

– И что ты задумала на этот раз? – без всякого интереса равнодушно поинтересовалась Иола.

– Завтра вечером один очень богатый афинян Эвклид устраивает у себя пир, на котором будет много интересных и нужных людей. Там будет и Орест. Я постараюсь все устроить так, чтобы Орест влюбился в одну из нас и взял нас с собой.

– Я сейчас не нуждаюсь ни в чьей любви. А если этот несчастный влюбится в тебя, то, конечно, он ни на секунду не захочет с тобой расстаться, – в словах Иолы прозвучала горечь, так как, кроме Неарха, она никого сейчас не хотела видеть, но обидеть подругу ей тоже не хотелось.

– Хорошо, я пойду с тобой! Хотя мне бы хотелось поскорее получить приглашение от Неарха.

– А вдруг это будет счастливый случай! – настаивала Таида.

Без всякого воодушевления Иола дала согласие сопровождать подругу.

Дворец Эвклида был одноэтажный, как большинство домов в Афинах. Роскошь дворца ослепляла.

В столовой, имеющий величественный вид, весь пол был устлан дорогими сидонскими коврами. Ложа отдохновения были из черного дерева с многочисленными подушками. Всюду были расставлены статуэтки и скульптурные группы из мрамора, бронзы, слоновой кости и золота. Потолок, стены и двери расписаны сценами любви.

Окна выходили в громадный сад, полный распустившихся редких цветов.

Эвклид представил гетер своим гостям. И скоро они оказались в центре внимания.

– Таида! – воскликнули разом несколько гостей.

Один знатный афинянин сказал другому:

– Клянусь богами, я не думал встретить ее так близко и так неожиданно.

– Вы знакомы с Таидой?

– Я несколько раз встречал ее на знатных пирах, но она ни разу не удостоила меня своим вниманием.

– А мне нравится золотоволосая.

– Они дополняют друг друга, как день и ночь.

Девушки шли среди гостей, рассматривая их и беседуя между собой.

– Твой Эвклид плоский, как золотая монета, – тихо заметила Иола.

– На то он и богач, и ты, несомненно, права! – шепнула в ответ Таида.

На пиру у Эвклида собрались представители афинской знати. Эти отпрыски знаменитых людей, все изнеженные и испорченные, прожигали жизнь в оргиях.

Многие старались понравиться гетерам, расспрашивали их, что они собираются делать в Афинах, надолго ли задержатся здесь.

– Это зависит прежде всего от того, найдем ли мы достойных покровителей.

Окружившие гетер представители золотой молодежи разом воскликнули:

– О-о-о! Мы перед вами!

– Вы уверены, что вы достойные? – смеясь, обратилась к молодым людям Таида.

– Они уродливы, как низменные пороки, – недовольно проворчала Иола.

– Подожди, вечер только начинается.

– Они напыщенны, как павлины, – не унималась Иола.

– Главное – найти покровителя, у которого много золота, – подсказывал девушкам Эвклид.

– Без сомнения… но… все же… Сердце женщины не всегда покупается! – засмеялась Таида.

Гетеры переглянулись между собой.

Внезапно перед ними возник высокий красивый юноша.

– Она! Это она! – воскликнул он, обращаясь к Таиде.

Таиду, Иолу и юношу обступили со всех сторон любопытные, но юноша не обращал на них никакого внимания.

Он взял Таиду за плечи, поворачивал во все стороны и говорил отрывистыми фразами сам себе, ни к кому не обращаясь.

– Какая линия… блеск глаз…

Иола переводила взгляд с юноши на удивленную подругу.

– Какой-то сумасшедший! – шепнула она Таиде.

– Склони голову на плечо!.. Сними пеплум!.. Покажи всем свою красоту!..

Таида, схватив Иолу за руку, попыталась ускользнуть из рук юноши… Девушки быстро отошли в глубь комнаты. Толпа молодежи последовала за ними.

– Оставь меня в покое!.. Эвклид, что происходит?

Но Эвклид лишь улыбался, явно наслаждаясь происходящим.

– Я вам запрещаю приближаться ко мне! – гневно крикнула Таида.

– Ты сердишься? – удивился юноша. – Если боги создали тебя совершенной, то это для того, чтобы ты радовала своей красотой человеческие взоры… Сними одежды!.. Покажись во всей красоте!..

Таида, наслышавшись о нравах молодых афинян, подумала, что этот – один из наиболее опасных. Она потащила Иолу к выходу. Но по знаку хозяина дома рабы преградили им дорогу.

– Выпустите нас сейчас же! – приказала Таида.

Эвклид, рассмеявшись, решил представить гетерам молодого безумца:

– Не бойтесь его! Он художник! Это Орест!..

– Орест! – воскликнула Таида и неожиданно ослепительная улыбка осветила ее лицо.

Взгляд Ореста остановился на больших прекрасных глазах Таиды.

– Понятно. Ты приняла меня за очередного поклонника, – невнятно пробормотал он. – Запомни, мой культ – красота и божественные формы. Я изображу тебя на своей фреске в образе Афродиты.

Таида с благодарностью протянула Оресту свои изящные руки. Он задержал ее руки в своих.

– Красивая рука, счастливая рука!

– Предскажи ей ее судьбу по линиям руки, как тебя учили недавно, – сказал наблюдавший за ними Эвклид.

– Ты хочешь этого? – спросил Орест у Таиды.

Гетера кивнула в знак согласия.

Орест стал внимательно рассматривать строение и линии руки Таиды.

– Красноречие, слава, талант танцовщицы и любовь сделают тебя царицей.

– Царицей! – повторили все.

Иола впервые за все последние дни улыбнулась.

– Это невозможно! – смущенно прошептала Таида.

– Да здравствует царица! – смеясь, воскликнули гости.

Эвклид попытался объяснить гостям двойной смысл предсказания:

– Это значит, что у нее будет много поклонников.

– Очень богатых и знаменитых, – добавил один из гостей.

– Не все богатые знамениты, не все знаменитые богаты, – поправил его Орест.

Пир протекал с возлияниями богам, с песнями, смешанными с поцелуями и объятиями. Иола отказывалась выбрать себе поклонника.

Орест, возлежащий рядом с Таидой, не сводил с нее восторженных глаз.

– Только художники и поэты возвратят когда-нибудь Афинам их блеск и гордость. Политики и военачальники обрушили наш город в пучину зла. Даже великий Апеллес ударился в политику. Зачем ему война? Художники должны воспевать красоту!..

– Разве ты не собираешься последовать за ним? Я слышала, он зовет тебя…

– Если все художники покинут Афины, то что станется с нашим великим городом?

– Но ведь царь Александр хочет отомстить персам за поругание афинских святынь… Он уже переплыл Геллеспонт…

– Ненавижу македонцев. Они грубы и невежественны. Их удел – насилие и войны… Одна тирания сменит другую… Священная красота не должна думать о безумии. Красота должна думать о красоте…

– Значит, ты не поедешь вслед за своим учителем?

– Только если ты последуешь вместе со мной, – осушив очередной кубок, смеясь, сказал художник.

Таида почувствовала, как его губы слегка коснулись ее губ.

– О богиня моей жизни!

Сердце Таиды учащенно забилось. В ее сознании зазвучал голос, жесткий и осуждающий. Но она осталась глуха к нему. Сейчас ничто не было важным, только одно – уговорить Ореста уехать вместе с ней в армию Александра.

Скучающая Иола подошла к подруге:

– Ты не обидишься, если я покину тебя?

– Сейчас поздно. Тебя кто-нибудь проводит?

– Желающих меня проводить достаточно.

– Тогда до встречи! – кивнула подруге Таида.

– Желаю хорошо повеселиться и одержать победу!

Таида рассмеялась:

– Непременно постараюсь воспользоваться твоим советом.

Ночь вступила в свои права. Яркая луна освещала улицы Афин. Орест и. Таида решили пройтись по ночному городу до дома Таиды.

Серп нарождающегося месяца, выскользнув из-под серебристого облачка, освещал мягким светом безлюдную улицу.

– Не могу понять тебя, Таида, почему ты так стремишься попасть в армию Александра? Македонцы живут только убийством и кровью. Неужели ты не боишься войны?

– Я не боюсь, – сказала она после недолгого молчания. – Я только предвижу будущее. Мы должны отомстить персам…

– Месть – это низменное чувство. Оно недостойно женщины. Ты должна служить красоте. В этом твое призвание.

Таида страстно воскликнула:

– Неужели ты остался бы равнодушным, если бы увидел сыновей Эллады униженными, голодными, потерявшими образ человеческий?

Она опустила голову, затем взволнованно продолжила:

– Наступит день, когда царь Александр воссядет на троне персидских царей, и мир преклонит колени перед его мощью!

Но Орест мало вникал в смысл слов Таиды. Он наслаждался музыкой ее голоса.

– Я люблю тебя, божественная эллинка! – воскликнул художник.

Прежде чем Таида успела ответить на его порыв, на улице раздался взрыв смеха.

Таида и Орест, растерянно, ничего не понимая, вглядывались в темноту. Навстречу им бежало двое молодых людей. Один бросился на Ореста, другой хотел схватить Таиду.

Орест ударом ноги свалил нападавшего, но тот тут же вскочил на ноги.

Раздались крики неизвестно откуда появившихся молодых людей:

– Смерть изменнице!

– Она предала Афины!

– Продалась неотесанным македонцам.

– Замолчите, Таида – гордость Афин, – пытался защитить Таиду Орест.

Но его крик утонул в хоре голосов.

– Убейте ее!

– Не трогайте ее, не прикасайтесь к ней! – исступленно кричал Орест. – Безумцы! Вы уничтожаете лучшее украшение Афин!..

И вдруг массивный камень обрушился на голову Ореста.

Крик ужаса вырвался из груди Таиды.

– Орест! Орест! Это из-за меня. Целились в меня!..

Таида склонилась над Орестом.

Он был мертв.

Снова посыпались градом камни. Один камень попал Таиде в плечо. Затем появилось красное пятно на лбу, кровь показалась у нее на лице и потекла по хитону. Гетера слабо вскрикнула и упала.

– Остановитесь! – приказал властный мужской голос.

Нападавшие мгновенно убежали от ночной стражи.

Но Таида уже не слышала мерных, удаляющихся шагов своих спасителей, которые уносили бездыханное тело Ореста.

Стража прошла мимо, не заметив распростертую на земле женщину.

Не известно, сколько она пролежала без сознания. К жизни Таиду вернула предрассветная прохлада.

Дрожа всем телом, Таида поднялась на ноги. Оказывается, она лежала у нижних ступеней высокой лестницы, ведущей на вершину холма. Она стала карабкаться наверх. Лишь инстинктивная жажда выжить заставляла ее передвигаться с одной ступеньки на другую. Время от времени ступени начинали бешено вращаться перед глазами. Вдруг ноги ее подкосились и она стала падать лицом вниз. Но ожидаемого удара о камни не последовало. Раздался крик: «Это же Таида!», и чьи-то руки подхватили девушку, не давая ей упасть. И сразу же Таида провалилась в темную бездну небытия.

В течение дня и последующей ночи она несколько раз на короткое время выныривала из забытья, но не давала себе труда даже сообразить, где она находиться. Рано утром сознание ненадолго вернулось к ней. Осторожно ощупав под простыней свое тело, Таида поняла, что лежит голая, грязь с нее смыта, на раны наложены повязки. Даже слегка коснувшись одной из ран, Таида громко застонала от пронзительной боли.

Стон этот, по-видимому, послужил сигналом, и на пороге возникла темная фигура, которая, странно раскачиваясь из одной стороны в другую, направилась к ее ложу. Таида попыталась пошевелить головой, чтобы прогнать кошмар, но через мгновение радость ворвалась в ее сознание. К ней подходила жрица Паная. Таида внезапно ощутила жар и стала сбрасывать с себя покрывало.

– Нет, нет, ты должна лежать в тепле, – мягко проговорила жрица, укрывая ее снова, и пальцы ее нежно коснулись девушки.

Немного погодя, Паная отошла и сразу вернулась, держа в руках чашу:

– Вот, выпей, сколько можешь.

Таида жадно глотала приятную на вкус жидкость, пока не выпила все до капли.

– Очень хорошо, – довольная улыбка осветила лицо Панаи, – а теперь поспи, тебе нужен отдых.

Внезапно вспомнив Ореста, Таида заплакала:

– Он погиб из-за меня. Путь к Александру закрыт.

– Успокойся. Тебе нельзя сейчас нервничать. Все обсудим, когда поправишься. А теперь поспи, тебе нужен отдых.

Нежный голос Панаи и целебный отвар постепенно стали успокаивать Таиду. Погружаясь в сон, она прошептала:

– Благодарю!..

На двадцатый день Таида проснулась и почувствовала себя совершенно здоровой. Хотя у нее ничего не болело, она еще долго лежала на ложе, наслаждаясь часами выздоровления. Она встала лишь к вечеру. Тщательно вымылась, волосы причесала по моде, забрав их в тугой узел.

Когда жрица Паная появилась на пороге, Таида стояла посреди зала.

Теплый звездный вечер навис над садом. Жрица Паная сидела на мраморной скамье, прижав к груди тихо плачущую Таиду.

– Сознание выполненного перед богами Эллады долга скоро подавит в твоем сердце тоску утраты Ореста, – мягким голосом говорила Паная.

Таида подняла на жрицу мокрые от слез глаза:

– Моя ли в том вина, что воспоминания об убийстве Ореста преследуют меня днем и лишают покоя ночью? Напрасно я повторяю себе твои мудрые советы. Если путь к Александру начинается с таких жертв, как сожжение Фив, убийство Ореста, ненависть ко мне афинян, выдержу ли я посланные мне свыше испытания?

Паная ласково погладила гетеру по голове:

– Жертва не была бы жертвой, если бы не отнимала у человека счастья. Потом, кто знает, может быть, Александр и есть твое счастье… Когда-нибудь ты узнаешь, что такое любовь. Любовь дарят и берут одновременно.

– Но ведь ты никогда не знала мужчин. Откуда тебе знать о любви.

– У любви много оттенков… Есть вещи, которые могут наполнить жизнь любого человека. Для меня это служение богине Афине. Для других – искусство, науки… Для тебя – завоевание сердца македонского царя, чтобы вернуть величие Элладе.

Таида прижалась лицом к плечу жрицы:

– Да, ты права. Персы надругались над моим родом. Я стараюсь забыть об этом и не вспоминать день убийства матери… Но… это невозможно!.. Посвятить свою жизнь уничтожению персидского владычества – этой цели я согласна служить до конца. Только нельзя медлить!.. Надо скорее встретиться с македонским царем…

Жрица с нежностью заглянула в глаза Таиде:

– Запомни, твое стремление может и не принести ожидаемого счастья. Каждый хочет найти счастье, но искать надо с умом. Послушай, Таида, трудно изменить себя, но можно научиться управлять своими мыслями. Можно начать думать над своими поступками и сделать так, чтобы обстоятельства работали на нас, а не против нас. Случай с Орестом – это предупреждение богов. Не торопись. Ты прекрасна и полна жизни, у тебя впереди еще много времени. Александр должен сам позвать тебя. И Птолемей тоже.

– Ты уверена в этом?

– Я это знаю. Иначе не может быть. Только надо просчитывать и предугадывать ход событий, научиться ждать. Ты не должна быть игрушкой в чужих руках. Такие мужчины, как Александр, любят наслаждаться в обществе женщины тонкой беседой, игрою ума. Таких, как ты, великие должны принимать как равных себе. Намерения богов скрыты от глаз людей. Должно быть, ты родилась на свет с достоинствами царицы, если выбор жрецов пал на тебя. Только жертва ради чужого благоденствия – священная обязанность гражданина, приближает нас к бессмертным богам.

И снова перед глазами Таиды предстал Александр с лаврами победителя на челе. Густые рыжие волосы кудрями падали на плечи, ярко-синие глаза пристально смотрели на нее.

«Александр победит Дария! И я скоро увижу его!» – Таида уже не сомневалась ни в победах Александра, ни в своих победах.

IV

В Вавилоне наступило утро. И первые лучи солнца осветили обелиски перед дворцами вельмож и колонну, где были высечены слова законов Хаммурапи. Осветились крыши построек. Ворота храма богини Иштар, самого красивого здания в Вавилоне, излучали голубоватый свет дорогих изразцовых плит, которыми были выложены наружные стены.

У входа в зимнюю резиденцию царского дворца и в самом дворце, который выстроил себе на берегу Евфрата Набопаласар, отец Навуходоносора, с самого утра началась суматоха.

Наружный дворцовый двор был окружен отрядами отборных солдат в парадной форме.

Персидский царь Дарий Третий Кодоман вызвал на военный совет в одну из своих столиц персидских полководцев и начальников наемных греческих войск.

Баснословная роскошь дворца ослепляла: величественные порталы были отделаны хитроумным орнаментом работы старых халдейских мастеров; исполинские фигуры крылатых львов охраняли входы; гранитные, бронзовые, медные, каменные статуи высокомерно застыли у стен; просторные входы во внутренние покои были завешены тяжелыми портьерами из плотных дорогих тканей; полы были устланы коврами работы самых искусных ковровщиков, такими пушистыми, словно человек ступал по травянистым лугам Месопотамии; лабиринты коридоров и внутренних дворов были обсажены пальмами, ароматным кустарником, завезенными из далеких стран; поражали воображение фонтаны самых причудливых форм.

Цветы из золота украшали необычайных силуэтов вазы, с золотой отделкой; из золота была мебель для сидения; золотые чаши для напитков; золотые светильники при входе; золото на сандалиях и поясах; из золота рукоятки кинжалов и ножны для мечей; золотом затканы одежды; золотой пудрой посыпаны волосы – и вся жизнь оправлена в золото.

Нервное ожидание царило в это утро и во дворцах высших сановников и военачальников, которые облачались в парадные одежды, в самое дорогое и красивое, что у них было. К одеждам прикалывались знаки царских отличий, полученные за собственные дела или унаследованные от предков. Затверживались речи, заготовленные к военному совету и заблаговременно нанесенные на восковые таблички.

Каждый втайне надеялся, что именно его слово произведет на всех самое сильное впечатление. Каждый уповал только на собственное могущество, основанное на золоте, на свой разум, ослепленный блеском золота.

Дворец постепенно заполняли высшие сановники, военачальники. У входа то и дело останавливались паланкины, один роскошнее другого. По всем внутренним дворикам и галереям распространялось благоухание нарда, которым были умащены тела придворных. Одежды сверкали драгоценными камнями.

А в это время слуги начали облачать царя в тяжелые царские одежды. На пурпурного цвета нижнее одеяние с рукавами до запястий, во всю длину которого, от шеи до подола, тянулась широкая белая полоса, был накинут кандис. Под цвет одежды были и штаны. Массивные золотые оплечья, пояс, украшенный многочисленными драгоценными камнями, браслеты дополняли наряд. Отделанные золотыми пластинами башмаки на толстой подошве увеличивали рост царя.

Наконец на голову воздвигли высокую тиару с диадемой.

В таком облачении, с золотым скипетром в виде посоха в руке и с завитой по ассирийской моде бородой, посыпанной золотой пудрой, персидский царь Дарий Третий Кодоман и отправился на военный совет в тронный зал в сопровождении опахалоносцев и телохранителей.

Едва царь со свитой вступил в тронный зал, военачальники и члены государственного совета низко поклонились царю, скрестив руки на груди. Из благоговения к царскому сану руки всех присутствующих были закрыты рукавами одежды.

Среди придворных особо выделялись маги, одетые в белые одежды. Только верховный маг, подобно царю, был облачен в пурпурную мантию.

Царь поднялся по золотым ступеням к трону, около которого с обеих сторон возлежали любимцы царя – гепарды. Телохранители и опахалоносцы расположились на площадке рядом с троном. Самый трон покоился на золотых львиных лапах, а золотой лев, вытянутый во весь рост, передними лапами обхватывал сзади очень высокую спинку трона, который, несмотря на свою высоту, был установлен еще и на подставке.

Дарий Третий Кодоман сел, поставив ноги на ножную скамейку в виде черепахового панциря, отделанную золотом и перламутром, за ним сели и все присутствующие в зале: сын царя Дария – Арбупал, зять царя Дария – Мифридат, сатрап Ионии и Лидии – Спифридат, брат Спифридата – полководец Ресак… Было здесь и еще много полководцев персидского войска, все знатные, богатые люди, уверенные в собственной власти, привыкшие к безопасности в своей огромной стране.

Немного в стороне сидел начальник наемных войск Хоридем, который изредка скользил взглядом по самодовольным лицам персидских вельмож.

Персидский царь возвышался над всеми во всем блеске царственного величия. Одежда и украшения только дополняли общее впечатление царственности, которой веяло от всей его фигуры, от надменного, красивого, с правильными чертами, гордого, орлиного профиля Дария.

В тронном зале наступила тишина.

Дарий, восседая на троне, обводил присутствующих сверху долгим взглядом: недалеко от трона, на ступенях лестницы, располагались атравины – носители священного знания из племени магов, у подножия лестницы, опираясь на шелковые подушки, сидели на пушистых коврах персидские полководцы.

Царь поднял руку. Это был знак начинать военный совет, его согласие выслушать вступительную речь.

Правитель Фригии у Геллеспонта, надменный Арсит поднялся со своего места, подошел к подножию трона, прикрыл рот рукой, так как дыхание говорившего не смело коснуться царя царей, и осторожно и льстиво открыл военный совет следующими словами:

– О, великий царь царей Дарий, носитель света Ахурамазды, владыка мира, искупитель народа, защитник границ, сын правды, дозволь сообщить тебе…

Дарий, невозмутимый, с абсолютно спокойным лицом, опустил вниз глаза, разрешив придворному говорить.

– В священные пределы твоего государства вторгся македонянин Александр. Он перешел через Геллеспонт, имея тридцать тысяч пеших воинов и две тысячи всадников.

Царь царей жестом остановил придворного. С высоты трона раздался его бесстрастный голос:

– Я, Дарий, царь царей, царь Персии, царь четырех стран света, царь всего, преемник великого Кира, сын Артаксеркса, Ахеминид, говорю так: «Дерзкого македонца, сына лжи, растоптать копытами коней наших».

Один из шести, стоявших недалеко от трона особо приближенных к царю, воскликнул:

– О, великий царь, о свет Ахурамазды, царь македонцев будет ползать на животе перед твоим троном, прося пощады…

Подобострастные голоса слились в ровный рокот склонившихся в нижайших поклонах придворных:

– Все подвластно воле твоей!

– Будет именно так, царь царей!

– Так! Именно так! – выкрикнул со своего места сын Дария Арбупал. – При первом же сражении мы убьем Александра. Война кончится за один день.

Арбупал был еще совсем юн. Это была его первая война. И он ждал своего первого сражения с жадным нетерпением юности.

– Пусть идет! – дерзко выкрикнул он.

Сидящий в стороне военачальник афинских наемников Хоридем с презрением посмотрел на персидских царедворцев. Они ослепли и не видят, что неисчислимая персидская армия давно уже не так воинственна, как была при великом Кире и даже еще не так давно – при нечестивом Ксерксе. Они не хотят понять, что эллинские города, расположенные на азиатском берегу, будут с радостью встречать македонского царя, чтобы освободиться от персидского гнета.

Молодой Александр умен и талантлив как полководец. Решив завоевать Азию, он все учел: и разрозненность народов Персидского царства, праздность и лень полководцев, а главное, бездеятельность царя.

Хоридем решительно встал, вышел вперед, повернулся лицом к царю:

– О, Дарий, царь великий, царь Персии, царь четырех стран света, владыка мира, защитник границ, позволь мне донести до тебя мои слова…

Дарий сидел неподвижно, как статуя. Только сдвинул брови и пошевелил указательным пальцем, унизанным перстнями.

– Этот македонец уничтожил непобедимых фиванцев и разрушил Фивы… Он смел и хитер! Битва с македонским царем будет трудной!

Царь коротким жестом, ударом ладони по подлокотнику трона, прервал Хоридема:

– Говорит Дарий! Царь! Запомни, афинянин: и Фивы, и Афины, и страна его Македония, как и все другие страны, – лишь пыль под колесами моих колесниц.

Гул одобрения вторил словам царя царей.

Неприязненно, с негодованием смотрели персидские военачальники на Хоридема, осмелившегося раньше них обратиться к Дарию. Но Хоридем, на беду свою, не замечал этих взглядов:

– О, великий царь! Прикажи – и я с моими воинами остановлю проклятого Македонца!

Забывшись, Хоридем подошел к шести особо приближенным царя, которым было разрешено стоять в присутствии повелителя, лишь приложив руку к сердцу. Они угрожающе двинулись навстречу, преградив эллину дорогу к царю.

Все замерли.

Один из шестерых, повернувшись к царю, попросил разрешения говорить:

– О, Дарий, царь царей, дай слово и мне.

Дарий коротко приказал:

– Говори, Нифат!

– Войско Александра, царя Македонии, как и флот, многократно уступают твоей армии и флоту. У тебя, о великий царь, достаточно верных полководцев и воинов, чтобы сбросить в море нечестивых македонцев! Не этому дерзкому наемнику и чужеземцу должна принадлежать честь уничтожения врага персов!

Хоридем, не забыв о своем свободном происхождении, а потому, не испросив разрешения царя, перебил Нифата и, возвысив голос, вскричал:

– Великий царь, греческие воины доказали верность тебе во многих битвах и ни разу не показали спины врагу! Да будет тебе известно, о Дарий, единственная сила, способная остановить царя Александра – мы, эллинские наемники!

Хоридем и не помышлял оскорбить персов. В пылу честолюбивой страсти он не подумал, что его слова могут вызвать взрыв возмущения.

– Нечестивец!

– Своими речами он унижает персов!

– Наемник должен знать свое место!

Особо приближенные к царю, схватившись за рукоятки кинжалов, торчащие у них за поясом, подступили к Хоридему.

По знаку Мифридата стража схватила Хоридема с двух сторон за руки. Профессиональным движением мастера рукопашного боя, которому он научился у Панкратиона, Хоридем сбросил на пол стражу. Персидские вельможи отступили вверх по ступеням ближе к царю, выхватив из ножен кинжалы-акинаки.

Гепарды с горящими глазами рвались с золотых цепей.

Дарий ожил. Лицо его выразило изумление и гнев. Он понял, что, простив Хоридему его намек на персов, уступающих в храбрости греческим наемникам, он совершит ошибку.

Царь дал знак страже, и та тут же подбежала к греку, заломила ему руки за спину и бросила на колени перед ступенями ведущими к трону.

– Запечатайте навечно эти презренные уста, изрыгающие хулу и ложь, – бесстрастным голосом молвил Дарий.

Стража потащила Хоридема из зала. Он, сопротивляясь, остановил движение волокущих его стражников и, повернувшись к царю вполоборота, гневно прокричал:

– В моих словах нет лжи. Твоя смерть, Дарий, на твоем пороге. Имя ей – Александр!

Стража уволокла Хоридема из тронного зала.

Все онемели.

Видя общее оцепенение и растерянность, Дарий принял решение:

– Говорит Дарий! Царь! Мы поступим так, как и пристало полководцам великой державы. Мы двинемся навстречу македонцам, дадим бой и сразу покончим с Александром!

Бог добра, света, жизни и правды Ахурамазда взирал с одной из стен зала на восседающего на троне царя царей Дария Третьего Кодомана.

V

Александр, царь Македонский, вел свои войска по равнине Адрастея. Они были в пути уже четыре дня, но не обнаружили даже следов врага.

Царь, скачущий на Букефале рядом с Птолемеем и Парменионом, решил поделиться с ними тревожащими его мыслями:

– Персы уклоняются от встречи с нами.

– Да, это и страшит. Они явно избрали стратегию изматывания врага и лишения его возможности пополнить запасы продовольствия, – озабоченно вторил царю опытный Парменион.

Александр резко вскинул голову, синие глаза его гневно блеснули:

– Они увлекают нас все дальше в глубь безлюдного пространства, чтобы потом отрезать путь к отступлению. Надо срочно вызвать их на сражение.

Парменион задумался. Любимый полководец царя Филиппа, он был уже не молод, седина тронула его виски. Слушая высказывания Александра, тревожащие и его, он все больше жмурился, и морщины все резче проступали между седыми бровями. Как опытному полководцу, выигравшему не одну битву, ему была чужда поспешность молодого царя, но его смелость и находчивость восхищали. Зная, как в таких трудных случаях необходимо слово одобрения, Парменион обратился к царю:

– Наша пехота, хоть и малочисленней, но гораздо сильнее персидской.

Дальновидный и осторожный Птолемей задумчиво произнес:

– Я думаю, план разбить нас без битвы, уморить голодом принадлежит родосцу Мемнону, подлому предателю и наемнику.

– Если это так, то он жестоко поплатится. Не за родную землю рискуют жизнью греческие наемники, а за жалкую плату, – с ненавистью бросил Александр.

Если бы Александр знал, как глубоко прав был проницательный Птолемей, часто умеющий все рассчитать наперед. Именно Мемнон, грек с Родоса, предложил простой и эффективный план уничтожения македонской армии. Но на военном совете план Мемнона подвергся всеобщему осуждению. Ведь та земля, которую предлагал сжечь ненавистный чужак, втершийся в доверие к Дарию, размышляли персидские сатрапы, была их землей, покрытой плодородными полями, цветущими садами, богатыми городами. Они, персы, одним ударом победят этого глупого самоуверенного выскочку Александра, не жертвуя ни своими богатствами, ни подданными.

Но ни Дарий, ни персидские военачальники не ведали, что богиня Тихе зорко оберегала своего избранника Александра.

На одной из стоянок самые близкие к царю военачальники собрались в походном шатре Александра. Среди приглашенных был и племянник Аристотеля философ Каллисфен, которому царь поручил описание похода.

Чтобы нечаянно не проронить слово, считающееся у персов дурным, а также избежать какого-либо предосудительного поступка или жеста, Каллисфен много читал и подробно расспрашивал знающих людей о верованиях варваров и о богах, которым они поклоняются. На стоянках он делился своими познаниями с Александром и его окружением, так как Александр с самого начала похода строго приказал уважать обычаи и верования тех стран и народов, которые он собирался покорить.

Подобно Каллисфену, историю похода Александра начал писать и Птолемей, который с жадностью ловил каждое слово племянника Аристотеля.

– «И в начале было два духа, которые подобны были близнецам, и каждый из них был тогда сам по себе. И когда оба духа встретились, тогда они создали прежде всего жизнь и смерть, чтобы, в конце концов, преисподняя служила для злых, а небо для праведных. Из этих духов неверный дух избрал себе злое дело, а святой дух выбрал для себя справедливость, и он избрал себе тех, которые чистыми поступками угождают Ахурамазде», – рассказывал Каллисфен.

– Значит, у персов Ахурамазда – мудрый дух, а Ариман – злой? – поинтересовался Гефестион.

– Да, Ариман – создатель змей, жаб и насекомых, виновник всех земных бед и несчастий.

– В одной хвалебной песне песры поют: «Я назначаю эту жертву творцу Ахурамазде, лучезарному, величественнейшему, высочайшему, непоколебимому, мудрейшему, великолепнейшему телом, высшему по чистоте», – поделился своими познаниями Птолемей. – Да, кстати, я узнал, что в пределах Маргианы и Бактрии во времена Кира Великого объявился новый пророк по имени Зороастр. Ты слышал о нем что-нибудь, Каллисфен?

– О, это был очень интересный пророк. Зороастр наверняка наслушался проезжих иудейских торговцев, потому что убеждал народ, будто весь мир некогда сгорит во вселенском пламени, а все души умерших людей будут подвергнуты суду, который будет вершить Ахурамазда, единственный бог на небесах. Праведные души будут поселены в прекрасных садах, а все грешные – сгорят в очистительном огне. Этот Зороастр проповедовал, что вся земля станет полем великой битвы, которую ведут Ахурамазда и его добрые духи, язаты, против сил тьмы, возглавляемых Ариманом и его дэвами. Кстати, Ариман и его слуги тоже были созданы Ахурамаздой, но предали своего создателя и объявили ему вечную войну. Но самое интересное заключается в том, что Зороастр пытался убедить своих слушателей, что нет никаких богов и богинь, вершащих судьбу человека. Никто в небесах или в подземном царстве не вьет нитей жизни. Нет и всесильного случая, а человек является полным хозяином своей судьбы и сам своими поступками выпрямляет или запутывает свои пути.

– Ты хочешь сказать, что персы не верили и до сих пор не верят в судьбу и предопределение? – явно удивленный рассказом Каллисфена, с интересом спросил Александр.

– Да ведь это психология варваров. Они считают, что человек сам волен выбирать себе сторону в великой битве между злыми и добрыми духами и тем самым решать и судьбу всего мира, и судьбу своей собственной души.

Все невольно рассмеялись. Смеялся и прорицатель Аристандр, однако заметил:

– Кстати, я слышал, что сам Зороастр окончил свои дни так: его племя повздорило с другим племенем, и он был убит ударом копья.

– Это невежество, неверие в богов, в судьбу, достойно неискушенного народа, – задумчиво сказал Птолемей.

– Любой человек с ясным рассудком может почувствовать на себе власть судьбы! – воскликнул Гефестион.

– Разве мой отец Филипп сам определил срок своей жизни и способ, когда и как ему умереть? Разве Зороастр знал, из-за чего примет смерть? – спросил Александр.

Александр неожиданно про себя подумал: «Ты еще ничего не знаешь, Дарий, может быть, строишь великие замыслы, а в тебя уже нацелена губительная стрела. Я, Александр, и есть доказательство того, что от судьбы тебе никуда не уйти».

Мысль о том, что в нем воплощена вся губительная и неотвратимая сила мойр, наполнила царя гордостью.

Как бы в подтверждение его мыслей в шатер внезапно вошел воин из македонского отряда разведчиков.

– Царь, персы стоят на Гранике!

Александр от неожиданности вскочил:

– Боги услышали мою молитву. Именно на Гранике я задумал дать первое сражение. Клянусь Зевсом, персам не долго придется нас ждать!..

Закрыв глаза, Птолемей мысленно обратился к Таиде: «Помолись за нас, Таида, Афине Палладе. Молитвы возлюбленных доходят до богов»!

Персы выстроились на западном берегу Граника – стремительно мчащейся реки, которая спускаясь с горы Ида впадала в Мраморное море. Казалось, они заняли отличную позицию. С их стороны круто поднимался скользкий глинистый берег, с фланга защищало озеро.

На высоком обрывистом берегу реки неподвижно стояла кавалерия персов. За ней, в долине, – пехота, греческие наемники.

На шестые сутки после полудня появился Александр и тут же перестроил свои войска для наступления.

Когда подъехали к реке, Александр спросил у сариссофора:

– Много их?

– Более ста тысяч. Все войско стоит в долине.

Осторожный Гефестион, глядя на бурное течение реки, заметил:

– Персам удобно бить сверху, с крутого берега. Течение реки быстрое, а глубина неизвестна.

Александр сделал знак рукой, и несколько всадников медленно вошли в реку. Стали копьями промерять глубину.

Командир отряда подъехал к Александру:

– Кони пройдут, царь!

Но тут вмешался Парменион, командовавший македонской пехотой:

– Царь, надо дать отдых воинам после трудного перехода… Бой потребует слишком много сил…

– Я сгорю от стыда, если задержусь у этого ручья! Это недостойно славы македонян!

Сказано было громко, так чтобы услышали стоявшие за спиной царя, и слова его передавались из уст в уста и услышаны были всем войском.

Но, встретив молчаливую настороженность военачальников, разделявших мнение пользовавшегося популярностью в войске Пармениона, негромко добавил:

– Персы тактически неверно построили войско. Их тяжелая конница не сможет использовать свою мощь, прижавшись к обрывистому берегу.

Царь с первого взгляда оценил, как неверно с тактической точки зрения построились персы. Он повел рукой в сторону противника:

– Стоящие за ней греческие наемники будут скованы – слишком велика дистанция между ними и конницей. Ждать нельзя! И помните: теряя командиров, армия ослабляет сопротивление!..

Александр повернулся к Пармениону:

– Македонскую фалангу пустишь только в решающий момент. Следи! Не раньше и не позже!

– Будет исполнено, царь!

Какое-то время обе армии стояли друг против друга, содрогаясь при мысли о том, что им предстоит.

И глубокая тишина царила на обоих берегах.

Александр был сосредоточен. Ему доверили главное командование объединенными войсками. Первая битва решит многое. Македонцы должны ее выиграть. Должны!..

Способность Александра мгновенно принимать нужное решение не изменила ему и сейчас. Он уже знал, что победит, потому что ясно видел, как пойдет сражение. Боги посылали ему лучший момент, чтобы немедленно напасть на врага и выиграть битву.

Царь Македонский первым дал знак наступать:

– Зевс и победа! За мной, воины!

Персы были изумлены, увидев, что Александр, несмотря на свою невыгодную, с их точки зрения, позицию, все-таки идет на них! Они были уверены в победе. Как только македонцы вступят в реку, они обрушатся на них с крутого берега, со своей выгодной позиции, и разобьют все их войско.

Македонская кавалерия молча подошла к реке. И только у самого берега грянули боевые трубы, зазвучала боевая песня.

Вслед за своим царем тяжелая кавалерия гетайров ринулась в бурлящую воду Граника.

Право произвести первыми нападение принадлежало в этот день конному отряду Птолемея.

Черные тучи дротиков и стрел обрушились с персидского берега на головной отряд македонян.

Парменион в сердцах воскликнул:

– Зачем царь всегда впереди, будто простой всадник?!

Стоящий рядом с Парменионом воин заметил:

– Зевс хранит его!

Македонцы мужественно пробивались вперед, презирая смерть. Ноги коней вязли в размокшей глине, ливень стрел и дротиков становился все гуще. Падали лошади, всадники. Течение реки подхватывало убитых и раненых и относило в сторону от закипавшей битвы.

Наконец Александр со своими гетайрами выскочил на высокий берег. За головным отрядом потянулась основная часть кавалерии. Битва разгоралась все сильней. Сошлись элитные части. Сражалась знать с обеих сторон. Сражались, не страшась смерти, достойные друг друга в храбрости.

Всадники, обливаясь кровью, валились под копыта лошадей.

Закаленные в боях македонские воины, которых было во много раз меньше, дрались молча. Стаскивали с коней персидских воинов и часто вместе с ними падали с обрыва.

Персы узнали Александра по блестящему панцирю и белым перьям на шлеме. Несколько всадников бросилось к нему, расчищая путь мечами.

Один из персов крикнул:

– Царь македонян! Смерть ему!

Александр неистово сражался копьем. Когда копье сломалось, выхватил меч.

Персидский военачальник Мифридат и Александр встретились лицом к лицу. Александр ударил Мифридата мечом в лицо, и тот рухнул с коня.

Воин из окружения Мифридата взревел:

– Мифридат убит!

На Александра бросились Спифридат и его брат Ресак.

От сабли Спифридата Александр увернулся, но Ресак успел ударить его мечом по голове. К счастью, удар прошел по касательной. Шлем слетел с головы царя, белое перо отлетело в сторону. Перед взором Александра все поплыло…

Над головой македонского царя взвилась кривая сабля Спифридата:

– Смерть тебе, проклятый македонец!

Но, словно молния, взметнулся меч Клита и отсек руку перса.

Македонская фаланга стояла неподвижно, ожидая приказа.

Парменион выжидал, всматриваясь в противоположный берег, и слушал донесения агентов. Наконец наступил момент, которого ждали.

– Пехота персов подходит к месту боя!

– Пора! – взмахнул рукой Парменион. Затем тихо сказал самому себе. – Да помогут нам боги!

Македонская фаланга двинулась к вражескому берегу. Через короткое время она вступила в бой. Грозный сплоченный четырехугольник, наглухо защищенное щитами, на ходу превратился в уступ, врезавшись клином в пехоту греческих наемников.

Первыми дрогнули персидские всадники, оттесненные в сторону. За ними, окруженные македонцами, – греческие наемники, запросившие мира.

Александр, бледный, с перевязанной головой, стоял, опершись на меч. К нему подскочил всадник:

– Царь, греческие наемники сдаются!

– Сколько их? – очень тихо спросил Александр.

– Пять тысяч.

Громко, так чтобы было слышно всем, кто его окружал, Александр крикнул:

– Эти наемники предали родину, пойдя в услужение к персам. А предателей я не прощаю! Смерть им!

И битва снова закипела. Неистовая, беспощадная, кровавая. Битва ненависти. Тысячи персов не погубили столько македонского войска, сколько этот эллинский отряд наемников под предводительством Мемнона. Наемники защищались с жестокостью отчаяния, потому что спасения им все равно уже не было.

Наконец все было кончено. Конница под командованием Птолемея и Аминты продолжала преследовать персов и греческих наемников, бросавших лошадей, вооружение, ценности.

Македонская фаланга снова стояла выстроившись, словно ожидала нового приказа, будто и не было позади жаркого сражения с превосходившим ее во много раз противником.

С разных сторон раздавалось:

– Победа! Победа!

Воины поднимали вверх свои многометровые сариссы.

Александр радостно, но устало повторил:

– Победа! Первая победа на земле персов! Почти невозможная!

Гефестион спросил Александра:

– Что, по-твоему, Александр, решило успех дела?

– То, что я не послушал опытного и умного Пармениона и не отсрочил атаку… Нельзя никогда исключать того, что противник, обнаружив ошибку, поспешит исправить ее. Нельзя оставлять ему такой шанс.

В покинутых шатрах персидских вельмож македоняне нашли большие богатства – дорогие ковры, расшитые золотом попоны, золотые чаши, щиты, мечи и кинжалы-акинаки, украшенные драгоценными камнями.

Александр делил захваченные богатства, как и обещал, поровну. Свою царскую долю он отправил в Пеллу матери.

Самые драгоценные персидские воинские снаряжения царь приказал отослать в Афины, в храм Афины Паллады, чтобы положить к ногам богини.

В конце этого кровавого дня Александр прошел со своими врачами по полю битвы мимо множества трупов и стонавших тяжелораненых, просивших прикончить их. Он утешал несчастных и подавал им воды.

Из Граника извлекли сотни тел убитых, попросив бога рек Океана о прощении за осквернение вод.

Погибшие на другой день были торжественно сожжены со всем их снаряжением на большом погребальном костре.

Царь продиктовал послание Лисиппу, своему придворному скульптору, с распоряжением отлить бронзовые статуи павших военачальников – в точном соответствии с их обликами, пока он хранит их в своей памяти.

VI

Александр в окружении телохранителей отдыхал после битвы при Гранике на берегу горной реки.

– Жарко! Пожалуй, стоит искупаться…

Царь бросился в реку, но отплыл совсем недалеко и повернул назад – вода была почти ледяной. Быстро вышел на берег, оделся и пошел к уже установленному для него походному шатру.

К вечеру Александр заболел. Он лежал на походной кровати. Голова его горела.

Дни проходили за днями, а царю становилось все хуже и хуже.

Телохранители, стоящие около шатра, тихо переговаривались друг с другом:

– Уже третий день, а ему все хуже… В бою словно завороженный, а тут… Из-за купания… Надо же!

– А что же врачи?

– Все делали… Кровь пускали. Ничто не помогает… Говорят, за самим греком Филиппом послали… Он всю царскую семью лечил.

В это время в шатер вошел гонец царя и передал ему письмо.

– От Пармениона, царь!

Александр с трудом поднял руку, чтобы взять послание.

Гонец вышел.

Царь стал читать письмо. Парменион сообщал: «Мои агенты доносят до твоего сведения, что врач Филипп, который должен вскоре прибыть к тебе, подкуплен персами и намерен отравить тебя, царь…»

Дочитав письмо, Александр положил его под подушку и закрыл глаза.

Когда на следующий день в шатер вошел грек Филипп, врачи беспомощно толпились около царя, самочувствие которого резко ухудшилось.

Филипп попросил всех удалиться.

Врачи молча вышли из шатра, недовольные, как обычно, более почитаемым конкурентом.

Филипп осмотрел Александра, потом достал лекарства, смешал их в чаше и подал царю.

– Выпей, царь.

Александр взял чашу в левую руку, правой достал из-под подушки письмо Пармениона и подал его Филиппу.

– Читай!

Пока врач читал письмо, Александр медленно, маленькими глотками пил из чаши, внимательно следя за выражением лица Филиппа, которое все больше бледнело. Врач ощущал на себе пристальный взгляд царя.

Царь допил лекарство, отдал Филиппу чашу. Вдруг его начало мучить удушье. Вскоре Александр впал в беспамятство.

Филипп стоял ни жив ни мертв.

Почуяв неладное, врачи и телохранители, толпившиеся вокруг шатра, вошли внутрь. Увидев состояние царя, они повернули головы и молча, нахмурясь, пристально посмотрели на Филиппа.

Грек стоял с опущенной головой. Он знал, что его ждет в случае смерти Александра.

На следующее утро Александр встал на ноги… Болезнь отступила.

В этот же день Александр обходил строй воинов. Сзади на полшага шел за ним Птолемей.

– Почему ты не поверил Пармениону, царь?

– Не в этом дело, Птолемей… Я подумал, что лучше пасть жертвой преступления, чем собственного постыдного страха.

Птолемей ничего не ответил, и они продолжали обходить строй воинов.

Первым нарушил молчание Птолемей. Он тактично и дружески попрекал Александра:

– Я разделяю, царь, мнение многих командиров, что появление полководца в гуще боя, когда любая случайность может нанести непоправимый урон армии и стране, вряд ли оправдано.

– Я знаю, Птолемей, обо всем, что говорится за моей спиной. Знаю и о том, что говоришь ты… сейчас.

Александр улыбнулся. Потом посерьезнел:

– Не отрицаю, что и ты, и другие командиры правы. Но нет правил без исключений.

Царь замолчал и было видно, что думает он совсем о другом. Птолемей снова решил прервать затянувшееся молчание:

– Что ты имеешь в виду, царь?

Взглянув на Птолемея и, вспомнив, о чем шла речь, Александр продолжил свою мысль:

– В решающие минуты решающего сражения воины должны видеть своего полководца. Это придает им решимость и лишает возможности думать о том, что противник сильнее и может одержать победу… Битва при Гранике, когда персы многократно превосходили наши силы, была именно такой битвой. Мы должны были победить в ней во что бы то ни стало. У армии не должно быть сомнений в том, что она способна победить врага… Порой это важнее самой победы.

Птолемей не возражал, доводы Александра были убедительными… Стоящие в строю воины преданно смотрели на своего царя.

Взглянув на Александра, по-царски уверенно шагающего вдоль строя воинов, Птолемей неожиданно подумал: «Македонцы пока не так многочисленны, чтобы удержать весь мир. Боюсь, как бы они не рассыпались горстью ячменя по широкому полю…»

Эти мыли промелькнули в сознании дальновидного Птолемея после блестящей победы, в самом начале великого похода. Но он успокоил себя, вспомнив удивительное предсказание, которое было получено из Дельф за месяц до выступления в Персию: «Если царь Македонии начнет войну с царем на Востоке, то сокрушит великое царство».

Как истинный эллин, Птолемей верил в Судьбу. Его мысли неожиданно прервал Александр:

– Враг уходит, чтобы собрать новые силы. Нам нельзя отдыхать!

После победы при Гранике имя Александра вызывало изумление и страх. Персидские гарнизоны, стоявшие в близлежащих эллинских городах, со страхом ждали македонцев. Но и жители эллинских городов, захваченных персами, ждали Александра с нетерпением.

И снова, подняв сариссы, двинулись македонские фаланги. Снова загудела земля под копытами конницы. Снова упорно и неотступно продвигалась вперед по персидской земле македонская армия.

Войско Александра приближалось к Сардам, древнему городу лидийских царей. Когда-то здесь жил мудрый и богатый Крёз, и даже Кир Великий пощадил этот город. Глубоко почитая выдающегося персидского полководца, Александр тоже хотел сохранить Сарды. Но Александру сейчас были необходимы три вещи: деньги, деньги и деньги. Воины могли сколько угодно клясться в верности своему полководцу, но без выплаченного вовремя жалованья даже лучший из них ни на что не годился.

Именно в этом городе Дарий хранил свои сокровища, значит, город, раскинувшийся на круто обрывающейся вниз скале, почти неприступный, будут отчаянно защищать.

– Захват города может стоить большой крови, – предупредил Птолемей.

– Да… А мне сейчас необходимо сберечь каждого воина. Мы только в начале пути, – задумчиво сказал Александр, изучая издали подступы к акрополю.

Акрополь Сард был поистине неприступной гранитной горой. Наверх вели всего две узкие лесенки, вырубленные на крутых гранитных склонах. Эти лесенки легко простреливались защитниками города. При любом развитии событий Александра ожидали здесь большие трудности, если заранее отправленные разведчики не выведают хотя бы одну тайную тропу на акрополь.

Александр напряженно думал, как сберечь своих доблестных воинов. Он понимал, что здесь, на чужой земле, большие потери втройне опасны, и нужна не просто победа, а безусловное превосходство над врагом, достигнутое любой ценой, хотя бы и хитростью.

Когда войско приблизилось к персидскому городу на расстояние пяти стадий, открылись ворота и из них вышла длинная вереница жителей. Даже издали были видны их богатые, расшитые золотом одежды.

От неожиданности Александр приостановил Букефала и с удивлением посмотрел на Птолемея, который отдал приказ гетайрам теснее сомкнуться вокруг царя.

Александр не двигался с места, молча, напряженно ждал.

Низко кланяясь, персы приближались к царю. Судя по одеждам, это были самые уважаемые и богатые люди города. Шествие возглавлял персидский наместник Мифрен.

Льстивый перс понимал, что у него нет выхода, нужно сдаваться или бежать. И он решил сдаться, передав македонянам ключи от города.

Александр тотчас спрыгнул с коня.

Мифрен торжественно вручил ему ключи от города.

Царь обнял Мифрена и принял его в свою свиту, демонстрируя всем, как высоко он ценит покорность.

Птолемей и Клит переглянулись.

Клит недовольно проворчал:

– Кто предает сегодня, может предать и завтра. Проклятые варвары.

А Александр радостно вздохнул. Сарды со всем их богатством и цветущей землей отныне будут украшением его будущего государства.

В жаркий полдень македонское войско вошло в город. Жители торопились на акрополь, переговариваясь между собой:

– Говорят, молодой Александр – самый справедливый из всех царей.

– Может, боги и посылают его нам вовсе не на горе?

Александр отечески приветствовал встречающих его жителей города, затем вместе со свитой удалился в царский дворец, некогда принадлежавший Крёзу.

Царский дворец, скромный снаружи, поражал своим великолепием внутри.

В сопровождении свиты Александр задумчиво бродил по роскошным покоям дворца, внимательно слушая рассказ Каллисфена.

– Здесь, в Сардах, в своем дворце Крёз встречался с Солоном.

Александр оживился:

– Именно здесь великий эллинский мудрец предсказал Крёзу его судьбу?

– Не судьбу, нет. Великий мудрец и законодатель Солон указал лидийскому царю, в чем истинное счастье.

– Так в чем же истинное счастье? – с нетерпением вопросил Александр, приняв непроизвольно величественную позу, подобающую его сану. – Может быть, предсказание Солона когда-нибудь пригодится и мне?

Каллисфен пристально посмотрел в глаза Александра:

– Истинное счастье – только в счастливой смерти. Это он сказал молодому Крёзу в самый счастливый период его жизни, когда он только-только получил от своего отца Алиатта в наследство самую богатую золотом страну.

Александр неожиданно громко расхохотался. Каллисфену не понравился этот смех. В этом смехе было веселье испуга и боли.

Верный Гефестион попытался сгладить внезапно возникшую неловкую ситуацию, зная повышенную чувствительность царя:

– Могу я узнать, что тебя так развеселило?

Царь вдруг погрустнел, опустил глаза, потом снова поднял их на Гефестиона, теперь печальные, и очень тихо и устало сказал:

– Мое предчувствие иногда разрывает мне душу.

– Какое предчувствие? – поинтересовался Гефестион.

– Предчувствие вечной борьбы, от которой я либо выбьюсь из сил, либо рано погибну.

Но, быстро овладев собой, Александр снова нетерпеливо обратился к Каллисфену:

– А что ответил мудрецу Крёз?

– Он разгневался на старого, повидавшего жизнь Солона. «Гость из Афин! – воскликнул он. – Я и не знал, что мудрецы бывают горькими завистниками!» – «Знаю, что имею много недостатков, – с улыбкой отвечал Солон. – Но и божества бывают завистливы. Многим божества даровали блаженство, а затем окончательно погубили. Тебе, царь, никоим образом не желаю такой судьбы и в подтверждение этого с радостью принесу обильные жертвы богам ради твоего благополучия. Ибо, иметь знакомство с истинно благополучным человеком, считаю доброй приметой и для своей собственной судьбы. Однако всегда надо помнить, Крёз, человек – лишь игралище случая. Только тот царь, который счастливо окончит жизнь, вправе называться счастливым».

Птолемей и Гефестион с беспокойством следили за настроением Александра.

Тот снова рассмеялся, на этот раз добродушно:

– Мы живы. Нам сопутствует удача. Значит, еще можем надеяться на истинное счастье!.. Эллинская Судьба сильнее персидской воли!..

Противоречивое настроение Александра, его неспокойность бросились в глаза чуткому Птолемею. И он прочитал мысли царя. Александр не считал захват Сард действительной победой. Он боялся, что македонцы начнут кичиться легким успехом, ослабнут, быстро привыкнут к губительной для истинных воинов роскоши и им труднее будет противостоять более сильному врагу, если тот нападет при более неблагоприятных обстоятельствах.

Почувствовав понимание во взгляде Птолемея, Александр сказал:

– Надо сначала укрепиться здесь на Востоке и подчинить себе более мелкие народы.

Птолемей поддержал царя:

– Волею богов, мы победили. Но многие народы, живущие здесь, будут смотреть на нас недобрыми глазами, пока мы не одержим еще одну крупную победу, подобную той, что при Гранике. И тогда в новый поход все пойдут за тобой, царь, с гораздо большей охотой.

Александр входил в тронный зал. Идущий за ним следом Птолемей невольно воскликнул:

– Именно в этом зале Крёз пытался принести самого себя в жертву богам, взойдя на жертвенный костер, когда узнал о победе Кира и скором захвате дворца.

Идущий в свите царя Мифрен, склонившись в низком поклоне, подобострастно пояснил:

– Огонь должен был возгореться прямо посреди тронного зала. Царь Крёз облачился по такому торжественному случаю в багряные одежды.

– И Кир спас Крёза. Поступок, достойный великого правителя, – в задумчивости произнес царь.

– Но главное было потом. Уроки истории поучительны. И о них надо почаще вспоминать, – снова вступил в разговор Каллисфен.

– Рассказывай, – попросил царь.

– Когда Кир в роскошных золотых одеждах приблизился к Крёзу, тот потерял дар речи. Кир же широко улыбнулся и протянул лидийскому царю руку дружбы.

– Этого желали боги. От Судьбы никуда не уйдешь, – промолвил Александр. – Продолжай, Каллисфен.

– В ту же ночь Крёз проявил мудрость, которая сразу приблизила его к царю персов. Он привел Кира в свою великую сокровищницу. Столько золота, сколько имел Крёз персидскому царю и не снилось.

Мифрен по-своему понял рассказ Каллисфена и попытался жестами показать царю, что путь в царскую сокровищницу для него открыт.

Но Александр взглядом остановил Мифрена, чтобы не прерывать заинтересовавшую его историю.

Каллисфен продолжал:

– Кир принял во владение такое несметное богатство с завидным спокойствием, чем крайне удивил Крёза. Однако воины Кира стали беспрепятственно грабить город. Увидев, как персы грабят Сарды, Крёз обратился к Киру: «Это не мой город грабят твои воины, Кир, они грабят твое достояние. И это не к добру».

История, которую рассказывал Каллисфен, все больше захватывала внимание Александра.

– «Богатств у твоих воинов стало непомерно много. Ненасытность может привести к тому, что тот, кто больше всего награбит, станет считать, что он богаче самого царя. Когда-нибудь, Кир, этот человек поднимет против тебя заговор, помяни мое слово».

Александр вздрогнул.

Состояние царя тут же передалось Гефестиону и Птолемею. Гефестион жестом предложил прервать рассказ, но Александр остановил его. Пристально глядя на Каллисфена, царь продолжал внимательно слушать, незаметно обводя взглядом всех присутствующих. Сам не зная почему, задержал взор на сыне Пармениона Филоте, – тот слишком любил роскошь.

Филота выдержал взгляд царя.

– Как же Крёз посоветовал Киру избежать такого страшного бедствия? – сдавленным голосом спросил Александр.

– Крёз посоветовал отбирать у всех награбленную добычу, говоря, что ее следует принести божеству, великому Митре. Воины отдавали добро с радостью и восхваляли Кира как самого справедливого царя.

Каллисфен замолчал и широко улыбнулся.

А Мифрен пригласил Александра следовать за ним в сокровищницу персидских царей.

Птолемей занял один из богатых домов с крепкими стенами и очень маленькими окнами, который стоял рядом с царским дворцом. После долгой, изнурительной походной жизни он оказался среди мягких ковров, роскошной мебели, золотых сосудов и диковинных блюд, окруженный крохотными огоньками светильников. Но эта внезапная роскошь не могла разогнать тоску чужой бескрайней ночи.

Он вспомнил Таиду, и ему страстно захотелось скорее увидеть ее.

Каждая встреча с новой незнакомой красивой женщиной всегда вызывала в нем жажду близости, обещала неведомые новые оттенки страсти, тайны красоты тела открывали целый мир ярких и новых ощущений. Но все встреченные им ранее женщины не умели навсегда привязать его к себе, их очарование быстро исчезало, сети, расставленные ими, разрывались, и скучающий Птолемей снова хватался за меч и, наскоро простившись с красавицей, мчался к новым знакомствам и приключениям.

Но очарование Таиды не только не исчезало, а со временем все сильнее и сильнее напоминало о себе.

Птолемей ощутил почти физическую боль от нахлынувших воспоминаний и со стоном опустился на мягкое ложе.

Неожиданный приход Гефестиона несказанно обрадовал его, ведь именно с ним Птолемей впервые увидел прекрасную гетеру.

Предложив Гефестиону занять самое почетное и уютное место, Птолемей опустился на ковер.

На золотом подносе стояли золотые кубки, украшенные изумрудами и рубинами, и два кувшина: один большой, серебряный, с водой, другой поменьше, золотой, с хиосским вином. Птолемей сам разлил вино в кубки и разбавил водой.

– Выпьем, – предложил он Гефестиону, – жизнь сразу станет гораздо приятней.

Птолемей первым сделал глоток.

Гефестион, заметив на столе женские украшения, догадался о причине печали друга:

– Вспомнил Таиду?

– Да, – чистосердечно признался Птолемей.

– Между прочим, – как всегда насмешливо, начал Гефестион, не спеша потягивая вино из кубка, – в преданиях и историях всех времен и народов достаточно рассказывается о доблестных героях, которым ты, уверяю тебя, не уступаешь ни в красоте, ни в доблести, ни в знаменитости, и которые, подобно тебе, на долгое или короткое время попадали во власть женщин: стремившийся на родину Одиссей целые годы провел в гроте у прелестной нимфы Калипсо; даже сам Геркулес прял на прялке у хитрой Омфалы. И что же? Вскоре скучающие герои снова спускали в море забытый корабль.

– Ты смеешься? – уже сильно охмелев, воскликнул Птолемей.

– Нет. Я только хочу убедить тебя, что твоя болезнь тут же излечится, как только ты насладишься прелестями Таиды.

– Это было бы именно так, если бы Таида не имела ничего, кроме физической красоты, – возразил другу Птолемей и мгновенно выпил до дна еще один кубок. – Но запомни, истинный женоненавистник, существуют избранные женские натуры. Мне кажется, что это тот дар, который Афродита скрывает в своем золотом поясе. Я знаю женщин и знаю, насколько редка, насколько единственная в своем роде та особенность, которой обладает Таида.

– Ну что ж, желаю тебе удачи в поиске клада, заключенного в золотом поясе Афродиты. Но помни, твой корабль всегда ждет тебя в гавани.

И Гефестион вслед за другом до дна осушил кубок.

Афродита Книдская, созданная Праксителем, стояла в алтаре, светясь желтовато-розовым мрамором своего тела. Отполированная поверхность статуи придавала ей особое сияние, окружая богиню почти мистическим ореолом.

Лисипп, восхищенно взирая на статую, пояснял Александру:

– Славу Праксителя разделила его модель – гетера Фрина.

– Она похожа на Таиду, – заметил Птолемей.

Александр с чуть заметной усмешкой спросил:

– Скучаешь по ней?..

Птолемей, явно ревнуя, впервые увидел Александра столь увлеченным и не ответил на вопрос.

– Так почему бы не позвать ее к нам?.. – предложил царь.

Лисипп невольно воскликнул:

– Прекрасная мысль!..

Царь снова обратился к Птолемею:

– Она не посылает тебе вестей?

– Редко, царь… Редко и скупо…

– Тогда пригласи ее…

Почувствовав в этих словах желание Александра увидеть Таиду, Птолемей солгал:

– Не уверен, что она меня послушает.

– Скажи, что я прошу ее.

Птолемей нахмурился:

– Ты сам, царь, хочешь видеть ее?

– Да! Я сам хочу видеть ее!

Это уже звучало почти как приказ. Но состояние Птолемея не позволяло ему вовремя отступить.

– Может быть, ты влюблен в нее, царь?

– Нет, я лишен пока этой слабости. Таида действительно очень красива, прекрасно сложена, умна. Ее оригинальный ум делает красоту Таиды совершенной. А наш поход только начинается. Я хочу, чтобы она следовала за нами в мирной половине войска, с художниками, философами, артистами, чтобы она украшала наши пиры, которые мы будем устраивать, если боги даруют нам победы.

Лицо Птолемея выразило недоумение:

– Неужели, Александр, ты зовешь Таиду только для этого?

Александру явно не понравились слова Птолемея:

– Не ревнуй, Птолемей… Это может тебя далеко завести…

– Тогда, царь, может быть, и не стоит звать ее…

Глаза Александра стали холодными, а тон жестким.

Сказал как хлестнул:

– Я сказал: позови!

Птолемей склонил голову в знак того, что приказ будет исполнен.

VII

Письма пришли в один день: Иоле – утром, от Неарха, Таиде – вечером, от Птолемея.

Устремив на Таиду блестевшие радостью глаза Иола воскликнула:

– Неарх зовет меня к себе. Куда, он сообщит позднее. Скорее всего в Египет.

– В Египет, – мечтательно повторила Таида, – за поиском мудрости. А меня Птолемей зовет в Книд.

– Когда?

– Он будет меня встречать через десять дней. Поедем?

– Мне грустно расставаться с тобой, но я буду ждать нового приглашения Неарха.

Неожиданно выражение лица Иолы стало грустным.

– Нет ни одной молодой девушки, у которой не было бы на триерах брата, жениха или возлюбленного… Нет ни одной семьи, которую не затронула бы эта ужасная война.

– Ужасная? – с удивлением спросила Таида. – Разве война, которая снова восстановит былое величие Эллады может быть ужасной? Мы должны отомстить персам за те унижения, которые они нам причинили. И боги послали нам Александра!

– О, Таида. Ты сильная и мужественная. Мне кажется, не стоит слишком усердствовать в поисках счастья в чужих странах. Пусть судьба благополучно возвратит их всех поскорее домой.

– Пусть она сперва добудет им победы над персами. Пусть Судьба обессмертит их имена.

– Я прежде всего женщина. Для меня счастье – это жизнь, которую я смогу прожить рядом с Неархом. Только с ним, потому что я его люблю всем моим сердцем и всеми моими чувствами.

Таида с огромной нежностью обняла Иолу:

– Твоя душа еще прекраснее, чем твое лицо.

Иола слегка улыбнулась. Она знала, что хороша собой и что мужчины искренне восхищаются ею. Но в последнее время для нее, кроме Неарха, не существовало никого.

– Ты согласна заключить себя в четыре стены гинекея и быть прекрасной немой птичкой?.

– С Неархом, да! Я подарю ему, и только ему одному, настоящую любовь, счастье и утешение. Поверь, роль гетеры, после того как мы познакомились, перестала интересовать меня. С той минуты, как мы узнали друг друга, я не перестаю думать о нем.

– Эрос поразил вас одной и той же стрелой, – задумчиво проговорила Таида.

Иола утвердительно кивнула.

Они сидели в комнате Таиды за столиком, искривленные ножки которого заканчивались козьими копытцами. Комната была полна вещей, приятных для глаз. Около столика стоял большой светильник из бронзы, изображающий дерево, обвитое вьюном, на концах ветвей которого висели маленькие светильники тонкой чеканной работы, мягко освещающие лица подруг и отполированную поверхность стола со стоящими на нем кинфарами для вина и блюдами с виноградом и фруктами.

Вдоль стен стояли громадные сундуки, в которых хранились наряды хозяйки.

А в самом темном углу комнаты на мраморной консоли высилась золоченая статуэтка Афродиты.

Здесь, как и в других комнатах этого старинного, пропитанного духом традиций и любовно ухоженного дома, царила удивительная атмосфера спокойствия. Здесь пахло ароматическими травами. Здесь было тихо и казалось невозможным, что в этот самый час где-то отважные мужи готовились убивать – или принимать смерть, пусть даже за свои идеалы, стремления или иные соображения, о которых лучше не размышлять.

Таида сама наполнила кубки вином и, обратившись к Иоле, сказала:

– Я хочу совершить возлияние за наше счастье.

Она пролила на пол несколько капель золотистого вина и обратилась к богине:

– Афродите, великой богине любви, высшей богине жизни, вечной и неизменной.

Таида до дна осушила кубок. Затем сняла с себя цепочку с золотым амулетом, который носила с младенческих лет. И подошла к Иоле:

– Это тебе, дорогая! Пусть твоя дорога к Неарху будет счастливой!..

Когда руки Иолы прикоснулись к амулету, Таиду внезапно охватила щемящая боль и тоска: «Теперь с Иолой ничего не случится. Но когда же мы встретимся вновь?» Таида с трудом представляла себе мир, в котором не было бы рядом Иолы. Она нежно улыбнулась подруге. Но тут же вспомнила, что и ей самой, вероятно, предстоит дальний путь, и, несмотря на жаркий вечер, по ее телу пробежала легкая дрожь.

В эту ночь Таиде во сне снова явилась Афродита, которая часто посещала ее в сновидениях. У них удивительным образом сложились личные отношения. Как только в жизни Таиды случались важные события и она не могла решить, как ей поступить, она молилась богине, чтобы та предстала перед ней. И богиня в самом деле являлась, если не в эту же ночь, так в следующую.

Эти видения Таида часто обсуждала с Иолой, которая всегда с интересом слушала рассказы подруги.

«Ну, а как выглядит богиня, когда она является тебе?» – с любопытством спрашивала Иола.

«Очень похожа на свой образ в Коринфском храме».

«А на чем она передвигается?»

«Летит по воздуху на колеснице, запряженной голубями».

«А где происходят эти встречи?»

«У источника».

«Есть ли, кроме тебя, рядом еще кто-нибудь?» – восклицала потрясенная подруга.

«Нет. Я всегда с ней наедине. Мы просто беседуем. Но близко подойти невозможно. Она – сияние».

Во время последнего видения, на следующий день после убийства Ореста, когда Таиду настиг тяжелый недуг, Афродита спросила:

«Тебе страшно?»

«Да».

«Смерти?»

«Нет».

«Жизни?»

«Да».

«Самой себя?»

«Я всегда боюсь себя».

«Почему?»

«Не знаю. Вероятно, потому, что могу причинять страдания другим».

«Хочешь остаться такой, как есть?»

«Хочу».

В то же мгновение Таида почувствовала, что она стала частью богини, такой же невесомой, закружилась и взлетела ввысь.

Вскоре она выздоровела и получила долгожданное приглашение от Птолемея.

В эту ночь Таида увидела Афродиту – златокудрую, девственную, бессмертную, плывущую на раковине по гребням пены, из которой богиня была рождена.

На смену этому видению пришло другое. Женщины, одетые в черное, с распущенными волосами, серыми от пепла, надрывно стонали: «Адонис умер! Адонис умер!» Их вопли оглашали вершины гор, в которых от кабаньих клыков погиб Адонис, возлюбленный Афродиты.

Афродита сама пошла в горы искать тело любимого. Острые камни и шипы терновника изранили тело богини. Горько плакала она над погибшим юношей. Там, где из пораненных ног богини падали на землю капли крови, всюду выросли пышные алые розы.

«Это любовь!» – вскрикнула во сне Таида, ясно осознав смысл увиденного.

Глаза богини, казалось, смотрели прямо в глаза Таиде; мягкая, загадочная улыбка играла на ее божественных устах.

«Да, любовь!.. В земной любви есть что-то пугающее, и нам есть отчего бояться ее. Но страхом мы отрицаем любовь – силу, которая соединяет наш многогранный мир: звезды, землю, морские глубины. Если мы отвергаем любовь, мы отвергаем самих себя, становясь никем. Ты, Таида, должна познать силу любви».

Таида металась на ложе во власти фантастического видения.

«Что я должна делать?» – обратилась она во сне к богине.

«Плыть навстречу к любимому».

«Кто он?»

«Не торопись с выбором».

«Что я должна делать?» – настойчиво повторила свой вопрос Таида.

«Ждать. И торопиться навстречу. Но помни – путь твой труден».

Таида проснулась рано. Вся в поту. И вдруг ощутила нахлынувшую на нее радость. Она решилась – послезавтра она отправится в дальнюю дорогу на встречу с Александром, Птолемеем и Судьбой.

Тихие безмятежные воды Саронического залива сверкали в солнечных лучах, когда триера, на которой в одной из кают расположилась Таида в сопровождении рабыни и двух своих верных рабов, отчалила от берега.

Многовесельная парусная триера отошла от причала Пирея движимая тяжелыми веслами, по три ряда с каждого борта, вставленными в длинные, обитые по краям металлическими полосами прорези. Двигались сначала очень медленно.

Таида, стоя на корме триеры, долго всматривалась в хрупкую фигурку Иолы, стоящей на берегу, пока та не превратилась в еле различимую точку.

На прощание Иола с нежной и кроткой улыбкой сказала:

– Пусть боги даруют твоему кораблю спокойное плавание, надежный причал, а тебе – все, что твое сердце более всего пожелает.

С внезапным порывом Таида обняла Иолу:

– Не забывай меня, когда я буду вдалеке.

Когда Иола совсем исчезла из виду, снова повидать ее, и как можно быстрее, вдруг сделалось для Таиды важнее всего на свете – ведь это была ниточка к тем безмятежным, залитым солнцем, давно минувшим дням в садах школы гетер.

Триера постепенно наполнялась ритмичными звуками – скрипом уключин, хриплым голосом человека, отсчитывающего ритм для гребцов, всплесками рассекающих воду весел.

Таида долго разглядывала тающие вдали очертания родного берега, который постепенно превращался в еле различимое пятно, сливающееся с небом и морем. Она попыталась представить себе встречу с Птолемеем и Александром и неожиданно разволновалась. Что-то ждет ее впереди? Будет ли это путешествие удачным? Сможет ли она убедить Александра в необходимости священной мести?

«Я должна оставить по себе память в Афинах! Только очищающий огонь восстановит справедливость!..»

Внезапно Таида увидела вдали сверкнувшее ей золотой звездой копье богини. Афина с еле различимого вдали берега приветствовала ее. На сердце сразу стало легко, она задышала полной грудью, как бывает в счастливые дни, так как теперь была уверена в точности своего предназначения.

«Александр, меня посылает к тебе богиня Афина», – мысленно обратилась она к молодому царю.

Настроение мгновенно стало приподнятым. Было так интересно жить на свете, вдыхать полной грудью соленый морской воздух.

Закутавшись в гиматий, Таида смотрела, как триера шла к открытому морю.

Вдруг судно будто проснулось. Ветер наполнил огромный парус. Весла втянулись внутрь. Триера рванулась вперед. Ее путь лежач на Милет.

Когда Таида спустилась в каюту, Феба распаковывала сундук. Убежденная, что хозяйка плывет к очень богатому и влиятельному покровителю, рабыня была благодарно судьбе, так как верила, что и к ней она повернется лучшей стороной. Феба показала Таиде великолепную красную накидку, сверкающую золотыми цветами и листьями.

– Ты наверняка захочешь, чтобы встречающие в Милете увидели тебя красивой.

Таида подошла к сундуку, выбрала себе самое нарядное платье, стала примерять его, когда наверху послышалась песня.

Голос певца был не только поразительно красив, но завораживал, проникал в самую глубину души.

В нарядном, только что одетом хитоне Таида поспешила выйти из каюты и увидела узкую лесенку, ведущую наверх к открытому люку на плоскую палубу, куда имели доступ только лица, пользующиеся благосклонностью владельца триеры.

На палубе на раскладном кресле, как самый уважаемый путник, в синем, усыпанном маленькими золотыми солнцами хитоне, сидел рапсод. Торжественным, низким голосом он ритмично декламировал песнь об Ахилле, герое, о котором Таида постоянно думала, так как Александр и Ахилл были для нее как бы единым целым. Рапсод, придерживая лиру коленями, ударял по струнам палочкой из слоновой кости, прикрепленной к лире золотым шнурком.

Это был полный достоинства человек средних лет, сухощавый и смуглый, с пронзительными синими глазами и чувственным ртом.

Видно было, что это человек чести.

Рядом, на подушках, разложенных на палубе, восседал, скрестив ноги Диокл, владелец судна.

Когда рапсод закончил песнь, Диокл надменно сказал:

– Пока, чтобы ты жил сообразно своим достоинствам, возьми.

И Диокл протянул рапсоду кошелек, но тот отстранил руку богача и громким голосом произнес:

– Я никогда не унижал себя сбором милостыни.

– Это серебро!..

– Никогда.

Таиду, наблюдающую со стороны эту сцену, все больше и больше восхищал этот гордый, независимый человек. Беседующие не замечали ее, и она стала невольной свидетельницей интересного разговора.

Богач, который и ее согласился доставить на своей триере, везущей товары в Милет, продолжал:

– Разве ты не продаешь свое искусство?

– Я не продаю, я пою. А благодарные души вознаграждают меня, что справедливо.

– Хорошо. Ты пел мне по моей просьбе, и я тебе плачу.

– Нет. Я пел тебе, как человек человеку. А, следовательно, мы должны обмениваться взаимной симпатией, а не металлом.

Диокл, не торопясь, поднялся, подошел к рапсоду и положил руку на его плечо.

– Я никогда в жизни не слышал столь талантливого рапсода. Я твой друг, Агафон. А серебро, пожалуйста, забери себе. Оно пригодится тебе в твоем новом путешествии. Главные в жизни удовольствия: изысканная пища, роскошь и женщины. А без денег им не бывать. Не ради же страданий живет человек!

И тут оба заметили Таиду.

– Приветствую тебя, прекрасная афинянка! – воскликнул Диокл.

Увидев Таиду, Агафон осторожно опустил лиру на лежащие рядом с креслом подушки.

– Хайре! – поздоровалась Таида.

Рапсод приветствовал ее улыбкой.

Прекрасное лицо гетеры мгновенно заставило все вокруг светиться и ликовать.

При виде этой необычайной красавицы у рапсода так забилось сердце, что он невольно прижал руку к груди, будто боялся, как бы оно не выскочило. О богиня! Внезапно охватившая певца нежность стала переливаться через край и дурманить разум. Он любовался ею, потому что любоваться – это самое верное чувство, обращенное к женщине.

– О Афродита! Я снова убеждаюсь, что все лучшие женщины Афин произошли от богинь… Один миг, проведенный с тобой, я взял бы взамен бессмертия.

Таида тут же вспомнила Александра и очень серьезно предупредила:

– Бессмертие – самое ценное из всего, что можно пожелать, потому что оно уравнивает человека с богами и приобщает к сонму героев.

– Посиди с нами, – предложил Диокл.

Она согласно кивнула и опустилась рядом с мужчинами на мягкие подушки.

Рабы по знаку Диокла поставили на стол блюда с ячменными и пшеничными лепешками, пирогами, жареными перепелами. Принесли добрую амфору молодого вина.

– Выпьем за любовь! – вдруг предложил певец.

– Любовь – земной дар. И она нуждается в поющей душе, – мягко проговорила гетера и ослепила мужчин своей неповторимой улыбкой.

Все до дна осушили кубки.

– Откуда ты родом? – поинтересовался у Агафона Диокл.

– Мое ремесло водит меня по всему свету, но родом я из Афин. А в Ионию плыву впервые. Хочу увидеть места, где пел Гомер свои бессмертные песни, где родилась великая Сапфо, а лирик Анакреонт прославлял вино и любовь. Говорят, города Ионии почти добровольно сдались царю македонян? – неожиданно спросил певец у Диокла.

Диокл, будучи ярым приверженцем македонского царя, усмехнулся:

– Эх, Агафон, все не так просто. Милет ведь афинская колония. Вам лучше персы, чем македонцы, которые для вас, афинян, почти варвары.

– Ну уж, нет! – воскликнула Таида. Синие глаза ее гневно сверкнули. – Большая часть афинян признала македонцев, поняла, что справедливее воевать вместе с эллинами за счастье Эллады, чем служить персам. Расскажи, Диокл, прошу тебя, как покорил Милет царь Александр?

– Царь Александр – гениальный полководец, хоть и молод. Его флот, войдя в Латмийский залив, первым занял гавань у острова Лада, первым отрезал Милет от меря. Персидские навархи опоздали.

– Ему всюду будет сопутствовать удача! – не удержалась Таида, не сумев скрыть своих чувств. – И что было дальше?

– Парменион, один из самых опытных полководцев, настаивал на военном совете, чтобы сто шестьдесят триер выступили против трехсот персидских военных кораблей, и предлагал принять на себя командование флотом. Он также рассказал, что недавно орел опустился перед одним из македонских кораблей. Появление орла оживленно обсуждалось в кругу военачальников. Выяснилось, что птица села не на корабельную мачту, а на стоящее на берегу дерево. Тогда царь воскликнул: «Мы победим не на море, а на суше». На рассвете начался штурм Милета.

Таида, затаив дыхание, слушала рассказ, стараясь не пропустить ни одного слова, живо рисуя в своем воображении недавно произошедшие события.

– Македонские тараны ударили в крепкие стены города. Когда персидские корабли приблизились к гавани, на глазах моряков с грохотом разрушились и повалились стены Милета. Персы стояли, не зная что делать. А потом повернули свои корабли и ушли в море.

– Совсем? – спросила Таида.

– Совсем. И македонцы с криками ворвались в город. Но битва была короткой, воины персидского гарнизона бежали. Они пытались уйти на лодках в море, но гавань была заперта. И македонские триеры тут же топили их.

– Персидского царя ждет постыдное будущее, – с облегчением выдохнула гетера.

Все ненадолго замолчали, устремив взгляды на морские просторы.

Таида никогда еще не бывала в открытом море, чтобы не видно было берегов. Она внезапно почувствовала себя песчинкой на божьей ладони.

Когда солнце готовилось упасть в море, Таида взяла в руки лиру и запела. О боги, что это был за голос! Слаще, чем у сирен! Хотя пела она о войне, о горе, о девушках, принесенных в жертву накануне свадьбы, о женщинах спаленных городов, плачущих над павшими мужьями.

– Твоим голосом наверняка заслушиваются боги! – только и молвил Агафон.

Таида подошла к борту, огляделась вокруг.

Солнце опускалось в море, пустынное, дикое, непостижимое. Она ощутила исходящую извне неведомую силу – тайную, могущую раздавить.

Мимо пролетели две чайки… Одна гналась за другой с диким криком, а первая – будто стонала в скорби.

Гетера похолодела и, ухватившись за руку Агафона, чтобы не упасть, поспешила спуститься в каюту.

Закутавшись с головой в одеяло, она крепко уснула.

К вечеру следующего дня вдали на горизонте показались гористые очертания островов Киклады.

Диокл решил высадиться на одном из островов на ночевку.

Таида и Агафон, стоя на палубе, любовались постепенно приближающимися к ним пейзажами острова. Уже отчетливо были видны горы, поросшие дикими деревьями.

– Это Миконос – красивейший из Кикладских островов, – пояснил Агафон.

Умные, проницательные глаза его словно заглядывали в душу.

– Отсюда можно представить, что видишь начало мира. Не так ли?

– Возможно, но почему ты спрашиваешь об этом меня? Я гетера, а не философ.

– Гетера, которая умеет читать и говорить на разных языках, знает историю, ориентируется в политике, владеет в совершенстве музыкальными инструментами, а кроме того, судя по твоим движениям, наверняка великолепная танцовщица… Я уже не говорю о том, что твое пение достойно наивысших похвал. Тобой, Таида, движет то же, что движет и мной.

Она внимательно посмотрела на него:

– Что же?

– Стремление познать мир!..

На лице своего нового почитателя Таида увидела понимание, и оно нашло отклик в ее душе. Они были знакомы всего сутки, а казалось, что всю жизнь.

– Может ли твой разум вообразить Вселенную? – неожиданно спросил он.

– Ни один человеческий разум не в силах вообразить Вселенную.

Рапсод улыбнулся:

– Разве каждый мужчина и каждая женщина не представляют собой отдельный мир? Мы видим не всего человека, а лишь его оболочку. Мы считаем, что понимаем его, а на самом деле понимаем в нем лишь самую малую часть. Человека невозможно познать, как и Вселенную.

– Я запомню это.

Певец вдруг остро ощутил, что их встреча мимолетна. Далекие города и страны ждали его и ее. Но дороги их были в разные стороны.

– Есть в жизни встречи… Они хоть и мгновенны, но остаются в памяти на всю жизнь, – он попытался улыбнуться, но улыбка лишь промелькнула на его лице и исчезла. – Мне очень тяжело будет сказать тебе «прощай».

– Но у нас впереди еще несколько дней, – успокоила его Таида.

Метаморфоза Таиды началась сразу после болезни, хотя она сама пока еще не сознавала этого. Ее душа отгородилась, замкнулась. Она верила, что однажды она снова откроется, но лишь для того единственного мужчины, которого она полюбит безраздельно и целиком. Может быть, это будет Александр. Пока в ее жизни не было такого человека. Даже Птолемей узнал лишь крохотную часть ее души. Правду сказал Агафон. Никто не может узнать до конца любого человека.

Она вспомнила слова жрицы Панаи во время их последней встречи перед ее отъездом:

– Научись отдавать больше, чем брать, и тогда, может быть, ты найдешь то, что ищешь.

За беседой они не заметили, как убрали большой парус и гребцы сели на весла.

Триера обогнула мыс и подошла к острову.

Громадные желтые скалы вздымались отвесно, из-за них не было видно земли. Остров выглядел сурово и безлюдно. Береговые утесы прорезало устье быстрой реки.

Все высадились на берег.

Диокл приказал рабам пополнить запасы воды. Вода на острове сбегала по валунам, блестевшим как черный мрамор.

В лесу было много дичи.

Вскоре запылал костер, и все с удовольствием отведали свежего мяса, добытого опытными охотниками.

Рано утром перед отплытием Таида и Агафон решили осмотреть остров.

Проснувшись перед восходом солнца, прежде чем углубиться в скалы, они слушали пение пробуждающихся птиц, крики чаек и глубокую тишину впереди.

Дорога вилась по дну ущелья, где бежала быстрая речка, зеленая от папоротников снизу и листвы сверху.

Они перешли речку по громадному камню, что положили там еще до памяти людской. Затем свернули от потока вверх.

Таида шла чуть позади, приподняв спереди подол, чтобы не мешал подниматься по склону. В утренних лучах блестели золотые пряжки на ее сандалиях. Она была очень красива. Высокий лоб, широко посаженные сапфировые глаза, гордый прямой нос. Рапсод незаметно бросал на нее свои взгляды, когда помогал преодолеть очередное препятствие.

Было так тихо, что даже хруст сучка казался громким.

Они взобрались на плоскую площадку и от неожиданности остановились, внезапно наткнувшись на священное место.

Отсюда в обе стороны видно было море, а вдали – гористые пики островов.

Перед ними громоздилась высокая серая скала, на которой был высечен огромный открытый глаз – древний, тронутый разрушением.

– Это священное место богини Матери! Оно запретно для мужчин. Тайная Мать никогда не показывает себя мужчинам, – проговорил в раздумье Агафон.

Тропа уходила за скалу…

– Я поброжу здесь, а ты подожди меня. Не волнуйся, богиня добра.

Они говорили очень тихо, но в окружающей тишине их слова разносились громоподобным криком.

Углубившись в лес, рапсод сел на замшелый камень и стал поджидать Таиду.

Оставшись одна, Таида взглянула на скалу. Глаз внимательно рассматривал ее. Она обернулась. И весь лес был, казалось, одним внимательно следившим за ней глазом.

Обойдя скалу, она наткнулась на русло высохшего ручья. По скользким, отшлифованным временем камням трудно было идти. Отвесные скалы в четыре человеческих роста обступили ее. Наконец Таида выбралась на поляну. По краям ее росли деревья, в дальней скале был вход в пещеру, к которой вела еле заметная тропинка.

Таида направилась к пещере.

В пещере было сумрачно, а в глубине совсем темно. На тусклых стенах висели какие-то непонятные очень ветхие предметы – не то куски тканей, не то шкуры убитых животных, не то одежды…

В глубине пещеры кто-то неподвижно сидел.

По спине Таиды пробежали мурашки.

На потолке послышался трепет чьих-то крыльев.

Сердце бешено заколотилось, все тело покрылось холодным потом.

С уст Таиды сорвался крик ужаса. Ей навстречу летела летучая мышь, которая зависнув над оцепеневшей от страха женщиной, снова возвратилась в глубь пещеры.

И вдруг Таиду озарило. Она, преодолев боязнь, двинулась навстречу сидящей.

На троне из крашеного дерева сидела каменная богиня Мать. Талии у нее не было – она была беременна, – маленькие ручки сложены на большом животе под тяжелыми грудями, а громадные бедра сужались к крошечным ступням. Грубо высеченные из камня локоны обрамляли лицо. На ней не было ни красок, ни одежд, ни драгоценностей, просто серый камень.

Богиня была такая старая, такая древняя. Казалось, сама природа сотворила ее, прежде чем руки людей научились ваять.

– Что я могу пожертвовать богине? – подумала Таида.

Рассудив, что каждый бог бывает тронут жертвой, предназначенной ему, она, глубоко вздохнув, наклонилась, подняла с земли камень и резко провела острым концом по ладони.

На алтарь закапала кровь.

Таида начала обряд умиротворения. Сначала запятнала себя кровью, потом стала мыть водой из текущего в пещере ручья голову, лицо, правую руку, потом левую. Очистив себя, она сняла с талии серебряный пояс и положила на алтарь Богини.

Лик богини Матери был суров.

Вдруг Таида отчетливо услышала голос:

– С помощью богов ты будешь плести паутину, в которую завлечешь молодого царя. Ты овладеешь его мыслями, покоришь его сердце и подчинишь его ум нашей воле. Но если ты изменишь своему долгу, тебя ждет кара богов!

От неожиданности она не заметила, что стоит в ручье, красный ил которого обволок ей ноги, как кровь, а когда заметила, ей стало слегка не по себе.

– Что таит в себе это знамение? – воскликнула она.

Агафон ждал ее на лесной тропинке.

Возвращались на корабль в полном молчании.

Спускаясь вниз по склону, Таида твердо решила:

«Я ни на миг не должна забывать о главной цели своего путешествия».

На море был мертвый штиль, триера снова шла на веслах на восток. Руки гребцов двигались уверенно, а хриплый голос задавал им хороший темп.

К вечеру на небе появились облака.

Внезапно обрушился свирепый шквал.

Ветер гнал триеру, громадные черно-зеленые волны швыряли и захлестывали за борт воду так, что на черпаках было занято больше людей, чем на веслах.

А среди ночи шторм вдруг утих также внезапно, как и начался.

Триера слегка покачивалась на спокойной гладкой волне под небом, полным ярких звезд.

И снова Таида, выйдя на палубу, искала свою звезду. Она не слышала, как приблизился Агафон:

– Если верить Гомеру, боги подобны озорным детям: обладая безграничной властью, они обладают и безответственной тягой испытывать ее на нас, простых смертных.

Таида порывисто обернулась и, взглянув в глаза певца, спросила:

– А ты, Агафон, каким хотел бы видеть современный мир?

– Мир, полный покоя, процветающий, с открытыми границами; мир, в котором обмен идеями так же свободен, как торговля вином и маслинами; мир, в котором нет места войнам и немыслимы никчемные национальные предрассудки. Мир, в котором художники, поэты и производители почитаются выше полководцев.

– А если один народ жестоко унизил другой? – сурово спросила гетера.

– Ты, совершеннейшее создание природы, думаешь о несовершенном мире! – укоризненно воскликнул певец. – А я мечтаю о совершенном мире. И если все народы будут о нем мечтать, мир придет в конце концов к взаимопониманию. – Затем засмеялся и напомнил: – Ведь ты гетера, а не философ. Но если красота станет главным символом философии, мир скорее придет к гармонии.

Жажда новых впечатлений рано утром поднимала певца и гетеру, и они, боясь что-нибудь упустить из встречающегося им на пути, поднимались на нос триеры едва занимался рассвет.

Стремительно взлетали вверх и опускались, взметая сверкающие брызги, весла. О скорости можно было судить лишь по силе бьющего в лицо ветра и изменениям панорамы острова, очертания которого показались утром на пятый день пути. Остров разворачивался перед ними зубчатой стеной кипарисов.

– Самос! Родина великого Пифагора! Здесь он беседовал с выдающимся поэтом Эллады Анакреонтом, – указав на остров, рассказывал Агафон. – Как жаль, что мы проплываем мимо и нам не удастся его осмотреть.

– Пифагор считал, что все, нами видимое, есть выражение числа, невидимого и вечного. Все сущее – воздух, вода, земля – вторично по отношению к числу.

– Ты великолепно образована, афинянка! – в восхищении воскликнул рапсод. – Кстати, именно благодаря Пифагору в язык ионян вошло слово «философия» – страсть к мудрости.

Они помолчали.

Вскоре корабль, обогнув остров, вошел в широкий пролив, отделяющий Самос от материка.

– По своим очертаниям остров Самос напоминает барашка, обращенного головою к Азии, – рассказывал Агафон. – Очертания острова совпали с направлением переселения ионийцев, бежавших на материк от бедствия, погубившего Трою – землетрясения. Так на азиатском побережье появились ионийские города, от которых Самос отделен проливом.

Справа по борту в легкой дымке показались едва различимые очертания Ионии.

Таида искоса посмотрела на Агафона. За все время их путешествия он ни разу не прикоснулся к ней и не позволил себе ни одного многозначительного взгляда, намека или нескромного замечания.

Он перехватил ее взгляд и, догадавшись, о чем она думает, сказал:

– В моем возрасте достаточно радоваться твоей красоте. Тебе никто никогда не говорил, что некоторые мужчины предпочитают умную беседу плотской любви?

Таида только улыбнулась в ответ и почему-то, вспомнив Александра, спросила:

– А что ты думаешь об Александре, царе Македонском?

– Ему слишком везет. Счастье недолговечно, – после недолгого раздумья начал Агафон. – Вавилонские мудрецы полагают, что счастье и несчастье – это две гири, колеблющие чаши весов. Если счастье сильно перевешивает, то это может привести к такому резкому повороту, что человек летит в пропасть и ничто его не в силах удержать.

Таиду оглушила мысль, слетевшая с уст Агафона.

Триера вошла в гавань Милета.

Среди встречающих на пристани Таида не увидела Птолемея, и в сердце ее невольно закралась тревога.

Но, как только она ступила на берег, крепкие руки обхватили ее сзади и подняли вверх, а когда опустили, то перед ней стоял довольный улыбающийся Лисипп.

– Мне приказано встретить тебя!

На лице Таиды было удивление, которое не укрылось от скульптора.

– Птолемей и Александр направились навстречу Дарию! Да сопутствует им удача! – пояснил Лисипп.

Таида подошла к Агафону, чтобы попрощаться. Он вытащил из-под своего гиматия свиток и подал ей в руки.

– Это тебе прощальный подарок. Тексты моих пеанов.

И он на прощание улыбнулся ей в последний раз.

– Я отправлюсь далеко. На край света. И мне будет приятно знать, что на свете есть ты. Я благодарен тебе за все.

– Спасибо за подарок. Но я не сделала для тебя ничего…

– Ты была добра ко мне, за эти несколько дней поделилась со мной своими знаниями и молодостью. Я не мог бы просить большего. Мне остается лишь сожалеть, что я слишком стар для тебя и не смог одарить тем счастьем, которое ты заслуживаешь.

Он стремительно растворился в толпе, а когда обернулся, гордая голова афинянки, мелькнув в последний раз, исчезла. Ни одно из многочисленных расставаний не было для рапсода тяжелее, чем это.

Пока Таида прощалась со своим попутчиком, Лисипп издали внимательно рассматривал ее.

Она была в розовой полупрозрачной накидке, наброшенной на одно плечо и свисающей чуть ниже колен. Ее темные блестящие волосы были искусно зачесаны наверх и перехвачены расшитой жемчугом золотой лентой.

Когда, наконец, Таида стала приближаться к Лисиппу, чудный аромат, источаемый гетерой, опередил ее самое и окутал Лисиппа, опьяняя. Таида приближалась и была так очаровательна, что у скульптора перехватило дыхание.

Остановившись от него в нескольких шагах, гетера приказала:

– Подойди!

Но Лисипп стоял неподвижно, застыв, как большое и неуклюжее изваяние.

– Придется, видно, мне подойти к тебе, – засмеялась Таида.

Она остановилась перед ним и обожгла своим дыханием:

– Очнись, Лисипп! Я так рада, что именно ты встретил меня.

Внезапно Лисиппа озарило: «Она будет моей моделью, как только станет чуть-чуть постарше…»

И именно в этот миг гетера приблизила к нему свое лицо и нежно поцеловала в губы.

– Очнись!

Сердце скульптора неожиданно для него самого затрепетало и полетело в бездну.

Наконец, опомнившись, он взял ее за руку и повел к повозке, постепенно приходя в себя.

Они подъехали к дому, стоявшему недалеко от моря. Дом среди дневной жары утопал в зелени и цветах. Крытое красной черепицей одноэтажное здание широко раскинулось в тени платанов и кипарисов.

Маленький ручеек струился под зарослями ирисов. Дикий шиповник цвел по его берегам.

Главный вход в дом приходился как раз против аллеи из кипарисов.

Лисипп провел Таиду во внутренний дворик дома, в центре которого находился высокий мраморный алтарь, а рядом с ним – обложенный камнями колодец, кувшины с водой. По колоннам, подпирающим небольшой балкон, вился зеленый плющ. У стен стояли скамьи и пиршественные ложа. На алтаре Таида увидела гирлянду цветов. Она с благодарностью посмотрела на Лисиппа и подумала: «Как хорошо, что меня встретил именно он. У меня будет достаточно времени освоиться и собраться с мыслями».

Феба и двое рабов Таиды вошли в дом вслед за рабами, которые встретили их у входа и забрали сундуки с вещами.

Таида и Лисипп, прежде чем войти во внутренние покои, присев на скамьи, вели неспешную беседу.

– Птолемей просил поселить тебя в этом доме и ждать вестей от него. К сожалению, он не смог дождаться тебя. Им с Александром в ближайшее время предстоит грандиозная битва с Дарием.

– Далеко ли отсюда? Когда? – мгновенно отреагировала на слова скульптора Таида.

– Я слышал, что на Иссе. А когда – ведомо только богам. Птолемей просил передать, что постоянно думает о тебе. В доме есть все необходимое, чтобы ты чувствовала себя здесь уютно.

Лисипп пытливо взглянул на Таиду. Казалось, упоминание о Птолемее совсем не заинтересовало ее. Она даже не спросила ничего о нем.

Зато, немного помолчав, в раздумье поинтересовалась:

– Пленницами Александра стали самые прекрасные женщины Лидии, Фригии, Ионии. Ну и как?

Ответ поразил ее:

– Он мог бы выбрать любую из женщин, но – нет…

Неожиданно весело гетера произнесла:

– Покажи мне дом и давай выпьем вина за встречу! И за победу македонцев!..

Когда Таида и Лисипп удобно расположились у стола, на котором рабыни успели уже расставить изысканные яства и фрукты, скульптор, любуясь гетерой, вспомнил:

– Когда Александр увидел обнаженную Афродиту Книдскую, он тут же предложил Птолемею позвать тебя. И все, в том числе и я, поддержали царя.

– Так меня позвал Александр? – с удивлением воскликнула гетера. – Птолемей ничего не написал мне об этом.

– Это говорит о его любви к тебе. Значит, он боится потерять тебя, боится более могущественного соперника.

От внимания Лисиппа не укрылось, что его слова явно взбудоражили Таиду. Она тут же замкнулась в себе.

На следующий день Лисипп сопровождал Таиду в Эфес. Она пожелала посетить развалины храма Артемиды, которые были расположены в долине недалеко от города.

По дороге к храму скульптор рассказывал:

– Храм Артемиды считался одним из чудес света. Когда у ворот Эфеса появился лидийский царь Крёз, властителю города Пиндару пришла в голову спасительная мысль – протянуть от городских ворот веревку к храму Артемиды и провозгласить Эфес «неприкосновенной территорией богини». Так жителям удалось спасти город от кровопролития.

Мысли, волновавшие Таиду, помимо ее воли вырвались наружу:

– Но после поражения Крёза Эфес на долгие годы попал под власть персов. И только Александр, царь Македонии, освободил этот город.

– Не слишком ли много ты думаешь о молодом царе? – неожиданно спросил Лисипп.

И вдруг предчувствие подсказало ему, что Таиду надо уберечь от чего-то очень рискованного, и он невольно проговорил:

– Политические игры опасны. Будь осторожна. Царь Александр во многих своих поступках непредсказуем.

И мгновенно перевел разговор на другую тему:

– Статуя Артемиды сверху была сплошь покрыта золотыми украшениями и драгоценностями.

Вскоре они увидели руины некогда прекрасного храма, от которого остался лишь ряд колонн да глубоко ушедшие в землю головы мраморных быков гигантских размеров.

– А как погиб этот храм? – поинтересовалась Таида.

– Храм Артемиды поджег житель Эфеса Герострат, возмечтавший таким образом увековечить свое имя в истории. И что самое интересное, это произошло в ночь рождения Александра Македонского!..

– В ночь рождения Александра? – пораженная услышанным, переспросила Таида.

– Да.

– И что было дальше с Геростратом? – с волнением в голосе поинтересовалась она, сама еще не понимая, почему этот рассказ так встревожил ее.

– Решением собрания, в котором участвовали все жители Эфеса, его имя должно было навесно исчезнуть из памяти людской. Имя Герострата с тех пор стало нарицательным.

Таида снова встревожилась, затем вздохнула и замолчала.

Лисипп с удивлением посмотрел на нее:

– Мой рассказ так взволновал тебя, будто ты сама собираешься устроить грандиозный пожар!

Услышав эти слова, Таида невольно вздрогнула.

Когда они снова удобно на мягких подушках расположились в повозке и тронулись в путь, Лисипп предложил:

– Мой друг художник Апеллес, кстати он родом из Эфеса, сейчас в своей мастерской заканчивает портрет царя Александра. Навестим его? Он будет рад.

Воспоминания об Оресте болью отозвались в сердце Таиды, она хотела решительно отказаться, но желание увидеть портрет царя одержало верх, и она согласилась.

Из окон повозки Таида любовалась широкими улицами, роскошными дворцами, величественными храмами города.

По дороге Таида снова стала расспрашивать Лисиппа об Александре:

– Царь сам позировал Апеллесу или он рисовал по памяти?

– Апеллес задержал Александра на несколько дней. Царь сам наблюдал, как под кистью художника возникают его черты, его облик полководца. А когда портрет был окончен, царь приказал выступить в новый поход. Его путь после Эфеса лежал на Милет. Сейчас Апеллес слегка правит картину. Я сам еще не видел законченный вариант.

Апеллес радушно встретил гостей и тут же провел их в мастерскую, большую комнату, заставленную картинами.

Известие о смерти Ореста потрясло художника. После долгих расспросов о подробностях гибели любимого ученика, художник, наконец, подвел гостей к портрету царя.

На портрете Александр был изображен с молнией в правой руке. Молния являлась атрибутом Зевса, высшего из богов.

Таида невольно подумала про себя: «Кто сможет победить сына Зевса? Никто!..»

VIII

Царь царей Дарий Третий Кодоман возлежал на ложе из павлиньих перьев. За плотными шторами уже вовсю светило солнце. Накануне он получил сразившее его известие о смерти эллинского наемника Мемнона, своего лучшего полководца. С болью в сердце он вспомнил и о том, что уже пало много и знатных персидских полководцев.

Дарий не торопился вставать, продолжал нежиться на ложе, разглядывая высокий потолок из ливанского кедра, испещренный замысловатой резьбой. Его рассеянный взор блуждал в хитросплетениях орнамента из роз, волнистых линий, завитков, фантастических листьев и симметричных цветочных лепестков.

Сознание опасности, пробужденное в нем Александром, изменило привычный ход его мыслей. С каждым днем он все отчетливее убеждался, что персы за долгие годы благополучия духовно оскудели и обленились, как и он сам. Привычка к праздности, разъедавшая государство изнутри, была не менее опасна, чем опытная и сильная армия Александра. К сожалению, он, царь царей, спохватился слишком поздно, одним из последних, а его царедворцы вместе с ним дремали, убаюканные в золотых колыбелях. Сможет ли он поднять и увлечь их за собой? Он отчетливо осознавал, что это будет крайне трудно. Никто из придворных, привыкших уже к безмятежной, благополучной жизни, не спешит защищать границы могучего обширнейшего государства. Куда приятнее нежиться на ложе, одурманивая себя вином.

«Трусы, бежавшие из-под Граника от горстки македонян!» – с тоской подумал Дарий.

Царь царей попытался представить картину столкновения двух армий. И тут же крупные капли пота покрыли его лик. Он представил, как отдает приказ пустить по полю битвы колесницы с крутящимися серпами, подрезающими ноги мчащейся коннице и движущейся пехоте противника. Услышал дикое предсмертное ржание лошадей и стоны многих тысяч умирающих македонцев.

– Так-то, Александр! – И добавил со вздохом облегчения: – Вот так встретит тебя мое войско!..

Необходимо было принять единственно правильное решение, которое позволило бы навсегда изгнать из пределов Персидского царства македонцев.

Дарий решил немедленно вызвать опытного царедворца Бесса.

«Но и с ним, – подумал он, – надо быть крайне осторожным».

Предшественник Дария Артаксеркс доверял Багою, а тот отравил царя царей. И никто не узнал, отчего умер Артаксеркс, а Дарий это знал. Знал и выжидал. И Багоя не стало. Нельзя держать при себе убийц царей, даже если они расчищают тебе путь к трону. Он вспомнил о Багое, так как внутреннее предчувствие подсказывало, что и на Бесса нельзя положиться. Царедворцы лживы и опасны.

Дарий с надеждой подумал, что золото решает все. В Персии много золота. И он победит. Подкупы и клевета – одно из самых надежных оружий.

Как только слуги одели его, Дарий направился в зал приемов и приказал позвать Бесса, военачальника Реомифра и своего брата Оксафра, чтобы решить, правильно ли будет, если он сам, царь царей Дарий Третий Кодоман, возьмет на себя командование армией. После битвы при Гранике Дарий узнал истинную цену своим полководцам. Внезапно осознал, что огромное государство создано было великим Киром тогда, когда персы были действительно непобедимым войском.

Реомифр и Оксафр уже были в зале приемов, когда туда вошел Дарий.

– Живи вечно, царь царей и повелитель мира, – произнесли они обычное приветствие, склонившись в нижайших поклонах.

Царь в окружении телохранителей прошел к своему трону, у которого, приложив руку к сердцу, уже стоял маг в белой одежде.

– Приветствую тебя, верховный представитель Ахурамазды, – прикрыв рот широким рукавом, почтительно поздоровался маг.

Едва Дарий расположился на троне, вошел Бесс:

– О великий царь царей Дарий, о носитель света Ахурамазды, по твоему приказу я срочно прискакал из своего дворца. Какие распоряжения имеет царь для своего слуги?

Дарий дал знак рукой, что Бесс может занять одно из свободных кресел.

– Мы рады видеть тебя, Бесс, – бесстрастным голосом сказал Дарий, затем добавил: – Равно как и всех присутствующих.

Низко кланяясь царю царей, Бесс занял указанное ему кресло.

Подняв глаза, Дарий ровным тихим голосом произнес:

– Бессмертный Кир превратил Персию в великую державу мира.

Писец на металлической табличке, покрытой слоем воска, записывал речь повелителя мира.

Царь в упор посмотрел на присутствующих:

– Может ли чья-нибудь армия мериться силою с персидской?

Мгновенно уловив смысл, заложенный в вопросе царя, льстивый царедворец Бесс, не задумываясь, поспешил ответить первым:

– Мы проглотим нечестивого Македонца, как лев свою жертву.

– И все-таки, – вмешался Оксафр, – и все-таки царь Македонский разбил наше войско при Гранике, захватил самые богатые города Ионии.

Слова Оксафра неприятно задели Дария.

– Так Македония, по-твоему, сильнее Персидской державы, богатства которой неисчислимы? – сурово спросил царь, похолодев от жестокой реальности слов брата.

– Сила не только в золоте, но и в мудрости, – не сдавался Оксафр.

– А разве кому-нибудь удалось превзойти персов мудростью? – впервые возвысил голос Дарий.

Он ожидал, как обычно, изъявлений восторга. Он сейчас как никогда нуждался в уверениях, что великая персидская армия вознесет его на такие высоты славы, каких не удостаивался еще никто. Но напрасно. Царедворцы, лишь прижав к груди скрещенные руки, низко склонились перед царем.

Дарий упорно продолжал добиваться ответа:

– Неужели мы не можем в своих победах превзойти великого Кира?

– Надо превзойти живых, а не мертвых, – мрачно ответил Оксафр.

Слова эти обожгли царя. Он надменно выпрямился на троне:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Что впереди нас ожидает суровая битва и сильный противник, – не сдавался военачальник.

Царь, внутренне содрогнувшись, с тоской подумал: «Почему боги не желают даровать покой дням моего правления?»

Вкрадчивый голос мага вывел царя из задумчивости.

– Царь царей, боги милостивы к тебе. Положись на богов. Боги благоволят к тебе. Вчера, свершая обряд богослужения, я воззвал к таинственному будущему. Ты победишь!..

Присутствующие с облегчением воскликнули:

– Благословенны боги, указующие стезю властелину мира!

Бесс добавил:

– Тебе суждено победить, и нам вместе с тобою.

На губах Дария мелькнула усмешка, царь недоверчиво посмотрел на мага. Сколько раз за последнее время его заклинания и пророчества оборачивались ложью.

– Не следует переоценивать ни себя, ни могущество богов, – сдержанно заметил царь и, обратившись к Бессу, поинтересовался. – Сколько теперь войска у македонцев?

– Не более тридцати тысяч, я полагаю. У нас в десятки раз больше.

– Хорошо ли они вооружены? Одеты?

Бесс задумался, что ответить.

Оксафр, хорошо осведомленный о состоянии вражеской армии, поспешил сообщить царю:

– Да, они прекрасно снаряжены. Армия Александра на славу вооружена и одета, блестяще обучена.

Дарий, вспомнив наставления великого Кира, одобрил брата:

– Интересоваться неприятельской армией столь же необходимо, как заботиться о своей собственной.

Словно предвкушая схватку с Александром, персидский властелин вперил взор в царедворцев, как бы пронзив их.

Все с напряжением ждали, какое решение примет царь.

Явно испытывая терпение присутствующих, Дарий решил все подчинить своей твердой воле, действуя обдуманно.

Наконец царь изрек:

– Нас ждет жестокое и упорное сражение. Помните это. Александр – полководец, равный своему отцу Филиппу, талантливый как Фемистокл. Не будь на то воля богов, судивших персам владеть и править миром, я избрал бы Александра своим ближайшим сподвижником. Но боги начертали властвовать нам, так как только мы правим справедливо и каждому воздаем по заслугам.

Дарий снова о чем-то задумался, но вскоре морщины на лбу и у глаз разгладились, царь расправил плечи, обвел присутствующих зорким взглядом и молвил:

– Вы не должны забывать, что перс должен дорожить своим государством, как собственной жизнью, и не запятнать себя изменой.

Сидящий на троне Дарий внезапно преобразился, он излучал здоровье и силу. Обратившись к Бессу, царь, тоном не терпящим возражений, сказал:

– Я не пожалею золота, чтобы одним ударом покончить с македонцами.

Дарий резко поднялся с трона:

– Александр, царь Македонский, дал мне понять, как важно царю быть доблестным полководцем. Я желаю затмить великого Кира. Поэтому персидская армия на днях выступит в поход под моим предводительством. Меч против меча!..

По древнему обычаю персы приветствовали восход солнца, воссылая ему молитвы. Только после этого можно было приступать к претворению в жизнь задуманного.

Едва лишь божественное светило показало свой лик над бескрайними равнинами Месопотамии, персидские воины с молитвами пали на землю.

Вскоре военные трубы возвестили сигнал к выступлению.

В третий год сто десятой Олимпиады в конце метагейтниона персидская армия, исчисляемая сотнями тысяч воинов, выступила в поход. Дарий покинул царскую резиденцию в Вавилоне, чтобы лично повести войска на решающую битву. С такой многочисленной армией персидский царь на этот раз был полон решимости уничтожить македонцев. Это было торжественное шествие, ведь с войском шел сам царь царей, бог на земле, окруженный всеми почестями и роскошью, без которых он не мог показаться народу.

Первыми, все в белых одеждах, шли маги, неся в серебряных чашах священных огонь. Древние персидские гимны, исполняемые магами, воодушевляли воинов.

Вслед за белыми рядами магов в алых плащах шли юноши. Их было триста шестьдесят пять, столько, сколько дней в году.

Золоченая колесница, сверкающая под лучами солнца, влекомая белыми конями, предназначалась для самого бога света и добра Ахурамазды, который сопровождал царя, чтобы ему сопутствовала победа.

За колесницей воины вели «коня Солнца», коня божества.

Ровным шагом, красуясь безупречной военной выправкой, шли «бессмертные», две тысячи личных телохранителей царя.

Сохраняя необходимый ритуалом интервал, шли, сверкая золотом одежд, придворные царя. Их было двадцать тысяч.

За дорифорами, придворными, везущими царскую одежду, ехал сам властелин мира Дарий Третий Кодоман.

Стоя в боевой колеснице, возвышаясь над всем войском, Дарий правил четверкой холеных гнедых жеребцов. Дышло, отделанное драгоценными камнями, борта колесницы, обшитые золотыми пластинами с изображением боевых сцен, золоченая сбруя, золотые, усыпанные жемчугом сетки на лбу у коней – все это сверкало под лучами солнца.

Справа от Дария стоял воин с позолоченным щитом, на котором был выбит царский герб. Воин, стоящий слева, держал в руках золоченый лук и стрелы.

Царь, крепко сжимая вожжи, покачивался в такт размеренному шагу коней. Он был красив и статен. Благородством светилось его продолговатое лицо, обрамленное посыпанной золотой пудрой курчавой бородой. Усы были сбриты, чтобы не скрывать безукоризненные очертания самоуверенно сжатого рта. Высокий лоб прикрывал кидарис. Грудь царя была надежно защищена чешуйчатым панцирем. На плечи был накинут пурпурный плащ, расшитый золотыми ястребами.

С обеих сторон царскую колесницу сопровождали всадники.

Следом за ними шли копьеносцы.

За копьеносцами в закрытых повозках – гармамаксах – ехали мать царя и его жена, царские дети, их воспитатели, слуги, евнухи, жены родственников царя, жены его придворных.

За ними следовали триста шестьдесят пять наложниц царя со своими детьми, гаремные красавицы приближенных царя, евнухи, слуги, рабы, триста верблюдов с драгоценностями состоятельных персов, шестьсот мулов с сокровищами царя царей.

А в самом конце этого помпезного шествия шагало разноплеменное, плохо обученное, собранное со всех концов Азии войско.

У подножия горы Аман, на широкой равнине, словно созданной для его неисчислимой армии, Дарий приказал разбить лагерь и дожидаться Александра.

Проходили дни. Дарий настойчиво ждал. Но Александр не появлялся.

Льстивые царедворцы во главе с Бессом советовали настигнуть нечестивого Македонца, который, по их убеждениям, испугался персидской армии, в Киликийских горах, пока он не скрылся.

Великий царь, хорошо зная, что утомительные недели ожидания противника приведут к истощению запасов армейского продовольствия, вторгся через перевал в Киликию и вышел на морское побережье к городу Исс, где вместо войска врага увидел лишь несколько сотен оставленных здесь больных македонян.

Македоняне, которые даже не могли защитить себя, были подвергнуты жесточайшим мучениям: одним вырвали языки, отрезали уши, носы, другим ударами мечей отсекли кисти рук и ступни.

Персы смеялись над исступленными стонами истязаемых.

Вскоре обезображенные головы казненных уже валялись в чахлой траве, а из сотен шей ключом била кровь.

– Точно так же дождется своей очереди и проклятый Македонец, – бросил на ходу Дарий следующему за ним Бессу.

Неожиданно солнце перекрыли чьи-то широкие крылья. Громадный черный ворон завис над Дарием и его свитой так низко, что был виден пурпурный отсвет на его груди.

Что таит в себе это знамение? Дарию стало слегка не по себе.

Александр со своим войском шел навстречу Дарию, но Дарий не знал об этом, не знал и не подозревал о пути следования македонцев, хотя их армии прошли совсем рядом, параллельно друг другу, но в разных направлениях.

Наконец, узнав о пути следования македонской армии, Дарий обрадовался внезапно открывшейся перед ним прекрасной возможности перекрыть врагу дорогу к отступлению.

Персидская армия вышла в тыл врага, окружив македонскую армию.

– Это конец! – в сердцах воскликнул Парменион. – Мы отрезаны от побережья! Отрезаны от всех путей на родину!

В шатре Александра воцарилось молчание. Даже Гефестиону, который лучше всех чувствовал настроение друга, показалось, что Александр внутренне содрогнулся.

Но Александр поднял глаза, и все увидели, что взор его был сосредоточен, спокоен, непоколебим. Быстрая ясная мысль молодого полководца тут же извлекла выгоду из создавшейся ситуации.

– Это конец для Дария, а не для Александра! – осадил он многоопытного Пармениона. – Персы покинули выгодную для них Ассирийскую равнину и загнали себя в тесный угол, где их неповоротливой армии теперь негде развернуться. Медлить нельзя. Нельзя дать врагу время осознать свою непоправимую ошибку, вернее глупость. Надо успеть. Надо не позволить Дарию уйти из этой гористой ловушки. Мы немедленно выступаем навстречу персам к Иссу.

Прежде чем выступить в путь, Александр обратился к войску:

– Вы не должны бояться тех, над кем уже однажды одержали победу. Македоняне – это свободные люди, поседевшие в битвах мужи; персы же – рабы, воины, давно отвыкшие от оружия, ведомые испорченными роскошью и пороком командирами. Вы не должны бояться также и греков, сражающихся в их рядах. Они предали свою родину за деньги и столь же презренны, сколь и бессильны.

Суровый и торжественный, царь в сверкающих боевых доспехах шел вдоль армейского строя и обращался к воинам, за плечами которых было уже немало боевых заслуг.

– Завтра предстоит сразиться с персидским царем. Если вы одержите победу, то Азия с ее несметными богатствами будет лежать у ваших ног. И думайте о том, кто будет идти впереди ваших рядов, как вы это уже не раз видели, поставив на карту свою жизнь: это буду я, Александр!..

Александр подошел к отрядам эллинских городов:

– Помните, эллины, война против Эллады была начата персами по приказу Дария Первого. Дважды были сожжены эллинские храмы, дважды были уничтожены эллинские города. Помните, мы пришли отомстить за поруганную честь Эллады.

– Отомстим за Элладу! – пронеслось над стройными рядами воинов.

– Не посрамим славу Македонии! – вторили в ответ македоняне.

Воины воспряли духом. Они верили в счастливую звезду своего полководца. Александр нашел путь к сердцу каждого воина и воодушевил на ратный подвиг всю армию. Войско было готово немедленно идти в сражение.

– Кому из богов мы принесем жертву? – стремительно обернувшись к Птолемею, спросил Александр.

Птолемей указал на простирающееся перед ними море:

– Нереиде Федите, матери Ахилла, который по материнской линии считается твоим предком.

В присутствии военачальников в боевую колесницу были впряжены четыре белых коня, и раб плетью погнал их навстречу прибою.

Стоя, по персидскому обычаю, на высокой боевой колеснице, Дарий одним из первых увидел приближающуюся армию Александра.

Армия Александра шла широким фронтом по побережью от подножия гор до самой кромки моря. Она была невелика, но представляла единый сплоченный организм. Фаланги македонцев, как что-то неотвратимое, надвигались на Дария. На узкой прибрежной полосе у Исского залива две армии встали друг против друга.

Александр сел на Букефала и во главе отборного отряда своих боевых соратников повел войско в бой.

Между персидским царем и Александром стояли многотысячные ряды персидских воинов.

Дарий махнул рукой.

Персидская конница медленно двинулась на македонцев.

Началась битва.

Тяжелая кавалерия персов обратила фессалийскую конницу Александра в бегство к морю, а вслед за ним греческие наемники стремительно врезались в лес сарисс и, возбуждаемые извечной ненавистью эллинов к македонским невеждам, начали совершать опустошение в фаланге.

Войска смешались в тесноте узкой прибрежной долины.

В сверкающей драгоценными камнями тиаре Дарий, стоя в безопасном месте в тесном кольце телохранителей, повелительными, исполненными величия жестами отдавал приказания военачальникам.

Эллинские наемники старались спихнуть македонцев в воды реки Пинар. Битва эллинских наемников с македонскими воинами была яростной, исполненной лютой ненависти. Воинам Александра все-таки удалось смять наемников, после чего Александр со своей непобедимой фалангой врезался в самую гущу конницы Оксафра.

Персидские всадники не могли быстро уйти от преследований фессалийской конницы: движения персов были скованы тяжестью панцирей, и в бегстве они были также медлительны и неповоротливы, как и в битве.

Македонцы стремительно опрокинули тяжелую кавалерию и пехоту противника, затем круто повернули свою легкую конницу влево, внезапно ударили во вражеский центр, где, по обычаям персов, располагался царь.

Александр, расчищая мечом кровавый путь, рвался к персидскому царю. Он приблизился к его боевой колеснице на длину копья. Взгляд Александра, пронизанный жаждой уничтожения, сковал движения царя царей.

Дарий с ужасом, растерянно оглядывался по сторонам, ища спасения. Но только видел, как падали один за другим его полководцы и телохранители, как горы трупов вырастали вокруг его боевой колесницы.

Еще держался на коне Реомифр, отчаянно отражая нападения со всех сторон.

Персидский царь с тоской подумал, зачем он привел сюда в этот капкан свою армию, вопреки всякому здравому смыслу, ведь здесь воинам даже негде развернуться. Это был совет льстивого Бесса.

Когда Дарий воочию увидел стремительно падающую окровавленную голову Реомифра, он оцепенел от страха.

Александр неотвратимо приближался.

Взгляды двух царей скрестились.

В этот момент решалась судьба сражения.

Персы еще могли победить.

Но нервы Дария сдали, как только он встретился с жестокими глазами македонского царя.

Забыв о своем царском достоинстве, Дарий сам повернул вставших на дыбы коней и, пересекая поле боя, позорно помчался прочь.

Лишившись большинства своих военачальников, увидев бегство царя, персидские воины дрогнули и поспешили вслед за беглецом.

Битва у Исса в этот пасмурный осенний день была недолгой. Александру снова улыбнулась удача в войне отмщения за честь и свободу Эллады. Он снова одержал победу на поле боя.

Молодой македонский царь, которому шел всего двадцать четвертый год, видел, как стремительно, сверкая золотом, удаляется боевая колесница персидского царя и ринулся за ним в погоню, яростно шепча:

– Если бы не твои трусость и леность, ты, Дарий, мог бы победить!

Когда горы преградили колеснице Дария путь к бегству, он вскочил на коня и вместе со своей свитой исчез в горах.

Лишь вечерняя мгла остановила преследование в горах персидского царя. Александр повернул назад. Он был измотан. Из раны на правом бедре сочилась кровь. Обычное дело на войне.

Македонцы решили заночевать в шатрах побежденных.

Александр вошел в шатер Дария и остановился как вкопанный. Он попал в золотую клетку, где все предметы были из чистого золота. Только ложе царя царей было покрыто тигровыми шкурами.

Вдохнув пропитанный изысканными ароматами воздух, царь, усмехнувшись, обратился к стоящим рядом с ним Клиту и Птолемею:

– Вот что значит быть царем!

– И это говоришь ты, Александр! – упрекнул друга Клит.

– Такая роскошь достойна победителя! – вмешался в разговор Гефестион.

– Смотри, Александр, какая изысканная работа, – Птолемей протянул царю шкатулку из слоновой кости, украшенную рубинами.

Александр долго любовался тонкой работой, затем открыл шкатулку. Она была пуста.

– Что ты будешь хранить в ней? – поинтересовался Каллисфен.

– Только то, что наиболее ценно: «Илиаду» великого Гомера с пояснениями великого Аристотеля.

Царь положил в шкатулку драгоценный свиток, затем внимательно посмотрел на окружающих его друзей, задержал взгляд на Филоте, сыне Пармениона и очень тихо сказал:

– Дарий потерпел поражение с такой огромной армией! Запомните, ни одно государство не сможет наслаждаться покоем, если его подданные будут считать, что деньги, жизнь, время, здоровье нужно тратить только на чрезмерную роскошь, и при этом ни к чему не прилагать усилий, разве только к обжорству и любовным утехам.

– Ты прав, Александр! – с восхищением глядя на молодого царя, согласился Каллисфен.

IX

Живя уже больше месяца в Милете в ожидании писем от Птолемея, Таида сблизилась с Лисиппом. Они стали неразлучны. Вместе выходили рука об руку подышать морским воздухом, вместе ужинали друг у друга, а затем целыми вечерами увлеченно беседовали. Часы, отданные дружеским беседам с этим мудрым, независимым, талантливым скульптором, всегда успокаивали Таиду. Она меньше ощущала свое одиночество, которое особенно усугублялось отсутствием Иолы.

Каждое утро в сопровождении рабов Таида после утреннего плавания, к которому она была приучена в школе гетер, любила бродить по берегу моря.

Не сознавая отчетливо, куда она идет, Таида неожиданно оказалась перед мастерской Лисиппа, расположенной среди обширного сада на берегу моря. Она часто приходила сюда, так как ходьбы до мастерской было всего несколько минут.

Дверь в мастерскую была открыта. Ученики скульптора еще спали. Не было видно и хозяина.

Оставив своих рабов в саду, Таида вошла в мастерскую. Из угла мастерской в нее, смеясь, целился Эрот. Скульптура еще не была завершена. Она тут же вспомнила вечер в Афинах, танец Психеи в исполнении Иолы и решение Лисиппа создать скульптуру Эрота. Ей стало грустно, захотелось снова скорее вернуться в Афины, увидеть Иолу, Птолемея, Александра… Но чувство долга обязывало ее постоянно держать себя в руках, не расслабляться.

Переходя от статуи к статуе, Таида рассматривала то отдыхающего Гермеса, то Геракла. И все время с нежностью думала о тех, полных горячей дружбы, беседах, которыми они ежедневно обменивались с Лисиппом.

Вдруг Таида вскрикнула от удивления и восхищения. На нее смотрел Александр… Когда Лисипп успел закончить мраморный бюст царя? Они виделись почти ежедневно. Александр, с характерным наклоном головы влево, обладал красотой, могуществом, отвагой, мудростью, верой в себя, внутренней силой, способной перестроить мир по-своему. Это был Аполлон, но гораздо значительней; Геракл, но более могучий; Ахилл, но гораздо сокрушительней. И при всей неуловимой схожести с любимыми богами и героями это был Александр царь Македонский.

Александр Лисиппа был молодым, но он твердо знал, что одолеет самые трудные преграды и добьется всего, чего захочет.

Таида услышала шаги за спиной, повернула голову…

– Я рад встретить с тобой утро, – приветствовал ее Лисипп.

Они шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись. Лисипп заметил, что глаза у Таиды стали более темными, обретя почти кобальтовую синеву, а черты лица казались отточенней и выразительней, чем прежде.

– Отрицать чудеса невозможно. Я вошла в твою мастерскую с грустью на сердце… Взглянула на твои работы и снова поверила в чудо… Они вернули меня к жизни!..

– Как хорошо, что пожилой мужчина может вдохнуть жизнь в юную деву!..

– Не зови себя пожилым, – возразила Таида. – Возраст человека определяется тем, сколько в нем осталось творческой силы.

Широкая улыбка осветила лицо Лисиппа.

– Твой Александр великолепен. Когда ты успел завершить его бюст?

– Я закончил его несколько дней назад, в день его победы при Иссе.

Чтобы скрыть нахлынувшие на нее чувства, Таида отвернулась от Лисиппа и молча стояла, проводя кончиками пальцев по чудесно изваянным кудрям царя. Затем, повернувшись к скульптору, сказала:

– Ничьей дружбы я не желаю горячей, чем твоей.

– Мне бесконечно жаль, что я не в состоянии отдать тебе все свое прошлое, как я могу отдать тебе будущее.

– А мне жаль, что я не могу ничем одарить тебя в ответ.

– Тут ты заблуждаешься, – мягко проговорил Лисипп. – Когда я смотрю на тебя, я не чувствую, что мне скоро будет сорок пять. Это самое драгоценное из всего, что человек может дать другому человеку.

Лисипп часто задумывался, как он мог бы назвать свое чувство к Таиде? Несомненно, это было прежде всего поклонение красоте. Физическое обаяние Таиды действовало на него с огромной силой, вызывая ощущение щемящей пустоты где-то под сердцем. Он понимал, то, что он чувствовал к Таиде, можно было определить только словом «любовь», но не хотел признаваться себе в этом. Если припомнить все увлечения, какие он испытывал в своей жизни, то как можно назвать эту привязанность? С какой было любовью сравнить эту любовь? Быть может, эта любовь, пришедшая в его жизнь так поздно, вообще не поддавалась определению словом.

Лисипп пригласил Таиду позавтракать вместе с ним в саду.

– Я угощу тебя персидскими яблоками. Они очень вкусные.

Когда они удобно расположились вокруг стола на ложах, Таида увидела ярко желтые плоды, которые заставили ее снова вспомнить Иолу.

– Это же персики! – воскликнула она.

– Ты уже ела их?

– Меня впервые угостила ими Иола. Она очень любит персики. Однажды Неарх, когда мы еще учились в школе гетер, прислал ей целую корзину персиков. Иола и познакомилась с Неархом благодаря этим замечательным фруктам. Где-то сейчас Иола? – с грустью проговорила Таида. – Я давно не получала от нее вестей.

– Значит, скоро получишь. А, кстати, я получил весьма занятное послание от Апеллеса. Закончив портрет Александра, он умчался вслед за ним, видел последнее сражение и решил создать большую фреску «Битва при Иссе». На ней будет изображена встреча на поле боя Александра и Дария. Апеллес хочет изобразить смертельный страх на лице персидского царя и беспомощное движение его руки, протянутой в сторону смертельно раненного командира его телохранителей. Взгляд же Александра, как он сообщает мне, должен быть полон царского достоинства и ненависти к врагам Эллады.

– А что еще пишет Апеллес? – поинтересовалась Таида.

– Он описывает встречу Александра с матерью и супругой царя царей.

– Расскажи, расскажи, – с нетерпением попросила Таида.

– Александр вошел в шатер обеих цариц вместе с Гефестионом.

– А как зовут цариц, он написал?

– Мать зовут Сизигамбис, а жену – Статира. Апеллес пишет, что Статира очень хороша собой.

Лицо Таиды внезапно стало грустным.

– Не волнуйся, – успокоил Таиду Лисипп, – красивее тебя нет ни одной женщины на этом свете.

Таида с благодарностью одарила скульптора лучезарной улыбкой.

– Рассказывай дальше.

– Так вот мать Дария приняла за царя красавца Гефестиона. И приветствовала его по персидскому обычаю, с плачем упав на землю.

Презрительно усмехнувшись, Таида заметила:

– Варварский обычай! Неужели даже цари следуют ему?

– Как видишь! Слушай дальше. Гефестион отступил назад и жестом дал понять, что царь – Александр. Сизигамбис и Статира страшно перепугались. Тогда Александр с улыбкой сказал: «Ты не ошиблась, он тоже Александр».

– Царь так предан Гефестиону?

– Да, – ответил Лисипп, – Гефестион для Александра больше чем друг и ближе всех на свете.

– А что было потом?

– Потом Александр сообщил царицам, что Дарий жив, что он не считает их пленницами и будет с должным почтением относиться к их высокому положению, ибо не ведет войну с женщинами. Увидев шестилетнего сына Дария, царь взял его на руки и крепко расцеловал.

– Поступок, достойный великого царя, – с гордостью за Александра произнесла Таида. Глаза ее заблестели. – Победа при Иссе принесет истинную славу македонцам, так как в ней повержено много врагов Эллады. – Внезапно повеселев, Таида предложила: – Лисипп, а почему бы нам не отметить победу при Иссе поездкой в Галикарнас?

– Прекрасная идея. Я сам не видел Мавсолея царя Мавсола. Говорят, это одно из чудес света.

Повозка, запряженная четверкой лошадей, стремительно катилась по дороге. За интересной беседой время летело незаметно. Лисипп рассказывал Таиде о карийской царице Аде, которая усыновила Александра, а он, будучи ее сыном, вернул ей Галикарнас и царский трон, который был отнят у законной царицы ее младшим братом.

– Разве у него нет своей матери? – удивилась Таида. – Олимпиада еще жива и очень любит Александра.

– Будучи сыном царицы Ады, он получает законные права на Карийское царство и ему не придется воевать с карийцами.

Таида пришла в восторг.

– Царь Александр молод и хитроумен. Но так он может оказаться заложником в материнском гареме.

Лисипп рассмеялся:

– В этом нет ничего плохого. Царица Ада баловала Александра самыми изысканными яствами. После одного из пиршеств она предложила ему своего повара, чтобы он готовил Александру блюда, достойные царя.

– И Александр согласился с ее предложением?

– Конечно, нет! Он ответил ей, что воздержанность в пище – самый лучший повар.

– Лисипп, Галикарнас ведь тоже эллинский город, захваченный персами?

– Да, и, кстати, это родина отца истории Геродота, который очень интересно описал, как галикарнасская царица Артемисия воевала на стороне Ксеркса против греков. К счастью, это редкий случай. Карийцы ненавидят персов.

Вдали на склонах холмов показался Галикарнас. Отчетливо были видны разрушенные стены и башни.

– Да, здесь совсем недавно была большая битва! – воскликнул Лисипп. – Рассказывают, персы отчаянно сопротивлялись.

– А победил Александр!

Они вышли из повозки на площадь, посреди которой стоял Мавсолей.

На высоком пьедестале возвышался храм-гробница. Гробницу охраняли ионические колонны, которые венчала многоступенчатая пирамида.

Лисипп в восхищении воскликнул:

– Гимн любви, воспетый в камне!

– Гимн любви? Я ничего не слышала об этом. Расскажи, Лисипп!

Лисипп обратил внимание Таиды на вершину пирамиды. Там возвышалась скульптурная группа – Мавсол с Артемисией на колеснице, запряженной четверкой лошадей.

– Кто это? – поинтересовалась Таида.

– Царь Мавсол, при котором Галикарнас достиг своего наивысшего расцвета, и его жена Артемисия. Рассказывают, что любовь Артемисии к своему мужу Мавсолу была сильнее всех человеческих страстей. Когда Мавсол умер, Артемисия устроила ему пышные похороны. Терзаясь скорбью по мужу, она приказала превратить его кости в прах, смешала прах с духами и, добавив воды, выпила полную чашу.

Таида стояла потрясенная услышанным.

– Это счастье – познать такую любовь.

– Да, ты права. Любовь – это высший дар богов. Артемисия приказала построить эту гробницу, посвятив ее духу любимого мужа.

Лисипп и Таида не спеша осматривали Мавсолей, любуясь барельефами, освещенными лучами предзакатного солнца. Богатые скульптурные украшения располагались по бокам гробницы.

Радостно восклицая, Лисипп ходил около барельефов, гладил рукой великолепные мраморные фигуры:

– Величайшие художники соревновались между собой, чтобы украсить Мавсолей. Это были Леохар, Бриаксий, Скопас, Пракситель. Каждому досталось по одной стороне гробницы.

Таида с интересом наблюдала, как Лисипп ласково и любовно смотрит на скульптуры.

– Это великий Леохар. Ему нет равных. Ты видела его Аполлона в Афинах?

– Пока нет.

– Я обязательно покажу его тебе, когда вернемся в Афины.

Лисипп боготворил красоту, и в эти минуты сам был необыкновенно красив. Мрамор был его возлюбленной, его судьбой.

– Ты только посмотри, – не переставал восклицать он, – какая благородная красота. Они обращались с мрамором как с человеком – нежно, с любовью. Ты знаешь, что означает слово «мрамор»?

– Нет, – ответила Таида.

– Сияющий камень.

Удивительная красота и пластика барельефа буквально заворожили Лисиппа: он благоговейно рассматривал каждую фигуру, каждую деталь. Скульптурные группы, созданные его великими предшественниками были для него живыми, одухотворенными существами.

– Это битва греков с амазонками Скопаса. Ты только полюбуйся этими фигурами. Они как живые. Вот-вот заговорят, начнут двигаться.

Таида поняла, что эта любовь к творчеству, к созиданию для Лисиппа самая важная. Только к одной любви стремился он все эти прожитые годы: ваять, быть скульптором.

– Смотри, битва кентавров с лапифами, – услышала Таида восхищенный возглас Лисиппа.

И ответила:

– Как надо было любить, чтобы оставить такую память о любимом человеке.

На обратном пути, возлежа на мягких подушках в повозке, они долго молчали, каждый думал о своем. Первой молчание прервала Таида:

– Лисипп, а что еще ты знаешь об Артемисии. Какая она была?

– О, в ней кипели поистине бурные страсти, достойные трагедий Софокла. Нежность души сочеталась в ней с крайней жестокостью.

– Жестокостью? Что ты имеешь в виду?

– Когда после смерти Мавсола на трон вступила Артемисия, жители Родоса возмутились, что всеми городами Карии правит женщина, и послали весь свой военный флот завоевать ее царство. Спрятав свой флот в тайной гавани, Артемисия приказала жителям сдать город. Родосцы покинули свои корабли и вошли в город, а Артемисия появилась из тайной гавани со своим флотом и напала на родосцев. Родосцам некуда было бежать, они были окружены и перебиты прямо на площади.

– Артемисия, как истинная женщина, была ослеплена жаждой священной мести.

Глаза Таиды были в этот момент непроницаемы, какой-то тайный огонь сжигал ее изнутри. Она явно восхищалась поступком царицы Карии.

– Родосцы сами выбрали себе наказание. А Артемисия только исполняла приговор.

– Запомни, месть могут вершить только боги, – предостерег Таиду Лисипп.

– А какова дальнейшая судьба этой удивительной женщины? – со все возрастающим интересом расспрашивала Таида.

– Воины Артемисии заняли родосские корабли и направились к Родосу. Жители острова увидев свои корабли, увенчанные лавровыми венками, решили, что это с победой возвращаются их сограждане. Корабли пристали к берегу, Артемисия захватила Родос, приказав казнить его правителей. В честь своей победы она повелела соорудить в Родосе памятник. По велению мстительной Артемисии скульптура изображала, как она, Артемисия, выжигает знак рабства на теле Родоса.

– Я бы хотела быть похожей на нее, чтобы выжечь знак рабства на теле Персии.

– Таида, – с упреком сказал Лисипп, – ты еще совсем юная, ты должна думать о любви и добре. Жестокость преждевременно уносит красоту. Запомни это.

– Лисипп, сколько великих творений греческих художников уничтожили персы, – с укором напомнила Таида.

– Но мы не должны опускаться до низменных поступков. Почему ты так часто думаешь о мести?

Глаза Таиды наполнились слезами. С трудом сдерживая рыдание, она прошептала:

– Персы убили мою мать, на моих глазах… Я должна отомстить! И я отомщу!..

Лисипп положил руку на руку Таиды. От его руки исходило тепло и успокаивающая нежность.

До дома Таиды они ехали молча.

На следующий день Лисипп получил письмо от Александра с приглашением срочно явиться в лагерь его армии, расположившийся недалеко от города Тира.

Узнав об этом, Таида стала умолять скульптора разрешить ей сопровождать его, но Лисипп ответил не терпящим возражения отказом, так как в пути могли ожидать непредвиденные опасности.

Увидев на лице Таиды нескрываемую печаль, Лисипп заверил ее, что при первой же возможности напомнит Александру и Птолемею, что она ждет от них вестей.

Внезапно Таида подумала, что без постоянного общения с Лисиппом жизнь ее будет просто неинтересна. И это открытие удивило ее.

На прощание Таида улыбнулась Лисиппу так нежно, что очарованный ее взглядом и улыбкой, он схватил обеими руками ее руку и запечатлел на ней самый горячий поцелуй.

– До скорой встречи, – хриплым голосом проговорил скульптор и стремительно, не оглядываясь, покинул дом гетеры.

Образованность и острый ум, начитанность, роскошь, ее окружавшая, словом – все в афинской гетере кружило головы тем, кто приближался к ней. Лисипп не оказался исключением.

Таида вышла в сад.

Внезапная печаль, вызванная отъездом Лисиппа, охватила ее.

Солнце уже окунулось в море; легкий ветерок колыхал морскую поверхность; небольшие волны, следуя одна за другой, покрывали своей пеной морской песок и, журча по нему, возвращались обратно.

После отъезда Лисиппа в дом Таиды устремилась вся изящная богатая молодежь Милета. Гетера старалась заглушить охватившую ее грусть музыкальными концертами и ночными пирами.

Но тоска по Птолемею, Александру и Лисиппу только усиливалась. Положение Таиды делалось для нее невыносимее с каждым днем, отъезд же Лисиппа лишил ее единственного на чужбине человека, к которому она могла обратиться за советом и ободряющим словом; шумная праздная жизнь в Милете становилась ей в тягость, и она задумала возвратиться в Афины и там ждать известий от своих македонских поклонников.

Письмо из Египта от Иолы, зовущей ее к себе, снова вернуло Таиду к радостному восприятию жизни. Из письма подруги она узнала, что войско Александра скоро должно прибыть в Египет.

И Таида решилась опередить царя македонцев, ехать навстречу своей судьбе.

X

Войско Александра прибыло в Пелусию – город, стоящий у одного из рукавов дельты Нила.

Многие торговые пути сошлись в Пелусии, слились и переплелись здесь в тесный узел. Каждый второй, встреченный на улице, оказывался не египтянином, а арамеем, финикийцем, вавилонянином, хорезмийцем, мидийцем или греком. Язык, на котором общались люди в Пелусии, был скорее языком жестов, чем звуков, и в основном относился к вещам обыденным, обозначая товары, деньги, жилье, дорогу.

Отсюда, из Пелусии, начинался Египет, незнакомая, загадочная страна, которую давно мечтал завоевать и постичь Александр. Он с интересом всматривался во все, что происходило вокруг него.

Город шумел, полный народа, который вышел на улицы, чтобы приветствовать македонского царя, как избавителя от власти ненавистных персов. Увидев царя в богатых доспехах, люди падали ниц.

Из Мемфиса, древней египетской столицы, на встречу с македонским царем с огромной свитой явился наместник персидского царя, Мазака.

Смиренно склонив перед Александром голову, Мазака сдал македонцам Мемфис и всю огромную страну.

Египет, древняя и таинственная страна, покорно открыла перед македонской армией свои дороги.

Александр приказал кораблям плыть вверх по Нилу до Мемфиса, а сам с отрядом гетайров углубился в пустыню, простирающуюся на необозримое пространство к западу от долины Нила.

Покорение полной загадочных чудес страны Александр решил начать с города жрецов Гелиополя. Он знал, что религия сильнее политики, а жрецы всемогущи.

До самого горизонта расстилались пески. Казалось, пустыне нет конца.

Солнце поднималось и садилось, а воины шли и шли.

Внезапно подул резкий обжигающий полуденный ветер. Он гнал по небу тяжелые черные тучи, а по земле – облака рыжего песка, целыми пригоршнями швырял в лицо людям, заносил следы верблюдов и лошадей, застил небо.

Воины шли измученные жаждой, борясь с яростными порывами ветра, не видя дороги, а свет был не похож ни на день, ни на ночь. Шли долго, мучительно, останавливались, растерянно смотря по сторонам.

Ураган стих так же внезапно, как налетел. Небо, еще покрытое рваными тучами, начало постепенно проясняться. Вскоре палящие лучи солнца снова накалили воздух.

Гефестион обреченно пробормотал:

– Мы заблудились.

Александр молчал. Он не обратил внимания на беспокойство друга. В мыслях царь был далеко от всех своих друзей. Он явно любовался пустыней.

– Может быть, и хорошо, Гефестион, что заблудились, – внезапно заговорил Александр. – Любое одиночество – пустыня. В пустыне человек постигает себя. Согласен?

– Вполне, – ответил Гефестион.

– В пустыне все чувства спят, а мысли уносятся далеко вперед к постижению смысла всей своей жизни. Вдали от людей, как нигде, ум получает полную свободу думать о далеком будущем.

– Да, в пустыне и вправду хорошо думается, – подтвердил Птолемей. – За эти несколько дней, пока мы шли по пустыне, мне стало ясно многое, о чем раньше я лишь смутно догадывался.

– Что же это? – живо поинтересовался Александр.

Птолемей решил все обратить в шутку.

– Во-первых, то, что мы по-настоящему ничего не знаем о любви, а во-вторых, то, что осел, пожалуй, может влюбиться в розу, но роза в осла никогда, особенно если их разделяют далекие расстояния.

Все дружно рассмеялись.

Гефестион заметил:

– Навряд ли Таида принимает тебя за осла. Уверен, она ждет не дождется встречи с тобой. Кстати, где она сейчас?

– Таида должна ждать от нас вестей в Милете, – уклончиво ответил Птолемей и взглянул на царя.

Александр явно не обращал внимания на разговоры. Его лицо было неподвижно и величаво. Гефестион понимал, что мысли Александра целиком поглощены этой захваченной им землей; точно угадав, о чем думает его царственный друг, он произнес вслух самые сокровенные мысли молодого царя, как бы подтвердив их правоту:

– Если жрецы признают тебя сыном бога Амона, то твоей божественной власти подчинится вся страна.

Внезапно прорицатель Аристандр заметил двух змей, ползших в сторону от движения отряда. Указав на змей царю, Аристандр сказал:

– Их послал сюда Зевс-Амон, чтобы указать нам дорогу.

Отряд двинулся в ту сторону, куда уползали змеи.

Вскоре царь и прорицатель взошли на верх бархана… И оттуда увидели «сад богов»… Группы пальм качали своими вершинами, оливковые рощи манили своей прохладой, всюду струились источники чистейшей воды…

– Здесь в Гелиополе находится храм всех богов, пантеон Великой девятки, – рассказывал Аристандр, – бога солнца – Амона-Ра, бога воздуха – Шу, разделяющего небо и землю; богини влаги Тефнут, жены Шу; бога земли – Геба, сына Шу и Тефнут; бога загробного мира – Осириса; богини плодородия, воды и ветра – Исиды, бога пустыни – Сета, убийцы Осириса, сына Геба и Нут, и, наконец, сестры Исиды – Нефтиды, жены Сета.

Александр внимательно слушал. Он был поражен привлекательностью этого священного места, казалось, самой природой предназначенного к благочестивому служению богу и тихой жизни его жрецов.

Гелиополь – город жрецов – удобно расположился на берегу широко раскинувшегося Нила. Недалеко от берега, на высоком холме, сверкая яркими красками, возвышались огромные храмы пантеона Великой девятки.

Длинная аллея сфинксов тянулась от самого берега Нила до окружавшей храм стены и огромных каменных ворот, которые надежно скрывали от любопытных взоров все происходящее в храмах. Крепко запертые ворота распахивались ранним утром и закрывались вечером, когда из них выходили жрецы, распевая хором священные гимны в честь бессмертных богов.

Особой славой в Египте пользовались высшие школы Гелиополя, где жрецы, врачи, судьи, математики, астрономы не только могли приобрести знания, но, достигнув высшей образовательной ступени и получив звание писца, находили здесь постоянное пристанище. Живя в научных центрах, избавленные от житейских забот, ученые имели возможность целиком отдаться научным исследованиям и наблюдениям.

Здесь же существовали школы, где учились юноши, пожелавшие посвятить себя архитектуре, ваянию и живописи.

К услугам ученых была богатая библиотека, где хранились тысячи рукописных свитков, а рядом находилась мастерская по изготовлению папируса.

В отдельном доме помещался пансион храма, где жрецы за большие деньги воспитывали сыновей из самых знатных семейств.

При храмах находилась обсерватория, оборудованная хитроумными приспособлениями для наблюдения за звездами и светилами, таблицы расчета затмений Солнца и Луны и других небесных событий, астрономические часы, поражающие своим совершенством. Часы представляли собой огромную сферу, составленную из разноцветных обручей, в которой по разным орбитам, в соответствии с небесными законами, передвигались планеты и звезды, отмеривая свое время.

Пройдя между двумя башнями в форме усеченных пирамид, Александр, с венком на голове в сопровождении Гефестиона и Птолемея, вступил во внутренний двор, окруженный величественной колоннадой, которая была уже частью главного здания храма Амона, старшего над богами, отца всех фараонов, мудрейшего и всеведущего. Македонские воины уже толпились во дворе, ожидая своего царя.

Жрецы, чисто обритые, в белоснежных льняных одеждах вышли навстречу Александру. Вскоре из глубины храма появился верховный жрец, которому было уже далеко за шестьдесят. Его гладко выбритый череп имел форму правильного, несколько удлиненного овала. Лоб был не высок и не низок, а лицо отличалось на редкость тонкими чертами. Невольно обращали на себя внимание его сухие губы и большие глаза, скрытые под густыми бровями. Эти глаза не метали молний, не сверкали, – всегда потупленные, сосредоточенные, они поражали своей ясностью и бесстрастием, когда взгляд их медленно поднимался, чтобы остановиться на ком-нибудь.

Верховный жрец поднял глаза, непривычные к яркому дневному свету, внимательно вгляделся в Александра.

– Приветствую тебя, сын Зевса-Амона!

Сверкнули гордостью глаза Александра. Высоко вскинулась голова. Ему льстила оказанная честь.

Стоящие у храма эхом повторили слова верховного жреца:

– Сын Зевса-Амона! Сын Зевса-Амона! Сын Зевса-Амона!

Жрецы расступились, и из глубины храма показался сам двойник Амона – статуя, которую несли в ладье. Ладья была поставлена на сооружение, похожее на церемониальное кресло фараона; его несли молодые девушки из монастыря Амона. К ручкам палантина было привешено множество опрокинутых чаш, звеневших на ходу, как колокольчики. Во главе процессии танцевали и играли на флейте две девы.

Тело двойника Амона было телом обнаженного мужчины, а голова – головой овна с золотыми рогами. Голова и туловище были покрыты изумрудами, глаза имитировали два ярких драгоценных камня.

Ладья покачивалась в так движениям девушек. Музыка подчеркивала торжественность церемониала.

Верховный жрец обратился к Александру:

– Не пожелаешь ли ты, Александр, задать вопросы оракулу и получить ответы на интересующие тебя вопросы?

– Это главная цель моего прибытия сюда.

Александр помолчал, затем произнес еле слышно, только для верховного жреца:

– Удастся ли мне покорить весь мир?

Верховный жрец напряженно, не отрываясь ни на секунду, следил за движениями статуи.

Бог с голозой овна сильно качнулся вперед к Востоку.

– Амон сделает тебя господином своего царства, – произнес верховный жрец. – Войдем, царь, в храм. Не все изреченное должно достигать ушей толпы.

Верховный жрец и царь вошли под своды храма.

Гетайры стали задавать оракулу вопросы.

– Должны ли все мы взирать на Александра, как на божество?

– И воздавать ему почести, какие полагаются бессмертным?

Голова двойника Амона согласно кивнула. Один из заместителей пророка ответил:

– Вы не можете сделать Амону ничего более приятного. Вы поможете этим своей собственной удаче.

Верховный жрец и Александр прошли в просторный зал храма.

Здесь царила приятная прохлада.

Александр обратил внимание на одеяние верховного жреца из белоснежного полотна, ниспадавшее мелкими складками почти до земли. Бедра его охватывала завязанная спереди бахромчатая лента, туго накрахмаленные концы которой свешивались до колен. Перевязь из белой парчи, перекинутая через плечо, поддерживала одежду. На шее у верховного жреца было ожерелье в виде воротника, спускавшееся впереди на грудь, жемчужины в ожерелье чередовались с драгоценными камнями, на руках сверкали массивные золотые браслеты.

В руках верховный жрец держал жезл – символ его высокого сана.

Царь оглядел стены храма, украшенные фресками и иероглифами, обозначавшими не только слова, но и цифры.

Благословив Александра, жрец торжественно начал:

– В этих символах зашифрованы тайны, которые составляют азбуку мудрости и силы. Созерцая эти символы, ты проникаешь в тайны миров и управляешь ими.

Александр старался запомнить толкование каждого символа, наслаждаясь прикосновением к великой и древней тайне, обещающей бессмертие, власть и силу.

Жрец продолжал вглядываться в лицо Александра, неясно видимое в сумеречном свете храма. Царь явно заинтересовал верховного жреца. Он увидел в нем необычную личность и внезапно, медленно растягивая слова, произнес:

– Твой жизненный путь не очень долог, Александр, но успешен и обеспечит тебе бессмертие.

Оба замолчали.

Через некоторое время глаза жреца, опущенные вниз, начали медленно подниматься. Когда он вновь заговорил, торжественность тона сменилась речью просто много пожившего мудрого человека, беседующего с совсем еще молодым царем, поставившем себе такую неимоверно трудную задачу.

– В твоих глазах, Александр, я вижу ум и волю… Наслышан о цели твоих военных усилий… Великие цели требуют великих жертв и с трудом воспринимаются даже друзьями и единомышленниками… Помни об этом и не отвечай на непонимание жестокостью…

Верховный жрец снова замолчал. И снова Александр не решался прервать его молчание.

Снаружи сквозь открытые врата доносились голоса воинов, таявшие в мраке храма.

– А народ… Аристофан был прав – чернь слишком доступна соблазнам, ее тешит простая лесть, ее легко обмануть… – продолжал верховный жрец: – Разинув рот, в восторге глядит она на тех, кто засыпает ее сладкими фразами… Ее симпатии изменчивы, как у легкомысленной гетеры.

Жрец пристально взглянул на Александра и после небольшой паузы добавил:

– Иди, царь, к своей цели, слушая собственный голос и не жди благодарности черни. Нужно долгое время, чтобы чернь стала народом… И помни: бессмертие обеспечено тебе свыше богами!..

Александр вышел из храма, держа в руках два золотых бараньих рога, которые вручил ему верховный жрец храма Амона.

Друзья окружили царя. Гефестион взволнованно спросил:

– Что сказал верховный жрец? Какое было пророчество?

– Мне предначертано победно пройти свой путь и выполнить задуманное, – ответил Александр. – «Ты и раньше не знал поражений, а отныне станешь непобедимым». Вот что он мне сказал.

Царь поднял глаза к небесам, словно надеялся прочитать там подробнее свою судьбу.

Свита молчала в ожидании продолжения речи царя.

Александр обвел взглядом своих соратников. Гефестион, Птолемей, Неарх, Клит, Лисипп плотным кольцом окружили царя.

– Мы должны торопиться. Цель заманчива не возможностью удовлетворить чувство мести, не приобретением захваченных у врага богатств, но благородством цели объединения народов на пути разума. Я хочу, чтобы вы никогда не забывали об этом.

И царь стремительно поспешил вперед, на ходу взволнованно шепнув Гефестиону:

– Но я должен торопиться! Ни дня промедления!

В сопровождении телохранителей царь, с внезапно появившейся в его облике божественной осанкой, стремительно двигался вперед к выходу из Великого пантеона богов. Лицо его было сумрачно, но взгляд тверд и решителен. Ему шел двадцать пятый год.

Гефестион почему-то встревожился, нехорошее предчувствие пронзило его, он догнал царя-друга:

– Ты должен торопиться? Почему? Так посоветовал верховный жрец?

Александр остановился, повернулся к Гефестиону, приложил перстень к его устам, сказал очень тихо, только для него, самого близкого друга:

– Моя жизнь продлиться немногим более тридцати весен!.. Но не это главное… Главное, что он сказал: «А отныне станешь непобедимым… непобедимым… непобедимым…»

И снова Александр торопливо ушел вперед.

К Гефестиону подошел Птолемей, спросил:

– Не странно ли, что обещание побед вдруг встревожило Александра?

– Мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем, о чем говорилось в храме, – уклончиво ответил Гефестион. И неожиданно вздрогнул, встретившись взглядом с ликом двойника Амона, непреклонным и суровым.

Александр, царь Македонский, в парадной одежде, в сопровождении свиты и самых близких друзей плыл по Нилу в украшенной цветами царской ладье.

Длинная лента Нила, подобно змее, стелилась перед ними.

XI

Солнце зашло, и над Мемфисом появилась полная луна. Уже замолкли вечерние гимны в многочисленных храмах, соединенных между собой аллеями сфинксов и пилонов, но в городе, казалось, только сейчас по-настоящему пробудилась жизнь. Прохлада, сменившая зной дня, манила жителей на улицы. Одни расположились у дверей своих домов, на крышах или в башенках. Другие сидели на улицах и, потягивая вино и сладкие фруктовые соки, слушали рассказчиков.

Простой люд, рассевшись прямо на земле вокруг певца, который распевал свои песни под звуки бубна и флейты, весело подтягивал ему.

Среди тенистых садов виднелись дома знати. Один из них был дом Иолы, снятый для нее по приказу Неарха.

Ворота, которые вели в обнесенные высокой стеной владения, были украшены цветной росписью. Сразу за воротами открывался большой двор, вымощенный камнем, по краям которого тянулись закрытые с одной стороны галереи; крыши этих галерей поддерживали тонкие деревянные колонны. Здесь стояли лошади и колесницы, жили рабы и хранился запас зерна, вина и продуктов.

В задней стене этого хозяйственного двора были еще одни ворота, которые вели в обширный сад с аккуратными аллеями и шпалерами винограда, кустами, цветами и грядками овощей. Особенно пышно разрослись здесь пальмы, акации, смоковницы, гранатовые деревья, кусты жасмина.

Посреди сада была красивая беседка и молельня со статуями богов.

С правой стороны сада тянулось одноэтажное здание, состоявшее из многочисленных комнат. Почти каждая из комнат имела свою дверь, ведущую на веранду, крышу которой поддерживали пестро раскрашенные деревянные столбы. Веранда эта тянулась вдоль всего строения.

Таида, приехавшая в Египет по приглашению Иолы несколько дней назад, была на веранде; она сидела там одна, задумчиво устремив взор в глубину сада, освещенного яркой луной. Услыхав позади себя легкие шаги Иолы, гетера вздрогнула.

– Я помешала тебе? – спросила Иола, делая шаг назад.

– Нет, нет! Останься, – попросила ее Таида. – Я благодарна богам за то, что ты снова рядом со мной, потому что у меня сейчас тяжело на сердце, нестерпимо тяжело.

– Я знаю, о ком ты думаешь, – тихо произнесла