/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Алло Тео!

Николае Есиненку


«Молдавские повести», серия "Библиотека «Дружбы народов» Известия Москва 1981

Николае Есиненку

Алло, Тео!

1

Он уже не спит, и надо бы подняться. Сон – это совсем другое, тогда он просто слеп и не видит нагроможденных вокруг предметов, не слышит шума ветра за окнами, не настораживается, когда шашель точит древесину, и стук часов на стене не мешает ему, и не приходится без конца поворачивать к ним голову, нашаривать на тумбочке очки и цеплять их на нос, и снова вглядываться в темноту, и опять, в который раз видеть одно и то же: прошла минута!.. Минута или больше? А если часы стоят? Тогда надо встать, даже против собственной воли, даже посреди ночи, и он отбрасывает одеяло, спускает на пол сначала одну ногу, потом другую, нащупывает шлепанцы, обувается, зацепляя за мозоли, и тащится через всю комнату к выключателю. Выключатель щелкает, вспыхивает свет, становится светло как днем, и теперь совершенно ясно, что часы идут, да прошло лишь полторы минуты… досадно!.. Надо уснуть, но он уже уверен, что не уснет, пока на улице совсем не развиднеется, и, может быть, поэтому он оставляет лампу включенной. Лампа горит, а он по очереди скидывает шлепанцы и опускается на кровать, и на него обрушиваются мысли. Господи, снова мысли! И откуда они, и как их много! И справа лезут, и слева лезут, и сверху, и просачиваются в приоткрытую форточку, и подступают волна за волной, без конца и краю, и шуршат под дверью, и продираются в щели оконных рам, и карабкаются по ножкам кровати, а однажды ему даже показалось, что они рассыпаны на простыне под одеялом, как хлебные крошки. Что это была за ночь! Пришлось подниматься, снова надевать шлепанцы и вытряхивать на балконе и простыню, и одеяло, и даже матрац. Страшная ночь! Он и вытряхивал, и встряхивал, и перетряхивал их, и ложился снова, но тут ему опять казалось, что мысли появляются прямо из простыни и матраца, и надо было еще раз нести все это на балкон и еще раз вытряхивать, встряхивать и перетряхивать, пока наконец кто-то из соседей не отругал его. Это стыдно, так нельзя, и сколько можно, и как ему не совестно беспокоить людей, с ума он, что ли, сполз… Словом, пришлось вернуться в комнату и там начать все заново, и кто знает, чем бы кончилось дело, если бы соседи не стали колотить в стену и кричать, чтобы он прекратил, если не хочет, чтобы к нему милицию вызвали, и, кажется, только услышав слово «милиция», он понял, что история оборачивается позором. Люди наработались, люди легли отдыхать, людям утром снова на работу, а он… Он словно очнулся, испуганно огляделся вокруг, бросил взгляд на темное окно и выпустил из рук матрац. И с чего он вообразил, что мысли могут прятаться в постели? Он с отвращением поднял матрац с полу и положил на кровать, потом кончиками пальцев ухватил за краешек простыню и застелил постель. Честно говоря, он даже забеспокоился, не был ли то нервный… как его… криз, и при этой мысли ему стало холодно, и он съежился под гнетом нахлынувшего ужаса, но потом оглянулся на окружавшие его предметы, на потолок и буфет, на полки с книгами и забитый до отказа книжный шкаф и – успокоился. Все было знакомым, привычным, вещи стояли каждая на своем месте, и решительно неоткуда было взяться никаким ожившим мыслям, а это значило, что на него просто накатило, так, дремотная одурь, пресыщение сном и ничего больше, и он успокоился окончательно. Он уже совсем не волновался и опять осмотрел комнату другими, холодными глазами, давно привычными к однообразному расположению предметов, двери, окон. Все было так, как должно было быть, и никакого намека на что-то там такое, так что и впрямь волноваться не стоило, тем более что в комнате и за ее стенами, так далеко, как он только мог почувствовать, стояла глубокая тишина, и он вдруг сказал себе, что, кроме сна, не было ничего. Ему приснилось – вот что он себе сказал. Приснилось! Не могло быть такого, чтобы он ни с того ни с сего стал посреди ночи трясти постель на балконе. Он поглядел на кровать и удостоверился, что все на месте, как было, и матрац, и простыня, и одеяло, и подушка. Все на месте, все так, как он постелил, перед тем как лечь. Соседи? А кто это такие? И кричать на него никто не думал – вокруг тишина. Он нарочно прислушался – точно, тишина, как на краю земли, и, уже вполне убежденный, он повторил себе, что все было сном – сном! И попробовал уснуть. До утра еще было далеко. Если что-то и произошло, – но ничего, конечно, не происходило, – то это было до первых петухов, так что неплохо было бы уснуть. Ай, как далеко еще до рассвета! Он взглянул на часы, на неподвижные стрелки, которые, надо все же признать, с грехом пополам двигались и честно показывали, что прошло еще десять минут. Да, совсем не мешало бы уснуть. Пока начнет светать и он заварит чай, оденется, умоется, приведет себя в порядок, пока наконец подойдет долгожданное время и он сможет пойти на почту, – до тех пор еще много, очень много часов. Отделение открывается в девять, а до девяти… Он повернулся лицом к стене, подоткнул под себя одеяло и изо всех сил зажмурил глаза. Надо уснуть. Он приказал себе уснуть, приказал себе раз, приказал два, приказал еще раз десять, и вдруг ему показалось, что бог знает когда, но он уже сегодня считал таким манером до десяти. Что со мной делается, спросил он себя. Считать-то я точно считаю, но как давно, с каких пор? Может, пора вставать? Тут он перевернулся на другой бок, спиной к стене, и электрический свет ослепил его, и он совершенно уверился, что день в разгаре, и поспешно протер глаза, и заметил, что протирает не глаза, а очки, но уже некогда было удивляться, что он ухитрился уснуть с очками на носу, и бросил взгляд на часы… С ума сойти, как же я не сообразил? Светло-то было от электрической лампы, которую он оставил включенной, а что касается сна, то он даже и задремать не успел. Прошло всего четыре минуты. Только четыре. Подумать только – четыре, а у него было чувство, что пролетела уйма времени… Нет, сон никак не давался в руки, и мысли, настырные мысли, опять обрушились на него. Вдобавок ветер за окнами усилился, и ему казалось, что он слышит, как шашель точит дерево, и в ушах отдавались какие-то отдаленные шаги, кто его знает чьи, запоздалого гуляки или такого же бессонного старика… ах!

Он уже не спит, и надо бы подняться. Сон – это совсем другое. Когда спишь… Который час, спросил он себя. Ну, понятно, до девяти, когда откроется почта, еще много времени, но сколько именно? Если час или два, то в самом деле лучше встать, потому что сна все равно ни в одном глазу. Конечно, можно было долежать в постели, если бы не мысли, бессвязные надоедливые мысли, которые точат ум и душу, смешиваются, сплетаются, путаются, не дают покоя. Если встать, то сразу найдется множество дел: надеть шлепанцы, протереть очки (снова?), зажечь свет, поставить чайник на газ, позавтракать. Наконец, если и после этого останется свободное время, можно будет взять книгу… Итак, который час? В комнате полутьма, а глаза уже не те, видят не так, как прежде, и циферблат кажется просто туманным пятном, так что надо найти очки и зажечь свет. Когда-то он видел в темноте, как кошка, и среди ночи различал на часах время с точностью до трех минут, а теперь… Нечего вздыхать, пора подниматься. Шлепанцы… проклятые шлепанцы! Каждый вечер, собираясь спать, он ставит их перед кроватью, точно посередине, левый слева, а правый справа, чтобы, проснувшись, не терять время на поиски. Так куда же запропастился левый шлепанец? Может быть, встав ночью, он зашвырнул его куда-нибудь? Нет, он ничего такого не припоминает. Наоборот, он прекрасно помнит, что не просыпался ни разу, спал как убитый. Но если так, где же шлепанец? Снова придется босиком добираться до выключателя, опять зажигать свет, и до чего же противно ставить босую ногу на холодный линолеум! Нет, отныне он будет класть домашние туфли под подушку. Так будет лучше: проснешься, сунешь руку под голову и вытаскиваешь обе, в целости и сохранности. Надо только не забыть купить газету, обыкновенную старую газету. Перед сном он будет заворачивать в нее туфли, класть сверток под голову и спать, как младенец…, интересно только, как он сразу угодил ногой в правый шлепанец и даже мозолями не зацепился. Выходит, он уже просыпался и смотрел на часы? Черт побери! Надо включить свет, а как его включишь без очков? Без них он вряд ли нашарит выключатель. С этим светом вечная история. Сколько раз он твердил себе, что можно позвать монтера и за пару рублей ему проведут шнур прямо к тумбочке. Свет возле кровати – большое дело. Нажимаешь кнопку, становится светло, видно все сразу, а главное – часы. Как принесут деньги, он сразу отложит в заначку два рубля. Два или три? Двух может не хватить. Монтеры такой народ, что… Он как-то пригласил одного посмотреть, отчего не горит свет в прихожей. Тот пришел, покрутился по квартире, пощупал шнур, сунулся к счетчику, пощелкал одним выключателем, потом другим, вывернул пробки, поменял их местами, а потом залез на стул, дотронулся до лампы, и она сразу загорелась. Лампа, стало быть, была в порядке, что-то там с контактом, ну, парень этот подкрутил ее, а за это пришлось отдать ему целый рубль. Вот так взять рубль и выложить на лапу, слишком уж долго этот умелец вздыхал и мялся. Да, ясно, двух рублей не хватит. Ну что ж, он отложит трешник. Каких-нибудь три рубля, и у него будет свет под рукой. Но… надо подождать до следующей пенсии. А сейчас, раз уж он решил не спать, было бы хорошо поставить чайник. Час уйдет на приготовление завтрака, еще час на… А если что, можно будет взять книгу. Кстати говоря, потрясающая книга, а главное – о войне. Он расскажет о ней Тео, и если окажется, что Тео не читал ее, он своими руками пошлет ему эту книгу. И Тео обрадуется до безумия, то есть безумно обрадуется… Но куда он ее положил? Вчера, кончив читать, он, помнится, так и сказал себе, что поговорит о ней с Тео и надо положить ее отдельно от других, чтобы потом не искать, и он сунул ее… куда? Идиотская привычка прятать то, что любишь… Так где же книга? И вдобавок чайник закипает! Вода уже бурлит, а вишневый лист он забыл положить. Ничего, не беда, вишневый лист можно положить и в горячую воду. Но книга… ищи ее теперь. Эх, голова садовая! Ведь она – вот она, под подушкой. Вчера утром он зачитался, а потом посмотрел на часы, и ему чуть не сделалось плохо: он опаздывал, почта должна была вот-вот открыться. Вот он и сунул ее под подушку. Такую книгу можно носить в груди вместо сердца. Как же не прижать ее к губам! А Тео, друг Тео как обрадуется! И она понравится ему, это ясно. Такая книга не может не понравиться. И он больше не станет ее прятать, а положит на стол, чтобы все время была на виду. Он сегодня же поговорит о ней с Тео, а завтра, может быть, уже вышлет. Конечно, на какое-то время в доме станет пусто и сиротливо, но ведь потом Тео пришлет ему книгу обратно. Подумать только, как много лет пролежала она среди других книг, запыленная, одинокая, и если бы он случайно не снял ее с полки… Но теперь он с ней не расстанется. А если Тео вдруг скажет, что она у него есть, так еще лучше! Это будет большая радость для обоих. Но, с другой стороны, Он немного рассердится на Тео, потому что как же так, скажет он ему, не стыдно ли иметь такую книгу и молчать о ней? Я вот не таков: видишь, только прочитал и сразу подумал о тебе… Но, скорее всего, у Тео нет этой книги. Тео никогда ничего от него не скрывает и всегда рассказывает о том, что читал в последнее время. И если он не говорил об этой книге, значит, ничего и не знает о ней. Господи, как он обрадуется! Главное, чтобы их сегодня соединили. Он даже вкратце перескажет ему содержание. А почему бы и нет? Денег хватит. Вчера связи не было и разговор не состоялся, так что сегодня он вполне может истратить деньги, отложенные для вчерашнего разговора. Да плюс нынешние – это же говори не хочу! На худой конец, можно будет взять и из завтрашних. До следующей пенсии он дотянет. Запросто! В конце концов можно меньше тратить на еду. Ну, и книг покупать поменьше, ничего страшного. Да, он так и сделает, и все обойдется… Который же час? Господи, задумался, начал с этими деньгами, а чай чуть не выкипел! Ладно, теперь не до чая, он выпьет его потом, когда вернется. А сейчас – бегом марш одеваться… И не забыть рассказать Тео про книгу!

2

Вчера их не соединили. Телефонистка прямо сказала, что связи не будет, пусть он не мается зря, а идет домой: линия перегружена. Я бы вас соединила, сказала она, но нет никакой возможности выйти на номер. Конечно, ей легко говорить, а ему каково? Еще она сказала, чтобы он зашел через день или даже через два. Как у нее все просто! Нет, голубушка, решил он, этого никак не может быть, чтобы за целый день нельзя было ничего сделать. Завтра? До завтра еще дожить надо, а сегодня – вот оно. Ей-то что? Она ведь не знает, что там, далеко, Тео тоже волнуется и ждет этого разговора, и хочет поскорее услышать его голос. И, вполне возможно, он тоже хочет ему кое-что рассказать или, по крайней мере, спросить, как он спал, не заболел ли, не нуждается ли в чем-нибудь – например, в деньгах, как знать? Ох, что правда, то правда, деньжат у него маловато и все – на еду, книги и телефон – распределены впритычок до самой пенсии. Нет, если, не дай бог, у Тео что-нибудь случится и ему понадобится лишняя копейка, он, конечно, может оторвать от еды и послать ему немного. Он знает, что значит болеть, особенно если ты один, как кукушка. Он и сам недавно болел. Нет, ничего особенного, обыкновенный гонконгский грипп, но даже о том, чтобы спуститься в аптеку за таблетками, не могло быть и речи. Три дня он лежал, не вставая с постели, а когда на четвертый день попробовал подняться, то чуть не упал. Он не мог держаться на ногах от слабости, чаю – и того не мог согреть. К тому же он знал, что если встанет, если хоть на мгновение сбросит одеяло, хвороба снова вцепится в него, а с рецидивами лучше не связываться. Потому-то он и затаился под одеялом, закутался во что только мог, да так и лежал, с трудом переводя дыхание. Лишь на четвертый день, когда полегчало, он решился оставить свое ложе и поглядеть, что же произошло в мире за минувшие трое суток. Первым делом, конечно, следовало пойти на почту и позвонить Тео – попросить у него прощения. Еще бы! Можно ли на целых три дня оставлять самого дорогого тебе человека в неведении и замешательстве? Только представить себе, что его друг передумал за эти дни! Да, он хотел тут же позвонить и сообщить Тео о своем недомогании, которое, к счастью, уже прошло, но ты все же прости меня! Да, хотя бы извиниться надо было, а об остальном (остальное были эти сотни и тысячи мыслей и рассуждений, которые перемалывал он в бесконечные часы своей болезни), об остальном пока и помышлять нечего! Дай ему волю, он бы целыми днями болтал с Тео по телефону. Одним словом, он просто изнывал от желания поскорее встать и добраться до почты и, однако, не смог даже устоять на ногах. Болезнь лишила его сил, голова пошла кругом, он едва успел ухватиться за спинку кровати. И так еще долгие сутки. Черный день! Никогда ему еще не было так плохо оттого, что вот он здоров и все хорошо, а подняться нельзя. На пятый день он встал. Встал и пошел на почту, и говорил с Тео. Как он радовался! Господи, это даже представить себе нельзя! Словно сто лет не слышал голоса друга. Он подхалимски смеялся, он подпрыгивал и притоптывал, он так размахивал трубкой, что со стороны можно было подумать, что он тронулся. Как бы не так! Откуда им знать, этим посторонним, что он чувствовал? Он даже забыл, что говорит по телефону. Ему казалось, что он стоит лицом к лицу с Тео, со своим замечательным фронтовым другом, и, значит, стесняться совершенно нечего. Он размахивал руками, то притискивая трубку к самому уху, то отводя ее в сторону; в какой-то момент он даже положил ее на барьер и говорил так, уставясь в потолок.

А когда телефонистка напомнила, что он говорит уже восьмую минуту и что это влетит ему в копеечку, он слоено и не слышал, а просто вынул все деньги, что были при нем, и положил перед ней, прямо перед ее носом, – а сам поймал ускользавшую нить беседы и снова начал кричать и размахивать руками. Деньги? Какие деньги? Да плевать на деньги! Он четыре дня пролежал в постели! Четыре дня не говорил с Тео, так что теперь можно было позволить себе покутить. Эх, девушка, девушка! Она ничего, ровным счетом ничего не понимала в его чувствах… И точно так же она ничего не понимала вчера, когда он изнемогал от нетерпения на пороге почты. Идите домой, сказала она, все равно связи не будет. Домой! Что ему делать дома? Ждать завтрашнего дня, вечера, ночи – ах, лучше бы не вспоминать эти ночи! – и снова ждать утра, когда почта опять откроется? Здесь, по крайней мере, он был гораздо ближе к Тео, чем там, в своей комнатушке. Да разве могла эта молоденькая телефонисточка понять, какой огонь сжигал его? Здесь, на почте, он, так или иначе, ощущает присутствие друга. А дома?… И потом – ведь линия может случайно освободиться.

– Ох, папаша! – вздохнула телефонистка, когда зашло за полдень. – Не будет сегодня связи, сколько раз вам повторять! Завтра. Завтра, я вам обещаю. Идите домой!

Завтра – то есть сегодня. Сегодня он будет говорить с Тео. Это чудесно. Ну, а вчера?… Разве он мог уйти, когда его ждал далекий друг, нуждался в нем, в его теплых словах, в его голосе, в конце концов!

– Может, я тебе мешаю, дочка? – спросил он мягко. – Так я на пороге подожду. А если и на пороге мешаю, то на улицу могу выйти…

И он вышел на улицу. Там пригревало солнце, и он даже почувствовал себя лучше, чем в помещении, но на Душе было тревожно, потому что теперь он был дальше от телефона, а значит, и от Тео. Ничего, говорил он себе, если линия освободится, девушка позовет его: он давно заметил, что она с ним добра.

– Нет, папаша, – сказала телефонистка, навешивая на дверь почты большой замок. – Я же вам говорила: Завтра. – И она пошла вокруг дома, где помещалась почта, – сзади была ее квартира.

Только тогда и он ушел домой. Как у него кошки скребли на сердце, но это завтра, брошенное и повторенное телефонисткой, все же согрело его и подкрепило, он даже на миг почувствовал себя молодым и здоровым. Он выпрямился, отнял руку от стены, на которую опирался, и спокойно ушел.

И вот настало это сегодня. Сегодня он будет говорить с Тео. Но какая мучительная была ночь. Может быть, он даже скажет Тео, что неважно спал. Но сначала нужно будет узнать, как он себя чувствует, не нужно ли ему чего-нибудь (ему почему-то никогда ничего не нужно). Потом… да, не забыть о книге! Эта книга, если ее придется послать, будет для Тео прекрасным подарком. Книга вообще лучший подарок. И ничего страшного не случится, если он таки подарит ее Тео. Для настоящего, доброго, единственного друга не жаль ничего. Да, он подарит ее. Пусть у Тео на сердце станет тепло. С другом надо делиться как на войне, по-братски. А они были, есть и будут настоящими друзьями. Тот, кто не знает, что такое фронтовая дружба, пусть помолчит! Пусть скромно обойдет сторонкой двух фронтовых друзей, беседующих между собой. Им есть что сказать друг другу… Да, он подарит ему эту книгу, замечательную книгу, книгу, которая как будто написана о них и для них. Это ничего, что она не связана прямо с его жизнью или жизнью Тео, Главное, что, читая ее, сразу чувствуешь боль в сердце, а это значит, что книга – о тебе. Нет, никогда телефонистке не понять, почему он снова и снова приходит на почту, почему так спешит на небрежно брошенное ею завтра.

– Дружище, ты меня слышишь? – тихо шепчет он. – Я спешу к тебе! – И, хотя он произносит эту фразу скорее для самого себя, он все же считает нужным добавить еще несколько слов, чтобы Тео знал все. – Она обещала, что сегодня утром у нас будет связь!

Сегодня у них будет связь. Вот только время проклятое заклинило. Встал он бог знает когда, почему-то очень долго возился, а потом спохватился, что опаздывает, что уже девять часов, бросил все, наскоро оделся и вылетел за дверь. Только там, на лестнице, едва не рассадив голову о низкую притолоку, он сообразил, что перепутал стрелки часов. На лестнице стояла тьма египетская. Видать, отупев от беспокойства, от страха опоздать, он принял маленькую стрелку за большую, а большая как раз подползала к девяти. Это его и сбило. Всю ночь он спал по-заячьи, вполглаза, вертелся, вздрагивал, хныкал, а порой даже ловил себя на том, что как бы в бреду беседует с Тео. И еще эти мысли! Потому-то он, наверно, и выскочил на лестницу. Но это – как жаль, что он пришел в себя слишком поздно! – это была минутная стрелка, а часовая, помнится, застыла где-то в районе семи. Все еще спали вокруг. А теперь… который же теперь час? Темно. Скоро начнет светать, но до девяти еще есть время. Много времени. Слишком много. Может быть, вернуться, подождать, пока рассветет? Что зря болтаться на улице? Да, вернуться, посидеть у ворчащего чайника, почитать книжку или просто пожевать что-нибудь. У него со вчерашнего утра крошки во рту не было. Продежурив весь день на пороге почты, он пришел домой совершенно измученный и ему было не до еды. Он повалился в постель, на ходу расстегивая одежду, но не успел даже задремать, как начались эти кошмары… Да, пожалуй, есть резон вернуться. Но он не вернется. Знает он эти возвращения: удачи не видать – примета верная, он проверял. Если он сейчас вернется, потом уже можно и не выходить, игра, считай, сыграна. Нет, не дай бог сейчас вернуться! Да и ничего страшного не будет, если он погуляет на свежем воздухе. Правда, на улице немного свежо, прохладно, даже холодно, но не беда, скоро придет настоящее утро, выглянет солнце, станет тепло, и он почувствует себя лучше. А сейчас ему как будто в спину дует. Видно, пиджачок тонковат для таких прогулок. И угораздило же его выскочить так, налегке! Можно было хоть плащ захватить, какой он там ни есть, все же ветер в нем не так пронизывает. Однако снявши голову, по волосам не плачут. Забыл так забыл. Надо просто быстрей двигаться, пока не откроется почта. Хорошо, что в городке не так много желающих разговаривать по междугородному телефону. Не хватало еще сейчас, на заре, обнаружить у дверей почты очередь. Нет, он, как обычно, будет первым, и, значит, связь ему тоже дадут первому. Собственно говоря, больше и мечтать не о чем. Потом он вернется домой, вскипятит себе липового чаю, а еще лучше – приготовит кофе. Чашечку крепкого кофе и кусочек сахару. Да, кофе сейчас был бы кстати. Давно он его не пил: дело это утомительное. Сперва надо смолоть зерна, потом заварить порошок, потом процедить его через бинтик. Но сегодня он не поленится и сделает все это, и, забравшись под одеяло, будет наслаждаться каждым глотком, обжигающим, чуть горчащим…

Который час? Время совсем не движется, и темно, как в полночь, когда вздыхаешь, вертишься, встаешь, пытаешься читать, опять пробуешь уснуть, считаешь до тысячи, слушаешь отдаленные шаги и шелест ветра в ветвях акаций, а время стоит на месте, как застывшая ледяная глыба… Сколько он уже ходит взад и вперед на улице, а вокруг тишина, никаких признаков жизни. И хоть бы зажегся свет в окне, где живет телефонистка! Тогда было бы ясно, что скоро девять. Но окно погружено в темноту. Он уже несколько раз обошел дом со всех сторон… тишина, ни звука. Значит, она– еще спит. И ее муж спит тоже. Если бы они встали, он бы сразу увидел. Тогда уж немного останется ждать. Эй, люди добрые, вставайте, пора!.. Может быть, собраться с духом, подойти и постучать в окно, извиниться, несколько раз извиниться и объяснить, как обстоят дела: то есть не могла бы она, раз он уже здесь, пойти и соединить его с другом – до девяти так долго ждать! Попробовать, что ли, говорит он себе, но тут же одумывается. Разве можно барабанить в окна ни свет ни заря, в восемь часов утра, если, конечно, уже восемь, когда работа начинается только с девяти? И потом… все почтовые отделения наверняка работают с девяти. Как же она даст ему связь, если все почты земли еще спят?

Надо подождать.

3

– Тебе не кажется, что кто-то ходит под нашими окнами? – говорит жена начальника почты. Говорит – и вдруг сознает, что не спит и что даже и не спала. Как не спала? Может быть, она спит и сейчас? Да нет же, она только что говорила. Или почудилось? А что именно она говорила? Нет, не спала. Всю ночь глаз не сомкнула. Ах, только бессонницы ей не хватало: с утра снова целый день сиди у пульта… Муж, хочет крикнуть она, ты меня слышишь? Ты не спишь?… Спит, не отвечает. Но что она ему хотела сказать? Ведь хотела же! Еще вчера… Ах да, вчера… Все ясно. Пустота, которую она вчера почувствовала, до сих пор сидит в ней. Оставьте меня в покое, папаша, не будет сегодня связи!.. Да, так она и сказала. Лицо старика мгновенно потускнело, глаза, просительно обращенные к ней, погасли: как не будет связи? Тогда она, бог знает почему, наорала на него. За что? Ведь он просил о том же, о чем просил каждый день: ему нужно поговорить с другом. Отчего же она вспылила? Может быть, ее терзала потребность чувствовать себя правой? Ах, если бы он сразу понял, что разговора не будет! Понял бы – и ушел!.. Может, я тебе мешаю, дочка?… Зачем он это сказал, а главное – как сказал! Его голос звучал словно издалека и был похож на голос ее отца. Наверно, это ее и рассердило. Потом старик вышел на порог, словно все понял. Но, оказывается, он не понял ничего, иначе ушел бы совсем, потому что она не могла дать ему разговор, вправду не могла, как он не понимает? Господи, ведь если разобраться, никто не виноват, кроме… Она – виновата? Почему она? Разве она все это выдумала? Нет, это была идея мужа. Он сам сказал, сам предложил… Да, но как началось? Кто потерял газету с номером? Она или муж? Газету взял муж, но как это вышло? Она проморгала. В тот далекий день, когда старик впервые пришел на почту, он сказал… Что же он сказал? Он хотел связаться с городом Н. со своим другом. И как же он сказал? Ах, да!.. Дочка, я забыл очки. Посмотри-ка, у тебя глаза помоложе. Тут на газете номер. И он протянул ей ветхую желтую газету. Там действительно был записан какой-то номер, но разве могла она его запомнить? Если бы она сразу связала его с Н., то, может быть, записала бы номер в квитанцию, а так… Она велела старику подождать. Когда он снова напомнил ей о себе, газета еще лежала на стойке. А потом? Она искала н на стойке, и на столе, и на пульте, и под столом – газета как провалилась сквозь землю. Потом она вспомнила: муж зашел на минутку и, уходя, захватил газету с собой. Надо было сразу сказать старику, что газета потеряна. Но она постеснялась. Старик ждал себе и ждал, очень уважительно и терпеливо. И она не посмела сказать ему, что муж взял его газету и пошел в продуктовый магазин купить что-нибудь на обед. Она сказала, что линия перегружена и можно погулять часок-другой… Могла ли она знать, как обернется дело? Она рассчитывала, что муж вернется, отнесет продукты домой, а газету возвратит ей и она соединит старика с абонентом. Но муж вернулся и без продуктов, и без газеты. Я ее выбросил, сказал он, а что случилось? Было что-то важное?… Выбросил, разволновалась она, а что я скажу старику?… Разве он не знает номер на память?… Откуда мне знать, сказала она. Если бы знал, то не просил бы меня прочесть его с газеты. Что я ему теперь скажу?… Да пошел он, сказал муж. Подумаешь! Скажи, чтобы пришел завтра… А завтра что будет, спросила она… Завтра он снова принесет тебе номер… Это была хорошая мысль. Она ухватилась за нее, как утопающий за соломинку. Папаша, ласково сказала она, приходите завтра, сегодня линия занята… Хорошо, сказал старик. Но он сказал еще кое-что. Он сказал: газету вы мне вернете или она останется у вас до завтра?… Ну, пусть останется у меня, сказала она… Хорошо, повторил он и спокойно ушел. А она совсем потерялась: что она скажет ему завтра? У него, видно, нет другой записи… А куда он хотел звонить? – спросил муж. Не знаю, сказала она, в Н., кажется, какому-то другу™ И тогда муж выложил свою идею. А что, сказал он, если я буду его другом? Как? – испугалась она. Очень просто, сказал он, я буду во второй комнате, и ты соединишь его со мной. Она возмутилась: что ты говоришь! Разве можно так делать?… Тогда выкручивайся сама, равнодушно сказал он. Скажи ему правду… Этот разговор происходил между ними вечером. За ночь она почти забыла о старике. Но на другой день, рано утром, увидев его входящим в отделение, она смешалась и про бормотала что-то несвязное и, уже не думая о том, что она делает, быстро набрала номер мужа, который работал в соседней комнате, и протянула трубку старику. Господи, как он обрадовался! Как, сказал он, я могу говорить со своим другом?… Да-да, сказала она, удивляясь его радости и понимая каким-то чутьем, что он или давно, или вообще никогда не разговаривал со своим другом по телефону. Она на мгновение задержала трубку в руке и спросила безразличным голосом: что, давно не разговаривали с ним? Ха, топнул ногой старик, еще с фронта! Я только вчера случайно нашел его телефон… Она облегченно вздохнула и сказала в трубку: алло, Н.! Вы меня слышите? Будете говорить с фронтовым другом. И – старику: как вас зовут? Старик, нетерпеливо приплясывая, назвался… Будете говорить со своим другом, повторила она в трубку и передала ее старику. Что вравда, то правда, она покраснела. Все эти пять минут, Что шел разговор, она чувствовала, как поджаривается sa медленном огне. Алло, Тео, изо всех сил кричал старик, топая ногами, ты, Тео? Подумать только!.. И потом: я едва узнаю твой голос. Сколько лет прошло, Тео! Потом он заплакал: алло, Тео, мы живы! Подумать только, мы живы! Она не знала, что отвечал на это муж, но старик то плакал, то смеялся, то лепетал что-то невнятное. Она не знала, что говорил ее муж, но одно видела и слышала хорошо: старик не умолкал. Он кричал, он топал ногами, он трещал без передышки, как ребенок, не давая собеседнику вставить хоть слово. Из его криков она поняла, что Тео – это фронтовой товарищ, о котором он иного лет ничего не знал и которого считал пропавшим без вести. Только вчера он нашел среди старых бумаг номер телефона, записанный на старой газете, и вспомнил, – представляешь, вспомнил! – что это и есть телефон Тео. Он и попробовал позвонить, так, на всякий случай, на авось, честно говоря, он даже не рассчитывал, что из этого что-нибудь выйдет, а просто не хотел упрекать себя потом, что не попытался связаться с Тео, И вот… Подумать только, прошло так много лет, а телефон не изменился. Значит, ты живешь там, где жил до войны, а, Тео? Тео, кричал старик, охваченный радостью, нежностью и болью, Тео, мы с тобой теперь не расстанемся. Я каждый день буду тебе звонить!.. Так он кричал, и телефонистка, совсем потерявшись от страха, от кошмарного и ясного сознания, что старик и впрямь будет приходить сюда каждый день и что это пахнет безумием, выхватила, вырвала трубку у него из руки: пять минут давно кончились! А больше нельзя? – с сожалением спросил старик, медленно остывая. Нет, сказала она, сегодня больше нельзя! Тогда я приду завтра, сказал он тихо. Потом спросил: сколько с меня? Как сколько, не поняла" она и вдруг сообразила: старик говорил по телефону, а междугородные переговоры надо оплачивать. Дело еще не представлялось ей в таком свете. Если она откажется от денег, это будет подозрительно. Не глядя ему в глаза, она сказала: один рубль пять копеек. Как у нее горели щеки, когда она протянула руку за деньгами! Спасибо вам, сказал старик, так я приду завтра. А газета?… Газета, поспешно сказала она, останется здесь, ведь Вы все равно придете завтра… Хорошо, дочка, ласково сказал старик, пусть будет по-твоему. До завтра!.. Ну как, сказал муж, выходя из соседней комнаты. Неплохо, а? Да еще и рубль заработали! Он рассмеялся. Какой рубль? – удивилась она… Но ты же взяла с него плату… Взяла… Вот и заработали, сказал он. Ладно, сказала она, еще не осознав до конца, что произошло в последние десять минут, но эти деньги… Они наши, спокойно сказал муж. Ведь не можешь ты отчитываться в том, чего не было! Она вконец растерялась. Ладно, повторила она, а ты знаешь, что он и завтра придет? Он теперь каждый день будет приходить! Представляешь, в какую историю мы влипли?… Ни в какую историю мы не влипли, сказал муж. О чем речь, в конце-то концов? Здесь один старый дурак – и там, в Н., другой такой же. Две фронтовые развалины, ха!.. Как ты можешь, вскинулась она, эти старики… ведь они воевали!.. Целый день и целую ночь она не разговаривала с мужем. Работала, продавала конверты, ставила штемпеля, посылала телеграммы. Щеки ее горели, и она все время прикладывала к ним холодные пальцы… Откуда в нем столько злости? Она знала, что он способен на низость, но не до такой степени. Я ему никогда этого не прощу, повторяла она. Как он мог?… Но потом… вечером муж сделал вид, что не замечает ее настроения, отговорился усталостью и лег спать, а утром он придвинулся к ней в постели и крепко стиснул ее, и сказал, что она напрасно беспокоится. Кто об этом может узнать, сказал он. Он говорил, чтобы она была посмелее и не прикидывалась дурочкой. Он говорил это, крепко прижимая ее к себе и целуя в шею и грудь. Он говорил, что ничего страшного нет и что все, что они сделали вчера, и сделают сегодня, и будут делать завтра и послезавтра, что все это не более чем забавно. Это будет интересная история, сказал он. Можно роман писать!.. Хорошо, милый, сказала она в конце концов, хорошо, хорошо… но о чем ты с ним будешь говорить? Ты себе представляешь? А если он задаст тебе такой вопрос, на который ты не сможешь ответить?… Положись на меня, сказал он, и ни о чем не беспокойся. Ты только соединяй нас и получай деньги. Деньги! Лучше б он отколотил ее! Лучше б он выгнал ее из дому, чем говорить такие слова! Мало того, что они затеяли дело, грязное само по себе, так еще надо обирать бедного старика!.. Ах, если бы муж не обнимал ее так крепко! Он прижимал ее к себе и обнимал так, что она задыхалась, и, сам задыхаясь, говорил ей нежные слова, и в конце концов, оттолкнув его от себя и облегченно и счастливо дыша, она сказала: будь что будет… Что она может возразить? Раз он так настаивает, значит, и в самом деле не стоит волноваться. И потом… кто старший на почте? Он! Что же она мучается? Что делать, если так вышло, если они потеряли этот злосчастный номер?… В который раз муж повторил: так лучше для всех, и для старика тоже. Лучше такой разговор, чем никакого. Скорее всего, этого довоенного номера давно уже нет в природе, да и сам Тео вряд ли еще обременяет землю… Пожалуй, муж был прав.

– Проснись! – Она с досадой толкает его в бок. – Слышишь – проснись!

Он вскидывается как ужаленный.

– Что случилось? Ты что-то сказала?

– Сказала, – бормочет она, но у нее уже пропала всякая охота говорить с ним… Просто беда! Столько времени обманывать старика! Господи, как вспомнишь, как он стоял вчера на пороге, какими глазами смотрел на нее, когда она врала, что линия перегружена и нет никакой возможности дать разговор!.. А все из-за мужа. Вчера у него был выходной, и он сказал: пошли старика подальше, надоел! И уехал в деревню к родителям. Он уехал, а она весь день с той минуты, как увидела потерянное лицо старика, не могла найти себе места. Может быть, у него всегда было такое лицо, а она просто не замечала этого… Ты за него не переживай, сказал тогда муж, у него денег куры не клюют, ты еще не знаешь эту публику. Вот ты разве могла бы себе позволить каждый день звонить по междугородному телефону?… И все же, все же… Что, если бы она тогда же призналась ему во всем? Голову он с нее снял бы, что ли? Ну, отругал бы, ну, обиделся… Нет, подло все это! Как она могла молчать столько времени?… Вот и теперь она совершенно уверена, что тот, кто ходит у них под окном в этот ранний час, – она не знает, который час, но это не важно, а важно то, что тот, кто ходит сейчас там, в темноте, – это он, старика Сколько раз уже приходил он сюда и спозаранку торчал У дверей, чтобы войти сразу вслед за ней и немедля просить разговора с Тео! Он, видать, без этого Тео жить не может! Сколько раз он ждал часами, пока освободится линия! Сколько раз она соединяла его с Тео и видела в его глазах дурацкую благодарность! Он чуть не плакал! Как он хвалил ее за доброту! Сколько раз говорил с Умилением: дай бог тебе здоровья, дочка, тебе и твоему мужу, если ты замужем. Замужем, конечно, как же иначе! Откуда ему, старику, в этом разбираться! Он знал только одно: нашелся Тео, давний друг, фронтовой товарищ, единственный близкий человек на всей земле, а что еще надо людям на свете?…

– Ты слышишь? – повторяет она.

– Что? – спрашивает он и переворачивается лицом вверх.

– Мне очень жаль, – говорит она и глубоко вздыхает.

– Чего тебе жаль? – удивляется он.

– Всего, – отвечает она.

– Ерунда, – говорит он. – Ты б лучше спала, до утра еще долго. А то и сама не спишь, и мне голову морочишь. Чего тебе не лежится? – И тут же: – А, ты снова об этом… Опять начинаешь? Сколько раз тебе повторять: хватит! Смотри, ты меня доведешь, я ему все выложу… Ишь, жалельщица нашлась! Калека? Осколок в сердце? А ты его видела?… Да он здоровее меня!

– Ох, молчи! – Жена начальника почты отворачивается и засыпает.

4

Сколько он еще продержится на ногах? Сколько раз он обошел вокруг почты? Наверно, больше тысячи. Он ходил, постукивая ногами о землю, налево, направо, по часовой стрелке, против часовой стрелки, и все вокруг, вокруг, вокруг постылого почтового отделения, которое за последнее время стало ему таким родным, таким близким, что порой ему кажется, что это его собственный дом. Еще бы! Столько раз бывать здесь! Поначалу он стеснялся, пришел раз, другой, третий… сколько можно, спрашивал он себя. Он однажды попробовал объясниться с телефонисткой и, словно оправдываясь, стал говорить ей, что значат для него разговоры с Тео, голос Тео, слова Тео. Как часто он ждал утра, чтобы услышать Тео, сколько бессонных ночей провел и – какая смелость! – он даже мечтал повидаться с ним. Тео, кричал он в трубку, дорогой Тео, я обязательно приеду к тебе! Но шли дни, а он повторял все то же: Тео, дорогой Тео, мы скоро увидимся!.. Сил не хватало, да, по правде говоря, и денег. Все, что у него было, он тратил на телефон и еду. Ну, еще на книги. Стоп, говаривал он себе, все, с первого числа начну откладывать каждую копейку, буду звонить реже, говорить короче, только разговор поддерживать буду – вот как мы теперь заведем!.. Но из этого ничего не вышло, да и не могло выйти. Он попробовал звонить через день, а не ежедневно, но чуть не заболел от нетерпения. Ночами и в те дни, когда он решался обойтись без звонка, покоя ему не было. Стоило только представить, как там, в далеком Н., его друг ждет разговора с ним, которого он не видел тысячу лет, которого считал пропавшим без вести – в последней атаке он сам был крепко ранен, а Тео… – словом, он потерял его след, – и вот Тео ждет его звонка, а он здесь день и ночь, ночь и день мучит своим молчанием и его, и себя… нет, этого нельзя вынести! Тогда ему в голову втемяшилась другая идея: наговаривать за раз не более чем на полтинник. Но и эта затея провалилась. Он довольно хладнокровно заказывал разговор, сжимая в руке заготовленные монеты, но когда клал трубку, неизменно оказывалось, что он говорил минут десять. Тогда он попытался устроиться на работу ночным сторожем: ночами он все равно не спит, и ничего с ним не случится, если он посидит где-нибудь в сторожке семь-восемь часов в сутки. Но и здесь ему не повезло. На этот раз подвел осколок в сердце. Если днем, развлеченный движением, он не чувствовал, что носит в груди железо, то долгими ночами, одиноко сидя в сырой будке, он ощущал, как осколок пригибает его к земле. А когда директор магазина, куда он нанялся, узнал, что ни один, даже самый мастеровитый врач не брался извлечь эту железку из сердца старика, – он его попросту уволил, не желая брать грех на душу… И в конце концов старику пришлось отказаться от мысли побывать у Тео. Ничего не поделаешь. Он, как и прежде, ежедневно звонил в Н., но саму надежду на поездку мужественно отбросил. Правда, в запасе оставался еще один вариант: можно было, если уж на то пошло, пригласить Тео к себе. Было бы просто здорово, если бы Тео сам догадался однажды приехать к нему в гости. Какое это было бы счастье! Но Тео никогда не заговаривал об этом, да и вообще, надо сказать, был довольно-таки сдержан. Впрочем, он и На фронте был такой: сам отмалчивался, больше слушал… Да, так вот, он молчал, а старику было как-то нескладно заговаривать об этом первому. Иногда он еще надеялся что-нибудь придумать, чтобы встретиться с Тео, но потом велел себе быть счастливым и этими бесчисленными разговорами: алло, Тео, это ты? – и когда на другом конце тысячекилометрового провода знакомый голос подтверждал, что да, это он, Тео, радость старика не имела границ. Он почти не давал ему слова сказать. Сначала он осыпал его вопросами: как ты себя чувствуешь? что ты вчера ел? не повредило ли это тебе? и пр. А потом он начинал предаваться воспоминаниям о том, как они вместе выходили из окружения и как лежали навзничь в снегу, притворяясь мертвыми, а фрицы прочесывали поле из конца в конец, и они атаковали их с тыла, отвоевывая кровью собственное спасение Было о чем вспомянуть… Но особенно часто старик спрашивал: а что же было дальше, Тео, дорогой? Он хотел знать, что было дальше, после того, как они снова залегли, а потом его ранило и он был отправлен в тыловом госпиталь, а Тео, его друг… что было с ним? Тео терпеливо рассказывал, как умел, и в эти минуты старик казался спокойнее и терпеливее, чем обычно, но все равно притопывал и приплясывал возле аппарата, время от времени прерывая друга восклицаниями: только подумать, Тео! И ты остался жив! Какое счастье!.. И так далее, в том же духе И хотя он уже сотни раз выслушал историю фронтовых приключений Тео, он возвращался к ней снова и снова: Тео, дорогой…

Ах, если бы и сегодня они смогли поговорить!.. Что же это за мука такая, время остановилось! Никак не рассветает по-настоящему. А если бы рассвело, то, наверно, и окна зажглись бы… А вдруг она заболела, а? Что тогда будет? Не дай бог ей заболеть, не дай бог: он так давно мерзнет здесь, так долго ждет! Конечно, почта не останется закрытой. Если она заболеет, муж заменит ее, но тогда уж, ясное дело, разговора не будет. Так уже случилось однажды. С телефонисткой он обычно находил общий язык. И если в какой-нибудь из дней она не соединяла его с Тео, то уж назавтра обязательно давала связь Она всегда для него старалась. Она добрее и любезнее своего мужа, иногда она даже улыбается старику. Но этот человек, ее муж, почему-то плохо с ним обращается Непонятно, отчего он так груб. Когда старик приходит на почту, он чаще всего сразу показывает спину и уходит к себе в кабинет. Скажите на милость, большой начальник! В конце концов, если телефонистка не выйдет сегодня на работу, то… нет, в прошлый раз, когда она заболела, он тоже не соединил его с Тео. Это раз. Во-вторых, разговор на сегодня обещала она, а ее мужу какое дело?… Но зачем себя заранее мучить? Девушка хорошая, здоровая, кровь с молоком – с какой стати она будет болеть? Пусть только рассветет, и тогда… Отчего так дует в спину? Не надо было так много ходить, он устал. Но и останавливаться нельзя: его могут заметить из окна и что подумают? Рыскает вокруг дома, как бродячий пес! Нехорошо! Лучше отойти подальше. Время еще есть, можно и погулять немножко. Направо, налево… когда двигаешься, чувствуешь себя совсем по-другому, да и минуты бегут быстрей. Да, так будет лучше. Он будет ходить и представлять себе, как начнет разговор с Тео. На чем, бишь, они остановились в прошлый раз?… Так, во-первых, надо будет извиниться за то, что он вчера не позвонил. Чем он это объяснит? Нельзя ведь говорить, что… А почему нельзя? Он скажет чистую правду: связи не давали, линия была перегружена, он ждал весь день. Что же в этом такого? Почему Тео бывает таким чужим? Он ведь извинится! Он скажет: Тео, прости меня и… и… Что это так ползет у него по ноге? Муравьи? Откуда муравьи? А, вспомнил! Под окном телефонистки есть такой бугорок, наверно, муравейник, и он наступил на него. Как же он сразу не почувствовал? Еще легко отделался: муравьи могли бы все тело облепить, с ними шутки плохи. Только тронь – они тебе зададут жару! Надо потопать ногами и стряхнуть их с себя. Ну вот, теперь он их как будто не чувствует. Наверно, отвязались. Нужно поскорее убираться с этого места, а то они снова пристанут к нему. Вот, так и есть, опять ползут по левой ноге!..

А свет в окне все не зажигается! Как знать, может быть, он вышел из дому гораздо раньше, чем ему кажется? Да нет, чепуха. Когда он спускался по лестнице, было… Все правильно. Сейчас примерно восемь пятнадцать, а что темно, так это неважно. Еще и в девять часов не совсем светло… До чего же дурацкое положение! И не рассветет никак, и телефонистка не думает просыпаться, Да еще эти муравьи никак не отцепятся. Надо было сильнее топать. Теперь они будут ползать по всему телу, пока он не вернется домой и не разденется догола… Ишь, какие быстрые! Одного на самое бедро занесло. Ну, с этим просто, он его прихлопнет ладонью – и точка… Холодно, однако! Он даже не может пошевелить рукой. Да не съедят же его муравьи в самом-то деле! Они ведь даже Не кусаются, только ползают. Лучше сказать им спасибо за это и не злить понапрасну: пусть их ползают. Покрутятся взад-вперед – вот один уже двинулся к левому плечу, – а потом увидят, что их муравейник совсем не в той стороне, и уберутся восвояси. Да, лучше их оставить в покое. Если бы только он не мерз так сильно, а то ведь кости звенят от холода. Удивительно только, что осколок в сердце совсем не тревожит его. Обычно, когда наступают холода, то первое, что он ощущает, – это осколок. Стоит ему чуточку озябнуть, и в сердце что-то начинает щемить, и дыхание перехватывает. А сегодня – даже смешно! – он дрожит как лист, а сердце хоть бы хны!.. Вот уже целый взвод муравьев взял курс на левое плечо, да как странно ползут… точно и не муравьи. Словно нити холодной воды тянутся вверх по его телу. Странно, но он почти не чувствует своей кожи. Нет, нельзя больше ждать, надо вернуться домой. Вернуться или нет? Собственно говоря, почему бы и нет? Он поднимется по лестнице, отопрет дверь, зажжет свет – а он потушил его, когда уходил? – ну, неважно… зажжет свет, разденется, внимательно осмотрит себя… Что ему мешает вернуться? Суеверие? В конце концов это чепуха! Но ему действительно никогда не везло, если он возвращался с дороги. Будь у него здесь в городе друзья, он бы завернул к ним в гости, выпил бы чаю, покалякал о том о сем, а так… знакомых-то много, но тревожить людей стыдно. Куда ни пойди, йоги сами приведут домой… Интересно, что муравьи уже как будто убрались с ног и на бедре их нет. Только где-то возле плеча… сколько их там? Любопытно, куда они дойдут, если будут ползти вверх и вверх, не сворачивая? Они начнут подниматься на шею, а потом по шее еще вверх, и тут-то он их переловит по одному и отпустит… Но тогда можно не спешить домой! Вот он присядет на тумбу у забора и подождет, пока они выберутся из-за воротника… Где же они? Вот безобразие, лезут под мышку! Это хуже, там их не взять… Да что это такое, он и присесть не может! Он не может согнуться! И нога. Нога занемела, надо же! Словно он отсидел всю левую половину тела – она как чужая… А муравьи ползают где-то на лопатках… Может, это не муравьи, а? Может, он просто замерз? Он уже давно мерзнет, с первой же минуты, как вышел из дому, и… Что же он стоит, как пугало? Двигаться, двигаться! Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре… Вот чертовщина, левая нога словно каменная… Забавно он, должно быть, выглядит со стороны… Раз, два, три, четыре, раз, два, раз… И левая рука тоже… Это уж совсем никуда не годится! Двигаться, двигаться! Когда двигаешься кровь быстрее бежит по жилам и тело согревается, раз два, три, четы… раз… Что-то не выходит… А оказывается, он ухватился правой рукой за штакетник! Ну, старик, ну, Мюнхаузен! Как же ему двигаться, если он сам себя держит? Раз, два, три, четыре… Хорошенькое дельце! Выходит, он только считал вслух, а с места даже не тронулся! Он только воображал, что бежит…

Ну, наконец-то! В окне вспыхнул свет!

5

Тридцать пять девятого. Без двадцати пяти девять. Если она еще собирается завтракать, то… Ах, ничего-то ей не хочется! Она по горло сыта этими утренниками! Проснись, как говорится, и пой! Третий год, изо дня в день. Муж спит, но скоро и он проснется; и к этому времени завтрак должен быть готов. А что, если сегодня она не станет стряпать? Да ну его! Попозже можно будет сварить кофе… Да, да! Через пару часиков она забежит домой и сварит кофе. Она принесет его в отделение и выпьет вместе с мужем. А закусят булочками…

Жена начальника почты лежит, вольно вытянувшись в постели, и смотрит в потолок. Да, с кофе она неплохо придумала. Но что, если муж, когда встанет, попросит чего-нибудь посущественней? Он всегда много ест по утрам. Стукнет ему в голову – и изволь готовить мясо, иначе он весь день будет ныть, что голоден. М-да, придется вставать. Надо было вчера нажарить котлет, а сейчас уже поздно. Сколько минут осталось до девяти? Ой, и в самом деле пора! Мужу что? Он может спать и подольше, но она… но она… Будь проклята эта каторжная, эта ежедневная жизнь!

– Ох! – внезапно вскрикивает она и натягивает на себя одеяло, и сердце ее трепещет, словно схваченное в тиски. Как она могла забыть! Под окнами ходит этот старик, и в комнате светло, и снаружи все видно, а она лежит голая, в одной рубахе.

Сердце ее трепещет. Значит, она валялась в постели и думала бог знает о чем, а этот… этот старый хрыч! Чего ему дома не сидится? Правильно муж говорит, что… Ну, погоди, старый черт, я тебе устрою! Как вам это нравится, люди добрые: всю ночь спать не дает! Правильно муж говорит, что… солнце на небо, старик на порог.

Приспичило ему – и он тут как тут! А я, может быть, хочу… хочу отдохнуть от него!..

Жена начальника почты решительно отбрасывает одеяло и, с расчетом помедлив, садится. А что такого? Не принимать же всерьез придурковатого старика! Она в одной рубахе? Ну и что?

– Проснись! – гневно кричит она мужу, сама не понимая, отчего кричит. – Вставать пора!

Нет, она прекрасно понимает, отчего кричит. Оттого, что во всем, решительно во всем виноват ее муж. Это он придумал махинацию с поддельными разговорами! Если бы не он, старик не шлялся бы сейчас под окном. Безобразие! Да она бы в первый же день сказала старику всю правду и теперь не мучилась бы без вины!

– Проснись!

– Что ты пристала? – бормочет он спросонья. – Я же сказал: положись на меня. Ты только бери деньги, а я уж знаю, что делать…

– Я не пристала, – спокойно отвечает она. – Я только говорю, что скоро девять и пора вставать.

Она поправляет платье перед зеркалом, ищет гребешок, берет ключи и идет к дверям.

– А кофейку? – раздается вслед.

– Сам сваришь! – говорит она и выходит на улицу.

Да, лучше бы старику не попадаться ей сейчас! Она отпирает дверь и быстро входит в отделение. Ключи летят на стол. Она включает свет и садится к пульту. Пусть ей очки не втирают, она еще всем покажет…

С улицы слышны невнятные звуки, и она поворачивает голову к окну. А, понятно! Пусть он только войдет, пусть только посмеет. Что? – скажет она. Я? Вам? Обещала? Когда? Что-то не припомню! Тео? Какой еще Тео? Первый раз слышу. И не хотите ли вы, папаша, пойти подобру-поздорову домой, а?

Ну, что же он мешкает? Что он там возится? Может, ему стыдно стало? Будит людей спозаранку, а теперь интеллигентничает… А если это не он? С чего она взяла, что это он? Она и не видела его поблизости. Где же он был? Может, и под окном не он ходил? Кто же тогда?

– Войдите! – кричит она в неизвестность. – Кто там? Но голос ее нетверд.

– Это я, дочка… Ты мне не поможешь?

– Чем я могу вам помочь? – удивляется она.

– Не поможешь ли ты мне переступить порог?

Переступить порог. Да что с ним, в самом-то деле?

И снова голос:

– Не в обиду будь сказано… ну ничего, я сам…

Сам? Что сам? Заболел он, что ли? И поделом: не таскайся по улице спозаранок, не тревожь людей!..

И только увидев старика, застывшего в створе двери, она отбрасывает эти мысли. Да что ж это с ним? Лицо сизое, глаза пустые, ногу еле волочит…

– Не в обиду быть сказано, – повторяет он, – но ты обещала, что сегодня соединишь меня с Тео. Ты помнишь, вчера связи не было…

– Садитесь, пожалуйста, – говорит она и вздрагивает: теми же словами она встретила три года назад своего отца. Она тогда написала родителям, что вышла замуж, и отец приехал повидаться с ней. Утром приехал, а вечером уехал. На следующую ночь пришла телеграмма: отец умер по дороге домой, на какой-то автобусной станции.

– Ах, дочка, некогда рассиживаться… мне бы с Тео поговорить!

Отец тогда тоже ни за что не хотел садиться: я, мол, только посмотреть приехал, за кого ты замуж вышла…

– Садитесь, папаша, – машинально повторяет она.

Старик ловит ее руку.

– Значит, я буду сегодня говорить?

– Да, но надо подождать.

И чтобы не видеть его пугающего лица, не чувствовать его жалкий взгляд, жена начальника почты бежит домой.

– Ты слышишь меня? – говорит она мужу, который как раз завязывает галстук перед зеркалом.

– Что такое?

Тогда она тоже прибежала к нему и он так же стоял перед зеркалом. Ей казалось, что она очень любит этого человека, который был так занят своим галстуком, что даже не взглянул на ее отца… Тогда она промолчала, а теперь… Нет, теперь тем более нельзя с ним ссориться. Она начнет издалека.

– Ты слышишь меня?

– Что такое? – и сразу: – А-а, этот…

– Этот.

– Н-ну?…

Она не может сдержать слез:

– Прошу тебя, поговори с ним сегодня по-хорошему, по-доброму…

Она и тогда просила его о том же, силой вытащила его в прихожую и со слезами на глазах умоляла: пожалуйста, ну пожалуйста… Он сказал весело: если ты так просишь…

– Если ты так просишь…

– Вы отдохните немножко, – говорит она старику, который пытается встать, увидев ее.

И вот появляется ее муж. Не глядя на старика, он проходит в кабинет. Она провожает его глазами и уже не может смотреть на старика. Сколько лет они его обманывают? И сколько это еще может продолжаться? И чем это кончится? Старик восторженно следит за каждым ее движением. Его лицо озарено надеждой.

Она поднимает трубку, набирает номер и привычно кричит:

– Алло! Междугородненькая? Дай мне Н.! Это Н.? Да, да!..

И чтобы старик не видел ее глаз, она поворачивается к нему спиной.

– Да, да! Абонент ждет… Говорите!

И старику:

– Говорите!

Старик ничего не видит и не слышит. Он вскочил со стула, – откуда только прыть взялась? – ухватился за трубку и изо всей мочи:

– Алло, Тео! Дорогой мой Тео!

От волнения он задыхается, глотает слова, потеет, как мышь, вытирает лоб рукавом, но не дает Тео возможности вставить хоть слово.

– Тео, дорогой мой! Во-первых, прости меня, пожалуйста, что я вчера не позвонил…

– Это ничего, – доносится из страшной дали.

– О, дорогой мой! – взрывается старик. – Как ничего? Если бы ты знал! Если бы ты только знал!.. Я вчера целый день промаялся здесь у телефона: надеялся хоть к вечеру поговорить с тобой! Я говорил себе: а вдруг он болен, вдруг ему что-нибудь нужно? В крайнем случае я мог бы вызвать для тебя неотложку!.. Да, я позвонил бы прямо туда!.. О Тео, молчи, не говори ничего! Ты благороден, ты не хочешь никого стеснять, ты всегда был сильнее меня и таких, как я, но я знаю, что значит, когда рядом ни одной родной души! Я бы позвонил в неотложку: это пустяк, это их обязанность. Они быстро приезжают, и уже не надо никого ни о чем просить, никого ничем беспокоить… Тео, я тебе уже тысячу раз говорил: проведи телефон прямо к постели! Даже если заболеешь, достаточно поднять трубку…

Жена начальника почты вертится как на иголках. Она перебирает бумаги, без всякой нужды считает открытки, наконец садится и начинает отстукивать вчерашние телеграммы. Поскорее бы кончился этот театр!.. Но тут в комнату входит клиентка. Только ее здесь не хватало!

– Что вам?

– Один авиа.

Женщина кладет на стойку семь копеек и садится за столик в углу писать адрес.

– Тео! Дорогой мой Тео! – старик разливается соловьем на всю комнату. – Так ты, значит, здоров? Здоров, как всегда? Ты даже не представляешь себе, как я счастлив, Тео! Береги себя, дорогой! Из всего взвода остались только мы с тобой, мы двое… Или ты встречал еще кого-нибудь?

– Нет, – слышится из трубки, – таких, как мы с тобой, больше нет.

– Таких больше нет, Тео! Мы двое остались с тобой – ты и я! Из всего взвода…

Что сделать, чтобы эта женщина ушла побыстрее?

– В какой ящик опустить? – спрашивает клиентка. – В синий или в красный?

– В синий.

Женщина опускает письмо в синий ящик, неторопливо поправляет волосы, глядя на свое отражение в оконном стекле, и уходит.

– Почему ты так говоришь со мной, Тео?

Жена начальника почты, как зачарованная, провожает клиентку взглядом и спохватывается: что-то пошло вкось.

– А как еще с тобой разговаривать?

– Как хочешь, – растерянно и печально отвечает старик, – но сегодня, Тео, ты бы не должен говорить со мной в таком тоне. Во-первых, я не спал почти всю ночь. Во-вторых… – тут старик запинается, словно не знает, говорить или нет. – Словом, я себя не очень хорошо чувствую, Тео…

– Так пойди и проспись.

– Что ты говоришь, Тео! – пытается сказать старик ловя взгляд жены начальника почты: он ей так благодарен за все. – Как я могу спать, Тео? Неужели ты не понимаешь, что такое одиночество? Ведь, кроме тебя, у меня нет никого на свете! Ты – да еще вот эта девушка, что соединяет нас…

Он хочет еще что-то сказать, но не может. Он чувствует, как оседает на землю, медленно, медленно, медлен…

Ах, как же он мог забыть?!

– Есть одна книга… – звонко произносит он.

Старик оседает, проваливается куда-то, глубоко-глубоко, и его обнимает вода, широкий, мутный и теплый поток. Он несет его плавно и мощно, он уносит его… куда? Как жаль, что он не успел рассказать Тео об этой книге, о том летчике… Ведь этот пилот был один из нас, Тео, один из нас! Он был как ты и я! Ведь это были мы, Тео…

Он пытается еще что-то сказать, но уже и сам, наверное, не слышит своих слов. Муравьи… ловкие быстрые муравьи… они бегают по его лбу, по щекам, забираются в уголок рта… Не слышит он и пронзительного крика жены начальника почты.

– Что случилось?! – кричит Тео из своей безмерной дали.

– Что случилось? – спрашивает начальник почты, выходя из своего кабинета.

– Ушел… – шепчет его жена.

– Как ушел? А деньги?

Он еще не видит старика, неподвижно лежащего между барьером и столиком. Над его головой, глухо постукивая о дерево, качается телефонная трубка.

– Деньги ты взяла?

Но женщина, белая, как стена, не может сказать ему больше того, что уже сказала: старик ушел, его нет. Все кончилось… все…

Может быть, поискать Тео?