/ / Language: Русский / Genre:humor_prose,

Жонглёр с тиграми

Нил Келли

Специалист по рекламе приглашён работать в Индию. Просто очередная работа?.. Не совсем. Это работа в Индии — и одно только это обещает мистеру Келли кучу проблем, и если бы он о них догадывался, мы вряд ли бы прочли эту очень забавную книгу.

Нил Келли

Жонглёр с тиграми

Hamacte![1]

В 1969 году один мой приятель летел в Европу через Калькутту. Стояла самая тяжкая пора бенгальского лета, жаркая и удушливо-влажная. От малейшего усилия по телу струились ручьи пота. Все были мокрые и злые. Но в это самое время далеко-далеко, в двухстах тридцати тысячах милях от Калькутты, творилась История. Около половины девятого по местному времени Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на Луну. Приятель мой был американцем и взволнованно вслушивался в доносящиеся сквозь помехи в трещащем транзисторе слова: “Маленький шаг одного человека…”[2]

— Потрясающе, правда? — с энтузиазмом обратился мой приятель к соседу-индийцу. — Человек на Луне!

— Это не моя Луна, — равнодушно ответил индиец.

Так вот, эта книга — о “моей Индии”. Это хроника моих попыток жить и работать в стране, которую мне когда-то описали как “самое большое и неуправляемое демократическое государство мира”. Поскольку и жил, и работал я в основном в Дели, то и история эта связана по большей части с индийской столицей. Да, конечно — Дели так же мало представляет Индию, как Лондон — Англию, а Нью-Йорк — США. Тем не менее…

В Индии я — иностранец, и моя точка зрения — точка зрения иностранца, хотя я постоянно советовался с индийцами, как моими знакомыми, так и совершенно посторонними, изучал справочники, статьи и все такое прочее и изо всех сил пытался избегать затертых клише, которые так любят иностранцы. Большинство известных мне иностранцев утверждало, что в Индии не только трудно жить — в ней нелегко бывать даже проездом. Здесь скверный климат, здесь на каждом углу подстерегают страшные азиатские бациллы; транспорт и связь — настоящий кошмар, а нищета, зрелища которой невозможно избежать, удручает. Во времена Раджа — то есть британского правления — англичане сходили в могилу молодыми или тонули в бутылке джина; сегодня дипломатические службы и крупные корпорации рассматривают назначение в Индию как тяжкое испытание, и вознаграждают за него всяческими льготами, дополнительными выплатами или обещанием л(чшего назначения в будущем.

Я не провел в Индии ещё и суток, когда мне рассказали о женах дипломатических работников одного из посольств — три четверти из них жили в добровольном заключении в посольском городке и покидали стены последнего, лишь направляясь в аэропорт. Тогда же мне поведали душераздирающую историю о супруге психиатра, работавшего при посольстве. Как-то утром она, как говорится, “сорвалась с резьбы” и, носясь по делийским улицам в авто своего мужа, вопила: “Всех убью!..”.

Нельзя не признать, что для некоторых людей испытание Индией оказывается чересчур тяжелым. Они позволяют нервам взять над собой верх и уже не обращают внимания на то хорошее, что есть в Индии. Впрочем, и самые верные поклонники Индии не могут не признать — эта замечательная страна порой прилагает исключительные усилия для того, чтобы сделать простые вещи или сложными, или невозможными. Превращать простое в сложное — это национальный стиль жизни, это почти что жизненная философия. Причем сами индийцы страдают от этого ничуть не меньше иностранцев. Индийцы, конечно, лучше представляют себе некоторые моменты, но им от этого не легче. Ибо Индия — это страна, где ничто не выглядит тем, чем является, и не является тем, чем выглядит.

* * *

Впрочем, и в мире рекламы все точно так же выглядит не тем, чем является в действительности. Со стороны работа рекламщика может показаться легкой, забавной и в чем-то жульнической — впариванием штампованных трюков жадным и легковерным клиентам. Я, зная эту профессию изнутри, могу заметить, что все это не так. К примеру, очень немногие из нас умеют продать свои идею и действуют по наитию — и они маскируют свое неумение “исследованиями”, уговорами и профессиональным жаргоном. Новое платье короля. Поэтому реклама зачастую не манипулирует выбором клиента — вместо этого она подтверждает свободу его выбора. Что же до забавности — дочитайте книгу и вы многое поймете.

Для меня лично работа в рекламе всегда была средством к путешествиям. Я старался работать как некий “солдат удачи” — “имею авторучку, готов путешествовать”. Сперва получалось не очень. Хотелось бы, конечно, поехать через полмира, чтобы на месте изучить какую-нибудь шоколадку или шампунь. Но мои желания и желания заказчика как-то не совпадали. Тогда я решил, что коль скоро гора не идет ко мне, я отправлюсь в горы сам.

Для начала я нанялся в рекламное агентство в Гетеборге, в Швеции, на должность “творческого директора международного отдела” агентства, которое при этом не работало вне шведского рынка. На самом деле им был нужен сотрудник-иностранец, поскольку его наличие позволяло добиться снижения налогов, — в то время Швеция была страной с чуть ли не самыми высокими в мире налогами. Мне дали “вольво”, роскошную квартиру окнами на море, весьма приличные представительские и, поскольку тогда стояло лето, месячный отпуск. В этом отпуске я провел два месяца, после чего меня командировали в Нью-Йорк, до сих пор не знаю зачем. Когда я был в Америке, мой начальник сообщил мне, что намерен уйти и основать первое коммунистическое рекламное агентство в Швеции. Он уже получил первый заказ от компании “Тор Лайнз”, которой принадлежали паромы, обслуживавшие три порта. Все эти три порта были так или иначе связаны с Карлом Марксом. Не желаю ли я перейти к нему?.. Я отказался, а несколько дней спустя меня вызвали в Стокгольм, и директор агентства известил меня, что, увы, агентство теряет столько денег, что вынуждено будет потерять и меня. Я больше не был “налогово выгодным товаром”.

Следующая работа привела меня ненадолго в Лагос[3]. Увы, недостаточно ненадолго. Лагос, как мне кажется — худший город мира. А мой клиент продавал грузовики и, чтобы продавать больше, затеял поставлять их без дверей кабины. Он полагал, что хорошо знает местный рынок и рассуждал так: шофёры все равно снимают дверцы, чтобы кабину лучше продувало, так почему бы не сделать машину немного дешевле?.. Конкуренты его тем не менее продавали машины с дверьми — и у них дела шли куда лучше. Я вскоре выяснил, почему. Оказалось, шофёры действительно снимают дверцы — и продают их в качестве стен для хижин в трущобах. В этом качестве дверцы, снабженные окном с подъемным стеклом, шли нарасхват.

Еще в одной африканской стране, Египте, мне попался самый длинный в мире рекламный щит. Он прославлял газированные напитки “Швеппс”, но оплатило его правительство, которое с помощью этого щита загородило местную нищету от взоров едущих из аэропорта или в аэропорт иностранцев. Компания, на которою я работал в Каире, была основана неким рок-музыкантом, который взялся писать рекламные песенки, потом снимать ролики, и наконец создал крупнейшее в столице Египта рекламное агентство. Сразу по моем прибытии он предупредил меня, что работать будет трудно, в частности потому что телефонных справочников не существует, а телефонная компания то и дело меняет номера абонентов, причем отказывается давать справки об изменениях. В некотором смысле это было генеральной репетицией перед Индией.

Ну, а первое предостережение свыше относительно самой Индии я получил в Гонконге. В самый разгар презентации рекламной кампании для пиццы меня вызвали из зала совещаний, и секретарша сообщила, что в вестибюле меня требует некий человек, утверждающий, что ему “совершенно необходимо” видеть меня. Я спустился, и навстречу мне метнулся толстенький индиец с восклицанием: “У вас глаза Иисуса!”. Оказалось, это странствующий свами[4]. Он утверждал, что небеса направили его ко мне, дабы сообщить, что мне суждено скончаться на восемьдесят восьмом году. Шел 1987 год, и я с интересом осведомился, что имеется в виду — что я должен скончаться в восемьдесят восьмом, или же когда мне стукнет восемьдесят восемь?.. Согласитесь, разница есть. Он не знал, хотя я уверен, что позолоти я ему ручку — вопрос решился бы ко взаимному удовольствию.

Как бы там ни было, но я ещё жив. Сам удивляюсь почему — после всего…

На родину этого пророка я попал только пять лет спустя, и за эти пять лет мы с моей авторучкой побывали в Японии, Китае, Корее, Малайзии, на Тайване и на Филиппинах, в Индонезии, Австралии и Новой Зеландии, а также в Атланте, штат Джорджия. Футуристический стерильный город, несущий благословение грядущей Олимпиады и проклятие акцента, который был бы у жевательной резинки, умей она говорить.

* * *

Не думайте, что я очертя голову сразу же согласился поселиться в Индии. Нет, сперва я провел рекогносцировку. Пусть и непреднамеренную. Я провел часов двадцать в Бомбее и примерно столько же в Дели из-за задержки авиарейсов, и в результате согласился подписать контракт на два года работы на субконтиненте. Согласитесь, не так много существует людей, которым довелось самим выписывать ордер на собственный арест. Ненамного больше и тех, которые умудрились согласиться работать в индийском рекламном агентстве. Во всяком случае, во время моего пребывания в Индии я был единственным.

Во время той задержки рейсов я умудрился не разглядеть, на что, собственно, похоже место, куда мне суждено было попасть. Да и был-то я там в феврале, когда жара всего слабее. Сказать правду, человек, уходивший с того поста, который я намеревался занять, по-хорошему предупреждал меня. “Вам не протянуть тут и месяца, — сказал, помнится, он. — Вы не понимаете Индию, а реклама тут делается совсем по-другому”. Насчет первого он оказался не прав — я протянул все два года. Но по второму пункту он был прав на все сто. Реклама в Индии действительно делается по-другому, как и почти все остальное. Пытаясь отговорить меня, тот добрый самаритянин пригласил меня на пятичасовой жидкий обед, за которым почти немедленно последовал шестичасовой жидкий ужин. Когда же я, с трудом борясь с опьянением, сумел встать и взять такси до аэропорта, сей достойный человек настоял, что поедет со мной. В дороге он постоянно переходил с пьяного смеха на пьяные слезы и продолжал уговаривать. В аэропорту он как-то сумел миновать контроль и последовал за мной в зал ожидания. А когда объявили вылет моего рейса, он взмолился: “Только никогда не возвращайтесь сюда! Иначе вы будете жалеть, что не послушали меня!..”

Пять месяцев спустя я вернулся в Индию — и не жалел об этом. Ну, разве что иногда, когда мое здоровье или рассудок оказывались на краю гибели. Я жил и работал чуть ли не во всех странах Азии, но именно Индия дала мне настоящий, всеобъемлющий опыт. Она оказалась Страной Чудес, которая не могла бы присниться и самому Льюису Кэрроллу. Не думаю, что смог бы написать книгу, подобную этой, о какой бы то ни было другой стране (и, подозреваю, о какой-либо другой профессии).

Долгое пребывание в жарком климате может привести к таянию памяти. К счастью, я вел дневник. Мэй Уэст[5] как-то сказала — “Ведите дневник — и когда-нибудь дневник поведет вас”. Теперь, когда я покинул Индию для пажитей тучных, я в полной мере могу оценить ее совет. Кроме того, пользуюсь случаем поблагодарить моих друзей, коллег, клиентов и случайных знакомых — потому что я намерен рассказывать истории, в которых они принимали участие.

Индийский трюк с веревкой

Дели летом — настоящая духовка. От испепеляющей жары асфальт плавится, картошку выкапывают уже печеной, а люди, особенно приезжие, в любой момент могут вспыхнуть, как свечки. Взгляните на климатическую карту мира — б(льшую часть года Дели являет собой самый жаркий город планеты. В свое время британцы перенесли столицу из Калькутты в Дели не иначе как вконец одурев от жары — они ее всегда плохо выносили. Впрочем, в Калькутте климат немногим лучше. Это был именно тот случай, про который можно сказать “из огня, да в полымя”. Несколько позже, осознав совершённую ими фатальную ошибку, англичане всё-таки додумались хотя бы на жаркий сезон перетаскивать неуклюжую правительственную машину, вместе со всеми ее винтиками, колесиками и запасными частями, машинистами и обслугой, в горную Шимлу с ее более мягким климатом. Там, потягивая джин с содовой, они могли пересидеть жару.

Я прибыл в Индию четвертого июля. В США праздновали День Независимости, а в Дели, несомненно, отмечали День Невыносимости. Температура воздуха за дверьми аэропорта держалась на сорока пяти градусах по Цельсию (113 по Фаренгейту). Когда внешняя температура настолько превышает температуру тела, то, как мне кажется, в действие вступает некий термодинамический закон, заставляющий молекулы тела расширяться и распадаться. В течение нескольких секунд я из солидного сотрудника рекламной фирмы превратился в кучку полужидкой протоплазмы. Более того — метаморфозу претерпел не только мой организм, но даже и мое имя. Оглядев толпу встречающих с плакатиками — “М-р Смит, “Бритиш Лейланд””, “Герр Шмидт, “Байер”” — я углядел “М-р Чили” с именем нанявшего меня рекламного агентства. Я и в самом деле просто пылал, как чили[6], так что это имечко мне вполне подходило.

Плакат держал низенький коренастый индиец с огромными кустистыми усами. Он приветствовал меня, словно любимого родственника и перехватил тележку, заваленную моими сумками и чемоданами (коих было числом пятнадцать). Я спросил, как его зовут, но в ответ услыхал, вероятно, самое длинное имя в мире. Звучало оно как многосложное название хитроумного лекарства, но прочитанное задом наперед, или по-русски, или и то и другое разом. Поэтому я спросил, говорит ли он по-английски.

— Да, сэр! — рявкнул он, словно солдат, рапортующий генералу.

— Прекрасно. Тогда, э-ээ, может быть, поедем прямо в отель?

— Да, сэр!

Он подвел меня к машине, похожей на старинный “Моррис-Оксфорд” цвета куриных бульонных кубиков. Авто носило претенциозное название “Амбассадор”[7]. Это, как я понял позже, было типично по-индийски. В любой другой стране такое пышное имя носил бы роскошный лимузин с кожаными сиденьями и панелями орехового дерева. А эта штука походила на увеличенный игрушечный автомобильчик — ей не хватало только огромного заводного ключа, торчащего из крыши.

Умм (как я стал звать его позже) целую вечность возился, складывая мой багаж, словно детали гигантской кожаной головоломки. Я ждал, пока он эту головоломку решит и чувствовал, как дымятся мои волосы.

— Очень уж жарко, — отметил я очевидный факт.

— Да, сэр! — охотно согласился Умм.

Я влез в нашу печку на колесах и мы тронулись. Допотопный кондиционер вел безнадежную борьбу с жарой — но скоро я понял, что лучше просто опустить стекла. Минут тридцать мы ехали по раскаленному шоссе, окруженному невыразительным пейзажем, который состоял в основном из не то недостроенных, не то полуразвалившихся строений, пыльных не то полей, не то пустырей и покосившихся рекламных щитов. На одном из них был изображен зеленый черт, с садистской ухмылкой приветствующих въезжающих в Дели. Наконец машина, близкая к точке плавления, с запеченным заживо пассажиром в ней, затормозила у ветхого многоэтажного здания, которое выглядело так, словно его только что перенесли сюда из Бейрута.

— Это что, мой отель? — недоверчиво спросил я.

— Да, сэр!

Молекулы моего тела вновь попытались расползтись в разные стороны под суммарным воздействием жары, усталости и дурных предчувствий.

— Но этого не может быть! — взмолился я. — Да эта коробка вот-вот рухнет!

— Да, сэр!

— По крайней мере как он называется?!

— Да, сэр!

Только тогда я понял — Умм действительно знает английский. Но немного. Два слова. А несколько минут спустя я осознал и ещё кое-что: возвышающаяся надо мной руина была тем самым местом, где мне предстояло работать. Дело в том, что в феврале я так и не удосужился заглянуть в офис агентства, в основном из-за попытки моего предшественника заспиртовать меня заживо. А ведь увидь я тогда это, с позволения сказать, здание, я мог бы и передумать… Нет, это была не Мэдисон-авеню[8]. Далеко не. Почти все окна на лестничных клетках и площадках были разбиты, стены исписаны граффити и заклеены оборванными плакатами, а вестибюль, в глубине которого были лифты (у вестибюля было только три стены, четвертой стороной он выходил прямо на улицу) вонял гниющими отбросами. Тем не менее огромное объявление, подписанное управляющим, грозило суровым штрафом за “нанесение ущерба зданию” — вероятно, исключение делалось для самого управляющего.

Лифтов было целых три, но работал только один. В кабине висело свидетельство об осмотре, причем указанный в нем срок следующего осмотра давно миновал. Кнопка аварийного вызова и аварийное освещение были выломаны, а кнопки этажей отчего-то располагались не по порядку, а вперемешку. Вентилятор тоже отсутствовал — его, похоже, украли. Этот лифт был метафорой, правда, я до сих пор не знаю, метафорой чего — Индии, рекламного агентства или моей карьеры.

Не без труда я нашел кнопку тринадцатого этажа — самого верхнего, где и располагалось мое агентство — и лифт начал медленно, со скрипом подниматься. К стенке кабины были привинчены заключенные в рамочку “Правила пользования лифтом”; хотя стекло потрескалось, разобрать текст было можно. Одно из правил гласило: “НЕ ПАНИКУЙТЕ В СЛУЧАЕ КАТАСТРОФЫ[9]. ВНУТРИ КАБИНЫ ВЫ В БЕЗОПАСНОСТИ” С тех пор я впадал в панику каждый раз, входя в этот лифт.

Как сообщает изданная в Индии книжечка, которую я купил позже, паника — естественная реакция иностранца в Индии. Правда, книжечка эвфемистически и несколько покровительственно называла ее “культурный шок”, но сути это не меняло. Этот самый “культурный шок” влечет за собой целый ряд психических и физических расстройств, как-то: потерю аппетита, расстройство желудка, бессонницу и расстройство сна, тягу к алкоголю, депрессию, беспокойство, раздражительность, угрюмость, резкие перемены настроения и апатию. Впрочем, за годы работы на ниве рекламы я уже обзавелся почти всеми перечисленными симптомами, так что чувствовал себя более или менее как обычно.

Наконец, лифт дополз до верхнего конца шахты и я, нервничая, вышел. Первое, что я увидел, был сидящий на корточках человек, который яростно колотил по какой-то деревяшке молотком. Он поднял на меня взгляд и улыбнулся, а потом молотком указал на стойку для посетителей, за которой никого не было. Я решил, что, вероятно, человек с молотком совмещает обязанности секретаря и плотника.

Еще одна странность.

Во всем мире рекламные агентства сажают в приемную смазливых девиц или обаятельных парней — чтобы хорошо встретить клиента и, если другие средства не сработают, обольстить его внешностью и обхождением. Клерк в приемной — это приветливо улыбающееся лицо агентства. А тут не было вообще никакого лица. Ни дать ни взять “ложа отдыха пассажиров” какой-нибудь захудалой, разорившейся западноафриканской авиакомпании. Голая, полутемная и без окон клетушка, на стойке звонит древний коммутатор и никто не берет трубку, на грязной доске объявлений висят какие-то разлохмаченные бумажки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся рекламками. Они оказались единственной приметой, подтвердившей, что я попал по адресу. Я стоял в нерешительности, не зная, что лучше — поднять трубку или узнать, когда улетает ближайший самолет из Индии.

— Здравствуйте, сэр. Я — управляющий офиса[10].

Я обернулся. Голос принадлежал молодому человеку, почти юноше, с чарующей улыбкой и шапкой черных курчавых волос.

— Доброе утро, — ответил я, хотя, по правде сказать, я уже не был уверен в том, что сейчас утро, или даже что на дворе двадцатый век.

— Надеюсь, полет был приятным, — добавил он.

На самом деле он был каким угодно, только не приятным. Больше двадцати часов, с пересадкой в Лондоне, я просидел бок о бок с разговорчивым и все более и более пьяным шведом, который наведывался в Индию два-три раза в год, чтобы взрывать ее. Его компания поставляла взрывчатку для горнодобывающих и туннельных работ, особенно в Бихаре — штате, где природные ресурсы богаты, а люди бедны, как мало где в мире. Между прочим швед порадовал меня сообщением о том, что в грузовом отсеке лайнера, прямо под нами, лежит чудовищное количество этой самой взрывчатки. “Ссыршенно бзы… бызап-пасно, — уверял он заплетающимся от спиртного языком. — Взвыватели… — взры-вва-тте-лли — у м’ня отдельно. Ву… в щемадане”.

— Весьма приятным, — соврал я. — Как вас зовут?

— Кришнан, — ответил юноша. — Я из Кералы.

— В самом деле? Это ведь штат на юге Индии, да?

— Да, сэр. И в нем самый высокий в стране уровень грамотности, — гордо добавил он. — Я очень хорошо читаю и пишу по-английски.

— Приятно слышать.

— Но я держу это в тайне, — загадочно добавил он.

— Но почему?!

— Потому что я умный, — объяснил он ещё более загадочно.

Работа в агентстве шла жаркая — в том смысле, что температура была как на Меркурии. Древние вентиляторы с небольшим успехом пытались не дать сотрудникам растечься лужицами. Но несмотря на жару, большинство сотрудников выглядели бодро. Меня по очереди представили им — увы, как и в случае с Уммом, я оказался не в силах не то что запомнить, но даже и произнести их имена. Всего в агентстве оказалось около сорока трех сотрудников. Я говорю “около”, потому что, спросив трех разных людей о количестве сотрудников, я получил три разных ответа, и сорок три — это среднее арифметическое между ними.

— Но не все работают каждый день, — заметил Кришнан.

— Не понимаю. Что значит, “не все работают каждый день”?

Он покачал головой, словно о чем-то размышляя, — надо полагать, о смысле моего вопроса, — и через минуту объяснил:

— Некоторые должны болеть.

— Должны? Это что, обязанность?

— В Индии многие болеют, — растолковал он.

Вскоре я понял, что сотрудники не приходят на работу не только когда болеют сами, — случайно или по обязанности. Они брали отгулы и в случае болезни родственников или даже друзей. И часто не на день, не на два, а на несколько недель.

— А Викки не приходит по четвергам, — добавил Кришнан.

Викки был моим секретарем — точнее, всеобщим секретарем и мальчиком на побегушках. Он тоже был из Кералы, и он был первым на моей памяти секретарем с бородой.

— Отчего же именно по четвергам? Это что-то связанное с религией?

— Нет. Просто по четвергам он стирает.

— Он что, не может устроить стирку вечером, после работы? Или утром?

— У него только один костюм.

В самом деле, оказалось, что Викки может позволить себе только один комплект одежды. В месяц он зарабатывал примерно половину той суммы, которую агентство должно было платить за одни сутки моего проживания в гостинице.

Правда, Викки отсутствовал не только по четвергам. Иногда его не было по целому месяцу — он уезжал на юг в поисках невесты. Всякий раз он возвращался холостяком, но никто в агентстве, исключая меня, не считал стиль отношений Викки с агентством чем-то необычным. Вероятно, все рассуждали, что если кто-то должен быть болен, то почему Викки не должен жениться?..

И ещё одна причина, по которой “не все работали все время”. Отключение электроэнергии. Я пробыл в офисе меньше часа, когда он вдруг погрузился во мрак. Без вентиляторов температура скоро стала как в тандуре[11].

— Надолго свет выключили? — спросил я.

Кришнан пожал плечами.

— Иногда света нет около часа, иногда дольше. Никогда нельзя сказать заранее. Так что вам лучше поехать в отель.

— И часто так с электричеством?

— Раз по пять-шесть в день. Летом хуже.

— Может быть, стоит купить генератор? — предложил я.

— Да, сэр, — согласился он.

Но генератор мы так никогда и не купили.

Умму было велено отвезти меня в отель по соседству — но оказалось, он был чересчур близко к агентству. Будучи сотрудником высокого ранга, я самонадеянно полагал, что меня поселят в пятизвездочное гнездышко, но этот отель был связан только с теми звездами, которые заглядывали в его окна по ночам. Назывался этот, с позволения сказать, отель по имени принца, ставшего впоследствии Буддой[12], но мне был как-то ближе гедонизм, нежели буддизм. Впрочем, решил я, по крайней мере я смогу принять душ, поспать несколько часов и, восстановив таким образом угасающие силы, попытаться найти пристанище получше.

Целая шайка коридорных уволокла пятнадцать моих сумок и чемоданов в неизвестном направлении. Я же попросил портье дать мне комнату потише.

— Номер 611 очень тихий, сэр, — заверил он, вручая мне ключ. — Вам понравится.

Всю свою сознательную жизнь я терпеть не мог оранжевый цвет. И никогда не понимал, по какой причине интерьерные дизайнеры его используют. Он так же успокаивающе действует на нервы, как сирена воздушной тревоги. А комната 611 была как раз оранжевой. Вся: стены, шторы и ковер. И даже покрывало на кровати. Оранжевой не была только вода в кране — но, вероятно, потому только, что воды в кране вообще не было.

Я поднял оранжевую телефонную трубку и набрал номер портье.

— В моем номере нет воды.

— Да, сэр. Боюсь, у нас проблемы с водопроводом во всем вашем крыле здания.

— Тогда почему вы мне дали номер в этом крыле?

— Потому что вы хотели тихую комнату, сэр, — объяснил портье.

К этому времени я хотел только одного — оказаться на борту лайнера компании S.A.S., покидающего Индию. Тут мне позвонил мой индийский партнёр.

— С добрым утром, Нил. Добро пожаловать в Индию. Надеюсь, полет был приятным?

Похоже, в этом агентстве вопросу о приятности полета придавалось какое-то особое значение. Да уж ладно — оплатил билет он, так что я пробормотал что-то полуутвердительное и насколько сумел вежливо попытался объяснить, что гостиница оказалась не вполне подходящей.

— В самом деле? — спросил он удивленно, даже почти расстроенно. — Мы вообще-то выбрали ее потому, что она ближе других к офису.

— Сказать по правде, я бы предпочел нечто более комфортабельное, пусть даже и более удаленное.

— Как угодно. Не хотите ли тогда поселиться в… — он назвал международную сеть отелей. — Мы делали для них рекламу. Я сейчас велю кому-нибудь забронировать номер. А машина ещё внизу. Передохнёте, а потом вместе пообедаем.

— Я выписываюсь, — объявил я портье.

— Но вы же только что въехали!

— Можете считать меня человеком с причудами… Пошлите за моим багажом, пожалуйста.

Умм сладко спал, растянувшись на заднем сиденьи, и когда я его разбудил, некоторое время пытался сообразить, где он и кто я такой. Потом он посмотрел на часы, чтобы узнать, сколько же часов он проспал.

— Другой отель, — сказал я ему и как мог медленно и отчетливо произнес название.

— Да, сэр! — отозвался тот, наблюдая, как озадаченная шайка коридорных пытается вновь сложить головоломку из моего багажа.

— Ты понял? — Мне вовсе не хотелось вместо гостиницы оказаться теперь, к примеру, в больнице. Кстати, а отель ли был это?..

Умм улыбнулся мне, как терпеливый отец надоедливому дитяти.

— Да, сэр! — подтвердил он.

Пока мы ехали к другой гостинице, я смог полюбоваться имперским Дели — шедевром архитектора Лаченса[13]. Широкие, обсаженные деревьями улицы с просторными классическими бунгало по сторонам странно контрастировали с забившими их гудящими и чадящими запыленными автобусами, грузовиками и авторикшами[14]. ещё меньше вписывались в них священные, но до невероятия истощенные коровы, пасущиеся на обочинах и пыльных разделительных газончиках. Мотороллеры и мопеды везли обычно целое семейство разом: мама, папа и ребенок каким-то образом сидели в седле втроем, вдобавок на руле восседал ещё малыш. Это напоминало любительский акробатический трюк. Велосипеды катились и вместе с движением, и навстречу, причем почти на каждом ехало по два-три человека. А на автобусах они ехали сотнями, из-за чего эти неуклюжие машины походили на огромные ржавые банки консервов, только вместо килек в них были напиханы люди, свисавшие с подножек. На перекрестках водители высовывали руку в окно, предупреждая, что намерены повернуть. Я опустил стекла до отказа, пытаясь освежиться потоком встречного воздуха и впитывая атмосферу индийской столицы.

Минут через двадцать я вдруг начал кашлять. Тогда я не знал еще, что сегодня Дели — один из самых загрязненных городов мира, настолько загрязненный, что уровень заболеваний органов дыхания в нем в двенадцать раз превышает средний по стране, и у каждого третьего делийца что-нибудь не в порядке с ними. Через несколько дней после прибытия в Дели я прочел отчет бывшего члена городского совета, который апокалиптически предрекал — “К 2000 году Дели превратится в газовую камеру”. Так что ничего удивительного нет в том, что доехав до нового отеля, я кашлял словно чахоточный. Продолжая кашлять, я добрался до кровати в своем номере и рухнул на нее в надежде поспать — но куда там! Я чувствовал себя так, словно у меня в горле засела лягушка, а не то и целая игуана, и растопырила лапы, чтобы я не мог выкашлять ее. Наконец, в шесть часов вечера я, все ещё кашляя, поплелся в бар — было самое время применить главное лекарство колониальной эпохи, джин с тоником.

— Большую порцию или маленькую, сэр? — спросил официант.

— Большую, пожалуйста.

— Местный джин или импортный?

— Местный.

— С лимоном или без?

— Все равно, только налейте!

Казалось, мне пришлось вдруг принять участие в телевикторине. Но я выиграл: напиток наконец оказался на моем столике, и я с наслаждением высосал его в считанные секунды. И тут же вновь подозвал официанта с просьбой принести другую порцию.

— Другую?.. — он был изумлен. — Разве с первой что-то было не так?..

Рядом со мной сидел турист из Германии. Мой диалог с официантом его заметно позабавил, и он спросил:

— Вы тоже турист?

— Нет, — ответил я, — я здесь теперь живу.

Некоторое время он смотрел на меня, недоуменно моргая, и наконец заявил:

— Nein! Это невозможно!

Я напомнил ему, что в Индии каким-то образом всё-таки живет около миллиарда человек — да, не все сами выбрали эту страну в качестве места жительства, но живут ведь как-то!

Немец потряс головой.

— Я бы тут жить не смог. Это ненормальная страна!

Слово “ненормальная” прозвучало так: “ненорма-а-а-а-ааальная”.

— В каком смысле ненормальная?

— Он оглянулся по сторонам и придвинулся ближе.

— Я неплохо говорю по-английски, правда? — спросил он. — Но тут говорят на другом английском. Ja. Ja. Я так думаю.

— Вы имеете в виду акцент?

— Nein. Если бы! Акцент — это я понимаю. У меня самого акцент, да? — Он приложился к своему пиву и объяснил: — Здешний английский, по-моему, другой потому, что они не всегда знают значение слов, которые говорят.

* * *

Мой индийский партнёр оказался настолько высоким и тощим, что, казалось, он существует лишь в двух измерениях. Восемнадцати лет он отправился учиться в Чикагский университет. Едва ли не первым впечатлением от США оказалась строчка в меню закусочноё “Бургер Кинг”, предлагавшая нечто под названием “WHOPPER”[15]. Дело в том, что в Индии это слово обозначает мужской половой член… Будучи вегетарианцем, все время, пока парень жил в Городе Ветров, он питался исключительно жареной картошкой и молочными коктейлями; комбинация, сами видите, ветрогонная. Восемь лет спустя отец призвал его к родному очагу — помочь перестроить работу его рекламного агентства. Рекламщиком он оказался отличным, он умел убеждать и выглядеть уверенно. Иногда, однако, он затруднялся с принятием решения. Вернее сказать, он принимал решение и клал его в долгий ящик — а потом совершенно ни с того ни с сего объявлял его. Точно так же, как будто ни с того ни с сего, он предложил мне работать у него.

Когда он отыскал меня в баре, я успел уже употребить четыре не то пять “неправильных” порций джина с тоником. Благодаря последнему обстоятельству я начал чувствовать себя несколько лучше, но на внешности моей это улучшение сказаться ещё не успело.

— Господи, что с вами! — воскликнул мой партнёр, осторожно пожимая мою руку. Похоже, он испугался, что принял на работу потенциального покойника.

— Возможно, некоторым образом сказалось двухсуточное бодрствование и острое удушье, — предположил я, заходясь в кашле.

— Вы что, так и не смогли поспать сегодня днем?

— Увы. Только начну засыпать — просыпаюсь от кашля.

— Да, к Индии надо привыкнуть. Но ничего, вы скоро приспособитесь, — утешил он.

Мы запивали итальянскую пищу калифорнийским вином, по-английски обсуждая проблемы его агентства. Похоже было, что в делах его царит такая же путаница, как и в нашем меню. Управляющий, например (его я во время своего короткого визита в офис не застал) грозился покинуть фирму уже навсегда. Творческий директор — которого я и сменил на его посту — продолжал являться в офис, уже по окончании рабочего дня, и нервировал моих сотрудников, а то и крал у них идеи и разработки. Настроения царили самые упадочнические. Те немногие клиенты, какие у фирмы ещё оставались, понемногу теряли терпение, и потери фирмы росли.

— Так что если в наших делах будут какие-то изменения, они могут быть только к лучшему, — сообщил мой партнёр, застенчиво улыбаясь. Впрочем, это оптимистическое утверждение прозвучало не слишком-то уверенно.

Подобная ситуация не была, увы, для меня новой. В 1985 году я нанялся в гонконгское агентство, чьи дела обстояли примерно так же. Тамошний управляющий уволился и увел с собой почти всех сотрудников, а заодно почти все заказы. В агентстве остались помощник бухгалтера, китайская машинистка и девушка, которая готовила чай для сотрудников. Три оставшихся у агентства клиента на первый взгляд выглядели достойно: была заказана реклама для мыла, банка и сигарет. Увы, в обратном переводе с кантонского диалекта привлекательность их названия несколько поблекла: оказалось, что мыло как-то превратилось в “Чистое дерьмо”, банк — в “Банк вурдалаков”, а сигареты — в “Смерть”[16].

Вместо десерта мой партнёр принялся разрисовывать салфетки “схемами реорганизации”, которые изображали, как должно работать и сотрудничать с другими пятью агентствами наше “обновленное” агентство. Когда он закончил, рисунок более всего напоминал мочалку из проволоки, какой чистят сковородки.

— Выглядит довольно сложно, — заметил я.

Он посмотрел на свое художество, повертел его и посмотрел сбоку.

— Конечно, это все можно немного доработать, — согласился он, — но идея ясна.

Этой ночью я никак не мог уснуть — пружина моих внутренних часов была закручена до упора, — и читал “Таймс оф Индия”. Одна из заметок рассказывала про то, как где-то в Бихаре пьяный слон разбушевался и убил нескольких крестьян. Ворочаясь в кровати, я все пытался понять, каким это образом слон мог напиться допьяна?..[17]

* * *

Взрывоопасный швед, с которым я летел в Индию, сообщил мне, что в Индии есть три способа делать бизнес: правильный, неправильный и индийский. На следующее же после прибытия утро я обнаружил, что на самом деле есть ещё и четвертый: тот, который применяло мое агентство.

— С добрым утром, мистер Килли! — приветствовал меня наш коммерческий директор, который сидел за моим столом и что-то торопливо строчил в блокноте.

— Келли. Меня зовут Келли, — поправил я.

— Келли Килли?

— Просто Келли. Нил Келли. Можете звать меня просто Нил, — предложил я.

Вообще-то коммерческий директор должен разбираться со счетами клиентов. Но меня накануне предупредили, что наш вряд ли способен разобраться даже в кранах собственной ванной.

— Ах, ну конечно, Ниил, — ласково улыбнулся коммерческий директор, растягивая мое имя до неузнаваемости. — Не хотите провести встречу?

— Что, прямо вот сейчас?

— Сейчас — нет. — Он нервно хихикнул. — Немного позже. С нашим клиентом.

— Клиентом?..

— Он производит аудиокассеты. А сейчас хочет продавать телевизоры, — коммерческий директор замялся. — Но говоря честно, я должен признаться, что в последнее время он — моя головная боль.

— А в чем дело?

— Он не оплатил ни один из наших счетов. Уже год как не платит, — объяснил коммерческий директор. — И хуже того: сейчас он угрожает, что уйдет от нас.

— Почему?

— Он говорит, что у нас слишком высокие расценки.

Я озадачился.

— Так он же вообще не платит!

— Ну да, он потому нам и не платит — потому что считает, что мы берем слишком дорого.

Позже я определил подобного рода “объяснения” как “индийский трюк с веревкой[18]”. Такой фокус закручивает разговор в узлы и петли и в конце концов по крайней мере одному из собеседников начинает казаться, будто он повис в воздухе.

Мы погрузились в Уммов “Амбассадор” цвета куриного бульона и направились в северную часть города. Наш клиент находился где-то в Старом Дели, но ни Умм, ни главный бухгалтер, похоже, не знали, где именно. Дело в том, что Новый Дели спланирован геометрически, но Старый Дели — это просто клубок спагетти, острое и пряное блюдо из хитроумно закрученных узеньких улочек, многие из которых едва-едва шире автомобиля, а многие — уже. Это блюдо приправлено огромным количеством велорикш[19], авторикш, мотороллеров, такси, повозок, коров, коз и немыслимыми спешащими толпами. Вскоре мы совсем заблудились и то и дело останавливались, пытаясь выяснить у кого-нибудь дорогу. Наконец, я не выдержал и расхохотался.

— Что тут смешного, Ниил? — нервно спросил коммерческий директор.

— Да вот, я понимал, конечно, что найти новых клиентов может быть непросто; но кто мог подумать, что поиск старых клиентов окажется такой проблемой!

Коммерческий директор хмыкнул. А Умм расхохотался во всю глотку; он что, всё-таки хорошо понимает английский? Может, он маскируется?..

— На который час назначена встреча? — спросил я, справившись с легкомысленным смехом.

— На одиннадцать.

— Мы чудовищно опоздали, — расстроился я. На часах было почти двенадцать.

— В Индии все опаздывают, — успокоил он. — Это нормально.

Таким образом я познакомился с ещё одним обычаем субконтинента.

В Индии частенько кажется, будто время наглоталось транквилизаторов. Оно, как и Анади — сотворение мира у индусов[20] — не имеет ни начала, ни конца. Безразличие к ходу времени прекрасно отражает язык — в хинди нет слов для обозначения таких понятий, как “рано” или “поздно”, а “завтра” и “вчера” обозначаются одним и тем же словом[21]. Индия — точно гигантские песочные часы, где вместо песчинок — люди; люди, которых не особенно волнуют такие пустяки, как минуты и секунды. Несмотря на свои размеры — Индия вдоль параллели протянулась более чем на две тысячи миль — во всей стране единое время, деления на часовые пояса нет, и вдобавок Индия выбивается из общей системы часовых поясов на полчаса: когда в Лондоне полдень, в Индии полшестого вечера, а не пять и не шесть[22].

В конце концов, уже около часа дня, мы добрались до офиса нашего клиента — подозрительно потертого и затиснутого в самый конец узенького, темного переулка. Причем уверения моего спутника, что опоздание не играет никакой роли, оказались заблуждением — те, с кем мы должны были встречаться, ушли обедать, и нам пришлось дожидаться их возвращения в крохотной комнатке без кондиционера, по сравнению с которой средняя сауна показалась бы и просторнее, и прохладнее.

— Могу я воспользоваться вашим туалетом? — не выдержал я наконец.

Посыльный провел меня по тусклому и грязному коридору, вдоль стен которого высились штабеля огромных картонных ящиков.

— Тут очень грязно! — гордо объявил посыльный, распахивая передо мною дверь туалета. Да, он нисколько не преувеличивал. Тут было очень грязно. Это была Черная Яма Дели[23]. Стену украшала корявая надпись: “ЭКОНОМЬТЕ ВОДУ” — хотя никаких признаков крана не наблюдалось. Когда же я вернулся в конференц-сауну, то оказалось, что клиент и четыре его сотрудника уже вернулись с обеда и заняли все стулья, так что мне пришлось остаться стоять.

— Это мистер Ниил Келли, наш новый творческий гуру[24] из Соединённых Штатов Америки. Он англичанин, — сделал торжественное, хотя и несколько парадоксальное заявление мой спутник и немедленно задремал.

— Ну, мистер Кедди, выкладывайте свою великую идею.

— Простите?.. — я растерялся. Кроме того, я не знал, кто ко мне обращается, так как наш коммерческий директор не потрудился представить мне собеседников.

— Как же, вашу великую идею, которая поможет нам. Чтобы наши телевизоры продавались как горячие пирожки, — разъяснил загадочный собеседник.

— Не знаю. Пока не знаю. Я полагал, мы собрались обсудить ваши проблемы и пожелания. Я должен больше знать о вашем бизнесе.

Наши клиенты разразились возбужденной речью на хинди, которая даже ненадолго разбудила спящего бухгалтера. Наконец, партнёру удалось вернуться к английскому:

— Нам нужна реклама в газетах. К этой субботе. Времени совсем нет, так что дайте нам какую-нибудь идею — из тех, что хорошо срабатывали раньше!

Я был поражен.

— Но так я, так мы не работаем! Мы стараемся дать нашим клиентам такую идею, которая наилучшим образом соответствовала их маркетинговым запросам!..

Фраза прямо из учебника — но тут книжная премудрость пропала втуне. Им нужна была новая, уникальная идея, которая хорошо срабатывала прежде! Им нужно было только это, причем, как я заподозрил, они рассчитывали, что я выдам такую идею прямо сейчас. Во всяком случае, они подсунули мне лист бумаги и ручку.

Некоторое время я боролся с искушением подсунуть им какое-нибудь старье и убраться поскорее из этой духовки. Один эгоцентричный египтянин, у которого я когда-то работал в Каире, так бы и поступил в подобной ситуации. Он был уверен, что любую идею можно вертеть как угодно долго — в конце концов удастся ее сбыть. Так, однажды он придумал рекламу с индейцем — я имею в виду краснокожего индейца. Сперва он попытался продать ее сети фотообслуживания “Кодак”. Индеец в полном церемониальном облачении являлся в сервис-центр и говорил: “Хау!”. Приемщик протягивал ему пакет проявленных фотографий и отвечал: “Нау!” (“сейчас!”), на что пораженный индеец восклицал восхищенно — “Вау!” (“ого!”). Когда “Кодак” отверг сей перл, мой босс попытался сбагрить его сети закусочных “Кентуккские жареные цыплята”. Теперь индеец приходил в кафе и получал, соответственно, не фотоснимки, а куриную ногу. Но и цыплятники не сказали “Вау!” — и когда я собирался возвращаться в Англию, мой теперь уже бывший босс пытался продать индейца авиакомпании “Иджипт Эйр”, и куриная нога, соответственно, оборотилась в авиабилет.

— Послушайте, вы должны мне больше рассказать про ваш товар! — попытался объяснить я, задыхаясь в этой делийской сауне.

— Это телевизоры, — сообщили мне.

— Понятно, но что в них особенного?

— Да ничего.

— Они дешевле, — предложил один из заказчиков.

— Ничего подобного! — возразил его коллега.

— Может, сказать, что они показывают лучшие программы? — подал голос молчавший до сих пор мудрец.

ЧТО?! Откуда они взяли это чудо света?

— Все телевизоры показывают одинаковые программы! — почти вскричал я.

— В техническом смысле — конечно. Но можем же мы обещать покупателям больше? Это ведь и есть реклама.

Согласно неписаному закону рекламного дела, клиент всегда верит, что его товар лучше, чем на самом деле — что-то вроде отношения гордого папаши к строптивому сыночку.

— Я вам могу обещать только одно, — обратился я к склонному к гиперболам коммерсанту. — Я подготовлю разработки к завтрашнему дню. А сейчас мне нужно несколько часов побыть одному, подумать.

Мне действительно было необходимо остаться одному. И залезть в ванну. Со льдом.

— Вам понравилась встреча? — спросил наш коммерческий директор, когда Умм пытался узнать у прохожих дорогу, выводящую из лабиринта Старого Дели. Спросил таким тоном, точно мы только что были в кино на премьере.

— Сказать по правде, не слишком. И главное, вам стоило бы предупредить меня, что они ждали от нас готовых предложений.

— А вы что, не прочли записку, которую я вам оставил? — спросил коммерческий директор. Вот, значит, что он писал, когда я пришёл на работу. А я и не подумал посмотреть, он-то сам был рядом.

— Нет. А что там было?

– “Пожалуйста, подготовьте рекламу для продажи телевизоров”.

— Хм, это трудно назвать подробной инструкцией… Впрочем, даже если бы я прочел вашу записку, толку было бы немного: встреча-то была назначена через час.

Мы остановились перед светофором, и к окну, у которого сидел я, устремилась заметившая европейца нищенка. Явно беременная на последнем месяце. Умм прогнал ее, тогда она отошла к обочине, преспокойно вытащила из-под одежды подушку, положила ее на бордюр и уселась на этой самой подушке. Я даже как-то потерял нить разговора. В конце концов я припомнил суть дела:

— Так почему вы не сообщили мне об этом заказе неделю назад?

— Неделю назад вас тут не было.

Индийский трюк с веревкой готов был начаться. Я попытался сменить тему:

— Вам нравится работа в рекламе? — спросил я.

— Иногда нравится, — ответил коммерческий директор, явно радуясь отмене трюка с веревкой. — Но иногда она бывает очень напряженной. У меня от нее уже язва желудка.

— В самом деле? А давно вы в рекламе?

— Уже почти шесть месяцев.

В своем номере я свалился и немедленно уснул, причем даже кашель не помешал мне заснуть. Но часа в два утра меня разбудил телефонный звонок. Звонил коммерческий директор.

— Ниил, как у вас дела? Готова реклама телевизоров?

— Нет.

— Ох. Что же вы завтра покажете нашим клиентам?

“Задницу”, — хотел сказать я, но сдержался.

— Не беспокойтесь. Завтра с утра что-нибудь придумаю.

— Превосходно. Только прошу вас об одолжении…

— Каком?

— Не придумывайте ничего дорогостоящего, ладно?

* * *

Крутые повороты

“Индия — величайший потенциальный рынок мира! Средний класс — более двухсот миллионов человек! — пока что практически не имеет возможности выбирать! Это настоящая целина, ожидающая тех, кто ее возделает!” — кричат боссы мультинациональных компаний из-за своих гигантских рабочих столов в Токио, Франкфурте, Лондоне и Нью-Йорке. Но обратите внимание: буде кто-либо из этих самых боссов решит посетить “величайший потенциальный рынок”, он приедет всего на пару дней, причем зимой, когда нет жары, посетит Тадж-Махал (куда его отвезут в лимузине с кондиционером), почтит своим присутствием роскошный ужин и улетит восвояси с парой кашмирских ковров в качестве сувениров, но без малейшего понятия о том, как делаются — или лучше сказать “уделываются”? — дела на Индийском субконтиненте.

В некотором отношении упомянутые коммерсанты, конечно, правы. Индия понемногу (и с неохотой, добавит кое-кто) действительно становится страной больших возможностей. Сегодня в экономическом смысле Индия стоит на шестом месте в мире, но потенциал её развития куда больше, чем у стран первой пятерки — исключая разве что Китай. Здесь действительно имеется огромный средний класс, который в состоянии тратить все бóльшую часть своих доходов — причем он хочет качественных товаров известных производителей, а не безымянные изделия неведомых “фирм”. Рабочая сила в избытке почти повсюду в стране и очень дешева, а кроме того, спасибо политике Неру[25], страна имеет большой технологический и научный потенциал, а также достаточно мощную индустриальную базу. А самое главное, что с 1992 года правительство подтвердило свое стремление к либерализации экономики, сняв многие драконовские таможенные и налоговые тарифы и ограничения, и сделав наконец рупию конвертируемой валютой (пока для коммерческих целей).

Это хорошие новости.

А плохие новости состояли в том, что мои клиенты были ещё не в курсе хороших новостей. Они все ещё вели себя как страдающие близорукостью моголы[26]; они полагались не на исследования и не на совет специалиста, а на “вдохновение”; они переключались на торговлю совершенно другими товарами прямо в середине рекламной кампании; они исчезали на целые недели, они игнорировали наши счета и относились к своему рекламному агентству примерно как к человеку-сэндвичу, который ходит по улицам с рекламными плакатами на груди и на спине.

После истории с одним из наиболее эксцентричных наших клиентов я начал подозревать, что нахожусь если и в нашей вселенной, то всяко не на своей родной планете. Клиент этот производил матрасы из кокосового волокна, тонкие, как пластинки мятной жевательной резинки и примерно настолько же пригодные для сна на них. Но заказ есть заказ; и я придумал девиз “FOR THE REST OF YOUR LILFE” и подчеркнул слово “REST”, чтобы каламбур бросался в глаза[27]. Копировальной машины у нас в агентстве не было — я уговорил своего индийского партнёра взять ксерокс напрокат только через полгода, — и Викки носил эскизы в лавочку неподалеку. Там он и потерял копию странички с придуманным мною девизом — и когда я гордо продемонстрировал заказчику свою разработку, тот сказал мне, что этот девиз уже используется его конкурентом.

— Но это же мы придумали! — возмутился я. — Надо подать в суд!

Все присутствовавшие на встрече засмеялись. В Индии надеяться дожить до конца судебного разбирательства мог бы разве что Рип Ван Винкль[28]. Процесс, тянущийся полвека — вполне реальная перспектива.

Мы сидели в доме этого нашего матрасного клиента. Дом располагался в Васант Вихаре — одном из самых престижных районов Нового Дели на южной окраине. Кабинет, где проходила встреча, напоминал зал ожидания для вылетающих в рай первым классом. Вдоль двух стен тянулись золотого цвета шкафы, лампочек в гигантской хрустальной люстре хватило бы, чтобы осветить стадион, а массивная и не слишком искусная статуя Эрота предлагала гостям сигареты — из пачки, наколотой на стрелу. Впрочем, с таким же успехом это мог быть и зал ожидания для отбывающих в ад — такое впечатление помогал создавать хозяйский внучек, с оглушительными воплями носившийся по кабинету.

Наши заказчики были мужем и женой — партнёрами в браке и в бизнесе; лет им было за шестьдесят. Было заметно, что хотя представляет фирму муж, по-настоящему управляет ею жена. Английский у нее был куда лучше, чем у ее супруга, впрочем, временами ей явно приходилось подбирать слова. Кроме того, она непонятно почему все время называла меня “доктор”.

Я показал два варианта рекламы. Но супругам не понравились оба. После длинного обсуждения — оно проходило большей частью на хинди, — мне сказали, что моя реклама “чересчур западная”.

— Попробуйте ещё раз, доктор, — попросила жена матрасника и предложила мне чашку чего-то горячего, сладкого и густо пахнущего пряностями[29], явно чтобы я проникся индийским духом.

— Ну, что будем делать? — озабоченно спросил один из моих коллег, когда мы садились в его машину. Я лично решил отправиться в кровать.

Лучшие идеи приходят ко мне в кровати. Не во сне, а просто когда я лежу. У меня есть теория о том, что вещества, отвечающие за творческие процессы, легче циркулируют в теле, когда это последнее пребывает в горизонтальном положении. Кто-то из древних греков, помнится, полагал, будто мысли возникают в яичках и уж оттуда направляются в мозг… Вдобавок не приходится тратить силы на преодоление земного притяжения. Увы, не все мои коллеги разделяют веру в благотворность лежания. Вот, например, в одном лондонском агентстве я выставил из кабинета стол, шкаф и стулья и вместо них установил старое зубоврачебное кресло красного цвета. Очень удобно: полностью откинувшись назад, я оказывался почти в горизонтальном положении. Увы, в офисе постоянно было довольно жарко, а буквально дверь в дверь с агентством помещался паб[30], где обед меньше чем в четыре пинты[31] просто не имел смысла… Короче, после обеда я частенько засыпал. С открытым ртом. Предоставляя своему раздражительному боссу возможность произвести стоматологическое обследование младшего коллеги — буде у босса появится подобное желание. Впрочем, оно не возникало…

В Дели никого не волновало, откуда я беру свои идеи — и мои ли они. Будь я менее щепетильным, я мог бы многие месяцы красть идеи перуанских или русских рекламщиков — конечно, если бы я мог их понимать. Но я желал творить сам. Впрочем, использование собственных старых, но так и не реализованных идей моим принципам не противоречило. Итак, лежа в постели, измученный жарой и до сих пор ещё чужеродным для меня окружением, я рылся в памяти, пытаясь сообразить, что из моего же старья и отходов могло бы подойти для рекламы матрацев. Через несколько минут я уснул.

Разбудил меня телефонный звонок.

— Алло?.. — отозвался я.

— Мистер Кедди? — донесся сквозь помехи далекий голос.

— Келли. Слушаю вас.

Звонили из Бомбея[32] — генеральный менеджер нашего Бомбейского отделения. Ему была срочно нужна моя помощь.

— Понимаете, я сейчас вроде как занят, — попытался объяснить я. (А ещё я устал). — Я должен закончить рекламу для нашего клиента. Про матрацы.

— А у нас есть клиент с матрацами? — удивился бомбеец.

— Если нету, то, стало быть, у меня галлюцинации.

— Понимаете, это очень важный заказ, иначе я бы вас не побеспокоил, — настаивал он. — Это для…

— Прошу прощения, — вмешался телефонный оператор. — Вас вызывает Бомбей, соединить?

— Что? Но я уже разговариваю… разговаривал с Бомбеем! — воскликнул я. После небольшой паузы меня воссоединили с бомбейским менеджером.

— Что там у вас случилось? — спросил он.

— Не знаю.

— Как бы то ни было, — вернулся он к разговору, — это заказ одного из основных наших клиентов — страховой компании.

Должен заметить, что страховые компании, вкупе с банками, инвестиционными фирмами и отелями, всегда оказываются надиром[33] творчества для нашего брата. Им почему-то всегда нужна реклама, которая нравится не клиентам, а председателю правления. То, что называется “горячая ванна” — спокойно, но полно воды. Я тяжко вздохнул — почти застонал.

— С вами все в порядке?

— Это просто моя карьера задевает дно, — попытался пошутить я. — Так что за реклама им нужна?

— Кампания по безопасности движения.

Мой стон перешел в истерический смешок. Безопасность движения? В Индии?.. Я провел здесь совсем немного времени, но вполне достаточно, чтобы оценить заказ как один из величайших оксюморонов[34] в мире, ибо Индия — это страна, где даже самые основные правила движения как будто полностью игнорируются, или понимаются самым причудливым образом, или просто остаются непонятыми теми, для кого они предназначены. Красный свет для одних водителей означает, как и положено, “стой”, а другие воспринимают его как стартовый сигнал. Ночью многие водители изображают ночную атаку — они носятся, и не помышляя зажечь фары. Некоторые, кажется, составили заговор с целью ликвидировать ещё один пережиток колониального прошлого — левостороннее движение, и упорно выруливают на правую сторону дороги.

Кажется, единственное правило, соблюдаемое всеми участниками Великой Дорожной Войны — “меньшее транспортное средство обязано уступить дорогу большему, если оно не хочет сделаться ещё меньше”. Когда дело доходит до противостояния более-менее равных соперников, вопрос решается тем, чьи нервы крепче и кто гудит дольше и громче. Звуковой сигнал — основное оружие индийского водителя, и искусство выживания на дороге сводится здесь к умению полностью наплевать на всех, кто позади, и гудеть на всех, кто впереди. В конце концов, разве единственным назначением зеркала заднего вида не является укрепление на нем какого-нибудь развевающегося украшения вроде цветочной гирлянды?.. Ну, оно может ещё пригодиться, чтобы проверить, на месте ли ещё прическа или голова водителя. В дорожной философии есть нечто экзистенциальное — “я сигналю, следовательно, пока ещё существую”. Причем чем больше машина, тем мощнее гудок и тем основательнее заявка на право существования. Грузовики и автобусы ревут, как бешеные слоны, а на другом конце гаммы взвизгивают, как перепуганные мыши, моторикши и мотороллеры. В Штатах только погуди на кого-нибудь — могут и пристрелить! А тут никто не обижается: у каждого есть право на самовыражение. Больше того, грузовики выпрашивают у вас гудок — у многих из них на корме огромными буквами выведен призыв “ПОЖАЛУЙСТА, СИГНАЛЬТЕ!”.

Так что после нескольких недель в Индии я убедился — на здешних дорогах никто не может чувствовать себя даже в относительной безопасности, а разумный водитель купит мощный сигнал с машиной, а не машину с сигналом.

— Кампания по безопасности движения?.. — переспросил я бомбейского коллегу. — Это выше человеческих сил. А я сейчас не чувствую себя и получеловеком.

— Понимаю, — сочувственно отозвался он. — Это жара, полагаю. Отдыхайте тогда — а я направлю вам детали заказа по факсу.

Меня помимо моей воли втягивали в это безнадежное предприятие. Правда, перед тем, как заснуть, я вспомнил: факс у нас в офисе не работает.

* * *

В Каире уличное движение было порой ещё хуже, чем в Дели — хотя, возможно, его участники подвергались несколько меньшей опасности. Каир — единственный город, где мне повезло попасть в дорожную пробку в три часа утра. Как-то вечером глава агентства пригласил меня на ужин. Он жил в пентхаусе[35] многоквартирного дома со своей женой из Калифорнии и камердинером из Англии. Остальные квартиры, впрочем, пустовали. Присутствовало ещё двое гостей: армейский чин довольно высокого ранга и йоркширец, который утверждал, что его сослали в Каир за то, что он не мог правильно выговорить название своей фирмы — “Швеппс”[36]. У него получалось “Суэпс”. А армейская шишка заведовала, оказывается, Цензурным комитетом, который просматривал все рекламные ролики. За коктейлем он спросил меня, заметил ли я, какая плохая ситуация на дорогах в городе. Я ответил, что заметил. Тогда он предложил мне подготовить — в качестве “подарка” — кампанию, которая уговаривала бы граждан пользоваться личным транспортом только в случае крайней необходимости.

— Если мы сделаем для него эту рекламу, — объяснил мне позже босс, — он одобрит все наши ролики. Только, пожалуйста, постарайтесь придумать что-нибудь попроще: платить-то придется нам.

Проще говоря, чем дешевле, тем лучше.

Я пытался возражать: в конце концов, в Каир я приехал для работы над заранее оговоренными заказами — и никакой безопасности движения не предусматривалось.

— Ну для меня — для меня вы это сделаете? — проворковала супруга босса, этакая кукла Барби шести футов[37] ростом.

Ну, для нее, да ещё после пары бутылок великолепнейшего вина, я мог бы вколотить себе в макушку шестидюймовый гвоздь. Кстати, по здравом размышлении это последнее упражнение куда забавнее и приятнее, нежели работа, за которую она таки уговорила меня взяться.

Через несколько дней полного сосредоточения (более на образе жены босса, чем на задании) я разработал свою кампанию — “Три “С”: Среда, Статистика, Совет”. Подобного рода идеи — последнее прибежище отчаявшихся рекламщиков, и я не исключение. Я не сумел придумать ничего оригинальнее серии дешевых роликов, которые якобы должны были вызвать озабоченность загрязнением древнего города из-за состояния транспорта, продемонстрировать тревожную статистику несчастных случаев (поскольку найти такую статистику оказалось невозможно, я попросту взял с потолка все цифры), и наконец настоятельно советовать горожанам пользоваться общественным транспортом.

— Нет! Нет! Нет! — вскричал цензурный начальник, когда я продемонстрировал ему плоды своих раздумий. — Вы не решите так проблему!

На следующий день я улетал, так что мне, признаться, было все равно. Все же я заметил, что в Лос-Анджелесе, Бангкоке и Токио целые команды разработчиков потратили на такую же проблему месяцы и миллионы — и только сами себя замучили.

— Проще всего было бы поднять цену на бензин раза в два, — предложил я наконец.

— Да? И вызвать бунт?

Так что если кому нужен специалист по рекламе общественных беспорядков, я всегда готов к услугам.

* * *

Несмотря на то, что факс у нас в офисе не работал, обещанные бумаги с деталями кампании по безопасности движения на следующее утро каким-то загадочным образом оказались у меня на столе. Это задание тоже отличалось замечательной лаконичностью, хотя и уступало в этом отношении такому перлу, как “Пожалуйста, подготовьте рекламу для продажи телевизоров”. Пожалуй, мои “Три “С” могли сойти. Впрочем, я намеревался на этот раз использовать реальную статистику. Однако вскоре выяснилось, что тут статистические данные раздобыть хотя и не невозможно, но трудно, причем любые два разных источника дают свои цифры. Боже мой, они не могли договориться даже о числе жителей Индии! В конце концов мне удалось раскопать данные, согласно которым только в прошлом году на дорогах погибло пятьдесят девять тысяч человек, в том числе три тысячи в Дели; в том же Дели десять тысяч получили серьезные ранения. Если верить цифрам, Дели был не только самым жарким, но и самым опасным местом планеты[38].

В исследовательских целях я решил лично испытать опасности дорог. Я посоветовался со знающими людьми, и мне порекомендовали съездить в Агру. Год назад по этой дороге имел удовольствие проехать президент всей нашей международной рекламной сети. Он был со своей женой, и она до сих пор вздрагивает, вспоминая эту поездку. Сперва собственно езда, напоминающая жуткий аттракцион, а затем, во время ожидания у железнодорожного шлагбаума… Она опустила стекло, и вдруг за открытым окном возникла корзина; открылась крышка, и в нескольких дюймах от лица несчастной женщины поднялась кобра. Ее (не кобру, конечно, а жену нашего президента) пришлось в состоянии шока немедленно отправить в Штаты.

В это время Умма и его машину у меня забрали для каких-то других нужд агентства; так что я нанял в отеле точно такой же “Амбассадор” цвета бульонных кубиков. К машине прилагался шофёр — сикх в щегольском мундире. Звали шофёра Харрикат — наконец-то имя, которое я был в состоянии произнести. Как только мы тронулись в путь, гудя на все, что шевелится, Харрикат объяснил мне, что тому, кто хочет выжить на индийских дорогах, необходимы три вещи: хорошие тормоза, голосистый сигнал и большое везенье. (Часом позже он остановился на обочине, открыл капот и известил меня, что, оказывается, кончилась тормозная жидкость. Хорошо хоть сигнал был выше любой критики, да и везенье, наверно, нас не покинуло).

Мы выехали на рассвете, и я смог увидеть, сколько ездоков запоздалых не доехало ночью до места назначения. Больше всего страдали чудовищно перегруженные грузовики[39], напоминавшие разбросанные ребенком-великаном игрушечные машинки. Впрочем, по всему было видно, что им принадлежит пальма первенства не только среди жертв, но и среди виновников аварий.

— Понимаете, водители грузовиков ночью много пьют, — объяснил Харрикат эти дорожные гекатомбы[40].

Тревожная новость.

— А что они пьют? — спросил я, не будучи вполне уверен, что хочу знать ответ — как раз в этот момент прямо на нас летел, сверкая фарами и отчаянно гудя, очередной грузовик.

— В основном “Тандерболт”[41]. Крепкое пиво.

Крепкое — не то слово. Это настоящая солярка, и на голову пьющего оно оказывает примерно такое же воздействие, какое динамит — на сносимое здание.

— Как же они не засыпают? Ведь от пива клонит в сон! Алкоголь — это депрессант! — поразился я.

— А они ещё принимают таблетки. Амфетамины.

Ёрш с “колесами” вприкуску!.. Одному Богу ведомо, что видят они сквозь покрытые разбившимися насекомыми ветровые стекла своими красными глазами.

Опрокинутые грузовики и разбитые легковушки украшали шоссе на манер километровых столбов, встречаясь нам с такой же регулярностью. Пострадавших я не видел, и вообще никого рядом с битыми машинами не было. Лишь кольцо, выложенное из камней, окружало каждую. В одном месте лежала сбитая кем-то корова; ее тоже окружал барьер из кусков камня — в этом было нечто, напоминавшее языческие погребальные обряды.

При виде коровы Харрикат покачал головой.

— Корова может обойтись очень дорого.

— Большой штраф?

— Нет. Но жители деревни разозлятся и потребуют большую компенсацию.

Позже один европейский бизнесмен в отеле рассказал мне, что его машина однажды сбила ребенка, который ночью перебегал шоссе и неожиданно выскочил прямо перед автомобилем. Компании, где работал этот бизнесмен, пришлось в порядке компенсации выстроить для деревни новую школу. Жизнь в Индии стоит недорого — а вот смерть может обойтись в копеечку.

* * *

Страшное путешествие я решил оправдать посещением Тадж-Махала, мраморного чуда, построенного императором Шах Джаханом в память его жены[42] — та умерла родами, причем это были четырнадцатые ее роды. Двадцать тысяч рабочих двадцать лет строили этот мавзолей — правда, когда его посетил я, кислотные дожди и другие последствия загрязнения окружающей среды уже заметно потрудились над разрушением шедевра[43]. Мавзолей оказался меньше, чем я себе представлял, хотя Харрикат, который оказался вдобавок и гидом, сказал, что когда Тадж-Махал только что построили, он, вероятно, выглядел больше.

— Не понимаю, — признался я.

— Люди тогда были ниже, — объяснил он.

У меня был заказан номер в гостинице “Тадж Вью” — “Вид на Тадж”, но либо отель, либо Тадж оказались не на месте, и вместо залитого лунным светом мраморного мавзолея мне пришлось любоваться болотом, бывшим некогда плавательным бассейном[44].

— Где мой вид на Тадж? — спросил я, набрав (как я думал) номер службы размещения.

Последовала пауза, затем мне неуверенно ответили:

— Я не знаю такой вопрос, сэр.

— Когда я заказывал номер из Дели, то я просил дать мне комнату с видом на Тадж-Махал, — объяснил я, стараясь говорить медленно и отчетливо.

— Сэр, вы, наверно, набирали не такого телефона. Я — доставка еды в номер.

Через несколько минут я снова позвонил по тому же номеру. На этот раз специально: я проголодался.

— Бог с ним, с видом, — сказал я. — Принесите, пожалуйста, “клубный сэндвич”[45].

Итак, я временно сменил гостиничный номер в Дели на гостиничный номер в Агре, а в любом гостиничном номере в общем-то нечего делать, кроме как спать. Поскольку это занятие можно назвать моим хобби, я повалился на кровать и попытался обдумать свое житье в Индии. Приходилось признать, что до сих пор мои достижения сводились к тому, что я заживо жарился на солнце и открывал для себя все новые вариации джин-тоника. Все, что я придумал для торговцев телевизорами из Старого Дели, оказалось слишком дорогим для них; клиент с матрацами из кокосового волокна мог в любой момент обратиться в другое агентство — если не придумать для него что-нибудь ударное… Вот теперь мне подарили смысл жизни: обеспечить безопасность индийских дорог. Задача столь же безнадежно-масштабная и устрашающе-дерзновенная, что и, например, электрификация Советской России. Я зажмурился, надеясь, что мои неприятности как-нибудь исчезнут — или хотя бы забудутся на время.

Но куда там. Ведь я лежал на матраце, из-за окон доносился шум и гудки машин, а потом я включил телевизор — и убедился, что и тут телевизор не показывал “лучшие” программы. На одном из каналов премьер-министр Раджешвар Рао выступал перед каким-то собранием. Он говорил с закрытыми глазами. Может быть, тоже надеялся, что его проблемы как-нибудь исчезнут сами собой…

* * *

Если от поездки из Дели в Агру у меня вставали дыбом волосы, то обратная дорога могла довести до инфаркта. Казалось, будто первая поездка была генеральной репетицией, а теперь мы принимали участие в премьере. Чтобы довершить картину, начался ливень.

— Наденьте “дворники”, — напомнил я Харрикату, когда ветровое стекло стало как будто волнистым из-за струй воды, и разглядеть что-либо на дороге было уже невозможно.

– “Дворники” не работают, — сообщил он.

М-да. Теперь у старухи с косой были на руках все козыри. Но Харрикат оказался человеком находчивым. Он попросту высунул голову из окна и вел машину в такой позиции. Мимо проносились камикадзе, замаскированные под грузовики и автобусы. Добравшись до своего отеля, я был уже в полуобморочном состоянии и с твердым решением — больше никогда, никогда, никогда не выезжать за пределы Дели на машине.

Вечером, приводя в порядок свою нервную систему при помощи нескольких больших порций джин-тоника (индийского с лимоном), я разговорился с одним американцем из Хьюстона (Техас). Он торговал компьютерным обеспечением. Сообщив это, он спросил, а что делаю в Индии я. Я сказал — работаю в рекламном агентстве. Рассказал я ему и о том, что пытаюсь придумать кампанию в поддержку безопасности движения.

— Забавно, — заметил американец. Американцы всегда говорят “забавно” — даже если американцу сообщить, что его жена только что сбежала с соседом, а единственного ребенка похитили афганские повстанцы, он скажет “забавно”. — Непростая у вас работёнка. Но по крайней мере вы англичанин.

— А при чем тут это?

— Да вот вспомнил свой первый приезд в Индию — лет шесть или семь назад. Представьте: полночь, жарища адова. Я беру такси до отеля, до этого вот самого. Ехали всего полчаса, но это был сплошной кошмар: парень на всех перекрестках едет на красный свет, чуть не сбивает корову на скоростной полосе, а потом выезжает на другую сторону шоссе. Я решаю, что он заснул за рулем и похлопываю его по плечу. Но он не спит. “Слышь, парень, — спрашиваю тогда я, — ты знаешь, что значит белая полоса посреди дороги?”. А водила пожал плечами и отвечает: “Не знаю, сэр. Это ещё англичане нарисовали”.

* * *

Голубая тряпочка

Мой контракт, оговоренный во время моего краткого визита в Индию в феврале и дополненный затем путем переписки по факсу, предполагал, что я буду пользоваться принадлежащим агентству автомобилем с водителем. Увы, видéние “Мерседеса”, на котором я буду разъезжать по деловым кварталам Дели, растаяло, как тает все в жаре индийского лета. Начать с того, что в Дели нету делового района — он равномерно разбросан по всему городу. А машина, которую мне наконец выделили примерно через неделю после моей поездки в Агру, оказалась “Премьером” цвета куриных бульонных кубиков. Ей было четыре года, и её перегнали из нашего отделения в Бомбее.

Вряд ли название машины подразумевает ассоциацию с премьер-министром, скорее всего, его надо переводить просто как “первый” — первый автомобиль, который задумал итальянец, внешний вид которого придумал русский, механическую часть — японец, и который собирали индийцы. Если бы мне предоставили право выбора, “премьер” не был бы первой машиной, которую я назвал бы.

“Премьер” — автомобиль малогабаритный, поэтому совершенно естественным было назначить его водителем самого здоровенного индийца. Прежде он был профессиональным боксером, потом солдатом (и он воевал в Кашмире[46]), бригадиром где-то в Ираке и водителем автобуса в Дели. Он хорошо говорил по-английски, хотя имя его звучало на португальский манер — Джордж Д’Соуза. Когда он втискивался на водительское место, “премьер” опасно накренялся направо[47] и катил по улицам, напоминая кренящуюся при лавировке против свежего ветра небольшую яхту.

В первый день Джордж явился с довольно длинными б(чками и пышной шапкой черных, как сажа, волос (Джордж сразу признался, что волосы он красит). А на второй день он, подстриженный “ёжиком”, напоминал морского пехотинца.

— Да ты подстригся, Джордж, — отметил я очевидное.

— Да, сэр! — ответил он, явно не в восторге от результата. — Парикмахер сказал, что у меня сердитые волосы. Так что он состриг почти всё.

Кроме сердитых волос, у Джорджа был волчий аппетит и хроническая ипохондрия. Он всегда был голоден и всегда плохо себя чувствовал. Всякий раз, когда в нашем расписании появлялось окошко, я наблюдал, как он мучается выбором, куда пойти в первую очередь — в харчевню или в аптеку.

— Я очень большой человек, — повторял Джордж. — Я должен много есть, чтобы мои мускулы не потеряли силу.

Еда, таким образом, выполняла роль спорта. Еда и ещё болтовня. Всякий раз, когда мы с обычным правым креном колесили по Дели, Джордж без остановки говорил о своем прошлом, своей семье, Индии, деньгах (о том, что ему их все время не хватает) и своем слабом здоровье. Кроме того, он часто и многословно объяснял мне, что я заслуживаю лучшей машины, чем какой-то “Премьер” — надо понимать, имея в виду, что это он заслуживает возможности водить лучшую машину, нежели какой-то “Премьер”.

— Послушай, Джордж, — остерёг я его как-то, — следует быть признательным небу и за те скромные дары, какие оно ниспослало нам. Ведь нам могли дать и “Марути”!

Когда индийская фирма “Марути удъйог” и японская “Судзуки”, объединив усилия, создали жестянку в 800 кубических сантиметров, эта жестянка тотчас стала гвоздем авторынка. Сейчас по дорогам Индии с комариным жужжанием катаются несметные тысячи этих крошечных коробочек, и многие из них кончают свои дни тоже на комариный манер, раздавленные в лепешку более массивными соперниками. Учитывая хрупкость “Марути” и безумную, лихую езду их владельцев — ведь “Марути” были первыми индийскими автомобилями, оказавшимися в силах подарить своим хозяевам восторг резкого рывка с места, — можно заподозрить, что эти люди заключили какую-то фаустианскую сделку, обменяв собственные мозги на юркие, но хлипкие автомобильчики. Как бы доказывая, что они не в своём уме, владельцы “Марути” лепят на корму наклейки с бессмысленными надписями, вроде “KAR FOLKS”, “MUSIC CAR”, “CAR COOL”, “CAR SHOPPE”, “CAR-N-STYLE”, “HELLO CAR”, “CAR TODAY”, “CAR AGE”[48] Последние две надписи особенно многозначительны, хотя их явно следует дополнить. Вместо “CAR TODAY” надо бы написать “CAR TODAY, WRECK TOMORROW” — “Сегодня машина, завтра обломки”, а между словами последнего девиза вписать букву “N”, чтобы получилось “CARNAGE” — “бойня”, “истребление”, ибо аварии, которые они провоцируют и жертвами которых становятся, ужасны.

Я даже называю водителей “Марути” “марунатиками”, от слова “лунатик”. А Джордж, уныло провожая взглядом проносящиеся мимо коробчонки, обозвал владельцев “Марути” “паппиз”.

– “Puppies”? — переспросил я. — Щенки?..

— Ну да, — ответил Джордж. — Это значит — “Punjabi yuppies”, пенджабские яппи[49].

Следует отметить, что Джордж не слишком сердечно относился к своим соотечественникам, в особенности если те были богаты. Его отец был довольно известным адвокатом, но он умер, когда Джордж был совсем молодым парнем, а все наследство досталось сестре Джорджа, жившей в Калькутте (Джордж никогда не говорил, почему так вышло). Если Джордж не жаловался на голод или плохое самочувствие, не ел и не лечился или не болтал, он писал своей тетушке письма с просьбами о финансовой помощи ему и его семье (из шести человек).

— Только она не получает моих писем, а мне самому поехать к ней не по карману, — жаловался он.

— Почему же она не получает их? — спросил я, игнорируя его не слишком тонкий намек относительно оплаты авиабилета до Калькутты.

— Правительство вскрывает письма. Они тут вскрывают всю почту.

Впоследствии я обнаружил, что доля истины в этом обвинении была: некоторые письма действительно оказывались вскрыты, в особенности если было заметно, что в них что-то вложено. Считается, что почтальоны подворовывают… но кто и зачем станет вскрывать и тем более красть письмо с просьбой прислать деньги, было очень трудно представить.

А вот толстые пакеты из плотной бумаги, которые вскоре стали регулярно появляться на моем рабочем столе, приходили невскрытыми. В пакетах лежали глянцевитые буклеты, рекламирующие дорогие импортные автомобили — как выяснилось, это Джордж при каждом удобном случае просил автодилеров присылать мне такую рекламу.

— Джордж, тебе придется научиться любить наш “Премьер”, — сказал я ему. — Ни агентство, ни я сам не можем сейчас позволить себе новую машину.

— Но это плохо для вашего имиджа, сэр, — огорчился Джордж.

Было бы что портить. Проявить себя я так пока и не смог, а некоторое время назад один журналист опубликовал шутку, которая вообще-то была не для печати — я между делом попытался сострить, сказав ему, что поменял работу в США на работу в Индии, так как “моя карьера развивается в обратном направлении”.

Затем Джордж выложил на стол последний козырь:

— К тому же, сэр, ваша машина небезопасна.

— В каком смысле?

— У неё всё время отваливаются детали.

— Какие детали?!

— Важные детали, сэр.

С меня было довольно. Я был уверен, что это очередная попытка уговорить меня поменять машину.

— Раз так, то твоя работа и заключается в том, чтобы поставить эти детали на место, а самое главное — сделать так, чтобы они больше не отваливались.

— Да, сэр, — согласился он с несчастным видом.

Хотя Джордж терпеть не мог “премьер”, обычно он водил его достаточно осторожно. Помимо всего прочего, его габариты заставляли Джорджа двигаться без излишней спешки. Но вот однажды утром, по дороге в офис, Джордж вдруг резко вильнул в сторону — насколько я мог судить, безо всякой на то причины.

— Что случилось? — спросил я.

— Там на дороге была тряпка, сэр!

— Тряпка?.. — переспросил я и обернулся, ожидая увидеть нечто по меньшей мере с хороший ковёр величиной. Причем свернутый (иначе зачем объезжать?). Но там укладывался на асфальт голубой лоскуток размером с носовой платок, подброшенный потоком воздуха от нашей машины. — Послушай, Джордж, ведь эта тряпочка никак не могла повредить нашей машине.

— Машине не могла, сэр, — согласился Джордж. — Но она могла убить нас.

Он принялся объяснять, что согласно старому поверью — а Джордж, разумеется, верил всем старинным поверьям, — если кто-то находится при смерти, домочадцам следует обтереть тело умирающего тряпкой и выкинуть её на дорогу в надежде на то, что проехавший по этой тряпке подхватит болезнь, забрав ее у больного.

— Бабушкины сказки, — отмахнулся я.

На следующий день я заболел.

* * *

Врач, явившийся ко мне по вызову, выглядел индийской версией Ральфа Лорана[50]. Как бы для дополнения сходства он был с головы до ног облеплен ярлыками “Поло”. У большого зеркала в коридоре доктор задержался, полюбовался собой, пригладил смазанные маслом волосы[51] и улыбнулся своему отражению.

— Ну, чем вы больны? — спросил он, придвигая кресло к моей кровати.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Я, собственно, потому вас и вызвал.

— Разумное решение, — одобрил он, блуждая взглядом по комнате и в конце концов остановив его на моей электронной пишущей машинке. — Для начала мне нужна ваша температура, — заявил он. Мне — вероятно, из-за жара, — показалось, что он сказал “клавиатура”.

Расстегнув молнию кожаной сумочки, эскулап выудил из нее термометр и через пару минут уведомил меня, что у меня жар. То, что волосы у меня слиплись от пота, а кожа была горячее делийского асфальта, как будто подтверждало этот диагноз.

— Стул регулярный? — осведомился доктор.

— Я с него не слезаю. Я сосчитал все плитки на полу и стенках ванной уже раз тысячу.

Он очень профессионально хохотнул, завершив смешок деликатным кашлем.

— А вы давно в Индии?

Я попытался вспомнить, но и мое личное время, похоже, наглоталось транквилизаторов.

— Месяца два, кажется.

— Ну, так вы приехали не в то время года. Слишком жарко. Вашему организму трудно приспособиться к Индии.

— Если, говоря “организм”, вы имеете в виду и мой мозг — то так оно и есть.

Он улыбнулся.

— Мы начнем, так сказать, с нижней части вашего организма. Мне нужен анализ стула… — он добыл из сумки пластиковую баночку. — Пришлю к вам человека за ним…

Я представил себе несколько сюрреалистический образ гонца, летящего сквозь ночь в кабинке авторикши со скатологическим[52] сувениром от недужного иностранца.

Перед уходом доктор подошел к моей пишущей машинке и любовно оглядел ее.

— Вы купили её в Индии? — спросил он.

— Нет. В Гонконге.

— Весьма компактное устройство, — похвалил он. — Очень лёгкое.

Он взвесил машинку на руках, точно ожидая, что я скажу “да возьмите её себе, пожалуйста!”.

На другой день врач вернулся в новом облачении — но тоже с фальшивыми фирменными ярлыками, — и, как и накануне, начал с того, что полюбовался своим отражением в зеркале. Затем он уселся и объявил:

— Как я и предполагал, у вас амёбная дизентерия.

— Амёбная дизентерия?..

— Да, обычное дело в это время года. Жара, недостаток внимания гигиене… Но вы просто пейте как можно больше воды для предотвращения обезвоживания организма и принимайте вот эти лекарства, — он протянул мне три пакетика. — Впрочем, вы уже выглядите значительно лучше, — соврал он, чтобы ободрить меня.

— Зато чувствую себя значительно хуже.

— О, это всего лишь острое пищевое отравление. Денька через два вы будете в норме, — попытался утешить меня доктор, лаская взглядом пишущую машинку. Возможно, он надеялся, что я отпишу машинку ему по завещанию.

Пищевое отравление, оно же “делли-белли”[53], оно же “месть за Радж[54]” — это то “добро пожаловать”, которое Индия говорит всем впервые приехавшим в неё. Лёжа в постели и чувствуя себя лишь половинкой того меня, к которому я привык, я вспоминал свои трапезы за последние дни, пытаясь угадать, которая из них меня сгубила[55]. Основным возможным виновником мне представлялась свинина в кисло-сладком соусе в китайском ресторанчике. Дабы ускорить своё выздоровление, я принялся измышлять особенно зверские пытки, которым хотел бы подвергнуть владельцев ресторанчика в порядке личной мести.

Жизнь в самом большом индийском ресторане мира иногда может оказаться несколько утомительным удовольствием, и после бессчётных бирани и тандури[56] я возжелал кухни какой-либо другой страны. Поскольку в Дели очень мало иностранных ресторанов, выбор китайской кухни почти что предопределен. Вначале я заказал рыбу. В меню было довольно много рыбных блюд, и все — “фирменные”, но какое из них я бы ни называл, официант (не более китайский чем чизбургер) сообщал, что этого блюда сегодня нет. Причем “нет” не обязательно значило, что блюдо действительно отсутствует; когда я спросил официанта, почему, собственно, ни одного фирменного рыбного блюда нет, он гордо сообщил: “Сэр, вся рыба в Индии загрязнена!” — так что я заказал свинину, а мне подложили свинью.

* * *

Первым моим посетителем во время болезни стал наш художественный директор — бородатый и лысый бенгалец. Он все время поражал меня скоростью, с которой говорил. Наверно, сотни слов в минуту. Я уверен, что он мог бы рассказать всю “Рамаяну”[57] меньше чем за час. Из-за скорости, на которой он говорил, почти ничего понять было нельзя. Иногда только удавалось уловить отдельные слова — тогда можно было попытаться понять, о чём идет речь. За это свойство я про себя называл его Кыш.

— Амёбная… отец… навсегда…

— Ваш отец так и не излечился от амёбной дизентерии? — попытался угадать я.

— Печень… мозг… неизлечимо…

Я не стал уточнять дальше, решив отчего-то, что оставаться в неведении будет спокойнее.

— Ну, как на работе? — попытался я перевести разговор. Может быть, удастся больше понять?.. Ничего подобного. Он затрещал ещё быстрее.

— С ума… проблемы… срочно… уволился…

Я оставил попытки понять его, смежил веки и занялся изобретением новых кар для повара в китайском ресторанчике.

Пришёл навестить меня и Джордж. На нём был тесный удушливо-черный костюм и почти белые, только немножко пыльные, туфли. Чтобы придать ещё более официальный характер своему визиту, Джордж попытался укротить свои сердитые волосы доброй пригоршней бриолина (говорят, кстати, что он отлично продаётся в Индонезии — якобы там его намазывают на бутерброды). Он принес мне молитвенник — то ли в подарок, то ли в качестве зловещего предзнаменования.

— Я и моя семья молимся за вас, сэр, — проникновенно сказал он.

— Спасибо, конечно, но я вообще-то я пока не собираюсь умирать. У меня обыкновенная дизентерия.

Он озабоченно покачал головой.

— У меня она тоже была однажды, сэр. Когда я был в армии. Стоит вам проглотить амебу, и вот она начинает расти у вас внутри. Растет, растет, растет — больше, и больше, и больше!..

При этом он все шире, и шире, и шире разводил руки — получилось, что амеба у меня внутри размером примерно с овчарку.

— Что, неужто правда?

— Да, сэр. Вам надо пить ласси[58]. Много-много ласси.

— Терпеть не могу ласси.

— Так я скажу жене приготовить его сегодня. А завтра привезу вам… — Он ненадолго замолчал. — Сказать по правде, сэр, мне тоже нездоровится.

— Очень жаль.

— Я всё думаю, сэр, что если я всё-таки задел ту тряпку на дороге? С двоюродным братом моей жены была такая же история. Он весь пожелтел и всё трясся, всё трясся. Так никогда и не выздоровел полностью.

— Ну, с тобой-то всё будет в порядке.

Чего мне не хватало, так это двух больных в этой комнате.

— Может быть, сэр, у меня громовая болезнь, — продолжил Джордж, явно надеясь на то, что ему окажут какую-нибудь медицинскую помощь.

— Громовая болезнь? Что это?

— Мне про неё рассказал тот водитель, которого вы зовете Умм. Это вроде заразной депрессии. Ею можно заразиться от несчастного человека.

— По-моему, он тебя дразнит, — сказал я, изображая душераздирающий зевок. — Впрочем, спасибо, что зашёл навестить. Ты очень меня подбодрил.

— Не за что, сэр, я это сделал с удовольствием, — ответил он, не замечая моей иронии. — Я завтра опять приду. Принесу ласси.

В конце концов я всё-таки выздоровел, даже не пришлось пить ласси. Правда, я несколько изменился внешне. Меня стало меньше, особенно меньше стало лица и волос. Я заметно похудел. Не только моя карьера понемногу пропадала — понемногу пропадал я сам.

* * *

Индия не сломана, она на ремонте

Счёт за мое проживание в отеле мало-помалу становился основной статьёй расходов агентства. Мне пора было найти себе жильё. И хотя цены на жильё и арендная плата в Дели не так высоки, как, например, в Бомбее, самом дорогом городе мира — дороже Токио и Нью-Йорка! — все же “астрономические” было бы правильным определением для них. Кроме того, большинство арендных договоров и договоров о покупке заключаются в нарушение закона, с огромными суммами в твёрдой валюте, переходящими прямо из кармана в карман[59]. Наконец, при аренде жилья домовладелец требует арендную плату на два года вперед!

Завышенный и всё растущий спрос на жильё создал теневой мир бессовестных спекулянтов, посредников и дилеров. Мне как-то сказали, что в одном только Дели больше брокеров, чем где бы то ни было ещё в мире; в одних только южных пригородах — больше шести сотен! ещё одно первое место в мире, и опять — сомнительная честь…

Г-н Джи Пи Сингх[60], посредник, которого порекомендовали мне в нашем агентстве, сообщил мне, что имеет диплом бакалавра по операциям с недвижимостью — он закончил Флоридский университет. Говорил по-английски он крайне медленно, тщательно выговаривая слова, точно сомневаясь, достаточно ли знаю английский я и смогу ли я его понять.

— Итак, в какой именно части города вы предпочитали бы проживать, мистер Кей Ли?

Я достаточно успел пожить в Дели, чтобы осознать, насколько важно иметь “хороший” адрес. “Хороший” адрес может превратить вашу визитную карточку в кредитную… а может, не только вашу, но даже и мою… К этому времени оборот нашего агентства упал, а новые клиенты не спешили обратиться к нам — и я начал надеяться на то, что мне, может быть, удастся найти новых клиентов среди новых соседей или среди знакомых и партнёров новых соседей… “Считайте мой переезд просчитанным деловым маневром”, — сказал я своему индийскому партнёру. Он только уставился на меня невыразительным взглядом. Что-то в последнее время он все чаще смотрел так на меня.

В Дели есть четыре района, где я мог бы, вероятно, найти в соседях потенциальных клиентов: “Паппиленд” — почти все “паппи” живут стаями в новых анклавах и колониях[61] типа Большого Кайлаша, Панчшила-парка или Дифенс-колони — там “пенджабские яппи” сосали контрабандное французское вино, гоняли на москитоподобных “Марути” и часами пялились в телевизоры с “лучшими” программами спутникового телевидения. Правда, “паппи” были скорее аудиторией для нашей рекламы, чем её заказчиками. Это был зарождающийся средний класс “величайшего потенциального рынка”. А мне для успеха нужны были знакомства слоем выше.

Второй вариант респектабельного адреса — “Диплолэнд”, то есть ареал обитания дипломатов: Васант Вихар, Вест-энд, Шантиникетан или, если у них хватает на это средств — Лоди-Эстейт, Джор-Багх и Гольф-Линкс. Впрочем, по здравом размышлении и эта возможность была не тем, что надо: дипломаты, — хотя большинство из них не более чем клерки с диппаспортами, — пользуются полным дипломаталкогольным иммунитетом (то есть пьют строго в своем кругу), и хотя кое-кто из коммерсантов-экспатриотов[62] сумел внедриться в их ряды, у меня на то шансов практически не было.

В-третьих, был “Заборленд”, обиталище богатых изоляционистов; бегущие общества куркули покупали или снимали окружённые колючим кустарником коробки “современного дизайна” далеко за городом, на самом краю пустыни — сами они эвфемистически называли эти вольеры “фермами”, хотя единственным скотом на них были сторожевые псы, а единственными посевами — газоны. Нет, слишком далеко — и никакой возможности сойтись с соседями на короткой ноге.

Элита — политиканы, крупные чиновники, генералы промышленности, богатые спекулянты недвижимостью, кое-кто из послов, да ещё проживающие в Дели богатые индийцы, постоянно проживающие за рубежом (то есть с иностранным подданством) проживают в Хозяйленде, “эксклюзивном” районе возле Акбар-роуд и в самом центре столицы. Эти люди, и без того неплохо защищённые своим местом в общественной и политической пирамидах, окружают себя телекамерами и сигнализацией, псами ростом с доброго осла, прожекторами, колючей проволокой и недремлющими вооружёнными чаукидарами[63]. Мытьем, катанием и вообще любыми, часто не самыми джентльменскими, путями они влезли к самой верхушке одной из самых закрытых в мире элит, и никто не мог бы отнять у них эти места или выбить их с этих мест.

Вот тут-то мне бы и надо поселиться.

* * *

“Белый дом” был новым многоквартирным сооружением (уже довольно серым) на окраине Хозяйленда. Когда мы въезжали в его ворота, Джи Пи Сингх сообщил мне, что это уникальное здание.

— Многоквартирные дома — вообще редкость в Дели, — объяснил он, — а это ведь дом повышенной комфортности. Тут есть плавательный бассейн, оздоровительный клуб, подключение кабельного телевидения, круглосуточная охрана и даже собственное энергоснабжение! Он сделал паузу, чтобы я сумел осознать эти сказочные блага, а затем вбил последний гвоздь: — Кроме того, тут живёт несколько кинозвезд.

Это звучало обнадёживающе: в Индии к кинозвездам относятся почти как к живым божествам. Да с такими соседями клиенты на коленях будут умолять меня принять их заказы!..

Почему только снаружи кажется, что ни один этаж этого довольно облезлого здания не занят?

— А с виду как будто тут никто не живёт, — осторожно сказал я.

— Внешность бывает обманчива, — загадочно и многозначительно сказал Джи Пи Сингх. — Пойдёмте, взглянем на ваш новый дом.

Самая уникальная особенность “Белого дома” заключалась, как я выяснил сразу после переезда, в том, что он одновременно достраивался и распадался на части. Кроме того, во время планирования было получено разрешение на строительство восьмиэтажного здания, а строители — видимо, увлёкшись, — добавили ещё четыре, из-за чего повестки, постановления, предписания и запреты текли рекой и дом вообще могли в любой момент снести. Конечно, Джи Пи Сингх ничего этого мне не сказал — он с энтузиазмом показывал мне голую и пустую квартиру на втором этаже, единственной художественной особенностью которой была страховидная хрустальная люстра в гостиной — слава богу, хоть не такая огромная, как у производителя кокосовых матрацев в его ложе для отбывающих в рай.

— Домовладелец сказал, что оставит люстру в вашей квартире! — гордо сообщил Джи Пи Сингх.

— Мудрое решение. Он, видимо, человек со вкусом, — отозвался я.

Не заметив мой сарказм, он раздвинул стеклянные двери на балкон. Одна из них тут же соскочила с полозьев, и её так и не удалось больше вставить на место, несмотря на усилия целой бригады. То есть вставить вставили, но криво — она больше не закрывалась до конца.

— А какой вид! — заметил мой Вергилий[64].

Несколько минут мы молча смотрели на чахлые, гибнущие деревья и маленькую, но явно намеренную расти и крепнуть кучку лачуг.

— На джугги[65] внимания не обращайте, — добавил вдруг посредник, причем его речь потеряла неспешность и важность. — Тут жили строители. Которые строили этот дом. Теперь стройка окончена, они скоро уйдут.

(Довольно скоро стало ясно, что обе части этого утверждения были неверны: стройка не была закончена, а лачуги никуда не исчезли).

Видеть нищету так близко от себя, фактически жить, нависая над нищетой, не очень приятно. Помнится, Марк Тулли[66] в предисловии к одной из своих книг написал, что когда его спросили, как он борется с бедностью, он ответил: “С ней приходится бороться не мне, а бедным”.

— А тут не найдется квартиры повыше? — спросил я. — Уж если жить в многоэтажке, так пусть уж вид будет пошире!

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Это, видите ли, очень престижный адрес.

Затем он добавил в типичном стиле коммивояжёра, на своей прежней малой скорости:

— Это — последняя свободная квартира. Вам надо принять решение незамедлительно, иначе она уйдет к другому покупателю.

— Покажите мне бассейн, — попросил я.

— Разумеется.

Мы спустились в вестибюль, сейчас более похожий на стройплощадку, и вышли к бассейну. Бассейн был наполнен до половины, поверхность воды кисеей покрывал слой дохлых насекомых. Крепкий молодой человек подошел к нам и поздоровался.

— Привет! Я тут работаю спасателем! — гордо объявил он.

— Отлично. Значит, это вы будете меня спасать, когда я начну тонуть?

Он озадаченно посмотрел на Джи Пи Сингха.

— Нет, сэр. Я не умею плавать.

Еще одно противоречие. И ещё один знак свыше, что дом моей мечты надо бы поискать в другом месте.

— Пойдемте посмотрим оздоровительный клуб, сэр! — поспешно вмешался посредник. — Там установлено новейшее оборудование. Импортное, из Соединенных Штатов!

Действительно, на двери была табличка “ОЗДОРОВИТЕЛЬНЫЙ КЛУБ”, но она была единственным указанием на назначение жаркого и душного помещения без окон, очевидно и неприкрыто абсолютно пустого.

— Тут ничего нет, — заметил я.

Джи Пи Сингх оглядел комнату, потом обошел ее кругом и постучал по стене, точно надеялся обнаружить потайную дверь, за которой спряталось американское оздоровительное оборудование.

— Очень странно, — заметил он как бы сам себе. Затем он повернулся к спасателю и, как я понимаю, потребовал объяснений на хинди. Спасатель отвечал ему минут пять. Наконец, Джи Пи Сингх перевел:

— А, всё ясно. Задержка с доставкой, скорее всего из-за бюрократических проволочек. Впрочем, когда вы въедете, оборудование будет уже установлено!

Я по неопытности предполагал, что смогу переехать дня за два. Но на самом деле процесс растянулся на добрых два месяца. Сначала задержка вышла из-за неработающих кондиционеров. Это были новые установки, и надо отдать справедливость — подключили их буквально на второй день после подписания лизингового договора на них. Вероятно, изначально они работали, но уборщик сумел отодвинуть от стены один из них, и почти весь фреон тут же вытек, а пробки вспыхнули, как свечки. Правда, нет худа без добра: из-за короткого замыкания расплавилась пожертвованная мне домовладельцем хрустальная люстра (хрусталь оказался пластмассовым).

За старательным уборщиком явился электрик, явно сам страдающий от замыканий. Как известно, в любой стране найдутся ковбои, меняющие работу чаще и легче, чем перчатки. В Индии, как мне показалось, они обычно стараются сменить специальность на что-нибудь никак не связанное с тем, чем они занимались прежде. Просыпается такой утром, садится в кровати и заявляет с убеждённостью получившего откровение святого: “Сегодня я буду электриком!”. Вчера, заметьте, он был сантехником, а до того — автомехаником или даже рекламным агентом. Такая лихость в перемене рода занятий не только увеличивает повседневную анархию, царящую в обществе, но и позволяет организовать игру, которую я назвал “индийской рулеткой”.

В нее вообще-то играют не один месяц, у меня, правда, она отняла только два. Помимо времени, для игры нужно ещё не меньше чем шестеро других играющих и какое-нибудь неработающее оборудование, например, неработающий кондиционер. Или несколько неработающих кондиционеров. Разумеется, не следует рассчитывать, что все игроки соберутся для игры в одно и то же время; нет, так в эту игру не играют. В моем случае первым явился новообращенный электрик, который целую вечность менял сгоревшую проводку и пробки. Когда он закончил, электричество загорелось, но с ужасными скачками напряжения, и квартиру заполнил омерзительный запах электрического ската. Электрик заявил, что в этом виноват распределительный щит, не справляющийся с нагрузкой.

Распределительный щит, оказывается, можно было проверять только в присутствии домовладельца, а он уехал в Европу — спасаться от делийской жары, проедая уплаченный мною солидный аванс, — и в игре был объявлен тайм-аут до тех пор, пока не удастся найти его сына. Сына в конце концов разыскали, но он яростно настаивал на том, что распределительный щит в доме установлен самый новый и современный, а источник проблем — недостаточные мощность и напряжение поступающего в здание тока.

На этом этапе игра забуксовала. Менеджер здания, огромный бихарец, привел толпу народа из DESU — делийской электрической компании. Они горячо спорили, но не по-английски. Тут подоспел управляющий нашего офиса, Кришнан. Он объяснил мне, что согласно представителям DESU, с поступающим электричеством все в полном порядке (не считая того, что оно часто отключается), а в скачкáх напряжения виновато оборудование, то бишь кондиционеры.

Затем в игру включился поставщик бытовой техники, у которого были приобретены кондиционеры. Правда, он сделал это только после того, как ему пригрозили иском. Прибыв наконец на игровую площадку, он обследовал кондиционеры при помощи ласкового похлопывания их по бокам. При этом он бормотал нечто, звучавшее как мáнтра. Сей странный ритуал он завершил категорическим отрицанием своей ответственности — во всём виноват тот, кто установил и подключил кондиционеры, заявил он. Кажется, именно в этот самый момент я смирился с возможностью жить в отеле до конца своего пребывания в Индии — по крайней мере, там кондиционеры работали.

Прибыл отряд специалистов, устанавливавших кондиционеры и полил свежеокрашенные стены новой порцией фреона. Эти объявили виноватыми всех, кроме себя. Когда на них надавили, они сообщили, что провода были подключены неверно. Явился ещё один новорожденный электрик, позаимствовал у кого-то отвертку и сунул её в контакты. И выжег этим пробки не только в моей квартире, но и во всём здании.

— Вот видите! — воскликнул он. — Здание плохо сконструировано!

Шесть игроков, шесть выстрелов, шесть вариантов истины. Мне оставалось приставить дуло к виску, прокрутить барабан и нажать на спуск, сделав свой ход.

— В Индии все экспериментируют с истиной, — объяснил Кришнан, управляющий офиса нашего агентства. Действительно, даже Махатма Ганди назвал свою автобиографию “Мои опыты с истиной”, — правда, о кондиционерах он там не упоминает. Джи Пи Сингх, безусловно, поставил над истиной эксперимент таких масштабов, каким позавидовала бы и ядерная физика. В “Белом доме” не только не жили никакие кинозвезды — в нем вообще было занято только две квартиры, кроме моей. Причем в одной обитал просто некто, присматривающий за жильём в отсутствие хозяина-доктора, а в другой проживала пожилая особа, поспешно прятавшаяся всякий раз, когда видела меня. Похоже, мой “просчитанный деловой маневр” оказался матом, который я поставил сам себе.

В одно прекрасное утро Кришнан сообщил мне, что кондиционеры наконец работают.

— Долго же они были сломаны, — заметил я.

— Они не были сломаны, — возразил Кришнан. — Они просто были на ремонте.

По крайней мере, такая интерпретация истины звучала несколько более оптимистически.

* * *

Здесь это не действует

Пока я ждал, чтобы мое новое обиталище стало обитаемым, я все выходные тратил на то, чтобы как-нибудь прикрыть его раскалённую наготу. Выражение “поход за покупками” звучит тут особенно точно — чтобы купить нужную вещь, приходиться совершить настоящую экспедицию. Понятие “торгового центра” в Индии выглядит тонкой шуткой: любители ходить по магазинам имеют возможность выбирать из нескольких таких “торговых центров”, и почти все они выглядят одинаково — застроенный с трех сторон прямоугольник, четвертой стороной выходящий на дорогу. В центре этой площадки полоса выжженной земли символизирует газон, а почти все лавки и магазины вокруг площади предлагают совершенно одинаковые товары. В основном скобяные изделия и бытовую технику. Пару раз я натыкался на универсальные магазины, правда, отдел в них был всего один — и это был отдел скобяных изделий и бытовой техники.

На Хан-Маркете, этом Эльдорадо среди делийских рынков, мы с Джорджем приобрели телевизор, один из восьми миллионов цветных телевизоров в стране. Чтобы телевизору не было одиноко, я купил и стереосистему. Ее звали “THE POWERHOUSE 320 DBB”.

— А что такое “DBB”? — спросил я продавца.

– “Dynamic Bass Boost” — “Динамическое усиление низких частот”, — ответил он. — Эта система придает музыке очень мощное ударное звучание.

— Ударное?

— Да, сэр.

Но когда я купил несколько аудиокассет и попытался проиграть их на могучем “Пауэрхаусе”, то обнаружилось, что моя ударная музыка здорово растянута.

Тягучая ударная музыка.

Боб Дилан[67] в интерпретации “Пауэрхауса” звучал, точно слон, который объелся транквилизаторов и пытается трубить. Как пьяный бихарский слон, наглотавшийся транквилизаторов. Мне ужасно хотелось позвонить ему и дать послушать кассетку с комментарием: “Вот так ты звучишь в Индии, Боб!”. Жаль только, телефона в моей новой квартире не было. Да, оптимист мог бы сказать, что с этой стереосистемой музыку можно слушать дольше, чем играли ее музыканты, то есть вы получаете больше, чем рассчитывали; но вот поклонники классики, пожалуй, предпочли бы слушать Пятую симфонию Бетховена, а не Пятую с Половиной.

Телевизор не растягивал изображение и не делал его “ударным”, но его микропроцессор из-за скачков напряжения все время сбивался с настройки на каналы.

— А вот у меня телевизора нет, — сказал Джордж грустно, точно маленький мальчик. Он наблюдал за моими попытками настроиться на какой-нибудь канал. Мы убивали время, ожидая очередного игрока в индийскую рулетку — история с кондиционерами продолжалась.

— Не уверен, что он есть у меня, — ответил я. В этот момент мы случайно попали на какой-то спутниковый канал — Робин Лич с подобострастным видом брал интервью у закатывающейся эстрадной звезды в её (точнее, его — эта звезда была мужского пола) скромном миллионерском дворце.

— Ого! — воскликнул Джордж. — Ведь так все в Америке живут?

Его реакция заставила меня задуматься о том, какое впечатление оказывает вторжение спутникового телевидения в жизнь отдаленных сельских общин. Мне говорили, что даже самые глухие деревни сейчас имеют хотя бы один общественный телевизор и спутниковую тарелку. Для этих невинных душ в ролике с Мадонной на канале МТВ или интервью, которое Фил Донахью берет у какого-нибудь трансвестита в мини-юбке всё чуждо, кроме разве человеческой фигуры… да и та обычно имеет кожу другого оттенка и говорит на непонятном языке.

Тут я вспомнил историю, которую мне рассказали в русском ресторане в Хельсинки. В год особенно суровых репрессий в СССР несколько латышей сумели на лодке пересечь границу. Первой западной землей, к которой они пристали, оказался крохотный островок в Балтийском море, принадлежавшей датскому порнокоролю. Тот выстроил себе небольшой персональный рай — или, точнее, игровой центр для своего либидо. Латыши прошлись по его дому. Там на стенах висели гигантские картины на эротические сюжеты, повсюду были разбросаны порнографические фотографии, стоял телевизор с гигантским, как в кинотеатре, экраном — а потом они нашли ещё и кинозал. Многие предметы обстановки они даже не смогли узнать. Наконец, они достигли главной спальни: черные стены, зеркальный потолок, необъятная круглая кровать и открытый шкаф, набитый хлыстами, цепями и кожаной сбруей. Так вот, те латыши решили, что попали в типичный западный дом. “Западный мир”, который спутниковое телевидение — вроде канала “STAR” — демонстрирует неискушенной аудитории третьего мира, столь же диковинен и нетипичен.

Кроме стереосистемы и телевизора мы купили электрическую духовку и холодильник. Духовка выглядела совсем как настоящая, но работала довольно своеобразно: когда я ее включил, она снаружи нагрелась сильнее, чем внутри.

— Понимаете, — объяснил Джордж, — на заводе никто не понимает, что за штуку он делает.

Я сейчас же вспомнил того немецкого туриста в баре, который говорил, что хотя многие в Индии говорят по-английски, они вовсе не обязательно понимают значение всех используемых ими слов. Впрочем, слова Джорджа не были безосновательными: приборы, инструменты и устройства конца двадцатого века зачастую производятся рабочими, которые живут и трудятся в условиях века девятнадцатого. Они не могут позволить себе приобрести собственные изделия, — а может, даже действительно не понимают, что именно делают. Производитель и его изделие принадлежат к разным временам, они существуют в двух различных реальностях — поэтому машина и человек тут не всегда подходят друг к другу. Что же удивляться, что у индийской рулетки столько участников.

Впрочем, некоторые критики возлагают вину за то, что индийская техника не всегда работает и что “потребительская революция” в Индии порой выглядит поэтому как бунт предметов потребления против потребителей, на вечное индийское “чалтá хэ!” — “сойдет!”.

Какова бы ни была причина такого положения дел, но когда привезли купленный мною холодильник, я уже почти ждал того, что снаружи он будет холоднее, чем внутри. Да, между покупкой и доставкой холодильник сменил цвет: я покупал обыкновенный, белый, а мне доставили неоново-зелёный, или, точнее, цвета желчи.

— Это не тот цвет, что я заказал, — заметил я типу, который привез холодильник.

— Совершенно верно, сэр, — согласился тот.

— Так почему же вы привезли не то, что я купил?

— Этот цвет более современный, сэр.

— Современный?..

Индийская логика вступала в конфликт с европейской. Я уже знал, что в таком столкновении мне не победить. Поэтому я сдался и взял холодильник расцветки лягушонка Кермита[68] — рассудив, что холодильник ядовито-зелёного цвета всяко лучше, чем вообще никакого холодильника. Поскольку в то время я полагал, что вот-вот переберусь из гостиницы в “Белый дом”, я решил сразу же заполнить холодильник, по крайней мере, приобрести какие-то продукты первой необходимости.

В Дели есть несколько супермаркетов западного типа, и на первый взгляд они совсем как настоящие, с рядами полок и с кассами на выходе. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что товары на этих полках примерно такие, какие, вероятно, можно найти разве что в русских магазинах — пакеты загадочных бурых комочков и ломтиков и пирамиды консервных банок с выцветшими этикетками. Даже если вы найдёте то, что вам нужно, нет никакой гарантии, что вы сможете извлечь содержимое из упаковки, не сломав ноготь, зуб или что-нибудь посерьезнее. В Индии вы можете получить в магазине коробку, которую не открыла бы и Пандора[69], или пластиковую бутылку, колпачок которой воображает себя Экскалибуром[70]. Моя жизнь в Индии прошла в сражениях с бутылками питьевой воды. Индийские упаковки — вызов, который грубая материя бросает человеческому разуму, силе и воле. Кроме того, следует учесть, что инструкции на товарах не следует принимать всерьез. Они придуманы лишь для того, чтобы подразнить пытливый ум покупателя. “ПОТЯНИТЕ ЗА ЯЗЫЧОК” — и язычок отрывается, а упаковка остается закрытой. “РВИТЕ ТУТ” — можете быть уверены, что пакет порвется в любом другом месте. “ПРОТКНИТЕ ЗДЕСЬ” — попробуйте-ка “проткнуть здесь” без набора инструментов или динамитной шашки! “ПОВЕРНИТЕ, ЧТОБЫ ОТКРЫТЬ” — вы побагровеете от натуги, но это будет единственным результатом безнадежной битвы. В Индии сумели придумать первые в мире потребительские товары, которые готовы лечь костьми, чтобы их не потребили.

* * *

Я смотрел по телевизору, как Билл Клинтон въезжает в Белый дом, а Америка празднует это событие. “Белый дом”, в который вселился я, воспринял мое явление как что-то вроде хулиганства, и провел соответствующие церемонии. Для начала, просто чтобы показать, кто тут хозяин, он заставил меня и Джорджа затаскивать пятнадцать моих сумок и чемоданов по лестнице — лифты вышли из строя. По стенам сбегали потоки воды, отчего торчащая наружу электрическая проводка шипела и искрилась. Когда мы с моим багажом воссоединились наконец в моей квартире, Джордж неожиданно возгласил самым благочестивым образом:

— Благослови Бог ваш новый дом, сэр!

— Пусть лучше Бог покарает того, кто его проклял, — угрюмо ответил я.

Хотя кондиционеры уже были не на ремонте, б(льшая часть холодного воздуха утекала сквозь незакрывающиеся стеклянные двери на балкон, а на потолке по-прежнему красовался безобразный черный шрам — память о принявшей огненную смерть люстре. Чтобы сделать атмосферу повеселее и как-то обозначить свое присутствие, я включил стереосистему, огласив квартиру звуками тягучей ударной музыки — “Лучшие вещи Элвиса Пресли, растянутый вариант”.

— Ну что ж, по крайней мере мебель уже всю доставили, — произнес я, пытаясь найти светлые стороны жизни. Я приобрел для своего нового жилища кровать валетного размера — то есть несколько меньше заказанного мной “королевского”, квин сайз, — со стандартным, жестким как доска матрацем из кокосового волокна. Правда, поставили эту кровать в гостевой спальне. Всю прочую мебель — кресла, диван, обеденный стол и стулья, — расставили в гостиной на манер театральной декорации. “СЕГОДНЯ И ЕЖЕДНЕВНО: ЧИЛЛИ-САХИБ[71] ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБСТВЕННУЮ ВЕРСИЮ ПЬЕСЫ “КАК ВАЖНО БЫТЬ СЕРЬЕЗНЫМ”[72]”.

Я сказал Джорджу, что мне прежде всего необходим душ, а потом мы съездим за бутылочкой шампанского. Надо же как-то отпраздновать новоселье. Между прочим я обнаружил, что прилегающую к моей спальне (не гостевой, куда поставили кровать, а той, в которой я собирался спать) ванную комнату покрасили в цвет мокрой глины. Опять мои пожелания были перетолкованы в соответствии с особенностями местного сознания. Я выбрал по альбому образцов цвет “Солнце Сахары” — цвет того дымчато-золотистого марева, какое висит обычно над Лос-Анджелесом. Но городской смог в местной интерпретации превратился в деревенскую грязь… а раздевшись и скорчившись под душем (который сконструировали то ли карлики, то ли для карликов), я обнаружил, что вода, в свою очередь, обратилась в пыль. Принимая во внимание водопады на лестничной клетке, это следовало считать очередным индийским парадоксом, на сей раз положительно выводящим из себя.

Мне говорили — и я не раз читал в газетах, — что на всем протяжении вечного делийского лета[73] с водой постоянно происходят перебои[74]. Ее не хватает, а когда и если вода всё-таки течет из крана, то заметную её часть составляют вирусы, микробы, амёбы, грязь, а также столько извести, что эта вода скорее пригодна для побелки стен, нежели для утоления жажды. Под ее воздействием зубные щетки начинают панковать — их щетина превращается в гребни-ирокезы, — а человеческие волосы попросту выпадают, и даже одна-единственная стирка обращает белую сорочку в бурое вретище[75]. Пытаясь пресуществить местную воду в нечто более-менее пригодное для питья, люди превращают свои кухни в алхимические лаборатории, тщась кипячением, процеживанием и фильтрованием обратить содержимое водопровода в заветный природный первоэлемент… вотще и втуне.

В агентстве мне посоветовали установить на кухне фильтр для воды “Аквагард”. Устройство было довольно обыкновенным, не считая его удивительной привычки всякий раз при включении насвистывать песенки “Веселого вам Рождества”, “Колокольчики звенят” или “Санта-Клаус подъезжает к городку”. Рождественские песни среди лета были очередным индийским контрастом.

Впрочем, при отсутствии воды в водопроводе от “Аквагарда” мне было столько же пользы, сколько рыбке от самоката.

Итак, немытый и расстроенный, я отправился с Джорджем покупать шампанское. Выруливая из ворот “Белого дома”, который я уже называл про себя не иначе как “Адский дом”, Джордж спросил:

— Сэр, вы уверены, что хотите купить шампанского? Пиво найти будет гораздо проще…

Индийское пиво я знал. Не все его марки так крепки, как “Тандерболт”, но все слегка отдают формальдегидом. Излишек этого пива дарит похмелье, которое уже никогда не проходит окончательно… может быть, именно поэтому на этикетках одного из сортов пива в Бангалоре я прочел, что “УПОТРЕБЛЕНИЕ ЭТОГО НАПИТКА РАЗРУШАЕТ ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ, ВАШУ СЕМЬЮ И ВАШУ СТРАНУ”. Индийское вино — тоже не та достопримечательность, о котором хочется упомянуть в письме родным. Два самых популярных сорта — “Боска” и “Ривьера” (звучит очень по-итальянски, правда?) состоят с виноградом в очень отдаленном родстве — это зелье в бутылках с завинчивающимися пробками является идеальным средством для бальзамирования заживо. А вот индийское шампанское, как ни странно, очень даже недурно[76].

Но я никогда прежде не пытался купить его в магазине. Думаю, и Джорджу не приходилось этого делать. Программа покупки шампанского, как и многих других товаров, включала длительные поиски. Лицензией на продажу спиртного обладают только магазины, называемые “Английские винные и пивные лавки”. Что в них такого английского, я так и не понял: у них нету соломенных крыш, над ними не развевается “Юнион Джек[77]”, в них не работают весельчаки-кокни[78]. Кроме того, в этих лавках не продаётся ничто из того, что бы бродило, перегонялось, варилось или настаивалось в Англии. С таким же успехом можно было обозвать их и бразильскими или албанскими винными лавками, — если бы дело было только в том, чтобы спихнуть ответственность на чужую страну. А впрочем, эти лавки могут быть руинами Империи, памятью о британском владычестве, как те белые линии на шоссе. Выглядит-то большинство из них и впрямь как руины: немногим больше дыры в стене с очень ограниченным выбором и длинными очередями небритых завсегдатаев.

Очередная аномалия: хоть эти лавки и зовутся “винными” и “пивными”, но ни вина, ни пива в них обычно найти нельзя — клиенты взыскуют быстрого утоления местным виски или ромом. Только в четвёртом магазинчике мы отыскали густо покрытую пылью бутыль шампанского.

— У вас найдется холодное шампанское? — спросил я.

— Это единственная бутылка, — последовал ответ.

Джордж сказал продавцу что-то на хинди, и тот неохотно обтер немного пыли с бутылки.

— Четыреста пятьдесят рупий, — сообщил продавец. То есть около пятнадцати долларов.

Джордж был потрясен. Ещё бы: на его глазах я выбрасывал сумму, какую он платил за два месяца аренды своего дома, на пыльную бутылку горячего и шипучего виноградного сока.

— Я не пью, сэр! — предупредил Джордж, когда мы ехали обратно.

— Правильно, тебе и нельзя. Ты же водитель.

— Я не пью даже после работы. От спиртного мозги прекращают работать.

— Что верно, то верно.

А разве не заслужили мои мозги небольшой отпуск после всех треволнений?

* * *

Пока нас не было, “Белый дом” готовил очередной зловещий сюрприз. Небольшая, но очень шумная толпа разгружала целый грузовик каких-то деревянных обрезков — прямо под окном моей спальни. Сперва я пытался игнорировать — потягивал теплое шампанское и пробовал заглушить грохот под окном, поставив свою тягучую ударную музыку на полную громкость. Но шум, стук и крики настойчиво пробивались ко мне — и в конце концов я не выдержал и бросился вниз.

Непонятно было, зачем и откуда эти дрова: “Белый дом” был монолитным бетонным сооружением, и все в нем было бетонное — полы, стены, потолки и лестницы. Многоэтажный бункер.

Очень скоро я выяснил, что никто из рабочих не понимает по-английски. Тогда я призвал на помощь неплавучего спасателя и для начала попытался узнать, что это, собственно, за доски.

— Деревянные, сэр, — абсолютно серьезно объяснил он.

— Да, я знаю, что доски делают из дерева. Но что они делают здесь и почему в десять вечера мне не дают отдохнуть?

Все расцвели улыбками, засмеялись, точно я на редкость удачно сострил. А на самом деле я уже вышел из себя… Хотя к этому времени мне пора было бы усвоить, что как раз этого позволять себе нельзя. На Востоке, если вы теряете терпение, собеседники просто улыбнутся и отвернутся. Это то самое “лицо” — которое ни в коем случае нельзя терять. Короче, оказалось, что мои вопли — это глас вопиющего в пустыне. Но по крайней мере, заставил ли я их угомониться? Ничуть не бывало. Минут через десять они снова принялись швырять доски, подняв ещё больший грохот, чем прежде. Пришла полночь, но они всё продолжали свой грохот, не обращая внимания даже на угрозы вызвать полицию. В два часа ночи[79] я перенес свои подушки в гостиную, кинул их прямо на пол, принял снотворное и, наконец, заснул в позе зародыша.

Снилось мне, будто я оказался на идиллическом пляже где-то в тропиках. Белый песочек, бриз тихо покачивает зеленые пальмы. Вокруг ни единой души. Настоящий рай. Я вхожу в теплую, чистую воду и плыву прочь от берега. Отплываю на полмили, и вдруг погода резко меняется: голубое небо затягивают черные тучи, только что безмятежный океан сереет, начинает волноваться. Сильное течение подхватывает меня и тащит в открытое море. В этот момент на берегу является человеческая фигура, и я принимаюсь махать рукой, пытаясь привлечь его внимание. Наконец он замечает меня и приветливо машет в ответ. “Спасите! — кричу я сквозь встречный ветер. — Тону!..”

В этот момент происходит наплыв, как при помощи телеобъектива, и я узнаю человека на берегу: это спасатель из бассейна “Белого дома”, и он улыбается и машет мне вслед, точно я — его лучший друг, уезжающий на поезде.

Кажется, я и проснулся с воплем “Спасите!..”. Оказалось, пока я спал и видел сны, прибыл ещё один грузовик с досками, и теперь его разгружали с ещё большим грохотом, чем первый. Вдобавок кондиционер опять не работал, а когда я, весь в поту, все ещё под действием снотворного, дотащился до душа, воды по-прежнему не было.

Самое время для отпуска — не только для моих мозгов, но и для меня в целом.

Утром, едва войдя в офис, я попросил Вики заказать мне билет в Гоа[80].

— Обратный можно не брать, — добавил я.

* * *

Коррупция на самом верху

“СРОЧНО УЛЕТЕЛ В ГОА”, — написал я большими буквами на листе бумаги и отправил это послание по факсу нашему партнёру в Бомбее, вслед за чем Джордж с необычно большой для себя скоростью отвез меня в аэропорт, словно спешил поскорее сбыть меня с рук.

— Гоа вам понравится, сэр, — пообещал он. — Там много христиан. Там почти все — христиане.

— Я вообще-то не в паломничество собрался, — заметил я. — Мне необходимо отдохнуть от ужасов “Белого дома”.

Мы остановились у перекрёстка, Джордж запустил пятерню в свои сердитые волосы.

— А вот у меня отпуска не было уже много лет, — пожаловался он.

— Вот и отдохнёшь, пока меня не будет, — утешил я.

Из-за того, что дело происходило в сезон муссона, в Гоа было не много христиан; там вообще почти никого не было. Я чувствовал себя единственным туристом в городе — и наслаждался этим почти целую неделю. Окно моего номера выходило на пляж, тревоживший меня своим разительным сходством с тем, что приснился мне перед поездкой. К счастью, вывешенные на пляже гирлянды красных флажков предупреждали о том, что купаться опасно. К несчастью, в отеле был факсовый аппарат, и когда я только-только начал отходить от всех своих стрессов, по мою душу пришёл удивительно решительный факс: “ПРИБУДЬТЕ В БОМБЕЙ К ЗАВТРАКУ”.

* * *

Бомбей мне вообще-то нравится. Это настоящий город, не то что Дели — сплошная окраина, занятая одной политикой. Бомбей — город-космополит, энергичный и уверенный в себе. Это — настоящие ворота в Азию[81]. Наш бомбейский офис работал куда успешнее делийского; большинство наших клиентов в Бомбее вели себя вполне профессионально, — достаточно сказать, что некоторые из них даже платили по счетам!

В Бомбей меня вызвали на встречу с потенциальным заказчиком, который вел свои дела из старой бомбейской тюрьмы. Правда, это массивное здание переделали под офисы, над ним все ещё витал сильный дух узилища.

Президент компании не пожелал встретиться с нами, хотя сам же и пригласил нас на встречу; вместо этого нам передали аудиокассету с его мыслями и препроводили в обшитый массивными деревянными панелями зал заседаний, — вероятно, некогда это помещение занимал начальник тюрьмы. Кассета, выданная нам, не была тягучей, хотя как раз унылому монологу заказчика не повредил бы некоторый комический момент. Зато она была ударной и скрипучей — типичный образчик бюрократического красноречия. Битый час мы слушали речь начальника, который оказался мастером самоповторов, королем банальностей и султаном велеречивости. Особенно запомнилась мне одна фраза, которую он повторил не один раз — что ему нужна реклама, которая “переживет историю”.

История его компании, в свою очередь, была довольно пестрой. Начиналась она как частная торговая фирма, принадлежавшая одной английской семье; затем в ней происходили многочисленные изменения, включая и переход фирмы к индийским владельцам, деятельность фирмы всё расширялась, охватывая разные, зачастую никак не связанные между собой области, от ловли океанического тунца до производства трехколесных авторикш[82]. Для того, чтобы выразить многогранность компании и соответствовать мечтам ее главы о вечности, я выбрал образ пирамиды. Неделю спустя мы вернулись в тюрьму с готовым планом рекламной кампании.

На сей раз мы встретились с президентом во плоти. Он оказался низеньким, аккуратно одетым человеком, который, пока мы объясняли свою концепцию рекламной кампании, усердно строчил благодарственное письмо министру. Только когда я встал, чтобы показать эскизы и дать пояснения, он обратил на нас внимание:

— Простите, мистер Кёрли, — перебил он меня, когда я поднял первый эскиз, — но я должен сообщить вам, что пирамиды уже использовались в прошлом.

Я был поражен. Ведь я спрашивал всех в нашем агентстве, и никто не припомнил рекламу с пирамидой.

— Кем они использовались, сэр? — спросил я.

Прежде чем ответить, он величественно обвел комнату взглядом.

— Египтянами.

За несколько лет до описываемых событий, в Куала-Лумпуре, я представлял рекламную кампанию для государственной авиакомпании. Среди выбранных мною слоганов был девиз “Золотое сердце Востока”. Как показало исследование, очень многие иностранцы более чем приблизительно представляют себе, как найти на карте Малайзию и не знают, что она состоит из двух территорий[83], так что моя рекламная фраза должна была, с одной стороны, намекнуть на местоположение страны, а с другой — подчеркнуть гостеприимство и комфорт, которыми авиакомпания по праву гордилась. Так вот, когда я прочитал этот слоган, меня перебил один из представителей авиакомпании:

— Сэр, боюсь, что эту фразу уже кто-то использовал.

— В самом деле? Мы проверяли везде, по всему миру… — попытался возразить я.

— Сэр! Вы что же, хотите сказать, что я лгу?!

— Вовсе нет. Просто мне интересно, кто же использовал этот девиз прежде.

— Оксфордский университет, Англия.

— Оксфордский университет?..

— Да, сэр! — Он выпятил грудь. — Я был в Оксфорде.

“Почти целый день?” — хотелось спросить мне. Вместо этого я осведомился, с какой стати Оксфорд вздумал бы объявить себя золотым сердцем Востока.

— Так вы называете меня лжецом! — вскричал мой оппонент.

Я покачал головой.

— Да нет же. Просто не могу понять, почему Оксфорд мог назваться золотым сердцем Востока. Он ведь довольно далеко от Азии.

— Этого, сэр, я не знаю, — но по крайней мере, как мы с вами только что установили, ваша фраза уже была использована ранее.

А я и не заметил.

Я покинул бомбейскую тюрьму озадаченный не меньше, чем тогда в Куала-Лумпуре, и сразу взял такси до аэропорта. Шел дождь[84], превращавший улицы в реки, а уличное движение в стоп-кадр. Водитель постоянно сворачивал на какие-то боковые дороги и всё время переспрашивал, во сколько вылетает мой самолет. Каждый раз, когда я называл время вылета, он цокал языком или говорил “ай-яй-яй!..”, отчаянно гудел сигналом и сворачивал в очередной переулок, отчаянно пытаясь выбраться из пробок. В аэропорт мы прибыли за пять минут до окончания посадки.

Единственная стойка регистрации была окружена разъяренной толпой. Я протолкался сквозь нее и протянул билет.

— На Дели? — спросил клерк.

— Да, но я уже почти опоздал! Поскорее, пожалуйста!..

Он улыбнулся. Было очевидно, что ничего страшного в моем опоздании нет. Тут же я узнал, почему:

— Сэр, боюсь, что ваш рейс задерживается на неопределенный срок по техническим причинам.

Как мне объяснили позже люди, постоянно летавшие “Индийскими авиалиниями”, это скорее всего следовало понимать, как “Ваш самолет разобрали на запчасти, которых вечно не хватает”.

– “Неопределенный срок” — это сколько? — спросил я.

— Простите?..

Толпа вокруг совсем расшумелась, так что и мне пришлось орать, чтобы он услышал:

— Вы сказали — “рейс задерживается на неопределенный срок”. Там, откуда я приехал, это означает, что рейс отменен.

С минуту он пялился на меня так, точно понял, что я приехал из другой галактики.

— Нет, нет, сэр. Рейс не отменен, а задержан. По техническим причинам.

— Понятно. Позвольте узнать, а по каким именно?

— По техническим.

Я ощутил, как меня опутывает знакомая индийская веревка — и укрылся в зале для “Ви-Ви-Ай-Пи”, то есть “очень-очень важных персон”. Я, как иностранец, уже был в принципе достоин права считаться просто “очень важной персоной” — “Ви-Ай-Пи”, а задержка рейса, рассудил я, должна давать мне право на второе “Ви”, наравне с членами правительства, губернаторами и министрами штатов[85], главами правительственных департаментов, премьер-министры в отставке, важные шишки из военного ведомства, обитатели Хозяйленда и современные моголы. Во всей Индии (но далеко не всегда — за ее пределами) к “дважды-очень-важным” относятся чуть ли не как к божествам. Им кланяются, к ним подлизываются, их всячески ублаготворяют — и продают им свою гордость за их благосклонность и, разумеется, за их подачки.

Стать “дважды-очень-важным” не так-то дешево. Скажем, кресло в парламенте может стоить около четырех миллионов рупий[86]. Впрочем, вместе с властью приходила и возможность не только вернуть эти деньги, но и заработать еще. Отсюда взятки; по слухам, без них порой не обходится даже на самом-самом верху власти.

Харшед Мехта был одним из самых разговорчивых и обожающих публичные выступления и дискуссии организаторов знаменитого мошенничества 1992 года на бомбейской фондовой бирже. Позже он произвел фурор, заявив, будто ему пришлось дать премьер-министру взятку в один крор[87] рупий (триста тысяч долларов), чтобы “раздуть фонды своей компании”. Циники возражали, что премьер должен был бы обойтись дороже. С ними спорили те, кто полагал, что Мехта попросту пытается вызвать сочувствие к себе накануне судебных слушаний. Как бы то ни было, а шуточки в адрес доходов премьер-министра Раджешвара Рао были довольно популярны.

А здесь я встретил “дважды-очень-важного” иной породы. Позже, правда, я понял, что он сплел паутину фаворитизма вокруг самых разнообразных своих интересов. Вед — так его звали — был ещё крупнее, чем мой шофёр Джордж. Он вошел в зал для “Ви-Ви-Ай-Пи” минут через двадцать после меня, огромный, одетый в облегающий костюм-сафари. Небрежным жестом отослав свою свиту, он немедленно представился мне на очень правильном английском и спросил, не хотел ли бы я выпить.

— Благодарю, я бы не прочь, но тут нет бара, — ответил я. Действительно, в зале не было ничего для коротающих время важных-преважных особ, кроме пары десятков кресел и нескольких удручающе скучных журналов.

— Мой юный друг, — заулыбался он, — что-что, а это-то мигом!

Он щелкнул пальцами, и немедленно к нему подлетел готовый к услугам дежурный.

— Два стакана, — велел Вед. — Наполнить оба наполовину, холодной водой. — заметив мое колебание, он уточнил: — Бутылированной водой.

— Очень любезно с вашей стороны, — поблагодарил я, хотя, разумеется, надеялся на что-нибудь покрепче воды. Вед величественно кивнул. — Вы тоже в Дели?

— Несомненно, — ответствовал он.

— Как вы думаете, надолго задержали рейс?

— Полагаю, что теперь, когда я приехал, — уже ненадолго.

Мне приходилось слышать, как “дважды-очень-важные” относятся к внутренним авиалиниям как к своим частным самолетам, задерживая вылет, как им удобно, заставляя менее важных пассажиров отказываться от мест, даже иногда меняя маршрут. Но те немногие “дважды-очень-важные”, которых я встречал ранее, были раздутыми от чувства собственной важности и держались отчужденно; Вед тоже был важным, раздутым, — но никак не отчужденным. Мне стало любопытно, чем он зарабатывал на жизнь.

Служащий вернулся с двумя стаканами воды; за ним следовал чиновник из начальства аэропорта — тот сладко улыбался, кивал, поставил перед нами столик.

— С вами обращаются прямо как с королем, — заметил я.

— Они все хотели бы знать то, что знаю я, — загадочно ответил Вед. Он открыл свой кейс и долил стаканы до краев чем-то — я не видел чем именно.

— Позволю себе предложить вам виски по-настоящему весьма отменного качества, — сказал он, передавая мне стакан.

Я попробовал. Он был прав насчет качества.

— Ну, скажите-ка — что это за виски, по-вашему?

Я сделал ещё один глоток. Вне всякого сомнения, это был лучший шотландский виски, “single malt”[88]. Так я и сказал.

— Что “single malt” — верно. Но Шотландия ни при чем.

Он продемонстрировал бутылку. Индийское[89].

— Компания принадлежит вам? — продолжал любопытствовать я.

Он улыбнулся в стакан.

— Я получаю от нее некоторый доход, — назовем это так.

— Тогда, э-ээ, Вед, — собственно, чем вы занимаетесь?

— Организую возможности, — вновь улыбнулся он.

Прежде чем я успел уточнить, какие такие возможности он организует, к нам вернулся елейно-медовый чиновник и сообщил, что наш самолет готов и начинается посадка. Итак, в том случае, когда Вед летит данным рейсом, “неопределенный срок” равен менее чем одному часу.

Мы оба прошли контроль службы безопасности так, как и положено “дважды-очень-важным” — то есть вообще не проходили никакого контроля. И вставать в очередь на посадку, конечно, не понадобилось: остальные пассажиры уже сидели в самолете. Мы уселись в салоне бизнес-класса, и стюарды со стюардессами наперегонки кинулись к Веду. Причем выглядели все они так, словно перед посадкой их пытали и пообещали пытать снова, если они улыбнутся не так, как надо.

Самолет поднялся в небо, и Вед подсел в соседнее кресло. Точнее, он намеревался сесть в соседнее кресло, но из-за своих размеров ему пришлось поднять подлокотник и занять заодно половину моего сиденья.

— Так, значит, вы работаете в рекламе, — сказал он, разглядывая мою визитную карточку.

— По крайней мере, работал, когда выезжал в Индию из США.

Он хмыкнул.

— Возможно, мы бы могли немного поработать вместе, — сообщил он, постукивая уголком моей карточки по своему стакану. — Я хотел бы организовать рекламу этого великолепного виски на Ближнем Востоке.

— Могут возникнуть осложнения, — заметил я.

— Какие?

— Ну, они ведь мусульмане.

— Ведь “Стар Ти-Ви” на Ближнем Востоке принимают, разве не так?

Я кивнул.

— И на этом канале реклама алкоголя не запрещена, так?

Я снова кивнул.

— Значит, никаких осложнений.

— Так вам нужен рекламный ролик для телевидения?

— Вот тут я не вполне уверен. Дело в том, что эти ролики слишком короткие. Пожалуй, я бы предпочел спонсировать телеигру, нечто вроде “Точная цена”.

— Телеигру? Боюсь, “Стар” не разрешит вам спонсировать собственную программу.

— Ну, это уже чисто технические сложности. Когда есть желание, друг мой, найдутся и способы….

Он сделал глоток из стакана и ласково положил руку мне на запястье.

— Разумеется, мой друг, если я дам вам такой заказ, я ведь вправе буду рассчитывать на скромный знак внимания, не так ли?

— Знак внимания?..

— Ну да, на определённое выражение благодарности — понимаете?

Я понял, что сижу рядом с большим и толстым оксюмороном — надутым бизнесменом, который рассчитывает, что я заплачу ему за то, что буду работать на него!

— Я, право, озадачен, — ответил я наконец. — Если мы заплатим вам за то, что выполним ваш заказ, откуда же мы возьмем доход?

— Доход!.. Мой юный друг, в этой стране никому не хочется заявлять о своих доходах, иначе налоги вас просто уничтожат.

— Я имею в виду доход в более широком смысле. Проще говоря, как же мы заработаем на вашем заказе?

— Поживите здесь подольше, и поймёте, что то, с кем вы знакомы, куда важнее того, сколько вы зарабатываете. Вы почешете спину мне — а я вам. Услуга за услугу. Вы улавливаете смысл?

— Ну, хм, в определенном смысле…

Он вновь наполнил наши стаканы — в пятый или уже шестой раз, и я уже перестал улавливать смысл в чем бы то ни было.

— Позвольте мне пояснить свою мысль притчей, — сказал Вед. — Некий бедный крестьянин пришёл к мелкому клерку в городке, чтобы получить официальную бумагу. Клерк попросил за ускорение работы пять сотен рупий. Крестьянин пришёл в ужас: “Пять сотен! У меня нет таких денег! Это ведь больше, чем я зарабатываю за целый месяц!”. Клерк вошел в его положение и сократил сумму до одной сотни. “Но я не могу дать и этого!” — сказал крестьянин. Тогда клерк попросил хотя бы полсотни. “У меня вообще нет денег! Ведь без вашей бумаги я вообще не смогу ничего заработать!” — взмолился крестьянин. Но клерк хотел получить хоть что-то, причем немедленно. Он задрал рубашку и повернулся спиной к фермеру. “Видишь — меня комар в спину укусил? — сказал он. — Так вот, почеши мне спину!”.

— Интересная история. Только я не понял, она порицает коррупцию или одобряет ее?

— Мой юный друг, — ответил он, — скажите, зебра — это черное животное с белыми полосками или белое с черными?[90]

Я стремительно терял нить разговора.

— При чем тут зебра?

— Всё дело в интерпретации. В вашей стране чаевые дают, если удовлетворены оказанной услугой. Я верно говорю?

— Да.

— Так вот, а мы предпочитаем платить заранее, чтобы услуга была оказана наилучшим образом, к нашему удовлетворению. Он одним глотком допил стакан. — Это цена бизнеса. Чтобы заработать, сперва надо сделать определенные вложения.

— Но на Западе принято давать чаевые только официантам, таксистам и подобным людям. Подмазывать министров, бюрократов и инспекторов полиции официально не полагается!

— Вот, может, и напрасно.

Нашу дискуссию прервал улыбающийся стюард, подавший ужин. Вед отмахнулся от своего ужина, как от комара, а мой оглядел с чисто научным любопытством.

— Я бы предложил вам съесть вместо всего этого вашу салфетку, — заметил он. — Безо всякого сомнения салфетка вкуснее и питательнее этой дряни.

— К тому же салфетка — явно вегетарианское блюдо, — добавил я.

Через пару минут Вед оставил меня ковыряться в ужине и втиснулся в кресло подле другого пассажира, наполнил ему стакан и, я уверен, повел дело к успешному взаимопочесыванию спин.

До самой посадки мы с Ведом больше не беседовали. Он положил глаз на более крупную добычу. Но, когда мы выходили из Делийского аэропорта — где Веда ожидала очередная толпа поклонников, — он сказал:

— Подумайте над моим предложением. А до тех пор, если вам что-то понадобится — я имею в виду всё, что угодно, — позвоните мне.

* * *

Почти два десятилетия назад журналист Джеймс Камерон написал: “Для всех, кто пишет об Индии, коррупция — это клише почти такое же обязательное, как голод; коррупция освящена древнейшей традицией; никто не отрицает ее существования, более того, ее всеохватность и неистребимость — это почти что предмет национальной гордости: как индийские засухи — самые сухие в мире, голод — самый губительный, население — самое неуправляемое, — точно так же коррупция и взяточничество в Индии — самые всеобъемлющие и впечатляющие”. Через несколько абзацев он добавляет: “Считается само собой разумеющимся и не требующим доказательств, что любого чиновника можно подкупить, любой предмет потребления можно сфальсифицировать, на любом дефиците можно нажиться, любой контракт можно толковать как душе угодно и мошенничать с ним любым образом, любую привилегию можно купить, любую инспекцию — оспорить, а всякому бюрократу полагается платить не за то, что он даст ход вашему прошению, а за то именно, что он не будет чинить ему препятствий. Кажется, будто общественную мораль тут переключили, как рычагом передачи в автомобиле, в какое-то иное измерение, где действуют совершенно иные нормы”.

Я предположил, что и Вед так же “переключен” на другое измерение и живет по иным нормам. Подозрения мои подтвердились, когда я показал его визитную карточку одному из своих коллег в агентстве.

— Где вы познакомились? — спросил он, явно впечатленный именем на карточке.

— В зале для особо важных особ, “ви-ви-ай-пи”, в бомбейском аэропорту. Мы вместе летели в Дели. А чем он занимается? — в карточке Веда не было никаких намеков на род его деятельности.

— Он толкач. Самый крупный.

— И что же он толкает?

— Всё. Проталкивает сделки. Бизнес. Людьми, которые мешают, он тоже занимается. Он может протолкнуть что угодно.

Индийский крестный отец — может быть, индийский капо ди тутти капи[91]. Я попытался вспомнить, не сказал ли я тогда чего-нибудь лишнего, но беседа с Ведом скрывалась за завесой алкогольного тумана.

— Он говорил мне, что организует возможности, — припомнил я.

— Если бы он захотел, то мог бы организовать и мировую войну, — заверил мой коллега, все ещё в почтительном ужасе от моего знакомства.

Толкачи вроде Веда “работают” в самых высоких кругах, но для устройства дел более-менее обычных в условиях местной коррупции компании — и даже посольства! — прибегают к услугам толкачей более скромного ранга. Так, в нашем агентстве Кришнан — управляющий офиса — по совместительству выполнял функции толкача. Однако, будучи южанином, Кришнан обладал мягким и сдержанным нравом и не годился в соперники крутым пенджабцам из местных. Всякий раз он не столько проталкивал дело, сколько сам оказывался затолканным в угол…

По понедельникам он выдавал мне наличные на неделю — то есть ту часть моих суточных, какая мне причиталась наличными. Это была кипа многократно продырявленных, засаленных и истертых банкнот, сколотых вместе степлером на манер книжечек. Как-то, расписываясь в квитанции под загадочным названием SUSPENSE VOUCHER[92], я спросил Кришнана, как на хинди будет “коррупция”.

— Коррупция?.. — переспросил он так, словно впервые слышал это слово.

— Да, коррупция.

Он поскреб макушку, несколько раз вполголоса повторил слово по-английски и наконец нашел адекватный перевод:

– “Бхраштач(р”.

“Бхраш… та… чар”?..

Он покивал и поспешно добавил:

— Но это не про меня. Я не коррумпированный!

— Я и не сомневался, — заверил я. — Но, вероятно, нам — агентству — иногда приходится давать кому-нибудь взятку-другую, ну, чтобы что-то сделать?

— Нет, — категорически возразил он, — мы никому не платим!

Между прочим, это включало всех, кто бы ни присылал нам счета.

* * *

Телефонная история

После толстого человека в самолете я встретил худого человека, который желал обзавестись самолетом. Его звали Хари Дхуп, и он ждал меня в приемной нашего делийского офиса, когда я утром пришёл на работу, задыхаясь после подъема пешком на тринадцатый этаж (мне недоставало мужества пользоваться нашим катастрофическим лифтом). Ему не было назначено; а наше агентство он выбрал, как я выяснил, довольно эксцентричным образом.

— Я верю в силу чисел, — таинственно сообщил Хари Дхуп, когда мы уже сидели в комнате для совещаний (выполнявшей заодно функции кладовки и кабинета генерального менеджера). — Вот посмотрите: сегодня одиннадцатый день месяца. Я родился одиннадцатого числа одиннадцатого месяца. В одиннадцатом месяце родился и мой единственный ребенок. Только что я приобрел квартиру — на одиннадцатом этаже, — он взглянул на часы. — И несомненно, то, что сейчас почти одиннадцать часов одиннадцать минут — это самый благоприятный знак. Как видите, господа, одиннадцать — мое счастливое число. Вот почему я искал рекламное агентство, в названии которого было бы одиннадцать букв!

Вообще-то мы всегда старались привлечь клиентов творческой манерой, умелым маркетингом и пониманием запросов и нужд клиента. “Правильным” числом букв в названии мы заполучили заказ, вероятно, впервые не только в нашей истории, но и во всей истории рекламного дела.

Г-н Дхуп намеревался создать авиакомпанию. Обычное дело — только ленивый не пытался создать авиакомпанию после того, как правительство открыло небо всем желающим, отменив монополию “Индийских авиалиний”. Некоторые выживали, прочие увядали и исчезали.

— У меня есть влиятельные люди в Европе, которые поддерживают меня, — сообщил нам г-н Дхуп, хотя в детали вдаваться не пожелал. — Я намереваюсь создать первую внутреннюю авиалинию Индии, полностью отвечающую международным стандартам. Все мои пилоты будут из Европы. Стюардессы — из Малайзии. Кухня и вина высшего уровня. Я даже стану доставлять пассажиров бизнес-класса в аэропорт и из аэропорта на лимузинах.

— Сколько самолетов будет в вашей компании? — спросил я, ожидая услышать, естественно, “одиннадцать”.

— По этому вопросу мы сейчас ведем переговоры. Я намерен приобрести самые современные лайнеры. Нет смысла создавать новую авиакомпанию со старыми самолетами.

— А на каких маршрутах вы будете работать? — спросил один из наших сотрудников.

— В настоящее время мы рассматриваем маршруты и расписание, отбирая наиболее действенные и выгодные, — сообщил заказчик, не утруждая себя конкретными деталями и становясь всё более похожим на нашего типичного клиента.

— Кажется, вам предстоит ещё много работы, — осторожно заметил я.

— Поверьте, всё будет сделано очень быстро.

Зная об Индии то, что знал о ней я, в это было, мягко говоря, трудно поверить. Поэтому мой следующий вопрос был более чем естественным:

— А вы сами живете в Индии?

— Нет. В Лондоне. Я — НР[93].

“Нереалист”, — записал я в блокнот.

— Итак, что мы можем для вас сделать? — спросил наш генеральный менеджер.

— Прежде всего, господа, мне нужен хороший логотип. Чтобы я мог сделать визитные карточки, бланки и конверты.

— У вас уже есть имя для вашей авиакомпании?

— Жду ваших предложений.

— Как жаль, однако, что уже есть “Вёрджин”, — заметил я, пытаясь быть не слишком циничным[94].

— Вы знаете Ричарда Брэнсона? — спросил вдруг г-н Дхуп.

Я такого не знал[95].

— Так вот он мой очень хороший знакомый, — гордо сообщил г-н Дхуп, оглядывая нас с таким видом, словно ожидал поздравлений по этому поводу. Не думаю, чтобы кто-то из нас прежде слыхал об этом Брэнсоне.

Хотя нас с г-ном Хари Дхупом не связывало общее знакомство, кое-что общее у нас всё же было: британский паспорт и квартира в “Белом доме”. Свою квартиру на одиннадцатом этаже г-н Дхуп купил именно там. Я уже знал, а ему только предстояло выяснить, что это было на три этажа выше дозволенных восьми. Забавно: я въехал в “Белый дом” в надежде найти клиента, и вот я нашел клиента, который въезжал в “Белый дом”. А впрочем, был ли он действительно клиентом? Авиакомпания без названия, без самолетов, без маршрутов и, вероятно, без сотрудников… это звучало не слишком обнадеживающе.

* * *

Пока я был в Гоа и Бомбее, Кришнан сыграл ещё несколько партий в индийскую рулетку и выиграл для меня кондиционеры — они снова работали. Кроме того, у меня наконец была вода в кране. Правда, струйка имела цвет жидкого чая, а после душа мои волосы торчали во все стороны иглами, сделавшись на вид и на ощупь “сердитыми”, как у Джорджа… но она была жидкой и “Аквагард” на кухне более или менее с ней справлялся. Прохладный воздух и вода в кране — что ещё нужно для ощущения возвращения к цивилизации?

Только телефон.

— Телефон вам поставят через два года, — сообщил мне как бы между прочим Кришнан, когда я пытался выдумать название для авиалинии г-на Хари Дхупа. Кришнан сиял от гордости: ему удалось сократить обычный срок ожидания с десяти лет до двух.

— Два года? Но я к тому времени уже уеду!

— Можно поставить телефон и раньше, — предложил Кришнан, — только он не будет работать.

— Что-что?..

— Аппарат — телефонный аппарат — я мог бы достать уже на следующей неделе. А вот очередь на подключение к линии займет два года, — объяснил он.

Может быть, и есть на свете люди, любящие два года отрабатывать навыки общения по телефону с неработающим аппаратом, но я к ним не отношусь. И я предложил попытаться уладить вопрос путем скромной, в пределах разумного, благодарности кому-нибудь, кто может помочь. Хоть чему-то меня общение с Ведом научило.

— Что, взятка? — Кришнан был явно обеспокоен.

— Что понадобится, — подтвердил я. — Мне нужен телефон. Прошу вас…

В 1986 году сто пятьдесят тысяч человек в Дели стояли в очереди на подключение к телефонной сети. Шесть лет спустя их число почти удвоилось. Вот как описал ситуацию президент телефонной компании: “За истекший шестилетний период наблюдалось существенное улучшение работы компании, в особенности в сфере удовлетворения абонентов путем сокращения числа ошибочных соединений и увеличения числа правильных соединений. Начата большая работа по новой организации работы связи. Мы не утверждаем, что MTNL (имя телефонной компании) сделала чудеса, но мы хотели бы представить вам реальные факты, мы хотим представить вам то, о чем говорят эти факты; мы чувствуем, что идем верным курсом и стараемся работать ещё лучше”.

Не очень-то утешает знание, что такой человек стоит во главе важнейшей системы связи столицы.

В подобном же изысканном стиле глава MTNL представил телефонный справочник по Дели. Я как-то обнаружил этот справочник — два толстенных тома — у дверей своей квартиры по возвращении с работы. Хотя телефона у меня ещё не было. Вероятно, некая своеобразная логика в этом была: в конце концов с любой техникой так — сперва читаешь описание, потом приступаешь к делу. Впрочем, справочник, охватывавший абонентов от Аакаша до Зутши[96], оказался не таким уж и скучным чтением, будучи украшен множеством полезных советов и указаний, некоторые из которых поднимались до метафизических высот (или опускались до метафизических глубин). Они помещались наверху каждой страницы и были набраны крупным курсивом на английском и хинди — так, чтобы читатель осознал их глубину и важность. Вероятно, кому-то может показаться излишней рекомендация “ГОВОРИТЕ В МИКРОФОН, НАУШНИК ПРИЖИМАЙТЕ К УХУ”; такой она казалась и мне, пока в один прекрасный вечер в нагпурском аэропорту, где я застрял в ожидании рейса, я не увидал, как некий горячий джентльмен пользуется мобильным телефоном так, будто это уоки-токи: он кричал в наушник, затем сказал “Прием!” и прижал микрофон к уху. В таком духе он продолжал минут десять.

Вот ещё один совет: “НЕ ЗАТЯГИВАЙТЕ ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР. ВЫ МОЖЕТЕ ПОНАДОБИТЬСЯ КОМУ-ТО ЕЩЕ”. Звучит как “Торопитесь! В ваш дом ломятся вооруженные дакойты[97]!”. А вот более философское: “ЕСЛИ ВАШ ТЕЛЕФОН ВЫШЕЛ ИЗ СТРОЯ, НАБЕРИТЕ НОМЕР 198”. Недурная головоломка в стиле буддийских коанов[98] о хлопке одной ладонью: как позвонить по телефону, вышедшему из строя? Не менее загадочен совет “ПРОВЕРЯЙТЕ ПРАВИЛЬНОСТЬ СВОЕГО АДРЕСА НА ПОЛУЧАЕМЫХ ТЕЛЕФОННЫХ СЧЕТАХ”. Если адрес неправильный, как счет мог дойти к вам?.. Впрочем, попытки решить подобные нерешаемые головоломки позволяют скрасить время ожидания, пока телефон чинят или подключают после отключения за неуплату (так как счет был направлен по неверному адресу). Или, как в моем случае, пока телефон ещё вообще не установили.

Делийский телефонный справочник — это ещё и настоящий “Кто есть кто для шантажиста”. Хотя для Индии обычна вполне понятная паранойя в отношении всевозможных мер безопасности, в справочнике указаны рабочий и домашний телефоны всех членов парламента, начиная с премьер-министра, а также их домашние адреса. На всякий случай я выписал домашний телефон премьер-министра — мало ли, вдруг что случится, а Веда разыскать я не смогу. Вот его номер: 301-5550.

И вот однажды, в пятницу утром, когда мы с управляющим офиса поднимались в страшном лифте, он сообщил, что “с неохотой, но сделал всё, что потребовалось” и уже вечером у меня будет телефон.

— Отличная работа, — похвалил я. — Как же вам это удалось?

— Это через жильца под вами. Я дал ему пять тысяч рупий, — заговорщицким шепотом сказал он.

Ага, значит, ещё один жилец появился в доме.

— Он что, работает в телефонной компании?

— Нет.

— Тогда каким же образом он даст мне линию?

— Он отдаст вам свою собственную.

Даже в Индии такое решение проблемы вряд ли можно назвать практичным. В самом деле, как только мне поставили телефон, он принялся звонить — спрашивали этого соседа снизу. И ему продолжали почти без перерыва звонить — чуть ли не всю ночь, а потом всю субботу и всё воскресенье.

— Как работает ваш телефон? — осведомился Кришнан в следующий понедельник.

— Почти без перерыва. Причем все звонки — для прежнего абонента этого номера.

— Да, не очень хорошо, — согласился Кришнан.

— И кроме того, я не знаю, какой у меня номер телефона. Это может оказаться некоторым препятствием для желающих позвонить мне.

— У вас тот же номер, что был у него.

— Это понятно, но какой номер был у него?

Пока он выяснял, мне никто позвонить не мог, так что я решил сам позвонить. Премьер-министру. После нескольких абсолютно лишних стаканов вина “Боска” — настоящей бальзамировочной жидкости. Никаких дел общегосударственного масштаба у меня вообще-то не было, я только хотел спросить — заметил ли он, что лепешки традиционного индийского хлеба “нан” поразительно напоминают карту Индии? Что это — простое совпадение или хорошо продуманный патриотический ход?.. Если верно последнее, то я намерен запатентовать гамбургер в форме карты США, а затем и целый ряд образцов ура-патриотической пищи для закусочных.

Вот что делает с человеком излишек вина “Боска”!

Увы, я так и не задал этот вопрос главе государства[99]. Я ждал несколько минут, но трубку так и не сняли. Даже если премьер отъехал в запой на диком “Тандерболте”, почему не ответила секретарша или прислуга? Возможно, конечно, что и его телефон не работал, как тысячи других. А может быть, меня неправильно соединили, и телефон безответно звонил у какого-нибудь Бхума, Тонка или Зеро.

“Добиться правильного соединения удается менее чем в четверти всех случаев, — сказал мне знакомый из одного из посольств. — Но это все равно лучше, чем было раньше. Несколько лет назад один из министров ворвался на телефонную станцию своего района, размахивая заряженным револьвером — он взъярился, так как вообще никогда не мог дозвониться куда надо!”

Но боже мой, что значили проблемы этого министра рядом с проблемами некоего Динеша Чапарьи! В 1992 году он получил специальную премию — тринадцать лет он жил с неработающим телефоном. Он же установил рекорд по числу поданных жалоб — на которые не был никакой реакции и которые он писал почти непрерывно с 1977 года. Замечательно, что сей достойный абонент продолжает исправно платить абонентскую плату за телефон, в тщетной надежде, что тот однажды вернется к жизни. А когда приказал долго жить мой телефон, чьего номера я так и не узнал, это было точно гибель Неизвестного Солдата. Или как неопознанный труп в полиции. Реквиемы сочинялись и по менее величественным поводам!

* * *

— Что с телефонами вашего агентства? Я несколько дней не мог к вам прозвониться! — прокричал в телефон Хари Дхуп. Это было уже примерно месяц спустя после нашей первой встречи. Действительно, у нашего агентства было восемь телефонных линий, но семь из них были постоянно заняты, даже если в офисе никого не было. Восьмым был мой “личный” телефон, у меня на столе. Красный телефон. Горячая линия[100]. Только когда бы я ни поднял трубку, в ней звучала чья-то горячая беседа на хинди.

— Это всё, вероятно, телефонный узел, — попытался я объяснить ситуацию. — Он перегружен.

— Так дайте им взятку! В Индии иначе нельзя! — продолжал кричать г-н Дхуп, хотя слышимость, для разнообразия, была отменной.

Мы договорились пообедать вместе, чтобы я мог показать ему варианты придуманных мною названий и логотипов. Он назначил явку в псевдояпонском ресторане на Каннаут-Плейс[101]; “псевдо” потому, что меню предлагало лишь индийско-китайскую кухню, преисполнившую меня ужаса, основанного на горьком опыте с рыбой.

— Должен предупредить вас, — сказал г-н Дхуп, заказав пару стаканов лайм-соды[102] с сахаром, — что у вашей компании, очевидно, имеются серьезные проблемы финансового характера.

— Отчего вы так полагаете? — спросил я, пытаясь показать искреннюю заинтересованность.

— На прошлой неделе я был в Мадрасе[103]. И должен вас уверить, возникшая ситуация оказалась крайне неловкой. По каким-то причинам отель, где я остановился, не принимал мою золотую кредитную карточку “Американ Экспресс”. Тогда я позвонил в ваше представительство в Мадрасе и попросил занять мне сорок тысяч рупий[104]. А они ответили, что у них нет денег!

Умные люди работают в мадрасском отделении, подумал я про себя. Счет в рекламном агентстве — это не счет в банке…

— Может быть, они просто не знали, кто вы такой, — предположил я.

— Я сказал, что являюсь одним из клиентов вашего агентства. Но это не помогло.

— Я поговорю на эту тему с моим индийским компаньоном, — пообещал я, не имея ни малейшего намерения это делать.

— Есть ещё одна общая для нас обоих проблема, которая меня беспокоит, — продолжал он.

— Какая же?

– “Белый дом”. Судя по всему, моя квартира просто не должна существовать. Они нарушили какие-то там строительные правила. К счастью, я выяснил это ещё до того, как уплатил полную стоимость квартиры. Но теперь мне необходимо вернуть внесенный залог. В этом городе — задача трудновыполнимая…

— Весьма сочувствую, — покивал я, думая про себя, как было бы хорошо, если бы не существовала моя собственная квартира в этом доме. — Однако говоря о делах более приятных, — не хотите ли посмотреть варианты названий и логотипов, которые мы разработали для вашей авиакомпании?

— Ах да, названия… — он пробежал глазами варианты. — Видите ли, я и сам много думал по этому поводу, и хотя я уверен, что вы подготовили очень хорошие предложения, я решил назвать компанию “Барон Эйруэй”, — он сделал паузу, ожидая моей реакции. А какая реакция, если многочасовые поиски в словарях пошли коту под хвост?.. — Видите ли, если вы сосчитаете буквы в этом названии…

Я уже сосчитал.

— Одиннадцать, — согласился я. — Но вам следовало всё же известить нас, что вы сами выбрали название. Это сберегло бы нам много времени. И кроме того, ваше решение означает, что ни один из разработанных нами логотипов не годится.

— Мне очень жаль. Я хотел сообщить вам, но ваши телефоны вечно не работают… — он всё ещё ждал моего суждения. — Так что вы думаете по поводу названия “Барон Эйруэй”?

Не бог весть что я думал по этому поводу.

— Почему “Барон”?

— Ну, это слово излучает романтические ассоциации, силу… как в выражении “барон прессы”, например. А кроме того, инициалы те же, что и у “Бритиш Эйруэйз”.

— Не боитесь созвучия со словом “barren” — в смысле “бесплодный, пустынный”? — спросил я.

— При высочайшем уровне обслуживания в моей авиакомпании такая аналогия вряд ли придет кому-то в голову, — возразил он. — Полет рейсом моей компании будет, бесспорно, очень плодотворным опытом.

— То есть у вас уже есть самолеты? — уточнил я.

Он взял свой стакан лайм-соды и задумчиво отхлебнул.

— Точнее было бы сказать, что мы близки к подписанию договора по ним.

— Понятно, — я тоже отпил из своего стакана. Это походило на игру в покер — но без карт. — Итак, я полагаю, что коль скоро вы выбрали имя для компании, вам будет нужен новый логотип?

— Я был бы вам крайне признателен. Время поджимает… Что-нибудь такое, баронское.

Мы закончили обед (расплатиться за который у г-на Дхупа не было или средств, или желания). Выходя из ресторана, он спросил, разбираюсь ли я в компьютерах.

— В своей области — достаточно хорошо. А в чем дело?

— Компьютеры — будущее Индии, — объяснил он. — Я намерен открыть тут компьютерную фирму. “Барон Компьютерз” — неплохо, не правда ли?

Авиакомпания, компьютерная фирма… если он и дальше будет склоняться к разносторонности, я, пожалуй, сумею сбагрить ему немного подержанную пирамиду, что не понравилась людям из бомбейской тюрьмы.

Наученные опытом, во второй раз мы не особо старались с логотипом для авиакомпании. “Свежий ветер” — один из вариантов, придуманных нами, довольно спорный, но подходящий для авиакомпании, которая, по крайней мере по задумке, предлагала новый подход к сервису, — превратился в “Барон Эйруэй” (тоже одиннадцать букв!), и эти одиннадцать букв из голубых стали ультрамариновыми. Несколько дней спустя он позвонил вновь.

— Послушайте, вам необходимо проверить телефонную линию, вам при вашем роде деятельности полагалось бы держать ее в порядке! — атака явно была излюбленным средством защиты г-на Дхупа. Я принес что-то вроде извинений за плохую связь, и тон его голоса изменился. — Я пытался связаться с вами, чтобы спросить, нравится ли вам общество красивых женщин?

— Ну да, разумеется, — я помедлил. — Это намек или начало шутки?

— Намек? Шутка?.. Вы не поняли. Сейчас передо мной дефилируют три красивых малайки в униформе моей компании. Я хотел бы, чтобы вы высказали свое квалифицированное мнение относительно этой формы.

Когда я приехал в его офис — маленькую квартиру на первом этаже в центре Дели, — то увидел, что насчет красоты малайских дам он был прав, но вот униформа напоминала защитный комбинезон для фабрики, производящей токсичные химикаты.

— Что вы думаете? — спросил он. Дамы повернулись вокруг себя на манер манекенщиц. — Эту форму разработала моя супруга!

— Весьма оригинально. Может быть, самую чуточку консервативно, но с другой стороны, вы ведь пытаетесь привлечь деловых людей…

— Здесь не Европа. Приходится принимать во внимание общественную мораль. Показывать тело неприлично и может быть скверно воспринято, — объяснил он.

Действительно, даже водолазный костюм был бы более открытой одеждой по сравнению с его униформой.

Г-н Дхуп отпустил девушек и усадил меня в кресло.

— Я должен быть с вами откровенен, — сообщил он. — Боюсь, мой план лизинга[105] флота новейших самолетов был несколько излишне оптимистичен. Но сейчас я получил подтверждение по одному самолету.

— Только одному? — авиакомпания с одним самолетом — товар столь же ходовой, что и брюки с одной штаниной. С другой стороны, он же сам назвал свою компанию “Эйруэй”, поставив это слово в единственном числе вместо традиционного “Эйруэйз”. Не “Авиалинии”, а “Авиалиния”,

— Из маленького жёлудя… — начал он.

— Откуда этот самолет?

— Мне любезно согласился предоставить его в аренду король Бутана. Мой личный друг. Да, и я полагаю, что ваши опытные сотрудники сумеют произвести небольшое изменение…

— Какое?

— Не стоит перекрашивать самолет. Мы можем просто наклеить мой логотип поверх существующего. Безусловно, важно, чтобы во время полета он не отклеился.

— Безусловно, — согласился я. — И откуда же будет летать этот самолет, и куда?

— Иннаугурационный полет будет по маршруту Дели — Мадрас. Однако мне необходимо будет прежде решить ещё одну небольшую, чисто техническую проблему.

— Отсутствие запасных частей? — усмехнулся я.

Он удивился.

— Запчастей?..

— Старая шутка “Индийских авиалиний”, — попытался объяснить я. — Так в чем состоит ваша небольшая проблема?

— К прискорбию, я столкнулся с определенными непредвиденными сложностями, связанными с финансированием. Ничего серьезного — просто временное осложнение. Я полагаю, через неделю-другую всё разрешится… — он задумчиво погладил пальцем хвостовое оперение модели самолета, стоявшей на столе. На фюзеляже модели было довольно коряво написано “Барон Эйруэй”. Затем он гораздо более бодро спросил:

— Кстати, вы принесли мой новый логотип?..

* * *

Международные отношения

По крайней мере дважды, заезжая в ворота “Белого дома”, Джордж замечал: “Сэр, ваш дом выглядит постоянно недостроенным!”.

Может, недостроенным, а может, и полуразвалившимся. Была масса признаков, свидетельствовавших как о первом, так и о втором варианте. Вестибюль, например, по-прежнему оставался стройплощадкой, в лестничном пролете опасно раскачивались трещащие электрические провода, оздоровительный клуб по-прежнему выглядел пустынным и нездоровым местом, а в лифте, когда он почему-то работал, запыленные строительные рабочие постоянно возили какие-то доски. В самой моей квартире опять не работали кондиционеры, контуженные диким скачком напряжения в сети, фильтр “Аквагард” отказался от бесполезных попыток совладать с содержимым водопровода, а общую тарелку спутниковой антенны залило дождем. Мадонна больше не исполняла для меня соблазнительные танцы, Би-Би-Си перестала рассказывать мне о новостях в мире, и даже Робин Лич больше не предлагал мне роскошную жизнь звезд… Когда мир вокруг рушится, у того, кто в нем обитает, есть два выхода: съехать с квартиры или с катушек. Бог знает по какой причине я выбрал второе.

В отсутствии телефона, в ситуации, когда единственным говорящим по-английски человеком в пределах досягаемости был сухопутный спасатель, я вдруг ощутил, что даже зачаточное знание хинди могло бы оказаться для меня полезным. Выучи язык — и все вокруг станут твоими друзьями, а страна — твоим домом, верно? Однако, не будучи прирожденным лингвистом, я сразу же испытал ряд проблем с назальными гласными, взрывными и придыхательными согласными[106]. Европейцу, решил я, для овладения произношением следовало бы обзавестись сильным насморком или повредить гортань, или, в идеале, получить оба этих преимущества. Была и другая проблема. Похоже, никто не знал точно, сколько же всего в хинди гласных и согласных. Согласно первой купленной мной книге — “Хинди за один месяц”, гласных было одиннадцать (неужто этот самоучитель редактировал Хари Дхуп?), а согласных тридцать три; но вторая книга — “Универсальный самоучитель хинди” — сообщила мне, что гласных на самом деле шестнадцать, а согласных тридцать шесть[107]. Поскольку вторая книга была одобрена Министерством просвещения и вдобавок президентом, я склонялся к тому, чтобы поверить именно ей. На бумаге, впрочем, все гласные и согласные выглядели одинаково. Кроме того, меня интересовали не тонкости — мне было нужно лишь несколько обиходных фраз.

Те фразы, которые используются в учебниках языка, отчего-то никогда не имеют отношения к обычной, повседневной жизни. Мне всегда было интересно узнать, как живут их авторы. Они постоянно покупают билеты на поезд и спешат на вокзал, желают показаться врачу, спорят о цене овощей и спрашивают, как пройти в музей. Авторы двух моих самоучителей хинди, похоже, жили более интересной жизнью. Уж не знаю, чем они занимались помимо написания учебников, но в их жизни, по всей видимости, играли немаловажную роль такие фразы, как “Покажите мне этот язык”, “Пересчитайте мои одежды”, “Не стреляйте!”, “Как много вам нужного хочется?”, “Вы меня видите?”, “Черт возьми! Что есть в этой деревне?” и, наконец, “Спокойное рассуждение отлично от возбужденного и поспешного мнения”[108]. Всё это было прекрасно, но мне-то нужен был достаточно краткий и вместе с тем бойкий перевод совсем других высказываний! Например: “Почему ремонт моего кондиционера должен длиться шесть месяцев?”. Ещё мне нужно было научиться как-то понимать ответы.

Одна из книг сообщала: “В хинди имеется два грамматических рода. “Пулинг” — мужской, “стрилинг” — женский”. Размышления о женском роде привели меня к мыслям о сари, а от сари моя мысль скользнула к тайнам французского белья, которое, надо полагать, носят под сари… но прежде чем воображение мое ушло слишком далеко, внезапный грохот молотков и визг дрелей вернул меня к реальности. Выглянув на площадку, я увидел, что в соседней квартире нараспашку открыта дверь, и целая толпа почти голых людей рушит одну из центральных стен квартиры — весьма вероятно, несущую.

— Тихо! — заорал я. — Уже поздно! Ночь! Прекратите!

Никакой реакции. Я с таким же успехом мог быть человеком-невидимкой. Может быть, стоило попробовать фразу “Вы меня видите?” на хинди. Вместо того, и избрав возбужденное и поспешное мнение вопреки спокойному рассуждению, я ринулся к себе, схватил один из самоучителей и, поспешно перелистывая его, начал искать подходящие выражения.

— Чуп рахó! — “Тихо!” — попытался объясниться я.

На сей раз я был удостоен улыбки. Мне даже помахали рукой. Но уважить мою просьбу никто не собирался[109]. Как одержимые, они продолжали крушить стену. По-прежнему молча. Тогда и я повел себя как одержимый и ринулся вниз — поговорить с управляющим здания. Но и вестибюль, и контора управляющего были пустынны, точно лунный ландшафт. Не было видно и спасателя. Единственным найденным в конце концов мною живым человеком оказался спящий в уголке охранник — я знал, что английского он не понимает. Я бросился назад к себе — за книжкой, по дороге опять наорал на рабочих, наконец, вернулся к охраннику и разбудил его. Бедняга подскочил так, словно перед ним, размахивая книгой, стояло привидение. Несколько минут я лихорадочно рылся в книге, пытаясь найти что-нибудь подходящее к случаю. Всё это время охранник стоял по стойке “смирно”.

— Дýсри ман: зил! — пропел я наконец. Если верить книжке, это означает “второй этаж”. Правда, я не был уверен, как следует понимать вклинившееся в слово двоеточие[110].

Он тупо уставился на меня.

— Дýсри ман: зил! — повторил я, тыча пальцем вверх.

Охранник кивнул, хотя явно по-прежнему ничего не понимал. Я продолжал листать книгу.

– “Аадми”! — нашел я вдруг (“человек”). Множественного числа не было, так что я просто повторил слово несколько раз[111].

— Аадми, аадми? — неуверенно повторил за мной охранник.

Беседа началась. Найти бы еще, как на хинди “грохот”!.. В ходе поисков я вдруг наткнулся на числительные. Наверху был как раз десяток рабочих.

— Дас аадми! — добавил я, просто чтобы не дать разговору преждевременно увясть.

— Дас аадми?..

— Ха! Ха!

Я вовсе не хохотал. Я пытался сказать “да”[112]. Но было видно, что охраннику к этому моменту стало не по себе один на один с сумасшедшим европейцем, который выкрикивает какую-то чушь из книжки. Поэтому я отказался от попыток найти “грохот” и попытался заменить его словом “слон”. Это был безумный выбор, но всё-таки — огромное шумное животное[113]

— Дас хатхи[114] аадми, дусри ман: зил! — объявил я наконец. “Десять слонов-человек, второй этаж!”.

Глаза охранника странно округлились, и он попытался отодвинуться от меня подальше.

— Бум! Бум! Бум! — добавил я в отчаянии, пытаясь передать грохот.

— Бум?.. Бум?.. — прошептал бедняга.

В этот момент в вестибюле показались “десять слонов-человек”. Проходя мимо нас, один из них на превосходном английском произнес: “Доброй ночи!”.

* * *

То был этап приобретения книг. Книги, помимо всего прочего, украшают интерьер, а моя квартира в этом смысле нуждалась в помощи, как никакая другая. Да и мне помощь не помешала бы. После попыток — пока боле чем неудачных — овладеть языком, я решил как можно больше узнать о самой стране. Книги в Индии гораздо дешевле, чем на Западе, и я приносил их домой целыми охапками. Мои бумажные друзья… порой довольно эксцентричные друзья.

Кстати, большинство эксцентрических типов было собрано воедино “Книгой мировых рекордов Лимки” — индийской версией “Книги мировых рекордов Гиннеса”. “Гиннес” — напиток черный, хмельной, со сливочно-густой пеной, а “Лимка” — зеленый, шипучий и безалкогольный[115] (впрочем, толика джина или водки может оправдать ее существование). А целью книги, похоже, было помочь отдельным чудакам подняться над мрачной и безымянной повседневностью. Зачем бы иначе некто четыре года убил на написание письма о мире во всем мире длиною в 7872 фута[116]? Зачем бы другой чудак мучился, покрывая рисовое зернышко надписью из 4160 букв? Некоторым не пришлось ничего делать, они лишь терпеливо ждали — например, некий Кальян Сайн отрастил себе усищи в 10,72 фута[117], а Свами Моуджгиль зато семнадцать лет простоял неподвижно. Если говорить о более активных рекордсменах, то вот Арвид Пандей за 107 дней пробежался от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, причём бежал он задом наперед; а Джадгишу Чандре понадобилось пятнадцать месяцев, чтобы проползти почти тысячемильную дистанцию[118]. Видимо, приветствуя их удивительные результаты, В.Джаярам побил мировой рекорд по продолжительности аплодисментов — более пятисот тысяч хлопков. Сравнивая их выдержку со своей — проявленной за время жизни в “Белом доме”, — я понял, что мне в книгу рекордов не попасть. Зато как-то утром перед зеркалом я понял, что такая жизнь ведет меня прямёхонько к нервному истощению.

Книга “Как выжить в Индии”[119] должна была бы состоять не менее чем из десятка томов. Но это оказалась совсем не толстая книжечка в бумажном переплете — скорее для путешественника, проезжающего через Индию, чем для того, кто поселился тут на более-менее длительный срок. Но, видимо, для поселившихся в Индии иностранцев книгу пока никто ещё не написал.

— Вам бы надо написать о своей жизни в Индии самому, — предложил мне один продавец в книжном магазине. За несколько месяцев мы стали добрыми знакомыми, и он часто предлагал всякие интересные книги для моей библиотеки. Была среди них, например, книжка “Curiosa Sexualis”[120], которая по крайней мере позабавила меня. Тут сообщалось, к примеру, о даме, которая сменила пол, просто перепрыгнув канаву[121]. Жаль, что в индийское издание не вошел “Альбом необычных иллюстраций”, упомянутый в содержании.

— Написать книгу?.. — откликнулся я. — Да у меня не осталось сил даже на то, чтобы заполнить бланк!

Ещё я нашел томик под названием “Хобсон Джобсон” — словарь англо-индийских, гибридных слов и фраз, собранный двумя викторианскими джентльменами — Юлем и Барнеллом. Это восхитительное филологическое попурри стало вторым моим излюбленным чтением после делийской телефонной книги. Вкус некоторых слов можно было просто ощущать на языке! Это было по мне; никаких “покажите мне этот язык” или “пересчитайте мои одежды”. Даже ничего вроде “спокойное рассуждение отлично от возбужденного и поспешного мнения”. Благодаря этому словарику я вооружился ругательствами вроде “сhopper cop!”, “kudd!”, “grunth!” и “sea cunny!”[122]. Причем совершенно не имело значения, поймет ли кто-нибудь, включая меня самого, что я говорю. Главное, я обзавелся собственными мантрами, они же ругательства, ловко замаскированными под англо-индийский жаргон времен Раджа. Кстати, в первый раз короткое замыкание в бедной моей голове (по поводу “слонов-людей”) случилось вскоре после того, как я открыл эту книгу.

Второй раз это был настоящий фейерверк. Этот второй раз приключился около полуночи, несколько дней спустя. Вернулись таинственные люди с досками. В первый раз был всего один грузовик досок. Теперь их было два, рабочих тоже было больше вдвое, а шуму от них — вдесятеро. Я пытался заглушить грохот тягучей ударной музыкой, включенной на максимальную громкость. Мраморный пол и голые бетонные стены усиливали ее ещё больше — однако перекрыть грохот досок было невозможно. Я распахнул дверь на площадку. Там стояла дама, которая вечно убегала от меня, и ещё один жилец; у обоих на лице был написан ужас. Музыка тягуче гремела, доски грохотали.

— Погглы будзатые! — заорал я на своем новом языке. В один миг пугливая соседка метнулась прочь и укрылась в своей квартире.

Выскочив во двор, я увидел, что рабочие уже свалили доски в штабель размером с приличную пирамиду — может быть, и им хотелось “пережить историю”. В лунном свете происходящее напоминало некий зловещий ритуал.

— Кýдды! Бхýты! Бхилы! — орал я, как безумный, выдергивая доски из штабеля и швыряя их в кузов машины. Над всем этим тягуче гремела “Стена” группы “Пинк Флойд”.

Выглянул охранник — но, увидев, что я впал в маниакальную стадию, поспешил скрыться во тьме. Мне уже не хватало ни языка, ни разума. Я ухватил другую доску и запустил ею в окно конторы менеджера. Он обещал, что досок больше не будет! Он нарушил обещание — я разбил его стекло. Логично?..

Мой безумный акт вандализма заставил рабочих замереть на месте. Потом они попрыгали в грузовики и вылетели со двора, словно по ним стреляли. Я вернулся к себе, выключил музыку и вдруг ощутил себя в гармонии с миром. Разве мог я предположить, что менеджер в отместку решит попросту прикончить меня?..

* * *

Ночная жизнь?

На следующее утро меня разбудил громкий стук в дверь. Это был генеральный менеджер нашего рекламного агентства, мокрый от жары и чем-то чрезвычайно взбудораженный.

— Что тут случилось вчера ночью? — взволнованно спросил он голосом на несколько октав выше обычного.

Я рассказал, как решил, что с меня довольно грохота досок под окнами и как я разобрался с этими досками.

— Напрасно вы так, — сказал он. — Почему вы не позвонили в полицию или мне?

— Телефон же не работает, — напомнил я.

— Это очень опасный человек, — всплеснул руками генеральный менеджер, имея в виду бихарца — менеджера “Белого дома”. — Он гангстер! Самый настоящий гангстер! Сегодня утром он меня вызвал к себе. Не пригласил, а именно вызвал. Только что он сказал мне, что будь вы индийцем, вас бы уже не было в живых. Он не убил вас сразу только потому, что вы иностранец. Поверьте, он имеет в виду именно то, что говорит! Вам надо отсюда уехать, и немедленно.

Я принялся упаковывать свои пятнадцать сумок и чемоданов.

— Возьмите только самое необходимое. Мы пришлём потом кого-нибудь за остальными вещами, — нервничая, торопил меня генеральный.

Мы спустились к машине, возле которой стоял Джордж. Он тоже нервничал. Несколько мускулистых крепышей — телохранители менеджера “Белого дома” — пялились на нас, явно надеясь на малейшую провокацию. Даже спасатель старательно держался ко мне спиной.

Вся эта история ошеломила моего Джорджа. Охранник рассказал ему, что я напился и, явно в приступе белой горячки, выкрикивал странные слова и швырял во все стороны доски, а одной из них разбил стекло в конторе менеджера.

— Это всё стресс, — оправдывался я, когда мы навсегда уезжали из ворот “Белого дома”.

— Стресс? — Название новой болезни, на которую можно пожаловаться, приободрило Джорджа. — Я тоже страдаю от стресса, сэр!

— Вот как?

Я мог бы и сам догадаться.

— Да, сэр. У меня от него болят ноги. Это оттого, что я всё время сижу за рулем. И весь стресс спускается у меня к ногам.

Я решил сменить тему.

— И кроме того, жара. Я никогда не жил в таком жарком климате. И никакой передышки. Господи, когда же станет хоть чуточку попрохладнее?!

— На рождество, сэр, — ответил Джордж, явно разочарованный, что я не захотел обсуждать его новую болезнь.

Меня переселили в пятизвёздочный отель, уже другой. Этот стоял окнами на Делийский гольф-клуб[123]. Теперь у меня была комната с пасторальным видом из окна, работающим телефоном, действующим кондиционированием и телевизором с кучей спутниковых программ. Настоящее убежище, кокон из достижений цивилизации. Кроме того, я получил возможность посмотреть важный футбольный матч — Англия играла с Норвегией. Жаль только, что его транслировало не спутниковое телевидение, а “Дурдáршан” — индийский государственный канал. В приблизительном переводе его название обозначает “Видящий то, что вдалеке”[124]. Матч проходил в Лондоне, но качество передачи было таким отвным, что казалось, игра идет на Плутоне. Я приготовился к игре: сделал обширный заказ службе доставки еды в номер, повесил на дверь табличку “Не беспокоить”, велел заблокировать все входящие звонки. Затем развалился на своей широкой постели, открыл бутылочку “Кингфишера” — менее крепкого родственника пива “Тандерболт”, — и был полностью готов насладиться долго предвкушавшимся зрелищем. Но оказалось, что у местных телевизионщиков припасено для меня несколько подлых сюрпризов. Первый они преподнесли в тот момент, когда англичане начали отлично скоординированную атаку на ворота норвежцев. В самый критический момент пустили ужасно длинный рекламный блок — а когда через несколько минут передача возобновилась, все игроки были уже на противоположном конце поля (игра шла в прямом эфире).

Но худшее было ещё впереди.

Время игры кончилось, а счет был ничейный. Дали дополнительное время, и каждая команда забила ещё по одному мячу. Назначили обмен пенальти. И опять вышло баш на баш — забили обе команды. А на второй раз, когда норвежский игрок бил пенальти по нашим воротам, он промазал. Теперь если англичане забьют свой мяч, победа наша! Игрок разбежался… и картинка исчезла. После долгой паузы появилась надпись: “СЕГОДНЯ В ПАРЛАМЕНТЕ”. Как ждать установки телефона, так и десять лет для Индии не срок, а вот как десять секунд подождать результатов пенальти — так времени у них нет!

Я много смотрел телевизор и много читал. Вы спросите, почему? Потому что в Дели решительно нечего делать после захода солнца. Вездесущая и всеохватная индийская фраза — “А что поделать?”, относящаяся к ситуации, над которой нет контроля, могла бы стать кратким, но полным описанием ночной жизни столицы и ее девизом. Бомбей предлагает множество вариантов ночных развлечений, и некоторые из них носят весьма декадентский характер. Бангалор знаменит пивными, Калькутта — кофейнями. В этих и других крупных городах можно неплохо провести ночь, но Дели, кажется, боится темноты. С наступлением темноты делийцы устраивают добровольный комендантский час. Как только около десяти вечера отправляется в парк последний автобус, улицы пустеют, особенно в Новом Дели. Редкие пешеходы — это бедолаги, которых какая-то нужда заставила высунуть нос на улицу, или охранники. Исчезают даже машины, словно их нанимают только на светлое время суток. Немногие оставшиеся передвигаются крадучись и какими-то перебежками, будто водители изображают киношпионов.

Когда я только-только приехал, я подозревал, что тут какой-то заговор. Я был уверен, что на самом деле в городе есть глубоко законспирированная подпольная вакхическая сеть ночных клубов, баров, казино, дискотек и прочих злачных заведений. Надо только найти правильного человека и узнать явки и пароли… Я начал расследование. Я спрашивал сослуживцев, одного за другим отзывая их в уголок: где в Дели можно повеселиться в ночное время?

— Повеселиться? В Дели?.. — настороженно переспрашивали они, подозрительно рассматривая чересчур любопытного сибарита.

— Я имею в виду, что вы делаете вечером? — настаивал я.

— Идём домой.

Вообще-то некоторые из них жили весьма далеко от офиса, так что вполне могло быть, что когда они возвращались домой, им пора было опять собираться на работу. Но кое-кто жил сравнительно близко! Что делали они, вернувшись домой?..

— В основном мы смотрим “Стар Ти-Ви”. Иногда к нам заходят друзья или родственники…

— Ну, а когда приходят друзья или родственники — вы устраиваете вечеринку? — приставал я, надеясь на приглашение.

— Нет. Мы вместе смотрим “Стар Ти-Ви”.

Не помог и консьерж в моём первом отеле. Он сказал, что в отеле, действительно, есть дискотека[125], только сейчас она закрыта из-за межкастовых беспорядков.

— Но некоторые из наших гостей по ночам[126] бегают трусцой, — сообщил консьерж. — Это вполне безопасно, — добавил он, без особого, впрочем энтузиазма.

— В такую жару?..

— На Васант Вихаре есть кинотеатр, где показывают довольно новые американские фильмы[127]… А можете взять напрокат видеокассеты. Видеоплейер мы вам в номер поставим, — предложил он.

Короче, пришлось взять кассету. “Семья Аддамс”[128]. То есть на коробке было написано “Семья Аддамс”… Это была пиратская копия, снятая с киноэкрана любительской камерой. В Штатах я был в кино сотни раз, но никогда не видел индийцев, снимающих фильм ручной камерой. Но кто бы ни переснимал “Семью Аддамс”, он никак не мог держать камеру хотя бы более-менее неподвижно. Может быть, он просто задремал?.. Как бы то ни было, в кадре были в основном зрительские затылки, а диалоги заглушались звуками поедаемого с хрустом поп-корна, бульканья колы и смеха. Помимо всего прочего, фильм оборвался задолго до запланированного режиссером финала: очевидно, у пирата кончилась кассета, а может, его вышвырнули из кинотеатра.

Будучи британцем, я отправился в британское посольство — узнать, не могут ли они предложить каких-либо увеселений брошенному в чужой стране соотечественнику. Сошли бы даже любительские постановки комических опер Джилберта и Салливана[129] или шотландские танцы под волынку. Всё лучше, чем ничего. Увы, после короткой беседы с сотрудницей по связям с общественностью я понял, что мне остаётся именно что “ничего”.

— Лето в Дели — мертвый сезон, — обрадовала она меня. — Большинство наших уезжает в отпуск домой…

— А зимой, значит, тут веселее?

— Да я бы не сказала. Большинство дипломатов почти всё время заняты на разных официальных мероприятиях. Честно говоря, эти формальные приёмы надоедают до смерти, и каждый из нас рад провести случайно освободившийся вечер дома.

Надо полагать, наслаждаясь передачами “Стар Ти-Ви”.

— Но, может быть, при посольстве есть клуб?..

— Да, но для того, чтобы стать кандидатом в его члены, необходимо иметь рекомендателя и поручителя из числа сотрудников посольства. К тому же у нас и так очень длинный список ожидания для желающих стать кандидатами…

— А я ни с кем в посольстве не знаком, — вздохнул я.

— Некоторые из молодых наших сотрудников бегают трусцой. Клуб “Трактирные гончие”[130], по понедельникам, вечером. Прекрасный способ познакомиться с ними.

Опять бег трусцой?..

И кроме того, я уже встречался с “трактирными гончими” прежде — в Гонконге и Куала-Лумпуре, где, собственно, и была придумана эта забава. Глупость в погоне за дрянью: толпа потных толстяков, вопящая “Вперед! Вперед!” и ломящаяся по переулкам в поисках меток… чтобы финишировать под теплое пиво и оскорбительные выкрики приятелей.

Раз уж я всё равно оказался в посольстве, я решил зарегистрироваться на случай необходимости внезапной эвакуации. Мало ли что. В приемной консульского отдела я оказался следующим за соотечественником, который пришёл обменять свой паспорт. Лицо соотечественника выдавало его любовь к портвейну — вероятно, подумал я, он-то знает, где тут можно приятно провести время.

Он усмехнулся.

— Знаете ли, друг мой, до приезда сюда я работал на буровой платформе в Северном море. Так вот, по сравнению с Дели это был настоящий Лас-Вегас!

— Чем же вы занимаетесь по вечерам?

— Сижу дома, жду, когда отключат электричество.

Интересно, подумал я, все сидят по домам потому, что в Дели нет ночной жизни, или ночной жизни нет, потому что все сидят по домам?.. Ответ я нашел в газете “Таймс оф Индиа”. Согласно проведенному ее корреспондентом опросу, большинство относящихся к среднему классу делийцев даже не смотрит по вечерам “Стар Ти-Ви” и не приглашает в гости друзей. Они утверждают, что им некогда: они предпочитают вечерами работать! Странно, что ни один из этих трудоголиков не захотел отчего-то работать у нас в агентстве.

— Знаешь, — попытался я как-то пошутить, обращаясь к одному из коллег, довольно общительному и сравнительно трудолюбивому индийцу с задатками сибарита, — если бы Дебби попыталась уделать не Даллас, а Дели, она, пожалуй, осталась бы девственницей.

— Дебби?.. — он озадачился. Кажется, его даже слегка покоробила моя откровенность. — Она что, твоя подружка?

— Что? Господи, конечно, нет! Это знаменитый американский порнофильм — “Как Дебби уделала Даллас”.

— Понял, — ответил коллега, хотя я вовсе не был в этом уверен. Но позже подошел ко мне и, словно участник игры “Назови этот фильм”, с ухмылкой предложил ещё одно название из той же серии.

— Ты всё время чем-то болен и всё время жалуешься, как тяжело работать в Индии. Как тебе название — “Как Дели уделал Келли”?..

Что ж, неплохой вариант названия для этой книги.

* * *

Вот почему, когда несколько проживающих в Индии британцев пригласили меня на “эротическое шоу” в одном из считанных злачных местечек Дели, я одновременно предвкушал развлечение — и был настроен весьма скептически.

— Сперва все собираемся в баре при отеле “Империал”, — сообщил мне Генри, ирландец, инженер с химической фабрики в Пенджабе. В Дели он приехал на уикенд.

Уж не помню, как и почему, но ко мне присоединился Кыш, наш художественный директор, тот самый, который всегда говорил с невероятной скоростью. В баре при “Империале” нас собралось примерно дюжина человек. Выпили по нескольку стаканов пива, сами собой стали рассказываться анекдоты. Один я запомнил. Он был про сардара-джи[131], то есть консервативного сикха, который два года был в отъезде, а, вернувшись, обнаружил, что жена родила ребенка. Он был в ярости и набросился на жену, упрекая ее в неверности. “Я не изменяла тебе! — плакала жена. — Я люблю только тебя!”. “Тогда как же ты забеременела?!” — кричал муж. — “Я каждую ночь брала в постель твою фотографию, — проворковала супруга, — должно быть, от нее и понесла!”. Муж поверил, но на другой день, обдумав эту историю, ворвался к жене злее прежнего: “Я не верю тебе, женщина! — крикнул он. — На этой фотографии я снят только до пояса!”.

Кыш тоже рассказал анекдот. Под воздействием алкоголя он приобрел способность тараторить ещё быстрее обычного. Его анекдот в несжатом виде, очевидно, был минут на десять, но он отбарабанил его за тридцать секунд: “Одинокий-Рейнджер-надикомзападе… красиваянагаяблондинка… “давыослышалисьнепоездаа…””

— Очень уж вы быстро говорите, — заметил кто-то из слушателей.

— Думаю я ещё быстрее! — хихикнул он.

Из “Империала” мы целой колонной такси и частных машин двинулись к “Голубой звезде” — “самому злачному месту Дели”, как объявил Генри.

— Это дурное место, — остерег меня Джордж, когда я назвал ему адрес.

— Отчего же? — полюбопытствовал я.

— Там скверные женщины, — объяснил он.

Кыш со своей обычной безумной скоростью сказал несколько фраз на хинди и засмеялся.

— Ты понял, что он сказал? — поинтересовался я.

— Нет, сэр, — покачал головой Джордж. — Это, по-моему, какой-то код…

“Голубая звезда” казалась на вид закусочной, вход в которую украшала снаружи громадная цементная чашка на блюдце. Облупившаяся вывеска обещала “Программы кабаре”. Мы заплатили по полтораста рупий и получили каждый по полоске кожи вроде книжной закладки.

— Что это? — спросил я кассира.

— Буфет.

— Буфет?

— Меняйте это внутри на еду, — объяснил он. — Кушайте. Приятного аппетита. Спасибо.

Внутри около сотни посетителей толпились вокруг длинного подиума. У стены три густо парящих котла изображали “буфет”[132].

— Приятного аппетита, — пожелал нам официант, отгоняя от котлов несколько эскадрилий мух. Мы все как один почувствовали, что не голодны, и потребовали пива.

— Нет пива, — ответил официант. — Только прохладительные.

Сдобренные ядовитым “Тандерболтом” или хотя бы “Кингфишером”, заведение и шоу могли бы ещё оказаться сносными. Но принятый в “Империале” алкоголь понемногу выветривался, и впечатление от этого “злачного места” становилось всё более безрадостным. Мы все вдвенадцатером уселись рядком на длинной деревянной скамье — точь-в-точь пациенты в приемной у врача, — а прочие посетители поглядывали на нас со вполне понятным подозрением — или, если они уже знали безобидный характер шоу, с сочувствием или забавляясь про себя. Наконец, свет в зале убавили, подиум осветился зеленым прожектором, и оркестр заиграл. Впрочем, “заиграл” — не то слово, скорее, начал настраивать инструменты. Так это звучало.

Первая из выступавших девиц напоминала Джорджа, обмотанного рыбацкой сетью. Только она была ещё крупнее. Вед в сети. С ног до головы обмотанная сотней каких-то занавесок, девица принялась гулко прыгать по сцене, не в такт музыке — потому что уловить ритм не смог бы никто. Когда у музыкантов иссякли силы, девица умчалась вон, так и не сняв с себя ни одного лоскутка. Минуту спустя она появилась в зале и стала с каждым здороваться за руку.

— Зачем она жмёт нам руки? — спросил я Кыша. Надо было, конечно, спросить кого-нибудь с нормальной дикцией.

— Незнакомые… друзья… трахаться! — радостно проорал он, пытаясь перекричать новый приступ активности оркестра.

— Что?.. — переспросил Генри, который не сумел разобрать ответ.

— Незнакомые… друзья… трахаться, — повторил я.

Генри покачал головой, так и не поняв ничего. А я и сам ничего не понял.

Последовало ещё несколько девиц разных форм и размеров, и каждая, покабаретив немного на подиуме, спускалась в зал и торжественно жала нам руки. Чем-то это напоминало визит королевской семьи, которую развлекают народными танцами. Для Генри это было слишком (слишком много или слишком мало — не знаю).

— Они что, раздеваться-то будут? — проорал он официанту, пытаясь перекричать оркестр.

— А? Вам цыпленка?.. — заорал в ответ официант.

Мы просидели там ещё с час, и девицы не сняли с себя ни ниточки. Тогда мы дезертировали — Кыш, впрочем, остался.

— Позже… много… ого! — обещал он; впрочем, на следующее утро на работе по нему было видно, что “ого” он так и не дождался.

Из “Голубой звезды” я велел Джорджу везти меня обратно в мой отель. Со мной поехал иностранный корреспондент, который работал в Индии уже пять лет и знал чуть ли не все ходы-выходы. Мы решили принять по рюмочке на сон грядущий.

— Трудно понять, почему в стране, где когда-то царила полная сексуальная открытость, сегодня секс — табу, — начал он. Джордж вытянул шею, прислушиваясь. — Года три назад я написал статью на эту тему. Представляете, большинство мужчин здесь бывали в борделях по единственной причине: они никогда в жизни не видели обнаженной женщины!

— Вы имеете в виду — молодые холостяки? — уточнил я.

— Да нет же! Примерно четыре пятых всех женатых мужчин никогда не видели обнаженной даже собственную жену! Индийское общество крайне зажато в сексуальном отношении. Большинство мужчин, к примеру, не знают, что женщина может испытывать оргазм. Кстати, большинство женщин тоже этого не знают. Даже язык тут пуританизирован. Например, вместо “сексуального домогательства” скажут — “он дразнил даму[133]”.

— Господь карает грешников СПИДом, — тоном проповедника изрек Джордж, который явно не мог более молчать.

— Я бы сказал, СПИДом людей карает их невежество! — возразил корреспондент. — На недавней медицинской конференции, которую я освещал, оказалось, что больше половины участников — врачей и ученых-медиков, между прочим! — практически ничего о СПИДе не знают. Это при том, что носителей вируса сегодня уже больше миллиона. А к концу века жертвами СПИДа станет около пятнадцати миллионов человек…

— Между прочим, мы предложили разработать кампанию против СПИДа, — сказал я, — собственно, я ее разработал. Удалось даже договориться о размещении материалов кампании в прессе, на радио и телевидении, — почти везде были готовы помещать эти материалы даром. Но соответствующие власти не проявили интереса.

— Что вы, правительство и не проявит никакой инициативы в этом направлении. Существует реальная угроза смертельной и заразной болезни, но правительство не может или не хочет говорить об опасности — потому что нельзя открыто обсуждать что бы то ни было, связанное с сексом.

На другое утро, по дороге в офис, Джордж нервно спросил меня:

— Сэр, ведь СПИДом нельзя заболеть только из-за того, что говоришь о нем, правда?..

Через некоторое время после нашей экспедиции в “Голубую звезду” в Дели прилетел один из наших иностранных клиентов, представитель международной компании. Я уже встречался с ним в Гонконге и несколько ночей подряд показывал ему город. Но в Дели обширная экскурсионная программа не планировалась. За коктейлем в его гостинице он поинтересовался, чем мы займемся вечером.

— Ну, — сказал я, — сперва я угощу вас ужином. А потом, пожалуй, вы сможете отдохнуть. Вероятно, вы устали после перелета.

На его лице обозначилось разочарование.

— Не очень-то заманчиво звучит, — заметил он. — И я нисколько не устал, ведь я летел всего лишь из Сингапура. Так где тут веселятся?..

— Честно говоря, на особое веселье в Дели вам лучше не рассчитывать, — признался я.

— Не может быть. Столица, девять миллионов жителей, страна Камасутры[134]… Должно же быть какое-то место, где собирается народ?

— Конечно. Есть такое место. Тысячи людей со всего света, дешевые импортные спиртные напитки, пиво и вино…

— Превосходно! — обрадовался гость, потирая руки. — Что за место?

— Международный аэропорт имени Индиры Ганди[135].

* * *

Искусство войны

Когда англичане правили Индией с высот Шимлы, то, если их одолевала скука, они порой играли в довольно странную игру под названием “Пастушья беседа”. Играющие разбивались на п(ры (это пока что нормальное начало для веселого времяпровождения), подходили к мирно пасущимся овцам и начинали распевать: “Бэ-ээ, бэ-ээ, черная овечка, где твоя шерсть?”. Овца, естественно, пугалась (а вы бы на её месте не испугались?) и блеяла от страха. Играющая пара должна была затем записать, что, как им кажется, ответила им овца.

Я читал об этой забаве в двух разных книгах, и обе сообщали, что выигрывала та пара, которая первой правильно угадывала ответ овцы. Правильный ответ?.. Интересно, кто определял правильность ответа — самая мудрая овца в стаде?.. С гордостью должен отметить, что я не занимался переводом с овечьего даже в самые черные мои дни в “Белом доме”.

Сегодня Шимла — столица штата Химачал-Прадеш, одного из самых красивых штатов Индии. Я поехал туда не в сезон — сыграть в игру “Агентская беседа”. Дело в том, что вот уже несколько лет Департамент туризма штата Химачал-Прадеш считался нашим клиентом, они открыли у нас счет, но забыли о нем, словно о зарытом кладе. Директор Департамента по туризму менялся трижды, и ни один из них не оставался в должности достаточно долго, чтобы вспомнить о нас. Наконец, они решили провести рекламную кампанию.

Я отправил своему партнёру-индийцу в Бомбей факс: “Только что обнаружил, что у нас есть счет Департамента Химачал-Прадеша по туризму, и что они намерены рассмотреть вопрос о сотрудничестве с несколькими рекламными агентствами. Срочно пришлите подкрепление”.

Вместо ответа из Бомбея прибыл М(ни Пилл(и из Мадраса.

С первой же минуты я понял, что он мечтает о карьере политика. Об этом говорило всё — то, как он пожимал руку, как держался, как то и дело упоминал имена известных лиц; все министры, казалось, были его одноклассниками, а Раджив Ганди — личным другом. Мани Пиллаи носил толстенные очки в черной пластмассовой оправе, и из-за мощных линз его глаза, казалось, были размером с устриц. Спереди он лысел, а сзади отращивал длинные волосы. И ещё он то и дело похохатывал, как будто замышлял какую-то каверзу.

— Последние пять лет я разрабатываю экономическую модель, которая произведет настоящую революцию в системе нашей страны, — гордо сообщил он за обедом (угощал он).

— А мне казалось, вы работаете в нашем агентстве в Мадрасе.

— Ну… да. И это тоже, — неохотно признал он.

Обедали мы в ресторане, расположенном на последнем этаже отеля в центре Дели[136]. Из окон открывался вид на залитую смогом столицу. А ко мне вернулась амёба, причем, поднимаясь в скоростном лифте, я явственно ощутил, что мой желудок оборвался в момент ускорения. Пришлось извиниться и отправиться искать туалет. Когда я попытался выйти из кабинки, оказалось, что дверь заело. Я взывал о помощи минут десять, а то и больше, хотя знал, что ресторан находится вне пределов слышимости. Так что я принялся биться об дверь и пинать ее, и в конце концов преуспел — выбил петли. Так, окно я уже как-то сломал, теперь вот дверь… Я понемногу становился профессиональным вандалом.

Я отсутствовал почти полчаса, но Мани всё ещё изучал меню. Мое долгое отсутствие его, похоже, не обеспокоило. Я тем не менее счел нужным объясниться:

— Я закрыл дверь в туалете так, что не сумел её потом отпереть.

— Зачем?

Интересный вопрос.

Но реакция Мани всегда была не вполне обычной. Во время обеда он ухитрился не ответить почти ни на один мой вопрос — старый трюк политиков! — зато очень подробно рассказал мне о своем проекте создания нового языка, который объединил бы страну[137].

— Понимаете, с английским языком связано слишком много негативных ассоциаций. Радж, угнетение и всё прочее. А теперь ещё и американский империализм. Я же пытаюсь создать нечто вроде эсперанто Шоу[138], но на основе санскрита. Хинди — это язык только части народа. А мой язык, — я ещё не придумал ему названия, — будет всеобщим.

После долгого обеда с Мани (вдобавок удлиненного моим заключением в кабинке) я знал взгляды Мани решительно на всё на свете, кроме одной лишь проблемы, а именно: как нам удержать контракт в Химачал-Прадеше.

— Может быть, поговорим о непосредственной проблеме, в связи с которой вы прибыли? — осторожно предложил я по дороге в офис.

— Вы про Химачал? А, не беспокойтесь. Это легче легкого. Будем представлять его так, как вы представляли бы Швейцарию — только без часов и швейцарской эффективности…

Прежде чем я ответил, он добавил:

— Послушайте, нельзя ли позаимствовать вашу машину на вторую половину дня? У меня назначена очень важная встреча с министром, которого заинтересовал мой экономический план.

К вящей досаде Джорджа и моей Мани завел обыкновение брать мою машину ежедневно, все дни, что он был в Дели. В результате мне пришлось каждый день или дожидаться его в офисе, или, если машина Умма была свободна, пользоваться ей. Я попытался предложить Мани брать машину Умма, но ему эта идея не понравилась.

— Странный человек этот мистер Мани из Мадраса, — заметил однажды Джордж по дороге в мой отель.

Вообще-то вряд ли стоило позволять Джорджу отзываться об одном из ведущих сотрудников фирмы в подобном критическом ключе, но любопытство взяло верх и я спросил:

— Что же в нем странного?

— Он постоянно говорит сам с собой. Я сначала думал, что он обращается ко мне, но он говорит не со мной. Он всё время разговаривает сам с собой.

— И о чем же он говорит?

— В основном он говорит на тамили, сэр, так что я его не понимаю. А когда он говорит на хинди, то это всё только о правительстве.

Как-то за обедом (опять очень долгим) Мани заявил:

— Похоже, бизнес у вас тут не слишком бурный. Вам нужны клиенты. Думаю, я могу вам помочь. Я учился тут в университете, и у меня есть очень хорошие связи.

Он занялся поисками новых заказов, а я и Кыш приступили к разработке химачальской кампании. От идеи “индийской Швейцарии” я отказался сразу и довольно скоро пришёл к идее сравнения красоты и покоя гор с адом городской жизни (в этом последнем вопросе я был уже большим знатоком). Например, одна из реклам изображала служащего в своем офисе, опутанного телефонными проводами и пытающегося говорить по нескольким телефонам одновременно. Фотография рядом показывала его же на лоне природы с удочкой в руках. Другая реклама представляла рядом фотографию битком набитого пригородного поезда — и супружескую пару, наслаждающуюся видами Шимлы из игрушечного вагончика очаровательной туристской узкоколейки. На третьей рекламе совершенно чёрному кадру с подписью “ОБЫЧНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА” — как я уже говорил, повседневное явление в метрополисе, — противостояло романтическое изображение парочки на фоне заходящего солнца. Все фотографии “городского ада” были чёрно-белыми и нарочито зернистыми; “рай в горах” был в цвете.

— А что, мне нравится, — объявил Мани, даже не досмотрев все эскизы. — А если вдруг не понравится им, мы запросто сможем сбыть эту идею другому клиенту.

Передо мной отчетливо замаячило старое доброе “Хау! Нау! Вау!”.

— Мне тоже кажется, что им понравится, — согласился я. — А если в городе произойдет какая-нибудь гадость вроде больших забастовок, биржевого кризиса или резкой нехватки воды, мы сможем быстро развить тему…

— Похоже, идей у вас достаточно, — заметил он. — Может, подкинете мне что-нибудь для рекламы акций? А то мне надо бы что-то им показать уже завтра.

— Простите, для чего?

— Ну, биржевые страницы. Самый писк, лёгкие деньги. В любой газете — некоторые объявления идут на целую полосу, — объяснил он. — А сейчас начинает раскручиваться золотодобывающая кампания из Ассама. Я думаю и сам прикупить немного их акций.

— Это для меня новая область. А что в них должно быть?

Он захлопал глазами.

— Как что — конечно, “Покупайте акции!”

Я подарил ему слоган “STRIKE IT RICH![139]” Кроме того, я предложил ему наконец внести свою лепту в подготовку презентации кампании для Химачал-Прадеша.

— Мне кажется, я нашел совершенно новый подход, — сообщил Мани.

Я удивился.

— Так вы уже начали работу?

— Завтра покажу вам кое-какие наброски, — пообещал он.

Когда Сунь Цзы две с половиной тысячи лет назад писал свой знаменитый трактат “Искусство войны”, он, верно, и не подозревал, что заодно сочиняет для Мани Пиллаи рекламу Департамента штата Химачал-Прадеш по туризму.

— В городе идет настоящая война. Это мы и показываем, — заявил Мани Пиллаи, объяснив свой новый подход — брать отрывки из “Искусства войны”, немного меняя их. — И мы пообещаем им победоносную кампанию — хороший каламбур, верно? — который приведёт людей к миру в горах.

— На мой взгляд, аналогия слабовата, — только и сказал я.

Через два дня мы вылетели в Шимлу. Мы — это я с моей “победоносной кампанией” и Мани, который до последнего часа продолжал воровать у Сунь Цзы отрывки в ее поддержку. Нас вез крохотный и хлипкий на вид двенадцатиместный самолётик компании “Вайюдут”[140] — дальнего родственника национальной авиакомпании “Индийских авиалиний”. Самолётик взбирался всё выше, и выше, и выше — и, в общем, продолжал подниматься до самого конца полёта, когда, так и не спускаясь, сел на какую-то твердь среди облаков[141]. Твердь оказалась аэропортом Шимлы, если верить надписи на контрольной башне лётного поля, но местность вокруг на многие мили тянулась совершенно необитаемая.

У выхода с поля стояла группа встречающих. Я решил, что нас встречают представители Департамента по туризму и направился было к ним, но они смотрели куда-то мне за спину. Я повернулся и увидел Очень-Очень Важную персону — которая была вдобавок очень-очень толстой персоной, — которая, переваливаясь, шла ко встречающим.

— Ждите здесь, я организую такси, — велел Мани.

Такси оказалось мини-фургоном “Марути”, в принципе шестиместном, но нас в него набилось девятеро с багажом.

— Далеко до города? — спросил я, когда мы тронулись.

— Около двадцати километров, — ответил кто-то.

Уже после первого километра из двадцати (по узкому серпантину) фургончик вдруг резко накренился набок и едва не свалился с обрыва. Мы все выскочили — и обнаружили, что одно из колес проколото. Домкрата, как вскоре выяснилось, у водителя не было, и пассажирам пришлось приподнять машину на руках и держать, пока водитель с помощником[142] меняли колесо. Запасное колесо, кстати, было лысее биллиардного шара, без малейшего намека на протектор.

Мани заказал нам номера в отеле “Оберой Кларкс”, одной из оригинальных гостиниц Шимлы в конце улицы Молл[143]. Этот отель живо напоминает старинные английские гостиницы — собственно, он таковой и являлся в свое время. Время в нем замедляло ход, едва вы переступали порог — и, думаю, транквилизаторы тут ни при чем. Огромные часы в холле тикали так, словно у них кончался завод; персонал, который хотелось называть старинными словами вроде “камердинер”, “лакей”, “старый верный слуга” (большинство и впрямь были в возрасте) ходил полусогнувшись, а портье изучал кредитную карточку Мани так, словно кредитные карточки ещё не были изобретены.

— Приведите себя в порядок. Умыться и причесаться — и всё. Минут через десять выедем. Согласны? — спросил Мани, когда мы наконец получили ключи от комнат.

— Послушайте, я всё-таки не уверен, что наша презентация выглядит как единое целое… — начал было я, в последней попытке убедить его изменить подход к представлению программы.

— Не беспокойтесь. Они всё равно ни слова не поймут, что бы мы им ни сказали…

Мы должны были встретиться с руководством Департамента в три часа в их офисе. В полчетвертого я всё ещё стоял в холле гостиницы и ждал, пока Мани “умоется и причешется”. Несколько раз я пытался звонить ему в номер, но линия была занята.

— Господи, Мани! — воскликнул я, когда он наконец явился. — Опоздать на час на первую встречу — не лучший способ выиграть заказ клиента!

— Успокойтесь. Я только что говорил с моим человеком в Департаменте по туризму. Мы договорились, что директор Департамента и его сотрудники сами приедут в наш отель. Сегодня в семь вечера. Всегда лучше сражаться на своей территории, верно? — он победно вскинул голову. Для него победа была уже одержана.

Благоразумные люди провели бы оставшееся время в подготовке самой презентации и её обстановки. Но у Мани, как обычно, были свои планы.

— Хотите посмотреть самое высокое в мире поле для крикета? — спросил он.

— А где это?

— В Чайле.

— И как далеко до Чайлы?

— Пустяки, километров сорок.

Дорога из аэропорта (около двадцати километров) заняла у нас почти два часа. А Мани предлагал отправиться в восьмичасовое путешествие — при том, что до презентации оставалось меньше трех часов.

У меня в голове взорвался очередной фейерверк.

— Какого черта! — сказал я. — Поехали!

Мани нанял в отеле “Амбассадор” цвета бульонных кубиков, укомплектованный водителем, который так и не решил до конца, садиться ли ему в эту машину, и потому сидел вполоборота, спиной опершись на дверцу и свесив правую руку за окно[144]. Дудя сигналом что было сил, мы выехали в путь и минут сорок кружили по немыслимому серпантину. Потом дорога кончилась. Здесь стоял древний знак “ОБЪЕЗД” с облупившейся краской — и не было ни малейших признаков самого объезда.

— Нет денег, — прокомментировал Мани. — Нет денег, чтобы содержать даже самые основные части инфраструктуры. Страна разваливается на части. — Он окинул взглядом перегородившие проезд валуны. — Придется возвращаться в отель.

Автомобиль ухитрился развернуться на сто восемьдесят градусов на пятачке размером с носовой платок.

— Знаете, — добавил Мани, — в сезон муссона в Чайле играют в крикет в густом тумане…

Настал мой час. Я припомнил Мани его реакцию на моё заточение в уборной.

— Зачем? — спросил я, победно ухмыляясь.

* * *

“Директор и его сотрудники” прибыли почти в восемь вечера. Мани снял конференц-зал отеля (некогда служивший бальным залом). Мы вчетвером разместились на углу гигантского стола. После полагающихся любезностей Мани поднялся и объявил:

— Господин директор и его уважаемый коллега, к сожалению, владеют английским не в совершенстве. Поэтому, Нил, если вы не возражаете, я буду говорить на хинди.

Уж не знаю, насколько хорошо звучало “Искусство рекламы” Сунь Цзы в переводе Мани на хинди. Равным образом я не мог понять, насколько рассказ Мани захватил (или позабавил) наших клиентов.

Настала моя очередь.

Я старался говорить помедленнее, я показывал наши эскизы и подробно объяснял, как можно развить эти темы в дальнейшем. Клиенты согласно кивали. Наконец Мани спросил, есть ли у них вопросы. Директор встал.

— Я не понял часть сказанного мистером Кэрри.

— Какую именно часть? — спросил Мани.

— Ту часть, которую я не понял.

Золотое правило общения с клиентом: когда ничего не получается, клиента надо хотя бы развеселить. И я рассказал анекдот про Сардара-джи и его фотографию. Как будто все всё поняли — во всяком случае они громко расхохотались. Хотя, может быть, они просто пытались быть вежливыми с бормочущим что-то непонятное иностранцем.

— Это была одна из самых странных презентаций в моей жизни, — заметил я, когда мы с Мани, проводив клиентов, сидели в баре.

— По-моему, всё прошло отлично.

— В самом деле? Почему вы так считаете?

— Они же досидели до самого конца, — Мани жестом подозвал престарелого официанта. — Я думаю, мы оба заслужили и по второй порции выпивки… А завтра я покажу вам вершину мира.

Ночью я спал не очень хорошо, то и дело просыпался. Горный воздух, конечно, способствовал крепкому сну — зато карабкающиеся по горной дороге грузовики, шумно переключающие передачи, ему препятствовали. Их взрёвывания навеяли на меня беспокойные сны, один из которых оказался так же ярок, как и тот сон в Гоа, где неплавучий спасатель не сумел меня спасти. А в этом сне я, Мани и двое наших химачальских клиентов оказались втиснуты в кабинку — похоже, ту самую, которая поймала меня в делийском отеле. И в этой тесноте я безуспешно пытался провести презентацию рекламной кампании. “Ваджит хампер экспо”, — говорил я, отчего-то не в состоянии произнести что-либо осмысленное. А может быть, я говорил на самодельном эсперанто Мани.

“Мистер Келли пытается объяснить вам, — переводил эту белиберду Мани, — что на этой фотографии он снят только по пояс”.

Мани вечно опаздывал, но в этот раз он встал ни свет ни заря. Он позвонил мне в безумную рань, в шесть утра, выдернув меня из очередного кошмара (который я тут же, к счастью, забыл), — и предложил отправиться на прогулку.

— Но ещё чересчур рано! — пытался протестовать я.

— Ранняя пташка червячка съест!

— Я червей не ем.

Он хохотнул, но остался неумолим:

— Значит, жду вас внизу через пятнадцать минут.

Было ещё довольно темно и, главное, прохладно. Прохлада — это было очень приятно для разнообразия. Мы прошлись по Моллу, свернули на Крайстчёрч и пошли вверх по Джакху-Хилл. По сторонам улицы стояли бунгало, более английские чем Агата Кристи, но по их черепичным крышам сновали бурые мартышки.

— Хануман — бог-обезьяна[145], он один из основных персонажей “Рамаяны”, — сообщил Мани, когда подъем стал заметно круче. — Как-то он одним прыжком перелетел из Индии на Шри Ланку.

— А какое отношение это имеет к Шимле?

— А он отдыхал тут, когда спешил спасти жизнь брата Рамы, Лакшманы. В память об этом событии на вершине воздвигли храм.

Я посмотрел вверх. Казалось, перед нами не просто холм, а одна из величайших вершин Гималаев. Пик горы скрывался в облаках.

— Мы что, должны вскарабкаться на самый верх?!

— Если хотите, можете бежать бегом. Когда я был ребенком, я туда взбегал…

Он действительно побежал — почти. Но с моими лёгкими, полными делийской сажи, да на этой высоте, и дышать-то было непросто, а уж бежать… Я заковылял следом как мог, тщательно избегая встреч с обезьянами[146] — по мере приближения к храму их не только становилось больше, но и сами они как будто стали крупнее. На вершине я наконец настиг Мани. Он стоял, вглядываясь в густой туман.

— Да, вид отсюда теперь уж не тот, что прежде, — грустно заметил он. Помнится, точно такую же фразу произнес Берт Ланкастер в фильме “Атлантик-Сити”. Он там имел в виду Атлантический океан.

Мы вернулись в отель к завтраку. Правда, это был очень поздний завтрак. Там мы узнали, что наша презентация произвела большое впечатление на директора Департамента по туризму и что “буквально с часу на час” он примет окончательное решение. Часы стали днями — я начинал уже думать, что мы по ошибке провели презентацию не для Департамента по туризму, а для Департамента по задержкам и провол(чкам… но всё это, похоже, заботило Мани так же, как и меня. То есть очень мало. Я наслаждался отдыхом, я лично переживал собственные рекламные разработки, оказавшиеся чистой правдой: Химачал-Прадеш и вправду был противоядием от городского ада.

Через четыре исполненных покоя дня в нашем горном убежище мы решили расширить свой кругозор, для чего предприняли поездку на игрушечном поезде по узкоколейке, ведущей из Шимлы в Калку[147]. Даже по современным стандартам это — замечательный образец инженерного искусства, включающий подъём на 4200 футов[148], 102 туннеля и 870 мостов. Мне жутко не хотелось в очередной раз связываться с индийской авиацией, и я намеревался доехать до самой Калки, а там пересесть на экспресс до Дели. А Мани остался бы ждать решения директора Департамента по туризму. Однако в железнодорожной кассе в Шимле мне сообщили, что мой план неосуществим.

— Отчего же? — спросил я, заранее готовый к ответу, не имеющему ничего общего с вопросом.

— Невозможно гарантировать место в делийском экспрессе. Слишком короткий срок, — объяснили мне. — Надо было заказывать раньше.

Пришлось нам удовольствоваться поездкой до третьей станции. Кроме того, мы наняли машину, такую же, как та, что попыталась доставить нас в Чайлу — она должна была следовать за поездом, чтобы затем отвезти нас назад в Шимлу

До отхода поезда оставалось немного времени, и я решил сфотографировать старинного вида паровозик. В тот миг, когда затвор щёлкнул, из кабины высунулась голова в тюрбане.

— Доброе утро, сэр! — сказала голова. — Вы, как я вижу, профессиональный фотограф?

— Скорее любитель с некоторым опытом, — ответил я.

Машинист спустился с площадки паровоза и торжественно вытянулся передо мной, протягивая руку для рукопожатия.

— Я — Б.С.Джилл, машинист этого поезда. И я — самый знаменитый машинист в Индии.

Я пожал ему руку.

— В самом деле? И что же вас прославило?

— Я — достаточно заметный художник, — похвастался он. — Мои работы публиковались в книге “По Индии на поезде”[149] и журнале “Перспектива”. Кроме того, в настоящее время в Шимле проходит моя персональная выставка, и я счёл бы за честь, если бы вы её посетили.

— С удовольствием, — согласился я.

— И куда же мне предстоит доставить вас в это чудесное утро?

— Всего до третьей станции.

— Не желаете ли присоединиться ко мне на локомотиве?

— Разумеется. Спасибо! — и я полез на площадку, начисто забыв предупредить Мани.

Б.С.Джилл представил меня кочегару — черному как антрацит и почти совсем беззубому. Затем дал свисток, паровоз запыхтел, зашипел и тронулся.

— Несколько лет назад я имел счастье посетить Россию, — сообщил Б.С.Джилл, пытаясь перекричать шум паровика. — Эта страна замечательных локомотивов, — их локомотивы одни из лучших в мире. В Москве мне показали депо — провожал меня по нему машинист по имени Трактор. Я полагаю, вы согласитесь, что это довольно необычное имя, и я не мог не поинтересоваться, отчего его так назвали. Он рассказал мне, что в период сталинской программы коллективизации сельского хозяйства в тридцатые годы многие родители давали своим сыновьям имя Трактор. Я сказал ему на это, что непременно назову следующего своего сына Локомотивом. Не правда ли, звучно — Локомотив Джилл?.. Правда, моя супруга, к сожалению, не проявила достаточного энтузиазма к этой идее…

В поездку я оделся так, словно намеревался играть в крикет или рекламировать достоинства отбеливающего стирального порошка с биодобавками: белоснежная рубашка и столь же ослепительно белые брюки. Но недолго сохраняли мои одеяния свою непорочную белизну: когда мы въезжали в первый туннель, они были ещё вполне белыми, но на выезде из этого туннеля я был чернее трубочиста. Б.С.Джилл дружелюбно улыбнулся:

— Не могу сказать, что вы выбрали самый подходящий цвет костюма для площадки паровоза, — заметил он. — Впрочем, сажа, вероятно, отстирается!

Я сошел с паровоза на третьей станции. К этому времени я выглядел, как персонаж из мультфильма, у которого в руках взорвалась бомба.

— Что ж, спасибо за поездку… наверное, — сказал я Б.С.Джиллу.

— Так не забудьте же посетить мою выставку! — крикнул он на прощание и уехал.

На этой станции сошло только двое. Вторым был Мани, который, завидев меня, приблизился так настороженно, словно изображал опасающегося засады Одинокого Рейнджера.

— Господи всемогущий! — воскликнул он в потрясении. — Что с вами стряслось?!

— Местный колорит.

Заказанную нами машину мы не нашли. Возле станции не было вообще никаких транспортных средств. Несколько пожилых поселян разглядывали меня со смешанным выражением любопытства и ужаса на лицах.

— Что будем делать? — спросил я Мани.

— Хороший вопрос, — он направился к группе стариков и что-то спросил. Они тут же дружно указали руками в разные стороны, что-то объясняя.

— Примерно через час будет проходящий автобус, — объявил Мани, вернувшись.

— Автобус? Да как же я поеду в таком виде?

— Боюсь, особого выбора у нас нет, — Мани хихикнул (мог бы и не хихикать, между прочим). — Видели бы вы, на кого вы похожи!

Автобус пришёл почти через два часа. А по его виду можно было предположить, что он в пути уже лет сто. Мы влезли, и остальные пассажиры, увидев меня, немедленно примолкли. Я кожей ощущал их взгляды. Я физически ощущал, что выделяюсь. А ещё я чувствовал себя почти предателем, пытающимся продать мирную горную утопию этих людей толпам шумных, безумных горожан.

Вечером того же дня, за ужином, Мани сообщил, что директор Департамента туризма решил дать заказ нам. Каникулы кончились — утром мы возвращались вниз, в долины, в смог, шум и хаос. А несколькими днями позже Мани позвонил мне из Мадраса.

— Угадайте, какие у меня новости, — начал он.

— Какие же?

— Мой человек сообщил мне, что директора Департамента Химачал-Прадеша по туризму вот-вот снимут. Так что наша рекламная кампания откладывается до особого уведомления, — и он захихикал. Он хихикал и хихикал, и когда я тихо повесил трубку, он всё ещё продолжал хихикать.

* * *

В поисках Лаченса[150]

У нас с Эдвином Лаченсом много общего. Двадцать тяжких, изматывающих лет строил он имперский Дели; расходы росли как на дрожжах, планы то и дело менялись, принимались компромиссы, он вконец рассорился со своим партнёром Гербертом Бейкером после пятилетней борьбы из-за высоты основания дворца вице-короля[151] и даже перестал с ним разговаривать.

Мы с моим индийским партнёром пока что общались друг с другом, но это общение состояло в основном в обмене чисто деловыми факсами. Пусть я и не создавал столицу, достойную императора, но я пытался создавать рекламные кампании, которые устроили бы наших клиентов со всех их странностями и неожиданными переменами настроения. А ещё Лаченс постоянно болел, и его страдания были часто связаны не столько с физическим, сколько с душевным здоровьем. “Здесь всё раздражает, всё изматывает нервы”, — писал он своей жене в Англию.

Проблемы со здоровьем, безусловно, тоже сближали меня с Лаченсом.

Вернувшись из Шимлы в осенний Дели, я обнаружил, что вся гадость, загрязнявшая столичную атмосферу, плотно прижата к земле плотным колпаком смога. Как говорили метеорологи — результат перемены погоды. И мои органы дыхания объявили забастовку. Это уже был не кашель, от которого нельзя избавиться, каким я страдал сразу по приезде в Индию, — теперь я просто не мог дышать.

Я позвонил в британское посольство, рассудив, что почти бездыханный британец заслуживает их участия. Мне ответила та самая дама, что рекомендовала мне присоединиться к “трактирным гончим”.

— Боюсь, наш медицинский центр обслуживает только сотрудников миссии, — сказала она.

— Да, немного же от вас помощи подданным Британии! — заметил я, добавив, разумеется, неизбежное: — А между прочим, содержат вас на наши налоги!

— Мы, безусловно, окажем вам помощь в экстренном случае, — заверила она наждачным голосом.

— Мне всегда казалось, что когда человек не может дышать — это уже довольно экстренная ситуация.

Тогда она порекомендовала мне обратиться в частную клинику, расположенную неподалеку от моего отеля; это оказалось массивное здание, построенное в пятидесятые годы, с двумя более современными пристройками, которые торчали по бокам как стеклянные руки. На входной двери были многообещающе наклеены эмблемы различных кредитных карт, но внутри здание выглядело так, словно в него целиком поселили какую-то деревню: вопили дети, орали родители, ездили скрипучие каталки с недвижными телами. Среди всего этого шума и гама крепко спала за своей стойкой, опустив голову на руки, регистраторша. Вторым островком покоя среди царившего в вестибюле хаоса был большой плакат, предлагающий отдых в Гоа. Море на плакате было маняще-голубым, хрустальным, зовущим — таким я видел его во сне, но никогда в реальности.

— Здравствуйте! — крикнул я регистраторше. Она вздрогнула и подняла голову, выдернутая из сна.

— Слушаю вас.

— Я хотел бы на приём к врачу.

— Какие жалобы?

— У меня проблемы с дыханием.

— Значит, вам надо сделать рентген грудной клетки, — объявила она скучным голосом. Вероятно, она говорила эту фразу каждому посетителю. Что-то вроде церемонии посвящения в пациенты.

— Спасибо, думаю, в этом нет нужды. Я полагаю, у меня реакция на загрязненную атмосферу, — ответил я.

Часом позже, попав, наконец, к врачу, я услышал ту же фразу:

— Давайте-ка сделаем снимочек ваших лёгких.

— Мне делали рентген грудной клетки год назад, в США, — сказал я. — Там всё в порядке.

— И сколько же это стоило в США?

— Что?

— Рентген. Сколько стоил рентгеновский снимок грудной клетки в США?

— Не знаю точно, рентген входил в общее обследование. Что-нибудь около ста долларов, полагаю.

— А у нас это стоит всего триста рупий![152]

— Цена, безусловно, подходящая, — согласился я, — но мне не нужен рентген.

Доктор уставился на меня рентгеновским взглядом.

— И всё же я бы настаивал на рентгеновском обследовании. По крайней мере мы установим, чего у вас точно нет.

В рентгеновском отделении была огромная очередь. Рентгенолог работал без какой-либо защиты и, несомненно, светился в темноте. Пациентам полагалось класть свою карту в конец стопки в специальном лотке. Я исхитрился сунуть свою карту в начало, и меня немедленно вызвали. Пациенты испепеляли меня ненавидящими взглядами, но по крайней мере я начинал понемногу приспосабливаться к системе.

— Ваша грудная клетка в полном порядке, — неохотно и даже с разочарованием признал врач, изучив снимок.

Потребовалось ещё несколько раз придти к нему на прием и сделать ряд анализов, прежде чем он наконец объявил окончательный диагноз: я страдал аллергией на продукты сгорания дизельного топлива.

Я поделился этой новостью с Джорджем и он, естественно, выразил полное сочувствие:

— Они и на меня действуют, сэр. Из-за них у меня голова полна свинца, — он постучал себя пальцем в висок. Я уже ожидал, что раздастся глухой металлический звон. — Я каждый день жалуюсь жене, что моя голова день ото дня всё тяжелее. — Пробуя голову, Джордж покачал ею из стороны в сторону. — Очень тяжелая голова, сэр.

Тяжелая голова с богатым урожаем сердитых волос сверху и парой исполненных стресса ног снизу.

— Мне нужно найти себе новое жильё, — сказал я, пытаясь отвлечь его от мыслей о здоровье.

— А чем вам отель не нравится, сэр?

— Прежде всего — счётом. Кроме того, в отеле я себя чувствую так, словно постоянно в дороге. И вообще я хочу жить в бунгало постройки Лаченса.

Стоило мне начать поиски нового жилища, и Джордж попытался стать из шофёра чем-то вроде заботливой женушки. Он указывал мне, что я должен есть, что носить, и даже порекомендовал мне покрасить волосы, чтобы замаскировать седые пряди, появившиеся у меня за время моей жизни в Дели. Хуже того: он подбирал каждого встреченного им торговца недвижимостью и приводил их ко мне на работу или в отель, настаивая, чтобы я непременно лично съездил посмотреть предлагаемые варианты. Но почти все предлагаемые мне дома были просто безликими коробками. А в одном из “бунгало” на втором этаже проживал хозяин, который играл на трубе и для начала поинтересовался, люблю ли я “музыку типа джазовой”.

— Джордж, послушай, я не хочу ни современного бунгало, ни квартиры. Я ведь говорил тебе, что хочу дом в стиле Лаченса, — из раза в раз повторял я. И каждый раз, когда мы проезжали мимо какого-нибудь дома такого типа, я показывал его Джорджу, повторяя, что вот это и есть примерно то, что мне надо.

— Так вам нужен старый дом! — понял наконец Джордж.

Как-то в субботу, после очередных длительных и безуспешных поисков, я заехал пообедать в какой-то отель. В ресторане я столкнулся с Ведом, специалистом по устраиванию дел.

— Мой юный друг! — прогудел он. — Будьте джентльменом — подсаживайтесь к нам!

Они — это были сам Вед и человек раза в четыре его меньше. Вместе они напоминали чревовещателя с его куклой.

— Это Ом, — представил Вед. — Он мне как брат!

Я не стал уточнять степень их родства. Я поведал печальную повесть о своих бесплодных поисках пристанища.

— Так что же вы мне сразу не позвонили? — сказал Вед. — У меня как раз есть чудесный дом в Дифенс-Колони. Только что сделали ремонт, поменяли всю отделку. Пять спален. Настоящий дворец!

Мне чесали спину.

— Это очень любезно с вашей стороны, но для меня такой дом, пожалуй, великоват.

— Берите на вырост. Вам понравится, я уверен. Вы только взгляните на него!

— Вообще-то я хотел бы старое лютенсовское бунгало, — объяснил я.

— А, тоска по колониальным временам! Признайтесь, ведь вы в душ(колонизатор! — засмеялся Вед. Он оторвал кусок рóти[153] и подобрал им остатки соуса.

— Мне очень нравится стиль Лаченса. Это был великий архитектор, — защищался я.

— Нил сам… художник… в рекламе, — пробормотал Вед с набитым ртом, повернувшись к Ому. Затем он рыгнул и любовно погладил свой объёмистый делийский живот. — Недавно мы обсуждали с ним возможности рекламы виски на Ближнем Востоке.

— Вед — гений, — объявил неожиданно Ом высоким, как у Майкла Джексона, голосом. — Всегда делайте, что он говорит.

Вед просиял, явно упиваясь комплиментом.

— Давайте поужинаем сегодня вместе, — предложил он. — Я угощаю. А до вечера я попытаюсь найти вам какой-нибудь подходящий обломок империи.

— Сегодня?.. — пробормотал я, лихорадочно пытаясь придумать какую-нибудь отговорку.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Вед. — Позвоните мне из вестибюля, часов, скажем, в семь — устраивает? Я живу в номере двенадцать — тридцать семь.

Вечером я позвонил, и он пригласил меня подняться в его номер.

— Добро пожаловать в моё скромное пристанище, — приветствовал он меня. — Наливайте себе сами по вкусу.

Скромное пристанище было уставлено немыслимым количеством цветов — он мог бы открыть цветочный магазин. Среди цветов виднелись также коробки маленьких шоколадок, какие раздают на презентации кондитерских фирм, корзины с фруктами и бессчётные бутылки. Ом был уже здесь, а может, он всё время был здесь, — он валялся на кровати и смотрел телевизор.

— У вас что, сегодня день рождения? — спросил я, обводя рукой груды подарков

— У меня каждый день — день рождения, — со смешком ответил он.

Я плеснул себе виски, уселся и осторожно поинтересовался:

— Удалось что-нибудь узнать насчет дома?..

— Узнáю, мой юный друг, узнáю. Не сегодня, так завтра… Ом у нас занимается нефтью, знаете ли, — добавил он безо всякой видимой связи.

— Вот как?

— У него нефтеперерабатывающие заводы, танкеры, нефтепроводы. Верно?

Ом кивнул, открыл было рот, но ничего не сказал. Молчаливый Магнат.

— Ну, что будем есть? — спросил Вед.

— Не знаю, я как вы. Говорят, тут, в отеле, неплохой французский ресторан…

— Ненавижу французов! — объявил Ом. Было видно, что сказано это от всей души. Я ждал, что он объяснит свою неприязнь, но объяснений не последовало.

— Тогда индийская кухня, — решил Вед. — Сейчас закажу столик.

Он набрал номер и буркнул что-то на хинди. Выслушал ответ, рявкнул в микрофон и разъяренно бросил трубку.

— Ну, этого я не потерплю! — повернулся он к нам. — Они, видите ли, говорят, что у них все столики заняты!

Снова взяв трубку, Вед набрал длинный номер. На этот раз он говорил гораздо спокойнее.

— Итак, проблема благополучно разрешилась, — сообщил он нам, повесив трубку.

И я увидел, что такое власть в Индии, настоящая власть, позволяющая получить всё, что угодно. Буквально через несколько минут раздался звонок в дверь — явился генеральный менеджер отеля. Он рассыпался в извинениях за “ошибку” и сообщил, что нам накрыт лучший столик в ресторане. Разумеется, чтобы компенсировать причиненное неудобство, ужин оплачивала администрация.

— Само собой разумеется, это включает и бутылку вашего лучшего шампанского? — уточнил Вед.

— Разумеется, сэр! — было похоже, что в этот миг менеджер был готов подарить Веду весь отель.

Мы прошествовали в ресторан, где нас встретили как минимум словно рок-звёзд. Остальные посетители разглядывали нас, очевидно сожалея, что не смогли сразу узнать явных знаменитостей. Наш столик стоял в стороне от остальных, и в ведерке со льдом уже мёрзла бутылка шампанского. Французского, а не индийского.

— Фирменное блюдо у них — ягнёнок, — сообщил Вед. — Впрочем, Ом вегетарианец. Что заказать, Ом?

Ом изучал меню. Вокруг понемногу собрались нервничающие официанты и их начальство. После долгих раздумий Ом остановил свой выбор на цветной капусте.

— Весьма впечатляет, — признал я. — Кому вы позвонили?

— Президенту этой сети отелей.

Принесли ягнёнка. Он источал восхитительный аромат, а я был так голоден, что мог бы съесть целое стадо. Но когда я вонзил в мясо вилку, Вед воскликнул:

— Стойте! Не ешьте это!

— Почему? Я умираю от голода.

— Потому что, мой юный друг, это неправильно приготовлено!

Подумаешь. Кого это волнует…

Но это волновало всех работников ресторана. Они сбежались к Веду все, как один, и внимали его наставлениям. Последовал ряд почтительных вопросов на хинди, затем из кухни был призван шеф-повар. Явился и генеральный менеджер гостиницы. Всё это время Ом молча жевал свое монохроматическое капустное блюдо.

— Дело в том, — объяснил мне Вед, закончив инструктаж, — что они отварили мясо перед тем, как запечь его в тандуре. Это абсолютно недопустимо, мой юный друг. Жалкая пародия, иначе не скажешь! Так что будем есть цыплёнка.

Неправильный ягнёнок являлся мне потом в голодных снах.

* * *

Может, Вед и мог организовать третью мировую войну, но лютенсовское бунгало оказалось ему, похоже, не по силам. Я вообще больше ничего о нем не слыхал. А нашел вожделенный домик Джордж. Почти сразу же, как я подбодрил его обещанием небольшого вознаграждения. Он явился ко мне утром и поднял с постели доброй вестью.

— Это очень, очень старый дом, сэр! — многообещающе сказал он.

Бунгало “Кум-Кум” было спроектировано Лаченсом для придворных музыкантов какого-то махараджи. Здание стояло в самом конце грунтовой дороги. С двух сторон от бунгало теснились “джугги” — хотя напротив лачуг пустовал целый ряд небольших домиков. Возле бунгало был газон, довольно большой сад с огородом и стофутовое[154] дерево. Казалось, что это далеко за городом, но за забором виднелась верхушка Ворот Индии[155].

— Ну, сэр, что вы скажете? — спросил Джордж, показав мне бунгало и участок.

— Потрясающе. Вот только как быть с этими хибарами? Проблем с их обитателями не будет?

— Если будут, сэр, то их можно прогнать.

Вот только не хватало начать новую жизнь с этнических беспорядков и изгнания коренного населения.

— А сколько стоит аренда?

— Не знаю, сэр. Это вам следует обсудить с владельцем.

Назавтра я встретился с хозяином бунгало — низеньким и толстеньким бывшим дипломатом, который представлял Индию в Праге и Пекине. Сейчас ему было восемьдесят лет. В течение всего первого часа нашей беседы он только и делал что сыпал именами знаменитостей.

— Расскажите мне историю Кум-Кума, — попросил я.

— У этого дома славная история. Именно здесь в пятидесятые годы король Непала подписал договор с Индией…

Думаю, у короля ушло на это меньше времени, чем у нас — на подписание арендного договора. Это заняло несколько недель. Домовладелец ставил всё новые и новые условия. Например, он потребовал солидный аванс и депозит, а вдобавок — обмен купленных им сдуру “мусорных акций”[156], подписку на многочисленные зарубежные издания, факсовый аппарат и импортный автомобиль (в ответ на последнее требование я позже привёз ему из Англии игрушечную машинку). И каждое новое условие он согласовывал с сыном, пребывавшим в настоящее время в Вашингтоне, округ Колумбия.

— Послушайте, вы уверены, что так уж хотите этот дом? — обеспокоенно спросил мой индийский партнёр после очередных переговоров с домовладельцем. — Кончится тем, что мне придется отдать за него всю свою компанию!

— Мы же ещё не оговорили арендную плату.

— Арендную плату? — он рассмеялся. — Вот уж чисто техническая деталь. Главное — въехать.

И действительно — арендная плата ещё обсуждалась, хозяин всё ещё пытался добавить к контракту новые условия, а я уже вселился в Кум-Кум. Стояло прекрасное, ясное утро, под голубым небом щебетали птички. Джордж таскал мои сумки и чемоданы в дом, а я стоял в саду и никак не мог надышаться свежим воздухом — наконец-то я нашёл воздух, которым мог дышать.

* * *

Мали в лунном свете

Вместе с Кум-Кумом мне достались покрытая паршой черно-белая дворняга по кличке Уилбур и двое безымянных слуг, оставшихся от прежних жильцов (те съехали месяца три назад) — молодой чаукид'ар и престарелый мали[157].

— Кто же платил им жалованье, пока дом стоял пустой? — спросил я Джорджа.

— Никто, сэр. Но они знали, что рано или поздно въедет новый жилец и заплатит им за это время.

— За это время? Вот уж нет. Пусть разбираются с землевладельцем. Я намерен сам нанять слуг. И кроме того, чаукидар всё время спит…

— Да, он лентяй, — согласился Джордж. — Я найду вам нового сторожа!

Прежде чем я успел его остановить, Джордж выскочил на улицу. Меньше чем через час он вернулся.

— Я нашел вам сторожа, сэр! Это очень, очень уродливый человек! — гордо объявил он. — Его кто угодно испугается!

Да. Я испугался. Его и Франкенштейн[158] испугался бы. У Кум-Кума появился свой собственный Фредди Крюгер[159]. Вот только его предшественник наотрез отказался уйти и заперся во флигеле для слуг. В конце концов получилось так, что новый чаукидар охранял старого.

— Когда-нибудь ему придется выйти, сэр, — заверил Джордж. — Ведь должен же он есть.

— Конечно, если только он не запасся пищей, — ответил я.

Как оказалось, он именно так и поступил: у него действительно был целый продовольственный склад.

Мали же, как вскоре обнаружилось, работал только лишь под покровом ночи. Он являлся вскоре после заката и часами с треском и хрустом бродил по саду. Через пару дней, то есть ночей, я не выдержал и подозвал его.

— Послушай, мали, почему ты работаешь по ночам?

— Да, мадам, — ответил он.

Почти в панике я воззвал к Джорджу:

— Джордж! Где ты! Мне нужна помощь!

Джордж был теперь у меня агентом по найму персонала, домоправителем и переводчиком. Вдобавок время от времени ему приходилось водить машину. Джордж допросил мали и объяснил мне, что тот работает по ночам, потому что ему так нравится. Прежних жильцов это не беспокоило.

— Но как же он видит, что делает? — изумился я.

Вопрос, ответ, перевод:

— Он хорошо видит в темноте, сэр. У него большой опыт.

Мали был воплощением крайней степени высказанного немецким туристом принципа: он мог немного говорить по-английски, но совершенно не понимал значения слов. Я у него постоянно назывался “мадам”, а его приветствие всегда звучало как “доброе утро”, хотя мы с ним встречались лишь ночью. Иногда он показывал мне фрукты, овощи или просто то, как он работает. Указывая на картофельный куст, он горделиво говорил: “Большой капуста, мадам!”. Впрочем, мали обихаживал сад и огород Кум-Кума уже больше семи лет и, учитывая то, что от него не требовалось беседовать со мной, он был ценным приобретением.

Стоило мне въехать, как заработала народная молва и ко мне толпами повалили разносчики-вáла[160], предлагавшие плетёные изделия, ковры, пледы, деревянные резные фигурки, мебель и абстрактные изделия из папье-маше (очень возможно, что абстрактными они вышли у того, кто их сделал, случайно, а задумывал он что-то другое, только непонятно, что именно). Кроме того, мне настойчиво предлагали свои кандидатуры потенциальные повара, уборщики, дворники, носильщики и, в одном особенно многостороннем случае — “Я человек многих профессий, сэр!”.

Большинство слуг приходит с папкой отзывов от предыдущих нанимателей. Часто эти отзывы — поддельные; так было с одним кандидатом в повара, которого кто-то ко мне прислал. Только кто — он не помнил. Если верить рекомендательному письму, прежде кандидат работал в “Швецком Поссольстве”. В письме говорилось: “Он делал харошую работу и прекрасно варил. Он теперь совсем Швецкий повар. Он теперь пекарщик самых хороших хлебов и пироженных. Он делает миню и руководствует заботливо приемом гостей и их лазаньем. И ещё он так же приходил всегда точно во время работы. Он некогда не пропускал день работы. Я счаслив иметь честь дать ему рекоммендацыю и он работал потом 15 июля”. Эта рекомендация была подписана “Началником Персоналлов”.

— Но повар вам всё-таки действительно нужен, сэр, — сказал Джордж. Племянник сестры моей кузины — очень хороший повар. Он даже работал в посольстве Эфиопии.

— Я не могу никого нанять, пока прежний чаукидар не уберется из флигеля, — ответил я. — Может, полицию вызвать?

Джордж нервно огляделся.

— Нет, сэр, не надо связываться с полицией, никогда. Они сами преступники, ещё хуже обыкновенных. Лучше я сам с ним поговорю.

После многочисленных собеседований я всё же нанял повара. Этот тоже прежде работал в посольстве — в мексиканском. Кроме того, я не хотел стать причиной распада его брака — и нанял заодно его жену, в качестве уборщицы и дхоби[161]. Повар (но не его жена) мог вполне прилично объясняться по-английски, и я растолковал ему, что ему и его семье (у них была ещё маленькая дочь) придется пока пожить всем в одной комнате, до тех пор пока чаукидар не выйдет из добровольного заточения во флигеле для слуг.

— Да, сэр. Но где будет спать моя служанка?

До сих пор я не подозревал, что в Индии у слуг есть свои слуги.

— Зачем вам служанка?!

— Она ухаживает за нашей дочкой, сэр.

— Может быть, можно подождать со служанкой — пока флигель не освободится?

— Разумеется, сэр, — охотно согласился он.

Меж тем Кришнан, управляющий офиса нашей фирмы, сумел каким-то образом, невзирая на то, что смертельная угроза по-прежнему висела надо мной, вывезти мою мебель и прочее имущество из “Белого дома”. Проклятая “башня слоновой кости” была не больше чем в миле от моего нового жилища, но вещи выглядели так, словно их везли через полмира. На матрасе появились бугры, стеклянная крышка стола треснула, а одно из кресел в бегстве потеряло ножку. Но, по крайней мере, стереосистема по-прежнему играла тягуче и ударно, а электродуховка нагревалась снаружи сильнее, чем изнутри — чем постоянно приводила в изумление моего повара. В общем, жизнь понемногу налаживалась — а потом вдруг всё едва не рухнуло. Из-за Джорджа.

— Люди из хижин, что рядом с вашим домом, очень рассержены, сэр, — сообщил мне Джордж как-то поутру.

— Рассержены? Но почему? Я как будто не сделал им ничего плохого.

— Ничего, сэр, — согласился Джордж.

— Тогда в чем дело?

— Они очень невежественные люди, сэр.

— И что?

— Они не платят ни арендной платы, ни налогов, — объяснил Джордж, — и они подключились к вашим проводам, и воруют ваше электричество, — он указал на кабель, начинающийся на стене Кум-Кума и убегающий за садовую ограду.

— Это, конечно, надо прекратить. Я попрошу Кришнана поговорить с землевладельцем. И всё-таки я не понимаю, что их рассердило.

Джордж явно смутился.

— Может быть, сэр, они сердятся потому, что я сказал им, что вы хотите их выгнать.

Я рассердился.

— У тебя просто не было права говорить им это! Мой принцип — живи сам и не мешай другим; ты должен им это сказать. Скажешь, что ты сам всё придумал.

— Но, сэр, — возразил он, — я потеряю лицо, если скажу им это!

— А если не скажешь — потеряешь работу.

Но дело было уже сделано. Когда я приехал вечером домой, у моих ворот, не давая проехать, стояло человек десять. Вид у них был самый решительный. Джордж принялся сигналить им, пытаясь отогнать от ворот.

— Ты что, спятил?! — зашипел я. — Я хочу их успокоить, а не превращать в толпу линчевателей!

— Я боюсь их, сэр, — признался Джордж. Судя по его виду, так оно и было.

— А ты говорил, что был боксером и солдатом…

— Да сэр, был. Но сила моя теперь уж не та, что раньше!

Я вылез из машины, фальшиво улыбаясь — точь-в-точь политикан на предвыборной встрече с избирателями. Один из трущобных жителей выступил вперед.

— В чем дело? — спросил я.

Он ткнул пальцем в Джорджа, который попытался спрятаться за баранкой:

— Ваш шофёр тут раскомандовался. А у нас есть такое же право жить тут, что и у вас! Даже больше: некоторые из нас живут тут уже сорок лет!

— Он ошибся. Он сожалеет об этом. Я тоже сожалею, — сказал я.

— Это наша страна, не ваша! — заключил парламентёр, вернулся к своим, что-то им сказал, и нам дали проехать.

Ночью я спал скверно, в любой момент ожидая вторжения. Мне ни к чему были враги в Индии. Я предпочел бы обзаводиться друзьями.

Перед рассветом я услышал, что кто-то бродит на веранде. С опаской отогнув занавеску, я увидал нашего добровольного узника, чаукидара, наслаждающегося мгновениями свободы. Он рассматривал какой-то листок бумаги и тихо смеялся. Вот он, удобный случай!.. Я вылетел из дома, распахнул дверь на задний двор, но путь мне преградил внезапно взбеленившийся Уилбур. Пока я пытался утихомирить пса, чаукидар метнулся мимо меня и я услыхал, как хлопнула дверь его узилища.

— Почти что схватили его, сэр! — с широкой улыбкой Квазимодо сообщил новый чаукидар.

— Почему ты не остановил его?! — заорал я.

— Вы не приказывали, сэр! — удивлённо ответил он, пожал плечами, улыбнулся ещё шире и ещё жутче и пошёл прочь.

Я обошёл дом, и увидел, что так развеселившая чаукидара бумажка всё ещё валяется на веранде. Я подобрал её: это оказался счёт за электричество. Будь он на несколько миллионов рупий, тут было бы над чем посмеяться (конечно, не для того, кому пришлось бы платить), — но сумма была вполне нормальной.

На работе я поведал Кришнану историю чаукидара-затворника. Он устало посмотрел на меня и с явной неохотой пообещал вечером заехать в Кум-Кум.

Вечером у жилища старого чаукидара собрались Джордж, повар, новый чаукидар, Кришнан и я — пёстрая команда.

— Не понимаю, чем он там питается… — сказал я в пространство.

— Я его кормлю, сэр, — весело объяснил повар.

— Ты?! — я был поражен. — Но ведь мы собирались взять его измором! Он тут не в гостях!

Кришнан в это время о чём-то беседовал с заключенным. Джордж, слушая их, неодобрительно качал головой.

— Он говорит, что если ему заплатят за то время, какое дом стоял без жильцов, он уйдёт, — сообщил мне наконец Кришнан.

— И сколько это будет?

— Три тысячи рупий[162].

— Хорошо, он их получит.

Управляющий офиса поскрёб в затылке.

— Но он ведь на нас не работал!

— Я ему сам заплач(!

Джордж подобрался поближе и зашептал:

— Не годится так, сэр! Если вы ему заплатите, все тут позапираются!

— Не говори ерунды.

— Вы не понимаете этих людей! — ответил Джордж шепотом.

“Этих людей!” Можно подумать, сам он — андроид…

— Джордж, я понимаю только, что нам надо от него избавиться. Предложи ему две тысячи, пусть берёт их и катится…

На этой сумме мы и сошлись. Чаукидар вышел на свет божий, радостно сияя, и благосклонно пожал руки всем присутствующим. Выглядел он так, словно только что вернулся с курорта.

* * *

С уходом старого чаукидара жизнь в Кум-Куме стала понемногу приходить в норму, если только не считать, что повар умел готовить только мексиканскую пищу, что бы я ни заказывал. Однажды я ждал к ужину важного потенциального заказчика и спросил повара, не может ли он напрячь свои кулинарные таланты и приготовить что-нибудь несколько более европейское.

— Я куплю большую рыбу, сэр, — пообещал он.

Я засмеялся, но он не понял, что мне показалось забавным. А засмеялся я потому, что лет за семь до того, на Тайване, я слышал очень похожие слова. И такие же неуместные. Меня тогда направили в Тайбэй помочь рекламировать “Лунные Подгузники”. Если верить посланным мне наброскам рекламной кампании, эти самые подгузники отличались тем, что были “специально разработаны для попок азиатских малышей”. Я, конечно, не эксперт в этой области, но до тех пор мне почему-то казалось, что попки азиатских младенцев устроены в принципе так же, как и у европейских. Оказывается, нет…

Я прибыл в Тайбэй за десять часов до тайфуна Уэйни. Уэйни налетела на город и принялась буквально сотрясать мою гостиницу (носившую, между прочим, диковинное название — “Братья”). А я сидел в номере, пытаясь изобрести какой-нибудь рекламный лозунг, который заманчиво звучал бы по-китайски. В поисках вдохновения я включил телевизор. Кабельный канал гостиницы демонстрировал картину под названием “План “Рыба””. Пророчество, как оказалось позже. На экране была вода, в окно стучал ливень, а я иссяк. У меня было меньше идей, чем воды в иссохшем колодце. Наконец после многих раздумий и гораздо большего количества пива “Карлсберг” я выжал из себя слоган: “ЛУННЫЕ ПОДГУЗНИКИ — ТЕ САМЫЕ, О КОТОРЫХ КРИЧАТ[163] МЛАДЕНЦЫ!”.

Когда буря утихла, ко мне явились сотрудники агентства. Не один и не два, а все два десятка. Они втиснулись в мой скромный номер, жаждая моих откровений; но по-английски говорил лишь один из них, и он переводил мои слова. Или мне кажется, что переводил. Я говорил два слова — он переводил эти два слова целой речью. И наоборот. Я шутил — но после его перевода никто даже не улыбался. Иногда же я говорил как будто вполне серьёзно, но моя аудитория начинала хихикать. В конце концов я так и не понял, помог я им чем-то или нет. Но директор рекламного агентства в конце представления шепнул что-то переводчику, и тот сообщил мне:

— Он хотел бы купить для вас большую рыбу[164].

Рыба, поданная нам в Кум-Куме, оказалась вовсе не большой. Более того, я далеко не уверен, что это вообще была рыба. Я попытался развеселить гостя рассказом о том, как официант в китайском ресторанчике сказал, что “сэр, вся рыба в Индии загрязнена!” — незадолго до того, как на меня напала амёба.

Гость мой был в Индии совсем недавно. Более того, это была его первая поездка за рубеж. Он работал в американской нефтеперерабатывающей компании, которая собиралась начать в Индии производство смазочных масел.

— По вкусу напоминает… мокрое дерево, — решил он, прожевав наконец первый кусок.

Если путь к сердцу потенциального клиента ведет через его желудок, то сомнительная стряпня моего повара привела меня к совершенно иной части его организма.

— Скорее, похоже, будто рыбу жарили в дизельном топливе, — вымученно усмехнулся я.

— Зря смеётесь, — заметил он. — Только сегодня утром я говорил с нашими представителями в Пакистане. Мы продаём там наши продукты уже несколько лет. Не так давно мы улучшили формулу смазки, которая продавалась в Пакистане особенно хорошо. Так вот, один из дилеров сообщил, что его завалили жалобами — дескать, вкус смазки стал гораздо хуже! Вкус, ради всего святого! Вкус!.. Не-ет, вот расскажу это в Далласе…

По правде говоря, в том, что я так и не получил от него заказ, стряпня была виновата лишь отчасти. Тем не менее позже я вызвал повара — поговорить насчет дизельной рыбы.

— Что это была за рыба? — строго спросил я.

— Жареная рыба, сэр! — отрапортовал он.

— Нет, я имею в виду — какой вид, какой сорт, порода, какой… — я не знал, как объяснить вопрос.

— А, понимаю, сэр. Это была бекти, сэр.

— Бекти?

— Да, сэр. Бекти.

— Короче, есть было нельзя!

— Да, сэр, спасибо, сэр. Уилбур тоже не стал её есть.

Уилбур, напомню, был псом. Иногда я мог с ним управляться, но когда на нашей улице объявилась стая бродячих собак, всякий контроль был потерян. Уилбур теперь, помимо прочего, принимал участие в душераздирающих ночных концертах. Джордж сказал, что “это сезон”. Как я понял, речь шла о брачном сезоне, а не о театральном. Один из псов обосновался прямо под окнами моей спальни и выл от заката до рассвета, не умолкая. Этот вой послужил той спичкой, которая зажгла тёмное пламя в мрачных глубинах моего подсознания.

Пёс выл и на следующую ночь, а я то ли спал с широко открытыми глазами, то ли валялся в обмороке. Мне мерещились аэропорты и реактивные лайнеры.

На другое утро я отправился в аптеку и купил пакет снотворного. Не для себя. Для пса. Я истолок все таблетки в порошок, всыпал зелье внутрь печенья с прослойкой из кардамонного крема и велел чаукидару давать псу по печенью всякий раз, когда тот начнёт лаять[165].

Сработало!

Как только я лёг, пёс принялся лаять. Он гавкал и выл несколько минут — а потом умолк. “Как хорошо!..” — подумал я, поспешно проваливаясь в сон: наверстать упущенное за две ночи. А рано утром меня разбудили гудки машины. Это Джордж пытался въехать во двор. Чаукидар, вместо того чтобы скормить печенье собаке, сжевал его сам и теперь беспробудно дрых на своём посту.

* * *

Маргарин, замороженная картошка и жевательная резинка

Кстати говоря, печенье с кардамонным кремом, предназначенное для пса и съеденное чаукидаром, я получил от одного из первых крупных наших заказчиков. То есть заказчиков-то мы находили и раньше, но это всё были скорее концептуальные клиенты, чем реальные (то есть такие, которые платят). Одним из таких фантомных заказчиков, преследовавших нас многие недели, была фирма, занимавшаяся видеокассетами. Владелец ее, правда, выбрал нас не потому, что в нашем названии было “правильное” количество букв… бог знает, почему он нас выбрал. Он попросил нас придумать торговую марку для этих кассет. Все рекламщики терпеть не могут подобную работу — это как выбирать имя чужому ребенку. Родитель всегда знает лучше, чем посторонний… особенно если он платит за выбор имени. Мы предложили несколько названий на выбор. Потом несколько десятков. Несколько сотен. Наконец, я послал ему подарок с сопроводительным письмом: “К сему прилагается более 80 000 вариантов названия”. Короче, я отправил ему словарь…

Потом был производитель маргарина.

В то время мягкий маргарин был новинкой, и потребители, привыкшие к сливочному маслу, отнеслись к нему с довольно большим предубеждением. Одна из компаний попыталась продавать такой маргарин в Калькутте, но не учла, что во многих магазинах холодильники — проблема, и маргарин быстро превращался в жирную слизь. И вот другой производитель, из Пенджаба, решил проблему сохранения маргарина добавкой консервантов, и обратился к нам по поводу рекламы нового продукта. Джордж был болен (на сей раз по-настоящему), и я поехал вместе с нашим генеральным менеджером. Ещё с нами поехал наш коммерческий директор, тот самый, что называл меня “Ниил Кедди” и вверг меня в первое моё приключение в Индии.

Дорога была долгой и казалась ещё длиннее из-за непрекращающейся перебранки моих спутников. Генеральный считал, что коммерческий директор ничего не понимает в рекламе. А коммерческий директор не понимал, о чём говорит его начальник. Это было всё равно что ехать с Лоурелом и Харди[166].

Мы остановились пообедать на станции обслуживания на самом севере Харьяны[167]. В вестибюле размещался киоск, продававший сувениры и журналы. В центре витрины красовался пневматический пистолет, немедленно приобретённый коммерческим директором на том основании, что “мы можем столкнуться с бандитами”[168]. Его такая возможность, похоже, забавляла, но мне она спокойствия не прибавила.

— А мне казалось, что днём тут довольно безопасно, — нервно заметил я.

— Это как повезёт, — захихикал коммерческий директор.

— Нет, нападение очень маловероятно, — встрял генеральный менеджер. — И во всяком случае вас-то, скорее всего, не убьют, а похитят с целью выкупа, вы же иностранец!

До маргариновой фабрики мы добрались во второй половине дня. Нас встречал старый школьный друг нашего коммерческого директора. Из его полных энтузиазма восклицаний можно было понять так, что заказ уже у нас в кармане, и нам не о чем беспокоиться, если только нас не убьют бандиты. Надо только сделать представление директору.

— Представление чего? — поинтересовался я. Ведь мы, естественно, ещё не могли подготовить кампанию, это была первая встреча!

— Разумеется, представление ваших достойных особ!

Что же, мы их представили. Я показал также образцы нашей рекламы, включая то, что было сделано для кампании в Химачал-Прадеше. Им как будто понравилось, и после нескольких вопросов нас попросили подготовить раскрутку маргарина.

— Давайте отпразднуем это! — предложил генеральный на обратном пути в Дели.

В ближайшем городке мы отыскали винный магазин (для разнообразия не именовавший себя “английским”). Я попросил бутылку джина и ящик тоника.

— Тоники? Какие тоники? — переспросил хозяин.

— Самый приятный способ профилактики малярии[169], — пошутил я. Но виноторговец озадачился ещё сильнее.

— Тоник, — попытался я объяснить, — вода такая. С пузырьками.

— Вода?.. С пузырьками?.. — беспомощно повторил торговец.

Наш генеральный отодвинул меня в сторону, объяснил что-то на хинди, и я получил шесть бутылок “Лимки” — очень сладкого лимонада, совсем не похожего на тоник, но, в общем, вполне употребимого с джином.

Мы заказали комнаты в мотеле “Игл” — “Орёл”, при котором имелся также пивной бар. Согласно нашему коммерческому директору, это был “лучший мотель в Пенджабе”. Не знаю, не знаю. По мне, это было архетипическое сооружение — точная копия мотеля Бейтса из “Психо”[170]. Когда меня повели показывать мой номер (я шёл неохотно, вспоминая фильм), коммерческий директор крикнул вслед:

— Вам повезло, Ниил! У вас номер с кондиционером!

Да. А ещё номер выглядел так, словно стены покрыты ржаными сухариками.

— Пожалуйста, не включайте нагреватель и кондиционер одновременно, — предупредил портье.

Это звучало разумно — очевидно, максима той же философской школы, которая учит “Не нажимайте одновременно тормоз и акселератор”. Но только после ухода портье я сообразил, что речь шла о нагревателе для воды. Очевидно, он опасался перегрузки.

Тут я обнаружил, что занимаю свою сухарную комнату не один. Несмотря на сетки на окнах, номер делили со мной эскадрильи москитов. Я был назначен им в жертву, а тоника для защиты от малярии у меня не было. Тогда я сбежал в комнату к генеральному менеджеру; она была почти в точности как моя, если не считать, что её стены были покрыты чем-то, напоминающим по виду овсяную кашу, только малинового цвета. Да, и ещё эту комнату забыли оборудовать москитами. Для начала я выпил несколько порций джина с “Лимкой”; на пустой желудок это привело к небольшим галлюцинациям. Например, в числе прочего мне привиделся “Биг-Мак”.

— Может быть, закажем какой-нибудь еды? — взмолился я.

Коммерческий директор отыскал меню и подал его мне. Но или я был пьянее, чем мне казалось, или тот, кто писал это меню, был пьянее, чем казалось ему. Считалось, что меню на английском, но большинство наименований блюд попали в меню явно из таблицы для проверки зрения[171].

— Что такое “Амлеф”? — спросил я.

— Омлет, наверное…

Более-менее понятно звучал “Иглбургер”. Так вот что сталось с бывшим госсекретарем США…

— Берём цыплёнка-тандури, — решил наконец генеральный менеджер, хотя я лично в меню этого блюда не нашёл.

Пока мы ждали заказа, пришёл старый школьный друг нашего коммерческого директора. Это событие было отмечено многократным поднятием стаканов. Затем я соскользнул на иной уровень сознания. Затем пришёл в себя. Гость уже ушёл, а генеральный менеджер размахивал пистолетом с видом буйнопомешанного. Он выстрелил и попал точнёхонько в электрическую лампочку без абажура. Лампочка не погасла. Можно было писать или восторженное письмо производителю лампочек, или рекламацию изготовителю пневматических пистолетов.

В конце концов я разработал две рекламные кампании по маргарину. Первая говорила о пользе маргарина для здоровья. Клиент заявил, что такая реклама выглядит слишком серьёзно и ей недостаёт юмора. Тогда я придумал фразу — “ANYTHING BUTTER CAN DO, WE CAN DO BETTER”[172] и сделал забавную рекламу на основании этой фразы. Это им понравилось. Понравилось так сильно, что они показали мои разработки другому рекламному агентству.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что я был несколько встревожен, когда наш новый перспективный клиент, производитель печенья, предложил мне в целях ознакомления с его делом посетить его фабрику… в Пенджабе.

— Там рядом есть хорошая гостиница, где вы могли бы остановиться, — сообщил он невинно. — Мотель “Игл”.

В рекламном деле такой визит называются “ориентационным посещением”. А если он связан с чем-то приятным, то говорят “пикник”. Увы, почти все мои поездки к производителям были просто “ориентационными”. Я, разумеется, предпочёл бы изучить производство вин в Австралии или деятельность производящих ром винокурен на каких-нибудь романтических островах Карибского моря, но увы — раз за разом мне доставались то нефтеперерабатывающий завод в Ливерпуле, то фабрика по розливу лимонада в сыром и душном Гонконге.

Одной из худших была поездка на фабрику по производству замороженной картошки в ломтиках в Скарборо, графство Йоркшир. Они там используют что-то, проникающее в каждую пору тела; несколько недель после этой поездки я пах так, что меня следовало бы сбрызнуть уксусом и завернуть в газету[173].

В те времена в Англии коммерческие директора занимались в основном тем, что выпивали и закусывали на приёмах. Тот, с которым мы отправились на картофельную фабрику, без удержу пользовался кредитной карточкой — мы чуть не купили целиком поезд на Скарборо, а на станции нас ждал заказанный заранее лимузин. Ознакомившись с производственным процессом, превращавшим нормальную картошку в палочки крахмальной массы, мы встретились с управляющим фабрики. Он ждал нас в своём офисе. Управляющий был из Канады, но родители его были шотландцами[174]. Он был себе на уме, но прям и грубоват. Когда коммерческий директор вышел в приёмную к телефону, управляющий заявил:

— Ребята, я знаю, что вы привыкли грести денежки за здорово живёшь. Такие дела: я не могу ни прекратить это, ни сам получать лёгкие деньги. Но я плач(вам.

Коммерческий директор вернулся в чудесном расположении духа. Он явно уже думал о возвращении домой и о том, как он будет заказывать себе “Реми Мартен” в вагоне-ресторане. Но у управляющего был для него сюрприз.

— Слушай, приятель, — сказал он, — я хочу, чтобы по возвращении в Лондон ты сам, лично проверил все выставленные нам счета за последние семь лет. Их там у вас, верно, целые тысячи скопилось. И я хочу, чтобы ты расписал все ваши расплывчатые статьи по буковкам. Всё, из чего эти расходы состояли. Когда вы мне пишете — “Перезапись на шестьдесят видеокассет — пятьсот фунтов”, я хочу знать, сколько стоит использование студии, сколько вы платили за кассеты оптом, и сколько точно времени заняла перезапись. Ясно?

Коммерческий директор только кивнул в ответ, точно сломанный робот.

— Потом, “представительские расходы”. Это значит — развлечения и угощения. Вы — рекламное агентство, а не ночной клуб. И я желаю получить подробный отчёт по каждой крупинке соли.

Через месяц коммерческий директор уволился.

* * *

Кондитерский клиент попросил о новой встрече. Он прибыл с опозданием.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал он, — но ночью кто-то снял колёса с моего “Мерседеса”.

Он сказал это с удивительным смирением, точно кража его не особо заботила. Что ещё более удивительно, так это спокойствие, с которым он сообщил вторую новость:

— Представляете, мою фабрику в Пенджабе затопило.

— И сильно? — спросил я со всем сочувствием, какое смог изобразить.

— Наводнение. Весь район ушёл под воду на метр. Тонны размокшего печенья… — он закурил сигарету. — Мы можем потерять всю продукцию за несколько недель. Или месяцев.

Мне стало его жаль. Мне стало жаль и себя самого. Что за несчастье преследует меня в Индии? Вот был клиент с хрустящими печенюшками — стал клиент с раскисшими бисквитами. А что будет с его заказом?..

— Страховка покроет убытки? — спросил наш генеральный менеджер.

— Да не было у меня страховки от наводнения. В Пенджабе никогда не бывало наводнений! — грустно засмеялся наш клиент. — К счастью, у меня есть и вторая фабрика, в Нагпуре.

— Где это — Нагпур[175]? — спросил я, не зная ещё, что вскоре мне предстоит там побывать.

— Точно в самой серёдке Индии, — отозвался генеральный.

— Вот ещё что, — продолжал клиент, — мы с вами говорили, что я закажу у вас рекламу для печенья. Но я решил, что вместо этого попрошу вас подготовить рекламу конфет.

Производство конфет было очень небольшой частью его бизнеса, соответственно и оплачивалась такая реклама куда скромнее. От печенья остались крошки.

— Дело в том, мистер Келли, что как вы говорили, вам уже приходилось заниматься рекламой конфет. Я ценю ваш опыт.

Это был первый человек в Индии, который правильно произнёс мою фамилию. Растроганный, я не стал спорить. Но мой генеральный менеджер попытался защитить выгодный заказ:

— Вам стоило бы вложить средства в раскрутку именно печенья. В конце концов, вы известны именно как производитель печенья. А конфеты пусть цепляются за славу печенья.

— Так вы не хотите взяться за мои конфеты?

— Мы бы предпочли печенье.

— Но печенье я вам дать не могу.

Это было похоже на спор первоклашек на школьном дворе.

— Но ведь мы можем заняться и тем, и другим, — с надеждой предложил генеральный.

— Я решил дать заказ двум разным агентствам. Одно будет рекламировать печенье, другое — конфеты.

Генеральный выложил на стол последнюю карту:

— Так пусть второе агентство и занимается конфетами!

Клиент вздохнул и повернулся ко мне.

— Не хотели бы вы посетить мою фабрику в Нагпуре?

Я знал более приятные способы времяпрепровождения, но долг обязывал. Я кивнул.

На следующий день я попросил Викки заказать мне авиабилет до Нагпура и обратно, желательно на том же самолёте, чтобы не задерживаться в Нагпуре. Вскоре Викки сообщил, что я могу лететь только из Нагпура.

— Как это? — не понял я. — Если я могу полететь оттуда, то, конечно, я могу полететь и туда?

— Самолёты летают только в одном направлении.

Это звучало странно. Что они там, в Нагпуре, собрали у себя все самолёты в Индии, что ли? Немного позже выяснилось всё-таки, что я могу полететь и туда, и обратно, но не в один день. Пришлось согласиться на поезд. Викки заверил, что у меня будет место в спальном купе первого класса с кондиционированием[176], а дорога займёт меньше семи часов. Как оказалось позже, это был очередной индийский эксперимент с истиной.

Каждый день индийские железные дороги перевозят свыше одиннадцати миллионов человек, как говорит справочник; и, по-моему, все они собрались в этот вечер на вокзале Нью-Дели.

— Не забудьте запереть свой чемодан, сэр, — предупредил Джордж, подвезя меня к вокзалу.

— Он заперт.

— Нет, сэр. Вам надо прикрепить его висячим замком к койке[177], не то его непременно украдут.

— У меня нет висячего замка.

— Купите на платформе, — утешил он.

Мы договорились с двумя коллегами — генеральным менеджером и одним из наших редакторов, Гаутáмом, — встретиться на вокзале, но я не мог разыскать их среди тысячных толп. В конце концов я нашёл какого-то чиновника и показал ему свой билет.

— Идите на восьмую платформу и там ищите ваше имя в списках бронирования[178], — сказал он.

Плотность населения восьмой платформы было ещё выше, чем в остальных частях вокзала. Сотни семейств стояли на ней лагерем (возможно, они всегда тут жили), огромные тюки баррикадами преграждали дорогу. Завидев надпись на английском языке, я устремился к ней, протискиваясь сквозь толпу. “НЕ ПЕЙТЕ/НЕ ЕШЬТЕ НИ ЧЕГО ПРЕДЛОЖЕНОГО ВАМ СПУТНИКОМ/НЕЗНАКОМЦЕМ ВО ВРЕМЯ ПОЕЗДКИ НА ПОЕЗДЕ”, — предупреждала надпись.

Это ли я надеялся увидеть?

Я бы хотел прочитать совсем другую надпись: “ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ВОКЗАЛ НЬЮ-ДЕЛИ, М-Р КЕЛЛИ! ВОТ ОН, ВАШ ВАГОН ПЕРВОГО КЛАССА С КОНДИЦИОНИРОВАНИЕМ!”.

Я пробился к спискам бронирования. Увы! Там не было не только М-РА КЕЛЛИ, но также и КЕДДИ, КЕРЛИ, ЧИЛЛИ, КЕЙ ЛИ или любых иных моих псевдонимов, приобретённых мною в Индии. Я взглянул на часы. Поезд должен был уйти уже пять минут назад.

— Скажите, это поезд на Нагпур? — спросил я какого-то железнодорожника.

— Да, сэр!

— У меня билет первого класса, и я не могу найти вагон.

Он посмотрел на билет, потом на поезд.

— В этом поезде нет первого класса, сэр. Должно быть, какая-то ошибка, — и он убежал прежде, чем я успел спросить его, как же эту ошибку можно исправить. Послышались свистки кондукторов, гудок паровоза, захлопали закрываемые двери вагонов, провожающие на платформе замахали отъезжающим. Только тут я увидел Гаутама, который прыгал, как мячик, метрах в десяти от меня.

— Мы уж думали, вы не придёте! — облегченно сказал он. У Гаутама была огромная борода, в которой могла бы гнездиться целая птичья стая[179]. Он учился в Англии и у него был хороший английский выговор. Гаутам отвёл меня в наше купе, которое, когда спинки диванов поднимали, превращалось в четырёхместное. Генеральный менеджер, одетый в изжёлта-зеленый тренировочный костюм и втиснутый в угол купе, уже крепко спал. На диванчике напротив сидели ещё трое пассажиров.

— По-моему, тут слишком много народу, — осторожно заметил я. — Ведь спальных мест здесь только четыре, разве не так?

— Поезда в Индии всегда переполнены, — громко утешил он меня. — Это ничего.

Интересно, как это надо понимать? Он что, надеется, что пассажиры в поезде утрясутся, наподобие кукурузных хлопьев в банке, и будут занимать меньше места?..

— Хорошо хоть ехать всего семь часов, — заметил я, втискиваясь на сиденье рядом с Гаутамом.

— Семь часов? Хо. Хо. Хо. Кто это вам сказал?

— Викки.

— Кладите все семнадцать. А то и больше.

— Семнадцать часов! — это был удар. — Но ведь до Нагпура всего километров восемьсот?..

— Сразу видно, что вы в первый раз путешествуете в Индии на поезде. Если индийские поезда чем и славятся, то только не своей скоростью! Поезд может встать где угодно и стоять порой часами…

Что до нашего поезда, то он тронулся совершенно неожиданно с резким толчком, и было это добрых полчаса спустя времени отправления, указанного в расписании. Я смотрел в пыльное окно, глядя, как на Дели спускаются сумерки. Вскоре за окном потянулись окраины, город кончился, а потом стало совсем темно.

— Прошу прощения, сэр, откуда вы? — вежливо спросил один из троих пассажиров напротив.

— Вообще-то из Англии, но сейчас живу в Дели.

— Из Англии? Стало быть, вы любите крикет?

Я не люблю крикет, и ещё меньше мне нравятся успехи Англии в играх последней пары лет, в том числе проигрыши в пробных матчах в Индии.

— Вообще-то не очень люблю, — ответил я.

Когда крикет отпал, оставались политика или сон. Но лечь спать тоже не представлялось возможным, если только трое наших соседей не улягутся втроём на одну полку.

— Пойду прогуляюсь, — сказал Гаутам.

— Я с вами, — подскочил я.

Гаутам отодвинул потёртую, из грубой ткани занавеску, и мы вышли в забитый людьми коридор. Поезд был большой, тесной и шумной деревней на колёсах. Чтобы добраться до конца коридора, пришлось толкаться и работать локтями. “ПОМОГИТЕ ПОЕЗДУ ДОЕХАТЬ ДО МЕСТА НАЗНАЧЕНИЯ”, умоляла эмалевая табличка возле туалета.

— Подождите минутку, — сказал Гаутам, исчезая в туалете. Минут через десять он вышел, помахивая раскуренным косячком. — Это должно помочь, — пообещал он.

Наркотик оказался достаточно сильным. Его можно было бы применять для общей анестезии. Через несколько затяжек я уже не был в точности уверен, куда мы едем — в Нагпур, или, скажем, на Нептун. Да мне было уже и всё равно куда. Как в тумане я вернулся в купе, обнаружив, что пассажиры и впрямь утряслись — трое до одного — и теперь у каждого из нас была полка. Я с трудом вскарабкался на свою, намереваясь проспать много часов подряд. Или даже дней. Но Гаутаму загорелось обсуждать политику.

— Понимаете, нашей стране необходим прогрессивный, благодетельный диктатор, — начал он. — и я не одинок в этом убеждении. На прошлой неделе в газете были результаты опроса; мои взгляды разделяет шестьдесят процентов опрошенных, то есть почти две трети!

— Беда в том, — услыхал я издалека собственный голос, — что большинство диктаторов нельзя назвать благодетельными.

— Нам необходим сильный лидер, пусть даже не особо благодетельный. Кто-то, кто мог бы подгонять нас пинками под зад. Во время чрезвычайного положения, при Индире Ганди[180], по крайней мере всё работало лучше. Даже поезда ходили по расписанию.

Использовать точность движения поездов как мерило благополучия общества всегда казалось мне странной идеей. В Германии поезда шли точно, как часы, даже когда там уничтожали шесть миллионов евреев.

— Может быть, всё же не диктатор, а ответственный политик, с которого можно спросить за его работу?.. — предложил я. Не совсем уверен, что вслух.

Гаутам зажёг сигарету, игнорируя табличку “НЕ КУРИТЬ”. Наш генеральный менеджер и незнакомый четвёртый пассажир недвижно лежали на своих полках.

— Понимаете, все политики в Индии — это коррумпированная мафия, — сказал Гаутам. — Они заводят толпы и превращают их в банды. Смотрите, что вышло в Айодхье[181] с разрушением мечети Бабри-Масджид! За всем этим делом стояли политиканы. Это они разжигали ненависть толп. А Индира Ганди сказала — “Не проливайте кровь, откажитесь от ненависти!”[182]

Хотя я уже вдохнул столько отравы, сколько хватило бы, чтобы усыпить и гиппопотама, я был впечатлён его красноречием.

— Вы, я смотрю, восхищены Индирой Ганди!

— Нет, вовсе не восхищён. Семейство Ганди[183] правило страной как собственной фирмой. Но я считаю, что она была неизбежным и даже необходимым злом, — Гаутам затушил окурок об пол. — Точно вам говорю, если у Индии не будет сильного лидера, страна превратится в одну огромную Боснию.

— Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Нисколько. Моя дочь, а ей всего восемь лет, как-то спросила меня — правда ли, что мусульмане едят детей хинду…

Некоторое время мы лежали молча, слушая стук колёс. Потом наш генеральный менеджер заворочался, сел на своей полке и, с горящими глазами и встрёпанный, обратился ко мне:

— Так что же случилось с вашей сборной по крикету?..

* * *

Нагпур знаменит своими апельсинами и тем, что расположен в географическом центре Индии. В остальном — это совершенно обычный индийский город. Мы въехали в него после часа терпеливого ожидания на окраине — словно машинисту сообщили, что город ещё не готов к приёму гостей. Как бы то ни было, а к тому моменту, когда поезд медленно подтянулся к платформе и наш вагон замер напротив вывески “ДАМСКИЙ ПИССУАР”, я уже девятнадцать часов провёл в поезде.

Поскольку я “не пил/не ел ни чего, предложенного спутником/незнакомцем” — несмотря на то, что свежеобкурившийся Гаутам уверял, что один из незнакомцев, нагруженный жестяными судками с каким-то месивом, был разносчиком из кухонного вагона, — я умирал от голода. Но на станции не было видно никаких источников пропитания. Только одиноко возвышались автоматические весы с надписью “Я СКАЖУ ВАМ ВАШ ВЕС”. На циферблат была налеплена бумажка, сообщавшая: “НЕ РАБОТАИТ”.

Нас встретил менеджер конфетного производства — бодрый, весёлый пенджабец, который во время нашей первой встречи, в Дели, смеялся надо всем, что бы я ни говорил. Теперь он спросил меня, “нет ли у меня с собой свежих гениальных идей”.

— Ничего у меня нет, кроме голода, — мрачно ответил я. — Тут где-нибудь есть, где позавтракать?

Он захихикал.

— Человек есть то, что он ест[184], — процитировал он вместо ответа.

— В таком случае я — ничто, — грустно пошутил я, вызвав очередной приступ хихиканья.

— У нас на фабрике вы сможете скушать столько печенья, бисквитов и конфет, сколько захотите, — пообещал он. Сбылась мечта маленького мальчика… но я-то давно уже не маленький мальчик.

Фабрики, которые производят печенье, во всём мире одинаковы, даже если они выпускают ещё и конфеты. Эта, на окраине Нагпура, мало чем отличалась от многих других, виденных мною в разных частях света: соединённые переходами кремового цвета строения с хорошо подстриженными газончиками перед входом. Правда, тут было и нечто отличающее эту фабрику от других, а именно часовня, небольшой индуистский храм и мечеть, служащие удовлетворению религиозных потребностей работников фабрики разного вероисповедания, утешительный символ мирного сосуществования разных религий в стране, остро нуждающейся в таком утешении.

— Это самая современная фабрика в Индии, — гордо сообщил кондитерский менеджер. — Мы используем новейшую итальянскую технологию для выпуска печенья, конфет и хлеба, которые отвечают самым высоким стандартам гигиены!

Хлеб?.. У меня заурчало в желудке.

Нам выдали белые халаты и шапочки вроде поварских и представили нас производственному директору, который и сам напоминал круглый румяный бисквит с глазками из чёрной смородины. Живот мой продолжал свои арии, а он показывал нам какие-то многочисленные графики и диаграммы, демонстрирующие производительность, ассортимент и рост разных параметров. Наконец, нам предложили чай с печеньем. Я жадно набросился на это последнее.

Первыми сладостями, которые нам показали, были конфеты под названием “Капля молока” — в сущности, ириски. Они вступали в жизнь в виде огромных клейких комов, которые затем продавливались сквозь фильеры, нарезались и заворачивались, приобретая более знакомый вид, однако молоко не присутствовало ни на одной стадии процесса.

— Самый популярный ароматизатор — манговый, — объяснял производственный директор, катая во рту одну из “капель молока”. — На втором месте — кардамонный вкус, — он дал каждому из нас по горсти конфет на пробу. Я съел несколько штук, мечтая о большем разнообразии этой углеводной диеты.

Экскурсия по фабрике заняла больше часа, и кульминацией её стал чудовищный чан с латексом, коему предстояло обратиться в жевательную резинку. Нам дали новые образцы — теперь это была жвачка. Затем нас, старательно жующих резинку, отвезли в аэропорт на принадлежащем фабрике “Амбассадоре” цвета куриных бульонных кубиков (или цвета карамелек?).

— Надеюсь, в аэропорту есть ресторан, — вздохнул я.

— Я бы не рекомендовал рисковать, — остерёг Гаутам. — Лучше подождём, пока не сядем в самолёт.

Но самолёта не было. Только сотни ожидающих пассажиров.

— Рейс отменён, — сообщил наш генеральный менеджер, наведя справки.

— Может быть, задержан? — с надеждой переспросил я.

Он покачал головой.

Я застонал от голода и отчаяния.

— Что же нам теперь делать?

Генеральный взглянул на часы.

— Нам повезло, — обрадовался он. — Если мы поспешим, то ещё успеем на обратный поезд!

* * *

Моя встреча с судьбой

Я где-то читал, что колесо обозрения, оно же “чертово колесо”, было изобретено в Индии. Как бы то ни было, это колесо — подходящий образ моих отношений с агентством, а порой и со всей Индией: движение по кругу, частое зависание между небом и землёй и, иногда, забавные моменты.

Джерри Делла Фемина, легендарный нью-йоркский рекламщик, как-то сказал: “Рекламное дело — самая забавная штука из всех, какими можно заниматься не раздеваясь”. Но, обратите внимание, он сказал это больше двадцати лет назад, когда рекламное дело переживало свои счастливые деньки. Творческие сотрудники тогда носили кафтаны и волосы почти до пояса, завтракали сигаретками с марихуаной, а порой позволяли себе снять кафтан и изучать анатомию секретарши прямо под огромным рабочим столом. Именно в те головокружительные времена я начал работать в рекламе младшим редактором. Но мало-помалу веселье стало иссякать, и к моменту, когда я угодил в Индию, почти иссякло.

Но я надеялся, что сумею возродить дух этого веселья, снимая свой первый в Индии рекламный ролик. Снимать рекламные клипы — это обычно занятие занятное и приятное, особенно когда предполагаются съёмки на каких-нибудь экзотических южных островах. С прекрасными блондинками. Но я совершил ошибку. Я указал в качестве места действия рекламного ролика новой пивоваренной фирмы “раскалённую пустыню с дрожащим над ней маревом”. Снимай мы ролик зимой, как изначально планировалось, оно, может быть, было бы ещё туда-сюда, — но заказчики дотянули с решением о начале работ до самого разгара летней жары.

Знаете, какая главная проблема для рекламщиков? Заказчики.

Помню, когда я работал в Гонконге, один такой клиент, аргентинец, глава коньячной фирмы, превратил мою жизнь в сущий ад. Забавно, что всё случилось как раз из-за блондинки. Я сочинил сценарий, который, как мне казалось, вышел просто классным. “Париж. Великолепная блондинка идёт по мосту”, — начинался он. Мне понадобился продолжительный обед во славу Бахуса, чтобы придумать этот перл. И ещё один — даже более продолжительный — обед, чтобы убедить заказчика. Убедить я его убедил, но, увы, потом всё пошло наперекосяк. Вышло так, что я прибыл в Париж одновременно с группой североафриканских террористов, которые занялись своей разрушительной деятельностью, мешая мне заняться созидательной. Я выбирал одно место за другим, но мне отказывали в разрешении на съёмки. Похоже было, что весь Париж сделали запретной зоной. Как будто этого было мало, выяснилось, что в Париже нет блондинок. Почти все они мигрировали на токийские подиумы. А тех, что остались, подгребла под себя группа, успевшая приехать раньше нас. Они снимали рекламу шампуня. Мне пришлось удовольствоваться амазонкой ростом в шесть футов два дюйма[185], причём блондинкой её сделала перекись водорода. Вдобавок девица была мужеподобной, а молоденький испанец, игравший приятеля блондинки, выглядел возле неё точно сын-подросток. Я был в отчаянии. Я позвонил заказчику, долго его искал и, наконец, обнаружил в отеле в Монте-Карло.

— Алло, — ответил мне тоненький голосок.

— Позови, пожалуйста, к телефону своего папу, — попросил я.

— Папу? — удивилась девочка. — Но он умер!

— Ох. Прошу прощения. Я не знал, — пробормотал я, совершенно растерявшись. Заказчик мёртв, значит, можно похоронить и заказ. — Э-ээ… прошу прощения за бестактный вопрос… а когда он скончался?

— Пять лет назад.

Мы явно говорили о разных людях. Я уточнил имя заказчика, и голосок на другом конце провода разом оживился:

— Ой, да это же мой муж! Сейчас позову.

— Надеюсь, вы по важному делу, — раздражённо буркнул заказчик, взяв наконец трубку. — У меня медовый месяц!

— Извините, что побеспокоил, и примите мои поздравления, — поспешно сказал я. Месяц назад, в Гонконге, он был женат на другой женщине. — Дело в том, что у меня проблема с актёрами. Блондинок нет. Но мы можем найти хорошую брюнетку…

— Абсолютно исключено! — рявкнул он. — Все азиаты хотят трахаться с блондинками. Так что найдите блондинку! — и он бросил трубку.

И так у меня не осталось выбора. Пришлось использовать эту башню сомнительной женственности, а её партнёра заменить на более рослого и зрелого поляка, который, как позже выяснилось, был неспособен эффектно крутнуть бокал бренди — а этот жест был лейтмотивом всего клипа! Когда из Гонконга прибыла вся остальная группа во главе с угрюмым китайцем — директором картины, я мог показать им лишь свою странную пару актёров и пару менее чем удовлетворительных мостиков в пригороде.

— Будем снимать эту муть в студии, — заявил директор картины.

Все остальные стали протестовать — дескать, мы приехали сюда (и за изрядные деньги), чтобы снять настоящий Париж, а не картонные декорации. В ответ директор на два дня сбежал от нас с каким-то французским матросом.

Для ролика было абсолютно необходимо найти спиральную лестницу — она должна была идти в параллель закрученному в бокале бренди. После долгих поисков мы нашли наконец подходящее место. А вот домовладельца разыскать не удалось, и пришлось подкупить консьержа — тощего нервного человечка, которому явно казалось, что он всё ещё работает на Сопротивление. Когда директор картины вернулся к своим обязанностям, мы оккупировали лестницу и принялись за работу. Толпа людей и прожектора испугали консьержа, который почему-то полагал, что мы займём охраняемый объект на несколько минут, а не на несколько часов!

Директор картины посмотрел сквозь камеру и остался недоволен. Для начала он велел “убрать со ступенек этот сраный ковёр”. Консьерж к этому моменту уже сбежал, и скатывать бессчётное число ковровых дорожек пришлось Жан-Полю — сварливому типу с вечно дымящейся сигаретой “Житан” в углу рта. Вскоре на мраморном полу вестибюля, к вящему ужасу входящих и выходящих жильцов, высился курган из скатанных дорожек. Наконец директор был удовлетворён и запустил на лестницу нашу “белокурую даму”, которой надлежало вихрем сбежать по лестнице.

Я не видел Жан-Поля несколько дней после съёмки. Когда он наконец объявился, вид у него был такой, словно его пытали — в принципе, оно почти так и было. Он рассказал, что когда мы закончили, ему всю ночь пришлось расстилать по лестнице многие метры ковра. Дело осложнялось тем, что выключатели ламп на лестнице были оборудованы реле времени — и всякий раз, когда Жан-Поль пытался пристроить на место очередную дорожку, свет гас. Но это ещё не всё. Никто из нас, включая самого Жан-Поля, не заметил, что пролёты к низу лестницы расширялись. Когда на рассвете Жан-Поль уложил последнюю дорожку, выяснилось, что он уложил их не в том порядке. С рассветом вернулся и домовладелец, который гневно объявил, что Жан-Поль должен или оплатить работу драпировщиков, или лично разложить ковры в нормальном порядке.

Жан-Поль решал головоломку с коврами два дня и, что ещё мучительнее, три тяжких ночи. Он пропустил почти все съёмки, он не спал всё это время, и он заработал тяжкую фобию ко всем спиральным формам, включая даже штопор — что было совсем уж нечестно, принимая во внимание его любовь к вину.

Хорошо хоть у меня хватило ума не включить винтовую лестницу в сюжет пустынного ролика. А ролик должен был разрекламировать не одно пиво, а целых три, и одно было столь же взрывчатым, что и “Тандерболт”. Владельцы пивоваренной компании, двое совершенно неразличимых близнецов, не имели в пивной области ни малейшего опыта — они нажили состояние на торговле текстилем, а теперь мечтали стать пивными королями. Хотя хмель, который они импортировали из Дании, постоянно арестовывали на мадрасской таможне.

— Мистер Келли уже весьма успешно раскручивал новые марки пива в Англии, Шотландии, Швеции и Китае, — объявил мой индийский партнёр на первой встрече.

— Да, но теперь мы в Индии, — заметил один из близнецов, явно не особо впечатлённый моим послужным списком. — Тут совершенно особый рынок.

Тут он был прав. Кстати, именно этой “особости” посвятил я свою пустынную оду.

— Ударным моментом нашего клипа будет футуристический холодильник из нержавеющей стали, встающий из песка пустыни, — сообщил я на второй встрече с заказчиками.

— В пустыне нет электричества, — напомнил один из братьев. — Как вы намерены сделать холодильник холодным?

— При помощи сухого льда, — объяснил я. — Это известный фокус.

— Но это старая идея! — встрял второй брат. — Я уже видел пустыню в рекламных роликах. Много раз.

Только не это! Может быть, мне суждено провести вечность в том кругу ада, куда попадают плагиаторы?..

— Ладно, — сказал я, подмигивая как персонаж мультяшки. — Тогда так: в бар входит краснокожий, индейский вождь в перьях, и говорит: “Хау!”. Бармен протягивает ему бутылку вашего пива и отвечает: “Нау!”. Изумлённый вождь восклицает: “Вау!”. Годится?

Братья изумлённо моргали.

— Шутка, — вяло объяснил я. Но они не засмеялись.

— Снимайте на пляже, — предложил один из братьев. — Пляж, море. Тогда и холодильник не нужен — пиво можно охладить в воде.

— Может быть, вы выслушаете до конца? — попросил я. Они кивнули, правда, безо всякого энтузиазма. — Значит, в сюжете три мужских персонажа и искусительница. Каждый из персонажей представляет свой сорт пива. Для самого дорогого пива — герой с внешностью солидного старшего менеджера. Он будет на вертолёте. Второй — попроще, что-то вроде яппи[186] Он будет на спортивной машине или полноприводном внедорожнике, импортном, конечно. Этот герой представляет сорт средней крепости. Наконец, ракетное топливо представит мускулистый тип на вороном коне.

— Ракетное топливо?..

— Это так, фигура речи. Я имею в виду ваше особо крепкое пиво.

— А что, вертолёт нанять дорого? — поинтересовался второй брат.

— Не знаю. Когда одобрите идею, я могу составить смету. В общем, сирена — героиня-искусителница — заманивает их в пустыню, где из песка потом поднимется футуристического вида холодильник. Она манит их к себе. Мы смотрим, как они направляются к холодильнику. Стоит страшная жара, персонажи потеют, наконец, все трое сходятся вместе, красотка исчезает и вместо неё из песка поднимается холодильник. Он сам собой открывается, и мы видим внутри три разных бутылки. Каждый из персонажей хватает свой сорт. Ролик завершается девизом: “Новое пивное братство”.

Последовала долгая пауза.

— А вы что, не хотите показать наш завод? — обиженно спросил один из заказчиков. — Он очень современный!

— Я не сомневаюсь, что он очень современный, — согласился я. — Но когда продаёшь фрукты, показываешь сами фрукты, а не дерево.

Можно было выбрать аналогию и поумнее.

— Понятно. А магический момент?

— Да фильм ими просто набит!

— А они достаточно магические?

— Мне кажется, вполне.

Для пущей убедительности я улыбнулся отработанной рекламной улыбкой. Она по идее должна внушать доверие и источать обаяние, но иногда я с такой улыбкой напоминаю вербовщика-сайентолога[187].

— Но, может быть, вы сами назовёте пример такого “магического момента”? Достаточно магического с вашей точки зрения?

— Ну-у… — задумался он, — не знаю. В конце концов, вы тут специалист. Но что-то вроде того, как маленькому мальчику дарят его первого щенка.

Такую сцену трудновато втиснуть в этот конкретный сюжет, — заметил я.

— Я просто привёл пример.

Чёрт его знает, кто придумал этот “магический момент”. Заказчики вечно говорят о нём, будто это некий Святой Грааль[188]. Второе неизбежное требование — “Сделайте мой логотип побольше!”. В Гонконге, когда я попросил одного заказчика привести пример “магического момента”, тот предложил: “Например, человек, который едет на ослике вверх ногами!”.

— Поверьте, — обратился я к близнецам, — это будет поистине магический клип.

— Мы можем подумать?

— Разумеется.

Если бы дело происходило в фильме, оператор показал бы быстро облетающие листки календаря. На сей раз время не просто объелось транквилизаторов. Оно слегло с сонной болезнью. Я прождал шесть месяцев, ничего не дождался и решил, что они или решили не прибегать к нашим услугам, или закрыли своё пивное производство. Но в Индии время терпит и ждёт любого. Когда синоптики стали сообщать о рекордно высоких температурах, установившихся в Раджастане — где мы намеревались проводить съёмки, — братья возникли ниоткуда и позвонили мне.

— У вас есть какие-нибудь новые идеи насчёт нашего пива?

— Хм, нет. Честно говоря, вы так долго не звонили, что я думал, вы отказались от заказа.

— Просто у нас были некоторые производственные проблемы. А теперь всё готово. Если вы не придумали ничего лучше, то прошу вас начинать съёмки.

Вертолёт, как выяснилось, оказался чересчур дорог, и его сменил импортный джип. Лошадь, правда, осталась лошадью, но мы добавили ещё мотоцикл — 500 кубических сантиметров рабочего объёма двигателя. Я поливал собственным п(том выбранные для съёмок пески и уже жалел о том, что не согласился на вариант братьев с берегом океана. Кроме того, я предпочёл бы другого продюсера (как называют в Индии директора картины). Первый, второй и третий продюсеры, отобранные мною, или устали ждать начала работы, или запросили чересчур дорого. В конце концов пришлось доверить работу бывшему актёру, решившему переквалифицироваться в продюсеры. Вначале он проявлял необыкновенный энтузиазм в отношении нашего проекта, обещал мне небо и землю и свою личную преданность делу. Затем он вернулся к себе в Бомбей и игнорировал все мои послания. За неделю до того, как мы должны были выехать в Джайсалмер[189], у нас всё ещё не было ни актёров, ни машин, ни лошади, ни холодильника, ни оператора, ни окончательного бюджета, ни графика съёмок.

Кинопродюсеры в Индии берутся сразу за несколько заказов, — объяснил мне Гаутам. — Иногда снимают несколько фильмов в одно и то же время.

— Плохой бизнес… хаос… головная боль… — согласился Кыш в своей обычной скоростной манере.

— Но наш-то продюсер просто молчит, и всё, — заметил я.

— Может быть, он не получил аванс? — предположил Гаутам.

— Деньги… агентство… ха! — подтвердил Кыш.

Теперь сотрудники агентства смотрели на меня так, как, наверно, смотрели люди на Жюля Верна, когда он объявил, что намерен проплыть вокруг света. Ведь я собирался взять кого-нибудь из сотрудников в заложники на время съёмок. Но они, все как один, страстно уверяли, что никак не могут ехать со мной — у каждого оказались какие-то предварительные договоренности и неотложные дела. У каждого, кроме Кыша. Я не хотел погибать в одиночку и похитил младшего бухгалтера. Его звали Амит. Не рвался он в герои-добровольцы, да пришлось…

— Твоя задача — заказать гостиницу и авиабилеты. Вероятно, придётся заночевать в Джодхпуре[190], — наставлял его я. — Контролируй доставку пива — бутылки должны выглядеть идеально. Запасись наличными в мелких купюрах. Найми машину для разъездов на месте. Держи заказчика в курсе и займись координацией с кинокомпанией — интересно, продюсер ещё в Индии?..

— Я пошлю факс, — ответил он.

— Боюсь, этого будет недостаточно.

Да, этого оказалось недостаточно.

Незадолго до моего отбытия на встречу с судьбой я ужинал со своими делийскими знакомыми. Одна из них, как оказалось, хорошо знал махараджу[191] Джайсалмера. Она предложила обратиться к нему. Вероятно, сказала знакомая, тот мог бы помочь найти наездника для клипа, а может, и импортный джип.

Я последовал совету и позвонил. Ответил очень молодой голос. Я чуть было не спросил, дома ли папа, но вовремя спохватился.

— Простите, я говорю с махараджей Джайсалмера? — спросил я.

— Да, да, это он. Я.

Я объяснил, кто я такой и что делаю, точнее, пытаюсь сделать, точнее, хочу попытаться сделать; и он порекомендовал мне обратиться к его кузену в Джодхпуре — профессиональному игроку в поло[192], вдобавок обладающему весьма фотогеничной внешностью. А с джипом иностранного производства он помочь не мог. Ещё я спросил его, какой отель считается лучшим в Джайсалмере, и затем позвонил в этот отель.

— Около двадцати человек прибудут в Джайсалмер для съёмок клипа, рекламного ролика, через три дня. На неделю. У вас найдутся номера?

— О, сэр, конечно, сэр! Несомненно. Для нас будет честью принять вас!

— Прекрасно. Вам позвонит мой сотрудник, Амит, чтобы оговорить расценки. В отеле воздух кондиционированный?

— Да сэр, весьма.

— Бассейн есть?

— Вы совершенно правы.

По крайней мере, думал я, у меня будет прохладное убежище.

За день до отъезда мне позвонил продюсер и с весёлым смешком сообщил, что не сумел раздобыть иномарку. Всё, что он нашёл — это “модифицированный” индийский полноприводник “Джипси”[193].

— Что значит “модифицированный”? — осторожно уточнил я.

— Дополнительные фары на крыше, антенна, колпаки на колёсах. В общем, в этом роде.

Всё то же самое можно найти у любого торговца автомобилями средней руки.

— Сказать правду, я весьма разочарован. У вас было несколько месяцев, чтобы найти машину!

— Нельзя найти то, чего нет. Но это ерунда, сниму широкоугольником, выйдет очень драматично.

— А холодильник? Вы обещали прислать мне фото холодильника уже несколько недель назад. Я до сих пор не имею представления, как он выглядит.

— Не беспокойтесь, — всё так же весело сказал он и опять хохотнул. — Выглядит он просто классно.

Амит встретил меня в аэропорту буквально за несколько минут до вылета нашего рейса. Он тащил три каких-то коробки. Я спросил, что в них — бутылки?

— Нет, — ответил он, — только этикетки.

— Зачем? На что нам такая пропасть этикеток?

— Понятия не имею

— А где само пиво?

— Его привезут прямо с фабрики, — ответил он и тихо добавил, — надеюсь.

Амит напоминал автогонщика, который ещё не обзавёлся автомобилем. Он выглядел как профессиональный рекламщик, в самолёте штудировал книгу “Как преуспеть в рекламном деле”, но несмотря на это весьма приблизительно представлял себе своё место в нашем деле. Он не понимал принципиальной разницы между понятиями “снимать рекламный клип” и “снимать шляпу”. Меня не очень радовала мысль о том, что именно ему предстоит несколько недель в раскалённой пустыне быть моей правой рукой. Но по крайней мере у Амита был свой стиль. В Джодхпуре он заказал нам номера в “Умаид Бхаван Пэлас”[194] — огромном, выстроенном как будто без какого-либо плана дворце в стиле “арт дек(”[195] из 350 комнат. Это один из самых больших жилых домов мира (когда-то тут жила одна семья). В моей ванной можно было бы разместить небольшое судно, а учитывая размеры дворца, им, вероятно, приходилось отправлять кушанья в номера с нарочным, экспресс-почтой.

С фотогеничным игроком в поло я встретился вечером в другом дворце, поменьше. Сперва он отказался от моего предложения сделать его звездой экрана, но в конце концов тщеславие и алчность восторжествовали.

— Мне привезти свою лошадь? — спросил он.

Я объяснил, что, как мне сказали, жеребца должны привезти из Бомбея. Звезду Болливуда[196]. Он вообще-то не был вороным, как того требовал сценарий, но продюсер обещал — будет. Надо полагать, он собирался наваксить коня.

На следующее утро мы должны были выехать на рассвете, но рассвет сменился ярким светом дня, а машины всё не было. Амит, лишённый любимого факса, был вынужден воспользоваться телефоном и вскоре выяснил, что ночью прибыл наш продюсер и реквизировал арендованный нами автомобиль. Лишь к полудню к гостинице, дребезжа, подкатил “Амбассадор” цвета бульонных кубиков. Семь часов спустя, после путешествия столь же вдохновляющего, что и поездка через Техас, мы добрались до отеля в Джайсалмере.

Отель мог бы быть филиалом “Белого дома”. Его всё ещё строили, однако уже построенная часть здания претерпевала экзистенциальный кризис. Когда мы проходили регистрацию, что-то ослепительно полыхнуло.

— Боже всемогущий! — воскликнул я. — Что это?!

Менеджер (к концу нашего пребывания в отеле любой кинозлодей был бы образцом дружелюбия) отправился узнать, что случилось. Оказалось, это совершил ритуальное самоубийство электрический генератор. Здесь, в удалённом от мира уголке Раджастхана, электричество, передаваемое по проводам, было редкостью. Вместе с электричеством, разумеется, вырубилось и кондиционирование. Я быстро вспотел, но вскоре вспомнил про бассейн.

— Где у вас бассейн?

— Бассейн? Он ещё не готов, — ответил менеджер.

— В каком смысле не готов?

Врасплох я его застал, что ли?

— Бассейн будет готов к вашим услугам зимой.

— То есть как это? Мне же сказали, что у вас есть бассейн!

Он утер потное чело.

— Да, сэр, у нас действительно имеется бассейн, однако ряд неизбежных осложнений не позволил нам полностью закончить его строительство. Приношу глубочайшие извинения за неудобство.

Итак, бассейна не было. Кондиционирования не было. Когда я зашёл в бар, выяснилось, что нету и джина. А за ужином мы обнаружили, что и еды, по большому счёту, тоже нет. Не отель, а нетель какой-то.

— Мы ждём поставку продуктов и напитков из Джайпура[197], — печально извинялся менеджер. — Видите ли, у нас недавно произошли серьёзные кадровые перестановки, кроме того, мы сейчас решаем вопрос о получении кредитов.

В этот момент вошёл продюсер — настолько же умиротворённый, насколько я был взвинчен, — и предложил пойти поужинать вместе. Полчаса спустя мы ужинали al fresco[198] в ресторане “Скайрум” (“Небесный зал”), откуда открывался вид на старый город. Владельцем ресторана был старый армейский майор, которого все звали просто “Папа”; оказалось, что Папа заодно является техническим директором нашего клипа. Я попытался издалека, осторожно выяснить, есть ли у него опыт работы в кино.

— Кто способен организовать бойцов в бою, тот способен организовать что угодно, — уверенно заявил Папа.

— Так вам пришлось воевать?

— Да, в Кашмире. Перед тем, как я вышел в отставку. В девяностом году, когда началась заварушка[199].

Мне уже пришлось побывать в Кашмирской долине, восемь месяцев назад, и я увидел изрядно поношенный рай, застрявший в остановившемся потоке времени. Я жил в плавучем доме[200], где лежали журналы за 1989 год. Книга регистрации посетителей также заканчивалась 1989 годом. Я был первым гостем в этом году — это был уже июнь, — и владельцу к этому времени пришлось продать своё золото, украшения жены и заложить сам плавучий дом, чтобы остаться, во всех смыслах, на плаву. А само озеро Дал меж тем понемногу усыхает — вторжение нарушило ирригацию в регионе — и летом вода в нём краснеет из-за водорослей, буквально процветающих из-за усиливающегося загрязнения воды. Красная вода и, после того как Саддам Хуссейн поджег нефтяные вышки Кувейта[201], чёрный снег. Это выглядело так, словно некая высшая сила насылает на Кашмир кары небесные, выражая недовольство тем, как ведут себя люди в этом райском уголке.

Однажды я ужинал с председателем Ассоциации владельцев плавучих домов. Свою барку он назвал “Новый Нил Армстронг”.

— А что, Нил Армстронг бывал у вас? — спросил я.

— Пока нет, — ответил он и показал мне вставленное в рамочку письмо от секретаря Армстронга, в котором сообщалось, что знаменитый астронавт “не имеет намерения посетить Кашмир в ближайшее время”. Но мой визит в долину стал завершением очередного круга чёртова колеса: от моего знакомого, который в Калькутте слушал сообщение о высадке Армстронга на Луну, до индийца, назвавшего свой дом именем астронавта. Индиец, сидевший рядом с моим знакомым в 1969 году, сказал, что Луна, на которую опустился Армстронг — “не его Луна”; он полагал, что с этого момента Луна принадлежит американцам. А принимавший меня через четверть века кашмирец утверждал, что Кашмир не принадлежит Индии: принимая во внимание его красоту и опасность, которой он подвергается, Кашмир должен принадлежать всему человечеству, говорил он.

* * *

Утром моего второго дня в Джайсалмере ухмыляющийся Амит сообщил, что съёмочная группа и актёры таинственным образом исчезли. Они вылетели из Бомбея вчера во второй половине дня, и самолёт благополучно сел в Джодхпуре. С тех пор никто их не видел. Продюсера, как обычно, абсолютно не взволновала вероятность того, что в нашем пустынном походе выжили только он, Амит да я.

— Не беспокойтесь, — произнёс он свою стандартную фразу. — Если бы их убили, мы бы об этом уже знали. Единственное, что никогда не опаздывает в Индии — это дурные вести.

Они прибыли только к вечеру, и выглядели при этом как толпа беженцев. Оказалось, ночью автобус свернул с шоссе и завяз в глубоком песке. Один из членов съёмочной группы утверждал, что это было сделано нарочно: к автобусу почти сразу подкатил фермер на тракторе и, после длившихся несколько часов переговоров вытянул изрядную сумму из карманов путешественников, а автобус — из песка.

— В Бомбее такого не случилось бы! — добавил рассказчик.

— Конечно. В Бомбее пустыни нет, — согласился я.

— Ну, вы понимаете, о чём я. Здешний народ слишком жаден до денег.

Актриса, изображавшая соблазнительницу, успела за время поездки испытать свои чары на двух ведущих актёрах, так что те объявили, что поселятся в одном номере, куда немедленно и скрылись. Вероятно, репетировать. Меж тем мы с продюсером и оператором отправились в пустыню — искать площадку для съёмок. Тут обнаружилось, что у нас опять проблемы: недавно прошли дожди, причём более обильные, чем обычно, и пустыня превратилась в сад.

— Придётся вам изменить сценарий, — сказал мне продюсер. Можно подумать, это не сложнее чем сменить сорочку…

— Ну, нет! — Мне было бы проще сменить продюсера. — Вот что, тут ведь должны быть дюны, и они, конечно, остались нормальными кучами сухого песка. Есть ведь дюны?

— Нужен Сэм.

— Сэм?.. — я огляделся. Никого из нас так не звали. — Кто такой Сэм?

— Город Сэм[202]. Перед самой пакистанской границей. Там настоящие, классические дюны, — пояснил продюсер.

— Прекрасно!

— Да нет, не прекрасно. Иностранцев туда не пускают, — он потёр артистическую щетину на подбородке. — Может быть, Папа сумеет получить для вас разрешение…

Мы вернулись в отель и обнаружили, что жеребец и холодильник уже прибыли. Упакованный и лежащий в кузове холодильник походил на снежного человека в мешке для перевозки трупов. С великими церемониями холодильник сняли с грузовика и поставили на попа. Я в волнении ожидал, когда с него совлекут покровы.

— Звезда нашего фильма! — гордо объявил продюсер.

Упаковку стянули и я воззрился на предмет, который можно было счесть результатом попытки соорудить космическую ракету из мусорного бака, увенчанного коническим жестяным колпаком. Поклонники культа карго[203], вероятно, склонились бы перед ним — но у меня эмоции возникли совсем другие. Это никоим образом не было “футуристическим” устройством, а нержавеющая сталь была представлена тусклым алюминием, покрытым оставленными неумелым сварщиком ожогами и шрамами.

— Чёрт побери! — воскликнул я. — Эта штука выглядит просто древней!

— Мы сделаем так, что он будет смотреться как вещь вне времени, — пообещал продюсер.

— Но где же в нём драматизм? Он совершенно не впечатляет!

— Не беспокойтесь. Снимем его снизу, от самой земли. Широкоугольником. А крупные планы я сниму на студии в Бомбее.

По моей задумке предполагалось, что дверца холодильника должна открываться автоматически — легко и плавно. Но у нас она толчками отворялась, открывая миру ухмыляющуюся физиономию человека, который с натугой толкал дверцу изнутри. Короче, этот objet d’art[204] так всех впечатлил, что когда съёмки закончились, никто не пожелал связываться с ним, и, насколько мне известно, холодильник до сих пор так и стоит в дюнах — загадка для археологов будущего.

— А как мы будем поднимать его из песка? — спросил я. — Он же тяжелее слона, да ещё и шершавый!

— Я решил, что поднимать из песка мы его не будем, — неожиданно заявил продюсер. — Он у нас просто сгустится в воздухе.

— Сгустится?..

— Ну да, как мираж. Это мы потом смонтируем.

Продюсер затем распорядился отвезти холодильник в дюны и перешёл к нашему скакуну.

Я же отправился в свой номер, совершенно убеждённый, что мне предстоит съехать с катушек в самом глухом углу чужой страны. Но по дороге я купил путеводитель местного издания и понял, что буду в таком случае не первым. “Я не считаю себя являющимся знатоком Английсского Языка, — говорилось в предисловии, — и по такой причине некоторая ошибка в выражениях могла бы вкрасться в данную книгу; но мудрый Читатель поглядит на таковую ошибку через пальцы и не взыщет, подобно как лебедь в пословице так отвергает воду и поглащает, полезно усваивая, молоко”.

Вечером мы, человек двадцать, ужинали в ресторане “Скайрум”. Надо заметить, что все съёмки, в которых я участвовал прежде, были совершенно “сухими”, не считая завершающей вечеринки. Но на сей раз всё было иначе. Сам Бахус незримо присутствовал в “Небесном зале”, и все — исключая меня — пили и плясали до двух часов ночи, несмотря на то, что в пять предполагалось начать съёмку. Соблазнительница отнеслась к своей роли с излишним энтузиазмом и пыталась соблазнить всех присутствующих — кроме меня. Но больше всего меня заботило состояние оператора, который явно намеревался споить всех до бесчувствия. Как он будет наводить фокус? Как удержит камеру?..

— Вам не кажется, что оператор уже выпил более чем достаточно? — поинтересовался я у продюсера, который, несомненно, тоже выпил более чем достаточно.

— Он в порядке. Я уже работал с ним прежде. Он всегда выпивает на ночь бутылку виски. Не беспокойтесь.

Но от такого сообщения спокойствия у меня не прибавилось.

В пять утра я встал — до восхода солнца и задолго до пробуждения кого-либо из наших. Часам к девяти некоторые из участников съёмок начали подтягиваться в ресторан — с красными глазами и тяжким похмельем. Н в ресторане их встречали известием о том, что яйца все вышли, бекон вышел и даже шеф-повар вышел — попытаться раздобыть продукты. Менеджер к этому времени освоил искусство быть невидимым, а его вечно улыбающийся помощник сумел выучить несколько английских слов и мог теперь в ответ на гневные тирады клиентов пожелать им “приятно провести день”.

Одним из последних в ресторан спустился продюсер. Его глаза скрывали тёмные очки спортивного стиля, а его щетина больше не выглядела “артистической”. Ему был срочно необходим не менее чем целый кофейник чёрного кофе.

— Мы, кажется, собирались выехать на рассвете? — напомнил я, постаравшись вложить в эту фразу побольше яда.

— Будем понемногу приучать группу к дисциплине, — пробормотал он, не выпуская из губ сигарету. — Постепенно. Если не хочешь сломать палку, гни её медленно…

— Они уже все и согнуты, и сломаны, — ответил я. — Вы видели наших актёров? Тростник, ветром колеблемый. А в глаза им заглядывали? Как будто провели часов четырнадцать в самолёте.

— Пусть наденут солнечные очки.

— Все? Включая соблазнительницу?

Надо заметить, что именно очи красавицы (крупный план) должны были стать главной приманкой для троих персонажей клипа и заманить к пивному их уделу.

— А её снимем завтра, — решил продюсер, налил себе полную чашку чёрного кофе и отпил. — Бббб-бррр! — тут же скривился он. — На вкус как горячий солидол!

Тем не менее смазка подействовала, и продюсер наконец пришёл в себя достаточно, чтобы скомандовать группе выдвижение в Сэм.

— Где именно снимаем? — поинтересовался его ассистент.

— Там, где мы вчера были.

— Мы вчера много где были.

— Просто езжайте за мной!

Оператор с продюсером в чёрном слабомодифицированном “джипси” возглавили кортеж. Несколько раз они останавливались и принимались искать ориентиры, напоминая охотников за сокровищами. Наконец они нашли место для начала съёмок. Поскольку фотогеничный игрок в поло ещё не приехал, для начала мы решили снять мотоциклиста. Жалко только, что снимали его не так, как снимают часовых. Его бы из винтовки снять, а не камерой. От него всего-то и требовалось — проехать на мотоцикле по пустыне. И ведь я его спрашивал, хорошо ли он водит мотоцикл, а он заявил, что он прирождённый мотогонщик. Но уже на репетиции он исхитрился сломать что-то важное в коробке передач, так что пришлось вызывать механика из Бомбея, что обошлось в копеечку и отняло у нас два бесценных дня съёмок.

Поэтому мы перешли к “джипси”.

— Надо снять его во всю ширину кадра, — предложил я. — Широкоугольником.

Установили камеру, продюсер предложил мне глянуть сквозь объектив.

— Недостаточно широко, — заметил я.

— Для Индии — широко, — возразил продюсер.

— То есть как это? Широкий кадр есть широкий кадр, где его ни снимай!

— Поверьте мне. Этого вполне достаточно.

— Но я хочу кадр шире! — настаивал я, чувствуя себя капризным ребёнком, который вот-вот закатит родным истерику. Вероятно, я именно так и выглядел в этот момент. Чтобы успокоить меня, продюсер сделал вид, будто согласился, а я совершил ошибку — не проконтролировал его. Позже, смотря уже готовый ролик, я увидел, что продюсер провёл-таки свои взгляды на ширину кадра. И не только в этом случае.

Мы “завершили” первый день съёмок поездкой за добрую сотню километров к железнодорожному переезду, затерянному в пустыне. Для меня это было неожиданностью — о съёмках здесь мы ещё не договорились окончательно. Ещё более неожиданным стало решение продюсера снимать соблазнительницу.

— Разве мы не договорились, что её будем снимать завтра?

— Не беспокойтесь, она уже в форме. К тому же всё равно в кадре перед ней проедет поезд — кто там её разглядит?

Перед шлагбаумом должен был стоять “джипси” с одним из героев клипа. Предполагалось, что поезд будет проноситься через переезд, и в промежутках между мелькающими вагонами герой увидит соблазнительницу; но когда поезд проедет, красотка исчезнет, оставив лишь намёк — рисунок холодильника. Кстати, его кто-то ещё должен был нарисовать. Поезд должен был проехать через переезд в семнадцать семнадцать — время нелепо точное для страны, где поезда славятся своей непредсказуемостью. Ровно в пять минут шестого, когда мы были почти готовы к съёмке, неожиданно появился туристический автобус и вывалил свой груз — большую группу швейцарских туристов, увешанных видеокамерами. Мы отчаянно пытались заставить их держаться в стороне, но туристы вообразили, что личная встреча с болливудской звездой входит в программу их эксклюзивного тура. Они, жужжа камерами, упорно лезли вперёд. Показался поезд, и я занял своё место позади той единственной камеры, которая была здесь по праву.

— Оттойди! — зычно скомандовал за моей спиной голос с густым акцентом. — Я хочу снимайт этот девушка!

— Послушай, приятель, снимать её полагается нам! — зло ответил я. Поезд уже катил через переезд. И тут я к своему ужасу сквозь промежутки между вагонами я увидал, что один из туристов успел перебраться на ту сторону путей и теперь с двух шагов снимал нашу соблазнительницу. И, несомненно, попал на плёнку.

— Стоп! Стоп! — фальцетом заверещал продюсер.

— Когда следующий поезд? — спросил я его ассистента, предполагая, что до следующего поезда что-нибудь около часа.

— Завтра в это же время, — ответил он.

Следующий день начался несколько лучше. В отель как-то сумели завезти кое-какие продукты, никто не опоздал и все выглядели более или менее похоже на людей. Мы даже выехали на съёмки прежде, чем солнце выжгло добела все краски пейзажа.

— Что снимаем сегодня? — поинтересовался я. Его тайный или несуществующий график съёмок уже начал меня раздражать.

— Питьё пива.

Мы вновь прибыли в Сэм, где обнаружили, что кто-то — или таинственные кочевники пустыни, или швейцарские туристы — побывал возле нашего монументального холодильника-усыпальницы и истоптал всё вокруг. Кому-то пришла в голову гениальная идея — уничтожить отпечатки ног ветродуем. Включили воздуходувку, и песок поднялся густой тучей, забивая нам глаза и, что куда хуже, набиваясь в камеру.

— Вырубите чёртову машину! — заорал продюсер, вмиг став таким же грубым и деспотичным, как и его коллега-китаец в Париже.

Не более успешной оказалась и вторая попытка вернуть дюнам их девственную гладкость. В этот раз попробовали разглаживать песок большими листами картона — но разглаживальщики оставляли за собой новые следы.

— Ничего, — решил продюсер, — будем снимать актёров от пояса!

В результате дюны превратились в размытый охристый фон. Стоило ехать в пустыню! Дела шли так, что в студии мы сумели бы снять кадры как минимум не хуже этих. По крайней мере пиво осталось бы холодным. А сейчас оно было, разумеется, горячим, и вдобавок мутным.

— Пиво ни к чёрту не годится, — объявил продюсер Амиту.

— А причём тут я? — возразил он. — Вчера, когда вы выпили почти всё пиво, оно вам нравилось!

Оно понравилось и мотоциклисту: репетируя свою роль, он выдул несколько стаканов самого крепкого сорта и ко времени перерыва на обед опьянел и сделался буен. Ему показалось, что фотогеничный игрок в поло чересчур фотогеничен и как таковой представляет для него соперника в отношениях с соблазнительницей. Он начал во весь голос хамить; оскорбления перешли в угрозы, наконец оба встали в боевую стойку. Но подраться они не успели: болливудский жеребец испугался и рванул в пустыню.

— Вот дерьмо! — заорал продюсер, сатанея. Наконец-то и его проняло. — Эта скотина даже не застрахована!

— Не беспокойтесь, — улыбнулся я.

* * *

Чудеса всё-таки иногда случаются.

Чудом было то, что мы несмотря ни на что закончили съёмки. Только чудом можно объяснить то, что ни одного из их участников не пришлось хоронить в пустыне под холодильником. Мотоцикл починили, жеребца поймали, свежее пиво привезли, эпизод на переезде благополучно пересняли. Наши потери составили лишь дезертировавший в Дели Амит да перерасход по бюджету.

Съёмки были завершены, но оставался монтаж. Продюсер занялся им в Бомбее. Когда он пригласил меня посмотреть на то, что у него получилось, фильм стал fait accompli[205]. И он был чересчур длинен.

— Вам было сказано сделать ролик на сорок пять секунд, — напомнил я. — Почему у вас он идёт целую минуту?

— Слишком много материала для сорока пяти секунд.

— Значит, если вы придёте, допустим, в ресторан и закажете лёгкую закуску, а вам вместо этого принесут обед из пяти блюд, а когда вы вздумаете жаловаться, скажут, что, дескать, на кухне было слишком много продуктов, чтобы приготовить просто закуску, вы примете это объяснение?

— Конечно, — в том случае, если платить придётся только за закуску.

К этому времени я не видел близнецов-заказчиков уже несколько месяцев. На съёмки они не приехали, хотя я их и приглашал: мудрые люди! Со времени нашей последней встречи сценарий клипа сильно изменился, став при этом длиннее на четверть. Бюджет раздулся ещё сильнее. Я всё ещё воевал с продюсером по поводу того, как должен возникать холодильник: он утверждал, что у него не осталось достаточно денег, чтобы создать эффект “сгущения из воздуха”. Короче, я не был уверен, что заказчики примут меня благосклонно.

Я представил им клип в помещении, забитом одеждой, которой предстояло отправиться в зимнюю Европу. Стоило мне начать демонстрацию, как отключили электричество; вскоре запустили аварийный генератор, но он давал недостаточное напряжение, и изображение выглядело размытым, а краски побледнели. Вдобавок видеомагнитофон работал несколько медленнее, чем положено, и таким образом мы получили возможность насладиться, вероятно, первым в мире выцветшим и растянутым рекламным клипом.

Клип закончился, и воцарилась тишина. Я нервничал.

— Ну, что ты думаешь? — спросил один брат другого.

— По-моему, это… — он сделал паузу, и моё сердце выдало барабанную дробь, как в цирке в момент объявления “смертельного номера”, —…это куда лучше, чем я ожидал.

Аллилуйя!!!

Я одержал победу, будучи на грани поражения. Для разнообразия. Чёртово колесо поворачивалось — я оказался на подъёме.

* * *

Один из многих

Почти каждое утро мы с Джорджем проезжали мимо электронного табло на внутренней кольцевой дороге Дели, которое показывало растущее население Индии. Последняя цифра менялась чаще, чем раз в секунду. Я подсчитал, что каждые две недели рождается миллион индийцев. Иными словами, каждые пять месяцев рождается столько человек, сколько живёт во всём Дели. А если бы в Соединённых Штатах, которые втрое больше Индии, была такая же плотность населения, то там жило бы около трёх миллиардов человек.

— Да, сэр, это проблема нашей страны. Тут слишком много народу. Везде люди, люди, люди. А пищи на всех не хватает. И это вторая проблема, — так охарактеризовал ситуацию Джордж.

Я окинул взглядом его немалую фигуру.

— Но ты-то как будто не голодаешь.

— На самом деле, сэр, я совсем пустой внутри. Я только кажусь таким большим.

И население лачуг в джугги вокруг Кум-Кума тоже начало расти в геометрической прогрессии. Каждый день прибывали новые семейства и возводили хибары из досок, фанеры, жести и надежды. Теперь Кум-Кум был окружён с трёх сторон, а иногда и со всех четырёх — когда перед въездом во двор человек двадцать или больше играло в крикет, с воплями и криками — они мечтали когда-нибудь войти в сборную Индии. Некоторые женщины целыми днями стирали, гулко шлёпая скрученным в жгут бельём; а не реже чем раз в неделю растущая община праздновала что-нибудь, веселясь до рассвета. Короче, одиноко мне не было.

Но Джордж воспринимал рост местного населения так, словно это была накапливающая силы вражеская армия.

— От них надо было избавляться с самого начала, — укоризненно говорил он. — А теперь, сэр, они тут повсюду. И по-прежнему воруют ваше электричество, — добавлял он, показывая мне на незаконный кабель, протянувшийся от Кум-Кума в джугги.

Насчёт воровства электричества я не раз говорил с управляющим нашего офиса, но он ничего не предпринимал. Но с другой стороны, я не получал счета за электричество ни одного раза — после того, который так развеселил бывшего чаукидара. Можно было подумать, что электричество я получаю бесплатно — когда, конечно, его не отключают.

— Они не хотят нам ничего дурного, — пытался успокоить я Джорджа.

Джордж покачал головой.

— Нет, сэр, они опасные люди.

— С чего ты взял?

— Вчера только повар рассказал мне, что они угрожали убить его.

— Неужто они попробовали его стряпню?

— Я говорю серьёзно, сэр. Они не любят христиан.

Надо сказать, что повар, его семья и его служанка были, как и Джордж, христианами. Я, кстати, тоже. Во что верит Фредди-чаукидар, я не знал. Может, он поклонник вуду[206]? А мали, вне всякого сомнения, поклонялся Луне.

— Он очень боится, — продолжал Джордж. Что, разумеется, следовало понимать как “я очень боюсь”.

— Ничего с нами не случится, не беспокойся, — кажется, в пустыне я заразился от продюсера несколько легкомысленным отношением к жизни. К тому же нас защищал Уилбур, а на крайний случай в запасе была тягучая ударная музыка в неограниченном количестве. Если американское правительство научилось покорять диктаторов при помощи громкой рок-музыки у них под окнами[207], то, несомненно, хорошо растянутые и особо ударные хиты группы “Megadeath” помогут держать в узде любых злоумышленников.

— Нет, сэр, вы не понимаете, что это за люди. А эти люди опасны! — заключил Джордж. Снова, как и в случае с чаукидаром-затворником, слова “эти люди” он произнёс таким тоном, что мне вдруг показалось — сейчас он сдерёт с себя человеческое лицо, а под ним окажутся проводки и мигающие транзисторы. Шофёр с планеты Дрог.

В субботу горластая толпа принялась устанавливать перед самыми воротами Кум-Кума огромный тент, причём они использовали ограду Кум-Кума в качестве опор для растяжек.

— Они говорят, что это на всю ночь, — пожаловался Джордж, явившись ко мне на ногах, полных свежим стрессом.

— Что на всю ночь?

— Свадьба. Возле вашего дома, — Джордж подождал, как я отреагирую, но поскольку реакции с моей стороны не было, он объяснил: — Будет музыка. Очень-очень громкая. И фейерверк.

Как я уже говорил, к этому времени я часто ощущал фейерверк в собственной голове. Возможно, для разнообразия стоит полюбоваться обыкновенным.

— Это будет ужасно, — пообещал Джордж.

— Если будет чересчур ужасно, уедем куда-нибудь.

— Но они займут всю дорогу, мы не сможем выехать. Если ехать, то сейчас.

— Не то чтобы я очень хотел куда-то ехать сейчас, но если мы всё-таки поедем, то куда?

— Может быть, ко мне в гости, сэр? — Джордж посмотрел на меня умоляюще. — Сегодня у моего младшего сына день рождения.

Мимо нас прошёл повар. Я спросил, что будет на ужин.

— Рыба, сэр.

Я решил ехать.

* * *

Джордж жил на окраине западной части Дели. Пока мы добирались до его дома, я наконец осознал, насколько же выросла столица. Если в 1947 году в Дели жило восемьсот тысяч жителей, то теперь население столицы превышало десять миллионов. Подобно Лос-Анджелесу, город расползся, как пятно нефти по воде; но в отличие от Лос-Анджелеса, у него не было такой геометрической структуры и нормальной городской инфраструктуры. Здания строились там, где казалось удобнее, а дороги и улицы прокладывались потом, как получится. Некоторые “улицы”, для которых не нашлось выхода, неожиданно обрывались у чьего-то порога, а затем продолжались по другую сторону дома. В нумерации домов не было никакой логики и последовательности. Ещё когда я разыскивал Кум-Кум, я выяснил, что дома нумеровались в порядке приобретения земельных участков, и номер 54, к примеру, мог оказаться зажатым между 19 и 92.

— Как ты добираешься по вечерам домой? — спросил я примерно через час езды. Каков вопрос, таков и ответ:

— С трудом, сэр.

Но я подставился со своим вопросом. Джордж продолжил:

— Мне приходится ехать на нескольких автобусах, сэр. Иногда следующий автобус приходится долго ждать — тогда дорога занимает больше двух часов. Если бы у меня был мотороллер… — с надеждой добавил он.

— Увы, Джордж, — поспешил перебить его я, — в жизни так много этих “если бы”!..

Наконец мы приехали. Дом Джорджа — лачуга примерно три на четыре метра — стоял в узком и грязном тупике; при домике был дворик с засохшей пальмой в большом глиняном горшке и верёвками, на которых безвольно висело сохнущее бельё. Ветхая занавеска с напечатанными на ней зверушками из «Сказок матушки Гусыни»[208] скрывала уборную в углу.

— Добро пожаловать, сэр, — торжественно пригласил Джордж. Его семья высыпала встречать нас. — Это миссис Джордж, — представил он свою супругу и, пропустив старшего сына и двух дочерей, указал на младшего: — А это Августин. Ну, Августин, скажи дяде, сколько тебе сегодня исполнилось!

Вместо ответа юный Августин громко заплакал. Вероятно, ему не понравился свежеиспечённый родственник-европеец.

— Тише, тише, не надо плакать, — попыталась успокоить его миссис Джордж. — В день рождения надо веселиться!

Мальчик продолжал плакать.

— Ему пять, — сказала мне мать.

— Зайдите в дом, сэр, — предложил Джордж. Он посадил всхлипывающего сынишку на плечи и первым вошёл в дверь.

После яркого света на улице тут было темно, как в желудке. Когда мои глаза привыкли к сумраку, я разглядел, что стены увешаны литографированными иконами, включая кричаще яркий, но потрёпанный плакат, изображающий распятие Христа. Из мебели были только какие-то ящики и несколько подушек. На небольшой печке[209] что-то варилось в горшке.

Джордж велел одной из дочерей принести стул, она откуда-то его принесла, поставила в самом центре комнаты и Джордж пригласил меня сесть. Я уселся, став центром внимания в самом буквальном смысле. Джордж выволок из угла старый жестяной сундучок, открыл и принялся гордо показывать мне поблекшие фотографии времён его службы в армии, короткой карьеры боксёра и работы бригадиром на стройке в Ираке.

— Надо было мне остаться там, сэр, — вздохнул он, разглядывая карточку. — Платили хорошо, очень хорошо. А водитель — это не моё…

— Джордж! — остерегла его жена.

Чувствуя возникшее напряжение, я сменил тему, спросив, где они все спят. Вместо ответа мне немедленно продемонстрировали — где. Словно из ниоткуда возникли матрасы из кокосового волокна, их разложили по полу так, что они покрыли его целиком. Вышла одна огромная общая кровать. Джордж и его семейство улеглись, вытянувшись бок о бок, точно оловянные солдатики в коробке.

— Только он храпит, — пожаловался на отца маленький Августин, который уже не плакал.

— Да, мы все плохо спим, потому что папа очень громко храпит! — в один голос закричали остальные ребятишки.

— Папа наш всю ночь храпел, нам ужасно надоел! — пропела одна из девочек.

— Прекратите! — сердито оборвал их Джордж. — Сэр, может быть, вы хотели бы выпить?

— С удовольствием, — согласился я. — Спасибо.

Мне было интересно, чем он меня угостит: ведь по его словам, сам он не пил. К моему ужасу, Джордж достал бутылку “Тандерболта”, вылил половину в стакан и вручил его мне. После нескольких глотков я почувствовал, что готов хоть сейчас сесть за руль грузовика с луком и гнать его в Джайпур.

— Сэр, у вас паспорт с собой? — неожиданно спросил Джордж.

— В машине, в кейсе. А что?

Может быть, он хочет, чтобы мы все немедленно сбежали из Индии?

— Дети любят разглядывать паспорта, — объяснил Джордж и добавил патетически: — Возможно, это единственное, что будет в их жизни как-то напоминать поездку за границу…

Принесли кейс, я вручил Августину свой паспорт. Его брат, сёстры и даже мать столпились вокруг.

– “…просит и требует… именем Её Величества… позволять предъявителю сего свободно… и беспрепятственно…” — прочитал вслух старший мальчик “Обращение”, напечатанное на внутренней стороне корочки паспорта. Как-то в Танжере, где некий арабский клептоман украл мои деньги и авиабилет, я предъявил сей ультиматум марокканскому полицейскому, торжественно зачитав его и особо подчеркнув голосом слова “предоставляя предъявителю сего необходимую помощь и защиту”. В ответ полицейский только засмеялся — и выдрал из паспорта страничку с моей фотографией, в результате чего паспорт стал недействителен. Это стоило мне нескольких дней хождений по бюрократам.

— Гонконг… Австралия… Новая Зеландия… Япония… Таиланд… США… Малайзия… Египет… — возбуждённо выкрикивали дети, рассматривая визы и печати по мере того, как миссис Джордж медленно листала страницы.

— Дядя, ваш паспорт почти кончился! Когда он кончится, вам больше нельзя будет никуда ездить! — объявил старший сын Джорджа. Августин снова заплакал — видимо, от жалости ко мне.

— Не плачь, ведь сегодня у тебя день рождения, — сказал я. — Я куплю тебе подарок. Что ты хочешь?

Мальчуган немедленно успокоился.

— Хлопушки! — возбуждённо закричал он.

— Есть тут поблизости магазин? — спросил я Джорджа.

— Да, сэр. Десять минут на машине.

Вместе со мной и Джорджем в машину забрались четверо его детей, два их друга и огромная кукла.

— Газировки взять? — спросил Джордж жену.

— Да, только у мистера Хана не покупайте. У него прохладительные напитки всегда тёплые! — ответила та.

Экспедиция стартовала под звуки любимой кассеты Джорджа — “Лучшие песни Джима Ривза[210]”, которая была не только растянута, но и, из-за пыли, которая забивала автомагнитолу, по звучанию напоминала туманную сирену, пытающуюся сыграть музыку. Ритм разобрать было невозможно, но Джордж принялся с энтузиазмом подпевать.

— Говорят, я похож на Джима Ривза, сэр, — самоуверенно сообщил о мне. Я на всякий случай оглядел его, но не заметил ни малейшего сходства.

— Кстати, Джим Ривз поёт совсем не так, — заметил я. — Твоя кассета здорово растянута. И запилена.

— Вы хотите сказать, что звук должен быть другой? — разочарованно спросил Джордж.

— Папа, это отвратительная музыка! — пропищала одна из его дочек. — Поставь “Апач Индиан”[211]!

— Нет, Майкла Джексона[212]! — закричала другая.

— Дядя, а сколько хлопушек вы мне купите? — спросил Августин.

— Дядя купит столько хлопушек, сколько сочтёт нужным, — ответил за меня Джордж и вернулся к немелодичному пению.

Джордж сказал, что до магазина, где продаются фейерверки, десять минут, а я поверил. А ведь казалось бы, я достаточно прожил в Индии, чтобы понять, что не следует чересчур буквально воспринимать упоминания о времени.

Чем дольше мы ехали, тем сильнее ёрзал на сиденье малыш Августин, и когда Джордж резко повернул за угол, его сильно стошнило.

— Его всегда тошнит в машине, — весело объяснил Джордж. — Поэтому он никогда не будет шофёром.

— Кто знает! — возразил я. — Мне приходилось встречать моряков, страдающих морской болезнью.

Мне не хотелось лишать мальчика надежд на будущую карьеру.

— Я не хочу быть шофёром! — закричал Августин, готовый снова разреветься.

— И правильно! — вмешался его братишка. — Шофёрам мало платят! И ещё придётся врать про свои сверхурочные, как папе!

* * *

Индийские фейерверки — это настоящие боеприпасы. За несколько рупий можно купить бомбу, мину, гранату, связку взрывчатки или крылатую ракету SCUD в миниатюре[213]. В основном фейерверки покупают и взрывают во время див(ли[214] — красочного и очень шумного праздника, отмечающего возвращение Рамы из добровольного изгнания, но более или менее отдалённые взрывы фейерверков могут разорвать ночь в любое время года.

Арсенал, куда мы в конце концов прибыли, принадлежал старцу с сильно поношенной бородой и аллергией на что-то — может быть, на детей, — поскольку он не переставая чихал. Нашу просьбу насчёт фейерверков он воспринял так, словно мы были явной бандой террористов, но потом всё же достал из-под прилавка драную картонную коробку, и дети немедленно принялись рыться в ней. Я взял одну из коробочек с фейерверками и прочёл, что в ней находится “ВОЛШЕБНЫЙ ФОНТАН МОГУЧИЙ АТОМ”. Инструкция гласила: “1. ХЛОПУШКА БЕРЁТСЯ ЗА ТУПОЙ КОНЕЦ. 2. ЗАЖИГАЕТСЯ ДРУГОЙ КОНЕЦ. 3. РУКА ОТРЫВАЕТСЯ”. Я, пожалуй, поставил бы слово “тупой” в конец первого предложения, как обращение. Судя по размерам, “Могучий атом” и впрямь мог оторвать руку.

— Вот эти сильно бабахают! — заявил Августин, протягивая мне какие-то штуковины вроде завёрнутых в фольгу шоколадных батончиков. Фитиль, на мой взгляд, был слишком коротким. Тем не менее я купил две коробки. Одна из сестричек Августина уцепила пригоршню ракет, а сам Августин попросил бомбы. Джордж взял коробку шоколадных конфет — или это тоже были бомбы? А про газировку мы забыли.

Дома дети восторженно показали маме свои приобретения; Джордж хвастать не спешил.

— Что это у тебя, Джордж? — спросила миссис Джордж мужа, который попытался украдкой спрятать коробку в свой жестяной сундучок.

— Шоколад, — пробормотал Джордж еле слышно и неразборчиво — вышло похоже скорее на “шакал”.

— Дядя купил папе большую коробку шоколадок! — выдал его старший сын.

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — сказала миссис Джордж мне, а супругу заметила: — Только не забудь всех угостить, Джордж. Тебе надо худеть.

— Нет, не надо! — возмущённо возразил Джордж. — Еда даёт мне силу!

— Тогда ты бы должен был быть самым сильным человеком в Индии, — улыбнулась жена.

— Можно взорвать хлопушки? Ну пожалуйста! Пожалуйста! — закричал Августин.

— Но ещё не стемнело, — возразил его отец.

— Всё равно хочу хлопушки!

— Ладно, но только штучку или две, — сдалась миссис Джордж.

Штучка или две стали парой десятков. Это был форменный артналёт. А в окружённом стенами дворике взрывы звучали просто оглушающе. Но зато это наконец были взрывы не внутри моей головы, а снаружи. С первым же взрывом над оградой показались любопытные лица, вскоре каждый новый взрыв приветствовала восторженная толпа из тридцати-сорока человек.

Джордж с досадой посмотрел на своих соседей.

— Вот видите, сэр! В Индии повсюду слишком много людей. Пойду в дом. Приготовлю чаю.

Примерно через полчаса малыш Августин с плачем выбежал из дома.

— Дядя! Дядя! — плакал он.

— В чём дело, Августин? — спросил я.

— Па… папа съел весь шоколад!..

* * *

Жонглёр с тиграми

Тигров в Индии осталось немного. Как выяснилось, жонглёров тоже. А мне нужен был один тигр и один жонглёр для пары придуманных мною рекламных клипов. Жонглёр должен был жонглировать пятью факелами, но затем вдруг уронить их, поскольку маленький мальчик в первом ряду зрителей доставал “Каплю молока” от кондитерской фабрики в Нагпуре, и, увидав конфету, артист уже не мог сосредоточиться на своём номере. Жонглёры в Индии есть точно — я сам видел одного в цирке-шапито неподалёку от Красного Форта в Дели. Насчёт тигров я был уверен меньше — мне их встречать не доводилось. Но с жонглёром проблем быть не должно — это говорили все, кого я спрашивал.

Найти жонглёра я поручил бомбейской продюсерской фирме. Продюсер заявил, что живёт в одном доме с владельцем цирка, и не сомневался, что у того есть на примете несколько жонглёров. Я же на всякий случай начал параллельные поиски в Дели. На рынке Хан-Маркет был магазин игрушек, а в качестве дополнительного бизнеса они держали картотеку артистов для детских праздников. Я спросил хозяина, есть ли у того жонглёр.

— Разумеется, сэр. У меня есть очень хороший жонглёр. Из Раджастхана.

— Превосходно. Сколькими предметами он может жонглировать?

— Зависит от того, какие предметы.

— Булавы.

Я решил пока не уточнять, что булавы должны пылать.

— Булавы? Боевые, как в музее?

— Нет, нет, обычные цирковые. Вроде кеглей, — я набросал на бумажке вид булавы.

— Вообще-то он жонглирует кинжалами. Может быть, кинжалы вам подойдут даже лучше чем булавы?..

— И сколькими кинжалами он может жонглировать?

— Тремя.

— Не слишком впечатляюще…

— Может быть, четырьмя. Если потренируется, — это было лучшее, что он мог предложить.

* * *

Тигр мне был нужен для рекламы кредитной карточки. Кроме того, я должен был найти заповедник, где эту карточку приняли бы к оплате. Пока продолжались поиски жонглёра, я отправился на Юг, в лесные заповедники Бандипур, Нагархóли и Мудумалáи[215]. Прежде всего я самолётом добрался до Бангалóра[216], где встретил знакомого, который более восемнадцати лет изучал заповедники и природные парки Индии. Вдвоём мы на машине выехали в Майсóр[217], и первую ночь провели в гостинице Кабини-Лодж в Карапуре. Гостиница принадлежала Джону Уэйкфильду, восьмидесятилетнему англичанину, который почти всю жизнь провёл в Индии. Вечером, за бутылкой виски, мы обсуждали возможность увидеть тигра.

— Теперь не сезон, — заметил Джон. — Слишком сухо, они прячутся. Но, может, и повезёт.

Мой знакомый напомнил ему, как за несколько лет до того американские директора зоопарков в поисках тигров прибыли в эти места. Когда они гребли на лодке по озеру неподалёку от Кабини-Лодж, один из них принялся вслух огорчаться полным отсутствием тигров в окрестностях — и в этот момент тигр прыгнул в воду и поплыл прямо к ним.

— Тигра всегда встречаешь именно в тот момент, когда не ожидаешь этого, — ответил Джон.

Пока я пытался поужинать, они рассказывали мне о том, как питаются тигры. Оказывается, тигр редко пожирает свою жертву на месте убийства. Он предпочитает оттащить её в укромное место. Это, конечно, можно понять — мы с вами тоже не стали бы впиваться в вырезку прямо на бойне. Итак, тигр находит подходящее место и готовит себе обед с ловкостью первоклассного шеф-повара. Сперва он удаляет шкуру (или кожу и волосы) и кишки, делая разрез, открывающий внутренние органы. Потом он достаёт свои любимые лакомства — печень, сердце и почки. Тигр, как записной гурман, любит обедать в одиночестве и тишине; и точно так же тигр не торопится — его трапеза длится никак не меньше часа, за который зверь может умять килограмм сорок мяса. Но если прожорливость тигра поражает, то его сексуальные аппетиты таковы, что сам Казанова по сравнению с ним показался бы монахом. В брачный сезон тигр совершает до пятидесяти половых актов в день!

На другой день мы выехали в “джипси” Джона — но, увы, тигров так и не встретили. Мы видели массу дичи, а также одного слона в скверном настроении — все они словно специально показывались нам; но если тигры тут и водились, то в их планы явно не входило участие в рекламе кредитной карточки. Когда мы несолоно хлебавши вернулись в гостиницу, меня ожидало сообщение о звонке бомбейского продюсера.

— Кажется, жонглёра мы нашли, — сообщил он, когда я перезвонил ему.

— Где, в Бомбее?

— Нет, в Патне[218]. Завтра пошлю туда человека — побеседовать и сделать несколько снимков. Когда вы возвращаетесь в Дели?

— Когда найду тигра.

— Тигра?..

— Я тут именно из-за него. Это для другого заказа.

— Используйте архивные съёмки, — предложил он.

* * *

Не знаю, сколько к концу девятнадцатого века было в Индии жонглёров, но по словам специалистов, тигров тогда в стране жило свыше сорока тысяч голов. К 1972 году их осталось меньше двух тысяч. Английские сагибы и индийские махараджи забавы ради перебили почти всех. Ныне киплинговские джентльмены в пробковых шлемах покоятся в своём Сассексе или на горных перевалах; этот вид тоже почти исчез, но в золотые свои денёчки они успели превратить многие тысячи тигров в коврики и украшения для стен каминных. По последним подсчётам в Индии осталось 3750 тигров, но вполне вероятно, что на самом деле их уже меньше — благодаря браконьерам, которые истребляют тигров в угоду лекарям Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, где спрос на тигров огромен: там верят, что тигрятина даёт термоядерное либидо[219].

Три дня искали мы в заповедниках своего Шер Хана.

— Я уже не верю в существование тигров, — грустно шутил я. — Это заговор Департамента по туризму, чтобы завлечь туристов туда, куда они иначе не поехали бы!

Когда-то я говорил примерно то же самое о кенгуру — после того, как мы целый день ездили по австралийской глухомани, причём не на чём-нибудь, а на древнем “роллс-ройсе” фермера-методиста[220], который во имя чести нации тщился доказать нам, что кенгуру всё-таки существуют.

Мы вернулись в Бангалор, так и не увидав ни единого тигра. Или хотя бы кошки. В отеле ждал факс от бомбейского продюсера: “Из Патны цирк уехал. Мой человек следует за ним в Бхубанешвар.”.

— Это столица штата Орисса, — просветил меня мой знакомый. Город пяти сотен храмов.

— И, надеюсь, хотя бы одного жонглёра.

А в Дели мой кондитерский клиент тоже начинал уже волноваться из-за отсутствия жонглёра. И надо сказать, что в день, когда владелец игрушечного магазина с Хан-Маркета привёл наконец в Кум-Кум своего раджастханского жонглёра, ни его, ни моя озабоченность не уменьшились.

— Он теперь может жонглировать четырьмя кинжалами! — гордо сказал игрушечник.

— Ну, давайте посмотрим.

— Мы вышли на лужайку перед домом, и жонглёр достал свои принадлежности. Начал он с одного кинжала, потом добавил второй и, с некоторой неуверенностью, довёл счёт до трёх. В предчувствии возможного самоубийства артиста ребятишки из джугги полезли на садовую ограду.

— Чар! Чар![221] — закричал владелец игрушечного магазина, побуждая жонглёра взять наконец четвёртый кинжал.

Жонглёр попытался добиться промежутка для четвёртого кинжала, отчего лицо его приняло такое выражение, какое бывает только у человека, страдающего чудовищным запором. В этот самый миг невесть откуда выскочил Уилбур и, с разбегу перепрыгнув цветочную клумбу, бросился на это диковинное явление. Жонглёр кинулся наутёк. На какой-то миг показалось, что кинжалы зависли в воздухе, потом они с громким лязгом обрушились на землю, лишь чудом не пронзив Уилбура. Дети на ограде были в полном восторге.

Пса поймали и увели, а владелец игрушечного магазина сумел через некоторое время уговорить жонглёра попробовать ещё раз. Как и прежде, он начал с одного кинжала, затем добавил второй и третий.

— Не слишком ли он близко от кабеля? — спросил я, когда жонглёр увеличил высоту броска. Но на моё предупреждение никто не обратил внимания — и сам жонглёр, и его антрепренер куда больше были заняты мыслью о четвёртом кинжале. С треском вспыхнул разряд, дети завизжали и посыпались с ограды. Несколько месяцев я просил Кришнана отключить незаконное подсоединение — и вот жонглёр-любитель в один миг сделал это.

— Вы не там ищете, — сказал мне спустя некоторое время генеральный менеджер агентства. — Нужно искать в Мадрасе. Вот где жонглёров хоть пруд пруди!

Мне хотелось спросить его, отчего же он не предложил эту кладезь жонглёров с самого начала, но я смолчал. Проехали. Генеральный связался с нашим мадрасским представительством — теперь поиски жонглёра велись, по сути, во всеиндийском масштабе. Несколько дней спустя из Мадраса позвонили сказать, что нашли жонглёра. Его звали Энтони. Мне обещали сделать пробную съёмку и послать мне. Я уточнил, что мне необходим жонглёр, способный справиться не меньше чем с пятью предметами, которые при этом должны гореть.

— Никаких проблем, — заверили меня.

Меж тем я разрешил проблему с тигром, попросту заменив его слоном. Кроме того, я превратил клип в печатную рекламу. Мой сингапурский клиент, тот самый, которому так не повезло с развлечениями в ночном Дели, поначалу был не слишком доволен компромиссом:

— Не знаю, не знаю, — говорил он. — Тигр гораздо загадочнее! А слоны — это банально, их уже просто заездили до смерти.

— Нет, если кого и заездили до смерти, так это тигров, — возразил я. — Ни одного не осталось. Подождите, пока увидите моего слона — вы в него просто влюбитесь!

Пробы из Мадраса прибыли почти одновременно с факсом от бомбейского продюсера: “Боюсь, у меня неважные новости, — говорилось в факсе, — жонглёр из Бхубанешвара никуда не годится. Узнали о другом жонглёре, в цирке, в настоящий момент находящемся в Чандигархе. Изучим”. Пробы были более обнадёживающими: этот Энтони мог жонглировать четырьмя теннисными мячиками. Я позвонил в Мадрас:

— А пятью он жонглировать может?

— Говорит, может.

— Но в фильме он должен работать с горящими предметами. А мячики ведь зажечь нельзя.

— Отчего же нельзя?

— А как он их будет ловить?

— Наденет асбестовые перчатки!

— Боюсь, ничего не выйдет. Попробуйте булавы.

— Боевые, железные? Он не сможет их бросать!

— Да нет же, деревянные.

— А. Ладно, попробуем.

Повернувшись к генеральному менеджеру, который прислушивался к нашему разговору, я устало сказал:

— Мы, конечно, могли бы попробовать мультипликацию…

— Никогда не сдавайтесь! — бодро ответил тот. — И Рим не сразу строился!

— Да, но у римлян не было разгневанного заказчика, который дышал бы им в затылок.

Энтони не попытался работать с булавами. И асбестовых перчаток надевать не стал. Он просто поджёг свои мячики и попытался жонглировать ими. Неизбежные последствия этого эксперимента оказались засняты на видео, и через несколько дней я в изумлении и ужасе смог посмотреть это жуткое зрелище.

Затем позвонил бомбейский продюсер.

— Наконец победа! — объявил он. — Мы отыскали превосходного жонглёра!

— Отлично. Где он?

— В Мадрасе.

— Только не говорите мне, что его зовут Энтони!

Пауза.

— Вообще-то его так и зовут. Откуда вы знаете?

В конце концов клип сняли, когда я был в отъезде, в США. Жонглёр, которого привезли из Кералы, не умел ни играть, ни жонглировать — хотя после доброй сотни дублей он сумел удержать в воздухе три горящих палки достаточно долго для того, чтобы это успели заснять. Мальчик, который должен был соблазнять жонглёра конфетой “Капля молока”, походил лицом на моего чаукидара Фредди, а остальные дети напоминали коматозников — они сидели неподвижно с каменными лицами и смотрели в одну точку перед собой.

Не то чтобы всё это что-то значило — поскольку бомбейский продюсер решил сделать первый в Индии абстрактный клип. У него было начало, середина и конец, но они были смонтированы не в том порядке. Примерно то же самое случилось с закадровой музыкой — она напоминала звон пригоршни монет, брошенных на каменную лестницу. Зря я шутил — мультипликация была бы куда лучшим решением.

— Я уверен, всё это можно ещё исправить, — уговаривал я разочарованного заказчика сразу по возвращении из Штатов. — Перемонтируем, посмотрим неиспользованные кадры, запишем саундтрек по новой…

Я и сам чувствовал, что всё это звучит как уговоры человека, въехавшего в новый дом — дескать, всё будет в порядке, вот только снесём стены, снимем крышу…

— Ну, если вы считаете, что это поправимо… — никакой убеждённости в его голосе не было.

— Вообще-то этот клип уже показывают, — решил вдруг обрадовать нас наш генеральный менеджер.

— То есть как?! — взорвался клиент. — Почему?!

— Почему?.. — эхом откликнулся генеральный. — Почему… ну, просто нам нечего было показывать вместо него.

— Ну, по крайней мере прекратите его показ, — распорядился клиент.

Генеральный вызвал менеджера по размещению рекламы — даму, которая, я уверен, в прошлой своей жизни безмятежно вязала, пока с гильотины катились головы. В нынешнем своём воплощении, когда она приводила в исполнение план размещения рекламы в средствах массовой информации, последствия могли быть не менее фатальными, чем при применении гильотины.

— Клиент хочет, чтобы клип “Капля молока” впредь не показывали, — объяснил ей генеральный. — По крайней мере пока его не переделают.

— Понятно, — только и ответила она.

— Вы меня поняли?

— Да.

— Так что вы отмените оставшуюся часть плана по размещению?

— Отменить или отложить?

— Отменить.

— Не отложить?

— Нет.

Когда я был маленьким, на телевидении была игра “Да и нет не говорите”. Ведущий пытался в ходе разговора заставить участников произнести “да” или “нет”; как только участник говорил то или другое, он выбывал из игры. Похоже, эта игра наконец докатилась до нашего агентства.

План был отменён и, чуть позже, точно так же был отменен и наш контракт с нагпурской кондитерской фабрикой. Мы заработали на нём немного, зато я получил ценный урок: ни детей, ни жонглёров не следует использовать в рекламных клипах. Ах да, также исключаются спиральные лестницы, пустыня и тигры.

* * *

И тем не менее я был полон решимости узреть тигра во плоти до того, как я покину Индию. И в одну прекрасную субботу я попросил Джорджа отвезти меня в делийский зоопарк.

— Здешний зоопарк хуже, чем в Калькутте, — ответил он.

— Зато он в Дели, и я тоже, — напомнил я.

Первым животным, которое мы увидели, была корова, пасшаяся за воротами. Интересно — она сбежала? Или пытается проникнуть внутрь? Или ей просто интересно?..

— Как ты думаешь, Джордж, сколько в Индии коров? — спросил я.

Он долго и напряжённо думал — так долго, что я уже начал ждать точной цифры. Наконец, он ответил:

— Я не знаю, сэр. Много. Слишком много. Всё потому, что в Индии нельзя убивать коров. Они священные.

— Это я и сам знаю.

Действительно, этим ходячим святым мощам не угрожал гамбургеровый ад.

Позже мне сообщили, что число коров в Индии превышает триста миллионов[222] — это величайшая популяция коров в мире. Кстати, как это ни грустно, примерно столько же индийцев живёт за чертой нищеты. Напрашивается очередная метафора… Дело в том, что соотношение между тощими священными коровами и тиграми примерно такое же, как между нищими индийцами и богатыми хозяевами жизни.

Делийский зоопарк находится близ гробницы Хумайюна[223]. Хумайюн был вторым могольским императором и отцом Акбара. Он умер, упав с каменной лестницы в своей библиотеке, доказав таким образом, что во многая знания — многая печали. Зоопарк открыли в ноябре 1959 года; каждый год его посещает свыше миллиона человек; в зоопарке содержится более тысячи шестисот млекопитающих, рептилий и птиц, и он занимает площадь в 214 акров[224].

Всё это я узнал из купленной у входа брошюрки. Помимо всего прочего, брошюрка предупреждала: “НА ТЕРРИТОРИЮ ЗООПАРКА ЗАПРЕЩЕНО ПРОНОСИТЬ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ И ЛЮБОЕ ДРУГОЕ ОРУЖИЕ”. Вероятно, в своё время посетители пытались охотиться в зоопарке… и, надо сказать, небезуспешно: пока мы бродили по пыльным дорожкам и аллеям, мне в глаза бросилось огромное количество пустующих клеток и вольеров. Ни в коем случае тут не могло быть обещанных тысячи шестисот представителей фауны — разве что они и насекомых сосчитали.

— Что-то маловато животных, Джордж, — заметил я.

— Сэр, у меня тут знакомый работает. Он должен знать, где звери. Попробую его найти.

Джордж вернулся с новорожденным сторожем зоопарка — судя по тому, как он был вымазан машинным маслом, пару часов назад он мог быть автомехаником.

— Это Рам, — представил Джордж. — Мы вместе служили в армии.

Рам не говорил по-английски, так что Джорджу в очередной раз пришлось переводить. Не знаю, сколько из услышанного мной было сказано Рамом, а сколько сымпровизировано Джорджем; с Джорджевым переводом это всегда было проблемой.

— Рам говорит, зверей мало, потому что они умирают, — сообщил Джордж, комментируя моё недавнее замечание.

— Умирают? Отчего?

Новый перевод:

— Вода, которую они пьют, загрязнена. Носорог умер от гас… гастро…

— Гастроэнтерита?

— Да, сэр, — Джордж послушал Рама ещё немного и добавил: — А недавно умер очень редкий олень. Он съел полиэтилен и какой-то шнур. А орангутанг умер от жары, — Рам добавил ещё какие-то откровения. — А некоторых зверей крадут или продают. А некоторых съели.

Рассказывая всё это, Рам счастливо улыбался. Его, похоже, не заботило, что питомцы зоопарка преждевременно сходят в могилу, или оказываются в чьих-то грузовиках, или желудках.

— А тигры где? — спросил я.

Ещё один обмен фразами на хинди, наконец, ответ:

— Рам отведёт нас к ним, — сообщил Джордж.

Я был взволнован. Наконец-то я увижу тигра! Но клетка, к которой Рам нас привёл, была пуста. Я огляделся в поисках подозрительных китайцев.

— Тигров нет! — объявил Джордж и затем, очевидно, повторил это наблюдение на хинди. На минуту с лица Рама исчезла улыбка, он отошёл куда-то, и через минуту вернулся, сияя по-прежнему.

— Сэр, у тигров обед, — объяснил с его слов Джордж. — Рам говорит, за сто рупий он проведёт вас внутрь, и вы их увидите.

— Внутрь?..

Мне как-то не хотелось стать тигриным десертом.

— Это совсем не опасно, — заверил Джордж без малейшей убеждённости в голосе, — просто это неофициально.

Мы сошлись на сорока рупиях, и Джордж добровольно и с большой охотой вызвался караулить у входа. Рам отодвинул тяжёлый засов, и мы вступили в полутьму тигриного жилища. Тигров было пять, все взрослые. Трое белых, двое бенгальских. Увидав нас, тигры перестали рвать буйволиные рёбра и, похоже, попытались припомнить вкус человечины. Рам взял палку и, к моему ужасу, ткнул ею одного из тигров. Тигр рявкнул и взмахнул лапой. Прутья клетки задребезжали. Они выглядели пугающе хлипкими. Я решил, что пора уходить. Для меня охота на тигров кончилась.

Выходя из зоопарка и прикрывая глаза от солнца и пыли, я вдруг почувствовал, что кто-то схватил меня за ноги. Я посмотрел вниз. Это оказался старый нищий, у которого не было ног, только короткие культи. Он передвигался на самодельной тележке. Я дал ему двадцать рупий и он тихо заворчал, как раненое животное.

— Это жестокая страна, — сказал я Джорджу, когда мы сели в машину.

— Она не жестока к таким людям, как вы, сэр, — тихо ответил Джордж. — Только к таким, как мы.

* * *

Когда дороги расходятся

“Когда дорога расходится, ступайте по ней”, — такой, совершенно дзенский, факс, получил я как-то утром от своего индийского партнёра. Это был его ответ — несколько туманный, и даже настоящий шедевр двусмысленности, — на моё замечание относительно того, что, разработав около восьмидесяти рекламных кампаний за такое же число недель (и добившись успеха в поразительно небольшом числе случаев) — мне, возможно, стоит подумать о том, чтобы перебраться в угодья менее бурной охоты.

Последние несколько месяцев наши с ним отношения постепенно ухудшались, а при разговоре он смотрел на меня всё более многозначительно. А может, менее. Трудно сказать наверняка. В таких случаях я обычно прекращал говорить и пялился на него с таким же видом. Поэтому при личных встречах мы таращились друг на друга, а на расстоянии общались при помощи факса.

Мы, точно разошедшиеся любовники, во всём винили друг друга. Я, к примеру, ставил ему в вину то, что он не сменил помещение офиса, как не раз обещал, и я вынужден был по-прежнему дважды в день совершать жутковатые поездки на лифте. Я винил его и за то, что моя карьера на полтора года оказалась загнана в пыльный делийский тупик. А в моменты, когда мною овладевало безумие, я винил его во всём — начиная с отключений электроэнергии и до полного отсутствия в Дели ночной жизни. Он, в свою очередь, винил меня за неумение превращать подобные проблемы из гигантских вулканов в кротовые холмики, как это умел делать он сам, и в том, что я обхожусь ему слишком дорого, хотя он не платил мне уже пять месяцев. Благодаря Индийскому Трюку с Верёвкой выяснить, кто виноват больше, было невозможно.

Работа здесь, если вспомнить всё, была довольно причудлива и часто выводила из себя. Она напоминала попытки строительства карточного домика в бурю. Хотя я из кожи вон лез, чтобы установить с заказчиками прочные долговременные отношения, большинство из них просто бесследно и не прощаясь кануло в ночь. Зародыш авиалинии Хари Дхупа так и не сумел расправить крылья и взлететь, зато сам Хари Дхуп куда-то улетел, задолжав нам изрядную сумму. Вед со своей замысловатой задачей продажи спиртного мусульманам так и не дал о себе знать. Матрасный клиент, который называл меня “доктор”, вероятно, нашёл себе нового консультанта, с менее западным образом мышления — он тоже исчез. В Химачал-Прадеше, я уверен, до сих пор пытаются найти директора Департамента по туризму, который сумел бы достаточно долго усидеть в своём кресле. А мои попытки сделать дорожное движение в Индии более безопасным закончили свой путь в корзине для бумаг. С другой стороны наше агентство, как мне известно, до сих пор помогает некоему бомбейскому джентльмену пережить историю, а пивная соблазнительница таки соблазнила по крайней мере несколько тысяч человек отведать предлагаемое ею питьё.

Когда я сообщил Джорджу, что в конце месяца уезжаю из Индии, он разрыдался. В этот самый момент мы объезжали Ворота Индии на почти предельной для “премьера” скорости. Потеряв контроль над собой, Джордж потерял его и над машиной, вызвав шквал негодующих гудков.

— Джордж, возьми себя в руки! — заорал я, видя, как над нами нависает огромный автобус.

Он утёр глаза тыльной стороной кисти.

— Что будет со мной?.. — вымолвил он, всхлипывая.

— Ты наверняка найдёшь новую работу.

Я был уверен, что водители-ипохондрики с сердитыми волосами, тяжёлой головой и полными стресса ногами встречаются достаточно редко.

— Но, сэр, чтобы найти другую работу, нужно время. На что я буду содержать семью, пока буду искать новое место?..

— Я тебе заплачу за лишний месяц, — пообещал я, и Джордж немедленно утешился.

Узнав о моём отъезде, заплакал и повар, мастер Большой Рыбы. Он в конце концов овладел искусством готовить тост с яичницей-болтуньей, хотя на это у него ушёл не один месяц, и подавал мне теперь это блюдо дважды в день. Впрочем, если ему удастся найти помешанного на яичнице нанимателя, вдобавок склонного к авантюрам вроде употребления блюд мексиканско-индийской кухни, он тоже не пропадёт. Даже Фредди-чаукидар, кажется, расстроился из-за грядущей разлуки со мной. Лишь мали-полуночник не выразил никаких эмоций; впрочем, он ведь состоял не при мне, а при саде, а сад никуда не уезжал.

В агентстве весть о моём решении уйти восприняли по-разному. Некоторые сотрудники явно не понимали, зачем я в своё время приехал; кое-кто был бы рад вообще никогда меня не встречать — например, парень-тибетец, который под видом чая варил неведомые зелья и постоянно выглядел так, словно для него было неожиданностью, что я всё ещё жив и хотя бы относительно здоров. Правда, творческие работники, с которыми я работал в команде, были как будто искренне огорчены. Это было приятно, пусть даже их огорчение было вызвано осознанием того, насколько увеличится их нагрузка после моего отъезда.

— Нужен… лучше остаться… всё, — так прозвучала прощальная речь Кыша.

— Уезжайте медленно, друг мой, и возвращайтесь быстро, — загадочно напутствовал меня Гаутам.

А Викки, который, как я говорил, помимо всего прочего был отчасти моим секретарём, сказал просто:

— Было приятно работать для вас.

Вся необходимая (а также излишняя) бумажная работа — без всей этой канцелярщины Индия была бы, наверно, лесистой страной! — легла на плечи Кришнана. Первый же бланк, который я подписал, лишил Кум-Кум телефона, отключенного с небывалой расторопностью.

— Я ведь ещё не уехал! Телефон мне нужен! — протестовал я.

— Вы ведь можете пользоваться телефоном в офисе.

— Нет, не могу. Он вечно не работает. А уж звонить за рубеж отсюда и вовсе невозможно.

Кришнана привела в панику мысль о том, что, возможно, придётся опять давать кому-то взятку, чтобы телефон снова подключили. Он лихорадочно искал альтернативное решение.

— Может быть, вы будете звонить от знакомых, а счета присылать в агентство? — с надеждой предложил он.

Так и не решив проблему с телефоном, мы перешли к джаггернауту[225] индийской бюрократии — ВНУТРИИНДИЙСКОМУ НАЛОГОВОМУ СБОРУ. Из почти миллиарда душ, населяющих Индию, налоги платит едва ли восемь миллионов человек; и я попал в число избранных. Я уплатил налоги, но так как уже через четыре месяца финансового года я покидал страну, мне, как я предполагал, причиталось некоторое возмещение.

Налоговое управление, куда мы пришли вместе с Кришнаном, заманивало посетителей объявлением “ЗДЕСЬ ВЫДАЮТСЯ БЛАНКИ ВСЕХ ВИДОВ”. У нас-то бланков — из Резервного банка Индии, Управления регистрации иностранцев и так далее — было столько, что из них можно было бы воссоздать то немаленькое дерево, которое пошло когда-то на их бумагу. Мы выложили всю кучу бумаг на и без того заваленный стол мрачного клерка — и начался эксперимент по накачиванию времени новейшими и мощнейшими барбитуратами.

— Он говорит, — сообщил мне Кришнан через довольно долгий промежуток времени (мне показалось, что прошло несколько месяцев), — что вы действительно имеете право возмещение.

— Прекрасно. На какую сумму?

— Он говорит, около сорока тысяч рупий.

— Это окупит все мои расходы по отъезду. Он выдаст мне чек прямо сейчас?

Кришнан изумлённо моргнул.

— Сейчас? Что вы! Конечно, не сейчас! Возможно, месяца через три.

— Но я уезжаю на следующей неделе!

— Никаких проблем — я вышлю вам чек.

— Кришнан, я должен сказать ужасную правду — за пределами Индии рупиевый чек не стоит и бумаги, на которой напечатан.

— Что же делать? — спросил он, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Всё просто, — пришёл я ему на помощь. — Сорок тысяч рупий примерно равны тысяче тремстам долларам. Я напишу доверенность, вы получите по ней моё возмещение, а гонконгское отделение агентства вышлет мне чек уже в долларах.

— Гонконгское?

— Да.

— Я попробую.

Он так и не прислал мне деньги.

* * *

Целый ряд знамений говорил о том, что моё время в Индии подошло к концу. Телевизор где-то подцепил электронную желтуху — изображение теперь пробивалось сквозь нездоровую желтую муть. Пять из шести кондиционеров приказали долго жить после чудовищного скачка напряжения (заодно превратившего мой неоново-желчный холодильник в духовку). В последний мой уикенд в Индии в Дели пришёл первый муссон сезона — он вывернул с корнем несколько деревьев и обильно залил водой дом. Но последней соломинкой стало то, что моя тягуче-ударная стереосистема стала вдобавок издавать визг. Тягучая, ударная и визгливая музыка — явно на одно прилагательное больше допустимого.

— Что вы будете делать со всеми этими вещами, сэр? — поинтересовался Джордж с алчным блеском в глазах.

— Кое-что отправлю в Англию. Многие вещи принадлежат агентству…

Зная любовь Джорджа к музыке, я отдал ему свою коллекцию аудиокассет.

— Джима Ривза нет, — с явным разочарованием заметил он, просмотрев надписи на кассетах.

— Поверь мне, Джордж, они все звучат в точности как Джим Ривз.

Немного позже Джордж принёс ответный подарок, неумело обёрнутый бумагой с изображениями диснеевского селезня Дональда и многочисленными значками копирайта. Я развернул бумагу и обнаружил икону размером два на три фута[226], в позолоченной рамочке, изображавшую ярко-голубого Кришну[227]. Это был довольно странный для христианина подарок. Вдобавок здоровенная икона была последней вещью из всех, какие я хотел бы включить в свой багаж. Тем не менее я как мог убедительно поблагодарил Джорджа, и он снова расплакался.

— Может быть, останетесь, сэр? — попросил он.

— Боюсь, не могу.

Надо сказать, что я и сам расчувствовался чуть ли не до слёз, попрощавшись за руку с каждым и в последний раз выехав за ворота Кум-Кума. Даже обитатели джугги, выстроившись в небольшую шеренгу, помахали мне на прощание.