/ Language: Русский / Genre:sf_heroic, / Series: Конан. Скрижаль изгоев

Зеркало Грядущего

Натали ОНайт

В очередном томе «Саги о Конане» читателя ждет встреча с романом Роберта Говарда «Знак ведьмы» и Кристофера Гранта и Натали О`Найт «Зеркало грядущего»..

ruen Miledi doc2fb, FB Writer v1.1 2007-11-03 http://www.oldmaglib.com/ d3fbadba-db67-102a-94d5-07de47c81719 1.0

Кристофер Грант, Натали О’Найт

Зеркало грядущего

ПРОЛОГ

Пятеро вооруженных всадников гнали коней в сторону Тарантии, столицы могущественной Аквилонии, раскинувшей свои земли от мрачных утесов Киммерии до зеленых пойм Офира. Любой, имеющий глаза, без труда узнал бы в них вольных наемников, – мрачные, иссеченные шрамами лица, загорелые и обветренные, забранные сзади в хвост длинные волосы, остро отточенные мечи… в них не было ничего показного, ничего, что привлекло бы взор поэтов. Это были настоящие волки – сильные кровожадные звери, готовые перегрызть глотку любому, кто осмелится стать у них на пути.

Возглавлял отряд могучий черноволосый воин с пронзительным взглядом синих глаз. Он держался в седле настолько непринужденно, как будто вырос в нем, а своей горделивой осанкой и царственным взглядом напоминал царя зверей. Не зря трусливые стигийцы, коварные аргосцы и свирепые черные корсары дали ему прозвище Амра-Лев. В хайборийских же королевствах его звали Конан-варвар, и имя это многим внушало страх и приводило в трепет.

У него одного на голове красовался шлем с султаном из конского волоса; за плечами развевался короткий черный плащ. Бугрившаяся мышцами правая рука уверенно лежала на рукояти длинного прямого меча, а левой он крепко держал под уздцы своего скакуна.

Его взгляд был свиреп, а в синих глазах, казалось, застыл лед, подобно тому, что даже холодным летом лежит в расселинах скал его киммерийской родины. Любой, кто осмеливался встретиться с ним глазами, спешно отводил очи и старался укрыться в тени.

На повороте он чуть придержал коня и оглянулся. Да, что и говорить, четверо его спутников – настоящие головорезы, хоть и недурные рубаки. Их бывший командир Йермак, павший от меча киммерийца, знал толк в хороших бойцах, но вряд ли когда-нибудь слышал слово «честь». Зато его ландскнехты наводили ужас на весь Чикас, этот отвратный аквилонский городишко на границе с Немедией, где, похоже, собрались самые отъявленные мерзавцы со всей Хайбории и Гиркании. Конан прищурился. Да, нечего сказать, он недурно разворошил это змеиное гнездо, и дело теперь за королевскими войсками, которые не замедлили себя ждать – видно, у аквилонского монарха кончилось наконец терпение. Что ж, плаха палача и виселицы на улицах Серебряного города живо приведут все тамошнее отребье в чувство!

Конан ухмыльнулся. Что ни говори, а вовремя он смотался из этой дыры! Встреча с аквилонскими властями была бы совсем некстати. Ни в одной стране не любят Солдат Удачи за их гордый, непримиримый нрав, нежелание петь под дудку власть предержащих и любовь к свободе. И все же ни один князек, даже самый ничтожный, не сможет обойтись без таких, как они, Псов Войны, которые верны тому, кто платит. А верность – редкий товар в наше время. Его трудно купить даже за деньги! Потому, пока венценосцы сражаются друг с другом, пока в королевских дворах процветают ложь и козни, пока завистливые наследники точат зубы на отцовский престол, парни вроде них не останутся без работы.

Конан взглянул на чикасских разбойников. Ну и рожи, Кром их разбери! Даже слепой увидит, что они за медную монетку без сожаления зарежут собственного отца. Но, если держать их в узде, словно норовистых жеребцов, и не давать забыть, что крепче слова атамана только его кулак, то со временем они станут вполне сносной компанией. Варвару не впервой было обламывать вот таких волков, которые понимают только один язык – язык силы. Ему довелось повидать и свирепых темнокожих корсаров Черного Побережья, и диких зуагиров Хаурана, и угрюмых запорожских Козаков с восточного побережья Моря Вилайет. И все они становились верны своему главарю только когда видели – он крепко держит поводья в руках.

Тогда они готовы стерпеть и соленые шуточки, и полновесные тумаки, с помощью которых хороший атаман отучает самых дерзких отлынивать от работы и вбивает в их упрямые головы дисциплину. Ведь они знают – предводитель заботится о них, как о собственных детях. Они знают, что только он один не побрезгует отсосать гной или яд из раны, полученной в бою; только он не пожалеет денег, чтобы выкупить из городской тюрьмы, куда они не раз попадут по глупости, за драки в тавернах; он один не побоится прикрыть в сражении собственной грудью и, самое главное – никогда не предаст, не бросит на произвол судьбы… Они знают все это, и готовы идти за ним хоть на край света…

Конан погладил тугой кошель на поясе и нахмурился – монета пока у него имеется, но, Митра свидетель, он и не подумает делиться с этими бездельниками. Пусть начинают сами зарабатывать на жизнь. Таверна, ночлег, лошади, снаряжение, да что греха таить: кости, выпивка и женщины – все это стоит немало, особенно там, куда они держат путь – в надменной Тарантии, величавшей себя жемчужиной Запада, за привилегию жить в которой приходилось платить дорогой ценой… Правда, если окажется, что эти молодцы совсем без медяка, все же придется раскошелиться и заплатить за первый постой.

На развилке дорог всадники остановились, и северянин оглянулся вокруг, стараясь сориентироваться на незнакомой местности. Нужно было подумать о ночлеге. Он знал, что где-то тут неподалеку должна быть деревня. И стоило поторопиться, если они не хотели ночевать в лесу или на большой дороге. К нему неспешно подъехал один из наемников, в кольчужной безрукавке, кряжистый, со шрамами на лице и густой гривой седеющих волос.

– Послушай, киммериец! Я слышал, что варвары вроде тебя могут без устали сидеть в седле несколько суток. Но мы-то не варвары, мы добрые аквилонцы. Вот молодцы мои и тревожатся. Их желудки пусты, как карманы у скряги, а во рту без вина так противно, словно там нагадили демоны Нергала. Пора уже промочить глотки, хорошенько пожрать – и на боковую. Завтра опять скакать целый день без передыху…

Киммериец обернулся и прищурясь посмотрел на наемника:

– У тебя есть чем заплатить за ночлег, танасулец? Тот ухмыльнулся и погладил эфес меча.

– Бравые ребята, вроде нас с тобой, всегда найдут чем поживиться! Тут неподалеку должна быть деревня. Давай подкараулим на околице какого-нибудь селянина и выпотрошим его, как куропатку. Много у этих грязных дровосеков не найдется, хорошо бы если отыскалась пара медяков. Но на ночлег и жратву хватит.

Ледяной взгляд северянина обжег разбойника.

– Нет, Невус, – процедил он, – пока ты и твои шакалы со мной, клянусь Кромом, вы не будете грабить безоружных. Мы поедем в деревню, и ты вместе со своими молодцами постараешься заработать деньги. Заработать – как честный воин, а не отнять, подобно трусливому отребью, гораздому впятером нападать на одного! Постарайся запомнить все, что я сказал, и повтори своим головорезам!

Невус вытаращил глаза.

– Эрлик меня разбери, ты совсем рехнулся, Конан, как я погляжу! Как, по-твоему, на ночь глядя мы сумеем это сделать? Что, прикажешь мешки с мукой таскать на мельницу вместо мулов? Или подметать деревенские улицы? – Довольный своей шуткой, он раскатисто захохотал.

Конан презрительно фыркнул.

– Правду, значит, говорят, что у всех аквилонцев куриные мозги, а танасульцы самые бестолковые из них! Да в самой захудалой дыре всегда есть чем заняться для людей нашего ремесла! Бьюсь об заклад, что здешний нобиль точит зуб на соседа. Как водится, они не поделили пахотные земли или охотничий лес. Или кто-то из вассалов давно не платит ему оброк. Или неподалеку на большой дороге шалят такие же висельники, как ты и твои молодцы, и их требуется утихомирить. Был бы меч, а работа для него найдется…

Седовласый перестал смеяться, вытер лоб рукой в грязной перчатке и смачно сплюнул на землю.

– Ладно, варвар. Ты размозжил башку Йермаку, стало быть, ты у нас теперь за главного. Будь по-твоему, поедем в селение, а там видно будет. Только куда ехать-то? Тут вон сколько тропок расходится… – Он растерянно оглянулся.

Конан хищно улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы:

– Скачи вон на тот бугор, – он кивнул головой на небольшой холм, густо усыпанный прелой осенней листвой, – и покрути башкой получше. Время ужина. Селяне варят похлебку. Наверняка где-нибудь да увидишь дым от очага. Он и укажет нам дорогу.

Невус пришпорил коня и помчался к возвышенности неподалеку от развилки. Разноцветные осенние листья брызнули из-под копыт его скакуна. В лучах заходящего солнца они казались каплями крови. Киммериец посмотрел на зубчатую кромку темного леса и нахмурился. Надо постараться добраться до деревеньки засветло. Про леса близ Оссара издавна ходят плохие слухи. Болтают, что здесь водится разная нечисть – лесные демоны, которые по ночам выползают из своих нор на охоту. Оттого, якобы, все селения в этих местах обнесены крепким и высоким частоколом. Может, все это и бабьи россказни – но не стоит зря гневить Митру, что властвует над этими землями, и шастать ночью по бездорожью.

Невус отчего-то не торопился возвращаться назад, и его силуэт чернел, в косых лучах солнца, на вершине пригорка.

Конан набрал в грудь побольше воздуху и гаркнул:

– Ну что там, Невус? Чего возишься, Кром тебя побери, словно у девки под подолом? Долго тебя ждать?!

Аквилонец замахал руками Конану, мол, поднимайся скорее сюда – тот выругался и пустил скакуна вскачь. Эти наемники, как дети, ничего не могут сделать сами. Боги дали им храбрые сердца, но забыли вложить в головы хоть чуточку мозгов. Подлетев к Невусу, он резко осадил скакуна. Тот зафыркал и закружился на месте.

Невус, прищурясь, смотрел на горизонт и принюхивался. Конан тоже повел носом. Явственно тянуло гарью.

Аквилонец потрепал коня по загривку и показал рукой на запад.

– Гляди, варвар, какой славный ужин варят себе селяне. Чтобы развести такой огонь, нужно поджечь всю деревню!

Конан мрачно посмотрел на кромку окоема, туда, где в последних лучах заходящего светила темнели клубы густого, жирного дыма. Рука его непроизвольно скользнула на рукоятку меча.

– Что ж, танасулец, зови своих рубак. Глядишь, поспеем к ужину. Похлебка, должно быть, уже сварилась. Осталось только взглянуть на того, кто ее приготовил…

ОБРАЗ ОЛЕНЯ

Вязкую тишину Валонского леса тревожили гортанные выкрики егерей, лай остромордых пятнистых гончих, заунывные рулады охотничьих рогов, звон колокольчиков на богатой упряжи и треск сухих веток под острыми копытами хорошо объезженных гирканских скакунов, уныло бредущих по щиколотку в бурой листве. Все эти звуки, непременные спутники людской суеты, казались чуждыми в заповедной пуще, среди исполинских стволов задумчивых деревьев и молчаливых зарослей кружевного папоротника, под холодной осенней синью небосвода, мелькающей в переплетении высоких крон величественным полотном, подернутым тонкой паутинкой старинного кракелюра. Диссонансом вторгались они в первобытную природную гармонию, оскверняя ее самим своим существованием, гулко отскакивали от невозмутимых древесных стволов и, оставляя клочки дерзкой звучности в изумрудной мякоти мха, закатывались в темноту чащи, где их ловили зеленые руки дриад, придавали им новое загадочное естество, смешивали с трещоткой невидимого дятла, шелестом ветвей, вздохами влажного теплого ветра и швыряли обратно комками звонкого, пересмешливого эха.

Шел последний день Осеннего Гона – излюбленной забавы аквилонских нобилей.

Каждый год в канун месяца октайба, третьего от конца года, издревле устраивалось роскошное действо, заученной ритуальностью напоминавшее военный парад. Тридцать шесть наиболее приближенных к государю вельмож Аквилонии, вместе с бесчисленными конюшими, егерями, выжлятниками, доезжачими, оруженосцами, пажами и шутами запруживали древний Валонский лес.

Свита каждого нобиля была обряжена в цвета своего господина. И на пестром ковре осенней листвы тут и там мелькали лиловые, голубые, алые, белые, охряные и смарагдовые плащи, куртки и дорожные платья немногочисленных дам, приглашенных полюбоваться зрелищем. Многолетняя выучка аквилонских вассалов заставляла их двигаться четко очерченным строем. Казалось, даже голенастые остроухие собаки, чьи гибкие мускулистые тела были затянуты в кожаные эстаны соответствующих расцветок, сновали в такт своим хозяевам.

Чуть поодаль, ближе к концу кавалькады, маячили фигуры трех всадников. Освещенные заходящим солнцем, они отбрасывали длинные тени, ломающиеся на беспорядочно разбросанных грудах валежника.

Всякий, увидевший их, мог умилиться: вот старинные друзья предаются неторопливой беседе, под сенью многовековых стволов дерев – до того плавными были выверенные жесты всадников и неспешной речь. Даже их кони – один гандерландский и два гирканских скакуна – и те, казалось, были рады оказаться в одной компании и оттого приветливо фыркали, тыкались длинными нервными мордами, косили карими крупными глазами и старались достать друг друга розовым ртом.

И если тот же, видевший их издалека, незаметно подъехал бы ближе и вгляделся попристальнее в их выхоленные, подкрашенные и припудренные придворными цирюльниками лица, то сразу понял бы, что делает этих людей похожими. Глаза.

И пусть черты всадников разнились между собой, как разнятся морды барсука, рыси и волка, но их вежды – надменные, цепкие, холодные, словно мрамор, и подернутые ледком равнодушия – были под стать друг другу, словно рары, боги домашнего очага и материнства, решив подшутить над людьми, наделили трех младенцев, рожденных в разных концах Хайбории разноцветными подобиями одной и той же пары очей.

Тот, что ехал слева, был тучен, одышлив и лукав лицом. Его низкий лоб украшал серебряный обруч, залитый разноцветной эмалью. Неуклюжее тело было обряжено в вычурный атласный камзол на подкладке из меха райборийских коз, увитый парчовыми ленточками и перетянутый поясом из безвкусных бронзовых пластинок. На плечи был щегольски накинут длинный плащ, скрепленный на груди алым шнуром с кистями. На ногах – тупоносые ботфорты с пряжками, изображавшими морду дракона с разверстой пастью. Он был безоружен, лишь на чеканном поясе болтался короткий охотничий нож. Его паж, ехавший впереди на маленькой кобылке, горделиво держал штандарт на длинном древке, на парчовом полотнище которого исколотыми пальчиками безвестных кружевниц была вышита серебряной нитью голова оленя с раскидистыми, ветвистыми рогами.

То был аквилонский принц Нумедидес.

Он слегка натянул поводья тяжелого гандерландского скакуна и, не дожидаясь, пока паж подаст ему расшитый вензелями платок, оттер выступившую испарину рукой в бордовой перчатке, поверх которой на пальцах красовались многочисленные перстни.

– Слишком жарко для этого времени года, – недовольно пробурчал он, – даже в лесу…

Второй его спутник, высокий мускулистый мужчина на вид тридцати зим от роду, одетый в простое черное одеяние немедийского посланника, резко выделявшее его среди толпы в разноцветных охотничьих костюмах, приторно улыбнулся. Черный плащ, накинутый на широкие плечи, был непомерно длинен – так что покрывал круп лошади и волочился по багрово-ржавой листве позади седока.

– Погода благоволит к королевскому двору могущественной Аквилонии…

На его узком утонченном лице промелькнула усмешка – промелькнула и бесследно исчезла. Он презирал неопрятного вздорного принца, однако, как и пристало опытному царедворцу, скрывал свои истинные чувства под маской предупредительной почтительности. Он был достаточно умен, чтобы понимать: только глупцы находятся во власти собственных чувств.

Его точеный профиль подчеркивался странным угловатым шлемом из черненой стали, наносник которого изображал когтистую лапу хищной птицы, а навершие – кречета, распростершего острые на концах крылья и угрожающе распахнувшего крючковатый клюв. Птица была изготовлена с таким мастерством, что, казалось, мгновение – и она затопчется, охлопает себя, взвихрится вверх и примется терзать клювом любого, на кого ей укажет хозяин.

Принц Нумедидес покосился на жуткий головной убор, подумав про себя: «Уж этот-то всегда начеку: даже на прогулку норовит вырядиться так, словно готовится к бою. Можно биться об заклад, под его черной рясой скрывается кольчуга, а на голени нацеплены поножи». Однако, оставив эти мысли при себе, он процедил лениво, тряхнув при этом головой, отчего сальные пряди упали на потный лоб, и рубиновая серьга в виде тисового листка затрепыхалась в правом ухе:

– Я не люблю тепло, барон. Солнечный свет навевает на меня уныние.

Немедийский вельможа – барон Амальрик Торский, – учтиво придерживая коня чуть позади, не замедлил отозваться на самом изысканном лэйо – хайборийском наречии посланников:

– В таком случае, принц, могущественная Немедия и ее скромный дуайен выражают надежду, что великая Аквилония в недалеком будущем расширит свои границы до сумрачного Асгарда и заснеженного Ванахейма, где Его Высочество сможет наслаждаться умеренным климатом в своих великолепных резиденциях.

Барон Торский произнес эту витиеватую фразу на языке, которым владели большинство придворных западных держав, что существенно облегчало контакт между ними. Ведь в каждом крохотном городке-государстве пользовались собственным наречием и, пестуя свое тщеславие, отказывались общаться с соседями на их собственном. Чем меньше было королевство, тем сильнее, как правило, были государственные амбиции. Оттого-то несколько столетий назад жрецами культа Митры и был изобретен дипломатический язык лэйо, вобравший в себя основные хайборийские корни.

Его понимали от Ванахейма до Гиркании, хотя восточные деспотии с неохотой пользовались этим новшеством западных королевств, тем более, что в Туране, Афгулистане, Иранистане и Вендии Солнцеликого Митру, вдохновившего своих жрецов, чтили куда меньше. Там поклонялись темному Эрлику, кровожадному Шайтану, зловещему Нергалу и коварной Дерэкто – и боги были такие же злопамятные и жестокие, как и обитатели этих знойных стран.

Что же до Амальрика, то, используя лэйо, он пытался подчеркнуть официальность своей выспренной реплики, показывая тем самым: его устами говорит вся Немедия, туманная, мглистая страна воинов, лежащая к востоку от Аквилонии. Однако всякий, имеющий хоть каплю здравого смысла, нашел бы в его пожеланиях процветания правящему дому Тарантии куда больше скрытой издевки, нежели искреннего участия. Всякий, но не Нумедидес. Принц обычно слушал только себя самого.

Ведь ни для кого уже не было секретом, что некогда воинственная Аквилония, наводившая ужас на весь запад Хайбории, где каждый мужчина сызмальства обучался воинскому искусству, в последние годы подрастеряла боевой пыл. Ее нынешний государь Вилер Третий, в начале правления снискавший ратную славу бесчисленными войнами с Немедией и Офиром, а также безуспешными попытками отодвинуть границу Пиктской Пустоши и поставить на колени свободолюбивых киммерийцев, в последние годы, видимо, желая обеспечить себе спокойную старость, шел на любые уступки, лишь бы сохранить мир с соседями.

Аквилония торговала зерном с Немедией, сукном с Офиром и Аргосом, сыром и вином с Зингарой. Ее замечательные мечи, которыми запросто перерубали на лету шелковый платок, ржавели в пыли оружейных, а воинственные дворяне коротали время за бражничанием и охотой. Вилер примирился даже с Пуантеном, гордым графством на западе державы, которое формально являлось частью Аквилонии, фактически же – настоящим государством в государстве, имея собственную армию, чеканя монету и даже не уплачивая податей аквилонскому сюзерену.

За последние годы, со времен прихода к власти графа Троцеро, Пуантен также стал терпимее к своему беспокойному соседу. Троцеро, как опытный полководец, помнивший еще штурм Венариума, понимал, что многолетняя междоусобица только обескровливает обе державы, и ничего не дает их многострадальному народу. Поэтому когда пуантенцы официально объявили перемирие, граф Троцеро стал желанным гостем в королевских чертогах Тарантии, хотя его прославленным рыцарям городская чернь и доселе выкрикивала в спину грязные ругательства, не в силах забыть застарелую вражду.

– Что-то сегодня удача отвернулась от нас, принц, – продолжил немедийский вельможа уже на певучем аквилонском, в котором едва угадывался легкий акцент. – Похоже, роскошный охотничий зал Тарантии не украсят новые трофеи.

Нумедидес досадливо фыркнул:

– Пресветлый Митра не оставит своих слуг. Мы принесли ему богатую жертву.

– Милость богов нельзя купить, братец, – впервые вмешался в разговор третий их спутник, стройный сухощавый мужчина, с длинными желтыми волосами, задумчиво молчавший все это время. – Деяния небожителей не зависят от обильности подношений.

Прямая осанка говорившего, а также то, как он держится в седле, как резко, по-соколиному, поворачивает голову, указывали на немалый ратный опыт. Он был одет гораздо проще своих спутников – в неброскую пурпурную куртку-котарди, подпоясанную поясом из серебряных пластинок, с длинными узкими рукавами, доходящими До самых кистей рук. Ворот в форме капюшона придавал ее обладателю черты жреца-митрианца. Это впечатление усиливало и узкое костистое лицо с крупными светло-голубыми, словно выцветшими глазами. Можно было предположить, что молодой конник имеет отношение к Культу, но это было не так, ибо звался он Валерием, принцем Шамарским.

Сына Фредегонды, родной сестры аквилонского правителя Вилера Третьего, сегодня особенно раздражала самодовольность его кузена Нумедидеса, как, впрочем, и вся эта пышная церемония традиционной забавы аквилонской знати – охоты на оленей.

Принц вдруг вспомнил свою службу в гвардии королевы Тарамис, владычицы Хаурана. Юные годы он провел в странствиях, справедливо полагая, что это обогатит его больше, чем скучная жизнь в родовом аквилонском поместье. Карьера ландскнехта научила юношу искусству владения мечом и пикой, закалила дух и приучила ценить молчание. Несколько лун назад он вернулся в сытую тихую Аквилонию, стремясь как можно скорее позабыть о всех тех ужасах, что ему пришлось пережить в безводных барханах восточного королевства.

Однако жизнь в Аквилонии не пришлась ему по вкусу. Душистое виноградное вино, румяные служанки и напыщенные панегирики придворных менестрелей опостылели очень быстро. Образ прекрасной Тарамис не желал растворяться в недрах памяти, и часто ночью он вскакивал в холодном поту после очередного кошмара, в котором неизбывно царили хищная Саломея и ее коварный возлюбленный.

Да, все те напыщенные, разнаряженные петухи, которые его окружают, лишились бы рассудка, доведись им пережить хоть частицу того, что пришлось вынести ему. Куда ни повернись, везде надутые лица, с выщипанными бровями, напомаженными накладными кудрями и блестящими, покрытыми слоями золотой эмали зубами. О, Митра, куда он попал!

Немедиец! Он, конечно, не таков, как остальные. Он воин, а не лакей, хоть и силится им выглядеть.

Валерий задумался. Своей хищной грацией Амальрик напомнил ему одного человека…

Того человека звали Конан. Он был капитаном гвардии Тарамис.

Валерий не знал, где родина этого могучего воина с густой гривой черных, как смоль, волос. Видно было, что он сын северных народов. Не раз Валерий спрашивал себя, все ли соплеменники этого варвара таковы, или только его единственного боги наделили столь поразительным свойством – излучать ауру власти? Ведь даже самые отчаянные и бесстрашные рубаки выглядели пред Конаном нелепо и жалко, словно шакалы с поджатыми хвостами перед рыкающим львом.

И только сейчас принц вдруг с ужасающей ясностью понял то, что так усердно скрывал от себя все эти зимы – он безумно завидовал северянину! И эта зависть точила его и доселе! Он вспомнил, как каждый раз, находясь рядом с варваром, он ощущал себя презренным земляным червяком. Скользкой безглазой тварью, которая создана для того, чтобы всю жизнь копошиться в навозе! О, как мечтал он иметь хоть толику той же силы, что у варвара! Такой, чтобы все вокруг опускали очи долу и слова застревали бы в их пересохших ртах… Да он с легкостью отдал бы половину годов, отпущенных ему Митрой, лишь бы обладать хоть ее малой частицей!

Валерий горько усмехнулся. Да, среди разноцветной аквилонской камарильи он выглядит настоящим героем! Еще бы: суров, молчалив и прям взором! Но это может обмануть только слепых. Сам-то он знает, что весь его гордый, неприступный облик – сплошная видимость, жалкая оболочка, под которой таится робкая, застенчивая душа.

Ему вновь вспомнился тот миг, когда этот проклятый Конан ворвался во главе отряда диких зуагиров в город и огнем и мечом очистил княжеский престол. Именно тогда Валерий понял, что служба его закончена, ибо он, шамарский нобиль, не мог смириться с мыслью, что этот дикий северный варвар сумел не только выжить, сутки провисев распятым на кресте, под жгучими лучами палящего солнца, но и вернуться, чтобы отомстить врагам. А он, принц могущественной Аквилонии, вынужден был довольствоваться жалкой ролью нищего в грязных отрепьях, тщась вызволить свою королеву и снискать ее благосклонность!

А Конан еще и насмехался над ним! Когда, прискакав во дворец, он узрел пред собою тело ведьмы, пронзенное мечом шамарца, то лишь хмыкнул презрительно и, поправив свой пропыленный бурнус, приказал похоронить поверженную сестру повелительницы со всеми почестями.

Валерий пытался возразить, уязвленный тем, что не услышал от варвара ни слова одобрения – мол, негоже предавать земле Исчадие Тьмы, его пристало сжечь или скормить свиньям. Но северянин отрезал в ответ: «Она была королевой и уйдет как королева. Я не мщу мертвым!» В тот миг Валерий ненавидел его так, как никого и никогда прежде… Врожденное благородство варвара оказалось более высокой пробы, чем все, что впитал в себя с молоком матери дворянин в тридцатом колене.

При расставании, однако, Валерий не удержался и предложил северянину отправиться с ним в Аквилонию, намекнув, что у себя на родине он не последний человек при дворе, и тот вполне может, с его помощью, рассчитывать на место в королевской гвардии. Конан лишь расхохотался в ответ, заявив, что уж если продаваться, то не меньше чем за дворянский титул и звание полководца… «Но ваши разнаряженные шуты никогда не согласятся, чтобы им отдавал приказы неотесанный варвар», – бросил он через плечо и, пришпорив коня, унесся прочь во главе шайки воющих кочевников. Больше они с Валерием не встречались…

Принц незаметно покосился на немедийского дуайена. Действительно, они чем-то похожи с Конаном. Но Амальрику недостает размаха, той необузданной дикости, что так и рвалась наружу из варвара. Да, немедиец вызывает симпатию. Хотя бы потому, что неглуп, что само по себе уже редкость среди придворных в любой стране. Да, он всегда любезен. Открыт и наигранно простодушен. Но интуиция подсказывает – это маска, такая же, как и у него самого. Правда, он сам изображает несгибаемого воина, а немедиец силится казаться угодливым придворным. Но, если присмотреться, порой в глазах барона Торского мелькает такое, что холодок пробегает по коже и ноги подкашиваются. Тогда особенно заметно, что посланник отнюдь не так простодушен и дружелюбен, как хочет казаться в глазах двора.

Валерий возблагодарил Митру, что Амальрик не докучает ему своим обществом, – он слишком привык к одиночеству, и назойливость иных вельмож изрядно тяготила его. Но в то же время его задевало, что Нумедидесу посланник оказывает гораздо больше почестей, чем ему самому. «Почему? Чем я хуже?» – спросил он себя, закусив губу. Тщеславие аквилонских нобилей, дремавшее в тайниках его души, неожиданно подняло голову. Нумедидес имел столько же прав на корону Аквилонии, сколько он сам. Единственный козырь кузена – то, что он сын погибшего брата короля Вилера, а Валерий ведет родство с венценосцем по женской линии. Но в очередности и праве наследования это не играло никакой роли. И если король Вилер Третий, да продлит светлый Митра его годы, предстанет пред очи Солнцеликого, не успев назвать своего наследника, то ему с Нумедидесом, вне зависимости от их воли и желания, придется тянуть жребий перед Судом Герольда – цветом аквилонской знати. И кому тогда достанется трон, известно только всемогущим богам…

Между тем Амальрик ехал все так же неспешно, ненамного отставая от Нумедидеса, но в достаточной степени обгоняя скакуна Валерия. Тот поднял брови и вызывающе хмыкнул. Однако собеседники продолжали беседу и не обратили ни малейшего внимания на недовольство их спутника, и жесткий хвост лошади барона Торского по-прежнему вызывающе мотался прямо перед мордой его скакуна. Пару мгновений шамарец помешкал, затем пнул коня пятками в бока, загарцевав перед Амальриком.

– Ты, кажется, забылся, барон Торы! – зло бросил Валерий, и жесткая морщина перерезала его нахмуренный лоб. – Ты выехал передо мной, что оскорбительно для наследника Рубинового Трона!

Нумедидес обернулся и осклабился, обнажив ряд подпорченных зубов, которые не спасала даже пресловутая золотая эмаль.

– Так его, любезный кузен! Пусть немедийцы знают, что значит задевать честь племянника короля…

Амальрик мгновенно оценил расстановку сил, которая была явно не в его пользу, и сдержанно поклонился.

– Прошу меня простить, Ваше Высочество! Блеск, который излучают принцы могущественной державы, застил взор простому смертному. И внезапная слепота помешала вашему слуге оказать почести, коих заслуживает Ваше Высочество.

Валерий скривился: похоже, король Нимед не ошибся, назначив своего фаворита посланником в Аквилонию, – его не возьмешь голыми руками… И извинения в его устах не отличить от насмешки.

Ему стало неловко за свою запальчивость. Смутившись, он начал бормотать слова примирения, но его тихую речь перекрыл разноголосый гвалт, словно все охотничьи рога затрубили разом. Отделившись от группы егерей, к троице стремительно помчался паж, размахивая своим штандартом.

Принц Нумедидес привстал в седле, его маленькие глаза встревоженно забегали.

– Что там такое? Или ловчие наконец отыскали зверя? Запыхавшийся паж закричал тонким детским голоском:

– Смотрите, мой господин! В чаще, вон там!

Он замахал руками в сторону густого подлеска, поверх которого, в тени чудовищных дубов, мелькали огромные белые рога.

– Митра всемогущий! – Принц стиснул пальцами охотничий кинжал на поясе. – Такого крупного самца мне еще не приходилось видеть в своей жизни!

Он повернулся к Амальрику:

– Боги посмеялись над твоими словами, барон. Этот зверь станет украшением охотничьего зала, а менестрели станут слагать обо мне песни! Посмотри, какие у него рога! Ты видел когда-нибудь что-то подобное?

Барон Торский пожал плечами:

– В Немедии в почете охота на медведей и вепрей. Но я полагаю, что если Ваше Высочество одолеет самолично этого зверя, то слава его разнесется по всему западному миру. Ибо никто еще не видел оленя такой величины. Это добыча для короля, принц Нумедидес!

Барон Торский не случайно произнес эту фразу. Сам владыка Аквилонии не присутствовал на охоте. По традиции, Осенний Гон должен был возглавить сын короля. Но, поскольку боги распорядились так, что владыка Аквилонии не изведал радости отцовства, честь стать Главным Охотником выпала одному из его племянников.

Вечером, как велит обычай, король Вилер встретит кавалькаду в своем замке, а на королевском пиру, что будет устроен в честь первого дня Осеннего Гона, придворный менестрель от его имени под звуки арфы станет расспрашивать об удачной охоте сладкозвучными строфами. Ему будет вторить другой певец, от лица Главного Охотника, и пир превратится в поэтическое состязание, как было заведено у аквилонской знати. В конце Главный Охотник посвящал королю свою добычу, и выделанная голова лучшего из оленей торжественно переносилась в каминный зал тарантийского дворца. В ответ повелитель жаловал Главному Охотнику богатую награду – столько золота, сколько весит самый крупный трофей. В прошлом году графу Троцеро удалось сразить прекрасного самца, и завистливый Нумедидес, от которого удача тогда, как назло, отвернулась, очень хотел, чтобы последнее слово осталось за ним, о чем неоднократно бахвалился за чаркой вина.

Нумедидес рассеянно кивнул в ответ на слова Амальрика, возбужденно наблюдая за охотничьими псами, остервенело лающими на заросли. Выжлятники безуспешно пытались подтолкнуть их вперед, но усилия их не увенчались успехом. Псы выли, как обезумевшие, ревели, скулили. Из оскаленных пастей во все стороны летела слюна, они судорожно рыли лапами теплую осеннюю землю, разбрасывая листья, визжали, стонали, но не двигались с места, точно существовала невидимая черта, перейти которую они были не в силах.

Рассерженный принц повернулся к брату:

– Что такое, Валерий? Почему собаки ведут себя так странно? Ты достаточно повидал на свете… Может, сумеешь растолковать нам, в чем причина?

Валерий напряженно всматривался в чащу. В наступающих сумерках мелькали оленьи рога – казалось, зверь не убегает от собак, а, напротив, приближается к ним. Что за чудеса? Он покачал головой, не в силах объяснить странное поведение оленя.

– Не знаю, Нумедидес! Похоже, животное движется в нашу сторону… Немного терпения, и мы увидим, в чем дело.

Как бы в ответ на его рассудительные слова, рога застыли прямо посреди колючего валонского бажельника. Псы зашлись от безумного лая.

Сделав жест, отвращающий темные силы, Амальрик наклонился к Нумедидесу:

– Я полагаю, Ваше Высочество, стоит приказать лучникам выпустить несколько стрел. Зверь замер в нерешительности, надо поторопить его.

Нумедидес щелкнул пальцами, и паж помчался на своей маленькой лошаденке к стрелкам, стоящим на другом конце поляны. Искусство поражения цели на скаку не было, известно в западных королевствах, и луки, огромные, в рост воина, испокон века использовались для стрельбы стоя. Особенно преуспели в этом искусстве боссонцы – народность на северо-западе Аквилонии, земли которых граничили с Пустошами пиктов, отчего им приходилось постоянно быть начеку. С дикими пиктскими племенами, мигом рассредоточивавшимися по равнине, было бесполезно сражаться тяжеловооруженным рыцарям или коннице, и лишь густые тучи длинных стрел останавливали необузданные орды.

Валерий привстал в стременах, его узкое, украшенное мелкими шрамами лицо посуровело. Затаив дыхание, он наблюдал, как колышется кустарник и трещат сухие сучья под ногами неведомого существа.

– Не знаю, в чем там дело, но явно это не обычный зверь. Олени не ведут себя так. Похоже, дело не обошлось без колдовства. Прикажи егерям отозвать собак и давай уберемся отсюда подобру-поздорову. Сдается мне, дело может обернуться плохо…

Нумедидес громко захохотал. Паж у его стремени вздрогнул.

– С тех пор, как наш бедный принц Валерий вернулся из Хаурана, ему повсюду мерещится магия! Успокойся, брат, в лесах Аквилонии давно не осталось чудес. Наша жизнь скучна и обыденна. Землепашцы и пастухи справляют Праздник Молотьбы, давят вино, стригут овец и растят детей. В их жизни нет места для ворожбы. И мы ничем не лучше их. Вместо простой сельской жизни мы справляем Праздник Осеннего Гона, пьем вино, которое они выжали, носим шерстяные одежды из того самого руна и делаем из их потомства шутов для утех и наложниц для своих спален. – Он чуть заметно усмехнулся. – Вперед, паж! Передай стрелкам, что я дам золотой тому, чья стрела выгонит зверя из чащи. Да скажи им, чтобы брали стрелы с тупыми наконечниками. Я не желаю, чтобы моя охота превратилась в добивание беспомощной твари!

– Стой! – Валерий натянул стремена, его конь заржал и забил копытом. – Да, Аквилония не Хауран, но какая разница, наступит на ядовитую змею шабо пуантенского крестьянина или остроносый кайфир зуагира Хорайи! Зло одинаково везде! Прошу тебя, брат, откажись от своей забавы. Как бы она не обернулась бедой!

– Принц Валерий осторожен, как и подобает мудрому воину, – заметил немедиец. – Могущественная Аквилония и король Вилер Третий, да будет благословлен его трон, по праву могут гордиться подобной рассудительностью. Но какая опасность может угрожать Его Высочеству здесь, под защитой отважных Черных Драконов, среди толпы егерей и ловчих? – На мгновение он замялся и продолжил, интимно склоняясь к Нумедидесу: – Мне не пристало вмешиваться в разговор особ королевской крови, но смею заметить, поведение принца может быть также превратно истолковано теми юными созданиями. – И он кивнул на небольшую группу знатных дам, важно восседающих бочком на лошадях, уперев стройные ножки в подвесные скамеечки с затейливой резьбой.

Нумедидес исподлобья покосился в сторону дочек, возлюбленных и жен вассалов Тарантийского Двора. Они о чем-то щебетали, косясь в сторону трех всадников, слов было не слышно, но то и дело доносились взрывы хохота. Среди них выделялась своей красотой Релата Амилийская, дочь барона Тиберия. Принц не раз бросал в ее сторону пламенные взгляды, но юная кокетка, казалось, не замечала его страсти. Нумедидес посуровел и пнул носком ботфорта пажа:

– Вперед! Скажи лучникам, пусть начинают!

Губы немедийца тронула едва заметная усмешка. Что бы там ни скрывалось в лесной чаще, глупость и упрямство Немедидеса могут сослужить ему добрую службу. Даже если охота будет удачной, Валерий вряд ли забудет, как осадил его брат. А любая распря в королевских чертогах Аквилонии пойдет только на пользу. К тому же Митра предоставил ему отличную возможность отплатить Валерию за его вспыльчивость. Потрепав коня по холке, он уселся поудобнее, предвкушая забаву, которая только начиналась.

Валерий стиснул зубы. Пусть этот жирный болван Нумедидес делает так, как ему угодно. В конце концов, ему самому придется расплачиваться за собственную глупость. Он жестом подозвал королевского виночерпия, и тот подал принцу тяжелый потир с тягучей шамарской медовухой, которую Валерий предпочитал всем прочим аквилонским напиткам. Залпом осушив сосуд, вельможа подчеркнуто небрежным жестом вытер губы особым платком и поманил к себе Ринальдо, придворного менестреля Шамара. Тот с готовностью предстал пред его очи, на ходу извлекая из специального футляра небольшую арфу.

– Спой, Ринальдо, об отваге брата моего Нумедидеса, которого не страшат никакие напасти! Спой нам о его ратной доблести, о его царственной осанке и соколиных очах, руках, напоминающих мощью своей древние валузийские колонны. Пой громче, Ринальдо, пусть все слышат, каков у меня брат, и завидуют мне!

– Хватит, – сквозь зубы прошипел Нумедидес. – Довольно, Валерий! К чему устраивать представление, подобно жонглерам на городской площади? Оставим наш спор до лучших времен. Сейчас не до того!

– Пусть так, – Валерий кивнул головой, и Ринальдо с неохотой спрятал арфу. Глумление над недругами Валерия было излюбленным развлечением как менестреля, так и его мрачного хозяина. К тому же это был прекрасный способ избавляться от докучливых гостей. Менестрель умел высмеять любого настолько изящно, что жертве даже невозможно было возмутиться, и по праву гордился своим недобрым искусством.

Вдруг раздался чудовищный рев, точно сотни оленей разом издали брачный клик. От звука его пригнулась пожелтевшая трава, и покатились по ней остроконечные головные уборы дам, завизжавших от неожиданности, вперемешку с разноцветными беретами их кавалеров, украшенных щегольскими беркучьими перьями…

Даже Амальрик осадил коня, а рука Валерия непроизвольно потянулась к мечу, с которым он никогда не расставался.

– Боги, – прошептал он сдавленно. – Что же там такое?!

Казалось, только Нумедидес не был обескуражен происходящим, глаза его бешено засверкали.

– Ага-а! – закричал он что есть мочи. – Жертва Митре оказалась не напрасной! Мои ловчие нашли-таки зверя, достойного принца Аквилонии!

Он пришпорил коня, который захрапел и отшатнулся от чащи. Легавые вдруг, точно по команде, поджали хвосты, завыли и бросились прочь. Неожиданно кусты раздвинулись и из чащи появился великан, не меньше двадцати локтей росту. Морщинистая кожа неведомого существа напоминала кору древнего дуба, на теле буграми вздымались чудовищные мышцы. Его лицо с красными бельмами, лишенными зрачков, пылало яростью. Он был совершенно обнажен, лишь на запястьях виднелись широкие браслеты из неведомого металла, на которых острый глаз охотников разглядел угловатые руны, да мощные чресла охватывал пояс, сделанный из шкуры целого оленя. На шее, перевитой жилами толщиной с корабельный канат, мерцало ожерелье в форме свернувшейся змеи, а исполинскую голову венчала корона переплетенных белых рогов. Чудовище воздело к небу огромные руки, способные выкорчевать корабельную сосну, издавая рев, от которого присели лошади охотников, егерей и ловчих.

Валерий почувствовал, как у него начинает кружиться голова – быстро, быстрее, еще быстрее. Плащ за спиной спутался от чудовищного порыва ветра, конь храпел, с губ его падали клочья пены. В памяти Валерия мгновенно всплыли предания, что рассказывала в долгие зимние вечера его кормилица.

– Митра превеликий – это же сам Цернуннос! – прошептал он едва слышно, но сбившиеся в кучу люди подхватили этот полувздох, полувсхлип.

– Цернуннос, Цернуннос, – прокатилось по кавалькаде эхо, подобно волне от ветра на поле, полном пшеницей.

– Цернуннос, – шептали враз похолодевшие губы Валерия, – древний Бог Олень, Хозяин Аквилонии…

«И ужас дикий сковал тогда члены охотников, егерей, ловчих и сокольничих, и порешили они отказаться от алчных помыслов и усмирить свою гордыню. Но нашелся один из них, вдвое кичливостью и гордословием обуянный, и вскричал он: „Я смогу!“ – и вынул клинок охотничий, стали верулийской, и поспешил с кличем диким к оленю огромному, белорогому, в чаще лесной. Но взревел олень огромный, белорогий, стоящий в чаще лесной, и случились вдруг у охотника норовистого, гордословного и кичливого корчи и судороги, и упал он на поляну лесную и стал плакать, выть, биться и кровь изрыгать из себя, и желчь изрыгатъ из себя, и флегму изрыгать га себя. А олень огромный, белорогий, чье имя было Цернуннос, что означает Бог-Олень, ушел в чащу лесную, и тридцать зим потом никто не видел его. А охотник, вернувшись к очагу своему, стал обуян болезнью черной, страшной, разум мутящей, что случилась с ним от того, что посягнул он на Бога-Оленя, коему имя было Цернуннос. И стали очаг его, дом его, кров его гибнуть от мора, недорода и распри; и сгинул очаг его, дом его, кров его в пуще леса Валонского, где хозяин Цернуннос, Бог-Олень. Но убежал пес желтый от поруганного очага того, и помочился он кровью на ножку трона. И пал трон, пал герб, пал князь, и наступил Час Дракона. И выл на пепелище, костями усеянном, кровью окропленном, пес желтый – выл, ибо так повелел Цернуннос…»

Эту легенду, рожденную еще во времена таинственной Валузии, страны, давно исчезнувшей с карты, чьи земли попрали босые ступни варваров-хайборийцев, Валерий помнил с детства. Валузия канула в небытие, и хотя на ее обширных полях, лесах, пажитях, озерах, каменоломнях и бортях по-хозяйски раскинулись Аквилония, Немедия и Зингара, певучие валузийские предания, переиначенные на нынешний лад, до сей поры рассказывали в каждой семье.

Валерий запомнил сказку о Цернунносе лучше других – оттого, что его кормилица пугала ею непослушного отрока, слишком охочего до прогулок по Валонскому лесу. Юному Валерию нравилась первобытная прохлада зеленых угодий, прихотливые узоры стрельчатых листьев, загадочные заросли папоротника, в которых он безуспешно, с полудетской настойчивостью и верой искал волшебный цветок, способный выманить из чащи бога с рогами на челе.

Тогда, с ветром в волосах, молодым несытым телом и ожиданием неведомого, юный принц жаждал встречи с легендарным Цернунносом, надеясь получить у надменного Бога-Оленя, которого суеверные крестьяне почитали Хозяином Аквилонии, благословение на царствование. Честолюбивый отрок не мог примириться с тем, что на его пути к аквилонскому престолу стоит двоюродный брат Нумедидес – прыщавый и плаксивый Нуми, с которым они немало помутузили друг друга в детстве.

Но завистливый кузен прознал о вылазках Валерия в Валонский лес и наябедничал о его похождениях Гретиусу – жрецу Митры, призванному оберегать от демонических чар юных наследников…

Валерий накрепко запомнил ежевичные розги, которым жрец с подручными прошелся по спине юного искателя приключений, дабы выбить из него ересь. «Цернуннос – умерший бог дикарей», – наставлял служитель Солнцеликого, сопровождая этой фразой каждый новый удар. Он пытался заставить повторить эти слова непокорного принца, но тот, впитавший с молоком кормилицы уверенность в существовании Бога-Оленя, Покровителя Аквилонии, лишь кусал распухшие губы и возносил молитвы к Цернунносу, прося даровать ему силы и терпения.

И вот теперь этот якобы умерший бог взвивал своим воем плащи перепуганной челяди, и треск ломающихся стволов под напором его могучего тела напоминал удары стенобитных машин.

Валерий почувствовал, как желчной горечью подступает к горлу тошнота. Да, на поле брани, где полагалось сражаться до последнего, он научился обуздывать предательскую дрожь, но при виде сверхъестественных существ, порождений потустороннего мира, липкий ужас заполнял его тело, морозил кровь, заставлял подкашиваться ноги. Невидящим взором он окинул поляну. Выворачивающееся наизнанку сознание зафиксировало лишь отдельные сцены, точно кто-то развернул перед ним гобелен с вытканными картинками.

Черный силуэт барона Торы, безуспешно пытающегося содрать плащ, облепивший его голову.

Псы, ползущие на брюхе, поджав тонкие хвосты, бессильно царапающие лапами траву.

Чей-то паж с выпученными глазами, вцепившийся мертвой хваткой в стремя окаменевшего господина.

Искаженные лица королевских гвардейцев, Черных Драконов, сбившихся в кучу, подобно жукам-кожеедам на трупе мертвой птицы.

Нумедидес, яростно стегающий упирающегося жеребца.

«…И ужас дикий сковал тогда члены охотников, егерей, ловчих и сокольничих и порешили отказаться они от алчных помыслов и усмирить свою гордыню. Но нашелся один из них, вдвое кичливостью и гордословием обуянный, и вскричал он: „Я смогу!“ – и вынул клинок охотничий, стали верулийской, и поспешил с кличем диким к оленю огромному, белорогому, в чаще лесной…»

Застывший мир вдруг сдвинулся с места, закружившись в бешеном водовороте. Звуки обрушились на голову, как снежный ком. Валерий услышал истошный женский визг, вой легавых, храп обезумевших скакунов, бряцанье не желавших покидать ножны клинков и захлебывающийся нечеловеческий вопль Нумедидеса, чьи набухшие жилы на лбу грозили разорвать серебряный обруч, залитый разноцветной эмалью; тучное тело напряглось так, что перекосился нелепый атласный камзол на подкладке из меха райборийских коз, парчовые полоски спутались от ветра, и пояс из бронзовых пластинок, расстегнувшись, пал на луку седла. Его длинный плащ, скрепленный на груди алым шнуром с кистями, трепетал, подобно крыльям нетопыря… В правой руке сверкал позолоченным лезвием невесть откуда взявшийся немедийский меч.

А левой он яростно стегал упирающегося жеребца.

– Вперед! – яростно орал принц. – Вперед, грязные псы, ублюдки Нергала! Вперед, или я прикажу сжечь ваши дома и выпустить кишки из вашего отродья! Я велю вам – вперед! Убейте демона, оскверняющего землю Аквилонии! Вперед! Я приказываю! Я приказываю! Я приказываю!

Нумедидес зашелся в вопле, словно безумная кликуша, бичующая себя и раздирающая одежды в круге молчаливых крестьян.

Но никто даже не сдвинулся с места; лишь опомнившиеся отцы семейств судорожно пытались справиться с кобылами, на которых съежились их дочери, жены и наложницы.

Принц Нумедидес развернул коня вскачь и помчался к краю поляны, где, за спинами придворных, верхом на низкорослой мохнатой лошадке восседал, укутавшись в меховую накидку, так что торчала лишь бритая голова, вечно мерзнувший жрец Гретиус. Опомнившийся Валерий направил своего скакуна вслед за внезапно обезумевшим кузеном.

– Что сидишь, пес! – завопил Нумедидес, загарцевав с ним рядом. – Кликни на помощь Солнцеликого и сокруши демона! Где твоя хваленая мощь, презренный? Призови силу Солнца, чтобы попрать козни Тьмы!

Жрец испуганно покосился на огромную фигуру Цернунноса, застывшую, подобно изваянию, среди огромных валонских дубов.

– Всемогущий Митра не сражается с древними богами, – просипел он испуганно. – А демоны, пришедшие из вековых валузийских пущ, не поклоняются солнечному диску. Я не вправе тратить на чудовище силу, отпущенную мне Пресветлым. Это недостойно служителя Культа…

Нумедидес в ярости стегнул плеткой лошадь жреца.

– Тогда скачи и сокруши демона сталью! Покажи нам, что мы не зря приносим обильные гекатомбы, проливая кровь безвинных тельцов, и умащиваем статуи Митры медом, воском и соком можжевельника! Вперед, жрец, спасай свою смиренную паству от хулы!

Гретиус сделал жест, отвращающий демонов. Грозная фигура Цернунноса не шелохнулась.

– А-а-а! – взревел Нумедидес. – Старый развратник, чья мать понесла от свиньи… Ты горазд лишь осквернять юных наложниц из Тарантийских чертогов, которых водят к тебе одураченные неофиты!

– Опомнись, сын мой! – задребезжал старческий голос Гретиуса. – Пресветлый Митра покарает тебя за богохульство! Опомнись, и проси прощения у Всемогущего, моли, дабы он смилостивился над тобой за надругательство над его слугами. Опомнись, принц, пока не поздно! На колени, на колени перед Солнцеликим!

В негодовании, его обуявшем, жрец привстал на стременах. Высохшая фигура дышала невесть откуда взявшейся мощью. Лицо перекосилось от гнева, старческие ладони с синими набухшими венами яростно теребили священный амулет – золотой круг с человеческим лицом, окруженным лучами, попеременно прямыми и извилистыми. И так было велико его сияние, что подоспевший Валерий непроизвольно разжал пальцы и отпустил рукав Нумедидеса, в который вцепился что есть мочи, чтобы оттащить своего бесноватого кузена, и на мгновение прикрыл рукой глаза. Лицо его в одночасье посуровело, и он нахмурил лоб, как будто что-то вспоминая.

– Прощение? – Глаза Нумедидеса полыхнули бешенством. – Вот тебе прощение, пес! – Он замахнулся мечом на старого жреца, тот испуганно втянул голову в плечи и попытался закрыться от удара морщинистой старческой ладошкой.

Клинок Нумедидеса со свистом разрезал воздух и… высек искры из меча Валерия, который тот молниеносным движением выхватил из ножен и поставил на пути смертоносного немедийского лезвия. Зловещий лязг потонул в громовых перекатах рева Бога-Оленя.

Валерий оглянулся вокруг – все глаза были прикованы к лесному чудищу, и принц Шамара возблагодарил за это Митру – хорошенькая картинка предстала бы взорам аквилонских нобилей, вздумай они обернуться!.. Два королевских племянника машут мечами, подобно пьяной солдатне в придорожной таверне! Валерий поискал глазами Амальрика, опасаясь, что от его внимательного взгляда не укроется их потасовка, но немедийского посланника не было на прежнем месте – должно быть, тот рассудил, что на всякий случай стоит держаться поближе к копьям дворцовых гвардейцев.

Он перевел взгляд на Нумедидеса – тот скалил зубы, как дикий хорь, у которого отняли законную добычу.

– Уйди, Валерий, – прохрипел он, – дай мне проучить этого старого прохвоста!

– Подожди, принц, – крикнул в ответ владетель Шамара, – пройдет время, и ты, должно быть, пожалеешь О содеянном! Жрец ни при чем! Разве это не по твоему приказу чудовище раздразнили случайной стрелой? Ты должен винить лишь себя и просить у богов прощения за собственную безрассудность!

– Безрассудность? – взревел Нумедидес. – Посмотрим, какова воля Митры! Если жрец угоден ему, то он защитит своего слугу от каленого железа! К чему пустые слова, да будет на все Его воля!

И вновь сверкнула молния меча, и вновь ему ответила другая. Они сплелись в один узор, сверкая, как драконья чешуя.

Но вот один из клинков ласково, играючи коснулся морщинистого лба старого жреца. Со стороны казалось, что ничего не изменилось – Гретиус, недвижимый, сидел в высоком седле с резной подпоркой для спины. Лишь те, кто были неподалеку, могли видеть, как на морщинистый лоб жреца набегает темная струйка крови.

Стекает по застывшему лицу.

Капает на парчовую рясу.

Расползается по вышитому образу Пресветлого, окрашивая золото багрянцем.

Сухая ладошка разжимается, и солнцеликий амулет медленно падает на ржавую осеннюю листву.

Принц протягивает руку и перехватывает священный символ, весь в красных каплях…

Жрец Гретиус, наставник Тарантийского Дома, пошатнулся, выпал из седла, но нога его застряла в стремени. Конь его заржал испуганно, вздыбился и понес. Рука поверженного служителя волочилась по земле, оставляя неровную борозду…

Испарина выступила на низком лбу Нумедидеса, он с ужасом посмотрел на Валерия и, наткнувшись на ледяной взгляд шамарца, неистово натянул поводья тяжелого гандерландского скакуна, так что едва не выворотил розовые лошадиные губы. Позабыв про расшитый вензелями платок, отер рукой в бордовой перчатке, поверх которой на пальцах красовались многочисленные перстни, выступившую испарину и яростно пришпорил рысака, направляя его в сторону застывшего Цернунноса.

Холодный пот ручьями стекал по светлому челу Валерия, он хлестнул своего тонконогого гирканского жеребца, и тот, взрывая острыми копытами теплый перегной, понесся к кучке придворных, беспомощно сгрудившихся на огромной поляне вблизи длинных столов, на которых мгновениями раньше красовались серебряные блюда со всевозможной снедью для усталых охотников. Теперь они были перевернуты и темнели своими голыми досками на рыжей листве, вышитые золотом скатерти трепыхались на кустах, а изысканные яства, гордость тарантийских поваров, были разбросаны по земле и перемешаны с Мертвыми листьями и катышками конского навоза.

«…к случились у охотника норовистого, гордословного и кичливого корчи и судороги, и упал он на поляну лесную и стал плакать, выть, биться и кровь изрыгать из себя, и желчь изрыгать из себя, и флегму изрыгать из себя…»

Нумедидес мчался вперед, его немедийский клинок рдел в кровавых лучах заходящего солнца. Неистовый охотничий клич вырывался из его груди, с губ срывалась хула Цернунносу. В этот миг безумия лишь одна страсть владела им – умертвить Бога-Оленя, низринуть древнюю валузийскую мощь, показать, наконец, всему миру, кто есть истинный владыка Аквилонии… Лица мелькали перед его глазами: Релата, Валерий, Амальрик, Троцеро, опять Релата, Валерий, опять Релата… Релата!

Конь Нумедидеса подскакал к величественному Богу-Оленю почти на десять локтей. Нумедидес задрал голову вверх, пытаясь разглядеть страшный лик существа…

– Цернуннос! – завизжал он, кружась вокруг огромной ноги бога на взбесившемся жеребце. – Я, наследный принц Аквилонии, повелеваю тебе преклонить колени пред ее повелителем!

Казалось, величественная фигура Бога-Оленя превратилась в камень. Может он, подобно своим лесным собратьям, не нападал, не издав нескольких кликов. А может, он просто не замечал людей, считая их безвредными муравьями, копошащимися у его копыт.

Но вот новый тяжелый гул опять смял тишину застывшего леса, заставил задрожать и поколебаться твердь под ногами, стряхнул остатки листвы с нагих дерев. Конь под Нумедидесом захрипел и стал медленно заваливаться набок, и безумец с растрепавшимися жирными волосами, едва успев выпростать ноги из стремени, скатился на ходившую ходуном почву.

– Что молчишь, бессловесная тварь? – прохрипел он надрывно. – Ты долго спал во мраке валузийских лесов, но я тебя разбужу! – С этими словами он изловчился и с силой полоснул мечом по ноге гиганта. Но что это? Ему показалось, что он с размаха ударил по гранитной стене… Кисти рук пронзила ужасающая острая боль, меч разлетелся на куски. На ноге исполина не осталось даже царапины. Лишь лишенные зрачков бельма засияли изнутри багровым огнем.

От удара принц покатился кувырком. На лету, краем глаза, он успел заметить огромную яму, из которой торчали корни деревьев с налипшими комьями земли. Он понял, что чудовище спало вековым сном под сенью дубов-исполинов, но шум, производимый охотниками, разбудил его. Нумедидес зажмурился, ожидая, что огромное копыто поднимется и раздавит его, как жука. Он уже слышал, как хрустит, ломаясь, его хребет, явственно ощущал соленый вкус крови во рту… Но гигант не изменил своей позы, словно деяния ничтожеств, копошившихся внизу, не задевали его и не способны были оторвать от нечеловеческих раздумий.

Это придало Нумедидесу силы, и он сел, помотал гудевшей головой и бросил взгляд на свои руки, мгновенно распухшие от удара мечом. В жухлой траве что-то блеснуло. Сердце принца замерло – рядом с ним валялся священный талисман Митры, который он, видимо, обронил, когда падал с коня.

«…демоны, пришедшие из вековых валузийских пущ, не поклоняются солнечному диску. Я не вправе тратить на чудовище силу, отпущенную мне Пресветлым. Это недостойно служителя культа…» – вспомнились ему предсмертные слова жреца.

Нумедидес, окровавленный, весь в поту и собственной желчи, подполз к священному амулету, воровато схватил его и с силой метнул в сторону лесного гиганта.

– Вот тебе, тварь! – прохрипел он. – Вкуси силу Митры Благословенного!

Амулет ударился о мохнатую голень исполина, но не отлетел прочь, а с легкостью пронзил толстую кожу, где виднелись буроватые проплешины мха. Из раненой ноги засочилась тягучая вязкая жидкость, напоминавшая густой мед, но зеленая, словно сок растений.

Страшный рев был ответом Нумедидесу. Он второй раз простился с жизнью и распластался по земле как червь, стараясь поглубже зарыться в спасительную листву и зажимая уши от невыносимого воя.

Рев нарастал, впивался в мозг безумного принца, терзал его помутившийся разум, выворачивал душу наизнанку.

…Последнее, что видели его налитые кровью глаза, был Цернуннос, Бог-Олень, с трубным воем ломавший верхушки сосен.

А потом черный полог опустился в сознании его и освободил от невыносимых страданий…

Насмерть перепуганные люди рассеянно приводили себя в порядок, отряхивали платье, гладили по крупу дрожавших лошадей, вполголоса переговариваясь между собой, обмениваясь бессмысленными фразами. Самые отважные подкрадывались к огромной яме, опасливо заглядывая через край. Цернуннос, Бог-Олень, скрылся в глубине Валонского леса, и только исковерканные стволы, труп лошади, сломанный меч да скулящие псы, рвущиеся из пут егерей, доказывали, что все случившееся не привиделось бледным, как смерть, аквилонским вельможам.

К поверженному Нумедидесу подбежал трясущийся Валерий, и, моля светлого Митру о милосердии, приложил к губам Главного Охотника лезвие своего меча. Полированная сталь затуманилась.

– Хвала Солнцеликому, он жив!

«Жив, принц жив…» – пронеслось по рядам, и осмелевшие придворные взяли в круг Валерия и Нумедидеса. Бывший хауранский воин принял рог от зареванного мальчишки-виночерпия и, смочив платок с вензелями, обтер им грязное окровавленное лицо принца. Потом, изловчившись, он влил несколько капель ему в рот, разжав кинжалом стиснутые зубы. Нумедидес застонал и открыл глаза. Валерий отшатнулся. Он никогда не видел брата таким… Взгляд его был пуст и темен, точно стоячая вода в ледяной майне. Глаза смотрели туда, где верхушки корабельных сосен закрывали облака.

– Нуми, очнись! – прошептал Валерий ему на ухо его детское имя и встряхнул принца. – Очнись, говорю я тебе…

Подоспевший Амальрик подложил под голову принца свой плащ, свернув его в тугой комок.

– Что случилось с Его Высочеством? – поинтересовался он, приподняв левую бровь, таким тоном, будто отлучался куда-то и только лишь подоспел, не ведая о происшедшем. – Надеюсь, старший наследник Рубинового Трона в полном здравии?

– Его Высочеству нужен покой, – отозвался Валерий. Вдруг Нумедидес приподнялся, сел, словно ожившая мраморная статуя, и схватил своего брата за горло. Ни звука не вырвалось при этом из его рта. Все происходило в полной тишине. На мгновение все оцепенели. Но вот раздался пронзительный женский визг, и Валерий, очнувшись от внезапного забытья, попытался разжать пальцы, железной хваткой стиснувшие его шею. Но тщетно… перед глазами у него поплыли багровые круги. Он захрипел.

– Стойте, попробуйте ножом! – Это Тиберий Амилийский попытался просунуть трехгранный стилет меж пальцев принца, стараясь при этом не поцарапать ему горло. С третьей попытки это удалось, хватка ослабла, и вот Валерий уже судорожно глотал воздух, растирая горло. Нумедидес встал, глаза его покраснели; внезапно он зарыдал навзрыд.

– Мой бедный Валерий, – голосил Нумедидес, гладя остолбеневшего кузена по щеке. – Тебе было больно, когда тебя схватили эти гадкие руки? – Его некогда сочный баритон сбивался на детский фальцет. – Ну, хочешь, я пойду к кузнецу, и он выкует мне новые, а эти отрубит. Или, может, спеть тебе песенку? Вот послушай!

«Нож, в серебро оправленный.
Дай срок, я получу!
Той, что в кости выиграл,
Я владеть хочу.
Расшитым шелком семь рубах,
Дай срок, я получу.
Той, что в кости выиграл,
Я владеть хочу.
Я верность всю отдам тебе,
А заодно и честь!
Я – лучший королевский сын,
Какой на свете есть!»

Его перемазанное землей и кровью лицо было похоже на уродливый лик огромного ребенка-нелюдя. Он подполз на четвереньках к Релате, полуобморочно опершейся о плечо юного графа Аскаланте, Владетеля Туны, и уцепился за подол платья из синего бархата, подскуливая и заглядывая по-собачьи в глаза. Не выдержав омерзительного зрелища, юная красавица лишилась чувств.

Тишину прорезал суровый голос барона Торского, подталкивавшего в спину пажей:

– Вы что, не видите, Его Высочество устал после битвы с чудовищем? Ему нужен отдых и покой. Живо посадите принца в колесницу, мы отправляемся в Тарантию!

Пажи опасливо приблизились к Нумедидесу, однако тот и не пытался сопротивляться, покорно дав увести себя прочь.

Граф Троцеро, склонившись к стоящему рядом юному Просперо Пуантенскому, с горечью произнес:

– Сбывается проклятье Цернунноса! Немедийские собаки уже хозяйничают на наших землях!..

Скорбны были слова графа, но слишком тих его голос…

ОБРАЗ ЛУКАВСТВА

Парадный зал королевского дворца в Тарантии, прославленной аквилонской столице, был убран позднецветом и можжевеловыми гирляндами, окропленными медом и воском в честь Великого Митры. Мозаичные панно на стенах, искусно выложенные из искрящихся шаронских самоцветов сноровистыми руками безвестных мастеров, живописали бесчисленные картины пиров, охот, сражений, коронаций и венчаний. Все сюжеты объединяло присутствие Пресветлого, чей образ традиционно изображался (как и предписано в священных свитках Митры) в правом верхнем углу (два локтя сверху, пять книзу, семь от левой границы и половина от правой) в виде солнечного диска с человеческим лицом, окаймленного протуберанцами с попеременно прямыми и изогнутыми языками.

Выкладывалось изображение Пресветлого из игольчатого огнистого сланца, добываемого в копях далекой страны Коф. Редкостный чужеземный минерал ценился в буквальном смысле на вес золота, и лишь немногие состоятельные вельможи могли позволить себе украсить парадный зал истинным изображением Пламенноликого. Тем же, кто победнее, дозволялось использовать охру – желтую земляную краску, добываемую из глины, богатой металлом. Однако месторождения ее строго охранялись жрецами Митры, и каждый инг драгоценной краски обходился жаждущим божественного тепла не менее чем в пять мер животного масла и десять пригоршней ячменя… Панно разделялись между собой узкими бронзовыми полосками, на которых мерцала тонкая чеканка орнамента, изображавшего Священный Солярный Крест, знак зимнего и летнего солнцеворота, который отмечался дважды в год верчением огненных колес и хороводом ряженых, окропляющих соком можжевельника ликующие толпы аквилонцев.

В парадном зале было дымно от бесчисленных масляных светильников и курившихся благовоний, пряный аромат которых назойливо щекотал ноздри и слегка дурманил многочисленных гостей в праздничных одеяниях, съехавшихся на торжество Осеннего Гона; во дворце было шумно от радостного возбужденного гомона придворных.

Благородные нобили великой аквилонской державы, цвет ее рыцарства, со всей страны прибыли в украшенную стягами Тарантию. Здесь были и коренастые темноглазые боссонцы, прославленные лучники; и гандерландцы в мохнатых шапках, уроженцы самой северной провинции Аквилонии, которых никто не мог превзойти в искусстве владения пикой; и суровые пуантенцы, долгие годы хранившие свою независимость от посягательств аквилонского змея; и шамарцы, обитатели южной оконечности королевства, форпоста против коварных восточных соседей, Офира и Кофа. Города Танасул и Велитриум, Галпаран и Дайан прислали своих лучших сыновей. В качестве почетных гостей присутствовали дуайен Немедии, барон Амальрик Торский со свитой, посланник Офира, чернобородый Истриак, доводившийся племянником князю Ианты; особняком сидели светловолосые и сероглазые купцы из Бритунии. Не хватало лишь жрецов Митры – но, по обычаю, те не опускались до присутствия на светских торжествах.

Были уже осушены первые кубки с вином, произнесены первые здравицы в честь короля Вилера Третьего и его могущественной державы. Придворные шуты успели вызвать смех гостей и получить пинки за излишнюю смелость своих соленых прибауток, благородные дамы не поджимали больше капризные губки, слушая грубые охотничьи рассказы кавалеров, а заливисто смеялись наравне с ними; королевские псы ленились грызться за жирную мозговую кость, и даже Черные Драконы, отборная королевская гвардия, позволили себе расстегнуть ремешки шлемов, не в силах вынести жару продымленного гудящего помещения.

На обоих концах необъятного зала горели огромные очаги, в которых полыхали, распространяя душистый смолистый дымок, здоровенные поленья, а на вертелах потные чумазые поварята с трудом поворачивали оленьи туши. Стена над одним из каминов была украшена боевыми щитами с гербом королевской династии, извивающейся змеей с разверстой пастью, в короне, золотой на алом фоне, и всевозможным оружием: двуручными аквилонскими мечами, туранскими ятаганами, вендийскими тульварами, шемширами из Иранистана, коринфийскими махайрами, широкими жайбарскими ножами, а также гандерландскими пиками, крохотными гирканскими костяными луками, используемыми для стрельбы на скаку, парадными, никогда не стрелявшими арбалетами с ложем, вырезанным из цельного бивня невиданного вендийского зверя, и прочими ратными трофеями.

Стена над вторым камином также призвана была напоминать о боевой удали хозяев замка, однако несколько иного толка. Здесь, на постаментах полированного камня, красовались оскаленные морды диких зверей, над которыми изрядно потрудился не один искусный чучельник. Лучшая добыча Осеннего Гона и прочих королевских охот скалилась желтыми клыками в пунцовых пастях, сверкала темными обсидиановыми очами, щетинилась жесткой шерстью на загривке. Рыси, вепри, барсы и медведи были выделаны столь старательно, что, казалось, вот-вот хищники облизнутся и закаплет слюна с языка…

Голова прекрасного черного, редчайшей масти, оленя, пораженного в прошлом году беспощадной рогатиной сурового Троцеро Пуантенского, занимала почетное место в центре. Великолепный белый изюбр, самец с мощным кустом острых рогов, которого Его Высочество принц Нумедидес не ведающей промаха рукой сразил на сегодняшней охоте, пребывал в руках королевских кожевенников и готовился занять место вблизи трофея графа. Однако это, по традиции, должно было случиться лишь в самом конце вечера. Сейчас же гостям предоставлялось вволю бражничать и веселиться.

Худощавый миниатюрный граф Феспий, сидевший рядом с Валерием, многозначительно поводя глазами, прошептал ему на ухо:

– Его Величество приказал отдать на заклание самого красивого оленя из королевского зверинца. Так что принц Нумедидес по праву будет провозглашен великим охотником…

Валерий, рассеянно отрезавший полоски мяса от куска оленины на своей тарелке, машинально кивнул, почти не слушая графа, чья девичья жеманность всегда претила ему. К тому же он до сих пор не оправился от ужаса, пережитого на охоте, и, искоса взглянув на веселящегося Нумедидеса, мог лишь подивиться, до чего быстро его кузен пришел в себя после схватки с Цернунносом. После прибытия в Тарантию принца перепоручили двум доверенным лекарям, и те, похоже, преуспели в своем искусстве, сумев вернуть принцу утраченное равновесие, а с ним и привычное самомнение. Так или иначе, Нумедидес был бодр, ел за троих, то и дело подставлял виночерпию свой кубок и при этом как ни в чем не бывало бахвалился перед окружавшими его придворными своей охотничьей доблестью.

Валерий обвел взглядом пиршественный зал. Стол, где сидел король с приближенными, был установлен на небольшом, возвышении у правой стены. Чуть ниже рядами располагались столы придворных, а у самого входа пировали егеря, загонщики, ловчие, выжлятники и все те, кто принимал участие в сегодняшней охоте наравне с господами. Разумеется, здесь были лишь старшие и наиболее заслуженные – даже королевский зал не в силах был вместить остальных, и те угощались во дворе замка, где были загодя расставлены длинные дощатые столы и откупорены бочки с лучшим вином из королевских погребов; однако и без того раз в год присутствие простого люда на пиршестве во дворце создавало совершенно особую атмосферу свободы и мужского братства, где немногие приглашенные дамы чувствовали себя, пожалуй, не слишком уютно.

Валерий остановил свой взгляд на немедийском посланнике, сидевшем напротив. Тот вовсю хохотал над выходками шутов, обнажая крепкие белые зубы, однако от опытного взгляда не могло укрыться, что Амальрик отнюдь не так весел, как хотел показать. Глаза его цепко оглядывали разгоряченных вином и разговорами вельмож, не упуская ни малейшей детали. Валерий подумал, что барон Торский получает сведений о делах Аквилонии из застольных бесед куда больше, чем от выспренных пустословий на изысканном лэйо с тарантийскими советниками.

Немедиец, без сомнения, был умен и хорошо воспитан; придворное изящество сочеталось в нем с несомненной мужественностью, так что Валерий не мог не счесть смехотворными слухи определенного свойства, ходившие в Тарантии насчет барона. В строгом костюме черного бархата, на котором серебром вытканы хищные драконы, герб его мглистой родины; с темными волнистыми волосами, убранными под золотую сеточку, с бородкой и усами, подстриженными по последней аквилонской моде, Амальрик Торский внушал симпатию своей открытостью и простодушием. Он пил наравне со всеми, не кичился саном посланника-дуайена, обладал неистощимым запасом двусмысленных шуточек, чем приводил в восторг кавалеров, и был галантен и учтив в разговорах с дамами. Что еще нужно, чтобы стать желанным гостем за любым столом?

Но вот Амальрик заметил испытующий взгляд принца, и хотя его полные губы по-прежнему улыбались, глаза мгновенно отреагировали на вызов – взор заострился стальным стилетом и скрестился со взором Валерия. В этот момент барон стал похож на черного лесного ворона, попавшего на пир к глупым сойкам, щеглам и малиновкам и намечающим достойную жертву среди щебечущих хозяев.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, принц, – доверительно улыбнулся Амальрик. – Однако мне кажется, сегодняшнее празднество пришлось вам не слишком по душе… За те годы, что я провел в Тарантии, здешние нравы, кажется, еще больше опустились. Ума не приложу, как могут люди находить удовольствие в столь низменных забавах? – И он повел подбородком в сторону помоста, возведенного в центре зала, где под аплодисменты и одобрительные вопли зрителей кувыркались и жонглировали цветными шарами акробаты. – Ни в одной другой столице мира этих дешевых фигляров не пустили бы и на порог дворца! Вам, изведавшему тонкий вкус восточной изысканности, должно быть, это кажется диким?

– Не знаю… – Валерий не был готов к такому повороту разговора и с растерянной усмешкой пожал плечами. – Нельзя осуждать людей за то, что они веселятся от души, забыв о церемониях. Хотя сам я не любитель шумных компаний…

– И все же, – продолжал настаивать барон, – нельзя не заметить, что Аквилония изменилась за последние годы. Исчез боевой дух, люди обросли жирком, забыли цвет королевских штандартов, а лицедеи заменили рыцарей. – Он чуть пригубил вина из кубка. – Что вы скажете на это?

– Даже не знаю. – Валерий рассеянно чертил ножом свастику солнцеворота на гладкой столешнице. – Я не так давно вернулся из Хаурана… Мне все здесь внове. Но, ваша правда, двор Вилера был иным, когда я оставил его. А как у вас в Немедии, Амальрик?

Вопрос был задан подчеркнуто равнодушным тоном, так что последний тупица понял бы, что принц не желает продолжать разговор, однако барон – которого, при всем желании, к этой категории людей Валерий отнести не мог, – словно бы и не заметил намека и отозвался с горячностью, особенно странной на фоне холодности собеседника.

– Немедия – страна воинов, принц! Жаль, что вам не доводилось там бывать. Вы услышали бы, как славят ваше имя в тех краях, из уст в уста передавая легенды о спасении королевы Хаурана и низвержении блудницы Саломеи, одержимой демоном, – весьма почитаемый в наших краях ученый муж, Астрис Оссарский, бывший в ту пору в Хауране, в подробностях описал вашу историю в своих письмах философу Алкидху…

Валерий нахмурился.

– Я не люблю вспоминать об этом, барон. И прошу, избавьте меня от подобных разговоров!

– Вот как? – Немедиец был удивлен – или искусно разыгрывал недоумение. – Мне казалось, воин всегда остается воином, вне зависимости, на королевском он пиру, или в походном шатре готовится к сражению. Вы надеетесь разубедить меня?

Принц поморщился раздраженно. Разговор этот, двусмысленный и полный туманных намеков, среди пьяного гомона и винных испарений, досаждал ему, а напоминание о Хауране и вовсе подействовало подобно красной тряпке на быка. Он не знал, что заставило барона упомянуть об этом, но был полон решимости заставить его прекратить разговор.

– Я не воин, барон, – отчеканил он, глядя немедийцу прямо в глаза и с удовлетворением отмечая, как тот опускает взгляд. – Я – наследный принц Аквилонии, и не советовал бы кому-либо забывать об этом.

Он надеялся, что поставил точку в разговоре… Однако – проклятый немедиец! – последнее слово все же осталось за ним.

– Как вам будет угодно, принц, – широко улыбнулся посланник, так, словно Валерий сказал ему нечто приятное. По его знаку слуга наполнил кубок, и барон встал, готовый провозгласить здравицу. Придворные, все как один, обернулись к нему, и даже король Вилер одобрительно кивнул в ожидании. Валерий застыл, отчего-то предчувствуя недоброе…

– Я хочу выпить доброго шамарского меду в честь принца Валерия, не воина, но наследника престола, одного из первых вельмож Аквилонии – да будет благосклонен всемогущий Митра к ее добрым пажитям, золотым нивам, тучным стадам и зеленым холмам! – И не успел он вымолвить последние слова, как гости хором принялись чествовать принца, королевские танцовщицы в разноцветных обтягивающих одеждах засыпали его лепестками хризантем, опутали смущенного потупившегося Валерия яркими гирляндами, менестрели разом ударили по струнам своих арф, даже псы залаяли, поддавшись общему настроению.

Амальрик откинулся назад и с прежним рвением окунулся в гущу веселья. Мгновение, и он уже вновь блистал остроумием в цветнике раскрасневшихся красоток, многозначительно подмигивал кому-то, обменивался шуточками с захмелевшим Феспием. Валерий тряхнул головой, словно вместе с запутавшимися в волосах лепестками пытался стряхнуть невеселые думы. Он не сомневался, что разговор был затеян немедийским посланником с каким-то тайным смыслом; сей человек ничего не делал просто так, и это выбивало из равновесия. Ему претило вновь оказаться втянутым в придворные интриги, от которых по молодости лет он бежал в дальние страны, где провел не один год в бесконечных походах и сражениях, простым наемником… однако – и он чувствовал это – понапрасну. Брала верх дворцовая выучка, возвращалась прежняя подозрительность и недоверчивость – все то, от чего он прятался на равнинах Офира и в барханах Хаурана. Что ж, сказал он себе, принц всегда остается принцем. Таков уж его удел.

Амальрик вновь обернулся к Валерию. Навязчивый немедиец не желал оставлять его в покое, и Валерий в упор посмотрел на короля, словно моля того о помощи. Ему так не хотелось принимать участие в пиршестве, но Вилер настоял на своем – пусть теперь и выручает племянника! Однако владыка Аквилонии сидел, отвернувшись от него, всецело поглощенный представлением на помосте, он хлопал в ладоши и кричал что-то непристойное жонглерам, напоминая подвыпившего крестьянина на сельской ярмарке… Барон же, заметив эту немую мольбу, затаил в уголках губ усмешку.

– Мне жаль, если наш разговор так утомил вас. Однако позвольте вашему невежественному гостю украсть еще несколько мгновений драгоценного времени шамарского принца. Поговорим о былом величии вашей некогда прекрасной державы… Мне почему-то кажется, эта тема должна быть вам близка.

На сей раз Валерий не сумел сдержаться. Горячая кровь гордых аквилонских предков застила глаза, и его покрытый рубцами кулак с грохотом опустился на крышку стола. Вино из серебряного кубка выплеснулось фонтаном, забрызгав ему рукав, и растеклось по столу рубиновым озерцом.

– Аквилония пребудет великой страной во веки веков! – рявкнул он, но, заметив, как заоборачивались на них придворные, спешно понизил голос. – И не вам, немедийцам, насмехаться над нами! Вспомни лучше, барон, как гнали тарантийские венценосцы ваши войска от полноводного Тайбора до самых крепостных стен Бельверуса!..

– Тише! Тише, мой принц. – Дуайен умоляюще поднял холеные руки. – У меня и в мыслях не было оскорбить вас… – Лицо осветилось виноватой улыбкой, и раскаяние его казалось совершенно искренним. – Однако согласитесь, Ваше Высочество, все это в далеком прошлом. Сейчас ваш король думает лишь об охоте да о пирушках. Он даже не способен зачать наследника… Так о каком величии тут говорить?

– Не знаю. – Валерий вдруг поймал себя на мысли, что уже в третий раз за вечер повторяет эту нелепую Фразу, и ему сделалось досадно. – Я достаточно навоевался, Амальрик. Мне тридцать лет, и я не грежу больше битвами и военной добычей. В Аквилонии царит мир, и за одно это я готов петь хвалу Вилеру. Мне этого достаточно. – Он помолчал немного и добавил как мог спокойно, ибо не желал более привлекать к себе внимания гостей. В конце концов, чего только люди не наговорят под действием вина и крепкого меда, и если за каждое неловкое слово вызывать на поединок… – Так что сделайте мне одолжение, барон: оставим этот разговор. Иначе он может иметь последствия, о которых мы оба пожалеем. Немедийский посол оценивающим взглядом окинул аквилонца. Но стальные глаза Валерия смотрели прямо, и взгляд их ни на миг не дрогнул, так что немедиец отвернулся со вздохом. Его длинные сильные пальцы, унизанные золотыми кольцами, принялись задумчиво постукивать по краю столешницы.

– Редко можно встретить государственного мужа, что не грезил бы битвами и военной добычей, – промолвил он, словно бы ни к кому не обращаясь. – Однако ведь не могут все в Аквилонии думать так же! Наверняка найдутся и те, кому для счастья недостаточно охотничьих утех и сытных брашен.

– Может, и найдутся. Я их не искал. – Валерий насупился и с деланной заинтересованностью принялся следить за выступлением на помосте, где акробатов сменили хожалые с медведем. Кусок дичи, нетронутый, остывал у него на тарелке. Но, помолчав какое-то время, когда барон уже успел потерять всякую надежду на продолжение спора, принц вдруг заговорил вновь, отстраненно и угрюмо, однако неожиданно для себя самого назвал барона по имени, точно обращаясь к старому приятелю: – Многие сегодня согласились бы с тобой, Амальрик. Юнцам недостает бряцания стали и дыма пожарищ. Они жаждут почестей и богатой добычи. – Он помрачнел еще больше, вспоминая пылкие расспросы и горящие восторгом глаза своего кузена, не отходившего от него после возвращения из Хаурана. Нумедидес, хоть и был на два года старше Валерия, всю жизнь прожил в роскоши дворца, не ведая воинских тягот. – Возможно, с моим братом вам легче было бы понять друг друга. Сегодняшняя охота доказала, что он еще не осознал, что сражение – это не только слава, но и кровь…

С едва заметной усмешкой на губах Амальрик удовлетворенно кивнул, и Валерий пожалел о своей нечаянной, столь неуместной за этим столом, откровенности. Слишком явное удовлетворение читалось в глазах немедийца… Да, зря он не сдержался; в конце концов, он был не на биваке с приятелями! Здесь жизнь человека и целого королевства порой могла зависеть от неосторожно брошенного слова. Однако сказанного не воротишь, и он с досадой отвернулся от барона, всем своим видом показывая, что не намерен более продолжать разговор.

Но немедийский посланник уже услышал все, что хотел. Валерий был прав, у него, действительно, куда больше общего с Нумедидесом… Он выяснил это не столь давно, в ходе весьма продолжительного разговора, что состоялся у них с принцем перед Осенним Гоном. И сейчас, взглянув на того, кто стал вместилищем его столь долго вынашиваемых планов и тайных упований, посланник не смог сдержать довольной улыбки. Воистину, этот пир, где с такой пышностью чествовали победителей королевской охоты, был его пиром.

Нумедидес, наследный принц Аквилонии, восседавший, как велит традиция, на месте Главного Охотника, по правую руку от короля, то и дело бросал беспокойные взгляды в сторону своего кузена. Его тревожило, что Валерий чересчур долго шепчется о чем-то со смеющимся немедийским бароном, окруженным, по обыкновению, праздными прихлебателями, которые, зная щедрость Амальрика, не прочь были теплыми тарантийскими вечерами попировать за его счет в какой-нибудь модной таверне, где подают хрустящих перепелов с соусом из майорана, которыми славилась еще древняя Валузия; терпкое красное вино, что, судя по цене, должны были доставлять сюда, по меньшей мере, из самой Зингары; где не смолкают натруженные струны потертых цитр бродячих трубадуров, а красотки из самых отдаленных уголков хайборийского мира, невесть как попавшие в солнечную Аквилонию, готовы одарить щедрого завсегдатая искушенными ласками своих упругих ненасытных тел. Нумедидес рассеянно тискал длинную мохнатую морду своей любимой гончей, сидевшей у его ног. Благодаря ухищрениям придворных лекарей, их отварам, припаркам и растираниям, принц уже вполне оправился от сегодняшних потрясений. Чувствуя на себе любопытные взгляды придворных дам (в их глазах, особенно тех, кто не присутствовал на охоте, он выглядел героем, дерзнувшим бросить вызов могущественному древнему демону), он намеренно вел себя с легкой церемонностью, стараясь соблюдать изящные манеры, которые, как ему внушалось сызмальства, были отличительной чертой сыновей правящего дома Аквилонии. Однако мысли его были далеко от шумной, пьяной гульбы; он вспоминал свой последний разговор с бароном Торским, что состоялся у них за несколько часов до отбытия на Осенний Гон.

Мельчайшие подробности этой беседы запечатлелись у него в памяти, вопреки его обычной рассеянности. Сейчас, думая об этом, он поражался собственной храбрости и охватившей его в тот миг горячности, настолько несвойственным ему в обычное время.

Впрочем, следовало быть честным хотя бы перед самим собой. Он был опьянен, сильнее, чем самым крепким вином, грезами о власти и тех возможностях, что предоставила бы она ему, будь он не простым отпрыском царственного рода, призванным довольствоваться жалкими подачками королевской милости своего венценосного дядюшки, а настоящим владыкой этой жемчужины западного мира; опьянен словами немедийца настолько, что тому даже не пришлось долго упражняться в красноречии, ибо принц понял его с полуслова.

– Король немощен и не способен управлять, – говорил немедиец. – Он утратил уважение как среди своих собственных баронов, так и среди соседних держав. Никто не желает считаться с Аквилонией, пока ею правит такой король. Спасение страны – в сильной руке! И я вижу лишь одного человека, способного вернуть этой державе ее былое могущество.

Вспоминая эти слова – и то, как взглянул на него при этом Амальрик, Нумедидес горделиво расправил плечи, так что его отороченный горностаевым мехом пурпурный плащ зашуршал по каменному полу. Он поднял бокал и шумно хлебнул будоражащего кровь живительного сока виноградной лозы. Никто не знал этого, но он пил за собственное здоровье и успех. Однако вино показалось вдруг ему чересчур крепким, и он поперхнулся, выплюнув остатки жидкости себе на колени.

Седовласый Вилер обернулся к племяннику и хмыкнул в жесткие усы:

– Что, добрый аквилонский напиток стал слишком крепок для твоего изнеженного горла?

С этими словами он участливо похлопал своей твердой шершавой ладонью, привыкшей к мечу и поводьям, по спине Нумедидеса. Придворные вокруг беззлобно расхохотались, а занятая разговором с графом Аскаланте очаровательная Релата Амилийская кинула в их сторону быстрый взгляд и, увидев выпученные, покрасневшие от кашля глаза принца, прыснула в Изящный кулачок в фиолетовой лайковой перчатке.

– Ничего, мой мальчик, – добродушно подтрунивал король, – в молодости я тоже, бывало, падал под стол после нескольких чарок. Но уж больно много времени ты у нас проводишь в увеселениях. Лучше бы почаще садился на коня, да учился держать в руке меч. А то не дело – так отставать от брата! – Он кивнул в сторону Валерия. – Вот он-то успел вкусить и сладость побед, и горечь поражений. Возмужал! Созрел, чтобы нести бремя власти…

И тут, словно в унисон словам короля, – словно в насмешку! – барон Торский провозгласил здравицу в честь бывшего хауранского воина, и все, повернувшись к немедийцу, немедленно позабыли о Нумедидесе, оставив его наедине со своею горечью и злобой.

«Подлецы! Болваны! Предатели!» – твердил про себя принц, стиснув челюсти так, что заскрипели зубы. Ненавидящим взглядом он обвел колышущуюся массу беретов, сеток из драгоценных металлов, остроконечных конусообразных женских головных уборов, шлемов с навершием в виде головы Черного Дракона и шутовских колпаков. – «Погодите, вы еще изведаете гнев короля Нумедидеса…»

– Посмотрите на вельмож Аквилонии, – говорил ему немедийский дуайен этим утром. – Немудрено, что с такой радостью они предаются охоте. Немудрено, что расцвел в последнее время почти забытый прежде обычай по любому, даже самому ничтожному поводу вызывать обидчика на поединок. Немудрено, наконец, что твоего брата Валерия, который, по слухам, в беспамятстве бежал от хауранского демона, как героя встретили в опухшей от многолетнего сна Аквилонии. И никто даже не подозревает, что сей закаленный в битвах вояка, – при этих словах барон презрительно фыркнул, – настолько устрашился мести шемитов Констанция Сокола, что бросил Даже свою возлюбленную Игву, хоть та и была предана ему, как собака, и всем на свете пожертвовала ради него. Tshan stea corte, thsan virto tere… – Последнюю фразу он произнес на ломаном валузийском наречии, видимо, почерпнув ее из разговоров со жрецами Митры, и тут же перевел, заметив непонимающий взгляд принца: – Дурные времена – дурные нравы… Вот так-то, мой господин.

Нумедидес вспомнил, как прибыл в столицу Валерий, в пропыленном, залитом кровью одеянии, из загадочных восточных деспотий. Он объяснял, что на северной границе Хаурана ему довелось схватиться с отрядом шемитских наемников, и потому платье его грязно и несвеже, доспехи пробиты во многих местах, а конь загнан до кровавой пены.

Нумедидес, с детских лет во всем соперничавший с кузеном, не мог не сравнить себя с ним сегодня – и к великой досаде своей убедился, что это оказалось отнюдь не в его пользу. Да и разве могло ленивое, заплывшее жиром тело принца сравниться с мощным, испещренным шрамами торсом воина! И что были эти белые, почти женские руки с ухоженными наманикюренными ногтями против крепких мозолистых дланей, с такой легкостью владевших тяжеленным двуручным мечом! И это суровое, с добела выгоревшими под южным солнцем волосами лицо – лик правителя, призванного повелевать, внушать подданным страх и почтение…

Уже тогда он понял, что возвращение героя-кузена представляет для него несомненную опасность. Стоит тому как-то проявить себя в Аквилонии, обратить на себя внимание придворных, и это существенно приуменьшит его, Нумедидеса, шансы занять королевский престол. В истории был уже случай, когда Суд Герольда пошел в обход королевской воли и, отказавшись тянуть жребий, собственной волей посадил на трон короля Остама.

Правда, до сих пор Валерий не выказывал подобных устремлений. Напротив, он даже как будто уклонялся от дворцовой роскоши, запирался в своих покоях или подолгу гулял в одиночестве, погруженный в мрачные раздумья. Даже с Нумедидесом он отказался поделиться снедавшими его тревогами, а в канун Осеннего Гона, когда все же вынужден был, по настоянию самого Вилера, прервать свое отшельничество и присоединиться к пестрой толпе вельмож, поведал кузену, что ждет не дождется дня, когда осенние празднества будут позади, и король наконец даст ему соизволение вернуться в родной Шамар.

Сам Нумедидес отнюдь не стремился покинуть двор, и слова кузена немало приободрили его. Зная теперь, что Валерию недолго осталось нарушать его покой в столице, он сразу смягчился. По его настоянию, они возобновили прежнюю дружбу, стали проводить вместе вечера, как бывало когда-то… Однако он не забывал об осторожности и старался придерживать язык, ограничиваясь праздной болтовней о новых покроях одежды, страстных черноглазых наложницах, недавно приобретенных на невольничьих рынках Заморы, о мастерстве тарантийских ювелиров, о роскошных щенках его любимой пятнистой суки и прочих прелестных мелочах жизни наследного принца… ведь рука Митры переменчива – кто знает, что готовит завтрашний день!

Однако в осторожных словах Амальрика ему послышался намек на возможность долгожданного успеха. Молодые бароны готовы поддержать его, заявил немедиец, и если он пообещает им славных ристаний, новых земель и добычи, они примут его с восторгом. Старикам же останется лишь смириться; да и из них мало кто возражал бы против расширения своих угодий, которое принесет им победоносная война. И при всем том ни слова не было сказано, против кого эта самая война будет направлена… равно как и о том, что станется с прежним королем, чтобы место его, ко всеобщей радости, занял новый престолонаследник. Но это, разумеется, было и к лучшему.

Так, в случае, если вездесущие сикофанты Вилера пронюхали бы о зреющем заговоре, и об их разговоре с немедийцем стало известно Его Величеству, Нумедидес, честно глядя в глаза своему венценосному дядюшке, мог сказать, что ничего конкретного вольнодумным бароном сказано не было. Так, ничего не значащие намеки, досужая болтовня… Совесть его была совершенно чиста. Ни о каком подстрекательстве, Митра упаси, не могло быть и речи! Светская беседа, ничего более…

Принц, поглощенный раздумьями, вдруг поймал на себе внимательный взгляд короля, озабоченного, должно быть, непривычно долгим молчанием племянника. В глазах его была отеческая теплота и забота, и Нумедидес не мог не улыбнуться ему в ответ.

И тут же в душу его закрались сомнения. Он ощутил, как краской жгучего стыда заливает щеки. Измена… То, что замыслил он с Амальриком, иначе как изменой назвать было нельзя! Вилер же, каковы бы ни были его слабости как правителя, всегда относился к племяннику с заботой и любовью, стараясь, как мог, заменить ему отца. Благодаря королю, с малых лет принц не знал ни в чем отказа: лучшие учителя фехтования, сокольничьи и конюшни всегда были к его услугам. Не знал он проблем и с деньгами, разве что в последнее время, когда королевская казна изрядно истощилась по причине излишнего мягкосердечия Вилера, не позволявшего слишком усердствовать сборщикам налогов…

Да, что и говорить, при короле Нумедидесу жилось неплохо. И принц внезапно ощутил слабый укол совести – выходит, он и впрямь оказался той самой, пригретой на груди змеей… Он спешно отвел глаза от испытующего взгляда венценосца и прижал ладони к щекам, надеясь, что никто не заметит вспыхнувшего румянца.

Торопливо отхлебнув вина, Нумедидес попытался изобразить безмятежность во взоре, украдкой ощупывая взглядом пьяную гогочущую толпу. Взгляд его коснулся Валерия, который в этот миг вдруг стукнул кулаком по столу, видно, в ответ на какую-то дерзость Амальрика, который тут же принял виноватый вид и заискивающе зашептал что-то принцу. Это несколько успокоило Главного Охотника, хоть слов он не разобрал – явно разговор у тех двоих не клеился… Неожиданно тревожное сомнение заползло в его душу: а что, если Амальрик говорил с Валерием о том же, о чем и с ним? Что, если коварный барон туманной Немедии затеял двойную игру, и ему, принцу Нумедидесу, уготована в ней участь жалкой соломенной куклы, каких используют боссонские лучники для своих упражнений?

Холодный пот прошиб несостоявшегося императора. Он вдруг вспомнил, что там, на охоте, он замахивался на несчастного Гретиуса тем самым мечом, что дал ему вероломный посланник, – ведь поначалу с ним был лишь плоский охотничий нож! А что, если все его действия были навязаны ему волей этого немедийского чудовища, околдовавшего его при помощи черной магии? Митра, как же глуп он был. Валерий! Вот кто в действительности станет королем! Явно, эти двое там делят корону Аквилонии, потому-то так недоволен его брат… Должно быть, барон Торский потребовал чрезмерно высокой платы за свои демонические услуги… А он, Нумедидес, ничтожный жирный болван, обрюзгший от бесчисленных блудодейств и попоек – он не в силах даже завалить Валонского оленя, так что бедному доброму дяде придется жертвовать своим любимцем из королевского зверинца, чтобы прикрыть его позор; он станет приманкой для королевских шпиков, чтобы отвлечь внимание от истинных злодеев. О, боги! Как же слеп он был!.. А когда Валерий придет к власти, его, Нумедидеса, наверняка, обвинят в убийстве священного жреца, ведь никто толком не видел их стычку… И, в лучшем случае, он отправится в изгнание, а то и вовсе сложит голову на плахе… Нет! Нет! Не-е-е-т!

Последние слова принц, не осознавая, что делает, выкрикнул в полный голос. В зале мгновенно воцарилась тишина. Нумедидес бешено сверкнул глазами, рванул кружевной воротник, чтобы глотнуть воздуха, вдруг все завертелось перед ним – звуки, запахи и краски перемешались в единый клубок, и принц рухнул на стол ничком, задев рукой блюдо с лиазонским салатом. Брызги кушанья разлетелись во все стороны. Вилер Третий, великий владыка Аквилонии, небрежно смахнул со щеки приставшую каплю и, задумчивым взором окинув распростертую перед ним фигуру, поджав губы, произнес:

– Слуги! Наследный принц Нумедидес устал. Ему нужен покой!

ОБРАЗ ЗМЕЯ

Король Вилер проводил встревоженным взглядом молчаливых вышколенных слуг, чьи ловкие, многоопытные руки бережно подхватили его сумасбродного племянника, почти незаметным движением вытерли тонкой льняной тканью мучнистое лицо, по-детски вымазанное в душистом укропном соусе, и осторожно увели его через укромную боковую дверцу, прорубленную в незапамятные времена, для того чтобы владыки Аквилонии могли свободно входить и покидать пиршественную залу, когда в том возникнет необходимость.

Суровому властителю «жемчужины Запада» смолоду претила человеческая слабость, и потому сейчас он лишь усилием воли сумел скрыть разочарование и досаду, не желая давать лишний повод для толков праздным болтунам. Он не мог понять, что творится с сыном его безвременно почившего брата, маркграфа Серьена. Вилер пожалел, что не прислушался повнимательнее к ужимистым недоговоркам придворных, обсуждавших сегодняшнюю охоту – возможно, это что-то бы прояснило. Не стоило отмахиваться столь презрительно от их сбивчивых торопливых речей, но все эти охи и вздохи, и досужие россказни о лесных демонах не вызывали у правителя ничего, кроме раздражения, и он не мог заставить себя принять их всерьез.

Вилер Третий был хорошим королем для Аквилонии. Он был в меру жесток, в меру милосерден и честно служил своей стране, не разменивая себя на пестование мелочных придворных интриг, чем грешили многие из его предшественников. Он презирал льстецов, ненавидел трусов, сторонился глупцов и никогда не пользовался услугами придворных магов, справедливо полагая, что хорошо заточенный меч и пара сильных рук стоят куда больше, чем все бормотание чернокнижников.

Вилеру пришлось немало потрудиться, прежде чем золотой обруч аквилонских владык украсил его уже изрядно поседевшую голову. После смерти короля Хагена его дети, Вилер, Серьен и Фредегонда, получили в наследство каждый свою треть страны, что возникла и расцвела на месте старой Валузии. Превыше всего Хаген страшился распрей за власть среди своих преемников, и потому, чуя свою кончину, в присутствии Альгиуса – тогдашнего верховного жреца Солнцеликого – он взял с них клятву жить в мире между собой, каждому в своей провинции. Вилеру по жребию достался Гандерланд, Серьену – Тауран, Фредегонде – Шамар. Центральная часть королевства также была поделена слабеющей рукой Хагена натрое и присоединена к основным землям каждого из наследников.

Минуло пять зим, и маркграф Серьен неожиданно скончался. Злые языки нашептывали, будто это дело рук верных конфидентов владетеля Гандерланда, – мол, по его наущению, отвар цикуты был подмешан в пирог с дичью. Как бы то ни было, похоронив с почестями мужа, Госвинта, безутешная вдова, вынуждена была обратиться к деверю, моля будущего владыку Аквилонии о покровительстве и защите, в обмен на принадлежавшие ее почившему в бозе супругу плодородные земли Таурана. Сказать по правде, ей ничего не оставалось другого – разбойный Пуантен давно точил зубы на сей благословенный край, а вздорные, думающие лишь о выгоде для своей казны дворяне, которых слабой женщине не под силу оказалось призвать к порядку, не прочь были при первой же возможности отречься от всех данных прежде клятв и обетов, переметнувшись к тому же графу Эльверу Пуантенскому, отцу Троцеро, нынешнего хозяина юго-западе Аквилонии. Вилер тепло принял Госвинту с малолетним Нумедидесом и железной рукой подавил зреющую смуту, приструнив нерадивых ленников. С тех пор его владения простирались от суровых северных лесов до луговых пойм юга…

А еще четыре зимы спустя его венценосная сестра Фредегонда, вдовствующая королева Шамара, также была вынуждена принести брату свой скипетр на бархатной подушке, не в силах совладать с обнаглевшими отрядами офирцев, безнаказанно хозяйничавших в долине реки Тайбор. Фредегонда потеряла мужа, еще когда Валерий был совсем мальчишкой; ее супруг, герцог Антуйский, сложил голову при осаде Венариума. Вилер благосклонно принял вотчину сестры и во главе своей победоносной армии оттеснил захватчиков до самой Ианты, присоединив значительный кусок бывших офирских земель к своему королевству.

С тех пор Вилер единовластно правил восстановленной Аквилонией и, после того, как был заключен союз с Пуантеном, мир и согласие воцарились на ее зеленых холмах. Он мечтал раздвинуть границы державы, сделать свою страну столь же могущественной, какой была древняя Валузия в эпоху правления легендарного короля Кулла. При Вилере сократили налоги – ремесленники и купцы смогли вздохнуть посвободнее; во всей Аквилонии возобладали единые законы, положив конец бесчинству мелкоудельных князьков; Тарантия стала чеканить золотую монету с профилем Вилера Третьего, а на смену разномастной кучке дружин, как водилось при Хагене, пришли хорошо обученные профессиональные отряды единой аквилонской армии, в которую охотно стали набирать сведущих в военном искусстве чужеземных наемников с их Вольными Отрядами, которые после пяти зим службы, если было на то их желание, имели право получить аквилонское гражданство, делающее их полноправными подданными достославного Вилера Третьего.

В сытой, чистой, замощенной столице не смолкали цитры, тамбурины и арфы, на ярмарочных майданах поражали честной народ своим умением жонглеры, мимы, канатные плясуны и прочие бродячие комедианты, а в аквилонских деревнях румяные широколицые крестьяне в деревянных шабо танцевали вечерами потешный бурре, танец валонских дровосеков, не опасаясь, что нагрянут невесть откуда дикие орды, станут жечь поля и ометы, убивать, насиловать и грабить.

В начале третьего весеннего месяца стал праздноваться «день королей», приуроченный к кануну рождения правящего императора Аквилонии, когда довольные подданные после искрометного карнавала возносили хвалу Вилеру Третьему и приносили обильные жертвы Митре в благодарность за то, что его милостью стране наконец был дарован столь достойный правитель.

В молодости королю часто приходилось спать на холодной земле, прикрывшись простым солдатским плащом, и он не успел еще забыть, как гудят ладони от тяжелого двуручного меча, когда помашешь им несколько часов кряду, разя врагов – но за всю его жизнь ему ни разу не приходилось сталкиваться с силами Тьмы. Лишь из пышных баллад менестрелей, большинству из которых было мало веры, знал он о темной нечисти, порожденной зловещим Сетом, об огромных оборотнях-вервольфах, рыщущих ночами в поисках одиноких путников; о загадочных остроухих сатирах, которые, как говорят, обитают в глуши Броцельонского леса и странными звуками своих свирелей заставляют двигаться с места скалы и деревья; о зловещих немедийских карликах-лепреконах, стерегущих свои кровавые клады; о Дикой Охоте – орде призрачных рыцарей, наводящих ужас на жителей предгорья Карпашских гор, и многом, многом другом.

Его второй племянник – Валерий, сын Фредегонды – что покинул несколько лет назад Тарантию в поисках счастья, вернувшись, поведал о своих подвигах в южных странах, как того требовал долг перед сюзереном. Принц был скуп на слова, но многочисленные шрамы и рубцы на его некогда обласканном дворцовой негой теле, говорили сами за себя. Пожалуй, из всех, с кем судьба сводила короля Вилера, Валерий был единственным, кому довелось столкнуться с настоящим демоном, который едва не погубил его, однако пал под меткими стрелами диких зуагиров некоего Конана из Киммерии. Владыка Аквилонии не мог не верить племяннику, когда речь шла о далеких землях таинственного юга, но все его существо, весь опыт полководца и воина восставали против россказней о якобы пробудившемся от векового сна Цернунносе.

Мыслимое ли дело, чтобы в Валонском лесу, который Вилер считал почти что своим королевским парком, изнеженные дворяне на шутовской охоте (то ли дело выйти пешим один на один с диким вепрем – лишь это достойно настоящего мужчины!) встретили легендарного Бога-Оленя… Конечно, у него не было причин подвергать сомнению слова десятков благородных нобилей Аквилонии; оставалось лишь сокрушаться, что нелепый обычай запрещает венценосцу участвовать в потехах Осеннего Гона, отводя ему роль хозяина дворца, радушно встречающего достославного Охотника традиционной чарой с медом, приправленным ягодами можжевельника.

Старый король задумчиво окинул взглядом бражничающих дворян. Кто может поведать ему о происшедшем? Троцеро? Он, конечно, храбр и умен, однако аквилонцу не к лицу просить совета у уроженца Пуантена. То же – и Просперо, наперсник графа… Валерий? Из этого угрюмого молчальника клещами слова не вытянешь. Феспий? Надушенный щеголь из окружения племянника не вызывал симпатий у бывалого воина. Один Митра ведает, что тому, знающему толк лишь в женских ласках да кубках с хмелем, могло примерещиться с испугу. Публий? Хитрый казначей слишком осторожен и будет взвешивать каждое слово, подобно меняле на рынке.

Король от души пожалел, что не может поговорить с Амальриком Торским. Немедиец умен и обладает недюжинной наблюдательностью, но беседовать на столь деликатную тему с полудругом-полуврагом недостойно владыки Аквилонии. Неужто в его державе не найдется человек, которому он мог бы довериться?! Проклятье! Придется допросить самого Нумедидеса, этого презренного слюнтяя, что уже дважды за сегодняшний день успел опозорить правящую фамилию Тарантии: сперва тем, что с Осеннего Гона его доставили в повозке, точно перепившегося крестьянина, и еще раз, когда выставил себя на посмешище на пиру… То-то будет о чем теперь позлословить в кулуарах Ианты и Бельверуса!

Однако ничего другого не оставалось, и Вилер Третий, знаком подозвав королевского сенешаля, уступил ему на время свое место и, сопровождаемый скромным эскортом Черных Драконов, прошествовал в покои принца Нумедидеса.

Опочивальня принца Нумедидеса располагалась в северной части тарантийского дворца. Ходили слухи, что это мрачное здание было построено еще во времена валузийского владычества, когда свирепый Кулл низверг в преисполню зловещее племя змеелюдей, посмевших восстать против Сил Света. Первоначально замок задумывался как неприступная цитадель, о чем напоминали толстые зубчатые крепостные стены, по парапету которых без труда могли проехать два тяжеловооруженных конника. Громадный пятиугольник заграждений, сложенных из гранитных валунов, был окаймлен глубоким рвом, под темной водой которого таились острые шипы в человеческий рост высотой, надежно вмурованные в каменное дно.

Легенды гласили, что шипы эти ни что иное, как зубы дракона Гремигольда, которого поразил отважный рыцарь Страбониус, и потому им не страшна вековая сырость крепостных вод. Так это было или нет, не знал никто – ведь воду из рва спускали редко, да и то по ночам; однако еще при Вилере Первом случилось, что некий вельможа, возвращавшийся домой после изобильного королевского пира, не удержался на скользком настиле зыбкого моста, залитого осенним дождем, и рухнул в пучину рва вместе со своим конем. Когда беднягу выловили, он уже не дышал, да и немудрено – его крепкие железные латы были разорваны и пробиты насквозь, будто пергаментные.

С внутренней стороны стен ширилась хорошо утрамбованная валанга – насыпь из земли, оставшейся после рытья рва. В былые времена на ней устанавливались зубчатые вороты с подвешенными к ним чанами, откуда на головы неприятелю во время осады лился кипяток или разогретая смола. По углам стены красовались мрачные угловатые бастионы, где круглосуточно несли вахту прославленные Черные Драконы – личная гвардия владыки Аквилонии. Они же занимали и треугольный равелин поодаль.

Сам замок изначально задумывался достаточно скромным. При строительстве зодчими двигали соображения отнюдь не красоты, но безопасности; их главной целью было уберечь владык Валузии и Аквилонии от посягательств воинственных соседей. Однако от той эпохи, помимо рва и опор старого моста, остался лишь массивный, возвышавшийся в центре донжон, издавна служивший последним оплотом обороны. Он имел собственные склады с запасами провианта, колодцы, комнаты для жилья и внутренние казармы; даже если бы неприятель проник внутрь, защитники цитадели могли еще немалое время оборонять свое последнее пристанище, штурм которого осложнялся еще и тем, что по узким лестничным пролетам можно было продвигаться только гуськом.

Но постепенно древний замок обрастал новыми постройками. Приземистая валузийская надежность и простота уступила место легкости и пышности отделки, свойственной новому аквилонскому зодчеству. Дворец застраивался, точно улей, конюшнями и казармами, огромной галереей с большим залом для суда, внутренним храмом Митры, казнохранилищами и тюрьмами, жилыми и служебными помещениями для вельмож и челяди. Ныне дворец напоминал огромный серп, вытянувшийся без малого на лигу в длину, и в нем почти ничего не оставалось от воинственной твердыни былых времен.

Наследник престола любил окружать себя роскошью. Отведенные ему покои были заставлены резной зингарской мебелью, мозаичные полы устланы огромными бурыми с серебром шкурами свирепых немедийских медведей (они появились здесь не так давно – скромное свидетельство уважения, что питал к будущему королю немедийский посланник), на стенах красовались изысканные аргосские шпалеры, изображавшие сцены битвы жреца Эпимитриуса с порождением Тьмы, змееголовым Сетом. Тут и там мерцали бронзовые статуэтки из далекой Вендии, багровела пышная бахрома аляповатых туранских ковров, со стен на недоумевающего посетителя таращились погребальные маски черных колдунов легендарного Кешана, а мраморная полка над огромным камином ломилась от тяжести увесистых изваяний злобных раскосых богов таинственного Кхитая.

Просторные шкафы офирской работы были доверху заполнены странными безделушками, омерзительные формы которых опровергали все представления хайборийцев о красоте. В беспорядке здесь свалены были изогнутые клювы неведомых птиц с челюстями, унизанными мелкими треугольными зубами; гигантские засушенные листья плотоядных тропических растений, напоминающие человеческую кожу; костяные дарфарские чаши для жертвоприношений, сделанные из черепов рабов, не принадлежавших к человеческой расе; заморанская тесьма, свитая из хвоста оборотня; аренджунские и шадизарские вазы, унизанные чудовищными нитями паутины, толщиной с руку ребенка; костяные мечи пустынного Меру и прочие предметы, служащие не столько для созерцания и размышления, сколько для устрашения и отвращения. Но даже самый пытливый глаз не смог бы заметить здесь ни единого свитка пергамента, ни одного манускрипта или старого портулана; не в чести были и роговые пластины с угловатыми северными рунами, таблички, покрытые застывшим воском, изузоренным южной клинописью, или тонкая рисовая бумага с треугольными кхитайскими иероглифами. Принц Нумедидес презирал всяческую ученость, предпочитая ей бесхитростные радости плотских утех.

Сейчас королевский племянник лежал, раскинувшись на золотистых простынях, тупо разглядывая лепной потолок. Несколько мгновений назад он, дивясь собственной ярости, вытолкал из своих роскошных покоев бесчисленных придворных целителей, нахлынувших в его спальню подобно саранче. Теперь он и сам не мог понять, чем так прогневили его седобородые лекари и почему он изо всех сил лупил резной гирканской тростью по их спинам, зачем в бешенстве крошил сапогами их склянки и баночки с притираниями, зачем выплеснул в камин приготовленный настой, пугливо отшатнувшись от вспыхнувшего пламени.

Несмотря на то, что в спальне было сильно натоплено, Нумедидеса пробрал ледяной озноб. Что с ним творится? Может, он болен? Или неведомый чернокнижник напустил на него порчу? Мурашки поползли по спине, во рту пересохло. Амальрик как-то говорил, что знается с настоящей ведьмой… не ее ли рук это дело? Принцу стало не по себе, от страха к горлу подкатила тошнота. Он уже почти уверился в том, что стал жертвой магических козней, как вдруг новая мысль пришла ему в голову. А не приложил ли руку сам король, который, узнав о готовящемся заговоре, велел подсыпать племяннику яда? Ведь не зря ходят слухи, что старый Вилер расправился со своим братом, его отцом, чтобы присвоить себе южные земли… Неужто теперь настал черед сына? Нумедидес силился восстановить в памяти всю череду событий. Да, он пригубил из бокала вино за собственное здоровье, ощутил дурноту и после этого… О, Митра! После этого он потерял сознание…

Вскочив с постели, принц подбежал к бронзовому тазу, около которого стоял фарфоровый кувшин с чистой водой, и судорожно прополоскал рот. Повторив несколько раз эту процедуру, он почувствовал облегчение, но черные мысли зловещими нетопырями продолжали виться вокруг. Может, стоит повиниться перед королем – наверняка, он смилостивится и прикажет дать ему противоядие… Или сперва спросить совета… Но у кого? Валерий с Амальриком явно в сговоре; может статься, король тут ни при чем, и все это – их происки… Тогда идти к Вилеру с повинной – чистое самоубийство! Так как же быть?

Повинуясь внезапному наитию, Нумедидес рванулся к алтарю Митры, находившемуся в изголовье постели, и потянулся за священным символом Солнцеокого – золотым амулетом в виде солнечного круга с человеческим лицом. Талисман как две капли воды походил на тот, что он метнул на охоте в звероликого бога с венцом из сплетенных рогов. Нумедидес попытался схватить Знак Митры, но пальцы вдруг свело судорогой.

Задыхаясь от резкой боли, принц протянул вторую руку. Но и она неожиданно скрючилась, отказавшись служить ему.

Нумедидес сделался белым, как мел. Непослушные конечности не повиновались ему; казалось, они жили собственной жизнью. Он вдруг явственно осознал, что именно так схватил за горло Валерия, пытался обнять упругие молодые икры Релаты и смел со стола можжевеловые экстракты лекарей.

Принц кинулся к камину, к самому огню поднеся руки, к которым постепенно возвращалась жизнь, ощущая блаженное покалывание множества невидимых иголочек. В переменчивом свете пламени он впился взглядом в свои ладони, надеясь отыскать хоть какой-то смутный изъян на своей белесой коже, покрытой многочисленными царапинами и ссадинами. Ничего! Совершенно ничего. Его руки были точно такими же, как и прежде. Принц дернул головой, откидывая прилипшую ко лбу прядь, и, прикусив губу, отошел от огня. У него не оставалось более сомнений, что его околдовали. Околдовали уже давно, иначе с чего бы там, в лесу, он бросился со смехотворной железякой на лесного колосса?

Послышался скрип отворяемой двери. Огромные позолоченные створки распахнулись, и в спальню величавой походкой вступил король, в длинном пурпурном плаще, отороченном горностаевым мехом.

Вилер Аквилонский был в молодости довольно хорош собой, несмотря на скошенный безвольный подбородок, ныне совершенно скрытый складками жира, и крючковатый нос, напоминающий клюв старого луня, нависавший над седой щетиной усов. Почти ничего не осталось теперь и от пышной, черной как смоль шевелюры; лицо обрюзгло, обвисшие щеки напоминали брыли дряхлого сторожевого пса – и все же весь облик повелителя излучал мощный магнетизм, а молодая улыбка, чужеродно лучившаяся на увядшем лице, обладала прежней притягательностью. Вот и сейчас он улыбался оторопевшему от неожиданности Нумедидесу, хотя в глазах и таилась издевка. – Я вижу, принц, ты уже совершенно оправился. На моей памяти, впервые наследник могущественного Дома Аквилонии ведет себя на благородном пиршестве Осеннего Гона подобно перепившемуся простолюдину… Что с тобою стряслось, племянник? Неужто тарантийское вино все же оказалось чересчур крепким?

Нетерпеливым взмахом ладони он отослал эскорт. Капитан конвоя поклонился и тихо вышел, притворив за собой дверь.

Внезапно жгучий страх захлестнул Нумедидеса. Первый раз Вилер разговаривал с ним таким тоном. Неужели королю донесли о его бесчинствах в Валонском лесу? О брани с немощным Гретиусом, нападении на Валерия, грязных посягательствах на дочь аквилонского нобиля?..

Мысль о неотвратимом возмездии сокрушила несостоявшегося заговорщика. Ноги его подогнулись, и он рухнул на колени, обхватив высокие сапоги короля, захлебываясь слезами бессилия и страха.

– Простите, Ваше Величество! Простите вашего блудного сына! Я и сам не ведаю, что творится со мной. Поверьте, я ни в чем не виноват!

Вилер, склонившись, обнял племянника за плечи, пытаясь поднять его с колен, но тот оказался слишком тяжел для старого властелина.

– Полно, племянник! – произнес он с сочувствием. – Поднимись сейчас же! Недостойно принцу преклонять колени, даже перед собственным королем. Я все знаю и не осуждаю тебя! – И он погладил его по мокрым от пота волосам.

Страшное подозрение осенило трясущегося от ужаса наследника. Должно быть, Вилеру стало известно о речах, что вел с ним проклятый немедиец, о готовящемся мятеже, и его, Нумедидеса, честолюбивых планах, о недовольных дворянах, алчущих битв и готовых, ради грядущей наживы, вонзить отравленный кинжал в спину повелителя…

Вдруг он с ужасом почувствовал, что его исцарапанные руки, словно два огромных белых червя, поднимаются, тянутся с сафьяновым ножнам на запястья Вилера, высвобождают четырехгранный зуб стилета, крепко сжимают его, и медленно заносят для удара. Он зажмурился, стиснул зубы, пытаясь подчинить взбунтовавшиеся пальцы. Напрасно! Его руки отказывались повиноваться, как если бы принадлежали другому существу. Нумедидес захрипел от ужаса, захлебнулся желчью, и приступ кашля огненными брызгами рассыпался в его истерзанном мозгу. Он уже видел, как стилет, зловеще отсвечивающий багрянцем в потускневшем пламени камина, вонзается в горло короля Аквилонии, как в спальню сбегаются Черные Драконы, привлеченные предсмертными криками повелителя, как его хватают, заламывают за спиной руки, и бросают в сырой каземат, чтобы наутро казнить на заднем дворе… Холод смерти сжал его душу ледяными клещами, и клейкий пот залил побледневшее лицо.

…Вилер скорее ощутил, чем увидел, как его племянник выхватил стилет, однако отреагировал молниеносно – схватил за скользкое запястье, выгнул безвольную кисть, заставил пальцы разжаться. Кинжал упал на пол, зазвенев на каменных плитах пола, и король точным движением отшвырнул его ногой прочь, к очагу. Лицо старого воина посуровело, и он наотмашь хлестнул по-бабьи подвывавшего Нумедидеса по лицу. Тот сжался в комок от удара и заголосил вовсю.

– Опомнись, принц! – резко сказал Вилер. – Что за малодушие – пожелать расстаться с жизнью из-за подобной безделицы! Конечно, мне не по душе, когда молодые дворяне ведут себя подобно пугливым крестьянским бабам – хлопаются в обморок на пиру, дают себя спеленать, точно младенца, и привезти во дворец на телеге с сеном, вместо того чтобы прискакать на горячем коне к самым воротам Тарантии, трижды стукнуть в них древком копья, как положено по обычаю, и провозгласить горделиво: «Отворите Главному Охотнику Осеннего Гона!» Мне горько от того, что придворным чучельникам придется возиться с оленем из королевского зверинца, чтобы сокрыть позор неудачной охоты! Но все это, всемогущий Митра, не повод, чтобы пытаться пронзить себе сердце!

Смысл слов короля с трудом проник в затуманенное сознание принца, но вдруг мрак озарила ослепительная вспышка. Он лишь сейчас осознал, что его царственный дядя на самом деле даже не ведает о случившемся, равно как и о происках злонамеренного Амальрика. Прямодушный и не способный на лукавство правитель не стал бы скрывать свою осведомленность.

Не понял король и того, что Нумедидес отнюдь не пытался положить конец собственной жизни – неведомый демон, полонивший его руки, едва не отправил к трону Митры самого великодушного владыку. Какая насмешка!.. Облегчение его было так велико, что Нумедидес едва не расхохотался вслух. Внезапно он ощутил силу и вседозволенность – такую, словно длань самого Солнцеликого подтолкнула его вперед. «Сейчас или никогда, – бешено закружилось в гудевшей, словно после двухнедельной попойки, голове. – Сейчас или никогда!»

Он поднялся, машинально отряхивая колени, и попытался придать твердость взгляду, не сводя глаз с короля.

– Позволь мне, недостойному, открыть тебе истину, о повелитель! – промолвил он срывающимся от волнения голосом. – Призываю в свидетели свою царственную мать, да упокоится ее душа в чертогах Митры… Прошу у тебя лишь одного – снисхождения к преступнику, чья черная душа отравлена бесами Хаурана. Я вверяю судьбу его твоему милосердию и благородству, владыка могущественной Аквилонии, да будут благословенны ее пажити, нивы, леса и холмы… – Он перевел дух, сам дивясь, до чего уверенно и проникновенно звучит его голос. – Да будет тебе известно, что сегодня на охоте принц Валерий с помощью черной магии разбудил лесную нечисть и предательской рукой сразил священного жреца Солнцеликого Митры, вставшего у него на пути…

Перед мысленным взором короля Аквилонии медленно проплывали зыбкие, полупрозрачные образы воспоминаний, в которых едва угадывались знакомые контуры, и лишь отдельные черты, намертво врезавшиеся в память – потрескавшийся край стены, кривой коготь на звериной ножке канделябра, особый покрой платья, чудная манера ставить ногу или носить кинжал – что-то особенное, присущее только этому человеку, строению или утвари отличали грезы между собой. Некоторые из фигур помнились яснее, их абрисы были резче, подобные тем, что острая игла гравера, бороздящая мягкий металл, оставляет на цинковой дощечке; другие почти растеряли свои очертания и напоминали картинки из жизни богов, намалеванные на плафоне храма мягкой кистью подмастерья, расписавшего, вопреки наставлениям мастера, не просохшую до конца штукатурку.

Рассказ Нумедидеса, сбивчивый и путанный, такой искренний и неуловимо лживый, растревожил душу государя, как если бы кто-то взбаламутил палкой отстоявшийся раствор мела, взвив вьюжистым вихрем мелкие частички, до того тихо лежавшие ровным илом на дне лохани. Он понял, что не найдет в себе сил вернуться в пиршественный зал, предстать перед двором, делая вид, что не замечает любопытных взглядов и злых насмешек, не сможет притворяться, что в королевстве его по-прежнему царит мир и покой, тогда как в душе властелина – мрак, тоска и опустошенность. И потому он покинул племянника, оборвав того едва ли не на полуслове, ничего не сказав ему, оставив гадать, какое решение примет; покинул и вернулся в свои покои, выпроводив слуг, медленно и устало опустился на неудобный стул с высокой резной спинкой и в неподвижности застыл, отдавшись во власть грез и горестных видений.

Закрыв квадратными, почти мужицкими ладонями, лицо, король вспоминал. Перед ним стройной чередой проходили те, чьи души уже много зим восседают у изножия трона Митры. Вот маркграф Серьен, его брат, скончавшийся от разрыва сердца в своих покоях, не успев даже испить перед смертью воды – чеканный кубок лежал рядом с его остывающей рукой. Вот супруга его, мать Нумедидеса, веселая толстушка, в чьих глазах огонь навсегда угас со смертью мужа… и она постепенно потеряла рассудок. А вот статный широкоплечий герцог Орантис, муж его сестры Фредегонды, что погиб, защищая форт Венариум от орд диких киммерийцев – тех самых, что, по слухам, вдыхают споры ядовитых грибов, дабы обрести бесстрашие в бою и презрение к смерти.

Вдова герцога ненадолго пережила мужа. Волоокая статная красавица, светловолосая Фредегонда утонула во время весеннего половодья, когда разлился неожиданно Тайбор, затопив мирно спящий Шамар. Немалый урожай душ людских собрали в ту пору легкоструйные зильхи – волшебные девы рек и озер; и теперь, как гласят предания, суждено их жертвам до конца времен прислуживать грозной Секване, их матери, что выезжает в канун новолуния на узорной ладье с носом в виде головы лебедицы… Тело Фредегонды так и не было найдено, но подобная участь постигла десятки несчастных – и, выждав полагавшийся по обычаю год, имя ее занесено было на храмовые скрижали, а жрецы получили наказ поминать королеву в числе усопших, взывая к милосердию Солнцеликого Митры. Вилер, с трудом примирившийся с утратой, всю свою нерастраченную братскую любовь перенес на ее сына, желтоволосого принца Валерия.

Вилер не мог заставить себя принять то, что Валерий, его Валерий, некогда рослый голенастый мальчик с врожденным благородством в голосе и жестах, возвратившийся, покрытый рубцами шрамов – нажитыми доблестью или злодейством? – после почти десяти зим отлучки превратился в хладнокровного убийцу, способного зарезать немощного жреца лишь за то, что тот, опираясь на мудрость старости, посмел воспротивиться его намерениям. Король не сомневался, что Нумедидес чего-то недоговаривал, был с ним не до конца откровенен, однако проверить его слова, увы, не представлялось возможным – из сбивчивых противоречивых речей неудачливых охотников он уже понял, что никто из них не сумел понять, что же произошло на поляне в действительности: все внимание придворных было поглощено внезапным появлением зловещего валузийского демона, восставшего от многовекового сна из тайной пещеры в корнях неохватного дуба.

Усталым жестом отняв руки от лица, Вилер притянул к себе кувшин, налил вина и долил в бокал из отдельного сосуда немного бодрящего отвара целебных трав, которым вот уже несколько лун усиленно потчевали его мнительные придворные целители. Обескураженный тем, что довелось ему выслушать от Нумедидеса, король не стал даже призывать пажа, дабы тот отведал напиток, как полагалось по обычаю, во избежание опасности отравы.

Густой отвар согрел кровь, и тупая боль, весь вечер терзавшая грудь короля, медленно угасла. Он рассеянно погладил священный талисман, висевший на груди – золотой солнечный круг с человеческим ликом, окаймленый пламенными протуберанцами, попеременно прямыми и искривленными, выкованный, если верить легендам, еще в те незапамятные времена, когда воздух был густым, подобно меду, по багровеющим небесам величественно громыхали колесницы древних богов, а молотом по наковальне в тайных кузнях орудовали не человеческие руки, но чешуйчатые скользкие конечности нелюдей, властителей древней Валузии.

Однако не древняя история интересовала сейчас короля, и даже в воспоминания погрузился он в поисках не примера или руководства, но лишь забвения. Всей натуре его, простой и прямодушной, претило оставлять безнаказанным совершенное преступление, да еще столь чудовищное, как убийство Верховного жреца – и все же у него не было иного выхода. Кто-то, возможно, упрекнул бы короля в малодушии или в том, что любовь к племяннику оказалась сильнее любви к справедливости… он готов был принять эти упреки. Но Вилер Третий ни перед кем не собирался держать ответа. Его решение было непоколебимо.

Он скажет всем, кто пожелает услышать, и будет до конца стоять на своем, что жрец Митры, достославный Гретиус, скончался собственной смертью, от разрыва сердца, не вынесши вида чудовищной твари – ибо это единственный путь избежать смуты в мирной державе; один Митра ведает, что случится, обвини он повелителя Шамара в предумышленном убийстве священной особы, не имея достаточных доказательств, кроме бессвязного лепета Нумедидеса.

И, помимо того, сказал себе Вилер, будет спокойнее для всех, если о жреце позабудут как можно скорее, чтобы никому и в голову не пришло доискиваться, как мог попасть к злополучному служителю Митры тайный талисман покойной сестры короля, Фредегонды.

ОБРАЗ КАРНАВАЛА

В пиршественной зале переливались мелодичные аккорды серебряных струн приглашенных менестрелей: Альгозо из Нейштреи, коему была доверена партия Его Величества короля Аквилонии, и Кольвига Лотанского, чьими устами вещал Главный Охотник. Примечательно было то, что впервые за много лет (даже самые пожилые из гостей не могли припомнить ничего похожего) на заключительной части праздничного пира не присутствовал ни один из упомянутых персонажей; посему короля представлял сенешаль Тарантии, герцог Ольваго из Котдэора, а принца Нумедидеса – жеманный граф Аскаланте, правитель Туны.

Принц Валерий почти не слушал медоточивые баллады певцов, он никогда не был охоч до искусства плетения словес, ничего не понимая в вызывавших восхищение полупьяных гостей многочисленных повторах одного и того же звука в строке, изощренных перекрученных рифмах, которые почему-то находились не в конце, как в старых добрых шамарских ронделлах, к которым он привык с детства; а в середине, и даже в начале стиха. Иногда обе половины строчки также звучали в унисон, и это почему-то вызывало особенное одобрение благородных аквилонских нобилей и их шушукающихся спутниц, которое они подкрепляли топотом и свистом, порой заглушающим пение позолоченных арф.

Валерию казалось, что лишь один человек в этой толпе разделяет его неприязнь к сладконапевным рифмоплетам, упивающимся своим никчемным ремеслом, подобно тетеревам на току, – это Ринальдо, его придворный писец и поэт. Кроме глумления над надоевшими гостями, в честь которых у него всегда был наготове ядовитый панегирик, в обязанности Ринальдо входило также исполнять роль герольда Шамара: он наводил порядок в запутанной родословной Валерия, часами просиживая в библиотеке родового замка; приглядывал за пажами, проверяя полноту и правильность вооружения, перед боем или турниром; и обучал ювелиров и художников всем тонкостям изображения герба шамарских правителей – красного единорога на золотом квадрате, нашитом на синем фоне.

Стоило прозвучать новому аккорду, извлеченному ловкими пальцами трубадуров из четырех десятков струн, окрашенных для удобства исполнителя в синие и красные цвета, как Ринальдо начинал морщиться, кашлять, сопеть; иногда нарочито хватался за голову, желая тем самым подчеркнуть проскочившую, по его мнению, фальшивую ноту в игре приглашенных знаменитостей или плохо сложенную строку стиха; всем своим видом показывая, что если бы его упросили участвовать в этом поэтическом турнире – он бы смог продемонстрировать умение куда более изысканное, идущее из самых глубин души, нежели надрывные вопли этих надушенных комедиантов, которые оскверняют талант, даруемый им Митрой, продавая его за деньги для развлечения бестолковой черни, несправедливо отягощенной титулами и званиями.

Валерий тихо потешался над ревностью Ринальдо к триумфу своих собратьев по поэтическому цеху, но старался всеми силами сохранять на своем лице восторженное выражение – под стать прочим гостям. Но вот, к большому облегчению принца, менестрели закончили прославлять мудрость короля Вилера и отвагу принца Нумедидеса, и в зал наконец внесли набитую опилками голову огромного белого изюбря, охотничий трофей наследника престола; всю увитую ленточками и изукрашенную сухими цветами. Гости восхищенно загудели, а Валерий облегченно вздохнул – оставалось потерпеть самую малость – через несколько мгновений можно будет выйти из душного помещения в прохладу двора, на котором, по традиции, установленной еще королем Веллом, подгулявший люд устраивал потешное представление.

Но вот торжества завершились, и поток придворных, растерявших после нескольких чарок вина всю былую чопорность, хлынул наружу, туда, где уже плясали раскрасневшиеся крестьяне, топая огромными ножищами по брусчатке; где страшные маски злобных демонов – вырезанные из дерева, грубо размалеванные, с привязанной паклей, изображавшей гриву нечисти, – скалились клыкастыми пастями; а рядом с ними сверкали огни иллюминации: огненные солнцевороты, знак Великого Митры, перемежались с изображениями Звезд и Луны; неподалеку шипели и брызгали пламенем разноцветные фейерверки – искрящиеся колеса, пламенные столпы, яркие шутихи, рассыпающиеся колючими искрами. Вверх взлетали горящие стрелы, чертя на ночном небосводе причудливые вензеля. Тут и там звучала музыка – переливчатые трели пастушьих рожков пытались заглушить голосистые цевницы кувыркающихся акробатов; а стоны мелодичных дворцовых цитр смешивались с гулкими ударами тамбуринов. Вся эта какофония дополнялась восторженными криками, звоном бубенцов, ржанием коней и веселой незлобивой перебранкой замковой челяди, лица которой были выкрашены бронзовой краской.

Валерий стоял, скрестив на груди руки, и скучающе обозревал шумные игрища ежегодного Карнавала. Вдруг от пестрого хоровода отделилась женская фигурка в яркой цветастой юбке, уцепила его за руку и потащила за собой в хохочущий водоворот веселья. Валерия тотчас же облили пивом – на празднике Осеннего Гона не делали различий между простолюдинами и знатью, – нацепили ему на голову высокую красную шапку канатного плясуна, накинули на шею гирлянду и сунули в руки трещотку. Сумрачный принц неожиданно развеселился и пустился в пляс, пытаясь подражать ярмарочным танцовщицам Хорайи. Он обычно чурался веселья, но огнистое марево всеобщего ликования заставило его на мгновение забыть о своих безотрадных думах, о ночных кошмарах, о преданной Игве, брошенной им на произвол судьбы в далекой столице Хаурана; о позоре унизительных лохмотьев нищего, собирающего отбросы на свалке; о мимолетном поцелуе королевы Тарамис, после битвы при Корвеке; о мече, пронзившем тело ведьмы Саломеи; о смрадном дыхании демона Хауга за спиной.

Когда он, вспотевший, с хлопьями пива на шелковой рубашке, выбрался наконец из круга плясунов, то столкнулся с графом Троцеро Пуантенским, который, как ему показалось, весьма обрадовался этой встрече. Он дружески хлопнул юношу по плечу и запрокинул голову от раскатов басистого смеха:

– Я вижу, гордый владетель Шамара не чурается танцев в кругу крутобедрых крестьянских молодиц! Что ж, отрадно видеть, что возвращаются былые времена, когда благородные нобили не гнушались помериться силой с окрестным кузнецом на празднике Летнего солнцестояния. Не думал я, что доживу до того мгновения, когда мне будет радостно за успехи моей державы, обретшей прежнее веселье и простоту. Хвала королю Вилеру, да дарует ему Митра долгие годы пребывания под Солнцем.

Валерий оттер пот со лба кружевным рукавом и жестом подозвал служку с бокалом вина, желая как можно скорее промочить пересохшее горло.

– Приятно слышать такие слова, граф, – произнес он, запыхавшись. – Немногие могли бы присоединиться к ним, ведь для того нужно иметь столь же светлый ум, как у вас, такое же мужество и гордость. А это редкая роскошь в наши дни. Многие недовольны тем, что Аквилония стала мирной страной. Они тоскуют по жестокой сече, по предсмертному хрипу, по огню пожарищ и воронью, наклевавшемуся падали. Мало кто из этих лукавых каплунов, – он кивнул в сторону веселящихся придворных, – знает хотя бы как держать в руке меч. Но спросите их, и они все как один будут ратовать за боевые успехи, роптать на мягкосердечную власть, желающую жить в мире с соседями, и бряцать оружием, которое покрылось ржой в их фамильных чуланах.

Троцеро насмешливо хмыкнул, но взгляд его посуровел:

– Увы, мой принц! Я рад бы опровергнуть твои слова, но только слепец не увидит того, о чем ты только что сказал с изяществом, присущим подлинному аквилонскому дворянину. Мои пуантенцы тоже не рады, что мы заключили мир с Тарантией. Они говорят, что золотой леопард не должен превратиться в домашнюю кошку, Убаюканный аквилонским змеем. Им всем подавай звук сигнальных рожков… Но если тарантийцы точат зубы на земли Немедии или Офира, то мои молодцы спят и видят, как бы водрузить наш стяг над дворцом твоего дяди. Мне стоит больших трудов поддерживать порядок в графстве.

Валерий отмахнулся от очередной плутовки, которая тянула его потанцевать, приправляя свое приглашение соблазнительным вилянием бедрами, и сделал шаг к властителю Пуантена.

– Так почему же, граф, – он заметно сбавил тон, стараясь говорить как можно тише в шуме оголтелого двора. – Вы подписали эдикт о мире с Его Величеством Вилером Третьим? Почему вы пошли против своего народа? Ведь в их глазах вы превратились в прислужника Тарантии. – Заметив, как нахмурился старый воин, он поспешил загладить невольную дерзость. – Прошу простить, если слова мои показались вам обидны. Когда речь заходит о судьбах государства, я забываю об изящном слоге и поневоле перехожу на язык воинов…

Граф задумчиво погладил свою остроконечную бородку, подстриженную на южный манер. Валерий поневоле залюбовался его изящными жестами, сухощавым станом, крепкими мускулами на плечах, которые не скрывало просторное бархатное одеяние, и маленькими изящными руками – знаком истинной породы. Троцеро Пуантенский относился к той разновидности аквилонской знати, в которой исконная свирепость воинов, привыкших отражать набеги диких пиктских племен и укрощать необъезженных гандерландских скакунов, сочеталась с ненавязчивой изысканностью, выпестованной многочисленными поколениями его образованных предков. Его родина, славная кожевенными мастерскими и сыроварнями, издавна считалась местом, где покровительствуют всяческим искусствам. При дворах пуантенских вельмож испокон века привольно жилось живописцам, ваятелям, музыкантам и поэтам. В библиотеках Тулуша, Бордонии, Марманда и Ларочена хранились бесценные свитки, сравнимые по редкости с Железными Книгами Скелоса; протяженные лоджии просторных пуантенских дворцов, построенных по проектам знаменитых зодчих, были украшены фресками кисти лучших художников, везде звучала музыка; в ухоженных, опрятных садиках цвели диковинные цветы, привезенные из далекого Турана, источая невиданное благоухание. Однако любовь к изящным искусствам и наукам отнюдь не смягчала свирепые нравы хозяев этих мест, не мешая им сжигать на кострах ведьм, заподозренных в чернокнижии, умерщвлять больных и слабых младенцев, оберегая чистоту расы, и казнить каждого десятого ратника в тех отрядах, которые не сумели уберечь свой штандарт на поле боя.

Владыка Пуантена всегда носил светское платье изящного покроя, в отличие от большинства своих соотечественников, которые предпочитали появляться в миру в военной амуниции, считая, что настоящего мужчину ничто так не украшает, как начищенные доспехи. Многие могли бы гордиться ими по праву, однако хватало и тех, кто превратил эти знаки воинской доблести в бутафорский наряд, лишь для того, чтобы щеголять перед раскрашенными придворными шалуньями, пожиная легкий урожай их восхищенных взглядов.

На королевском пиру граф предстал миру в длинном черном одеянии до щиколоток, украшенном продольными зелеными полосами, широкие рукава которого были оторочены рысьим мехом. Троцеро славился своей скромностью, поэтому не носил драгоценностей, лишь на груди мерцала золотая цепь с маленьким смарагдовым леопардом – символом графской власти, – да на запястье в разрезе рукава мелькал витой браслет, на котором качался кинжал в красных сафьяновых ножнах. Маленькие ноги были обуты в мягкие башмаки с острыми, но не длинными носами. На плечи был накинут длинный черный плащ в тон костюму с вышитым на спине гербом. Седины графа скрывал мягкий подшлемник, чуть прикрывавший уши; в правой мочке висела длинная каплеобразная серьга из горного хрусталя. Повелитель Пуантена был безоружен, Валерий догадался, что свой широкий пояс с украшением из чеканных пластин, к которому был прицеплен широкий боевой меч, остался в его гостевых покоях – на королевский пир никому не дозволялось проходить с оружием, кроме солдат дворцовой гвардии. Поэтому старый воин явно чувствовал себя неуютно с декоративным кинжальчиком на запястье.

Слава о ратной доблести графа шагнула далеко за пределы Пуантена. До сих пор менестрели слагали в его честь баллады, прославляя отвагу и мужество, которыми Троцеро превзошел своих воинственных предков. Многим памятно было, как в суровые дни мятежа в Монтевано он сумел навести порядок в обезумевшем от страха городе, не пролив ни единой капли крови; выйдя в одиночку к одержимым демонами заговорщикам, – именующим себя Детьми Волка и, действительно, по-волчьи загрызавшим свои жертвы, – безоружным и сломил их сопротивление, противопоставив клинкам лишь твердость духа и здравость речей.

Не меньшую славу Троцеро снискал себе и при обороне Венариума, участвовав помимо своей воли в написании этой скорбной страницы аквилонской истории. В том же бою сложил голову и молчаливый герцог Орантис, отец Валерия, павший от отравленного арбалетного болта, пробившего его грудь. Троцеро сумел тогда сплотить остатки наголову разбитых западных воинов и вырваться из окружения одержимых орд варваров-северян. Валерий, как любой аквилонец, скорбел о печальной участи Венариума, когда попытка расширить державные земли на севере стоила бесчисленных жизней лучших сынов наследницы Валузии. В последний раз, на его памяти, судьбы разгромленного форта касался в разговорах за кубком вина его хауранский знакомец капитан Конан, который еще мальчишкой принимал участие в этой постыдной для знаменитых тарантийских латников и боссонских стрелков операции. Но варвар, естественно, сражался на стороне своих соплеменников и не мог понять имперских притязаний Вилера Третьего, поэтому в его скупых рассказах, к вящему негодованию Валерия, аквилонцы всегда выступали жестокими, тупыми мясниками, годными лишь на то, чтобы бесчестить полоненных женщин и затравливать собаками детей.

После рассказов киммерийца Валерий долго не мог прийти в себя, ибо все то, что говорил варвар, сильно отличалось от наивных юношеских представлений, которые принцу внушались с детства. Он понял, что придворные менестрели в своих балладах о штурме Венариума открывают лишь часть правды. Однако он почти ничего не знал о последних часах своего геройски погибшего отца, ведь он с малолетства воспитывался в сумрачных чертогах тарантийского замка, в окружении молчаливых прислужников, куда он был доставлен после гибели своей матери, царственной Фредегонды, нашедшей свою смерть вместе с сотнями соплеменников в темных водах взбунтовавшегося Тайбора. Она ушла в чертоги Митры, когда мальчику исполнилось от роду восемь зим, ровно через год после гибели мужа.

Теперь же Валерию предоставлена была редкая возможность расспросить об отце человека, который был одним из ближайших его друзей… чья рука закрыла глаза павшему на поле боя. Однако его природная застенчивость мешала начать разговор, и он решил зайти издалека.

– Я слышал, вы скоро покидаете нас, граф, – заметил он как можно более непринужденно. – Должно быть, два дня беспрерывной скачки могут утомить любого, кроме прославленного конника Пуантена.

Троцеро улыбнулся, польщенный.

– Да, в мое время молодежь куда больше времени проводила в седле, чем на балах да пирушках, а умение, приобретенное в юности, не утрачивается с годами.

В голосе его не было ни ностальгии по прошлому, ни осуждения настоящего, лишь едва уловимая насмешка, словно он сказал нечто такое, что сказать полагалось и чего ждал от него собеседник, но собственное мнение на этот счет позволил оставить при себе. Как ни странно, это ничуть не задело Валерия. Должно быть, он понимал чувства стареющего придворного лучше, чем кто бы то ни было в замке, включая даже и самого короля.

Пуантен, из всех провинций Аквилонии, оставался единственной, где вельможи не разучились держать в руке меч и предпочитали охоту с рогатиной на кабанов и туров танцам в саду под звуки мелодичных цитр, – постоянные стычки с зингарцами не давали разнежиться духу. Троцеро, подобно Валерию, был воином до мозга костей, и это роднило их, несмотря на разницу в возрасте, и молодой принц ощутил внезапную теплоту по отношению к своему собеседнику. Это поразило его: он полагал, что после всего, что пережил в Хауране, человеческие страсти навек уснули в его израненной душе.

– Да, – заметил он чуть слышно, скорее в ответ собственным мыслям, чем отзываясь на реплику графа. – Современные отроки не желают нести тяготы воинской жизни. Они, видно, надеются встретить старость, так ни разу и не сев на боевого коня. Однако в мире становится все тревожнее, словно какие-то темные силы мешают варево в адском котле, не давая нам обрести покой. – Он тяжело вздохнул и швырнул кубок, который до того вертел в руках, пробегавшему мимо служке в коротком красном камзоле. – И кое-кто приветствует их… Глупцы! Это вырвалось у него с горечью, неожиданно страстно, и он испугался, что Троцеро может счесть недостойным подобное проявление чувств, однако граф Пуантенский лишь задумчиво кивнул в ответ.

– Ты прав, Валерий. Вспомни, о чем мы говорили вначале: тех, кого ты называешь глупцами, становится все больше. Все больше тех, кому не по душе порядок, заведенный Вилером; тех, для кого жажда наживы и воинской славы сильнее здравого смысла…

Обрадовавшись, что наконец нашелся кто-то, способный понять его сомнения, Валерий неожиданно распалился, позабыв о своем первоначальном намерении порасспросить Троцеро об отце:

– Они глупцы! Для них война – лишь забава или путь к обогащению. Они окрашивают ее в розовый с золотом цвет, расписывают, как детскую игрушку, любуются ею, наслаждаясь собственной мужественностью! – Последнее слово он выплюнул с нескрываемой насмешкой и презрением. – Но вам-то, как никому другому, граф, известно, что это не так – вы испытали все на себе… В ремесле воина нет красоты. Война – не развлечение, а работа, кровавая, отвратительная, необходимая порой, но… работа… Как бы рад я был, если бы мог навсегда забыть о ней!

Троцеро пожал плечами и замолчал, предавшись воспоминаниям. В его золотистых глазах отражались огни фейерверка, но казалось – это зарева пожарищ залитых кровью городов. Прошло немало времени, прежде чем он продолжил:

– Отчасти ты прав, – отозвался он чуть подсевшим голосом. – Отчасти же в тебе говорит горечь и боль незалеченных ран… Однако это не мое дело. Придет время, и ты, возможно, расскажешь мне о пережитом.

Теплота, исходившая от этого подтянутого, сдержанного в проявлениях своих страстей вельможи была столь значительна, что впервые за долгое время Валерий ощутил, как почти забытый покой нисходит на его израненную душу; он уже почти готов был просить Троцеро выслушать его историю, страждал поделиться с ним невысказанным, как вдруг его суровый собеседник неожиданно сменил тон, и все очарование, вся аура доверительности мгновенно пропала, словно теплоту летнего утра встревожил раскат грома, предвозвестник надвигающейся бури.

Валерий мгновенно насторожился, вспомнив, что в тарантийском дворце нужно держать ухо востро и следить за каждым словом и жестом. Он почуял, словно гончая, унюхавшая зайца, что все разговоры об утерянной доблести изнеженных сынов Аквилонии предваряют нечто важное, и не ошибся. Троцеро повернулся к нему и спросил как бы небрежно, но небрежность эта была нарочитая, намеренная, и Валерий со всей отчетливостью понял, что ради одного этого вопроса Троцеро, должно быть, и затеял с ним беседу.

– Не таких ли признаний о неразумности некоторых деяний наших властителей… – (Принц отметил про себя, что искусный в придворных речах граф за весь разговор не назвал ни одного аквилонского имени) – домогался от тебя барон Торский во время пира? Я заметил, вы говорили с ним?

«Я бы мог поклясться, что за весь вечер ты и двух раз не взглянул в нашу сторону, старый лис», – усмехнулся про себя Валерий, однако вслух предпочел отозваться со сдержанной деликатностью:

– Я восхищен вашей наблюдательностью, месьор. Действительно, бельверуский дуайен выражал озабоченность положением дел в королевстве. Однако за всеми его осторожными порицаниями государя за бездействие, тонкими намеками о нужности сильной руки, в которой, якобы, нуждается Аквилония, похоже, стоят его собственные размышления, рождением своим обязанные доброму аргосскому вину. Не думаю, чтобы устами Амальрика говорил его сюзерен, – а какое нам дело до нелепых измышлений самого немедийца.

Троцеро с сомнением покачал головой, однако, не желая спорить с Валерием, повернулся туда, где по-прежнему вихрилось шумное веселье?

– Посмотри-ка, – произнес он оживленно, – кажется, сейчас будут показывать живые картины. Я с детства был охоч до этого зрелища…

Валерий перевел взгляд на многоцветное буйство карнавала, где придворные шуты выкатили в центр двора огромные сани: на них была установлена шатровая мельница, искусно сделанная из реек и холстины. Ее фасад напоминал чудовищную личину, четыре огромных крыла непонятным образом вращались, а на верхушке красной крыши виднелось гнездо аиста. К нелепому ветряку, под хохот и улюлюканье толпы, толстые шуты, в чьих глянцевых лысинах отражались плюющиеся огни шутих, подтащили упирающегося осла, нагруженного мешками с зерном. Тот ревел, махал хвостом, прижимал развесистые уши и явно не желал участвовать в представлении. Валерий догадался, что картина показывала знаменитую мельницу глупцов, которая ловит и перемалывает межеумков, превращая их в достойных аквилонцев, и не смог сдержать улыбки:

– Ах, если бы этот ветряк и в самом деле лечил от глупости, ему, воистину, нашлось бы немало работы в нашем королевстве…

Но Троцеро, казалось, не расслышал его реплики, и как ни в чем не бывало продолжил разговор, не сводя, однако, глаз с представления. Со стороны казалось, что оба всецело поглощены красочным зрелищем, и вероятным соглядатаям пришлось бы подкрасться достаточно близко, чтобы заметить, как шевелиться их губы:

– Что касается Амальрика, то я предполагал нечто подобное, – заметил граф вполголоса. – Не удивлюсь, однако, если ты умалчиваешь о том, что он еще говорил тебе, ибо знал твоего отца, который также отличался завидной скрытностью, а норовом и статью ты явно удался в него. – Он вдруг вздохнул тяжело, с видом человека, несущего на плечах своих огромную тяжесть. – Но я не враг тебе, Валерий, и посему не стоит прятать свои мысли. Боюсь, что за словами барона стоит нечто большее, чем пьяная болтовня. Ведь не зря в городе семь дней подряд видели беркута, что клекотал на шпиле тарантийской ратуши, а это предвещает большую смуту и раздоры в стране. Так что постарайся, мой друг, сколь возможно подробнее передать мне слова сына Тора. Быть может, мы еще сумеем искоренить зло, которое, как мнится мне, сеет этот немедийский волк, точащий клыки на доверчивых аквилонских агнцев.

Валерий внимательно посмотрел в глаза хозяина Пуантена и, не найдя в них ничего, кроме тревоги и напряженного внимания, постарался как можно точнее воспроизвести ему давешний разговор. Троцеро озабоченно погладил лезвие стилета через сафьяновые ножны на своем запястье.

– Не могу понять лишь одного, – протянул он. – Отчего вдруг такие разговоры ведет именно немедиец? Я бы понял еще, если бы то был ты, принц, или твой брат, но Амальрик – что ему за корысть?

– Потому мне и кажется, что страхи ваши беспочвенны, граф. Немедиец ничего не выиграет, если более воинственный государь воссядет на трон Аквилонии, ибо Немедия будет первой, куда устремятся его взоры. – Валерий утомленно вздохнул, не чувствуя в себе сил разбираться в хитросплетениях аквилонской политики. – Так что оставьте тревоги, граф, и не терзайте себя понапрасну. Это ночь так действует на вас. Ночные страхи и усталость…

– Сомневаюсь, – натянуто отозвался Троцеро, обескураженный тем, что опасения его не встретили должного отклика у младшего друга. – И боюсь, придет час, когда ты вспомнишь наш разговор, Валерий, и пожалеешь, что не поверил мне…

Принц не ответил, но внезапно дрожь пробрала его, несмотря на теплый осенний вечер, и, подобрав сброшенный перед пляской шерстяной плащ, окрашенный мареной, он резким жестом накинул его на плечи.

Внезапно крупные капли холодного дождя забарабанили по каменной кладке двора, вмиг спугнув жаркие хороводы крестьян и вельмож, спутав музыку и заставив завизжать и рассмеяться пестрый выводок благородных аквилонских дам, веселившихся наряду со всеми.

Валерий закутался поплотнее и поднял голову вверх, – холодные капли разбились о лоб, забрызгав глаза, и потекли по щекам.

– Гроза… – произнес он медленно, думая о другом. И обернулся к посуровевшему графу: – Полагаю, стоит вернуться в замок, иначе мы вымокнем насквозь.

– Да, гроза приближается, – подтвердил Троцеро, также погруженный в свои мысли. – И горе тому, кого она застигнет врасплох…

ОБРАЗ КРОВИ

Неспешно, зорко глядя по сторонам, небольшой отряд наемников спустился с холма и, миновав наполовину сжатые поля, подъехал к деревне. Конан, нахмурившись, покосился на вывороченный с корнем частокол. Какая же сила, подумалось ему с невольным уважением, способна так расправиться с толстенными стволами деревьев в человеческий рост вышиной и толщиной в пол-обхвата. Заостренные сверху, на полроста вкопанные в землю, бревна частокола должны были служить надежной защитой укрывшимся за ним крестьянам от любой напасти, однако нападавшим, кто бы они ни были, удалось невероятное. Всюду, куда ни глянь, валялись выдернутые из земли колья, иные разбитые в щепы, иные переломленные пополам. Конан знал, что, даже несмотря на всю его необычайную физическую мощь, он едва ли сумел бы сделать что-либо подобное.

Жестом приказав своим спутникам удвоить осторожность, он тронул пятками коня, направляя его на главную улицу селения.

Нервы киммерийца были напряжены до предела. Всюду, за каждым углом, в каждом шорохе чудилась неведомая опасность. Однако пока вокруг царила тишина. Насколько он мог судить, в деревне не осталось ни души. Пустующие дома вдоль широкой дороги зияли раскрытыми ставнями и провалами дверей. Большая часть строений была нетронута, лишь где-то на задворках валил клубами густой черный дым, который и привлек внимание наемников, – должно быть, там занялся пожар.

Опытным, ко всему привычным взглядом киммериец мгновенно отметил две странности: куда ни кинь взгляд, окрест не было видно ни единого трупа, и лишь кое-где почерневшая, прибитая к земле пыль указывала, где пролилась кровь обреченных защитников деревни. А кроме того, как ни старался, он не мог заметить следов грабежа. Между тем, если на селение был совершен налет – будь то грабители, ищущие легкой поживы, или местный нобиль, затаивший зло на крестьян, эти следы непременно бросались бы в глаза. Привычки и тех и других были ведомы Конану лучше, чем кому бы то ни было: мародеры или вольная дружина не ушли бы без добычи, сколь бы скудной та ни была в нищей деревеньке на окраине королевства. Здесь же – осторожно, предусмотрительно обнажив меч, он подъехал к одному из домов и заглянул в окно, – все казалось совершенно нетронутым. Точно хозяева, невесть зачем прихватив всех домочадцев, домашний скот и даже птицу, попросту покинули родные места, не утруждая себя никаким скарбом. В это почти можно было поверить – если бы не частокол. Но, вспоминая чудовищную силу, что переломала, точно лучинки, огромные бревна, киммериец не мог сдержать дрожи. Его не оставляла мысль, что разгадка – если им суждено узнать ее – окажется куда более мрачной и отвратительной, чем все, что рисовало ему воображение.

Четверо наемников неспешно трусили следом за ним, такие же настороженные, готовые в любую минуту дать отпор грозящей опасности, как и их предводитель. Ехали молча, – лишь Невус ровным, невыразительным шепотом сыпал проклятиями, поминая все черное воинство, от Нергала, до Сета и Эрлика. Конан хотел было велеть ему заткнуться, но раздумал. Пусть отводит душу, коли это ему поможет. Лишь бы в бою рука не дрогнула…

Барх, еще один седовласый ветеран, опытный, закаленный в битвах, много чего повидавший на своем веку, указал на черное пятно у дороги.

– Парень, которого тут ранили, не мог далеко уйти. Столько крови потерять – это верная смерть.

Конан согласно кивнул.

– Вот и я так думаю. Но куда же тогда он подевался? Куда все они подевались, Эрлик их побери?!

Невус, выехавший чуть вперед, пожал плечами. Этот, если и чувствовал что-то неладное, не желал обременять себя излишними заботами. Беспокоиться – дело атамана; его работа – исполнять приказы. Двое других также молчали, озадаченно и слегка испуганно. Барх сплюнул под ноги коню.

– Нечисто тут дело, капитан. Надо бы уходить. Нутром чую – неладно здесь.

Один из наемников помоложе, офирец по прозвищу Жук (настоящего имени его никто не знал), презрительно хохотнул:

– Тебе бы за мамкину юбку держаться, Барх, а не Мечом махать. Каждой тени боишься! – Однако голос его звучал не слишком уверенно, и он явно старался придать себе бодрости, поднимая на смех приятеля. —

Отдохнуть же хотели… А тут тебе пустая деревня – живи не хочу! Небось, пошарить если, так и пожрать отыщется. Однако он не сделал и шагу от остальных, чтобы исполнить свое намерение, и Конан, дабы пресечь дальнейшее бахвальство, рявкнул зло:

– По сторонам смотрите лучше – а то как бы навек не наотдыхаться со стрелой в глотке!

Наемники с тревогой покосились на капитана. Им редко доводилось видеть его таким встревоженным, и они уже приучились бояться его гнева, хоть и непродолжительного, но неукротимого.

– Да я-то что… – примирительно пробормотал Жук. – Я только говорю, что в деревне, кажется, пусто. А жрать хочется так, что аж желудок к хребту прилип. Вон, чуете – мясом жареным потянуло…

И правда, порыв ветра донес до них чудесный, ни с чем не сравнимый, сладостный для усталого, оголодавшего путника, аромат готовящегося на углях жаркого. Вмиг позабыв об осторожности, наемники поскакали вперед.

Конан хотел было окликнуть их, – но и ему запах пищи на мгновение вскружил голову. Пахло так сказочно, восхитительно, что он не мог не пустить коня вскачь, следом за приятелями. А те уже что-то горланили во весь голос, Барх зычно хохотал, Жук, обернувшись, кричал, чтобы он поторапливался…

Лишь в последний момент осторожность возобладала, и варвар, обостренным чутьем своим ощутив неладное, заорал своим парням:

– Стойте!

Но они и без того уже застыли, как вкопанные, едва завернув за угол, на улицу, что вела к главной площади деревни. И когда Жук обернулся вновь, смуглое лицо офирца казалось почти серым, и губы шевелились беззвучно, и ни единого звука не слетало с них.

Киммериец подъехал ближе. И даже он, повидавший на своем веку множество такого, что могло бы любого обычного человека превратить в слюнявого, боящегося собственной тени идиота, замер при виде открывающегося зрелища, не в силах поверить собственным глазам.

– Кром всемогущий… – прошептал он чуть слышно. Площадь была полна трупов.

Их было много. Очень много. Должно быть, несколько сотен, ибо именно столько народу, вместе с детьми, женщинами, седыми старцами и взрослыми мужчинами, проживало в селении. И все они были здесь. Сложенные аккуратными штабелями вокруг трех гигантских костров, – отдельно мужчины, младенцы, старики, женщины… В багровых отсветах пламени Конан видел, что почти все они изуродованы, в крови, у многих не хватает рук или ног, или зияют на теле ужасные раны. Ужаснее же всего было видеть детей… но даже киммериец отвернулся поспешно, не в силах вынести подобного зрелища.

Отдельной грудой свалены были туши животных, – козы, коровы, даже собаки и птица. И Конан вновь поразился той невероятной силище, которой должен был обладать тот, кто сотворил все это. Но он не успел сказать об этом своим спутникам, ибо в тот самый момент Невус вдруг прошептал, дрогнувшей рукой указывая куда-то вперед:

– Митра милосердный! Смотрите, там, над костром… Они сперва не заметили этого, ибо уже сгущалась тьма.

И глаза их не желали видеть подобного, а мозг не в состоянии был воспринять такую картину. Но теперь – теперь они смотрели, не в силах отвести взор, точно прикованные цепями. Смотрели вперед, туда, где над дальним из костров, насаженное на грубый вертел, поджаривалось, шипя и скворча, испуская изумительное благоухание готовящегося на углях жаркого, тело человека. Жук захлебнулся. Его начало тошнить. Второй офирец, его приятель, немой Сабрий, перегнувшись с седла, последовал его примеру; более закаленные бойцы также с трудом удерживали позывы к рвоте.

– Мясом жареным потянуло… – со свистом втягивая сквозь зубы воздух, пробормотал Невус. – Да что же здесь творится такое, Нергал их всех разбери?!

Конан ничего не ответил. Несколько мгновений понадобилось ему, чтобы преодолеть дурноту, – и он всадил своей лошади пятки в бока, направив ее прямо к костру. Наемники что-то закричали ему сзади… он не слышал их. Даже связно думать он был не в состоянии – но этот человек над костром… видеть это было невозможно. Даже если несчастному уже ничем не поможешь, – киммериец не мог оставить его так. Во весь опор подлетев к огню – омерзительный запах крови и горелого мяса ударил ему в нос – он осадил испуганно храпящего, упирающегося скакуна, и ногой попытался свалить наземь чудовищный вертел. Тот не поддавался, и Конан, соскочив с седла, обеими руками обхватил вбитую в землю огромную рогатину, на которую тот опирался, – но в этот миг сзади донесся истошный, полный дикого ужаса, нечеловеческий крик. Конан обернулся рывком.

Кричал немой. Точнее – он мычал, из самых глубин существа своего исторгая утробный вопль, непохожий ни на что, слышанное варваром доселе. Тот был настолько поражен, что сперва даже не разглядел во тьме, что привело несчастного офирца в такое исступление; а, заметив, ринулся вперед, позабыв и о трупе над огнем, и о перепуганной, гарцующей среди огней лошади.

Когда-то он слышал о подобных чудовищах. На далеком севере обитали они, в стране ванов, или еще дальше, в ледяных горах, среди вечных снегов. Трольхами именовали их легенды. Трольхами трехглавыми. И сейчас один из них был перед ними.

Огромное, в два человеческих роста чудовище двигалось тяжело, опираясь невероятно длинными передними лапами о землю, помогая ими при ходьбе, и Конану это невольно напомнило огромных обезьян-людоедов, которых доводилось ему встречать на далеком юге. И в остальном, если не считать размеров, трольх походил на них: такое же мощное, поросшее клочковатой рыжей шерстью тело, те же кривые ноги, тот же злобный оскал… Вот только скалилась на него не одна, а одновременно целых три головы.

Были они гигантскими, каждая – с низким лбом и крохотными, глубоко посаженными глазками, горевшими красным в отблесках костра, с выдающейся вперед челюстью и выступающими обломанными клыками; головы эти на мощных коротких шеях, фыркая и всхрапывая, озирались во все стороны, и длинные желтые языки по очереди облизывали черные губы.

Но вот трольх заметил добычу. Одним прыжком он оказался рядом с остолбеневшими от ужаса наемниками. Мощные руки с острыми, с хороший кинжал длиной, когтями, сжались на шее у лошади Барха. Животное истошно заржало. Наемник потянулся было за мечом – но трольх дернул коня к себе, и он вылетел из седла и растянулся на земле. Чудовище же неторопливо, словно и не замечая суеты вокруг, подтащило упирающуюся всеми ногами лошадь и одним точным, уверенным движением переломило ей шею. С такой легкостью, как человек мог бы скрутить голову, к примеру, цыпленку…

Так же неспешно трольх отволок труп коня чуть в сторону, туда, где свалены были туши остальных животных – похоже, чудовище отличалось завидной методичностью, – и медленно, словно бы в предвкушении, обернулось к остальным наемникам. Видно было, что с этими невесть откуда взявшимися людьми трольх намеревается расправиться столь же хладнокровно и неумолимо, как с обитателями деревни…

И тогда Конан бросился вперед.

Он сделал это почти инстинктивно, не раздумывая, как делал многое в своей жизни, в чем позже раскаивался, упрекая себя за излишнюю горячность. Но эти горы окровавленных трупов, этот несчастный на костре, это пронзительное ржание убитой лошади, – он не мог этого вынести спокойно. Ярость, бесконтрольная, огненная, полыхнула в нем, затмевая рассудок.

– Ио-хааа-аа! – издал он воинственный клич киммерийцев и бросился на трольха сзади.

Тот, как видно, не заметил приближения противника, и атака киммерийца застала его врасплох. Острый меч, просвистев дугу в воздухе, полоснул его по лопатке… и истошный вопль, полный ненависти и боли, вырвался сразу из трех глоток.

Трольх развернулся к нему. Огромные руки протянулись к варвару, и тот едва успел отскочить прочь, так что когти лишь слегка зацепили сапог. Не давая чудовищу опомниться, едва приземлившись, Конан прыгнул вновь и нанес колющий удар сбоку. Трольх вновь зарычал, – однако варвар заметил в отчаянии, что ни первый, ни второй его удар, несмотря на то, что он вложил в них всю силу, не нанесли чудовищу особого вреда. Кожа его, загрубевшая, была подобна коре тысячелетнего дуба, а под ней был настоящий панцирь мускулов, – так что почти невозможно было достать клинком жизненно важные органы, и Конан понял, что может лишь разъярить чудовище мелкими порезами, но, если не найдет иного способа, никогда не сумеет расправиться с ним.

Он вновь увернулся от удара огромных лап, но уже с трудом. Чудовище было слишком велико, и размах более чем вдвое превосходил длину руки киммерийца, даже вместе с мечом. Силы были слишком неравны. И, тщетно попытавшись ударить трольха по одной из трех шей, Конан вынужден был вновь отступить.

– Нергал вас побери, дармоеды! – заорал он наемникам. – Да проснетесь вы наконец?

«Возможно, впятером им удастся одолеть чудище…» – мелькнула мысль.

Но, хотя бойцы его, очнувшись наконец от оцепенения, в которое повергло их появление чудовища, поспешили на помощь командиру, толку от них оказалось немного.

Жук с Невусом налетели на трольха сзади, размахивая мечами. Конан хотел крикнуть им, чтобы не тратили силы зря и били только в шею или по глазам, – но предупреждение его опоздало. Их удары лишь раздразнили чудовище, не причинив особого вреда, но когда в слепой ярости оно развернулось к обидчикам, у тех не осталось почти никаких шансов. Лошадь Невуса, заржав, взметнулась на дыбы… левой лапой трольх поймал ее за переднюю ногу и, не обращая внимания на удары копыт, дернул и переломил, точно щепку. Несчастное животное рухнуло оземь и забилось в судорогах, придавив собой всадника. Конан видел, что Невус еще жив – он отчаянно извивался, пытаясь выбраться на свободу, – но помощи от него ждать было нечего. Барх, сброшенный с коня еще ранее, до сих пор не пришел в себя. Так что это оставляло лишь Жука и Сабрия.

Но теперь лошади стали им только помехой. Верный скакун Жука успел увернуться от трольха, но теперь кони совершенно обезумели от ужаса и не слушались ни узды, ни хлыста. Киммериец видел, как всадники тщетно пытаются совладать с перепуганными животными. От них ему напрасно было бы ждать помощи.

Однако Конана это смутило не более чем на мгновение. Ему столько раз приходилось в одиночку идти в бой с самыми грозными противниками, что он давно привык рассчитывать лишь на свои силы и не ждать никогда помощи со стороны. Стоит только положиться на кого-то, как ты пропал. Неминуемо утратишь бдительность, оступишься, а того, кто должен был подстраховать, именно в этот миг не окажется рядом… вот и пиши пропало. И потому, осознав, что остался с трольхом один на один, Конан, вместо отчаяния, испытал лишь мстительную, злую радость, упоение битвой истинного берсерка. То была его стихия, и он знал, что победит.

Развернувшись, северянин с криком побежал назад, к кострам, увлекая за собой чудовище. Трольх последовал за ним, тяжело ступая, так, что от шагов его шел гул по земле. Но когда он настиг человека, тот был уже во всеоружии.

Костер, разведенный трольхом (должно быть, благодаря трем головам, он все же соображал несколько лучше, чем простое животное), был сложен из огромных поленьев, в которых Конан без труда узнал обломки частокола. И теперь, когда огромное чудовище, вытягивая вперед лапы с топорщащимися, точно десяток кинжалов, когтями, приблизилось к нему, он поднырнул вниз и, ухватив в прыжке огромную головню, ткнул горящим концом прямо в живот трольху.

Тот завопил так истошно-пронзительно, что у киммерийца невольно заложило уши, но, не обращая внимания на судорожно молотящие воздух лапы, мелькавшие перед самым лицом его – так что лишь невероятная ловкость и подвижность спасали от гибели – боец сделал еще один выпад. На сей раз удар пришелся по глазам правой головы. И новый яростный вопль сотряс густую ночь, застывшую над миром.

Ударом лапы у Конана вышибло из рук факел. Когти задели его запястье, глубоко вспоров кожу, но он даже не заметил этого. Безумие битвы овладело им – то самое невероятное состояние, когда воину кажется, будто само время замедлило бег, движения противника делаются тягучими и предсказуемыми, и каждый шаг его известен наперед, точно в прекрасном, полном глубинного смысла танце. Ничто тогда не может повредить берсерку, ничто не может причинить ему вреда, и нет такой силы, что способна заставить его отступить… Не глядя ухватив новую головню из костра, не обращая внимания на языки пламени, жадно лизнувшие кулак, Конан вновь перешел в наступление.

Он знал, что так будет. Что в руках у него окажется совершенное оружие, которое и требовалось ему сейчас – Длинный, остро отточенный кол, подобный тому, на который насадил трольх несчастного над огнем. В этом был смысл. Была высшая справедливость.

Взмахнув полыхающим факелом прямо перед двумя уцелевшими мордами чудовища, киммериец вновь заставил того отступить. Он уже научил трольха бояться огня, и теперь тот даже не пытался сражаться, лишь оглашал хриплым воем окрестности, отчаянно, не глядя бил по воздуху лапами и отступал… отступал…

Незаметно, ловко орудуя полыхающей головней, Конан заставил чудовище описать круг. И вот уже оно стояло спиной к костру. Еще выпад – и, отпрыгнув, трольх угодил прямо на середину огненного круга. Омерзительное зловоние паленой шерсти заполнило все вокруг. Монстр попытался выскочить из огня, но в этот миг Конан вновь нанес удар. Не удержавшись, трольх рухнул прямо в костер.

В тот же миг киммериец, не думая об опасности, вскочил ему на грудь. Огромные руки взметнулись, но было поздно. С оглушительным хрустом заостренный кол вошел меж ребер чудовища. Конан с силой налег на огромное копье, вонзая его все глубже и глубже, пока не почувствовал, что острие его дошло до самого сердца. И, дернувшись в последний раз, трехглавый трольх затих под ним.

Конан спрыгнул на землю и двинулся к своим спутникам; ноги его дрожали. Наемники не сводили с него глаз, точно не их капитан и предводитель, с которым столько раз они делили воду и хлеб и ночевали у одного костра, шел им навстречу, но некое существо иного порядка, полубог или демон, перед которым возможно было лишь трепетать, испуганно опуская глаза. Киммериец обвел их тяжелым взглядом.

– Вам бы детей в люльке качать, – сплюнул он презрительно. – Вояки… – И, свистом подозвав свою лошадь, вскочил в седло. – С завтрашнего дня буду гонять вас, пока не спущу лишний жир, иначе проку не будет! А теперь давайте-ка убираться отсюда!

Пристыженные, наемники оседлали по двое уцелевших лошадей – Жук с Невусом, и Сабрий с Бархом – и последовали за своим капитаном. Отъехав на пару шагов, Конан остановился и обернулся, дожидаясь. В конце концов, они были его отрядом. И он отвечал за них.

ОБРАЗ БЫЛОГО

Гроза прекратилась так же внезапно, как и началась – глухие перекаты грома, далекие зарницы и крупный косой дождь недолго питали взопревшую аквилонскую землю, – и на Охотничий двор осторожно потянулись вельможи, а за ними последовал простой люд. Крикливые арлекины быстро наверстали упущенное, заставив рыдать от смеха изрядно подогретых вином зрителей, а челядинцы вновь запалили огненные фейерверки, – карнавал восстанавливал свои силы, словно ящерица хвост, оторванный сорванцом.

Но Валерию не хотелось продолжать разговор с Троцеро в маскарадной сутолоке, где на них то и дело налетали хохочущие хороводы и сновали вокруг снулые слуги в светлом, разнося яблочный сидр со льдом, звенела музыка, фыркали и шипели фонтаны шутих.

Валерий пригласил графа к себе, и они ушли, никем не замеченные.

Принцу Шамарскому во дворце отведены были покои в Алых Палатах, – небольшие, состоящие всего только из спальни, кабинета и двух гостиных, – далеко не столь роскошные, как, скажем, апартаменты Нумедидеса, однако Валерий был даже рад этому, довольный сравнительной уединенностью своего жилища, коей не так легко было достичь, обитая во дворце.

Основные же, парадные чертоги нагоняли на него тоску: не радовали взор ни бесконечные коридоры дворца, прямые, извилистые, кольцеобразные, выходящие в сумрачные галереи и лоджии, такие безлюдные, что, казалось, они населены призраками; ни просторные гостиные с огромными каминами, где пузырилась смола на поленьях и пахло зимой; ни светлые залы, похожие на хрустальные стигийские кубы; ни темные, мореного дерева стены библиотеки, шуршащие шелковистыми шторами; ни мерцающие металлом оружейные; ни желтые, красные, белые и смарагдовые столовые, обитые кхитайскими шпалерами с узорами, словно навеянными полуденным сном в фарфоровом павильоне. Привыкший к скромному уюту родового гнезда, принц Шамара чурался простора и навязчивой роскоши Тарантии.

Никто не встретился им на пути, лишь у входа в покои Валерия стояли два охранника в одеждах Антуйского Дома, – опытный воин не слишком доверял Черным Драконам, считая, что личная гвардия его венценосного дядюшки больше годится для праздничных парадов, чем для кровавого боя, и потому предпочитал иметь небольшой эскорт шамарцев, которых лично отобрал из числа ветеранов офирских войн.

Завидев своего повелителя, часовые опустили алебарды и склонили головы в знак приветствия. Валерий кивнул им в ответ и отворил тяжелую резную дверь, пропуская вперед Троцеро.

Они прошли в небольшую гостиную, – наименее парадную из двух, – где, несмотря на теплую ночь, был разложен камин, и принц любезным жестом пригласил Троцеро занять место в предназначенном для почетных гостей громоздком кресле на крепких львиных лапах, с прямой спинкой и подлокотниками, украшенных волютами; сам же, подойдя к изящному дрессуару аргосской работы, наполнил два кубка шамарской медовухой из кувшина, предусмотрительно наполненного слугами в ожидании господина.

– Я полагаю, граф, вы не откажетесь от доброго напитка, который лучше всего делают в нашей провинции, – сказал он, протягивая графу кубок. – Возможно, он и не столь изыскан, как знаменитые пуантенские вина, но зато превосходит их в крепости.

Троцеро одобрительно усмехнулся в седеющие усы.

– Приятно, когда молодежь чтит традиции и край отцов. Что до меня, то самое кислое вино Ларочена мне милее любого нектара тарантийских погребов. Только сок виноградной лозы, что взросла под родным солнцем, и способен еще разогнать холод в жилах и заставить позабыть про старость…

– Вам рано говорить о старости, – улыбнулся Валерий, – Не зря говорят, что вы не только лучший наездник в Аквилонии, но и лучший фехтовальщик. Достаточно послушать вашего друга Просперо – он рассказывал как-то, что однажды вам удалось расправиться с пятью головорезами одновременно и самому остаться невредимым. Вот пример, который многим стоило бы взять за образец для подражания!

В глазах пуантенского владетеля промелькнула грусть, он встал и подошел к очагу, любуясь деревянными статуэтками на каминной полке, что Валерий вырезал в часы досуга из душистой липовой древесины. Конечно, умение его сильно уступало искусству опытного краснодеревщика, который мог из небольшого бруска выточить сцену битвы, где две дюжины рыцарей на конях сражались с таким же числом врагов, причем у каждого человечка читалось особое выражение на лице и были в точности воспроизведены все подробности, вплоть до кистей на конском чепраке или адаманта на рукояти кинжала, – и все же каждая фигурка, выходившая из-под трудолюбивого резца принца, несмотря на свои малые, не более ладони, размеры, имела явное портретное сходство со своим прототипом и несла отпечаток отношения художника. Чувства и страсти принца были выставлены здесь напоказ с опасной небрежностью.

Троцеро повертел в руках деревянную фигурку Нумедидеса, дивясь сходству портрета с тучным, капризным принцем; щелкнул по завитым локонам Феспия; задумчиво тронул осанистое изваяние короля Вилера и задержался взглядом на парном изображении Орантиса графа Антуйского и некоей женщины без лица, в которой лишь по парадному платью и короне можно было признать Фредегонду, покойную мать Валерия.

– Ты весьма преуспел в этом непростом искусстве, – одобрительно заметил он. – …Хотя иные, возможно, и сочли бы его неподобающим твоему высокому сану. – И, заметив, что принц собрался было возразить, махнул пренебрежительно рукой, показывая, что отнюдь не разделяет столь нелепых предрассудков. – Однако скажи, почему ты не стал изображать прекрасных черт своей матери на портрете?

Валерий вздохнул, отпивая из бокала медовухи.

– Резец мой оказался бессилен запечатлеть в дереве то, что не удержала память. Ведь мне не исполнилось и восьми зим, когда ее унесло наводнение, принесшее столько бед всему Шамару. Дымка времени затуманила дорогой сердцу облик обоих родителей, – однако если черты отца мне удалось скопировать с парадных портретов, то изображений матери отыскать так и не удалось.

Прищурившись, Троцеро внимательно всматривался в гладкий лик Фредегонды, точно силясь обнаружить какой-то намек на миндалевидные глаза, прямой тонкий нос, полные губы и высокие скулы, что некогда преисполняли душу благоговейного трепета, однако стареющая память упорно отказывалась заполнять прекрасными чертами лакированную поверхность деревянного истукана. Он посмотрел на Валерия, пытаясь отыскать сходство с матерью, но принц Шамарский явственно унаследовал черты Антуйского Дома, и внешне ничто не роднило его с покойной королевой. Он был высок, худощав и узкогруд; длинные чувствительные пальцы с овальными ногтями скорее годились для того, чтобы пощипывать струны лютни, чем держать тяжелый боевой клинок с обмотанной сыромятными ремнями рукоятью, – однако бесчисленные белесые шрамики на тыльной стороне ладоней, загрубевшие, некогда сбитые до мяса костяшки пальцев и сухая, потрескавшаяся кожа говорили об обратном. Троцеро покачал головой в такт своим мыслям – да, судьба и впрямь бывает подчас жестока и неразумна, превращая философа в воина, артиста в царедворца, губя природные задатки и все же не достигая своих целей.

Лицо Валерия также опровергало все то, о чем шушукались бесчисленные дворцовые кумушки, когда принц проходил мимо них своей торопливой, неуверенной походкой. Его узкое вытянутое лицо напоминало лики мучеников-митрианцев на старинных гобеленах: длинные жесткие волосы цвета выгоревшей соломы, блеклые, туманные, чуть навыкате глаза, тонкий безвольный рот и прямой заостренный нос. Весь облик шамарского принца говорил о натуре нервной, неуравновешенной, способной на непредсказуемые поступки.

Валерий перехватил взгляд Троцеро и отвел глаза: он не выносил, когда его разглядывали вот так, бесцеремонно и оценивающе, точно опасался нелестных суждений, что может вынести о нем другой человек.

– Вы, кажется, говорили о королеве, граф? – спросил он, лишь бы прервать затянувшееся молчание.

Троцеро замялся, прежде чем ответить, и колебания его не ускользнули от принца. Он насторожился, сам не зная, что опасается услышать.

– Все дело в том, Валерий, что твоя мать намеренно отказывалась позировать резчикам и живописцам, и, поверь, у нее были на то причины.

– Причины – но какие же? – Валерий был поражен. – Чего она могла бояться? Ей грозила опасность? – И, словно осознав, что подобный взрыв эмоций может вызвать недоумение пуантенца, понизил голос и пояснил уже спокойно: – Я слишком мало знаю о своих родителях, граф, и всегда страдал от этого. Мне кажется, в их жизни была какая-то тайна. Но Митра призвал их в свои чертоги, когда я был еще слишком мал, чтобы что-то понимать, и лишь смутные подозрения терзают мою душу с тех пор, не находя выхода. После же их кончины мне не с кем было поговорить об этом – в Тарантии не слишком-то охочи до подобных разговоров. Даже король никогда не вспоминает сестру, словно ее и не было на свете… – Губы его скривила горькая усмешка, но затем он неуверенно взглянул на Троцеро. – Сказать по правде, граф, именно поэтому я решился отнять у вас столько времени сегодня: я надеялся, может быть, вы сумеете развеять мрак тайны над этой историей. Вы ведь были дружны с ними обоими… Говорят, отец умер у вас на руках… Расскажите все, что вы помните о них, и клянусь Митрой, граф, я не забуду вашей доброты! На лицо Троцеро легла тень.

– Это старая печальная история, Валерий. И я боюсь, после того, как ты выслушаешь ее, ты не будешь говорить о доброте с моей стороны. Прошло почти тридцать зим, но до сих пор я порой не сплю ночами, вспоминая то, что давно пора предать забвению.

Не в силах больше сдерживаться, Валерий вскочил с места, и его огромная тень от пламени камина заметалась по выцветшим шпалерам.

– Я хочу знать правду, граф, какой бы она ни была! При этих словах его Троцеро как-то разом обмяк, плечи его поникли, но в глазах читалась печальная решимость.

– Хорошо. Я всегда знал, что рано или поздно час этот придет, хотя и надеялся, что не доживу до него – однако дал клятву светлому Митре, что расскажу тебе все, как было, ничего не утаивая. Даже если после этого ты навсегда перестанешь считать меня своим другом… Однако запасись терпением, мой принц, ибо слушать придется долго.

Слегка встревоженный столь мрачным началом, Валерий вновь опустился в кресло. Смутные опасения таились в душе его, и отчасти, сам не зная почему, он уже не Рад был, что затеял весь этот разговор, – однако возбуждение при мысли, что нашелся наконец человек, готовый отдернуть для него завесу прошлого, оказалось сильнее, и он приготовился внимать пуантенцу.

«Ты, конечно, знаешь, Валерий, – начал Троцеро неспешно, считая, как видно, что, подобно летописцам прошлого, должен вернуться к самому началу времен, дабы достойно описать настоящее, – …что Пуантен – совсем небольшая провинция. С юга она граничит с Зингарой и Аргосом, с севера – с Таураном и Боссонскими Топями, с запада же ее омывают воды реки Хорот, что разделяют Шамар и Центральную Аквилонию. Я унаследовал престол Пуантена после смерти отца, герцога Антуания Тулушского, который умер от ран в Год Вепря, восьмидесятый от Восшествия Митры. В наследство мне достался разоренный край, изможденный бесконечными войнами с Аквилонией, раздираемый дворянскими распрями, где постоянный недород обрекал крестьян на нищету, а отсутствие единой веры, – ибо северные земли поклонялись Митре, а южные приносили жертвы Асуре, – грозило обернуться кровавой резней.

Я родился слабым младенцем, настолько хилым, что не мог даже сосать грудь кормилицы, – меня поили из рожка разведенным козьим молоком; и по жестокому закону, который свято соблюдался в наших краях, должен был быть брошен в лесу на съедение волкам, ибо в Пуантене исстари превыше всего почиталась крепость и сила воинов, и немощным и больным там не было места. Однако отец мой в ту пору был уже слишком стар и боялся не дождаться новых наследников, и потому я уцелел, – хотя впоследствии не раз вынужден был доказывать свое право на Тулушский престол.

С младых ногтей меня приучали рассчитывать только на себя и достигать цели, не считаясь со средствами. Отец скончался, когда мне было восемь зим, и все отрочество мое омрачено было зловонием дворцовых интриг, ибо вскоре моя мать, ставшая регентшей Пуантена, приблизила к себе коварного маркграфа Алоизо, выходца из Зингары. Тот жаждал моей смерти, чтобы затем, женившись на матери, сделаться правителем края, – мать же моя, женщина властолюбивая и холодная, также видела в сыне лишь преграду на пути к трону, и хотя сама не подняла бы руку на единственного отпрыска, однако и не помышляла защитить меня от козней фаворита, так что уцелел я лишь чудом и милостью Митры. Никогда не забуду, однако, как каждую ночь ложился спать с чувством, что уже не увижу света дня… Единственным спасением были поездки в Аквилонию с посольством, куда я отправлялся так часто, как только мог, и там, при дворе, встретил я девушку, к которой привязался со всем пылом юности, и которая, к моей радости, отвечала мне взаимностью. То была юная принцесса Мелани, дочь короля Хагена. О любви нашей, однако, вскорости донесли государю, – боюсь, и здесь не обошлось без Алоизо, – и Хаген, которому наш союз казался нежеланным и опасным, поспешил отправить дочь в отдаленную провинцию Аквилонии. Мы оба были безутешны, и, несмотря на все пылкие клятвы, что она мне давала, сердце мое разрывалось от боли.

И все же Митра даровал мне стойкость. Через восемь зим я достиг возраста мужчины и занял престол, принадлежащий мне по праву. Для этого, однако, прежде пришлось отравить ненавистного Алоизо – все вокруг сочли, что его покарал Пресветлый, – но я и по сей день не раскаиваюсь в этом поступке. Одна лишь мать обвиняла меня в убийстве, – но ее я повелел заточить в горный монастырь, ибо в те дни сердце мое не ведало жалости. Опираясь на военачальников, что были преданы моему отцу, железной дланью я навел порядок в стране – искоренил скверну культа Асуры, заставил вассалов почитать своего сюзерена, заключал мир с Аргосом и Зингарой. Положение в стране понемногу стало выправляться, наладилась торговля с соседями, и лишь могущественная Аквилония терзала мое маленькое королевство, как хищная пантера терзает оленя. Монарх Хаген не желал мира, – мир для него был возможен лишь в тот день, когда он прибьет свой щит на вратах Тулуша.

Но, слава Митре, – прости, что я говорю так о твоем предке, – Хаген почил в бозе, и Аквилония разделилась натрое. Это было на руку Пуантену, ибо каждой из провинций в отдельности нам не стоило труда противостоять, – до тех пор, пока они бы не объединились.

В ту пору наместником Шамара был твой отец, Орантис Антуйский, достойный нобиль, отважный, честный и справедливый. Его государство было первым из аквилонской триады, с кем мы заключили перемирие. Я стал частенько гостить в аквилонской столице и наконец удостоился чести быть представленным королеве Фредегонде. Когда я, после почтительного поклона, поднял глаза на супругу светлейшего герцога, то обомлел – передо мной стояла Мелани, моя Мелани, которая после вступления в брак и коронации приняла, как велит обычай, новое имя, данное ей жрецами Митры.

Она тоже узнала меня, но не подала виду. Потом я, улучив момент, встретился с ней в тайной комнате Шамарского дворца – ее слезы и объятья лучше всяких слов доказали, что она по-прежнему любит меня. Однако Хаген устроил ее брак с Антуйским герцогом, и у нее не достало сил противиться воле отца, хотя о чувствах в этом союзе – прости за откровенность, Валерий, – не могло быть и речи. Я был в отчаянии, сердце мое разрывалось на части – я был без ума от Мелани-Фредегонды, но долг гостеприимства и политические соображения заставляли меня подавлять мою страсть и стараться держаться подальше от королевы Шамара.

Но мы продолжали тайно встречаться, не в силах погасить жар сердец. Мелани, ибо для меня она навсегда останется Мелани, безраздельно царствовала в моей душе. Но мы оба понимали, что так дальше продолжаться не может – наша тайна могла открыться в любой момент, и тогда… страшно подумать, что могло бы случиться тогда. В один вечер Мелани была возбуждена более обычного. В ответ на мои расспросы она призналась, вся в слезах, что согрешила перед Митрой и передо мной, обратившись к колдуну, о котором ей рассказал брат, маркграф Серьен Гандерландский, гостивший в ту пору в Шамаре. Маркграф возглавлял полусветское, полумитрианское сообщество, чьей целью было истреблять клевретов Тьмы на просторах солнечной Аквилонии. Мелани, чьи сердечные порывы порой оказывались сильнее всех доводов рассудка, тайком пробралась к колдуну и предупредила его о готовящейся над ним расправе. В благодарность, тот научил ее неким заклинаниям, что должны были избавить ее от наваждения любви ко мне. Бедняжка полагала, что тем самым она отдала свою душу Сету, но она не в силах была более разрываться между мной и законным супругом.

Прознав о ее „вероломстве“, как назвал это Серьен, охотник за колдунами пришел в ярость и в сердцах рассказал Орантису Антуйскому, что жена его якобы вступила в сношение с силами Тьмы. Герцог, разумеется, не поверил нелепым обвинениям, разразился грандиозный скандал, и разгневанный Серьен удалился в свое королевство. Не минуло и двух лун, как он скончался от разрыва сердца. Поговаривали, впрочем, что не обошлось там без чернокнижия. Возможно, это отомстил непримиримому маркграфу один из тех, кого он преследовал с таким ожесточением…

Однако отъезд Серьена Гандерландского не принес нам облегчения. Не знаю, помогли ли заклятья колдуна, или это сама жизнь сыграла с нами злую шутку, однако Мелани резко охладела ко мне. Она избегала моего общества, подолгу не выходила из своих покоев и, как я впоследствии узнал, не на шутку увлеклась черной магией.

Сердце мое разрывалось на части, хотя рассудком я понимал, что разрыв наш необходим, ибо моя с Мелани любовь не имеет права на существование. Никто из нас – и тебе, Валерий, известно это не хуже, чем кому бы то ни было – по долгу рождения не волен жить сообразно своим желаниям. И все же томление безответной страсти испепеляло душу, и порой мне казалось, я лишаюсь рассудка.

Я уехал из Шамара… правильнее будет сказать – я бежал оттуда, как дикий зверь. Восемь лун я провел в добровольном заточении, никому не показываясь на глаза. Все государственные дела вели за меня доверенные вельможи. Вскоре я узнал, что у королевы родился сын, его назвали Валерий, и поверь мне, мой принц, я искренне желал счастья этой достойной семье и, Митра свидетель, сделал все, чтобы не мешать этому счастью. И наконец, спустя год или два, отважился вновь посетить Шамар, дабы удостовериться, что полностью излечился от пагубной страсти.

Когда я вновь предстал пред светлые очи королевы, то понял, что прошедшие зимы лишь укрепили мою любовь. Мне удалось увидеться с Фредегондой наедине, однако не о любви был наш разговор. В порыве откровенности она поведала мне вещи, которые мой разум и по сей день не в силах вместить в себя. Я дал королеве клятву, что никогда, покуда смерть не вырвет ее из подлунного мира, не открою ее тайну ни одной живой душе, и потому, мой принц, я ничего не скажу тебе об этом. Ты скажешь, что твоя мать погибла. Что ж, пусть это так, но я не присутствовал при ее смерти, а посему не вправе нарушить данное ей обещание, ибо в час своей кончины она не дала мне позволения сломать печать молчания, наложенную на мои уста. Скажу только то, что после той ночи я совсем помешался с горя и одно время даже помышлял убить Орантиса Антуйского, в надежде, что после его гибели мы сможем соединиться с моей возлюбленной. В порыве отчаяния я рассказал ей о своих планах, но она запретила мне даже думать об этом, пригрозив, что если я решусь на такое злодейство, она отомстит мне страшной карой. В ту пору, все лучшие силы Аквилонии объединились, чтобы дать отпор воинственным киммерийцам, посягнувшим на наши северные границы, и защитить форт Венариум, недавно возведенный нашими доблестными пионерами. Мы должны были встретиться там с герцогом, и я хотел после штурма вызвать его на дуэль, дабы кровью его или своей разомкнуть порочный круг.

Но мне не дано было привести свой замысел в исполнение, ибо отец твой пал, защищая Венариум. А перед той страшной ночью герцог поделился со мной своей горестью: он потерял или у него похитили фамильный оберег – изображение Пресветлого. Этот талисман, который, как ты знаешь, выкован был еще при валузийском короле Кулле, дарует своему владельцу неуязвимость в бою, – его не может поразить металл, будь то железо, бронза или медь, или даже золото, серебро и платина. Злые языки говорили, что всем своим многочисленным победам на поле брани Орантис Антуйский обязан магии амулета. Я не верю этому: герцог был отважен, как тауранский тур, которому неведомо чувство страха. Его ничуть не пугало то, что придется идти завтра в бой без защиты талисмана, – и все же, с той самой минуты, как он обнаружил пропажу, его терзали дурные предчувствия. А ты сам знаешь, Валерий, как суеверны бывают воины… И оказалось, страхи его были не напрасны. Твой отец, принц, пал от арбалетной стрелы, которая пробила его сердце.

Ты прав, он испустил последнее дыхание у меня на руках. И потому мне известны вещи, которые я не открыл никому, но с того давнего дня они ни на миг не перестают терзать меня. Прежде всего, герцог был убит выстрелом в спину, а зная его, как знал я, нельзя допустить и мысли, чтобы сей отважный воин повернулся спиной к неприятелю. Во-вторых, само оружие – арбалет. Никто никогда не слыхал, чтобы киммерийцы пользовались ими; всем, кто когда-либо сталкивался с этими воинственными племенами, известно, что они предпочитают мечи и луки. И наконец, сама стрела. Мало того, что наконечник болта был из обсидиана, а не из меди, что само по себе, по меньшей мере, необычно, но еще и оперение было трехцветным – черным, пурпурным и зеленым. Черный же, по древнему обычаю, означает исполненную месть.

Все это наводит на мысль, что кто-то заранее задумал убийство твоего отца, Валерий, и хладнокровно осуществил его, пользуясь сумятицей сражения. И этот кто-то не знал, что у Орантиса нет амулета, иначе зачем утруждать себя в прилаживании обсидианового наконечника на арбалетный болт, когда проще воспользоваться обычной стрелой.

Много позже я перерыл бесчисленное количество манускриптов по геральдике, пытаясь отыскать того, на чьем щите сочетались бы зелень с пурпуром, но тщетно – они не принадлежали ни одному из аквилонских Домов. Мои надежды отыскать убийцу не увенчались успехом, и мне оставалось лишь возносить молитвы Богу Солнечной Справедливости, дабы тот достойно покарал злодея.

Но более всего, мой принц, меня печалит то, что твоя достойная мать, сохрани Митра ее душу, захлебываясь в бурных водах Тайбора, должно быть, до последнего мгновения проклинала мое имя, ибо была уверена, что именно я повинен в смерти герцога. Ибо, когда я предстал перед ее светлые очи, весь в дорожной пыли, еще не смыв кровь венарийского побоища, дабы сообщить о кончине ее доблестного супруга, она первым делом устремилась к потайному кипарисовому ларцу, дабы удостовериться в справедливости моих слов. Но – о, ужас! – талисман был на месте. Она показала мне эту удивительную вещицу – золотой солнечный диск, окаймленный попеременно искривленными и прямыми лучами. После чего, задыхаясь от гнева, вскричала, что должно быть, герцог, проведав о моих грязных замыслах, умышленно не стал брать с собой священную реликвию, ища смерти на поле битвы. Да простит меня Митра, большей нелепости трудно было и вообразить, но кому под силу спорить с разъяренной женщиной…

Она велела мне убираться прочь и больше никогда не осквернять ее взор своим присутствием. А когда я покинул Антуйский Дом, в вечерней темноте меня поджидали пятеро… Я принял неравный бой, в каждый удар клинка вкладывая всю ярость, боль и отчаяние, которыми была наполнена моя душа. Я убил всех, хотя порой и жалею о том. Лучше мне было пасть тогда на пыльные камни мостовой. Ведь до сих пор истина сокрыта от меня, но одно я знаю точно – проклинать следует не меня, но того подлого предателя, чья черная рука лишила герцога его святыни и спустила предательскую стрелу боевого арбалета…»

Последние слова отзвучали в сумраке гостиной, замерли, опустившись в полумрак, мягко и раздумчиво, подобно кружащимся осенним листьям, ложащимся на пожелтевший мох. Граф Пуантенский замер, ожидая реакции принца на свой рассказ, ожидая принять хулу и попреки стойко и с достоинством… однако Валерий Шамарский молчал, а когда наконец поднял голову, в глазах его читалась неподдельная мука.

– Прошу вас, граф… Оставьте меня одного. – Голос его был почти неузнаваем.

Троцеро согласно кивнул, с усталостью, порожденной не только нынешней ночью, но бесконечной чередой подобных ночей, мучительных и бессонных, полных страданий и запоздалых сожалений..

– Я понимаю твои чувства, мой принц. Вспомни, о чем предупреждал тебя, прежде чем начать рассказ. Увы, я оказался прав. И теперь моя откровенность уничтожит нашу приязнь, как ржа разъедает железо, ибо, я вижу, ты также счел, что я повинен в гибели твоих родителей. Клянусь тебе, принц, Митрой Пресветлым клянусь, что это не так. И никто, Валерий, слышишь – никто не вправе судить меня, даже ты, ибо вся моя жизнь после этого стала бесконечным искуплением вины перед Фредегондой и Орантисом.

Граф облачился в подшлемник, и гордой походкой, расправив плечи, прошествовал к двери. Перед тем как уйти, он обернулся в последний раз.

– Там, на карнавале, ты спрашивал, почему я присоединил Пуантен к Аквилонии, нарушив заветы предков и пойдя вопреки воле двора и вассалов… Так знай же, принц: я это сделал потому, что поклялся твоей матери – она, как никто другой, желала процветания нашей державе. И именно потому вручила, после смерти мужа, свой скипетр Вилеру, отказавшись ради блага Аквилонии от благ и привилегий сана. Возможно, она чувствовала, что жить ей осталось недолго… Как бы то ни было, разве мог я сделать меньше, когда пример Мелани стоял у меня перед глазами?! И теперь я говорю тебе прощай, мой принц. Совесть моя чиста, ибо я открыл тебе все…

Дверь бесшумно затворилась за графом, и Валерий в бессилии рухнул на кресло, подтягивая к себе кувшин с медовухой.

Единственной мечтой его сейчас было утонуть в хмельном забытьи, стереть из памяти воспоминания, что, сам того не ведая, растревожил пуантенский вельможа. Вещи, почти забытые за давностью лет, – Митра! сколько ему было тогда? Семь? Восемь зим? – медленно всплывали на поверхность сознания, подобно мутным пластам болотного ила.

«Нуми, пойдем охотиться на верволъфа… Пойдем, Нуми, мы же рыцари и должны совершить подвиг… Пойдем, Нуми…»

Валерий поднял кубок, надеясь, что последние капли драгоценной влаги упадут в его иссушенное, несмотря на второй кувшин вина, горло. Но потир был сух, как солончаки Хаурана, и Валерий в ярости грохнул тяжелой серебряной посудиной о стену. Кубок зазвенел и, отскочив, покатился по мозаичному полу. Дверь осторожно отворилась, и внутрь просунулось усатое лицо стражника:

– Все в порядке, мой господин?

– Все в порядке! – рявкнул принц. – Разве ты не видишь, ублюдок Нергала – все в порядке! Пошел вон, пока я не расшиб твою дурацкую башку!

На лице караульного отразилось неподдельное изумление – Валерий был известен как человек выдержанный и вежливый со всеми, до последних челядинцев. Что ж, У господина, видно, плохое настроение. И он аккуратно притворил дверь, стараясь, чтобы она не скрипнула ненароком.

Валерий подошел к окну. Снаружи светало – серые предрассветные сумерки затопили Охотничий двор, где теплились еще останки ночного пиршества. Принц окинул взором темный силуэт замка, высокие дымоходы, разрезающие просыпающееся небо, и ощутил слепую безысходность от того, что не мог как все наслаждаться бесхитростными радостями бытия, словно что-то в нем перегорело, сломалось – и он вынужден всей жизнью своей замаливать тот грех, который совершил так давно, что память уже не могла удержать всех деталей…

«Нуми, пойдем охотиться на вервольфа… Пойдем, Нуми, ну что ты боишься… Пойдем, Нуми… Мы возьмем мечи и кинжалы, и остроги, и рогатины, а еще мы возьмем… Но это тайна, Нуми, поклянись, что никому не скажешь…»

Валерий обхватил голову руками и зарыдал.

«А если вервольф нас укусит?»

«Не укусит, мы защитимся от него».

«Как?»

«А мы возьмем у моего отца волшебный талисман. Тот, кто его носит, с тем ничего не может случиться. Потому что он волшебный…»

«Как же ты возьмешь талисман, Валь? Он наверняка прячет его в потайном месте!»

«Не беспокойся, Нуми. Я видел, как матушка доставала его из ларца. Мы возьмем его потихоньку, а потом положим на место. Никто ничего не заметит…»

Никто ничего не заметит.

Никто.

Вот уже двадцать пять зим..

ОБРАЗ ТАЛИСМАНА

Весной, когда разливается бурный Тайбор, вода покрывает луговые поймы и так щедро насыщает влагой плодородную почву, что уже через несколько лун дремучие заросли огромных, в рост человека, трав расписывают шамарские просторы всеми мыслимыми оттенками зеленого. В это время года, кажется, нет других цветов – куда ни брось зрак, салатные, фисташковые, смарагдовые и малахитовые оттенки зелени даруют отдохновение глазу, укрепляют веру в вечное блаженство.

Лишь алые всполохи фламинго, в изобилии гнездящихся тут, да переливчатое оперенье диких селезней нарушают одноцветие этого благословенного края. Когда поднимается ветер и по былью пробегают волны, чудится, будто перед тобой бескрайнее муравное море, что катит свои зеленые душистые валы туда, где за зыбкую черту окоема нисходит под вечер багровая колесница Митры.

Герцог Антуйский со своей супругой Фредегондой любили проводить лето в Валензе, в родовом поместье, предпочитая тишь этого отдаленного уголка Шамара бесконечной столичной суете. Царственная чета развлекалась охотой, верховыми прогулками, но это быстро наскучило взбалмошной прелестнице, и она захотела выстроить в глухой части придворцового парка настоящую деревушку с мельницей, сыроварней, голубятней и овчарней. Вскоре все было готово, и вот уже черепичные крыши уютных домиков, увитых плющом, умиротворяли небесный взор владычицы Шамара. Она полюбила приезжать сюда, чтобы погладить чистых беленьких барашков, украшенных бантиками и колокольчиками, задумчиво понаблюдать за вращением тяжелого колеса водяной мельницы, перекинуться несколькими словами с румяными подстриженными крестьянами, вывезенными на лето для княжеской потехи из окрестных сел, и вкусить прочих прелестей бесхитростной и такой приятной сельской жизни.

Валерий, а в ту пору просто Валь – ему едва минуло восемь зим – постоянно бегал в деревушку, которую его мать нарекла Пайсония, что на шамарском патуа означало «тишайший уголок», вместе со своим кузеном Нуми, сыном Серьена Гандерландского и Госвинты, гостившим в летней резиденции Антуйского Дома. Частенько за ними увязывался и Жамес, придворный ювелир и художник, чудаковатый, вечно растрепанный старик, который все время что-то рисовал угольком на тонких сосновых дощечках; в ответ же на расспросы юных принцев шумно вздыхал, сопел и сетовал на то, что капризная королева принуждает его расписывать одну из стен гостевой залы живописными ландшафтами и видами деревушки и от того-де ему приходится рисовать игрушечные домики Пайсонии, вместо того чтобы заниматься настоящим делом. Под «настоящим делом» Жамес подразумевал работу с золотом или драгоценными камнями – и тут ему воистину не было равных, – водить же разбухшей кистью по сырой штукатурке ему было невыносимо скучно.

Как-то раз Валерий и Нумедидес застали жителей деревни в странном состоянии – женщины уголками платков украдкой вытирали слезы, мужчины угрюмо молчали, а на все попытки что-то прояснить лишь отнекивались да чертили в воздухе знаки, отгоняющие демонов. Вечером, по дороге во дворец, Жамес объяснил юным принцам, в чем причина столь непривычного поведения всегда радушных селян. Оказывается, как по секрету рассказал ему Нирк-хлебопек, по ночам в деревню повадился вервольф – огромный волк-оборотень. Бесшумно он проникал в овины и бессовестно задирал скот, а нынче ночью обнаглел до того, что утащил малолетнюю Малику, дочь Виланиса-мельника. Крестьяне бессильны что-либо сделать: считается, что зверя не берут ни стрелы, ни рогатины, но скорее всего они просто дрожат за свою шкуру, предпочитая каждую ночь трястись в темноте своих игрушечных домиков, сложенных из легкого, пористого камня и покрытых декоративной черепицей, и гадать, кого нечисть унесет на этот раз. А во дворец пожаловаться страшатся – как бы их за то, что привадили нежить, не погнали из сытной, хлебной деревеньки, в голод и нужду.

Ночью, когда все уснули, Валь прошлепал босыми ножонками по лакированному полу дворцовых коридоров в опочивальню к Нумедидесу: брат был выше его на целую голову и значительно сильнее – мог в кулаке запросто раздавить большой лесной орех – стоило посоветоваться с ним о том, что предпринять, чтобы защитить кротких селян.

И при колеблющемся пламени свечи Валь заканючил, тряся за рукав ночной рубашки своего кузена:

«Нуми, пойдем охотиться на вервольфа… Пойдем, Нуми, ну что ты боишься… Пойдем, Нуми… Мы возьмем мечи и кинжалы, и остроги, и рогатины, а еще мы возьмем… Но это тайна, Нуми, поклянись, что никому не скажешь…»

«А если вервольф нас укусит?» – Гандерландский наследник боязливо покосился на темноту безлунной ночи за окном, кутаясь в меховое покрывало.

«Не укусит, мы защитимся от него», – рассмеялся мальчик.

«Как?»

«А мы возьмем у отца волшебный талисман. Тот, кто его носит, с тем ничего не может случиться. Потому что он волшебный…» – Шамарский принц прыснул в кулачок. До чего же здорово все получалось!..

«А как ты возьмешь у отца талисман, Валь? Он наверняка прячет его в потайном месте?» – заерзал на ложе Нумедидес.

«Не беспокойся, Нуми. Я видел, как матушка доставала его из ларца. Мы возьмем его потихоньку, а потом положим на место. Никто ничего не заметит…»

Это стало решающим доводом, и охота на оборотня была назначена на следующий день. В обязанности Нумедидеса входило выкрасть два больших жайбарских ножа, которые в маленьких детских ладошках казались мечами, острую рогатину, которой так удобно поразить вервульфа прямо в сердце (на дворцовых гобеленах древний герой Альхантий именно так расправлялся с драконом), и крепкую веревку, чтобы связать зверю ноги и приволочь во дворец. Валерию же оставалось потихоньку взять драгоценный амулет, а потом, когда все уладится и волколак будет повержен, так же незаметно положить на место.

Мальчику удалось, улучив момент, незаметно пробраться в матушкины покои, однако когда он, блаженно улыбаясь, гордый собственным хитроумием, осторожно притворил тяжелую резную дверь и проскочил в полутемную галерею, чья-то крепкая рука проворно ухватила его за локоть и он услышал скрипучий голос: «Можно узнать, куда это так торопится юный принц?»

Неудачливый похититель втянул голову, приготовился к наказанию и обреченно обернулся, ожидая наткнуться на строгий взгляд гофмейстера, но вместо сурового домоуправителя перед ним стоял Жамес, красноватые глаза которого ясно говорили о том, что он уже, несмотря на полуденный час, успел наведаться на дворцовую кухню и пропустить стаканчик крепкой шамарской настойки.

Юный принц сделал невинные глаза и мило улыбнулся:

«Я думал, что королева у себя, и хотел рассказать ей о жеребенке, с белым пятном на лбу, что родился вчера вечером…»

«Хм-м, – старик почесал затылок. – О жеребенке, конечно, стоит рассказать Ее Величеству, ей будет необычайно интересно послушать. Но скажи на милость, если ты заходил по такому важному делу, то что это ты там прячешь за пазухой?»

Запас выдумки у Валерия истощился, и он, потупившись, протянул старику злосчастную вещицу.

«Я только хотел немножко поиграть, месьор, – склонив голову, пролепетал он, – я сейчас же положу ее на место».

Но старик, казалось, не услышал ответа. Глаза его заблестели, и хмель мгновенно улетучился.

«Митра Всемогущий, это же Оберег Кулла, – прошептал он, стискивая дрожащими руками талисман. – Я всю жизнь мечтал взглянуть на него хотя бы одним глазком. Ты видишь – это древняя валузийская работа, считается, что человеческие руки не в силах сотворить такое совершенство. Взгляни, как извиваются солнечные лучи – словно кольца змеи, приготовившейся к броску… а лик Пресветлого ослепительно сияет и излучает такой жар, что хочется подуть на пальцы. Тебе повезло, отрок, ибо ты узрел последнюю вещь, уцелевшую с того времени, когда Атлантида еще не была поглощена морской пучиной; в которой слились воедино Черная Красота Сета и Светлое Благолепие Митры. Несколько зим назад шамарский ювелир Илений после нескольких чарок вина под большим секретом поведал мне о том, что изготовил по приказу неизвестного посетителя точную копию этой священной реликвии. Я не поверил тогда кривому Илению – его толстые пальцы не способны сладить такую красоту, он годен лишь на то, чтобы дешевую медь покрывать золотой пыльцой и сплавлять эти поделки тучным женам купцов и рыночных менял…»

Мальчик слушал безумного ювелира вполуха, нервно оглядываясь по сторонам – не приведи Митра, кто-нибудь пройдет мимо и заметит их.

«Послушай, Валерий, – наклонился к нему старик, и юный принц приосанился: не часто взрослые величали его полным именем. – Послушай, Валерий, мне нет дела, как талисман попал к тебе и почему ты прятал его за пазухой, как ярмарочный воришка, укравший булку. Я никому не расскажу о том, что встретил тебя, но ты должен хотя бы ненадолго одолжить мне эту штуку… – Он облизнул острым языком пересохшие губы. – Клянусь Митрой, я ничего не сделаю с ней, только перенесу углем на дощечку ее божественные очертания, потому что не смогу умереть спокойно, не бросив вызов колдовскому искусству древних. Я должен доказать себе и всем остальным, но в первую очередь себе, что мой резец ничуть не хуже валузийских. Сделай это для меня, и я навек благославлю твою щедрость и великодушие, и буду перед тобой в неоплатном долгу».

Мальчик, радуясь про себя, что все обернулось так хорошо, согласно кивнул.

«Только не выдавай меня, Жамес, – срывающимся голосом сказал он. – Ты можешь до вечера держать ее при себе, но умоляю, не говори ничего Ее Величеству, и всем остальным».

«Хорошо, – серьезно ответил старик. – Я буду нем как карп, что плещется в прудах Валенза, и тотчас забуду, что встретил тебя здесь. Приходи ко мне вечером, и ты получишь Оберег Кулла целым и невредимым».

Весь день Валерий был сам не свой. Ему казалось, что все знают о том, что он выкрал амулет из кипарисового ларца, и оттого он нервничал, отвечал невпопад, а за обедом был так неловок, что пролил соус на камзол, и, вставая из-за стола, опрокинул тяжелый стул. Но вот наконец наступил долгожданный вечер, и мальчик крадучись пробрался в мастерскую художника.

Жамес работал в небольшом павильоне, находившемся в глубине парка. Когда-то это строение служило сластолюбивым предкам Валерия для тайных свиданий, но затем о нем позабыли, и так продолжалось до той поры, пока в замке не появился ювелир, который облюбовал уединенный домик и сделал из него мастерскую.

Жамес сидел за огромным дощатым столом, заваленным бесчисленными набросками. Перед старым ювелиром стоял глиняный кувшин с вином, и он не забывал подливать себе щедрой рукой драгоценную влагу. Увидев принца, он рыгнул и пошатываясь приподнялся, держась рукой за стол, чтобы не потерять равновесие.

«Приветствую тебя, мой до-дорогой Валерий. – Он скорчил потешную гримасу, отчего-то высунул язык и, дыхнув по-собачьи, пьяно захрюкал, что должно было изображать смех. – Ты не пред-д-дставляешь, как я благодарен тебе. Не подумай, что хмель ударил мне в голову. Я сов-в-вершенно трезв. А благо-го-дарен я тебе не за то, что ты одолжил мне эту безделицу, – Он кивнул в сторону талисмана, покоившегося на чистой льняной тряпице, – а за т-то, что помог понять Жамесу, что он бездарь… Да, мой юный друг, я бездарь, ничтожество, жалкий мазила, которого обошел даже кривой Илений, хоть он и кривой, да видит одним глазом лучше, чем я д-д-двумя. Потому что я не смог…»

Видя непонимание в глазах принца, он плюхнулся на стул и налил себе еще вина.

«Все это мертвечина. – Он обвел руками бесчисленные рисунки валузийского Оберега. – Ничего стоящего. Я не могу… – Он захлюпал носом, – …не могу даже приблизиться к этому совершенству. Сколько ни пытался я изобразить языки солнечного пламени, п-п-посмотри, какой божественный изгиб, у меня ничего не вышло. То, что там блестит и струится, у меня получается вислым и вялым, словно это не лучи светила, а скользкие, протухшие водоросли. Я могу сделать точную копию, но она будет также походить на оригинал, как статуя на живого человека. И я не ж-ж-желаю этого… Жамес не жалкий ремесленник, Жамес – мастер, но перед руками, лапами, щупальцами, или что там было у этих, Эрлик их разбери, безвестных мастеров, я так же ничтожен, как пылинка перед горным кряжем».

Он заплакал и уронил голову на стол.

Валерий осторожно подошел к старому художнику, стараясь не угодить сапожком в лужи олифы, и робко погладил по волосам, пахнущим льняным маслом и красками.

«Не плачь, Жамес. – Ему действительно было жаль старика. – Ты великий мастер, просто надо еще немножко постараться и не стоит отчаиваться. Хочешь, я для тебя опять возьму талисман, не сейчас, потом как-нибудь, после – и принесу тебе, чтобы ты мог еще попробовать… Хочешь?»

Жамис покачал головой, вытирая пьяные слезы, и широким движением руки смахнул со стола плоды своей работы. Сосновые дощечки застучали о пол, словно крупные градины.

«Нет, мой мальчик. Я не смогу сотворить ничего подобного, рисуй я его хоть сто зим подряд. Оставь меня, принц, не трать время на больного бездарного старика. Я лучше пропущу еще стаканчик и пойду навещу пухленькую Фильету, что служит на кухне – она уж как-нибудь сумеет утешить меня…»

Когда Валерий наконец добрался в уголок сада, где они с Нумедидесом условились о встрече, уже смеркалось. Священный оберег он повесил на шею – на тот случай, если кто-нибудь встретится ему по дороге. Кузен уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, начиная терять терпение. Увидев брата, он накинулся на него:

«Ну, где ты бродишь?! Видишь, солнце уже садится. Пора идти в деревню».

На Нуми были новехонькие кожаные латы: он похвастался, что их подарил ему один боссонский вельможа, приятель его отца; в руке уверенно сверкал отточенный жайбарский нож, на спине красовался ребяческий лук с натянутой тетивой, – пришлось ограничиться таким: слабым мальчишеским рукам не под силу натянуть тетиву взрослого лука или повернуть рычаг арбалета; на бедре висел мягкий колчан с острыми стрелами. Валю досталась огромная неуклюжая рогатина, второй нож, поплоше, со слегка выщербленным лезвием, – ну ладно, Нуми, ладно, потом тебе это вспомнится… – а его синий бархатный костюм годился скорее для прогулки, чем для охоты.

Нумедидес оценивающе посмотрел на Валерия и презрительно хмыкнул: «Эх ты, вояка, вырядился, как на праздник. Что ж, придется тебе быть моим оруженосцем. Договоримся так: отдашь мне амулет – эта вещь для благородного месьора! – а за это я дам тебе стрельнуть в оборотня из лука».

Мальчику очень хотелось пострелять, но он нахмурился, поджал губы и отрицательно покачал головой, – еще не хватало! Столько пережить из-за этого талисмана, чтобы теперь отдать этому выскочке, – ничего не выйдет. Пусть у него нет таких красивых кожаных лат, как у брата, зато есть кое-что получше. Недаром Нуми завидует оберегу. Завидует, завидует, только показать не хочет…

Уже смеркалось, когда они вышли на лесную поляну, неподалеку от Пайсонии. Свет в деревенских домиках был погашен, кругом царила тишина, лишь порой из овчарни Доносилось блеяние барашков, да мельничное колесо шлепало лопастями по воде. Чувствовалось, что крестьяне сидят сами не свои от испуга, замкнув ненадежные засовы и вздрагивая от каждого шороха, в котором им чудится осторожная поступь свирепого оборотня.

Мальчики остановились и положили свой охотничий скарб на траву. Становилось прохладно. Валерий поежился – охота, представлявшаяся простой и удачливой в теплых дворцовых покоях, теперь уже таковой не казалась. Мальчик задумался, а как собственно им удастся выманить волколака из чащи, и, словно в ответ на одолевавшие его сомнения, услышал под ухом горячий шепот Нумедидеса:

«Послушай, Валь. Надо сидеть здесь. Оборотень увидит нас и не захочет идти в деревню. Зачем ему туда идти, когда вот мы тут, сами просимся ему на ужин. Давай так, ты останешься на поляне и будешь приманивать волколака. Будь настороже, в случае чего, постарайся ударить его рогатиной. У тебя амулет – он не сможет укусить тебя. А я спрячусь в засаде, за деревом и буду стрелять, как только он появится. Не бойся, я метко стреляю и сразу уложу нежить наповал».

С этими словами принц деловито наложил стрелу на тетиву и скрылся в сумерках. Валерий остался один, и ему вдруг стало страшно, он почувствовал, как соленый ком слез подступает к горлу, но сжал зубы и запретил себе распускать нюни. Прошло немного времени, и мальчик начал успокаиваться. Вокруг было по-прежнему тихо, лишь комары зудели над головой, и вроде бы ничего не предвещало появление свирепой нечисти.

Должно быть, он задремал, потому что подскочил от дикого визга кузена.

На поляну неспешно выходил вервольф. Жалобно тренькнула стрела и исчезла в густом кустарнике.

Оборотень показался огромным онемевшему от ужаса Валерию. Жесткая шерсть, стоявшая дыбом на холке, серебрилась в зыбком лунном свете, сильные мохнатые лапы неслышно ступали по молодой майской траве, желтые глаза с жуткими точками зрачков не мигая смотрели вперед. Позже, когда мальчик пытался припомнить подробности этого кошмарного вечера, то он признавался себе, что заметил только острые, в три ряда зубы и темную влажную пасть, из которой разило мертвечиной. Вервульф молча, точно демон возмездия, приближался к сжавшемуся в комок ребенку.

Свистнула вторая стрела, глухо стукнула в бок зверю и отскочила, не причинив вреда, – казалось, он обратил на нее не больше внимания, чем на укус мошки.

Валерий явственно ощутил приближение смерти. Сейчас беспощадные челюсти сомкнутся на его тонкой шее, раздастся хруст и наступит наконец блаженная тьма, которая укроет его от наступающего клыкастого ужаса. Желтые глаза неумолимо приближались. Он почувствовал, как дурманящий аромат весенней травы, зацветающих деревьев и речной сырости перебивает тяжелый смрад шерсти и чего-то, напоминающего скотобойню. Мальчик догадался, что это запах крови.

Вжи-и-ик. И третья стрела ушла в кусты. Кузен Нуми и не думал отвлекать зверя на себя, а лишь неумело стрелял из своего игрушечного лука, стараясь не высовываться из укрытия.

Валерий понял, что помощи от брата ждать не приходится, и если он не хочет быть разорванным в клочья, то ему лучше всего не двигаться. Мальчик припомнил, что слышал от охотников – вроде бы дикие звери не нападают на неподвижные предметы. Кто знает, может, ему повезет, и страшный оборотень пройдет мимо. Хищник остановился и принюхался. Окаменевший от ужаса принц забыл про рогатину, которая лежала у его ног, забыл даже про свой жайбарский нож, хотя крепко сжимал ладошками неудобную деревянную рукоять. «Митра, всемогущий, – молился он про себя, – отврати от меня чудовище. Клянусь, я всегда буду слушать матушку, не стану огорчать отца и принесу тебе в жертву самые красивые разноцветные камешки, которые набрал у речки. Я положу на место Оберег и никогда не буду брать без спроса чужие вещи…» Зверь облизнулся и сел.

«У тебя амулет, – вспомнил он слова кузена, – оборотень не тронет тебя». Это придало ему сил, но радость тут же сменилась отчаянием, он припомнил, что слышал от отца: таинственный оберег защищал от металла, а не от зубов хищника. «Митра Благословенный, помоги мне, сделай так, чтобы я оказался далеко-далеко отсюда, в своей теплой постели. Сделай так, чтобы все это было понарошку. Чтобы я спал и видел сон. Митра, Бог Солнечной Справедливости, унеси меня отсюда, Митра Огненноликий…»

Нумедидес больше не стрелял: то ли кончились игрушечные стрелы, то ли просто боялся привлечь к себе внимание хищника. Может быть, его уже и нет там вовсе, и сейчас он несется во всю прыть к замку, чтобы укрыться за его толстыми стенами от лесного ужаса…

«Митра Податель Жизни, сделай так, чтобы зверь забрал кого-нибудь из крестьян, а еще лучше овечку, можно даже не одну. Прошу тебя, Митра! Клянусь, что буду свято соблюдать все, что велит мне наставник Гретиус, буду окроплять можжевеловым соком твой алтарь, буду петь гимны и сплету тебе большой венок из дубовых листьев, очень большой, размером с колесо телеги… или нет, с мельничный жернов… Только сделай так, чтобы он ушел…»

Зверь встал. Зевнул. Встряхнулся. И вдруг завыл на луну. Протяжный заунывный вой разрезал сгустившиеся сумерки, от него заложило уши, засвербило под ребрами и похолодело в животе, а суеверные крестьяне впотьмах подкрались к дверям хижин проверить, надежно ли замкнуты засовы. Услышав вой, заметались и заблеяли овечки, забренчали колокольчиками на шее. В замке залаяли собаки и послышалось нервное конское ржание. Волк выл, выводя рулады, словно огромный зловещий соловей, а когда он вдруг смолк, так же неожиданно, как и начал – Валерий без чувств рухнул на молодую траву.

Тишина. Теплая тишина. Соленый вкус во рту. Приглушенные голоса. Как будто кто-то говорил через войлок. Что-то мягкое под пальцами. И глухие удары.

Тук.

Тук.

Тук.

Тук-тук. Это бьется сердце.

Значит он еще жив…

Мальчик с трудом разлепил непослушные веки. Над ним склонилось чье-то огромное лицо. Видно, все же он умер, и сейчас, должно быть, в чертогах Пламенноликого. Но почему тогда бог так похож на мастера Жамеса? Или тот тоже умер и попал в Солнечный Дворец… И почему так холодно, ведь на небе должно быть тепло… И пахнет протравой и льняным маслом…

Потом ему прыснули в лицо чем-то холодным.

«Слава Митре! Очнулся!» – услышал он взволнованный старческий голос и понял, что лежит на низком ложе, устланном грудой грязных меховых накидок со свалявшейся шерстью, в мастерской художника. Из-за спины ювелира выглядывал взъерошенный Нумедидес с заплаканным лицом и в перепачканных кожаных латах, с царапиной на щеке.

Мальчику вдруг стало обидно, что он, оказывается, не в просторных Солнечных Чертогах, а в тесной каморке придворного искусника, и он разразился рыданиями. Валерий плакал навзрыд, сотрясаясь всем своим маленьким, худым тельцем, чувствуя, как слезы приносят ему облегчение, вымывают остатки пережитого страха, боли и стыда за свою трусость.

«Ну-ну, перестань. – Жамес погладил его по растрепанным соломенным вихрам, – Слава Митре, все обошлось, а за это надо выпить». Старик, шаркая, подошел к маленькой кладовке, порывшись в сухой траве, откуда торчали широкие горла кувшинов, достал новый сосуд, откупорил его и налил полный кубок.

Поймав затравленный, полный слез взгляд Валерия, он протянул ему потир – мол, хочешь? Тот отрицательно помотал головой: по молодости лет ему разрешалось пить только сильно разбавленное вино, но он не любил этот напиток, предпочитая ключевую воду или молоко.

«Зря, – вздохнул Жамес. – После такого не грех и побаловать себя, хоть я пришел уже к самому концу и то вон до сих пор успокоиться не могу. Надо же, не побояться такую здоровенную зверюгу. След его лапы размером не меньше моей ладони».

«Это я его спугнул своими стрелами, – похвастался Нуми, искоса поглядывая на брата, – Эх, если бы у меня был талисман, то я бы точно стукнул его кулаком по башке…»

Талисман. Эта мысль обожгла Валерия, как кипятком. Где его талисман? Он провел рукой по шее, но там ничего не было.

«Талисман. Где талисман? – взвизгнул он, роясь в складках мехового покрывала. – Может, он упал на пол?» Мальчик соскочил с постели и на четвереньках стал ползать по полу, надеясь, что священная реликвия блеснет в стружках, кусках пергамента, разноцветных порошках краски и мотках серебряной проволоки, которыми был усеян пол.

«Да не ищи ты его, – сказал Нумедидес. – Когда мы с Жамесом прибежали на поляну, у тебя его уже не было, я нарочно посмотрел. Там были только мы с Жамесом, да еще наставник Гретиус. Я сбегал за ним – нам вдвоем нипочем тебя было не дотащить».

«Гретиус… – насторожившись, Валерий и сел на полу. В волосах его запуталась стружка. – Но он же все расскажет отцу».

«Ну уж, – хмыкнул гандерландский наследник, – Ничего он не расскажет. Я подсмотрел, как он водит к себе на ночь молоденьких крестьянок из деревни. Как-то раз он меня застукал и очень испугался, что я пожалуюсь твоим родителям. Подожди, он пошел за настойкой из можжевельника, хочет лечить тебя от лихорадки. Скоро, наверное, явится. Может, это он взял амулет. А на траве его не было, правда, Жамес?»

«На траве-то точно не было», – подтвердил старик и внимательно посмотрел на Нумедидеса. Тот сделал вид, что не заметил его взгляда. Старый ювелир вздохнул и закусил вино луковицей.

«Как так – не было?! – воскликнул Валерий, так и оставшись сидеть на полу, залитым олифой. – Как не было! Я же не снимал его…»

«Должно быть, его унес оборотень. – Нуми потупил взгляд. – Во всяком случае, я его не видел, и на земле, кажется, ничего не валялось, кроме рогатины и ножа, правда, Жамес?»

«Да, – пьяно согласился мастер. – На земле было пусто, как в кошельке бродяги». И он налил себе еще вина.

«Что же теперь будет, что же будет, – запричитал мальчик, размазывая слезы по лицу. – Отец убьет меня, когда узнает…»

«Вот это вряд ли, – довольно захрюкал старик. – Благородный месьор отбыл сегодня вечером в столицу. Болтают, будто бы союзники призвали его вместе с дружиной участвовать в обороне форта Венариума. И матери вашей, благослави ее Митра, тоже нет – она отъехала, как говорят, на встречу с графом Троцеро». – Он опять фыркнул, поперхнулся и закашлялся.

Валерий пристально посмотрел на старого мастера. В глазах его промелькнула надежда. Он подошел к Жамесу и потянул его за рукав.

«Жамес, миленький, – прошептал он едва слышно, – Только ты сможешь меня выручить. Я принесу тебе много-много золотых монет, и ты сделаешь талисман, совсем как настоящий. Никто не сможет отличить его от того, что был. Ну пожалуйста, Жамес, помоги мне… Помнишь, ты утром сказал мне, что сделаешь все, что я попрошу…»

Старик посмотрел на принца своим безумным взором и дрожащей рукой поднес кубок ко рту. Вино расплескалось и багровой лужей растеклось по столешнице. Валерий вздрогнул, увидев, как его руку залила красная жидкость, и на мгновение ему почудилось, что пальцы его в крови. Мастер, видимо, подумал о том же, потому что отодвинул локоть от его ладони и хрипло вздохнул.

«Жамес поможет тебе, – пробормотал он угрюмо, – Жамес сумеет изготовить фальшивую вещицу, которую не отличить от подлинного Оберега Кулла, но ответь мне, принц – кто защитит твоего отца, когда он пойдет в бой с бесполезной безделушкой на груди?..»

ОБРАЗ КРЕЧЕТА

Ночное празднество успокоилось лишь под утро, и усталый замок стал постепенно отходить ко сну: одно за другим гасли окна, смурные, полусонные слуги тушили закопченные светильники, убирали посуду, скребли длинными железными ножами столы, стараясь отчистить застывшие капли воска и жира, а затем обливали их кипятком, черпая его из больших дымящихся чанов, принесенных с кухни. Неподалеку, чумазые поварята собирали объедки, попутно лакомясь вкусными кусочками, и сердито пинали скулящих собак, которые прыгали, юлили, пытались привстать на задние лапы, силясь выхватить из тарелки мозговую косточку с остатками мяса, чтобы затем, утробно урча, разделаться с ней в углу залы.

На дворе замка еще дымились уголья догорающих костров, полоскались по ветру длинные разноцветные ленты, кое-где, точно в агонии, вспыхивали умирающие шутихи. Ночные дозорные вполголоса бранились, то и дело спотыкаясь о грузные, переевшие тела, лежащие вповалку – кто-то не сумел устоять на ногах и, недоплясав – рюхнулся на ровную брусчатку, чтобы тут же захрапеть, наполняя свежий воздух серого пасмурного утра нутряным перегаром, запахом полупереваренной луковой подливки и кислого вина.

Царство сна завораживало; казалось, что уже никто не откроет глаза, не потянется, не спустит ноги с высокого одра и не приподнимется с жесткой каменной кладки. В предутреннюю дрему погрузились с тем же упоением, в котором дотоле отдавались гульбе, и перед тем уже никто не помышлял о любовной возне, не оставалось сил даже вознести молитву Пресветлому – хотелось только одного – опустить свое взбудораженное тело, уложить булькающий живот, смежить набрякшие вежды и уплыть, мерно покачиваясь в легкой безмолвной ладье, в Долину Грез.

Молодой безусый гвардеец перешагнул через тушу очередного бедолаги и, толкнув локтем в бок своего напарника, клевавшего носом на ходу, кивнул в сторону ворот:

– Посмотри-ка, Барвиль, оказывается, не всем спится в замке…

Сырую утреннюю тишину раздробил стук подков, и темный скакун, на котором восседала высокая фигура, закутанная в поношенный бурый плащ, без украшений, протрусил через мощеную площадь. Под плащом угадывалась куртка на шнуровке, кожаные штаны и стоптанные походные сапоги. Тяжелый меч на боку довершал снаряжение всадника, и одного мимолетного взгляда на него было достаточно, чтобы усмирить прыть любого разбойника – красноречивее слов он говорил, что хозяин его человек серьезный, с которым лучше не связываться без надобности. Выезжая из замка, верховой чуть замешкался, проверяя кожаные седельные сумки, но они были закреплены надежно и набиты до отказа непонятным добром. Он пощупал их и, убедившись, что все на месте, довольно улыбнулся каким-то своим мыслям, стегнул скакуна и погнал его во весь опор.

Он не поехал кратчайшим путем, что вел к Южным воротам, предпочтя более длинную дорогу через весь город, и в рассветной тишине стук лошадиных копыт эхом отдавался на узких улочках, отражаясь от глухих стен домов с закрытыми ставнями. На пути ему не попалось почти ни души, – лишь служанки, вставшие пораньше, чтобы успеть растопить очаг и натаскать воды до пробуждения хозяев, испуганно жались к заборам, заслышав конский топот, да праздные гуляки, возвращавшиеся после затянувшегося ночного кутежа, провожали затуманенным взглядом, без особого интереса, крупную гнедую кобылу с черным хвостом и гривой и ее неприметного всадника.

Ездок выбрал кружной путь, чтобы случайно не встретить знакомых, да и откуда им было взяться в прокопченных переулках Башмачников и Скорняков; однако он не показывал лицо за высоким воротом плаща, ибо осторожность давно уже стала его второй натурой. Впрочем, всадник прекрасно сознавал, что даже попадись ему на пути кто-то из тех, что пировал вчера в королевском дворце, едва ли бы он признал в этом суровом, деловитом ездоке, похожем на наемника или доверенного слугу знатного господина, давешнего разряженного в шелка, довольного жизнью, вальяжного немедийского посла.

И хотя у барона Торского не было особых причин таиться, он старался ни на миг не забывать, что находится во враждебном государстве, справедливо полагая – чем меньше здесь будут знать о его делах, тем спокойнее он сможет спать, не трогая от каждого шороха снаряженный арбалет, спрятанный под кроватью.

Машинально подгоняя коня по улочкам, ведущим на окраину, на которых становилось все больше народу; город просыпался, начинал жить своей будничной суетной жизнью – уже стали слышны выкрики зазывал на рыночной площади, брань мясников, отгоняющих мух от кровянистых багровых кусков, гомон молочников, выкатывающих из телеги огромные кувшины, заботливо переложенные соломой, – Амальрик погрузился в свои мысли, пытаясь в мельчайших деталях проиграть еще раз разговор с Валерием, случившийся накануне вечером на пиру, что разочаровал и порадовал его в равной степени. Неплохо зная двух основных претендентов на престол, он не скрывал, что наибольшую симпатию питает именно к принцу Шамарскому, который был отважен, прям и честен, как подобает воину, закален в битвах, решителен и отнюдь не глуп. Однако именно эти черты делали его непригодным для той роли, что уготовил бы ему Амальрик. Принц не был создан для дворцовых интриг и заговоров, – и сам прекрасно понимал это, поскольку пожелал в свое время удалиться от двора и вести жизнь обычного наемника. Он не стремился к власти – вчера вечером немедиец лишний раз убедился в этом.

Пожалуй, отчасти именно это его и раздосадовало. Ему доставило бы куда больше удовольствия иметь дело с разумным союзником, к которому он питал уважение, нежели с дерзким глупым щенком вроде Нумедидеса. Однако выбирать не приходилось – гончар ваяет кувшин из скользкой глины, и руки его не могут остаться чистыми. Амальрик вынул флягу, глотнул воды и подумал, что узнал вчера совсем не мало. По крайней мере, стало ясно, что Валерий не желает принимать деятельного участия в жизни двора, а следовательно, не сможет стать помехой планам немедийца.

Что же до Нумедидеса… Амальрик, поежившись, поплотнее завернулся в плащ, то ли от холода, то ли от внутренней дрожи. Дурные предчувствия одолевали его, и втуне он пытался откинуть их прочь, твердя себе, что повода для беспокойства нет, и его хитроумные планы обречены на успех, да поможет им сбыться Пресветлый Митра. Молодой принц – странно, что он так называл его про себя, сам будучи на каких-то три-четыре года старше, – был точно мягкий воск в умелых пальцах. Судя по тому, с какой жадностью этот жирный гусь заглотил наживку, он будет шагать по трупам, но возложит венец на свою пустую голову, особенно если ему помочь в этом… И все же…

Задумавшись, он не заметил, как выкатилась из-за угла, ему наперерез, скрипучая тележка зеленщика. Его кобыла, скакавшая бойкой рысью, не успела обогнуть неожиданное препятствие и, неловко застопорившись, боком налетела на деревянную повозку – всхрапнула от испуга и шарахнулась в сторону, чудом не сбросив седока. Тележка перевернулась, и чистые, сбрызнутые водой овощи покатились по пыльной, еще не метеной мостовой, под улюлюканье и свист местных растрепанных сорванцов, которые не теряя времени бросились подбирать нежданную добычу, судорожно запихивая себе за пазуху прозрачные гроздья длинного желтого винограда, бархатистые шары персиков и коричневые кругляши орехов. Лошадь Амальрика нервно перебирала ногами по мостовой, кроша фиолетовые баклажаны, давя бурые томаты, расшвыривая кружевные листья салата, превращая в зеленое месиво пучки петрушки и укропа.

– О, горе мне! – истошно завизжал кто-то под стременем кобылы ошеломленного барона, растерянно озирающегося по сторонам. Он поглядел вниз, он увидел тощего плешивого старика с длинным сизым носом, беснующегося у его ног, размахивая вязаным беретом и брызгая слюной, в котором нетрудно было узнать хозяина повозки.

– Грязный ублюдок, отродье Нергала! – Он пытался пнуть перепуганную лошадь, но не мог высоко поднять ногу, отчего его гневные жесты напоминали какой-то нелепый танец. – Разуй свои глаза, мерзкая тварь, прежде чем нестись, не разбирая дороги! Сын свиньи, зачавшей в куче навоза!

Старик воздел к небесам заскорузлые руки, призывая в свидетели всю улицу. Вокруг них собиралась толпа, которая начала угрожающе ворчать и выкрикивать непристойности в адрес вонючих лакеев, давящих честный люд. Амальрик, принявшийся было нащупывать в кармане куртки пару медяков, чтобы швырнуть их этому скандальному хрычу, недобро нахмурился. Ему отнюдь не улыбалось привлекать к себе внимание, однако если этот старый мерзавец докричится до стражи, его неминуемо опознают, затем пойдут кривотолки… и кого-то неминуемо заинтересует, куда направлялся немедийский посол в столь неурочный час, да еще и выряженный в платье простолюдина.

Тем временем несносный старик, приободренный кажущейся нерешительностью всадника, принялся разоряться пуще прежнего: ругательства одно другого хлеще посыпались на голову Амальрика с новой силой. Мальчишки принялись свистеть и топать ногами, радуясь предоставившейся возможности побузить. Вдалеке послышалось бряцание копей, – это приближалась утренняя стража.

Немедиец вскинул голову – медлить было нельзя.

– Прочь с дороги, пес! – рявкнул он во весь голос и поднял лошадь на дыбы. Толпа ахнула и отшатнулась.

Воинственный плешивец на мгновение опешил, не ожидав такого напора от столь невзрачно одетого и явно робкого противника, но тут же пришел в себя и попытался уцепиться за упряжь.

– Э-э нет, клянусь Митрой! Далеко не уйдешь! Ты сначала заплатишь мне за все! Сорок серебряных марок и не монетой меньше, клянусь Митрой!

– Так его, – вновь зароптала толпа. – Держи, папаша Севен, вон идут стражники – они живо собьют спесь с этого выскочки.

Севен дернул барона за полу плаща, и тот распахнулся, открыв лицо ездока. Амальрик попытался закрыться рукавом, но было поздно.

– Эге, да это непростая пташка! – раздался чей-то бас. – Давайте-ка ребята, стащим его с коня и посмотрим, чего это благородный вельможа нарядился в одежду поденщика! А может, он душегуб и скрывается от возмездия?

– Ничего, – вторил ему визгливый голос, принадлежащий краснощекой девахе, от которой за лигу разило свежей рыбой, а промасленный передник, сверкавший блестками приставших чешуек, красноречиво говорил о роде ее занятий. – Отдадим его в руки месьора Верина, он живо разберется, что к чему…

Зеленщик, стоявший ближе всех, вперил безумный взор своих вытаращенных глаз, силясь разглядеть черты лица Амальрика, а когда это ему наконец удалось, отшатнулся, сделав жест, отвращающий демонов.

– Люди добрые! Да он, похоже, немедиец, – охнул Севен, разглядев правильный нос барона и его полные губы. – Точно, немедиец, я навидался их брата, когда в молодости торговал в Нумалии. Что делает бельверуская собака в столице Аквилонии? Хватайте его, люди добрые, нам щедро заплатят, если мы сумеем задержать лазутчика!

Но барон Торский не стал дожидаться, когда толпа внемлет стенаниям старого мерзавца. Он вздыбил коня и направил его прямо на торговца. Тот, до последнего мгновения не веря в серьезность намерений Амальрика, и не подумал отойти с дороги. Лошадь налетела на него широкой грудью, сбивая с ног. Вредный старик не растерялся и, быстро вскочив, попытался уцепиться за повод. Немедиец вскинул руку, в которой была зажата его любимая плетка, из тонких кожаных ремешков, со свинцовыми грузиками на конце, и с силой хлестнул торговца.

– Прочь с дороги! – прорычал он, – Прочь с дороги, пока цел!

Старик взвизгнул и плюхнулся на брусчатку, словно куль с мукой. Толпа охнула и мгновенно затихла, оторопело воззрившись на всадника. На их тупых, заспанных лицах отразился страх – они поняли, что странный всадник отнюдь не так безобиден, как им казалось поначалу.

Амальрик не торопясь убрал плеть, порылся в кармане, достал горсть медяков, и с размаху швырнул их в гущу толпы, целясь в лица стоящих в первых рядах. Его черные рысьи глаза обвели притихших людей, словно он пытался запомнить каждого из них в лицо. Под тяжелым взглядом горожане невольно сжались, втянув голову в плечи. Старый торговец тихонько скулил, на серой рубахе его полосами проступила кровь. На щеке, куда хлестнул один из концов плети, вспухал, наливаясь багровыми каплями, уродливый рубец.

– Это вам на память, аквилонская чернь! – процедил барон, изо всех сил стараясь обуздать обуявший его гнев. – Запомните эту плеть! Она еще погуляет по вашим спинам, когда над тарантийской цитаделью будет реять знамя с Золотым Драконом!

С этими словами он пришпорил лошадь, и частый стук копыт огласил затихшую улицу. Вскоре он выехал из города.

Ближе к полудню усталая гнедая Амальрика, вяло отмахиваясь длинным хвостом от надоедливых серых слепней, миновала убранное наполовину поле, где трудились, не разгибая спины, крестьяне благородного Тиберия Амилийского.

Немедиец задержался взглядом на обнаженных до пояса согбенных фигурах, следя за равномерными взмахами бронзовых серпов, сверкающих на солнце, перевел глаза на видневшийся чуть дальше на пригорке дом. Приземистый, словно вросший в землю, с крохотными оконцами, он был сложен из грубо обтесанных каменных блоков, и оттого казался мрачным и неприглядным. Его хозяин, сухой и молчаливый Тиберий Амилийский славился своей бережливостью; он явно был не из тех, кто готов выложить целое состояние на постройку замка, приличествующего его достоинству, заполнить его палаты баснословно дорогой обстановкой, выкопать пруд, развести в нем форель, насадить аллеи из декоративных каштанов и кедров, обнести все это изящной кованой оградой и – принимать паланкины и экипажи охающих от такой роскоши соседей. «Пристанище моих предков хорошо и мне», – ворчал он в ответ на робкие возражения собственных детей.

Старый упрямец… Барон Торский усмехнулся себе под нос. Ничего, его потомки, наверняка, не засидятся в отчем гнезде: старшие сыновья, горячие головы, лихие рубаки, были одними из тех, кто втайне жаждал твердой руки, им обоим не терпелось посражаться за пределами Аквилонии, завоевать собственные владения и покрыть себя неувядающей славой. А дочь, ветреная красавица Релата, с младых ногтей знала себе цену, искусно потешаясь над своими многочисленными воздыхателями, в числе которых, как болтали злые языки, был и сам принц Нумедидес. Юная кокетка не отдавала предпочтение никому, понимая – стоит приветить одного, как, глядишь, остальных и след простыл. Девица явно выбирала мужа получше, проявляя в этом вопросе недюжинную смекалку, рассуждая про себя, что ее нетронутая красота является неплохим товаром и стоит подождать покупателя побогаче и познатнее, который навсегда избавит ее от отцовских придирок и суровых устоев, царящих в доме старого брюзги.

Улыбка немедийца, чуть скошенная на один бок, придавала лицу его выражение недоброго лукавства. Чуть позже, сказал он себе, надо будет заехать навестить Тиберия…

Однако сейчас путь его лежал дальше, за поле, вдоль лесной опушки, в деревню, что притулилась под холмом у реки. Настороженно посмотрев по сторонам, Амальрик выехал на большак, стараясь не поднимать пыли, чтобы ненароком не привлечь к себе любопытного взгляда случайного крестьянина, решившего проведать хозяйское поле в поисках несжатых колосьев. Красноватая почва, давно не знавшая дождя, растрескалась и напоминала черепки тысячи кувшинов, разбитых чьей-то неведомой рукой и разбросанных на многие лиги вокруг; трава у обочины пожелтела и пожухла, так и не дождавшись живительных дождевых струй.

Осень была сухой и жаркой, но ушедшее лето выдалось на славу, и селяне собрали добрый урожай, доверху наполнив пшеницей и ячменем амбары Тиберия… При мысли о плодородных землях благословенной Аквилонии, Амальрик ощутил знакомую горечь в душе. Его родная Тора была суровым каменистым краем, где даже в лучшие времена зерна не хватало до весны, и его приходилось покупать у ненавистных западных соседей, чьи нивы никогда не оскудевали, на зеленых лугах паслись тучные стада, борты были полны душистого гречишного меда, а в пузатых бочках плескалась янтарная виноградная влага. Словно рука Митры, несущая в начале времен богатства недр, лесов и рек высыпала их все на бескрайние Аквилонские угодья, стряхнув лишь жалкие крошки в мглистые немедийские земли. Это было несправедливо, и боги должны исправить свою оплошность, а он – скромный бельверусский посланник, призван стать их карающим мечом!

Амальрик, барон Торский, был младшим сыном славного немедийского рода, издревле привеченного суровыми королями. С детства мальчику твердили: твоя судьба – беззаветное служение государю и отечеству; и, если понадобится, ты должен умереть за отчизну с мечом в руках и отвагой в душе. И наследник воинской славы отцов прилежно готовил себя к такому жребию, ни на мгновение не помыслив об иной доле: ограничивал себя в пище, приучал тело к боли, закалял дух одиночеством. Раз, когда ему исполнилось двенадцать зим от роду, его отец Гундер, граф Бренненский, оттолкнув стенающую жену, отдал дань старинному обычаю – отвез отрока в зимний Пфальцский лес и оставил там сроком на две луны, разрешив взять с собой лишь меч, рогатину и огниво. Он выжил – ибо не имел права не выжить, зная, что оскорбит тем самым память своих пращуров-меченосцев, он выжил – хотя ему пришлось спать в колючем снегу, пить ледяную воду из полыньи, есть жесткое рысье мясо и прятаться на ветках заиндевелых кедров от лютых волчьих стай, исправно выслеживающих его по ночам. Он выжил, но немедийская зима, казалось, навсегда поселилась в его сердце, выстудив остатки душевной теплоты. Он выжил, и отец самолично посвятил его в воины, в парадной зале угрюмого Торского замка, в присутствии своих молчаливых краснобородых вассалов, накинув на его худые острые плечи плащаницу, на которой серебром была выткана свастика солнцеворота и кречет с расправленными крылами.

Ему казалось, что все трудности позади, что нет ничего, способного смутить его душу, устрашить закаленную лишениями плоть. Но судьба жестоко посмеялась над ним – в тот час, когда брат отца, барон Гвендер Мангцальский подарил ему смешного пятнистого щенка легавой. Мальчик назвал его Остерхайм, что значит Быстролетный, и очень привязался к тявкающему, теплому комочку, который так и норовил лизнуть его в нос маленьким розовым язычком. Амальрик не расставался со своим единственным другом, и песик, смешно переваливаясь, бегал за ним по пустынным покоям Торской цитадели. Минуло две луны, и барон Гвендер приехал с новым визитом к своему брату. Когда радостный Амальрик подбежал к дяде, чтобы показать, как вырос его подопечный, тот молча вынул кинжал и протянул его мальчику. «Убей! – сказал он. – Покажи всем, что ты настоящий воин, в сердце которого нет места жалости!» Амальрик до сих пор не мог забыть того отчаяния и пустоты, которые воцарились в его душе, когда он осознал до конца слова жилистого, увенчанного шрамами воина и перевел непонимающий взгляд на своего отца, надеясь, что тот скажет, что дядя пошутил, но натолкнулся на холодную стену его взгляда, в котором читался беспощадный приговор.

«Ты немедиец!» – сказал потом отец, когда он всем своим юным худым тельцем сотрясался от рыданий на жесткой койке в своей нетопленной спальне, не понимая, как смог перепилить горло своему любимцу, как не умер от жути его предсмертного хрипа, от укоризненного взгляда угасающих глаз, коричневых в желтую крапинку. «Ты немедиец, а это значит, ты сын высшей расы, призванной править миром. Сейчас наша страна вынуждена мириться со своим унизительным положением, но верь – придет час, когда Золотой Дракон Немедии огнем и мечом завоюет весь мир. Наши легионы пройдут железной пятой от ледяных пустошей Асгарда до зловонных джунглей Кхитая, а жалкие ублюдки всех земных племен, рожденные для того, чтобы стать рабами, будут лизать сапоги немедийских владык! Помни: ты, как и все мы, должен радеть за то, чтобы страна древнего героя Брагораса обрела свое подлинное величие!»

Он запомнил, навек запомнил этот урок и многие другие, которые превратили податливую душу подростка в острый клинок, предназначенный для того, чтобы без пощады разить врагов. Старые бароны довольно поглаживали свои поседевшие бороды, видя, как набирает силу молодой волчонок, но они не учли одного – взрослый зверь должен загрызть своего вожака, когда тот станет дряхл и немощен, и зубы его не смогут рвать плоть и кости добычи.

Когда Амальрик вырос, он по-своему переиначил заповеди отцов, накрепко усвоив, что в жизни стоит полагаться только на самого себя. Оттого он не имел друзей, никому не доверял и был одержим только одной страстью – жаждой власти над миром. Когда ему исполнилось двадцать зим, он уже успел приобрести немалый ратный опыт в тайной немедийской войне против Офира, Коринфии и Аквилонии. Молодого, подающего надежды рыцаря приметил король Гариан, сын ушедшего в чертоги Митры Гефениса. Он принял его в свою гвардию Золотых Леопардов и, в качестве первого задания, поручил очистить Бельверус от чернокнижников, которых люто ненавидел и боялся.

Семь дней пылали костры над Немедией, и плахи палачей пропитались кровью насквозь. Амальрик Торский добросовестно выполнил наказ своего владыки, разя врагов Трона Дракона не знающей промаха рукой, оставив в памяти народной весь этот кошмар, как Ночь Избиения Волхвов, после чего был обласкан при дворе и отправлен тайным надсмотрщиком за Посланником в Бритунию. Оттуда он приехал уже в новом звании – прежний дуайен был задушен за измену родине, по личному приказу Гариана, в собственной постели. Позже Амальрик посетил Зингару, Аргос, Замору, побывал в Хорайе, Туране и Вендии. Везде его миссии оканчивались победой, словно какой-то демон покровительствовал ему, отгоняя невзгоды своей когтистой лапой. Барон Торский стал иметь при Дворе достаточное влияние, но судьба впервые повернулась к нему спиной, когда Гариан неожиданно скончался, а на трон Бельверуса сел король Нимед.

Политика страны стала меняться на глазах: был заключен мир с сопредельными государствами, в том числе и со злейшим врагом – Аквилонией, чему немало способствовала миролюбивая позиция Вилера Третьего. И тогда Амальрик понял, что если сейчас он собственными руками не повернет колесо истории, то ему остаток жизни придется скоротать в своем Торском поместье, довольствуясь лисьей охотой и потешая досужих соседей рассказами о своем славном прошлом.

«Цель оправдывает средства!» – сказал он себе и стал ожесточенно оттачивать свой разум и совершенствовать тело. Он отошел от службы при дворе и испросил соизволения короля Нимеда удалиться в Торский замок, сославшись на пошатнувшееся здоровье, где и провел целый год, покидая библиотеку только для того, чтобы спуститься в тренировочную залу.

Он прилежно изучал хайборийские языки, а также обычаи большинства западных стран, до боли в глазах вчитываясь в угловатые северные руны и перевернутую вязь шемской скорописи. Длинными зимними ночами, холодея от ужаса, он разбирал кабаллистические знаки манускриптов некромантов Ахерона; которые бережно припрятал в Ночь Избиения Волхвов, и тени неведомых существ начинали шелестеть в темных углах дворцовых покоев. Он постигал науку составления ядов, практикуясь на собственных рабах, совершенствовался в искусстве тайнописи, часами упражнялся с холодным оружием, доведя до совершенства свое умение фехтовать всеми мыслимыми способами и научился стрелять из лука и арбалета не хуже какого-нибудь бритунского йомена.

Ровно через год его демон-покровитель, как видно, вспомнил о нем, поскольку примчался гонец из Бельверуса с подписанным указом короля – барон Торский назначался главой посольства в Аквилонию. Амальрик воскурил жертву Митре, считая, что сам Бог Солнечной Справедливости помогает ему в задуманном. Но удача не была последней, через пару лун он познакомился на каком-то приеме со смуглым надменным коротышкой, который называл себя принцем Тараском, был в родстве с царствующей фамилией и страстно мечтал о короне Немедии, хотя между ним и ей стояли не только Нимед, но и три его сына. Опальный принц строил далеко идущие планы, и Амальрик рассудил, что Митра послал ему неплохого помощника для достижения его собственных целей.

План Амальрика был прост и, как ему казалось, безотказен. Между Вилером и Нимедом был подписан пакт о взаимном ненападении и вечной дружбе. Прозорливый король не зря заигрывал с могущественным западным соседом, понимая, что его собственное благополучие во многом зависит от Аквилонии, ибо пока Вилер правит в Тарантии, он сам сможет наслаждаться негой и покоем, не помышляя об усилении армии и изменении границ, – войны не будет. Но барону Торскому позарез нужна была война: это позволило бы нанести серьезный удар по правлению Нимеда, который поостережется дать должный отпор завоевателям, и, пользуясь поддержкой воинственной немедийской знати, посадить марионетку Тараска на Трон Дракона, где он пробудет ровно столько, сколько нужно Амальрику, а когда он станет ненужным… В конце концов Бельверус будет иметь настоящего владыку – Амальрика Торского.

А пока… Пока он вынужден прятаться под личиной недалекого, жизнерадостного Посланника дружественной державы.

Но только пока… Пока жив король Вилер…

ОБРАЗ МАСКИ

Выехав за околицу деревеньки, совершенно обезлюдевшей в часы полуденного зноя – лишь далекая песня жнецов в поле, да шум крыльев ветряной мельницы нарушали тишину этого царства мертвых – барон Торский направил лошадь к лесу. Несколько шагов, лениво потявкивая, за ним протрусила шелудивая собачонка, но и она вскоре отстала. Больше же никто не попался ему на пути.

Не спеша он подъехал к лесной опушке и чуть осадил свою гнедую, смакуя живительную тень, которая даровала блаженство его разогретому, напитанному теплом телу. Взмыленная кобыла строптиво косила глазом и мотала головой, требуя отдыха, но немедиец, постояв немного, сурово пришпорил ее, заставляя свернуть на лесную тропинку.

Здесь, под сенью вековых дубов и грабов, царил полумрак. Земля была влажной, и копыта коня негромко чавкали по грязи, баламутя ровную поверхность мелких луж, синих от утонувшего в них неба. Казалось, лес живет собственной жизнью, и суровая сушь, царившая вокруг, опасалась вторгнуться в зеленые дубравы, еще не успевшие покрыться разноцветным осенним убранством. Амальрик был рад возможности насладиться прохладой, – путь по выжженной солнцем равнине утомил его, и он с грустью вспоминал вчерашнюю недолгую грозу, которая спутала ночное веселье. «Жаль, что Митра не даровал хотя бы немного влаги этим несчастным землям, – подумалось ему, – Как было бы хорошо скакать по дороге, когда извечная пыль прибита крупными дождевыми каплями, а в воздухе чувствуется свежесть, словно ты приближаешься к морю». Посланник вспомнил жалобы одышливого Нумедидеса, всегда страдающего от жары, и расхохотался, спугнув раскатами смеха желтую иволгу, которая до того, вцепившись коготками в хрупкую ветку, недоуменно вертела головой, разглядывая диковинное существо, передвигающееся по заповедной тропке.

Чуть дальше дорожка стала совсем незаметной, и Амальрик, спешившись, повел лошадь в поводу, опасаясь, что сидя в седле может сбиться с пути. Пот, что градом катил по телу на солнцепеке, постепенно высыхал, и немедийца начал пробирать озноб. В этих сумрачных даже в яркий погожий день засеках ему всегда делалось не по себе, и он начинал тосковать о просторах, залитых солнечным золотом, не переставая дивиться переменчивости человеческой натуры, совсем недавно мечтавшей о сени еловых лап как о недоступном благе, стремясь укрыться под тенистым пологом от нестерпимого зноя.

Наконец путь окончился у небольшого лесного озерца, щедро усыпанного крупными белыми кувшинками, где посланник напоил лошадь и стреножил ее, предоставляя ей возможность попастись. Гнедая кобыла не заставила себя ждать и тут же принялась щипать траву, потеряв всякий интерес к окружающему. Амальрик снял тяжелые седельные сумки, аккуратно положил их на землю, сам уселся рядом, опершись спиной о ствол дуба. Достав флягу, он отпил немного воды и расслабился, блаженно прикрыв глаза, не переставая, впрочем, прислушиваться, в ожидании. Должно быть, Марна уже знает о его приезде и скоро выйдет к нему.

И точно, прошло совсем немного времени, как слева от отдыхающего посланника раздался едва слышный шорох, который бы любой, менее тренированный, чем у немедийского воина, слух не отличил бы от тысячи крохотных шумов, составляющих лесную тишину: шелеста листвы, цоканья белок, стрекотанья кузнечиков, криков перепелов, редких всплесков от какой-то водоплавающей живности, шуршанья озорных белок по сосновым стволам. Но этот звук был ни чем иным, как осторожными шагами, приближающимися к Амальрику.

Барон неслышно положил руку на маленькие булавы, похожие на лекарские пестики для растирания снадобий, которые висели на его поясе. Он знал, что и четверти мгновения будет довольно, чтобы метнуть их в невидимого врага и мгновенно оборвать нить его жизни. Этим оружием дикие племена загадочной страны Дарфар убивали на скаку быстроногих газелей, мчащихся со скоростью ветра.

Немедиец знал и то, что кроме ведьмы прийти сюда некому – окрестные жители за несколько лиг обходили владения чародейки, не забывая осенять себя знаками, отвращающими демонов; но все же вздохнул с облегчением, когда увидел среди деревьев неспешно приближающуюся фигуру, и, встав, поклонился низко, как мало кому кланялся и при дворе короля.

– Рад видеть тебя, госпожа Марна.

Та коротко кивнула в ответ, не удостоив его ни единым словом.

Осанистая высокая фигура колдуньи выделялась багровым пятном на фоне зеленой хвои. Она была одета в просторную рубаху из льняного полотна, окрашенную соком корня марены в цвет запекшейся крови, богато украшенную вышивкой, в которой преобладали черные и темно-синие тона, с вкраплениями желтого и травяного. Рубаха была заправлена в длинные просторные шаровары, которые тоже были окрашены, но уже не мареной, а отваром ягод волчьего лыка и плавунца, и оттого являли собой дикую смесь серо-зеленого и охристого. Низкая, сильная талия была перехвачена широким малиновым кушаком с медными бляшками, позументом и шерстяными кистями на концах. Крепкие ноги, обернутые черными онучами, перекрещивались оборами, что подчеркивало их еще сохранившуюся стройность. Поверх рубахи был надет короткий суконный жилет с высоким стоячим воротником, тоже красно-бурый, на котором маленькими светлыми бусинками, именуемыми в гирканских странах бисером, был вышит затейливый орнамент, состоящий из мелких ромбов, перемежающихся косыми крестами.

Ведьма не носила украшений, лишь на ее плечи был накинут широкий холщовый пояс с таким же, как и на жилете, рисунком, да трапецевидная нагрудная застежка с непонятными символами закалывала ворот жилета.

Ничего похожего на ее наряд Амальрик не видел за время всех своих многочисленных странствий, хотя чем-то ее причудливое одеяние напоминало облачение магов загадочных обитателей Карпашских гор. От ее убранства веяло чем-то варварским, диким и необузданным, оно приковывало внимание и уже не отпускало, насмехаясь каждой складкой и швом над убожеством хайборийских покроев, ибо самый вычурный костюм любого щеголеватого вельможи от Аргоса до Коринфии показался бы блеклым и скучным рядом с первозданной красотой этого многоцветного разузоренного платья.

Но на этом странности облика Марны не исчерпывались. Когда случайный прохожий, которому бы не посчастливилось встретить ее на пути, отвел бы глаза от сложного орнамента и перевел взор на ее лицо, то кровь застыла бы в его жилах и он отшатнулся бы, не в силах скрыть отвращение.

У ведьмы не было лица.

Ее круглую голову полностью закрывала маска из грубо выдубленной коричневой свиной кожи, такой толстой, что напоминала деревянную. Чудовищное забрало с двумя прорезанными овалами на месте ноздрей и рта было лишено отверстий для глаз и держалось посредством двух широких, перекрещенных на затылке ремней, наглухо притороченных к заскорузлой коже, было ясно: она никогда не снимает своего жуткого украшения. Амальрик не знал того, что скрывалось за ним, и подозревал, что ни один смертный не мог похвалиться тем, что видел истинный лик колдуньи, и мог лишь довольствоваться собственными предположениями на этот счет, считая, что ведьма – не человек, и за страшной личиной скрывается ужасный демонический образ. По-видимому, Марна была слепа, иначе зачем ей было прятаться от лучей солнца, но все ее уверенные движения говорили об обратном. Казалось, чернокнижницу ничуть не стесняло то, что она вынуждена жить в постоянной тьме – ее сноровке и легкой походке мог позавидовать любой зрячий.

Кроме того, было в ней что-то странное, то ли в повадке, то ли в медленном, чуть тягучем выговоре, а может, в неторопливых плавных жестах, похожих на отточенные движения кхитайских мимов, услаждающих прихотливые взоры изнеженных златолицых богдыханов, плавающих в тяжелых клубах опийного дыма; нечто, постоянно тревожившее подозрительного немедийца. Несмотря на весь свой огромный опыт, он не в силах был даже точно определить, откуда Марна родом. В ней ощущалась какая-то древняя мощь, до поры мирно дремавшая в ее кошачьем теле, и тогда Амальрику казалось, что в ней есть что-то от стигийцев, хоть она ни в чем и не походила на них. Другой раз он убеждал себя, что она уроженка севера, – только во вьюжной Гиперборее, краю ледяных пустошей, где властвовали таинственные колдуны Белой Руки, могла родиться женщина с такой застылой душой, в которой не было места человеческим чувствам. Раз, прочитав древний манускрипт о таинственной Лемурии, погрузившейся на океанское дно, Амальрик вообразил, что Марна – лемурийка, невесть как уцелевшая после гибели своей расы, но потом понял, что и это далеко от истины. Барон чувствовал всей своей малой магической силой какую-то зловещую ауру, исходящую от нее, подобную той, что, как гласят предания, окружала некромантов Ахерона, кошмарной Империи Зла, стертой с лица земли дикими хайборийскими племенами. Впечатление усугублялось и ее неторопливо-надменными манерами и властным голосом, который не умел просить. Ясно было одно: ни отшельнический образ жизни, ни скромное лесное жилище совершенно не подходили ей, как не подошли бы тонконогому гирканскому скакуну чистых кровей тяжелый плуг или мельничное колесо, вздумай кто-то впрячь его туда.

Однако, хотя Марна была всегда ровно любезна с немедийцем – а их знакомство, так неожиданно начавшееся, длилось уже не один год, ему так и не удавалось выведать ее тайну. В конце концов, он просто оставил все попытки, рассудив, что стоит пользоваться помощью, пока ему предоставляют ее столь щедро, и не задумываться о последствиях. Однако это не мешало ему держаться настороже. Его собственные магические знания были ничтожны перед тем могуществом, которым обладала чародейка. В ее присутствии Амальрик ощущал себя жалким невеждой, годным лишь на простое то, чтобы напустить порчу на соседскую скотину или сквасить молоко в крынке суеверной селянки.

Тем временем, по-прежнему не произнося ни слова, лесная ведьма сделала несколько шагов в сторону чащобы и, обернувшись, поманила Амальрика рукой. Он было двинулся за ней следом, не переставая дивиться, как она ухитряется так хорошо ориентироваться, не видя ничего вокруг, но вдруг остановился.

– А лошадь, Марна?

– Ах, да…

Это тоже было частью ритуала. Колдунья никогда не позволяла гостям самим приближаться к своему жилищу и не терпела рядом животных, хотя и не отказывалась позаботиться о лошади немедийца.

Сунув руку в складки своих просторных шаровар, она достала крохотный мешочек, из которого извлекла щепотку синего порошка и, приблизившись к тому месту, где паслась стреноженная кобыла, сдула в ее сторону снадобье. Пыльцу подхватил непонятно откуда налетевший ветерок и домчал ее до ноздрей животного. Лошадь нервно повела ушами, чихнула… и все успокоилось. Однако Амальрик знал, что отныне гнедая, пока ведьма не снимет заклятье, останется невидимой для чужих глаз, и ни один дикий зверь ее не учует.

По лесу они шли молча, быстрым шагом, Марна – впереди, выбирая дорогу по незримым приметам, Амальрик чуть поодаль стараясь ступать за ней след в след, чтобы не споткнуться о предательскую корягу, не распороть платье об острый сук и не исцарапаться об колючий кустарник. Тяжелые седельные сумки, которые он потащил с собой, сковывали его движения, но Амальрик все же попытался играть в привычную игру, силясь запомнить путь. Это стало игрой с тех пор, как он понял всю тщетность своих усилий, должно быть, и здесь не обошлось без колдовства, – ибо когда он пытался восстановить в памяти дорогу, все туманилось в его сознании, дробилось и кружилось, отказываясь сложиться в стройную картину. Он не знал, доверяла ли ведьма хоть кому-то тайну своего жилища.

Тем временем они вышли на небольшую поляну, где журчал прозрачный ключ с ледяной водой. Там, среди огромных, в три обхвата толщиной, буков, располагалась хижина колдуньи, напоминавшая больше землянку. Перед входом находился очаг, заботливо обложенный круглыми белыми камнями, Амальрик никогда не видел, чтобы Марна разводила огонь, и мог только догадывался о его истинном назначении, единственное, что он мог утверждать наверняка – очаг этот явно служил не для варки похлебки.

Для того, чтобы войти внутрь, ему пришлось согнуться почти пополам: дверь была очень низкой. Внутри пола не было, его заменяла свежая душистая кошенина, в центре маленькой комнатушки стоял приземистый табурет, у стены – грубый деревянный стол, напротив – большой кованый сундук, покрытый медвежьей шкурой, который, по всей видимости, служил чернокнижнице ложем. В домике царила полутьма, окон не было, да и к чему они были ей, окруженной непреходящей тьмой; свет падал только из отворенной настежь двери; было прохладно, пахло сушеными травами, сырой землей и какими-то сладковатыми благовониями, от которых кружилась голова и хотелось плакать.

Марна опустилась на низкий сундук и жестом указала Амальрику на табурет. Он сел, нервничая оттого, что молчание затягивалось, – здесь почему-то не было слышно пенья птиц, трещотки дятла, шороха веток. В жилище колдуньи висела вязкая гнетущая тишина, которая, как мерещилось посланнику, давила на виски, заставляла быстрее биться сердце, студила кровь в жилах.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Марна, – прокашлявшись, произнес немедиец, который был готов говорить что угодно, любую чушь, лишь бы распороть это гнетущее безмолвие. Здесь, в жилище ведьмы, он напрочь лишался всей своей гордыни и ощущал постыдную робость. Взгляд его, не отрываясь, следил за танцем пылинок в золотистых лучах, что падали из дверного проема, разделяя полумрак надвое, так, что он и чародейка находились в разных половинах.

Но ответа не последовало.

Тогда Амальрик стал возиться с тяжелыми седельными сумками, что привез с собой.

– Вот, посмотри. Здесь кое-что для тебя. Снадобья, что ты просила. Хрустальная пирамида – я купил ее у стигийских пилигримов, так что в подлинности можешь не сомневаться… – Колдунья сдержанно хмыкнула. – одна из книг, что была тебе нужна. За второй пришлось послать в Немедию – здесь ее не сыскать, но слава… – он запнулся, чуть не ляпнув привычное «слава Митре», но вовремя прикусил язык – мало ли каким богам или демонам поклоняется Марна, – я хотел сказать, слава судьбе, что я сохранил все то, что мои гвардейцы отняли у колдунов во время тогдашнего погрома в Бельверусе. Я ничего не смог разобрать в этих письменах, но ты, ты ведь другое дело – ты сможешь… – заискивающе закончил он и замолчал на мгновение, словно ожидая благодарности, но колдунья сидела недвижно, словно мраморное изваяние. Поняв, что ответа не будет, барон продолжил: – А во второй сумке – съестное. Я подумал…

– Не стоило, – впервые за все время подала голос ведьма. – Ты же знаешь, немедиец, эти деревенские болваны приносят нам все, что нужно. Да и Тиберий не забывает Марну…

Амальрик хмыкнул. Еще бы тот забыл! У многих в памяти, должно быть, навсегда останется мор, что наслала три лета назад на скот ведьма, разгневавшись на какую-то мелкую обиду. С тех пор местные жители почитали за счастье удовлетворить любую прихоть колдуньи, произнося ее имя благоговейным шепотом.

Марна почему-то никогда не называла барона по имени, как будто ей это было неприятно, лишь сдержанное «немедиец» вырывалось из ее уст, когда она обращалась к посланнику. Амальрик убил бы любого, кто посмел бы столь дерзко вести себя с ним, но из уст колдуньи это звучало как похвала или громкий титул.

– Но довольно, – бросила наконец ведьма, не обратив никакого внимания на солнечные блики, которые забегали по темной поверхности маски, высвечивая ее крупчатую фактуру, хотя любой, имеющий глаза, не выдержал бы яркости лучей осеннего светила. – Так расскажи нам, немедиец, насколько ты преуспел за то время, что не виделся с Марной.

Амальрик кивнул, скривившись на мгновение от обычного «нам» – можно подумать, что она здесь не одна и есть кто-то третий, кто слушает их речи. Ну что ж, право ему, есть чем удивить старую ведьму. И не спеша, сдержанно, стараясь не давать волю лишним эмоциям, он принялся пересказывать свой разговор с Нумедидесом и вечернюю беседу с Валерием.

– В общем, – заключил он с довольной усмешкой, – старший щенок тявкает и рвется в бой. Младшему же, похоже, ни до чего нет дела. Он не встанет у нас на пути. А кроме того, – добавил он уже напоследок, – большинство молодых дворян также за Нумедидеса. Они пойдут за ним. Остается лишь их направить в нужную сторону… Лицо Марны посуровело.

– Почему же ты не сумел убедить принца Валерия, немедиец? Зачем нам пес на аквилонском троне, когда молодой лев рыкает и хлещет хвостом… Ты своевольничаешь, немедиец, и это может погубить тебя!

С этими словами Марна повернула свою жуткую личину в сторону Амальрика, и тот почувствовал, что незрячий взор, просочился сквозь бурую свиную кожу и проник ему прямо в душу, высасывая жизненную энергию. Мелькнула мысль об оружии, но быстро погасла, не было сил даже поднять руку, да что там поднять, не было сил даже подумать об этом. Он понял, что ледяной холод пронзивший его члены, скоро дойдет до сердца, и Амальрик, барон Торский, навсегда останется в этом угрюмом лесу.

Он с трудом разлепил непослушные губы.

– Подожди, Марна, – прошептал он, и каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он вкатывал в гору огромный камень. – Подожди, отпусти меня… я еще не все тебе рассказал…

Чернокнижница медленно отвернула жуткую личину, и Амальрик едва не задохнулся от волны живительного тепла, опалившего изнутри его измученное тело. Он пошевелил затекшими конечностями и возблагодарил Митру, что на этот раз все обошлось, пообещав себе, что лично поднесет факел к вязанкам хвороста, когда проклятая ведьма за все свои делишки попадет наконец на костер. Он проигрывал в уме сцены всевозможных пыток, которым подвергнет колдунью, когда свершится задуманное, но на губах его играла почтительная улыбка, а глаза были опущены долу.

– Я вижу, ты забыл, немедиец, – вполголоса пробормотала чародейка. – Но теперь – ты вспомнил…

Конечно, он вспомнил, хотя колдунья ошиблась – он никогда и не забывал. Не забывал того страшного случая, который едва не стоил ему жизни и свел его с слепой отшельницей.

Это было две зимы назад. Тогда барон Торский только что прибыл в Аквилонию и пытался завести нужные знакомства, понравиться при дворе Вилера, чтобы затем, без помех приступить к исполнению своей опасной миссии. В свободные часы Амальрик неистово предавался прежним занятиям – без конца упражнялся в различных боевых искусствах, по прежнему усердно корпел в библиотеке и продолжал осваивать опасное ремесло черного мага.

Раз, поздно ночью, ему, наконец, после долгих неудач, удалось вызвать у себя колдовское зрение. Он сам не понимал, отчего получилось именно на этот раз, вроде бы он всегда педантично выдерживал все необходимые ритуалы, но удача доселе не сопутствовала ему. И вот, вцепившись в подлокотники кресла, барон восторженно обозревал привычные предметы, еще мгновение назад – такие знакомые и понятные до мельчайшей детали, до каждого завиточка и черточки, которые неожиданно обрели новые, немыслимые качества и превратились в нечто странное, причудливое, но вместе с тем притягательное. Амальрик захмелел от неожиданного могущества, видя то, что обычному человеку узреть не дано. Его пустая, как ему мнилось раньше, гостиная, оказалась населена какими-то странными существами и непонятными субстанциями: мохнатые зверушки, похожие на пушистых котов, сидели в углу комнаты и ожесточенно жестикулировали – хозяин Торы догадался, что это духи очага; над раскрытой колдовской книгой, в переплете из человеческой кожи, мерцало черное облако, в котором вспыхивали багровые искры; собственная рука Амальрика стала почему-то прозрачной – он видел все вены, сухожилия, кости и видел, хотя видеть это было невозможно, но он все же видел, что через пол-луны он вывихнет кисть во время учебной схватки с графом Ауланом.

Как зачарованный, переводил он взгляд с одного предмета на другой, метался по комнате, выглядывая через окно на пустынный двор, который, как выяснилось, только казался таковым, на самом деле по нему сновали безмолвные призрачные фигуры в просторных одеяниях, – садился, вскакивал и снова садился, не в силах справиться с восторгом, переполняющим все его существо. Он почуствовал жажду, схватил кувшин с водой – и узрел колодец, из которого ее зачерпнули, и подземный ключ, который питает этот колодец, и озеро в котором берет начало ключ – жадно отпил и вдруг ощутил, как нечто страшное, ледяное и острое, наваливается на него сверху, подминает под себя, заставляет затаить дыхание, приказывает не биться сердцу. Это было столь ужасно, столь неожиданно, после блаженных мгновений наслаждения новым знанием, что Амальрик рухнул на пол, закутывая голову плащом, зажимая уши ладонями и зарываясь под полосатый афгульский ковер. Краем глаза он успел заметить, как в углу всполошились духи и заметались мохнатыми комками по всей комнате, пронзительно пища.

В глубине сознания мелькнула догадка – он не стал чертить охранительную пентаграмму, не рассчитывая на положительный исход своего опыта, и теперь оказался беспомощным перед чьей-то злобной колдовской силой, беспощадной и свирепой, словно северная метель. Некто полонил его сознание, растворил его личность, иссушил мозг и свернул мышцы в судорогах за считанные мгновения. Амальрик слышал о могущественных колдунах Черного Круга, о зловещих гиперборейских шаманах Белой Руки, о таинственных аколитах кхитайского Красного Кольца, но не мог и помыслить, что его жалкие школярские потуги могут привлечь внимание магов столь высокого ранга. «Отпусти, отпусти меня, кто бы ты ни был, отпусти», – шептал насмерть перепуганный немедиец, пытаясь сделать пассы, отвращающие демонов. Через несколько мгновений, которые показались ему часами, некто, по-видимому, внемлил отчаянным мольбам – неожиданный напор иссяк так же неожиданно, как и появился.

Посланник, весь в холодном поту, дрожащей рукой начертил-таки зеленым мелом на полу пентаграмму, замкнул ее вокруг себя и, пробормотав необходимые заклинания, – выключил колдовское зрение. Мир вокруг мгновенно потускнел и стал казаться пресным, словно полинявшим, но дыхание постепенно восстановилось, сердце перестало скакать как испуганная лошадь, судороги в конечностях помаленьку начали проходить. Он уже готов был приписать все случившееся собственному расстроенному воображению, но вдруг услышал как бесстрастный гулкий голос произнес:

«Мы приветствуем тебя, немедиец!»

Амальрик подскочил, как ошпаренный и заозирался по сторонам, сердце опять забухало как кузнечный молот, по коже побежали ледяные мурашки. Но комната была совершенно пуста.

«Мы приветствуем тебя, немедиец!» – повторил голос, и барон понял, что глас этот звучит у него в голове. Это открытие отнюдь не обрадовало его; за долгие годы своей жизни, дуайен поимел привычку разговаривать как все нормальные люди, с помощью языка. Слушать же собеседника он предпочитал ушами, и его новые свойства ему совсем не нравились, поэтому неудачливый маг стал ползать по полу, ища изъян в пентаграмме, то маленькое отверстие, через которая неведомая сила проникала в его укрытие.

«Твоя пентаграмма совершенна, немедиец. Но ты не сможешь теперь оборониться от нас, – продолжил голос, – пока ты был беззащитен, мы успели поймать твою душу и теперь ты в нашей власти. Ты сделаешь то, что мы велим, иначе сущность твоя будет уничтожена и ты превратишься в животное, а после смерти попадешь в преисподнюю Зандры!»

– Кто ты? – вслух спросил Амальрик, пытаясь не растерять остатки достоинства.

«Зови нас Марной…»

– Но кто ты, Марна?

«Мы – та, кто поможет тебе в задуманном! Мы давно ждали тебя – и вот ты пришел… Поутру ты должен взнуздать лошадь и приехать ко нам…»

– Но куда? Где ты, Марна? «Ты отыщешь путь…»

И действительно, Амальрик ехал так, будто бы дорога была ему хорошо знакома. Так они познакомились с колдуньей.

Нельзя сказать, что барон жалел о том, что все так получилось, напротив, он, как велит обычай, приколол острием кинжала мешочек с солодом, мукой и хмелем к балке на потолке гостевой башни тарантийского дворца – в знак своего обещания принести обильную жертву Митре за его доброту и мудрость. Марна оказалась полезной помощницей – она люто ненавидела короля Вилера и страстно жаждала его смерти, немедиец строил разные догадки, чем же ей так насолил самодержец, но все они, как он сам понимал, были весьма далеки от истины. На смену Вилеру Третьему ведьма прочила принца Антуйского Дома, самонадеянно считая, что сумеет подчинить своей воле Суд Герольда, чтобы он принял надлежащее решение. Вот тут они с Амальриком не совпадали, тому было безразлично, кто из принцев сядет на Рубиновый Трон, лишь бы Аквилония вышла из спячки и вступила в кровопролитную войну с его отчизной. Но так или иначе, раз в луну барон навещал Марну, сообщал ей последние дворцовые сплетни, рассказывал то, что считал нужным, о своих собственных делах. Амальрик не понимал, какая корысть Марне в нем, но благоразумно держал язык за зубами, до поры до времени.

ОБРАЗ МРАКА

Так говори, немедиец, – сказала ведьма, – и горе тебе, если твой лживый язык захотел обмануть Марну…

– Нет, нет! – Амальрик потер горло. – Я хочу рассказать тебе о случае на королевской охоте, когда крики егерей и загонщиков, подняли ото сна огромного валузийского демона, который на тарантийском патуа величается Цернунносом, хотя у меня на родине Бог-Олень зовется Кирнуном…

И он, подробно, стараясь не пропустить ни единой детали, пересказал колдунье вчерашний случай, с опаской поглядывая на застывшую фигуру чернокнижницы, не зная, как она может отреагировать на его рассказ. Но Марна сидела недвижно, лишь иногда слегка покачиваясь, как сухой тростник на ветру.

Когда он закончил, в хижине опять стало тихо, казалось, Марна уснула. Солнце успело пройти четверть небосвода, когда она, наконец, нарушила молчание:

– Может ты и прав, немедиец, – сказала Марна, очнувшись от своих раздумий, – пусть обреченной страной правит безумный король. Знай, страна эта отныне проклята, ибо сказано «…и стал очаг его, дом его, кров его гибнуть от мора, недорода и распри и сгинул очаг его, дом его, кров его в пуще леса Валонского, где хозяин Цернуннос, Бог-Олень. Но убежал пес желтый от поруганного очага того, и помочился он кровью на ножку Крона. И пал трон, пал герб, пал князь, и наступил Час Дракона. И выл на пепелище, костями усеянном, кровью окропленном пес желтый, ибо так решил Цернуннос…» Этот жалкий червь Нумедидес, сын проклятого небом Серьена, властителя Гандерландского, разбудил древнюю валузийскую мощь, и никто не сможет сравниться с ней по силе и противостоять ей. Аквилония обречена страдать под властью безумца и лишь потом Освободитель сядет на Трон-Рубин.

И она поправила прядь волос, выбившуюся из-под расшитой красной шапки. Этот головной убор, так же, как и одеяние ведьмы, поражал своей странностью, он был сделан из войлока и обтянут карминной тканью, унизанной медными бляшками и полосами мелкого речного жемчуга. Более всего шапка напоминала шутовской колпак, от которого откромсали одну верхушку, обстригли бубенцы и перевернули так, чтобы свисающий конец, напоминающий клюв огромной птицы, болтался спереди. По бокам, закрывая уши, которых, впрочем, было не разглядеть под кожаной личиной, качались треугольные висюльки из цветного бисера, а на лобной части были пришиты крохотные кисточки из странного зеленоватого меха.

Диковинный колпак оттенял зловещее уродство маски, а темные, с проседью волосы чернокнижницы, то и дело из-под него вылезающие, казались гривой безобразного демона.

Взгляд Амальрика скользнул ниже и невольно задержался на ее пальцах с невероятно длинными, загибающимися внутрь ногтями. Ему сделалось не по себе. Не было ли ошибкой связываться с ней, спросил он себя, должно быть, уже в тысячный раз. Может быть, простые клинки были бы безопаснее?.. Однако отступать было уже поздно.

– Какой Освободитель? – осторожно спросил он. – Кто будет им, ответь мне, Марна… Колдунья, словно уловив его колебания, ободряюще кивнула барону.

– Не сомневайся, немедиец, нас ждет успех. Пусть Аквилония проклята, но мы добьемся своего. Ты спрашиваешь, кто Освободитель – того не ведаем, ибо будущее темно и скрыто от нас. Но если ты хочешь приоткрыть завесу тайны, то сделай так, чтобы принц Нумедидес поймал в силок перепела, умертвил его, но не железом, и принес сюда. Нам ведомо древнее искусство гадания по потрохам животных, – она задумчиво провела рукой по своим варварским холщовым шароварам. – Сделай это, и вы узрите неведомое в Зеркале Грядущего, узрите так же, как и Марна…

«Но ты же слепая!» – чуть было не сорвалось у Амальрик с языка, но он сдержал себя, задумавшись над требованием ведьмы.

– Но мне придется рассказать ему о нас… Застывшая маска вновь повернулась в его сторону, и Амальрик испугался, что отшельница захочет повторить свою невидимую атаку, но вместо этого Марна утвердительно кивнула и повторила его слова:

– Да, ты можешь рассказать ему о нас. Это все, что от тебя требуется. Остальное сделаем мы – и он сам придет сюда…

Амальрик подумал, что если Марна повторит с Нумедидесом тот же фокус, что и с ним, то трусливый принц просто умрет от страха, но поостерегся высказывать свои мысли вслух.

Снаружи поднялся ветер, который заставил заскрипеть покосившуюся дверь и донес внутрь теплый запах прелости и гниения. Амальрик заерзал на своем табурете, он устал сидеть, но встать во весь рост все равно бы не смог: потолок хижины был чересчур низок для него. Он ограничился тем, что осторожно, стараясь ненароком не задеть колдунью, вытянул онемевшие от неудобной позы ноги. Марна тоже пошевелилась на своей медвежьей шкуре и негромко приказала:

– А теперь расскажи мне о втором – о Валерии. Кажется, ты говорил, он прибыл откуда-то издалека?

Барон Торский с тоской взглянул на дверной проем, за которым стало смеркаться. Если он не поторопится, то ему придется скакать обратно в темноте, и это открытие отнюдь не настраивало его на благодушный разговор, но с Марной спорить было опасно, а торопить ее и вовсе бессмысленно, поэтому он подавил вздох и, стараясь, чтобы в его голосе не просквозило раздражение, промолвил:

– Он долгое время странствовал, воевал, был даже простым наемником. Он выглядит прямым, хотя порой мне кажется, ему не достает какого-то внутреннего стержня. Перед сильным нажимом сможет устоять, но медленное напряжение его сломает. Должно быть, именно поэтому он и удалился в молодости от двора, не выдержав постоянных интриг и лицемерия. Я наблюдал за ним, когда была схватка с Цернунносом. Мне кажется – он испугался Бога-Оленя.

– Только глупец не боится неведомого, – возразила Марна, – Цернуннос могуществен, и не под силу простому смертному низвергнуть его…

– Да, но ведь Нумедидес сумел причинить чудовищу боль, кинув в него талисманом Митры…

Хлоп… Порыв ветра с шумом захлопнул дверь, и они оказались в темноте. Амальрик почувствовал, как противный липкий страх роится у него в животе – и зачем он только упомянул имя Солнцеликого здесь, в логове демонов тьмы. Подавив усилием воли нарождающийся ужас, Амальрик потрогал рукоять своего палаша – это придало ему уверенности, пригнувшись, встал и отворил дверь.

– Что? – вскрикнула Марна, заставив вздрогнуть посланника, он напряг зрение и, несмотря на полумрак, заметил, что крупные капли испарины выступили у нее на шее, – Талисманом… Так этот ничтожный трус пожертвовал своим драгоценным валузийским амулетом?! Ты не ошибся, немедиец?

– Почему своим? – Амальрик перевел дух, поняв, что ведьма так вскинулась совсем не оттого, что у него с языка сорвалось имя Солнечного Бога. Он пожал плечами. – Насколько я слышал краем уха, принц силой отобрал его у Гретиуса, жреца… – он мгновение помолчал и с усилием выдавил —…Митры. Там, вообще, случилась темная история с этим самым жрецом – то ли он скончался от разрыва сердца, то ли кто-то из молодых принцев прикончил его в запале…

Но колдунья почти не слышала его. Дыхание ее сделалось тяжелым и прерывистым, как будто кожаная маска ожила и принялась строить жуткие гримасы бельверусскому дуайену.

– Талисман, – словно безумная шептала она. – Священный талисман Кулла! Откуда он мог оказаться у жреца? Если только…

В своем багровом одеянии она напоминала древнего каменного идола, залитого жертвенной кровью.

– Что «если только», – учтиво осведомился барон Торский. – Что тебе за дело до какой-то побрякушки, пусть даже очень старой?

– Покажи нам их! – прошипела Марна с неожиданной злобой и дернула безликой головой, так что подвески на шапке затрепыхались.

– Кого их? – Амальрик казался растерянным.

– Нумедидеса и Валерия. Я хочу посмотреть на них! Посланник молча кивнул. В такие минуты с Марной лучше было не спорить.

Не вставая с ложа, ведьма торопливо, дрожащими руками разожгла огонь в маленькой медной жаровне, которую ей предупредительно пододвинул немедиец, где лежали специально подготовленные для такого случая угли. Потянуло дымком. В полутьме хижины угольки горели, подобно хищным багровым зрачкам лесных оборотней.

Откуда-то из-за сундука Марна уверенным движением – Амальрик вспомнил про колдовское зрение и содрогнулся – достала ветвь остролиста и спешно принялась обрывать зеленые листья, по одному укладывая их в жаровню, в ей одной ведомом узоре, через несколько мгновений они влажно зашипели и свернулись в трубочку-по хижине потек горьковатый аромат дыма, схожий с запахом миндаля, которые искусные тарантийские кондитеры так любили добавлять в свои кушанья. Когда дыму набралось достаточно, чернокнижница опустилась на колени перед жаровней и принялась выделывать пассы руками, бормоча себе под нос слова древнего заклинания, в которые посланник предпочел не вслушиваться. Закончив ворожить, Марна вцепилась своими когтистыми пальцами в руку Амальрика.

– Думай о них, немедиец!

Для Амальрика подобная процедура была уже не нова – ему и прежде доводилось таким образом демонстрировать Марне Вилера, равно как и многих придворных, ставших в опытных руках немедийца послушными марионетками готовящегося заговора, – но каждый раз это Действо наводило на него необъяснимый страх. Было нечто жуткое в незрячей ведьме, рассматривавшей через непроницаемый мрак своей кошмарной маски нечто, видимое ей одной. Барон Торский попытался расслабиться, стараясь очистить сознание от посторонних влияний. «Валерий, – сказал он себе, пытаясь представить в уме облик рослого светловолосого аквилонца, – Валерий».

Ведьма рядом с ним удовлетворенно вздохнула. Он открыл глаза, зная, что теперь и он сумеет узреть тайное.

Пространство в дыму перед ними, примерно на две ладони, – прояснилось, и стали видны две фигуры, одна из которых принадлежала Валерию. Они неспешно беседовали о чем-то, и, узнав во втором собеседнике графа Троцеро, Амальрик горько пожалел, что не может слышать их разговора. Но вот он сосредоточил внимание на наследнике престола, и стало отчетливо видно худое загорелое лицо и светлые, никогда не улыбающиеся глаза принца Шамарского. Ветер трепал его желтые волосы, и он поднес руку, пытаясь убрать непокорную прядь…

– Не его, – выдохнула Марна, – другого! Амальрик пожал плечами. Странные выходки ведьмы постоянно выводили его из себя. Он переключил внимание на графа.

– Что тебе до пуантенского владетеля, если он не с нами…

Но колдунья не слушала его. Пальцы с длинными ногтями судорожно перебирали разноцветные бусины на нити, что она извлекла из кошеля, лежащего на столе, дым, пластами висевший в сумраке хижины, казался рдяным в отсветах догорающих углей, и плотная фигура ведьмы чудилась в нем неожиданной зыбкой, точно сотканной из лесного тумана. Похоже, ведьма наслаждалась зрелищем, доступным ей одной, как менгский красильщик наслаждается тончайшим оттенком цвета еще мокрого, спутанного полотна, только что выуженного из чана с купоросом, или молоденькая кружевница любуется ажурными узорами, сплетенными из тончайших льняных ниток.

Наконец Марна насытилась зрелищем и удовлетворенно кивнула Амальрику.

– Не удивляйся, немедиец. Как оказалось, мир наш очень тесен. И порой встречаешь людей, которых даже не надеялся увидеть в этой жизни…

– У тебя с ним какие-то счеты? – В обычное время немедиец едва ли решился бы расспрашивать колдунью – слишком ревностно она хранила свои секреты – однако сейчас от этого зависели судьбы многих людей, успех их и без того рискованного предприятия. – Что это за история, Марна?

Та молчала несколько мгновений, словно решая про себя, насколько можно довериться этому человеку, затем произнесла медленно и страшно:

– Он наш враг, немедиец. И когда твой принц займет аквилонский престол, пуантенец будет первым, с кем мы разделаемся… И можешь поверить, это будет очень неприятная смерть. Большего тебе пока знать необязательно.

Барон развел руками, не желая настаивать. У него было достаточно здравого смысла, чтобы не выспрашивать секретов колдуньи, от которых за лигу веяло могильной сыростью и древним злом, предшествующим Началу Времен. К тому же, он и сам подумывал, что неплохо было бы избавиться от Троцеро, когда Нумедидес придет к власти, ибо кто знает, что взбредет в голову мятежному пуантенскому военачальнику. Будет некстати, если в дело вмешаются его хваленые западные Леопарды… Без этого и впрямь лучше было обойтись.

– Он твой, Марна, – холодно сказал он колдунье. – Бери его, как только представится удобный случай.

Конечно, по большому счету, граф Троцеро был ему по душе… Однако жертвы были необходимы – Амальрик знал, что для него в этой игре на карту поставлено слишком многое:

Горьковатый дым постепенно развеялся, и Амальрик постарался побыстрее завершить беседу, с тревогой наблюдая, как темная осенняя ночь постепенно завешивает своим пологом тишину лесной пущи – вот синим сумраком оделась земля и кустарник, затем стволы деревьев, а потом и их кроны – и, наконец, поднялся, чтобы уходить, ведь ему предстоял неблизкий путь. Марна вышла проводить его: один он никогда не нашел бы дороги к озеру.

Вечерний лес был мрачен и угрюм. Дневные птицы Уснули – не стало слышно их свиста, щелканья и цокота, ветер не шевелил остатки листвы на деревьях, кругом висело вязкое, тягучее безмолвие, подобно тому, что рождается в тумане, и оттого казалось на сотню лиг в округе, кроме них, нет ни единой живой души.

Вечер выдался прохладным, барон поплотнее завернулся в свой теплый шерстяной плащ и зябко поежился, недоуменно косясь на ведьму – та и не подумала накинуть что-то теплое, очевидно, она была одинаково равнодушна к жаре и холоду. Даже холодная вечерняя роса в высокой траве, что росла неподалеку от озера, не мочила ее шаровары, скатываясь с них, будто они были пропитаны жиром; а болотная жижа не пачкала онучи, словно ворожея шла по воздуху, – и Амальрик, сапоги которого разбухли от влаги и хлюпали на каждом шагу, искренне позавидовал ее колдовским навыкам, которые пришлись бы ему в тот момент как нельзя кстати.

Валежник хрустел под их ногами, подобно костям древних скелетов, призраками преисподней шуршала черная листва, огромные стволы бурелома, то и дело попадающиеся на пути, казались остовами огромных чудовищ, и Амальрик не мог сдержать дрожи.

– Как ты можешь жить здесь, в этой глуши, обители ночных кошмаров? – негромко спросил он, и голос его прозвучал натужно и робко. – Ведь здесь не с кем даже слова сказать?

Та и не подумала обернуться.

– Нам некого бояться на этой земле. – По тону чувствовалось, что она усмехнулась. – А что до наших собеседников, немедиец, то не тревожься за Марну – мы ведь теперь не одиноки, твоими стараниями…

– Что ты имеешь в виду?

– Память стала изменять тебе, немедиец… Не ты ли привел нам этого смешного человечка? Не ты ли поселил его поодаль? Марне не нужны шуты, но он порой хорошо развлекает нас…

– Ораст? – Посланник наконец понял, о ком идет речь. – Я и не мог предположить, что этот неудачливый неофит все еще осмеливается тревожить тебя своим праздным любопытством. Я прикажу ему забыть о тебе… Если ты этого пожелаешь.

Орастом звали молодого послушника Митры из Храма Блаженных, что в Магдебархе – суровые судьи Подателя Жизни приговорили его за сношение с силами Тьмы к смерти на костре и готовились исполнить кару. К счастью для опального жреца, это происходило в родовых землях барона Торского, и он, по закону, должен был присутствовать на аутодафе как представитель светской власти. В ту пору у Амальрика гостил принц Тараск, и хозяин решил пригласить своего гостя на неожиданное развлечение. Когда вельможи прискакали на храмовый двор, вязанки хвороста щедро были навалены вокруг столба, к которому должны были приковать несчастного. Принц, которому не доводилось доселе присутствовать на подобных процедурах возжелал посмотреть на пленника и поговорить с ним, дабы удовлетворить свое любопытство. Амальрик, не видевший причин отказать именитому гостю, приказал провести его в камеру приговоренного.

Когда разнаряженные вельможи переступили порог подземной тюрьмы, то вместо изможденного голодом и пытками узника их взорам предстал молчаливый юноша с раскошенными черными глазами и пронзительным взглядом, который, несмотря на все лишения, умудрился сохранить остатки былого достоинства, присущего всем без исключения служителям Культа. Он был невысок, но хорошо сложен, тело его было гибким и упругим, движения точными и изящными, словно у опытного фехтовальщика. Когда лязгнули засовы и отворилась дверь камеры, опальный жрец, сидевший на куче прелой соломы, не спеша встал и вызывающе посмотрел на неожиданных посетителей.

– Я полагал, что это пришли палачи, – сказал он негромким, ровным голосом. – Но, похоже, Митра даровал мне еще немного времени…

– Как ты смеешь упоминать имя Пресветлого, мерзавец! – скривился Амальрик, который, как любой тайный чернокнижник, был подчеркнуто набожен на людях. – Палачи, которых ты ждал, уже готовят для тебя костер, но мы пришли, повинуясь долгу перед нашим сюзереном Нимедом, да будут благословенны его дни, ибо светская власть должна идти рука об руку с властью божьей…

– Я вверяю себя силе Митры, ибо не совершил ничего дурного, – возразил узник и подошел ближе, волоча за собой тяжелые колодки, – разве Солнцеликий наказывает тех, кто ищет знаний?

– И что же искал ты, несчастный? – вступил в беседу Тараск. – Верховный жрец Фринаус сообщил нам, что ты заподозрен в ведовстве. Признавайся, что хотел ты сотворить с помощью силы Темного Сета – напустить мор на честный немедийский люд? А может, ты посягал на жизнь своего господина? – Он кивнул в сторону хмыкающего Амальрика.

– О, нет! Клянусь, я не замышлял ничего скверного. Весь мой грех в том, что я, присутствуя при обыске жилища мага Оствальда, позволил себе взять одну старинную книгу, которая, как он говорил, уцелела еще со времен Багряного Пифона.

– А где эта книга? – заинтересовался барон Торский, понимая истинную ценность такого труда, если, конечно юнец не врет, чтобы спасти свою презренную жизнь. – Покажи ее нам, тогда мы поверим.

Узник тихо рассмеялся и показал страшные пятна от ожогов на своих предплечьях.

– Именно это и хотели узнать мои палачи. Я думаю, тайное искусство убивать на расстоянии, которое последний раз использовал колдун Хемса восемь зим назад против владыки Ведии Бунда Чанда, или тайна Черного Шара Езуда интересует их куда больше, чем моя жалкая жизнь. Книга, за которую Маги с Имша, шаманы из далекой Гипербореи или аколиты Пайканга отдали бы многое, и, заключи я с ними союз, я бы уже не разговаривал с вами здесь, благородные месьоры.

Амальрик и Тараск переглянулись, без слов поняв друг друга, но барон Торский также понимал и то, что упрямый пленник не скажет им ничего о драгоценной книге, захоти они действовать силой. Следы пыток на теле юноши свидетельствовали о его недюжинном мужестве.

– Но книга, должно быть, написана на забытом языке Града Пурпурных Башен, – возразил Амальрик уже более любезным тоном. – Что ты мог понять в ней, жрец?

Ораст расхохотался, и его смех гулко прозвучал под мрачными тюремными сводами.

– В этом-то все и дело, мои повелители! В юности мне довелось жить в Аквилонии, в селении на реке Ширке, что пересекает Львиный Дол. У устья реки есть холм, который называется Алтарь Королей. Крестьяне говорят, что на этих землях и лежал в незапамятные времена проклятый богами Ахерон – обитель чернокнижников и демонов. До сих пор там обитают дикие племена, которые суть никто иные как выродившиеся потомки древнего королевства. Но замечательно то, что наречие, на котором говорят в этих селениях, основывается на древнем ахеронском языке, смешанном с валузийскими корнями и диалектами гандеров.

Ораст запнулся и протянул руку к грязной кринке с водой, стоявшей у стены. Амальрик остановил его, попросил флягу с вином у Тараска, ибо сам предпочитал пить чистую воду, и протянул юноше.

– Глотни, это придаст тебе силы и позволит завершить рассказ.

Узник сделал жадный глоток, тщательно вытер горловину фляги, постаравшись выбрать чистое местечко на своем рукаве, и, поблагодарив, вернул ее принцу.

– Митра помог мне, ибо я, Ораст Магдебский, сумел отделить слова ахеронского языка от слов хайборийских, подобно тому, как крестьяне отделяют сливки от молока. Тайны страшной книги только начали приоткрывать свои завесы… как я стал жертвой доноса и ныне должен обрести смерть среди пламени.

Барон Торский понимал, что этот жрец далеко не так прост, как хочет казаться, и не зря столь подробно рассказывает им о своих успехах в чернокнижии: он предлагал сделку, и немедиец согласился на нее.

– Хорошо! – торжественно провозгласил Амальрик. – Я верю тебе! Ты ни в чем не виноват, ибо делал благое дело с именем Митры на устах, желая проникнуть в козни чернокнижников, и я, повелитель этих земель барон Торский, с соизволения моего друга принца Тараска Бельверусского, – он кивнул в сторону своего приосанившегося спутника, – и милостью короля Нимеда, дарую тебе жизнь и свободу, пользуясь правом вершить суд в вотчине своей! Более того, веря в твою ученость, я жалую тебе должность своего придворного герольда, который недавно вознесся к чертогам Митры, и приказываю сопровождать меня во всех моих странствиях, ибо состою на службе самодержца немедийского в должности дуайена.

С тех пор Ораст не разлучался с Амальриком и был предан ему, словно пес. Когда новоиспеченный герольд прибыл со своим господином в Аквилонию, то уговорил барона представить его Марне. Барон Торский пошел на это с явной неохотой, считая, что лишний свидетель ему ни к чему, однако бывший жрец Митры настаивал, будучи наслышан о ведьме от Тиберия, в доме которого, благодаря поручительству того же Амальрика, нашел временное пристанище, и немедиец рассудил, что, может, это и к лучшему – лишняя пара ушей близ ведьмы будет как нельзя кстати. К тому же, у него возникло смутное чувство, что Ораст может быть им полезен. И потом, видя через прорезь маски загадочную усмешку Марны и ее правильные ноздри, раздувавшиеся, как у дикого зверя, от одного лишь упоминания имени жреца, он укрепился в этом мнении.

Колдунья чуть заметно пожала плечами, зябко пряча руки в широких красных рукавах рубахи.

– Да, приходит к озеру чуть не каждый день. Иногда мы выходим к нему… Этот зверек довольно забавен. И еще – он фанатик, а из таких людей легко вылепить нужную тебе вещь. Придет время, и отверженный жрец поможет лишить жизни того, кто и так уже исчерпал до дна чашу бытия, отпущенную ему небом.

Несколько минут немедиец шагал по лесу молча, обдумывая скрытый в словах женщины намек. Марна жаждала того же, что и он: смерти короля Вилера, ибо гибель монарха означала конец той Аквилонии, что есть теперь, и начало новой эпохи – эпохи огня и меча. Амальрик понимал, что расправиться с грозным самодержцем, окруженным кольцом свирепых Черных Драконов, будет непросто – короля превосходно охраняли, а перед тем, как его венценосные губы касались пищи или жидкости, их отведывали специально приставленные пажи. Кроме того, Вилер сохранил с военных годин привычку постоянно носить кольчугу под платьем, да еще, как болтали в дворцовых покоях злые языки, обладал таинственным амулетом Митры, который защищал потомков Хагена, делая их неуязвимыми для железа, и не снимал его даже на ночь.

Нумедидес как-то раз, в порыве откровенности, показал ему это изделие старинной работы – золотое изображение солнечного диска с человеческим лицом, окаймленным попеременно искривленными и прямыми протуберанцами. Изрядно захмелевший принц тряс перед немедийским посланником сокровенной вещицей, хвалясь при этом, что она дарует ему неуязвимость и могущество. Однако у принца Шамарского ему не приходилось видеть похожего талисмана, – впрочем, Валерий всегда отличался скрытностью и не стал бы лишний раз привлекать внимание, даже имей он его.

Зная все это, барон Торский давно похоронил надежду умертвить короля с помощью клинка или яда. Но магия – другое дело, и посланник уповал на колдунью, веря, что ей под силу, к примеру, поразить Вилера невидимой стрелой, выпущенной за много лиг от Тарантии, или сотворить нечто подобное, недоступное человеческому разумению.

С этой же целью он хотел использовать Ораста, рассчитывая, что мятежный жрец рано или поздно разгадает таинственные письмена колдовской книги… Юноша корпел над этим фолиантом днями и ночами напролет, и барону не в чем было его упрекнуть, но пока что добился не слишком больших успехов, ведь порой уходило несколько лун, чтобы познать смысл одной-единственной фразы.

Вот почему немедийца удивили последние слова Марны, в которых явственно слышалась надежда, что ведьма возлагала на Ораста.

– Я полагал, ты прибегнешь к колдовству, – пробурчал он недовольно.

– Да, и к нему тоже, – отрезала Марна, поняв посланника с полуслова.

Больше им не о чем было говорить.

ОБРАЗ СХВАТКИ

Когда Амальрик выбрался из леса, где было значительно темнее, вечер уже вступил в свои права, на землю спустились густые сиреневые сумерки, и лишь далеко на западе, над темной чертой окоема, горела полоска заката, но багрянец ее уже был изрядно подпорчен глубокой ночной синевой, и если бы не щербатая желтая луна, зависшая над самой головой, так что, казалось, еще чуть-чуть, и она запутается в высоких кронах черных деревьев, – дороги под копытами было бы почти не разглядеть.

Барон Торский вполголоса выругал себя, поминая всех богов тьмы и света, за то, что так сглупил, задержавшись сверх всякой меры в лесной хижине, но поделать уже было нечего, и приходилось смириться с тем, что в столицу придется возвращаться в потемках. Мелькнула, правда, мысль попроситься на ночлег в дом к Тиберию Амилийскому, – воспитанный в традициях старого гостеприимства, тот никогда не отказал бы гостю в крыше над головой и куске хлеба, но Амальрик тут же отогнал минутную слабость. Не хватало еще, чтобы кто-то задумался – а что, собственно, делает немедийский посланник в столь неурочное время вдали от своей дворцовой опочивальни? Это было бы по меньшей мере некстати…

Закусывая на ходу краюхой хлеба, что поутру он прихватил на кухне, и запивая водой из фляги, – немедиец старался не злоупотреблять вином: ясный ум стоит куда больше минуты наслаждения от глотка живительной влаги, – он неустанно подстегивал коня, стараясь держаться лесной опушки, хмуро косясь на оставшийся позади холм и постепенно исчезающие из вида огоньки деревни. Какое-то время до него доносились еще звонкие детские крики, лай собак и коровье мычание, – но вот стихли и они. Теперь лишь треск сверчков да уханье совы нарушали безмолвие.

Прошло немного времени, не больше пяти поворотов больших водяных часов – клепсидры, и всадник перестал понукать лошадь, сказав себе, что спешить все равно некуда, и куда разумнее постараться прибыть в город только к рассвету, чтобы ночной страже не пришлось специально для него распахивать городские ворота. Нежелание привлекать к себе излишнее внимание по-прежнему оставалось для него основным… вот почему зоркие глаза бельверусского воина неустанно прощупывали тьму, в поисках предверия угрозы, а правая рука была готова выхватить клинок.

… И все же он едва не опоздал. Черная тень метнулась из тьмы, скользнула к морде лошади, хватая ее за поводья. Три другие тени, выглядевшие бесплотными призраками в серебристом лунном свете, выскочив из-за кустов, окружили всадника. Лязгнула сталь.

– Куда так спешит прославленный рыцарь? – услышал он хриплый, насмешливый голос. – Ведь ему куда легче будет ехать, если он поделится со скромными лесными братьями тем золотом, которое, наверняка, припрятано в кожаном кошельке на поясе.

– Милосердный путник не пожалеет, конечно, теплого шерстяного плаща для бедняги, который продрог и вымок в вечерней росе, – гнусаво вторил ему Другой голос. – Несправедливо, когда один в сапогах, а другой – бос…

Барон мгновенно оценил обстановку – против него четверо негодяев, промышляющих разбоем на лесной дороге, по-видимому, неплохо вооруженных и знающих свою силу, иначе чего бы это им заводить разговоры, вместо того, чтобы сдернуть его с коня и перерезать горло. Он напряг глаза, пытаясь рассмотреть своих будущих противников в зыбком свете луны. Тот, что заговорил с ним первым, – Амальрик про себя нарек его «Хрипатым» – был крепким, почти квадратным; лицо его скрывалось в тени широкополой шляпы, похожей на те, что пуантенские крестьяне носят, защищаясь от палящих лучей южного солнца, под рваным плащом сверкали крупные чешуйки кольчуги, крепкая рука сжимала длинную гандерландскую пику, которой легко было пронзить всадника насквозь.

Второй, также получивший прозвище по тембру своего голоса – Гнусавый, был коренастым бородачом, одетым в странные лохмотья, по очертаниям которых было невозможно угадать, что за одежда послужила для них материалом. Но важно было то, – и Амальрик сумел мгновенно это оценить, – что его могучий торс не был защищен никаким подобием доспехов, и барон подумал, что с этим вполне можно будет поговорить накоротке. К тому же, и меч негодяя на целых три пальца был короче палаша немедийца, что давало опытному фехтовальщику неоспоримое преимущество.

Два других стояли поодаль, в густой тени громадных вязов, и вполголоса переговаривались между собой – их посланник разглядеть не смог, но их тонкие фигуры свидетельствовали о том, что эти разбойники были, по-видимому, совсем юнцами. Что ж, пока они медлят, преимущество на его стороне.

Как бы в ответ его мыслям вновь раздался голос Хрипатого, в котором просквозило нетерпение, смешанное с желанием покуражиться:

– Благородный месьор не станет сидеть на коне, когда перед ним безлошадные собратья. Не лучше ли ему слезть с седла подобру-поздорову, чтобы не обижать друзей.

– Невежливого гостя послал нам Эрлик, – подхватил Гнусавый. – Придется, видно, научить его хорошим манерам.

– Да что с ним говорить! – перебил его ломающийся Юношеский голос одного из тех, что скрывались в тени и дотоле молчали, и что-то в его тембре напомнило немедийцу. Где-то он уже встречал обладателя этого намечающегося баритона, но где?

Амальрик понял, что нужно выиграть время, хотя бы для того, чтобы, не делая резких движений, дотянуться до метательных ножей, которые лежали в специальных гнездах на луке седла. Барон не испугался, не потому что страх ему был неведом, – нет, просто он знал, что его воинского искусства достанет, чтобы сразить полдюжины хорошо натасканных туранских янычар, а здесь перед ним были либо дезертиры из аквилонской армии, либо отчаявшиеся крестьяне, убежавшие от плети своего господина. Но не в его интересах было поднимать шум, поэтому он решил сперва попробовать подкупить своих неожиданных собеседников.

– Хорошо, величающие себя лесными братьями, – размеренно ответил он. – Я отдам вам все золото, что есть у меня, в обмен на жизнь и свободу.

– Ну-у, – удивленно протянул Хрипатый, который, по-видимому, был здесь за главного. – Да ты еще торговаться с нами вздумал, собака, надо же! И не боишься, что мы сначала укоротим тебя ровно на голову, а потом заберем золото, коня и одежду?

– Я дам вам золота много больше, если вы отпустите меня, – усмехнулся посланник, и у него мелькнула мысль – а чем демоны не шутят, может, и вправду удастся решить все полюбовно. Эти ребятки, кажется падки на звонкую монету… – Я приятель владетеля здешних мест, барона Тиберия. Мой друг не поскупится, если я попрошу его о помощи.

– Кончай свою болтовню! – вдруг злобно крикнул юнец с ломающимся голосом. – Хватит смотреть на него! Перерезать глотку – и дело с концом!

«Эге, да тебе, похоже, не по вкусу имя достопочтенного хозяина Амилии, – усмехнулся Амальрик. – Ну что же, ты сам виноват, а теперь уже ничего не поделаешь, придется немножко поразвлечься». Его руки молниеносно нырнули в отверстия в луке седла, неуловимым движением выхватили два длинных зазубренных ножа с легкой деревянной рукоятью и с силой метнули в дерзкого юнца и его хрипатого собрата. Этому трюку он научился у зловещих шангарийских асассинов, которые достигли совершенства в своем жутком искусстве настолько, что поражали цель на слух, в кромешной тьме, даже не видя ее.

Двумя серебристыми молниями сверкнули лезвия, со свистом промчались к своей цели – смачно хлюпнула разрываемая кожа, и дикие вопли вспороли тишину леса. Главарю нож вонзился прямо в горло, и он рухнул на траву, захлебываясь кровью. Мальчишке повезло больше – сталь пробила ему левое предплечье, но он, похоже, совсем обезумел от боли, потому что упал на колени, тонко подскуливая, как молодая лисица, попавшая в капкан. «Двое готовы», – деловито отметил про себя Амальрик и вознес хвалу Митре, который даровал ему удачу, ибо, стоило ему промахнуться на несколько сенмов, и нож отскочил бы от кольчуги главаря, не причинив тому ни малейшего вреда.

Вдруг, словно повинуясь какому-то шестому чувству, барон мгновенно поднял лошадь на дыбы. Как всегда, интуиция не подвела, – он понял это со всей ясностью, когда щелкнула тетива арбалета, и острый болт, предназначавшийся всаднику, оцарапал брюхо лошади, пройдя вскользь. Животное обреченно взревело и, захрапев, закрутилось волчком. Немедиец, изрыгая проклятья, пытался выпростать ноги из стремян, но это ему никак не удавалось.

В этот момент, швырнув в сторону бесполезный арбалет, Гнусавый со страшным воем метнулся под ноги лошади, широким взмахом меча перерезая ей сухожилия. Именно так боролись на поле боя пешие ратники с конными… Но Амальрик не успел подумать ни о чем больше. Лошадь его захрипела, принялась заваливаться на бок. Густая желтая пена потекла из пасти. В последнее мгновение барон успел соскочить с седла, – однако чуть замешкался, не успев до конца выпутать ногу – высокий каблук зацепился за стремя – и приземлился неудачно, ощутив жгучую боль в лодыжке. А над головой уже сверкнуло лезвие.

При свете луны лицо бандита щерилось дьявольским оскалом, и Амальрику показалось на миг, что в пасти его по-змеиному быстро мелькнул острый раздвоенный язык. У него не было времени разглядеть получше. Он едва успел вскинуть руку, чтобы отразить удар. Клинки сшиблись, точно серебряные молнии.

«Не подпускай его близко, – напомнил себе Амальрик. – У него меч короче, и он не сможет тебя достать».

Палаш барона разрезал воздух с такой силой, что, казалось, ночная тьма вокруг гудит, подобно растревоженному пчелиному рою. Мерный гул перемежался с зловещим лязгом, и вспотевший посол, которому чудом удавалось сохранить дыхание под бешеным натиском своего противника, вознес молитву Митре за то, что тот надоумил его взять в путь добрый немедийский клинок, сделанный, по преданию, много зим назад Зигаром, кузнецом, ковавшим знаменитый меч Альмиваль герою Брагорасу. Амальрику этот клинок вручил отец, наказав беречь семейную реликвию и без пощады разить им врагов Немедии. Это было отлично сбалансированное оружие, изготовленное из странного металла, не уступающего по прочности стали, и отливающего тревожным багровым светом, напоминающим зарево пожара, словно внутри его мерцал таинственный светоч; палаш разрубал доспехи с легкостью косы, срезающей траву; его широкая костяная крестовина, плавно переходившая в удобную рукоять, не уступала прочности бронзе – торские герольды рассказывали, что в стародавние времена ее изготовили из бивня Зимнего Единорога, полулегендарного зверя, обитавшего в глуши мглистых немедийских пущ. Так это или нет, Амальрик не знал, но надежность клинка превосходила все виды оружия, с которым ему доводилось сталкиваться во время своих многочисленных странствий.

Его противник, оказавшийся рослым крепышом с густой бородою и кривым носом, сломанным, по-видимому, в какой-то пьяной потасовке, злобно хохотнул и удвоил натиск.

– Ну, теперь тебе не уйти, красавчик! Останешься здесь, воронью на поживу!

Амальрик не ответил. Боль в ноге мешала сосредоточиться, не давала пространства маневру – его желание покуражиться над незадачливыми грабителями грозило обернуться бедой для него самого. Он не мог ни отступить, ни двинуться вперед, опасаясь, что больная лодыжка, подломившись, предаст его в любой момент. А здоровяк-бандит наступал, стремясь потеснить противника, заставить его потерять равновесие. Клинки сшибались все чаще, высекая снопы голубоватых искр, и дуайен почувствовал, что ему все труднее становится отражать бешеный напор. Пот градом стекал у него по лицу, перед глазами плыли красные круги. Удары бандита он отражал почти наугад, ожидая, что любой его выпад может оказаться ошибочным, и ледяная сталь вопьется ему в грудь. Хвала Митре, что его четвертый противник замешкался, хлопоча около пораженного в плечо юнца. Барон успел подумать, что его ножи с зазубренными, словно у рогатины, лезвиями, можно вытащить, только если разрезать плоть вокруг раны. Похоже, мерзавцу придется немало повозиться со своим приятелем. Эта мысль придала ему бодрости, и заставила вполголоса выругаться. Нож! Эрлик побери… Нож! Туранский ятаган, который он всегда носил при себе… Как он мог забыть о нем!

Кляня себя за глупость, Амальрик осторожно повел рукой по бедру – слава Митре, кривой восточный клинок, напоминающий полумесяц, который в соседнем Иранистане называли кама, был на месте. Конечно, в седле от ножа ему особой пользы не было, но как он мог забыть о нем, очутившись на земле… Владетель Тора вздохнул, подумав, что несколько подрастерял свои былые навыки, и чуть замешкался. И это едва не стоило ему жизни.

Почуяв, видно, слабину в обороне противника, бандит мгновенно перешел в яростную атаку. Меч его опустился стремительно, чуть наискось, готовясь разрубить немедийца пополам. В последний момент тот успел вскинуть руку, отразив удар рукоятью, и сила столкновения оказалась столь велика, что ему едва не вывихнуло кисть. На миг противники застыли друг против друга в неподвижности, ибо каждый не решался нарушить равновесие, опасаясь удара. Амальрик ощущал горячее дыхание бандита, видел его горящие ненавистью глаза…

Он смотрел ему прямо в лицо, не отрываясь, точно пытался загипнотизировать. Левая рука незаметно скользнула к ножнам. Бандит, ощутив движение, перевел взгляд вниз, попытался отступить, – но было слишком поздно. Серповидный ятаган пронзил его тело, смачно разрывая податливую плоть, и Амальрик злобно расхохотался, отталкивая врага прочь.

– Поскучай немного, ублюдок! Когда я освобожусь, ты пожалеешь, что родился на свет…

– Коварная собака! – прохрипел бородач, хватаясь рукой за раненый бок. Черная кровь стекала по пальцам, огромным пятном расползаясь по одежде. Разбойник упал на колени, сгибаясь в три погибели.

Немедиец не стал дожидаться, что будет дальше, и кинулся к четвертому противнику. Убить! Убить во что бы то ни стало! В запале барон сыпал проклятиями по-немедийски – оставлять живого свидетеля нельзя ни в коем случае… Но подвывихнутая лодыжка вдруг разразилась жутким всполохом боли, и Амальрик, не в силах совладать с нею, рухнул, как подкошенный, на груду осенних листьев.

Он взревел от досады и ярости, когда увидел, что его последний неприятель скрылся в лесной чаще, волоча за собой раненого товарища. Сомкнулись ветви, и через мгновение уже ничто не напоминало о том, что разбойников было четверо.

Посланник сжал зубы и, опираясь на палаш, встал. За спиной у него послышалось жалобное ржание лошади, раненной Гнусавым. Та била ногами, расшвыривая палую листву, силясь подняться, мотала отчаянно головой, и плач ее напоминал плач ребенка. Амальрик обернулся к лошади.

Его любимая гнедая. Подарок принца Тараска, из королевских конюшен. Он самолично пестовал и обучал ее с детства, никогда не расставался с тонконогой красавицей, даже взял с собой сюда, в Аквилонию… где та и обрела смерть. Глаза немедийца затуманились на миг. Опустившись на колени, он ласково провел рукой по атласной шее, потрепал черную, как смоль, гриву. Под прикосновением хозяина лошадь притихла, перестала биться и стонать, и лишь косила на Амальрика огромным страдальческим глазом.

Стиснув зубы, он поднял ятаган. Один удар – и из перерезанной артерии на шее хлынула алая кровь. Гнедая красавица дернулась в последний раз и затихла.

Не помня себя от ярости, подволакивая раненую ногу, Амальрик рывками стал приближаться к поверженному грабителю. Тот силился подняться и выкрикивал ругательства, зловеще сверкая в темноте белками глаз.

Барон Торский встал подле и пнул его ногой в бок, стараясь попасть по ране:

– А теперь расскажи, раб, кто надоумил вас караулить меня на этой тропинке?

Разбойник угрюмо молчал, готовясь к смерти.

– Молчишь, – усмехнулся барон. – Ты думаешь, глупец, что я прикончу тебя? Ошибаешься, легкая смерть – большая честь, и ты ее не заслужил. Подлые трусы, вроде тебя, годны лишь на то, чтобы калечить беззащитных лошадей, но сейчас ты получишь хороший урок!

С этими словами он рывком перевернул сопротивляющегося разбойника на живот, наступил ему на крестец жесткой подошвой своего подкованного афгульского сапога и точными движениями мясника, разделывающего тушу, рассек своим острым палашом сухожилия на его ногах. Тот дико закричал и начал корчиться, вырывая траву, взрывая землю, не в силах стерпеть дикую боль.

– Ноги тебе больше не понадобятся, приятель, – с сожалением промолвил Амальрик, ударив его ногой в лицо. – Но если ты считаешь, что руки могут пригодиться, то будь, пожалуйста, поразговорчивее!

Бандит завыл от ужаса, заерзал на траве и, путая слова, прохрипел, сплевывая кровь из разбитого рта:

– Никто нас не подговаривал, клянусь Митрой! Мы сами промышляем окрест. Иногда попадаются одинокие купцы или благородные рыцари-паладины. Мы не думали делать вам ничего плохого, просто хотели попугать вас и отобрать золото и коня.

– Кто это «мы», пес? – поинтересовался Амальрик, задумчиво водя жалом палаша близ лица разбойника. – Будь откровенен со мной, очень тебя прошу.

– Мы, это я с Ольвеной, – он кивнул в сторону трупа с ножом в горле. – И… и…

– И? – передразнил его посланник, примериваясь клинком к правой руке бородача. – Как ты полагаешь, приятель, по локоть будет достаточно, или все же лучше по плечо?

– Нет, умоляю, господин, нет! Я все расскажу вам! Только дайте слово, что вы оставите меня в живых! Честное благородное слово дворянина…

– Ну конечно даю, – ласково промолвил Амальрик, – о чем речь…

– Ну вот, мы с Ольвеной-зингарцем и… два молодых господина, Винсент и Дельриг, сыновья Тиберия Амилийского. Мальчишкам скучно в отцовском поместье, им охота посражаться, помахать мечами… Ясно, дело ведь молодое. Мы с зингарцем бежали из войск короля Вилера – сам-то я родом из Гандерланда – и, чтоб сводить концы с концами, стали шалить на большой дороге. А тут наткнулись как-то раз на этих юнцов, Зандра их забери. Они и говорят – или мы выдадим вас стражникам и те повесят вас на первом суку, или берите нас в свою компанию… Ну что нам оставалось делать?

Но посланник уже не слушал болтовню негодяя. Винсент и Дельриг! Вот откуда ему показался знакомым голос… Кто бы мог подумать! Сыновья именитого нобиля грабят честной люд в лесу. Ай да Вилер, вот до чего довел своих несчастных подданных. Ну что же, по крайней мере прогулка оказалась не напрасной: теперь эти два щенка в его руках. Придет время, и он сумеет найти им достойное применение…

Амальрик посмотрел на бандита, копошившегося в мокрой от крови листве, словно пес с переломленным хребтом.

– Значит, ты говоришь, вы не желали мне ничего дурного? – вкрадчиво спросил он бывшего солдата.

– Ничего, повелитель, клянусь Митрой! Никому ведь неохота убивать без причины. Мы думали, ты странствующий рыцарь, который побоится сразиться с четырьмя…

– Побоится! – фыркнул немедиец. – Вам, я вижу, не везло на настоящих мужчин. Благодари Митру, что я решил немного поразвлечься, иначе ты бы уже не смог насладиться нашей беседой. Ты уже видел, как я кидаю ножи, но кроме них у меня припасены метательные палицы, совсем маленькие, но их хватает, чтобы раздробить голову таким шутникам, как вы. Эти милые штучки используют каннибаллы Дарфара, хотя ты, пес, все равно не знаешь, где находится эта страна. Внутри они полые, но в них налит крушец, больше известный как «живое серебро». Во время полета оно перекатывается в убойный конец и удесятеряет силу удара.

Чувствовалось, что барон сел на своего любимого конька, глаза его лихорадочно заблестели, и, казалось, они светятся собственным светом, как у лесного оборотня.

– А вот еще одна забавная вещица. – Он достал из потайного кармана пористый коричневый комочек и повертел его под носом у полумертвого разбойника с видом купца, нахваливающего свой товар. – Это сушеные споры Лишайника Скорби, что растет в гиперборейской тундре. С виду неприметный шарик, но при ударе он выстреливает свое семя в тело жертвы – ощущение такое, словно тысяча раскаленных иголок вонзаются тебе под кожу… я вспоминаю, мои рабы очень мучались, когда я пробовал на них эту штуку. Но самое интересное начинается потом, когда лишайник начинает прорастать изнутри, и через день ты покрываешься бурым мхом, словно древний валун. Надо ли говорить, что ощущение при этом не из приятных. А для ближнего боя – вот пожалуйста, шип меруанского ядозуба. Стоит чуть поцарапать кожу, и твои кости превращаются в жидкость. Ты никогда не пробовал жить без костей, приятель?…

– За что вы мучаете меня, господин, – застонал разбойник. – Лучше добейте меня, только, умоляю, не пускайте в ход ваши кошмарные приспособления, вы и без того довольно покуражились… Вот видите, что вы натворили! – Он показал немедийцу руки, скользкие от крови, которая толчками выплескивалась из пробитого бока.

– Да, – вздохнул барон. – Какая досада. Ну скажи, на что тебе руки, если ты ими даже не в силах помочь самому себе? – Он сделал шаг по направлению к обреченному громиле. – А что до моих кошмарных, как ты выразился, приспособлений, то они слишком дороги, чтобы тратить их на такую падаль, как ты. – Ноздри его хищно раздулись, лицо перекосила демоническая гримаса. – Я караю тебя за то, что ты убил мою гнедую… Что твои жалкие страдания перед ее красотой, которая, увы, не вернется даже с твоей смертью…

И он занес клинок.

– Нет, умоляю! Пощадите меня! Дайте мне умереть, как воину! Не хочу, чтобы ежи и лесные мыши объели меня заживо! – завизжал разбойник пытаясь отползти от острого палаша. – Вы же дали слово!

– Верно! Как ты мог, пес, усомниться в том, что немедийский дворянин нарушит свое слово, хоть бы он и давал его такому ничтожеству, как ты. Ты останешься жив, только без конечностей!

Он достал из потайного кармана крохотный флакончик в серебряной оплетке с ароматными вендийскими пачулями и приложил его к ноздрям.

– Немедийский?! – вытаращил глаза бородач. – О, горе мне! Ведь недаром говорят, что ваши чернокнижники делают светильники из черепов, а из человеческой кожи – кошельки и перчатки! О, горе мне, горе… Для таких, как вы, жизнь людская не стоит и ломаного медяка, вы готовы изувечить человека ради забавы, но никогда не повысите голос на любимого пса…

– Что ж, – согласился Амальрик – Твои речи показывают, что ты был отнюдь не глуп. В твоих словах есть доля правды, но сыны Немедии делают это не из-за бессмысленной жестокости, а служа великому Митре, ибо в доброте и великодушии своем он сотворил массу существ, которые недостойны нарекаться людьми, их удел – стоять в стойле и дрожать от кнута пастуха. Ты – раб, я твой пастырь. Вы не имеете права жить! Что ж, скоро великие сыны Брагораса будут удобрять свои угодья телами аквилонских выродков… Тебе ясно, пес!

– Будь ты проклят, немедийская нечисть! – В потухших было глазах мужчины загорелся огонь. – Будь ты проклят, ублюдок, и да разверзнутся недра земные и поглотят твою грязную державу вместе с такими, как ты… Вы недостойны упоминать священное имя Митры…

– Ты закончил, раб? – холодно осведомился Амальрик. – Что ж, тогда нам пора прощаться. Если бы мы были в моем поместье, я, пожалуй, бросил бы тебя в садок с муренами. Знаешь ли, очень приятно пить тонкое кордавское вино, видя, как бурлит вода в бассейне и изящные пятнистые рыбы терзают куски кровавого мяса, чтобы развеять скуку хозяина… Не бойся, – примирительно сказал он видя, как отчаявшийся аквилонский вояка судорожно пытается отползти в сторону. – Я пошутил. На самом деле, отрубать руки человеку без посторонней помощи очень неудобно, к тому же я не хотел бы испачкать костюм. К утру ты сдохнешь сам от потери крови, если только волки не избавят тебя от страданий раньше!

Он спрятал склянку с благовониями и, приблизившись к бородачу, вынул тонкий льняной платок и неторопливо вытер им свои измазанные в крови руки и голенища сапог.

– Не терплю грязной обуви, – улыбнулся Амальрик и, поправив прическу, швырнул скомканный платок в лицо аквилонцу. – Равно как и нечищенных клинков.

С этими словами он тщательно вытер меч и кинжал о волосы своей жертвы и, не обращая никакого внимания на стоны раненого, медленно вложил их в ножны. Затем подошел к распростертому телу главаря, с хрустом выдернул метательный нож у него из горла, заткнул за пояс и, вернувшись к мертвой лошади, порылся в седельных сумках – достал свои боевые приспособления, которые так красочно живописал своей беспомощной жертве, еще вынул флягу с водой, и, сделав пару глотков, прицепил ее к широкому кожаному поясу. Опустившись на колени перед поверженным скакуном, он молча обнял мертвую голову, потрепал свалявшуюся гриву и, глотая выступившие слезы, прошептал: «Прощай, навсегда…»

Как ни странно, боль в ноге несколько уменьшилась. По крайней мере, пусть сильно хромая, он мог идти. Луна освещала дорогу, и путь представлялся не слишком тяжелым. Если повезет, через пару часов он сможет рассчитывать на хваленое гостеприимство барона Тиберия. И, Митра свидетель, ему есть о чем порасспросить его благородных наследников.

ОБРАЗ ИСЦЕЛЕНИЯ

Неприветливый дом Тиберия Амилийского, похожий на мрачный горный утес, был погружен во мрак. Казалось, там все погрузились в сон: его рачительный хозяин, утомившись после дневного обхода полей, каковой совершал ежедневно, а уж в пору урожая с особенным усердием, дабы ни зернышка не пропало у нерадивых работников; сыновья Тиберия – Винсент и Дельриг, которые почему-то этим вечером не играли, по обыкновению, в кости у натопленного камина, а где-то шатались допоздна и вернулись уже затемно; Релата, хозяйская дочь, целый день, по приказу отца, просидевшая на кухне, надзирая за служанками, чтобы те поменьше мололи языками.

Сон этих людей был крепок, здоров и не подпорчен сновидениями, этим ночным развлечением ленивцев и гуляк, – ибо темное время суток, как считал глава семейства, должно использовать только для отдыха, чтобы успеть накопить сил для завтрашнего труда. Владетель Амилии жил так, как завещали ему предки: был прост, бережлив, не чурался никакой работы и оттого, один из немногих в Аквилонии был хозяином, а не просто господином своих земель. Трудитесь, втолковывал он своим детям, и точно проживете до ста зим, и помните, что мужество людское проявляется не единожды в бою, а каждодневно в поле или кузне.

Воистину суровые устои царили в доме барона Тиберия, но зато его закрома были всегда полны зерном; на скотном дворе ухоженные животные довольно хрюкали, мычали и блеяли, прославляя своего хозяина; в тайных ларях была припрятана чеканная тарантийская монета; в погребах не переводилось доброе вино, а на столе всегда было вдосталь простой, но сытной еды.

Угрюмый дом Тиберия Амилийского спал, и лишь один-единственный желтый лучик от горящей на столе свечи робко просачивался в щель между ставнями окна на втором этаже. Там, в одном из дальних гостевых покоев, Тиберий разместил странного гостя, которого привез с собой в прошлый приезд, около трех лун назад, гостивший у них немедийский посол – тощего, как скелет, молчаливого юношу лет двадцати, с лицом аскета и горящими, точно угли, черными глазами. Его звали Ораст. От внимательного взгляда хозяина дома не укрылись на диво короткие волосы юнца, торчавшие, словно щетина, хотя гость почти не снимал мягкого серого подшлемника, видимо, стыдясь своей прически. Похоже, сказал себе Тиберий, совсем недавно голова его была выскоблена, как подобает жрецу…

Однако все эти наблюдения барон оставил при себе, радушно приняв юношу, не докучая ему лишними расспросами, и, как велел закон отцов, предоставил ему полную свободу, стараясь быть с гостем, по мере сил, обходительным.

Но тот оказался хмурым и задумчивым, не горел желанием отплатить трудом за гостеприимство, сторонился как слуг, так и хозяев, и даже настойчивые попытки сыновей Тиберия вовлечь его в свои развлечения, заманить на охоту или попойку, не увенчались успехом… Понемногу Ораста оставили в покое и позабыли о нем.

Лишь Релата испытывала смутную неловкость в его присутствии, ей делалось не по себе под сверлящим взглядом черных глаз, пробирала дрожь, и девушка, неприметно сотворяя знак, отвращающий зло, старалась, насколько возможно, избегать общения с гостем.

… В этот поздний час в маленькой комнатке царила тишина. Нервно трепетал язычок свечи, тускло-желтым светом освещая скудное убранство покоев: деревянный стол без скатерти, грубо сколоченный табурет, простую деревянную лежанку, застеленную грубой дерюгой. Все это появилось здесь не так давно, перенесенное, по просьбе самого Ораста, из запыленных кладовых, взамен роскошной кровати с балдахином и шелковыми простынями, мягких скамеечек и столика заморийской работы, инкрустированных костью и самоцветами. Убран был также вендийский ковер с длинным густым ворсом, гордость хозяина, самолично привезенный в молодости из военного похода, и все прочие безделушки и украшения, призванные избавить гостя от скуки и дать отдохновение его глазам.

Единственным предметом роскоши в комнате, ныне напоминающей жреческую келью, оставался золотой шандал в форме извивающегося змея, держащего в пасти раскрытый цветок лотоса – да и тот был привезен Орастом с собой.

Слуги сторонились этой комнаты, как и самого ее обитателя, шепотом пересказывая друг другу слухи один другого нелепее: о нечеловеческих стонах и истошном мяуканье, якобы доносящихся в полночь из сумрачной комнаты, в которой им не дозволялось прибирать, – гость предпочитал самостоятельно поддерживать порядок, – о запахе трав и благовоний, от которого не продохнуть по утрам, о странных тенях, скользящих по ночным стенам… Но Тиберий считал все это не более чем домыслами испуганной челяди.

Сам владетель Амилии лишь единожды видел, во что превратил один из лучших гостевых покоев бывший жрец, однако смолчал, лишь ненадолго насупился и проворчал что-то невнятное себе под нос. Желание гостя – закон, объявил он домочадцам, и с того дня все поспешили оставить Ораста в покое, и если у барона были какие-то особые мысли на этот счет, если он и догадывался о причине, что может заставить молодого человека чураться роскоши, вечерами обряжаться в белое и причинять себе ненужные страдания, он ничем не выдал своих подозрений.

Сегодня же Ораст засиделся далеко за полночь, что было даже вопреки его обыкновению, поглощенный изучением огромного, пахнущего горьким миндалем старинного фолианта, от которого веяло холодом. Это и была пресловутая Скрижаль Изгоев – тот запретный труд ахеронских колдунов, из-за которого он чуть было не закончил свою жизнь на костре. В тиши амилийского поместья никто не мешал юноше работать целыми днями, и он разрешал себе отвлекаться только для того, чтобы выпить воды, съесть немного хлеба и чуток поспать. Поначалу он редко прерывал свое добровольное заточение и почти не выходил из комнаты, но когда Амальрик Торский познакомил его с местной ведьмой, бывший жрец стал позволять себе прогуляться по лесу к заветному озерцу, утешаясь тем, что ученичество у колдуньи рано или поздно пойдет ему впрок и поможет работе над расшифровкой древнего труда. И вот сейчас ему казалось, что он уже почти проник в тайный смысл очередного слова, написанного на давно умершем языке чернокнижников Ахерона, и он боялся спугнуть удачу, прервавшись на отдых, зная по своему опыту, что искусство разгадывания сакральных текстов напоминает ловлю рыбы – чуть зазеваешься, и серебристый длиннотелый хариус выскользнет из-под наконечника остроги и, взбаламутив хвостом песок, скроется под корягой.

Вот уже несколько зим он, подобно золотоискателю, вымывающему драгоценные крупинки из сырого, мелкого песка вычленял смутно знакомые сочетания букв, пытаясь понять то, что всеми давно забыто и проклято. Бывало, что на расшифровку слова уходили дни, фразы – луны, страницы – зимы, и бывший жрец иногда страшился, что его жизни может не хватить, чтобы приблизиться к разгадке таинственных письмен.

Но он не мог иначе, не имел права. Он должен был понять то, что начертано жертвенной кровью на отшлифованных специальным порошком страницах, сделанных, как он знал, из кожи неродившихся младенцев, живьем вырезанных из чрева безвестных матерей. Если он сумеет, проникнуть в суть колдовских рецептов пифонских некромантов, то ему воистину не будет равных в подлунном мире. Тогда одним движением усталой, скучающей руки он сможет поставить на коленей всех магов Земли, взглядом – изменить очертания материков, словом – остановить ход светил, мыслью – воскресить умерших и истребить живых. Мечты о будущем могуществе придавали ему упорства и он говорил себе, что годы, проведенные в затворничестве – малая цена за Владычество над Мирозданием.

Ораст знал, что его спаситель, Амальрик Торский, надеется, что сможет использовать обретенное им искусство для своих убогих интрижек. Что ж, он обязан барону и привык отдавать долги; но после того как он швырнет к ногам немедийца Аквилонию и этим расквитается с ним, опостылевшие узы спадут, и он, наконец, станет полновластным Владыкой Мира. Тогда многочисленные амальрики будут ползать у его божественных ног и, отталкивая друг друга, стараться прикоснуться губами к носку его сапога, сшитого из тысяч шкурок крохотных райских птиц, которые он нарочно для такого случая вымажет в пыли.

И еще – Марна! Старая ведьма тоже получит свое. Довольно она поглумилась над его чистыми намерениями, над его искренним желанием стать ее учеником…

Ораст вспомнил все унижения, что пришлось ему претерпеть от надменной колдуньи и, содрогнувшись, сплюнул на пол. Даже в самый первый раз, когда барон, после его неоднократных просьб, привел его к жилищу ведьмы и Ораст пал ниц, ощутив каждой клеточкой своего тела Силу, которая исходит от зловещей безликой фигуры, та, вместо того чтобы милостиво принять преклонение, брезгливо пнула его ногой, словно шелудивого пса, вылизывающего теплые помои, и, повернув свою жуткую личину к посланнику, зло процедила:

– Зачем ты притащил сюда этого щенка? Разве ты забыл, немедиец, что мы не выносим посторонних…

Зная горячий нрав барона, Ораст не сомневался, что тот вспылит, возможно даже прикончит колдунью на месте молниеносным ударом палаша, но его повелитель лишь стиснул зубы и пробормотал тоном провинившегося подмастерья:

– Он славный парень, Марна. Ты не пожалеешь… И умоляет разрешить учиться у тебя.

– Нам не нужны такие ученики! – отрезала ведунья и удалилась своей царственной походкой, даже не попрощавшись с Амальриком. Тот вытер испарину на лбу и вознес короткую молитву Митре, что все обошлось…

С тех пор Ораст каждый день приходил к озерцу, затерянному в лесной глуши. Марна редко выходила к нему – и тогда он просто сидел недвижно на берегу, любуясь игрой солнечных бликов на водной глади, или бродил кругами по лесу, пытаясь отыскать убежище ведьмы… Впрочем, в тщетности этих попыток он убедился довольно скоро.

Первая луна принесла молодому жрецу много загадок, открытий и разочарований. Он чувствовал, что прикоснулся к чему-то древнему, потаенному, к истинной магии, черпающей силы в самом средоточии Тьмы… Когда он видел Марну, то чувствовал, как каждый волосок на его теле встает дыбом, а кожа гудит, как большой стигийский тамбурин – так сильна была энергия, которую источала ведьма. Ораст, в отличие от обычных людей, даже в яркий полдень видел сиреневый ореол вокруг фигуры чернокнижницы. Все, чего он так жаждал, чего искал долгими бессонными ночами в подземельях храма Митры, за чтением запрещенных манускриптов, все истинное могущество, коего алкала душа неофита, было сосредоточено за уродливой кожаной маской, так близко, только руку протяни, все было перед ним – но оставалось запретным, и он чувствовал себя голодным оборванцем, которого связали и привели на пир – и вот перед его глазами сытые, довольные гости вкушают самые изысканные явства и напитки, а он обречен глотать слюну и мучаться от голодных корчей. Когда Ораст думал об этом, то от ярости был готов кусать себе локти.

Колдунья упорно не желала подпускать его к тем тайнам, которыми владела сама. Она ни о чем не рассказывала ему, лишь иногда дозволяя присутствовать при странных магических процедурах, в суть которых он, как ни силился, не мог проникнуть. И в эти мгновения ему казалось, что Марна глумится над ним.

Однако отшельница и не гнала юношу прочь. Порой она бывала добра к нему – кормила пресными лепешками, лесными ягодами, поила медовой настойкой, возясь с ним, точно с ручным зверьком. И сколько ни давал он себе зароков не приходить больше к лесному озеру, сколько ни убеждал себя, что ведьма никогда не подпустит его к своим знаниям, сколько ни говорил себе, что время, проведенное в лесу, уместнее потратить на осмысление странных линий, полосок, кругов и гексаграмм, выжженных на кожаных страницах Скрижали – все было тщетно, и чаще всего рассвет следующего дня вновь заставал его на прежнем месте.

Но рано или поздно этому придет конец. Ораст возложил вспотевшие ладони на переплет, отполированный ладонями множества неофитов, и почувствовал, как страшная книга высасывает энергию из его пальцев, холодит кровь, морозит кожу. Ему казалось, что сотни страниц с утерянным знанием, заклинания, призывы, песнопения, литании и молитвы на языках давно забытых, чьи звуки заставляли содрогаться человеческую душу еще тогда, когда по синей почве лязгали боевые колесницы Валузии и Грондара, Туле и Коммории; когда таинственные лемурийцы плавали в раскаленном густом воздухе, словно в воде; когда еще не было посажено Небесное Древо, из которого Митра построил свою колесницу, а вязкое небо не расчленилось на Тринадцать Сфер, – целые зоны ждали того мгновения, когда он, Ораст Магдебский, проникнет в их суть, чтобы обогатить свой жалкий разум сокровенными знаниями об устройстве Мироздания.

Слезящимися от бессонницы глазами молодой жрец вглядывался в буквы, похожие на уродливых жуков, и схемы, начертанные киноварью, изготовленной из крови убиенных… Да, сказал он себе, пусть у него уйдет полжизни на то, чтобы расшифровать этот труд, познать все тайны, проникнуть в самые недра забытой мудрости, – но в конце концов, в его руках окажется ключ к могуществу, от которого содрогнется Вселенная.

Ораст уже мог прочитать несколько страниц, и хотя многих слов он не знал и текст не получался связным, но начатки магических знаний, которыми обладал бывший жрец, помогли заполнить существующие пробелы. Увы, то, что ему удалось осмыслить, относилось к простейшим колдовским действиям, словно древний фолиант смеялся над ним, по крупице отдавая сокровища древних знаний. Иной раз жрец, обуреваемый сомнениями, задумывался о том, а не обманывается ли он, и, может быть, ощущение силы, исходившей от старинного тома, было лишь плодом его воспаленного воображения. Червь сомнения настолько источил его измученную душу, что он, наконец, решился дерзнуть и испытать Мощь, сосредоточенную на древних страницах…

Но что же сделать? Что сотворить, чтобы убедиться в Действенности старинных заклинаний? Дрожащими от нетерпения пальцами юноша листал стылые страницы. Заклинание невидимости. Вызывание низших духов. Некромантия – общение с умершими… Когда-нибудь он обязательно испробует все это – но не сейчас, сейчас нужно что-то совсем простое и несложное, ведь это всего лишь первая попытка… Глаза его лихорадочно метались с одного текста на другой, пока не остановились наконец на коротеньком заклятье.

Приворот.

Приворот, подминающий чужую душу, словно колесо телеги полевой цветок.

Совсем простенький. Как раз то, что надо.

Ораст внимательно вчитался в слова древнего языка, неслышно шевеля губами и прикидывая, где взять необходимые ингредиенты. Так, – корень мандрагоры – это нетрудно, он знает в лесу место, где таится ее разновидность, именуемая морион или трава глупцов, которая вырастает из семени, стекающего с повешенного. Однако, для того чтобы извлечь ее из почвы, нужна черная собака – ведь выкапывать колдовское растение руками или магическим кинжалом небезопасно – мандрагора, покидающая землю, издает страшный вопль, от которого можно лишиться рассудка, поэтому обычно корень, аккуратно очищенный от земли, привязывается тесемкой к шее животного. Затем нужно отойти в сторону и бросить псу кусок мяса, за которым он кинется и выдернет зловещий морион. Конечно, животное погибнет, но зато маг, тщательно залепивший воском уши, останется целым, и первое, что ему надлежит сделать – это закопать собаку на том месте, где она упала.

Ораст подумал, что ему придется дойти до деревни, ведь недавно, проезжая мимо, он видел у крестьян подходящего щенка. Так что дальше? Корни и пепел цикламена, мозг лисицы, теплая кровь из чрева женщины и три волоска той, против кого направлено заклятье. Ну что ж, его усердие и звонкая немедийская монета помогут подготовить все, что нужно, а затем… перед его мысленным взором всплыло прелестное, но холодное лицо Ре-латы Амилийской, и он мстительно усмехнулся… Что ж, попробуем обретенную мощь на этой гордячке – бедной деревенской девушке из захудалого дворянского рода должно быть будет приятно послужить будущему Владыке Мира.

Свеча почти догорела, когда он наконец захлопнул том с удовлетворенным вздохом человека, решившего сложнейшую задачу. Затем задул огонь и без сил повалился на свое жесткое ложе, продолжая перебирать в памяти ингредиенты, что понадобятся ему при колдовстве.

За всеми своими тревогами и хлопотами он даже не заметил суеты у наружных ворот, вызванной появлением одинокого, сильно прихрамывающего путника.

Грубый стук в ворота разбудил недоумевающих слуг, которые с трудом признали в грязном, залитом кровью незнакомце щеголеватого немедийского посланника, который не так давно гостил у них. Старый Вильон, который начинал свою службу, еще когда отец Тиберия, Радциг Амилийский, был совсем юнцом, всполошившись, хотел было разбудить хозяина, но барон Торский запретил нарушать сон владетеля поместья и приказал отвести его в гостевые покои, затребовав много горячей воды, чистую одежду и кувшин вина. От еды, которую ему предложил заботливый слуга, он отказался и попросил оставить его одного, а поутру не будить до тех пор, покуда сам не встанет.

Оставшись один, Амальрик, стиснув зубы, разрезал острым кинжалом голенище сапога – нога так распухла, что снять его не удавалось, обтер мокрой тряпкой лодыжку и достал небольшую медную булавку, воткнутую в его кружевной воротник. После чего он вознес краткую молитву Пламенноликому, испросив у него милости, и, отрешившись от всего постороннего, попытался вызвать тепло в кончиках пальцев. После третьей попытки это ему удалось – он почувствовал, как живительная энергия Митры стекает с его исцарапанных ладоней. Дуайена мучила жажда, но он не прикоснулся к вину, зная, что стоит сделать глоток, и целебная сила уйдет, словно вода в песок – Податель Жизни запрещал своим аколитам употреблять спиртное во время лечебных процедур. Несколько раз встряхнув кистями рук, Амальрик взял булавку и начал осторожно водить ею над поврежденной лодыжкой – со стороны казалось, что он поймал кончик незримой нити и наматывает ее на острие. Сделав несколько вращательных движений, барон стряхнул отрицательную энергию в пламя воображаемого костра и повторил процедуру.

Он проделывал это несколько раз, так что прошло не менее трех четвертей клепсидры, затем прокалил острие булавки над пламенем жертвенника, стоящего в углу комнаты, аккуратно воткнул ее на место; встал, подошел к ларю, стоящему в углу комнаты и, откинув крышку, извлек оттуда бутыль с можжевеловым соком, служащей для окропления алтаря. Смочив этой «кровью Митры» чистую тряпицу, он растер больную лодыжку и облегченно вздохнул – если он все сделал правильно, то к утру нога заживет, и о его хромоте ничто не будет напоминать.

Закончив возиться с раненой ногой, барон тщательно вымылся, старую одежду бросил в камин, и, преодолев брезгливость, натянул на себя коричневую мягкую рубаху, толстые шерстяные чулки и мягкие остроносые башмаки из телячьей кожи. Ему казалось, что вся эта одежда пахнет скотным двором, и ему сделалось досадно от того, что ему придется некоторое время провести в этих отрепьях, в которых он неотличим от захудалого сельского вельможи, не имеющего никакого представления о том, что приличествует носить истинному дворянину.

Амальрику страстно хотелось припасть губами к запотевшему кувшину с вином и утолить жажду, но он одернул себя, напомнив, что нужно еще навестить непутевых хозяйских сынков, а там, скорее всего, его умения придутся как нельзя кстати. Поэтому он бросил взгляд, полный сожаления, на непочатый кувшин и сухой фиал и вышел из комнаты, мягко притворив за собой дверь.

Комнату наследников барона Тиберия он нашел без труда – сдавленные стоны, предательски звучавшие в тишине поместья, говорили сами за себя. Он усмехнулся, подумав, что, должно быть, мальчишка сильно мучается, – ну что ж, и поделом ему. Ничто так не придает мудрости, как выстраданные просчеты.

Он рывком распахнул дверь в спальню одного из наследников, то ли Винсента, то ли Дельрига, и глазам его предстала картина, точь-в-точь соответствующая той, которую он нарисовал в своем воображении – на скомканных, влажных простынях в горячечном бреду метался бледный юноша, с заострившимися чертами лица, а у его ложа на коленях стоял второй, безуспешно пытаясь облегчить страдания брата, вытирая влажной тряпицей испарину со лба.

Услышав скрип открываемой двери, тот, что стоял коленопреклоненный у ложа, вздрогнул всем телом и испуганно обернулся – фигура барона находилась в тени, куда не доходил неяркий свет восковой свечи, и Винсент не узнал посланника:

– Кто вы? – пролепетал он. – И что вам нужно здесь?

Барон оставил без ответа его вопрос и молча шагнул к постели:

– Что мне нужно? Да сущую безделицу – мой метательный нож, который ты, как я погляжу, поостерегся извлечь из тела своего брата. Пожалуй, это самый мудрый поступок за сегодняшний вечер. Если бы ты взялся выкорчевывать лезвие своими неумелыми пальцами, то разворотил ему всю руку, и он давно бы уже истек кровью…

Винсент попытался встать с колен, руки его дрожали:

– Митра всемогущий, это вы, господин барон! Как вы попали сюда в столь поздний час? Видите ли, Дельрига ранили лесные разбойники, и я пытаюсь облегчить его страдания! – Юнец выпалил все это скороговоркой, а его притихший было брат, в затуманенное сознание которого проник глухой голос говорившего, застонал и пуще прежнего заметался по низкому ложу.

Амальрик презрительно посмотрел на насмерть перепуганного мальчишку и насмешливо хмыкнул:

– Страх, видно, отбил у тебя остатки разума, щенок. Байку про лесных разбойников оставь для своего легковерного папаши. Может, старик порадуется, что воспитал таких отважных наследников. Ты что, до сих пор не понял, что именно на меня вы осмелились напасть там, в лесу, вместе со своими друзьями, чьи души уже скитаются по бескрайности Серых Равнин? Я думаю, поутру барону будет любопытно послушать, как два амилийских наследника грабят и калечат несчастных путников, чтобы скрасить себе досуг.

С этими словами он опустился на простой деревянный стул – в покоях наследников не было другой мебели, ибо отец их считал, что будущим рыцарям с младых ногтей Должно приучать себя к воздержанию во всем – и вытянул ноги.

– Представляю, какой переполох поднимется в Тарантим, – мечтательно протянул он, как бы ни к кому и не обращаясь, – когда венценосный Вилер узнает, до чего докатился цвет аквилонской знати. Причем, еще надо учесть, что нападение совершено на подданного бельверусского сюзерена, с которым у Тарантии очень теплые отношения. Все это тянет, по самому малому, на четвертование. Тебе, дружок, никогда не приходилось присутствовать на подобной процедуре? Ну ничего, ты еще сможешь насладиться этой незабываемой сценой. Я попрошу достославного Вилера, чтобы твоего брата казнили первым…

Винсент стоял недвижно, словно оглушенный, но при последних словах дуайена он рухнул на колени и пополз к нему, пытаясь обнять его мускулистые икры в простых домашних чулках.

– Пощадите, месьор Амальрик! – завыл он. – Клянусь вам, мы никогда больше не опустимся до такого злодейства. Мы не думали никого убивать, мы хотели только немножко пошутить…

– Конечно, конечно, – в тон ему ответил немедиец. – Вы хотели немножко пошутить. Совсем немножко. Сначала немножко ограбить одинокого всадника. Очень приятно грабить, когда вас четверо против одного. Потом немножко поизмываться над беззащитным. А потом его убить, а тело бросить на съедение волкам. Я восхищен вашим чувством юмора, месьор.

– Нет, нет! – Юноша зашмыгал носом. – Мы не хотели ничего такого, Митра свидетель!

– Нечто похожее мне пытался объяснить твой друг, – вздохнул барон, – но его объяснения были неубедительны, и потому он остался без ног. Какая разница, в конце концов его бы все равно четвертовали, так что я просто выполнил роль слуги закона.

Глаза Винсента расширились от ужаса, кровь отхлынула от лица.

– Так вы убили Бернана, барон, – прошептал он в ужасе. – Вы осмелились добить раненого, но Кодекс Рыцарской Чести… и заветы Митры…

– Кодекс, говоришь! – Амальрик вскочил и пнул ногой съежившегося у его ног юношу. – Видно, этот Кодекс заставлял вас высматривать легкую добычу в ночной тиши, мразь! Или законы Митры обязывали умерщвлять безвинных?

Он схватил юношу за шиворот и встряхнул так, что у того клацнули зубы:

– Запомни настоящий кодекс, щенок! Если на тебя замахнулись – ударь! Если ударили – убей! А если пытались убить, то сравняй с землей кров дерзнувшего и истреби его семя до последнего колена! Всегда отвечай большим на то, что применили к тебе, и только тогда тебя будут уважать и бояться. Только тогда при звуке твоих шагов ничтожные людишки будут сгибаться в поклоне и опускать очи! Слушай внимательно, ублюдок, – он еще раз тряхнул обвисшего юнца, – и хорошенько запомни эти слова, они тебе еще не раз пригодятся в жизни. А что касается того, что благородный барон якобы добил раненого, то это полный вздор. Я не утруждал себя этим, зная, что поутру вы с братцем выполните эту неприятную работу сами. Иначе, может статься, что вашего приятеля подберут сердобольные крестьяне, и только Митра ведает, что он может им наговорить…

Он разжал пальцы, и отрок, словно куль с мукой, упал на пол. Амальрик более не обращая на него внимания, подошел к ложу, на котором лежал Дельриг, и грубо перевернул его на бок, чтобы лучше разглядеть рану. Больной вскрикнул и затих.

Винсент кряхтя поднялся и, подойдя к ложу, робко тронул немедийца за рукав:

– Что вы делаете? Ему же больно!

– Да, ему больно, и будет еще больнее, если ты не раздобудешь горячей воды, бальзама из ноготков и можжевелового сока. Давай, пошевеливайся, если хочешь, чтобы брат дожил до утра.

Через несколько мгновений взмыленный Винсент притащил все, что перечислил барон, и немедиец, засучив рукава рубахи, принялся священнодействовать. Первым делом он, прокалив над свечой лезвие кинжала, расширил его острием края раны, из которой тотчас же хлынула кровь; затем осторожно извлек свой метательный нож, раскачивая его, словно цирюльник раскачивает негодный зуб, после промыл рану и полил ее можжевеловым соком, который, как он знал, приостанавливает воспаление, и туго перебинтовал чистыми холщовыми полосками, намазанными бальзамом.

Закончив, он приказал заикающемуся от волнения Винсенту полить из кувшина себе на руки и тщательно протер каждый палец, после чего насухо вытер ладони и погрузил их в плошку с можжевеловым настоем, что-то шепча себе под нос. Спустя некоторое время он подошел к больному и принялся делать сложные пассы руками – со стороны казалось, что он зашивает невидимой нитью края раны, не переставая бормотать заклинания. Наконец он стряхнул кисти, как если бы на них была влага, потряс ими в воздухе и устало опустился на стул.

– Я сделал все, что нужно! – бросил он недоумевающему Винсенту. – К утру у твоего брата боль утихнет, а рана затянется. Он сможет встать и будет чувствовать себя много лучше, хотя, возможно, ощутит слабость. Распорядись принести ему горячей похлебки и можешь дать немного вина. Я полагаю, что уже к полудню этот молодчик сможет снова скакать как жеребец – рана не будет его беспокоить, хотя полностью пройдет через пару седьмиц. Не забывайте раз в день ее перебинтовывать, а когда все кончится – принесите обильную жертву всемогущему Митре. Понял?

Юноша утвердительно закивал:

– Да, мой господин, я благодарю вас от своего имени и от имени Дельрига. Отныне у вас нет более преданных слуг.

– Вот это верно! – фыркнул немедиец. – Ибо если вы хоть раз разочаруете меня своим радением, то плаха Тарантии живо напомнит вам, что долги нужно платить…

ОБРАЗ ВЕПРЯ

На следующий день Амальрик вышел из отведенных ему покоев лишь к обеду. Нога почти не болела, и немедиец усмехнулся, напомнив себе не забыть поблагодарить хозяина за заботу – ведь местного лекаря прислали ему чуть свет, и тот, невзирая на протесты посланника, все утро усердно врачевал его своими жалкими компрессами. Ну что ж, пусть слух о чудесных примочках разнесется далеко по округе, ведь его пациент, недавно лежавший пластом, спустя полдня лишь едва заметно прихрамывает, говорил себе барон. Спускаясь неспешно по широкой дубовой лестнице, что вела в трапезную, он подумал, что этот костоправ пришелся как нельзя кстати, а то радушные хозяева могли бы задаться вопросом: отчего их гость, который вечером, по словам слуг, едва ковылял по дороге, пополудни порхает, словно мим на танасульской ярмарке?

Убранство зала отличалось той же грубой простотой, что и остальной дом. Привыкший к роскоши Немедии, мраморным колоннам и изразцовым полам дворцов, золотой отделке и бархатным шпалерам, барон Торский чувствовал себя здесь неуютно. Тяжелые каменные стены давили на него, суровость обстановки угнетала. Казалось, пиршественная зала амилийской твердыни не претерпела никаких изменений с тех самых пор, как десятки зим назад грубые предки барона Тиберия, обряженные в неуклюжие латы, изготовленные из бесчисленных слоев выдубленной кабаньей кожи, хлестали здесь вино из неказистых глиняных кружек, рядом с ними позвякивали уздой их боевые ширококостные кони; а похотливые оруженосцы лапали здесь же, на охапках вонючей соломы с немытых и чумазых служанок.

Что ж, аквилонцы – племя воинов, заметил он себе в который уж раз, а его чуткие пальцы уже тянулись к флакону с пачулями, надеясь вендийскими благовониями заглушить спертый воздух замка. И то, что сейчас, по вине вялого и безвольного правителя, они погрязли в лени и чревоугодии, ровным счетом ничего не значит. Придет час, и они сплотятся вновь, единым боевым отрядом, вокруг избранного вождя! Весь вопрос в том, чтобы не сплоховать и успеть предложить на эту роль самого подходящего претендента…

Пряча усмешку, немедиец вошел в зал, учтивым поклоном приветствуя хозяина дома с дочерью, чинно восседавших на разных концах длинного деревянного, потемневшего от времени стола.

Барон Амилийский поднялся навстречу вошедшему.

– А, наш дорогой гость! Присаживайтесь, прошу вас! Как хорошо, что вы смогли спуститься к нам… Я гляжу, вы совсем оправились от вчерашних потрясений. Да и хромота почти прошла…

Амальрик поклонился, сел и произнес благодарственные слова в адрес хозяина и его лекаря, отчего Тиберий заулыбался и довольно хмыкнул:

– Да уж, что ни говори, а наши сельские целители дадут сто очков разным там столичным медикусам! Да и то понятно – те ведь варят свои зелья, спаси их Митра, из какой-то гадости, я слышал, даже из лягушек, да еще и примешивают к ним какие-то гирканские порошки, вроде это так принято теперь. А что хорошего может быть у этих самых гирканцев, скажите мне, барон? Что они своими маленькими косыми глазенками могут разглядеть? Что? – И, не услышав ответа, сам продолжил: – То-то, что ничего! Не то что наши амилийские лекари. Да, по правде сказать, они и не нужны тем, кто живет на воле – ведь здесь сам воздух врачует. Обратите внимание, какой у нас воздух, барон! Небось, в Немедии такого и нет. А уж коли надобность какая в лекарствах, то пожалуйста, их тоже вдосталь. Но наши-то снадобья из чего сделаны? Да уж, скажу я вам, любезный гость, не из лягушек, конечно, прости Митра! А из самого настоящего меда, молока, можжевелового сока, коровьего масла и лесных трав. И все это освящено именем Солнцеликого, оттого и врачуют эти бальзамы получше всяких городских порошков…

Пока старый воин вещал о пользе сельской жизни, Амальрик осмотрелся по сторонам. Сыновей Тиберия отчего-то не было, а его дочь Релата, одетая в скромное домотканое платье, тихо сидела на своем месте, не решаясь прерывать словоизлияния папаши, которые, как догадался посланник, ей приходилось выслушивать каждый день не раз и не два.

– … Но что это я все о лекарствах да о лекарствах, – осадил сам себя Тиберий. – Сейчас вот мои шалопаи подойдут, и приступим к трапезе. Беда с этой молодежью, барон. Скоро стукнет по двадцати зим, а все одно на уме: девки, кости да выпивка! Что ни говори, а мы-то были другими. Уважали честь рыцарскую, чтили государя и готовы были жизнь положить за отечество! А нынешние, если, не приведи Митра, начнется война, так они же все попрячутся по амбарам, вместо того чтобы защищать свои земли. Вот и сейчас, где, скажите мне, Эрлик их носит? Они отправились поглазеть на сраженных вами бандитов, но это было уже давно, пять раз можно было бы обернуться.

Немедиец усмехнулся про себя, подумав, что добить раненого с непривычки может занять немало времени, а посему старый ворчун неправ – уж кто-кто, а его сыновья в настоящий момент занимаются самым что ни на есть ратным делом…

Он посмотрел на Релату и заметил, что девушка бросила укоризненный взгляд на отца: ей, видно, не понравилось, что глава семейства так честит ее братцев при постороннем.

– Но расскажите-ка нам, барон, как вам удалось справиться с такой оравой – слуги говорили мне, что их было с дюжину… Примите мое восхищение, месьор! Это, право, удивительно, ведь, на первый взгляд, вы такой, такой… – Он замялся, подбирая слова, ибо, в представлении ветерана аквилонских ристаний, не к лицу было отчаянному рубаке нюхать склянки с благовониями, умащивать лицо душистыми бальзамами и убирать волосы под разные там золоченые сетки.

Немедиец тонко улыбнулся и сделал вид, что не заметил смущения амилийского вельможи.

– Уверяю вас, барон, это было совсем нетрудно. Все началось с того, как… а, впрочем, подождем, пока вернутся ваши сыновья.

Тиберий согласно кивнул. Некоторое время они сидели в молчании. Релата, хрупкая синеглазая девушка с тяжелыми медовыми косами, так непохожая на братьев, задумчиво катала по столу шарики из хлебного мякиша. Лишь один раз она подняла голову – на шум шагов за дверью, но, заметив, что то был всего лишь Ораст, еще более бледный и измученный, чем обычно, спешно отвела глаза. Жрец, прослышав, что приехал его спаситель, изменил своим привычкам и вышел к обеду. Он был по своему обыкновению учтив и немногословен, но от внимания Амальрика, однако, не ускользнул полный горячечной страсти взгляд, каким бывший жрец окинул девушку. Похоже, кроме занятий магией, нашего друга увлекло здесь и кое-что еще… иронично заметил он про себя.

Некое тревожное предчувствие кольнуло его при этой мысли, однако он не придал ему значения. Наверняка, при необходимости, девушка сумеет постоять за себя… Но от дальнейший раздумий на эту тему немедийца отвлекло появление двух молчаливых молодцов, как две капли воды похожих друг на друга, с одинаковой гривой русых волос и прозрачными голубыми глазами. Глаза – вот то, что Делает похожими детей Тиберия, отметил про себя дуайен и подумал, что они, слава Митре, совсем не похожи на кряжистого, простолицего Тиберия, а посему он не прочь бы был взглянуть на их матушку, которая по слухам не смогла выдержать сварливого нрава своего супруга и его постоянного ворчания и, приняв митрианский сан, удалилась в далекую обитель на границе с Гандерландом. Культ Митры не поощрял женского богослужения, поэтому аквилонки, задумавшие посвятить себя Солнцеликому, вынуждены были ютиться в уединенных храмах, вдали от больших городов.

Посланник встал и сдержанно поклонился Винсенту и Дельригу, который был чуть бледнее обычного и двигался немного неуверенно.

Это не укрылось от хозяина Амилии, и он недовольно буркнул:

– Что-то ты неважно выглядеть, сын мой, видно, вы, как всегда, допоздна предавались веселью за чаркой вина в какой-нибудь веселой компании деревенских молодиц!

Дельриг чуть покраснел.

– Ах, нет, отец… Видно, солнце напекло мне голову, – пробормотал он. – Да еще я свалился с лошади, когда мчался сюда, боясь опоздать к трапезе.

Он подошел к столу и сел, стараясь не потревожить раненую руку. Как и обещал немедиец, к обеду рана совсем успокоилась, и Дельриг мог без труда скрывать больную руку от пытливого взора отца – его просторная рубаха с широкими рукавами хорошо маскировала повязку на предплечье. Винсент криво улыбнулся в ответ на реплику амилийского владыки и примостился неподалеку от брата.

– Надо же – свалился с лошади, – скривился Тиберий. – Да знаешь ли ты, пащенок, что в твои годы я уже командовал децимой меченосцев, обороняя форт Венариум от диких киммерийцев! Тогда еще аквилонская держава не обросла жирком и…

– Отец, наш гость может заскучать, – вмешалась в разговор Релата, украдкой бросив взгляд на осанистую фигуру немедийца. – Твои воспоминания мало занимают барона. – Чувствовалось, что она сама не ожидала от себя подобной смелости, коей она была обязана присутствию гостя.

Амальрик подумал, что детям Тиберия приходится по много раз на день выслушивать подобные нравоучения, и они рады любому поводу, лишь бы отвлечь старика от воспоминаний о днях былой славы, поэтому нарочито неспешно отрезал себе мяса, и, дождавшись того момента, когда обида старого воина вызрела настолько, что тот был уже готов резко осадить непокорную дочь, осмелившуюся, по его мнению, дерзить своему отцу, мягко возразил:

– Моя госпожа неправа. Нам, молодым, всегда полезно послушать наставления старших, умудренных опытом, чьи седины красноречивее всех слов говорят о том, что мудрость эта досталась им непросто, не в дар от богов, а заработана тяжелым трудом и выстрадана долгими годами.

Тиберий метнул гневный взгляд на дочь, но, чувствуется, слова Амальрика пришлись ему по душе, и он довольно крякнул и налил себе вина.

– Молодежь не понимает нас, стариков, – вздохнул он и залпом осушил фиал – Им кажется, что они знают жизнь не хуже, а наш опыт для них никчемен. Им мнится, что мы горазды на слова, а они-то – на дела. А как доходит до этих самых дел, так забывают подтянуть подпругу и падают с лошади, словно перепившиеся крестьяне. Эх-х. Слава Митре, барон, что не вся молодежь такая, есть и другие, вроде вас, или вашего приятеля, – он кивнул в сторону мгновенно насторожившегося Ораста, – которые не брезгуют учением, предпочитают мудрый разговор шумной попойке, а кропотливый труд – валянию с девками на сеновале.

Амальрик неторопливо ел, кивая в такт речей старика.

– Вы все верно сказали о труде! – не унимался тот. – Все время убеждаю своих бездельников, – он кивнул на ухмыляющихся сыновей, – трудитесь, и обретете радость и счастье, а они не слушают старика! Ничего не желают делать. Что за поколение выросло, Митра меня прости, какое-то ненастоящее. Эх, смотришь на вас и жалеешь, что вы немедийцы, видно, этой стране повезло больше, раз там такая молодежь… А вот в Аквилонии я что-то не припомню таких как вы. У наших все больше ветер в голове! Думают только о женихах, – он строго посмотрел на Релату, зардевшуюся от смущения, – или о том, как бы промотать за игрой в кости то, что пращуры их нажили тяжким трудом.

Амальрик усмехнулся про себя. Он любил вот так, походя, сеять смуту в некогда тесном кругу, в нужный момент дергая за нужную ниточку. Человек откровенен только тогда, когда он раздосадован или взбешен, а посему стоит неустанно мелкими шпильками засевать ниву благоразумия, отделяя мужей от жен, отцов от сыновей, и непременно оставаясь при этом лучшим другом той и иной стороны. Порой из этой невинной забавы может выйти нечто стоящее, как, скажем, с принцем Нумедидесом…

И он, решив, что не следует умножать досаду без нужды, легко перевел беседу на другие темы, заговорив, к вящему удовольствию хозяина, о ценах на зерно, о преимуществах хайборийских скакунов над гирканскими, о сукновальной глине и взимании недоимок, показав свою достаточную осведомленность во всех этих вопросах. Наконец Релата дождалась паузы и, краснея и запинаясь, напомнила гостю, что все с нетерпением ждут его рассказа о ночной стычке с бандитами. Чувствовалось, что юной девушке, скучающей в амилийской глуши, хочется послушать о чьих-нибудь подвигах.

Поедая жаркое из лани и потягивая отличное амилийское вино, равное которому делали, пожалуй, лишь в его родной Торе, Амальрик едва успевал удовлетворять любопытство хозяйской дочки, которая аж раскраснелась от его рассказа. Ему пришлось от начала до конца пересказать свою встречу с разбойниками, выслушать сочувственные ахи и охи по этому поводу… Слава Митре, что никто и не подумал поинтересоваться, а что, собственно, делал таинственный гость в их краях среди ночи – казалось, хлебосольные хозяева попросту были благодарны счастливой руке Солнцеликого, что привела в их дом друга.

– А что в столице, месьор? – спросил его наконец Тиберий, когда он закончил, и Винсент и Дельриг, беспрестанно ерзавшие на стульях, вздохнули от облегчения. Они знали, что хотя их отец почти не выезжает из своего поместья и чурается тарантийской жизни, находя тамошние увеселения нелепыми, докучливыми и дорогостоящими, однако при случае не гнушается разузнать новости, и теперь им нечего опасаться. Разговор о политике наверняка займет все оставшееся время трапезы.

– Признаюсь вам, нас с дочерью до глубины души потрясло то, что нам довелось узреть на церемонии Осеннего Гона, и мы поспешили уехать немедленно по окончании охоты. Нравы ухудшаются, мой друг, как ни прискорбно это видеть. Скажите, а что говорят обо всем этом при дворе?

– В столице все по-прежнему, – ответствовал Амальрик, потягивая вино. – Жаль, что вы не присутствовали на пиршестве и карнавале и не видели, как чествуют Главного Охотника за то, что он добыл отменный трофей! – он встретился глазами с хозяином, и тот понял, что гость не расположен обсуждать деяния венценосцев. Но старый вояка не хотел так просто сдаваться, чувствовалось, что ему не с кем поделиться своими соображениями по поводу дел во дворце, и он, неожиданно обретя интересного собеседника, пытался выжать из него все что можно.

– Старики болтают о проклятье Цернунноса, – лукаво начал он, – вот и я думаю, как бы наш король не пострадал от неумеренного пыла своих племянников. Виданное ли дело, чтобы принц охотился на самого Бога-Оленя, хотя ему-то, понятно, все нипочем, а вот королю… Монарх всегда в ответе перед Митрой, за то, что происходит в его вотчине… А Пламенноликий суров, и длань его не знает пощады. Я вот оттого и не остался на давешнем пире…

– Да и пусть себе не знает пощады! – неожиданно воскликнул Винсент, и Ораст, сидевший от него по правую руку, чуть не расплескал вино от неожиданности. – Что нам толку в короле, который только и думает, что устраивать пиры да охоты!

Тиберий поперхнулся и бросил на него испепеляющий взгляд, а брат так двинул ногой под столом, что юнец прикусил язык, залившись румянцем.

– Прошу простить несдержанность моего сына, месьор, – пробормотал побагровевший Тиберий, не переставая буравить взором Винсента, уткнувшегося в свою тарелку, – он еще молод и плохо знает, что клинкам лучше до времени покоиться в ножнах, а безусым юнцам негоже вмешиваться в разговор мужчин! Поверьте, месьор, я найду способ научить его учтивости!

Амальрик развел руками – что, мол, поделаешь, все мы когда-то были такими, и приступил к сыру, который подали, в нарушение амилийских обычаев в конце трапезы, чтобы уважить гостя. Он умышленно не стал заверять владетеля Амилии о том, что не станет рассказывать о словах Винсента при дворе, иначе старый ворчун быстро позабудет об этой любезности. А так, каждый раз встречая немедийца, он будет вспоминать об опасных словах своего непутевого сына и знать, что во власти Амальрика доложить об оскорблении царственной особы начальнику Королевской Стражи.

Обед заканчивали в молчании. Словно некая тягостная пелена опустилась на трапезную. Не слышно было ни ворчания старого вояки, ни перешептывания братьев. Релата, все это время не отрывавшаяся от тарелки, поспешила уйти, торопливо поклонившись гостю. Вскоре, извинившись, удалился и Тиберий, сославшись на предстоящую поездку за реку, к дальнему выгону, чтобы проверить, как клеймят телят. Амальрик поклонился в ответ, вытер губы льняной тряпицей и кивнул Орасту:

– Пойдем, друг мой. Что может быть лучше приятной беседы после сытной трапезы…

Они прошли в покои немедийца, – жрец почему-то не пожелал вести его к себе. Эту деталь Амальрик также добавил к длинному ряду подозрительных, однако достойного объяснения подобрать не смог, да и, честно говоря, ему особо и не хотелось отягощать свой ум – в конце концов у него было достаточно дел и без того, чтобы копаться в странном поведении бывшего жреца, который и раньше-то не отличался ясностью в своих поступках.

Усевшись на низкий диван, накрытый шкурой изюбра, барон налил им обоим вина, хотя знал, что жрец не употребляет спиртного, да и сам он весьма редко позволял себе вкусить божественного сока виноградной лозы, и начал беседу ничего не значащей фразой:

– Ну, как тебе живется у Тиберия?

На лице Ораста неожиданно отразилось смятение, словно юноша не знал, как ответить на этот простой вопрос. Он заерзал на пятнистом ворсе шкуры, смущенно захрустел костяшками пальцев и неуверенно пробормотал, отводя взгляд в сторону:

– Как живется? Хорошо… Да, хорошо, все очень добры ко мне…

Не стоит все же забывать, что паршивец почти всю жизнь провел в храме, отметил про себя Амальрик, – понятно, ему трудно в одночасье привыкнуть к совершенно иному образу жизни, но все же не стал отказывать себе в удовольствии съехидничать.

– А что хозяйская дочь? Она любезна с тобой? – Имя девушки он сразу припомнить не смог, но бывший жрец нечаянно помог ему – он покраснел и сконфуженно промямлил:

– Релата… Она даже не замечает меня!

В дрогнувшем голосе немедиец явственно уловил нотки скрытой ярости. Более того, в нем была неожиданная сила. А парень-то не такой уж сопляк, подумалось ему вдруг. Со временем он еще заставит с собой считаться. Релата… Так значит, эту смазливую вертихвостку зовут Релата. Хм. Похоже, что в садике Тиберия вырос ядовитый крин – лилия, манящая к себе усталых странников, чтобы усыпить их насмерть своим дивным ароматом. Он прищурил глаза и напряг память. Где-то он видел эту плутовку, и совсем недавно, не тогда, когда он привез Ораста, в ту пору девица, если он не ошибается, по словам Тиберия, гостила у сановной родни. Да! Вспомнил… Осенний Гон. Королевская охота, Эрлик всех забери. Тогда еще этот чванливый Нумедидес, будучи в беспамятстве, пытался цапать ее точеные ножки. Он задумчиво перевел взгляд на Ораста, который отрешенно смотрел в небольшое оконце, забранное бронзовой решеткой.

Для Амальрика большой редкостью было относиться к кому бы то ни было с искренней симпатией. Люди для него, как правило, были полезны или опасны – либо непонятны, а стало быть, опасны вдвойне. Однако к этому мальчишке он проникся неожиданным сочувствием, еще когда они с принцем Тараском спасли его от костра. И дело тут совсем не в том, что барон связывал какие-то надежды с расшифровкой ахеронского фолианта, который по словам Ораста, назывался Скрижаль Изгоев. В глубине души он не верил в удачливость данного предприятия: навряд ли полуобразованному митрианскому служке удастся проникнуть в святая святых магов Пифона, – слишком уж мощь разума усопших чародеев несопоставима с жалким умишком юного чернокнижника! Не интересовал его Ораст и как мальчик для его изощренных плотских утех, хотя в Немедии не считалось зазорным вступать в связь с мужчиной; нет, скорее он разглядел в молодом отступнике некий стержень, что-то твердое и несгибаемое, надежно спрятанное под оболочкой умышленной подобострастности и нарочитого смирения. И это делало его личность молодого отшельника привлекательной для Амальрика. «Немедийский дух» – так он именовал про себя эту черту, – немедийский дух, который стал встречаться так редко у потомков славного Брагораса, а ведь люди, обладающие им, способны становиться великими воинами и вождями, топча железной стопой мириады жалких слизняков, тщащиеся называться людьми, вроде тех же Винсента и Дельрига.

Именно поэтому он старался расположить к себе злополучного некроманта – давал ему денег, старался проявлять участие ко всем его бесхитростным делам, даже взял с собой в Аквилонию. Ему казалось, что в ответ юноша искренне привязался к своему спасителю и был беззаветно, по-собачьи предан ему.

Немедиец был уверен, что у жреца нет от него секретов, однако сейчас Ораст явно что-то скрывал от него. Это было заметно по неуверенному, бегающему взгляду, нервным движениям тонких пальцев, без устали теребящих отворот накидки… Посланник знал, что, стоит ему чуть поднажать, и жрец откроет все, – однако, сам не зная почему, не стал делать этого. Должно быть, чувствовал, что без женщины здесь не обошлось… а ему совершенно не улыбалось стать поверенным первой, безответной страсти этого храмового девственника. Вместо того он поспешил переменить разговор:

– А виделся ли ты с Марной в последнее время?

Как ни странно, эта тема также не принесла облегчения. Ораст пробурчал в ответ что-то нечленораздельное, всем видом своим показывая, что не склонен продолжать беседу. Амальрик ощутил прилив раздражения.

В конце концов, этот мальчишка для него никто. Может, у лесной ведьмы и были на него какие-то виды, как дала она понять туманными намеками, однако сам барон Торский решительно не видел, какая польза может быть от бывшего жреца в их замыслах. Он просто пытался проявить дружелюбие, но Ораст, как видно, не нуждался в нем.

Натянуто улыбаясь, Амальрик поднялся.

– Ну, не буду отрывать тебя от дел… – Юноша казался настолько поглощен своими мыслями, что не попытался возразить даже из вежливости. – Если понадоблюсь, то некоторое время я еще буду здесь.

Жрец лишь коротко кивнул в ответ. На тонких бесцветных губах его внезапно заиграла усмешка, но покрасневшие от недосыпа глаза устремлены были вдаль, и Амальрик даже не мог сказать с уверенностью, что тот слышал его. Выругавшись вполголоса, он вышел за дверь, едва сдержавшись, чтобы не садануть ею со всего размаха. Однако сделав несколько шагов по темному коридору, он пожал плечами, и напомнив себе, что ничто не помогает так обрести утраченное равновесие, как верховая прогулка, отправился на конюшню, чтобы с соизволения радушного хозяина выбрать себе новую лошадь.

Во дворе к Амальрику подскочил бледный Винсент, – похоже, он специально поджидал дуайена.

Немедиец, не замедляя шага, досадливо бросил через плечо:

– Ну что еще тебе нужно? Здесь слишком много лишних глаз и ушей, чтобы говорить о чем-либо, кроме цен на овес и урожае винограда…

– Мы не нашли его, месьор, – пролепетал юноша, сжавшись в комок.

– Что?! – Дуайен на мгновение забыл об осторожности и застыл как вкопанный. – Как это не нашли?

– Мы обыскали все вокруг! – Юнец чуть не плакал, губы его дрожали. – Этот проклятый Бернан словно сквозь землю провалился.

– Ну что же, – Амальрик уже восстановил утраченное равновесие и холодно улыбнулся. – Я полагаю, не пройдет и дня, как тебя и твоего отважного братца закуют в кандалы. А там, глядишь, через пару седьмиц мы в столице сможем насладиться зрелищем вашей казни. Воистину говорят, на все воля Митры! – Посланник картинно воздел руки к небу. – Как видно, ваши жалкие жизни не нужны Небожителю, раз он отступился от вас! – Барон небрежно потрепал опешившего Винсента по щеке. – Сочувствую тебе, мальчик, но единственное, чем я могу помочь – это посоветовать уйти из жизни как подобает дворянину, бросившись на клинок! А можете вскрыть жилы, по обычаю офирцев. Говорят, это более легкая смерть, чем от веревки или топора палача. Впрочем, это дело вкуса. Ступай щенок, и постарайся побыстрее исполнить свой последний долг! Бедный Тиберий, ума не приложу, как он будет на старости лет смотреть в глаза людям после такого позора…

– Месьор! – Винсент упал на колени и припал к его руке. – Умоляю вас, помогите! Я видел, как вы исцелили Дельрига! Такое может сделать только могущественный чародей. Я знаю, вам подвластны духи! И если вы захотите, то можете добить эту падаль одним мановением руки. Заклинаю вас всем, что свято! Не губите нас с братом!

Амальрик настороженно заозирался по сторонам. Хорошо хоть повезло, и во дворе никого нет. Еще не хватало, чтобы немедийского дуайена заподозрили в чернокнижии, со слов этого сопляка. И без этого не оберешься разговоров. Если сейчас, не приведи Митра, кто их увидит, то потом только и будут чесать языки о том, как амилийский наследник ползал в пыли перед немедийским гостем. Не ровен час, слухи дойдут до короля. И без того его присутствие здесь более чем двусмысленно. Да, жаль, он не прикончил этого гандера. Что ему стоило лишний раз ударить палашом! А теперь… теперь если эту мразь подберут крестьяне, один Зандра ведает, что тот может наплести про самого Амальрика. Эрлик всех их забери! Какой демон его дергал за язык, когда он распинался там в лесу, словно жрец перед паствой, вместо того, чтобы покончить дело одним ударом. А теперь никуда не денешься, придется снова прибегать к ворожбе.

Он рывком поставил Винсента на ноги.

– Иди умойся, – приказал он ему. – А то еще придется объяснять твоему папаше, чем это я так напугал его бравого сынка! Прочь с глаз моих! С этой минуты ты и твой братец будете вести себя тихо, словно примерные школяры, и ждать моих приказаний. Наступит вечер, и я помогу вам… в последний раз. И никому ни слова, слышишь – никому!