/ Language: Русский / Genre:sf,

Железяка и Баламут

Наталья Иртенина

Входит в сборник «Зов лабиринта» «Кто я, вам знать необязательно. По правде, я и сам не знаю. Всю жизнь я только предполагаю, исходя из собственных действий. Из этого вы можете заключить, что мои действия направляются не мною, и не ошибетесь. Нельзя сказать, чтобы меня это тяготило. Я просто выполняю работу, для которой меня предназначили. А заключается она в том, что я выбираю одного из вас, и какое-то время этот один целиком принадлежит мне, пока не придет пора оставить его. И тогда все начинается заново. Я, видите ли, работаю котом…»

Наталья Иртенина

Железяка и Баламут Киберсказка

В каждой кошке

спит стремленье выше

А. Дугин

И будет всякому по Матрице его

Апокрифическая мудрость

Only reality

Вы меня слушаете? Я расскажу вам кое-что. Думаю, это покажется вам странным и нелепым, а скорее всего, вы ничего не поймете, потому что до вас еще не дошла очередь. И я не обещаю, что когда-нибудь дойдет. Так что просто слушайте. Все равно вы не можете выключить звук.

Кто я, вам знать необязательно. По правде, я и сам не знаю. Всю жизнь я только предполагаю, исходя из собственных действий. Из этого вы можете заключить, что мои действия направляются не мною, и не ошибетесь. Нельзя сказать, чтобы меня это тяготило. Я просто выполняю работу, для которой меня предназначили. А заключается она в том, что я выбираю одного из вас, и какое-то время этот один целиком принадлежит мне, пока не придет пора оставить его. И тогда все начинается заново.

Я, видите ли, работаю котом.

И стараюсь не думать, что мог бы быть одним из вас, людей, если бы не случилось то, что случилось.

Выражаясь мелодраматически и фигурально, я был похищен за три года до своего рождения. Говоря обыкновенно, меня изъяли из естественного хода вещей. Это единственное, что я знаю о себе точно. Но сводя знакомство с вами, людьми, каждый раз я все больше постигаю собственную сущность. Мне недоступны пока все глубины моего существования, и все же я уверен, что являюсь звеном какой-то важной цепи. Мое незнание не становится препятствием к этому… Удивительно. Знаете, меня это немного печалит. Но надежда живет во мне. Я должен разгадать эту тайну. Вы мне поможете…

Unreal

…добропорядочный член общества, поэтому больше всего Железяка ценил в жизни взаимопонимание. Но этот кот все испортил.

Он выплыл из ночи, как призрак с огненными глазами, проходящий сквозь стены.

Он прочно обосновался в квартире, подобно косматому домовому, обходящему по вечерам свои владения.

Он вошел в Железякину жизнь вавилонским столпотворением и обрушил в ней не одну башню, а целую улицу башен.

Рухнувшие башни отдавили Железяки все, что можно было отдавить. Не сомневайтесь, это очень больно.

Кстати, Железяка — это фамилия. По паспорту. А если вы Железяка только по паспорту, вам совершенно ничто не мешает испытывать боль. Конечно, если только вы не Бревно по сути.

Интересно, мог ли Пушкин по собственному опыту знать, что его Лукоморье и дуб зеленый вовсе не сказочные абстракции, а нечто совсем иное? Оттуда, из Лукоморья приходят к нам коты ученые, спускаются с ветвей зеленых, чтобы баламутить воду наших душ и вздымать со дна их песчаные вихри сомнений. Черные ученые паршивцы.

И все-таки это был не дуб. Дерево — да. Что-то этакое… витальное… мировое. Никакой цепи. Все только живое. Может, и не органическое, но живое. Про живую воду слыхали? Вот то же самое. Железяка, запрокинув затылок, искал макушку в небесах. Не было макушки. Везде был только ствол. А потом приперся кот. Железяка не заметил, откуда он вывернул. Приперся, сел и сидит. Смотрит круглыми лиловыми глазами. Сказок не говорит. Песен не орет. Кот-молчун. Железяка хотел сказать «кис-кис», как вдруг зверюга эта разинула пасть. Вроде зевнула со вкусом. Но пасть все не закрывалась, а наоборот росла и ширилась. И когда достигла бегемотьих размеров, нацелилась на Железяку. Тот и подумать ничего не успел, не то что с белым светом попрощаться, а уж его аккуратно схарчили. Не разжевывая. Он очутился в темной, как темнота, темноте, заорал от жути и проснулся.

Кот смотрел на него круглыми лиловыми глазами. Черный.

Железяка замычал и бросил в кота подушкой. Не помогло. Кот не сгинул, а только пересел на полметра правее. И опять стал смотреть.

Железяка тихо выругался. Потом вспомнил, что Инга и «бандиты» отправлены на курорт, и выругался громче.

Как сюда попало это животное?!

Железяка сунул ноги в тапочки и обошел кругом мирно сидящее, обвернувшееся хвостом животное. Ни в анфас, ни в профиль кот узнан не был.

Железяка сел на постель и задумался. Потом вскочил, обежал квартиру — входная дверь на двойном запоре, окна на пятом этаже, балкон застеклен. Канализация, наверное, исключается. Вернулся, сел опять на постель и загрустил. Чего, между прочим, не делал уже давно. Лет с пятнадцати.

Кот подождал еще немного и вдруг вякнул нежным голосом: «Мяа?».

Наверное, жрать просил.

Железяка подумал, что в морозилке давно уже лежит какая-то рыба. Инга, уезжая, велела ни в коем случае не умирать с голоду. Но в ее отсутствие Железяка кормился преимущественно в харчевнях, и рыба мерзла без толку. Через пять минут ее уже кромсал кот. Железяка не знал, сколько едят коты, и шлепнул на газету в кухне шмат размером с треть батона. Кот отгрыз половину, остальное закопал и сказал, что доест потом. Вечером. Или завтра.

— Ну ты, братец, и нахал, — ответил Железяка и пошел чистить зубы.

Вообще-то он не имел ничего против домашнего зверья. Сам в восемь лет копил медяки на ручного крокодила, чтобы плавать с ним в речке и шантажировать учителей. В десять мечтал о выводке черепашек-ниндзя, которых можно натравливать на врагов. Но кот? Что за странная идея. Мягкой игрушки в доме стараниями Инги и без того хватает. «Бандиты» лупят ими друг дружку по головам. Игра называется «ракетно-бомбовый удар миротворческих сил». Коту они, конечно же, найдут не менее эффектное применение.

Глядясь в зеркало — бриться или отпустить модную щетину? — Железяка вдруг поймал себя на мысли, что думает о подселении кота как о деле вполне решенном. И еще была мысль, что решил это дело не он, а самолично кот, и его, Железякины, раздумья совершенно излишни и ничего не значат, — но и сама эта мысль тоже ничего не значила. Железяка с досадой все бросил, сел на край ванны и стер полотенцем пену с щек.

Потому что было непонятно, что происходит. Смешная вещь — черный кот ниоткуда в спальне поутру, — обхохочешься. А ощущение такое, будто за шиворот сыпанули горсть шустрых тараканов, которые устроили там дискоклуб Heavy metal. На нервы до сих пор жаловаться не приходилось. Суеверия, видения, знамения не беспокоят. Тогда что? «Страхи бабы на сносях. Нет уж. — Железяка скомкал полотенце, заставил небритое отражение в зеркале светло и приветливо оскалиться. — Оставляю. Будет жрать Вискас и ходить в кошачий туалет». Однако в главном себе не признался: Вискас и кошачьи удобства в сложившейся ситуации были для Железяки совершенно тем же, чем для суеверного — плеванье через левое плечо, а для верующего — сотворение креста над нечистью.

Железяка не верил ни во что, кроме одного-единственного: что решительно все в мире поддается здравому объяснению и цивилизованному улаживанию. То есть это была официальная Железякина позиция, которую он отстаивал лично перед собой. Поэтому коту ниоткуда, поскольку такого не бывает, тоже предстояло стать цивилизованно улаженным. Железяка сам того не подозревая, надеялся выбить из кота всяческую инфернальную дурь с помощью культурных благ зооиндустрии. Одним словом, это была необходимая самооборона — о чем он тоже пока не догадывался. Очень уж это все дико, на взгляд просвещенного человека. А Железяка был просвещенным человеком.

Он наконец вылез из ванной, в меру помятый морально, в глубине души таящий надежду, что кот, может быть, смылся тем же путем, каким пришел, и больше не объявится. Но, очевидно, приблудыш был не из тех, кто просто так уходит от обеспеченной кормушки. Кот дрыхнул в кресле, накрывшись хвостом и тихонько всхрапывая. Железяка постоял немного над ним, как нянька над чадом, потом быстро оделся, затянул галстук и сбежал из собственной квартиры.

Only reality

…Не знаю, как объяснить. Я прихожу — и… Я ведь не делаю ничего особенного. Только то, что делают все другие коты и кошки. Но я — не они.

Очевидно, что я являюсь дестабилизирующим фактором. Конечно, ни мне, ни вам это ни о чем не говорит. Что дестабилизируется, как и для чего? И главное, что меня по-настоящему волнует, — не делает ли это меня исчадьем ада? Мне бы не хотелось, поверьте. Я ведь совсем незлой. В душе я даже добряк. Но служба, я полагаю, обязывает. А если вам все же захочется видеть во мне бесовскую тварь и источник всех бед, то позвольте сказать вам на это: на моем месте мог оказаться совершенно любой. Даже вы. Да вы уже каким-то боком причастны к этому. Вы ведь слышите меня. Хотя и не видите. Мои мысли звучат непосредственно у вас в голове. Вероятно, вам может казаться, что вы их просто читаете. Но я-то знаю, что это не так. Человеческий мозг, когда не может чего-то объяснить, создает иллюзию, призванную служить объяснением. Это известно даже у вас, в вашем мире… Я просто хочу сказать, что если вам на улице повстречается черный кот, не плюйте в него и не бросайте камнями. Возможно, этот кот занят делами службы и не может отвлекаться на вас. Но когда он придет к вам домой — вот тогда он уделит вам все свое внимание…

Turboreal

Женщина, шедшая впереди, взвизгнула и отшатнулась назад. Железяка был в раздумьях и не успел вовремя среагировать. Женская шпилька оставила отчетливую вмятину на его ботинке, в нос ударила ядреная волна парфюмерии, сумочка полетела на асфальт. Железяка вынужденно принял даму в объятия, выйдя из раздумий.

Впереди стояло привидение. Одето оно было по современной моде, покачивалось, как деревце на ветру, злобно шевелило руками и смотрело потусторонним взглядом. Сквозь него просвечивали зеленые кусты и слово из трех букв на кирпичной стене трансформаторной будки. Железяка никогда раньше привидений не видел и вообще не знал, что они бывают. Тем не менее узнал сразу. Собственно, ничем иным это чучело, похожее на цветистый, чистый, как слеза, студень, и быть не могло. Но Железяке оно очень не понравилось. И то, что сказала женщина, тоже.

Она на удивление быстро оправилась от испуга и брезгливо отстранилась от Железяки. Он нагнулся, подобрал сумочку.

— Безобразие. Совсем проходу не стало. — Женщина раздраженно выдернула сумочку из протянутой руки Железяки, обогнула привидение, всем видом своим выразив брезгливость к пугалу, и зашагала дальше, возмущенно качая бедрами. Железяка услышал еще что-то насчет морального ущерба и расплодившейся швали с того света.

Привидение шатнулось сильнее, повернулось с отрешенным видом боксера, отправленного в нокаут, и исчезло в стене трансформаторной будки.

У Железяки в голове образовался сквозняк. По виску сползла крупная неприятная капля. Он вытер ее рукавом и вдруг увидел рядом с собой кнопку в просторных брючках и с тугими короткими косицами, торчащими в стороны. Как и он, малышка выжидательно глазела на будку.

— А мой папа сказал маме, что мультики про охотников за привидениями запретили. Потому что они не палиткаретные и сенофопные.

— Неполиткорректные и ксенофобские, — машинально поправил Железяка, после чего медленно вникнул в смысл сих простых слов. — А? Почему?

Девочка пожала плечами.

— Папа говорит, что убивать привидения — это же дикость и предрассудник.

— Предрассудок.

— Ну да, — кивнула девочка. — Расовый… этот… в котором закостевают.

— Закосневают. А что еще говорит твой папа?

— Что они питаются электричеством… Но они же его крадут! — разоблачительно воскликнула малышка и сжала кулачки. — Когда я вырасту, я все равно буду охотником.

— За привидениями?

— Нет. Лучше за теми, кто их разрешил. За палиткаретными. Они дураки. Я буду охотиться на дураков.

— А твой папа?

Девочка насупленно шмыгнула носом и отвернулась.

— Мой папа — андроид. Я ему поменяю программу. — И снова повернулась к нему: — А ты кто?

— Я? Э… надеюсь, что не андроид.

Девочка собрала губки бантиком и нахмурила редкие брови.

— А ты не можешь это знать. Мой папа не знает. Ты…

Она не успела договорить. В пяти шагах из кирпичной стены вылез призрак. На этот раз он не был похож на студень. Он прошел в полуметре от Железяки, и несло от него вовсе не могильным холодом, а африканским суховеем. Железяка поклясться мог: мимо прошло не бесплотное видение, а нечто, имеющее материальную структуру, преодолевающее сопротивление воздуха. «Они питаются электричеством», — подумал Железяка. Выглядело это до дрожи в коленках правдоподобно и рождало отвратительное чувство беспомощности. Кнопка пискнула и спряталась за его спину.

Привидение пересекло узкую пустую улицу и скрылось в подъезде дома. Только теперь оно не стало показывать фокус с прохождением через стену и вошло в открытую дверь. Железяка повернулся к малышке, но косичек нигде не было. Вместо них было кое-что другое. На крыше трансформаторной будки сидел черный кот. Намывал хамскую морду лапой и одним полуприкрытым глазом следил за Железякой. И глаз этот был лиловым.

Железяка сделал вид, что ничего не заметил.

Денек был определенно не из веселых. Вампирский какой-то был денек — тянул жилы и впрыскивал яд отчуждения.

В том безусловно приятном, комфортном, теплом местечке, которое было прогрессивным миром и в котором жил до этого дня Железяка, по улицам не шныряла «шваль с того света» и не мерещились на крышах черные прохвосты с лиловыми глазами. Детишки, мечтающие о перепрограммировании своих родителей, — легкая щекотка в сравнении с этим гнусным непотребством. Здесь все просто, ясно и давно никого не удивляет — поколение кибернетических вундеркиндов, они рождаются уже с чипом в голове. Но остальное — колоссальная нелепость, дурной розыгрыш. Тут Железяке пришла в голову чудовищная мысль. А что если это… Железяка убил мысль. Как невежественную и дискредитирующую современный миропорядок.

Автобус со стоном изрыгнул пассажиропоток возле семиэтажной стеклянной коробки, беспорядочно утыканной кондиционерами. Внутри этой коробки Железяка зарабатывал на жизнь. Занимал банальную должность менеджера в фирме, гордым профилем которой были поставки рыбы и морепродуктов. Железяка попал сюда случайно, по стандартному, ничего не говорящему объявлению в газете, абсолютно несведущим в торговле профаном. Но быстро прижился и наловчился, как горохом, сыпать унылыми словесами: погруз-разгруз, накладные, опт, мелкий опт, дилерская сеть, проплаты и предоплата, мерчендайзинг, контроль поставок, ревизия остатков. Конечно, внятно объяснить, чем он занимается на работе, Железяка вряд ли бы сумел. Но зато он знал и все это знали, в том числе начальство, а это главное, что он ценный работник и все у него идет отлично. Даже если не умеет опознать рыбку, которая в собственном холодильнике полеживает. Специфика работы, знаете ли. Лично обнюхивать товар не приходится.

Лифт вознесся на шестой этаж. Железяка нацепил бэдж и подошел к столу охраны — отметиться в кондуите. Охранник, молодой, с залысинами, обычно индифферентный ко всему без исключения, проявил слабый интерес.

— Так это… есть уже.

Железяка не понял:

— Что есть?

— Отмечен приход. Ваш.

— Почему? — Железяка нашел свою фамилию в списке. В клеточке напротив в самом деле стоял знакомый росчерк. Число в углу листа — сегодняшнее. Но не мог же он прийти раньше самого себя, расписаться, а потом прийти во второй раз.

Ручка вывалилась из пальцев Железяки.

— Не знаю почему, а только вы уже пришли и давно работаете.

Железяка мужественно хмыкнул и огляделся. Нет, все на месте, ничего не изменилось со вчерашнего, никаких следов посторонних разлагающих влияний. Он бодро зашагал по коридору к рабочему месту. Но уже на полпути почуял неладное. Все, кто попадался навстречу, здоровались с ним тоном, полным разнообразных скрытых смыслов и, напротив, явного восхищения. Железяка почувствовал себя заблудившимся Ален Делоном, который, напившись одеколону, забрел в прогрессом забытую дыру — но не настолько забытую, чтобы там не было телевидения. И перестал чувствовать себя Делоном, когда увидел, кто сидит за его, Железяки, столом и сосредоточенно щелкает мышкой компьютера. Там расположился он сам. Собственной персоной.

Возле двери толклись сотрудники, тянули шеи, заглядывая внутрь, и говорили шепотом. В комнате никого, кроме «дубля», не было. Железяка опустился на стул у стены, внезапно ослабев на ноги. Зазвонил телефон, и «дубль» взял трубку. Долго слушал, потом начал отвечать. Железяка, несмотря на легкое недопонимание происходящего, убедился, что в рабочей ситуации «дубль» разбирается превосходно. Пожалуй, даже лучше самого Железяки. Дела, однако, это не облегчало, а напротив, усугубляло.

Вглядевшись, Железяка приметил еще одну, не менее странную вещь. Тело «дубля» состояло из отдельных точек, как картинка на экране, только это была объемная, трехмерная картинка и взаимодействовала она с реальными, материальными предметами. Железяка впал в тупую прострацию. Не то чтобы он был настолько самонадеян и считал себя незаменимым, совсем нет. Он всего лишь полагал, что каждый человек в наше просвещенное время обладает правом на неприкосновенную индивидуальность. Индивидуальность — это святое, и нельзя вот так просто взять и безнаказанно раздвоить человека, украв у него не только внешность, но и голос, интонации, жесты, манеры. Да еще и нагло оттереть с законного рабочего места.

Железяка снова с горечью почувствовал, как вокруг выжигается полоса отчуждения, отторгая все привычное и знакомое и зажимая его в клещи какой-то гадкой, противоестественной, бесчеловечной природы вещей Он встал со стула («дубль» не реагировал ни на что, кроме информации на экране и телефона), захлопнул дверь снаружи, лишив мнущихся у порога сотрудников пикантного зрелища, и пошел искать убежища в туалете.

— Железо! Ух! Здор о во!

В туалете на подоконнике курил Сева Маркин, человек-шкаф, за глаза прозванный «У. Ё. безнала».

— Салют, — заморожено отозвался Железяка и попросил сигарету.

У Севы жадно блестели глаза.

— Отмочил ты финт, Железо! Я тебя зауважал. Раньше ты мне хиляком казался, неподходящим для своей фамилии.

Железяка резко, глубоко затянулся, и дым с кашлем выстрелил в лицо Севе.

— Э, так ты ж не куришь. Железо!

— Какой финт? Что ты имеешь в виду?

— Что имею, то и в виду, — заржал Сева. — А то ты не знаешь что. Бота твоего я имею в виду. Всех ты здесь сразил наповал, Железо. У народа уши торчком от зависти встали. Это еще странно, что за тобой толпой не ходят, чтоб ноу-хау списать. А ты еще скромнягой прикидываешься. — Сева хлопнул Железяку по спине, и тот выдал следующую порцию дыма с кашлем пополам.

— Кто бы самому ноу-хау объяснил, — морщась процедил Железяка. — Ни сном, ни духом…

Сева снова гоготнул.

— Не сомневайся, Железо, это ноу-хау тебе колом встанет, если начнешь копать.

— То есть? — Железяка с подозрением посмотрел на Севу, словно надеясь увидеть в нем и наконец разоблачить организатора глупого затянувшегося розыгрыша.

— То и есть. Ты у кого-нибудь здесь когда-нибудь видел бота? — Голос у Севы стал жестче, и ежик на голове встопорщился еще сильнее.

— Нет, — серьезно ответил Железяка.

— Вот то-то. Даже у гендира, возлюбленного брейнфакера нашего Егор Аркадьича нет бота. И ты думаешь, что тебе он за так дался?

Железяка вздрогнул.

— А как? И вообще, объясни толком, что за бот, ничего не понимаю!

Сева снисходительно покрутил головой, точным движением послав окурок в сливное отверстие рукомойника.

— Хоть ты и Железный, но дремучий. Ты что, о цифровых клонах никогда не слышал? Нет, старичок, — Сева положил руку Железяке на плечо, — рано ты в моих глазах поднялся. Крепчать тебе еще надо. Не заслужил ты, я гляжу, своего бота. Или… — Сева оценивающе сощурился. — Или ты такой потрясающий лох, что сам не знаешь свою цену.

Железяка униженно молчал. Он был лохом, он был дремучим пнем — разъяснения Севы не только ничего не дали, но даже и отняли — надежду выкарабкаться из этой свалки нелепиц и небылиц.

— Уж и не знаю, Железо, — продолжал задумчиво Сева. — По тебе не скажешь, что цена твоя тянет на персонального бота… Это же такая штука, бот, с которой ты как сыр в малине, очень приятная в хозяйстве вещь. Пашет за тебя в три горла и жрать не просит. Ты теперь, Железо, вольный орел, лечу куда хочу, никакого дерьма, только пряники.

И Сева вздохнул мечтательно.

— Ладно, пойду, что ли, вкалывать. А тебе, Железо, стало быть, теперь без надобности здесь торчать. Бот на твой счет мани сбрасывать будет. Так что ты уж чего там, не поминай задаром.

Сева Маркин, человек-шкаф, протиснулся в дверь туалета и навсегда ушел из Железякиной жизни. Железяка смял остаток сигареты в кулаке, обжегся, сунул в помутнении ума окурок под струю воды, потом выбросил в окошко. И только сейчас заметил, что в уборную явился с кейсом, намертво вцепившись в него, как в щит. Тем лучше, не придется возвращаться.

Апатичный охранник с залысинами проводил его долгим, вдумчивым взглядом протухшей рыбины.

Only reality

…Я вот думаю: почему вы, люди, когда я к вам прихожу, все время пытаетесь найти мне какие-то «рациональные» причины? Это что-нибудь изменит, полагаете? Могу уверить, легче вам от этого не станет. А кроме того, нет у меня рациональных причин. В смысле таких, которые корнями уходили бы в ваш мир. Я ведь говорил уже: меня просто вынесли за скобки человеческой реальности. Я всего лишь пятно тени на празднике вашей жизни. Если только она у вас праздник. Ну давайте, подскажите, какие ощущения я у вас вызываю?… Раздражение? Унылую скуку? Гнетущий страх? Мне кажется, скорее всего, я навожу на вас тоску. И за это вы меня ненавидите. Я делаю все, чтобы вам стало как можно хуже и гаже на вашем празднике. А вы зачем-то ищите причины. Кто же вам вбил в голову, что все на свете логично и рационально? Вы многого не знаете. И еще большего вы не видите. А я показываю вам то, чего вы не видите, — совсем мало, чуть-чуть. Открываю краешек завесы. Да и это еще не все. Я же говорю: мозг у людей непонятно устроен. Не видит того, чего не хочет видеть. Но пятно тени умеет заставить его смотреть…

Turboreal

За два дня Железяка отощал на несколько килограмм, оброс щетиной и глядел на все волком. На работе больше не появлялся — нервировала сама мысль о новой встрече с ботом, чтоб его вирусы загрызли. На улице стал стороной обходить людей — в каждом подозревал цифрового клона, хоть и знал, что дурость это. Харчевался теперь только дома. Из квартиры без большой надобности не вылезал, опух от телевизора — нарочно смотрел все подряд, особенно рекламу, особенно тупую и еще тупее. Последняя по бронебойности не уступала среднекалиберной артиллерийской установке и на время в крепостной стене отчуждения, выросшей вокруг Железяки, образовывались пробоины. От этого немного легчало на душе, и мир снова становился добрым, богатым, слегка полоумным дядюшкой. Но это быстро проходило, добрый дядюшка снова отдавал концы и пробоины зарастали кирпичом.

Железяка ощущал себя подопытной крыской. Садист-вивисектор создал крыске условия, загнавшие ее в угол и заставившие крыситься на весь мир.

Окрысившаяся крыска. Страшнее зверя в мире нет.

Но Железяка, как и полагается крыске, с опаской посматривал на кота. Тот уже сделал трехкомнатную квартиру своей охотничьей территорией и жизнерадостно гонялся за мухами — выдавал акробатические номера с прыжками, кульбитами, бегом по стене. После мушиной закуси разражался громким мявом, переходящим в утробные подвывания, и терся мордой о Железякины ноги — требовал полноценной сбалансированной еды по имени Вискас. Потом заваливался спатиньки и во сне дергал усами и лапами, вздыхал, сворачивался в клубок.

Покупая в зоолавке кошачий туалет, Железяка сильно сомневался в том, что кот проявит лояльность к этой гремучей, воняющей пластмассой штуковине с белым горохом наполнителя. Скорее вытряхнет наполнитель и разгонит его по квартире. Однако кот продемонстрировал не только удивительную для своего рода-племени лояльность, но и горячее желание нравиться кормильцу-поильцу. С разбегу нырнул в лоток, задрал хвост мачтой и надул столько, что сразу пришлось менять весь наполнитель. После чего начались жесткие гонки по квартире с преодолением препятствий, заносами на виражах и торможением ушастой головой об углы и ножки мебели. Железяка взирал на этот бордеркросс со смешанным чувством оторопи, скупого мужского умиления и тревожного недоверия.

Звал он его просто Котом — никак не решался дать другое имя. Была какая-то внутренняя уверенность, что кот этот не просто кот, а зверюга себе на уме и любое домашнее имя к нему не пристанет.

Но если оставить эту необъяснимую уверенность за бортом, а также все сопутствующие ей обстоятельства, то никакого другого криминала за Котом не водилось — игрив, пушист, трогателен и занят всем тем, чем обычно бывают заняты коты.

Криминал появился немного погодя.

На третий день Железяка взбеленился от безделья и двинул в город на разведку. Плоды разведка принесла более чем удручающие. Началось с того, что город вымер. Железяка прошел два квартала, прежде чем окончательно осознал это. Улицы были девственно чисты и пусты. Двери магазинов глухо заперты. Людей и транспорт корова будто языком слизнула — доисторическая корова, на рогах которой держался мир до того, как ее сменили слоны.

Нечего и говорить о том, что Железяка страшно удивился, затем взъярился, потом затосковал. Совсем не хотелось ему доживать жизнь в необитаемом мире science fiction. Он бы сейчас не возражал и против призраков на улицах, если бы вместе с ними вернулась милая сердцу, старая добрая городская обывательщина. Даже привидения казались живыми и человечными на фоне мертвого города — мира, отдающего дохлятиной.

Железяка вытащил телефон и стал вызывать один за другим номера из адресной книжки. Через десять минут ухо было до боли исколото безнадежно длинными гудками. Железяка разволновался до крайности — молчал даже телефон Инги. Хотя, конечно, она просто могла забыть его в номере.

А потом он увидел кота. Своего Кота. Он уже привык думать о нем как о своем. Наверное, напрасно. Скорее всего, этот кот вообще не мог быть чьим-то.

Он лежал в позе сфинкса в витрине букинистической лавки, окруженный, как мафиозо телохранителями, томами полусотлетней давности и плакатами, призывающими гражданское население к бдительности. В лиловых глазах — ленивая небрежность, с которой крестный отец выслушивает отчет о купании в цементе слишком независимого банкира.

И вдруг — Железяка дернулся, как от разинутой пасти гремучки, — усы кота поползли вверх, а губы разъехались в стороны. Трудно опознать на кошачьей морде улыбку, ощеренную к тому же клыками, тем не менее это была она. Мерзавец лыбился, вовсе не заботясь о том, какое впечатление это производит на психику зрителей. Единственного зрителя. Железяка до боли закусил губу, зажмурил глаза и медленно сосчитал до десяти. Открыл глаза. Паскудная галлюцинация исчезла. Железяка осторожно перевел дух, дав себе зарок выпороть Кота, как только вернется домой.

А чтоб не мерещился.

Но порка кота не могла населить город заново. Железяка брел дальше, тщетно высматривая в окнах следы жизни. И снова его заставила дернуться и подскочить шальная неожиданность. Только теперь это был не кот. Голос. Звучный бабий голос, весело-возмущенный, над самым ухом у Железяки:

— Майка! Где тебя носит? Куды простынь свою подевала? А ну иди вешай обратно щас же, дурында такая!

Железяка дико вытаращился на пустоту, из которой шел голос. Но пять секунд спустя ему стало не до потусторонних жизнерадостных голосов. Из ничего возникли люди, из небытия прорвался шумовой уличный фон, дорогу сплошным полотном накрыла автомобильная пробка. Удар по нервам был жестоким и немилосердным. Железяка прислонился к фонарному столбу, сжал кулаки, скрипнул зубами.

Что это были за люди! Что это были за машины! Все они, казалось, прошли через руки дровосека-маньяка. Безрукие венеры милосские с сумочками на плечах, безногие инвалиды, плывущие в воздухе в метре от земли, безголовые живые трупы, потом мимо Железяки бодро прошагало полчеловека — левая сторона туловища, нога и рука. Попадались и страшно перекошенные экземпляры — правая нога, левая рука, посередине половинка женского бюста. Драндулеты, застрявшие в пробке, являли собой то же грандиозно печальное зрелище — отдельные куски железа на колесах и без колес. Особенно неприятно выглядел самосвал, прижатый пробкой к тротуару, — за рулем его висела курящая голова, под которой совсем ничего не было.

Железяка понял, что еще немного, и его вырвет. К счастью — на этот раз действительно к счастью — над ухом снова пронесся бабий истошный окрик:

— Майка! Совсем сдурела, драные простыни вешаешь!

И все стало прежним. Милым, родным, любимым. В глазах у Железяки защипало от простого человеческого счастья — счастья встречи после горькой разлуки. Он украдкой смахнул слезу, оторвался от фонаря и влился в поток прохожих, не ведающих о том, какому испытанию подвергается их хрупкий мир и сами они.

Ошалевший от приключения, Железяка улыбался встречным людям во весь рот и с несознаваемой тревогой вглядывался в лица. Внутри вибрировало странное, незнакомое, очень яркое ощущение. Настолько яркое, что даже формулируемое. Ощущение, что все, кто мозолит нам глаза на протяжении жизни или просто попадается навстречу — это якорные крючья, которыми мы цепляемся за скалу собственной отваги, чтобы нас не унесли и не поглотили волны крысиного страха. А то, от чего целиком зависит твоя уверенность в собственной безопасности, нужно холить и лелеять. Иными словами, любить.

Железяка немедленно преисполнился отваги, достаточной для того, чтоб как минимум начать испытывать симпатию к прохожим и не обходить их больше стороной. И забыть о страшных простынях. Оттого и смотрели на него как на психа. И теперь уже не он, а от него уходили в сторонку.

Показалась вывеска трактира, и Железяка почувствовал грызущий голод. Зашел, широко улыбнулся официанту, сделал заказ. Еда оказалась совсем невкусной, кофе отдавал вековой пылью. Не глядя в счет, Железяка раскрыл бумажник. Улыбка сползла с лица. Он держал в руках с десяток конфетных фантиков, притворяющихся деньгами, и пытался что-то сказать. Но получалось лишь невыразительное мычание. Официант, молодой парень в красном жилете, с нездоровым лицом, похожим на картофельное пюре, ждал, бесстрастно глядя на веер разноцветных бумажек. Наконец Железяка выдохнул виновато:

— Вот… — и протянул руку с выражением нищего, просящего копеечку.

Официант быстрым натренированным движением выхватил три обертки.

— Этого достаточно, — сказал он добрым голосом. — Заходите к нам еще. — Железяка, ничего не поняв, уразумел только одно: парень содрал с него очень хорошие чаевые.

На улице он еще раз заглянул в бумажник. Там ничего не изменилось. Он вытащил один цветной лоскуток и сунул его в окошко ларька, спросив бутылку минеральной воды. При этом ощущал себя фальшивомонетчиком и жалобно улыбался. Вместе с бутылкой ему вручили на сдачу мятую горстку таких же конфетных денег, поменьше размером.

В голове обосновалась четкая, очень реалистическая мысль: «Это заговор». Железяка весьма удивился тому, с какой поспешностью и облегчением он ухватился за нее теперь, всего три дня спустя после того как собственноручно убил ту же самую мысль, показавшуюся тогда фискальной и невежественной. Подрывающей основы цивилизованного миропорядка. Теперь же следовало признать, что от миропорядка не убудет больше, чем уже убыло. Как-то сам собой, очень естественно заговор определился как мировой жидомасонский. Ну а какой еще-то? И это было страшно. Железяка никогда не верил в жидомасонские заговоры, но не доверять также глазам своим, свидетельствующим очевидное, он пока еще не решался. А когда тебя с детства приучают положительно не верить во что-то, и вот оно встает у тебя перед носом — тут невольно проникнешься подозрением к великим учителям человечества, веками скрывавшим свое истинное лицо и правду о мире. Это, знаете ли, удар ниже пояса.

Железяка решил, что пора сказать свое слово и если не поставить точку во всем этом сомнительном деле, то хотя бы публично заявить собственную позицию и протест.

Скоро он был дома. Перевернул вверх дном квартиру на глазах у изумленно жмурящегося со сна кота. Наконец нашел — в банке из-под сметаны на верхней полке в туалете. Муляж ручной гранаты РГД-5, приобретенный в магазине сувениров под влиянием потребительского аффекта для неизвестных целей. В сметанной банке был замаскирован от «бандитов».

Железяка освободил гранату от упаковки и нежно, с любовью погладил ее поверхность пальцами. Как настоящая. Потом взял большую сумку, положил гранату в боковой кармашек и с чувством презрения к самому себе украл нераспечатанные колготки Инги. Кот следил за ним со все возрастающим недоумением в круглых блюдечках глаз. Потом подал возмущенный голос. Железяка вздрогнул, услышав надсадный вопль, который в другое время мог сойти за трепетную серенаду, исполняемую под луной:

— Меняааооооуууууу!..

Он очумело посмотрел на кота, но тот робко потупился, словно сам от себя не ожидал таких вокалов, и уже тише неуверенно добавил:

— Мм?

Переступил с лапы на лапу и хлопнул глазами.

В другое время Железяка поддался бы на уговоры и внял воплю котовьей души. Но сейчас он был слишком напуган, чтобы выслушивать какие бы то ни было доводы.

Он подхватил сумку с гранатой и колготками и отправился на дело.

Железяка помнил, как в школе на уроках литературы в него вдалбливали одну простую истину: «Если что-то в мире сильно не так, то все позволено». Примерно так — сама истина Железяке запомнилась очень приблизительно, наверное, она, не ходила торными путями вдалбливания, предпочитала другие. Впрочем, Железяку такие тонкости сейчас совсем не трогали. С миром что-то сильно не так, и надо было действовать. Любыми способами.

Банк «Ультима Туле» находился недалеко, пешком пять минут. И совесть Железяку совсем не угрызала. Перед золочеными дверьми банка, почему-то наводящими на мысли об импортной сантехнике, Железяка натянул на голову колготки, просунул палец в кольцо взрывателя на муляже и храбро ворвался в банк. Из-за непривычности ситуации заорал он нечто до крайности неосмысленное:

— Всем лежать!!! Это погром! Руки из карманов на стену! Стреляю без предупреждения!

Но, похоже, напугал этим только сам себя. Головы стоявших в очереди к окошечку кассы повернулись к нему с недовольством и угрозой. Женщина за окошечком только мельком глянула на него, поджала губы и осуждающе покачала головой. Железяка ее совсем не заинтересовал, и она снова опустила голову.

— Это ограбление, — на всякий случай еще раз предупредил Железяка и поднял повыше руку с гранатой. Голос его прозвучал смущенно и растерянно.

— Чего голосишь, фраер? Не видишь — очередь, — хмуро сказал маленький, коренастый человек, заросший до бровей черным волосом, похожий на уголовника. В руках у него был короткий пистолет-пулемет, который он как драгоценность прижимал к животу, на голове — полосатая вязаная шапочка.

Железяка попятился.

— Гнидой буду, если пропущу, — просипел другой, глядя на Железяку глазами удава, и хотел плюнуть, но посмотрел с сомнением на красивый блестящий пол и не стал. В волосатых кулаках он сжимал автомат Калашникова.

Железяка сглотнул и, презирая себя за трусость и раболепие, выдавил:

— Пож… пожалуйста, я не претендую.

Остальные пятеро молча испепеляли Железяку брезгливыми взорами, выразительно давая ему понять, кто он такой и где его место. У одного из них был пистолет, у трех других укороченные автоматы. Последний поразил Железяку больше всего — абсолютно черный, с трикотажной маской на голове, в нагруднике с дополнительными обоймами, с ручным пулеметом на плече и связкой гранат на поясе. Он первым отвернулся от Железяки, быстро определив в нем лоха и дилетанта.

— Мужчина!

Железяка вздрогнул. Кассирша обращалась к нему, нацелив маленькие, густо накрашенные глаза куда-то поверх его головы.

— Мужчина, так вы будете в очередь вставать? Если будете, скажите, чтоб за вами не занимали. У меня на всех налички не хватит.

Бандиты, стоявшие гуськом друг за дружкой, глухо зароптали.

— Спокойно, спокойно, граждане. — Кассирша замахала на них руками. — Соблюдайте тишину. Мужчина! Я к вам обращаюсь.

— Да-да, — Железяка с жалкой поспешностью встал в конец очереди. Гранату на всякий случай держал перед собой на виду, как букет цветов.

В очереди уже забыли про него и тихо переговаривались. Только сейчас Железяка заметил двух банковских охранников в униформе. Один сидел на стуле у стены в дальнем конце зала и бдительно наблюдал за гражданами. Другой, помоложе, болтал и пересмеивался с девицей за соседним окошком, к которому никто не стоял.

Железяка хотел уйти. Ему было не по себе. Дело даже не в компании уголовников-налетчиков. Железяка знал: то, что он видит, — противоестественно, но почему-то доказательств этому не находил. Он не смог бы не только убедить всех этих людей в том, что они ведут себя противоестественно, но и просто рассказать им об этом. Язык не поворачивался. Они бы просто угрюмо отмахнулись от него. Железяке стал теперь понятен глубокий смысл выражения «оказаться в ложном положении». Ему хотелось бежать, бежать сломя голову. Он не знал, что делает здесь и зачем пришел. Он уже не помнил о своем желании заявить протест. Точнее, он его заявил — но протест сжевал его вместе с костями и муляжом гранаты.

Железяка сделал шаг в сторону, собираясь незаметно смыться. Но что-то его остановило. Он насторожил слух, хотя и смотрел равнодушно в сторону, чтобы снова не стать мишенью для бандитских неприветливых взглядов, красноречиво проходящих сквозь того, на кого они направлены, вроде пули сорок пятого калибра. Зацепило Железяку слово «привидение», тонко, визгливо стрельнувшее в тихом бубнении двух гангстеров, стоявших перед ним в очереди.

— …всмятку тачка. Чалдон в гипсе, Мухе шнобель своротило. Мозгов у него и так немного было, а тут последним умишком тронулся. Понты строит, с пальцовкой на приличных людей бросается, как сявка мелкая.

— Чего это он?

— Орет, что падлу эту, которая на дороге встала, из-под земли достанет и контакт в анус вставит. Дурачок.

Оба громилы весело гыгыкнули. АКМы, нацеленные под углом в потолок, запрыгали у них на животах.

— Привидению провод в кишку — как мне хорошая жрачка под водочку, — продолжал первый.

— Так его ж еще взять надо, привидение, — хихикнул второй, пожиже комплекцией.

— Ну! — подтвердил первый. — Так ты попробуй впарь это Мухе. Он только пошлет тебя. Совсем двинулся.

— А че же они… зачем свернули? Давили б козла этого… Вконец оборзели, беспредельщики. Если с того света, так все можно, да?!

— У Чалдона нервишки подвели, вот и свернул. Тачка всмятку, столб погнулся. Привидение свинтило куда-то. У них это запросто. Стас базарил, у них на стрелке с чеченами два таких из кустов вылезли. Вроде как мужик с бабой. Прикинь, он с обрезом, а она в коротких портках, с пулеметными лентами, как у Чапаева, крест-накрест, а между ними во-от такие… голые. Я как услышал, заржал, ровно конь. Была б эта кобыла в теле, а не пустым местом…

— Да-а, — протянул второй, мысленно пуская слюни. — Брутальный бабец.

— Чего? — уставился на него первый.

— Ну… — меньшой стушевался, стесняясь вырвавшегося мудреного слова. — Я говорю, ласковая, наверно.

— А-а.

— А че дальше было?

— Дальше… Чечены пальбу начали, как увидели, что эти двое в их сторону двинули. Парни Стаса, понятно, ответили. В них же шмаляли, там без разбору, из-за чего и почему. Короче, у чеченов только одна тачка из пяти ушла, остальные уже некому было отогнать. А у Стаса тоже девять пацанов полегли. Но когда уже грузились, никто не видел тех червей могильных, сдриснули фантомасы. Вот так вот, Леха. Это тебе не средний класс за ж… брать. Чует моя задница, эти слизняки прозрачные нам всем скоро вставят в анус провода.

— Как?

— Найдут как, — отрезал первый громила.

Очередь между тем продвигалась. Перед Железякой осталось всего четверо. Дослушав правдивую историю из криминальной жизни, он воровато оглянулся, бросил гранату в сумку и тихо шмыгнул к выходу.

И навсегда зарекся грабить банки.

Домой Железяка приплелся в расстроенных чувствах. Кот встретил его радостной точкой когтей — сначала о коврик в прихожей, потом о Железякины брюки. Последнее было многоцелевым упражнением, совмещающим с заточкой когтей потягушки, гимнастику для позвоночника, просьбу взять на ручки и легчайшее стремленье к поцелую.

У Железяки потеплело на сердце.

Порка обормота откладывалась на неопределенный срок.

Only reality

…Помню, был у меня один такой. Махровый матерьялист. Иные реальности признавал только в виде белой горячки. При мне он туда не попадал, но вообще случалось. Нервный, знаете, человек. Так вот, чуть с ума меня не свел. Вместо воды наливал мне в миску деревенского первача. Думал жаждой извести, аспид. Пришлось поднапрячься и сесть с ним за стол. А то что же одному из миски лакать. Непедагогично. После третьей рюмки он меня зауважал. И с того дня дело сдвинулось с мертвой точки. Потом его, правда, все равно забраковали. А меня с тех пор нет-нет да и тянет на рюмочку. Так я к чему это рассказываю. Сомнения меня гложут. Истинно ли то, что я показываю? Имеет ли хоть какую основу? А если имеет, то в какой плоскости? Может, все-таки в вашей, людской? Ведь даже там, у себя, вы воспринимаете только то, что хотите воспринимать, на что запрограммированы — простите мне это нелестное слово — воспитанием и мировоззрением. Возможно, отогнутый краешек завесы показывает вам вас же самих. Но это предположение, не более. Я ни в чем не уверен. Мне не хватает информации. Наверное, это потому, что я еще плохо знаю вас и вашу психологию. Тот, кто направляет мои действия, несомненно, знает больше. Я не исключаю, что ему известно совершенно все о вас. Не говоря уже, естественно, обо мне. Я полагаю, это весьма отрадно — знать, что есть некто, кто может, пусть не сейчас, не быстро, но когда-нибудь раскрыть нам глаза на нашу собственную сущность. Некто, стоящий выше мира, выше нашего разумения о Нем…

Turboreal

А вообще Железяке было паршиво. Муторно как-то и гадливо, как если б по улицам лились обильные потоки дерьма. И вонь от него пробиралась в душу, переворачивала там все вверх дном. Не с кем было поговорить толком, излить наболевшее. Телефон Инги онемел, всех знакомых ветром сдуло. Душевный и безработный сосед Федя невнятным образом выиграл путевку в Израиль.

Железяка попытался напиться в усмерть, но ничего не получилось. После второй бутылки водки был трезв как монах на епитимье, а непотребство в душе сделалось только еще отчетливей и яростней.

Тогда Железяка вернулся к телевизору.

Телевизор подсунул ему широкое доброе лицо симпатичного дядьки, истекающего потом под взглядами миллионов телезрителей. Доброму дядьке внимала молодая журналисточка, которая для придания себе бывалого вида делала очень серьезное лицо, отчего была похожа на меланхолическую пингвиниху.

— …В чем же состоит открытие вашей лаборатории вирусных и бактериологических исследований?

— Видите ли, мы не ставили себе целью стяжание каких-то громких лавров, раздувание сенсации. Мы — ученые, и мы давно и кропотливо вели разработки в этом направлении, но нужно признать, что, как это часто бывает в науке, открытие было сделано фактически случайно, вслепую. Однако, как вы сами заметили, вытекающие из этого последствия, несомненно, окажутся, не побоюсь этого слова, грандиозными.

— Но все-таки не могли бы вы поконкретнее…

— Ну, если говорить коротко, не вдаваясь в сугубо научные подробности, то нашей лабораторией обнаружен мельчайший вирус, очень трудно различимый даже в мощнейший микроскоп. Вирус этот, как мы полагаем, и отнюдь не безосновательно, попадая в белковый организм, а преимущественно он поражает мозг, провоцирует так называемую, разумеется очень условно, и так сказать, беллетристически, — симпатичный дядька снисходительно усмехнулся, — метафизическую интоксикацию. То есть происходит нарушение психической гармонии. Человек — а мы с вами говорим именно о значении этого открытия для человека, — начинает мучиться поисками, так сказать, смысла жизни. Столетие назад с этим заболеванием шли к священникам, которые, конечно же, не могли одолеть его. В двадцатом веке появился психоанализ, но и он, увы, был бессилен и подчас лишь усугублял проблему.

— Тогда как теперь…

— Теперь у нас появилась надежда, что скоро в мире не останется ни одного человека, который страдал бы от собственной ненужности и иллюзорности, так сказать, абсурдности, фальшивости окружающего мира. Этому настанет конец. Без преувеличения можно сказать, что изобретение сыворотки счастья не за горами.

— То есть вы хотите сказать, что еще не располагаете препаратами, убивающими этот загадочный вирус?

— Увы, это так, сыворотки пока не существует. Но, могу вас уверить, мы располагаем всем необходимым для синтезирования антивируса. И, разумеется, при соответствующем финансировании, проблема эта вполне решаема в течение двух-трех лет.

— А может быть, вы поподробнее расскажете нашим зрителям, как действует этот вирус?

— По невыясненным пока причинам вирус этот опасен для особей молодого и среднего возраста. Для детей же и стариков он абсолютно безвреден. В лаборатории мы проводили неоднократные опыты с крысами. Одну из них инфицировали и возвращали в клетку, к другим крысам. Через несколько дней у зараженной крысы появлялись очевидные признаки депрессии. Она отказывалась нажимать на педальки, соединенные с электродами, вживленными в мозговые центры наслаждения, то есть отказывалась удовлетворять такую же естественную потребность, как еда, сон, спаривание. Но мы наблюдали и более пугающие вещи. Крыса отказывалась от борьбы за существование с другими особями, у нее утрачивался здоровый дух соревновательности. В скором времени такая крыса, как правило, оказывалась убитой своими соседками.

— Но ведь вы не думаете, что и люди тоже… Ведь это же страшно! — журналистка в простодушном волнении прижала руки к груди.

— Ну, на то мы и люди, чтобы изменить это, — благодушно ответил дядька. — Но могу вас успокоить: болезнь эта становится причиной не столько убийств, сколько самоубийств. Более того, здесь есть несколько аспектов, так сказать, культурного характера. Общеизвестно, что многие люди искусства были одолеваемы тем самым недугом, о котором мы с вами говорим. И я думаю, а многие мои коллеги согласны со мной, что большое число художников и философов творили, побуждаемые к тому именно нашим вирусом.

— Какой же вывод вы делаете из этого?

— А вывод простой: львиная доля мировой духовной культуры имеет вирусную этиологию. Кстати, я не исключаю, что и все религии произрастают из той же основы. Ведь к богоискательству человек приходит не от хорошей жизни, чаще всего — через экзистенциальный тупик. Это просто-напросто болезнь, с которой нужно и можно бороться.

— Не считаете ли вы, что сыворотка счастья, как вы ее назвали, уничтожит в этом случае нашу культуру?

— Отнюдь. Счастье — это тоже культура. Мы должны научиться быть счастливыми, ведь пока что мы не умеем этого. Конечно, культура счастья, не исключено, опустошит библиотеки, картинные галереи, музеи, но зато произведением искусства станет сам человек, с его мечтами, желаниями, с его, не побоюсь этого слова, каждодневными потребностями, с малейшими движениями психической организации.

— Большое вам спасибо, Лев Маркович, за интересную беседу…

Железяка выключил телевизор.

Сказать по правде, он был напуган пуще прежнего. Какие-то вирусы… какой-то экзистенциальный тупик… фальшивость окружающего… крысы… черт знает что такое. А что если он тоже болен этим… интоксикацией? А сыворотки нет. Обещают через три года. Да за эти три года, если все, что сейчас, будет продолжаться в том же духе, он просто спечется!

Пойти в поликлинику? Нет, там отправят к психиатру, это точно. А может, это не вирус, может, он в самом деле сошел с ума и бредит заговором жидомасонов, пользующихся услугами спецслужб? С другой стороны, передача о вирусах могла быть спланированной акцией тех же самых купленных спецслужб. То есть частью заговора. Замкнутый круг.

Железяка ходил из комнаты в комнату, как заводной солдатик. Кот путался под ногами, жалостно подвывая в унисон с его скорбными мыслями. Потом плюхнулся на бок и вытянулся глистой, подставив брюхо для чесания. Железяка не реагировал на томный призыв и вообще был мрачнее тучи, чернее ночи.

Так и не придя ни к каким выводам, он отправился на поиски доказательств своего безумия или следов заговора. Но на улице в голову пришла оптимистическая идея. К дьяволу заглохший телефон, надо послать Инге телеграмму и вызвать домой… или не вызывать? Может, не расстраивать раньше времени, авось все как-нибудь утрясется, уладится? Просто спросить, какого черта не отвечает на звонки и как там вообще… с погодными условиями.

До почты Железяка добрался без происшествий. Наверное, потому, что старательно и упорно не смотрел по сторонам, а глядел под ноги. Асфальт, слава Богу, не умеет вести себя противоестественно.

Или делает вид, что не умеет? Пока еще делает…

Происшествие ждало его на месте.

Телеграмму Железяка не отправил — не нашел ни почты, ни телеграфа. В том месте, где еще две недели назад населению оказывались почтовые и иные услуги, теперь был вокзал. Железяка долго, со страдающим выражением лица всматривался в буквы на фронтоне подъезда: «WWW-вокзал», которые никак не желали выдавать смысла загадочной надписи.

Внутри все оказалось не менее загадочно, чем снаружи. Вдоль одной стены тянулись кабины, как на междугородной телефонной станции. Возле другой в два ряда стояли пластиковые кресла, а над ними висела табличка «Зал ожидания». Ожидающих — чего? — было пятеро. Нормальные туристы — с чемоданами и спортивными сумками, в панамках и сандалиях. У одного в руках складное удилище. В другой стороне — несколько компьютеров за стойкой с обслуживающим персоналом.

Из динамика раздался голос одного из операторов:

— Клевцов Игорь Михайлович. Пункт назначения — Дальнереченск. Пройдите в третью кабину. Отправка через две минуты.

Мужичок с удочкой торопливо подхватился с места, нацепил на голову бейсболку, поднял рюкзак и скрылся в кабине № 3. Дверцы были непрозрачными. Железяка сел в кресло и, мучаясь неизвестностью, стал ждать.

Через полторы минуты вызвали еще одного «пассажира», человека, похожего на киллера, с маленьким, плоским чемоданчиком, попросив зайти в кабину № 5.

Еще через две минуты Железяка не утерпел. Встал и принялся прогуливаться вдоль кабин, изображая рассеянность. Убедился, что никто на него не смотрит, и осторожно приоткрыл дверцу третьей кабинки. Там никого не было. Мужичок с удочкой пропал без вести. Железяка на секунду оторопел, беспокойно оглянулся на туристов, затем протиснулся в дверь.

Изнутри кабина выглядела как фантастическая машина времени. То есть никак не выглядела. Голые стенки как в лифте, в одной — панель со светящимся экраном. Снизу экрана прямо из стенки выходил провод длиной в полметра, на нем болталась маленькая черная пластиковая коробочка, очень похожая на телефон, только без кнопок и дисплея. Железяка в волнении прилип глазами к экрану. В строке «Адрес получателя» стояло: Move.dalrech.transp. Мигала кнопка «Отправка завершена». Через несколько секунд появилась надпись на синем фоне: «Идет сборка пакетов. Контроль целостности». Железяка, затаив дыхание, подождал еще полминуты. Надпись сменилась другой, на светло-зеленом фоне: «Целостность подтверждена. Отключение канала». Кнопка «Отправка завершена» перестала мигать.

Железяка вывалился из кабины. С перекошенным лицом добрался до кресел и растекся по пластику. Долго, слишком долго приходил в себя. Нет, увиденное не добавило новой порции страха к прежнему. Оно… как бы это сказать… подорвало его веру в людей. В то, что они могут быть якорями . Что они могут быть настоящими .

Почему-то Железяка испытывал вину. Ему было стыдно и больно. И темно. Темно перед глазами. Железяка понял, что плачет.

Нужно было идти домой.

Он встал и пошел, не оглядываясь. Никто на него не смотрел.

Железяка жил на пятом этаже двенадцатиэтажного серого дома. Лифтом никогда не пользовался. Медленно поднимаясь по лестнице, он будто в бреду бормотал под нос: «Не понимаю… Не постигаю… куда идем…»

Нога зависла над пустотой. Железяка дернулся, схватился за перила и выпучил глаза.

Между третьим и четвертым этажами отсутствовал лестничный пролет. Все девять ступенек вместе с секцией перил. Очень аккуратно отсутствовал, наводя на мысли о расхитителях народного хозяйства. Железяка тупо раздумывал, кому могла понадобиться лестница и для чего. Не для дачного же участка. И не для украшения квартиры. «Вот паразиты!» — озлился он и поглядел оценивающе на следующую лестничную площадку. Нет, лучше не пытаться допрыгнуть.

И вдруг до него дошло, что это снова то самое . Драные простыни и иже с ними. А он, как дурак, еще гадает, кто спер лестницу. Да сама же себя и стырила! «Стремленье бабочки к огню, дорога лестниц — в пустоту», что-то вроде этого. Страшное дело.

Железяка еще немного потолкался возле провала, снова бормотнул, покрутив головой: «Куда идем…» и спустился к лифту. Нажал на кнопку пятого этажа. Лифт поехал вверх. Все быстрее и быстрее. Полминуты скоростного полета. Железяка жал на кнопку «Стоп», но кабина не слушалась. Лифт возомнил себя ракетой и нацелился в космос. Железяка моментально взмок и давил на все кнопки подряд. При такой скорости кабина должна была уже врезаться в крышу и… либо застрять там, либо начать падать. Но взбесившийся лифт все летел и летел вверх, возносясь, аки светлый ангел, в небеса. Железяка начал дубасить в двери — бессмысленное действие, но он очень не хотел улетать в космос. Там пустота. И холод. И смерть.

Он вдруг понял, что лифт — это гроб. Словно согласившись с ним, лифт резко остановился. Железяку подбросило вверх, потом больно шмякнуло об пол. В глазах позеленело, и желудок попросился наружу. А кабина уже падала вниз, ничем не удерживаемая. Железяка скорчился на полу, сглатывая кислятину, чтобы не блевать.

Он приготовился умереть. Пусть это будет быстро, без боли. И без сожалений. Железяка постиг суть своего существования — он жил в тесном гробу и стремился в пустоту. И за это стремление теперь нужно платить падением в бездну.

Железяка зажмурил глаза и сжался в комок.

Смерти не было.

Лифт остановился, открыл двери. На розовой стене — цифра «5».

Вот тебе, бабушка, и Страшный суд.

Железяка выдал громкую, нецензурную тираду. Помог ногам принять вертикальное положение и вышел на площадку. Лифт закрыл двери. Железяка, злой и униженный, мстительно пнул по ним ботинком. «Это только галлюцинация», — внушительно сказал он себе. Страшная галлюцинация. Обнажающая суть дела. Железяка знал, что она в одночасье изменила в нем нечто. Но не хотел об этом думать.

Он достал из кармана ключи от квартиры и увидел, что дверь не заперта. Железяка бесчувственно отметил этот факт, вошел, тщательно запер дверь. Суетные мысли о ворах зачахли, не родившись. Если в квартире что-то не так, это не имеет отношения к грабителям. Как и все остальное не имеет отношения к жидомасонскому заговору. В лифте Железяке было откровение, а враги откровениями не разбрасываются. Враги могут ими только торговать. Но то, что получил сейчас Железяка, не было товаром.

На пороге гостиной он остановился, узрев наконец непорядок. В комнате находилась незнакомая женщина. Молодая. Сидела на диване, на самом краешке, спрятав ладони между коленями, и смотрела в окно никаким взглядом. Короткое белое платье, туфли на шпильках, серебряные браслеты на запястьях.

— Мадемуазель, по-моему, вы что-то сильно перепутали, — хрипло сказал Железяка, никак не интонируя голос. Получилось, впрочем, угрюмо.

Девушка подскочила, как мячик, и несколько секунд смотрела на него глазами вспугнутого в засаде дитяти, играющего в индейцев.

— Вы так думаете? Мне почему-то тоже так кажется.

— Неужели? — Железяка был мрачен и саркастичен. Хотя вряд ли слова девушки относились к ее сидению здесь.

— Да, да, конечно, — она взволновалась и разрумянилась. — Сегодня все так странно. Вы не подумайте, я просто зашла… было открыто, а мне так одиноко сегодня. Я ничего не украла, можете проверить. Я не знаю, как попала в этот дом. Я, наверно…

Железяка подумал, что сейчас она скажет «заблудилась». Вид у нее был соответствующий. И в придачу слегка малахольный.

— …задумалась… Я сейчас уйду… вы же не думаете, что я…

Она осеклась и вдруг посмотрела на него с вызовом, сделав неожиданно злое лицо.

— Думайте, что хотите. Мне плевать. Я отравлюсь. Из окна выпрыгну. Я…

— Есть хочешь?

— Что? — Лицо у нее вытянулось и стало детским, обиженным, вот-вот навернется соленая водичка.

— Конечно, хочешь, — уверенно сказал Железяка. — Я сейчас посмотрю, что у меня есть.

И ушел на кухню.

Кота нигде не было видно. Скорей всего, устроил себе лежку в шкафу. Железяка выгрузил на стол из холодильника все, что там было, и достал початый коньяк. Выглядела сервировка непрезентабельно и напоминала празднование дня стипендии в студенческом общежитии. Но Железяка не собирался производить впечатление на заблудившуюся барышню.

Он вернулся в комнату и позвал ее. Она сидела на том же месте, в той же позе. Железяке пришлось взять ее за руку, чтобы вести на кухню. Впрочем, разовую порцию салата оливье из магазина и мясную нарезку она уговорила без принуждения и не то чтобы жадно, а просто быстро. Железяка разлил коньяк. Девушка бросала на него беглые скользящие взгляды. Железяке показалось, что его оценивают, достоин ли он ее исповеди или нет. Ему было безразлично. Он молчал и думал, что заставило его пригласить эту бродяжку на ужин. Она наконец решилась заговорить. Коньяк помог.

— Почему ты меня не выгнал?

Железяка пожал плечами и сардонически процитировал:

— Сегодня все так странно… Может, магнитная буря? Вспышка на солнце?

— Нет, — она совершенно серьезно покачала головой. — Не солнце. Я думаю, это луна. Луне так много позволено. Она имеет власть над нами.

— От луны есть хорошее средство. — Железяка разлил коньяк по новой. — Вот это. — И выпил.

Она как будто не заметила его скупой иронии.

— Мне почему-то кажется, что тебе тоже одиноко, — сказала она.

Железяка поставил стакан и секунду размышлял, не является ли это замаскированным предложением разделить друг с другом постель. Женщины иногда начинают очень издалека, когда не знают, чего именно они хотят.

— И поэтому я тебя не выставил за дверь. Ладно, примем это за основную гипотезу. — Железяка тоже решил не форсировать ситуацию, но и не тормозить естественное развитие событий. В конце концов, она права. Ему чертовски одиноко среди рушащихся декораций мира. А Инга… она далеко и недоступна даже для телефона, что уж говорить о другом, более непосредственном контакте.

У девушки были каштаново-рыжие волосы, бледная, прозрачная кожа и родинка на открытом плече. Коньяк она пила аккуратными крошечными глотками.

— Но ведь люди одиноки совсем не потому, что им не с кем поговорить или лечь в постель, — продолжала она развивать тему.

Железяка понял, что насчет соединения двух одиночеств в койке он поторопился. Не о том в этой песне поется. Или о том, но с другого конца. Очень другого.

— Люди одиноки внутри себя. Они рождаются такими. Они думают, это оттого, что их никто не любит или что им некого любить. А на самом деле это потому…

Железяка все же решил, что пора действовать. У девочки был трудный день, неважно, что там позволила себе луна, какие безобразия. Девочке нужна хорошая бодрящая разминка для души и тела. Он протянул руку через стол и накрыл ладонью ее запястье. Погладил пальцами теплую кожу.

— …потому что этот мир создан кем-то очень одиноким.

Рука Железяки скользила вверх по ее руке.

— …в мире разлито одиночество, и люди дышат им. Поэтому им заповедано любить друг друга…

Он теперь слышал ее дыхание. И оно говорило не о разлитом в кухне одиночестве, а как раз о заповеданном. Глаза ее смотрели в сторону, а тело… тело ждало. Железяка встал, подошел к ней и поцеловал в шею.

— …Но этот мир слишком хрупок даже для людей. Мне кажется, что он умирает. Становится неживым…

Железяка потянул ее за руку.

— Идем.

Она послушно встала и пошла за ним.

— …а все неживое — фальшиво. Наш мир становится фальшивым. Я видела, как проступают каркасы сквозь его мертвую плоть. Мне страшно, понимаешь…

— Не бойся, — шепнул Железяка, расстегивая на ней платье. — Сейчас ничего не бойся. Мы побрызгаем на него живой водой, и он воскреснет.

— Я верю те…

Железяка не успел снять с нее платье. Она застыла с поднятыми вверх руками. Лицо стало белой маской.

— Эй… что с тобой?

Железяка проследил направление ее замершего взгляда. Кресло и торшер, ничего больше. Он посмотрел ей в лицо и внезапно понял, что взгляд ее пуст и безжизнен. И все остальное тоже. Мертво и фальшиво. Железяка дотронулся до нее и даже сквозь платье ощутил холод. Тело ее было твердым и холодным, словно кусок льда.

Железяка упал на диван и стал бить себя кулаками по голове.

Он собирался заняться любовью с куклой. Кукла с подкупляющей искренностью говорила ему про фальшивость мертвого мира. Кукла сказала, что верит ему. А потом у нее кончился завод, или что там у них бывает.

Железяка встал, включил свет и обошел куклу кругом. Одернул на ней платье. С поднятыми руками она была похожа на каменную фигуру жрицы солнца, поставленную у входа в языческий храм, если такое было когда-нибудь, Железяка не знал точно. Нет, не солнца, вспомнил он. Луны.

Он попытался опустить ее руки. Неожиданно легко они провернулись, как на шарнирах (собственно, почему «как»?) и повисли вдоль тела.

Железяка снова сел — думать, что с ней делать. Ясно, что нужно избавиться от куклы. Просто вынести на улицу? Это чревато некоторыми… э-э… недвусмысленностями, если увидит кто-то из соседей. Тут два варианта: либо его сочтут извращенцем (некрофилом или же любителем резиновых женщин при живой-то жене и детях — что хуже?), либо вызовут милицию, чтобы засвидетельствовала труп и арестовала изверга. Чемодана подходящего размера в доме не было. Сбросить с балкона? Железяку передернуло от этой мысли. Десять минут назад она сказала, что верит ему и готова была любить его.

Он посмотрел на часы. Десять вечера. За окном легкие сумерки. Авось пронесет. Подошел к кукле, примерился. Обхватил ее за пояс и поднял. Она оказалась совсем нетяжелой, весу в ней было не больше нескольких килограмм.

Железяка зажал куклу под мышкой и вышел из квартиры. Прислушался. Никого. Он быстро сбежал на два этажа. Лестница оказалась абсолютно цела и невредима. Но Железяке теперь было не до гулящих лестниц. Внизу послышались голоса и шаги. Он поставил куклу к стене возле мусоропровода и приготовился целовать ее мертвые губы. Но разыгрывать сцену подъездных нежностей не пришлось. Хлопнула внизу дверь и все затихло. Железяка схватил куклу и мягкой таящейся побежкой слетел вниз.

Дверь подъезда была распахнута настежь. Железяка высунул голову и осмотрел местность перед домом. Накрапывал дождь, ветер гнул тонкие деревца. Чисто. Он добежал с куклой до скамейки и быстро усадил ее. Волосы ее взметнулись под порывом ветра и закрыли лицо.

Железяка услышал, как рядом проехала и остановилась машина. Но не повернулся. Теперь он не спешил. Он думал о том, что за напасть превращает людей в цифровые картинки и автоматы. Почему это происходит? Или давно произошло? Почему призраки стали естественной частью повседневности? Или это весь мир стал призраком, собственной тенью?

— Стоять! Не двигаться! — в затылок ему уперлось что-то жесткое. — Руки за спину.

Но руки ему и без того уже завернули назад и сцепили наручниками. Ментов было двое. Один обыскивал Железяку, другой склонился над девушкой… то есть куклой.

— Отгулялась, — хмыкнув, констатировал он.

Железяка разволновался.

— Это совсем не то, что вы подумали. Вы все неправильно поняли… — Он осекся, потому что в это мгновенье мент с пистолетом в руке совершил нечто непостижимое. Он не целясь выстрелил в девушку… в куклу. На груди у нее сразу же расплылось темное на белом фоне пятно. Мент повернулся к Железяке и спросил с усмешкой:

— А так — правильно?

Железяка замотал головой, не отрывая глаз от пятна.

Ответа от него не требовали. Мент, что держал Железяку, развернул его и потащил к машине с мигалкой на крыше в полусотне метров от скамейки. Железяка, выворачивая шею назад, увидел, как второй подхватил куклу наперевес и пошел за ними.

Дождь полил сильнее. Менты торопились.

Во двор въехал крытый грузовик и остановился около ментовской машины. Из него, как картошка, посыпались парни в пятнистой форме спецназа.

Железяка закричал. Его тут же ткнули носом в землю, и следующие десять секунд он ничего не видел, кроме армейских ботинок, бегущих прямо на него. Потом кто-то поднял его на ноги и снял наручники. Железяка дико озирался. Бравые парни спецназа пинками заталкивали двух ментов в фургон. Куклы нигде не было. Все происходило в устрашающем безмолвии, только в небе начинало погромыхивать.

К Железяке подошел офицер спецназовцев, отдал честь и протянул руку.

— Благодарю. — Железяка смотрел на его руку, как идиот, потом сообразил сунуть в нее свою вялую, дрожащую ладонь.

— За что?

— Вы оказали нам большую помощь при задержании особо опасных преступников, маскировавшихся сотрудниками милиции.

— Да? — поразился Железяка.

Капитан кивнул.

— А теперь идите домой. Вам нужно обсохнуть, и советую выпить чего-нибудь. На вас лица нет. Как говорится, береги нервы смолоду. Еще раз благодарю за помощь.

Он резко повернулся и направился к машине лжементов. Железяка знал, что нужно что-то спросить, но не мог вспомнить что и в отупении смотрел вслед офицеру. Грузовик уже выезжал со двора.

Когда капитан садился в машину, Железяка вспомнил.

— А кукла? — крикнул он.

Офицер повернул к нему бесстрастное в свете фонарей лицо, и Железяке почудилось, что это тоже голова куклы.

— Какая кукла?

Железяка молчал.

— Идите домой. — Капитан махнул рукой. — Вам что-то показалось, так бывает в нервных ситуациях.

Он сел в машину и уехал.

Железяка знал, что ничего не может возразить на слова спецназовца. Как не может и согласиться с ними. Тем более что никакой помощи, особенно большой, в поимке фальшивых ментов он не оказывал.

Железяка постиг лишь одно: это больше, чем заговор.

Как в том кино, про Матрицу. Только хуже. Не потому что все это происходит на самом деле, а потому что «Матрица» дает сбои.

Only reality

…В другой раз был у меня один матерый человечище. Слова всякие умные знал. Я у него многого наслушался, ума-разума набрался. Жаль, не вынес он тяжести общения со мной, головой повредился и у ходоков в астрал за просветленного сошел. Срочную забраковку ему, конечно, пришлось организовать. Если б я мог, начал бы с ним по новой работать. Глядишь, и по-другому бы вышло. Ну да чего уж там. Так я чего хотел — слова он один раз интересные сказал. Про вот это вот, про одиночество людское. Что, мол, это вой смерти, смотрящей в глаза жизни. Красиво сказал. Я даже записать хотел, только никто ж меня грамоте не учил. Думают, котам грамота ни к чему. Обидно, знаете.

Так вот я и думаю: от этого одиночества две дороги идут — одна к смерти и всему мертвому, вторая к жизни и всему живому. Оно и в ту сторону и в другую направить может. И вот мой матерый человечище потопал по первой. До сих пор понять не могу почему. Какая деталька в нем сломалась? Откуда червяк внутри завелся? Нет, не понимаю.

А еще думается мне, что работа моя состоит как раз в том, чтоб поставить вас, лично вас, перед камушком: налево пойдешь — мертвечину найдешь, направо пойдешь — … А что вы там отыщете, если пойдете, это уже вам самим узнавать придется.

Но мне-то известно: мало таких, кто вправо идет. Все больше в другую сторону заворачивают.

Влечет к себе смерть род человеческий. Могильные черви внутри у людей копошатся.

Turboreal

Железяка понял, что настало время для последнего шанса. Всеми силами оттягивал он этот момент, но теперь отступать уже некуда.

Железяка решил идти к психиатру. Либо тот поставит ему мозги на место, либо… либо они вообще не нужны, в таком-то бедламе. Самый настоящий дурдом, эти ваши драные простыни, привидения-камикадзе и похищения расстрелянных кукол особо опасными бандитами.

Железяка пришел в клинику, узнал фамилию и номер кабинета принимающего врача, пристроился в очередь. Очередь была немаленькой — в этот день работал всего один доктор, а мозги вправлять требовалось многим.

Железяка чувствовал себя неуверенно и вздрагивал каждый раз, когда открывалась дверь кабинета и оттуда выходили психопаты, невротики, истерики, депрессивные и маниакальные личности. Конечно, Железяка не знал их диагнозов, но тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Правда, пациенты почему-то все сплошь были молодыми. Большинство так и вовсе подростки — с какими-то странными застывшими лицами, блуждающими взглядами, резкими или наоборот медлительными, как у оперных певцов, движениями. Многие были с родителями.

Железяка старался не смотреть на них и вообще пытался делать скучающий независимый вид, как будто ждал трамвая. Он хотел, чтобы трамвай скорее пришел и в то же время не хотел в него садиться. Ведь этот трамвай мог увезти его в маленький, желтый домик, где его собственные переживания и откровения утонут в море чужих видений, явлений и знамений. Такого градуса трансформации окружающей реальности, во много раз превышающего теперешний, Железяка страшился по-настоящему, как человек, уже знакомый, близко и непосредственно, с тем, что это такое — когда на глазах мутируют обычнейшие вещи и превращаются в неведомую пакость.

Да вот хотя бы и такую (кое-кто из подростков в очереди бредил, или грезил — Железяка не разобрался, но внимательно прислушивался):

— …и увидел черный троллейбус. Ха! Ты знаешь, что такое троллейбус? Это тролль с усами. Он подошел и остановился. Двери разъехались, а там чернота, как ночью. А вокруг день. И в окнах тоже ночь. И никто не выходит. Только входят. Я не вошел. Трясучка напала. А чего он черный! Ты думаешь, я струсил? Ну да. А ты бы не наложил, думаешь, в штаны? Кто туда входил, сразу в темноте пропадал, как ежик в тумане. Знаешь, что я понял про этого тролля? Это был порт. Через него попадаешь туда, куда мы все хотим попасть, но боимся. Потому что там ты увидишь настоящего себя. Это реально, не глюк. Потому что ты ничего не увидишь. Это и будешь ты. НИЧЕГО — вот кто мы на самом деле, настоящие мы…

— Кто крайний? — услышал Железяка юношеский басок у себя над ухом. Не повернув головы, нервно ответил:

— За мной.

Парень сел на стул рядом, вытянул ноги на всю длину, и Железяка почувствовал, что его рассматривают в упор. Это раздражало, но он решил не реагировать, испытывая себя на крепость нервов. Через две минуты последовал новый вопрос:

— Слышь, чел, я тя в первый тут вижу. Лечишь отходняк или бумагу на релашку получаешь?

Железяка задумался.

— Боюсь, я…

— А-а, так это шугняк. Стрем, короче, — не дал ему договорить парень. — Если только боишься, это тюха. У меня тыщу раз было. Вот когда ломает, тогда завянуть можно. У меня-то не было, я на кислом марафете. А ты? Глюки ловишь или колесманишь? На заколотого не тянешь ты, я зрю.

Из всего сказанного Железяка понял только про «глюки» и совершенно честно признался:

— Ловлю глюки.

— Так ты свой, чел, — обрадовался его странный собеседник. — Я тоже духарь, — гордо сказал он и ткнул себя пальцем в грудь. — Ты по маркам или по грибы ходишь?

— Грибы не люблю, — ответил Железяка.

Парень кивнул.

— Грибы — паль. Дозу догонять надо, а то мелко уносит. Я на грибницы никогда не хожу. Кислота — сила. На измену круто пропирает. У меня сейчас как раз стремовая измена. Такая, что хоть к хренологу иди снимать. Вот я и припер. Потерялся я, ловишь? В матрицу меня сносит. Смотрел «Матрицу»?

— Видел, — сурово ответил Железяка.

— Во. У меня то же самое. Присоски по всему мне, а сам я в корыте с соплями. А вокруг — тоже корыта, тыщи, как семечки в подсолнухе притертые стоят. Не, не стоят. Висят. И в каждой — присоски. И темно, как в космосе. Только слышь чего. Я туда в первый попал, когда еще не видел кина этого. Во как. А после матрицы полный звездец бывает. Тоже как в космосе — все мимо плавает, ложка от пасти и то в сторону сворачивает. Тут ведь какая вещь? Зависнуть можно. Ну как в компе. Операции будут недоступны. Рубишь фишку? Ну вот типа, поворачиваешь ты кран, а вода не течет. Жмешь на выключатель, а свет не зажигается. Вертишь ключ в замке, а дверь не открывается. Это значит недоступны операции включения и открывания. Ошибка программы. Я уже насобачился проходить через запертые двери, но думаю, остального не осилю. Напряжение в мозгах зашкаливает, лампочки перегорают. У тебя еще не было так: выходишь из дома и видишь себя, что ты уже возвращаешься обратно? Или идешь с дискотухи к барыге, а приходишь на дискотуху. Это значит файл не найден, возврат к текущему. И тут вот еще какая шмаль. Файл же совсем стереть можно. Барыгу стереть, хренолога туда же, тебя в корзину сбросить. Чуешь, где рыба воняет? Это все матрица… Да ты не шугайся, чел. Я сегодня малек на ухо присел, на базар развезло че-то. Слышь, перед тобой сколько еще?

Железяка подсчитал.

— Четверо.

— Притомился я. Хренолог тормо…

Железяка ждал пять секунд. Потом медленно, уже зная, что сейчас узрит, повернул голову. Парень как сидел, вытянув ноги и уперев затылок в стену, так и одеревенел. Глаза смотрели прямо, на противоположную стену, но, конечно, ничего не видели. Железяка дотронулся до его руки — холодна и тверда. У куклы кончился завод. Или кто-то стер ненужный файл с названием «Парень в очереди к психиатру». Вот только кому он не нужен? Но в душу закралось и другое, пострашнее: а кому он нужен? Нужны ли мы все кому-нибудь?

По коридору шел человек. Выглядел он несуразно: черное ветхое пальто, из-под которого видны мятые серые штанины, тапочки, на голове — дряхлая бесформенная шляпа. Под шляпой блестят глаза. Железяка слишком поздно сообразил, что это глаза сумасшедшего.

Человек остановился напротив него, пожевал губу, вынул руки из карманов пальто. Железяка напрягся, но все еще ничего не подозревал.

Человек рванул на себе пальто, как тельняшку, полетели в стороны пуговицы, вытащил из-под полы — у Железяки глаза на лоб полезли — топор.

И с диким воплем бросился на него.

Железяка успел только упасть со стула, а топор уже вошел в цель.

Раскроил голову куклы.

Железяка оцепенело смотрел, как из дыры в черепе струится кровь и дорожками стекает вниз по лицу.

К ним уже бежали. Трое или четверо в белых халатах. Они навалились на сумасшедшего, до этого спокойно стоявшего возле «убитой» куклы, заломили локти за спину, воткнули шприц и всем кагалом поволокли прочь, даже не взглянув на жертву психованного мясника. Но им на смену шли другие — с каталкой для покойников. Они невозмутимо остановились возле «трупа», быстро и деловито погрузили на тележку, не вытащив топора из черепа — его рукоятка теперь смотрела наклонно вверх — и укатили. Один из них при этом начал что-то насвистывать.

Стена над стулом кровавилась омерзительными пятнами.

Железяка вполз обратно на стул. Все произошло так стремительно, что очередь не успела никак отреагировать. Стояла мертвецкая тишина. Прекратился даже мерный, ни к кому не обращенный бред мальчика, видевшего черный троллейбус.

Молчание нарушили внезапные слова благодарности. Железяку передернуло, он успел подумать: «Опять…» и больше уже ни о чем не думал.

— Господа, благодарим за участие в съемках фильма ужасов, — развязно говорил человек в шортах, пляжной рубашке навыпуск, сандалиях, темных очках и с жвачкой во рту. — Прощенья просим, что без предупреждения. Сами понимаете, — он развел руками и выдул из жвачки пузырь, — так натуральнее. Съемка велась скрытой камерой. Фильм будет называться «Тварь дрожащая» — сиквел популярного отечественного триллера «Преступление и наказание». Милости просим на премьеру через три месяца. Ну все, я пошел. Лечитесь, господа.

Железяка долго и бессмысленно глядел ему вслед.

Человек в шортах был поразительно похож на позавчерашнего офицера спецназовцев — только манеры у него были как у того идиота из рекламы мятных леденцов: открывая рот, ты освежаешь не только себя, но и окружающих.

Железяка решил, что сейчас начнет биться головой о стену и орать, чтобы они прекратили, прекратили, прекратили… Они намеренно сводят его с ума, так не бывает, так нельзя, это запрещено. Они — кто «они»? Сволочи, подонки, вивисекторы, психопаты и…

…и Кот.

Железяка прекратил безмолвную истерику — дверь кабинета врача открылась и оттуда вышел Кот. На задних лапах. Хвост изогнулся буквой S, на морде — выражение озабоченности. Кот прикрыл за собой лапой дверь, постоял мгновенье задумчиво, затем развернулся к Железяке.

И подмигнул лиловым глазом, словно говоря: «Не дрейфь, старик, не все так скверно, прорвемся».

Тут нервы Железяки не выдержали. Он отключился — правда, ненадолго, всего на пару секунд, — а когда пришел в себя, Кота не было. Учапала гнусная тварь.

Очередь сократилась до двух человек. Железяка решительно встал. Поправил галстук. Преисполнился гнева. И шагнул к двери кабинета, чтобы выяснить все сейчас же, раз и навсегда.

Но взявшись за ручку, вдруг ощутил слабость во всем организме. Приступ решительности иссяк, как испорченный фонтан. Табличка на двери сообщала, что прием ведет врач-нарколог Козлов Илья Иванович.

Тогда-то Железяка и сообразил, что он тоже завис и потерялся. Файл «Психиатр» не найден, отсылка к возможно удовлетворяющему заданным параметрам.

Железяка резко, по-строевому крутанулся на девяносто градусов, громко сказал: «Врешь, гад!», разумея неизвестно кого, и, чеканя шаг, отправился домой.

Пытать Кота.

Потому что был теперь уверен: все дело в нем, черном паразите и мерзопакостнике, притворяющемся забавной безобидной домашней зверюшкой, которой нравится, когда ей чешут брюхо. Теперь Железяка точно знал, что Кот действует на него каким-то адским психотронным галлюциногенным излучением. Нет, не то чтобы он всерьез уверовал в нечистую силу и посланцев ада. Но, нервно разражаясь мысленным хохотом, Железяка строил теории — одну занимательнее другой: об инопланетянах, желающих захватить Землю, о патологическом сверхразуме (если предположить, что возможен сверхразум, значит, должно предполагать и случаи сверхпатологии), об ученом маньяке, возмечтавшем о власти над душами человеческими, о могущественной, с исключительными возможностями секте, распространяющей таким образом свое влияние и учение, наконец, о суперсекретном проекте политических спецслужб, зомбирующих население. И все эти персонажи, совсем не анекдотические, потому что на самом деле Железяке было не до смеха (сами попробуйте), воплощали свои жуткие планы через посредство Кота. Они препарировали с помощью этого существа (скорее всего, нашпигованного электроникой) Железякины мозги, пичкали их отравой, перемонтировали начальные схемы, вставляя новые блоки, выводя из строя прежние. Они заставляли воспринимать мир по-другому — вынуждали видеть мертвый мир. Призрачный, неестественно вывернутый, марионеточный, где люди знают о себе, что они не существуют реально, а только в виде картинок.

Чего они на самом деле добивались? Железяка вспомнил лифт, который хотел убить его, но не убил. Простая мысль поразила его: то, что не существует реально, — бессмертно.

Железяка не хотел никакого бессмертия, тем паче такого. Для чего ему навязывают это? Но другие, возможно, хотят. И возможно, их много. Очень много. Кто-то занялся исполнением их желания.

Котяра сам по себе ничего не значит. Он инструмент. Отмычка к мозгам объекта воздействия. Но если подходить к делу с умом, то и отмычку можно вскрыть, покопаться в ее внутренностях. Может, какая информация и накапает.

И никакой жалости к мерзавцу. Беспощадная твердость, волевая непреклонность.

Сим победиши.

Но придя домой и обыскав квартиру, Железяка сперва подумал, что Кот учуял неладное и заблаговременно смылся. Предварительно насвинячив: поганец перевернул на кухне свою миску с водой — устроил море разливанное; там же откуда-то спер целлофановую упаковку спагетти, хорошо, нераспечатанную, и выволок в коридор, изрядно пожевав; пол в ванной был убелен тонким сугробиком стирального порошка; ну а гостиную украшали газетные хлопья, усыпавшие ковер новогодним конфетти.

Железяка на погром внимания не обращал — в поисках изверга рыскал по комнатам с маниакальным блеском в глазах. Найти и обезвредить. Взять живым и замочить в сортире. На меньшее не согласен.

После получасовых изысканий, когда в голове билось мухой о стекло радостно-недоверчивое и облегченно-сожалеющее «Неужели сбежал?… Неужели свобода?!» — Кот был обнаружен мирно дрыхнущим. И где бы вы думали? В пластмассовом зеленом ведерке, что на балконе стояло с незапамятных времен, никому не мешало, но и пользы не приносило. Даже «бандиты» им не заинтересовывались. А хвостатому подошло в самый раз — нужный размерчик оказался.

Железяка, увидев сию пасторальную картинку, едва не растрогался, но вовремя вспомнил о своей миссии, посуровел и за шкирку извлек зверюгу из люльки. Зверюга спросонья издала хриплое вяканье и подергала лапками. Железяка с ношей в вытянутой вперед руке вернулся в комнату. И тут обнаружил, что не имеет внятного плана предстоящего мероприятия. Чем и как производить допрос с пристрастием? Он понял, что до сих пор действовал под влиянием импульса, тогда как необходимы были трезвый расчет и холодная голова.

Однако в этот момент раздался звонок в дверь, и трезвый расчет пришлось на время отложить. Железяка пошел открывать, чертыхаясь, и по дороге упрятал кота в коридорный шкафчик, плотно прижав дверцу. Опасался он не столько бегства арестованного, сколько того, что его увидит кто-нибудь посторонний. Железяка никому не хотел показывать Кота. Можно даже сказать, стеснялся. Кот причинял ему боль, душевную боль, а она в наши просвещенные времена зачислена в разряд стыдных явлений, подлежащих искоренению руками психиатров. Что-то среднее между психопатией, мазохизмом и паранойей. Обнаружить перед посторонним кота было равносильно тому, чтоб признаться во всех этих грехах. Но посторонние не имеют привычки отпускать грехи, скорее наоборот — у них в обычае анафемствовать. Так что Железяка подпер створку шкафа для верности ботинком и открыл дверь.

За ней стоял совершенный незнакомец, пижонски одетый в подтяжки и шляпу. Железяка не успел ни о чем осведомиться, как незнакомец подвесил в воздухе загадочную фразу: «Настал срок вспоминать и действовать, Странник» и шагнул без приглашения в квартиру, отстранив Железякину руку. Впрочем, вежливо, хотя и с возмутительной самонадеянностью. Железяка немножко обалдел от высокоштильной и в высшей степени неуместной реплики и ничего не предпринял, чтобы удержать пришельца от вторжения, как будто фраза обладала гипнотическим воздействием. Он только растерянно и совсем глупо спросил:

— Когда настал?

Признаться, он даже чуть-чуть струхнул, предположив, что это наконец явили себя они, таинственные, могущественные и коварные хозяева Кота, и что сейчас за него, видимо, возьмутся всерьез, а до этого были только цветочки. Вот они, ягодки, — в подтяжках и шляпе, с подозрительно оттопыривающимся карманом штанов и с отрешенной, если не сказать одержимой, серьезностью в откровенно породистом лице.

Незнакомец не обратил на его вопрос никакого внимания. Снял шляпу, закинул ее на крючок в стенном шкафу (рядом, за дверцей томился Кот) и обернулся к Железяке. Пристально оглядел с головы до ног. Железяка готов поклясться был, что мысленно тот похмыкивает, и уже хотел разразиться гневным: «Что все это значит, прах побери?» — но незнакомец снова его упредил. Он вдруг опустился на колено и прижал руку к сердцу.

— Вижу истинного сына Оси и склоняюсь пред ним. — И в подтверждение слов уронил подбородок на грудь.

Железяка опять ничего не понял, только автоматически прихлопнул дверь квартиры, чтобы кто с лестницы невзначай не ухватил дикую, варварски-дремучую сцену.

— Э-э… а кого… э-э… я вижу? — спросил он, пытаясь угадать в госте психа.

Пришелец легко поднялся с колена.

— Моя персона для Орту не имеет значения. Я только посланец, который должен принести Весть.

— Может, для арты и не имеет, а для меня имеет. Вы кто и что вам нужно? — Железяка был раздражен не на шутку.

Незнакомец, нисколько не растеряв самоуверенности, молча огляделся и вдруг решительно перешел к делу:

— Есть разговор. Сядем где-нибудь? Не волнуйся, пока я здесь, ничего не случится. Ничего из того, что было.

Железяка дернулся, как от удара в челюсть. Хотя и был готов к такому повороту, угадывал его, но все-таки вылетел в кювет — подтверждались сумасшедшие теории насчет зомбёров. Ах, как не хотелось ему, чтобы они подтверждались!

Мрачно кивнув, он показал рукой вперед.

— Идемте на кухню.

Это сработали десятилетиями лелеемые механизмы отечественного гостеприимства. Кухня — спецхран русского духа, место, где куются, укрепляются и обретают бессмертие несгибаемый пофигизм русского народа и бесстрашная тяга к страданию того же самого народа. Железяка шел на кухню как на казнь — страдать, прощать и поплевывать с высоты виселицы. Помирать, так с легким сердцем.

По дороге он заметил высунувшуюся из шкафа котовью лапу. Тотчас придавленная дверью улика втянулась обратно, и Железяка потихоньку привалил к створке еще один ботинок. Но гость снова повернулся к нему, и кота пришлось оставить под этим ненадежным запором.

Казнь, однако, не состоялась, и вышло по-другому. Железяка и сам не понял, как это так все вышло — нелепо и в тоже время жутко. Будто по голове огрели — и не чем-нибудь, а венцом славы и всевластья. Из стали и сплава.

Гость сел на табуретку у стола — Железяка напротив — и для начала стукнул легонечко, вроде щелбана в лоб:

— В инопланетян веруешь?

— Нет, — не раздумывая сказал Железяка и сморщился.

— Правильно. Инопланетяне — это мы.

— Кто — мы? — вздрогнул Железяка.

— Мы — Странники. Мы странствуем по мирам и оставляем в них свои тени и отражения. И это — то, что профаны принимают за следы инопланетян. Наши тени и отражения.

— Я лично нигде не странствую, — мрачно открестился Железяка от навета.

Пришелец кивнул.

— В самую точку. Ты пока не странствуешь. Но раньше странствовал. Десять тысяч лет назад.

Железяка оскорбился.

— Я не настолько дремучий. Мне пока только тридцать.

— Ты не помнишь, — успокоил его гость. — Но ты вспомнишь. Я здесь для того, чтобы ты начал вспоминать.

— Что вспоминать? Как мои прадедушки за мамонтами странствовали? Меня с ними не было.

— Конечно, тебя с ними не было. — Гость оперся о стол и наклонился к Железяке. — Магу-Страннику высшей степени посвящения нечего делать среди грязных охотников. И дедушек твоих среди них не было. Аватара не может вести свой земной род от диких оборванцев.

Железяка задумался, приняв угрюмый вид. Но ничего не надумав, все-таки спросил:

— Значит, я был магом?

— Одним из двенадцати Высочайших, — кивнул гость, — правивших этим миром.

— Э-э… а откуда они им правили? Атлантида? Гималаи? Это что… вроде махатм?

В юности Железяка читал в научно-популярном журнале подборку статей про Шамбалу и ее обитателей — махатм, незримо правящих жизнью человечества. Тогда сама возможность существования невидимых распорядителей мира оскорбила юного Железяку до глубины души. Сейчас присовокупление собственной персоны к этому кругу (хотя и вполне бредовое на вид) заставило его чуть-чуть увянуть и погрустнеть. Железяка был честным человеком и вполне конкретное понятие «власть» не отделял от вполне абстрактного понятия «ответственность». Поэтому не хотел быть ни махатмой, ни другим каким магом.

— Гиперборея, — проникновенным голосом ответил гость.

— А-а, — протянул Железяка понимающе. — Слышал. Это там, где ось мира выходит на поверхность…

— Древо мира, — с готовностью подтвердил посланец из Гипербореи.

— …и где люди умели летать. И еще у них были летающие обезьяны.

Пришелец обрадовался.

— Ну вот, начинаешь вспоминать! — Но в глазах у него стояло очень странное, настороженное выражение. А одну руку он словно невзначай запустил в карман — тот самый, оттопыривающийся.

Железяка опять стушевался, увял и молча ждал продолжения.

— Да. Так вот об Оси, — сказал гость. — Ортополис, город Оси — столица мира и дом двенадцати Высочайших, принявших последнюю степень посвящения — Орту, что значит «наконечник Оси» — тот, кто держит в руках бразды Высокой Магии.

Железяка вяло возражал:

— Да не держу я никакие бразды. Я даже прыщ на носу заговорить не могу.

— Ты слишком долго был в пассивном состоянии. В состоянии профана. Но теперь все изменится. Разве ты сам не чувствуешь, как все меняется ? — пришелец смотрел на Железяку взглядом искусителя, протягивающего яблоко познания.

Железяка потупил взор и твердо ответил:

— Чувствую. Все меняется. Но мне это не нравится. Это похоже на упражнения мага-недоучки. «Рисовал грозу, а получил козу».

— Точно, — ухмыльнулся гиперборейский посланник. — Вопрос в том, кто этот недоучка. Вникаешь?

Железяка растерянно мотнул головой.

— Ты! Твоей магической энергии на полсотни деревенских шаманов хватит. Сейчас она в тебе пробуждается, а как справляться с ней, ты еще не знаешь, потому что не помнишь. Вот она и хлещет во все стороны. Трансформирует окружающую реальность. Понимаешь?

Железяка не отвечал, уныло размышляя: «Отчего же эта магия делает мою жизнь настолько фальшивой и гадкой?»

— По кислой физиономии вижу, что не убедил, — оптимистично заявил пришелец-искуситель. — А ну-ка подойди к мойке.

Железяка безропотно подчинился.

— Открой кран и набери полную кружку.

Открыл, набрал.

— Теперь пей.

Железяка посмотрел на воду с сомнением, но все же отхлебнул. И выпучил глаза.

— Водка?!

Понюхал, сделал еще глоток, потом уставился на дно кружки с отчаянием золотоискателя, потерявшего надежду намыть хоть крупинку драгметалла.

— Наверное, водка, — гость пожал плечами. — Наверное, ты очень хотел бы сейчас надраться, поэтому получилась водка. И не смотри на меня так. Я тут совершенно ни при чем.

Не говоря ни слова Железяка выпил все до дна.

— На, заешь. — Посланник протянул ему пустой полиэтиленовый пакет, вытащенный из хлебницы на столе.

Железяка взял пакет и не глядя запустил в него руку. Пальцы наткнулись на что-то хрусткое. Железяка опустил глаза — в руке была полная упаковка чипсов «Лейз».

— Ну вот, а ты говоришь! — удовлетворенно заявил гость, хотя ничего такого Железяка не говорил и одну за другой механически жевал чипсины. От выпитого он уже немного прибалдел (градусов пятьдесят, не меньше, чистый самогон) и расслабился. Тревожность ситуации расплылась в замечательное ощущение, что все под контролем, все-все, вплоть до вращения Земли, которая будет мягко и гладко стелиться под ноги, когда придет пора возвращаться домой. Домой? Ну конечно — в Гиперборею! Впрочем, зачем же двигать ногами по земле, ведь он умеет летать.

Железяка осознал себя висящим в воздухе в полуметре от пола кухни и продолжающим грызть чипсы. Рядом валялась табуретка. Он тотчас вспомнил, как пришелец велел ему забраться на табурет, а потом коротким ударом вышиб опору из-под ног. Железяка почувствовал радость левитации и на мгновенье отключился от реальности. Но теперь реальность вернулась к нему, он отбросил пустую чипсяную упаковку, ухватился за край стола и плавно приземлился. Сейчас он ощущал себя уже вполне пришибленным, чтобы воспринимать дальнейшее без каких бы то ни было попыток сопротивления и отбрыкивания. Ну маг, ладно, пусть будет маг, пусть хоть наимагейший из магов. Дальше-то что?

Железяка поднял табуретку и сел.

— Ну? — спросил, зло глядя на посланца. Черт его знает, какие еще трюки и фокусы заставит проделывать этот хмырь в подтяжках, во что еще вынудит поверить противу желания.

Но хмырь с фокусами покончил.

— А теперь вот что. — Посланец снова сделался серьезен. — Судьбы мира в твоих руках…

— Почему только моих? — насупился Железяка. — Где еще одиннадцать пар? Я один за дюжину вкалывать не буду.

— Они… соберутся… постепенно. Сейчас не о них, — торопливо и неохотно объяснил пришелец. — Ты будешь хозяином мира. Все, что в нем, будет твое, и все поклонятся тебе…

— А за это я должен отдать душу? — мрачно поинтересовался Железяка.

— Нет. Все уже принадлежит тебе по праву посвящения, нужно только вернуть все это.

— Куда вернуть?

— Под свою руку. Ведь ты потерял власть над миром, когда погибла Гиперборея, уйдя на дно океана и покрывшись льдами.

Железяка почесал лоб и задумался.

— Ну да… ну да… и мне нужно вытащить ее оттуда?

— В принципе это возможно. Но есть другой путь, — быстро заговорил, зачастил посланник. — Гренландия. По размерам сопоставима с прародиной. Объявляем сакральной территорией. Аборигенов перебрасываем на континенты. Возрождаем Ортополис, столицу мира. То есть, конечно, придется строить. Нью-Ортополис, а? Ледник растапливаем, освобожденную воду откачиваем на озеленение Сахары и Гоби. Атомные тепловые установки, трубопроводы, масштабное строительство. Года два, не больше, с магической подпиткой. Силушка-то в жилах играет! Дальше по всему острову — закрытые инициатические школы для детей. Отбор несовершеннолетних от пяти до шестнадцати для обучения и получения начальных степеней посвящения. В дальнейшем возможен переход на систему локальных континентальных школ и элитарных инициатических учреждений на сакральной территории Новой Арктиды-Гипербореи. Для ускорения инициатического процесса среди взрослого населения ввести систему оракулов единого образца, без учета местной культовой специфики. Оракул — государственное заведение со штатом грезящих и ясновидящих. Они вводят бытовую жизнь населения, обращающегося к оракулу, в русло Магической Традиции. Священный экстаз грезящих оказывает воспитательное воздействие на профана, развивает его мышление в нужном направлении, для этого ко всем процедурам оракула — открытый обязательный доступ. Потом, строжайшее пресечение позорной профанации священного экстаза — массового наркоупотребления. Карать смертью. Лимитированное распределение священных галлюциногенных веществ по оракулам и инициатическим центрам. Десять-пятнадцать лет — за этот срок взращивается новая генерация — Homo Magicus. И тут мы наконец подходим к нашей цели. Массовая инициация — вынужденный шаг. Вселенная — кристалл с триллионами граней-миров. Чтобы соединить их все нитью Странствия необходимы тысячи, миллионы Странников. Наша задача готовить их, обучать и посвящать. Через инициацию обретается свобода Странствия, освобождение от тлена земного и забот насущных, плотских. Десять тысяч лет назад человечество было мало и разобщено, задача оставалась принципиально нерешаемой. Но ныне настало время вспоминать и действовать.

Гость из Гипербореи закончил барабанить конспект программы действий, взял кружку и нацедил в нее из-под крана. Выпил одним махом и снова сел. Железяке не пришло в голову спросить, что там — вода или что покрепче. Он был сильно занят — думал. И даже не заметил, как рука искусителя снова заползла в оттопыривающийся карман штанов и оттуда показалась краешком некая вещь, на вид пластмассовая, но кто его знает, насколько в подобной ситуации можно доверять внешнему виду чего бы то ни было.

— Для чего? — Железяка наконец очнулся от тяжелых раздумий.

— Что?

— Соединять миры этой… нитью?

— Чтобы обрести мудрость и могущество, конечно. Еще большие, чем те, которыми обладают двенадцать Высочайших.

— Ну станут они мудрее и могущественнее, а дальше что?

— Мудрости и могуществу нет предела, есть только бесконечное стремление к нему. Задумываться о том, что «дальше», — удел профанов и недоучек.

Пришелец ждал дальнейших вопросов — но их не было. Железяка молчал, сжав зубы.

В детстве он не мечтал стать космонавтом. И в юности параллельными мирами не увлекался. Вполне хватало своего, единственного, земного мира. Железяка безотчетно полагал его домом , а не базой. И кажется, даже любил. В идее дома содержалось зерно простой и ясной истины. В идее бесконечных странствий к несуществующему пределу сквозила ущербность. Странник по беспредельности уходит от того, что рядом, чтобы никогда не найти этого в пути. Но ведь ищет он именно то, что было когда-то рядом. Надо только понять, что такое это «рядом».

Надо только понять, отчего человек так одинок в мире… в самом себе.

— Нет, — сказал Железяка.

Пришелец явственно заинтересовался, даже руку из кармана вытащил и упер локти в стол.

— Конкретнее?

— Идите к черту.

— Почему?

Железяка вздохнул и принялся растолковывать.

— Люди не куклы. Людям свойственно уставать. Они испытывают страшное одиночество в пустой бесконечности. Им нужно находить, а не искать без конца и без смысла.

— У тебя власть и сила. Можешь устанавливать новые правила. Можешь делать людей куклами. Откуда ты знаешь, что они не должны быть куклами? Возможно, кто-то ошибся, сделав их слабыми. Ты дашь им твердость и прочность, чтобы они не уставали и не испытывали одиночества.

Железяка прикрыл глаза и нехотя, с досадой разъяснил:

— Я не знаю, как должно быть. Я теперь ничего не знаю. Только знаю, что должно быть так, как должно. А не как хочет кто-то, пусть даже я… Отчего я так думаю? Тоже не знаю. В голове турбулентность какая-то. Мне сейчас кажется, что мир — это большой эксперимент. А может, и не такой уж большой. Просто мы маленькие, меньше, чем себе кажемся. И условия эксперимента нам, конечно, неизвестны. Неизвестно, при каких параметрах мир будет стабилен, а при каких начнутся необратимые реакции и все взлетит в воздух к чертям собачьим. Может, люди-големы будут как раз катализатором Большого Каюка… Должно быть — это не утопия. И не рай земной. И скорей всего, не светлое будущее. Это просто те условия, при которых у нас вообще есть будущее.

— Экспериментатор — ты. И условия ставишь любые. Выбираешь любое из должно быть , соответствующее целям. Полная свобода действий, — говорил искуситель, быстро и без выражения, не утверждая, а словно ставя условия другого, своего собственного эксперимента.

— Свобо-ода? — протянул Железяка недоверчиво, как крепостной крестьянин, которому зачитали манифест, чешущий в затылке и соскребающий с лаптя о землю коровью лепешку. — Сдается мне, эта штука плохо сочетается с незнанием и желанием узнать. В четыре года я хотел выпрыгнуть из окошка, чтобы узнать, полечу ли. Свободу можно себе позволить только при знании результатов. Но тогда она уже ни к чему — выбираешь единственно правильный вариант действий. Люди еще не доросли до свободы. Нам сначала поумнеть надо. А мы, считай, в ползунках еще. Люди — дети. Но я не отец им .

— А кто ты?

— Такой же ползунок.

И тут произошло странное. Пришелец из неведомо каких краев в который раз сунул руку в карман, наконец-то выудил оттуда пластмассовый предмет и положил на стол перед Железякой. Предмет оказался игрушечным пистолетом серого цвета.

— Теперь он твой, — сказал он.

Железяка нечленораздельно булькнул, затем объяснил:

— Я выражался фигурально. Но я не говорил, что до сих пор играю в войну.

Незнакомец кивнул.

— Мы не играем в войну. Она в нас играет. Мы — ее солдатики. Стойкие оловянные. Запомни, у этой вещи два назначения: либо стреляешь, либо передаешь следующему, выдержавшему испытание. Мне не пришлось стрелять, ты у меня первый и последний. Тебе — как повезет.

Железяка взял пистолет и в сильном недоумении вертел его в руках.

— Я выдержал испытание?

— Да.

— И эта штука может убивать?

— Нет. Она не убивает. Просто выключает на время. С кое-какими изменениями в голове.

Гость встал и, хлопнув Железяку по плечу, собрался уходить.

— Будь здоров, коллега. Может, еще пересечемся когда-нибудь.

— Эй, — Железяка спохватился. — А что со всей этой магической хренотенью?

— Выбрось на помойку. Если найдешь, что выбрасывать.

Защелкнулась дверь.

Железяка подошел к мойке, отвернул вентиль, попробовал воду. Н-да. Винно-водочные роскошества и излишества отменяются. Обыкновенные дары канализации.

Железяка ушел в комнату, засунув куда-то по пути пистолетик и тотчас забыв о нем.

Забыв и о Коте, узнике шкафа.

Он устал. Чудовищно устал от всего этого. В самом деле — людям свойственно уставать. Душа просит покоя и понимания. А вместо этого вам под нос подсовывают какие-то химеры и превращают вашу жизнь в… загадочную помойку, лишенную даже крупиц разумной осмысленности.

Железяка уронил голову на подушку и ушел в царство простых, ясных снов.

Снилась ему Инга.

Only reality

…Уф, адская работенка. Временами, в минуты уныния мне начинает казаться, что нет такой силы, которая пересилила бы силу человеческой мысли. Но потом наступает минута просветления, и тогда что-то начинает подсказывать мне, что нет ничего невозможного. Собственно, ведь я этим и зарабатываю свой кусок хлеба (злые языки тут не преминули бы ввернуть: «…Вискаса!», но я давно научился не обращать внимания на эти вульгарные намеки по поводу имплантированной в меня кошачьей сущности) — тем что сворачиваю в бараний рог человеческие стереотипы и шаблоны мышления. Ваша мысль черпает свою силу, как Антей из Земли, из того, на чем она стоит вроде памятника самой себе, — из набора простейших постулатов, очерчивающих круг возможного, невозможного и вам желательного. Могу вас уверить, этот пьедестал не так уж крепок, как вам кажется. Конечно, вышибить его не так-то просто, попробуйте-ка сами проделать это с кем-нибудь из своих знакомых, — но когда он завалится набок, тогда уже легче. Ваша мысль подвисает в пустоте одиночества и судорожно ищет, где бы заякориться.

И часто успевает заякориться где-нибудь еще до того, как тот, кто направляет мои действия, предложит ей свою опору, пригласит в свой дом.

По второму же разу я ни с кем и никогда не работаю. Поэтому существует отбраковка. Я тоже участвую в ней, но только как «поставщик трюков», а постановщик и главный исполнитель — человек. Ему можно доверять, потому что это один из моих, последний из не зачисленных в брак. Заякоренный как нужно…

…Уф, адская работенка — разгадывать загадки собственного жития. Я ведь всего лишь кот, правда, с человечьей душой. В силе и глубине мысли мне с вами, людьми, не соперничать. Хотя, полагаю, я все-таки умен. И своим кошачьим разумением я постиг прежде для меня непостижимое: я часть той силы, что вечно хочет блага, вершит его наперекор людским хотеньям, но все же оставляет выбор.

Вы имеете право быть забракованным…

Doors of reality

Железяка проснулся на рассвете и долго валялся, не решаясь начинать новый день, но для поддержания тонуса насвистывая бодренький марш. Вспоминал вчерашнее, прикидывал, что же все-таки это было, а главное — кто? Обаятельный псих, ну настолько, елки-палки, обаятельный, что бред у него достигает степеней чрезвычайной заразности, или профессиональный зомбёр? И если второе, то — возврат к началу: что это было? На зомбирование как-то не похоже. Железяка пошарил у себя в голове — на предмет забитых в мозги гвоздей и иной умственной ортопедической арматуры. Нет, извилины шевелились в обычном режиме, свободно и непринужденно. Даже чересчур свободно — в полном разброде. Никто еще не пытался исследовать броуновское движение в мозгах? Жаль, жаль, очень интересное природное явление. А главное — не такое уж редкое.

Железяка заставил себя встать наконец, но после этого долго не мог понять, что следует делать дальше. В смысле, чем вообще заниматься — сейчас и в ближайшие пятьдесят лет. Трюхать на службу бессмысленно — звонил туда два дня назад, представившись налоговым инспектором, и узнал, что его повысили в должности и увеличили вдвое оклад. Очень перспективный работник. Железяку это расстроило. Хотя прежнего служебного рвения он в себе не ощущал — наоборот, охладел и вообще не мог сообразить, на что угрохал пять лет жизни. Управлял движением рыбопотоков по просторам родины? Странное какое-то занятие. Не мужское как будто. Больше подходящее роботу. Или голему. Так что все правильно. И все же невероятно огорчительно.

На кухне Железяка сотворил растворимого кофею и продолжил искать смысл дальнейшей жизни. Но тот, сволочь, почему-то не находился — Железяка смутно ощущал недостаток каких-то важных компонент, без которых никак не выколдовывался этот философский камень. Тогда Железяка автоматически потянулся к телефону — искать поддержки и сочувствия у Инги. Она утешит и согреет на своей хоть и далекой, недоступной, но все равно теплой родной груди.

Не вышло. Злостный телефон раз за разом повторял на бис песню длинных гудков. Железяка не стал больше ждать милостей от природы. Переворошил все имеющиеся в доме бумаги, отыскал рекламный проспект дома отдыха, куда отправилась с «бандитами» Инга, набрал номер…

Через десять минут, оглушенный и раздавленный, Железяка багровел от переполняющих его подозрений и сомнений. Никаких следов пребывания супруги в доме отдыха не обнаружилось. Не зарегистрирована, не значится, не останавливалась. Пропала без вести вместе с детьми — такие дела. Железяка остервенело вспоминал — Инга звонила, рапортовала о прибытии на место и о благополучном вселении в гостиницу, потом в течении нескольких дней была еще пара звонков от нее и один от «бандитов», стащивших у Инги мобильник и честно ему в этом признавшихся. А потом начались все эти пертурбации и телефон замолчал. Железяка медленно и мучительно наливался до самых ушей очень неудобной мыслью: «ОНА МНЕ ВРАЛА!» Зачем? Заметала следы? Не хотела, чтобы он нашел ее? УШЛА ОТ НЕГО К ДРУГОМУ?! Железяка побагровел уже не только лицом, но и мыслями. Мысли стали гневными, горячими, раскаленными, как у Отелло, и Железяка ринулся в спальню — искать следы преступления.

Их не оказалось. Вернее, их было много, но все в негативном варианте — полностью отсутствовали Ингины вещи. Ничегошеньки, даже цветочные горшки с окна пропали. Железяка внезапно и резко из багрового сделался белым, как свежевыпавший снег. Развернулся и неуверенным шагом новорожденного бычка двинулся к комнате «бандитов».

Детская оказалась совершенно пуста. Только голые ободранные стены, на которых раньше были веселенькие обои с диснеевской мультипликацией.

Железяка в наитии и полуобморочном состоянии пошел искать паспорт. Документ должен был четко и ясно сказать: были у него жена и дети или не было. Да — нет. Быль — небыль.

Паспорт с бесстрастностью наемного убийцы выстрелил коротким словом «Нет». Не было. Никогда. Железяка сел на пол и заплакал.

Он наконец понял, что это за недостающие компоненты, без которых у него не складывался философский камень жизни. И теперь уже, наверное, никогда не сложится. Даже если ему вернут Ингу и «бандитов», страха, что они вновь могут в любой момент исчезнуть, как шарики в руках фокусника, как население целого города из-за нерадивости какой-то там Майки, этот страх уже никогда не отпустит его.

Железяка понял, что нужно делать, — не ждать, когда кто-то вернет ему семью, а самому идти и возвращать ее. Убить свой страх — даже если попутно придется убить ту самую Майку, развешивающую простыни. Уничтожить фокусника, от прикосновений которого все в этом мире становится ненастоящим.

Короче, добиваться правды. То есть на повестке дня снова Кот.

Тут только Железяка вспомнил, что кот посажен был под арест. Однако в узилище заключенный сейчас отсутствовал — ботинки сдвинуты, дверца шкафа растворена ровно на ширину бесстыжей котовьей морды. Железяка снова отрешенно подумал, что кот сдристнул навсегда, но опять же ошибся. Через полминуты он обнаружил, что неким образом из узника шкафа кот превратился в узника балкона. Стоял на задних лапах, упираясь передними в дверь, и, задрав морду, вглядывался в дверное стекло. В круглых удивленных глазах стояло крупнобуквенное «СПАСИТЕ! ЗАМУРОВАЛИ!». Дверь, наверное, захлопнулась от сквозняка.

Железяка открыл балкон и за лапу втащил животное в комнату. Отыскал неширокий ремень и затянул на шее у кота, прицепив другой конец к балконной ручке. Потом выдернул из старого электрического чайника провод и заголил контакты. С мрачным удовлетворением Железяка готовился к роли инквизитора, с мыслью, что должен во что бы то ни стало заставить кота говорить. Потому что инфернальные коты непременно должны уметь говорить. А если не хотят, то можно им помочь захотеть.

Последним штрихом в подготовлении допроса с пристрастием был эмалированный тазик с водой, притащенный из ванной. Железяка поставил его возле кота и, подняв на ремешке пытуемого, опустил в воду. Воткнул вилку в розетку и… кота в тазике уже не было. Выпрыгнул и, мокрый, тряс лапами, лил с себя воду на пол, одновременно пятясь задом в попытке вылезти из ошейника.

Железяка поменял последовательность действий: сначала сунул контакты в воду, потом взялся за ремень.

— Сейчас ты мне все-о расскажешь. Что было и чего не было, — ласково говорил Железяка, медленно поднимая кота на ремешке.

Но кот сказал только одно — и совсем не то, чего от него требовали. Это был боевой клич кошачьего самурая, долго ждавшего врага в засаде и наконец потерявшего терпение:

— Вааауу!!!

И еще до того как отзвучал клич, извернулся, вывинтился из ошейника, шмякнулся на пол и с места перешел в галоп. Железяка азартно прыгнул за ним. И уже падая, понял, что прыгнул неудачно — попал тапочком в натекшую с кота лужу и поскользнулся. Но понимание это было неполным — Железяка не увидел, как рука его макнулась в таз с водой, где уже плавали 220 вольт. Не увидел, зато успел почувствовать. В голове сверкнула голубая мохнатая молния, выжигая мозги, и плоть Железяки оказалась во власти полчища термоядерных жучков, принявшихся жадно грызть ее. Последним, что осознал Железяка было: «Кажется, я умер».

Online reality

Вслед за смертью пришло из темноты видение. Поначалу оно было смазанным и текучим, как будто Железяка сидел во вращающейся центрифуге и выглядывал из окошка. Потом верчение начало замедляться и Железяка наконец смог отфиксировать взгляд. Он увидел горящий факел, вставленный в кольцо на стене, сложенной из камня. Рядом, через два метра еще один, и еще. Стена уходила вдаль и смыкалась с поперечной где-то через полсотни метров. Железяка посмотрел наверх, но там было темно. Только на границе света и тени виднелись воткнутые в стену палки, а с палок свисало какое-то тряпье. Железяка догадался: Это, наверное, знамена. Стяги славы. «Стяг» — от слова «стяжать». Значит, правильно будет — стяжатели славы. Но тут Железяку словно что-то кольнуло, и мысли его приняли иной оборот. «А где это я, а?» Он не чувствовал тела, не мог двигаться — только глазеть по сторонам. И странность какая — глазеть, не двигаясь, он мог в любом направлении. Как в подводной лодке, прилипнув к окулярам перископа. Со всех четырех сторон были стены, в одной — арка входа, но за ней тоже темь в отблесках факелов.

Провернув «перископ» еще раз, Железяка неожиданно углядел дивную сцену, не замеченную поначалу из-за несопоставимости в размерах оной сцены и окруженного стенами огромного пустого пространства.

В десятке шагов от него стоял крошечный круглый столик. На столике — несколько миниатюрных рюмок, пустых и наполненных. А за столиком сидят двое. Точнее, сидел, прямо на полу, один, а другой возлежал, сибаритствуя. Тот, что сидел, был не очень мелким белым мышем, наряженным в бордовую жилетку. Тот, что сибаритствовал, глядел на Железяку прижмуренными глазами и время от времени прикладывался к рюмке, которую держал в лапе. Он был от кончиков ушей до кончика хвоста черным и намного крупнее своего компаньона. Казалось, эти двое ведут неспешную и безмолвную светскую беседу, рассуждая о погоде и политической обстановке в мире. Но Железяка не обманывался на сей счет. Их молчаливый разговор обходил погоду далеко стороной. Предметом их бесстрастного внимания был собственной персоной Железяка. И теперь он знал, где находится. Догадался. Он попал в сон Кота. Потому что вторым в компании светских выпивох был именно Кот, хамски разглядывающий Железяку. Пока еще непонятно, какая роль тут предназначена Железяке, но уже ясно, что это огромное помещение, похожее на пиршественную залу какого-нибудь замка, являет собой кошачью утопию — несуществующую страну, изобилующую кормом в виде мышей и справедливостью в виде равноправия плотоядных и их добычи. Однако у этого предположения был недостаток. Железяка внезапно вспомнил, как готовил допрос с пристрастием. Но не мог вспомнить, что было дальше. Его будто выключили на самом интересном месте и засунули вот сюда. В любом случае пытка — слишком неподходящая ситуация, чтобы блаженно дрыхнуть и видеть сладкие сны.

Между тем Мышь встал на задние лапки, хлестнул хвостом-кнутиком по полу и важно, с достоинством приблизился к Железяке. Вернее, «перископу», который был Железякой.

— Итак, ты здесь. — Мышь и вправду оказался говорящим. — Прекрасно. Теперь мы можем немного поболтать.

Железяка промолчал, потому что понял, что в отличие от Мыша говорить не может. Попросту нечем.

— Не нужно говорить, — сказал Мышь. — Я понимаю тебя так.

Телепатия, отстраненно подумал Железяка, елки-палки, где это я?

— В зоне перехода, — тут же ответил Мышь. — Так это называется на языке вашего времени. Я буду говорить с тобой на этом языке, чтобы тебе было понятней.

Куда перехода? — подумал Железяка. В параллельный мир?

Прежде чем ответить, Мышь уселся на полу перед ним, скрестив задние лапы на манер йога. Тут только Железяка заметил на его голове поверх ушей тонкий серебряный обруч, а на бордовой жилетке замысловатое золотое шитье — должно быть, какие-то цветы. Видимо, не простой был это мышь, а королевских каких-нибудь кровей. Но сам Мышь никак не подтвердил и не опровергнул эту Железякину мысль. Не счел ее достойной внимания?

— Скорее перпендикулярный. И не мир, а уровень бытия. В ваших компьютерных играх есть уровни. Можешь считать, что ты почти вышел на предпоследний. А это, — Мышь повел лапой вокруг, — портал уровня.

Вышел? А каким это образом я сюда вышел? К тому же совсем не хотел никуда выходить.

— Это ничего, что не хотел. Тебе нужно научиться некоторым вещам, и одна из них такая: хотения ничего не значат. Чаще всего действовать необходимо вопреки хотениям, своим и чужим. Тем ценнее то, что получается в итоге. Что же касается твоего «каким образом», то, конечно, тебе помогли сюда попасть. Но совсем немного. Если бы ты не карабкался сам, мы ничего не смогли бы сделать.

Карабкался? Что-то, наверное, с памятью. Ничего не помню. И зачем это мне было надо — куда-то карабкаться?

— Но ведь ты хотел узнать правду ? — Мышь смотрел на Железяку умными глазками-бусинами.

Железяка бросил быстрый смущенный взгляд на невозмутимо пьющего Кота. Действительно — хотел. И что, неужели вот это все — оно самое, ответ на все его вопросы?

— Ручаюсь, он ничего тебе не объяснил. — Мышь махнул лапой пренебрежительно в сторону Кота. — А впрочем, ему и не положено. Это была интересная идея насчет тазика с проводом, только…

Я только хотел, чтобы он заговорил и все рассказал, попытался оправдаться Железяка.

— Где ты видел говорящих котов? — возразил Мышь, но Железяку тем не убедил — ведь говорящих мышей он тоже нигде не видел. — Кстати, его зовут Баламут, — добавил Мышь с таким видом, будто самолично представился Железяке, но, видимо, своего собственного имени раскрывать не собирался. И пояснил: — К нечисти отношения не имеет, но обожает ею прикидываться. В воспитательных целях.

Значит, все-таки я был прав. Меня обрабатывали с заведомой целью. С какой? Зачем я им нужен? — с тоской думал Железяка.

— Правильней будет сказать, не ты, а тебе. Тебе нужен Он. Только ты сам не знаешь про эту свою потребность, как и большинство твоих сородичей. Вы всеми силами искореняете ее в себе, вас теперь учат этому с горшка. Поэтому нам было позволено вмешаться и напомнить тебе кое о чем.

О чем? Что еще за «он»? Кто мне нужен? Ничего не понимаю. Железяка хотел сесть, но тут же вспомнил, что в этом перпендикулярном бытии у него отсутствует седалище. И тут его осенило. Это он про Бога, что ли? Так ведь нет Его? Доказано же, что никакого Бога нет и быть не может.

— Не доказано. Обоснована лишь бесконечность Вселенной. Как вы можете доказать отсутствие чего-либо в ней, если она бесконечна? Но думаю, о Нем говорить с тобой пока рано. В твоих мозгах сейчас много мусора, и ты ничего не поймешь. Даже на шаг не приблизишься к пониманию…

Железяка почувствовал себя оскорбленным. До сего момента Бог ему даром не требовался, но теперь он готов был едва ли не грызться за право приблизиться к Нему и пониманию Его.

— Есть смысл говорить о другом, — продолжал Мышь, — более доступном твоему либеральному мышлению. То, что ты видишь сейчас вокруг, это ворота. Вход в Город.

Надо будет посмотреть, вскользь отметил Железяка.

— В данный момент он закрыт для тебя, — укоротил его желанья Мышь. — Когда-нибудь, возможно, ты войдешь в него. Ничего не могу обещать. Все зависит от тебя. От того, насколько ты усвоишь то, что я сообщу тебе. В вашем мире сейчас все настолько искажено, что для тебя и таких, как ты, это счастливый шанс понять, приблизиться и удостоиться.

А кто сказал, что мне очень туда надо, дал отступного Железяка. Подумаешь, город. Чего я там не видел. Дома, улицы, фонари, аптеки…

— Какие фонари? При чем тут улицы? — Мышь выглядел удивленным и даже чуточку вытаращенным. Красноватые глаза-бусины казались приклеенными к шелковой мордочке.

А что, удивился в свою очередь Железяка. Город, он же и в Африке город.

Мышь молча сделал быстрое, скользящее движение лапой, будто потянул за невидимую веревочку, и Железякин «перископ» внезапно очутился на одном уровне с остроносой усатой мордочкой. Теперь Железяка смотрел прямо в алеющие глаза и представлял себя бабочкой, наколотой на булавку мышьей учености.

— Город — это… родина. Все мы родом оттуда. — Мышь как будто притянул Железяку к себе за галстук для разъяснения ситуации. — Город — Образ сотворенного Мира, каким он был в начале начал. Модель, если тебе так понятнее.

Железяка заинтересовался. Каков масштаб уменьшения?

— Увеличения, мой друг, увеличения. Образ Мира несопоставимо велик, чтобы сравнивать его с миром материальным, в котором живете вы. В действительности вы, люди, меньше, чем кажетесь себе.

Железяка подумал, что где-то уже это было.

— Да, да, твои же слова. Ты говорил, что не знаешь, каким должно быть твоему миру. Я скажу тебе так: это вопрос о том, каким должно быть блудному сыну. Совершенно все равно каким, до той поры, пока не настанет время возвращения домой. Блудный сын — это твой мир. Город — ваш дом, и вас ждут там. Возвращение — единственное, что должно быть. Любые странствования заканчиваются им. Но вы устранствовали слишком далеко и почти забыли, откуда вы родом. Помнят немногие. Их слишком мало, чтобы повернуть колесо вспять… Блудный сын, ты должен вернуться сам и хотя бы попытаться привести к Начальному Образу твой мир, — быстро закруглился Мышь.

Я? Как это? Почему я? Слова Мыша заставили Железяку трепетать и ужасаться. Ведь он никогда не принадлежал к сильным мира своего, отчего же возлагают на него столь непомерную и такую непонятную ношу?

— Не все ли равно кто. Раз уж этот алкоголик, — Мышь махнул хвостом, указывая на Кота, который приговаривал, жмурясь, очередную рюмочку, — пришел к тебе, значит, тебе и выпало. Может, ты ему понравился?

Железяка посмотрел на Кота, вложив в этот взгляд все подобающие случаю сокрушительные эмоции. Но Баламут не обратил на кормильца никакого внимания. Понравился я ему, значит, ну-ну. Если бывают мысли, которые думаются сквозь зубы, то это была именно такая мысль. Это большая честь для меня, сардонически адресовался он затем к Мышу. Только как же это возможно? И так ли уж нужно?

— Думаешь, не нужно? — Мышь задрал верхнюю губу, что, вероятно, означало усмешку. — Тогда объясни, отчего вы так страстно мечтаете о контактах с инопланетянами, дружбе с галактическими соседями? Вам одиноко в вашем устранствовавшем невесть куда мире. Мы, мы ваши ближайшие соседи, так почему бы вам не установить контакт с нами? В смысле, не возобновить? И еще. Почему так много ваших думают о своем мире как об иллюзии и тоже домогаются чего-то иного? — Он покрутил лапой в воздухе, демонстрируя «иное». — Чтобы убедиться, что он настоящий , вам нужно вернуться, пока не поздно. Иначе он в самом деле станет пеленой иллюзий, — Мышь изобразил нечто вроде хихиканья, — простынью Майи, ловким фокусом проходимца, привидением и… как это у вас сказано — «сам обманываться рад».

Уже. Уже стал, угрюмствовал Железяка.

— Еще нет. Рыба тухнет с головы. Тебе показали эту голову. Имей в виду, процесс пока еще обратим.

Да понял я, понял уже. Что делать-то? Что я-то могу сделать?

— А это на твое усмотрение. Как сочтешь. Мы, конечно, чем можем, поможем. Этот вон, — взмах лапой, — не даром потребляет свой Вискас. Ну а вообще-то… — Мышь пошевелил усами и подвигал розовым носом, — без Матрицы тут не обойтись. В вашей терминологии.

Железяка моментально окоченел и встопорщился. Только так можно передать то состояние, в которое он впал, услышав заветное словцо. Он снова вспомнил про страшное кино, чьи создатели были явными адептами культа химического бога, дарующего странные видения. Об этом Железяка догадался совсем недавно, не без помощи несчастного зависшего наркомана, зарубленного лже-Раскольниковым.

— Ну я же и говорю — мусора у тебя в голове на несколько помоек хватит, — Мышь оскалился, отчего странным образом стал похож на смеющуюся лошадь. — Не так страшна матрица, как ее у вас малюют разные адепты. Что тебе до их дурных видений? Матрица властна над вашим миром. Но что такое она сама? Рождающая и производящая сила, которая реализует ваши представления о вашем же мире. Люди вообще многое могут. Полностью перелицевать свой мир — это вам раз чихнуть. Даже нам такого не дано. В принципе, вы можете реализовать даже инопланетян, снежного человека и махатм, как давно уже реализовали привидений и жидомасонов. Материализация коллективных умонастроений — одна из функций Матрицы.

Значит, если мы будем коллективно представлять саму Матрицу, как ее малюют в кино…

— Так оно и окажется в конце концов, — закончил за Железяку Мышь. — Вы будете снится самим себе, а ваши тела станут батарейками для груды разумного железа.

Вот блин, подумал Железяка.

— Этот блин, — вещал Мышь, — проявленный дух человечества. В каждой эпохе, разумеется, по-своему проявленный. Таким вот манером вы и странствуете, шажок за шажочком убредая от Образа Мира, кривясь и кривя свой мир.

Дух, пасмурно и небыстро думал Железяка. А Матрица — душа, что ли?

Мышь в двух шагах от него молча и ожидательно подслушивал его неторопливые, неповоротливые мысли.

Это, должно быть, та самая душа, которую искали, ковыряясь ножиками в мозгах, да так и не нашли. Это она — невидимый строитель мира? Как махатмы? Только сильнее. Потому что их пока еще нет, а она есть. Но тут Железяка вляпался в некое фундаментальное противоречие. Если душа, которая есть Матрица, все определяет и направляет посредством коллективных умонастроений, выполняющих роль горючего для нее, то сама она должна уже ложиться в гроб, поскольку ее отрицает большинство голосов, то самое большинство, которое продуцирует эти коллективные умонастроения. Это ж натуральный суицид, поразился Железяка.

— Теперь ты понял, почему внутри себя вы так одиноки? Ваша Матрица предает вас, устремляясь к небытию. Ты знаешь, как у вас, у людей, лечат охотников до суицида?

Ну, начал размышлять Железяка, самооценку как-нибудь повышают, самосознание там накручивают. Это если психиатр хороший. А если плохой, то залечит, в дебила превратит, вообще ничего больше не захочется, даже вешаться.

— Гм, второй вариант мы, кажется, и без того имеем в наличии. Значит, надо заняться самооценкой. Душа должна знать, что она есть и что создана для великого. Что она в конце концов, прекрасна. Что ее порывы благородны, а возможности бесконечны. Что она не может так просто взять и помереть. Если уж на то пошло, она вообще бессмертна. Заставьте ее вспомнить о себе. Остальное она сделает сама.

Железяка глубоко задумался. Легко сказать — заставьте. А вот самим попробовать слабо? Но тут Железяка мысленно осекся. Его-то ведь заставили почувствовать собственное нутро, обнаружить у себя душу. Они просто сделали ему больно, и душа его наполнилась слезами. Сделайте ей больно, и она вспомнит о себе.

Вы отобрали у меня семью…

— Горькое лекарство, согласен, — кивнул Мышь. — Один из радикальных способов вытолкнуть вас из вашего мира и пропихнуть в игольное ушко. В поисках тех, кто им дорог, люди иногда заглядывают сюда. Раньше чаще, сейчас все реже. Это одна из ниточек, все еще связывающих Город и ваш мир. Ты вытянул ее, хотя тебе давали в руки и другие.

Какие еще другие?

— Лифт, — коротко ответил Мышь. — Ты увидел смерть и пустоту, но не захотел понять до конца. Тебе было страшно понимать. Твоя душа тогда еще не хотела понимать.

Чего?

— Что для нее смерти нет. Ведь она дитя Города. Дух от духа его.

Хорошо, согласился Железяка. Понял, осознал, принял к сведению. Теперь я хочу знать, где моя жена и дети. Мне вернут их?

— Но ты же не представляешь себе, как может быть иначе, так?

Еще бы я представлял себе это! Я же люблю их.

— Значит, они никуда не исчезали. И всего остального безобразия тоже не было. Это только проекции, которых легко может не быть. Не позволяйте матрице сходить с ума и корежить ваш прекрасный мир. Она создана не для того… Теперь ты знаешь все. Я могу отпустить тебя.

Еще не все, запротестовал Железяка. Я не знаю, кто такие «вы». Мыши? Ерунда какая-то. Почему мыши? Это что, юмор такой?

Мышь поднялся с пола, снова встав на задние лапы и преисполнившись достоинства.

— Ты хочешь знать, кто мы? — веско произнес он. — Стража Городских врат. Иногда — Вестники. — На мгновенье мордочка его затенилась раздумьем, затем он продолжил: — Я сделаю лучше. Я покажу тебе. Смотри.

Мышь поднял лапу к горлу, и Железяка увидел прежде не замеченную застежку-молнию. Лапа скользила вниз, мышиная белая шкурка разъезжалась в стороны, а из-под нее вырывалось снопами еще более белое, сияющее золото чистого холодного пламени.

Досмотреть до конца ослепительное зрелище не удалось. Железяка шмякнулся в эфирный обморок.

Saved reality

Медленно-медленно, словно Вий, от которого сбежали все его денщики-вурдалаки, поднимающие веки, Железяка открывал глаза. Ощущения тела, тяжело вмятого в паркет, нахлынули волной. Железяка сел и осмотрелся. Он был дома и, что более существенно, цел и невредим. Тазик с водой, подключенный к сети, отсутствовал, но Железяка отнесся к этому спокойно — все прежние представления о природе явлений уже не играли роли. Теперь нужно учиться смотреть на мир другим зрением, двойным: с этой стороны и с той , из-за предела, который он перешагнул дважды — чтобы уйти и чтобы вернуться.

Ему подарили жизнь и взамен попросили кое о чем. О сущей малости.

Вспомнить забытую родину.

Только и всего-то. Сделать так, чтобы Город, где нет одиночества, распахнул перед ним свои ворота.

Железяка вдруг почувствовал неудобство в руке. Кулак был крепко стиснут, и пальцы онемели, не сразу удалось их разжать.

На ладони лежал маленький металлический крест, оставивший в коже глубокие вмятины. Железяка поднес его к глазам, прочел надпись: «Сим победиши». Ключ к воротам, догадался он и снова зажал подарок в кулаке. Потом встал, отыскал мобильник.

Но звонить не пришлось.

Из-за входной двери послышалась возня, и в квартиру ввалилась шумная орава. Железяка не помня себя сорвался с места и через секунду сграбастал в объятья всех троих. «Бандиты» повисли на нем, как бульдожки, Инга утопила его в поцелуях.

— Господи, ты живой! Я всю дорогу тряслась, как желе, боялась не успеть. Эта телеграмма меня так перепугала… Я навоображала Бог знает что…

— Какая телеграмма? — Железяка спустил на пол близнецов. — Чего ты боялась, родная моя?…

— Папа, папа, — в один голос орали близнецы, — мы думали, что ты умер и мы больше никогда тебя не увидим. А почему ты не умер?

Инга торопливо копалась в сумочке.

— Да вот же… телеграмма. — На лице ее, немного усталом и загорелом, играла счастливая растерянность.

Железяка развернул смятую полоску бумаги. «Если вам дорог муж немедленно приезжайте речь идет жизни и смерти».

— Кажется, я знаю шутника, который это сделал, — сказал Железяка, ухмыляясь.

Шутником, конечно, поработал кот по имени Баламут. Прощальная шутка. Железяка знал, что больше его не увидит.

— Тебе смешно! — рассердилась Инга. — Конечно, ведь это не ты, бросив все, бежал с двумя детьми на шее доставать обратные билеты, не ты мучился жуткими мыслями, не ты покрывался сединой, умоляя самолет лететь быстрее…

Железяка притянул ее к себе и зарылся носом в пахнущие абрикосом волосы.

— Твоя седина удивительно маскируется под натуральный цвет, — сказал он. — И я действительно умирал без тебя. Еще чуть-чуть, и совсем бы протянул ноги с тоски…

Признание его потонуло в оглушительном металлическом грохоте, который означал, что «бандиты» вернулись домой.

— Папа, у нас в комнате таз! И он уронился… Можно мы в него поиграем?…

* * *

Подъезд был изгаженным и настенно обматеренным, и по этому признаку не отличался оригинальностью от тысяч своих собратьев в РФ-пространстве, являющих собой нерасшифрованный пока что геном поколения следующих.

Железяка нажал кнопку звонка. Дверь открыл худощавый, небольшого роста, почти изящного сложения молодой человек. Он был печален и серьезен, в вопрошающем цепком взоре — готовность, как у собаки, ждущей апорта.

— Вам привет от братьев Сварожичей и дружины Скифского Возрождения, — тоном заговорщика произнес Железяка отрепетированную фразу.

Свою роль он готовил тщательно и сейчас должен был отыграть ее так, чтобы Станиславский из гроба разразился криками «Верю!»

Выражение лица молодого человека сделалось еще более серьезным и ждущим. Железяка шагнул через порог, излучая флюиды властных полномочий и умеренной бесцеремонности. Рука в кармане куртки ласкала ствол пластмассового пистолетика.

— А вы кто? — спросил молодой человек, сглотнув, так что кадык нервно задергался.

— Толмач Перунов волхв Световит, — бесстрастно отрекомендовался Железяка.

— Оч… — молодой человек снова сглотнул, — …чень… очень… проходите. Вы знаете, я все ждал чего-то в этом роде. И надо же, действительно…

Приглашая жестом Железяку, молодой человек одновременно задвигал что-то ногой под стул, стоящий в полутемной прихожей. Железяка успел подметить хвост, обвившийся вокруг ножки стула, и заднюю кошачью лапу. То и другое было, конечно, черного цвета, в этом не приходилось сомневаться. Железяка понимающе усмехнулся и мысленно приветствовал бывшего знакомца.

…Молодой человек оказался слишком впечатлительной и увлекающейся личностью. Романтиком со стажем. Даже фокусы для убеждения не потребовались. Цветастые языческие игрушки заставили его трепыхаться от возбуждения, Скифская держава, поклонившаяся идолам, заворожила первобытной силой колдовского обрядничества, силой дремучего хаоса, впряженного в телегу. Камо летеши?…

Через час Железяка вышел из квартиры, пряча пистолетик в карман, жалея о том, что пришлось пустить его в ход.

Игрушка стреляла бесшумно. Железяка сначала даже не понял и подумал, что не сработало. Но когда парень закатил глаза и стал заваливаться набок, сползая со стула, убедился, что артефакт действует.

Ничего особенного — глубокий освежающий сон, после которого парень не вспомнит ни о Баламуте, ни о патологиях реальности, ни о толмаче славянского громовержца из дружины Скифского Возрождения. Кто не с нами, тот против нас. Железяка только сейчас постиг глубокую истинность этого выражения. Обработка Баламутом «подстреленного» романтика ничего не дала. Парень автоматически пополняет ряды других претендентов на поставку горючего для Матрицы.

Но лазейку, по которой каждый может вернуться к забытому порогу, у него никто не отбирал.

Лазейкой было бесконечное одиночество…

…Железяка шел по улице, жмурясь от солнца, и представлял, что все с ним приключившееся и продолжающее приключаться — это просто сказка. Придуманная Тем, Кто придумал и все остальное в мире и сам этот мир. А зачем Ему такие сказки — это уж Ему виднее. И Пушкин со своим Лукоморьем вообще-то здесь ни при чем.

Only reality

…славно, когда выдается свободный денек. Можно пропустить рюмочку-другую для душевного здравия, поразмышлять о вечном, опять же ради укрепления духа. Что еще коту для счастья нужно?…

А надоедать я вам больше не буду. Может, когда-нибудь мы с вами встретимся по-настоящему. Потому не прощаюсь. Я узнал все, что хотел узнать. Просто подключился к вашей, так сказать, Матрице, пока мы с вами общались. Надеюсь, вы не сочтете это разбоем. Раньше мне почему-то не приходило на ум сделать это. А ведь душа-то у меня человечья. Значит, то, что есть у вас, должно быть и у меня.

От вас я познал истину свободы и познал, что я — свободный кот. А Тот, Кто направляет мои действия, — только образ Его во мне. И не направляет Он вовсе, а возделывает, как пахарь, оазис души моей. Волен я отвернуться от Него, но тогда, мыслю, уж точно не будет числа охотникам управлять и всячески кукловодить мною. Темные духи, к примеру, тем только и живут.

Я им не позволю. Я свободный кот. И люблю свою работу. Вот в чем дело: я просто люблю свою работу. Раньше я этого не знал и думал, что мною руководит некто. Теперь знаю, что некто — это моя любовь.

М-мм, считайте это также признанием в любви к вам. Засим остаюсь навечно ваш — Баламут, кот благородных шерстей…

2003 г.