/ Language: Русский / Genre:nonfiction,sci_history,

Десять покушений на Ленина. Отравленные пули

Николай Костин

Книга "Отравленные пули" — о русской революции 1917 года и контрреволюции; об известных и неизвестных покушениях на В.И. Ленина. В книге широко использованы неизвестные и малоизвестные материалы судебного процесса над правыми эсерами 1922 года, а также многие другие архивные источники. Из нее читатель узнает документально аргументированную правду об убийстве В.Володарского, М.Урицкого, о тяжелом ранении В.И.Ленина, о сговоре эсеровского руководства против Советской власти с буржуазными партиями белогвардейцев и иностранных посольств и их разведок, о мятежах, диверсиях, массовых расстрелах рабочих и крестьян в захваченных интервентами городах и селах России. Книга помогает понять, кто повинен в развязывании гражданской войны и сколь правомерно появление красного террора. В центре повествования — самые драматические события 1918 года, связанные с именем эсерки Ф.Е.Каплан. Автор на протяжении многих лет исследовал и обобщил огромный архивный материал, стремясь воссоздать напряженную атмосферу 1917–1924 годов, смело ввел в научный оборот забытые документы судебного процесса по делу правых эсеров 1922 года и судебного процесса над Б.Савинковым 1924 года. Библиография насчитывает несколько сот источников. Жанр художественно-документального повествования позволил достоверно и непредвзято показать хронологию всех попыток физического устранения В.И.Ленина с арены политической борьбы. Автор выражает сердечную благодарность и признательность Л.А.Фотиевой, Т.М.Беляковой, В.В.Чикину, В.П.Долматову, Е.П.Костиной, А.М.Синицину, М.А.Земскову, Н.Т.Литвинову, С.Ф.Кривоногову, О.М.Андрееву, А.А.Соловьеву, Л.А.Андреевой, Т.Н.Костиной и работникам Российской Государственной библиотеки г. Москвы за духовную поддержку и большую бескорыстную помощь в сборе, подготовке материалов книги и ее выходе в свет.

Россия — первая страна, которой история дала роль зачинателя социалистической революции, и именно поэтому на нашу долю выпадает столько борьбы и страданий.

В.И.Ленин

АВТОР И ЕГО КНИГИ О ЛЕНИНЕ

Кандидат исторических наук, доцент, член Союза журналистов СССР и Российской Федерации, член комиссии Координационного Совета содружества организаций ветеранов независимых государств, Николай Дмитриевич Костин родился 19 февраля 1924 года в деревне Гренадеры Макушинского района Курганской области. Отсюда — чуть ли не из детства — босоногого, голодного, холодного, впрочем, как и у большинства его сверстников — ушел в Курган, в учлеты 73-ей эскадрильи Аэрофлота СССР. Кто из мальчишек в те далекие годы не мечтал стать летчиком?! В областном центре при редакции газеты "Красный Курган" начал посещать занятия литературного кружка. В "Красном Кургане" Коля Костин и опубликовал свои первые стихи и даже стал лауреатом областного конкурса молодых поэтов. С того времени литературное творчество стало важной частью его жизни. В грозные годы Великой Отечественной войны Николай Костин — комсорг истребительного авиационного полка. За верную и безупречную службу Советской Родине удостоен двадцати трех государственных наград. Война закончилась и надо было снова учиться, чтобы найти место в мирной жизни. Поэтому были Рижское авиационное военно-политическое училище и редакторский факультет Военно-политической ордена Ленина Краснознаменной Академии им. В.И.Ленина. Затем — работа спецкора, заведующего отделов культуры, информации в газетах "Советская авиация", "Доблесть", "На боевом посту", "Защитник Отечества"". Печатался в "Комсомольской правде", "Советской России", "Социалистической индустрии", в журналах "Красный воин", "Пограничник", "На боевом посту", "Крестьянка", "За рулем". Много ездил по СССР и странам Восточной Европы.

В 1969 году Н.Д.Костин защитил кандидатскую диссертацию и перешел на научную работу. Он автор 150 научных работ об Октябрьской революции и ее вожде — В.И.Ульянове (Ленине), о социальной и национальной политике КПСС, о Великой Отечественной войне и ее героях, известных и неизвестных. Уже будучи подполковником, секретарем "Научных трудов Академии" в 1974 году оказался уволенным в запас. Слишком часто пытался высказать свою, отличную от официально принятой точку зрения на коллективизацию, раскулачивание крестьянства, начальный период Великой Отечественной войны. Открытого гонения не было, но все пути к продвижению по служое и к защите докторской оказались перекрыты… Преподавание и научную работу он продолжил в одном из лучших вузов — Московском Институте Стали и Сплавов…

Ленинская тема в творчестве Н.Д.Костина началась с его кандидатской диссертации: "К вопросу о характеристике образа В.И.Ленина и стиля его работы по документам, материалам и воспоминаниям современников. Март 1918 — январь 1924 гг."

Большую помощь оказала ему Л.А.Фотиева — секретарь Совнаркома и Совета Обороны, проработавшая рядом с Лениным с марта 1918 до января 1924. Автор вспоминает свою первую встречу с Лидией Александровной. Он пришел к ней в парадной форме летчика. Села рядом. Поправила прическу. И, поблескивая молодыми глазами, сказала:

— Великолепно: "Человек с ружьем" по зову сердца и души занялся записью воспоминаний, поиском новых материалов и документов о Владимире Ильиче Ленине. Слова "о Владимире Ильиче" произнесла как-то по-особому тепло, приветливо и весомо. С любовью. Не наигранной. Не показной — искренней.

И с этого времени тема Ленина стала смыслом жизни Н.Д.Костина. Дружба с Л.А.Фотиевой, знакомство с Т.М.Беляковой, медсестрой, ухаживавшей за Владимиром Ильичом в последний год его жизни, помогли ему увидеть Ленина в самые тяжелые дни бойцом партии, до конца сражавшимся за дело коммунизма, за счастье народа, которому он отдал вею свою жизнь без остатка.

В 1967–1996 годах вышли книги: "Из новых воспоминаний о Ленине", "Черты незабываемого образа", "В.И.Ленин о воспитании верности воинскому долгу", "Выстрел в сердце революции", "Суд над террором", "Ленин. Предан при жизни и после смерти", "Под красной Луной", "Грани алмаза", "Год ночей", "Под Красным Знаменем", "Полет сквозь годы".

Н.Д.Костин написал 15 книг. И большинство — о Владимире Ильиче Ленине, о его деятельности на посту Председателя Совета Народных Комиссаров и Совета Труда и Обороны (СТО). О той нечеловечески трудной работе в защите завоеваний Октябрьской революции, которую он взял на себя… О том, как тяжело больной, он до последнего дня жизни работал: учил, советовал, предупреждал об ошибках, боролся с ними… и в каждой книге читатель узнает о В.Ульянове (Ленине) — так он подписывал свои письма, статьи — новое, о чем раньше не говорили, не писали, а значит, и не печатали.

Автор познакомился со многими людьми, работавшими с Лениным (шофер Ленина П.С.Космачев, телефонистки Е.Н.Абрамова, А.Н.Руднева и др., А.Ф.Крулев — первый председатель выборного комитета правительственного гаража…) Этим людям жизнь подарила великое счастье общаться с Лениным, выполнять его поручения, а значит, но мере сил помогать ему в работе. Их воспоминания просты и правдивы, в душе каждого из них остался образ живого Ильича, великого и простого Человека ("Грани алмаза").

Несомненным достоинством книг Н.Д.Костина является то, что они не "закрывают" поднятые вопросы раз и навсегда. Еще долго придется историкам восстанавливать подлинную историю нашей страны, очищать ее от напластований лжи генсеков и их лакеев, не говоря об откровенной фальсификации врагов. Тем интереснее книга "Ленин. Предан при жизни и после смерти". Сталин сделал Ленина иконой, а чуть позже — "Сталин-это Ленин сегодня". "Предан при жизни и после смерти" вскрывает истоки предательства дела Ленина, дела народа, культа личности Сталина, групповой поруки, номенклатурщины, что в конце концов и привело партию к поражению и краху. Сталин и его псевдоколлективщики делали все с точностью до наоборот. Именно в этом, на наш взгляд, и заключается первопричина развала СССР, сегодняшней трагедии его народов, здесь истоки экономической катастрофы и национальных конфликтов.

И вот на суд читателей автор представляет новый капитальный труд — результат многих лет напряженной работы — "Отравленные пули". Материал для будущей книги Н.Д.Костин начал собирать в начале семидесятых. Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР, Центральный партийный архив института марксизма-ленинизма (ЦПА ИМЛ), закрытые фонды библиотеки им. В.И.Ленина (ныне Румянцевской), десятки томов дела Каплан, сотни — процесса 1922 года над правыми эсерами… Все это, кроме сотен книг о В.И.Ленине, Февральской и Октябрьской революциях, надо было прочесть, понять, осмыслить и оценить.

Три года изучал автор "дело Каплан".И в документе о пользовании этими архивными материалами его фамилия стоит второй; после фамилии Коноплевой. Прочитав книгу, читатель поймет значение этого факта.

Написанная задолго до развала СССР (1970–1975), задолго до "демократического разбоя" в СМИ, истории и политике, в каких только издательствах книга не побывала! И везде находились причины для отказа. Почему?

В книге широко использованы неизвестные и малоизвестные, до последнего времени труднодоступные материалы судебного процесса над правыми эсерами 1922 года, а также многие другие архивные источники. Из нее читатель узнает документально аргументированную правду о партии социалистов-революционеров, об ее вождях, об убийстве В.Володарского, М.Урицкого, о тяжелом ранении В.И.Ленина, о сговоре эсеровского руководства против Советской власти с буржуазными партиями белогвардейцев и иностранных посольств и их разведок, о мятежах, диверсиях, массовых расстрелах рабочих и крестьян в захваченных интервентами городах и селах России. Книга помогает понять, кто повинен в развязывании гражданской войны и сколь правомерно появление красного террора — так необходимой в ту пору ответной меры на массовый белый террор.

Частями, отрывками регулярно с 1985 года удавалось печатать материалы о покушениях на В.Ульянова(Ленина), о процессах над эсерами и Б.Савинкове только в окружных военных газетах ("За Родину" — ПрибВо, "Фрунзенец" — ТуркВо, "На боевом посту" — ЗабВо, и др.), в газетах "Советская Россия", "Социалистическая индустрия", "Патриот", в журналах "Молодая гвардия", "Дон", "Крестьянка", "На боевом посту"… Но пришло время, и сегодня эти произведения злободневны как никогда, ибо слово и дело Ленина стремятся уничтожить, вытравить из сознания миллионов не достоверными историческими фактами, а версиями авторов-однодневок, фальсификаторов и клеветников. Вместо исторической правды о Ленине, народе, революции — абсурдные мифы и версии дилетантов, сенсационщиков и злопыхателей. Когда-то возвышенный до иконы, В.И.Ленин сегодня сбрасывается с пьедестала истории, а средства и тогда и сегодня — одни, цель — одна. Номенклатурщики и "демократы", "либералы" и "консерваторы" не хотят, чтобы народ знал: у нас был сталинизм, были тоталитарная диктатура, хрущёвская "оттепель", застой времён Брежнева, катастройка Горбачева, "рыночные реформы" Ельцина, но никогда не было того социализма, о котором мечтал Ленин.

На страницах книг Н.Д.Костина читатель познакомится с десятками рядовых членов партии и беспартийных, с теми, кто поверил В.И.Ленину, пошел за ним, вместе с ним в тяжелейшие годы гражданской войны и разрухи строил новое государство, кто вместе с вождем мечтал построить светлый мир свободы и братства — новый мир без рабов и господ.

"Сверять жизнь по Ленину!" — призыв отнюдь не устаревший. Книга Николая Костина служит и этой доброй вдохновляющей цели. Важно сегодня ещё и ещё раз понять, что под руководством Ленина и большевистской партии трудящиеся России впервые в мировой истории свергли власть помещиков и капиталистов, сокрушили эксплуататорский строй. Власть взял в свои руки рабочий класс в союзе с трудовым крестьянством. Русская революция создала новый тип государства — Социалистическую Республику Советов, новый тип демократии — демократию для трудящихся.

Н.Д. Костин возвращает веру в Ульянова /Ленина/ тем, кто под давлением массированной, злобствующей "демократической" клеветы и фальсификации растерялся. Прочитав книгу, они поймут, что Владимир Ильич Ленин был пламенным революционером, бойцом партии, подчинивший всю свою жизнь служению народу. Великое дело, которым был поглощён без остатка, формировало его самого — человека высшей цельности, патриотизма и революционности. Ленин не создавал социализм по указам сверху. Его духу был чужд казенно-бюрократический автоматизм. Социализм живой, творческий есть создание самих народных масс.

Сегодня, в период идейного разброда и шатаний, неверия в идеи ленинизма книги Николая Костина о Ленине помогут думающему читателю найти верную оценку преходящих событий, увидеть суть обвальной лжи на В.Ульянова /Ленина/ и понять главное: ленинцем не числятся по списку. Ленинцем становятся в борьбе.

Л.Андреева,

А.Соловьев,

гл. редактор газеты "МОСКВА САДОВОЕ КОЛЬЦО"

Пролог. Застрельщики террора

Заходящее солнце золотило кресты замоскворецких церквей. Тускло отсвечивали запыленные стекла цехов завода Михельсона. Только что закончился митинг. В.И.Ленин, попрощавшись с рабочими, направился к автомобилю. И тотчас нагретый воздух разорвало эхо выстрелов…

Все произошло в какие-то считанные секунды. Рабочие, окружавшие Владимира Ильича, на миг оцепенели. Не потерял самообладание только Ленин. Падая, он воскликнул:

— Товарищи, спокойствие!.. Держитесь организованно…

ИЗ БИОГРАФИЧЕСКОЙ ХРОНИКИ В.И.ЛЕНИНА

30 августа 1918 года

"ВЦИК в связи с покушением на Ленина принимает /в 22 час. 40 мин./ обращение: "Всем Советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем", которое за подписью Председателя ВЦИК Я.М.Свердлова передается ночью по радио всему миру".

ВОЗЗВАНИЕ ВЦИК О ПОКУШЕНИИ НА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СНК В.И.ЛЕНИНА

30 августа 1918 года

"Всем Советам рабочих, крестьянских, красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем.

Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. Роль тов. Ленина, его значение для рабочего движения России, рабочего движения всего мира известны самым широким кругам рабочих всех стран.

Истинный вождь рабочего класса не терял тесного общения с классом, интересы, нужды которого он отстаивал десятки лет.

Тов. Ленин, выступавший все время на рабочих митингах, в пятницу выступал перед рабочими завода Михельсона в Замоскворецком районе гор. Москвы. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Задержано несколько человек. Их личность выясняется…

Призываем всех товарищей к полнейшему спокойствию, к усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами.

На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов Революции.

Товарищи! Помните, что охрана ваших вождей в ваших собственных руках. Теснее смыкайте свои ряды, и господству буржуазии вы нанесете решительный, смертельный удар. Победа над буржуазией — лучшая гарантия, лучшее укрепление всех завоеваний Октябрьской революции, лучшая гарантия безопасности вождей рабочего класса.

Спокойствие и организация! Все должны стойко оставаться на своих постах. Теснее ряды!

Председатель Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Я.Свердлов."

… Кто покушался на жизнь В.И.Ленина? Одни говорили, что озлобленная и фанатичная эсерка Фанни Каплан стреляла по собственному разумению. На свой страх и риск. Покушение — сугубо личная инициатива одиночки, ответ на Октябрьский переворот и разгон большевиками Учредительного собрания. Другие прямо доказывали, что за гнусным преступлением "одиночки" Каплан скрывается одна из наиболее влиятельных тогда партий — партия социалистов-революционеров (ПСР).

Свой выход на историческую арену социалисты-революционеры ознаменовали громкими террористическими актами. В феврале 1901 года эсер П.В.Карпович смертельно ранил министра народного просвещения Н.П.Боголепова, подписавшего за месяц до этого приказ об отдаче в солдаты 183-х студентов Киевского университета.2 апреля 1902 года в своем кабинете в Мариинском дворце в Петербурге членом боевой организации эсеров С.В.Балмашевым был убит министр внутренних дел Д.С.Сипягин. В мае 1903 года слесарь Уфимских железнодорожных мастерских эсер Е.Дулебов убил генерал-губернатора Н.М.Богдановича. 15 июля 1904 года эсер Е.С.Созонов недалеко от Обводного канала, на Измайловском проспекте, увидел приближающийся экипаж министра внутренних дел В.К.Плеве, сошел с тротуара и бросил в его карету бомбу. Плеве был убит. Созонов, тяжело раненный, арестован.

В начале 1905 года эсер И.П.Каляев бросил бомбу в Московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, а в конце года по постановлению боевой организации эсеров ее член А.А.Биценко несколькими выстрелами застрелила усмирителя аграрных волнений в Саратовской губернии генерал-лейтенанта В.В.Сахарова.

Террористические акты были совершены против начальника охранного отделения Нижнего Новгорода, губернатора Уфы, градоначальника Москвы, командира Семеновского полка генерала Г.А.Мина. Готовились покушения на полковника Н.К.Римана, министра внутренних дел П.Н.Дурново, генерал-гебурнатора Москвы Ф.В.Дубасова, жестоко подавивших Декабрьское вооруженное восстание.

Все террористические акты совершала Боевая организация при Центральном Комитете ПСР (Партия социалистов-революционеров). С 1902 по 1911 год более двухсот раз рвались в России эсеровские бомбы и раздавались револьверные выстрелы. Объектами террористических актов стали 2 министра, 33 губернатора, генерал-губернатора и вице-губернатора, 16 градоначальников, начальников охранных отделений, полицмейстеров, прокуроров, помощников прокуроров, начальников сыскных отделений, 24 начальника тюрьмы и других тюремных чиновников, 26 приставов, исправников и их помощников, 7 генералов и адмиралов, 15 полковников, 8 присяжных поверенных, 26 шпионов и провокаторов. По эсеровским данным среди участников террористических актов было 62 рабочих, 9 крестьян, 14 представителей интеллигенции и 18 учащихся.

Всякая другая работа, кроме террористической, объявлялась ЦК ПСР несущественной. Только на почве признания террора господствующей формой борьбы с самодержавием расцвела провокаторская деятельность Евно Азефа, как оказалось, еще с 1893 года являвшегося агентом царской полиции. В 1899 году он вступил в "Заграничный союз социалистов-революционеров". Проживая за границей, Азеф учился в политехническом институте в Карлсруэ. Разъезжал по русским студенческим колониям Германии и Швейцарии. Распространял нелегальную литературу, собирал деньги, устраивал кружки. Выставлял себя террористом, придававшим серьезное значение только индивидуальному террору.

ИЗ КНИГИ А.И.СПИРИДОВИЧА "ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ — РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ И ЕЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ"

"Эти первые серьезные связи с социалистами-революционерами, послужили для Азефа началом его карьеры и как революционного деятеля, и как агента — "сотрудника" департамента полиции… Редкий эгоист, он руководствовался в своих поступках только личными интересами для достижения которых считал пригодными все средства — до убийства и предательства включительно…"

После убийства Сипягина департамент полиции вызвал Азефа в Петербург. Здесь он узнал о подготовляемых террористических актах, но полиции сразу о них не донес. Наоборот, принял энергичное участие в партийной работе. Организовал Петроградский комитет ПСР. Поставил транспортировку литературы через Финляндию. Близко сошелся с руководителем Боевой организации Г.А.Гершуни, а после его ареста стал его преемником.

В 1905 году Азеф выдал царской охранке почти весь состав Боевой организации, предотвратил покушения на Дурново и Николая II. И так деликатно и умело инсценировал "неудачи" этих террористических актов, что снискал глубокую благодарность эсеровского руководства. Наговоры на него были признаны результатом интриг полиции, которая хочет опозорить и тем обезвредить одного из самых ценных работников партии.

Подозрение пало на разъездного агента Центрального Комитета ПСР Татарова, недавно вернувшегося из ссылки. Расследованием занялась комиссия в составе Баха, Тютчева, Чернова и Савинкова. Татаров заявил, что в центре партии действительно есть предатель, "что этот предатель — Азеф, о чем он узнал через своего родственника, служащего в полиции". Однако словам Татарова не поверили. Азеф остался вне подозрений. Комиссия посчитала, что распространение позорящих слухов о главе Боевой организации, задевает честь партии, в особенности честь каждого из членов Боевой организации, в которую к этому времени входило более тридцати человек: Евно Азеф, Борис Савинков, Владимир Азеф, Борис и Владимир Вноровские, Борис Горинсон, Абрам Гоц, Владимир Зензинов, Петр Иванов, Всеволод Смирнов, Изот Созонов, Павел Левинсон, Мария Беневская, Рашель Лурье, Ксения Зильберберг, Лев Зальберберг, Александра Севастьянова, братья Иосиф и Игнатий Мацеевские, Максимилиан Швейцер, Николай Блинов и другие…

Предательство Татарова посчитали вполне доказанным и постановили его убить. Азеф, видевший в Татарове большую угрозу для собственной безопасности, весьма искусно содействовал своим авторитетом тому, чтобы убийство было приведено в исполнение. 22 марта 1905 года боевик Назаров приехал в Варшаву и пришел на квартиру Татаровых. В коридор вышли родители Татарова и он сам. Назаров убил Татарова ножом, причем в — происшедшей борьбе с ним и бросившимся защищать сына родителями Назаров ранил выстрелами старуху — мать…

И все же Евно Азеф опасался разоблачения. Частые обыски, аресты членов ПСР, провалы целых переферийных организаций, казалось бы, хорошо подготовленных террористических операций, продолжавшиеся и после убийства обвиненного в предательстве Татарова, вновь и вновь рождали слухи, что в верхах партии не обходится без предательства. Об этом ЦК ПСР предупреждали: осенью 1906 года чиновник политического розыска в Одессе Сорокин и осенью 1907 года — Саратовская организация эсеров. В письме саратовцы сообщали приметы провокатора, по которым можно было узнать Азефа.

ИЗ КНИГИ А.И.СПИРИДОВИЧА "ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ — РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ И ЕЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ"

"Письмо… стало известно трем членам Центрального Комитета — Ракитникову, Гершуни и Чернову, но предательство со стороны Азефа казалось настолько неправдоподобным и немыслимым, что ему не было придано никакой веры и его даже не стали расследовать. Азеф считался провиденциальным человеком, единственным незаменимым, стоящим выше всяких подозрений…"

Гершуни, принимавший участие в обсуждении саратовского письма, был более всех возмущен оговором Азефа и считал его нелепым. В конце заседания, когда все обстоятельства дела были обсуждены, Г.А.Гершуни в глубоком волнении, густо покраснев, сказал: "Это все из-за того, что Ивана Николаевича ни разу не арестовали. Сегодня обвинили его, завтра возведут такую же гнусность на меня, послезавтра на третьего…"

Несколькими месяцами позже Гершуни, уже больной, говоря о письме из Саратова, выражал желание уехать скорее в Россию, чтобы вместе с Азефом убить Николая II. "Я чувствую, — говорил он, — что только этим фактом совместной работы на этом деле и совместной гибели, быть может, можно его реабилитировать". И тем не менее Гершуни поручил расследовать данные письма одному из саратовских социалистов — революционеров. Последний был вскоре арестован, а затем умер Гершуни. Дело о письме саратовцев заглохло. Но в 1908 году, после грандиозного февральского провала Летучего боевого отряда Северной области, в рядах оппозиции уже громко заговорили о том, что кто-то из членов ЦК ПСР находится в тесном контакте с полицией. В.Л.Бурцев, располагая многими данными, указал прямо на Евно Азефа. Но члены ЦК ПСР и, главным образом, первый помощник Азефа по боевой организации Савинков, безгранично верившие Азефу, горячо выступали в его защиту и стали обвинять Бурцева и Парижскую группу в желании дискредитировать партию и ЦК ПСР.

После Лондонской конференции ЦК ПСР создал третейский суд и потребовал от Бурцева доказательств измены Азефа, доказательства были получены от бывшего директора департамента полиции А.А.Лопухина. У него в разное время побывали В.Л.Бурцев и член ЦК ПСР А.А.Аргунов. Лопухин достаточно подробно рассказал о провокаторской деятельности Азефа в рядах партии в качестве руководителя Боевой организации, действовавшей под девизом. "По делам вашим воздается вам".

Когда предательство Азефа отрицать стало невозможно, к нему отправились три делегата, в том числе Б.В.Савинков. Провокатор сильно перепугался. Понял, что делегаты пришли к нему безоружными, осмелел. Ни в чем не признался, а посланцы ЦК ПСР лишь обязали его явиться на другой день в условленное место для дачи повторных показаний, то есть фактически дали ему возможность бежать, что он и не замедлил сделать.

ИЗ ОБЬЯВЛЕНИЯ ЦК ПСР ОТ 26 ДЕКАБРЯ 1908 ГОДА

"Центральный Комитет "Партии Социалистов-Революционеров" доводит до сведения партийных товарищей, что инженер Евгений Филиппович Азеф, 38-ми лет /партийные клички "Толстый", "Иван Николаевич", "Валентин Кузьмич"/, состоявший членом "Партии Социалистов-Революционеров" с самого основания, неоднократно избиравшийся в центральные учреждения партии, состоявший членом "Боевой организации" и Центрального Комитета, уличен в сношениях с русской политической полицией и объявляется провокатором. Скрывшись до окончания следствия над ним, Азеф в силу своих личных качеств является человеком крайне опасным и вредным для партии. Подробные сведения о провокаторской деятельности Азефа и ее разоблачении будут напечатаны в ближайшее время".

В партии социалистов-революционеров дело Азефа вызвало смятение. Она переживала тяжелый кризис. Раздавались требования пересмотреть программу и тактику. Противники террора указывали, что он сыграл свою роль. Сторонники же продолжения террора утверждали, что скомпрометированы только отдельные лица, а террор, как таковой, сохраняет свое значение и нет никаких оснований от него отказываться. Необходимо принять предупредительные меры против тех ударов, которые еще могут быть нанесены по партии и продолжать террористическую деятельность с еще большим упорством и размахом.

О моральной скомпрометированности террора, говорили его горячие сторонники во главе с Борисом Савинковым, не может быть и речи. Могут быть скомпрометированы отдельные лица, непосредственно работавшие с Азефом в той или иной области вообще и, в частности, в области террора. Необходимо, быть может, провести тщательное партийное расследование постановки террористических операций, проводимых Боевой организацией. Но террор как таковой, как метод, но террористические акты прошлого, но герои-товарищи, выполнявшие эти акты, остаются морально неприкосновенными. Необходимость террора диктовалась не соображениями Азефа или тех, кто стоял за ним, а политическим положением страны. Объекты террористической борьбы указывались не Азефом, а партией в связи с их политической ролью в данный конкретный момент. Герои шедшие на акты, шли не ради Азефа, а ради революционного дела, которому они служили до конца, состоя в рядах ПСР. Террор возник и начат не с Азефом. Не Азефом вдохновлен и не Азефу его разрушать и скомпрометировать.

"Дело Азефа — тяжелый удар для партии и революции, — писал Б.В.Савинков. — Но этот удар тяжел не тем, что подорвано моральное значение террора, — террор Каляева чист, — и не тем, что террор как форма борьбы невозможен: не будет Азеф — будет террор. Этот удар тяжел и страшен другим. В эти темные дни торжества палачей легко упасть духом, легко отречься от старых заветов, легко забыть свое прошлое. Дело Азефа поколеблет слабых, оно может смутить и сильных. Нужна большая любовь, чтобы поднять наше старое знамя, нужна горячая вера. Но ведь вера без дел мертва, честь и победа только за теми, в чьих руках меч".

На V Совете партии эсеров за террор проголосовало 12 человек, против — 4, воздержалось -3. ЦК ПСР, основываясь на решениях своего Совета, решил продолжать террористическую деятельность. В течение 1908 года было совершено всего три террористических акта, в 1909 году — два, в 1911 году — два. В этом же году в Киеве эсером Мордеком Богровым был убит Столыпин. Есть веские основания утверждать, что этот террористический акт был совершен подонком не без помощи Департамента полиции.

И все же, несмотря на все потуги ЦК ПСР реанимировать террор не удавалось. Он постепенно умирал. Провокаторство Евно Азефа "подмочило" репутацию эсеров. Более того, оно убедительно свидетельствовало о внутреннем разложении партии, как результате безоглядного увлечения террором, проповеди индивидуализма, неустойчивости организационных принципов, отхода от классовой борьбы. Среди эсеров, по выражению их лидера В.М. Чернова, господствовали идейный столбняк, состояние растерянности и недоумения. Политические итоги эсеровского террора оказались равны нулю. Сериалы террористических ударов по самодержавию не помешали ни наступлению реакции, ни прекращению карательных экспедиций в деревне, ни смягчению репрессий против прогрессивных сил страны. "Без рабочего народа, — писал. В.И.Ленин, — бессильны, заведомо бессильны всякие бомбы". Террор — оружие обреченных.

В годы первой мировой империалистической войны группа эсеров во главе с Н.Д.Авксентьевым заняла оборонческие позиции и составила правое крыло партии. Центристов повел за собой В.М.Чернов, рассчитывавший примирить социал-шовинистов /правых/ и интернационалистов /левых/, которых объединяли вокруг себя М.А.Натансон, М.А.Спиридонова и Е.Д.Камков. Вначале эта группа была весьма немногочисленной и слабой, однако ее вес и авторитет непрерывно росли. В истории революционного движения она стала более известной позднее под именем партии левых социалистов-революционеров интернационалистов.

Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 года всколыхнула партию социалистов-революционеров. В нее устремилась обывательско-мещанская масса, которую привлекали социал-патриотизм и оборончество, рассчитанная на все вкусы аморфная эклектическая программа, рыхлая организационная структура, дававшая право любому именоваться социалистом-революционером. По одним данным ПСР насчитывала тогда около 400 тыс. членов, по другим — около 700 тысяч. Партия издавала 58 газет, в том числе более десятка в Поволжье и около десятка в Сибири. Руководители ПСР поднялись к вершинам политической власти, которую затем добровольно передали буржуазии.

Гибельный путь, на который вступила партия эсеров после Октября 1917 года, начался под знаменем Учредительного собрания. Лидеры эсеров были вынуждены лавировать. Выступать открыто против Советской власти или не выступать? Одни говорили: надо подождать, другие — поторопиться, использовать любой удобный момент для удара по Октябрьской революции, но не обмануться. Умыться, не сделавшись мокрыми. Особую нервозную активность проявлял член ЦК ПСР А.Р. Гоц. Ему казалось, что большевики сидели на трехногом стуле и их легко можно опрокинуть. И ЦК ПСР ждал, пока для этого созреют определенные условия.

Но они почему-то не созревали. Почему? Ответ даёт В.И.Ленин:

"Во всем решающем, во всем важном мелкобуржуазная демократия всегда оказывалась в хвосте буржуазии, бессильным придатком ее, послушным орудием…"

Лозунг эсеров "народовластие" жизнь расшифровала как восстановление диктатуры буржуазии без фиговых листков и либеральной болтовни. Там, где Советской власти не удавалось отбить атаку эсеров, немедленно (в Самаре, Архангельске, в Сибири, на Украине, на Кавказе) эсеровщина способствовала буржуазно-помещичьей реставрации.

Лозунг эсеров "демократические свободы" обернулся для трудящихся масс разгулом белого террора. Соглашательство эсеров с буржуазией неизбежно определяло их двурушничество. Они говорили не то, что думали, и делали не то, что говорили. По всем линиям обманывали рядовых членов своей партии.

Однажды вступив на наклонную плоскость соглашательства с буржуазией, партия эсеров покатилась неудержимо вниз и докатилась до дна. Провоцировала всех, кто лез "под руку": "Все средства хороши!" — таков был ее девиз в борьбе с Советской властью. Гонорар "за хорошую работу" эсеры получали у монархистов, получали у союзников: англичан, немцев, французов, американцев и японцев. Получали без стеснения у всех, кто давал. Это вошло в привычку. Не случайно 31 августа 1918 года газета "Правда" писала: "Не на живот, а на смерть повели борьбу враги против рабочей революции. На деньги союзного капитала работают правые эсеры и прочая черная сволочь, чтобы задушить костлявой рукой голода, расстроить фронт и тыл революционной армии…"

Октябрьская революция в России была суровой в той мере, к какой ее вынуждали и враги. Она на удар отвечала ударом. На атаку — атакой. Эсеры требовали от большевиков, чтобы они свои ответные удары взвешивали на аптекарских весах. Сами же стремились любыми средствами задержать ход истории, скомпрометировать Советскую власть, физически уничтожить носителей революционных идей — большевиков и, в первую очередь, Владимира Ильича Ульянова (Ленина).

Разоблачение

15 января 1922 года бывшая эсерка Л.В.Коноплева написала заявление в ЦК РКП/б/ и дала показания ВЧК о подрывной и террористической деятельности ЦК партии социалистов-революционеров. Неопровержимыми документами и свидетельствами подтвердила, что вожди эсеров в союзе с капиталистическими правительствами Запада сознательно развязали в России гражданскую войну, обрекли трудящихся на голод и холод, разруху и нищету. Она утверждала, что члены ЦК ПСР А.Р.Гоц и Е.М.Тимофеев, В.Н.Рихтер и Л.Я.Герштейн, Д.Д.Донской и М.А.Веденянин непосредственно руководили покушениями на В.Володарского, М.С.Урицкого, Л.Д.Троцкого. Г.Е.Зиновьева, В.И.Ленина.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

Письмо Л.В.Коноплёвой ЦК ПСР

"Довожу до сведения Центрального Комитета ПСР, что одновременно с этим мною делается сообщение Центральному Комитету РКП/б/ о военной, боевой и террористической работе эсеров в конце 1917 года по конец 1918 года в Петербурге и Москве. Бывший член ПСР, член РКП/б/

Лидия Коноплева, 15 января 1922 года".

ИЗ ПИСЬМА Л.В.КОНОПЛЕВОЙ Л.П.СЕРЕБРЯКОВУ

"Дорогой Леонид Петрович!

Мне хочется немного поговорить с Вами, поделиться своими мыслями. Весь 1919 год был годом ломки моего старого идеологического мировоззрения. И результат был этот, что и по взглядам своим и по работе фактически я сделалась коммунисткой, но формальное вхождение в РКП считала невозможным, благодаря своему прошлому. Еще будучи в ПСР, а также в группе "Народ", я считала что долг наш — мой и Семенова — во имя справедливости открыть те страницы в истории ПСР, скрытые от широких масс — Интернационалу. Интернационал должен знать все темные, все скрытые стороны тактики партии в последнюю революцию. Но как это сделать, я не знаю. Вопрос этот, связанный с тяжелым личным моральным состоянием стал перед вхождением моим в РКП. С одной стороны, я чувствовала, сознавала, что не имею морального права войти в партию, перед которой имею столько тяжких грехов, не сказав ей о них, с другой стороны, считала, что не указав фактического положения вещей, связи с прошлой работой в ПСР, персонально ряде лиц, я не могла — слишком все было связано одно с другим. Это же считала неприемлемым со стороны моральной — попросту говоря — предательством старых товарищей по работе. Насколько было приемлемо для меня сообщение о прошлом Интернационалу — объективному судье, настолько неприемлемо Центральному Комитету или иному органу РКП. Политическая партия не судья другой партии, они обе стороны заинтересованные, а не беспристрастные судьи. Таково было мое убеждение. Перед вступлением в РКП и Вам говорила не раз, что мое прошлое мешает войти. Но я решила перешагнуть через прошлое и в партию вошла, имея на мысли дальнейшей работой хоть немного покрыть прошлое, свои ошибки и преступления перед революцией.

Приехав за границу, читая с-р орган "Воля России", старое воскресло с новой силой. Это травля русской революции. Коммунистической партии, которую, если и ведут здесь — эсеры, раздувая и крича об ошибках РКП, стараясь восстановить против нас западноевропейский пролетариат, крича об ужасах ЧК и красного террора, зародили мысль о необходимости во имя революции и партии раскрыть перед пролетариатом и международным, и русским истинное лицо ПСР, ее тактику, ее преступления перед революцией. Я знаю, что все, что в интересах Революции — допустимо и справедливо. Интересы революции — наша правда, наша мораль и когда мы с Семеновым перед отъездом его в Россию обсуждали этот вопрос, то как решили оба — если интересы революции требуют, то мы должны, обязаны это сделать, хотя бы с точки зрения человеческой морали это было неприемлемо… Как за террористическим актом должна последовать физическая смерть выполнителя, так за этим актом — моральная смерть. А может быть смерть старой морали? Этого я еще не знаю. Все может быть. Одно только знаю — во имя интересов Революции должно быть сделано все!..

Я задавала себе вопрос, старалась проверить себя, что может быть потому так тяжело, так мучительно подавать мне заявление в ЦК РКП что у меня осталось что-то общее с эсерами, какая-то связь. На это ответила себе, отвечаю и Вам — нет, ничего не осталось. Как они являются врагами революции, врагами РКП, так они и мои враги…

Дорогой Леонид Петрович, не знаю, разберетесь ли Вы в моем писании… Я тут совсем одна. Путалась и разбиралась в этом вопросе и откровенно говоря, совсем запуталась в морали…

Всего, всего лучшего. Лида. 15 января 1922 года".

Добавление к письму:

"… Все это я Вам пишу как товарищу, мнение которого я ценю и уважаю, и как человек человеку. Еще раз повторяю, что у меня нет ни тени сомнения и колебания в том, что я должна и обязана, внутренне обязана сделать для революции, но как совместить это с моральной этикой — не знаю, не умею и боюсь. Простите за такое сумбурное письмо и напишите мне. 16 января 1922 года. Лида.

Р.S. Во всяком случае уведомите меня… о получении доклада и письма. Это обязательно сделайте".

ИЗ ДОКЛАДА Л.В.КОНОПЛЕВОЙ В ЦК РКП/б/

"Брестский мир я не приняла. Считала, что революционная Россия не может идти ни на какие договоры с капиталистическими государствами. У меня появилась мысль о необходимости террора против Ленина. Его фигура все больше вырисовывалась на фоне революционных событий.

Казалось, что все неудачи эсеров из-за того, что в ЦК ПСР нет такого же Ленина, как в ЦК РКП/б/. Только убрав Ленина с политической арены, эсеры могли добиться победы над большевиками. Большевики сильны Лениным. Без Ленина эсеры могли вести борьбу с большевиками на равных…

Я безусловно убеждена, что на путь террора партия с. — р. практически бы не стала, не будь конкретных предложений от отдельных членов партии. Отвергнуть их — для этого не было у ЦК ПСР ни мужества, ни воли. Моментами мне казалось, что у ЦК было сознание недопустимости такого метода борьбы, как террор, но по привычке использовать все попадающее на пути в расчете, что авось будет польза, он давал санкцию на террор)…

В феврале 1922 года бывший эсер, руководитель Центрального боевого отряда при ЦК ПСР Г.И.Семенов /Васильев/ опубликовал в Берлине сенсационную книгу "Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1Р17-1318 г.г. "В предисловии к ней он писал, что мысль о необходимости предать гласности одну из темных страниц в деятельности партии социалистов-революционеров за последние годы мучила его уже давно. После тяжелых моральных переживаний он решил все же рассказать об использовании эсерами в борьбе с Советской властью шпионажа, диверсий, экспроприаций, саботажа, индивидуального и массового террора.

По глубокому убеждению Семенова, ПСР с начала февральской революции играла все время контрреволюционную роль. Дергала, по меткому выражению Виктора Чернова, рабочий класс за "фалды" при помощи пушек и пулеметов. Прибегала к методам абсолютно недопустимым и недостойным социалистической партии.

ИЗ КНИГИ Г.СЕМЕНОВА/ВАСИЛЬЕВА/ "ВОЕННАЯ И БОЕВАЯ РАБОТА ПАРТИИ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ ЗА 1917–1918 г.г."

…Я постепенно приходил к выводу, что облегчить дело переворота, потрясти советский организм могут террористические удары по Советскому правительству. Я относился к большевикам, как к кучке людей, которая правит насильственно, помимо воли народной. Думал, что большевики губят революцию в настоящем и отодвигают ее в будущем, отталкивая народные массы от революционного движения, заставляя их терять веру в социализм. Я считал, что все способы борьбы с большевиками как с врагами революции приемлемы. Помимо этого, я считал, что террор против большевиков соответствует сознанию рабочих. Так казалось мне, судя по настроению тех же рабочих, среди которых я вращался, я думал, что проявление действенной боевой силы партии в террористических актах повысит ее авторитет в глазах рабочих масс и поднимет активность этих масс, начинавших разуверяться в возможность серьезных активных действий против большевиков…

Семенов выражал надежду, что его правдивый рассказ о военной и террористической работе партии социалистов-революционеров раскроет глаза трудящимся всего мира на подлинную, неприкрашенную сущность ЦК ПСР и его моральные ценности. Постижение правды о них поможет переходу на сторону Советской власти тем из эсеров, которые уже давно почувствовали фальшь своего двусмысленного положения в ПСР, поняли, что они игрушки в руках кучки запутавшихся политиканов, предающих оптом и в розницу русскую революцию международному капиталу. Семенов призывал эсеров открыто порвать с ПСР, признаться в своих заблуждениях и ошибках и честно слиться с истинными борцами за интересы народа — большевиками.

"Я открыто заявляю, — писал Семенов, — что несу больше чем кто-либо другой ответственность за содеянные ПСР преступления. Я эту ответственность перед Русской Революцией с себя не слагаю и по требованию Верховного Революционного Трибунала сочту себя обязанным вернуться в Советскую Россию и понести заслуженное наказание".

27 февраля 1922 года Президиум Государственного Политического Управления сообщил: "Ввиду того, что имеющиеся в распоряжении ГПУ материалы с несомненностью устанавливают преступление партии с. — р. перед пролетарской революцией, Центральный комитет этой партии и ряд ее активных деятелей предаются суду Верховного революционного трибунала. Государственное Политическое Управление призывает гражданина Семенова/Васильева/ и всех с. — р., причастных к деяниям этой партии, но понявших ее преступные контрреволюционные методы борьбы, явиться на суд над партией социалистов-революционеров".

Разоблачения Григория Семенова и Лидии Коноплевой потрясли советских людей и прогрессивную общественность мира. Не смутили они только главных обвиняемых — членов ЦК ПСР, находившихся под стражей, а также эмигрантские круги ПСР. Они не признавали своей вины, отрицали свою причастность к преступлениям, раскрытым в книге Семенова и письмах Коноплевой. Более того, они решили предстоящий процесс превратить в трибуну для пропаганды и оправдания политики ПСР в Русской революции. Буржуазная пресса клеветнически утверждала, что Семенов и Коноплева — агенты ВЧК, попросту выполнили "заказ" РКП/б/. Все рассказанное ими о ПСР и ее ЦК — выдумка и потому не заслуживает доверия, а сам суд над эсерами — незаконен. Верховный революционный трибунал якобы уже заранее отштамповал "безвинным жертвам ВЧК" смертный приговор.

В статье "Иудин поцелуй" В.Чернов писал: "Бедного, слепнущего в тюрьме Донского большевистские варвары обвиняют в том, будто он занимался организацией подрывной работы в советском тылу, а на невинного Гоца возводятся обвинения в организации террористических убийств".

"Зачем нужен суд над эсерами? — задавали риторический вопрос меньшевики. — В революции боролись две политические партии, обе применяли одинаковые способы борьбы. Сейчас одна сторона победила. Ну и ладно. Кончено дело. Зачем вспоминать прошлое? Большевики не компетентны судить эсеров. Они — заинтересованная сторона. Партия коммунистов судит другую революционную партию, враждебную ей. Не будет беспристрастного суда." Таким был смысл заявлений всех, кто защищал правых эсеров. В таком плане велась политическая кампания за рубежом.

Советская пресса отвечала, что Верховный Трибунал судит людей, для которых Советская власть является до сих пор объектом ненависти, травли, борьбы "до победного конца". Судит людей, которые по поводу и без повода не устают кричать" о варварстве", хамстве и комиссародержавии "большевиков, которые решили "отомстить", "свести счеты" с представителями старой народнической интеллигенции путем "истребления и казней". Однако Советская власть не руководствуется желанием ни "мстить", ни тем более" истреблять", "казнить" интеллигенцию. В продолжение всей гражданской войны, развязанной контрреволюцией, Республика Советов доказала, что она очень забывчива к прошлым преступлениям своих врагов, если эта "забывчивость" совпадает с требованиями блага трудящихся масс. Тысячи и тысячи людей, вчера еще боровшихся против Советской власти с оружием в руках, благополучно здравствуют поныне и пользуются всеми правами гражданства в пределах РСФСР.

Речь шла о представителях той партии, которая боролась с Советской властью путем восстаний, мятежей, террора, интервенций, шантажа, шпионажа, провокаций, клеветы и обмана. Речь шла о партии, которая до сих пор, особенно ее зарубежная часть, выступает сторонницей по сути дела тех же методов, форм и средств борьбы, не имеет смелости и мужества сказать о них открыто; она за интервенцию, за террор и шпионаж, в силу природы слоев, ее питающих. О деятельности этой партии в распоряжении Советского правительства поступили материалы, заслуживающие самого серьезного внимания.

Подсудимые члены ЦК ПСР заявили, что их нельзя судить хотя бы уже потому, что в феврале 1919 года они амнистированы Советским правительством. С тех пор якобы не причинили народу никакого вреда и ущерба. Бравируя этим, обратились за поддержкой к "социалистическим партиям всего мира". Совпало так, что в тот период III Коммунистический Интернационал намечал тактику единого рабочего фронта и предложил создать Всемирный конгресс из представителей всех международных объединений рабочего класса для выработки плана совместных действий в борьбе с капиталом. Лидеры реформистских II и II 1/2 /Венского/ Интернационалов воспользовались конференцией трех Интернационалов в Берлине, проходившей в начале апреля 1922 года и взяли правых эсеров под защиту. Они потребовали от делегации Коминтерна в качестве непременного условия соглашения о совместных действиях, согласия допуска на судебный процесс представителей обоих Интернационалов в роли защитников правых эсеров и письменного заверения, что в отношении обвиняемых не будет применена смертная казнь. Представители РКП/б/ в Коминтерне Н.И.Бухарин и К.Б.Радек дали от имени Коминтерна соответствующие обязательства.

Провокационные заявления эмигрантских кругов о незаконности предстоящего суда, ссылки подсудимых — членов ЦК ПСР — на амнистию 1919 года вызвали в ответ заявление народного комиссара юстиции Д.И. Курского. Он решительно заявил, что амнистия касалась лишь тех правых эсеров, которые пересмотрели свое поведение и отказались от продолжения вооруженной борьбы с Советской властью. Те же эсеры, которые от нее не отказались, амнистии не подлежали.

Для участия в процессе в Москву прибыло более 80 корреспондентов советских и зарубежных органов печати. Учитывая историческое значение процесса и размеры той клеветнической кампании, которая развернулась вокруг него, Пленум ЦК РКП/б/ 3 апреля 1922 года обсудил вопрос об агитации за границей, в связи с деятельностью эсеров и меньшевиков и принял решение об организации контрагитационной кампании. В задачу средств массовой информации новой России входил показ того, что большевики не мстят, не сводят счеты с правыми эсерами, а защищают завоевания Великого Октября.

На скамье подсудимых правые эсеры оказались расколотыми на две непримиримые группы. Первая группа, насчитывавшая 22 человека, заняла на суде явно антисоветскую Позицию. Не отказалась от продолжения борьбы с Советской властью. пыталась использовать проходившие в обстановке широкой гласности заседания Верховного трибунала для контрреволюционной пропаганды и клеветы на партию большевиков и ее руководителей. Ядро этой группы составляли члены ЦК ПСР А.Р.Гоц, Д.Д. Донской, Е.М.Тимофеев, М.А.Ееденяпин, Д.Ф.Раков, М.А.Лихач, М.Я.Гендельман-Грабовский, Л.Я.Герштейн, Е.М. Ратнер-Элькинд, Ф.Ф.Федорович, кандидат в члены ЦК ПСР Н.Н.Иванов и другие руководители эсеровских организаций.

Вторую группу подсудимых составляли лица, которые осознали свою вину и стремились правдивыми показаниями облегчить расследование преступлений правых эсеров, в эту группу входили в основном бывшие эсеровские боевики Г.И.Семенов/Васильев/, Л.В.Коноплева, Ф.Ф.Федоров-Козлов, П.Т.Ефимов, И.О.Дашевский, К.А.Усов, П.Н.Пелевин, Ф.Б.Ставская, Ф.В.Зубков, а также бывший член Московского бюро ЦК ПСР Г.М.Ратнер. особняком выделился на процессе правых эсеров бывший член ЦК партии народных социалистов В.И.Игнатьев. Продолжительное время он был связан с некоторыми членами ЦК ПСР и его преступления квалифицировались как индивидуальные. Он подлежал суду за сношения с представителями секретных служб иностранных государств с целью склонения их к вооруженному вмешательству, к организации взрывов железнодорожных путей, за пособничество различным контрреволюционным элементам в борьбе с Советской властью. Кроме того, на скамье подсудимых незримо присутствовали эсер-боевик Н.Сергеев, убивший В.Володарского в Петрограде 20 июня и эсерка Ф.Каплан, совершившая злодейское покушение на В.И.Ленина в Москве 30 августа 1918 года.

Председателем Верховного революционного трибунала был Г.Л.Пятаков, членами: О.Я.Карклин и А.В.Галкин. Запасными членами в состав присутствия входили Н.М.Немцов и Ф.И.Озол.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА ВЦИК РСФСР

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ (Г.Л.Пятаков — ред.): Судебное заседание Верховного Трибунала Всероссийского Исполнительного Центрального Комитета объявляется открытым…

Слушается дело Центрального Комитета и отдельных членов иных организаций партии социалистов-революционеров по обвинению их в вооруженной борьбе против Советской власти, организации убийств, вооруженных ограблений и изменнических сношениях с иностранными государствами. По данному делу Трибуналом допущены обвинение и защита…

Секретарь оглашает список обвиняемых.

ПЯТАКОВ: Сейчас мы установим наличие всех подсудимых. Обвиняемый Гоц, ваше имя, отчество?

ГОЦ: Абрам Рафаилович.

ПЯТАКОВ: Ваш возраст?

ГОЦ: 41 год, сын московского купца. Образование высшее. Имущества никакого. В Советской Республике не судился. Член ЦК ПСР. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Донской.

ДОНСКОЙ: Дмитрий Дмитриевич, 41 год, сын врача. Образование высшее. Имущества никакого. В Советской Республике не судился. Член ЦК ПСР. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Герштейн.

ГЕРШТЕЙН: Лев Яковлевич, 45 лет, рабочий. Образование домашнее. Имущества никакого. В Советской республике не судился. Член ЦК ПСР. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Лихач.

ЛИХАЧ: Михаил Александрович, 34 года, сын чиновника. Член ЦК ПСР. Образование высшее. Не судился. Имущества никакого.

ПЯТАКОВ: Иванов.

ИВАНОВ: Николай Николаевич, 34 года, мещанин. Образование высшее. Не судился. Кандидат в члены ЦК ПСР.

ПЯТАКОВ: Иванова-Иранова.

ИВАНОВА-ИРАНОВА: Елена Александровна, 37 лет, мещанка. Образование высшее. Имущества никакого, член ПСР. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Ратнер-Элькинд.

РАТНЕР-ЭЛЬКИНД: Евгения Моисеевна, 34 года, дочь врача. Образование незаконченное высшее. Имущества никакого. Не судилсь. Член ЦК ПСР.

ПЯТАКОВ: Тимофеев.

ТИМОФЕЕВ: Евгений Михайлович, 36 лет, сын ссыльного поселенца. Образование незаконченное высшее. Имущества никакого. В тюрьме два года без суда. Член ЦК ПСР. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Морозов.

МОРОЗОВ: Сергей Владимирович, 34 года, сын чиновника. Имущества никакого. Образование среднее. Три года в тюрьме без суда. Член Московского Бюро ЦК ПСР.

ПЯТАКОВ: Раков.

РАКОВ: Дмитрий Федорович, 40 лет. Крестьянин. Образование высшее. Член ЦК ПСР. В тюрьме два года без суда. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Федорович.

ФЕДОРОВИЧ: Флориан Флорианович, 43 года, разночинец из дворян. Образование незаконченное высшее. Член ЦК ПСР.

ПЯТАКОВ: Агапов.

АГАПОВ: Владимир Владимирович, разночинец. Образование незаконченное высшее. Член ПСР. Два года в тюрьме без суда.

ПЯТАКОВ: Артемьев.

АРТЕМЬЕВ: Николай Николаевич, 38 лет, сын крестьянина. Образовани высшее. Член Московского Бюро ЦК ПСР. Два года в тюрьме без суда.

ПЯТАКОВ: Веденяпин.

ВЕДЕНЯПИН: Михаил Александрович, 42 года. Образование незаконченное высшее. Член ЦК ПСР. Два года в тюрьме без суда.

ПЯТАКОВ: Гендельман-Грабовский.

ГЕНДЕЛЬМАН-ГРАБОВСКИЙ: Михаил Яковлевич, 41 год, сын врача. Образование высшее. Член ЦК ПСР. В Советской России два года в тюрьме без суда. Обвинительный акт вручен.

ПЯТАКОВ: Злобин.

ЗЛОБИН: Павел Владимирович, 40 лет, сын чиновника из дворян. Образование незаконченное высшее. Член ПСР. Три раза судился в Советской России. Минским трибуналом был оправдан. Привлекался по делу как редактор журнала "Социалист-революционер".

ПЯТАКОВ: Львов.

ЛЬВОВ: Михаил Иванович, 37 лет, сын священника. Образование домашнее. Не судился. Член ПСР.

ПЯТАКОВ: Альтовский.

АЛЬТОВСКИИ: Аркадий Иванович, 41 год, сын крестьянина, инженер. Член ПСР. Два с половиной года в тюрьме без суда.

ПЯТАКОВ: Горьков-Добролюбов.

ГОРЬКОВ-ДОБРОЛЮБОВ: Григорий Лаврентьевич, 47 лет, крестьянин. Образование среднее. Член ПСР. Не судился.

ПЯТАКОВ: Утгоф-Дерюжинский.

УТГОФ-ДЕРЮЖИНСКИИ: Владимир Львович, 35 лет, сын офицера. Гардемарин морского корпуса. Не судился. Член ПСР. Четыре года в тюрьме при Советской власти без суда.

ПЯТАКОВ: Либеров.

ЛИБЕРОВ: Александр Васильевич, 35 лет, сын сельского дьякона. Образование среднее. Член ПСР. Три года при Советской власти в тюрьме без суда. Судим как член Московского профсоюза служащих. Суд кончился скандалом для Советской власти. Была получена бумага, что дело слушанием прекратить на неопределенное время.

ПЯТАКОВ: Берг.

БЕРГ: Ефим Соломонович, 47 лет, рабочий. Образование — начальная школа. Член ПСР. Привлекался к суду по созыву Всероссийского рабочего съезда в 1918 году. Арестовывался четыре раза, два с половиной года в тюрьме без суда…

Первую группу подсудимых-членов ЦК ПСР — защищали на процессе представители двух реформистских Интернационалов Э.Вандервельде, Т.Либкнехт, К.Розенфельд и небезызвестные дореволюционные адвокаты Н.В.Муравьев и А.С.Тагер, а также правозаступники В.А.Жданов, Г.Б.Патушинский, Г.Л.Карякин и другие.

Защиту второй группы эсеров, отошедших от партии, вели: А.А.Биценко, Н.И.Бухарин, С.Б.Членов, Р.П.Катанян, П.А.Шубин, представители Коминтерна: Ф.Я.Кон, Ж.Садуль, А.Грамши и другие.

Обвиняли подсудимых Н.В.Крыленко, А.В.Луначарский, М.Н.Покровский, видные работники Коминтерна, в том числе А.Муна, Д.Бокани и К.Цеткин.

Первая группа подсудимых избрала А.Р.Гоца тюремным старостой. Еще во время предварительного следствия он попытался лишить Г.И.Семенова его опоры — боевиков. Воспользовавшись тюремным "телеграфом” он отстучал по отопительной трубе в соседнюю камеру: "Я — Гоц. Кто вы?" Ему тотчас ответили: "С вами разговаривает Кононов". Гоц обрадовался Сергею Кононову. Старый член ПСР, рабочий-литейщик. Он организовал после Февральской революции в Петрограде первую боевую дружину эсеров. Гоц знал Кононова лично и потому стучал и стучал по трубе. Кононову поступали все новые и новые вопросы, а главное — указания. Гоц верил, что они будут выполнены, как выполнялись прежде, точно и безоговорочно, но он обманулся в своих надеждах. Переговаривался с ним, как оказалось, не Кононов, а Константин Усов, который 6 мая 1922 года сообщал следователю:

"Гоц задал мне ряд вопросов: "Кто следователь? Как мы держимся на следствии?" Я ответил. Тогда он спросил, что мы показывали на предварительном следствии и рекомендовал от дачи показаний на суде отказываться, так как от них отказались цекисты. Я ответил, что мы показали все, что делали и отказываться считаем ненужным. Семенов все равно все знает".

Утром Усов опять говорил с Гоцем, который сообщил, что на съезде трех Интернационалов состоялось соглашение, по которому смертных приговоров на суде не будет… На процессе следует помнить, что интересы партии превыше всего… Все должны показывать, что дружина была создана только для защиты Учредительного собрания, а не для "эксов" и террора.

1-го мая разговор произошел через окна. Гоц снова агитировал боевиков за отказ от дачи показаний на суде…

Гоц поступил опрометчиво. Позднее, пытаясь откреститься от подстрекательства, он кричал со скамьи подсудимых:

— Мы докажем, что на этих скамьях слева от нас сидят предатели! Абраму Гоцу ответил Григорий Семенов:

— В предательстве можно обвинить весь народ России, который пошел за большевиками. Мы в этом смысле тоже предатели — пошли вместе с народом за большевиками. Мы предали партию контрреволюции во имя партии подлинной революции. Во имя той народной власти, которую безуспешно пытались сокрушить ПСР со всеми врагами Советов.

Гоц выработал на суде особую линию поведения. Говорил редко и скупо, лишь в тех случаях, когда надо было спасать "чистые ризы" эсеров. Спрашивали — отвечал. Тщательно обдумывал каждое слово. Ревтрибунал — не исповедь, и каждый "лишний" факт дополнительным грузом ложился на весы фемиды. Больше отмалчивался. Говорил полуправду, намекал на тождественность действий ПСР и РКП/б/ в революции.

Большие надежды Гоц возлагал на бывшего адвоката Михаила Гендельмана. Тот хорошо знал юриспруденцию, слыл ловким словоблудом и крючкотвором. В его задачу входило всячески доказывать неправомочность суда над эсерами, особенно над членами ЦК ПСР. С политиками можно только полемизировать, но отнюдь не сажать их за решетку.

По заранее тщательно разработанному сценарию Гендельману вменялось также психологическое воздействие на членов Верховного Трибунала: нервировать, дергать, задавать как можно больше вопросов. Всячески тормозить и затягивать процесс.

Гендельман оказался неистощимым на юридическое "творчество". Пополнял разработанный "сценарий" различными "экспромтами", которые вызывали возмущение не только у состава суда и сидящих в зале, но даже и у части подсудимых первой группы.

Второй фигурой в этой группе подсудимых считался член ЦК ПСР Е.М.Тимофеев, умудрившийся сохранить элегантность даже в тюрьме. На протяжении последних четырех лет он ведал в партии эсеров "иностранными делами". Осуществлял периодические и постоянные контакты с союзными посольствами. Тимофеев считал себя теоретиком революции и на процессе пытался играть роль идейного наставника подсудимых. Старался не упустить ни одной возможности для проповеди ненависти к Советской власти.

Рядом с Тимофеевым сидел член ЦК ПСР Дмитрий Дмитриевич Донской. Стремясь подражать Михаилу Гендельману, он волей-неволей выглядел наивно, а иной раз и карикатурно. Обладая многими сокровенными тайнами ЦК ПСР, он вконец изолгался и растерянно лепетал: "Не знаю" "Не слышал", "Не помню".

Бывший "министр" Самарской Учредилки Веденяпин, как человек прямой и откровенный, нередко называл вещи своими именами и не всегда одобрял высказывания и действия своих соседей по скамье подсудимых. Он нес ответственность за многие преступления партии эсеров, хотя сам в них и не принимал участия.

На скамье подсудимых первой группы находились две женщины: Евгения Ратнер-Элькинд и Елена Иванова-Иранова.

Евгения Ратнер долго работала казначеем ЦК ПСР. Должность весьма престижная и завидная, предназначенная для особо доверенных, фанатично преданных догмам и постулатам партии социалистов-революционеров.

На скамье подсудимых находился и ее брат Григорий, но он оказался по другую сторону баррикад — во второй группе подсудимых, да еще и в лидерах. Выступал на заседаниях Трибунала доказательно и напористо, что выдержки Евгении хватало ненадолго: она вступала с братом в открытую конфронтацию.

Елена Иванова-Иранова — сестра кандидата в члены ЦК ПСР Николая Николаевича Иванова. Обладала редким умением проникать в советские учреждения, обзаводиться новыми "друзьями" и "приятелями". Голос у Елены был надтреснутым и прокуренным. Прозвище "пепельница" прочно приклеилось к ней, но ее это мало смущало. Пользовалась у боевиков уважением, так как постоянно вертелась "наверху", часто встречалась с братом и была в курсе всех событий, происходивших в ЦК ПСР. Не случайно боевик Константин Усов на процессе заявил, что к информации, исходящей из ЦК ПСР через Иванову-Иранову, боевики прислушивались не меньше, чем к той, которой располагал Семенов.

За Ивановой сидел обвиняемый Е.С.Берг. Вел себя шумно и агрессивно. Был единственным эсером — рабочим, разделявшим взгляды и позицию своих "генералов". Поддавшись соблазну прослыть героем процесса, он объявил, что недостаточно остро и усердно вел борьбу с Советской властью и что в этом его ошибка и вина перед мировой революцией.

Гоц острее других членов ЦК ПСР сознавал, что вторая группа обвиняемых ставила первую в тяжелое положение. Если боевики заговорят, то всему миру станет известна тайна из тайн эсеровского ЦК — индивидуальный и массовый террор против членов Советского правительства и руководителей большевистской партии. Всплывут события 1918 года: убийство Володарского и Урицкого, неоднократные покушения на Ленина.

Гоц и Тимофеев решили прежде всего опорочить и очернить перед судом Семенова, Коноплеву и Дашевского. Тем более, что они знали о колебаниях двух последних: имеют ли они моральное право раскрывать эсеровские тайны? Не будет ли это предательством старых товарищей?

Заграничные руководители ПСР, такие как В.М.Чернов, Н.Д.Авксентьев, В.М.Зензинов, надеялись, что Семенов и Коноплева рухнут под таким бременем эсеровской морали, не пойдут дальше "семейного круга".

— Мы решительно и неизменно выступали против контрреволюционного террора, — кричали на процессе эсеровские вожди. — Мы противились ему. Во всем виноваты они, вот эти преступники — боевики, злоупотреблявшие нашим доверием!

Террористы отвечали:

— Вы нас посылали убивать вождей пролетариата. Настоящие убийцы — это вы!

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ГРИГОРИЙ РАТНЕР.

Мы… имеем за собой много преступлений. Но одного преступления мы признать за собой никоим образом не можем. Мы не были лицемерами, фразерами; мы делали самые тяжкие дела, но мы никогда их не скрывали; никогда не двурушничали, а действовали прямо и решительно; и мы в этом отношении действительно плохо выполняли директивы наших старых лидеров. Если бы мы тогда же поняли тактику наших верхов, то мы должны были быть прежде всего самыми злостными и лицемерными политиканами. К счастью, мы этому не научились… Сегодня для нас эта картина бесстыдного лицемерия раскрывается с полной ясностью. А с особенной ясностью, это высказалось сейчас, в… речи человека, которого я лично на лицемерие не считал способным. Только что при опросе подсудимых, люди, всегда любившие фразы, кричали с надрывом о том, что они повинны только в том, что они слишком мало сделали для свержения Советской власти… Если бы это было бы прямое и искреннее заявление, поддержанное официальным представителем Центрального Комитета партии Тимофеевым, — мы бы уважали их как контрреволюционных, но честных противников Советской власти. Пусть они ведут вооруженную борьбу, пусть применяют террор и все средства, но пусть они? признаются в этих средствах в открытую… Но когда после наглого, вызывающего мальчишеского ответа на вопрос председателя, мы имеем выдержанную парламентскую речь Тимофеева, такую речь, которую произносят в палате лордов, когда мы видели открещивание от всего и вся, тогда рассыпаются вдребезги все остатки уважения к тем, директивы которых мы когда-то выполняли.

…Я помню, как еще на 8-м съезде партии Чернов говорил золотые слова о том, что если партия вынуждена вести такую дипломатию, если партия должна скрывать свою истинную тактику, — это значит, что партия исторически обречена на политиканство и мелкий авантюризм. Эти золотые слова Чернова напрашиваются сейчас, когда мы, наконец, выяснили, какую линию занимают центровики, и когда мы выяснили, что именно это — та линия скрывания, утаивания и лицемерия, что эта линия взята нашим бывшим Центральным Комитетом. И здесь не обошлось без лицемерия, и здесь представители Центрального Комитета постарались увильнуть от самых больных вопросов, от тех вопросов, которые и тогда нас больше всего волновали и сейчас больше всего волнуют. Они, изволите ли видеть, отложили до судебного следствия эти большие вопросы.

Они /члены ЦК ПСР-Н.К./ должны понять, что для нас вопрос о терроре — это самый больной вопрос, для нас и для тех товарищей, которые непосредственно стреляли и непосредственно грабили. Это первый вопрос. Что же мы, в конце концов, уголовники, убийцы, шпана или мы политические борцы? На это они нам ответа не дали, они только кратко отреклись от тех, которых посылали, они предпочли, не вдаваясь в подробности, которых они не обходили, когда говорили о других вопросах, просто предать своих партийных исполнителей, лучшие силы своей партии, те рабочие силы партий, которыми она держалась… Они предпочли предать их, объявить уголовными убийцами, шпаной, которую мы встречали в тюрьмах. Но это не случайность. Это предательство своей партийной периферии не случайно. Это, к сожалению, повторялось из раза в раз и даже не столько по злому умыслу отдельных членов Центрального Комитета (среди них много порядочных людей, а потому, что партия поставила себя в такое социальное положение, что она иначе действовать не могла. Этот обман партийных низов повторялся… Вся партийная тактика была построена на этом скрывании, на этом утаивании истинного положения партии от "партийных низов". Нам говорили, что мы имеем право на борьбу о большевиками, ибо мы боремся как с самодержавием, так и с комиссародержавием… Я верил в это, верил глубоко до тех пор, пока мне, волею судьбы и Центрального Комитета, не пришлось объехать всю Россию, объехать те территории, где партии социалистов-революционеров надлежало бы бороться с правыми реакционными кругами. А там, там увы, в Добровольческой армии, в деникинщине, где можно было бы показать, что действительно партия социалистов-революционеров свергнет не только Советскую власть, но и монархических узурпаторов, — там мы застали другую картину. В Екатеринодаре, в этом постоянном центре всех казацких, контрреволюционных и офицерских золотопогонных сгустков, там в этом центре собрались в этот момент лучшие силы партии: туда приехал Руднев и Григорий Шрейдер, ряд местных работников, многие из которых были кооптированы в Центральное бюро, и что же делала там партия?

…И вот что писали они о той Добровольческой армии, с которой, по словам Тимофеева, партия социалистов-революционеров вела непримиримую борьбу: "…При данных условиях Добровольческая армия является необходимым соучастником в той общей работе, которая направлена на оздоровление и возрождение нашей измученной родины. Это прежде всего. 3атем, каковы бы ни были тенденции и стремления отдельных ее групп, однако Добровольческая армия глубоко демократична по целям и заданиям, которые формально были поставлены". Точно так же вопрос предрешался не только в Добровольческой армии, о которой указывается, что она демократична. Как вам известно, после смерти Алексеева его сменил генерал Деникин, потом был генерал Врангель, все фигуры, известные по своему "демократизму" очень хорошо. Здесь определенно говорилось не по отношению к буржуазным группировкам, не о кадетах, которые считали себя республиканцами, а определенно по отношению к монархическим группам.

Я не буду затруднять ваше внимание дальнейшими цитатами; я хочу только констатировать, что та, по большей части, весьма почтенная группа членов партии социалистов-революционеров, как раз тех, которые делали высокую политику…, что эта группа определенно ясно поддерживала Деникина и Добровольческую армию, а не боролась с ней…

Все попытки встать на правильную точку зрения, что единственная возможность борьбы с реакцией, есть поддержка Красной Армии — были осуждены Центральным Комитетом совершенно категорически… Большая часть членов партии, в том числе Семенов и Дашевский, мобилизовавшиеся в ряды Красной Армии, были исключены из партии. Точная формулировка причин исключения: " За мобилизацию добровольцем в Красную Армию".

…Я думаю, что умудренные политический опытом наши высокие политики прекрасно понимали, что всякая борьба в рядах Красной Армии есть борьба на руку Советской власти. Это они отвергали…

И если сейчас, в процессе судебного следствия наши противники /подсудимые первой группы — Н.К./ ко всем своим лицемерным выпадам в прошлом совершат еще последнее предательство своей собственной партии, если они отрекутся от того, что делали партийные боевики по их директивам, если они попытаются сорвать процесс или иным кунстштюком оставить на ответственность, в качестве уголовных преступников, своих бывших исполнителей, — это будет то последнее предательство после которого не будет иной клички партии, как кличка лицемеров и предателей. Мы признали все свои преступления, но это преступление, преступление лицемерия, фразерства и двурушничества, мы категорически отвергаем.

В письме ЦК РКП/б/ Л.В.Коноплева указывала, что партия эсеров всегда была склонна ставить революционную фразу на место революционного действия, не могла выйти из утопических представлений в реальную жизнь, подменила борьбу масс индивидуальным террором.

Такой точки зрения придерживался И.С.Дашевский. Как и Лидия Коноплева, он все еще находился в плену годами выработанных стереотипов. Пытался остаться рыцарем по отношению к своим прежним товарищам по партии. Считал, что на предварительном следствии и на суде, по соображениям революционной этики и личной морали, не должен называть имена и фамилии. Но, прочитав книгу Г.Семенова, письма Коноплевой, клеветнические статьи Чернова, Зензинова, Керенского в зарубежной прессе, узнав о подпольных связях цекистов с заграничным "Административным Центром", о призыве Гоца и Тимофеева к членам ПСР из тюрьмы не прекращать вооруженной борьбы против Советской власти, Дашевский изменил свои взгляды. Он заявил, что лидер ПСР В.М.Чернов, позволил себе категорически отрицать факты, доподлинно ему известные. Не исключена возможность, что и ответственные руководители ПСР на суде последуют примеру Чернова. А ведь именно эти лица самочинно предприняли организацию террористических выступлений и тем толкнули рядовых работников и всю партию на гибельный и преступный путь борьбы с Советской властью. Поэтому Дашевский решил сообщить на следствии и на суде имена и фамилии участников наиболее важных событий.

Много эсеровских сокровенных тайн знали боевики. На предварительных допросах они показали, что лицо их партии, обращенное к народу, всегда, на первый взгляд, выглядело мирным, но в глубоком подполье накапливались контрреволюционные силы. Они толкали ПСР на террор.

Начало работы Революционного Трибунала РСФСР ознаменовалось политической демонстрацией. Едва Пятаков открыл первое заседание, едва закончил объявление состава присутствия членов суда, как Гендельман от имени первой группы подсудимых, заявил отвод всему составу суда на том основании, что судьи, являющиеся коммунистами, будто бы не могут быть беспристрастными на процессе. По "логике" гендельмановского отвода выходило, что члены РКП/б/ вообще не могут быть судьями по делам о контрреволюционных преступлениях. Гендельман стремился представить дело так, будто Коммунистическая партия и партия социалистов-революционеров — две равноправные стороны в историческом споре, революцией еще не разрешенном.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ГЕНДЕЛЬМАН: Гражданин председательствующий, ввиду открытия заседания и оглашения списка суда и обвинителей, прошу предоставить мне возможность завить отвод.

ПЯТАКОВ: Отвод кому?

ГЕНДЕЛЬМАН: Отвод всем судьям и обвинителям.

ПЯТАКОВ: Прошу…

ГЕНДЕЛЬМАН: Раньше мы вели борьбу с Коммунистической партией в Советах, теперь она перешла, благодаря изменившемуся положению, в зал суда… Этот процесс, который имеет место, это есть состязание между двумя партиями, нашей партией социалистов-революционеров и вашей партией большевиков-коммунистов… Вот характер процесса… Следственные действия производились по предписанию ЦК РКП/б/…

ПЯТАКОВ: Прошу закончить, потому что достаточно ясен смысл вашей речи…

Г.Л.Пятаков напомнил обвиняемым, что Коммунистическая партия — это партия, стоящая у власти. Революционный Трибунал состоит из коммунистов, он — орудие диктатуры пролетариата. В Советской Республике не стоят на точке зрения надклассовой юстиции. Конечно, коммунисты пристрастны. Пристрастны в сохранности и безопасности рабоче-крестьянской власти. Защищая классовые интересы пролетариата, коммунисты в то же время защищают национальные интересы новой Советской России.

Слово попросил подсудимый Григорий Ратнер.

— Я хотел бы сделать заявление, — сказал он. — Тут только что заявили отвод составу суда… Я же от своего имени и от имени своих товарищей — Игнатьева, Дашевского и других — заявляю, что Верховный пролетарский суд мы признаем полностью, признаем право судить нас за наши преступления. Мы рассматриваем заявление представителя первой группы обвиняемых как попытку сорвать процесс, уклониться от ответственности перед трудящимися массами за преступления, которые были совершены и которые продолжают совершаться.

Едва Григорий Ратнер закончил говорить, как Евгения Ратнер нарочно громко сказала Елене Ивановой:

— И это единокровный брат! Каков мерзавец! Суд он, видите ли, признает…

— Не надо так волноваться, Евгения. Все равно мы процесс выиграем. Ой, смотри-ка, и Ефимов туда же…

— Я от группы обвиняемых боевиков. Заявляю протест против отвода суда, — взволнованно произнес Ефимов. — Мы суду вполне доверяем. А наши руководители, которые, как они только что об этом сообщили, суду не доверяют. И тем самым хотят снять с себя ответственность и свалить ее на нас. Мы против, нам и своей вины хватит с избытком!

Среди цекистов произошло замешательство. Гоц многозначительно покосился в сторону Тимофеева. Тот немедленно попросил слово. Выгодно оттеняя то, что по его мнению нужно было подчеркнуть, произнес: "Позволю себе с вашего любезного разрешения, гражданин Председательствующий, сделать небольшое разъяснение. Мы отнюдь не уклоняемся от суда, как тут только что говорили. Не имея чести знать гражданина Ефимова близко, я все же вынужден констатировать, что он попросту, з в силу своих ограниченных возможностей не способен истолковать наши действия. Он толкует их как попытку отклониться от суда. Полагаю, со мной согласятся, что это звучит по-детски. Как можно уклониться, если мы присутствуем здесь не как гости, а, увы, в ином совсем незавидном качестве? Нет, мы не уклоняемся. Мы жаждем суда. Да, пусть это и звучит парадоксально, но мы желаем суда. Но не этого — нашими судьями будут трудящиеся всего мира!"

Защитник Муравьев потребовал замены Государственного обвинителя. Подсудимых первой группы пугала большевистская принципиальность, высокий профессионализм, эрудиция Крыленко и они попытались обезопасить себя, удалив его из прокурорского кресла.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ГЕНДЕЛЬМАН: Обвинитель Крыленко и он же Председатель Верховного трибунала. Это несовместимо и недопустимо.

МУРАВЬЕВ: Не может быть обвинителем человек, который является председателем того самого учреждения, в котором судят обвиняемых.

ЖДАНОВ: Представители Трибунала не должны допускаться в качестве обвинителя, ибо это подорвет доверие приговора…

ГЕНДЕЛЬМАН: Гражданин Крыленко является мужем гражданки Розмирович, которая вела предварительное следствие по этому делу.

ПЯТАКОВ: Вопрос ясен. Верховный Трибунал определил, во-первых, председатель Пленума Верховного Трибунала никоим образом не может оказать влияние на судебную коллегию Трибунала во время судебных заседаний; во-вторых, циркуляр N8 говорит о провинциальных трибуналах, к которым в Верховном Трибунале приравниваются отдельные коллегии, а тов. Крыленко не является председателем ни одной из коллегий Верховного Трибунала, а председателем лишь Пленума Верховного трибунала. Все же остальные соображения, в том числе относительно родственной связи, трибунал признает несущественными… Тов. Крыленко в качестве государственного обвинителя — допустить.

Верховный Трибунал определил: ходатайство о вызове дополнительных свидетелей в основном удовлетворить; подтвердить прежнее решение о недопущении на процессе защитников — меньшевиков…

КРЫЛЕНКО: По вопросу об отводе суда… Отвод суда Ревтрибунала неправомерен со стороны одной группы обвиняемых.

ПЯТАКОВ: Таким образом, вопрос исчерпан.

КРЫЛЕНКО: Вопрос отвода — вопрос формальный, вопрос этот решает суд. Но не гражданин Вандервельде, который ставит вопрос и ссылается при этом /после пяти лет борьбы русского народа за Советскую власть/ на то, как решался бы этот вопрос в Бельгии.

БУХАРИН: Наша группа защитников поднимает перчатку, брошенную гражданином Вандервельде.

Вызывающе повели себя на процессе иностранные защитники первой группы подсудимых: Вандервельде, Розенфельд и Либкнехт. Они не считались с процессуальными нормами советского трибунала. Требовали для себя особых привилегий, а когда получали отказ, демагогически заявляли, будто советская сторона нарушает берлинское соглашение трех Интернационалов.

Н.И.Бухарин, отвечая Вандервельде, заметил, что Верховный трибунал предоставил подсудимым и их защитникам все возможности в рамках советского процессуального права. Лишены оснований и ссылки иностранных защитников на нарушения берлинского соглашения. Напомнил, что оно в сущности уже разорвано реформистами. Они отказались созвать всемирный конгресс, ради чего соглашение и заключалось. Вандервельде обещал стоять только на гуманной точки зрения, а затронул политику. Объявил себя представителем многих тысяч европейских рабочих, идущих за II Интернационалом. Раз Вандервельде выступил с политической защитой обвиняемых, то он взял на себя политическую ответственность за убийство Розы Люксембург и Карла Либкнехта, брат которого Теодор приехал к нам для того, чтобы опозорить Карла, лежащего в могиле.

Раздался голос с места: "Вечная память убитым II Интернационалом"!

Не удержался от реплики Крыленко:

— Господин Вандервельде сказал, что такой Трибунал, как у нас, у них в Бельгии не мыслим. Я с ним совершенно согласен.

В зале засмеялись.

Крыленко напомнил Вандервельде, как весной 1917 года король Бельгии прислал его в Петроград. На рабскую верность лидера II Интернационала рассчитывали все реакционные силы Антанты. И они не ошиблись. Вандервельде призывал рабочих и крестьян России идти умирать на поле битвы, вести кровавую войну до победного конца во имя золотого мешка международного капитала. Рабочие и крестьяне этого не забыли. Стоило поезду, в котором ехали Вандервельде, Розенфельд и Либкнехт, оказаться на железнодорожных станциях Себежа и Великих Лук, как тысячные демонстрации встретили защитников эсеров свистом и криками: "Долой предателей!"

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА:

САДУЛЬ: Неспособные серьезно оспаривать обвинения, выдвинутые против эсеров, деятели II Интернационала с уменьем, в котором больше искусства, чем чести, и больше цинизма, чем мужества, постарались перенести проблему в другую плоскость. Вместо того, чтобы поставить основной вопрос: "Обосновано ли обвинение, выдвинутое против эсеров"? и на него ответить, они отодвигают его на второй план. А на место его выдвигают два утверждения: "Обвиняемые эсеры — герои". "Эсеры обвинители — негодяи". — Иными словами: "Эсеры первой группы "- святые и мученики, эсеры второй группы — предатели и провокаторы".

Истина не так проста и не столь благоприятна для наших противников…

Величайший долг, полагали Григорий Семенов и Лидия Коноплева, — это спасение революции. Вандервельде был не согласен ни с Семеновым, ни с Коноплевой. И это было вполне объяснимо. Этот корыстолюбец играл на бескорыстии других. Лицемеря, он разыгрывал на процессе борца за справедливость.

После девяти заседаний Верховный Трибунал рассмотрел первый период послеоктябрьской деятельности партии социалистов-революционеров, начиная от вооруженного юнкерского восстания в октябре 1917 года и кончая отъездом членов ЦК ПСР летом 1918 года в Самару, Мурманск, Архангельск, Казань, Уфу, Омск и другие крупные города, где эсеры надеялись свергнуть Советскую власть.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА И ОТДЕЛЬНЫХ ЧЛЕНОВ ОРГАНИЗАЦИЙ ПАРТИИ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ ПО ОБВИНЕНИЮ ИХ В ВООРУЖЕННОЙ БОРЬБЕ ПРОТИВ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ, ОРГАНИЗАЦИЙ УБИЙСТВ, ОГРАБЛЕНИИ И ИЗМЕННИЧЕСКИХ СНОШЕНИЯХ С ИНОСТРАННЫМИ ГОСУДАРСТВАМИ

— Надлежит считать установленными:

Партия с. — р. явилась в лице членов ее ЦК инициатором гражданской воины в дни Всероссийского Съезда Советов и Октябрьской революции рабочего класса и ответственна как за гражданскую войну, так и за провоцирование ею наступление на революционный Петроград казацкого генерала Краснова и за жертвы, понесенные рабочим классам при отражении этого наступления…

…Подготовляла и организовывала повсеместно на территории Советской России ряд мятежей и восстаний и оказывала им всяческое содействие в целях свержения Советской власти и восстановления буржуазной собственности…

Все эти данные представляют собой достаточный материал для уголовного преследования против всего состава ЦК партии в целом и, наконец, дополняется еще одними установленными следствием, после опубликования разоблачений ПСР Семенова, фактами об организации партией террористических актов и убийств и вооруженных ограблений, направленных против жизни и деятельности отдельных представителей Советской власти и частных лиц, в нарушение и фактическое опровержение неоднократно объявляемых в печати от имени партии заявлений о ее полной непричастности к указанным убийствам и террористическим актам и ограблениям…

Тщетными оказались попытки эсеров и их адвокатов с запада скрыть антинародную направленность эсеровской политики, тайную войну эсеров против Советского государства. Не случайно адвокаты эсеров из II и II 1/2 Интернационалов покинули процесс, не дожидаясь его окончания. Свой уход Э.Вандервельде, Т.Либкнехт и К.Розенфельд мотивировали тем, что Верховный Трибунал якобы, не разрешил им вести свою стенограмму процесса. В действительности такое разрешение было дано.

После ухода представителей реформистских Интернационалов, процесс покинули и русские буржуазные адвокаты обвиняемых первой группы — Тагер, Муравьев и другие. Они объявили о своем уходе после решения Трибунала допустить на заседание представителей трудящихся Москвы и Петрограда для оглашения в зале суда их деклараций об отношении к процессу правых эсеров. Появление на суде трудящихся нарушило "нормальный ход процесса". Однако истинная причина ухода адвокатов эсеровских руководителей заключалось в другом: в невозможности доказать невиновность своих подзащитных. Они провоцировали их на излишнюю откровенность, которая могла им дорого стоить. Каждый день пребывания на суде приносил защитникам эсеров все новые и новые политические удары. Суд над эсерами мировая прогрессивная общественность постепенно начала рассматривать как суд над одним из отрядов не только русской, но и международной контрреволюции. Покидая Советскую Россию, Вандервельде вынужден был констатировать, что Советская власть — твердая власть! И не кто иной, как Розенфельд признал: "Я был очень рад, что обвиняемым была дана возможность защищать те стороны, которые должны быть защищены. Я надеюсь, что мне удастся вернуться в Германию, и я сумею там сказать, что действительно обвиняемым дается возможность защищаться".

Обвиняемым на процессе давалось слово не только для защиты. Они, в сущности, имели возможность наносить самые тяжкие оскорбления Советской власти, членам Верховного Трибунала, обвинителям и свидетелям. Ставились бесчисленные ультиматумы, требования, читались декларативные заявления, затевались препирательства, звучали угрозы и демонстрировалась "героическая" развязность. Громко произносились цекистами слова и лозунги, начисто лишенные ходом истории смысла.

Упоенность и бравада цекистов исчезала, как только дело касалось реальных фактов, реальной, а не выдуманной жизни. И совсем поутихли подсудимые первой группы, когда 14 июля 1922 года на утреннем заседании Председатель Верховного революционного Трибунала Г.Л.Пятаков объявил о начале исследования террористической деятельности партии социалистов-революционеров.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ПЯТАКОВ: Сейчас мы приступаем к исследованию террористической деятельность ПСР. Я предупреждаю стороны, что в этой фазе процесса Трибунал будет вести дело значительно строже, чем это велось до сих пор. Здесь будут даваться соответствующие показания строго в пределах процессуальных форм. Поэтому охране будет дано соответствующее распоряжение в свое время немедленно докладывать Трибуналу о тех случаях, когда будут происходить подсказывания. И во-вторых, порядок ведения допроса и стенограммы будет строжайше устанавливаться самим Трибуналом. Никаких нарушений в этом отношении быть не может.

КРЫЛЕНКО: Вопрос о терроре ставился в кругах ПСР вслед за свершением Октябрьской революции. Впервые о нем заговорила Евгения Ратнер на IV съезде партии. Свое отношение к террору она сформулировала так: "Партия в целях самообороны вынуждена… перейти к террору". Ратнер оговорилась, что это ее личное мнение. Но на этом съезде она выбрана в члены ЦК, против ее позиции никто не возражал. Отсюда ясно, что вопрос о терроре против советских вождей ставился и обсуждался в руководящих кругах партии.

— В газете "Дело народа" за 30 ноября 1917 года, — говорил Г.А.Пятаков, — было опубликовано письмо А.Р.Гоца Президиуму IV-го съезда ПСР: "… Я верю, что поднявший меч от меча и погибнет и безудержный поток насилия, разливающийся из Смольного, разобьется об организованную волю народных масс, сплотившихся вокруг Учредительного собрания. А если смольные самодержцы посягнут на это завоевание революции, тогда я уверен, партия социалистов-революционеров вспомнит о своей старой испытанной тактике, вдохновлявшейся лозунгом: "По делам вашим воздается вам". С горячим приветом А.Р.Гоц".

— Не кажется ли вам, обвиняемый Гоц, — спросил Крыленко, — что ваше письмо носит явно подстрекательский характер? Вы призывали ваших соратников к террору против "смольных самодержцев", как вы изволили именовать большевиков. Так?!

— Не совсем…

— То есть? Ведь вы же не станете утверждать, что, цитируя ваше письмо исказили текст?

— Нет, разумеется. Но бумага, как говорится, все терпит. А мое письмо — порыв души, дань эмоциям, которые, как известно, не всегда точно отражают то, что человек хотел выразить.

— Не знал, что вы столь эмоциональны. — заметил Крыленко. — До сих пор, судя по вашим действиям, хладнокровно обдуманным и целенаправленным, я считал вас человеком волевым…

В кратком отчете IV-го съезда ПСР на страницах 75–76 была напечатана речь Евгении Ратнер, где в частности говорилось: "Если большевики перейдут от арестов к казням, что почти неизбежно, то партия социалистов-революционеров должна встать на путь террора".

— Обвиняемая Евгения Ратнер, — спросил Крыленко, — верно ли изложены в протоколах ваши слова?

— Приблизительно. Что же из этого?

— Предоставьте возможность задавать вопросы суду… В какой плоскости ставился на съезде вопрос о терроре?

— Он совершенно не ставился. В ответ на террор по отношению к нам, наша партия имеет право на любые средства защиты. Это наша старая позиция и мы от нее не откажемся. Были все данные за то, что в ближайшем будущем придется прибегнуть к террору. Но это мое личное мнение, а не мнение всей партии.

Крыленко удивился.

— Позвольте! Вы же член Центрального Комитета…

— И тем не менее мое личное мнение — партия тут ни при чем.

— Установлено, — сказал Крыленко, — вы были на съезде и слышали речь Чернова. Он призывал к защите Учредительного собрания. Каким путем? Как Чернов предлагал это сделать?

— Наша партия вопроса об отказе от террора не ставила. Ясно, когда Чернов говорил о "всех средствах борьбы", он имел в виду очевидно и террор. Опять — таки это мое личное мнение…

— Оно удивительно совпадает с линией вашего ЦК…

Защитник подсудимых второй группы Членов спросил Евгению Ратнер:

— Были ли идентичными приемы борьбы ПСР с правительствами социалистическими и капиталистическими?

Ратнер нервно тряхнула пышными волосами:

— Мы не считаем вас социалистическим правительством!

— Я — не правительство. Следовательно, вы считаете, что к Советскому правительству применимы любые методы борьбы?

— Отнюдь. Террор есть не программное, а тактическое положение. С идеологической точки зрения мы его принимали…

Заметив, что Евгения Ратнер слишком уж разоткровенничалась, встал Гендельман.

— Прошу высокий суд констатировать, что Государственный обвинитель с защитой навязывают Евгении Ратнер свое толкование речи Виктора Чернова.

Члены Верховного Трибунала стремились выяснить, как речь Чернова на IV съезде ПСР воспринималась ответственными работниками партии. Цекисты, конечно, понимали, насколько это важно и пытались помешать суду установить истину.

Суд продолжал выяснять отношение к террористическим методам борьбы отдельных лиц. Крыленко спросил Николая Иванова:

— Поддерживал ли ваши взгляды на террор в ЦК ПСР Виктор Чернов?

— Поддерживал.

— Кто из членов ЦК голосовал за террор, кто против?

— Имен не назову. Могу сказать лишь о себе. Я голосовал за террор.

— Что он говорит, что он говорит! — ахнула Елена Иванова. — Сам себе смертный приговор подписал.

Как выяснилось, вопрос о терроре всплывал на заседаниях ЦК ПСР не раз. Судьи спросили об этом Гоца.

— Помнится, как-то зимой кто-то об этом говорил. Обсуждали предложение одной южной организации. Было две точки зрения на террор.

— Об одной только что сказал обвиняемый Иванов, — заметил Крыленко. Гоц закивал.

— Да, да, я слышал. Но он говорил о себе, высказывал собственную точку зрения.

— Похоже, вы тоже не намерены называть имена?

— Ничего подобного! Когда потребуется — назову. Но сейчас этого сделать не могу, так как разговоры шли в кулуарах, а кулуарные высказывания недорого стоят…

— Может быть обвиняемый Донской что-либо помнит? Вы были на этом заседании?

— Был. Но сказать ничего не могу.

— Но вы же присутствовали?

— Я пришел к концу заседания и в памяти ничего не осталось.

На аналогичные вопросы Государственного обвинителя не ответили члены ЦК ПСР Федорович и Лихач, уклонялись от ответа Раков и Веденяпин.

Представитель обвинения Верховного Трибунала А.В.Луначарский заявил, что вся деятельность партии социалистов-революционеров, в особенности начиная с Октябрьской революции, и, можно сказать, самое существование этой партии является сплошным политическим преступлением… Какую роль сыграла партия социалистов-революционеров в отношении правых организаций? Она сыграла роль косметики… Такого рода явление наблюдалось в уфимском, симбирском и архангельском правительствах: косметика, в конце концов, оказывалась не нужна…Безыдейность и беспринципность вели на практике к революционному авантюризму, к внутренней развинченности, которая и на процессе часто не давала возможности ни Гоцу, ни Тимофееву, ни Гендельману, ни Донскому вразумительно изложить стратегию и тактику партии социалистов-революционеров.

М.Н.Покровский сказал, что названия социалистической партии эсеры не заслуживают. С тех пор, как они связали себя с гнуснейшей буржуазной реакцией и во имя этой буржуазной реакции отменяли и подавляли даже буржуазные свободы там, где они были и где их раньше вводили, вводили только в первые минуты, как приманку, они потеряли всякое право на звание революционной партии.

…Да, Григорий Семенов был прав, когда говорил, что в Октябрьские дни массы были не с Керенским и Гоцем, а с Лениным и Подвойским. В этом слабость эсеров и сила большевиков.

А.Муна, представитель Коминтерна и член Чехословацкой Коммунистической партии заявил, что партия эсеров играла на социал-патриотических чувствах чехословацких легионов, воспользовалась антигерманским настроением, изображая им Советскую власть, как власть германских шпионов и агентов германского империализма. Заставила их восстать против Советов и начать ожесточенную гражданскую войну.

Следовательно, партия эсеров при помощи чехословацких штыков стала ядром, вокруг которого сгруппировалась вся русская контрреволюция. Партия эсеров несет полную ответственность за все жертвы гражданской войны: за кровь рабочих и крестьян, за кровь красноармейцев, пролитую на фронтах гражданской войны. Рабочий класс России и революционный пролетариат Европы, проснувшись от обмана эсеров, уже вынесли свой приговор, не дожидаясь приговора Верховного Революционного Трибунала: "Полная политическая смерть партии социалистов-революционеров!"

Клара Цеткин, обращаясь к высокому Революционному суду, заявила, что эсеры, пытаясь своими ударами поразить революционную власть Советской России, тем самым наносили удары и мировому пролетариату. Они воспрепятствовали полному воздействию на мировой пролетариат могучего русского примера, величайшего акта воли, какой знает история. В этом тягчайшее преступление эсеров, их неискупимый грех. То, что они совершили, есть убийство, тысячекратное убийство нового мира, рожденного Октябрьской революцией. И это не преувеличение, а фактическая реальная действительность.

Д.Бокани, представитель Коминтерна, член Венгерской Коммунистической партии, обращаясь к эсерам — подсудимым первой группы, сказал;

— Вы не верите, что пролетариат уже созрел для того, чтобы взять власть в свои руки и проложить новые пути к созданию нового общественного порядка. А большевики верят и в этом тайна их победы в октябре. Теперь для меня совершенно ясно, почему эсеры не встали со своих мест на первом заседании в честь нашего Революционного Трибунала.

Верховный Трибунал страницу за страницей листал историю партии социалистов-революционеров. И начали оживать образы эсеровских террористов.

По наклонной лестнице

Просторная, с высокими потолками квартира на Васильевском острове блистала чистотой. Хозяйка Лидия Коноплева, презирая мещанский уют, тем не менее любила свое жилье. В комнатах — тихо. А когда-то было шумно и весело. У зеленой лампы собирались гимназисты, юнкера, реалисты, студенты. Проникновенно читали стихи… Лидия улыбнулась, откинула русую прядь. Подошла к овальному трюмо, отступила на шаг, расчесала пышные, цвета спеющей ржи волнистые волосы, начала было заплетать косу, но энергично тряхнула головой волосы рассыпались по плечам.

Она была на редкость хороша, Лидия Коноплева — эсеровская активистка, человек сложной судьбы. Никто никогда не поверил бы, что эта тургеневская женщина была решительна и беспощадна в суждениях, могла, не колеблясь, застрелить политического противника, выполнить любое, даже самое кровавое задание партии.

Эта красавица знала, что такое смерть. Умела обращаться с оружием и взрывчаткой. Знала толк в бомбах, гранатах, различных детонаторах и взрывателях. Возня с оружием доставляла ей истинное наслаждение — нет, она не хранила у себя бомбы, но если ей случалось держать в руке гранату, бомбу или револьвер, она вся буквально светилась. Ведь оружие может мгновенно повернуть ход событий, бесповоротно решить судьбу врагов ее партии…

Когда Петр Ефимов, бывший прапорщик, политкаторжанин, сидевший в Александровском централе вместе с Гоцем, познакомился с Коноплевой, он сразу вызвался научить ее стрелять.

— Итак, милая Лида, как вас разыскать?

— Я могу зайти к вам.

— Мне утром надо поработать в редакции "Дело народа". Не сочтите за труд заглянуть туда после полудня.

— А это удобно?

— Конечно.

Ефимов читал статью, нетерпеливо поглядывал на часы. Когда Коноплева появилась в полутемном подвале редакции, Ефимов просиял, взял Коноплеву под руку и они поехали на извозчике за город. Всю дорогу он рассказывал о Сибири, об охоте на волков и медведя. Коноплева слушала с интересом, в глубоких глазах вспыхивало детское любопытство.

Извозчика они отпустили. Углубились в лес. Выбрали подходящую полянку. Ефимов положил на пенек фуражку, отсчитал тридцать шагов, достал револьвер. Вынув тускло поблескивающие продолговатые патроны, повертел барабан, взвел курок, показал как целиться.

— Спусковой крючок нажимайте плавно, Лидия Васильевна. Дергать нельзя, иначе пуля уйдет мимо цели.

— Это меня не устраивает — я должна попадать.

— Разумеется. Итак, не дергайте. Нажимайте плавно. Старайтесь задерживать дыхание…

— Вы хотите, чтобы я задохнулась? — кокетничала Коноплева. — На всякий случай, Петр Тимофеевич, снимите с пня кепи. Боюсь повредить.

— Сие не так-то просто, Лидия Васильевна.

— И все же возьмите, зачем портить хорошую вещь?

— Ради вас я готов на любые жертвы.

— Напрасно, напрасно, рыцарь.

Сухо треснул выстрел. Фуражка слетела с пня. Коноплева насмешливо улыбнулась:

— Каково, господин прапорщик?

— Высший балл!

Впоследствии Ефимов рассказал об этом Гоцу.

— Подумайте, Абрам Рафаилович, ангел, а бьет в мишень с дьявольской точностью. Пулю в пулю всаживает.

— Ты, Петя, Лидию Васильевну недооцениваешь. Впрочем не ты один. У твоего ангела хороший послужной список. Эта учительница руководила солдатским университетом, работала среди моряков на "Андрее Первозванном". Предельно логична, собрана, непреклонна. Она не промахнется ни в буквальном, ни в переносном смысле. Одна стоит десятка сильных и смелых мужчин. Вот каков твой ангелочек, Петюша…

Гоц впоследствии по секрету передал Коноплевой этот разговор. Тогда ему показалось, что Лидия Васильевна осталась недовольна. Абрам Рафаилович не ошибся. С некоторых пор Коноплева стала щепетильной, точнее — после знакомства и дружбы с Борисом Николаевичем Рабиновичем. Поначалу она относилась к нему, как и к прочим товарищам по организации, но постепенно он стал занимать ее воображение все больше и больше.

Особоуполномоченный ЦК ПСР Е.Н.Рабинович, прямо скажем, начинал свою работу в Петрограде с большой неохотой. В столичном городе, не то что в провинциальной Пензе, откуда он приехал, по вызову своего шурина А.Р.Гоца. На каждом шагу — яма. У каждой стены — лестница. Каждый встречный — загадка. Ошибаться нельзя. Цена ошибки — голова. И потому Борис Николаевич старался быть предельно внимательным и осторожным в знакомствах и встречах, даже с членами ПСР. Исключение составляли два человека, — Гоц и Коноплева. С Абрамом вместе учились, вместе росли. Не один пуд соли съели. Все рассчитано на много ходов вперед. Как в шахматах. С Лидией Васильевной — другой ракурс. Другая раскладка. Над разумом витали личные симпатии. В ее обществе — не закиснешь. Порывиста. До предела обнажена в мыслях народовольческая душа, восторженная и романтическая. Народовластию предана фанатично. В Пензе он таких не встречал. И к нему привязалась. Кажется, искренне. Явно выделяет его среди других. Приглашает запросто на квартиру. Музицирует. Поет. И не плохо. Без фальши. Талант. Ей бы в актрисы податься, а она — в террористы. И в организаторских способностях не откажешь. За что ни возьмется — доводит до конца. Побольше бы ей удачи, как всей партии эсеров. Попутного ветра. Алых парусов. А то ведь с тех пор, как из эмиграции вернулся Ленин — сплошные катаклизмы. Провал за провалом. Катится партия вниз, со ступеньки на ступеньку. ЦК ПСР лихорадит. Один Сунгин чего стоил. Такую промашку дал Веденяпин. Помог Сунгину войти в "кольцо избранных", а тот категорически выступил против применения террора в борьбе с большевиками. Поднял в ЦК ПСР бунт. Пришлось в борьбу включаться Чернову. Не хотел Виктор Михайлович высвечиваться, а пришлось. Нельзя было выпускать из рук ЦК ПСР террор — сильнейшее оружие эсеров. Уступить Сунгину — значило создать прецедент для других. А таких в партии появляется все больше и больше. Некоторые расхрабрились до того, что предлагают сотрудничать с Советами против русской и иностранной реакции.

Коноплева ждала прихода Рабиновича с особым нетерпением. Наконец-то она решилась на индивидуальный террор против Ленина. Долго колебалась. Думала. И вот перешла рубикон. Расскажет обо всем Борису Николаевичу, а тот передаст Гоцу. Соратник Азефа знал толк в терроре. Принимал участие не в одном покушении. Прошел савинковскую школу. Пожимал дружески руки Каляева и Созонова. Собственно, она не очень обременит заботами Абрама Рафаиловича. Нужен всего один-два помощника. Для налаживания слежки. Особенно за выездами Ленина из Смольного. Гоц говорил, что он ездит без охраны. Но редко садится в автомобиль один. Всегда кого-нибудь и куда-нибудь подвозит. Приглашает с собой на митинги иностранных товарищей. И на заводах или в казармах — в окружении рабочих и солдат. Ни гранату, ни бомбу бросать нельзя. Применять можно только револьвер или браунинг…

После подписания Брестского мира поборники "народовластия" — правые эсеры — призывали рабочих и крестьян аннулировать Брестский мир, возобновить войну с Германией, ликвидировать Совнарком и возродить Учредительное собрание во главе с В.М.Черновым.

— Главным препятствием для осуществления этих задач, — вещал член ЦК ПСР М.Я.Гендельман, — является Советская власть. Поэтому ее ликвидация составляет очередную и неотложную задачу всей демократии.

Активную подрывную работу проводили правые эсеры в деревне. Они использовали продовольственные затруднения в стране. Поддерживали кулаков, провоцировали их на антисоветские мятежи. Выступали против монополии на торговлю хлебом. Организовывали нападение на продотряды. В городах подбивали рабочих на забастовки, внушали им, что большевики не способны победить голод.

В те же дни В.И.Ленин писал: "Меньшевики и правые эсеры ведут себя у нас, как наиболее подвижные, иногда даже как наиболее наглые деятели контрреволюции, ведя против Советской власти борьбу гораздо более резко, чем они позволяли себе вести против реакционных и помещичьих правительств".

Противники большевиков, совершая контрреволюционные, антисоветские акции, отличались друг от друга своими платформами, взглядами, суждениями, методами, но все без исключения сходились в одном: революция погибнет, если погибнет ее вождь — Ленин. И пытались его убить еще до намерений Лидии Коноплевой: сначала в декабре 1917 года, а затем в январе 1918 года.

… Однажды в приемной Совнаркома к М.Н.Скрыпник подошел молодой человек в студенческой форме. Попросил провести его к Ленину. По словам студента, он уже был у Владимира Ильича с письмом от товарища Артема. Прибавил, что Ленин назначил придти к нему в 7 часов вечера.

Говорил студент путано, скороговоркой. Глаза отводил в сторону. И произвел на секретаря Ленина не очень приятное впечатление. И все же Мария Николаевна сочла нужным доложить о посетителе Владимиру Ильичу. В ответ на ее доклад Ленин пожал плечами и сказал:

— Я его не просил приходить… Действительно, он привез письмо от Артема.

Скрыпник сделала движение, чтобы уйти, но Владимир Ильич сказал:

— Студент голодный. Устройте его на работу. Дайте пособие — рублей двадцать пять. Рекомендуйте в Наркопрод.

Мария Николаевна не могла возразить Ленину, хотя душа к студенту не лежала. Его блуждающие глаза вызывали в ней какую-то неясную тревогу. "А вдруг Артем потерял письмо, и оно было найдено недобрым человеком?" — думала Мария Николаевна. Поборола неприязнь, вспомнив, что студента принимал Владимир Ильич. Проявлял о нем заботу.

Сделалось стыдно, что лихорадочный взгляд и бледное лицо студента вызвали в ней не сочувствие, а подозрительность.

Вручила студенту рекомендательную записку и предложила пособие.

От пособия он отказался, а рекомендательную записку взял пренебрежительным барским жестом.

Мария Николаевна продолжала работать в приемной. И вдруг перед ней снова предстал студент. От его растерянности не осталось и следа. Он заговорил настойчиво и требовательно.

— Я плохо рассмотрел Ленина. Пропустите меня к нему.

Одна пола его пальто топорщилась, и он, глядя на Скрыпник лихорадочно блестящими глазами, неуклюже держал руку на борту пальто. В ответ на категорический отказ студент, с упорством человека, одержимого навязчивой идеей, уселся на стул и устремил глаза на дверь кабинета Владимира Ильича.

Скрыпник боялась, что Ленин может неожиданно выйти из дверей и натолкнуться на студента, который несомненно бросится к нему с рукопожатиями и благодарностью. Она знала, как Владимир Ильич не любил таких сцен и как его раздражали ненужные, пустые встречи… Ведь каждая минута была у него на учете…

Марию Николаевну охватила тревога. Не вступая со студентом в переговоры, она дала знак часовому, который быстро подошел к студенту, взял его под руку и повел к выходу.

"Обыскать нужно было", — запоздало подумала Скрыпник. Но опять вспомнила про письмо, которое он привез от Артема, про рекомендацию в Наркомврод. И все же спокойствие и равновесие не приходило.

Не прошло и получаса после ухода студента, как в приемную буквально влетел Управляющий делами Совнаркома В.Д.Бонч-Бруевич. Взъерошенный, сердитый, он начал упрекать Марию Николаевну за то, что она направо и налево раздает рекомендации неизвестно кому. В частности, дала рекомендацию человеку, который шел к Ленину со взведенным курком револьвера…

Мария Николаевна похолодела. Была близка к обмороку. Какая опасность угрожала жизни Владимира Ильича!

Бонч-Бруевич шел к Ленину с докладом. Через некоторое время он вышел от Владимира Ильича и уже более мягким голосом рассказал Марии Николаевне, в чем дело. Оказывается, этот студент после того, как его выпроводили из Смольного, остановился у подъезда и пристально всматривался в людей, садящихся в автомобили. На это обратил внимание стоящий в карауле латышский стрелок и направился к нему. Студент сунул руку за борт пальто и раздался выстрел. Террорист тот час же был задержан охраной.

Мария Николаевна разъяснила Бонч-Бруевичу, что дала студенту рекомендацию по поручению Ленина. Однако Владимир Дмитриевич упорно продолжал вертеть перед ее глазами злополучный бумажкой, упрекая в неосмотрительности. Что все это значило по сравнению с тем, что студент не был вторично допущен к Ленину и опасность миновала. Упреки Управляющего делами показались Марии Николаевне несправедливыми и она решила рассказать об этом Ленину.

— На меня студент произвел тоже странное впечатление, — сказал Ленин, выслушав Скрыпник. — Когда я говорил с ним, он вдруг встал, побледнел и зашатался. Я подумал, что он голоден, и предложил ему пособие и работу. Он дико на меня посмотрел и вышел. Мне и в голову не могло придти, что тут что-то неладное…

После небольшой паузы, Владимир Ильич добавил:

— По-видимому, он в первый раз не решился в меня стрелять и пришел вторично…

1 января 1918 года В.И.Ленина ждало еще более тяжкое испытание. Он выступал на митинге в Михайловском манеже. Напутствовал первый отряд социалистической армии, отправлявшийся на фронт. После митинга Ленин сказал шоферу, чтобы он отвез его, М.И.Ульянову и Ф.Платтена в Смольный. Тарас Гороховик тронулся в путь не спеша. Опасался гололеда, снежных завалов, а больше всего тумана. Давно такого не наблюдалось в Петрограде. Густой и тягучий, он заполнил собою улицы, окутал дома и мосты, набережные, проспекты. Но шофер уверенно ориентировался в тумане. Подъезжая к мосту через Фонтанку, чуть-чуть сбавил скорость, просигналил: вдруг кто-нибудь из пешеходов замешкался, не успев отойти в сторону? Наехать на человека в таком тумане можно запросто…

Владимир Ильич в машине шутил, был весел. Отметил, что на улице заметно похолодало. Мороз пробрался в кабину. Проник за воротник пальто. Щипал за нос и открытые уши. Фриц Платтен, слушая Владимира Ильича, улыбался, а Мария Ильинична не на шутку испугалась. "Не околеть бы до Смольного, — говорила она и кутала руки в меховую горжетку. — Хорошо когда сено в стогу, а тепло — в дому!"

Слова Марии Ильиничны Ленин перевел Платтену. Тот повернулся к Ульяновой и согласно кивнул головой. Мария Ильинична благодарно прижалась к брату.

Автомобиль въехал на Симеоновский мост через Фонтанку. Внезапно по кузову забарабанили пули.

— Стреляют! — ахнула Мария Ильинична. Платтен мгновенно пригнул голову Ленина к себе.

— Что вы, помилуйте товарищ Фриц! — воскликнул Ленин и, стремясь успокоить спутников, добавил:- Это вовсе не стрельба…

Шофер Тарас Гороховик не растерялся: прибавил газу, съехал с моста, свернул в переулок и остановил машину.

— Все целы? А то я испугался! Думал — вас уже в живых нет. Счастливо отделались. Если бы в шину попали — нам не уехать.

У Смольного автомобиль осмотрели. Кузов оказался продырявленным в нескольких местах. Одна пуля застряла в кронштейне кареты. Две другие — навылет прошили ветровое стекло.

— Что с вами? — заволновался Ленин, заметив, что рука Платтена в крови.

— Вы ранены? — Мария Ильинична шарила в сумке, нащупывая платок.

— Пустое, царапина.

Пуля задела палец, когда Платтен пригнул голову Ленина…

Участников покушения обнаружить не удалось…

На процессе обвиняемый Н.Н.Иванов рассказал, что в Сибири в 1919 году он слышал от одного из офицеров, бывшего в 1918 году в Петрограде, что в январе 1918 года действительно было организовано покушение на В.И.Ленина какой-то военной группой при участии эсера Тягунова.

Коноплева хорошо знала прапорщика Тягунова, тесно связанного с группой эсеров-боевиков Невско-Заставского района. Высокого роста, стройный, он не однажды бывал у них в доме. Пользовался у гимназисток неизменным успехом. Великолепно танцевал мазурки и вальсы. Тягунов — то и пригласил Коноплеву на митинг в Михайловский манеж. Снабдил пропуском. Намекнул на какой-то "новогодний фейерверк" на Симеоновском мосту.

Сохранилось записки одного из участников террористического акта, некоего Г.Решетова. В них он хвастливо указал даже номер нагана, из которого стрелял по автомобилю Ленина и по минутам передал всю динамику трагических событий далекого январского дня 1918 года.

…Руководитель террористов — "Капитан" — явный черносотенец и приверженец старого порядка, готовил свою "партизанскую шайку" к покушению на В.И.Ленина. Месяцем раньше он установил контакт с эсеровским руководством. Для разъяснения позиции ПСР на конспиративную квартиру прибыл "Старый эсер".

Эсеровский представитель был полномочным и само его появление у заговорщиков означало, что отныне шайка становится вовсе не "партизанской", вернее не дикой, а переходит в распоряжение партии социалистов-революционеров и обязана подчиняться дисциплине, выполнять приказы.

Получив соответствующие указания и необходимые советы, шайка приступила к активным действиям.

К "Капитану" явился "Технолог", работавший в Смольном, и сообщил, что в Михайловском манеже на проводах сводного отряда Красной Армии на фронт обещал быть Ленин. Капитан сразу дает указание:

— Убьем, когда будет уезжать с митинга. Стараться из револьвера, чтобы не побить народа. Если не выйдет — бомбу.

"На трибуне, среди каких-то незнакомых людей, стоит человек, — писал Г.Решетов, — Он! Разве я могу не узнать его сразу? Плотный. Городское пальто. Руки в карманах. Шапка…"

На улице терпеливо ждали окончания митинга Капитан и его подручные. Время шло, и роковой миг приближался с неумолимой неизбежностью…

"Туман, ночь, минуты — вечность… Автомобиль свернул к мосту. Сюда!.. Кидаюсь вперед — автомобиль медленно движется. Почти касаюсь крыла. Он в автомобиле. Он смотрит, в темноте я вижу его. Бомбу!.. Но почему автомобиль уходит, а бомба в руках? Вот я вижу и знаю, что бомба в руках и автомобиль уходит и что нужно бомбу кинуть, и чувствую ужас того, что не делаю этого и не могу сделать. Словно кто-то связал по рукам и ногам…

Вдруг выстрел. Стреляет Капитан. Капитан дает сигнал! Капитан не отпустит.

И сразу и ночь, и туман, и уходящий автомобиль… проникли ужасом того, что я сделал.

И снова выстрел Капитана, и я слышу как ударила пуля в кузов. Капитан стреляет.

Что я наделал, я не бросил бомбы! Я выхватываю наган и, стреляя, бегу за автомобилем. Что это!? Автомобиль остановился! Я не верю своим глазам. Нагнать и бросить бомбу! Бегу. Но нет, автомобиль не остановился. Это просто сообразительный шофер свернул машину в переулок…"

Не успели в Смольном затихнуть разговоры о новогоднем покушении на В.И.Ленина, как к В.Д.Бонч-Бруевичу явился в приемную бравый солдат:

— Так что, товарищ управляющий делами Совнаркома, разрешите доложить: Спиридонов, георгиевский кавалер… Мне приказано… как был поскладнее сказать… Ну, словом, я должен выследить и убить Ленина!

— Что-о!?

— Так точно, убить. — Солдат стоял навытяжку. Бонч-Бруевич, овладев собой, предложил посетителю сесть. Позвал помощника и секретаря. Спиридонов осторожно опустился на краешек стула, покашлял:

— Извиняйте, конечно, но я начистоту. Как на исповеди. Затеяно злодейство. Мне двадцать тысяч сулили. Только не будет по-ихнему. Я не продажный.

Я.Н.Спиридонов рассказал, что заговорщики — члены "Петроградского союза георгиевских кавалеров": старший унтер-офицер А.Ф.Осьминин, подпоручик Г.Г.Ушаков /в прошлом адъютант командующего Московским военным округом полковника А.Е.Грузинова/, капитан Зинкевич, военврач М.В.Некрасов /брат бывшего министра Временного правительства Н.В.Некрасова/, вольноопределяющийся Н.И.Мартьянов и другие.

Они узнали, что Ленин часто приезжает к Бонч-Бруевичу на Херсонскую улицу. Поблизости, недалеко от Перекупного переулка, живет приятельница Осьминина — лавочница 0.В.Салова.

— Осьминин хотел меня определить к ней в помощники, — говорил Спиридонов, — чтобы смотреть, значит, когда Ленин к вам в гости наезжает. Но Салова заупрямилась, не схотела. Осьминин мне: "Познакомься с домашней работницей Бонч-Бруевича. У нее узнаешь, когда Ленин приедет". Но и этот номер не вышел. Тогда Осьминин приказал мне определиться дворником при вашем доме. Я согласился. Недельку помахал метлой, но шпионить не стал. Потом и вовсе совесть загрызла — пришел в Смольный…

"Георгиевских кавалеров" накрыла ВЧК. Захватила весь их арсенал: бомбы, гранаты, винтовки. Заговорщики сознались, что действительно замышляли убить В.И.Ленина.

К собственной безопасности Владимир Ильич относился беззаботно. С удивительным спокойствием слушал он сообщение об аресте заговорщиков. Задавал Бонч-Бруевичу множество вопросов, сомневался в достоверности материалов, еще и еще раз требовал перепроверить.

Бонч-Бруевич с большой неохотой доложил Ленину, что заговорщики, которых по логике вещей надо было немедленно расстрелять, обратились к Владимиру Ильичу с просьбой отправить их на фронт. Хотят искупить вину кровью. Ленин моментально наложил резолюцию: "Дело прекратить. Освободить. Послать на Фронт".

В 75-ю комнату Смольного, в следственную комиссию Бонч-Бруевича — она существовала некоторое время и после создания ВЧК — поступили сведения об арестах офицеров-заговорщиков в Институте Лесгафта, о задержании других террористических групп, получавших помощь извне. В Балтийском море появился германский флот. На границе сосредотачивались контрреволюционные войска. Над Петроградом нависла угроза вражеского вторжения. Связь с другими районами и городами республики могла нарушиться в любой момент. Об этом заявил руководитель только что созданного Военного Совета Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич — старший брат Владимира Дмитриевича, один из первых генералов русской армии, добровольно перешедший на сторону Советской власти.

Проект постановления об эвакуации Советского правительства в Москву В.И.Ленин написал еще 26 февраля 1918 года. Претворить его в жизнь тогда помешало наступление кайзеровских войск. Петрограду угрожала оккупация. ЦК РСДРП/б/, Совнарком организовали оборону города, разгромили интервентов и только после заключения Брестского мирного договора началась подготовка к переезду Совнаркома в Москву.

Организацию эвакуации Совнаркома в Москву В.И.Ленин возложил на В.Д.Бонч-Бруевича. И тут во всю развернулся его администраторский талант, проявились недюжинные способности старого подпольщика — конспиратора. Он сообщил представителям профсоюза железнодорожников /Викжеля/, состоящего в основном из меньшевиков и эсеров, что правительств месяца через полтора переместится из Питера на Волгу. Викжелевцы не замедлили разнести новость по городу. ВЧК усилила наблюдение за правыми эсерами. Не упускало из виду и левых. Это они пускали по городу провокационные слухи: "Большевики продали Питер немцам, а сами бегут в Москву".

Мало кто знал, что происходило на самом деле на Николаевской железной дороге, особенно на ее подъездных путях на юго-восточной окраине Петрограда. Сюда, за Обводной канал /куда обычно подавали товарные составы / подгоняли классные вагоны. Формировался экстренный правительственный поезд N 4001-й.

В курсе всей операции В.Д.Бонч-Бруевич держал только комиссара Николаевского вокзала П.Г.Лебита и представителя исполкома дороги П.О.Осипова. Для переезда Советского правительства они готовили три состава. Легко ли это было сделать, если эсеры открыто угрожали пустить под откос поезд со всеми народными комиссарами во главе с В.И.Лениным!

Эсеровская угроза была реальной. На заседании Петроградского комитета партии социалистов-революционеров его председательница Брюллова-Шаскольская, заявила, что ей стало известно решение Совнаркома об эвакуации в Москву. Откуда такие данные? Известил Камков. Удобный и, быть может, единственный такой случай: все народные комиссары окажутся в одном поезде. Достаточно нескольких шашек динамита… Лес рубят — щепки летят… Ради высшей цели…

Присутствовавший на совещании эсеровский боевик Кононов сказал:

— Да, что толковать… Рванем — и вся недолга.

— Припугнем как следует большевичков, — поддержал боевика Николай Иванов, — демонстрацию устроим. Пусть знают, что их ожидает в будущем. В Москве займемся террористическими актами всерьез…

Враги революции не дремали. В.Д.Бонч-Бруевич осторожничал совсем не напрасно. Все переговоры, совещания, консультации, встречи, касающиеся переезда правительства, велись В.Д.Бонч-Бруевичем не в Смольном, а у себя на квартире. Причем, ответственные — за то или иное дело приходили в разное время и друг друга не видели, не знали в лицо. На тихой платформе "Цветочная площадка", находившейся вдали от посторонних глаз, Бонч-Бруевич бывал только ночью. Он знал, что днем вокзал и прилегающие к нему строения походили на крепости, осаждаемые с утра до вечера огромной вооруженной толпой. Матросы и солдаты старой армии, бросив свои корабли и окопы, разбегались с Западного и Северного фронтов по домам. Они самовольно захватывали поезда и катили кому куда вздумается. В.Д.Бонч-Бруевич на время усилил охрану вокзала революционными рабочими и кронштадскими моряками.

О подготовке к отъезду правительства в Москву знали левые эсеры П.П.Прошьян и А.Л.Колегаев. Однажды, а это было в конце февраля, они зашли в столовую Смольного.

— Товарищ Балтрукевич, — обратились они к буфетчице, — хотите услышать новость?

— Хочу, — ответила Анна Марковна. — Что за новость? Выкладывайте.

— Э, так не пойдет. Задаром такая новость не выкладывается. Есть у вас что-нибудь вкусненькое?

— Найду, — засмеялась буфетчица.

Члены правительства и ответственные работники Смольного хорошо знали Анну Марковну, а Владимир Ильич называл ее "товарищ Нюша". Простая прачка, в феврале 1917 года стала активной сторонницей большевиков, в мае вступила в члены РСДРП/б/ и вскоре стала работать в Смольнинской столовой.

Накормив Прошьяна и Колегаева, Балтрукевич спросила:

— Где же ваша новость?

— А вот: правительство скоро переедет в Москву. Может желаете переселиться в новую столицу?

Буфетчица заволновалась: только устроилась работать и — на тебе. А может ее попросту разыграли? Анна Марковна спросила об этом Бонч-Бруевича. Он сухо ответил: — ничего не знаю.

Беседа с управляющим делами Совнаркома не рассеяла сомнений Анны Марковны. Она выбрала момент и пошла к Ленину. Он не удивился, буфетчица вечерами приносила в кабинет горячий чай и бутерброды.

— Владимир Ильич, правда ли, что Совнарком переезжает в Москву?

— Кто вам об этом сказал?

— Прошьян и Колегаев.

— Да, правда. Есть решение. Но прошу вас, как члена партии, никому об этом не говорить.

Сняв трубку телефона, Ленин вызвал Бонч-Бруевича.

— Прошьян и Колегаев разболтали о переезде Совнаркома в Москву. Верх безответственности и легкомыслия! Пожалуйста, внушите это болтунам!

Последние дни В.Д.Бонч-Бруевич почти не смыкал глаз. Легко ли переправить тихо и без эксцессов правительство из одного города в другой? Казалось, подгони приличный состав со спальными вагонами, садись и как говорится, езжай с богом… Но Владимир Дмитриевич не забывал об эсерах и меньшевиках, корниловцах, анархистах. Недавно ему сообщили, что возле Александро-Невской лавры задержали двух студентов. Они расклеивали антисоветские листовки. Когда разобрались, оказались, что это не студенты, а переодетые корниловские офицеры.

Конспирация. Строжайшая! Бонч-Бруевич радовался: место формирования правительственного поезда выбрано удачно. Запасные пути. Тупик. Ни одна живая душа сюда не заглядывает. И сторожей нет. Зачем охранять потрепанные на дорогах России, меченые пулями и осколками снарядов товарные вагоны? Даже жулье в тупик не наведывалось — нечем поживиться.

Для окончательной дезинформации тайных и явных врагов Советской власти В.Д.Бонч-Бруевич решил использовать петроградскую прессу. Владимир Ильич, узнав об этом, рассмеялся и дал свое согласие.

10 марта 1918 года в "Известиях" появилось сообщение о том, что "Совет Народных Комиссаров предполагает выехать в Москву в понедельник, 11 марта, вечером". На самом же деле поезд N 4001-й должен был уйти 10 марта в 22 часа.

После того, как были сформированы три состава, два из них подали на Николаевский вокзал. Здесь в открытую начались погрузка имущества комиссариатов, Управление Делами Совнаркома. Этим В.Д.Бонч-Бруевич отвлекал внимание от третьего поезда, ждавшего своего часа у платформы "Цветочная площадка". С нарочитым шумом он отправлял в Москву поезда с членами ВЦИК, обслуживающим персоналом. В первые вагоны, наиболее в перспективе опасные, поместил видных эсеров — в надежде, что все-таки, своих боевики взрывать поостерегутся, не захотят. Председатель ВЦИК Я.М.Свердлов приехал на вокзал в последние минуты. У всех на виду прошел через вокзал, сел, в первый поезд, а оттуда, уже незаметно, перешел во второй.

10 марта 1918 года поезд N 4001-й был сформирован. Маршрут от Смольного к "Цветочной площадке" разработал В.Д.Бонч-Бруевич. Он непосредственно накануне вручил народным комиссарам пакеты с грифом "Секретно". Они извещались о том, что:

1. Отъезд в Москву состоится 10 марта с.г. в воскресенье, ровно в 10 часов вечера с "Цветочной площадки".

2. "Цветочная площадка" помещается за Московскими воротами. Надо свернуть по Заставской улице налево. Здесь близко от поворота находится платформа "Цветочная площадка", у которой стоит поезд.

Последний раз заседал Совнарком в Смольном. Рассматривались очередные хозяйственные дела: об обороне Петрограда, об ассигновании средств на охрану художественных ценностей, на нужды Института гражданских инженеров.

Спускались сумерки. На "Цветочную площадку" прибыл караул латышских стрелков с пулеметами. Он принял охрану от рабочих — красногвардейцев. Начальник караула выставил часовых на тендере паровоза, в тамбурах вагонов, оцепил территорию платформы.

Из Смольного председателю исполкома Николаевской железной дороги П.Осипову поступила телефонограмма: подать паровоз к поезду N 4001. Осипов позвонил в депо. Никто не отозвался. Потом ответил сторож:

— Все на митинге.

Председатель исполкома дрогнул: срывается рейс особого назначения. Позвонил еще раз. Наконец, трубку взял нарядчик и заявил:

— Машинисты отказываются ехать. Представитель эсеров на митинге сказал, что они взорвут паровозы.

Осипов отправился в депо с вооруженной охраной…

Бригада железнодорожников и комиссар Николаевского вокзала П.Г.Лебит тщательно проверили весь состав экстренного поезда, обошли вагон за вагоном, перестукали оси, осмотрели буксы. Никто из рабочих-путейцев понятия не имел, зачем, для кого готовится классный состав у безлюдной "Цветочной площадки" соединительных железнодорожных путей…

В 9 часов 30 минут из Смольного вышли В.И.Ленин, Н.К.Крупская, М.И.Ульянова, В.Д.Бонч-Бруевич. Поздоровались с шофером Б.И.Рябовым.

Автомобиль миновал Таврический дворец, дом Калмыковой, где Владимиру Ильичу не раз доводилось бывать. Загородный… Забалканский… Свернули к Обводному каналу. На железнодорожных путях темнели вагоны. Кто-то, мигая карманным фонариком, их встречал. Подошли к неосвещенному вагону.

— Так и будем ехать всю дорогу в темноте? — тревожно спросил Ленин.

— Нет, Владимир Ильич, — ответил Бонч-Бруевич. — Выберемся на главный путь — включим электричество.

В купе Владимира Ильича собрались товарищи. Подали чай. Владимир Ильич, рассказывал о последнем заседании Совнаркома в Смольном, время от времени спрашивал у Бонч-Бруевича: все ли в порядке?

— Все идет по плану, Владимир Ильич.

Тем временем по перрону Николаевского вокзала не спеша прогуливалась женщина в полинялом пальто, в коротких ботинках на стоптанных каблуках. Она ходила взад-вперед уже несколько часов. Замерзли ноги, посинели губы. Лидию Коноплеву было трудно узнать. Куда подевалась вся ее красота!

Подали еще один состав с обшарпанными вагонами и паровозом с покривившейся трубой. Этот?! Коноплева бросила быстрый взгляд на людей, ринувшихся к вагонам. Ничего примечательного: мешочники, рабочие, солдаты. Показался дежурный по станции. Посмотрел на часы. Махнул рукой. Колокола не тронул. Паровоз, не прогудев, дернул состав, лязгнули тарелки буферов. Тут-то Коноплеву осенило: провели, одурачили. Правительство давно уже уехало. Погрузилось где-то в пригороде. Упущена такая возможность. Когда еще представится другая? И представится ли?

Коноплева открыла сумочку, зарыла поглубже теперь уже бесполезный револьвер. Она была вне себя! Вот что получается, когда дело не подготовлено должным образом. Одни разговоры… Суесловие… Возня. Нет хорошо налаженный разведки и отсюда — нулевой результат. Так продолжаться не может. Придется действовать одной. В таком ответственном деле можно положиться только на себя.

Она вконец продрогла и устала. Вернулась домой. Выпила крепкого чаю и стала ждать Бориса Рабиновича. Он пришел уже за полночь. Обескураженный и расстроенный. Правительственный поезд — он назвал даже номер — 4001 — ускользнул из Петрограда с "Цветочной площадки", что притулилась сбоку у Обводного канала. Придется ехать в Москву…

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ПЯТАКОВ: Том первый, лист дела 307. Протокол допроса Иванова Николая Николаевича: "Наше намерение путем порчи или взрыва бомбой паровоза помешать спокойному отъезду Совнаркома из Петрограда в Москву в марте 1918 года не осуществилось из-за плохой подготовки дела и преждевременного отъезда Совнаркома в Москву".

КРЫЛЕНКО: Правильно ли изложены ваши показания?

ИВАНОВ: Совершенно правильно.

КРЫЛЕНКО: От кого вам стало известно, что готовился взрыв паровоза?

ИВАНОВ: Вам не надоело задавать такие вопросы?

КРЫЛЕНКО: Нет, не надоело. Попытка не увенчалась успехом из-за неподготовленности дела?

ИВАНОВ: Да. У нас был план, но его не привели в исполнение: времени не хватило и не было средств. Речь, разумеется, не о деньгах.

КРЫЛЕНКО: Как же вы к этому факту отнеслись?

ИВАНОВ: Я говорил, что это довольно нелепая затея.

КРЫЛЕНКО: Вы рассматриваете это как террористический акт?

ИВАНОВ: Нет, просто как намерение демонстрировать волю петроградского пролетариата. /Смех в зале/.

КРЫЛЕНКО: Хороша воля!..

ИВАНОВ: Простите, я прошу вас не изменять моих слов: "взрыв паровоза или пути для того, чтобы помешать спокойному отъезду Совнаркома…"

КРЫЛЕНКО: А взрыв паровоза для того, чтобы помешать отъезду Совнаркома, это не есть террористический акт?

ИВАНОВ: Ни в коем случае! Это есть нежелание дать спокойно уехать тем, кто едет в этом поезде.

КРЫЛЕНКО: Крушение поезда должно было произойти?

ИВАНОВ: Нет, конечно.

КРЫЛЕНКО: Взрыв поезда вызвал бы жертвы…

ИВАНОВ: Ничего подобного!

КРЫЛЕНКО: Но при крушениях бывают жертвы!

ИВАНОВ: Да. Но в данном случае это исключалось. У нас была одна цель — помешать спокойному отъезду людей в Москву.

КРЫЛЕНКО: Когда намечалось взорвать паровоз? Когда люди будут уже в поезде?

ИВАНОВ: Конечно!

КРЫЛЕНКО: И это вы не называете террористическим актом? Об этом акте вы не считали нужным сообщить в ЦК ПСР?

ИВАНОВ: Совершенно не считал нужным.

КРЫЛЕНКО: Вы считали, что это в порядке вещей, сообщать незачем?

ИВАНОВ: Если бы подобный акт нами был бы произведен, ЦК ПСР об этом узнал бы.

КРЫЛЕНКО: Вы, кандидат в члены ЦК ПСР, узнали, что готовится взрыв паровоза поезда Совнаркома и ничего не предприняли, считали это в порядке вещей. Факт вы подтверждаете?

ИВАНОВ: Да, но я его осудил.

ШУБИН /защитник — Н.К./: Вы ведь к вопросам террора были не безразличны?

ИВАНОВ: Да, к вопросам террора, да.

ШУБИН: На какой точке зрения вы стояли?

ИВАНОВ: Относительно чего? Уточните.

ШУБИН: Относительно террора против советских деятелей.

ИВАНОВ: Я лично был сторонником террора.

В разговор вступил защитник Членов и, цитируя показания Иванова на предварительном следствии доказал, что ЦК ПСР знал от Иванова о готовящемся взрыве поезда Совнаркома, о покушении на едущих в нем советских работников во главе с В.И.Лениным.

Иванов все это подтвердил, но тут же оговорился, что ЦК не при чем, все готовилось отдельными лицами и Центральный Комитет не мог отвечать за их деятельность.

А.В.Луначарский усмехнулся и покачал головой: ну и ну! Прямо самосожжение какое-то.

— Меня интересует такой вопрос, — сказал он. — Кровавые планы вынашивались, разрабатывались. У вашего ЦК была возможность их не допустить, остановить. Но он почему-то этого не сделал. Почему?

— Были самочинные террористические акты, о которых ЦК ПСР мог не знать, — выкручивался Иванов.

Он умолк и выразительно посмотрел на Гендельмана, тот не замедлил поспешить на помощь.

— По-моему, Иванов просто оговорился. Он волнуется, его можно по-человечески понять. Он, конечно, имеет в виду не ЦК ПСР, а местные партийные круги, так сказать, самостийную самодеятельность. Допустим, кто-то хотел устроить демонстративную остановку поезда Совнаркома, что же здесь ужасного? Речь идет о не очень умных ура-патриотах. Люди просто не хотели, чтобы Советское правительство уезжало в Москву. Старые петербуржцы, знаете ли, патриоты своего города. Вот о чем можно говорить, а никак не о мифическим взрыве…

— Наивно, обвиняемый Гендельман, — перебил его Луначарский. — Детский лепет. Неужели вам не ясно, что остановить поезд или взорвать его — не одно и то же?

В зале откровенно смеялись и Гендельман сконфуженный — сел.

Чувствуя, что переиграл, притих.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

Из протокола допроса Л.В.Коноплёвой.

Показала: связи Губкома ПСР с железнодорожниками поддерживались через Шаскольского, который руководил партийной организацией эсеров в селе Рыбацком.

Персональные связи с железнодорожниками поддерживались Коноплевой, Н.В.Брюлловой-Шаскольской и Эстриным, который, как член Губкома ПСР вел переговоры о крушении поезда Совнаркома с А.Р.Гоцем через Е.Н.Рабиновича. Одна из бесед Эстрина с Гоцем происходила на квартире Коноплевой: Васильевский остров, 11-я линия, д.46…

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЩИОННОГО ТРИБУНАЛА

ПЯТАКОВ: Обвиняемый Гоц, вы отрицаете факт разговора с Рабиновичем относительно взрыва поезда Совнаркома?

ГОЦ: Я припоминаю, что действительно у меня был разговор с Н.В.Брюлловой-Шаскольской. Не помню, чтобы разговор ее был приурочен к отъезду поезда Совнаркома из Петрограда в Москву. Что же касается Эстрина, то я смутно помню, что был такой молодой человек, юный студент, который был привлечен к работе в 1917 году. Я узнал, что он работал в Губкоме ПСР. Характера его работы не знал. Встречался с ним раз или два. Не могу припомнить с его стороны никаких предложений…

КРЫЛЕНКО: Позвольте, прежде всего, запротоколировать, что Гоц признал факт разговора с Брюлловой-Шаскольской в марте 1918 года о терроре. Он признал, что ему известен Эстрин, что он с ним встречался один или два раза.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Может быть признано для этого периода совершенно точно установленным:

1. Что партийные организации правых эсеров в этот период в лице их руководящих организаций, а именно ЦК в лице Гоца, Иванова и уполномоченного Рабиновича, а Петроградский Губернский Комитет в лице Брюлловой-Шаскольской и Эстрина замыслили ряд мер по организации покушения на крушение поезда Совнаркома при его отъезде в Москву.

2. Что для этого ими был предпринят ряд организационных шагов.

3. Что об этом готовящемся покушении знали, кроме иных лиц, также Семенов, Коноплева и Тисленко.

4. Что покушение не удалось по независящим от воли данных лиц обстоятельствам.

Перед отъездом в Москву Коноплева виделась с Гоцем. Твердо заявила, что после покушения спасаться не намерена. Вопрос о безопасности — это ее личное дело. Заговорила о револьвере. Рабинович предложил пули отравить.

— В этом случае, — сказал он, — выстрел будет обязательно смертельным…

Рабинович сообщил, что яд кураре Коноплева получит в Москве у В.Н.Рихтера. Отдал ей свой браунинг.

— В Москву поедете не одна, а с опытным боевиком, — заметил Гоц, — с Ефимовым, например. Ведь он вас учил стрелять. Коноплева согласно кивнула.

… Коноплева и Ефимов ехали в Москву в разных вагонах и даже выходя на станциях в надежде купить что-либо съестное, не показывали виду, что знакомы.

В Москве сразу же начались неудачи. На вокзале их никто не встретил. "Из конспиративных соображений" как объяснил потом Рихтер. Коноплева и Ефимов Москву знали плохо и с большим трудом разыскали нужный адрес.

Дверь им долго не открывали. Испуганный мужской голос пытливо расспрашивал, кто они и откуда. Долго щелкали задвижки и запоры. Наконец, дверь приоткрылась, и Рихтер буквально втащил их в полутемную прихожую.

— А вы как думали? В Москве сейчас кого только нет — и анархисты, и дезертиры, и налетчики.

— И все, конечно, наш пароль знают, — ядовито заметил Ефимов.

— Всякое бывает, — виновато хихикнул Рихтер. — Береженого бог бережет.

Действуя по этому принципу, Рихтер у себя гостей не оставлял. Ничего не стал говорить о делах, а предложил с дороги отдохнуть. Квартиру для них снял подальше от себя, предосторожности ради, в Большом Успенском переулке, в доме девять…

— Ах, да, — сказал он театрально, — вы же впервые в Москве! Но мне провожать вас никак нельзя.

Сделали так: Рихтер нанял извозчика, сказал ему, что надо доставить приезжих на Покровку, а там — рукой подать.

Проводил Коноплеву и Ефимова до пролетки, посоветовал разыграть перед хозяйкой квартиры любящую супружескую пару, иначе она может что-нибудь заподозрить…

— У вас как с документами? — спросил он. — Под какими вы именами?

Петр Ефимов был под своим собственным именем, а Лидия Коноплева, поскольку ответственной за террористический акт выделили ее, значилась по документам Анной Петровной Степановой.

Когда устроились на Покровке, Коноплева сказала Ефимову:

— Не нравится мне Рихтер. Почему он увильнул при встрече от делового разговора? Почему назначил встречу в каком-то Пименовском переулке. И глаза у него какие-то бегающие, уклончивые.

— Ладно, — ответил Ефимов. — Давай спать. Утро вечера мудренее.

На другой день в Пименовском, на конспиративной квартире, Рихтера не оказалось. Боевики застали там Веденяпина. Познакомились. Но и Веденяпин ничего не сказал им толком, а повез на свою квартиру, по Новинскому бульвару, на Садовой. По дороге, как гид, рассказывал о Москве, да и о чем было говорить при извозчике.

В доме по Новинскому бульвару их ждало очередное начальство — Тимофеев. Был он как-то подчеркнуто любезен. Сказал, что Рихтер достал для Ефимова хороший испанский браунинг и разжился ядом кураре. Обстановка сложная. Удалось выяснить, что Ленин живет в Кремле. Где находится его кабинет — точно узнать не удалось. Выезжает в город чрезвычайно редко…

Боевики бесцельно жили в Москве уже вторую неделю. В начале апреля к ним приехал Абрам Гоц. По его мнению, момент для покушения они уже упустили. Коноплева нервничала. Гоц, Тимофеев и Веденяпин успокаивали ее.

— Не огорчайтесь, — снисходительно говорил Гоц. — Момент для покушения на Ленина вам еще представится. Террористические акты необходимы. Они будут помогать нашей партии пробуждать массы от апатии, настраивать их против большевизма…

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА С.Н.КОНОНОВА

КОНОНОВ: Однажды, я встретил прапорщика Тягунова, весьма правого направления, весной 1918 года на Николаевской удице в Питере, недалеко от его квартиры. Он пригласил меня к себе, где находилось еще несколько человек. Тягунов рассказал тогда, что ими произведено в январе 1918 года покушение на Ленина при переезде его на машине… Сообщение Тягунова произвело на меня неприятное впечатление, так как я считал, что подобный поступок мог быть совершен белогвардейцами и монархистами. Тягунов мне сказал, что это покушение совершено военной организацией партии социалистов-революционеров.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ПЯТАКОВ: Обвиняемая Коноплева, что вам известно об организации покушения на Ленина?

КОНОПЛЕВА: После того, как для меня определилась необходимость прибегнуть к террору как средству борьбы с большевиками, я обратилась к представителю ЦК ПСР в военной комиссии Б.Н.Рабиновичу частным образом. Предложила организовать покушение на Ленина, беря на себя роль исполнительницы.

КРЫЛЕНКО: Вы считались с серьезностью террористического акта и обратились за санкцией в ЦК ПСР?

КОНОПЛЕВА: Рабинович в царское время работал в боевой организации Поволжья. Он человек с опытом, разбирающийся в психологических вопросах и в этом отношении очень мне помог. После определенного периода проверки заявил мне, что со мной хочет переговорить член ЦК ПСР А.Р.Гоц.

КРЫЛЕНКО: Значит, проверку вы прошли успешно.

КОНОПЛЕВА: С Гоцем говорила с глазу на глаз. Как Рабиновичу, так и Гоцу я говорила, что покушение на Ленина должно носить акт индивидуального террора.

КРЫЛЕНКО: Как понимать "акт индивидуальный"?

ГОЦ: Ну, в том смысле, что объект должен быть индивидуальный и субъект. Не железнодорожные шпалы взрывать… Действовать более целенаправленно… Каждый член партии в конкретных случаях имеет право и должен сам решать, как ему поступать.

КРЫЛЕНКО: Обвиняемая Коноплева, вы согласны с трактовкой Гоца?

КОНОПЛЕВА: Покушение совершается с ведома ЦК ПСР, но если террориста схватят на месте покушения, он ни в коем случае не должен об этом говорить. Всю ответственность за террористический акт принимает на себя. Он обязан молчать даже о том, что является членом ПСР а говорить, что действовал по своей инициативе и разумению.

КРЫЛЕНКО: Когда подготовка к покушению наладилась и Коноплева и Иванова устанавливали путем посещения митингов, где бывает тов. Ленин, Совнарком выехал в Москву. Тогда Рабинович, по совету Гоца, отправился в Москву.

ГОЦ: Я не считал вправе отказать члену партии в его желании узнать мнение авторитетного органа по поводу его предложения и поэтому, между прочим, поручил Рабиновичу выяснить взгляд ЦК ПСР на предложение Конплевой.

КОНОПЛЕВА: По возвращении из Москвы Рабинович сообщил, что бюро ЦК ПСР считает акт индивидуальным и выделил для руководства работы члена ЦК ПСР В.Н.Рихтера.

ЧЛЕНОВ (Защитник второй группы эсеров отошедших от партии — Н.К.): Готовившееся покушение Коноплевой на Ленина Гоц и Гендельман пытаются представить опереткой… Надлежит ли ставить ее на сцене или не надлежит? Гражданин Гоц и гражданин Рабинович утверждают, что Московское бюро ЦК ПСР сказало — не надлежит. Коноплева и Ефимов утверждают, что результат поездки Рабиновича в Москву был тот, что оперетку ставить можно. Называлась эта оперетка — покушение на Ленина. Хорошая оперетка! От террористического настроения эсеры переходят к действию…

КОНОПЛЕВА: Я получила от Рабиновича деньги на дорогу в размере одной тысячи рублей. Ефимову, который ехал вместе со мной, был перед адрес члена ЦК ПСР В.Н.Рихтера. Выехали в Москву в двадцатых числах марта по новому стилю. Ехали по билетам железнодорожных служащих. Имели на руках командировки в Сибирь через Москву.

ГЕНДЕЛЬМАН: Многое вы в письме ЦК РКП/б/ не писали, а теперь на суде, все выложили. Почему?

КОНОПЛЕВА: Когда писала доклад в ЦК РКП/б/, не думала, что некоторые даже мелкие детали, существенны. Но когда на процессе цекисты начали ставить всякое лыко в строку, стала говорить подробнее.

ГЕНДЕЛЬМАН: Знал ли Ефимов, зачем едет в Москву?

КОНОПЛЕВА: Должен был знать. С ним обо всем говорил Рабинович. О том, что Ефимов саботировал работу по слежке за Лениным, не знала. Хотя замечала, что он к делу покушения в Москве заметно охладел.

ПЯТАКОВ: Обвиняемый Веденяпин, отрицаете ли вы показания Коноплевой в части, касающейся вас?

ВЕДЕНЯПИН: Из Петрограда в Москву я выехал в конце февраля 1918 года. В Москве был введен в бюро ЦК ПСР. Занимался распространением литературы. В Пименовском переулке существовал легально действующий ЦК ПСР. Там же размещались областной и губернский комитеты ПСР. Возможно, в Пименовском переулке и встретил Коноплеву. Знал ее по Питеру. Мог дать ей свой адрес. Это естественно. Я допускаю. Но какого-нибудь разговора в связи с покушением на Ленина, я с Коноплевой не вел. Я это категорически заявляю.

КРЫЛЕНКО: Вы не помните или не вели?

ВЕДЕНЯПИН: Я таких разговоров не вел.

КРЫЛЕНКО: Устанавливаю: Коноплева встретила Веденяпина в Пименовском переулке. Веденяпин жил с Тимофеевым на Новинском бульваре. Весь петроградский период Веденяпин был кассиром ЦК ПСР, а в Москве уже не был. Но об этом члены ПСР могли не знать и за деньгами явились к нему.

ПЯТАКОВ: Обвиняемый Гоц, что вы можете сказать относительно встреч с Коноплевой в Петрограде и Москве?

ГОЦ: Коноплеву я знал. Она не произвела на меня тогда впечатление человека волевого, человека-монолита, человека, охваченного идеей индивидуального террора. Разумеется, Лидия Васильевна не истеричка. Но нервы ее явно расшатаны. Я опасался, что в нужный момент не хватит решимости и силы нажать на спусковой курок или бросить бомбу. К желанию Лидии Васильевны совершить индивидуальный террористический акт я отнесся прохладно…

Отговаривал, а точнее, предостерегал ее от неразумного и опасного шага на пути индивидуального террора.

Очевидно, Коноплева мыслила свою роль не в качестве Жанны Д^Арк, мстящей за национальное поражение, а в качестве Шарлотты Кордэ, мстящей за революцию, которую большевистская власть исковеркала, извратила, прикрываясь именем социализма, толкая ее на путь, которым революция идти не должна. Мотивы, которые толкали Коноплеву на индивидуальный террор, были не национальные, а революционные. Должен сказать о Ефимове… Я знал его как товарища по каторге. Знал, что он работает в нашей организации. Знал, что он никогда не занимал в ПСР ответственных постов и крупной роли не играл. Это был серый, будничной работы человек — для поручений и только. Я не помню, чтобы он проявил себя в каком-нибудь ответственном деле.

КРЫЛЕНКО: Скажите, на заседании ЦК, когда встал вопрос о терроре, лично вы голосовали "за" или "против"?

ГОЦ: Полагаю, личные, субъективные взгляды, высказывать здесь неуместно.

КОНОПЛЕВА: Что бы о нас сейчас с Ефимовым ни говорил Гоц, тогда, в апреле 1918 года, он нас боготворил, назвал героями народовластия. Воодушевленная его поддержкой, я тогда решила, что через некоторое время вернусь в Москву, налажу связи, расширю круг знакомства, соберу нужные сведения о Ленине и снова попытаюсь его убить.

ПЯТАКОВ: Обвиняемый Тимофеев, вы подтверждаете или отрицаете показания Коноплевой?

ТИМОФЕЕВ: Пусть судит Трибунал.

КРЫЛЕНКО: У меня два вопроса.

ТИМОФЕЕВ: Еще два слова. О том, что Рихтер принимал участие в подготовке покушения на Ленина, я абсолютно не слышал. Если бы это дело возглавил ЦК ПСР, то оно должно бы быть поручено мне. Во-первых, как вам известно, я ведал военной организацией. Во-вторых, из состава бюро единственным человеком, наиболее подходящим был я, а отнюдь не Рихтер, который мог великолепно излагать историю итальянских новелл, ни никак не заниматься подготовкой покушений.

ДАШЕВСКИЙ: Почему вы себя выставляете единственном членом ЦК, способным к боевой работе? Были ведь и другие работники в Москве, кто мог бы более успешно руководить, например, Зензинов.

ТИМОФЕЕВ: Ни в коем случае.

ДАШЕВСКИЙ: Почему?

ТИМОФЕЕВ: Он боевик типа Рихтера.

ДАШЕВСКИЙ: Почитайте его воспоминания. Известно ли вам, что этот боевик "типа Рихтера", в 1906–1907 годах входил в состав боевой организации Савинкова?

ТИМОФЕЕВ: Зензинов в эту организацию не входил. Гоц может лучше на это ответить.

ГОЦ: Не припоминаю. У меня плохая память.

ДАШЕВСКИЙ: В.М.Зензинов в "Боевую организацию" ПСР вступил в январе 1906 года. Это он после убийства Петром Куликовым московского градоначальника Шувалова по просьбе А.Гоца написал прокламацию, заканчивающуюся словами: "По делам вашим воздается вам". Гоц возродил этот лозунг в 1917 году, но уже по отношению к большевикам. Вот почему у него вдруг отказала память.

КРЫЛЕНКО: Устанавливаю, что в марте 1918 года член Московского бюро ЦК и член ЦК ПСР Рихтер находился в Москве. Рабинович приезжал в Москву, сообщал бюро о намерении Коноплевой совершить покушение на Ленина и получил на это разрешение.

ЕФИМОВ: На предварительном следствии я не сказал того, что скажу на суде. Приступаю к изложению фактов.

КРЫЛЕНКО: Вы хорошо стреляете?

ЕФИМОВ: Я судился за покушение. Участвовал в боевых делах эсеровских районных дружин. Так что со стрельбой знаком.

КРЫЛЕНКО: Значит, зря ваши руководители говорят, что взялись не за свое дело…

ЕФИМОВ: Брешут… Рабинович при второй встрече сказал, что центр боевой работы переносится в Москву. Туда переехал Совнарком. Сообщил адрес Рихтера. Сказал, что меня хочет повидать Абрам Рафаилович Год. Я знал его по каторге. Мы встретились в редакции газеты "Дело народа". Разговор был кратким. Он спросил, еду ли я в Москву. Я ответил, что еду не один, а с Коноплевой. Гоц заметил, что мы поступаем в распоряжение В.Н.Рихтера и сообщил его адрес. Хотя адресом меня снабдил еще раньше Рабинович.

… Мы нередко обедали и ужинали вместе с Рихтером. Я спрашивал его, как партия откликнется на акт покушения? Он отвечал, что возможно ЦК партии будет его трактовать, как возмущение большевистскими порядками одного из граждан, партия может покушение открыто не признать. Это меня поразило. Ибо перед отъездом из Петрограда мне было сказано, что на все имеется санкция ЦК ПСР.

КРЫЛЕНКО: Кем было сказано?

ЕФИМОВ: Рабиновичем, после услышанного от Рихтера я долго бродил по Москве. В голове был какой-то туман, Рихтер что-то не договаривал. После того, как Борис Моисеенко отказался принимать участие в покушении на Ленина, мне стало ясно, что дело это не чистое.

КРЫЛЕНКО: Вы слышали, как характеризовали здесь Рихтера?

ЕФИМОВ: Вполне согласен, что это шляпа. Не знаю, почему нам такую шляпу дали в руководители. Да, я упустил вопрос на счет яда кураре. Помню, как Рихтер достал яд. Он находился в небольшой бутылочке с притертой пробкой. Виднелось всего несколько бурых или темно-коричневых кусочков. Позднее этот яд оказался использованным в Петербурге против Володарского, а в Москве против Ленина.

КРЫЛЕНКО: Можете ли вы утверждать категорически, что Гоц знал о покушении на Ленина?

ЕФИМОВ: Я утверждаю безусловно категорически.

ШУБИН: Подсудимый Тимофеев говорит: "Почему по вопросам террора обращались не ко мне? Почему Коноплева приезжала в Москву и обратилась к "шляпе" Рихтеру, а не ко мне? Потому гражданин Тимофеев, что сношения с террористической группой были поручены тем членам бюро ЦК ПСР, которые голосовали за террор. Тимофеев, хотя и знал о цели поездки Коноплевой он беседовал с ней об этом накануне отъезда, лично не очень восторженно относился к этому акту… Тимофеев лично не был за террор. У него были другие планы подрывного характера. Он больше западник. Он больше по части сотрудничества с французской миссией, с которой заключил соглашение о подрывной работе против Советской власти. Вопросами террора Тимофеев лично не занимался. Не к нему направлялись исполнители покушения, поэтому — то он все на себя сейчас тянет. Не вам, Тимофеев, ЦК ПСР поручил руководить террористической работой. Этим занимались другие лидеры эсеров. Вы говорите — Рихтер — "шляпа", не занимался военной работой. Вот в том-то и дело, что Рихтер принадлежал не к тем цекистам, которые вели подрывную работу, он был больше на поверхности, больше встречался с коммунистами, больше был связан с той средой, где можно было получить сведения о тов. Ленине…

Тимофеев объяснил, что обстановка была такова, что комиссаров можно было бить походя. Конечно, в такой обстановке Рихтер был полезен, чтобы узнать, где кого можно было найти, чтобы не компрометировать военной организации, чтобы непосредственно с ней не связать Коноплеву, идущую на индивидуальный акт. И если к этому прибавить, что Рихтер, вероятно, был в числе членов бюро ЦК ПСР, которые голосовали на февральском пленуме за террор, то все загадки, которые здесь задавали цекисты, разгаданы вполне.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

"В… покушении на Ленина в марте 1918 года принимал участие: во-первых, Рабинович, в качестве прикомандированного от ЦК к Военной комиссии руководителя работы последней, привезшего специальную санкцию на акт из Москвы; во-вторых, в качестве непосредственного руководителя, назначенного ЦК и передавшего Коноплевой яд кураре — член ЦК /правых эсеров — Н.К./ Рихтер, в-третьих, члены ЦК Тимофеев, Гоц и Веденяпин, знавшие о поездке Рабиновича в Москву за санкцией. Коноплева и Ефимов устанавливаются в качестве исполнителей.

Итак, четыре члена ЦК: Рихтер, Гоц, Тимофеев и Веденяпин уличаются этими данными в официальном если не в руководстве, то полной осведомленности о готовящемся покушении. Форма, в которой имел быть совершен террористический акт, устанавливается как акт индивидуальный, не связанный с деятельностью партии /правых эсеров — Н.К./ как таковой, но тем не менее совершенный с ведома партии, ее благословения и под ее руководством.

Языком револьвера

Вернувшись из Москвы в Петроград, Лидия Коноплева была приятно удивлена: под руководством Григория Семенова ЦК ПСР в ударном порядке создавал глубоко законспирированный Центральный боевой отряд для выполнения особо важных партийных заданий. Вербовали в него не всех, а только годами проверенных террористов. Естественно, Коноплева встретилась с Семеновым и вопрос о ее членстве решился как бы сам собой. Григорию Ивановичу нужен был энергичный и надежный помощник, а Коноплева не нуждалась ни в рекомендациях, ни в согласованных в "верхах". Ее там давно и хорошо знали. Вся предыдущая биография ставила Коноплеву в первый ряд эсеровских активистов-боевиков.

Лидия Васильевна уже пять дней не выходила из дому. Приболела. Не то простудилась, не то ослабла. Все еще сказывались на самочувствии последствия московских передряг. В полдень позвонил Семенов. Спросил, можно ли собраться у нее на квартире. Потолковать. Попить чайку. Послушать музыку. Не раздумывая, Коноплева ответили:

— Буду ждать. Угощу пирогами.

Лидия Коноплева знала Григория Семенова как человека стальных нервов. Он благополучно выходил сухим из самых, казалось бы, невероятных переделок. С четырнадцатилетнего возраста ходил с бомбой за пазухой и спал с револьвером под подушкой. Григорий Семенов родился в 1891 году в городе Юрьеве Лифляндской губернии в семье чиновника. Первый раз попал в царскую тюрьму в 1907 году. Последовали побег, ссылка, снова побег и эмиграция во Францию. Оттуда вернулся в Петроград в феврале 1917 года. Окунулся в самую гущу событий. Сколачивал эсеровские боевые дружины. Производил экспроприации. Расстреливал бывших жандармов. Агитировал солдат за продолжение войны до победного конца.

На IV съезде ПСР Григория Семенова избрали членом военной комиссии при ЦК ПСР. Он развернул бурную деятельность: направил на подрывную работу в наиболее революционные войска Петроградского гарнизона опытных эсеровских агитаторов Леппера, Усенко, Бианки, Ковалева, Фалунина. Они создали эсеровские ячейки в Семеновском, Преображенском, Гренадерском, Измайловском полках, в моторно-понтонном, химическом и саперном батальонах, в 5-ом броневом дивизионе.

И все же результаты лихорадочного труда не удовлетворяли Семенова. Солдатские массы не шли за эсерами. Военная работа ПСР приобретала характер согласованных действий только с белогвардейцами и на белогвардейцев. Эсерам приходилось отдавать кадетам громадный опыт подпольной борьбы, систему явок, конспиративных квартир, "окна" для переправы "нужных" людей за границу и на внутренние фронты.

Пресмыкаясь и унижаясь, эсеры усердно выполняли за кадетов всю черную и неблагодарную "работу". Расстреливали рабочих в городах, пороли непокорных крестьян в селах, вешали коммунистов на фонарных столбах и ссылали их на острова в Северное море. За одно только слово "товарищ" бросали в тюрьму. За переход на сторону Красной Армии уничтожали целые семьи.

На юге, в Закаспийских степях, эсеры И.И.Седых и Ф.А.Фунтиков организовали вместе с английскими интервентами подлое убийство 26 бакинских комиссаров во главе со Степаном Шаумяном. В Грозном эсеры учинили дикий большевистский погром. Более 10.000 рабочих и крестьян, оставшихся верными Советской власти, уничтожили в Терской области.

На Украине эсеры Фрумкин и Зарубин призывали генерала Скоропадского к активной вооруженной борьбе с Советской Россией.

Эсеры Руднев и Бунаков помогли Деникину создать Добровольческую армию. Чернов и Год тайно санкционировали применение в борьбе с большевиками терроры, это, как им казалось, старое, испытанное оружия эсеров.

Террор как политическое оружие имел чрезвычайно странный вид в арсенале мелкой буржуазии, выразительницей интересов которой выступала партия эсеров. Террор использовался социалистами-революционерами не как социалистическое оружие против буржуазии, а как контрреволюционное оружие против социалистического государства и его руководителей.

Лидеры эсеров ненавидели большевизм даже больше, чем царизм. Склонные ко всякого рода авантюрным "мероприятиям", они с исключительной быстротой, заслуживающей лучшего применения, стали создавать при ЦК ПСР боевой отряд, который должен был заняться "делами" сомнительного свойства во имя корыстных интересов узкой кучки лидеров заблудившейся партии.

Кого поставить во главе конспиративного отряда? Конечно, личность среди боевиков незаурядную — двадцатисемилетнего Григория Ивановича Семенова. Он не однажды оказывал партии чрезвычайные услуги. Воплощал в себе образец эсера — террориста. Был достаточно тщеславен и не допускал мысли, что ему есть равный боевик в партии. Впрочем, ЦК ПСР и сам не знал ему равных.

В отличие от многих, Семенов неплохо владел английским и немецким языками. Бывал по партийным делам за границей. Верил в непогрешимость эсеровских догм. С большим уважением относился к ЦК ПСР, а с Гоцем дружил особенно крепко, старался даже кое в чем ему подражать. Не терпел пустопорожних разговоров. Предпочитал противника разить не словами, а револьверными пулями…

Раздался звонок. Первым пришел террорист Федоров-Козлов. На вид ничем не примечательный, однако хорошо известный в эсеровских рабочих кругах. Отличился в дни Февральской революции. Проявил завидное мужество и решительность. Опознал на улице закоренелого черносотенца Лаврова и тут же его убил. Козлова хотели судить: рабочие Невско-Заставского района взяли его на поруки.

— Первая ласточка, — улыбнулась Коноплева. — Входите, Филипп Федорович, не стесняйтесь.

— Благодарствуем, — Федоров-Козлов осторожно сел на краешек стула и сразу как бы слился со стеной. Он удивительно умел выбирать места. На партийных совещаниях и митингах всегда стоял в стороне. Не выделялся, не обращал на себя внимания. Коноплева подумала, что если бы ей пришлось описать внешность и деловые качества Федорова-Козлова, она просто не смогла бы этого сделать. Он какой-то безликий. И совершенно не похож на террориста. Филипп Федорович не любил распространяться о совершенных "подвигах", зато охотно говорил о… цветах. Знал о них все досконально. Восторженно описывал их красоту, подробно объяснял как выращивать рассаду, когда нужно ее пересаживать из горшков в почву. Голос боевика, тусклый и сиповатый, когда он говорил о цветах, становился мягким и бархатным.

— Взять мяконькой землицы. Потомить ее в печке. Спрыснуть колодезной водой. Дать водице впитаться. В грунте ямочку выдавить, опустить в нее разбухшее семечко, присыпать землицей и накрыть влажной тряпочкой. Утром тряпочку осторожно снять: росток нежный, как дитя, долго ли до беды…

Заматеревшие на экспроприациях и покушениях боевики от "лекций" Федорова-Козлова балдели и называли его не иначе, как "блажной". Диву давались, как он в их компанию затесался. Но Коноплева знала, что Семенов включил "садовника" в Центральный боевой отряд (ЦБО) не спроста. Семенов сто раз обдумает, прежде чем что-либо решит. Взял Федорова-Козлова, значит были на то у Григория Ивановича свои основания и притом веские.

Федоров-Козлов был фаталистом. Хотя, пожалуй, не знал смысла этого слова. Во всем и всегда он покорялся судьбе. Бояться смерти глупо. Она человека хоть под землей разыщет, коли пришел его час. А коли так, никакие опасения не страшны. Суждено человеку погибнуть, к примеру, сегодня в полночь, значит, приберет его смерть в указанное время, минуту в минуту — ловчить с костлявой бессмысленно. Доморощенная философия сделала Федорова-Козлова абсолютно невосприимчивым к вещам, которые его сообщникам казались губительными и страшными. "Садовник" был готов идти куда угодно и на что угодно. Ему безразлично, на каком расстоянии взрывать бомбу — вблизи или подальше от себя. Если не суждено умереть — в руках разорвется и жив останешься, а написано на роду — не спасешься, хоть зашвырни за версту.

Накинув узорную шаль, Коноплева подошла к окну: лето, а она зябнет. Нервы!?

Снова позвонили, пришли сразу трое — Зеленков, Иванова и Усов. Едва поздоровались, явился Семенов, а с ним щуплый, но очень подвижный, по виду мастеровой, боевик Сергеев. В прихожей Семенов, незаметно для спутника, коснулся руки Коноплевой. Она зарделась: Григорий скуп на ласки. Но и это мимолетное, едва ощутимое прикосновение значило для Лидии Васильевны очень много…

— Все в сборе, Григорий Иванович.

— Очень хорошо. Начнем…

К белому террору Семенов пришел не сразу. Мысль о терроре против большевистских руководителей зрела постепенно, подспудно, и, наконец, оформилась в нечто конкретное. Большевики захватили власть насильственно. Правят против воли народа. Губят революцию, режут ее крылья, значит они — злейшие ее враги. Следовательно, большевиков надо уничтожить, в борьбе с ними хороши любые средства, в том числе и индивидуальный террор. Проводить террористические акты нужно под флагом Учредительного собрания, используя недовольство Советами значительной части общества, особенно интеллигенции и бывшего царского офицерства.

Мысли о терроре теснились в голове, мутили душу Семенова, и он решил поделиться ими с видным членом ЦК ПСР Дмитрием Дмитриевичем Донским. К этому его побудила Елена Иванова. Узнав о сомнениях Семенова относительно индивидуального террора, она посоветовала побеседовать с Донским, который, по ее выражению, "просто бредит индивидуальным террором".

Иванова оказалась права. Донской решительно поддерживал индивидуальный террор. Семенов воспрянул духом. Раньше ему казалось, что время террористов-одиночек, стреляющих в лидеров противника, безвозвратно миновало.

Не ограничившись разговорами с Донским, Семенов нагрянул в издательство "Революционной мысли" к Гоцу. Правда, Абрам Рафаилович держался почему-то покровительственно и чрезвычайно официально, но когда речь зашла об индивидуальном терроре, Семенов снова увидел Гоца таким, каким он был всегда: решительным, жестким, неуступчивым. Потеплевшим голосом, доверительно сказал:

— Большинство членов ЦК — за террор.

— А Чернов?

— И Виктор Михайлович тоже.

Семенов помолчал и, считая вопрос решенным, спросил в упор:

— С кого начать?

— С Володарского. Он — душитель свободы слова и печати. К тому же — превосходный оратор. После его выступления немало наших переметнулись к большевикам.

Итак — Володарского! Все без исключения противники Советской власти считали его последовательным проводником в жизнь ленинского Декрета о печати, принятого Совнаркомом на третий день Октябрьской революции 27 октября 1917 года.

"В тяжкий решительный час переворота и дней, непосредственно за ним следующих, — говорилось в Декрете, — Временный революционный комитет вынужден был предпринять целый ряд мер против контрреволюционной печати разных оттенков…"

Немедленно со всех сторон поднялись крики о том, что новая власть посягнула на свободу слова и печати. На самом же деле, Советское правительство обращало внимание трудящихся на то, что кадетская, меньшевистская и эсеровская пресса отравляет умы и вносит смуту в сознание народных масс. И потому невозможно целиком оставить это оружие в руках врага в то время, когда оно не менее опасное. чем бомба и пулеметы. Экстренные меры пресекут потоки грязи и клеветы, в которых охотно потопила бы великую победу народа желтая и зеленая пресса… Считаясь, однако, с тем, что стеснение печати, даже в критические моменты, допустимо только в пределах абсолютно необходимых, Совет Народных Комиссаров постановил, что закрытию подлежит лишь органы прессы, призывающие к открытому сопротивлению Рабочему и Крестьянскому правительству, сеющие смуты путем явно клеветнического извращения фактов. Закрывались и те органы прессы, которые подстрекали к деяниям явно преступного, т. е.уголовно наказуемого характера. Обращалось внимание, что запрещение органов прессы, временное или постоянное, проводится только по постановлению Совнаркома. Ставилось в известность, что постановление имеет временный характер и будет отменено особым указом с наступлением нормальных условии общественной жизни.

Удивительно, сколь либерален был Декрет о печати в отношении враждебной прессы. Запрещению подлежали только печатные органы сугубо контрреволюционного направления. Отнюдь не за критику, не за высказывание взглядов, противоречащих политике партии и правительства, не за "инакомыслие", а за призыв к вооруженной борьбе против Советской власти.

В 1917–1918 годах было закрыто 337 буржуазных и мелкобуржуазных газет. Цифра сама по себе весьма незначительная, так как только в одной Москве, где политическая жизнь не была столь бурной, как в Петрограде, выходило около 600 подобных газет. Интервенция и гражданская война, мятежи и заговоры заставили Советскую власть ускорить принятие мер для окончательной ликвидации реакционной прессы в Москве. К концу 1918 года в столице молодого Советского государства было закрыто 150 буржуазных и мелкобуржуазных изданий, выходивших тиражом около 2 млн. экземпляров. Эти меры мешали контрреволюционерам использовать органы печати, находившиеся под их влиянием, в антисоветских целях.

Для проведения Декрета в жизнь создавались специальные комиссариаты по делам печати. В Петрограде комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации стал член Петроградского совета В.Володарский. Под этим псевдонимом был известен в большевистской партии Моисей Маркович Гольдштейн. В апреле 1917 года он вернулся в Россию из Соединенных Штатов Америки. В мае месяце оказался уже в Петрограде, примкнул к "межрайонцам", колебавшимся между меньшевиками и большевиками, затем вступил в ленинскую партию. И вскоре стал ее талантливейшим пропагандистом и агитатором.

В цирке "Модерн" на митинге от большевиков выступал Володарский, к тому времени член Петербургского комитета РСДРП/б/. Говорили, что Юлий Мартов, идеолог меньшевиков, подошел к Моисею Марковичу после его речи и прочувствованно сказал: "Вы далеко пойдете, молодой человек". Сказано это было серьезно, без иронии. Популярность Володарского росла не по дням, а по часам. В городской комитет то и дело поступали заявки: "Пришлите к нам на митинг Володарского, митинг будет многолюдным, нужен хороший оратор". "У нас сильны меньшевики, но дайте нам Володарского и мы ручаемся за победу". Ручались не зря. После июльских событий, на Путиловском заводе Володарский один сумел убедить колеблющуюся десятитысячную массу рабочих принять большевистскую резолюцию.

27 мая 1918 года, выступая по делу газеты "Новый вечерний час", Володарский говорил, что окопавшиеся в этой газете люди под видом опечаток распространяли лживые, провокационные слухи. Создавали в массах нервное, агрессивное настроение. С помощью сенсаций пытались поколебать умы. Нанести удар в спину Октябрьской революции. Подорвать основы Советской власти. В тяжелый момент, когда общественного спокойствия и так мало, когда жизнь каждую минуту хлещет трудящихся по нервам, красть это неустойчивое спокойствие, воровски подкладывать поленья в костер, на котором и без того достаточно жарко;- колоссальное преступление. Обращаясь к эсерам и меньшевикам, Володарский говорил:

— Печать — оружие огромной силы, и если вы сознательно им пользуетесь против Советской власти, мы вырвем его из ваших рук…

Никто не обратил внимание на маляра Сергеева, который необычайно внимательно слушал комиссара Володарского. В закапанной красной куртке, он скромно сидел в сторонке, чтобы не испачкать соседей — видимо, прямо с работы. Лицо у него было круглое и добродушное. Курносый нос усеян рыжими конопушками…

В июне 1918 года В.Володарский стал часто бывать на митингах у рабочих Обуховского завода. Семенов установил за ним постоянную слежку. Наметил, где лучше стрелять: у часовни, на повороте дороги.

Глухое место, пустырь, за ним — река. Чтобы остановить автомобиль, именно на этом месте, предполагалось набросать на дорогу гвоздей, битого стекла, в крайнем случае, бросить гранату.

Семенов обратился к Гоцу: считает ли ЦК ПСР возможным перейти к немедленным действиям? Гоц попросил Семенова еще и еще раз все проверить, прорепетировать, рассчитать. Дело не шуточное. Володарский есть Володарский. Недопустима никакая кустарщина — слишком многое ставилось на карту…

Семенов наметил непосредственных исполнителей террористической акции. Устранить Володарского должен рабочий. Только рабочий. Это вызовет определенный резонанс. Не студенты, не интеллигенты, а пролетарии стреляют в своих рабочих вождей! Сергеев, как никто другой, подходил для исполнения воли ЦК ПСР. Конопатый маляр обрадовался: пришло время громко заявить о себе…

Путь в эсеровские боевики лежал у Сергеева через воскресную школу. Верховодили там восторженные девицы. Горячо проповедовали идеи народовластия. "Сладкое слово" "свобода" постоянно звучало в ушах маляра, отождествлялось со словами "самопожертвование", "подвиг" "подвижничество". Он мечтал, как сказано было в одной из народовольческих книг" положить жизнь на алтарь Отечества"…

Несколько раз Сергеев присутствовал на занятиях в марксистском кружке. Не увлекло… Не захватило… Социал-демократы толковали про забастовки и стачки, призывали сокрушить царское самодержавие. А кого призывали? Народ. Массы. Толпу… А где же героическая личность? Марксисты показались Сергееву чрезмерно осторожными, лишенными личной отваги и мужества, уповающими на "безликую коллективность". Такие не ринутся, очертя голову, на врага. Где же "безумство храбрых", воспетое Горьким?

Сергеев жил одиноко. Родственников не имел. Никто ему не помогал, да он и не нуждался в помощи, зарабатывал прилично, а перед войной и вовсе зажил неплохо. Однако не пил, не гулял, зато на книги тратиться не стеснялся. Букинисты его заприметили, кланялись и снабжали весьма щедро редкими книгами.

После Февральской революции Сергеев сначала прибился к анархистам. Ему нравились бесшабашные речи, желание разрушить все старое до основания, полное пренебрежение к законам общества — уж там-то героическая личность может себя проверить. Делай что хочешь во имя свободы. Анархия — мать порядка!

И все же Сергеев не прижился среди анархистов. Постепенно черные знамена с рахитичными костями и оскаленными в мертвой улыбке черепами, пьяные дебоши, истерические завывания анархистских горлопанов набили оскомину мечтательному маляру. Он начисто разочаровался в недавних своих товарищах, на деле оказавшимися грабителями, насильниками, бандюгами и наркоманами…

Долгими вечерами Сергеев слонялся по Питеру и однажды забрел в шалый кабачок, где не только ели и пили, но и читали стихи, произносили "революционные" речи. Сергеев впервые увидел живых поэтов, писателей и глядел на них, как на иконы. Здесь он и познакомился с Григорием Семеновым. Чутьем понял, что попал в компанию человека умного, понимающего слабости ближнего. Григорий Иванович оказался не барином, не белоручкой. Таким же, как и он, рабочим, жаждущим борьбы за народ. Пострадал за революцию. Хлебнул каторги и ссылки. Скитался по чужим углам в эмиграции. И главное: ценил в человеке личность, индивидуальность, неповторимую в другом. Личность может многое, вплоть до вступления в единоборство с любым правительством, в том числе и с большевиками. Повод к тому веский. В самом деле, большевики разогнали ни с того ни с сего Учредительное собрание. И ничего, сошло с рук.

Сергеев соглашался со своим другом. Большевики зарвались. Придется с ними столкнуться в борьбе за Учредительное собрание — опоры свободы и демократии в России. Большевики думают, что они его прихлопнули, а оно возрождается на Волге, Урале и в Сибири. Любые способы борьбы за Учредительное собрание допустимы, вплоть до террора.

Семенов и Сергеев симпатизировали друг другу. Они покинули кабачок и шли по набережной Невы. Часто останавливались, говорили, будто знали друг друга давным-давно. Восторженная душа Сергеева ликовала. Наконец-то он отыскал настоящего борца за свободу. Перед ним открывались широкие возможности проявления индивидуальных качеств героической личности.

Сергеев говорил и говорил. Семенов слушал, все больше убеждался в том, что отряд боевиков-террористов, которым он руководил, пополнится еще одним боевиком, готовым к самопожертвованию во имя партии социалистов-революционеров.

Маляр окончательно был покорен, когда Семенов рассказал ему о том, как убили Григория Распутина, царского фаворита и сибирского конокрада. Семенов особо подчеркнул, что убийцы Распутина — князь Юсупов и помещик Пуришкевич — настоящие герои, сильные личности, имена которых уже вошли в историю.

— Глава союза "Михаила Архангела" — Пуришкевич, — говорил Семенов, — подсыпал Распутину в фужер с вином цианистый калий…

— А дальше? Что было дальше? — тормошил Семенова взъерошенный Сергеев. — Выпил Распутин отравленное вино?

— Выпить-то выпил, но яд на него не подействовал, — ответил Григорий Иванович. — Здоровенный был мужик. И духом крепок. Одним слово — яркая личность. Но и те, кто решился его убрать, тоже были выдающиеся индивиды. Не отступили — пошли ва-банк. 3астрелили "старца"… Пули оказались вернее яда…

— Григорий Иванович, — спросил Сергеев, — какую роль играет террор в революции?

— Террор, — просвещал Семенов подопечного, — радикальное средство борьбы. Но применять его надо с умом: он не терпит промашки. Террор, как горячие угли: схватишь голыми руками — обожжешься.

Семенов рассказывал. Сергеев слушал. Он весь горел. Террор — лекарство от спячки. Революционеры обязаны его применять. Скажем, так же, как то или иное правительство применяет смертную казнь. Читал Семенов специальное исследование о смертной казни. Чего только не придумали люди для уничтожения самих себя! Виновных /а может и безвинных/ четвертовали, колесовали, гильотинировали, отрубали им головы на плахе; варили живыми в кипятке, масле, в вине; сжигали на кострах и в паровозных топках; вздергивали на деревьях; закапывали в землю, подвешивали за ноги, засекали плетьми, батогами, шпицрутенами; сбрасывали в пропасть; травили газом, ядом, дымом; гноили в застенках; заливали глотки расплавленным металлом; вспарывали животы; замораживали; морили голодом, бессонницей; замуровывали в стены; сажали на кол…

— Разумеется, — говорил Семенов, — все это подло, мерзко и гнусно. Врагов нужно уничтожать, не мучая, без пыток. Для этого и существует индивидуальный террор — благородная форма борьбы.

Довольные друг другом, Семенов и Сергеев расстались. Сергеев уходил полным надежд: наконец-то он встретил человека, за которым можно идти в революцию, не оглядываясь назад. Отныне он посвящает себя индивидуальному террору во имя свободы и народовластия. Отныне он эсер и член Центрального боевого отряда при ЦК ПСР.

Сергеев вступил в партию социалистов-революционеров и стал одним из самых активных членов Центрального боевого отряда. Семенов поручил ему наблюдение за Володарским. Маляр преуспел: изучил расписание рабочего дня, возможные маршруты поездок, выявил круг близких друзей Володарского. По крупице собирал ценную информацию, которая накапливалась в Центральном отряде при ЦК ПСР.

Сергееву, как могла, помогала Елена Иванова. Она несколько дней подряд прогуливалась возле Смольного. И однажды услышала, как Володарский приказал шоферу подготовить машину для поездки на Обуховский завод. Иванова тотчас же побежала к Семенову и доложила:

— Володарский собрался ехать на Обуховский завод. Слышала, как он об этом говорил шоферу.

— На Обуховский завод? — переспросил Семенов. — Если поедет по дороге мимо часовни, тут ему и крышка. Там сегодня дежурит боевик Сергеев.

Трудно себе представить окраину города, более безотрадную и унылую, чем та, которую облюбовал Сергеев для покушения. Заброшенность, безлюдье. Крутой поворот дороги. Часовня. Старые дома. Глухие заборы. Овраги. Заболоченные берега речушки…

— Как поступить, — спросил Сергеев, отправляясь на задание, — если представится удобный случай убить Володарского?

— В таком случае надо действовать, — ответил Семенов.

Как обычно в четверть десятого утра шофер гаража N 6 Гуго Юргенс подал "Бенц" к подъезду гостиницы "Астория", на Большой морской улице, где жили ответственные работники Петроградских партийных и советских учреждений. Володарский поехал в редакцию "Красной газеты". До Галерной недалеко, добрались за несколько минут… В половине одиннадцатого Юргенс отвез Володарского в Смольный. Там Моисей Маркович пообедал в столовой — все та же пшенка с селедкой, ломоть ржаного, остистого хлеба. Потом отправились на Васильевский остров, в трамвайный парк, оттуда — на Средний проспект в районный Совет и снова в Трамвайный парк, и опять в Совет, и на часок-другой в Смольный. Оттуда — на Николаевский вокзал, где проходил митинг. Страсти здесь бурлили во всю. После Володарского (его то и дело прерывали) на трибуну один за другим поднимались железнодорожники. Какие-то явно подставные лица кричали: голодаем, жрать нечего, детишки пухнут от голода! Володарский успокаивал людей. Снова и снова объяснял в чем загвоздка с хлебом. Слушать его не хотели. Было ясно, что от дальнейших разговоров проку не будет. Рабочие требовали, чтобы на митинг немедленно приехал председатель Петроградского Совета Зиновьев. Володарский пообещал. Пошел было к машине, но его не пропустили. Подоспел большевик — железнодорожник и вывел к машине черным ходом.

— Ни в коем случае Зиновьеву здесь выступать нельзя, — говорил озабоченный Володарский.

— И то правда, — согласился шофер. — Осатанел народ.

— Зиновьева надо предупредить. Давай в Смольный…

Елизавета Яковлевна Зорина и Нина Аркадьевна Богословская, сотрудницы секретариата Совета, сказали, что он на Обуховском заводе.

— Давайте искать его вместе, — предложил Володарский. Зорина и Богословская согласились и сели в машину. По дороге заехали в Невский районный Совет. Володарский пошел справиться о Зиновьеве. Обе женщины остались в машине. Показался встречный автомобиль, еще издали Богословская узнала Луначарского. Выскочила из автомобиля, подняла руку:

— Вы с Обуховского, Анатолий Васильевич? Нет ли там Зиновьева?

— Григорий Евсеевич сейчас выступает. Но поторопитесь, можете не застать.

Луначарский уехал. Вышел Володарский и, узнав, что Зиновьев на Обуховском заводе, сказал шоферу:

— Поехали.

Машина рванулась вперед, но через несколько минут замедлила ход и остановилась.

— Вот незадача — кончился бензин, — обескуражено сказал шофер.

— О чем ты раньше думал? — рассердился Володарский. Шофер начал оправдываться: рассчитывал, что горючего хватит на целый день…

— Ладно, стой тут. Я пойду позвоню — на Обуховский и в гараж, чтобы прислали горючее.

— Моисей Маркович! Я попробую зайти в этот домик. Кажется, там какое-то учреждение. От них и позвоню. — Зорина вышла из машины и направилась к дому, но заметив на калитке замок, вернулась. В этот момент раздались выстрелы…

В Прямом переулке, в доме N 13, квартировал некий обыватель с диковатой фамилией Пещеров. От нечего делать, с полудни баловался чайком. Чаёк у него был настоящий, дореволюционный, и к нему вишневое, без косточек, варенье, сдобные лепешки, испеченные соседкой. Павел Михайлович вдовствовал, а Мария Ивановна имела на него виды. Продукты же Пещеров добывал у спекулянтов в обмен на золотишко, которым запасся, когда сдуру (не иначе — бес попутал) примкнул к банде анархистов. Страшновато было, зато выгодно. Анархистов прихлопнули. Пещеров — уцелел — не тронули. Прикинулся в ВЧК дурачком, подержали двое суток и выпустили.

Жил Пещеров в страхе… На всякий стук вздрагивал. Людей в дом не впускал. Хранил золотишко в старом валенке, завернутым в домотканые портянки. И частенько поглядывал в окошко — не отираются ли поблизости налетчики? Вдруг кто-нибудь из прежних собутыльников объявился? Смотрел, смотрел и дождался: с полдня у часовни торчал парень, похоже, мастеровой. На вид — беззаботный простак. А может чекист? Нет, не похож, и чего чекисту тут болтаться? Не иначе ворюга, жулик, напарника дожидается…

Солнце припекало, тень от часовенки перемещалась, следом переходил и Сергеев. Скучно. "Ждать да догонять — самое муторное дело, — размышлял боевик. — Если меня сцапают чекисты — финтить не стану. Гордо назову себя социалистом — революционером. Хотя Семенов почему-то делать этого не советовал. Террорист — одиночка. Сильная личность. За что боролся? За попранные идеи народовластия. И я не одинок. Греметь и греметь выстрелам в Петрограде. До тех пор, пока вы, большевики, не выкинете белый флаг!"

Хотелось пить. "Зря колбасы наелся, — подумал Сергеев. — Она из конины и переперченная сильно." В доме напротив окошко открылось. Самовар на столе поставили. Не чаю бы, а квасу стакан осушить. Может пойти, попросить хоть воды? Нет, оставить пост ни на минуту нельзя. Кажется, автомобиль гудит. Точно! Сергеев зашел за часовню, проверил браунинг, вставил в гранаты запалы… На всякий случай…

Сергеев выглянул из-за часовни. Солнце слепило глаза. Но он все же разглядел автомобиль Володарского. Сам комиссар на переднем сиденье, рядом с шофером, а позади — две женщины…

Машина остановилась недалеко от часовни. Шофер начал копаться в моторе. Володарский с наслаждением разминался, потирал онемевшую ногу. У него приятная, располагающая внешность. Правильные черты доброго лица. В черных, широко открытых глазах светится ум. Строго очерченный подбородок свидетельствует о твердом характере.

Сергеев несколько минут разглядывал Володарского. Затем вышел из-за часовни и направился к машине. Шофер все еще возился с мотором и Сергеева не видел.

Володарский, заметив незнакомца, направился к нему. Сергеев выхватил револьвер. Прогремел выстрел. Испуганно закричали женщины, кинулись к Володарскому. Не успели сделать несколько шагов, как раздались новые выстрелы. Богословская почувствовала, как Володарский толкнул ее локтем и она отлетела в сторону. Отбросив портфель, Володарский сунул руку в карман, но выхватить револьвер не успел… У автомобиля застыл ошеломленный шофер.

Богословская, увидев человека, стрелявшего в Володарского, истошно закричала:

— Держите его, держите!

Из окошка перепуганный Пещеров видел, как террорист побежал вверх по Ивановской улице. За ним погнались случайные прохожие. Сергеев метнул в них гранату. Перелез через высокую ограду и скатился кубарем вниз, к реке. Привязанная к старой коряге лодка оказалась на месте. Облегченно вздохнул. Перерезал веревку и оттолкнулся от берега…

Опомнившись, Богословская и Зорина бросились к Володарскому. Он лежал навзничь, широко раскинув руки. На груди все явственнее проступало кровавое пятно.

Минут через пять подъехал Зиновьев. Склонился над Володарским. Тихо сказал шоферу Гуго Юргенсу:

— Возьмите у нас немного бензина. Труп немедленно отвезите в ближайшую больницу.

Труп! Богословская содрогнулась. Только сейчас она осознала происшедшее.

Сергеев бежал, задыхаясь, глухими переулками. Петлял как заяц. Путал следы, хотя погони за собой больше не слышал. Но памятуя наставления Семенова, бежал из последних сил. Стремился во что бы то ни стало оторваться от несуществующего "хвоста".

Не страх подгонял его. Бодрила, добавляла сил бившаяся в воспаленном мозгу мысль: сделано, сделано, совершен подвиг! Еще вчера он — маленький, никому не известный маляр, а теперь его имя узнают люди и простая русская фамилия "Сергеев" запестрит в газетах всего мира!

Сергеев беспредельно гордился содеянным и спешил доложить своему кумиру, что особое задание выполнено. Он расскажет товарищам о своей невероятной удаче, о сказочном везении.

Показалась Невская застава. Сергеев неплохо ориентировался в темноте. Удачно избегал патрулей. Прятался от милиции. А вот, наконец, и дом боевика Федорова-Козлова. Еще с порога, срывая пересохшую глотку, Сергеев прохрипел:

— Срезал я его! Володарского! Наповал!

Козлов, весь вечер беспокойно выглядывавший в окно, прислушиваясь к долетавшим с улицы звукам, вскочил, опрокинув табуретку, поспешно закрыл форточку. Сергеев тараторил без умолку: на ловца и зверь бежит. Автомобиль его остановился, испортилось что-то видать, а может бензин кончился — мне-то один черт. Ну, вышел Володарский из машины и направился пряма ко мне! — горячо блестя глазами, рассказывал Сергеев. — Как от такого фарта отказаться?! Стрельнул я, сколько раз — не помню. За мной погнались прохожие. Едва ушел. Нева помогла…

— Молодец, Никита, большое дело ты совершил. Пойдем к Семенову. Ему надо подробно доложить. Он базируется у Морачевского.

Через час — полтора Сергеев негромко постучал в окно дома, где квартировал начальник Центрального боевого отряда при ЦК ПСР. На условленный сигнал никто не отозвался. Постояли несколько минут. Посмотрели молча друг на друга. В доме кто-то был. Теперь постучал не в окно, а в раму Федоров-Козлов. Отодвинулась занавеска. Террористы увидели лицо Лидии Коноплевой. За ней стоял Семенов.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

КРЫЛЕНКО: Что же, Коноплева осталась с вами?

ФЕДОРОВ-КОЗЛОВ: Про Коноплеву не помню, но Семенов остался.

КРЫЛЕНКО: А утром пошли?

ФЕДОРОВ-КОЗЛОВ: Утром я пошел к себе в район. Сергеев — не знаю. Он, кажется, в этот же день или на следующий — был на квартире Томашевича в Лесном.

КРЫЛЕНКО: А Семенов куда пошел?

ФЕДОРОВ-КОЗЛОВ: Семенов не знаю куда пошел.

Семенов утром отправился к Рабиновичу. Особоуполномоченный ЦК ПСР, ближайший помощник Гоца вставал на заре и сразу же принимался за работу. Спокойные утренние часы он отводил на составление различных писем, отчетов, партийных документов — голова свежая, пишется легко. Потом начинались всевозможные дела в городе, которые нередко затягивались до поздней ночи. Рабинович не любил, когда ему мешали в эти часы, но Семенов — не рядовой боевик и из-за пустяков беспокоить бы не стал.

— Ранняя пташка! Кто рано встает, тому бог подает. Не так ли Григорий Иванович? — шутливо начал Рабинович, но посмотрев на усталого, озабоченного Семенова, посерьезнел. Выслушал короткий доклад начальника Центрального боевого отряда. Изменился в лице:

— Ты понимаешь, что твои боевики натворили? 0тдаешь отчет? Не могли подождать?

— Зачем?

— Зачем, зачем… Нам в ЦК виднее, зачем! 3аварили кашу, черт вас всех подери, а на носу выборы в Петроградский Совет. Ну что теперь делать?

Раздраженный до крайности, взволнованный Рабинович быстро собрал со стола бумаги, запихнул их в папку, втиснул в ящик и запер его на ключ. Он куда-то очень заспешил, и Семенов вдруг почувствовал себя всего лишь маленьким винтиком в огромном механизме партии, вернее пешкой, которая передвигается только по приказанию свыше. "Что-то сделали не так, — угрюмо подумал Семенов, — спутали ЦК ПСР какие-то карты? Высокая политика, дипломаты, будь они прокляты! Говорят одно, делают другое, а замышляют третье. Мы для них просто исполнители. Не более".

— Я тебя скоро разыщу, Григорий Иванович. Жди указаний. И никакой самодеятельности — головой отвечаешь!"

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ШОФЕРА В.ВОЛОДАРСКОГО ГУГО ПЕТРОВИЧА ЮРГЕНСА

Г.П.Юргенс сообщил, что он является шофером гаража N6. Выехал к Володарскому на автомобиле "Бенц" N 2628. Было четверть десятого утра. Подъехал к "Астории". Поехали с Володарским на Галерную 40. Там он пошел в редакцию "Красной газеты". С Галерной отвез одну даму в Смольный, а Володарский оставался в редакции и велел шоферу из Смольного заехать за ним. Юргенс приехал на Галерную снова в половине одиннадцатого. Поехал с Володарским в Смольный. Пообедали и около четырех часов выехали на Васильевский остров в Трамвайный парк, где пробыли минут пять. Поехали в Совет, где были минут пять. Поехали опять в Трамвайный парк, где прибыли полчаса. Из Трамвайного парка поехали в Смольный, где задержались около часа. Из Смольного поехали на Николаевский вокзал, где проходил митинг.

Г.П.ЮРГЕНС: Против Володарского выступали усиленно. Он не мог подойти к мотору. Железнодорожник провел его через другие ворота тайком от митинга. Я поехал кругом, к Смольному за Зиновьевым, предупредить его, чтобы он на товарной станции не выступал, ибо настроение там у людей опасное. В Смольном узнали, что Зиновьев на фарфоровом заводе. Из Смольного около семи часов вечера поехали на фарфоровый завод. Я перед этим сказал Володарскому, что у меня мало бензина, на то он ответил: "Доедем и там достанем".

Мы приехали в районный Совет около фарфорового завода. Туда зашел Володарский и находился там минут восемнадцать. Мимо нас проехал Луначарский. Одна из женщин, сопровождавших Володарского, остановила Луначарского и о чем-то с ним говорила. Потом вышел из Совета Володарский и женщина сказала ему, что Зиновьев на фарфоровом заводе. Мы поехали дальше: Володарский и с ним две женщины. Едва доехали до "Кассы" — бензин кончился. Я сказал об этом Володарскому. Он вышел из машины с женщинами и хотел идти в районный Совет.

Когда мотор остановился, я заметил шагах в двадцати от мотора человека, который на нас смотрел. Был он в кепке темного цвета, темно-сером открытом пиджаке, темных брюках. Сапог не помню. Бритый, молодой. Среднего роста, худенький. Костюм не совсем новый, по-моему, рабочий. В очках не был. Приблизительно 25–27 лет.

Когда Володарский с женщинами отошел от мотора шагов тридцать, то убийца быстрыми шагами пошел за ними и догнав их, дал с расстояния приблизительно трех шагов три выстрела. Направил их в Володарского и женщин, которые с тротуара убежали к середине улицы, а убийца побежал за ними. Женщины побежали к Совету, а Володарский, бросив портфель, засунул руку в карман, чтобы достать револьвер. Но убийца успел к нему подбежать совсем близко и выстрелить… в грудь.

Володарский, схватившись рукой за грудь, направился к мотору, а убийца побежал по переулку по направлению к полям. Когда раздались первые выстрелы, то я испугался и спрятался за мотор. У меня не было револьвера.

Володарский подбежал к мотору. Я поднялся к нему навстречу и поддержал его. Он стал падать. Подбежали его спутницы. Посмотрели, что он прострелен в сердце. Потом я слышал где-то за домом был взрыв бомбы.

Володарский скоро умер. Минуты через три. Ничего не говорил, ни звука не издавая.

Через несколько минут к нам подъехал Зиновьев, мотор которого я остановил.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА Н.А.БОГОСЛОВСКОЙ

…Когда я увидела, что Володарский уже мертв, я подняла голову, оглянулась и увидела в пятнадцати шагах от себя и в нескольких шагах от конца дома-кассы по направлению Ивановской улицы, стоящего человека. Этот человек упорно смотрел на нас, держа в правой руке, поднятой и согнутой в локте, черный револьвер…

Был он среднего роста, плотный, приземистый, в темно-сером полотняном костюме и темной кепке. Лицо у него было очень загорелое, скуластое, бритое. Ни усов, ни бороды. На вид лет тридцати. Кажется, глаза не черные, а стального цвета. Брюки, мне показалось, были одинакового цвета с пиджаком. Навыпуск. Как только он увидел, что я на него гляжу, он моментально сделал поворот и побежал. Я закричала: "Держите!" Вскочила и побежала за убийцей по Ивановской улице. Услышала крик нашего шофера: "Караул!…

Увидела впереди себя сначала двух, а потом нескольких человек. Показывала им, куда бежать. Кричала: "Налево! Держите!" Все побежали к дверям дома-кассы и в калитку этого дома. В калитке встретила чиновника и откуда-то слышала голос: "Не беспокойтесь, уже позвонили".

Я вернулась к Володарскому. Едва я успела склониться над ним, как к нам вплотную подъехали два автомобиля. На одном из них — Зиновьев, а на другом — какие-то солдаты. Тело Володарского положили в последний автомобиль и повезли в амбулаторию Семянниковской больницы. Там нас долго не пускали. Дверь открыли только через 10–15 минут. Вышел человек в военной форме. Взглянул на Володарского и сказал: "Мертвый. Чего же смотреть…"

Мы все запротестовали. Потребовали докторского осмотра. Носилки. После долгих споров вышла женщина — врач, едва выглянула и сказала: "Да, умер, надо везти". Я горячо настаивала на осмотре ран. Кое-как расстегнув костюм, докторша осмотрела рану в области сердца. Пыталась установить, навылет ли прострелен Володарский. Результата я не услышала.

Я не помню, чтобы Володарский после первого выстрела обернулся и бросил ли портфель.

Предъявленный мне шофер Петр Юргенсон имеет большое сходство с убийцей: лицом, особенно скулами, глазами и взглядом, ростом и всей его фигурой. Несмотря на большое сходство, я не могу утверждать, был ли убийцей Петр Юргенсон.

Предъявленного мне мальчики Ивана Федоровича Никифорова решительно не признаю за убившего, также не видела его во время убийства и погони за убийцей по улице.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ П.М.ПЕЩЕРОВА

Допрошенный Павел Михайлович Пещеров заявил:

"…Выглядел бегущий молодой человек так: среднего роста, в темном пиджаке и рыжеватой кепке. Какие на нем были сапоги, я не запомнил. Но штаны были тоже темные. С виду он казался молодым, лет 22-х — не больше… Похож он был на рабочего. Еще я видел из окна, как он бросил бомбу, но саму бомбу не видел, а видел взрыв, после чего я бегущего больше не видел. Мария Ивановна, жительница по Ивановской улице знает больше, ибо видела происходящее лучше…"

Георгины Коноплёвой

…Гоц вышел из ванной посвежевший, тщательно выбритый. Благоухал запах дорогого одеколона. Настроение великолепное. Давно не ощущал такого прилива сил. Дела не отягощали, большей частью они совершались чужими руками.

Абрам Рафаилович постоял перед шифоньером. Неторопливо перебрал галстуки. Темносиний в белый горошек, пожалуй, будет в самый раз. Гоц старался следить за собой. Питер — не сибирская каторжная тюрьма, где ходили в бесформенных балахонах из мешковины и голова, выбритая по-каторжному наполовину, мерзла. В Питере больше встречают по одежке…

Хлопнула дверь, ввалился взлохмаченный, похожий на попа-расстригу, эсер С.П.Постников.

— Убили! Убили Володарского!

Свершилось! Гоц резко отвернулся к зеркалу. Долго и тщательно завязывал галстук. Поправлял отложной воротничок. Отступал на шаг, любовался собой. Постников смотрел на него, как на сумасшедшего.

— А я только вчера столкнулся случайно с ним у Смольного! Вы что-нибудь понимаете, Абрам Рафаилович?

— Вам следует успокоиться, — сухо произнес Гоц, уже овладевший собой. — Эмоции губительны. Относительно всей этой истории я достаточно осведомлен. Ничего из ряда вон выходящего, обыкновенный порыв страстей. Какой-то рабочий, да — состоящий в нашей партии — случайно встретил этого большевистского Цицерона. Не стерпел — как же, ведь перед ним узурпатор и насильник — и разрядил в него револьвер.

Конечно ужасно, но рабочий оказался исключительно нервным, чувствительным. Безусловно действовал в состоянии аффекта. Наверняка какой-нибудь исступленный правдоискатель…

— Н-да. Прискорбно, — горячо отозвался Постников. — Тем более, что на нашу партию может пасть подозрение.

— Партия к этому не имеет ровным счетом никакого отношения. Рабочий попросту одержим идеей террора и действовал на свой страх и риск. — Гоц твердо чеканил слова, но руки его слегка дрожали.

Гоц, что называется, ваньку валял перед Постниковым. Не понимает, что задавать такие вопросы официальному лицу, члену Центрального Комитета, неприлично. Избегая пытливого взгляда Постникова, Гоц закончил мягко, стремясь убедить собеседника:

— Месть. Месть несознательного рабочего. Запутался в трех соснах, не разобрался.

Гоц тут же продиктовал Постникову заявление в газеты о непричастности ПСР к покушению на Володарского. Однако у Постникова осталось впечатление, что Гоц хитрит и, похоже боится случившегося. Возможно, что Абрам Рафаилович и шокирован. Переживает за партию…

Сидевший в это время в Бутырской тюрьме член Московского бюро ЦК ПСР Григорий Ратнер узнал, кто повинен в смерти Володарского. Его сестра, Евгения Ратнер, член ЦК ПСР на свидании шепнула: "Наши"… Очутившись на свободе, Григорий Ратнер при первой же встрече с Донским — главой московских эсеров — спросил:

— Является ли убийство Володарского партийным актом?

Донской тонко улыбнулся:

— Было дело…

В тот же день в Московском саду "Сокольники", в клубе, напоминавшем церковь, перед рабочими Сокольнического района выступал Владимир Ильич Ленин.

— Вы знаете, — говорил он, — как за последние месяцы и даже недели подняла голову контрреволюция. Эсеры и меньшевики обвиняют Советскую власть в предательстве России германскому империализму. Пытаются свергнуть Совнарком. Это у них не выходит. Они стреляют из-за угла.

Вы все знаете, что в Питере убит товарищ Володарский. Быть может, им удастся убить и других активных деятелей Советской власти. Но ничто не спасет от гибели врагов рабочей революции.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Володарский был убит 20 июня 1918 года. Однако организация его убийства началась гораздо раньше. На этот раз организатором его убийства был Семенов, вернувшийся в Петроград из Москвы.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

СЕМЕНОВ: Пули, которыми стрелял Сергеев в Володарского, я отравлял ядом кураре на квартире Федорова-Козлова.

ЛИХАЧ: Убийство Володарского — случайность. Оно произошло без ведома ЦК ПСР. Боевая группа Семенова действовала стихийно, на свой страх и риск.

СЕМЕНОВ: Боевым отрядом руководил я — член Военной комиссии при ЦК ПСР. Все указания по организации покушения на Володарского я получал от члена ЦК ПСР Абрама Гоца.

КРЫЛЕНКО: Прошу приобщить к делу N 130 "Петроградской правды" за субботу 22 июня 1918 года. В разделе хроники помещено извещение ЦК ПСР, касающееся убийства Володарского. Текст его чрезвычайно существенный и важный: "В редакцию" Петроградской правды" поступило следующее извещение: "Петроградское бюро ЦК ПСР заявляет, что ни одна из их организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет…"

СЕМЕНОВ: Я был возмущен поведением ЦК ПСР. Я считал необходимым, чтобы партия открыто заявила, что убийство Володарского — дело ее рук.

То же думала Центральная боевая группа. Отказ партии от акта был для нас большим моральным ударом. Моральное состояние всех нас было ужасно.

ПЯТАКОВ: В "Голосе России" N 901 за 25 января 1922 года напечатана статья под заглавием "Иудин поцелуй", подписанная Виктором Черновым. По поводу покушения на Володарского написано следующее: "Убийство Володарского произошло в самый разгар выборов в Петроградский Совет. Мы шли впереди всех… Большевики проходили только от гнилых местечек, от неработавших фабрик, где были только одни большевистские завкомы…

Наша газета "Дело народа" пользовалась огромным успехом в массах. И вот неожиданная весть: выстрелом убит Володарский. Это величайшая ошибка…

В присутствии С.П.Постникова… по его предложению было составлено заявление о непричастии партии эсеров к этому акту…"

Раскрыв утром газеты, Семенов остолбенел: на первой полосе сообщение Петроградского бюро ЦК ПСР: ни одна из организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет.

Семенов рассвирепел. Трусы! Негодяи! Бедный Никита, если его поймают… Осудят, как уголовника, а он выполнял решение ЦК ПСР, повиновался партийной дисциплине. Эх, Сергеев, Сергеев, как мечтал прославиться! Какие подлецы! Теперь парня надо спасать.

Коноплева застала Семенова в ярости. Едва поздоровавшись, он протянул ей газету, мятую, порванную:

— Читала?! Экое паскудство! Эти чинуши открещиваются от нас!

— Читала, не горячись, Григорий. У ЦК ПСР свои планы. Мы о них, возможно, не знаем.

Семенов нервно ходил по комнате. В таком состоянии Коноплева его еще не видела. Захотелось подойти, прижаться лицом к широкой груди Григория. Но вместе этого она сухо сказала:

— Тебя срочно вызывает Рабинович.

— Я уже виделся с ним! О чем еще говорить?! Впрочем, я ему выскажу свое отношение к их писанине! Дать в газетах опровержение! Да еще от имени Петроградского бюро ПСР! Ну разве это не подлость? Кто их уполномочивал?

— Рабинович ждет тебя возле Александринки в час пополудни.

— Ладно, приду, приказ есть приказ. Заставлю выслушать все. Какая мерзость!

Питер бурлил, люди выхватывали у мальчишек-разносчиков газеты, толпились у витрин, возбужденно переговаривались. Семенов прислушался:

— Подкараулили, сволочи! Наверняка эсеры.

— Они! Кто же еще?

— Переловить да перестрелять как бешеных собак!

— Храм божий не постеснялись осквернить. Кровопролитие у часовни устроили.

Глас народа — глас божий. Семенов усмехнулся. Но почему все так уверены, что это мы. Почерк… Да и вожди наши — идиоты, поспешили публично отречься. На воре шапка горит…

Рабинович прогуливался в сквере у памятника Екатерине Великой. Поздоровался холодно.

— Вам необходимо исчезнуть. Немедленно. Уезжайте в Москву.

— Что за спешка? Не вижу смысла… Нам ничто не угрожает.

— Позвольте об этом судить нам. И давайте обойдемся без дискуссий. Вас Гоц предупреждал, что нужно подождать, не послушались, впредь придется вас за ручку водить.

— Обойдемся без поводырей- огрызнулся Семенов. — А в Москву, пожалуй, отправим одного Сергеева.

— Вы стараетесь спасти одного боевика, а мы — любой ценой сохранить Центральный боевой отряд! Дискутировать не советую: это решение ЦК. Не подчинившись, вы поставите под удар нашу партию. Ясно?

— Яснее не бывает. А что я скажу боевикам? Что скажу Сергееву?

— Не мне вас учить, Григорий Иванович.

— Мы же погубим боевой отряд. Люди разбегутся. Кому захочется жить уголовником.

Рабинович не ожидал, что разговор перейдет в такую плоскость. В самом деле: боевики идут на самопожертвование, а партия от них открещивается. Но стоило ему вспомнить про разговор с Гоцем, как все колебания улетучились.

— В данный момент, — твердо сказал Борис Николаевич, — партия не может взять на себя ответственность за террористический акт против Володарского. Со временем — это возможно. Сергеев должен понять. Набраться мужества. Ждать.

— Выходит, — тихо, как бы про себя заметил Семенов, — каждый на этом свете не только судья, но и подсудимый.

— Выходит так, понять надо — судьба партии на сломе, а вы о судьбе Сергеева заботитесь.

После встречи с Рабиновичем разбитым и подавленным вернулся Семенов на явочную квартиру, где скрывался Сергеев. Идеал вступил в противоречие с практикой террора. Вернее — с жизнью. В разговоре с Сергеевым ему придется переступить через свою сволочную порядочность. Террор и мораль. Не стыкуются. Не вписываются в большевистскую революцию.

— Что же это, Григорий Иванович, что же это? — встретил Семенова растерянный Сергеев. — Отказались от меня наши вожди, сами благословили, а теперь хвост на бок: я не я и лошадь не моя?!

Иссиня бледный, Сергеев был жалок, трясся, как голый на морозе, уничтоженный, раздавленный. Его можно было понять — человек мечтал о подвиге, хотел прославить свое имя в веках, войти в историю и вдруг такой афронт! Глядя на едва не плакавшего боевика, Семенов сжал кулаки: до чего довели парня!

— Крепись, Никита, что поделаешь, коли перестраховщики сидят в ЦК.

Настроение у них паническое, о своей шкуре пекутся.

— А я! Что со мной будет?!

— Поедешь в Москву. Отряд выезжает завтра.

— Но я же теперь простой убийца, уголовник! Можете вы это понять, Григорий Иванович?! Обманули! Поманили, посулили, а сами — в сторону!

— Успокойся, возьми себя в руки. В Москве начнем большое дело, и тебе найдется работа, поважнее, чем питерская… Сейчас не признали, потом признают. Я верю в это, Никита.

Сергеев по-мальчишески шмыгнул носом, на котором сразу проступили все веснушки, вытер глаза — в них засветилась надежда…

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСАДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ЗУБКОВ: Прогремел выстрел и был убит большевик Володарский. Партия эсеров отреклась от Сергеева и его акта. Здесь некоторые "цекисты" наводили тень на него, что он убил Володарского из любви к искусству. Я знал Сергеева хорошо, он ни одного шага в революции не делал без разрешения ЦК ПСР. Так что напрасно бросать тень на Сергеева. Он убил Володарского от имени боевой организации, которой руководил ЦК ПСР.

СЕМЕНОВ: Все показания Гоца и иже с ним — сознательная ложь. Гражданину Гоцу больше всего известно, что санкция покушения на Володарского была дана ЦК ПСР. Параллельно с подготовкой покушения на Володарского в ЦК ПСР ставился вопрос о покушении на Урицкого в Петрограде и на Ленина — в Москве.

КРЫЛЕНКО: Гоц не хуже, чем Семенов, был посвящен во все детали подготовлявшегося убийства… Так обстояло дело с убийством Володарского "раньше времени", несмотря на запрещение Гоца… Мотив запрещения убийства был тот, что акт повлияет на выборы и власть обрушится репрессиями. Гоц возражает: "Это совершенно не повлияло на выборы, наша фракция после убийства с 20 человек, которые были уже выбраны, выросла до 70". В газете, которая приобщена к делу, имеются данные об этих выборах… Там, гражданин Гоц, указано, что цифра выборщиков от эсеров была не то 2, не то 3. Если я ошибаюсь, суд восстановит истину, посмотрев газету, но ни 70, ни 20 там не найдете. Лишнее доказательство того, чего стоят показания Гоца.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

После свершения убийства вся группа выехала, действительно, немедленно из Петрограда…Не подлежит, таким образом-, никакому сомнению, что руководящие члены ЦК, начиная с Чернова, знали о деятельности Центрального боевого отряда и одобряли террор… В убийстве Володарского принимали участие и были во всяком случае о нем осведомлены: Гоц, Донской, Евгения Ратнер, Григорий Ратнер, Рабинович, Семенов, Коноплева, Сергеев, Федоров-Козлов, Усов, Зейман, Морачевский и Елена Иванова, причем член ЦК Гоц указал лиц, подлежащих убийству…

Хоронили Володарского на Марсовом поле, рядом с могилой жертв Февральской революции — рабочих и солдат. Шпалерами стояли революционные полки, матросские отряды, красногвардейцы. Венки и цветы одновременно легли на могилу — последнее подношение друзей и товарищей. На траурном митинге ораторы требовали возмездия убийцам — эсерам. Никто почему-то не сомневался, что гибель Володарского — дело их рук…

26 июня 1918 года Ленин писал: "Тов. Зиновьев! Только сегодня мы "услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы /не Вы лично, а питерские чекисты или пекисты/ удержали! Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает. Привет! Ленин".

Подумав, добавил, еще несколько слов. Приписал наверху: "Также Лашевичу и другим членам ЦК".

Позвонил Дзержинскому, прочитал содержание письма по телефону. Вызвал дежурного секретаря и велел тотчас же отправить письмо в Петроград.

Почти одновременно с письмом Ленина на стол Зиновьева легла многостраничная анонимка. Начиналась она так: "Господину народному комиссару Зиновьеву, Смольный институт.

Настоящим доводим до Вашего сведения, что тов. Володарский убит моим другом, но ввиду того, что при перемене правительства, я могу за выдачу убийцы быть сам расстрелян, то могу вам доложить только то, за что он убит: тов. Володарский говорил на митинге около Невских ворот, где делали ему возражения некоторые из товарищей, но находящаяся партия матросов, яро аплодировавших Володарскому, не позволила говорить никаких возражений и хотела даже арестовать возражавших Володарскому, то один рабочий сказал, что… Володарскому осталось жить одни сутки. И действительно, через сутки он был убит.

Я со своей стороны усматриваю несправедливость со стороны Советской власти, которая задалась целью фальши. Это озлобляет народ против власти. Тов. Ленин по приезде из Германии говорил, что там подготовлена революция, что мы начнем, нас поддержат во всем мире: мы начали, а нас никто не поддержал. Это обман народа. Вы, большевики, мира не заключаете, ведете войну, обманываете народ. Голодной смертью морите, грабите, отдаете землю Германии. Вы разоблачали тайные договоры династии Романовых, а где же тайные договоры Брестского мира. Почему их не печатаете? За какую марку вы продались германцам?..

Володарский ходил с сыщиками и все же убили. Ленина, Урицкого и Вас ждет та же участь. Вот что значит — сколь веревочку не вей, а кончик будет. Всем большевикам то будет, что и Володарскому…

Ваш бывший друг по партии и злой враг Урицкого — В.М.М.

Неважно кто написал это письмо — малограмотный, политический слепец или психически неуравновешенный человек. Суть в том, что корявым, суконным языком, изложены "претензии" к Советской власти. Точно такие же, разумеется, в ином стиле и иных выражениях высказывались неоднократно противниками диктатуры пролетариата. Особенно близка "платформа" автора письма, эсерам.

Характерно, что автор даже не угрожал адресату и его сторонникам. Он как бы предупреждал, рассматривая террор против руководителей Советского правительства как нечто само собой разумеющееся. В этом его взгляды полностью совпадали со взглядами социалистов-революционеров.

Безвестный аноним назвал себя "злым врагом Урицкого" Да, у Председателя Петроградской ЧК, равно как и у самой Советской власти в то грозное время врагов хватало. Злобное карканье анонимного ворона оказалось, увы, пророческим.

Подготовка покушения на Урицкого началась еще ранней весной 1918 года и велась параллельно с подготовкой убийства Володарского.

Однако выследить Урицкого было не просто. Работал день и ночь. Постоянно бывал в разъездах, на заводах, фабриках, в воинских частях. Домашний адрес заговорщики не знали.

Дело подвигалось туго, в ЦК ПСР выражали неудовольствие. Рабинович обещал помочь. Посоветовал Семенову связаться с эсером Зейманом, но тот не знал, где квартирует Урицкий. После убийства Володарского почти вся группа Семенова выехала в Москву. Крайне раздосадованный Семенов, прощаясь с Коноплевой, просил ее довести слежку за Урицким до конца.

— Не сомневайся, Григорий. Обещаю.

Семенов обнял Лидию и вскочил в вагон на ходу. Настроение было скверное, хотя позицию ЦК ПСР Семенов понимал и оправдывал. Памятное "опровержение" Петроградского бюро ПСР — просто хитрый тактический ход. По-человечески он сочувствовал Сергееву: парень все еще не оправился от полученного удара. Теперь вот приходится уезжать, не закончив дело с Урицким, оставлять его Коноплевой. Спихнул ответственейшее поручение женщине! Впрочем, у ЦК ПСР найдутся и другие исполнители…

Семенов и его боевики уехали. "Работа" в Москве предстояла опаснейшая, но игра стоила свеч: в Москве — Ленин!

В Петрограде Коноплева замучила, затерзала боевика Василеостровского района Зеймана: может, Урицкий вообще не имеет квартиры, ночует в кабинете? Зейман неуверенно возражал, он не раз видел по утрам его машину. Она подъезжает к ЧК в одно и то же время, и из нее выходит Урицкий…

— Может вы хотите, чтобы я пошла к нему в кабинет? — рассердилась Коноплева. — Вы удивительно нерасторопны, Зейман! В конце концов кто из нас — баба?

— Простите, Лидия Васильевна, но ваш лексикон, как бы точнее сказать, не соответствует вашей внешности…

— Ах, оставьте! Вижу — на вас надеяться нечего. Придется браться за дело самой…

— Как угодно, — Зейман облегченно вздохнул. Одобряя на словах эсеровскую тактику, он старался держаться от террористов подальше.

Коноплева продолжала упорно искать дом Урицкого. Неизвестно чем бы закончились поиски, но помогла вездесущая "пепельница" — Елена Иванова. Услышав в телефонной трубке ее хриповатый голос, полусонная Коноплева с трудом оторвала голову от подушки — легла поздно, долго не могла уснуть, думала, читала.

— Лидушенька, душенька, это я, Лена! Ты не можешь представить, какой у меня для тебя сюрприз! Всем сюрпризам сюрприз, — тараторила Иванова, попыхивая папироской. Она причмокивала, сосала размякший мундштук, с наслаждением затягивалась. В прокуренном горле что-то похрустывало, поскрипывало. Коноплева явственно ощутила едкий махорчатый дымок и рассмеялась. Представила себе встрепанную Иванову: в засыпанном пеплом и перхотью несвежем халате, развалившуюся на диване, когтящую бурыми, от постоянного курева, пальцами телефонную трубку.

— Возьми карандашик, Лидуша, и листок бумаги. Взяла? Пиши, деточка…

— Послание? — шутливо осведомилась Коноплева. — Кому же?

— Адресок, душенька. Искомый. Долгожданный.

— Чей! — у Коноплевой перехватило дыхание, ее волнение передалось Ивановой. Стало вдвойне радостно, дельце сделано, никому не удалось, а ей удалось. Вот так!

— Его, Лидушенька, его. Твоего долгожданного, богоданного. Нет, старая каторжанка — "пепельница" не воображала, что телефон "на крючке". В те далекие годы о таком не слыхивали. Все было значительно проще. Иванова звонила от соседки — молоденькой вдовушки и притворялась, что содействует подружке. Помогает свадьбой завершить любовный роман. Вдовушка — сдобная толстушка, круглила птичьи глаза, завистливо вздыхала. Вот счатье-то привалило девице: нашла своего суженого.

Коноплева не шла — летела. Вот и 8-я Линия Васильевского острова. проверив по бумажке номер дома и квартиры, она вошла в подъезд. Поднялась по лестнице. Остановилась на площадке передохнуть. Когда откроют дверь — что-нибудь придется наговорить. Такое хорошо удается экспромтом. Конечно, не самое лучшее что она пришла без предварительной разведки. Чем черт не шутит, когда бог спит? Вдруг сам Урицкий дверь откроет? Но она подготовилась: оделась провинциальной барышней.

Ищет старую тетушку. Лучшего не придумала.

На двери табличка: имя, отчество, фамилия зубного врача. Может, не сюда? Нет, номер тот. Коноплева решительно нажала кнопку звонка. Прошла минута. Щелкнул замок. Звякнула цепочка. Приоткрылась дверь. Средних лет дама любезно улыбнулась.

— Вы на прием? Проходите пожалуйста…

Коноплева, снимая шляпу в прихожей, приметила: в квартире еще несколько больших комнат. Хозяйка стала протирать спиртом инструменты, развлекая пациентку беседой.

— Прекрасная погода. Давно не было дождей. Так жарко, что даже герань приходится поливать дважды в день, а она все же сохнет…

— А у меня георгины — бездумно вторила Коноплева, оглядывая зубной кабинет хозяйки.

— О, у вас есть сад! Наверное, ужасно трудно его содержать. Садовника теперь не наймешь. А георгины — это чудесно!

— Сада, к сожалению, у меня нет, — отвечала Коноплева и чувствовала, что перехлестывала. Но отступать было поздно. Вспомнился вдруг свой "садовник" — Федоров-Козлов. Она улыбнулась.

— Георгины я выращиваю в горшочках… Мой сад?… Был да сплыл.

Коноплева осмелела: вовремя подвернулась эта гусыня, увешанная кольцами.

— Да, да — тараторила врачиха… Ужасное время. Так вас понимаю, милая. У меня тоже… Тсс! — хозяйка приложила палец к губам. Повела бровью в сторону прихожей. Дала понять, что она не одна живет в квартире. И что вести доверительный разговор крайне опасно.

— Ну-с, какой зуб у вас болит?! — Давайте-ка посмотрим…Так, так. Хм, хм… Великолепные зубы! У меня просто опустились руки. Зубы у вас в полном порядке.

"Вот так номер! Нужно уходить, а я еще ничего не выяснила", — соображала Коноплева. — Как же быть?"

— Извините, Мария Лазаревна, — имя врачихи Коноплева прочитала на табличке.

— Неудобно обращаться к вам с подобной просьбой, но…

— Ради бога, ради бога! — всплеснула Мария Лазаревна толстенькими руками. И снова — пальчик к губам…

— Вы как женщина поймете меня…

Ужас заплескался в выпуклых глазах Марии Лазаревны. Она пугливо оглянулась на дверь и трагически прошептала:

— Это не по моей части…

И снова метнула затравленный взгляд на одну из закрытых дверей…

— Нет, нет, — рассмеялась Коноплева. — Вы меня неправильно поняли. Видите этот зуб? Его надо… — Коноплева на мгновение задумалась и решительно закончила — вырвать!

Помертвевшая было Мария Лазаревна ожила.

— Этот? Передний. Но зачем же?!

— Видите ли, — с жаром импровизировала Коноплева. — Выдам вам тайну. У меня есть жених, мы помолвлены, но… он… ему не нравится мой зуб! И он ставит условие… Словом, он готов выполнить свои обязательства лишь в том случае, если я расстанусь с этим зубом. -

Коноплева с трудом сдерживала смех, буквально задыхалась — более идиотской причины выдумать не смогла. Но Мария Лазаревна возмущенно сверкая глазами, ни на — у не усомнилась в услышанном:

— Какой негодяй! Какой мерзавец! Минуту смотреть возлюбленной в зубы — он, случайно, не цыган?

— Насколько мне известно, чисто русский человек. Дедушка его из Турции…

— Вот, вот, вот… Мой бог, чего не сделаешь во имя любви! — Мария Лазаревна была покорена. Пока она, возбужденная, кипятила инструменты, Коноплева, в детстве удалявшая зуб, поняла, что нужно торопиться: потом не поговоришь…

— Вам, вероятно, трудно в такой тесноте, Мария Лазаревна. Врачу необходимы условия…

— Ах как вы правы. Но что поделаешь, такой страшный век. Совсем недавно квартира принадлежала мне, а теперь приходится ютиться в этом закутке. Раньше здесь жила прислуга… Ее пришлось рассчитать — ушла управлять государством. Вы ж понимаете!

— Ой! — Коноплева жеманно подчеркнула плечиком, сморщила точеный носик. -3начит, вас уплотнили? И, конечно, какие-нибудь… пролетарии?

— Если бы — врачиха вновь перешла на трагический шетпот. — Среди них попадаются вполне приличные люди. Мне чинит бормашину Николенька, токарь, слесарь, я знаю кто он там? И поверите — не пьет…

Выхватив пинцетом из никелированной ванночки дымящиеся щипцы, Мария Лазаревна размахивала ими, остужая. Коноплева пошла ва-банк.

— Так кто же у вас поселился?

— Если бы вы знали! Чекист! Чекист! — Мария Лазаревна повращала негритянскими белками. — Самый главный!

Коноплева едва не подскочила в кресле, удачно изобразив удивление и тотчас превратилась в провинциалку:

— А, слышала, как же. Рыжебородый такой, Барташкевич…

— Барташкевич?! Урицкий его фамилия. Урицкий, чтоб мне так жить!

Коноплева в изнеможении откинулась в кресле. Мария Лазаревна склонилась над ней:

— Теперь вы понимаете, какое я имею соседство?!

Коноплева слабо кивнула, шприцы замаячили перед глазами и ей стало страшно…

Итак, адрес Урицкого известен. Но это еще частица того, что нужно узнать, прежде чем заряжать пистолеты. И Коноплева кропотливо собирала сведения, крупицу за крупицей. Для этого ей пришлось снова превратиться в скромную барышню и подыскать жилье по-соседству с председателем Петроградской ЧК. Удалось снять комнату в малонаселенной квартире в доме напротив. Комната выходила окнами на подъезд. Коноплева завесила окно, укрывшись за портьерой, часами наблюдала за подъездом, отмечая шифром в блокноте, когда приезжает и уезжает машина. Не смыкала глаз, пока не услышит знакомый рокот мотора, не блеснут за темным окном автомобильные фары. Через три недели полетела в Москву зашифрованная телеграмма. Получила ее кассирша Ярославского вокзала Калашникова, подружка Елены Ивановой: у "пепельницы" всюду находились приятели, знакомые знакомых. В тот же день телеграмма очутилась у Семенова.

Но вышло не так, как задумала Коноплева. Неожиданно в Петроград приехал Семенов и увез ее в Москву. Покушение на Урицкого отложили, но слежка за ним продолжалась — ее поручили Зейману. Коноплева предупредила: от Зеймана толку не будет. Семенов не огорчился: исполнители найдутся — была бы жертва. Опыт по этой части у партии эсеров велик. Но малость подзабытый. Молодые партийные кадры, вступившие в ПСР после Февральской революции, сильно склонились к кабинетному, бумажному стилю работы, а бумагой, как известно, скорее усыпишь, нежели побудишь массы к действию. Следовательно, сетовал Семенов, стало игнорироваться первое правило эсера — идти в массы, будоражить их, поднимать на боевые дела.

Семенов считал, что террористическая работа требует от боевика чрезвычайной выдержки и самоотдачи. Ведь за несколько минут перед выстрелом боевик переживал целую жизнь, не похожую ни на какую другую. Душа боевика не должна быть замутнена обыденностью. Иначе он не сможет нести в народ правду очищения. Потеряет дистанцию загадочности своей личности. Утратит тайну волшебства террор. А тайна и волшебство должны пронизывать его во все времена. Только тогда революция станет подвижной, как ртуть: со страстью и порывом масс, с их эмоциями и желаниями, с их совестью и мечтой.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

КРЫЛЕНКО: Здесь был спор и разговоры, кто приостановил и как приостановил подготовку покушения на Урицкого. Ясно, что это было решено в Москве ввиду постановленного на очередь более серьезного дела — покушения на т. Ленина…

Контрреволюционные действия эсеров и меньшевиков поддерживали их газеты, которые лгали и клеветали на Советскую власть. Особенно отличалась меньшевистская газета "Вперед". Многочисленные предупреждения не пошли впрок. 10 мая 1918 года ВЧК закрыла газету. Меньшевики попытались возродить ее под названием "Всегда вперед". Первый ее номер, полный злобных инсинуаций, был конфискован, а выпуск приостановлен. Проект резолюции о закрытии газеты соглашателей написал Ленин. Он отметил, что газета окончательно доказала свое контрреволюционное направление.

Ленин разъяснял коммунистам, как быстрее и решительнее прекратить деятельность антисоветских печатных органов. Участник событий тех лет большевик А.Я.Аросев, который занимался этой работой, рассказывал, что Ленин не раз подробно его инструктировал.

В июне-июле 1918 года прекратили свое существование такие лживые рупоры мелкобуржуазной печати, как "Наш голос", "Газета-друг", "Земля и воля", "Воля труда", "Дни", "Друг народа", "Дело рабочего", "Знамя борьбы"… Всего Ревтрибунал за период с декабря 1917 года по июнь 1918 года рассмотрел 66 дел о преступлениях буржуазных издателей.

Аросев доложил Ленину о введении монополии на продажу печатной продукции. Частные редакции распускались, а их сотрудники переходили на службу в органы печати Советской власти. Выслушав Аросева, Ленин неожиданно спросил:

— А что вы думаете об эсерах?

Аросев, застигнутый врасплох, быстро ответил:

— Они социалисты, нам с ними вместе работать…

Ленин потер лоб, поглядел на Аросева удивленно, проговорил с досадой:

— Да, ведь эсеры против Советской власти заговоры устраивают! А скоро просто начнут стрелять в нас!

Вряд ли, говоря это, Ленин думал о собственной судьбе…

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

КРЫЛЕНКО: Партия с. — р. до революции террор признавала. Следует поставить вопрос: Как же смотрела она на террор после революции?

…Два взаимно друг друга исключающих мнения, которые принадлежат двум членам ЦК партии с. — р. Это, о одной стороны, точка зрения обвиняемой Евгении Ратнер, по ее мнению, террористические акты должны быть применимы и против социалистического правительства…

Противоположная позиция выдвинута членом ЦК Сунгиным. На заседании ЦК в феврале/1918 г. — Н.К./ Сунгин утверждал, что с момента революции террор партии с. — р. изжил себя навсегда; следовательно, он не мог быть вообще применяем…

Из показаний Святицкого, Розенблюма и Буревого с совершенной точностью устанавливается, что главный вождь и лидер ЦК партии с. — р. Виктор Чернов не только теоретически в своих выступлениях на съезде и конференции, но и практически, в частности в споре с Сунгиным, ставил вопрос о терроре, как о вполне приемлемом в определенных условиях методе борьбы.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ ОТКРЫТОГО ПИСЬМА ЛИДИИ КОНОПЛЕВОЙ ВИКТОРУ ЧЕРНОВУ

"Виктор Михайлович, прочитав Вашу статью в "Голосе России" от 25 февраля под заголовком "Иудин поцелуй", где Вы отрицаете причастность ЦК ПСР к террору и боевым актам летучего боевого отряда, организованного Григорием Семеновым, открыто заявляю Вам, что Вы лжете, сознательно лжете…

А.Гоц дал санкцию на убийство Володарского…

А.Гоц и Д. Донской дали санкцию на убийство Ленина… На убийство Ленина санкция ЦК ПСР была дана боевому отряду с заверением, что отказа партии от акта покушения не последует…

Не дадим себя запугать

7 мая 1918 года в Москве начал работу VIII Совет партии правых эсеров. С докладом выступал Евгений Михайлович Тимофеев. Филолог и журналист умел увлечь аудиторию. В самом начале его речи в зал вошла скромно одетая женщина. Нерешительно осмотрелась. Отыскала свободное место и села. Стала слушать. Это была Фейга Хаимовна Каплан — Фанни Ефимовна, как она себя называла.

— Основными целями и задачами русской демократии, — говорил Тимофеев — мы полагаем аннулирование Брестского мирного договора, возобновление войны против Германии. Для этого необходима ликвидация власти Совета Народных Комиссаров и возрождение в России подлинных органов народоуправления во главе с Учредительным собранием.

"Туманно" — , подумал Семенов. Кто-то выкрикнул с места: "Просим уточнить!"

— А что, собственно, уточнять? — переспросил Тимофеев. — Я достаточно ясно выразился: необходимо решительно приступить к ликвидации так называемых Советов…

— Вы поняли Тимофеева? — спросил Семенов у рядом сидящего Сунгина.

— Чего тут не понять, — рассмеялся тот. — Тимофеев не хочет расставаться ни с кадетами, ни с Антантой.

У кадетов — связи и кадры. У Антанты — деньги и оружие.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

КРЫЛЕНКО: В первые же дни кровавой гражданской войны, которую повела против пролетариата буржуазия, эсеры оказались в первых рядах тех сил, за которыми шли тяжелой поступью батальоны буржуазии…

Эсеры оказались в этой войне в качестве вождей и застрельщиков на стороне буржуазии.

К.ЦЕТКИН:… Они поднимали восстания, устраивали экспроприации, террористические акты, направленные против вождей революции, взрывы поездов и железнодорожных мостов и т. д.

ПОКРОВСКИЙ: Мы должны твердо и ясно сказать, что на скамье подсудимых нет социалистов, здесь есть только буржуазные заговорщики.

А.МУНА:…Партия с.р. — партия мелкобуржуазная. С самого начала русской революции она выступает как контрреволюционный фактор.

На трибуне Тимофеева сменил член ПК ПCР М.Я.Гендельман-Грабовский.

— Когда предыдущий оратор сказал, что мы отвергаем возможность какого бы то ни было объединения и даже косвенного сотрудничества с большевиками, из зала подали реплику — а как же быть с Советами?

Жизнь показала, что после Октябрьского переворота, после узурпации власти большевиками, Советы полностью утратили свой социалистический характер. Они переродились, едва успев появиться. Поэтому ближайшая наша цель — восстановление полноправного Учредительного собрания.

Из обвинительного заключения

…. VIII Совет партии эсеров поставил на первое место работу по немедленной вооруженной ликвидации Советской власти.

Донской голосовал за эту резолюцию, хотя и сознавал ее полную абсурдность.

"Перед кем играем в прятки? — раскалял себя. Даже не в прятки, а по-детски кричим из под маминой юбки — ау! ау! О чем речь? О каких лозунгах Учредительного собрания, когда оно приказало долго жить? Да у нас нет и своего печатного органа. Закрыли, а вернее, прихлопнули большевики наши газеты и журналы. А что им оставалось делать, если с каждой газетой и журнальной страницы Гоц и Чернов, Авксентьев и Зензинов, Гендельман-Грабовский и Веденяпин призывали трудящиеся массы к саботажу, спекуляции, забастовкам, шантажу, скрытому и открытому сопротивлению Советской власти. Сеяли в народе пораженческие настроения, неверие в победу над интервентами и белогвардейцами. Вступление войск Антанты на российскую территорию. Это, видите ли, не оккупация, не грабеж среди белого дня, а временное соглашение с союзниками, которые не будут вмешиваться во внутренние дела. Их задача — помочь силам демократии победить большевиков. — Белиберда. Фиговый листок… Казуистика. Зачем же тогда Совет ориентировал партию на консолидацию антисоветских движений? Нацелил на создание органов демократического представительства на окраинах России?

По решению 8-го Совета партии для общего руководства работой в Москве оставались Евгения Ратнер, Тимофеев и Гоц. В Вологду, для установления контактов с союзными державами, направился Рудаков. В Сибирь, на которую возлагались особые надежды, поехали Зензинов, Аргунов и Авксентьев. В Поволжье — тоже весьма перспективный район — Веденяпин, Буревой, Гендельман-Грабовский, Коган-Бернштейн, Раков и Чернов В Киев, налаживать отношение с Центральной Радой, — Рихтер и Герштейн.

Из стенограммы заседания Верховного революционного трибунала

Р.МАРШАН: Французский консул придавал большее значение связи с социалистами- революционерами, с Савинковым. Предполагалось, что в новом русском правительстве после свержения Советской власти, руководящее значение будут иметь социалисты — революционеры, причем во главе министерства должен был стать В.Чернов.

Партия социалистов-революционеров получала довольно часто значительные субсидии от французского консульства через Эрлиха для работы своих боевых дружин. Эрлих и Шарль Дюма выдвинули в 1918 году проект взрыва при помощи социалистов-революционеров флота в Кронштадте…

26 июля 1922 года на утреннем заседании Ренэ Морисович Маршан рассказал верховному Трибуналу, что во французском консульстве он ведал делами печати, давал информацию, переводил с французского языка на русский и наоборот. Имел широкий доступ к совершенно секретным материалам. Вся деятельность французской миссии в России была направлена на свержение Советской власти. Французское генеральное консульство имело своих платных агентов во всех русских социалистических партиях, которые боролись против большевиков, против Ленина. Связь с меньшевиками держал бывший депутат социалистического департамента Алье Шарль Дюма; связь с кадетами, с научным миром — профессор, бывший член Французского института в Петрограде, Мазон; связь с Борисом Савинковым была поручена Анри Готье; связь с ЦК ПСР — Эрлиху и Шарлю Дюма. С монархическими партиями контактировал граф де Шовиньи. Одновременно он регулярно встречался с членами ЦК ПСР Тимофеевым и Донским — в Москве, с известным поклонником Керенского, бывшим комиссаром Временного правительства при Ставке в корниловские дни М.М.Филоненко — в Петрограде.

Р.МАРШАН: Кормился во французском посольстве Борис Савинков. Об этом Маршану говорил Гекье. Нуланс согласовал с Савинковым мятеж в Ярославле с высадкой союзных войск в Архангельске. Но все карты им перепутали большевики. И мятеж в Ярославле и высадка десанта союзников в Архангельске в конечном счете закончились и для Нуланса, и для Савинкова полным крахом.

В.И.Ленин подчеркивал, что как только массы убеждались, куда привели их меньшевики и правые эсеры, последние оставались без поддержки масс. "Их оставляют, — писал Владимир Ильич. — Тогда они в последней надежде прибегают к спекуляции на голоде, а когда и это не выходит, они не брезгуют такими приемами, как убийство из-за угла".

Из постановления ВЦИК от 14 июня 1918 года

"Принимая во внимание, что Советская власть переживает исключительно трудный момент, выдерживая одновременно натиск как международного империализма всех фронтов, так и его союзников внутри Российской Республики, не стесняющихся в своей борьбе против Рабоче-крестьянского правительства никакими средствами от самой бесстыдной клеветы до заговоров и вооруженных восстаний…, исключить из своего состава представителей партии социалистов-революционеров и меньшевиков и предложить всем Советам Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов удалить их из своей среды.

Недолго просуществовал блок большевиков и с левыми эсерами. В марте 1918 года в знак протеста против заключения Брестского мира левые эсеры вышли из правительства.

Вскоре к разногласиям между большевиками и левыми эсерами по вопросу о Брестском мире прибавились другие. 9 мая 1918 года ВЦИК принял декрет о продовольственной диктатуре. Народный Комиссариат по продовольствию получил чрезвычайные полномочия в борьбе с кулаками, которые прятали хлеб, спекулировали им. Местные органы власти получили право изымать у кулаков хлебные излишки и распределять их среди бедноты. В сложившейся ситуации левые эсеры открыто перешли на сторону сельской буржуазии и выступили как идеологи кулачества.

Что же не нравилось левым эсерам в продовольственной политике большевиков? Что являлась для них неприемлемым? Они отрицали продовольственную диктатуру, реквизиционные отряды, образование в деревне комитетов бедноты.

Левые эсеры вели широкую агитацию против продовольственных мероприятий Советской власти. Стремились подбить крестьянство взяться за оружие.

Обо всех этих перипетиях борьбы левых эсеров в деталях знал Дмитрий Донской и втайне радовался. Его не смущали крикливые социальные декларации левых эсеров. Левые, правые — все равно эсеры. Все равно в конечном итоге и те и другие — против Советской власти в ее большевистском одеянии.

Говорят, бывают сны и видения, которые сбываются. Донской никогда не был не религиозен, ни суеверен. Иногда, правда, ему хотелось поверить в собственное пророчество, если бы он не понимал, что вовсе не озарение свыше, а просто понимание реальности происходящего приводит человека к трому или иному предвидению. И все же вступая в Февральскую, а затем и Октябрьскую революции, он не предвидел, что судьба вознесет его так высоко — до члена ЦК и руководителя Московской организации эсеров. Приступая к выполнению своих нелегких обязанностей, Дмитрий Дмитриевич счел нужным сказать ближайшему окружению:

— Мы очистим Москву от большевиков без единого выстрела руками рабочих. Московские заводы и фабрики откажут в доверии Ленину и станут нашей опорой в возрождении народовластия…

Теперь реальным противником Донского в Москве становился Дзержинский. Боевикам Семенова будут противостоять чекисты. Конечно, в масштабном плане, главной целью эсеров становился Ленин. Дзержинский, при всей его значимости, был в окружении Ленина только одним из самых талантливейших и преданных его соратников и учеников.

Дзержинский… Он сидел за столом и машинально набрасывал на лист бумаги неведомый профиль. На душе было тревожно. Слухи о готовящемся покушении на германского посла росли, их подтвердил из Наркоминдела Л.М.Карахан.

— Феликс Эдмундович, на графа Мирбаха готовится покушение.

— Откуда это известие?

— Сведения получены из германского посольства. Там утверждают, что против Советской власти готовится заговор… Есть фамилии, адреса…

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

Из показаний Я.Г.Блюмкина по делу убийства германского графа Мирбаха

"Германский посланник в Советской России граф Вильгельм Мирбах был убит в Москве, в Денежном переулке, в одной из гостиных посольского здания около 3-х часов дня 6 июля 1918 года. Убийство было совершено при посредстве револьвера и толовой бомбы бывшим членом ВЧК, членом партии левых эсеров Яковым Блюмкиным и фотографом подведомственного ему отдела ВЧК, также членом партии Л С Р Николаем Андреевым".

III съезд партии левых эсеров проходил в Москве.

Он постановил "разорвать революционным способом гибельный для русской революции Брестский мир".

Подготовка к убийству Мирбаха была поспешной. За два дня до террористического акта Блюмкин не имел ни малейшего представления о покушении. Но ему приказали, и он выполнил решение диктаторской тройки ЦК. Подпись Ксенофонтова подделал Блюмкин, а подпись Дзержинского — один из членов ЦК ПСР. Александрович поставил печать. Шофер автомобиля не был посвящен в курс дела. В германском посольстве были в 2 часа 15 минут.

— Я ответственный сотрудник ВЧК, — надменно процедил Блюмкин, — а это, — указал на Андреева, — член революционного трибунала. Нам необходимо видеть посла по весьма важному делу.

Блюмкин и Андреев предъявили удостоверения, подписанные Председателем ВЧК Ф.Э.Дзержинским и секретарем И.К.Ксенофонтовым. На удостоверении стояла печать Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

— Я — доверительное лицо господина посла и уполномочен вести любые, в том числе и секретные переговоры, — заявил доктор Рицлер. Блюмкин упрямо качнул головой:

— Мы должны говорить с графом Мирбахом. Дело касается только его. Граф Мирбах осторожничал. Долго советовался с помощниками. В конце концов уступил: как-никак представители высоких государственных органов. Принял их в каминной. Здесь же находились лейтенант Мюллер и советник Рицлер.

— ВЧК недавно арестовало венгерского офицера Роберта Мирбаха, — сказал Блюмкин. — Вашего племянника, посол. Что вы думаете по этому поводу?

Мирбах удивленно поднял бровь:

— Не имею чести знать этого офицера, а родственников в России у меня нет.

— И все же, это ваш племянник, — настаивал Блюмкин.

Мирбах холодно произнес:

— Судьба этого человека меня не интересует.

— Полагаю, господин посол хотел бы знать какие меры мы примем, — произнес Блюмкин условную фразу.

Террористы выхватили револьверы. Загремели выстрелы. Лейтенант Мюллер схватился за плечо. Посол бросился к двери. Блюмкин за ним. Выстрелил послу в затылок. Швырнул гранату и выпрыгнул из окна на улицу. Граф Мирбах был убит наповал. Лейтенант Мюллер и советник Рицлер ранены.

Это случилось в 14 часов 32 минуты. Дзержинскому позвонил Ленин. Инцидент чреват серьезными политическими осложнениями: убит посол, ранены его ближайшие сотрудники. Убийцы назвали себя официальными представителями ВЧК. Хрупкий мир, так нужный Советской республике, повис на волоске.

Дзержинский немедленно отправился в Германское посольство. Лейтенант Мюлллер с рукой на перевязи холодно поклонился:

— Ну, что вы теперь скажете, господин Дзержинский?

— Провокация! Наши противники хотят поссорить Германию с Россией.

— Но это же сделано по вашему указанию, господин Дзержинский! Террористы — ваши сотрудники. Вот их мандат. Не угодно ли взглянуть?

"Это не забывчивость, не спешка террористов… Специально оставили как вещественное доказательство причастности к покушению ВЧК", — подумал Дзержинский, а вслух сказал:

— Бланк и печать подлинные, но этот документ я не подписывал…

Дзержинский подошел к окну. Внимательно рассмотрел удостоверение.

— Подписи перерисованы, скопированы…

Приехали в германское посольство В.И.Ленин и Я.М.Свердлов. Выразили искреннее соболезнование. Заверили, что по делу будет проведено тщательное расследование. Виновные понесут суровое наказание. Вернувшись на Лубянку, Дзержинский вызвал своих помощников.

— Имена покушавшихся установлены: Яков Блюмкин, начальник секретного отдела ВЧК, Николай Андреев, наш фотограф. Оба эсеры. Найти и немедленно арестовать!

— Блюмкин сейчас находится в отряде Попова, — сказал комиссар А.Я.Беленький. — Я только что оттуда.

— Отправляйтесь обратно и арестуйте Блюмкина, — распорядился Дзержинский.

С тремя чекистами Беленький уехал к Попову, но вскоре вернулся и сообщил, что Блюмкина в отряде уже нет. Дзержинский резко отодвинул кресло:

— Еду к Попову!

В эти часы в Москве начался лево-эсеровский мятеж. Попов первым примкнул к мятежникам. Эсеровское руководство возлагало на его отряд особые надежды. Расквартированный у Покровских ворот и в районе Трехсвятительского переулка, он стал опорой ЦК левых эсеров, заседавшего в бывшем особняке Морозова: сюда и приехал Дзержинский. Попов встретил его настороженно, хотел даже отрапортовать. Дзержинский прервал его:

— Где Блюмкин?

— Он… Уехал в больницу… Повредил ногу.

— В какой он больнице?

— Не знаю…

Дзержинский нахмурился. Попов побледнел:

— Честное слово революционера…

На столе лежала шапка Блюмкина. Дзержинский покосился на нее

— Проверим, что стоит слово революционера… Товарищ Хрусталев, останьтесь здесь. Остальные — за мной.

Дзержинский вышел в соседнюю комнату. Следом за ним — чекисты А.М.Трепалов и А.Я.Беленький. Позади их плелся Попов. В одной из комнат к ним подошли члены эсеровского ЦК ПСР П.П.Прошьян и В.А.Карелин, окруженные десятком вооруженных до зубов матросов.

— Дзержинский, вы напрасно ищете Блюмкина, — сказал Карелин. — Блюмкин убил Мирбаха по заданию нашего ЦК. Всю ответственность мы берем на себя.

— Ах вот как! В таком случае вы арестованы. Попов, взять их под арест. Если вы не выполните моего приказа — застрелю как предателя!

Попов растерялся. С Дзержинским шутки плохи. Прошьян и Карелин притворились, будто повинуются и бросились в соседнюю комнату, где оказались почти все члены лево-эсеровского ЦК: Д.А.Черепанов, Б.Д.Камков, М.А.Спиридонова, В.А.Александрович, Ю.В. Саблин. Дзержинского окружили матросы.

— Сдавайте оружие, — потребовал Саблин.

— Неужели вы допустите, чтобы на ваших глазах разоружили Председателя ВЧК? — бросил Дзержинский матросам.

Саблин и Прошьян подошли к Феликсу Эдмундовичу вплотную. Дзержинский отшатнулся:

— Товарищи моряки, вас обманывают! Я прислан сюда Совнаркомом. Попытка отнять у меня оружие будет означать, что вы объявили войну Советской власти!

Матросы колебались. Ю.В.Саблин, П.П.Прошьян и помощник Попова Д.Д.Протопопов схватили Дзержинского за руки и отняли револьвер. Матросы разоружили Трепалова и Беленького.

— Брестский мир сорван! — выпалил Саблин. — Война с Германией неизбежна.

— Вовлекая страну в войну, вы помогаете англо-французским империалистам и контрреволюции. Вы предатели! — бросил в лицо мятежникам разгневанный Дзержинский.

— Нет, это вы изменники! — крикнула Мария Спиридонова. — Вы, большевики, лакеи Мирбаха.

Чекистов втолкнули в маленькую комнату. Приставили вооруженную охрану. Вошел Попов. Дзержинский презрительно бросил:

— Предатель?

— Я всегда подчинялся вашим приказам, Феликс Эдмундович, — ответил, заикаясь, Попов. — Теперь с этим покончено. Выполняю приказы только своего ЦК.

Увидев вошедшего в комнату Д.А.Черепанова, Попов приободрился:

— Большевики снюхались с немцами. Декреты СНК написаны под диктовку германского посла. Больше он вам ничего не продиктует: кончилось ваше время!

— Верно, — добавил Черепанов. — У вас были октябрьские дни, а у нас — июльские.

Эсерам удалось захватить отдельные советские учреждения, арестовать несколько ответственных работников — большевиков: заместителя Председателя МК М.Я.Лациса, Председателя Московского Совета П.Г.Смидовича и других — всего 27 человек. Член ЦК левых эсеров П.П.Прошьян обосновался на Центральном телеграфе и передавал оттуда воззвание эсеров. Член ЦИК Всероссийского почтово-телеграфного союза левый эсер В.В.Лихобадин издал приказ, в котором объявлял левых эсеров "правящей в настоящее время партией" и требовал задерживать все телеграммы, подписанные Лениным и Свердловым.

Над революцией и Советской властью нависла серьезная опасность. Эсеры вели страну к новой войне с Германией. Создавшуюся ситуацию могла использовать и внутренняя контрреволюция.

Подавлением мятежа руководил В.И.Ленин. По его совету большевики поднимали на борьбу верные Советской власти воинские части. Проводили мобилизацию коммунистов на заводах и фабриках. Задержали в Большом театре до особого распоряжения всех левоэсеровских делегатов У Всероссийского съезда Советов во главе со Спиридоновой. Под вооруженную охрану брались все столичные вокзалы, банки, телеграф, сберегательные кассы, больницы, гостиницы, почта.

ДАНИШЕВСКИЙ: Все эти дни и ночи, пока шла борьба, вместе с московским пролетариатом бодрствовал и Владимир Ильич. Из штаба Муралова, из штаба Латышской дивизии на его частые запросы все время давались пояснения о передвижении наших частей и подготовке решительного удара по мятежной банде. Голос Владимира Ильича по телефону звучал решительным приказом ускорить операции.

Владимир Ильич с группой ближайших друзей ночью сам обходил военные посты по Кремлевской стене и всматривался и прислушивался к тому, что делается в городе.

ВАЦЕТИС: Около полуночи я отправился в автомобиле в Кремль представиться В.И.Ленину и поручить от него указания… Быстрыми шагами он подошел ко мне, поздоровался и задал вопрос:

— Товарищ, выдержим до утра?

… Я поручился за успех операции своей головой… Я действительно был убежден в нашей победе.

НИКОЛАЕВ: Отряд Попова занял телефонную станцию. Меня из Кремля отправили с латышским отрядом ее отбивать. Мы отправились на грузовиках с пулеметами к телефонной станции… Первый телефон, который после выключения всей станции был "оживлен", — это телефон Владимира Ильича в его переговорной будке. Звоню туда. Слышу "алло" Владимира Ильича. Докладываю ему о взятии станции и сообщаю, что пока работает только его телефон, все остальные молчат. "Немедленно включайте по списку наши телефоны…" Почти до утра один за другим включались "наши" телефоны.

И.М.Вацетис действовал в Москве на основании ленинской директивы: восстание левых эсеров ликвидировать не позднее двенадцати часов 7 июля 1918 года. Около десяти часов командир первой бригады Дудин донес Вацетису: 1-й Латышский и Образцовый полки отбросили противника в Трехсвятительный переулок и подошли к храму Владимира. Батарея Э.П.Берзина заняла позиции недалеко от особняка Морозова, где засело "правительство" мятежников, 2-й Латышский полк занял Покровские казармы. Успешно продвигался к штабу мятежников 3-й Латышский полк

Загремели пушки. Мятежники не выдержали и побежали. Они бросились к вокзалам. Надеялись ускользнуть из Москвы. В.И.Ленин дал телефонограмму всем волостным, деревенским и уездным Совдепам Московской губернии: "Разбитые банды восставших против Советской власти левых эсеров разбегаются по окрестностям. Убегают вожди всей этой авантюры. Принять все меры к поимке и задержанию дерзнувших восстать против Советской власти…"

Возвратившись в ВЧК, Дзержинский принял решительные меры к задержанию членов левоэсеровского ЦК. На Курском вокзале поймали успевшего загримироваться Александровича. В тот же день он вместе с другими двенадцатью бандитами из отряда Попова по приговору ВЧК был расстрелян.

Дзержинский поспешил в Кремль. Председателя Совнаркома на месте не оказалось. Он уехал в Трехсвятительский переулок осматривать особняк Морозова, где заседал штаб заговорщиков. Дзержинского встретил Я.М.Свердлов.

Феликс Эдмундович, потрясенный вероломством, лицемерием и наглостью левых эсеров, возмущенно рассказывал Свердлову о своих злоключениях в эсеровском плену.

— Почему они меня не расстреляли? — восклицал он. — Жалко, что не расстреляли, это было бы полезно для революции.

Горячо любивший Дзержинского, близко знавший его, Свердлов обнял расстроенного друга за плечи и сказал:

— Нет, дорогой Феликс, хорошо, очень хорошо, что они тебя не расстреляли. Ты еще поработаешь на пользу революции.

В.И.Ленин назвал левоэсеровский мятеж в Москве как "бессмысленную и преступную авантюру", которая послужила сигналом для восстаний левых эсеров в Петрограде, Витебске, Владимире, Жиздре, Ярославле, Казани, Симбирске.

Для ликвидации очагов контрреволюции Совнарком и ВЧК приняли срочные и радикальные меры. Левоэсеровские мятежники и террористы получили по заслугам. Выяснилось, что руководил мятежниками и заговорами "Союз защиты родины и свободы". Докладывая Владимиру Ильичу о его разгроме, Феликс Эдмундович заметил:

— Штаб союза располагался в Молочном переулке.

— Это, кажется, на Остоженке, — заметил Ленин.

— Верно, Владимир Ильич. В доме номер два. Для прикрытия деятельности штаба заговорщиков доктор Григорьев открыл медицинский кабинет, где постоянно дежурил кто-нибудь из руководства "Союза".

Ленин слушал Дзержинского заинтересованно. Прерывал редко. А когда председатель ВЧК доклад закончил, спросил:

— Что способствовало успеху Савинкова в организации "Союза защиты"?

Дзержинский, не задумываясь ответил:

— Обстановка в Москве. Здесь оказалось много бывших офицеров. Более 38 тысяч. Они не смирились со своим поражением. Савинков сделал их ядром заговорщической организации.

— Какова их дальнейшая судьба?

— Арестовало ВЧК около пяти тысяч. Собраны в манеже бывшего Алексеевского юнкерского училища в Лефортове. Ума не приложу, Владимир Ильич, что с ними делать?

— Отправиться к арестованным офицерам с товарищем Араловым. Подробно с ними побеседовать, проверить.

Дзержинский посмотрел на заведующего оперативным отделом Наркомвоена. Недоуменно пожал плечами. Это не ускользнуло от Ленина.

— Думаю, — сказал он тихо и мягко — что не ошибусь, если выражу полную уверенность, что среди пяти тысяч бывших офицеров найдется немало честных, правдивых людей, патриотов своей Родины и они согласятся служить в Красной Армии.

Владимир Ильич говорил о судьбе бывших офицеров-заговорщиков с таким искренним участием, что казалось за две-три минуты до этого совершенно не слышал рассказа Дзержинского о подготовке на него покушения. Одна из групп офицеров установила за ним слежку. К счастью, чекистам удалось разрушить этот зловещий замысел.

— Знаете, — сказал Ленин, обращаясь к Дзержинскому, — как-то я беседовал с командиром Вяземского 4-го латышского полка Я.Я.Лацисом в присутствии Семена Ивановича.

— Помню, хорошо помню эту беседу, Владимир Ильич, — отозвался Аралов.

— Так вот, с большим огорчением я узнал, что Лацис окончил только приходскую школу, а в старой армии был унтер-офицером. Для командира полка — это маловато. Командир полка отвечает за судьбы сотен людей, решает сложные тактические задачи. Верно я говорю?

— Безусловно, Владимир Ильич, — ответил Дзержинский.

— Командиру полка, — продолжал Ленин, — необходимы глубокие знания, высокая культура, солидный управленческий опыт. У кого их Лацис получит? У старых военных специалистов. Посоветовал командиру полка всегда и везде учиться. Учиться военной науке у офицеров — генштабистов, а также у противника в ходе боев.

С.И.Аралов, вспоминая о своих встречах с Владимиром Ильичем, писал, что он с большой иронией и неодобрением отзывался о тех, кто отрицал необходимость изучения военной науки или относился к чей дилетантски, пренебрежительно. Он указывал, что можно спорить, не соглашаться с военными специалистами, но нельзя огульно отрицать военную науку. Аралову было известно, какое удивление Ленина вызвала телеграмма И. В.Сталина о взятии Красной Горки. В телеграмме Сталин писал: "Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку". Против этого места в телеграмме Владимир Ильич поставил три восклицательных знака и написал: "Красная Горка взята с с у ш и". Ленин восторженно приветствовал победу над мятежниками, но, судя по замечаниям на телеграмме, не одобрял высокомерного и презрительного отношения к науке.

— Если нам, — говорил Ленин, — удастся из пяти тысяч бывших офицеров-заговорщиков спасти, сохранить для революции большую часть, какая это будет огромная польза для наших Лацисов!

Дзержинский собрался уходить. Вид у него был озабоченный и сумрачный. Проводив Феликса Эдмундовича до двери, Владимир Ильич заметил:

— Тучи сгущаются грозные. Но Советская республика выстоит.

— Поостеречься бы вам, Владимир Ильич. Не ездите на заводские митинги и собрания без охраны. Эсеры что-то затевают. А что — пока не знаем… Экспроприация пяти миллионов рублей в Центросоюзе — дело их рук.

— Дорогой, товарищ Феликс. Будем жить и работать. Не дадим себя запугать.

Закрылась дверь за Дзержинским. В кабинете воцарилась тишина. Владимир Ильич прищурился. Подошел к белой кафельной печи. Потрогал ее руками.

— В кабинете жарко, — заметил он, — а печь — холодная. Вот и нам, большевикам, надо оставаться хладнокровными в это жаркое лето. Не сбиваться с намеченного пути. ВЧК крепко держит внутренний фронт. Раскрывает козни самых законспирированных контрреволюционных организаций. История за это чекистам минус не поставит.

Что касается арестованных ВЧК в Москве пяти тысяч бывших офицеров-заговорщиков, вышло так, как говорил Ленин. Многие офицеры: моряки, пехотинцы, артиллеристы, саперы, кавалеристы охотно согласились служить в Красной Армии. И служили ей не за страх, а за совесть: обучили тысячи красных бойцов и командиров военному делу, сами доблестно сражались на фронтах гражданской войны на стороне Советской власти.

Паутина антисоветского заговора плелась эсерами в союзе с подручными Локкарта — главы специальной английской миссии в Советской России. Локкарт знал, что из Петрограда в Москву приехали отборные эсеровские боевики и отдал распоряжение своим людям снабдить их через посольские представительства дружественных Англии стран взрывчаткой, оружием, продуктами. Помог подыскать надежные и удобные для посещения явки. Такими стали квартира врача Винтерфельда в районе Смоленского рынка и дача в Томилино по Казанской железной дороге. Подрывные снаряды изготовлялись эсерами в фотоателье на Долгопрудной улице, а взрывчатые материалы привозились из Голицыно.

Через Тимофеева — самозваного эсеровского дипломата, Локкарт поддерживал тесную связь с Московским бюро ЦК ПСР. Знал, что там осваивают маршруты Ленина на крупнейшие заводы и фабрики Москвы, в рабочие заставы и поселки. Устанавливают точные адреса и номера домашних телефонов руководящих работников ЦК ВКП/б/, Совнаркома и Моссовета.

В списке смертников Локкарта, как и Московского бюро ЦК ПСР, Председатель Совнаркома значился первым. Поэтому английский резидент пытался определить узкий круг лиц, которые могли бы иметь беспрепятственный допуск в Кремль и встречаться с Лениным. В центре внимания Локкарта оказался Эдуард Петрович Берзин — командир латышского особого легкого артиллерийского дивизиона. Локкарт встретился с ним 14 августа 1918 года на частной квартире по Басманной улице, в Хлебном переулке, в доме номер девятнадцать.

Беседа длилась не менее часа. Локкарт уточнил детали заговора, назначил время выступления латышей. Определил порядок захвата Совнаркома, ареста и убийства Ленина.

— Да, да, — подчеркивал Локкарт. — Надо в самом начале убрать Ленина. При живом вожде большевиков наше дело будет проиграно.

Локкарт заявил Берзину, что связь с ним будет поддерживать представитель английской миссии Константин Рейс.

Берзин, проинструктированный лично Дзержинским, встретился на Цветном бульваре с Константином Рейсом, а на самом деле — с Сиднеем Рейли.

— Начало акции — первые числа сентября, — сказал английский агент. — Захватите в полном составе Совнарком и в первую очередь — Ленина.

Все арестованные члены СНК должны быть отправлены в Архангельск. Сидней Рейли высказал сомнение против отправки туда Ленина.

— Ленин обладает удивительной способностью подходить к простому человеку. Можно быть уверенным, что за время поездки в Архангельск он сумеет склонить на свою сторону конвойных, и те освободят его. Поэтому было бы наиболее верным Ленина немедленно после ареста расстрелять.

Предполагалось захватить Государственный банк. Центральные телефонную и телеграфную станции, здание ВСНХ. Ввести военную диктатуру и под страхом смертной казни запретить какие-либо собрания до прибытия в Москву английской военной администрации.

"Рейс" в деталях обрисовал проведение в Москве всенародных молебствий и церковных проповедей в защиту контрреволюционного переворота.

— Согласие высшего духовенства Москвы получено, — с гордостью заявил "Рейс" и передал Берзину в пачках 700 тысяч рублей на "мелкие расходы".

22 августа — новая встреча. "Рейс" передал Берзину еще 200 тысяч рублей и ознакомил в деталях с планом захвата рабочих кабинетов Ленина и Аралова, а также руководителей отделов Высшего Совета Народного Хозяйства.

— В кабинетах Ленина и Аралова, — поучал "Рейс", — возьмите такие документы, опубликование которых могло бы спровоцировать войну между Германией и Советской Россией.

В докладе на имя Я.М.Свердлова Э.П.Берзин писал: "Узнав о грозящей товарищу Ленину опасности, я сейчас же поехал к нему, доложил о дьявольских планах негодяев и предупредил, чтобы он был осторожным…"

На третьей встрече Константин Рейс вручил Берзину еще 300 тысяч рублей. Предложил поехать в Петроград. Установить контакты с английской миссией.

Берзин выехал в Петроград. На переговорах с руководителями английской военной миссий узнал, что к заговору против Советской власти привлечено белое подполье Тамбова и Нижнего Новгорода.

Положение становилось угрожающим, В ночь с 24 на 25 августа 1918 года ВЧК арестовала более 100 человек активных участников белогвардейского заговора. Изъяла массу документов и перехватила переписку с руководителями переворота на местах. Сиднею Рейли в самый последний момент удалось ускользнуть от чекистов. Арестовали Локкарта. На допросах в ВЧК начальник британской миссии не отличался ни скромностью, ни молчаливостью.

И все же словоохотливый "дипломат" ни словом не обмолвился о той гнусной роли, которую играли лидеры эсеров в подготовке захвата Кремля, ареста членов Совнаркома и физического уничтожения его председателя В.И.Ленина.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

Из беседы В.И.Ленина с сотрудникам "Известий ВЦИК" по поводу мятежа левых эсеров 7 июля 1918 г.

"Нас провоцируют на войну с немцами, когда мы не можем и не хотим воевать. Этого грубого попрания народной воли, этого насильственного толкания в войну народные массы левым эсерам не простят.

И если кто и радовался выступлению левых эсеров и злорадно потирал руки, то только белогвардейцы и прислужники империалистической буржуазии. А рабочие и крестьянские массы еще сильнее, еще ближе сроднились в эти дни с партией коммунистов-большевиков, истинной выразительницей воли народных масс".

Из заключения обвинительной коллегии Верховного Революционного Трибунала при ВЦИК Советов по делу о контрреволюционном заговоре ЦК л.с. — р. против Советской власти и революции

"Партия л.с. — р. отказалась ратифицировать мир. Партия л.с. — р. не могла порвать с породившей ее средой — мелкой буржуазии, унаследовала от неё и веру в революционную фразу, и теорию героев и толпы, и неумение и бессилие подняться выше в нужный момент над интеллигентским преклонением перед словесным фетишем".

Своим выходом из правительства, партия л.с. — р. избавила Правительство от излишнего балласта, тормозившего его деятельность…

ИЗ ПРОТОКОЛА СОЕДИНЕННОГО ЗАСЕДАНИЯ ВЦИК, МОСКОВСКОГО СОВЕТА, ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ СОЮЗОВ И ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКИХ КОМИТЕТОВ

29 июля 1918 г.

"Соединенное заседание ВЦИК, Московского Совета, профессиональных союзов и фабрично-заводских комитетов, заслушав доклады представителей центральной власти постановило:

1. Признать Социалистическое Отечество в опасности.

2. Подчинить работу всех Советов и иных рабочих организаций основным задачам настоящего момента: отражению натиска чехословаков и успешной деятельности по сбору и доставке хлеба в нуждающиеся в нем местности.

3. Провести самую широкую агитацию в рабочих массах Москвы и других местностей по выяснению критического момента, переживаемого Советской республикой, по выяснению необходимости и в военном и продовольственном отношении очищения Волги, Урала и Сибири от всех контрреволюционеров.

4. Усилить бдительность по отношению к буржуазии, всюду становящейся на сторону контрреволюционеров. Советская власть должна обеспечить свой тыл, взяв под надзор буржуазию, проводя на практике массовый террор против нее".

"Рука не поднялась…"

Успешная борьба Советской власти с мятежниками, с голодом и разрухой, упрочение союза рабочего класса с крестьянством выбивали почву из-под авантюристической политики эсеров, делали безнадежными их попытки открытой вооруженной борьбы против большевиков. Часть эсеров, убедившись в неправоте и бесперспективности своего дела, прекратила борьбу против революции, остальные, уйдя в подполье, готовили новые авантюры, призвав на помощь старое, испытанное средство борьбы — индивидуальный террор.

Убийство эсерами В.Володарского было своего рода "генеральной репетицией". Теперь в Москве они торопливо готовили покушение на вождя революции. Эта акция требовала напряжения всех сил и средств Центрального боевого отряда при ЦК ПСР. Боевики тщательно изучали маршруты поездок председателя Совнаркома, систематически тренировались в стрельбе…

ИЗ КНИГИ Г.СЕМЕНОВА /ВАСИЛЬЕВА/ "ВОЕННАЯ И БОЕВАЯ РАВОТА ПАРТИИ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ ЗА 1917–1918 г.г."

"… В Москву стали стягиваться петроградские боевики… Я решил задержать их временно в Москве… Я считал, что они будут нужны при подготовке покушения на Ленина… Боевиков собралось человек пятнадцать. В Москве у нас были две конспиративные квартиры. Кроме того, мы снимали две дачи под Москвой /одну по Казанской, другую по Николаевской железной дороге".

… Из Питера в Москву приехали Федор Зубков и Елена Иванова, из Саратова — Константин Усов. Пополнился отряд и москвичами: Гвоздом, Зеленцовым, Новиковым, Корольковым и Киселевым.

На станции Удельная, в тридцати километрах от столицы, обосновался на конспиративной даче член ЦК ПСР А.Р.Гоц. С ним находился Б.Н. Рабинович.

Понимая, что боевому отряду предстоит осуществить на редкость трудную акцию, Семенов старался делать все, чтобы она завершилась удачно. Он долго искал конспиративную квартиру, наконец, выбрал дом принадлежавший владельцу фотоателье, дальнему родственнику одного из террористов. Дом стоял на Долгоруковской улице между Садовым кольцом и Селезневкой. Рядом — угрюмое здание Бутырской тюрьмы. Однако место подходящее; у фотографа постоянно толкучка, на посторонних не обратят внимания. Вокруг — приземистые деревянные домики, огражденные проломанными заборами. В случае необходимости можно легко скрыться.

Основная база группы размещалась в деревушке Хлыстово, прилепившейся к дачному поселку Томилино. Здесь тихо, удобно. Москва в двадцати пяти верстах от станции Томилино. До деревни — полчаса ходу. Кругом дачи — местные жители привыкли к чужим. Томилино — не глухая деревня, где приезжий возбуждает всеобщее любопытство.

Владелец дачи — мужик угрюмый, сильно пьющий, бессемейный. Ничем, кроме денег и выпивки, не интересовался. Перебрался в сарай, и там пил с утра до ночи.

Дачу снял Михаил Александрович Давыдов, тридцативосьмилетний филолог — учитель Московской гимназии, прапорщик царской армии, член партии социалистов-революционеров. Ему, человеку в глазах Советской власти лояльному /он читал лекции на курсах агитаторов и инструкторов при ВЦИК/, приказали разместить здесь группу террористов-подрывников из Центрального боевого отряда.

Группа невелика: Глебов, Штальберг, Жидков, Кочетков, Зобов, Гаврилов, Даненберг. Все старые члены партии, проверенные, надежные. К началу августа на чердаке оборудовали склад оружия. Здесь под сеном хранились ручные граниты английского производства, пять русских гранат, несколько запасных запалов, два сухих элемента и части для адской машины, десятизарядный маузер в кожаной кобуре. Через французскую миссию приобрели адскую машину, запалы, шнур, пироксилин. Все это зарыли в огороде, притрусив сверху вялой картофельной ботвой. Воспользоваться оружием и боеприпасами не довелось…

В Томилине Лидия Коноплева, блистая познаниями — не напрасно просидела в Питере в неотопленной Публичной библиотеке, — читала коллегам лекцию о яде кураре. Положив перед собой на листке бумаги темно-бурые зернышки, рассказывала:

— Кураре индейцы Южной Америки приготовляют из смеси соков растений. Смесь варится, выпаривается на солнце и только на солнце, ни в коем случае ни на очаге — и получатся кусочки. Индейцы используют кураре дли охоты на зверье и птиц, смазывают ядом стрелы. Если порошком посыпать ружейные и револьверные пули, предварительно сделав надрезы, яд окажет необходимое воздействие. Для человека смертельная доза — сотые доли грамма, пылинка… Смерть наступает мгновенно.

После Лидии Коноплёвой перед боевиками предстал Абрам Гоц. Начал издалека.

— И так мы начинаем… Выходим на передний край борьбы с большевиками. Пускаем в ход наше грозное оружие…

Коноплева поморщилась: к чему патетика? Сейчас она просто выглядит фальшивой. К кому Гоц адресуется?

Гоц обладал хорошей интуицией. Догадался о чём думала Коноплева. И продолжал:

— Прошу всех запомнить непременное условие: если боевика задержат с поличным, он не должен называться членом партии социалистов-революционеров. Ни в коем случае! Он обязан твердо и решительно заявить советским органам власти, что действовал на свой страх и риск. За Центральным комитетом остается неоспоримое право — признать акцию партийной сразу после покушения или через некоторое время.

Тщеславный, склонный к театральных жестам, Абрам Год предпринимал отчаянные усилия к организации покушения на Ленина в марте 1918 года. И все же оно тогда не состоялось.

"Другое дело теперь, в августе, — думала Коноплева. — Руководит террористами не какой-нибудь слабонервный Рихтер, а испытанный боевик, член военной комиссии ЦК ПСР Григорий Семенов. Подготовительную работу ведет напористо, уверенно, с размахом… Ленин уже побывал на прицеле".

… Рабочий, эсер Константин Усов пришел в Алексеевский народный дом убить Ленина. Митинг еще не начинался, но рабочих собралось полторы-две тысячи. Разгорелся жаркий спор об Учредительном собрании, в который встрял Усов. Инструкция запрещала боевику — исполнителю вступать в политические разговоры. Не стерпел. Заступился за Учредилку. Никто его не поддержал. Все рабочие, с которыми он спорил, были за Советы.

И вдруг над головами зашумело:

— Ленин приехал! Владимир Ильич!.. Товарищу Ленину — пролетарское ура!..

Радость и воодушевление охватили всех рабочих. Что пережил, что передумал Усов? Он был ошеломлен. Ленин — кумир всех рабочих! Вырвать бога у миллионов масс, он, безусловно, не решился. Стрелять в Ленина не стал. Он слушал его речь, не проронив ни слова. Ленин говорил об Учредительном собрании и Советах. И говорил так, что впервые в понимании Усова Учредительное собрание поблекло. Оно отказалось утвердить декреты Советской власти о земле и мире. А ведь эти декреты одобрила вся трудовая Россия. Он ушел с митинга. Вернулся на явочную квартиру, бросил револьвер:

— Не мог. Рука не поднялась… Я, рабочий среди тысяч рабочих — и вдруг убить Ленина? Не мог…

Коноплева метнула враждебный взгляд на Константина Усова. Убийцей Ленина, по замыслу ЦК, обязательно должен быть рабочий. Это произвело бы во всем мире фурор и дало бы эсерам повод для открытого выступления против Советской власти.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

УСОВ: В пятницу — это стало быть, за неделю до ранения Ленина — мы отправились для исполнения террористического акта.

В буфете, в ожидании митинга, сидя за чаем, я со многими рабочими познакомился и вступил в споры по политическим вопросам. Нам это было категорически запрещено, но я нарушил запрет. Тема, обсуждавшаяся рабочими, была самой жгучей темой для меня: о власти и полномочиях Учредительного собрания, о власти и полномочиях Советов. Мне хотелось разобраться — где правда? На стороне Учредительного собрания? Прослушав речь Ленина, я понял — на стороне Советов. За них стояли все рабочие.

Мне стало понятно, почему с такой легкостью было разогнано Учредительное собрание. В нем за эсеров голосовали такие элементы, которые не носили в себе духа революции и которые не могли творить революции. Учредительное собрание было отвергнуто народов и уступило свое место Советам…

Усов не выстрелил в Ленина. Не оправдал эсеровских надежд. Рабочая рука Константина Усова не поднялась. Пальцы отказались нажать на спусковой крючок револьвера…

Коноплева яростно обрушилась на Усова. Она подозревала его в большевизме, в малодушии, в предательстве. И ошибалась. Сын рабочего Константин Усов просто не верил, что убив Ленина, совершит "святое" дело во имя революции.

— Поймите, — отвечал Усов боевикам, — убить царского генерал-губернатора или министра — это одно. Совсем другое — идти с отравленными пулями против Ленина. Здесь тебя ждет не благодарность, а проклятие всего мира.

Не отрицаю — дрогнул. Дрогнул перед собственной рабочей совестью.

— Ты просто испугался, Костя, — вспыхнула Коноплева, — выветрился из тебя эсеровский боевой дух на большевистском митинге.

— Не перебивай, — зло огрызнулся Усов. — Нутром чую, что убийство Ленина — дело не святое… Раньше царских тиранов и деспотов убивали. А Ленин — разив он тиран? Он тоже социалист, как и мы, только по-иному Россию перекраивает. В интересах рабочего класса и трудового крестьянства.

Кроме Коноплевой, Каплан и Новикова никто из боевиков не осудил Усова за отказ стрелять в Ленина. Все молчали. Мрачные. Насупившиеся. Подавленные.

"Притворное равнодушие. На лицах — непроницаемые маски. Играют в непробиваемых, — подумала Коноплева. — Не верят, что убийство Ленина — святое дело. Не дрогнут ли, как Константин Усов? Впрочем, таких как Усов, в отряде немало".

Федор Зубков из рабочей семьи. С 14 лет на фабрике. Активный участник событий 9 января 1905 года, эсеровский боевик. Царские тюрьмы, каторга, побеги. В октябре 1917 года подружился с Виктором Черновым. Защищал Учредительное собрание. Подбивал на выступление против Совнаркома матросню минной эскадры в Кронштадте. И все же на Зубкова положиться нельзя. — думала Коноплева. — Рабочий. Случай с М.В. Родзянко, с генералом А.И.Крымовым весьма и весьма красноречив…

В Февральские дни 1917 года Федор Зубков стал товарищем председателя Военного Комитета в Луге. Из Ставки поступила телеграмма: "Пропустит ли Луга императорский поезд из Пскова в Петроград?"

Зубков ответил отрицательно. Да еще пригрозил расстрелом Николая II и его свиты, если будут пытаться пробиться через Лугу.

Родзянко каким-то образом узнал об этом инциденте и прислал телеграмму: "Луга. Военный Комитет. Если придет императорский поезд, задержите и дайте мне знать, я приеду".

Зубков ответил председателю Государственной Думы: "В вашем приезде не нуждаемся. Поезд к нам не придет".

Вместо императорского поезда в Лугу пожаловал с казачьими полками генерал Крымов. С ним лужане выдержали настоящее сражение. Зубкову пришлось применить артиллерию. Крымова арестовали и доставили в Петроград. Там он и застрелился.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

ЗУБКОВ: Октябрьский переворот Лужский гарнизон поддержал. Вскоре к нам в Лугу заявился теперь сидящий здесь подсудимый Семенов. От имени "Комитета спасения родины и революции" обратился с просьбой, чтобы ему дали отряд солдат для борьбы с питерскими рабочими. Соломон Беленький ответил Семенову, что на Гатчинский фронт, для борьбы с рабочими, Луга не даст ни одного солдата… Драться с рабочим Петроградом мы не желаем. Вот был наш ответ, который не откажется подтвердить Семенов.

….Гоц срочно вызвал меня из Луги в Гатчину. Я сформировал отряд из 25 проверенных членов партии социалистов-революционеров и выехал. В поезде со мной ехали Чернов и Фейт. Когда прибыли в Гатчину, то там уже тлели одни головешки. Офицеры Красновского гарнизона намеревались арестовать Керенского, как путающегося у них под ногами и утратившего реальную власть политика. Я спросил Гоца и Чернова, каковы функции моего отряда? Как хотят его использовать? Оказалось, охранять во дворце Керенского. Он располагался на втором этаже. Он был членом партии эсеров и мы должны были его спасти от ареста. И мы под руководством Семенова устроили Керенскому побег. Переодели его в матросскую форму, посадили на гоночную машину и отправили в Лужский уезд, где он и скрывался почти до самого открытия Учредительного собрания…

Действия Федора Зубкова казались Коноплевой необъяснимыми. То он с Черновым в Петрограде, то охраняет Керенского в Гатчине и помогает бежать, то вместе с большевиком Соломоном Беленьким разоружает казачьи полки в Луге.

Не верит Коноплева рабочим. Непонятна их психология. Впрочем, по-настоящему она в нее никогда не вникала. Стремилась быть на гребне революционной волны. Предугадывать и опережать события. Ее влекли заговоры, закулисная борьба, эффективные террористические акты. Они создали вокруг эсеров, особенно в среде молодежи, ореол героев, пекущихся о благе народа. В партии эсеров можно было одним выстрелом открыть доступ в элиту избранных.

"Зубков — ненадежен, — размышляла Коноплева. — Песенка Усова спета. Семенов не сможет ему доверять… Из рабочих остался один Филипп Козлов, случись осечка — наступит моя очередь выполнить долг перед партией.

Если эсеры хотят возвратиться к власти, нужно убрать с их пути Ленина. Только с его гибелью погибнет и Советская власть".

Свет из окна упал на продолговатое лицо Фанни Каплан. "Какая же она страхолюдина! — Злорадно улыбнулась Коноплева. — Крючковатый нос.

Большие уши. Длинная и тонкая шея. Ощипанная Акатуем гусыня. И чего нашел Новиков в этой узкогрудой фанатичке? — злилась Коноплева. — Таскается за ней по всей Москве. В отряде недавно, а ей уже доверили роль исполнительницы акта покушения. Рекомендуя террористку Семенову, член Военной комиссии при Московском Бюро ЦК партии Иосиф Дашевский многозначительно сказал: "Вполне надежна".

Острый кадык Фанни прикрыт глухим воротником серого клетчатого платья. Сутулая спина, худые плечи. На фоне посветлевшего окна она казалась нахохлившейся птицей. И все же Коноплева понимала, что этой некрасивой, издерганной жизнью и болезнями женщине нельзя отказать в чистоте веры в непогрешимость вождей эсеровской партии, в самоотречении во имя идей народовластия. В глубине и цельности характера. В готовности первой шагнуть навстречу смерти…

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ СТАТЕЙНОГО СПИСКА N 132, СОСТАВЛЕННОГО В КИЕВСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ТЮРЕМНОЙ ИНСПЕКЦИИ 30 ИЮЛЯ 1907 ГОДА

ИМЯ, ОТЧЕСТВО, ФАМИЛИЯ ИЛИ ПРОЗВИЩЕ И К КАКОЙ КАТЕГОРИИ ССЫЛЬНЫХ ОТНОСИТСЯ?

Фейга Хаимовна Каплан. Каторжанка.

КУДА НАЗНАЧАЕТСЯ ДЛЯ ОТБЫТИЯ НАКАЗАНИЯ? — Согласно отношения Главного Тюремного Управления от 19 июня 1907 года N 19641, назначена в ведение Военного Губернажора Забайкальской области для помещения в одной из тюрем Нерчинской каторги…

СЛЕДУЕТ ЛИ В ОКОВАХ ИЛИ БЕЗ ОКОВ? — В ручных и ножных кандалах.

МОЖЕТ ЛИ СЛЕДОВАТЬ ПЕШКОМ? Может.

ТРЕБУЕТ ЛИ ОСОБО БДИТЕЛЬНОГО НАДЗОРА И ПО КАКИМ ОСНОВАНИЯМ? Склонна к побегу.

СОСТАВ СЕМЕЙСТВА ССЫЛЬНОГО. Девица.

РОСТ. 2 аршина и 3 1/2 вершка.

ГЛАЗА. Продолговатые, с опущенными вниз углами, карие.

ЦВЕТ И ВИД КОЖИ ЛИЦА. Бледный.

ВОЛОСЫ ГОЛОВЫ. Темно-русые.

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ. Над правой бровью продольный рубец сант. 2 1/2 длины.

ВОЗРАСТ. По внешнему виду 20 лет.

ПЛЕМЯ. Еврейка.

ИЗ КАКОГО ЗВАНИЯ ПРОИСХОДИТ? — По заявлению Фейги Каплан она происходит из мещан Речицкого еврейского общества, что по проверке, однако, не подтвердилось.

ПРИРОДНЫЙ ЯЗЫК. Еврейский.

ГОВОРИТ ЛИ ПО-РУССКИ? Говорит.

КАКИМ СУДОМ ОСУЖДЕНА? Военно-полевым судом от войск Киевского гарнизона.

К КАКОМУ НАКАЗАНИЮ ПРИГОВОРЕНА? К бессрочной каторге.

КОГДА ПРИГОВОР ОБРАЩЕН К ИСПОЛНЕНИЮ? — 8 января 1907 года.

… Фанни Каплан попала в отряд к Григорию Семенову не сразу, хотя всегда активно боролась за идеи партии социалистов-революционеров, попранные, по ее твердому убеждению, большевиками в Октябре 1917 года. Еще на VIII Совете ПСР она, преодолевая робость, с помощью старого эсера Алясова познакомилась с бывшим депутатом Учредительного собрания Вольским.

Она подошла, назвалась каторжанкой из Акатуя, попросила дать ей какое-нибудь стоящее дело. Пояснений для Вольского не требовалось: дело на языке эсеров, еще со времени их предшественников, обозначало никак не пропаганду, не агитацию, не организационную работу, но только террор. Вольский это понимал. И Каплан понимала. И Алясов понимал. Вольский предложил Каплан встретиться после окончания работы VIII Совета. И снова Каплан пришлось преодолевать робость и еще раз подходить к понравившемуся ей Вольскому. И снова он высказался неопределенно, туманно. Сказал, что для громких дел не пришло еще время. Центральный комитет и он, Вольский, непременно вспомнят о ней, когда нужно будет послужить революции делом…

У Вольского хватило чуткости спросить, откуда она приехала в Москву, как устроена с жильем, где питается, на какие средства существует? Узнав, что она приехала из Симферополя и в Москве находится, что называется, на птичьих правах, определил ее на квартиру к юристу К.И. Рабиновичу. Константин Исаакович к делам Фанни Каплан да и к ней самой повышенного интереса не проявлял. Иногда, правда, заходил в ее комнату, они обменивались приветствиями, вели общие разговоры. Большую часть времени хозяин пропадал в юридической конторе, а дома отсиживался в своем кабинете за чтением судебных материалов.

Не сошлась близко Каплан и с хозяйкой квартиры. Старалась избегать с ней разговоров, не оставаться подолгу наедине, не задавать никаких вопросов и не разглагольствовать о своем прошлом. Вообще не хотела быть для хозяев квартиры навязчивой и, тем более, обузой. Рабиновичи не обижались. Понимали — перед ними человек трудной судьбы. За плечами 11 лет каторги. Взяли ее на содержание. Оплатить это помощью по хозяйству Каплан не могла. Никогда им не занималась. Позавтракав на скорую руку, она уходила в город. Отдельные дни проводила в Сокольническом саду, спешила наверстать упущенное за долгие годы тюрем — вдоволь надышаться свежим воздухом и насладиться общением с природной.

Вспоминая осторожничанье Вольского и других руководителей партии эсеров, с которыми она разговаривала в Москве, Каплан недоумевала: почему ей не дают задания, не привлекают к активной борьбе с большевиками? Не верят?! В таком случае остается действовать самой. Слава богу, кроме эсеров, в Москве есть и другие патриоты…

Каплан трудно пережила разгром Учредительного собрания. Горела желанием свершить возмездие. Убить Ленина. Поддержки у Вольского не встретила и, обуреваемая жаждой действий, еще до встречи с Семеновым, создала в Москве свою террористическую группу. Завербовала старого каторжанина Павла Пелевина, бывшего матроса, без четких мыслей и прочных убеждений. Привлекла Владимира Рудзиевского, присяжного поверенного с белогвардейским оттенком и эсерствующую девицу Марусю, не знавшую своей подлинной фамилии, истинное дитя панели.

Представление о терроре у сподвижников Фанни Каплан было совершенно диким. Пелевин считал возможный отравить Ленина, вложив что-нибудь соответствующее в кушанье. По мнению Рудзиевского, к Ленину надо было подослать врача, который привил бы ему опасную болезнь. Маруся намеревалась убить Ленина кирпичом из-за угла.

Конкретного плана покушения террористы не имели, но на всякий случай обзавелись бомбой. Хранилась она у Каплан. Позднее Фанни передала бомбу Семенову на явочной квартире в Сыромятниках…

Коноплева про себя отметила, что у Каплан одно плечо выше другого. Природа словно умышленно обошла вниманием эту женщину. Впрочем, когда она усталым движением бледной руки сняла косынку, на костлявые плечи упала тугая волнистая коса. Коноплева даже вздрогнула. Черная змеевидность косы еще резче подчеркнула отчужденность и замкнутость Каплан.

Пожизненную или как ее называли "вечную" каторгу Каплан отбывала с Марией Спиридоновой и Еленой Ивановой в Мальцевской тюрьме, а затем — в Акатуе. Здесь она окончательно порвала с анархистами и примкнула к эсерами После Февральской революции получила амнистию. Жила некоторое время в Москве, потом уехала в Крым, жила у подруги — каторжанки Фанни Ставской. Вернулась в Москву. Повстречала немало знакомых — бывших политкаторжан. Ни с кем из них близко не сошлась, а включилась в террористическую работу. Вскоре выяснилось, что на этом поприще не оказалось ей равных…

В тусклых глазах Каплан — ни огонька, ни мысли. Почти не выпускает из тонких бескровных губ папиросу. Куда девалась ее былая живость? Понимала ли она опасность, навстречу которой шла? Безвестная, некрасивая, больная, она была нужна только партии. Кто убьет Ленина? Кто может остановить этого колосса? Только Каплан. Ее рука не дрогнет. Она не намерена ни спорить, ни обсуждать эту тему.

Каплан знала, что самым яростным противником Ленина является Абрам Гоц. От одной мысли, что Ленин стал Председателем Совета Народных Комиссаров, он приходил в бешенство. Малейший успех большевиков раздражал и мучил. Гоц принимал отчаянные попытки устранения Ленина от руководства революцией. Все они заканчивались провалами. И вдруг в отряде Семенова появилась Каплан. Находка для партии эсеров. Семенов твердо уверовал в новоявленную Шарлотту Кордэ и рассказал о ней Абраму Гоцу и Дмитрию Донскому.

По совету Гоца глава московских эсеров Донской решил встретиться с Фанни Каплан. Не похудеет же он от того, что лишний раз назовет Каплан "надеждой революционной России", "звездой народовластия". Возвеличит уголовное убийство до "героического акта" во имя Родины и Свободы. Нет, не похудеет…

У Смоленского рынка, там, где за недостатком мест в торговых помещениях еще недавно продавали прямо с возов разнообразную снедь, торговали вразнос бойкие лотошники, а сейчас примостилась барахолка. На бульварчике, покрытом тусклой пылью, усеянном шелухою от семечек, на облезлой лавочке сидели трое.

Никто не обращал внимания на этих людей, ничем не выделявшихся из тутошней публики. Один, это был Семенов, — обликом похож на мастерового из удачливых — усики в ниточку, жесткий котелок на голове. При кожанке, а вместо манишки — сатиновая косоворотка. Ну и пусть, если так ему хочется. Другой — в офицерском френче, но, кажется, с чужого плеча. Не видно, чтобы спарывались погоны. Когда их спарывают, остается невыгоревший след. В офицерских ремнях с портупеями, в фуражке без кокарды, в безоправном пенсне, не "чеховском", с дужкой, а простом. И, наконец, то ли барышня, то ли дама, она близоруко щурилась и то и дело перекидывала с груди на спину черную длинную косу.

Лавка была простецкая, без спинки, изрезанная перочинными ножами. Семенов сел так, чтобы видеть бульвар и рынок. Прошел какой-то оборванец с тоскливой, чахоточной обезьянкой на руках. Спросил, не купят ли ее почтенные господа. Услыхав отказ, смачно выругался. "Чего только на Руси не увидишь", — сказал Семенов, лишь бы что-то сказать. Разговор не клеился. Все трое почему-то испытывали неловкость. Ее разрядил Донской, как самый старший, что ли? Он поправил портупею, чиркнул сделанной из винтовочной гильзы позеленелой зажигалкой — курил не махорку, папиросы — и кратко, повелительно приказал, чтобы Фанни Ефимовна рассказала о себе.

Готовая к этому неизбежному вопросу — уже довелось "исповедоваться" и Коноплевой, и Семенову — она потеребила тяжелую косу, моргнула близорукими глазами и с неожиданной откровенностью начала:

— Родилась в большой семье. Какая бывает семья у бедного еврейского учителя? Детей полна куча. Нужда — непролазная. Но отец — Каплан вдруг застенчиво улыбнулась — дал мне приличное домашнее образование. Пристально посмотрела на Донского и со значением добавила:

— "Университет" я закончила на каторге.

И умолкла. Заметила нетерпеливое переглядывание Донского и Семенова. Поняла: надо сокращаться. И, разом переменив тон, сказала:

— В 1906 году вместе с Маней Школьник и Ароном Шпайзманом готовила покушение на киевского генерал-губернатора.

— На Клейгельса покушалась, — перебил ее Донской. — Знаю, что струсили ваши коллеги.

— Вот уж нет, — возразила Каплан, — просто переменили почему-то план. Меня в свои намерения не посвятили. Вместо Клейгельса убили черниговского губернатора Хвостова…

— Не убили, а ранили, — поправил Семенов.

— Да, — согласилась Каплан. — Ранили. Арончика Шпайзмана повесили, а Мане Школьник дали двадцать лет каторги…

Донской досадливо поморщился. Кажется, она намерена рассказывать всю историю эсеровского движения.

— Нельзя ли покороче, — мягко сказал Дмитрий Дмитриевич. — Поближе к сути…

— Хорошо, — ответила Каплан, сникая. — У меня получилось нелепо: в комнате, где я квартировала в Киеве, вдруг ни с того ни с сего взорвалась припрятанная бомба. Не знаю почему.

— Понятно почему, — сказал Семенов, — не иначе, как хранили со вставленным запалом, так?

— Так, — подтвердила Каплан.

— Кислота разъела оболочку запала, и случился взрыв, — пояснил Семенов, будто при этом присутствовал.

— Возможно, — согласилась Каплан.

— И? — спросил Донской.

— И — смертная казнь, — гордо сказала Фанни. — Заменили пожизненной. Отбывала в Нерчинске. А точнее — сперва в Мальцевской тюрьме. Ее знаете?

— Знаю, знаю, создали в седьмом году, а в десятом прикрыли, — откликнулся Донской. Дальше…

— Дальше — перевели в Акатуй.

— Традиционная народническая тюрьма, — одобрительно сказал Семенов.

Каплан понравилась Донскому как боевик, как человек с твердой волей и крепкими эсеровскими традициями. Донской понравился Каплан как энергичный, смелый руководитель и, прежде всего, как человек "дела". Он сумел оценить ее безогладный героический порыв, с которым она выступала против Ленина. Каплан гордилась, что ее воодушевил и благословил на подвиг руководитель Московского бюро, член ЦК ПСР. Она шла на покушение от имени своей партии, от имени всех эсеров, защищавших народовластие.

— Ваше имя, Фанни, станет знаменем свободы, — сказал Донской террористке. — Ваш подвиг отзовется в сердце каждого социалиста-революционера.

Особенно тронули Каплан слова Донского о добре, о краткости человеческой жизни. Поэтому надо спешить делать добро. "Как можно жить, не совершая добра!" — восклицал Дмитрий Дмитриевич и восторженно глядел на Фанни. И в самом деле, думала она, что важнее для нее: личное маленькое счастье или счастье всех граждан России? Что есть отдельная человеческая жизнь? Это всего лишь едва заметная искорка в гигантском костре революции. Она может разгореться и может погаснуть. Но как? Тратя тепло только на одну себя или отдавая его другим? Каплан, расставаясь с членом ЦР ПСР Д.Д.Донским, твердо решила отдать тепло своей души другим. Если бы выпала удача выстрелить в Ленина…

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

СЕМЕНОВ: Это произошло в конце мая. Я встретился с Фанни Каплан, которая произвела на меня хорошее впечатление на первом же свидании. Сделал ей предложение войти в нашу группу. У нее было 4 человека.

ДАШЕВСКИЙ: Фанни Каплан работала при Московском бюро ЦК ПСР в технической области. Выполняла отдельные поручения. Каплан одно время была у меня помощницей. Я передал Семенову, что есть старая революционерка, очень хороший товарищ, одержимая мыслью — убить Ленина. Предложил Семенову познакомиться с Каплан, заявить ей, что он имеет определенные полномочия на организацию того дела, к которому ее неудержимо влечет.

КОНОПЛЕВА: Покушение на Ленина расценивалось, как акт политический. Мы старались путем слежки установить часы и дни выездов Ленина. Слежка велась за въездом в Кремль, военным комиссариатом и разными военными учреждениями… Дежурили мы в несколько очередей… Кроме того, мною велась слежка в деревне Тарасовке, по Ярославской железной дороге. Я поселилась там под именем Лидии Николаевны Поповой. На даче жил тогда В.Д. Бонч-Бруевич, у которого бывали видные большевики.

На одном из собраний отряда был поставлен вопрос, на кого первого делать покушение — на В.И.Ленина или на Л.Д.Троцкого. Решено было сделать покушение на того, кто первый будет встречен в благоприятной для террористического акта обстановке…

ЧЛЕНОВ: Само собой понятно, что в партии социалистов-революционеров создалось такое настроение, при котором они считали, что объявить открытый террор по тем или иным соображениям нежелательно, но если в тот или иной момент то или иное лицо, связь которого с партией нельзя доказать, убьет кого-нибудь из господ большевиков, то мы должны этому только радоваться, ибо это покажет всей Европе и всей России, как их ненавидит пролетариат.

И вот отсюда постоянно повторяющиеся, как лейтмотив, разговоры: убить должен рабочий. Отсюда Сергеев убивает Володарского, отсюда в Москве намечаются в числе исполнителей Федоров-Козлов и Усов, и только когда на них получилась осечка, пришлось, скрепя сердце, двинуть на это дело Каплан.

"Честное" слово Абрама Гоца

Семенов не мог не видеть, что с тех пор, как Центральный Комитет ПСР не взял на себя ответственность за покушение на Володарского, боевики заколебались. У рядовых исполнителей террора пошатнулась вера в правильность действий своих духовных наставников. Никому из боевикой не хотелось прослыть зеурядным убийцей с большой дороги.

В Центральном боевом отряде не было ни одного человека, который бы остался равнодушен к поступку Константина Усова. Большинство его осуждало, рабочее меньшинство — поддерживало, но хранило молчание. Усову бросали в глаза обидные слова: "Как же ты тогда не пошел в ЧК и не заявил на нас всех?" Когда идешь рядом с людьми не месяцами, а годами и когда вдруг убеждаешься, что эти люди завели тебя бог знает куда, ты должен поставить перед собой жесточайший вопрос: что важнее личные переживания или требования революции? Для настоящего революционера этот вопрос в конечном итоге предрешен: интересы пролетариата, интересы революции превыше всего. У Константина Усова происходила тогда только внутренняя ломка взглядов, и он продолжал оставаться с теми людьми, с которыми ему уже было не по пути.

Большое влияние на Усова оказывал Григорий Семенов. Он горячо убеждал боевиков, что после убийства Ленина не будет таких заявлений, как после убийства Володарского. ЦК ПСР, партия признают террористический акт немедленно или через некоторое время. Нельзя не считаться с красным террором большевиков.

Кого убивать первым? Ленина или Троцкого? Мнения разошлись. Донской и Тимофеев предлагали убить Троцкого. Гоц — Ленина.

Этот спор Дмитрия Донского и Евгения Тимофеева с Абрамом Гоцем хорошо запечатлелся в памяти Григория Семенова.

С убийственной иронией Абрам Гоц разглагольствовал о том, что Троцкий никогда не верил в социальную революцию рабочих и крестьян. Он — позёр и охотно бы умер, сражаясь за Россию, при условии, однако, чтобы при его смерти присутствовало достаточно большая аудитория. И добавлял:

— Диктатура пролетариата с Троцким для эсеров лучше, чем без него. Надо прежде всего убить Ленина и обезглавить Советскую власть. Семенов возразил Гоцу.

— Политическая обстановка не созрела для подобных террористических актов. Покушение на Ленина надо производить при начинающемся развале Советов. Развала же пока не наблюдается. Большевики, особенно Ленин, пользуются огромной популярностью среди народных масс. Покушение необходимо отсрочить.

Гоц яростно обрушился на Семенова. Доказывал, что для террора политический момент созрел. Убийство Ленина надо осуществить немедленно.

— Поймите, Семенов, — захлебывался Гоц, — сейчас август 1918 года. Что это значит? На Волге и на Урале — эсеры, меньшевики и Антанта. В Приуралье успешно действуют Иванов и Герштейн. В районе Ижевского и Боткинского заводов прочно обосновался Тетеркин. Но — и это уже подтверждено жизнью — нашей гордостью является Среднее Поволжье. Здесь сосредоточены лучшие наши кадры: Климушкин, Брушвит, Фортунатов, Вольский, Нестеров, Маслов, Алмазов, Филипповский, Раков, Веденяпин, Абрамов, Лазарев. В меру сил им помогают испытанные бойцы народовластия Касимов, Жигалко, Подиков. В Поволжье у нас своя армия, свое государство, свое правительство, свои законы и порядки.

— Что верно то верно, — согласился Семенов. — А как обстоят наши дела в Сибири, на Украине и других областях России?

— Лучше и желать нельзя! — воскликнул Гоц. — В Сибири — эсеры, кадеты и Антанта. На Украине — генерал Скоропадский, кадеты и Германия. На Кубани — генерал Алексеев, эсеры и Антанта. В Закавказье — эсеры, кадеты и Антанта. В Архангельске — эсеры, меньшевики и Антанта.

Такого момента партия эсеров давно ждала. 30 августа в Петрограде будет убит Урицкий и мы там станем хозяевами положения. В этот же день надо обязательно убить Ленина и в наших руках может оказаться Москва и все окружающие ее города…

По техническим причинам Ленина убить гораздо проще, чем Троцкого. Маршруты его поездок известны. Троцкий же редко бывает на заводах. Ездит с охраной на броневике.

Смерть Ленина активизирует работу всех демократических и народных партий против большевизма в России. Они пойдут за социалистами-революционерами.

Семенов спросил членов ЦК, возьмет ли партия на себя ответственность за убийство Ленина? Признает ли она террористический удар политической акцией? Если партия и ее Центральный Комитет намерены отказаться от признания акта покушения на Ленина, как это было после убийства Володарского, то боевики вряд ли согласятся продолжать боевую работу в Москве.

Гоц ответил:

— Ввиду большой политической важности готовящихся актов на Ленина, Урицкого, Дзержинского и Свердлова ЦК не заявит о непричастности партии к ним. Возможно, по тем или иным практическим соображениям ЦК замедлит признание актов делом партии, но с тем, чтобы через некоторое время декларировать их открыто.

…Вспоминалось обо всем этом Григорию Семенову без радости. "Голова кругом, — думал он. — Гоцу хорошо в Удельной на даче. Он не видит пытливых, сверлящих и нетерпеливых глаз боевиков. Характеры у всех разные, а лица какие-то одинаковые…

Семенов решительно качнул головой, откинул витой чуб:

— Достаточно ли беседы с тремя членами ЦК дли гарантии партийной законности террористических актов?

За всех ответил Козлов:

— Покушавшийся в случае ареста обязан заявить, что террористический акт является делом партии. Центральный Комитет обязан немедленно открыто признать своей политической акцией любой террористический удар по Советам, нанесенный боевиками Центрального боевого отряда.

Новиков и Зеленков молчали. Спорили Усов, Зубков и Коноплева. Каплан не проронила ни слова. Только стала еще больше дымить папиросой. Наконец, после долгих прений боевики решили, что точка зрения Абрама Гоца в основном приемлема. Но поскольку Гоц не дал никаких официальных обещаний от имени ЦК ПСР, у боевиков должны быть более определенные и более официальные гарантии партийной законности террористических актов на руководителей Советского правительства.

Состоялась еще одна встреча с Гоцем. Семенов подробно проинформировал его о настроении боевиков. Попросил дать официальный ответ: гарантирует ли он от своего имени, что ЦК ПСР не отречется от актов покушения на Ленина, Дзержинского, Урицкого, Свердлова.

— Даю честное слово, — воскликнул Гоц. — Центральный Комитет не заявит о непричастности и признает акты открыто немедленно или через некоторое время.

И как-то особенно доверительно сказал Семенову:

— Все будет хорошо. Партия вас ценит, Григорий Иванович…Надеется на вас…

Скрываясь от ВЧК на даче в Удельной, куда один за другим приезжали функционеры ПСР, Гоц чувствовал себя полноправным вождем и в то же время не хотел единолично брать на себя ответственность за предстоящие события, а они надвигались неотвратимо…

В Сыромятниках начинало светать. Семенов подошел к окну, закурил. Террористы сидели молча, ждали указаний. Усов, Коноплева, Зубков, Ефимов, Новиков, Королев, Пелевин, Федоров-Козлов, Сергеев, Каплан, Иванова… Семенов хмурился — угрюмые лица товарищей не радовали… Он делал все от него зависящее, чтобы покушение на Ленина совершил рабочий. Гоц и Донской рассчитывали на грандиозный фурор. Нужен был такой рабочий, в котором не было бы ни единой крупинки мелкобуржуазного элемента. Семенов нашел такого рабочего в Центральном боевом отряде — Константина Усова, но пролетарий не оправдал доверия.

Сергеев после убийства Володарского ослаб духом и не был способен повторить террористический акт в Москве. Федоров-Козлов? Но какой из него рабочий, когда за каждым поворотом улицы видит свою деревню. Осталась одна надежда — Фанни Каплан…

— Григорий Иванович, — обратилась она к Семенову, — все боевики в сборе…

— Прошу извинить, — встряхнулся Семенов. — Питер вспомнился.

— Питер — не Москва, — бросил реплику Зубков. — Питер был к нам добрее…

— Верно, — заметил Козлов. — Но в Питере мы "охотились" не за Лениным..

— Кончай разговоры, — строго отрезал Семенов. — Слушайте внимательно. Для "глухих" дважды повторять не буду.

Помолчал. Потрогал чью-то фуражку, лежавшую на столе. Кивнул на дверь…

— Все в порядке, — ответил Сергеев. — В дозоре Новиков.

— Друзья! — начал Семенов. — Мы, боевики — исполнители воли нашей партии. Мы постоянно находимся на передовой линии фронта. Постоянно ведем бой с узурпаторами власти — большевиками. Член ЦК Абрам Рафаилович Гоц заверил, что на этот раз от нас не откажутся: партия признает террористический акт на Ленина. Гарантия — честное слово Гоца!

Террористы обрадовано загудели, а Семенов продолжал:

— В пятницу — 30 августа 1918 года Ленин будет выступать на митингах. Чтобы на этот раз не сорвалось — я раскинул сеть пошире. Помните, меткими выстрелами в Ленина, мы изменим ход исторических событий в России. Вернем их на путь народовластия.

Коноплева улыбнулась. Руководителем — единомышленником, боевиком без страха и сомнения, Семенов ей нравился больше.

Семенов подробно проинструктировал террористов, потребовал железной дисциплины.

— Боевику Усову, — сказал в заключение Семенов, — проявившему малодушие, на заводах делать нечего.

Усов побледнел, молча положил на стол револьвер.

— Оружие оставь, — рявкнул Семенов. — Пойдешь дежурить в Петровский парк. Разослав дежурных боевиков-разведчиков, Семенов оставил на явочной квартире только террористов-исполнителей: Фанни Каплан, Лидию Коноплеву и Филиппа Козлова.

— По три пули, — почти прошептал Семенов, — в каждом из ваших револьверов отравлены ядом. Даже при легком ранении яд должен сработать безотказно.

"Хитер, — подумал Козлов. — Не рискнул сказать про яд при всех".

Из Сыромятников Коноплева поехала на Александровский вокзал, Филипп Козлов подался на Хлебную биржу. Фанни Каплан — в Замоскворечье, на Серпуховскую площадь.

Оставшись один, Семенов долго сидел за столом с закрытыми глазами. Он как бы прокручивал в голове отдельные моменты закончившегося заседания партийного ядра Центрального боевого отрада при ЦК ПСР. Кто знает, что теперь в голове у каждого? Убить Ленина… Страшно подумать, не то что вслух произнести. Кажется, он точно определил день и час покушения. Территориально разделил Москву на три условных района. В каждый из них назначил ответственного исполнителя. На каждом крупном митинге будет находиться дежурный боевик, который в случае приезда на митинг Ленина, известит исполнителя. Исполнители… Козлов, Коноплева, Каплан. Усова отстранил. Сказать по правде, никому из них по-настоящему Семенов не доверял, даже Коноплевой. Полагал, что Лида чрезмерно прямолинейна, ей недостает гибкости, недостает порою трезвого разумения, тех качеств, которые Григорий Иванович ощущал в себе. Он был тщеславен и не скрывал этого даже от себя. Был самолюбив — и того не прятал. Был хладнокровен, чем гордился:

Семенов с надеждой думал только о Фанни Каплан. Как только он впервые увидел ее на явочной квартире и побеседовал, сразу почувствовал к ней доверие, даже больше того — увидел в ней родственную душу…

Предложил вступить в Центральный боевой отряд. Свел ее с руководителем Московской организации эсеров. С тех пор Каплан пользовалась неизменным покровительством Донского и особым доверием Семенова. Как-то она проявит себя 30 августа на заводе Михельсона, куда по всем данным должен приехать на рабочий митинг Ленин?…

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

СЕМЕНОВ: Тимофеев сообщил мне адрес Гоца. Встреча с ним состоялась на даче в Удельной. Там оказался и Рабинович. Говорили о терроре. "Теперь развернем работу, — сказал Гоц. — Террор будет иметь колоссальное значение в момент наступления Народной Армии Комитета членов Учредительного собрания на Волге".

После этого разговора с Гоцем, который я лично для себя считал вполне достаточным, начал подготовку покушения на Ленина.

ГЕНДЕЛЬМАН: Зачем вы встречались с Донским?

СЕМЕНОВ: Донской как член ЦК ПСР хотел познакомиться с одной из исполнительниц покушения на Ленина.

ГЕНДЕЛЬМАН: Для Каплан вопрос о санкции ЦК ПСР такой роли не играл, как для вас. Правильно?

СЕМЕНОВ: Нет, играл. Вопрос о санкции ЦК ПСР имел колоссальное значение. Я имею в виду самое важное: не формальное признание, а моральную санкцию партии. Каплан знала, что ЦК ПСР признавал необходимость террора.

УСОВ: Помню слова Ивановой, которая сказала, что для ЦК ПСР очень важно, чтобы исполнителем убийства Ленина обязательно был рабочий. Все боевики высказались за мою кандидатуру. Иванова даже похвалила меня, как честного члена партии — рабочего, самоотверженно борющегося с врагами революции. Для партии эсеров врагом революции являлся Ленин.

ИЗ КНИГИ М.Н.ПОКРОВСКОГО "ЧТО УСТАНОВИЛ ПРОЦЕСС ТАК НАЗЫВАЕМЫХ "СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ"

"Семенову… была вымыта голова, и он был выкинут со своими дружинниками из Петрограда за несвоевременное убийство Володарского.

И вот, через два месяца, тот же Семенов приходит к тому же Гоцу и спрашивает, как ни в чем ни бывало: "А теперь линия ЦК в этом вопросе не изменилась?" Гоц отвечает: "Не изменилась, а впрочем, поговорите с Тимофеевым: я теперь не в курсе дела".

Спрашивается: можно ли себе представить, чтобы в партии, которая не применяет и не собирается применять к своим противникам методов террористической борьбы, происходили такие разговоры между руководителем партийной работы и одним из руководимых, можно себе представить, чтобы к тов. Ленину пришел тов. Дзержинский с вопросом: "А нельзя ли устроить покушение на Пуанкаре?" А Ленин бы ему ответил: "ЦК до сих пор этого избегал, а, впрочем, я теперь в отпуску, подите поговорите с Рыковым, он в курсе дела". Можно себе такую чепуху представить? А вот в партии эсеров такие разговоры велось как совершенно нормальные.

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

После санкции ЦК, переданной Гоцем Семенову, последний сообщил об этом членам боевой организации… и последние тогда потребовали, чтобы ЦК определенно заявил, что он не откажется от актов. Согласно этому решению, Семенов снова отправился к Гоцу на дачу и предложил дать официальный ответ, гарантирует ли он от имени ЦК, что ЦК не отречется от акта. Гоц дал от имени партии честное слово, что ЦК не заявит о непричастности партии и признает акт открыто немедленно или через некоторое время.

На основании этого показания устанавливается: во-первых, связь боевой группы непосредственно с ЦК через Семенова, во-вторых, осведомленность об этом членов ЦК Гоца и Донского, в-третьих, полная уверенность боевиков, что они действуют с санкции ЦК, в-четвертых, формальная гарантия, данная ЦК о том, что он на этот раз не отречется от акта".

На Дворцовой площади и Хлебной бирже

Утром 30 августа на Дворцовой площади Петрограда появился велосипедист. Это был молодой человек в клетчатой кепи, кожаной куртке, бриджах и щегольских желтых крагах. В таких ходили разбогатевшие на войне интенданты царской армии. Он небрежно поставил велосипед у стены здания и уверенно вошел в подъезд Комиссариата внутренних дел.

Леонид Канегиссер вошел в подъезд той половины дворца Росси, которая идет от арки к Миллионной улице. Урицкий всегда приезжал на службу к этому подъезду. Каким образом узнал это Канегиссер? Возможно, что он в предыдущие дни следил за народным комиссаром. У него могли быть сообщники. Помощники. Мог он и запросто узнать у первого попавшего служащего, в котором часу, к какому подъезду приезжает Урицкий.

Риск? Конечно. Но кто не рискует в молодости?

— Товарищ Урицкий принимает? — спросил швейцара Канегиссер.

— Еще не прибыли…

Канегиссер отошел к окну, выходящему на площадь. Сел на подоконник. Снял фуражку и положил рядом с собой. Долго глядел в окно. О чем он думал? О том, что еще не поздно отказаться от страшного дела? Еще можно вернуться на Саперный. Попить чаю с сестрой. Взять реванш в шахматы у отца. Продолжить чтение "Графа Монте-Кристо". О том, что жить осталось несколько минут, что он больше не увидит ни этого солнца, ни этой светлой площади, этого расстреллиевского дворца? О том, что не пора ли снять затвор с предохранителя? О том, что швейцар начал странно коситься на него? Уж не заподозрил ли?

Все это могло так и быть. Ощущения вполне вписывались в психологический настрой террориста. Он напряженно ждал. Люди проходили по площади, а Урицкий все не появлялся. И те двадцать минут его отсутствия показались Канегиссеру вечностью…

Почему же доступ в дом N 5, где помещалась Петроградская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, оказался свободным для велосипедиста в кожаной куртке и желтых крагах? И для всех тех посетителей, что сидели в вестибюле? Все дело было в том, что сразу же после назначения М.С.Урицкого комиссаром, он приказал охрану у подъезда дома N 5 немедленно отменить!

Председатель Петроградской ЧК медленно вошел в подъезд, приветливо кивнул швейцару, не спеша пересек вестибюль и направился к лифту. "Велосипедист" встал с подоконника. Выхватил из-за пазухи кольт. И почти в упор выстрелил в затылок Урицкому. Комиссар упал. Сидевшие в вестибюле люди ахнули и, толкая друг друга, бросились к дверям. Вместе с ними выбежал на улицу и убийца. Если бы Канегиссер надел фуражку, положил в карман оружие и спокойно пошел пешком налево, он, вероятно, легко бы скрылся. Ему стоило свернуть под аркой на Морскую и затеряться в толпе Невского проспекта. Но он сел на велосипед и помчался, что есть силы.

За преступником бросился комиссар Дыхвинский-Осипов. Он трижды выстрелил в "велосипедиста" из браунинга, но не попал. Преступник беспрепятственно удалялся.

В это время из-под арки Главного штаба выехала автомашина германского консульства. Комиссар Дыхвинский-Осипов не растерялся. Вместе с подоспевшими на помощь красноармейцами из охраны решительно преградил автомобилю путь.

— Временно машину конфискуем, — заявил Дыхвинский-Осипов. Вскочил в кабину и приказал растерявшемуся шоферу догнать мелькавшего впереди велосипедиста. Тот уже поворачивал на Дворцовую набережную и мог скрыться из виду. Красноармеец, лежавший на крыле автомобиля, открыл огонь из винтовки. Велосипедист сделал несколько ответных выстрелов и свернул в Мошков переулок /ныне Запорожский/. Затем выехал на Миллионную улицу /ныне Халтурина/, бросил велосипед и вбежал в дом Северного английского общества.

На помощь комиссару Дыхвинскому-Осипову подоспели еще три автомобиля с сотрудниками Центральной комендатуры революционной охраны Петрограда во главе с ее комендантом Шатовым. Из бывших Преображенских казарм, тоже находившихся на Миллионной улице, бежали поднятые по тревоге красноармейцы. По команде Шатова они быстро оцепили дом, в котором скрылся убийца. Шатов приказал прекратить стрельбу и преступника взять живым.

Из окруженного красноармейцами и чекистами здания вышла женщина и сказала, что человек в кожаной куртке спрятался в одной из квартир верхнего этажа. Шатов и два его сотрудника вошли в дом. Чтобы избежать жертв, красноармейцы соорудили из шинели рядового Сангайло подобие чучела, поместили его в лифт и подняли наверх в расчете на то, что преступник через дверь лифта расстреляет все патроны, приняв чучело за красноармейца. Но провести террориста не удалось. Он открыл лифт, взял шинель и надел ее на себя. Спустился вниз по лестнице и попытался незаметно проскочить улицу. Чекистам, охранявшим подъезд, сказал:

— Тот, кого вы ищите, там, наверху.

Казалось, что уловка сработала. Красноармейцы было кинулись вверх по лестнице. Но Сангайло опознал свою шинель. Преступника тут же схватили и обезоружили.

Личность велосипедиста вскоре установили. Двадцатидвухлетний студент 4-го курса Политехнического института. В недавнем прошлом — юнкер Михайловского артиллерийского училища. Член партии народных социалистов. В училище — председатель секции юнкеров-"социалистов". Одно время был комендантом Выборгского района. Активно участвовал в заседании штаба эсеров за Невской заставой.

А.В.Луначарский указывал на суде, что Канегиссер был членом организации М.М.Филоненко — поручика царской армии, известного издевательским отношением к "низшим чинам" и заслужившим ненависть солдат. Он был человеком огромного честолюбия, карьеристом, склонным к авантюрам. Это был тот Филоненко, которого Керенский назначил военным комиссаром Временного правительства при 8 — й армии генерала Л.Г.Корнилова — претендента в военные диктаторы России. И Филоненко не замедлил стать его ближайшим советником и сподвижником. Не случайно Корнилов намечал его членом правительства военной диктатуры. Он участвовал в расстреле 26 бакинских комиссаров.

После Октябрьской революции Канегиссер вращался среди антисоветски настроенных офицеров и юнкеров, участвовал в подпольных военных группировках, создававшихся в Петрограде Филоненко и Савинковым, Гоцем и Авксентьевым. Он был одним из активных сторонников террористической борьбы против Советской власти. Эрудированный, не без способностей, Канегиссер был сыном богатых родителей, подлинным представителем "золотой" молодежи буржуазно-помещичьей России. Эсеры держали его до поры до времени в тени, и вот наступил день и час его действий: Председатель Петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий пал, сраженный пулями Канегиссера.

Следователь Антипов, допрашивая Канегиссера, внутренне поражался: убийца Урицкого рассказывал о себе без утайки. Но ни словом не заикнулся о главном — сообщниках, руководителях террора. Выходило, что их вроде бы и не существовало. Об этом же свидетельствует и официальный документ. В нем сказано: "При допросе Леонид Канегиссер заявил, что он убил Урицкого не по постановлению партии или какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и за расстрел своего друга Перельцвейга, с которым был знаком около 10 лет. Из опроса арестованных и свидетелей по этому делу выяснилось, что расстрел Перельцвейга сильно подействовал на Леонида Канегиссера. Узнав о расстреле, он уехал из дому на несколько дней — место его пребывания за эти дни установить не удалось".

Запись следователя весьма противоречива. Она наводит на многие вопросы, на которые следствие должно было ответить и не ответило. По признанию следствия "точно установить путем прямых доказательств, что убийство Урицкого было организовано контрреволюцией, не удалось". Значит, прямых доказательств не нашли, а косвенных было предостаточно? Да и могло ли быть простым совпадением убийство Урицкого в Петрограде и тяжелое ранение Ленина в Москве в один и тот же день — 30 августа 1918 года? Почему это не насторожило следствие? Почему эта "случайность" не фигурирует в следственных материалах, а всячески обходится следователями? На фоне злодейского покушения эсерки Каплан на Ленина, видимо, как-то сглаживалась острота восприятия убийства Урицкого в Петрограде.

Следствию так же не удалось точно установить, когда было решено убить Урицкого. Но о том, что на него готовится покушение, Урицкий знал. "Его неоднократно предупреждали и определенно указывали на Канегиссера, — говорится в следственных документах, — но т. Урицкий слишком скептически относился к этому. О Канегиссере он знал хорошо по той разведке, которая находилась в его распоряжении".

Петербург 1918 года кишел заговорщиками — монархическими и республиканскими. С кадетской и эсеровской примесью. С немецкой ориентировкой и союзной. Удары тех и других направлялись против большевиков. Петроградская ЧК не успевала разоблачать одних врагов революции, как появлялись другие. В одну из облав попал близкий друг Леонида Канегиссера — некто Перельцвейг. Суд был коротким и однозначным — расстрел. Сам Канегиссер оказался не схваченным и не арестованным по чистой случайности. Он ходил вооруженным с головы до ног и публично грозился отомстить за смерть друга взрывом Смольного.

В дни, предшествовавшие покушению на Урицкого, мать Леонида Канегиссера часто видела сына за беседой с Германом Лопатиным. О чем они так оживленно и заинтересованно говорили, она не знала. При ее приближении они замолкали. Но однажды она слышала, как Лопатин говорил Леониду:

— Есть, Леонид, обязательная воинская повинность. Но нет обязательной революционной повинности. Все революции обыкновенно творятся добровольцами.

По какому поводу были сказаны эти слова, мать Канегиссера не знала. Но они ее насторожили. Безусловно, речь шла о каких-то высоких замыслах. О жертвенности во имя революции. Во имя свободы. Более жертвенно настроенного человека, чем Лопатин, хозяйка дома не встречала. Ее сын буквально боготворил Германа и впитывал в себя каждое произнесенное им слово. Нелестно отзывался народоволец об Урицком. По его мнению, мещанин из города Черкасс, комиссионер по продаже леса, меньшевик, перекрасившийся в большевика, беспардонно распоряжался свободой и жизнью нескольких миллионов людей Северной Коммуны.

Белоэмигрантский писатель Марк Алданов вспоминал, что после смерти Урицкого, коммунистическая печать изобразила его беззаветным рабом идеи, фанатиком большевистского корана. Выразил сомнение, что это было именно так. Фанатик — комиссионер по продаже леса! И меньшевистское прошлое не тянуло на фанатика. Да и в сам "коран большевизма" он уверовал только за несколько месяцев до своей кончины.

У меньшевиков Урицкий никогда не считался крупной величиной. Самое большее, чего он достиг и что ему зачтется историей — это личное секретарство у Г.В.Плеханова.

Но справедливости ради заметим, что в 1912 году Моисей Соломонович все же был избран в организационный комитет РСДРП/меньшевиков/. Оказывается, серый, да не совсем.

В дни Октябрьского вооруженного восстания Урицкий стал членом ВРК, затем — комиссаром по делам Учредительного собрания. И в этой должности проявил себя решительным сторонником Ленина. Хотя до этого многожды был им бит, так как по вопросу о Брестском мире стоял на позициях "левого коммунизма".

Почему М.С.Урицкий избрал для себя полем деятельности чрезвычайную комиссию? Перед ним были открыты и другие дороги. И надо признать, что мест у власти освободилось много, а людей компетентных было мало. Характер отдельных лидеров большевизма сказался самым непосредственным образом в сделанном ими выборе. Ленин взвалил на свои плечи всю полноту власти. Троцкий облюбовал место, которое должно было сразу стать на виду у всего мира — народный комиссар по иностранным делам. В военные гении смело шагнул Крыленко. Урицкий воевать не любил. Говорить красиво не умел. Партия предложила ему пост главы Петроградской ЧК. Партии, к которой он только что примкнул, — отказать было нельзя. И на него сразу, обвалом свалилась вдруг и власть — громадная, настоящая власть. Не стесненная ни законами, ни формами суда — ничем, кроме "революционной совести"…

Весьма необычен и тот факт, что за несколько дней до покушения — Канегиссер разговаривал по телефону с Урицким.

— Знаете с кем я говорил сегодня? — сказал Леонид Герману Лопатину.

— С кем?

— С Урицким.

О чем говорил Канегиссер с Урицким — осталось неизвестным…

Мать убийцы М.С.Урицкого продержали в тюрьме сравнительно недолго. Как только сына казнили, ее выпустили. Вернувшись домой, она узнала, что в больнице умирает Герман Александрович Лопатин. Не откладывая на завтра, Р.Л.Канегиссер поехала в Петропавловскую больницу. Германа Александровича застала еще в полном сознании.

— Счастлив увидеть Вас перед смертью, — сказал он. — Думал, Вы на меня сердитесь.

— За что?

— За гибель Вашего сына…

— Чем же Вы в ней виноваты?

Герман Александрович промолчал. Не сказал больше ни слова. Он умер через несколько часов и унес свою тайну в могилу.

Что же происходило 30 августа 1918 года в Москве? Секретарь МК РКП/б/ В.М.Загорский, получив известие об убийстве М.С.Урицкого в Петрограде, немедленно послал В.И.Ленину записку. Предупредил о грозящей ему опасности, просил воздержаться от поездок на митинги.

Записку Загорского передал телефонист Верхнего Кремлевского коммутатора П.Д.Дмитриев. Владимир Ильич прочитал ее, взглянул на часы и спокойно сказал:

— Позвоните товарищу Гилю в гараж. Поедем на Хлебную биржу.

За обедом Мария Ильинична пыталась отговорить Владимира Ильича от поездки на митинги. Ленин отшучивался, посмеивался над опасениями сестры.

Зазвонил телефон. Мария Ильинична взяла трубку.

— Тебя, Володя.

— Я слушаю, кто говорит?

— Людвинская, Владимир Ильич. Звоню по просьбе товарища Загорского.

— И какая у него просьба, товарищ Таня?

— Да вот… — смутилась Людвинская. — Он хотел напомнить вам о решении бюро МК, чтобы вы временно воздержались от выступлений на митингах. Она хотела сказать: "В связи с участившимися случаями террористических актов врагов революции", но Владимир Ильич прервал ее:

— Что? Что? Вы хотите прятать меня в коробочке, как буржуазного министра?

Людвинскую у телефона сменил Загорский.

— Обстановка тревожная, — говорил секретарь МК. — Пролетариат должен оберегать своего вождя. Просим вас сегодня на митинги не ездить…

— Товарищ Загорский, — сердито возразил Ленин, — я отказаться от выступления на Хлебной Бирже и на заводе Михельсона не могу, во-первых, потому, что обещал быть на собрании; во-вторых, считаю принципиально важным в настоящее время выступать на рабочих собраниях. И положил трубку телефона.

Мария Ильинична с минуту выждала, а потом тихо спросила:

— Все-таки едешь?

— Бог не выдаст… — примирительно улыбнулся Владимир Ильич.

— Ты удивительно беспечен, Володя. В таком случае — я еду с тобой…

— Сегодня не получится. В другой раз — обязательно поедем вместе, обещаю.

Мария Ильинична вздохнула: ни под каким предлогом задержать невозможно. С тревогой прислушивалась к удаляющимся шагам Владимира Ильича, гулко раздававшимся в сводчатом коридоре старинного здания Совнаркома.

… За 2–3 часа до начала митинга на Хлебной бирже секретаря Басманного райкома Е.М.Ямпольскую вызвали в МК партии и сообщили, что в связи с тревожным положением В.И.Ленину предложено сегодня не выступать. Понятно, как дороги были трудящимся выступления Владимира Ильича. Как все стремились послушать его, какой это был праздник для всего района. Но в обстановке того времени Ямпольская все же почувствовала облегчение, что Ленина на митинге не будет…

На Хлебную биржу для выступления на митинге приехало несколько видных работников партии. Среди них были А.М.Коллонтай и Емельян Ярославский.

Помещение Хлебной биржи имело только один вход с широкой лестницы, которая вела непосредственно с площади в зал, на второй этаж.

Против входа в зал находились грубо сколоченные подмостки, на которых стоял стол для президиума и откуда выступали ораторы. Митинг начался вовремя. Первой слово попросила А.М.Коллонтай. Слушателей было достаточно. Большинство — рабочие, работницы и красноармейцы. Ямпольская, убедившись, что все идет хорошо, прошла центральным проходом и остановилась в конце зала у окна. Оно выходило на Гавриковскую площадь. Взглянув в окно, она увидела, что по площади к зданию Хлебной биржи бегут люди. Особенно ее поразили женщины. Они на ходу снимали фартуки и спускали закатанные рукава кофточек и платьев. Ничего не понимая, Ямпольская двинулась было к выходу, но увидела, что со сцены в проход спрыгнул Емельян Ярославский и быстро пошел кому-то навстречу. В зал Хлебной биржи входил В.И.Ленин и за ним толпа людей. Ярославский обнял Владимира Ильича за плечи и повел вперед, к трибуне. Раздались бурные, восторженные аплодисменты. Владимир Ильич несколько раз пытался успокоить собравшихся, но овации еще более усиливались. Террорист Федоров-Козлов, захваченный волной энтузиазма, вместе с рабочими неистово кричал пролетарскому вождю "Ура!" Потом вдруг опомнился и затих…

В.И.Ленин выступал с речью "Две власти /Диктатура пролетариата и диктатура буржуазии/". Призывал рабочих к революционной бдительности, к беспощадной борьбе с контрреволюцией на Кавказе, Украине, в Сибири и на Волге, где Советы свергнуты и "большевистские деятели отданы на растерзание чехословацким наймитам и российским белогвардейцам".

— У нас один выход, — говорил Ленин, — победа или смерть!

В.И.Ленин говорил не больше двадцати минут. Он никогда не скрывал от народа правду, как бы тяжка она ни была. Так было и на этот раз. Но, говоря о различии между пролетарской и буржуазной диктатурой, Владимир Ильич подчеркивал силу пролетарской диктатуры, опирающейся на массы и проводящей в жизнь политику в интересах народа.

Владимир Ильич предостерегал об опасности для Советской власти со стороны внутренней контрреволюции и начавшейся иностранной военной интервенции. К этому времени в Архангельске успели уже высадиться английские и американские войска, на Урале и в Поволжье восстал чехословацкий корпус. В Самаре образовалось контрреволюционное правительство из бывших членов Учредительного собрания. На Дону и Кубани генералы Краснов и Каледин формировали полки и дивизии из казаков и офицеров. Украина, Белоруссия и Прибалтика захвачены германскими войсками… Ленин призвал трудящихся для защиты Советской власти идти в ряды Красной Армии.

— Как бы небыли велики переживаемые трудности, — говорил Ленин, — они носят временный характер и будут преодолены.

Много было задано Владимиру Ильичу вопросов. Всем хотелось услышать ответ от Ленина, от человека, которому доверяли больше, чем себе, и тогда, казалось, легче будет перенести, преодолеть те трудности, о которых он только что говорил и которые сулило надвигающиеся осень и зима.

Федоров-Козлов напряженно ловил каждое слово Ленина о рабочих, о их роли в революции, об их исторической ответственности за судьбы социализма в России.

В толпе, окружавшей Ленина, Ямпольская заметила спешно пробирающегося к выходу члена райкома Федора Шабловского, которому было поручено охранять Владимира Ильича на митинге и проводить затем до Замоскворечья. Но Владимир Ильич вежлива отказался от его услуг. Федоров-Козлов слышал, как Ленин сказал:

— Не беспокойтесь, мы с шофером знаем дорогу. Спасибо, сопровождать меня не надо.

Федоров-Козлов пришел на Хлебную биржу убить Ленина. Не убил. Не решился на такой ответственный шаг. Шаг можно было сделать, но поправить нельзя. И он не решился. Подавленный вышел на улицу. Подошедшему к нему Зубкову сказал:

— Не мог. Рука не поднялась.

— Правильно сделал, — ответил Зубков. — Никто из рабочих не будет стрелять в Ленина. Я выхожу из партии эсеров.

— Не партия, — злобно буркнул Федоров-Козлов, — а банда политических убийц.

— Это ты в точку попал, — горячо заметил Зубков. — Не знаешь, куда поехал Ленин с Хлебной биржи?

— На завод Михельсона.

— На завод Михельсона? Туда же назначена исполнительницей Фанни Каплан, — встрепенулся Зубков. — Дежурным боевиком у нее сегодня Василий Новиков. Они убьют Ленина. Я — в Замоскворечье. Может, еще успею помешать…

Не успел…

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

БИЦЕНКО: Федоров-Козлов и Зубков — рабочие-боевики. Оба — бывшие члены партии эсеров… Но была ли у Федорова-Козлова и Зубкова самая простая, твердая, спокойная уверенность в том, что они творят святое дело? Был. ли тот обязательный для сознательного боевика порыв, с которым он бросается в "бой кровавый, святой и правый". Нет, не было. Зубков рассказал, как он делился своими сомнениями с Каплан, как относился к тому, что Усов, а затем Федоров-Козлов не стреляли в товарища Ленина. Он объяснил это тем, что в глубине души рабочие сознавали, что нельзя поднимать руку на социалиста.

ЗУБКОВ: Обстановка, в которую мы попали в боевой организации, была такова, когда говорят: вот вам санкция ЦК и честное слово Гоца на разрешение покушения на Ленина. Но когда убьете Ленина или Володарского, то не называйте себя членами партии социалистов-революционеров.

БИЦЕНКО: Естественен вопрос: что же они, Козлов, Зубков, действительно такие слабые, поскользнувшиеся, как выражался… Гоц обо всех боевиках, которые от них ушли. Ничего подобного. Они не верили, что, убивая Ленина, совершают святое дело во имя революции.

КРЫЛЕНКО: Мы установили, что Усов и Козлов не стреляли, что Зубков не хотел стрелять: они были убеждены, что выстрелить не могли, потому что у них рука на Владимира Ильича не поднялась. Так поступили рабочие. Так было до трагического дня 30 августа…

Чёрный день августа

Замоскворечье. Серпуховская площадь. Завод Михельсона. Председатель завкома Николай Иванов озабоченно посматривал на часы: пора открыть помещение для митинга. Рабочих приглашать не приходилось. Ждали Ильича.

Митинги на заводе всегда проводились в Гранатном корпусе завода, немного похожим на сарай. На этот раз к михельсоновцам пришли не только жители окрестных улиц, многие притопали из Даниловской и Симоновской слобод. Увидеть Ленина и услышать его хотелось каждому. Рабочие искали у него ответа на самые тревожные и самые сложные вопросы жизни.

Председатель завкома распахнул двери, рабочие дружно хлынули в зал. Только заядлые курильщики остались у входа и просили товарищей занять местечко поближе к трибуне, чтобы можно было получше рассмотреть Ленина.

Гранатный корпус завода Михельсона после Октября 1917 года как единственное вместительное здание в Замоскворецком районе, находившееся в самой глубине Москвы, было приспособлено рабочими для митингов и собраний. Они были здесь удивительно многолюдными тогда, когда приезжал Владимир Ильич Ленин.

Со двора в Гранатный корпус вела довольно шаткая лесенка. Свет в зал проникал сверху — окна находились под потолком. Стулья и скамейки подступали к невысокому деревянному помосту, на котором стоял массивный стол президиума.

На помост бесцеремонно забрался какой-то верзила в матросском бушлате и бескозырке. В развалку, вихляющей походкой подошел к столу… Взял графин с водой. Взболтнул. Наполнил стакан. Жадно выпил. Вытер рот рукавом и, спрыгнув с помоста, скрылся в толпе. Возле помоста шныряли ребятишки. Председатель завкома цыкнул на них — дети присмирели. И они терпеливо ждали приезда Владииира Ильича.

Внимание Иванова привлекла незнакомая женщина. "Не заводская, — подумал председатель завкома. — Может, из редакции?"

Незнакомка, читая газету, то и дело беспокойно поглядывала по сторонам. Прислушивалась к разговорам рабочих. Иванов хотел подойти, спросить, откуда она, но его окликнул старый слесарь, сосед по квартире.

— Не видать Ильича… Приедет ли?

— Обещал. Ждем с минуты на минуту.

Незнакомка встрепенулась, убрала газету в портфель и направилась к выходу. Верзиле — матросу, курившему у двери, шепнула:

— Должен приехать…

Замосквореченцы все подходили и подходили. Появилась в зале и кастелянша Петропавловской больницы Попова. Она пришла на митинг не только для того, чтобы увидеть Ленина, но и сказать ему хоть несколько слов. Вдруг об этом напечатают в газетах? Обомлеют на работе приятельницы. Прибегут с расспросами соседки. О ее разговоре с Лениным узнает вся Москва!

Гранатный корпус завода гудел. Людей набралось великое множество. Кастелянша упорно протискивалась вперед, то и дело оглядываясь. Она сообразила, что лучше всего поджидать приезда Ленина у трибуны. И с новыми силами устремилась вперед сквозь толпу. На нее шикали, толкали в спину, но кастелянша не сдавалась. Наступала кому-то на ноги, толкала. Ее тоже не щадили.

Один за другим сменялись на трибуне ораторы. Попова машинально им аплодировала. Вместе с рабочими кричала: "Мир хижинам, война дворцам". И все поглядывала в сторону входной двери, которую загораживал верзила-матрос…

Степан Гиль отметил: Ленина во дворе завода никто не встречал. Он вышел из автомобиля, постоял, огляделся и быстро направился в Гранатный корпус. Он не раз уже здесь бывал и знал, где проходили митинги.

Гиль развернул машину. К нему подошли какие-то женщины. Одна из них спросила:

— Кажется, товарищ Ленин приехал?

— Не знаю, — сухо ответил Гиль.

Женщина рассмеялась:

— Как же так? Шофер и не знаете, кого привезли?

Гиль нахмурился, но ответил сдержанно:

— Какой-то оратор. Сколько я их перевозил по заводам? Всех не упомнишь…

Женщина пожала плечами и решительно направилась к распахнутой двери Гранатного корпуса, откуда доносился плеск аплодисментов. Шофер недоуменно посмотрел ей вслед: чего привязалась? Прилипла, как репей.

Гиль вышел из машины. Походил по двору. Подумал: "Слишком дамочка любопытна. Впрочем, любопытными хоть пруд пруди. Куда ни приедешь — лезут с расспросами. Возможно, он резковат, на что поделаешь — служба".

… Бурей восторженных аплодисментов встретили рабочие Ленина. Поднявшись на помост, он на ходу снял пальто, присел на свободный стул в президиуме.

Председатель митинга объявил:

— Слово предоставляется товарищу Владимиру Ильичу Ульянову — Ленину. Долго длилась овация. Наконец, аудитория притихла, Владимир Ильич вышел к трибуне.

— Нас, большевиков, постоянно обвиняют в отступлении от девизов равенства и братства. Объяснимся по этому поводу начистоту. Какая власть сменила царскую? Гучковско-Милюковская, которая начала избирать в России Учредительное собрание. Что же в действительности скрывалось за этой работой?

Ленин говорил уверенно, просто и доходчиво:

— Возьмем Америку, самую свободную и цивилизованную демократическую республику. И что же? Там нагло господствует кучка миллиардеров, а народ — в рабстве и духовной неволе. Фабрики, заводы, банки и все богатства страны принадлежат капиталистам, а трудящимся — беспросветная нищета. Спрашивается, где тут хваленые равенство и братство? Нет их! Где господствуют демократы, там неприкрытый, подлинный грабеж. Мы знаем истинную природу так называемых демократий.

— Верно! Правильно!

— Согласитесь… — продолжал Ленин, — кто трудится, имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ. И мы провозглашаем: все рабочим, все трудящимся!

Каплан тревожно озиралась по сторонам. Ей стало жутко: рабочие пойдут за Лениным и большевиками до конца. Не остановятся на полпути. Повернулась и стала торопливо пробираться к выходу. Пришло ее время…

Заканчивая выступление, Ленин обратил внимание рабочих на контрреволюционный мятеж чехословаков. Их восстание — дело рук международного капитала. Владимира Ильича заглушили гневные голоса рабочих:

— Долой империалистов! Мы, как один, направимся на защиту революции! Мы — за Советскую власть!

В президиум посыпались записки от рабочих, желающих добровольно идти на фронт. Их набралось более двухсот. Но были и другие записки: "Довольно, большевики, поцарствовали, не больше недели вам жить осталось". "Будут шкуры в вас, большевиков, содраны и высушены на переплетную кожу".

Ленин огласил одну из таких записок и, переждав гул возмущения, сказал:

— Если кто-нибудь из рабочих не согласен с нашей политикой, может здесь открыто выступить. Но я вижу, что эти записки писала не рабочая рука. Это писали те, кто стоит на страже интересов капиталистов. У них не хватает мужества выступить здесь с трибуны и заявить открыто, что они хотят восстановить капиталистический строй и возвратить заводы капиталистам… Но рабочие Москвы, которые завоевали свободу, которые славно дрались на Октябрьских баррикадах, не сдадут своих завоеваний.

Владимир Ильич извинился: ответить на все поданные в президиум записки не может — очень спешит на заседание Совнаркома.

— Обязательно отвечу на записки в другой раз, — заверил Ленин рабочих и направился к выходу.

Образовался живой коридор. По нему пошел Ленин. Рядом с ним мелькнул платок кастелянши Поповой. Какой-то гимназист подал Ленину записку. Владимир Ильич не останавливаясь, взял ее. Едва миновал матроса, стоявшего у двери, как тот ахнул и упал под ноги рабочим. Образовалась пробка. Основная масса рабочих не успела выйти во двор.

Почти у самой машины Ленина остановила кастелянша Попова и пожаловалась на несправедливость работников заградительных отрядов на железных дорогах.

— Почему они, — говорила Попова, — отбирают хлеб, который люди везут из деревни от родственников? Ведь издан декрет, чтобы не отбирали.

— Заградотрядчики иногда поступают неправильно, — согласился Ленин. — Но эти явления — временные. Снабжение Москвы хлебом скоро улучшится.

Разговор Владимира Ильича с кастеляншей Поповой и еще с одной женщиной продолжался одну-две минуты. И когда он сделал последний шаг к машине, взялся за ручку двери, раздался первый выстрел…

Шофер Гиль, сидевший за рулем, вздрогнул и обернулся. Из-за спин рабочих, провожавших Ленина, высовывалась женская рука с револьвером. Раздались один за другим еще два выстрела. Шофер выскочил из машины и бросился к террористке.

Окружавшие Ленина рабочие на какое-то мгновение оцепенели. Все произошло в считанные секунды. Владимир Ильич пошатнулся и стал медленно оседать на землю. Он не видел, кто в него стрелял. Пытался повернуться…

Гиль устремился за террористкой, а потом спохватился: Владимир Ильич — один!

— Убили! Убили! — кричала в испуге какая-то женщина. Шофер вернулся к машине. Ленин лежал на земле. Гиль наклонился над ним и услышал:

— Поймали его или нет?

Владимир Ильич думал, что в него стрелял мужчина.

— Молчите. Вам тяжело говорить, — задыхаясь от волнения выдавил Гиль и увидел матроса, бегущего к автомобилю.

Заслонив собой Ленина, направил на матроса револьвер.

— Стой! Стреляю!

Матрос резко метнулся в сторону и скрылся за воротами.

К шоферу подбежала пожилая женщина и, приняв Гиля за террориста, в ужасе закричала:

— Что вы делаете! Не стреляйте! Это же Ленин!

— Это свой, свой! — успокаивали ее подоспевшие из Гранатного корпуса рабочие.

Красноармеец Сафронов пытался узнать у Гиля, кто стрелял в Ленина. Тот ничего вразумительного сказать не мог. Помогли дети, игравшие во дворе. Во время революции они уже привыкли к выстрелам и не испугались.

— Та, которая стреляла, — сказали они, — побежала на стрелку к трамваю. Услышав эти слова, помощник военного комиссара 5-й Московской Советской дивизии С.Н.Батулин бросился за террористкой вдогонку.

Когда раздались револьверные выстрелы, Батулин поначалу принял их за выхлопы автомобильного двигателя. Но когда люди во дворе в панике бросились врассыпную, он увидел Ленина, ничком лежавшего на земле. И не помня себя закричал:

— Держите убийцу товарища Ленина!

Батулин бежал по Серпуховке, обгоняя перепуганных людей. У трамвайной стрелки увидел женщину с портфелем, прячущуюся за деревом.

— Зачем вы стреляли в товарища Ленина?

— А вам зачем это знать? — зло отрезала женщина, затравленно озираясь.

Интуиция не подвела Батулина. Подбежавшие рабочие опознали в задержанной женщине террористку. Он еще раз спросил задержанную:

— Вы стреляли в товарища Ленина?

Женщина ответила утвердительно, но отказалась назвать свою фамилию и принадлежность к какой — либо партии.

Из толпы по адресу террористки, закрывавшей лицо рукой, неслись бранные слова и проклятия.

— Нечего закрываться. Умела стрелять, умей людям и в глаза смотреть!

Террористку доставили в Замоскворецкий Военный Комиссариат. Здесь ее допросил председатель Московского Революционного Трибунала А.М. Дьяконов. Преступница назвалась Фанни Ефимовной Каплан. Подчеркнула, что под этим именем она отбывала каторгу в Акатуе.

Председатель Московского ревтрибунала попросил трех женщин обыскать покушавшуюся на жизнь В.И.Ленина террористку Ф.Е.Каплан и подозреваемую соучастницу в преступлении М.Г.Попову. Обыскивавшие арестованных З.И.Легонькая, Д.Бем, З.И.Удотова оставили письменные свидетельства.

Зинаиде Ивановне Легонькой было 23 года. Родилась она в Екатеринославской губернии, в поселке Юзовка, в семье рабочего. Окончила городское реальное училище. Вышла замуж. Муж — на фронте. Не видела его четыре года. До Февральской революции 1917 года работала кондуктором трамвая. В 1917 году вступила в РСДРП/б/. После Октябрьской революции, в начале 1918 года стала письмоводителем регистрационной части особого отдела 13-й Армии. В эти дни находилась в Москве, являлась слушателем школы красных офицеров и сотрудником Замоскворецкого Военного Комиссариата /чекистом-разведчиком/.

Занятия в школе красных офицеров проходили с семи часов вечера до девяти. После первого перерыва /читалась лекция/ прибежал один из курсантов школы и сказал, что на заводе Михельсона ранен Ленин. Зинаида Легонькая, будучи чекистом-разведчиком, поспешила в Замоскворецкий Военный Комиссариат. В дверях встретила Председателя Московского ревтрибунала А.М.Дьяконова. Он ее хорошо знал и попросил руководить проведением обыска Каплан и Поповой.

В Военном Комиссариате Легонькая встретила, кроме Дьяконова, Иосифа Косиора, Жукова, Наджарову, Саусского и сотрудника ВЧК Замоскворецкого района Григория Федоровича Александрова, впоследствии ставшего комендантом Московской ЧК.

3. И.ЛЕГОНЬКАЯ: Дьяконов сказал мне: "Вы обязаны исполнить поручение: обыскать преступницу, которая покушалась на тов. Ленина…" Вооруженная револьвером, вместе с двумя другими женщинами, я приступила к обыску… У дверей стояли красноармейцы в количестве трех человек. Обыск происходил на третьем этаже по правую сторону, в отдельной комнате в помещении Военного Комиссариата Замоскворецкого района. После обыска в комнату вошли т.т. Беленький, Дьяконов, члены ЧК Замоскворецкого района т.т. Захаров, Степной, Осовский и др. Они допросили Каплан и приказали отвезти в ВЧК на Лубянку.

Доставка арестованных Каплан и Поповой на Лубянку была поручена члену коллегии ВЧК А.Я.Беленькому. В деле Ф.Каплан сохранился мандат за N 23514 от 30 августа 1918 года. Мандатом предписывалось: "Забрать арестованных, стрелявших в тов. Ленина из Замоскворецкого комиссариата…"

В одном автомобиле с Каплан поехал Александров, в другом, грузовом /из Красного Креста/, поехала с Поповой Зинаида Легонькая. Сдали арестованных в ВЧК. "При мне, — писала Легонькая, — Каплан спросили, какой она партии? 0тветила: была раньше членом социалистов-революционеров, но после покушения в Киеве, которое ей было поручено, была сослана в ссылку как анархистка. На вопрос: почему вы покушались на тов. Ленина? Она ответила: вам ничего не скажу…

Ровно через год, в сентябре 1919 года на З.И.Легонькую поступил в ВЧК донос Горячева. Он писал: "Работая по делу готовящегося восстания в Москве, слышал, как гр. Нейман говорил, что в покушении на тов. Ленина участвовала некая Легонькая Зинаида, причем эта Легонькая якобы и произвела выстрелы".

ВЧК, ознакомившись с материалом гр. Легонькой 3.И. и делом Фанни Каплан, постановила: гр. Легонькую 3.И. задержанию не подвергать. Дело доследовать в смысле допроса свидетелей, указанных в деле Легонькой. Мерой пресечения избрать подписку о явке в особый отдел ВЧК по первому требованию.

Видимо, наверстывая упущенное, чекисты попросили 3.И.Легонькую вспомнить, что она нашла, когда обыскивала Ф.Каплан 30 августа 1918 года в Замоскворецком Военном Комиссариате. Зинаида Ивановна ответила, что в портфеле у Каплан были найдены: "Браунинг, записная книжка с вырванными листами, папиросы, билет по ж.д., иголки, булавки, шпильки и т. п. всякая мелочь… А во время того, когда ее совсем раздевали наголо, то не могу вспомнить нашли чего-нибудь или нет…"

В протоколе допроса Д.Бем, обыскивавшей Ф.Каплан вместе с З.И.Легонькой, говорилось, что она обнаружила в ботинках оберточную бумагу, четырехугольный конверт со штампом Российской Советской Федеративной Республикой Военного Комиссариата СР и СД Замоскворецкого района". (31 августа 1918 года на допросе в ВЧК Ф.Каплан заявил Скрыпнику, что бумажки, найденные в её ботинках, дали ей в Замоскворецком Военном Комиссариате, когда она попросила чего-нибудь, чтобы подложить, потому? что в ботинках оголились гвозди, а стелек не было.)

Обнаружено также 8 головных шпилек, две английских булавки и одна брошка.

Допрос Д.Бем проводил заведующий отделом контрразведки ВЧК А.Н.Скрыпник.

Третьей женщиной, обыскивавшей Каплан 30 августа 1918 года в Замоскворецком военном комиссариате, была Зинаида Удотова. Она засвидетельствовала: "Мы Каплан раздели донога и просмотрели все вещи до мельчайших подробностей. Так рубцы, швы просматривались нами на свет, каждая складка была разглажена. Были тщательно просмотрены ботинки, вынуты оттуда и подкладки, вывернуты. Каждая вещь просматривалась по два и по нескольку раз. Волосы были расчесаны и выглажены. Но при всей тщательности обнаружено что-либо не было. Раздевалась она частично сама, частично с нашей помощью".

Удотовой Зинаиде Ивановне было в то время 19 лет. Она была членом РКП/б/. Имела членский билет за N 772. Работала в политотделе Замоскворецкого военного Комиссариата.

После обыска, указывала 3.И.Легонькая, Ф.Каплан допрашивали "т.т. Дьяконов, Беденький и еще другие, которых я первый раз видела". На вопрос Дьяконова, по поручению какой партии Каплан покушалась на жизнь В.И.Ленина, она ответила, что стреляла в Ленина по собственному убеждению. Сколько раз стреляла — не помнила. Систему револьвера не назвала.

— Подробности меня не интересуют, — бормотала Каплан.

Она утверждала, что не знала женщин, разговаривавших с Лениным у автомобиля. Кастелянша Попова, оказавшаяся раненой вместе с Лениным, ей незнакома.

— Решение убить Ленина созрело давно, — глухо говорила Каплан. — Я считаю, что Ленин подрывает у трудящихся веру в народовластие.

— Каким образом? — спросил Дьяконов.

— Объяснять отказываюсь. Считаю себя социалисткой. Сейчас ни к какой партии себя не отношу.

Каплан машинально отвечала на вопросы Дьяконова, что-то отрицала, подтверждала. Что? Ее охватил ужас: не сказала ли чего лишнего? Не нанесла ли вреда Центральному боевому отряду партии? Нет, нет… Буду говорить только о второстепенном… Только о себе… О главном молчать, молчать… Она все еще плохо слышала… Только звон в ушах. Звуки выстрелов. Гул разъяренной толпы… Каменно-чугунные слова: "Стерва… Сволочь… Контра… Падаль…"

— Сколько вам лет? — услышала Каплан и вздрогнула, как от пушечного выстрела. Разом слетело сковывавшее нечеловеческое оцепенение. Закрыла глаза. Перед ней пронеслись мгновенные видения: заводской двор, автомобиль с открытой дверцей. Невысокий человек, с бородкой и добрыми, с прищуром, глазами. И револьвер, бьющийся в ее ослабленной руке…

— Сколько вам лет? — повторил Дьяконов вопрос.

— Двадцать восемь… Родилась в Виленской губернии…

Свои показания Каплан подписать отказалась. Просила в них исправить. что она не анархистка, а лишь сидела в Акатуе как анархистка.

Дьяконов внес в текст протокола эти исправления и попросил их заверить С.Н.Батулина, И.Ф.Пиотровского и рабочего завода Михельсона Андрея Уварова, который под протоколом написал: "Показания Фанни Каплан сделаны при мне".

Было 11 часов 30 минут вечера 30 августа 1918 года.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ ПОКАЗАНИЙ П.К.ГИЛЯ

Живет в Кремле. Офицерский корпус, 16. Шофер В.И.Ленина. Сочувствует коммунистам. После окончания речи В.И.Ленина, которая длилась около часа, из помещения, где был митинг, бросилась к автомобилю толпа…

"Вслед за толпой вышел Ильич, окруженный женщинами и мужчинами, и жестикулировал рукой… Когда Ленин был уже на расстоянии трех шагов от автомобиля, я увидел сбоку, с левой стороны от него, в расстоянии не более трех шагов, протянувшуюся из-за нескольких человек женскую руку с браунингом, и были произведены три выстрела, после которых я бросился в ту сторону, откуда стреляли. Стрелявшая женщина бросила мне под ноги револьвер и скрылась в толпе…

Поправлюсь: после первого выстрела я заметил женскую руку с браунингом".

ИЗ ПОКАЗАНИЙ С.Н.БАТУЛИНА

"В момент выхода тов. Ленина из помещения завода Михельсона, в котором происходил митинг на тему "Диктатура буржуазии и диктатура пролетариата", я находился от тов. Ленина на расстоянии 15–20 шагов. На лестнице при выходе присутствовавших на митинге, стремительно бросившихся к выходу, образовался затор, но мне после больших усилий все же удалось быстро выйти на улицу.

Подойдя к автомобилю, на котором должен был уехать тов. Ленин, я услышал три резких сухих звука, которые я принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этими звуками я увидел толпу народа до этого спокойно стоявшую у автомобиля, разбегавшуюся в разные стороны, и увидел позади кареты автомобиля тов. Ленина, неподвижно лежавшего лицом к земле. Я понял, что на жизнь тов. Ленина было произведено покушение. Человека, стрелявшего в тов. Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: "Держите убийцу тов. Ленина!" И с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди.

… Позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: "А зачем вам это нужно?" Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей пойти за мной. В дороге ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: "Зачем вы стреляли в тов. Ленина?". На что она ответила: "А зачем вам это нужно знать?". что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина. В это время ко мне подошли еще человека три-четыре, которые помогли мне сопроводить ее. На Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в тов. Ленина. После этого я еще раз спросил: "Вы стреляли в тов. Ленина?" На это она утвердительно ответила, отказавшись указать партию, по поручению которой она стреляла…

В Военном Комиссариате Замоскворецкого района эта задержанная мною женщина на допросе назвало себя Каплан и призналась в покушении на жизнь тов. Ленина".

ИЗ ПОКАЗАНИЙ РАБОЧЕГО ЗАВОЗА МИХЕЛЬСОНА Б.БЛИНККОВА

"Когда я выбрался из цеха во двор и вышел за ворота, то увидел Иванова, Уварова — рабочих завода Михельсона и еще нескольких товарищей, фамилий которых я не знал. Они вели по Арсеньевскому переулку террористку, которую огромная толпа рабочих готова была казнить на месте преступления. Но сознание, что преступница предстанет перед пролетарским судом и понесет должное наказание, предостерегло рабочих от свершения самосуда…"

И3 ПОКАЗАНИЙ СВИДЕТЕЛЯ А.А.САФРОНОВА.

Увидев т. Ленина лежащим, я подошел оказать помощь т. Ленину. Мы посадили его в автомобиль. Я его спросил: "Ранены ли вы, товарищ?" Он ответил, что ранен в руку. Я перевязал ему руку носовым платком…, чтоб не было кровотечения.

Б.Строгоновский пер., д. 24, кв.18. Работаю в 81 эвакуационном госпитале. Фельдшер".

ИЗ ОБВИНИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

"Семенов показывает, что… на завод Михельсона он послал старого эсера — боевика Новикова, а Каплан дежурила недалеко от завода, на Серпуховской площади. Усов подтверждает фактическую сторону покушения и то, что при Каплан в качестве разведчика был Новиков.

Коноплева показывает, что Ленин приехал на завод Михельсона, и дежурный там боевик Новиков дал знать Каплан, которая при выходе Ленина в него стреляла…"

Отравленные пули

Каплан задержали, а на ее сообщника — дежурного боевика Новикова никто не обратил внимания. Террорист загипнотизировал рабочих матросской формой и сказался вне подозрений. Он попытался исправить ошибку Каплан. Кинулся с револьвером к упавшему Ленину, но его успел заслонить собой шофер Гиль. Новикову ничего не оставалось, как скрыться за воротами в толпе и воспользоваться пролеткой с рысаком, приготовленной им для Каплан.

Жизнь Владимира Ильича на заводе Михельсона подверглась смертельной опасности. Но он этого не сознавал. Когда красноармеец Сафонов спросил его, куда он ранен, Ленин ответил: "В руку". Подошла сотрудница Московского горкома партии Гончарова и стала успокаивать Владимира Ильича. Помогла Гилю. Сафронову и Полуторному усадить его в автомобиль. Он сел, как всегда, на заднее сиденье.

Раньше, чем взяться за руль, Гиль посмотрел на Владимира Ильича. Лицо его было бледно, глаза полузакрыты. Весь он как-то притих. Сердце Гиля сжалось, как от физической боли, к горлу что-то подступило… Он вдруг осознал, что Ильича можно не довезти до Кремля. Навеки потерять. Но предаваться горю было некогда. Надо было действовать, так же как действовал фельдшер Сафронов. Он остановил кровотечение. Сделал перевязку. Жизнь Владимира Ильича должна быть спасена.

Гиль слышал, как Сафронов спросил у Ленина: нет ли в машине индивидуального пакета? Владимир Ильич ответил, что он воевать не собирался. Гиль подумал, что прав Сафронов — индивидуальный пакет должен находиться в таком автомобиле, которым пользуется глава правительства. Это его, Гиля, упущение, что в критическую минуту в машине не оказалось даже индивидуального пакета, не то что аптечки.

Гиль поехал в Кремль очень быстро, как только позволяла дорога.

У Серпуховских ворот Владимир Ильич забеспокоился. — Страшно горит рука, — сказал он, — нельзя ли посмотреть, что с рукой?.. Сопровождавшие Владимира Ильича товарищи, увидев на рукаве рубашки кровавее пятно, предложили заехать на Большую Полянку, в Иверскую общину — для перевязки.

— Нигде не останавливаться, — решительно ответил Владимир Ильич. — Ехать прямо в Кремль.

В пути Гиль несколько раз оглядывался на Владимира Ильича. С половины дороги он откинулся всем туловищем на спинку сиденья. Не стонал, не издавал ни одного звука. Только лицо его становилось все бледнее и бледнее. Сафронов слегка поддерживал Владимира Ильича там, где дорога оказывалась особенно тряской.

Въехали в Троицкие ворота Кремля. Гиль не остановился, а только крикнул часовым: "Ленин!" И повернул к зданию Совнаркома. Чтобы не привлекать внимание прохожих у парадного подъезда, он оставил машину у боковых дверей, за аркой.

Полуторный и Сафронов помогли выйти Владимиру Ильичу из автомобиля. Гиль обратился к нему:

— Мы вас внесем, Владимир Ильич…

Ленин наотрез отказался. Гиль, Полуторный и Сафронов стали просить и убеждать его, что ему трудно и вредно двигаться, особенно подниматься по лестнице. Никакие уговоры не помогли. Владимир Ильич твердо сказал:

— Я пойду сам. — И, обращаясь к Гилю, прибавил: — Снимите пиджак, так мне будет легче идти.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ СПРАВКИ С.К.ГИЛЯ ОТ 31 ОКТЯБРЯ 1960 ГОДА

Дана в том, что я ГИЛЬ СТЕПАН КАЗИМИРОВИЧ, 1888 года рождения, проживающий в г. Москве, по Измайловскому бульвару, дом 9, кв.24, много лет работавший шофером на автомашине Владимира Ильича Ленина, подтверждаю тот факт, что 30 августа 1918 года, когда Владимир Ильич был ранен на заводе Михельсона /ныне завод им. Владимира Ильича/ эсеркой Каплан, то тов. Сафронов Андрей Андреевич, 1893 года рождения, проживающий в настоящее время в г. Москве, по Мытной улице, дом 23, корпус 9, кв.398, поднял в машину раненого Владимира Ильича, оказал ему первую медицинскую помощь и сопровождал его в Кремль, где помог Владимиру Ильичу выйти из автомашины и дойти до квартиры.

Текст справки и подпись руки С.К.Гиля заверена Государственным нотариусом Алексеевым: реестр N 2-11629.

В неизданных воспоминаниях, хранящихся в семье Сафроновых, Андрей Андреевич писал: "Когда мы ехали по тряской мостовой, Владимир Ильич кашлял и сплевывал кровь. Тогда я стал осматривать Владимира Ильича и нашел над правой лопаткой другое ранение, но выходного отверстия не было. Мне стало страшно. Я понял всю серьезность положения и я стал просить шофера, чтобы он заехал в первую попавшуюся больницу, но он категорически отказался и поехал в Кремль.

За время пути от Замоскворечья до Кремля по тряской дороге Владимир Ильич не издал ни одного стона и слова жалобы на боль. Я был поражен огромной силой его воли, так мужественно переносившим тяжелое ранение.

Когда мы подъезжали к квартире, я сказал Владимиру Ильичу, что пойду за носилками, но он ответил, что носилки не нужны.

— Потихоньку дойдем."

На лестнице Владимира Ильича и сопровождавших его товарищей встретила Мария Ильинична.

— Что случилось? — испуганно спросила она.

— Успокойся, Маняша, ничего особенного. Немного ранен в руку… Мария Ильинична в недоумении смотрела то на Гиля, то на незнакомых ей Полуторного и Сафронова, то на Владимира Ильича без пиджака и с перевязанной рукой.

Когда Владимира Ильича провели в спальню и положили на кровать, Мария Ильинична попросила Гиля позвонить Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу, а сама побежала в Совнарком сообщить собравшимся на заседание членам правительства, что Ильич ранен.

Квартира Ленина в Кремле стала средоточием быстрых и неотложных действий его родных, друзей и соратников. У руля Страны Советов стал Я.М.Свердлов. В.Д.Бонч-Бруевич взял на себя все заботы о раненом. Владимире Ильиче. Под его присмотром Владимира Ильича уложили в постель, и возле него стал хлопотать доктор А.Н.Винокуров. Вскоре подоспели врачи В.А.Обух и Б.С.Вейсброд.

Предупрежденная о случившемся, по лестнице, задыхаясь, поднималась Крупская. В квартире уже толпился народ. На вешалке в прихожей висели чужие пальто. У двери в комнату Ильича, непривычно распахнутой настежь, стоял озабоченный и удрученный Яков Михайлович Свердлов. Надежда Константиновна побледнела: все кончено… Машинально вошла в спальню… Кровать, выдвинутая на середину комнаты… Виноватые глаза Владимира Ильича. Лицо без кровинки… Забинтованная рука… Увидев жену, Владимир Ильич невнятно проговорил:

— Ты приехала, устала…

Надежда Константиновна вздрогнула: речь бессвязная, глаза затуманены… Вышла из комнаты, чтобы не волновать Ильича. Встала у двери.

К Ленину подошел Луначарский. Стоял, глядел на него испуганно. Владимир Ильич вздохнул:

— Ну, чего уж тут смотреть…

Для детального обследования ран Владимира Ильича нарком здравоохранения Н.А. Семашко пригласил Владимира Николаевича Розанова — руководителя хирургического отделения Солдатенковской больницы.

Розанов немедленно направился в Кремль. Всю дорогу беспокоился. Думал о том, какая огромная ответственность неожиданно свалилась на его плечи…

У дверей квартиры Розанова встретили Свердлов и Семашко.

— Эсеры, — сказал Яков Михайлович, — совершили гнусное предательство. Выстрел в Ленина — это выстрел в сердце революции. Дорогой доктор, Владимира Ильича нужно спасти. Он должен жить, только жить…

Розанов склонился над Лениным, нащупал пульс. Владимир Ильич слабо пожал руку доктора.

— Ничего, зря врачи беспокоятся.

— Вам нельзя разговаривать, Владимир Ильич. — Убедительно прошу молчать.

Ленин слабо улыбнулся.

Розанов приложил ухо к стетоскопу, нахмурился: сердце сдвинуто вправо, тоны отчетливые, но слабые. Сделал легкое выстукивание — вся левая половина груди давала тупой звук. Произошло кровоизлияние в левую плевральную полость. Кровь сместила сердце…

Осторожно ощупал раненую руку Ленина. Обнаружил перелом плечевой кости. Выпрямился, многозначительно взглянул на стоявшего рядом врача В.А.Обуха.

— Пожалуйста, Владимир Ильич, не двигайтесь и не разговаривайте.

Врачи вышли в прихожую. Розанов сказал Крупской:

— Тяжелое ранение, Надежда Константиновна, очень тяжелое, но организм у Владимира Ильича сильный. Будем надеяться на лучшее…

Врачи пришли к мнению, что пуля, к счастью, не задела больших сосудов шеи. Пройди она чуть левее или правее… Другая пуля пробила верхушку левого легкого слева направо и засела около грудно- ключичного сочленения. Третья пробила навылет пиджак под мышкой, не причинив Владимиру Ильичу вреда.

— Полагаю, извлекать пули сейчас не будем, — подытожил Розанов.

— Пожалуй, повременим, — согласился Обух…

После консилиума врачи вернулись к Владимиру Ильичу. Возле него сидела Надежда Константиновна. Увидев вошедших, Ленин хотел что-то сказать, но Розанов предупреждающе поднял руку.

— Нет, нет. Никаких вопросов!

Ленин робко улыбнулся:

— Ничего, ничего. Это со всяким революционером может случиться.

Родным и близким, членам ЦК РКП/б/, наркомам, собравшимся в квартире, состояние здоровья Ленина внушало тревогу. Догадывался и он, что положение критическое. Попросил всех, кроме Вейсброда, уйти.

— Вы член партии, доктор?

— Да, Владимир Ильич… Коммунист.

— Тогда скажите откровенно, скоро ли конец? Если да, то мне нужно кое с кем обязательно поговорить.

Вейсброд успокаивал Ленина.

— Нужно смотреть правде в глаза, — заметил Владимир Ильич, — какой бы горькой они ни была.

Правда действительно была горькой.

ОФИЦИАЛЬНЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ N 1

30 АВГУСТА 1918 ГОДА. 11 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

"Констатировано 2 слепых огнестрельных поранения; одна пуля, войдя над левой лопаткой, проникла в грудную полость, повредила верхнюю долю легкого, вызвав кровоизлияние в плевру и застряла в правой стороне шеи, выше правой ключицы; другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость и застряла под кожей левой плечевой области, имеются налицо явления внутреннего кровоизлияния. Пульс 104. Больной в полном сознании. К лечению привлечены лучшие специалисты — хирурги".

На квартире В.И.Ленина в Кремле находились врачи В.М.Минц, Б.С.Вейсброд, Н. А.Семашко, М.И.Баранов, В.М.Бонч-Бруевич/Величко/, А.Н.Винокуров, В.Н.Розанов, В.А.Обух и другие. Они констатировали необычайно слабую деятельность сердца, холодный пот и плохое общее состояние. Это как-то не вязалось с кровоизлиянием, которое было не таким сильным, как ожидалось. Врачи высказали предположение: не вошел ли в организм Владимира Ильича вместе с пулями какой-либо яд. У больного появились признаки одышки. Поднялась температура. Ленин впал в полузабытье. Иногда произносил отдельные слова.

Ни один из врачей не ушел из помещения Совнаркома. Они беспрерывно дежурили около комнаты Владимира Ильича, отрядив на первую ночь наблюдающим врачом у постели больного Веру Михайловну Бонч-Бруевич.

Грустно и глубоко печально протекали тревожные часы для Якова Михайловича Свердлова. Он сидел, в кремлевском кабинете за столом Владимира Ильича Ленина, склонившись над бумагами. Несколько поодаль бодрствовали З.А.Аванесов, А.И.Рыков и Л.Б.Каменев.

Первым заговорил Каменев, вторым — Рыков. Они, растерявшись и разуверившись в скором выздоровлении Ильича, поставили вопрос об избрании временного председателя Совнаркома.

— Согласия на подобные предложения я не дам никогда, — непреклонно заявил Яков Михайлович, — и буду самым категорическим, самым решительным образом возражать против каких бы то ни было попыток избрать кого-то другого на пост, принадлежащий Ильичу. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не допустить подобного решения, а ответственностью пугать меня нечего. Ответственности я не боюсь. Меня поставила сюда партия, народ, и перед партией, народом я отвечу за каждое свое решение, за каждый поступок.

Яков Михайлович умолк. Через несколько минут успокоился и уже более миролюбиво добавил, что организм у Ильича крепкий. Сердце выносливое. Он и мысли не допускает о смерти Ленина.

Но в первую ночь был грозный момент, когда не только родные, члены Совнаркома, но и врачи дрогнули: в области плевры скопилось так много крови, что она шла из грудной клетки во время кашля. Врачи беспокоились, не получил ли ранение пищевод. Это означало бы неизбежной трагический исход. Был немедленно проведен консилиум, который не подтвердил опасений. Опасный симптом оказался, выражаясь медицинским термином, "фокусом" в правом легком, который профессор Н.Н.Мамонов объяснил затеканием крови в здоровое легкое из пораженного при отхаркивании.

В бюллетене N 2 отмечалось, что общее положение Ленина серьезное. Но уже в бюллетене N 3 говорилось, что он чувствует себя бодрее. Вечером 31 августа в бюллетене N 4 сообщалось, что непосредственная опасность для жизни Владимира Ильича миновала.

Врач В.А.Обух сказал на заседании Исполкома Моссовета, что нормальная деятельность сердца у Владимира Ильича почти восстановилась, самочувствие его значительно улучшилось.

Управляющий делами СНК В.Д.Бонч-Бруевич о состоянии здоровья В.И.Ленина по прямому проводу в Царицын сообщал: "Состояние здоровья вполне "удовлетворительное… Доктора, в первый раз после ранения, дали ему выпить молока. Спит спокойно. Шутит. Стремится разговаривать, но ему категорически это запрещают. Недоволен, что не дают газет и книг. Спрашивает о положении на фронте. Конечно, политических разговоров никаких не ведет.

Сегодня будут делать снимки рентгеновскими лучами. Пули находятся совершенно под кожей, так что их вынуть очень легко, но пока их не трогают, чтобы дать немного окрепнуть Владимиру Ильичу. Боли уменьшились. Левое легкое начинает дышать. Процесс рассасывания крови, как говорят врачи, идет вполне благополучно. Непосредственная опасность для жизни миновала, но все-таки три или четыре дня тревожно, так как именно в эти дни может произойти осложнение, но врачи единогласно утверждают, что процесс болезни идет очень благополучно. Владимир Ильич получает множество телеграмм со всей России".

По истечении недели после покушения на В.И.Ленина нарком здравоохранения Н.А.Семашко в интервью московским газетам изложил историю его болезни и попытался сделать более определенные предположения на счет будущего. Непосредственными опасностями после покушения были: продолжавшееся кровоизлияние и слабая деятельность сердца. На устранение этих опасений и были направлены заботы врачей.

Как видно из медицинских бюллетеней, эта непосредственная опасность миновала лишь через несколько дней. Кровоизлияние остановилось. Пульс стал лучше. Но присутствие крови в плевре являлось теперь главным обстоятельством, требующим особого внимания. Сохранялась постоянная опасность заражения. Правда, всасывание крови шло очень успешно. Поэтому пока и не возникала надобность в искусственном отсасывании крови. Тем не менее, опасность заражения организма существовала.

Многие тогда задавались вопросом, почему врачи не спешили с извлечением пуль?

Прежде всего, пули вели себя вполне "пристойно": они не беспокоили больного. Отечность около них значительно уменьшилась. Ни субъективных, ни объективных неприятностей Ленину они не доставляли. Немедленное же извлечение пуль сопрягалось с некоторыми сложностями: беспокойство больного /которого врачи должны оберегать от всяких волнений/, неизбежность кровотечения, хотя бы и небольшого, а главное, возможность инфицирования открытой раны и, следовательно, инфицирования крови в плевре.

Н.А.Семашко заметил, что Ленин поправится скорее, чем можно было предположить по характеру ранения.

Что касалось доследования покушения, то этим занималась ВЧК.

ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ВЕРХОВНОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА

КРЫЛЕНКО: Мы переходим к моменту трагического дня 30-го августа… Для революции, для истории мировой революции, для спасения России и русской революции этот трагический день является одним из самых опасных дней, которые когда — либо переживала Россия. Переживал русский рабочий класс. Переживала русская и мировая революция. В этот день эсерка Каплан стреляла во Владимира Ильича Ленина. Если бы не было в нашей революции, в частности, в той борьбе, которую мы вели и ведем за спасение и сохранение России и русской революции, Владимира Ильича, не было бы его светлого, ясного ума, не было бы его железной воли, то самарские ужасы и здесь, в Москве, имели бы место, и вся эта проклятая буржуазная сволочь терзала бы трупы тысяч русских рабочих и тысячи русских крестьян.

ЖАК САДУЛЬ: Эсеры дезорганизовывали, убивали, разоряли, бросали в объятия голода свою несчастную родину, которой отведено столько места в их программе и так мало места в их собственных сердцах.

ИЗ БИОГРАФИЧЕСКОЙ ХРОНИКИ В.И. ЛЕНИНА

1918, сентябрь, 1.

Я.М.Свердлов сообщает в 11 час. 45 мин. в Петроград, что состояние здоровья Ленина несколько улучшилось. Больной шутит, заявляет врачам, что они ему надоели, не хочет подчиняться дисциплине, шутя подвергая врачей перекрестному допросу, вообще "бушует". Сегодня мы все окрылены надеждой.

Решающие дни по ходу болезни, однако, еще впереди.

На допросах в ВЧК

Летом 1918 года эсеры захватили власть в Самаре. Здесь 8 июня, в день захвата Самары чехословацким корпусом, был создан Комитет членов Учредительного собрания /Комуч/. Рабочие и крестьяне презрительно окрестили его "Самарской учредилкой". Сюда перебрались почти все члены ЦК ПСР и стали издавать свои газеты "Дело народа", "Земля и воля".

Вначале эсеры вели игру в "демократию". Буржуазия поддержала" Самарскую учредилку", но лишь до поры до времени. Втайне она была недовольна игрой в "демократию" и ждала подходящего момента для установления "сильной" власти, считая эсеровское правительство переходным, временным явлением.

Недовольство Комучем открыто высказывали и трудящиеся. "Народная армия" таяла. Крестьяне прямо заявили, что защищать "Самарскую учредилку" не намерены. Эсеры перешли к репрессиям. В июле 1918 года, при подавлении крестьянского восстания в Бугурусланском уезде Самарской губернии они расстреляли 500 человек. Были расстреляны 900 новобранцев, отказавшихся следовать из Самары за отступающей "Народной армией". На станции Чишма /Самаро-Златоустовская ж.д./ полковник Виноградов, ставленник эсеров, расстрелял 121 пленного красноармейца. Учредиловский генерал Ханжин за отказ крестьян служить в "Народной армии" Комуча спалил целый Кустанайский уезд. В докладе о деятельности агитационно-вербовочного отдела штаба "Народной армии" по Уфимской губернии отмечалось, что добровольчество в деревне не пользуется успехом. "Нужно сказать определенно, — говорилось в докладе, — что запись в Добровольческую армию дает ничтожные результаты". Уездный агитатор — организатор по Белебеевскому уезду той же Уфимской губернии 1 сентября 1918 года сообщал: "Приток добровольцев слабый. Через бюро с 3 августа 1918 г. прошло 9 человек. В некоторых волостях, особенно на севере уезда, добровольцев нет". По всей Уфимской губернии за июль — август 1918 года числилось всего 44 добровольца. Терпение учредиловских демократов кончилось и дни объявили мобилизацию. Превратили территорию Комуча в военный лагерь. За уклонение от мобилизации — расстреливали.

Самарская тюрьма была рассчитана на 800 мест. В середине июня 1918 года в ней находилось уже около 1700 заключенных. В городе Симбирске числилось в тюрьмах и арестантских домах 557 человек. В Бузулукской уездной тюрьме находилось 500 человек, в Хвалынске — 700, в Сызрани — около 600.

Эсер Б.К.Фортунатов возглавил специальный особый отдел, который стал бороться не с буржуазией, а с большевиками и со всеми, кто им сочувствовал.

Бывший министр труда Самарского правительства И.М.Майский говорил: "Мы мало стеснялись в средствах борьбы против большевиков. Все тюрьмы Самары были переполнены большевиками. Их было арестована и репрессировано более двух тысяч".

Эсер Святицкий утверждал: "Бушевал настоящий террор как со стороны эсеров, так и со стороны чехословаков и черносотенного офицерства. Процветали казни, издевательства, карательные экспедиции, массовые расстрелы… И это, по утверждению Гоца, Тимофеева, Веденяпина и Донского, был не террор, а всего-навсего "защита" народовластия. Подлинная же правда гласила: так называемые "социалисты-революционеры", снедаемые лютой ненавистью к Советской власти, к Ленину, к большевикам, вешали и расстреливали в своем поволжском "государстве" без суда и следствия тех, кто отказывался пополнять поредевшее войско учредиловцев.

Как отнеслась "Самарская учредилка" к известию о покушении на В.И.Ленина? Она буквально захлебывалась от радости. Своеобразно реагировал на покушение проходивший в Самаре Пленум ЦК ПСР. Он выслушал сообщение о покушении в порядке информации и принял его к сведению. Порицания злодейского акта не последовало. Зато было горячее одобрение. Газета "Земля и воля" писала, что покушение — не месть, а наказание. "Ленин… на время, а может быть и навсегда /судя по тому, что пуля повредила легкое/ выбыл из строя. Удар нанесен в самое сердце Советской власти… Акт произошел после рабочего собрания. Можно предполагать, что и Ленин, как и Володарский, покаран рабочим".

Сестра двух офицеров, казанская белогвардейка, узнав о покушении на В.И.Ленина, записала в своем дневнике: "Вчера много радости принесли газеты. Во-первых, Ленин в Москве ранен и притом безнадежно".

Газета меньшевиков "Рабочее дело", выходившая в Казани, вещала: "Большевики идейно давно изжили себя, и именно это создало впечатление, что он — большевизм и Ленин — одно и то же, и что с уничтожением последнего уничтожится и первый… Ленин должен был погибнуть и погиб…" Так откликнулись эсеры и меньшевики на выстрел во Владимира Ильича Ленина. Руководители эсеровский и меньшевистской партий полагали, что террористический акт вызовет панику и смятение, замешательство и разброд в рабочем классе и крестьянстве, породит у народа сомнение в правильности политики Советского правительства и подорвет его авторитет. Они рассчитывали, что смерть Ленина активизирует борьбу всех контрреволюционных сил в России против большевизма и приведет эсеров и меньшевиков к власти.

Просчитались. Не случилось ни паники, ни замешательства, ни разброда, ни смятения. Проявив железную выдержку, трудящиеся массы, еще крепче сплотились вокруг ленинской партии и ответили на белый террор красным террором… Советская власть по единодушному требованию трудящихся масс, приняла решительные меры для защиты своих вождей и завоеваний Великого Октября. Рабочий класс и трудовое крестьянство Советской Республики с необычайной ясностью осознали, что покушение на В.И.Ленина — это апогей двурушничества, обмана, лжи, лицемерия, провокаций и политического бандитизма всего мелкобуржуазного революционеризма и показатель его бессилия. Они заклеймили партию эсеров вечным позором. В резолюции Московского Совета Рабочих и Крестьянских депутатов говорилось: "Пуля, направленная в нашего вождя предательской рукой изменника, стремилась поразить сердце и мозг мировой социалистической революции".

Весть о ранении В.И.Ленина подняла бурю гнева в сердцах трудящихся. Они требовали строгого наказания террористов, клялись делом доказать преданность вождю, новыми победами на фронте и в труде "быстро залечить его раны", чтобы он снова встал к рулю Советского государства.

На заводах и фабриках стихийно возникали митинги. Рабочие массы буквально осаждали Президиум Московского Совета. Стремились хоть что-то узнать о состоянии здоровья своего вождя.

Советский правительственный аппарат работал особенно интенсивно. При первой же возможности был налажен выпуск медицинских бюллетеней, в которых извещалось о ходе болезни Владимира Ильича. Управляющий делами Совнаркома В. Д.Бонч-Бруевич по прямому проводу сообщал в Петроград все подробности покушения на Ленина, составил описание происшедшего на заводе Михельсона и послал эти сведения во все московские и петроградские газеты, передал их правительственному телеграфному агентству для передачи по всей стране. В Петрограде было установлено круглосуточное дежурство в Совете и туда сообщались все новые сведения почти каждый час. Пока не удавалось выяснить, были ли у Каплан соучастники. Она настойчиво убеждала следствие, что действовала в одиночку, на свой страх и риск. Всякую связь в покушении со своими однопартийцами — правыми эсерами и их Центральным Комитетом — отрицала.

В сложной и напряженной обстановке проводило ВЧК следствие. 20 июня был убит комиссар Петроградского Совета по делам печати, пропаганды и агитации В.Володарский. В начале июля 1918 г. подавлен левоэсеровский мятеж в Москве, Рыбинске и Муроме, а 22 июля — белогвардейский мятеж в Ярославле. 2 августа последовала высадка в Архангельске английских, американских и французских интервентов. 4 августа англичане оккупировали Баку. Осуществлялась операция ВЧК по ликвидации заговора Локкарта.

За несколько дней до покушения на В.И.Ленина секретарь Совнаркома Л.А.Фотиева в приемной обнаружила письмо. Некто, предпочитая остаться неизвестным, угрожал: "Раздастся выстрел в Петрограде, эхо его отзовется в Москве".

Угроза была осуществлена. Утром 30 августа в здании Петроградской ЧК Леонид Канегиссер убил председателя ЧК М.С.Урицкого. Не успел Ф.Э.Дзержинский с группой чекистов доехать до Петрограда для расследования убийства Урицкого, как Фанни Каплан осуществила в тот же день вечером вторую угрозу — стреляла в Ленина и тяжело его ранила.

Как только заместителю председателя ВЧК Я.Х.Петерсу стало известно, что террористка находится в Замоскворецком военном комиссариате, он приказал немедленно доставить ее на Лубянку. По тихим ночным улицам две машины без остановок помчались к центру Москвы, к зданию ВЧК. Здесь их ждали нарком юстиции Д.Н.Курский, член коллегии этого же наркомата М.Ю.Козловский, секретарь ВЦИК В.А.Аванесов, Я.X.Потерс, Н.А.Скрыпник — заведующий отделом ВЧК. Позднее к ним присоединился В.Э. Кингисепп — член ВЦИК и член коллегии ВЧК. В течение четырех дней — 30, 31 августа, 1 и 2 сентября 1918 года — следователи и чекисты допросили более 40 свидетелей покушения.

Список свидетелей, прибывших в Военный Комиссариат Замоскворецкого района 30 августа 1918 года:

БОГДЕВИЧ ИОСИФ АНТОНОВИЧ — завод Михельсона, Даниловская улица, д.1.кв.7.

ХВОРОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ — Б.Серпуховская, Д.Щипковский пер., д.6, кв.3.

ГРУЗДЕВ ПАВЕЛ СЕМЕНОВИЧ — Даниловский рынок, Хавский пер., д.6, кв.3.

ИЛЬИН ВАСИЛИИ ВАСИЛЬЕВИЧ — фабрика Волк, М.Татарская, д.16, кв.223

ТИТОВ СЕМЕН ИВАНОВИЧ — товарищество Жемочкина, 1-й Дербеневская улица, д.3, кв. при заводе Жемочкина.

МАМОНОВ ЕФИМ ЕФИМОВИЧ — 3-й Щипковский пер., д.2, кв.2.

ПРОХОРОВ МИХАИЛ ЗАХАРОВИЧ — 2-й Серпуховский проезд, д.9, кв.1

СУХОТИН АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ — Павловская ул, 2-й Павловский пер. д.6, кв. 10.

КАЛАБУШКИН ИВАН НИКОЛАЕВИЧ — Б.Серпуховская, д.9, кв.2

РОМАНЫЧЕВ ДМИТРИЙ АНДРЕЕВИЧ — Зацепа, д.23, кв.16.

АЛЕКСАНДРОВ ИГНАТ АЛЕКСАНДРОВИЧ — 3-й Павловский пер., д.19, кв.14

ГРОМОВ ВАСИЛИЙ МИХАИЛОВИЧ — Шаболовка, д.41/43, кв. 10

РУМБАЕВСКИЙ ГЕНРИХ ЯКОВЛЕВИЧ — Лужницкая, д.17, кв. Особняк.

БЫЧКОВ АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ — Б.Калужская, в 3-й квартире при ремесленном училище.

СЫРОМОЛОТОВ ВАСИЛИЙ ЕФИМОВИЧ — Озерковская набережная, д.3, кв. 11.

ЩЕПОТКИН ВАСИЛИЙ ЛЕОНИДОВИЧ — красноармеец 1-го конного советского полка.

БАТУЛИН СТЕПАН НИКОЛАЕВИЧ.

ДЬЯКОНОВ.

СПИСОК ЛИЦ, ПРИВЛЕЧЕННЫХ ПО СЛЕДСТВЕННОЮ ДЕЛУ Ф.Е.КАПЛАН:

1. Каплан Ф.Е. 2. Конциновская М.С 3. Легонькая З.И. 4. Московкина К.С. 5. Никишин В.Д. 6. Попова М.Г. 7. Попова О.Н… 8. Попова Н.М. 9. Попова М.Я. 10. Пигит Д.С. 11. Пигит А.С. 12. Тарасова В.М. 13. Радзиловская Ф.Н. 14. Семичев Н.С., 15. Штальтерброт Вера.

На квартире Давида Савельевича и Анны Савельевны Пигит, где остановилась в Москве Каплан, чекисты долго не снимали засаду. Но никто по адресу арестованных не пришел. После расстрела Фанни Каплан и окончания следствия ВЧК сочло возможным освободить из-под ареста всех подозреваемых: Д.С.Пигит, А.С.Пигит, В.М.Тарасову, Ф.Н.Радзиловскую, В.Штальтерброт — эсеров, знавших Каплан по тюрьмам и каторге, встречавшихся с террористкой в Москве. Освобождены были Поповы и их знакомые: К.С.Московкина, домашняя портниха и подруга М.Г.Поповой; Н.С.Семичев — знакомый М.Г.Поповой; В.Д.Никишин — племянник Д.И.Семичева. Была освобождена М.С.Конциновская, квартировавшая у брата и сестры Пигит.

В следственном деле Ф.Е.Каплан было прошито и пронумеровано 124 листа, листы 52, 76, 102 повторены дважды; 1, 78 — по одному разу, листы дела 11, 84, 87, 94 — отсутствуют.

ИЗ СООБЩЕНИЯ ВСЕРОССИЙСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ ПО ДЕЛУ ПОКУШЕНИЯ НА ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СНК В.И.УЛЬЯНОВА /ЛЕНИНА/

"Из предварительного следствия выяснено, что арестованная, которая стреляла в товарища Ленина, состоит членом партии правых социалистов-революционеров черновской группы… Упорно отказывается давать сведения о своих соучастниках и скрывает, откуда получила найденные у нее деньги… Из ее показаний видно, что она недавно приехала из Крыма и последнее время жила в Москве… Принимаются все меры к выяснению всех обстоятельств дела. Задержано несколько человек. Следствие ведется по всем районам Москвы.

Зам. председателя следственной комиссии

Петерс".

Каплан на Лубянке первым начал допрашивать Д.И.Курский. Он внимательно смотрел на женщину, сидевшую на стуле в напряженной позе. Она словно приготовилась к прыжку.

— Кто вы?

Молчание. Курский повторил вопрос. Арестованная нервно дернула плечом:

— Отвечать отказываюсь.

— Вы не хотите назвать свое имя? Причины?

— Отвечать отказываюсь.

— Где вы взяли оружие?

— Не имеет значения.

— Вам его кто-нибудь передал?

— Не скажу.

Каплан говорила короткими рублеными фразами. Ни одного лишнего слова. Кратковременное пребывание в камере помогло ей, видимо, собраться.

— С кем вы связаны? С какой организацией или группой?

Молчание… Курский повторил вопрос.

Каплан будто не слышала. Главное для нее — не выдать своих связей с партией, с членами Центрального Комитета.

— Отвечать не желаю.

Курский задал еще несколько вопросов. Каплан молчала.

К допросу террористки приступил Петерс. Каплан продолжала упорствовать.

— Кто ваши сообщники? С какой партией вы связаны? Кто руководил подготовкой покушения?

Террористка упорно молчала, а если и отвечала, то ответы были односложными и короткими: "Нет. Не окажу. Не знаю. Не желаю отвечать". Категорически отрицала даже то, что в ее портфеле нашли профсоюзный билет на имя Митропольской и железнодорожный билет до Томилино.

Чекист Илья Фридман, охранявший Каплан, вспоминал, что во время ее допроса заместителем председателя ВЧК Я.Х.Петерсом присутствовал председатель ВЦИК Я.М.Свердлов.

Петерс: Ваша фамилия?

Каплан не ответила.

Вопрос Петерсом повторился и снова остался без ответа.

Петерс: К какой политической партии принадлежите?

— Молчание.

Петерс: Какая организация поручила вам совершить террористический акт против вождя рабочего класса Ленина?

Вместо ответа Каплан резким броском головы прикрыла лицо распущенными волосами. Всегда спокойный Я.М.Свердлов, возмущенный наглым поведением террористки, ударил кулаком по столу, вскочил и резко сказал:

— Я, как председатель высшего исполнительного органа Советской власти — ВЦИК, требую от вас, стрелявшей в товарища Ленина, ответа. Кто вы?.. Кто поручил вам совершить это неслыханное злодеяние против вождя рабочего класса России? Говорите! Вы эсерка?..

— Я сидела в царских тюрьмах, жандармам ничего не говорила и вам ничего не скажу. В Ленина я стреляла…

Вскочила со стула и истерически закричала:

— Убила я его или нет? Жив он или нет?

Я.М.Свердлов своим чеканным голосом, видимо уже взяв себя в руки, твердо ответил:

— Да, да, наш дорогой товарищ Ленин жив и будет жить!

Илья Фридман увел Каплан в камеру. Председатель следственной комиссии Наркомюста М.Ю.Козловский сказал:

— Несомненно, это дело рук организации эсеров.

— Характерная черта их тактики, — заметил Петерс. — Напакостить и нырнуть в кусты.

— Эсеры давно охотились за Ильичем, — откликнулся Свердлов. — Для борьбы с Советской властью они используют самые подлые средства. И террор — в том числе.

— Беда в том, — грустно сказал Петерс, — что Владимир Ильич не прислушался к нашим предупреждениям. Когда Берзин рассказал ему о планах мерзавца Локкарта, он расхохотался и воскликнул:

— Совсем как в романах. Это почище Конан-Дойла. Какая-то пинкертоновщина.

— Надо организовать личную охрану Ильича, — обратился Свердлов к Петерсу. — Обдумайте это в ВЧК и внесите предложение во ВЦИК.

31 августа к допросам Каплан подключился следователь по особо важным делам Верховного Трибунала РСФСР и ВЧК В.Э.Кингиссепп. Он разыскал в Москве бывшую каторжанку Веру Михайловну Тарасову-Боброву и та охотно посвятила его в немудрую внешне биографию террористки Фанни Каплан.

…Тарасову-Боброву судили в 1906 году за хранение взрывчатых веществ. Приговорили к четырем годам каторги. Наказание отбывала в Нерчинске. Знала многих каторжан, в том числе и Каплан. Обратила на нее внимание потому, что она в январе 1909 года ослепла.

Трудно сходившаяся с людьми, ослепшая каторжанка прониклась к Тарасовой симпатией и уважением. Безропотно принимала от нее поддержку и помощь. Рассказала о своей террористической работе в киевской полуанархистской, полуэсеровской организации. Жалела, что так и не встретилась с Гершуни — создателем и диктатором боевой организации ПСР. Ведь это по его планам и указаниям она принимала участие в подготовке покушения на генерала Клейгельса в Киеве. И не могла смириться в тем, что не успела совершить на воле ничего героического во имя революции и народовластия. Вечная каторга убивала здоровье, надежду на освобождение, на светлую и радостную жизнь.

Каплан ослепла не раньше и не позже — 9 января, в четвертую годовщину "кровавого воскресения". Она и прежде теряла зрение, но не надолго — на два-три дня. На этот раз ее прозрение длилось почти три года. Тюремные врачи потерю зрения Фаней Каплан связывали с резкими головными болями, которыми она жестоко страдала на каторге.

После отбытия каторги Вера Тарасова некоторое время находилась за границей. Вернулась в Россию в июле 1917 года. С Каплан встретилась случайно, весной 1918 года в Москве, в трамвае. О подготовке покушения на Ленина она ей не рассказывала.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ВРЕМЕНИ

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА В.М.ТАРАСОВОИ-БОБРОВОЙ

… Я вернулась из-за границы в июле 1917 года. Фанни Каплан… встретила в этом году /в 1918 — Н.К./, не ручаюсь за память, в апреле или около этого в вагоне трамвая "Б", кажется, у Каретно-Садовой. Я к ней подошла и имела с ней весьма короткий разговор. Это был обычный разговор про наших каторжанок, как кто поживает и т. д. Я не могу категорически утверждать, что не встречала до или после этого у Пигит…

Мне неизвестно, чтобы Фанни Каплан когда-либо носила другую фамилию.

Допрашивал В.Кингисепп.

Вооруженный сведениями, добытыми Кингисеппом у Веры Тарасовой, Петерс снова вызвал Каплан на допрос. На этот раз она разговорилась. Рассказала о себе. Назвала свое имя. Вообще держалась проще, раскованней.

Да, она Фанни Каплан. До 16 лет носила фамилию Ройдман. Родилась на Волыни. Семья в 1911 году уехала в Америку. У нее — четыре брата и три сестры.

Допрос шел ровно, без осложнений, тщательно записывалось все сказанное. Каплан неохотно, но все же рассказала о своем детстве и о семье, о вступлении в киевскую организацию анархистов, где она впервые приобщилась к террору. И не сообщала ничего вразумительного о своем участии в покушении на В.И.Ленина. Как она узнала о митинге михельсоновцев? Кто ею руководил и помогал вести слежку? Кто снабдил ее деньгами и оружием? Об этом — ни слова.

— Где вы остановились в Москве? — спросил Петерс, пододвинув к себе лист бумаги.

— У знакомой каторжанки Анны Пигит. Мы с ней вместе приехали в Москву из Читы.

— Где проживает Пигит?

— Большая Садовая, дом десять, квартира пять…

ИЗ ПОКАЗАНИЙ АННЫ ПИГИТ.

Я заявляю, что предъявленная мне для опознания содержащаяся под стражей во Всероссийской Чрезвычайной Комиссии женщина, называющая себя Фанни Каплан, есть действительно Фанни Каплан…

КАПЛАН: У Анны Пигит жила не больше месяца. Потом уехала в Евпаторию. В санатории политических амнистированных находилась два месяца. Потом срочно выехала в Харьков на глазную операцию и прожила там до февраля 1918 года…

Каплан замолчала. Петерс не удивился. Террористка вела себя на допросах абсолютно непредсказуемо. Петерс и Каплан пристально рассматривали друг друга. Присутствовавший на допросе начальник секретного отдела Скрыпник не подавал голоса. Его будто и не было в комнате. Растворился в воздухе. А между тем он внимательно следил за поединком.

Эти двое напоминали ему кобру и мангуста. Скрыпник таким и запомнил Петерса. Белая косоворот