/ / Language: Русский / Genre:sf_humor / Series: Ведьма Юлия Ветрова

Не пытайтесь это повторить

Надежда Первухина

Всем привет! Меня зовут Юля Ветрова, и я самая талантливая ведьма в нашем городе Щедром. Не верите?! Я могу… Ох, что я могу! Даже мертвых оживлять у меня получается легко и необременительно. Хм… Тут оживила я одну девушку, бедную Лизу. Оживила — живи и дай жить другим, так она в такие приключения полезла! Откопала в парке раритетную гробницу и влюбилась в содержимое этой самой гробницы. Познакомилась с вампирами — чуть не вызвала межрасовый конфликт. Отправилась искать Шамбалу — и нашла, попутно покалечив с десяток местных сатанистов. Вот такая она — моя подруга Лиза. Она же Тийя. И самое главное, знаете что? Мертвые ни чуточки не хуже живых. Это я вам как специалист заявляю.

Надежда Первухина

Не пытайтесь это повторить

Посвящается Наталье Батулиной и Зинаиде Тагильцевой. Потому что они хорошие люди! А хорошим людям нужно посвящать книги. Сережа и Жан Поль — и вам, и вам!

Если за тобой закрылась одна дверь, не остается ничего другого, как найти и открыть другую.

Нацуо Кирино. Аут

…Граница, разделяющая живых и мертвых, подчас бывает смутной и зыбкой.

Элис Сиболд. Милые кости

— Когда мертвые отпустят живых… живые смогут жить дальше.

— А мертвые?.. Нам-то куда деваться? Ответа не было.

Элис Сиболд. Милые кости

Некоторые вещи терпеть просто невозможно.

Например, чайник со свистком. И кто его только придумал?! От нормальной посуды, каковой, несомненно, является чайник, просто не ожидаешь такой пакости, как свист. Стоишь себе на кухне, замечтавшись, и тут на тебе. Сирена! Вой! Рев переполненных трибун! Ничто не сравнится с этим противным свистом! К тому же, если вам интересно, этот свист отпугивает домовых. Адом без домовых — это все равно что кладовка без швабры. Вот так-то.

Впрочем, свист чайника — это все так. В прошлом.

Я к тому, что некоторые вещи невозможно терпеть.

Сейчас.

Личинки.

Просто спасу от них нет. Только приведешь себя в порядок, сияешь, как новый гривенник к Пасхе, — идешь гулять, прилично и со вкусом одевшись, и вдруг… откуда-нибудь из рукава выползает… Собеседник (если таковой на данный момент имеется), конечно, деликатно постарается ничего не замечать. Но тебе-то самой! Противно!!!

Чего я только не перепробовала! И специальные мази, и новомодные аэрозоли, даже таблетки пила, хотя вода, которой их запиваешь, разрушительна для моего организма. В конце концов пришлось поднакопить деньжат и пойти на поклон к нашей местной знаменитости — колдунье и ведунье Бабе Зине Мирный Атом.

А она мне с порога прямо так и заявляет:

— Таких, как ты, не обслуживаю!

— Почему?

— Потому что это противно человеческой и божественной природе.

— Что противно?

— Ваше существование.

— А если я денег дам?

— Не приму. Уходи по-хорошему, пока я на тебя сторожевого демона не напустила.

Вот и весь разговор. Сторожевого демона она напустит. У нее его отродясь не было, сторожевого демона-то. На них тратиться надо, а, по слухам, баба Зина тратиться ой как не любит.

В общем, осталась я со своей неразрешимой проблемой один на один. Хотя нет. У наших, практически у всех, эта проблема также стоит на первом месте. Потому что эти проклятые личинки мешают нормально существовать.

Подчеркиваю: существовать.

Не жить.

Я не человек, как вы уже догадались, хотя была им когда-то. Я умертвие. Нет, не зомби и не труп, восстановленный с помощью гальваники. Я — мертвец, возвращенный в этот мир благодаря магии. Именно магическая сила и подпитывает мое существование, давая возможность двигаться, разговаривать, работать, мыслить. И самое главное, не разрушаться. Не истлевать.

Я умерла, когда мне было двадцать пять лет. СПИД. В первой жизни я была девочкой, которая не отличалась хорошим поведением. Я дружила с метом, коксом, герычем и людьми, которые все это могут поставлять. Один из таких людей как-то затащил меня в постель и наградил ВИЧ-инфекцией. Помню, для меня это была страшная трагедия… Родители, когда узнали… Впрочем, родители мои и до того были отравлены самим фактом моего бытия. Да и как иначе? Дочь, которая училась в университете на археолога, коллекционировала китайских куколок и вела пристойный образ жизни, вдруг резко из этого самого образа выпала и связалась с нехорошими парнями. Отчаявшись образумить меня, родители сделали мне подарок: купили право на посмертное восставление. Они верили, что так после смерти я смогу вести достойное существование и окончу-таки университет.

Все бы ничего, но проклятые личинки!!!

Вот сейчас я набираю эти строки на компьютере, из музыкального центра звучит "Пещерный город Инкерман" Дидюли, а левая ладонь начинает знакомо так чесаться. Перестаю печатать, отнимаю руки от клавиатуры, смотрю на ладонь. Не проходит и пяти секунд, как в ее середине вспухает бугорок. Еще через секунду кожа вспарывается, и на свет является личинка — омерзительнейшее белесоватое существо с лоснящимся тельцем — и споро так ползет по пальцам. Я давлю ее, содрогаясь от отвращения. Мне еще повезло. У меня за день набирается всего четыре-пять личинок, тогда как из других моих знакомых умертвий они сыплются просто пригоршнями. Да и сохранность у меня получше. Все-таки родители, спаси их господи, к хорошей ведьме-реаниматору меня свезли.

Помню свое умирание. Это было тяжело и грязно. Я лежала в палате больницы для ВИЧ-инфицированных и выворачивалась наизнанку. Меня мучила ломка, от которой не спасало уже ничего, особенно длинные разговоры с психотерапевтом. Свет мерк в моих глазах, дикая боль раздирала тело, которое хотело только одного — дозы. И тут появился врач.

— Лиза, я пришел с вами поговорить.

Лиза — так меня зовут. Точнее, звали.

— Убирайтесь к черту! — сумела выдавить я и вцепилась в кровать. Мне мерещилось в моем бреду, что меня уносит, как дырявую шлюпку от тонущего корабля.

— Лиза, нам обязательно нужно с вами поговорить. Вы в плачевном состоянии.

— Без тебя знаю, психолог недоделанный!

— Попробуйте дышать медленно и ровно.

— И что?

— Боль немного отойдет. Позвольте руку. Я измерю ваш пульс.

Он взял мою руку, и боль отошла. Но вместе с тем я почувствовала, как начали холодеть и неметь мои ноги.

— Подождите… — прошептала я.

И тут в палату вошли мои родители.

— Лизочка… — заплакала мама. — Кровиночка моя!

Отец молча вытирал слезы.

— Вы что? — деревенеющим языком спросила я. — Я же еще не умираю.

А врач все держал меня за руку, держал…

И рука моя холодела.

И на миг мне приоткрылось…

Лица у психотерапевта не было. Вместо него был скалящийся череп с огоньками в пустых глазницах. А больничный халат преобразился в саван, рваную шелковую хламиду, пропахшую тлением.

Но это только на миг.

А потом мое сердце остановилось.

Психотерапевт поднялся и вышел из палаты.

Родители упали на колени возле моей кровати и зарыдали в голос.

А я отстраненно наблюдала за этим, глядя на свое исхудавшее уродливое тело. Я стояла у входа в тоннель. Он, этот вход, был невероятно черен, и впервые я ощутила такой страх, что передать невозможно. И тут из его черноты появился некто.

Он протянул мне то, что с натяжкой можно было назвать рукой:

— Идем!

Я задрожала и прижалась к остаткам реальности, словно они могли меня защитить и удержать.

— Нет!

— Идем. У тебя все равно нет другого выхода.

И тут что-то засияло, как свечка, внесенная в темную комнату.

— Что ты здесь делаешь, Алаэль? — спросил тот, что был от тьмы, — Нет тебе части в ней. Она жила неправедно. Я забираю ее душу.

— Ты не можешь забрать ее душу, Имхореп, — печально и музыкально сказал Алаэль. — Ее душа обречена скитаться между мирами. Ее родители приготовили ей посмертное восставление.

— Проклятье! Но и тебе не достанется ее душа, Алаэль!

— Я буду наблюдать за нею.

— Я тоже.

И тут я рванулась в свое тело. Оно было таким родным, таким привычным. И…

Не смогла в него войти.

Тело было словно окружено невидимым, но прочным коконом.

И я поняла, что отныне буду болтаться рядом с ним, как воздушный шарик на веревочке.

Кстати насчет тела!

Когда и как его будут восставлять?

Родители между тем перестали плакать. Мама оправляла на моем трупе одежду (жуткого цвета пижаму), а отец звонил кому-то по мобильному телефону:

— Благословенны будьте, Юлия! Моя дочь умерла. Полагаю, минут пять назад. Тело еще не успело остыть. Хорошо? Вы вылетаете? Будем ждать. Да, Пятая городская больница имени Семашко. Третий этаж, палата номер двадцать семь.

Через несколько минут (или через вечность — время утратило для меня привычное значение) дверь палаты открылась, и вошла молодая женщина какой-то особой, оригинальной красоты.

— Благословенны будьте! — мелодичным голосом сказала она.

— Благословенны будьте, Юлия! — хором ответили мои родители, и я поняла, кого они наняли в качестве реаниматора. Знаменитую ведьму Юлию Ветрову. А я и не знала, что ко всем прочим своим талантам она еще умеет и мертвецов восставлять.

Юля подошла к моему телу, приложила два пальца к шее. Меня дернуло как током, а на шее, когда ведьма убрала пальцы, остались отметинки, будто от ожогов.

— Надо ее немедленно перевозить в мою лабораторию, — сказала Юля. — Сейчас самое подходящее время.

— Как? — удивился мой папа. — А разве вы ее не здесь, в больнице, восставлять будете?

— В больнице для этого слишком неподходящая аура, — ответила Юля, наклоняясь над моими губами. Секунду мне казалось, что она хочет меня поцеловать. Юля распрямилась и обернулась к моим родителям:

— Ее душа здесь, она привязана к телу последней нитью жизни. Вы действительно хотите восставить свою дочь?

— Да, хотим.

— А ведь после восставления она может стать совсем другой. Не такой, как была при жизни.

— Юля, если честно, мы надеемся на это. Наша Лизочка закончила свои дни наркоманкой.

— Да, это мне известно. Что ж, погодите секунду. Я вызову спецкатафалк.

Юля достала мобильный кристалл и нагрела его в ладони.

— Кто говорит? — донеслось из кристалла.

— Ведьма Улиания. Нужен спецкатафалк к больнице имени Семашко. Палата двадцать семь. На вахте вас пропустят. Поторопитесь.

— Это будет вам стоить тысячу ведьмобаксов.

— Сочтемся. Повторяю: поторопитесь. Отбой.

Юля остудила кристалл и положила его в карман джинсов. Вообще-то для ведьмы она была стильно одета: мужская рубаха навыпуск, в красную и синюю полоску, джинсы, мокасины. На голове мужская же шляпа в стиле Аль Капоне. И хвост. Изумительный хвост, украшенный золотыми колечками. Не на голове, конечно. Хвост рос у Юли пониже спины, как и у всех настоящих ведьм. Только у всех он бывает голый, как крысиный, а у нее бархатистый, приятный для глаз и, наверное, на ощупь.

В дверь палаты постучали.

Дверь распахнулась.

— Катафалк вызывали? — прогнусавил одетый во все черное гном.

— Да, — ответила Юля. — Хвалю. Вы оперативно.

За распахнутой дверью маячил черный гроб без крышки. Он парил в воздухе, словно его поддерживали невидимые стропы. Родители снова заплакали.

— Покойную будем перекладывать или как? — прогнусавил гном.

— Будем, — сказала Юля. Она без видимых усилий взяла мое тело на руки, прошагала мимо моих оторопевших родителей и положила меня в гроб. И я сразу почувствовала, как меня со всех сторон стиснуло невидимыми ремнями. Я больше никуда не могла деться. Да и куда бы я делась — блудная, никому не нужная душа от собственного тела.

Оказывается, за дверью палаты стояло Юлино помело. Она взобралась на него и сказала родителям:

— То, что будет происходить дальше, вам смотреть не рекомендую. Поэтому ждите вашу дочку примерно в половине восьмого вечера. Или в восемь. И не волнуйтесь. Если я за что-то берусь, у меня это, несомненно, получается.

Гроб с моим телом полетел по коридору, моя душа — за ним. Гробом лихо управлял гном. Рядом на допустимой в клинике скорости летела на помеле Юлия Ветрова.

Скоро мы оказались в лаборатории Юлии на Новодворянской, 6. Это было небольшое одноэтажное приземистое здание, облицованное плитами серого сланца. Что примечательно — в здании не было окон. Только одна довольно широкая дверь.

Юля подлетела к ней, спешилась. Коснулась рукой дверной створки. В той обнаружилась небольшая панель со сканером. Ведьма приложила к нему кончик своего хвоста, и двери начали медленно распахиваться. Из лаборатории дохнуло темнотой и какими-то химикалиями. А я удивилась, что моя душа может различать запахи. Странно. Я думала, душам уже ничего не подвластно.

Громко чертыхаясь, гном ввел гроб внутрь. Юля хлопком ладоней включила под потолком тусклый свет. Оказалось, что мы находимся в сером унылом коридоре, куда выходили двери полдюжины комнат.

— Дальше я сама, — сказала Юля и щелчком пальцев подняла мое тело из гроба. Тело горизонтально зависло в двух метрах от пола.

— Денежки, — сквозь редкие зубы процедил гном.

Юля достала из кармана несколько разноцветных купюр. Гном тщательно пересчитал их, плюя и дуя на каждую. После этого муторного времяпровождения он наконец исчез вместе со своим гробом.

Двери за ним закрылись, заодно навсегда отсекая от меня мое прошлое.

— Что ж, — сказала моему телу Юля, — пора за работу.

Она отперла ладонью одну из дверей и внесла в комнату мое тело. Здесь стоял операционный стол, над ним — лампа, тоже как в операционной, и вообще здесь все напоминало больницу. Если бы не большой буфет из черного дерева, за стеклянными дверцами которого теснились разные баночки-скляночки.

Юля возложила мое тело на стол. Сам собой зажегся свет. Был он неприятный, какой-то… мертвый.

— Лиза, я знаю, твоя душа сейчас здесь, — негромко сказала Юля. — Как ты себя чувствуешь? Ты можешь говорить, я дарую тебе это право.

И я поняла, что действительно могу говорить.

— Я чувствую волнение и страх, — сказала я. — Моя смерть… это так неожиданно! И странно. Я представляла смерть совсем не такой.

— А какой? Это интересно.

— Ну я была согласна с Базаровым. Мол, умру, и все. Лопух вырастет. А тут такое грандиозное посмертное существование! Скажите, Юлия, а почему вы в разговоре с гномом назвали себя каким-то другим именем?

— Улиания?

— Точно.

— Это мое Истинное Имя. Все ведьмы — и природные и ученые — после посвящения в, так сказать, сан приобретают Истинное Имя, под которым и творят волшбу. Истинное Имя знают немногие.

— Потому что это может дать над вами власть?

— Необязательно. Просто Истинное Имя — это как паспорт: тыкать им в нос всем и каждому необязательно, но иметь при себе нужно. А то мало ли что…

— Скажите, Юлия, вот вы упомянули природных ведьм и ученых. Что это значит? Я думала, ведьмы все одинаковы…

— Нет, на самом деле между нами есть разница. Природные — это те, кто уже родился ведьмой. Изначально. Природная ведьма может так и не узнать о своем даре и никогда не ведьмачить, но все равно дар с нею останется. А ученые ведьмы — это просто женщины, решившие с помощью книг по магии овладеть базовыми заклинаниями и методами волшбы. Викканки, например, именно таковыми и являются.

— Викканки?

— Да. Никогда о них не слыхала?

— Нет. Кто они?

— Викканки последователи викки — религии неоязыческого ведьмовства. Многие ведьмы, особенно ученые, называют себя викканками и говорят, что практикуют викку, а не колдовство.

— А какая разница?

— Да, в общем, никакой. Просто у многих современных людей со словом "колдовство" что-то негативное ассоциируется. А викка — это уже религия. С культом, догмами, обрядами и ритуалами. Ее еще называют викканским шаманизмом.

— Черт возьми, как интересно! Как жаль, что, будучи живой, я этим совершенно не интересовалась! Это какие-то народные верования, да?

— Не совсем. Викканский шаманизм — это смесь колдовства и шаманизма, надеюсь, ты улавливаешь разницу между этими двумя понятиями.

— Слабовато.

— Ну ладно. Так вот, викканский шаманизм был создан верховной жрицей ведьм Селеной Фокс. Было это около горы Хореб, в штате Висконсин. Я там была как-то, ездила поклониться первоисточникам. Ритуалы викканского шаманизма отличаются от простого колдовства тем, что обязательно совершаются на открытом воздухе, чтобы помочь человеку или ведьме связаться с верховным божеством через посредство природы. Ведь природа — мать всем нам. Это единый живой организм. Церемонии викканок немного напоминают ритуалы африканских племен и американских индейцев. Например, удары барабанов, танцы с трещотками и колокольчиками. Сама понимаешь, что танец — штука особая. Танец запросто может ввести в транс. Чего, собственно, викканки и добиваются. В состоянии транса они ворожат, пророчествуют и так далее. Нам же, природным ведьмам, приходится всегда сохранять ясность ума. Мы другие…

— А где исполняются эти танцы?

— Внутри магического круга, разумеется. Он олицетворяет колесо жизни с временами года и жизненными циклами: возрождение и смерть, весна и зима. Викканки празднуют традиционные Восемь шабашей, танцуют вокруг майского дерева в канун Белтейна…

— Это первое мая?

— Да. Так что наш праздник весны и труда на самом деле натуральный шабаш Белтейн.

— Вот где правда открывается! А чем еще занимаются викканки помимо плясок?

— Ну, допустим, целительством. Этим занимаются не все ведьмы, только очень одаренные.

— А вы, Юлия? Вы — одаренная ведьма?

— Ха, как сказать. Но целительством я не увлекаюсь. Тут нужны знания по терапии, психологии, опыт прошлых жизней и прочая фигня, вроде трав и кристаллов. Но мы отвлеклись от главного, а именно — твоего восставления.

— А вы в самом деле сможете меня восставить?

— Да. Этого хотят твои родители. А сама ты этого хочешь?

— Ну хочу… Наверное. Я слишком рано умерла! Я ничего хорошего в жизни не видела! Ничего не успела сделать! А ведь я поначалу мечтала весь мир перевернуть! Такие были наполеоновские планы!

— Что ж, тогда посмертное существование — это твой шанс. Такая красивая девушка не должна просто так умереть и ничего после себя не оставить.

— А разве я красивая?

— Изначально — да. Но увлечение наркотиками сильно тебя изуродовало. Не волнуйся, в посмертную жизнь ты войдешь такой, какой захочешь.

— То есть я могу изменить внешность?

— Не изменить, а улучшить. И не ты это сможешь, а я. Но довольно разговоров. С каждой минутой биологическая смерть берет свое и клетки твоего мозга растворяются в пустоте. Твоя душа в ближайшие часы может заниматься, чем хочет, я же буду работать над телом, и прошу меня не отвлекать.

Юля открыла дверцы одного из встроенных стальных шкафов и достала оттуда ярко-красный халат и такую же шапочку. Облачилась в халат, заправила волосы под шапочку и стала похожа на врача.

— Не понимаю, — сказала в пространство Юля. — Почему медицинские халаты не делают красными. Это же так удобно. Не видно крови.

Затем она натянула перчатки и открыла другой шкаф. Выдвинула никелированный поддон со сверкающими хирургическими инструментами и взяла из их множества пилу для трепанации черепа.

— Не люблю это занятие, — пробормотала Юля. — А что делать?

Она что, будет вскрывать мою черепную коробку?

Похоже, так оно и было.

Сначала Юля специальной бритвой выбрила мою голову наголо. Затем каким-то непонятным, но по виду очень острым ножом сняла скальп. Поскольку тело было уже мертво, крови почти не натекло. Наконец завизжала пила и запахло жженой костью — Юля пилила черепную коробку. Закончив, она аккуратно сдвинула макушку. Обнажился мой мозг, не такой уж и шикарный, как я предполагала. Меня взяла жуть. Хорошо, что со мной это проделывают уже тогда, когда я умерла! Мое "я" сжалось до микроскопических размеров и испуганно притулилось в уголке прозекторской — так я назвала Юлину лабораторию.

Между тем Юля взяла скальпель и погрузила его прямо в центр моего многострадального мозга. Что-то оборвалось у меня в душе. Видимо, Юля близко подобралась к центру соединения моей души и тела. Неожиданно она принялась напевать, я разобрала слова песни. Песня была печальная:

Шел в дыму и пламени сорок первый год.
У деревни Крюково погибает взвод.
Все патроны кончились, больше нет гранат.
Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

— Юля, почему вы поете такую грустную песню? — жалобно спросила моя заблудшая душа.

— А, не волнуйся. Я эту песню всегда пою, когда дела идут нормально.

— Значит, с моим восставлением нет проблем?

— Практически нет. Но посмотрим, что будет дальше…

Ведьма вынула скальпель. Из проделанного отверстия вытекла струйка крови. Юля подобрала ее ватным тампоном.

— Пора, — сказала она себе.

Из черного буфета она достала склянку с какой-то темной жидкостью. Вставила в нее стеклянную тоненькую соломинку и по этой соломинке перелила несколько капель жидкости в отверстие моего мозга. Моя душа опять вздрогнула, и на мгновение мне показалось, что я немедленно соединюсь со своим телом. Но это было только мое разыгравшееся воображение.

Юля надвинула на место черепную коробку, скальп и быстро, профессионально зашила место разреза. Затем промазала швы какой-то коричневой едко пахнущей мазью. И швы стали срастаться прямо на глазах. Но все равно мое тело представляло собой ужасающее зрелище. Однако это было еще не все.

Она скальпелем рассекла мне грудь, а потом специальными хирургическими ножницами вскрыла и грудную клетку. И ее взору предстало мое сердце — мертвое и жалкое в своей мертвости.

Ведьма вынула сердце из грудной клетки и положила его в сосуд с формальдегидом. А на освободившееся место вложила небольшой шар из прозрачного стекла. В шаре булькала и кипела, переливаясь, какая-то разноцветная жидкость.

— Это заменит тебе сердце. А то, что в мозге, заменит тебе кровь, — тихо сказала Юля.

Она соединила ребра при помощи какой-то золотистой нити, зашила грудную клетку, снова смазала швы, и они начали быстро зарастать.

Теперь я лежала голая, заштопанная, как тряпичная кукла, жалкая до слез.

— Дело за живой водой, — улыбнулась Юля. — Лизина душа, ты, наверное, волнуешься? Не волнуйся, в тело ты не вернешься. Но ты всегда будешь рядом с ним, чтобы обеспечивать ему память. Это очень важно.

А я-то думала, что после восставления тела передо мною откроется вновь черный тоннель. И посланник тьмы по имени Имхореп протянет ко мне свои длани. Слава богу, это не так!

Юля опять повернулась к черному буфету и открыла стеклянную дверцу. Но ничего достать не успела. Потому что из-за задней стенки шкафа внезапно вышел некто и приставил ей острие рапиры к горлу.

— Как ты прошел сюда? — прохрипела Юля, я же тем временем осматривала новый персонаж, появившийся на сцене.

Он был одет по моде восемнадцатого века: бирюзовый камзол с малахитовыми разводами и накладными карманами, лосины, ботфорты, манжеты, украшенные роскошными кружевами… Лицо у него было изумительной красоты и… злобы.

— Неважно, как я прошел, — процедил он сквозь острые, словно заточенные напильником зубы. — Важно, что я уже опередил тебя, проклятая ведьма. Этот кадавр не восстанет.

— Этот кадавр восстанет, — уверенно и спокойно сказала Юля, словно и не было острия рапиры, царапающего кожу ее горла.

— Тебе так нужны эти останки? — насмешливо поинтересовался Малахитовый. — Что, ради них ты даже пожертвуешь собственной жизнью?

— Ее родители дорожат ею и хотят, чтобы она была восставлена. У меня нет причин отказывать им.

— Забудь про это. Мне нужен ее труп. Именно труп. Душу можешь оставить себе.

— Я знаю, что ты принадлежишь к секте Пожирателей трупов, но этот труп вам не достанется. Тут замешан мой личный интерес.

— Какой же?

— Я не люблю сект.

— Тогда сразимся?

— Сразимся.

У Юли в руках материализовалась шпага с роскошно украшенной гардой.

— Бой, — буднично скомандовал Малахитовый и попытался пронзить Юле шею.

Ничего не вышло. Юля поставила блок. И сама перешла в наступление.

Противники выскочили на середину комнаты и принялись виртуозно фехтовать, едва не задевая стол с моим телом.

Клинки словно чертили в воздухе магические знаки. В помещении запахло озоном и нагретым металлом. Я, конечно, болела за ведьму, но какой толк был от моей души?

Юля сделала ложный выпад, Малахитовый повелся и тут же заработал укол в плечо. Его плоть зашипела, будто ее коснулась кислота.

— Ты заплатишь за это! — крикнул он Юле.

— Посмотрим, — спокойно ответила та и отразила новый выпад Малахитового.

Похоже, тот выдыхался. Его рапира чертила в воздухе бессмысленные знаки.

— Тебе все равно не выстоять против того, что скоро начнется, — прохрипел он. — И все из-за этой девчонки. Отдай ее мне.

— Не отдам.

— Тогда попрощайся с собственной жизнью!

Как он мог так извернуться?

Рапира глубоко вонзилась Юле в живот. Ведьма захрипела.

— Поздно просить о милости, — засмеялся Малахитовый, вытаскивая рапиру. С рапиры капала черная кровь. Соприкасаясь с полом, она дымилась. — Что, кишочки болят?

— Калем, — медленно и раздельно выговорила Юля. — Утхор. Асет. Заклинаю тебя Святилищем Круга — изыди!

С последним словом вокруг Малахитового взметнулось ярко-голубое пламя. Он завыл.

— Ты же ничего этим не добьешь… — выкрикнул он и исчез, обугливаясь.

Скоро о его присутствии напоминал лишь дым. Кашляя и задыхаясь, Юля подошла к моему телу.

— Это даже удачно, что у меня течет кровь, — пробормотала она.

Ведьма подставила под струйку крови сложенную лодочкой ладонь. Когда ладонь наполнилась, она открыла рот моего тела и влила кровь туда. Все, до последней капли.

— Это лучше, чем живая вода, — прошептала Юля, зажимая свою рану.

А мою душу охватило пламя. И я почувствовала, как в моем теле ожило новое сердце, как новая кровь побежала по венам, новые мысли наполнили сознание. Да, я была мертва. Но в то же время я мыслила и существовала!

Мое восставленное тело переполняли силы. Словно тысячу жизней прожила я в один этот миг. Я восстала! Я чувствовала, как волшба кружится вокруг меня вихрями и наполняет меня энергией.

Я в одну секунду спрыгнула со стола и склонилась над Юлей. Та сидела у стены и тяжело дышала. Между пальцев, которыми она зажимала рану, сочилась черная кровь. Юлино лицо заливала мертвенная бледность.

— Юля, чем я могу тебе помочь? — Мой собственный мертвый голос показался мне даже приятным. — Вызвать "скорую"?

— Нет, — хрипло ответила Юля. — "Скорая" тут не поможет. Открой буфет.

Я прикоснулась к дверцам этой мебельной громадины, но они в ответ опалили меня пламенем.

— Ах, черт, я совсем забыла, что они на защите, — пробормотала Юля и сказала: — Именем моим повелеваю — отверзнитесь!

Дверцы буфета распахнулись.

— Видишь железную банку с наклейкой "Том и Джерри"? — инструктировала меня Юля. — Достань ее и неси сюда.

Я достала и принесла. Юля отняла пальцы от раны. Выглядела рана ужасно.

— Это заговоренный клинок, — прошептала Юля. — Другими Пожиратели трупов не пользуются. От такого начинают расползаться кожа и ткани. Открой банку, пожалуйста.

Я открыла. Банка была полна остро пахнущего серого порошка.

— Это пепел висельников, — сочла нужным пояснить Юля. — Лучше всего останавливает кровь. Сыпь на рану.

Я посыпала. Кровь действительно перестала течь, а края раны начали стягиваться.

— Хорошо, — кивнула Юля. — Теперь поставь банку на место и возьми мензурку с наклейкой "Кошачья урина".

Я повиновалась.

— Урина — это моча? — на всякий случай поинтересовалась я.

— Не береди душу, — слабо усмехнулась Юля. — Пакость, конечно, но при определенных заговорах ей просто цены нет. Смочи какую-нибудь тряпку. Да вот хоть мой носовой платок.

Я смочила уриной Юлин платок и стала, как она учила, протирать рану круговыми движениями, повторяя при этом: "Огонь-вода, исцелите меня, кровь-руда, остановись, в тело вернись, зло-беда, ступайте прочь!" После того как я проделала это трижды по три раза, Юлина рана затянулась, словно ее никогда и не было.

— Уже хорошо, — весело сказала Юля. — Рана зажила, и за то тебе спасибо. Но надо еще восстановить силы. Там в буфете бутылка с наклейкой "Цимлянское шампанское". Давай-ка ее сюда.

Я протянула шампанское, некстати вспомнив, что при жизни, особенно с метамфетамином, любила злоупотребить этим славным напитком.

Юля профессионально вскрыла бутылку и надолго к ней присосалась. На ее щеки вернулся румянец, руки перестали дрожать. Наконец она отбросила пустую бутылку и встала.

— Все, — сказала она. — Я в норме. Кстати, знаешь, как зовут того, кто хотел покуситься на тебя?

— Как?

— Овидий.

— Серьезно? Надеюсь, не тот самый.

— Не тот, конечно. Но тоже очень стар. Ему лет четыреста.

— Кто он?

— Воплощенный демон. Не слыхала о таких?

— Нет.

— Ему подобные есть в этом лучшем из миров. Возникают от связи демона с человеком. Он один из адептов секты Пожирателей трупов.

— Что это за секта? Впервые о такой слышу.

— А, секта как секта. Дрянь. Доктрина — поклонение женскому началу Тьмы.

— Адепты секты действительно пожирают трупы?

— Да. Во всяком случае, точно знаю, что они пожирают отдельные части трупов, например сердце и печень. По их учению, это придает им силу, которой обладал покойник. Примитивно, как поросячий визг. Этот Овидий — мерзавец каких мало. Так что в своем теперешнем существовании ходи с оглядкой. Он так просто от тебя не отвяжется.

— А ты? — Я незаметно перешла с "вы" на "ты", и Юлю это не обидело. — Ты получила рану…

— А, все нормально, — отмахнулась Юля. — Со мной он больше не будет связываться, потому что понял: я знаю Слово.

— Какое?

— Заветное-заповедное. Которое его уничтожает хотя бы на время. Жаль, что ты не ведьма. Впрочем, это еще можно исправить. А Овидий и его секта — твои первые враги, милая. Повторяю, ходи с оглядкой. Они будут охотиться за тобой. Но ты не унывай. У тебя теперь есть способности, которые помогут справиться даже с Овидием, будь он не к ночи помянут.

— И что же это за способности?

— Ты что, никогда не общалась с умертвиями? Ничего, теперь познакомишься. Во-первых, конечно, тебе дана огромная физическая сила. Руку там или ногу кому оторвать сможешь играючи.

Я хихикнула. Неплохое свойство! В смысле не хихикать, а руки-ноги отрывать. Я, конечно, существо мирное, но чем черт не шутит…

— Потом… Ты можешь проходить сквозь стены. Не разрушая их при этом, конечно. Можешь понимать язык птиц и зверей. Слышать мысли других умертвий. А если поднапряжешься, то и мысли живых.

— И это все потому, что я — мертвец?

— Да. Хочешь посмотреть на себя?

Юля подвела меня к зеркальной двери одного из встроенных шкафов.

Я с некоторым страхом взглянула на свое отражение.

И…

Увидела вполне симпатичную, стройную обнаженную девушку без всяких швов в области черепа и грудины. И еще. На голове у меня росли волосы! Пока что они топорщились как у ежика, но чувствовалось, что это только начало.

— Насчет твоих волос, — откашлялась Юля. — Я запустила специальную программку, они будут расти до тех пор, пока ты не скажешь: "Волосы, достаточно!" Не забудешь?

— Постараюсь. А почему зрачки у меня теперь вертикальные?

— Так и положено. Это отличительный знак всех умертвий. Кстати, ты еще и тени не отбрасываешь.

— Но тени не отбрасывают вампиры…

— И еще вы. Ладно, разговоры разговорами, а надо подобрать тебе какую-нибудь одежду. Не пойдешь же ты домой голой. И кстати, мне тоже нужно переодеться. Этот черт Овидий порвал мою лучшую рубашку!

— Юля, а разве я пойду домой?

— А куда же? — удивилась Юля.

— К родителям?

— Ну ты же с ними жила… Нет, я могу тебе предложить первое время пожить у меня, чтобы адаптироваться, но, по-моему, адаптация тебе не нужна.

— А как мои родители воспримут, что я теперь мертва?

— Ты забыла. Они это уже восприняли. Теперь они воспримут и то, что ты существуешь.

— Спасибо тебе, Юля.

— Не благодари. Идем-ка займемся любимым бабьим делом.

— Каким это?

— В тряпках рыться.

Мы вышли из операционной и оказались в давешнем коридоре. Юля подвела меня к одной из дверей:

— Это моя гардеробная.

Дверь открылась. Внутри комнаты зажегся свет. Я увидела крепящиеся к крашеным стенам металлические палки, на которых медленно раскачивались вешалки с самой разнообразной одеждой.

— Выбирай, — широким жестом предложила Юля.

В конце концов мы остановились на прямой черной юбке в пол, пепельного цвета блузке с черными кружевами, широком поясе, телесного цвета колготках и туфлях — лодочках на небольшом каблучке. Еще, конечно, было белье — скромное, но дорогое. От Виктории Саммер. Не знаете такую марку? Ничего, скоро узнаете. Это наш дизайнер. От нее без ума в Европе, а в России еще не распробовали, все кидаются на тряпки от Армани и Валентине.

— Выглядишь отлично, даже косметика не нужна. Кстати, волосы уже доросли до плеч.

— Пусть еще подрастут, — махнула рукой я, всегда мечтавшая о длинных волосах.

— Ну что ж, — сказала Юля, когда мы вышли из гардеробной, — осталось мне что-нибудь найти.

Она погремела вешалками и выбрала красивую рубашку поло. Когда она снимала с себя старую, рваную, в засохшей крови, то повернулась ко мне спиной. И я увидела шрамы, пересекающие спину этой прекрасной девушки-женщины.

— Юля! — ахнула я, не сдержавшись. — Кто тебя так?!

Она натянула рубашку и повернулась ко мне. Спросила удивленно:

— Ты о чем?

— Шрамы, — пробормотала я. — У тебя на спине шрамы. Ужасные. Откуда они? Кто тебя обидел? Я убью того, кто тебя обидел.

— А, ты об этом, — улыбнулась ведьма. — Это я сама себя обидела.

— То есть?

— Я занималась бичеванием. В смысле самобичеванием.

— Зачем?!

— Чтобы достигнуть религиозного просветления.

— Ничего не понимаю.

— А, тут и понимать нечего. Очень часто приходится идти на какое-то самопожертвование, чтобы связаться с почитаемым божеством. Молитвы просто бывает недостаточно.

— Прости, я лезу не в свое дело… Но какое божество ты почитаешь?

— Богиню Диану, разумеется. Богиню всех ведьм.

— А… а Творца ты почитаешь?

— В какой-то степени. Но Диана мне ближе. Ладно, сейчас не об этом. Нам нужно сделать кое-что очень важное.

— Что именно?

— Дать тебе имя.

— Но у меня уже есть одно.

— Это имя тебя живой. Оно не имеет никакого отношения к тебе мертвой. То твое имя выгравируют на могильной плите на кладбище. И со временем забудут.

— Постой! Какое кладбище! Какая могильная плита! Я ведь… вот.

— Я понимаю, что ты "вот". И другие это поймут. Но найдутся злые силы, которые захотят тебе навредить. Вот их и нужно обмануть фальшивой могилой.

— А, с пустым гробом, да?!

— Не совсем пустым. В нем будет кукла с вышитым у нее на груди именем. Твоим прошлым именем. Оно должно умереть.

— Понимаю.

— Тогда идем.

И мы вошли в еще одну комнату.

Вот она действительно напоминала обиталище ведьмы. Стены сплошь расписаны каббалистическими знаками, солярными символами и даже кельтскими рунами. В центре мраморного пола красовалась пентаграмма, выложенная пластинками оникса. В правом углу комнаты стоял круглый стол, накрытый тяжелой бархатной скатертью алого цвета и с длинной бахромой. На нем был водружен каббалистический семисвечник с горевшими свечами, образовывавшими Тетраграмматон — Тайное Имя Вседержителя. Кроме семисвечника на столе был еще магический кристалл. Но Юля даже не посмотрела в их сторону. Она направилась в левый угол, где стоял маленький треножник для воскурения благовоний. Тут она остановилась и указательным пальцем послала в треножник маленькую молнию. Сухие травы, которые лежали в нем, загорелись, а скорее, затлели. От треножника начал подниматься сладкий, немного дурманный дым.

— Дай мне свою руку, — сказала Юля.

Я дала.

Юля протянула мою руку над треножником и медленно, напевно заговорила:

— Летят три ворона из нова города. Летят-плачут, крови алчут. Не плаката бы вам, не алкати, черны вороны, а сказать имя новое рабе не божьей. Имя! Скажите имя!

В дыму действительно соткалось размытое очертание трех летящих воронов. И пришел шепот:

— Тийя…

И все пропало.

— Тийя, — повторила я, перекатывая новое имя, как горошину во рту. — Тийя.

— Красивое имя, — улыбнулась ведьма. — А теперь я вызову обычное такси, и мы поедем к тебе домой. На встречу с твоими родителями.

В такси Юля давала мне последние инструкции. Так, например, я узнала, что вода для меня разрушительна, и отныне ванны я буду принимать из талька. У умертвий есть своя баня, где они собираются и моются тальком… Еще можно чистить кожу обычной платяной щеткой, особенно если много наберется ороговевших чешуек. Можно использовать специальные кремы для умертвий, они продаются в любой аптеке города Щедрого (а именно в этом городе мы все и живем). И главное, что я должна запомнить: я ничем не хуже живых людей. И вот тут-то впервые меня и побеспокоила личинка, вылезшая из моей шеи.

— Успокойся, — велела мне Юля, пока я с ужасом разглядывала проклятую личинку. — Почаще приводи себя в порядок, и они меньше будут тебя тревожить. Личинки — это бич всех умертвий. И никто не придумал еще радикального способа борьбы с ними. Может, тебе удастся?

Мы подъехали к моему дому. В окнах горел свет. Родители ждали меня.

Мы поднялись в квартиру. Нас встретили в дверях.

— Доченька, — снова заплакала мама.

— Дочка, — прослезился и отец. — Вот какая ты теперь стала…

Мы все прошли в гостиную.

— Мама и папа, — торжественно сказала я, — отныне я даю вам клятву не употреблять никаких наркотиков и вести правильный образ жи… существования. Благодарите Юлю, это она восставила меня.

— Не благодарите, — отмахнулась Юля. — Это для меня честь. И, если честно, я провела во время восставления Тийи кое-какой опыт. Но похоже, мой опыт удался. И я надеюсь, что вы найдете общий язык.

Юлю приглашали остаться попить чаю, но она отказалась, сославшись на усталость, и ушла. И я оказалась с родителями один на один.

— Может, покушаешь чего, дочка? — спросила мама.

— Спасибо, но я питаюсь магией и неорганическими удобрениями, это не совсем подходит под определение "пища". Не волнуйтесь за меня.

— Ты так похорошела, — сказал отец, — И волосы у тебя такие длинные. Тебе идет.

— Ой! Я совсем про них забыла. Пожалуй, такой длины хватит. Волосы, достаточно!

И волосы перестали расти. Но все равно коса получилась до попы.

— Меня теперь зовут Тийя, — сказала я родителям.

— Как бы тебя ни звали, — вздохнула мне мама, — ты всегда будешь моей милой маленькой дочуркой.

— Ничего не имею против, — улыбнулась я.

Прошло некоторое время. Я вполне освоилась в своем новом существовании, и родители ко мне привыкли. Ко мне новой.

— Чем планируешь заняться, дочка? — как-то спросил меня отец.

Я как раз производила генеральную уборку в своей комнате, чего не делала уже давным-давно. Я аккуратно поставила на полку свои учебники по археологии и сказала папе:

— Думаю поступить снова в универ. На археологическое отделение истфака. И подрабатывать буду в каком-нибудь магазине. В супермаркетах вон вечно продавцы требуются.

Сказано — сделано. Я подала документы в университет, который находился в нашем областном центре — городе Холмце. На исторический факультет, отделение прикладной археологии. Вступительные экзамены сдала успешно и прошла по конкурсу, несмотря на то что проходной балл был достаточно высокий.

Учиться было интересно. Я особенно увлеклась курсом "Философия Земли", который вела у нас Елена Федоровна Варламова.

Елена Федоровна была эльфийкой. И выглядела как королева. В скромном платье и неброских туфельках она приходила на лекции, устраивалась за шатким преподавательским столиком и начинала с нами говорить. В процессе беседы ее одухотворенное лицо сияло такой красотой и благородством, что я даже завидовала: вот-де прекрасная раса! Елена Федоровна цитировала нам Веды и агни-йогу, а если мы теряли интерес к ее лекции и начинали шептаться, словно мантру, повторяла текст из Шримад-Бхагаватам: "Это знание не предназначено для низких и завистливых людей, агностиков, а также людей опустившихся и нечистоплотных. Оно не предназначено для лицемеров, для тех, кто гордится своими материальными богатствами и ставит себя выше всех живых существ. Его нельзя открывать людям алчным или слишком привязанным к семейной жизни, а также тем, кто не предан Господу, кто враждебно относится к преданным и к Верховной Личности Бога. Это знание для тех, кто никому не завидует, кто полностью очистился от материальной скверны и избавился от пустых привязанностей, дружелюбно относится ко всем живым существам и готов верой и правдой служить Господу". Заслышав это, самые отчаянные сорвиголовы утихали и проникались сознанием вины. Шум и шевеление прекращались, и мы благоговейно внимали тем словам, которые нам говорила прекрасная эльфийка.

Одна лекция мне запомнилась особенно.

Была весна, самая ранняя и непогожая. С неба сыпал мокрый снег, все таяло, вода была кругом, и мне приходилось прилагать огромные усилия для того, чтобы она не попала на меня (зонтика и дождевика мне явно не хватало). Среди нашего потока я была единственным умертвием, но, слава небесам, на это никто не обращал внимания. Все студенты были кто из Холмца, кто из Щедрого, поэтому спокойно относились к моей потусторонности.

Так вот о лекции. Елена Федоровна начала ее так:

— Дамы и господа, кто из вас знает, что произойдет двадцать третьего декабря две тысячи двенадцатого года?

— Конец света! — весело выкрикнул кто-то.

— Что ж, вы недалеки от истины, — улыбнулась эльфийка. — Жрецы майя утверждали в своих священных текстах, что именно двадцать третьего декабря две тысячи двенадцатого года на нашей планете произойдут глобальные катастрофы и перемены. Конечно, предсказаний о грядущем конце света было немало, поэтому мне понятен ваш скептицизм. Однако вокруг происходят такие события и катаклизмы, особенно с начала двадцать первого века, что скептикам и агностикам пора серьезно поразмышлять: а куда мы идем?

Возьмем самое близкое и простое — погоду. Ее уже нельзя назвать привычной. Но кроме погоды на нашу планету обрушиваются ужасные катаклизмы. Жуткие наводнения в Европе и Азии, опустошительные ураганы на Дальнем Востоке и обеих Америках, лесные пожары, разрушительные землетрясения и свирепое цунами… И происходит это все чаще. Подумайте, друзья: за последние три года число катастроф природного характера увеличилось более чем в два раза. Статистика говорит о том, что каждые пять дней в мире то там, то тут происходят геомагнитные возмущения и разгул стихий. Кажется, нет ни одного выпуска новостей, который бы не открывался, рассказом об очередной природной катастрофе.

Подняла руку Света Тамбовцева — отличница и гордость всего курса:

— Елена Федоровна, я слышала, что полюса Земли значительно смещаются каждые тринадцать тысяч лет, и это может вдруг стремительно произойти буквально за сутки. Что же происходит с планетой?

— Планета меняется, — просто сказала эльфийка. — Мы, расы более старые, чем человечество, очень хорошо это осознаем. Знаете ли вы о том, что эльфы ушли жить туда, где геомагнитные характеристики планеты еще близки к норме? Там могут существовать эльфы, но не выдержат люди. Это Крайний Север, места жестокого климата.

— А расскажите про эльфов! — попросил какой-то юноша с параллельного потока.

— Что же вам рассказать? — улыбнулась Елена Федоровна.

— Ну, например, есть ли у эльфов какие-нибудь пророчества и предсказания насчет будущего нашей планеты.

— Разумеется, есть, — кивнула эльфийка. — Да будет вам известно, что свои пророчества о будущем есть у каждой расы, живущей на Земле. У вампиров — самой старой расы — это "Книга князей". Она просчитывает существование вампиров вплоть до две тысячи пятидесятого года, а дальше говорит об апокалиптической войне между расой людей и вампиров. Оборотни хранят "Предание о переделке мира", в котором говорится о том, что наступят времена, когда миром будут править только существа их расы. Ну а эльфы… Мы все, проходя инициацию, знакомимся со священным текстом "Эльфийского кодекса". На нашем языке этот кодекс называется так — "Эль-милле осоват'ар".

— О чем же говорится в вашем кодексе? Или это секрет?

— Нет, это не секрет. Кодекс содержит в себе девятнадцать пророчеств, каждое из которых посвящено определенному этапу в истории Земли. Последнее, девятнадцатое повествует о том, что произойдет битва между всеми расами, но та раса, которая победит, будет уничтожена Вседержителем, и потому лучше проиграть.

— Как странно.

— Да. Мы, эльфы, вообще странные существа. А теперь продолжим лекцию. Наиболее древние подлинные документы, сохранившиеся на Земле, — это индийские Веды. В Ведах говорится о том, что наша планета в своем развитии проходит четыре циклически повторяющиеся эпохи, называемые югами, после чего случается глобальная катастрофа. Особенности этих циклов отражаются на существовании всего живого, что есть на планете, а также накладывают отпечаток и на развитие человеческой цивилизации. Первый из циклов — Сатья-юга, или Золотой век, длился один миллион семьсот двадцать восемь тысяч лет. Люди, жившие в тот период, обладали высокими моральными устоями, были глубоко нравственны, душевно и духовно прекрасны. При этом они были наделены сверхъестественными способностями, высоки ростом, физически сильны и очень красивы. И жили до ста тысяч лет.

— Вот это да!

— Но нам это не грозит. Вторая эпоха, Двапара-юга, длилась миллион двести девяносто шесть тысяч лет. В эту эру благочестие людей несколько уменьшилось, появились первые признаки деградации общества, и продолжительность жизни населения сократилась до десяти тысяч лет. В Трета-югу, длившуюся восемьсот шестьдесят четыре тысячи лет, нравственность и моральные устои пришли в еще больший упадок, но люди все еще были сильны и среди прочих рас Земли занимали ведущее место. Их жизнь длилась тысячу лет. Последняя же эпоха, Кали-юга, называется Железным веком. Этот период самый короткий — четыреста тридцать две тысячи лет, но зато самый мрачный из всех четырех. В эту эру люди живут максимум до ста лет и отличаются крайним злочестием и зломыслием. Наступает общая экономическая и духовная деградация. Мы с вами живем в Кали-югу. Хотя данная эра началась пять тысяч лет назад и еще не успела слишком далеко зайти в своем развитии, ее проявления видны уже сейчас. Это те самые природные и геофизические аномалии, о которых я говорила в начале лекции.

— Что же будет тогда, когда Кали-юга закончится?

— Произойдут глобальные катаклизмы со сменой полюсов и изменением географии материков. Земля будто меняет "кожу", после чего новый цикл ее развития повторится с самого начала… На смену же людям придет новая раса — так называемые гомункулы.

— Скажите, Елена Федоровна, а считаете ли вы, что наша планета — живой организм?

— Это безусловно так. Земля — разумное живое существо. Таковой ее рассматривали Вернадский, Чижевский, Шипунов и другие крупные ученые. Да, она непохожа на нас и живет совсем иначе, но, полагаю, люди все-таки не настолько заносчивы, чтобы считать себя совершеннейшим видом из всех разумных существ во Вселенной. Вся Вселенная — это гигантский живой организм, и Земля — лишь микроскопическая его часть. Правильнее было бы говорить, что не жизнь рождается на планете, а планета, достигнув определенного этапа в своем развитии, зарождает более мелкие формы жизни, в том числе и разумной.

— Интересная концепция.

— Да, но ничего нового в ней нет. Последователи демиургических религий и пантеисты давно открыли для себя эту истину. Прислушайтесь к ее звучанию и вы…

Лекция заканчивалась, но мы не торопились расходиться, задавали эльфийке вопросы, волновались за будущее планеты.

Однажды я подошла к Елене Федоровне и спросила:

— Профессор, как с точки зрения того, что Земля — живой организм, можно относиться ко мне?

Елена Федоровна усмехнулась:

— Тийя, вы слишком близко все принимаете к сердцу.

— У меня нет сердца.

— Ошибаетесь.

— Профессор, я своими глазами видела, как мое сердце вынули из груди и поместили в банку с формальдегидом. Вместо сердца у меня кристалл.

— И тем не менее сердце у вас есть. Видите ли, Тийя, ваше плотское тело мертво, но ваш дух жив. И именно сердце вашего духа оживотворяет весь ваш организм. Понимаете?

— Смутно.

— Ничего, со временем вы это поймете.

…И действительно, со временем я многое поняла. Учеба и универе не прошла для меня даром. После получения диплома мне предложили аспирантуру, и я с радостью согласилась. Сдала кандидатский минимум. По философии на "отлично", философия с некоторых пор стала моей сильной стороной. Выбрала научного руководителя. Конечно же Елену Федоровну. Она предложила мне тему — "Священная гора Кайлас", и я стала эту тему разрабатывать.

За годы моего студенчества мы крепко сдружились с Юлей Ветровой. Я никогда не забывала того, что она для меня сделала, а ей было наплевать, что я умертвие и у меня из рукавов периодически выползают личинки.

Но сейчас не об этом. Сейчас я хочу немного рассказать вам о городе, в котором жила и в котором теперь посмертно существую.

Наш город называется Щедрый. Кто ему дал такое название — неизвестно, но название прижилось. Городу нашему восемьсот лет, а кое-кто утверждает, что даже тысяча. Дескать, раньше на его месте стоял другой, и жили в нем маги и ведьмы, а также существа, о которых очень любят писать специалисты в области фэнтези. Было на месте Желтого мыса (это район в нашем городе такой) капище свирепого бога Кудрилы, ему приносили человеческие жертвы и устраивали при этом всяческие непотребства. А теперь… А теперь на месте древнего капища собирается по воскресеньям клуб сатанистов "Алистер", и после них приходится устраивать местным жителям субботники, выгребая из-под кустов остатки черных свечей и бутылки из-под водки. Что же касается ведьм и магов, то они до сих пор вольготно себя чувствуют в нашем городе, практикуют, составляют тайные и явные общества, организуют фестивали магии, шабаши и вообще живут полноценной жизнью. Это значит, что они не только ворожат. Они влюбляются, ревнуют, разводятся, выходят замуж и женятся, воспитывают детей, толкутся в магазинах, торгуются с приезжими абхазцами на рынках за каждый рубль, плачут, смеются и даже умирают. Словом, ведут себя как обычные люди.

Но конечно, в таком городе, как Щедрый, привечают и нелюдей. Это вообще единственное место, где они могут жить мирно и относительно спокойно. Вампиры, конечно, держатся особняком, они любят подчеркивать свой природный аристократизм. Что, впрочем, не мешает им питаться донорской кровью. У нас все жители-люди хотя бы раз в месяц приходят на станцию переливания крови — так сказать, отдать свой долг вампирам. Но зато благодарность вампиров поистине не имеет границ. Во-первых, они никого не кусают. Во-вторых, работают на самых вредных и опасных производствах нашего Щедровского автоагрегатного завода, там, куда людям вход закрыт. И, в-третьих, стараются поддерживать на уровне культурную жизнь в нашем городе: организуют поэтические вечера, вернисажи, концерты. У них это здорово получается. Вампиров уважают. И ценят.

А вот кого от души любят люди нашего города, так это оборотней. Побаиваются, правда, немножко, но любят. Оборотней у нас много. Есть вервольфы, ликантропы, урсолюды, птицелюды, даже оборотни-насекомые (с ними надо быть предельно осторожными, чтобы ненароком не прихлопнуть). Оборотни очень общительны и тоже стараются принести пользу городу, ну и своему карману, конечно. Они хорошие бизнесмены и дельцы, особенно среди них в этом отличаются урсолюды, оборотни-медведи. Они, как правило, держат фермы, пасеки, огороды и торгуют всем этим по приемлемой цене. Одна семья урсолюдов даже завела собственный колхоз. Так там такие зернобобовые культуры, я вам скажу! Никакой Канаде не угнаться.

Вервольфы и ликантропы не очень любят сельское хозяйство. Зато руки у них (в человеческом обличье, разумеется) просто золотые. Поэтому большинство вервольфов работают на нашем часовом заводе "Полет". А кто хочет чего попроще, идут в ЖКХ. Сантехники из ликантропов просто классные! Им нет сравнения ни с кем.

Есть в нашем городе и дракон. Пока один. Его зовут Чжуань-сюй, он эмигрант из Китая. Очень милый дядечка. Держит чайный дом под названием "Одинокий дракон".

Возлюбленная у него — человек, правда, ведьма. Живут прекрасно.

Ну вот, а теперь мы подошли к еще одной части населения нашего города. Это умертвил. Не мертвецы, подчеркиваю, мертвецы в могилах спят, а умертвия. Это граждане, по договоренности восставленные после смерти. Это могут быть люди самого разного рода. Например, писатели, считающие, что еще не должны умереть для современников. Или мастеровой люд, владеющий секретами особого ремесла. Умертвий у нас не очень много. Просто посмертное существование сопряжено с рядом ограничений (ну вот, например, воду нельзя), да и путаницы много. Видите ли, родственники в силу естества постепенно начинают забывать, что их близкий еще существует, и говорят о нем как об ушедшем. А это обижает. Поэтому умертвия все немного обидчивы и подозрительны. Даже я. Вам, кстати, нравится, как я пишу? Стиль изложения не напрягает? А то мало ли. Прочтете мою рукопись и будете критиковать. А я не вынесу критики и вся изойду на личинки.

Так вот. С Юлей Ветровой мы очень подружились, и она одобряла то, что я снова учусь. Учиться мне было легко. У умертвий обостряются все способности, поэтому я запросто заучивала целые конспекты и учебники и на курсе была первой…

Я стала не только аспиранткой, но и младшим научным сотрудником в нашем Щедровском музее древней истории.

Наш музей в своем роде уникален. Не потому, что здесь можно найти ступу Бабы-яги (кстати, можно), главное — здесь любовно и бережно относятся ко всем артефактам. И продолжают работу по их поиску.

В понедельник, когда музей для посетителей не работал, я наводила порядок в кляссерах с редкими марками (был у нас раздел волшебной филателии). И тут ко мне подошел ассистент Дима Санников и спросил:

— Тийя, что ты делаешь сегодня вечером?

Я знаю, что нравлюсь Диме, даже несмотря на личинки.

— А что ты хочешь мне предложить? — спросила я, оторвавшись от кляссеров.

— Давай сходим в ваше кафе.

— Но ты же там ничего не ешь, — проницательно заметила я.

— Зато ешь ты. Тебе же понравились эклеры с пеплом!

— Понравились. Но на нас там пялятся другие умертвия. Ты же знаешь неписаный закон: умертвия должны держаться своих и не переходить дорогу людям.

— Но что же делать, если… — горячо зашептал Дима.

Если я захочу приглядеться, я даже увижу его душу. Она у него пылкая, светлая и наивная. И он не понимает, что не целуюсь я с ним только потому, что боюсь, что во время поцелуя из моего рта в его переползет личинка. Такого даже самая светлая душа не выдержит. А я хочу еще долго проработать в музее. И чтобы Дима, встречая меня, не испытывал рвотных позывов.

— Знаешь что, Дима, давай лучше не в кафе. Давай просто погуляем.

— Ну давай. А куда пойдем?

— В Водопьяновский парк, — быстро ответила я.

— Но там собираются кришнаиты…

— Мы не будем им мешать. Я хочу показать тебе кое-что.

— Да? Тогда ладно. Заметано.

После работы я еще успела заскочить в магазин мадам Жервезы. Она покупает у меня самодельные амулеты от плохого сна. Говорит, они хорошо расходятся. Неужели жители нашего города не могут спокойно спать?

На троллейбусе я доехала до дома. Кондуктором, кстати, работал умертвие, все его звали Седая Голова. Он был очень мирный, и не подумаешь, что при жизни он грабил банкоматы.

Дома меня встретила мама.

— Тийя, тебе письмо, — сказала она, протягивая мне конверт из плотной сероватой бумаги.

Я удивилась. До сих пор письма я получала исключительно по электронной почте.

— От кого бы это?

Обратного адреса не было.

— Я волнуюсь за тебя, Тийя, — неожиданно сказала мама. — Будь осторожна, ладно?

— Мамочка, да ничего со мной не случится, — улыбнулась я, снимая с уголка губ очередную сволочь-личинку. — И потом, я же очень сильная. Так что пусть поостерегутся те, кто вздумает связаться со мной или с моей семьей.

— Ладно. Вскрывай конверт, посмотрим, что за письмо.

— Ой, мам, мне сейчас некогда. Я с Димой иду в Водопьяновский парк гулять. Хочу перед этим переодеться, а то эта одежда слишком официальная, для работы.

Мама вздохнула, а потом сказала:

— Дима хороший мальчик, мне нравится. Но он человек.

— Мама, я знаю, что он человек.

— Просто его родители не позволят ему жениться на тебе.

— О, так далеко я и не заглядываю. Мама, я не собираюсь ни за кого замуж. Я не для этого была восставлена.

— Много ты понимаешь.

— Ладно, мама, извини, я убегаю переодеваться.

Я ушла в свою комнату, держа письмо в руках. Если честно, мне было любопытно, от кого же оно, но я решила потомить себя ожиданием. Есть у меня в характере такая черта — томить себя ожиданием. Хорошо, что я не томлю ожиданием других!

Поэтому я сунула конверт под салфетку на моем трюмо и принялась переодеваться. Для прогулки в Водопьяновский парк я выбрала черные джинсы и свободную рубашку в клетку. На шею повесила бусы из чешского стекла, на руку — такой же браслетик. Заметила, что на тыльной стороне ладони шелушится кожа и немедленно намазала пораженное место специальным кремом для умертвий. Если шелушение не предотвратить в зародыше, оно может поразить все тело. И тогда будешь выглядеть непрезентабельно. Очень. А я боялась этого больше всего — выглядеть непрезентабельно.

Подкрасив губы и ресницы, я отправилась в парк. Он, кстати, располагался недалеко от моего дома.

Парк был красив и ухожен. У нас вообще много парков, скверов, фонтанов. И все это не запущено, не загажено. Потому что за состоянием всего следят умертвия-милиционеры, зомби-уборщики, вервольфы-ремонтники. Ни у кого не возникает желания с ними связываться. Разве что только у сатанистов из клуба "Алистер". Но они придурки, что с них возьмешь!

Дима ждал меня у входа в парк, держа в руке оранжерейную розу. Роза была изумительного пурпурного цвета. Я даже немножко загордилась оттого, что эта роза предназначается мне.

— Привет, — улыбнулся Дима и протянул мне цветок.

— Привет. Спасибо. Какая роскошь!

— Да ладно тебе. Ну что, идем?

— Идем.

— Я сразу хочу показать тебе то место. Пока не стемнело.

— Да сейчас вроде поздно темнеет.

— Знаешь, в том месте всегда почему-то темнеет рано. Ты это заметишь сам.

Мы сначала шли по главной аллее, а потом я взяла Диму за руку, и мы углубились в лабиринт разных тропок и тропочек, направившись в самую глухую и малопосещаемую часть парка. Впрочем, вовсю светило солнце и было не страшно.

Мы прошли еще немного и очутились на небольшой, прямо крошечной полянке. В ее центре росла солидных размеров сосна.

— Пришли, — сказала я. Приблизилась к сосне, опустилась у ее корней на колени и позвала Диму: — Иди сюда.

Он подошел. Присел рядом. И вдруг резко побледнел.

— Тебе плохо? — спросила я испуганно.

— Что-то голова закружилась, — пробормотал он. — А, ерунда. Давай показывай, что ты откопала.

Я достала из своей хозяйственной сумки маленькую садовую лопаточку и принялась отгребать усыпанную хвоей землю. Через несколько минут солнце зашло за тучу, и у сосны стало очень сумрачно.

Поэтому сияние того, что я откопала, показалось особенно ярким.

А Димино лицо в этом сиянии — особенно бледным.

— Что это? — прошептал он.

— Я сама не знаю, — в тон ему прошептала я. — Я как-то гуляла здесь поздно вечером, смотрю — светится. Я стала откапывать, но такое впечатление, что чем больше копаешь, тем больше оно уходит под землю. На что похоже?

В Диме проснулся профессионал. Все-таки он был археологом.

— Это похоже на край саркофага. Или склепа.

— Значит, ты тоже это заметил.

Забытая оранжерейная роза лежала на ковре из сухих сосновых иголок, а мы с Димой горячо обсуждали находку. Дима тоже попробовал ее по откапывать, но скоро понял, что ничего не добился этим. Светящееся нечто словно уходило от нас.

— Что будем делать? — спросила я Диму.

— Ты еще никому про это не говорила?

— Нет. Вот только тебе сказала.

— Знаешь, по-моему, об этом надо поставить в известность ученый совет музея. Это явно какой-то артефакт.

— А если не артефакт? Опозоримся только.

— Нет, это наверняка сенсация в оккультном мире! Вот поверь мне!

— Димка, почему ты такой бледный?

— Голова кружится все сильнее, — простонал Дима и вдруг потерял сознание.

Неужели это Нечто на него так подействовало?

Я взяла Диму на руки (если помните, став умертвием, я резко прибавила в физической силе) и отнесла подальше от свечения. Он тут же открыл глаза.

— Что это? Ты меня несёшь?

— Ч-ш-ш, успокойся. Тебе стало плохо, вот и все.

— Мне уже легче.

— Сможешь идти своими ногами?

— Смогу.

— Ну ладно.

Я отпустила Диму. Он, покачиваясь, ухватился за ствол молоденького клена.

— Тийя, это что-то нехорошее.

— Ну как в романе: герои отрыли артефакт, а он оказался таким, что лучше бы и не отрывали. Да?

— Плевать на романы. Лучше присыпь его снова, и пойдем отсюда.

Я присыпала светящееся Нечто иголками, и мы действительно ушли. Но моя душа не унималась.

А тут еще мне приснился сон…

Будто иду я по Водопьяновскому парку глухой ночью. И встречают меня сатанисты из клуба "Алистер". И говорят:

— Мы тебя в жертву принесем. Нам как раз жертва требуется.

Я, естественно, рассмеялась, потому что, во-первых, убить меня невозможно, а во-вторых, я сама кого хочешь в жертву принесу, если приспичит. Сатанисты окружили меня, и тут я вижу в их руках бутылки с водой.

— Мы не шутим, — говорят сатанисты.

— Я тоже не шучу. — И встаю в боевую стойку.

Но что значит моя боевая стойка, если меня начнут поливать водой?! Вода для меня все равно что для человека кислота.

— Пойдешь с нами, иначе зальем, — говорят сатанисты.

— Хорошо, только уберите воду, — слегка дрожа, отвечаю я.

Они крепко взяли меня за руки и повели в глубь Водопьяновского парка. Вдруг деревья расступаются, и я вижу небольшую делянку. Посреди нее стоит грубый камень, вокруг которого полыхает костер. Но я почему-то догадываюсь, что камень этот холоден как лед и никакое пламя ему не угроза.

— Это алтарь, — говорит предводитель сатанистов. — Ведите ее сюда.

Меня доводят до границы пламени. А она, эта граница, все разрастается, огонь уже лижет носки моих туфель. Но жара от него я не чувствую и понимаю, что оно такое же холодное и страшное, как и камень-алтарь.

— Ступай, — велит мне предводитель. — И ложись на алтарь.

Я хочу возмутиться, воспротивиться, но во сне это почему-то не получается. Я прохожу через пламя, оно на миг окутывает меня, словно прохладный шелк, и уже собираюсь лечь на камень, как вдруг слышу приказ:

— Стой! Тийя, не смей!

Я поворачиваюсь спиной к камню и смотрю сквозь пламя. И вижу громадного всадника на не менее громадном коне. За спиной его развевается алый плащ с подбоем белым мехом, в руке сверкает мощный меч. Этим мечом он так устрашает сатанистов, что они разбегаются, как тараканы от дихлофоса. Конь одним скачком оказывается у камня и встает на дыбы. Его передние копыта опасно нависают над моей головой. Я зажмуриваюсь, а когда разожмуриваюсь, вижу, что конь стоит ко мне боком (какая богатая у него попона!), а всадник, слегка наклонившись, протягивает мне руку:

— Едем, Тийя!

Я принимаю его руку, и меня внезапно обжигает плотское желание. Желание такое, какого я не испытывала уже неизвестно сколько лет.

— Едем, — шепчу я, дрожа, как первоклассница, застигнутая за курением в туалете.

Всадник усаживает меня боком перед собой, я прижимаюсь лицом к его груди, затянутой в кольчугу. Я слышу, как гулко бьется его сердце, и жалею, что он в ответ не может услышать моего сердцебиения. Зачем я ему. Умертвие…

Я отнимаю лицо от кольчуги и смотрю ему прямо в глаза. Я понимаю, что прекрасней глаз и лица я еще не видела. Тонкие черты, прямой гордый нос, высокие скулы, волевой подбородок с ямочкой.

— Кто ты? — шепчу я, краснея.

— Твое спасение, — просто отвечает он.

— Да, ты спас меня. Как твое имя?

— Лекант Азимандийский.

— Какое потрясающее имя! А сколько тебе лет?

Он молчит. Потом говорит нехотя:

— Это не так уж и важно, Тийя.

— Хорошо, — тут же соглашаюсь я. — А куда мы едем?

— Здесь недалеко, — шепчет он.

И мы выезжаем на ту поляну, где под раскидистой сосной я обнаружила светящийся артефакт.

Лекант слезает с коня, подхватывает меня на руки и несет к сосне. Я изнываю от желания. Мы будем заниматься любовью? Что, уже так скоро?

Он кладет меня на землю, колкую от хвойных иголок, и ложится рядом. Мы долго лежим так, покуда над верхушками деревьев не занимается рассвет.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Леканта, и вижу, что его прекрасное лицо побледнело и как-то светится. А еще — что он уходит под землю, словно ее жирное чрево всасывает его.

— Лекант! — кричу я. — Не уходи!

— Спаси меня, Тийя, — говорит он. — Засыпь землей то, что открылось, и обретешь меня. Я — твоя любовь, Тийя. Твоя единственная любовь…

И с этими его словами я просыпаюсь. Машинально тереблю пальцами коротенькое ожерелье из тигрового глаза, которое не снимаю даже на ночь. Тигровый глаз предохраняет от разложения. Это ожерелье подарила мне Юля Ветрова…

Но Лекант, Лекант!

Как я теперь забуду этот сон!

Я должна идти на работу. Сегодня у меня серьезная задача — погружать в формальдегид препарированных не редких для нашего края уродцев. У нас часто находят жаб с шестью лапками или карпов с двумя головами. Их жители и приносят в музей древней истории, желая, чтобы их дар обязательно был помещен в экспозицию.

Я как раз погружала в раствор трехголового крота, когда ко мне подошел Дима.

— Привет.

— Привет, Димыч. Извини, я сейчас закончу.

Я благополучно законсервировала крота и повернулась к Диме:

— Ты что-то хотел сказать?

— Я хотел поблагодарить тебя за прогулку и еще хотел сказать, что этот артефакт не дает мне покоя.

— Мне тоже… — Я раздумываю, рассказывать ли Димке про мое сновидение. Наконец решаю, что не стоит.

— Давай пойдем туда сегодня после работы и попробуем его откопать, — с энтузиазмом предложил Дима.

Кто-то словно сказал за меня, но моим голосом:

— Это место надо не раскапывать, а засыпать землей. И тогда гробница сама выйдет на поверхность.

— Гробница? — озадаченно переспросил Дима. — Откуда ты знаешь, что там гробница?

— Знаю, и все.

Дима с обидой:

— Все у тебя тайны…

— Димочка, не сердись. У умертвий сильно развито дальновидение.

Это ложь, но Дима проглотит.

— Я все время забываю, что ты умертвие.

— Я тоже об этом иногда забываю, но… — комично развела руками я.

— Ладно. Ну что, после работы идем в Водопьяновский?

— Сразу не получится. Я должна заскочить домой, приготовить родителям ужин. Договоримся на восемь вечера. Прихвати лопату.

— Ладно, — согласился Дима.

До чего он покладистый, просто благодать!

…Пока я работала, затем возвращалась домой, готовила ужин родителям, из моей головы не шел Лекант. Как он прекрасен! И как я хочу его! Я не просто влюбилась, я потеряла голову. И да здравствует любовь, которая позволяет нам терять головы в этом донельзя прагматичном мире!

Ирония судьбы в том, что я нашла свою любовь после того, как умерла. В той жизни места для любви не было.

Тут мне на глаза попался конверт — письмо, которое я до сих пор не удосужилась прочитать. Я протерла руки, жирные после приготовления гуляша, и вскрыла конверт.

Оттуда выпал листок бумаги, сложенный вдвое.

Я развернула его.

"Не делай этого".

Это было все. Строчка, отпечатанная на принтере. На очень хорошем, кстати, принтере. И бумага неплохая. "Снегурочка", кажется.

Что это мне, Тийе, запрещают делать?

Уж явно не гуляш готовить.

Все ясно.

Кто-то прознал, что мы с Димой (а в основном я) обнаружили светящийся артефакт. И этот "кто-то" очень не хочет, чтобы этот артефакт явился людям во всей красе.

Но я же героиня романа, верно? А героиням романа положено, презрев опасности, идти в самое пекло, причем в платье коктейльного варианта и с оружием в виде пилочки для ногтей.

А значит, я сделаю все, чтобы гробница вышла на поверхность.

Я освобожу Леканта.

Чего бы мне это ни стоило.

…Мы встретились с Димой у сосны. Он держал лопату, как и обещал. Присыпанный сосновыми иголками, угол гробницы казался больше, чем в прошлый раз. И свечение было ярче.

— Засыпай гроб! — скомандовала я Диме и сама стала носить землю на едва приметный холмик, не боясь запачкаться. В конце концов, у меня достаточно импортного талька, чтобы оттереться, если что.

Мы проработали так не меньше часа. Сумерки совсем сгустились, в небе зажглись первые звезды, а где-то вдалеке надрывно завыли бас-гитары, созывая членов клуба "Алистер" на вечернюю молитву их рогатому покровителю.

Но здесь было тихо и темно. Только из-под насыпанной земли шло свечение, которое и помогало нам не заблудиться в трех соснах.

— Тийя, по-моему, у нас ничего не получится, — успел сказать Дима.

И тут началось.

Сначала пришел ветер. Он завыл над верхушками сосен и кленов, пригибая их к земле, закрутил волчком сосновые иглы, взметая их в воздух. У Димы из рук выпала лопата, он побледнел и зашатался.

— Что с тобой? — крикнула я, стараясь перекричать ветер.

— Мне плохо, — сказал Дима и упал на колени.

Лицо его заливал пот.

Он закрыл глаза.

— Дима! — опять закричала я. — Ради всего святого, не теряй сознание!

Но Дима меня не послушался.

Что мне оставалось делать? Я подхватила его на руки и стрелой полетела прочь от странного места. Опомнилась я лишь тогда, когда пробежала добрую половину парка. Стараясь не попасться на глаза сатанистам, я добралась до ближайшей скамейки и положила на нее Диму. Аккуратно похлопала его по щекам:

— Димочка, очнись!

Димочка был ноль внимания.

Что делать?

Я достала сотовый и набрала номер "скорой". Машину я вызвала из больницы, которой заведуют гномы. Они обычно приезжают не в пример оперативнее, делают все виртуозно и, если что, везут к себе в клинику, а там разве что мертвых не поднимают. Это я в фигуральном смысле, конечно.

Правда, за свои услуги гномы ломят цены несусветные, но ради Димы я готова была расстаться с любой суммой. Благо при мне была пластиковая карточка, а на ней — недавно перечисленные аспирантские за четыре месяца. Должно было хватить.

Я не успела все это прокрутить в голове, а желтая с красным карета "скорой помощи" уже маячила у начала аллеи.

Я замахала руками:

— Сюда, сюда!

Они мгновенно подрулили к скамейке. Димка все так же был без сознания.

Из машины выскочил коренастый гном в белом халате:

— Приветствую! Что тут у нас?

— Мы гуляли с другом, — принялась объяснять я, — и он вдруг неожиданно потерял сознание.

— Понятненько. Степан, доставай каталку и капельницу!

Из нутра машины выкатился второй гном с каталкой и капельницей. Диму переложили на каталку (она оказалась коротковата), гном осторожно и мастерски ввел Диме в вену иголку от капельницы. В пластиковом пакете плескалась какая-то жидкость.

— Что вы ему вводите? — всполошилась я.

— Пока только глюкозу, успокойтесь. А для того чтобы он очнулся, дадим понюхать нашатыря. Он ведь просто человек, значит, чего-то особенного ему не требуется. Ну стало плохо…

— Я заплачу, у меня есть деньги, только вы сделайте так, чтобы он очнулся.

— Очнется, красавица, не волнуйтесь.

К Диминому симпатичному носу поднесли ватку с нашатырем. Ничего. Никакой реакции.

— А вот это уже плохо, — сказал первый гном. — Степа, давай внутривенно препарат номер четыре.

— Это что еще за препарат номер четыре? — опять всполошилась я.

— Не волнуйтесь, девушка. Присядьте пока на скамейку.

Гном Степан из непрозрачной ампулы набрал в шприц какую-то жидкость. И ничтоже сумняшеся вколол ее Диме в свободную от капельницы руку.

Прошла минута, две… На Димины бледные щеки медленно возвратился румянец. А потом он часто задышал, дернулся и открыл глаза.

— Слава небесам! — вырвалось у меня. — Ты очнулся!

— Тийя, — простонал Дима, — не ходи туда. Там плохо.

— Дима, молчи, тебе вредно волноваться.

— Вот что, девушка, — сказал мне гном Степан, — надо его в больницу. У него шоковый эпизод. Ему отлежаться надо на живой воде и транквилизаторах.

— Не надо в больницу, — вяло запротестовал Дима.

— Надо, — железно настояли мы все.

Диму погрузили в машину, Степан уселся рядом с ним.

— А вы поедете, девушка?

Я вспомнила ветер и гробницу. Недоделанную работу, которая сводила с ума. И Леканта, которым бредила.

— Я… я не могу. Скажите телефон, я позвоню в больницу и узнаю, куда его положили.

Мне сообщили номер телефона, я занесла его в память своего мобильника.

— А расплачиваться за вызов когда будете?

— Сейчас, — Я протянула кредитку.

Гном провел по карточке ладонью (раздался писк) и сказал:

— Благодарим за то, что воспользовались нашей "Службой скорой помощи". Не волнуйтесь, поставим вашего друга на ноги.

И они укатили. Я подождала, пока в темноте растает свет габаритных огней, и бросилась обратно, на поляну.

И похоже, успела вовремя!

Земля возле сосны дала трещину, и дерево наполовину погрузилось в образовавшуюся расселину. Но это было не главное. Из расселины лился яркий свет. И что-то гудело, как провода высокого напряжения.

А затем гробница вышла на поверхность и немного приподнялась в воздух. Я поняла, что она больше напоминает не гробницу, а… колыбель.

— Лекант, — прошептала я.

Я подошла к гробнице и осмотрела ее. Она светилась каким-то голубовато-зеленым светом и была вся изрезана непонятными символами. Кто-то словно толкнул меня под руку, и я коснулась пальцами трех символов, выгравированных на крышке: круг, птица, волнистая линия.

Крышка бесшумно откинулась как на шарнирах, свет усилился, и тогда я увидела его.

Скелет.

Он был очень старым, это я определила сразу. Кое-где на нем висели лохмотья истлевшей ткани. Я еще заметила что-то блестящее на зубах черепа и сверкающие, потрясающей красоты браслеты, обхватывающие почерневшие от времени кости запястий.

— Лекант, — прошептала я. — Это ты?

Но скелет, разумеется, молчал.

Что делать?

Во мне заговорил будущий ученый. Гроб с его содержимым необходимо как можно скорее отправить в музей. И уже там провести исследование, привлечь специалистов.

Хотя не станет ли специалистам-людям плохо от присутствия этого экспоната, как недавно Димке?

Вопросы, вопросы…

Я медленно закрыла тяжелую крышку. Она щелкнула, и тут же с боков выдвинулись ручки. Что ж, очень мило.

Я потянула за одну из них, и гробница медленно двинулась за мной по воздуху. Так я и шла с нею в арьергарде по самым многолюдным улицам. И что интересно, никто не обратил ни на меня, ни на гробницу внимания. Впрочем, за поздним временем зрителей на улицах было мало. Щедрый, подобно прочим провинциальным городкам, рано ложится спать (во всяком случае, человеческая часть его населения).

Наконец мы добрались до музея. Меня ощутимо потряхивало, и с ног сыпались личинки — я здорово устала. Ладно, завтра восстановлюсь.

Я отперла служебный вход своим ключом и втащила гроб внутрь. В музее никого не было, поэтому никто не спросил меня, что это я затеяла.

Почти падая от усталости, я внесла гробницу в одну из пустых кладовых и поставила прямо на пол. Сияние померкло. Теперь это был просто мрамор странного зеленоватого оттенка.

— До завтра, Лекант, — прошептала я и закрыла кладовку.

Теперь стоило поспешить домой. Родители, конечно, волнуются — думают, где это я пропала. А их меньше всего хотелось бы нервировать, они и так со мной натерпелись.

И потом, мне нужна хорошая ванна из талька. Или хотя бы сухой душ.

Я заперла музей, радуясь, что сделала потрясающее открытие. Кто он, этот Лекант Азимандийский? Как его оживить? А в том, что его можно оживить, я не сомневалась. Иначе зачем такие сны? Такие видения? Лекант обрастет плотью и восстанет. И будет живее меня! И скажет мне: "Благословенна будь, Тийя! Здравствуй, моя единственная любовь!"

Я шла по улице Красных Янычаров и размышляла сразу о миллионе предметов. Но больше всего я думала о Леканте и о Димке — как он там, в томской больнице? Надо обязательно навестить его в ближайшее время…

Темнота вдруг сгустилась вокруг меня, словно плотное одеяло, а в следующее мгновение я почувствовала, как в мою шею впиваются острейшие клыки.

От неожиданности я замерла как вкопанная.

Вампир?!

Но наши вампиры на умертвий не нападают, знают, что это глупо и непродуктивно. В нас нет настоящей крови, а лишь магическая зеленая субстанция, заменяющая ее. Наши сердца не бьются. Вампиру от умертвия нечем поживиться.

По крайней мере, местному вампиру.

Значит, этот — не местный?

Тут клыки дернулись и вышли из моей шеи. Следом я услышала звук некультурного плевка и ругань на английском:

— Чтоб ты сгорела, проклятая мертвечина!

— Я не мертвечина, а умертвие, — сказала я на английском и обрела возможность двигаться. Тьма рассеялась, да к тому же я включила ночное зрение. Передо мной, брезгливо отирая белоснежным платком рот, стоял юноша лет двадцати. Глаза у него горели красным, длинные черные волосы разметались по плечам, а красивое лицо было безумно бледным. Одет вампир (все уже поняли, что это вампир?) был в изящнейший серый костюм-тройку и вычищенные до блеска остроносые ботинки. Хорош, мерзавец! Ну почему все красивые мужчины либо имеют не ту ориентацию, либо вампиры? Впрочем, эти мысли побоку. Я спешу домой.

Но надо же что-то сказать напоследок!

Что-нибудь этакое. Едкое, как хлорка.

— Приличные вампиры всегда отличают живое от неживого, — сказала я, изящно дернув плечиком и посверкивая глазами.

Произнесла я это, разумеется, по-английски. Я уже давно поняла, что передо мной иноземец.

Он убрал платок, а потом сказал неожиданно жалобным голосом:

— Что же мне делать?

— А что?

— Я голоден и, похоже, заблудился в этом вашем ужасном городе!

— Наш город вовсе не ужасный, а очень даже гостеприимный. Для порядочных особей, разумеется. А насчет того, что вы голодны… Донорская кровь подойдет?

— Донорская кровь?

— Ну да. Замороженная. Но для вас разморозят, конечно.

— Кровь???

— Я что, плохо говорю по-английски? Кровь. Еда. Лучшая трапеза для вампира.

Он как-то болезненно посмотрел на меня своими красными глазами.

— Я молодой вампир, — сказал он. — Меня недавно инициировали, поэтому я должен питаться только живой кровью. А не… донорской.

— У нас в Щедром вампирам запрещено охотиться на людей и даже на животных. Только донорская кровь. Или медленная смерть от голода.

— Голод?! О нет! Шит! Деммит! Где ваша донорская кровь?

— Идемте, — торжествующе сказала я. — Провожу.

Полчаса я потратила на то, чтобы довести вампира до ближайшей дежурной аптеки с кровью. Его пришлось чуть ли не тащить на себе. Так вот, об аптеке. Да, у нас кровь можно приобрести не только на станциях переливания и в спецресторанах, но и почти во всех аптеках.

В аптеке обессилевший вампир сел в кресло, а я подошла к прилавку.

— Литр крови, пожалуйста. Эй, вампир, тебе какая группа нужна?

— Все равно, — пробормотал вампир.

— Любую, пожалуйста. Только чтоб посвежее, а то он из новичков, поэтому капризный.

Аптекарша понимающе кивнула, отлучилась на секунду, и вот уже передо мною на прилавке стояла коробка, похожая на упаковку из-под сока, и маленькая трубочка-соломинка.

Я расплатилась, забрала коробку, подошла к вампиру, скорчившемуся в кресле. Протянула со словами:

— Пей. Приятного аппетита!

Он так и присосался к соломинке. Даже замурлыкал от удовольствия.

До чего же он все-таки жалок! Сочетание костюма-тройки и это поведение…

Наши вампиры не такие. Наши лучше.

Он опустошил коробку в мгновение ока. Бросил тару в урну, распустил крылья.

— Сила, — пошептал он.

— Легче стало? — заботливо осведомилась я.

— Легче. Как тебя зовут?

— Тийя.

— А меня Аларих.

— Очень приятно, Аларих. Куда теперь идем? Ты, кажется, говорил, что заблудился…

— Да, я заблудился. Мы приехали недавно, остановились в гостинице… Ее держат вампиры.

— "Цепеш"?

— О да, верно. Боюсь, что сам я не найду туда дорогу.

— Я провожу. Хотя вообще-то я спешу.

— Мы можем полететь. Я вполне в силах нести тебя на своих крыльях.

— Нет уж. Лучше вызовем такси.

Я вызвала такси (снова в ход пошла моя карточка), и мы доехали до "Цепеша". Там я распрощалась с вампиром и на этом же такси отправилась домой.

Дома, естественно, родители стояли на ушах.

— Тийя, где ты была так долго?!

— Простите, — сказала я в ответ. — На меня напал вампир.

— Что???

— Да, вот так получилось, — нервно рассмеялась я. — Он не местный, приезжий, поэтому не сразу понял, что я не живой человек. Он был очень голоден…

— Надеюсь, ты не потащила его в ближайший донорский пункт, — проницательно заметил папа. — Ты ведь у нас без меры милосердная. Всех убогих спасаешь. Дома уже деваться некуда от твоего галчонка и черепашки.

Есть такое дело. После моей смерти я стала жалеть всех живых существ, которые пострадали, но в которых теплится нежный огонек жизни. Поэтому я спасла галчонка, которого сбила машина (у него были сломаны оба крыла и лапка), а потом еще принесла и черепаху, на нее спьяну наступил хозяин, и у бедняжки треснул панцирь. Эту черепаху к нам в музей приволокли, хотели заспиртовать, но я не дала. Стала лечить и вылечила. Теперь галчонок и черепаха живут (именно живут!) у нас дома. Я их обожаю и тетешкаю, а родители воспринимают их, конечно, не очень. Лишние рты и все такое… И мусорят, мол.

Но вернемся к вопросу о вампирах. Точнее, о вампире.

— Папа, ну что было делать? Я привела его в аптеку и купила ему литр крови. Ему после этого полегчало… Потом я проводила его до гостиницы "Цепеш", потому что он заблудился.

— Тийя, ну это уже ни в какие ворота… Он хоть красивый? — поинтересовалась мама.

— Очень красивый и молодой. Его недавно инициировали, он сам сказал. И имя у него красивое — Аларих. Иностранец, одно слово.

— Тийя, — занервничала мама, — надеюсь, ты в него не влюбилась? Тебе бы лучше обратить внимание на Диму…

— Я не влюбилась… Ой, хорошо, что ты сказала про Диму. Напомнила. Мне надо кое-куда позвонить.

— Куда? — Мама у меня сверх меры любопытна.

— В гномскую больницу.

— Что случилось? — разволновалась мама.

— Все сегодня началось с того, что мы гуляли с Димой в парке, и ему стало плохо. Димке, разумеется, а не парку. Я вызвала гномскую "скорую", его увезли в больницу…

— А почему ты не поехала с ним?

Пришлось выкручиваться. Говорить про гробницу родителям не хотелось. А то они подумают, что после смерти их любимая дочь еще и сошла с ума.

— Так вышло, — беззаботно пожала плечами я. — Так я звоню?

— Звони, конечно.

Я достала сотовый и набрала данный мне гномом номер.

— Алло, больница? Здравствуйте, извините за поздний звонок. К вам поступил сегодня Дмитрий Санников, человек. Можно узнать, как его самочувствие?

— Минутку.

Я услышала, как щелкают клавиши компьютера.

— Вот. Дмитрий Санников, человек, помещен в сто третью палату. На данный момент состояние стабильное. Больной в сознании, но очень слаб. Завтра можете прийти его навестить, но ненадолго.

— Спасибо!

Я выключила телефон.

— Завтра отпрошусь с работы и навещу Димку, — сказала я родителям. — А сейчас извините, я очень устала.

— Перегной будешь?

— Нет, перед сном не ем. Я быстренько разотрусь тальком, а то вся пропахла этим вампиром, и в постель.

— Ну хорошо, — сказали родители и отправились спать.

Я зашла в ванную и, раздевшись, придирчиво осмотрела себя. Все бы ничего, только на шее следы от укуса — два синячка. Ладно, если до завтра не сойдут, замажу пудрой "Совершенный тон".

Я достала початую банку с тальком и принялась ожесточенно себя растирать, стараясь как можно лучше освежить кожу. Вскоре я добилась желаемого эффекта — моя кожа порозовела, стала гладкой и шелковистой и ко всему прочему запахла ванилью. Вот бы сейчас прямо в объятия Леканта!

— Эй, не мечтай, — сказала я своему отражению. — Завтра еще придется объясняться с руководством по поводу гробницы в кладовке.

Я накинула халатик и вышла из ванной. Открыла в спальне форточку, чтоб воздух был посвежее, и плюхнулась в постель. И почти сразу провалилась в сон. Вас не удивляет, что я, мертвая, еще и сплю? Меня, например, удивляет. Но поделать с этим ничего не могу.

И снова приснился мне сон про Леканта. Мы шли по какому-то лесу, ухитряясь помещаться вдвоем на узенькой тропинке. Лекант держал меня за руку и улыбался мне. А я… я просто тонула в его сапфировых блестящих глазах.

— Милая Тийя, — сказал мне Лекант, — благодарю тебя за то, что ты меня вызволила. Теперь дело за малым. Оживи меня.

— Но как? — спросила я, дрожа от предвкушения ласк.

— Все очень просто. Налей в гробницу крови. Как можно больше, хоть до самых краев. И закрой крышку. Я оживу и приду к тебе.

— Хорошо, — влюбленно глядя на Леканта, сказала я. — Я все сделаю как надо.

И дальше мой сон превратился в форменное эротическое безумие, так что пересказывать его я вам не буду. А то вы, читатели, просто люди и нервы у вас слабые.

Человеческие.

Утром я, как всегда, встала рано. Поставила дивиди-диск с записью упражнений из серии "Танец живота". Переоделась в спортивный костюм и следом за улыбчивыми ведущими проделала комплекс, подтягивающий бедра и ягодицы. А как же! Тело у меня одно, и за ним следить надо. Особенно после того, как оно умерло.

Следом проснулись родители. Из кухни потянуло жарящимся омлетом и варящимся кофе. Папа включил канал "Вести" на полную громкость. И взялся вслед за ведущими комментировать все новости.

Я оделась и накрасилась. Не сильно, просто хотелось опробовать новую помаду, подаренную Юлей Ветровой. Она сказала, что это заговоренная помада. Губы, накрашенные ею, будут притягивать к себе взоры всех мужчин.

А мне не всех.

Мне одного.

Правда, глаза у него есть только во сне…

На работу я явилась вовремя и сразу отправилась к нашей замдиректора по науке.

— Варвара Васильевна, — спросила я ее, — можно мне сегодня уйти пораньше?

— А что случилось?

— Дима Санников в больнице. Я хотела его навестить.

— Вот это новость! И что произошло?

— Мы вчера гуляли, и ему стало плохо, — выдала я приемлемую версию Диминой болезни.

— Ну что ж, конечно, иди. А пока, если у тебя нет никакой срочной работы, просмотри рубрикатор древностей. Кажется, лаборантки опять там что-то напутали.

Проверять рубрикатор древностей священная обязанность каждого сотрудника музея. Потому что если допустить там ведение записей кое-как (а именно так подчас ведут их лаборантки, эти вездесущие крашеные крысы), музей превратится в дом хаоса. Или что-то типа того.

Я кивнула, вышла из кабинета Варвары Васильевны и направилась к себе в комнатушку. Странно, что Варвара не спросила меня про гробницу. Неужели еще не знает?

Впрочем, та кладовка почти забытая, и никто в нее почти не заглядывает. Так что вполне может получиться так: о гробнице никто из моих сотрудников не узнает, покуда я им не скажу.

Часа два я сидела перед компьютером и возилась с рубрикатором. Потом решила, что надо дать себе передышку. Встала, разминая затекшее тело, и вышла в коридор.

Там было пусто, если не считать старого чучела крокодила. Он давно был смещен с экспозиции, но выбрасывать его никто не решался — жалко. Этот крокодил даже был для нашего музея чем-то вроде негласного амулета. Во всяком случае, нам пока жилось припеваючи под его отверстой пастью с обломками зубов. Мы с крокодилом играли. Как? Да просто. Загадывали желание или писали его на бумажке и совали ему в пасть. Помнится, я написала: "Хочу встретить свою любовь". И вот!.. Почти встретила.

Я потихоньку переместилась в зону кладовых и наконец оказалась в той, где была гробница.

Здесь все выглядело по-прежнему. Гробница тускло поблескивала мрамором под светом ничем не прикрытой стоваттной лампочки. Я хотела было открыть ее, но потом чего-то испугалась.

Что войдут…

И обнаружат.

А этого никак не должно быть!

И это внушил мне Лекант.

Я постояла, прислушиваясь. Было тихо. Возле кладовок никто не проходил. Может, пронесет?

В конце концов я покинула кладовку, предварительно прикрыв гробницу старыми упаковочными пленками и погасив свет. Все образуется. Мне почему-то кажется, что гробницу никто так и не заметит.

Я вернулась к рубрикатору, проработала еще часа три, а потом собралась в больницу к Диме.

До гномской больницы надо было ехать на троллейбусе пять остановок, а потом еще порядочно пилить пешком.

В этом троллейбусе кондуктором работала умертвие по имени Ванесса. Я с нею раньше дружила, а потом мы разошлись. Я недолюбливала ее — Ванесса всегда была слишком язвительна и любопытна.

— Куда это ты направляешься посреди рабочего дня? — подозрительно блеснула вертикальными зрачками она, отрывая мне билет.

— По делам музея, — не покраснев, соврала я. — В районе гномской больницы какой-то странный минерал обнаружили. Позвонили нам в музей, прислать сотрудника попросили.

— Представились?

Хм.

— Звонок анонимный, — продолжала запутываться в паутине лжи я.

— Тогда это липа, — со знанием дела сказала Ванесса. — Или террористы.

— Откуда быть террористам в нашем Щедром?

— Террористы, они везде, — мрачно ухмыльнулась кондукторша.

— По-моему, ты слишком подозрительная, Ванесса. Кстати, ты не пробовала новый крем от личинок? Называется "Белая роза". Говорят, помогает.

— Нет, я пользуюсь проверенным методом, — оскалилась Ванесса. — Деготь.

— То-то у тебя на плечах личинок что перхоти. Тьфу, смотреть противно. Да еще пребывать в таком виде перед людьми!

Троллейбус подъехал к последней остановке.

— Пока, Ванесса, — сказала я и поспешила прочь.

Я шла по дороге к гномской больнице и понимала, что сглупила. В чем? Да в том, что не купила Димуле никаких гостинцев, обычно полагающихся больному. Вот что значит мышление мертвеца! Сама если удобрениями питаешься да магией, то считаешь, что бананы с апельсинами не так уж и важны. Вот дура-то!

Хотя, будь при мне сумка с бананами, Ванесса вся бы изошла на любопытство.

Да черт с нею, с Ванессой! Можно подумать о ком-нибудь приятном.

Например, о Леканте.

Как он прекрасен в моих видениях!

Как я жду минуты свидания наяву!

Эти глаза… Они манили, обещали, звали. Они предвкушали и испытывали на прочность. Кстати, в мертвом состоянии я еще ни с кем не занималась… ну вы сами понимаете чем.

А если у нас с Лекантом это будет?

В чем я не сомневаюсь.

Не развалюсь ли я на пылинки и на атомы, сгорая от великой страсти? Впрочем, все равно. Я готова даже распасться на атомы, лишь бы Лекант существовал и был рядом.

Его сильные руки обнимут меня, как во сне, длинные, тонкие пальцы прикоснутся к моему лицу…

Я остановилась, переводя дух.

Что-то слишком уж размечталась!

Слава небесам, вот и больница.

Я пошла к входу, почему-то чувствуя себя виноватой перед Димой. И вовсе не в том, что втянула его в сомнительные авантюры. А за такие вот разухабистые мысли.

Я вошла в холл больницы. Здесь было пусто, если не считать скучающую гномиху за регистрационной стойкой.

— Здравствуйте, — подошла я к ней. — Я хотела бы навестить больного.

— Какая палата? — оживилась гномиха.

— Кажется, сто третья.

— Кажется или точно? — Гномиха уже смотрела не на меня, а на дисплей компьютера, стоявшего перед ней.

— Точно.

— Тогда возьмите халат и бахилы и идите на второй этаж. Направо первая дверь.

— Благодарю вас.

Я сняла с вешалки халат, получила в автомате коробочку с бахилами и должным образом экипировалась.

Сжимая в руках свою крошечную сумочку, я поднялась на второй этаж. Подошла к двери палаты и вдруг оробела. А что, если Димка после всего случившегося просто обидится на меня и не захочет меня видеть? Такое вполне может быть.

Я пристально оглядела себя в маленькое зеркальце на предмет личинок. Странно. Еще ни одной за весь день не выползло. Что не может не радовать.

Я деликатно постучалась и приоткрыла дверь.

— Кто там? Входите! — раздался слабый знакомый голос.

Я открыла дверь и вошла. В палате Димка был один, как король. Впрочем, гномская больница и обещает своим пациентам королевские условия. Правда, платить за них приходится… Интересно, сколько после всего этого у меня на кредитке останется денег?

Димка сидел в пижаме на постели и разгадывал сканворд. Завидев меня, он улыбнулся, отложил в сторону сканворд и встал.

— Тийя! — воскликнул он, — Как здорово, что ты пришла!

— Ты мне рад? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Конечно, рад! — Дима взял мою безвольную руку и пожал. — Ты не представляешь, как скучно в этой больнице!

— Ох, Дима, короткая же у тебя память!

— В смысле?

— В смысле это же я, и никто другой, потащила тебя в такое место, где тебе стало плохо. Это из-за меня и моих амбиций ты попал в больницу. Прости меня, если сможешь.

— Тийя, ты не виновата! Я и сам заинтересовался этой гробницей. Кстати, какова ее судьба?

— Ой, Димка, я такого натворила! Если узнают в музее, выговором мне не отделаться.

— Так что?

— Я принесла гробницу в музей и спрятала в кладовке.

— Принесла? Гробницу?! Из камня?!!

— Дима, ты забываешь, что я обладаю большой физической силой. К тому же гробница почти плыла за мной по воздуху.

— Ладно, я взгляну на нее, когда выпишусь из больницы.

— А вдруг тебе опять станет плохо? Нет, я тебя не пущу. И вообще, как твое самочувствие? Что говорят врачи?

— Говорят, что мне лежать надо неделю, — сердито бросил Дима.

— Сколько надо, столько и лежи. Значит, положение не из легких. Чем тебя лечат?

— Живой водой номер семнадцать и диазепамом. И пирацетам в вену. А я не люблю пирацетам. У меня от него голова болит.

— Терпи, милый. И вообще, что это ты стоишь? Ну-ка марш в постель!

— Не хочу. Я вполне транспортабелен. Давай в кресла сядем. Есть разговор.

— Что ж, давай.

Мы сели в глубокие, обитые флисом кресла. Димка как-то пытливо смотрел на меня своими серыми глазами.

— Что такое? — немного занервничала я.

— Тийя, — негромко заговорил Дима, — скажи честно, ты с кем-нибудь встречаешься?

— То есть?

— Ну как с мужчиной. С возлюбленным, с парнем, черт побери!

— Что ты так разволновался? Тебе вредно. Нет, ни с кем я не встречаюсь. Ты мой единственный друг-парень.

— Друг… — протянул Дима.

— Да, друг. А вообще, я не понимаю, к чему ты ведешь.

Дима покраснел и закашлялся.

— Ты подавился слюной? — заботливо спросила я. — Тебя по спинке похлопать?

— Н-нет, не надо, все нормально, — вымолвил Дима и как-то странно посмотрел на меня. — Тийя…

— Что?

— Значит, ты одинока?

— Ну в этом смысле да.

— Тийя, я… Я не могу так больше. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, вот что! — все еще краснея, выпалил Дима.

Воцарилось молчание. Я переваривала полученную информацию и круглыми глазами смотрела на Диму. Замуж? Я?!

Наконец я поняла, что дальше паузу держать невозможно. Я же не Джулия Ламберт!

— Дима, ты серьезно? — стараясь не улыбаться, выдавила я.

— Серьезней некуда, — мрачно сказал Дима. — Просто ты ничего не замечаешь, а я давно…

— Дима, не надо. Ты делаешь больно и себе, и мне.

— То есть? Это значит, что ты меня не любишь?

— Дим, я люблю тебя. Ну как друга. Как всех людей…

— Как всех — не надо. Значит, ты мне отказываешь?

— Конечно. Дима, брак между человеком и умертвием невозможен.

— Почему?

— Ну, во-первых, хотя бы потому, что у женщины-умертвия никогда не будет детей.

— Я об этом не подумал… Но можно ведь взять приемных! Вон вампиры так и делают.

— То вампиры. Это их традиция. Никто на них за это косо не смотрит. А меня все будут осуждать за то, что я загубила жизнь такому классному парню.

— Чушь.

— Не чушь. Тем более что я не знаю, каково это…

— Что?

— Ну секс. Умертвия с человеком. Может, от меня что-нибудь отваливаться начнет в процессе.

— А ты что, еще ни с кем?..

— А когда мне? Я то работаю, то дома помогаю, то диссертацию пишу!

— Прости, я забыл, что ты ко всему прочему еще и пишешь диссертацию.

— Да даже не в ней дело… Дима, я… Я не человек.

— Неправда!

— Правда. Я не смогу сделать тебя счастливым. И давай просто… просто останемся друзьями, как будто этого разговора и не было.

— Ну нет.

— Ты хочешь сказать, что я тебе больше не друг? — с комом в горле спросила я.

— Не друг, — подтвердил Дима. — Если не… невеста.

— Прости, Дима. Не надо вражды.

— Вражды и не будет, — холодно пообещал Дима. — Только в больницу ко мне больше не приходи.

— Хорошо, не буду. — Если бы я могла, то заплакала бы. Но мертвые не плачут.

— И вообще…

— И вообще мне уволиться из музея.

— Нет, что ты! — Холод на миг пропал из Диминых глаз. — Я же не сволочь, чтоб ломать тебе карьеру.

— Я этого не имела в виду. Дима, Дима! Ну зачем я тебе?

— Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Мне стало нехорошо от таких слов.

— Дима, не смей! Любить надо человека!

— Это ты не смей мне указывать, кого надо и кого не надо любить…

В общем, расстались мы не мирно. Я вышла из больницы, еле ступая. Мне казалось, что тяжесть всех преступлений мира легла на мои плечи.

И давит, давит!

— Что я наделала! — шептала я. — Как я могла такое допустить! Бедный Дима!

Он же слабый, как все люди, будет страдать, мучиться…

И из-за кого!

Из-за какой-то меня! Из-за трупа ходячего!

От ненависти к себе у меня прибавилось сил, и я пошла от больницы окольными путями, чтобы попасть на Желтый мыс. Я любила это место. Там я всегда успокаивалась, приходила в себя, и если что-то не ладилось…

В общем, вы меня понимаете.

Основательно пропылившись (где теперь розовость и шелковистость моей кожи?), я пришла на Желтый мыс. Села на большой плоский гранитный валун, напоминающий по форме усеченный конус. Обхватила колени руками и задумалась.

А может, не так уж я и виновата?

Ну влюбился в меня Димка, понятно. Но ведь в России ежедневно влюбляются тысячи парней в тысячу девушек. И бывает, эти девушки им отказывают. Так что ж теперь, им за неуступчивость накладывать на себя руки?

Это было бы какое-то массовое девичье смертоубийство!

И далеко не факт, что для этих девушек нашлись бы реаниматоры.

Настроение стало немного получше. Может, хватит брать на себя общемировую вину?

И только я так подумала, как на Желтом мысу материализовались двое.

Сначала я их не узнала. Подумала, просто маги — поколдовать телепортировались. А потом…

Это были они.

Сущности, присутствовавшие при моей смерти.

Кажется, их зовут Алаэль и Имхореп.

От внезапно накатившего ужаса я вскочила. Нечаянно заехала ногой по валуну, и тот аккуратно распался на две части. Ну вот, теперь еще и природе вред наношу. Этот валун тут лежал себе и лежал…

Но было не до этого.

Они стояли и молча смотрели на меня.

— Зачем вы пришли? — хрипло выдавила я, — Забрать меня? Забирайте. И без того тошно.

Они молчали.

— Я не виновата в том, что Димка в меня влюбился! Я бы все что угодно отдала, лишь бы этого не было!

Молчание в ответ. Ледяное, ровное, спокойное. И два взгляда: один обжигающий, другой — холодящий кожу. Мне бы устрашиться — как я смею таким тоном с самими ангелами разговаривать?! Но меня несло. И я высказала им все, что думала по поводу своего существования, по поводу Димы, по поводу их самих и даже по поводу вампиров. Я говорила, говорила, говорила, а потом вдруг увидела, что их нет.

Они исчезли. Так и не сказав мне ни слова.

Что это было? Демонстрация силы? Мол, мементо мори! Помни о смерти.

А я и так помню. Очень даже хорошо.

Только смерть не грозит тому, кто уже и так умер.

Ладно, хватит об этом.

— Приди в себя, — сказала я хриплым голосом. — Тебе пока ничто не угрожает. Никто не собирается тебя забирать ни в рай, ни в преисподнюю. Потому что ты недостойна ни того, ни другого. Мыкайся вот теперь на Земле.

И после этих слов стало мне хорошо и легко. И с Димычем, подумала я, мы еще помиримся. Не все еще потеряно.

Я рассеянно погладила ладонью две половинки валуна. Извини, дружок. Похоже, ты больше всех пострадал в этой истории.

И тут я услышала:

— И из-за этого меня лишили отдыха в моем гробу?

Ох, опять кого-то несет нелегкая!

Надеюсь, не по мою душу.

Я осторожно присела на обломок валуна. Уйти незаметно уже не получалось: по единственной торной тропинке на Желтый мыс кто-то поднимался, оживленно беседуя.

Они подошли поближе, и я узнала Юлю Ветрову. А рядом с ней была красавица каких мало и… Кто бы вы думали?

Аларих!

Мне стало любопытно, что связывает всю тройку.

Они взобрались на мыс и конечно же увидели меня.

— Вот это да! — весело зашумела Юля. — Какие люди — и без охраны! Тийя, сто лет не виделись!

Я встала и подошла к ним. Юля обняла меня.

— Прекрасно выглядишь, — шепнула она мне при этом.

Да уж, прекрасно…

— Знакомьтесь, это Тийя, моя близкая подруга, — сказала Юля. — И ты, Тийя, знакомься: это моя сестра Эстрелья и ее бойфренд Аларих. Они приехали ко мне в гости очень издалека!

— Приятно познакомиться, — прощебетала Эстрелья, и я поняла, что это она только что жаловалась на то, что ей не дают спокойно поспать в гробу. — А ты симпатичная. Где такую блузочку купила?

— Я сама сшила, — зарделась я. Похвалы моему портновскому ремеслу были мне всегда приятны.

— Аларих, почему ты так смотришь на Тийю? — удивилась Юля.

— Потому что мы с Тийей уже знакомы, — по-английски выдавил сквозь клыки Аларих.

— Да, знакомы, — подтвердила и я.

— И как же вы познакомились? — чуть ревниво спросила Эстрелья.

Да что ей ревновать-то! Я ей в подметки не гожусь! Такая красотища! Глаза — во! Грудь — во! Губы — во! И причесочка, и прикид — все модели высшего пилотажа. Даже странно, что Эстрелья заметила мою скромную блузку.

Эх, не была бы я умертвием — обязательно попросилась бы в вампирши!

Чтоб тоже быть вот такой же — сногсшибательной!!!

Пока я искренне восхищалась красотой Юлиной сестры (и откуда у Юльки сестра-вампирша?), Аларих выдал девушкам свою версию встречи со мной. В его трактовке не было нападения на меня, а только моя помощь по части аптеки и такси до "Цепеша". Ну и ладно. Не хочет Аларих правду говорить, и не надо.

— Здорово, что вы познакомились, — искренне восхитилась Юлька. — Ну что, вот это и есть наш Желтый мыс, древнее место, полное магической силы. Чувствуете?

Парочка вампиров вежливо покивала. Крылья над их головами качались в такт. Я поняла, что с их помощью вампиры прикрываются от солнца. Но это так, для блезиру. На самом деле сейчас очень немногие вампиры боятся солнца. Они разработали специальные иммунные препараты, вводят их себе, и солнце им уже не грозит.

Они еще о чем-то болтали, я не прислушивалась, а потом Эстрелья капризно сказала:

— Я голодна! Эта ваша донорская кровь совершенно не утоляет голода! И к тому же мой организм ее отторгает!

— А… — начала было Юля и словно наткнулась на невидимую преграду, — Хорошо, Эстрелья. Я сейчас же покормлю тебя.

У Эстрельи блеснули красным глаза. А Аларих с шумом втянул в себя воздух.

Юля сняла часы с левого запястья и протянула запястье к губам Эстрельи:

— Пей, сестренка!

— Спасибо, сестренка, — благодарно улыбнулась красавица и, обнажив клыки, припала к пульсирующей на запястье жилке.

Меня замутило. Только этого еще не хватало!

А Юля ничего, стояла и улыбалась.

— Тийя, — сказала она мне, — ты не волнуйся, Эстрелья никогда до конца меня не выпивает. А потом резервы моего организма быстро восполняют недостаток крови. Я же ведьма. Тоже не совсем человек. И потому у меня все по-другому.

— Я не волнуюсь, — тихо сказала я. — Хотя нет, черт, конечно же волнуюсь! Просто при мне такого никогда… Юля, а тебе больно?

— Нет, только щекотно немного.

— Все, — сказала Эстрелья. — Я напилась. Сыта. Мерси, Юленька.

— Не за что. А теперь махнем-ка все в универсальный ресторан! Аларих, по-моему, тоже голоден, а значит, ему нужна кровь. У тебя, Тийя, видок бледный, подкормись-ка силикатными удобрениями. Да и я от бокала коньяку и хорошо прожаренного стейка не отказалась бы.

— У меня есть деньги, — торопливо сказала я. — Плачу за всех!

— Ни к чему такие жертвы, Тиечка, — звонко рассмеялась Эстрелья. — Мы с Аларихом привезли кучу валюты и совершенно не представляем, на что ее тратить в вашем Щедром. Матрешек и валенки покупать?

— Ну почему обязательно матрешек…

— Не спорь, Тиечка. Платим мы с Аларихом. Юльчик, ваш ресторан принимает валюту?

— Еще как!

— А цыгане у вас в ресторане есть?

— Закажем!

— Вот и отлично! Я еще давно хотела услышать хор цыган. Я от записей Сличенко без ума! Аларих, не стой столбом!

— Что? — спросил он по-английски.

— Переходи на русский! — капризно топнула ножкой Эстрелья. — Хватит выпендриваться! Ты прекрасно знаешь язык Толстого и Тургенева! Ты же мне сам "Отцов и детей" в подлиннике читал!

— Ладно, ладно, не шуми только, Эстрелита, сердце мое, — на хорошем литературном русском заговорил укрощенный Аларих. — Идемте в ресторан, да куда угодно, лишь бы уйти с этого мыса.

— А что? Фоновая магия допекает? — задорно спросила Юля.

— Допекает, — покорно кивнул Аларих.

И мы отправились в ресторан.

Вообще ресторанов у нас в городе не очень много. Зачем, когда щедровские жены готовят лучше всех кулинарных шоу? Даже я, умертвие, готовить умею так, что никакой поваренной книге за мной не угнаться.

Но этот ресторан, который, кстати, назывался "Надежда", пользовался спросом. Видите ли, в нем подавали всё. Не только для людей, но и для оборотней, для вампиров, для гномов, для умертвий и даже для привидений там имелось специальное меню, включающее продукты, содержащие первосортную эктоплазму. Цены, правда, были солидные, но один раз-то можно позволить себе сходить в ресторан!

Мы вошли в громадный, с панелями из вишневого дерева зал. Вишневое дерево было выбрано неслучайно. Оно задерживает магию, рассеивает ее, и поэтому в ресторане никогда не возникает опасности пьяной стычки между каким-нибудь колдуном и ведьмой. Или вампиром. Ведь вампиры у нас в Щедром тоже не совсем обычные — владеют волшбой лучше многих.

И потому они бывают опасны.

Но сейчас не об этом. Сейчас мы намеревались душевно повеселиться и потешить чрево. Я даже ощутила нечто вроде голода. Пожалуй, мне пошла бы на пользу хорошая порция гипосульфита. От него всегда такой завораживающий блеск в глазах появляется!

Метрдотель узнал Юлю и, естественно, залебезил. Юля — это знаменитость нашего Щедрого. Таких ведьм, как она, раз-два и обчелся. Опять я отвлеклась. Извините.

Мы сели за столик, покрытый кипенно-белой скатертью. Я снова про себя с удивлением отметила, что из меня не выползло ни одной личинки. Приятно. Чувствуешь себя совсем как человек!

— Что будете заказывать, дамы и… э-э… господин?

— Погодите, дайте подумать минутку, — улыбнулась Юля. — Пожалуй, так. Моим гостям-вампирам — бифштекс с кровью и бордо шестнадцатилетней выдержки. Я знаю, у вас есть такое, сама на прошлой неделе пробовала, спасибо вашему сомелье. Тийя, тебе…

— Гипосульфит, — быстро сказала я. — И немного кремниевого порошка.

— Отлично, — кивнул метрдотель. — Гипосульфит и кремниевый порошок. К нам как раз завезли свежайший. А вы что будете, госпожа?

— Парфэ из тигровых креветок, салат по-балтийски, а вино… Пусть будет пино нуар восемьдесят второго года.

— Замечательно. Благодарю вас за то, что посетили наш ресторан.

Юля в ответ только очаровательно улыбнулась.

— А где же цыганский хор? — оглядывалась Эстрелья.

— Эсси, погоди. Цыгане у нас так рано не появляются. Вот посидим, выпьем…

— А, ну хорошо.

Принесли заказ. Аларих кровожадно уставился на бифштекс.

— Прелесть какая, — сказал он. — Наконец-то вижу что-то приличное из пищи.

И он вознамерился было приняться за бифштекс, как его одернула Эстрелья:

— Аларих! А молитву?

Святители! Вампиры — молятся?!

— Да, действительно, — рассеянно кивнул Аларих, пожирая взглядом бифштекс. — Молитву…

Они с Эстрельей молитвенно сложили ладошки и проговорили хором:

— О, Бессмертный Вампир, благослови дела, помыслы и трапезы наши и не введи нас в Совет Нечестивых. Аминь.

После чего Аларих с жадностью, почавкивая, набросился на бифштекс, запивая его бордо, а Эстрелья деликатно начала кушать, отрезая от своего маленькие кусочки.

— Слушай, — обратилась я к Юле, — что это была за молитва? Кто такой Бессмертный Вампир? Что это за Совет Нечестивых?

— Бессмертный Вампир — это наш с Эсси дедушка, — небрежно сказала Юля. — Он глава Совета Нечестивых, а Совет Нечестивых — это орган управления вампиров. Ешь давай. У этих вампиров все так запутанно.

Юля принялась за парфэ, а я занялась своим гипосульфитом и кремниевым порошком. Кстати, они действительно оказались свежими. Метрдотель не солгал.

К слову, вы, наверное, удивляетесь тому, что входит в мое меню. Перегной там, мочевина, гипосульфит тот же… Не удивляйтесь. Все умертвия так питаются. Магия дает нам возможность существования, а неорганика — поддерживать тело в нормальном состоянии. Чтоб не распалось.

Я проглотила парочку самых привлекательных кристаллов гипосульфита и тут увидела, как на небольшую ресторанную эстраду вышел конферансье. Он тоже был умертвием, но выглядел… живые позавидуют. Такого блеска и лоска я давно не встречала. Честное слово, приятно за свой вид!

— Приветствую вас, дамы и господа! — жизнерадостным баритоном продудел конферансье в микрофон. — Мы рады, что вы снова отдали предпочтение нашему ресторану и, надеюсь, приятно проводите в нем время. А для того чтобы это время проходило еще приятней, мы подготовили для вас эксклюзивную концертную программу!

За столиками воодушевленно зааплодировали. Мы присоединились к аплодисментам, только Аларих, не обращая ни на что внимания, пер и пер на бифштекс, как танк на силосную кучу. Извините за сравнение. Ну вот не нравится мне, как вел себя Аларих! Разве таким должен быть настоящий вампир?! Вампир — это элегантность, изящество, шарм, наконец! А тут? Ну какой шарм может быть в чавканье?!

Между тем конферансье представил первый номер концертной программы. Первым номером оказалась худенькая высокая вампирша, затянутая в бархатное платье со стразами. Ее декольтированные плечи украшало боа из птичьих перьев. Подведенные глаза приятно отблескивали красным. Словом, красоточка.

Красоточка нежно обхватила наманикюренными пальчиками микрофон и запела влекущим голосом:

Ой, цветет калина в поле у ручья.
Старого вампира полюбила я…

Песня оказалась душещипательной, как и ее известнейший прототип. Некоторые из посетителей расчувствовались и вытирали глаза платочками. А кое-кто даже послал певице букеты — благо между рядами ходила цветочница с большой корзиной роз, пармских фиалок и ненюфаров.

Вампиршу, страдавшую от неразделенной любви, сменил на сцене простенький маг, развлекший всех нехитрыми фокусами с плазмоидами и шелковыми платками. Я, правда, так и не поняла, как ему удавалось плазмоиды превратить в голубей. Одно слово — магия!

Юля пила пино нуар, а вампиры заказали по второй порции бифштекса с кровью. Я же смаковала кремниевый порошок и была довольна всем на свете…

И тут я вспомнила про Димку, и меня будто в грудь бревном ударили! Я, значит, тут сижу, наслаждаюсь кремниевым порошком, жуирую жизнью, а он лежит в больнице, одинокий, несчастный, попавший туда по моей вине!

Мне стало так нехорошо, что я отодвинула тарелку с недоеденным кремнием. Это не укрылось от проницательного взгляда Юли.

— Что с тобой? — немедленно спросила она. — Кремний попался неудобоваримый?

— Нет… — нехотя протянула я.

— Тогда что?

Я посмотрела на парочку вампиров. Они увлеклись концертной программой и на нас с Юлей не обращали никакого внимания. Это и к лучшему. Чем меньше народу будет знать о моей проблеме…

— Юля, что делать, если в тебя влюбились?

— А в тебя влюбились?

— Похоже, что да.

— Поздравляю. Выхода два: или ответь взаимностью, или пошли далеко и надолго. Хотя первый выход предпочтительнее. Ну что ты на меня так смотришь своими прекрасными вертикальными зрачками? Излагай подробности.

— Понимаешь, Юля, мы с ним работаем вместе. Его зовут Дима Санников.

— Музейный мальчик? Ну-ну.

— А тут так получилось… В общем, я считала и считаю его только другом. И пошли мы с ним в парк погулять. И ему плохо стало.

— Отчего?

— Не знаю.

— Что-то ты темнишь, подруга. Ну ладно, излагай свою версию дальше. А я послушаю.

— В общем, совсем ему плохо — сознание потерял и все такое…

— Ясно. Довела мальчика до эротического перенапряжения. Как в "Сибирском цирюльнике".

— Юля, ну как я могу рассказывать, если ты все время меня перебиваешь!

— Молчу-молчу. Говори.

— Я вызвала "скорую", и его увезли в больницу. Потом поставили диагноз — шоковый эпизод.

— Ого! Молчу.

— А когда я его через некоторое время навестить пришла, он…

— Набросился на тебя и попытался сорвать трусики? От шока…

— Юля!

— Молчу.

— Он попросил меня выйти за него замуж!

Юля долго молчала. Целую минуту или около того. Потом осторожненько поинтересовалась:

— И ты?

Я пожала плечами:

— Отказалась, конечно.

— Тебе предложили замужество и ты отказалась?

— Да.

— Не верю своим ушам. Ну какая нормальная девушка откажется от замужества!

— Юля, я не нормальная девушка. Я умертвие. Я не смогу стать хорошей женой, не смогу родить детей, и вообще неизвестно, какова я буду в постели.

— А у тебя что, после восставления еще ни с кем?

— Ни с кем.

— Музейная девочка! Ты скоро покроешься пылью столетий, как ваши экспонаты, если не найдешь себе любовника. Вот уж поверь. На что я свободомыслящая ведьма, а и то без своего Ромула скучаю, если он куда отлучается. Кто еще так погладит мой хвостик, как он? Значит, ты отказала Диме.

— Отказала.

— Зря.

— Юля, я не могу. И потом, я не люблю его как мужчину.

— Да кого ж сейчас из них, паршивцев, можно любить как мужчину?! Смешно даже. Тиечка, они выродились настолько, что мужчинами их называешь только потому, что у них одна хромосома дополнительная между ног болтается! Разве это мужчины? Слабые, закомплексованные, обидчивые, нервные, самодостаточные! Где руки, как сталь, где плечи, раздвижные, как гармошка у автобуса? Где немногословность, умение пить не пьянея и носить любимую женщину на руках так, что у нее экстаз от одного только мужского дыхания начинается?! Эх, Тиечка! Мужчины по выродились…

— Это банально.

— Но факт. Дай-ка я винца глотну. Вот мой Ромул. Он неплохой, но…

— Я думала, у вас все серьезно.

— Серьезно, конечно. Во всяком случае, если я и соберусь когда-нибудь рожать, то только от него. Он сможет обеспечить всем моего ребенка и меня. А взять их всех вместе — могут ли они? Ничего они не могут.

— Ты преувеличиваешь. Ну хорошо. Если мужчины такие, как ты говоришь, убогие, то почему ты считаешь, что я зря отказала Диме?

— Ты очень одинока, Тиечка. Мы, друзья, — это еще не все в жизни. А Дима бы тебя грел.

— Ну не люблю я его!

— Что ты раскричалась? Успокойся, а то на тебя смотреть будут. Тиечка, меньше всего я хотела тебя обидеть. Только позволь мне предположить одну вещь.

— Предполагай.

— Ты теперь себя чувствуешь виноватой перед всем мужским полом, потому что отказала Диме.

Я нервно согнула десертную ложку:

— Ну… да.

— Верни ложку в исходное положение. Замечательно. А теперь я скажу тебе, что это глупость.

— Что? То, что я согнула ложку?

— Нет, не это, а то, что ты заразилась чувством общемировой вины. Запомни, Тиечка, женщина никогда не должна чувствовать себя виноватой!

— Почему?

— Да потому что женщина и так обделена от природы. У нас на двести граммов меньше мозга, чем у мужиков, опять же, хромосомы одной не хватает… А если мы еще будем виноватиться, да еще перед ними, злодеями, так вообще жизни никакой не будет. Почему у тебя ресницы не накрашены?

— Ну… Я забыла.

— А вот и нет. Ты не забыла, ты просто решила, что раз ты так плохо поступила с несчастным Димой, то тебе надо поставить на себе крест. А это не так.

— Ох…

— Ты очень красивая девушка, Тийя, и у тебя есть одно неоспоримое достоинство. Даже два.

— Каких?

— Забыла? Ты никогда не постареешь, и ты бессмертна. По-моему, неплохая подборочка. Даже мы, ведьмы, покрываемся морщинами и когда-нибудь покроемся и крышкой гробовой. А ты… Да тут масса возможностей! Крути романы, кружи мужикам головы, тем более они сами этого хотят.

— Чего?

— Чтоб им кружили головы. А то им лишние двести граммов мозга на череп давят и доводят до гипертензии. О, кстати! Посмотри-ка на столик, что стоит слева от нас. Только аккуратно.

— Смотрю. Ну и что?

— Тот мужичок с лысинкой, "сильно за тридцать", по-моему, на тебя запал. Просто глаз не сводит. Хочешь его?

— Ни в коем случае! Не хочу!

— Ну как знаешь. А то я могла бы вас свести.

— Это как?

— Раз ты отказалась, я не буду тебе раскрывать своих профессиональных секретов. Скажу только, что сводничество у меня в крови. И чем старше я становлюсь, тем больше ощущаю себя сводней, прости господи. Ладно. Закажу-ка я себе еще салатику и перно.

— А не много ты пьешь?

— Не занудствуй. Официант!

Юля заказала салат из морепродуктов и бутылку перно. Вообще-то она уже была хороша от пино нуар, но я не смела спорить. В конце концов, Юля взрослая ведьма и сама знает, когда и как ей напиваться.

Меж тем вампиры покончили со своими бифштексами и теперь сидели довольные, потягивали из хрустальных бокалов бордо.

— Кстати, Юля, — сказала я глядя на красавицу Эстрелью. — Ты никогда не говорила, что у тебя есть сестра-вампир.

— И тем не менее. Эсси — моя родная сестренка. Хочешь, расскажу, как мы обрели друг друга?

— Конечно!

— О, это такая история.

И Юля рассказала.

В бытность свою Госпожой Всех Ведьм она столкнулась с тем, что кто-то выкрал из Дворца Ведьмовского Ремесла мощи покровительницы всех ведьм святой Вальпурги. Юля долго искала святотатца. А потом оказалось, что это сделали вампиры — для того, чтобы обменять мощи на жизнь Юли. Им нужна была Юлина кровь — кормить Эстрелью. Ведь никакой другой крови организм прелестной вампирши не мог принять. Так Юля и Эсси познакомились. Юлю, конечно, вампиры не убили, она просто сдает периодически свою кровь для сестры, пересылает ее в вакуумных упаковках. Эсси довольствуется немногим. Изредка она приезжает в гости к Юле в Щедрый, потому что ей скучно со стариками-вампирами и даже с дедом.

— Да, ужасно скучно и противно, — подтвердила Эстрелья. — Поэтому я и инициировала Алариха.

— И я тебе очень за это благодарен, милая. — Аларих оторвался от бокала и галантно облобызал Эстрелье мраморно-белую ручку. — Моя человеческая жизнь была слишком неинтересна.

— На самом деле я спасла Алариха от банды нехороших парней, с которой он по своей наивности связался, — улыбнулась, блеснув острыми зубками, Эстрелья. — Рассказать, как это было?

— Не стоит, — помялся Аларих. — Давай лучше потанцуем.

И действительно, на эстраде образовался неплохой квартет, и наигрывали они что-то из Поля Мориа, так что влюбленной парочке потанцевать было самое то.

Аларих встал, протянул Эстрелье руку, та поднялась, грациозная как пантера. На меня повеяло ароматом ее туалетной воды от Живанши. И они пошли танцевать.

Получалось у них здорово. Хотя говорят, что прирожденные танцоры — это инкубы и суккубы, у вампиров тоже неплохо выходило.

— Знаешь что, — нетрезво сказала мне Юля, посверкивая глазами и макая кончик хвоста в салат, — по-моему, он ее не любит.

— Кто кого? — рассеянно переспросила я, наблюдая за танцующей парой. Мысли мои были далеко, в музейной кладовой, возле мраморного гроба, в котором лежал возлюбленный скелет. — Ты вообще о чем?

— О ком, — поправила Юля. — Я о Алике и Эсси. Аларих ни капельки Эсси не любит.

— С чего ты взяла? На мой взгляд, они прекрасная пара. И смотрит он на нее с нежностью. На меня бы так кто смотрел.

— А Дима?

— Дима не смотрел с нежностью. Он смотрел как кролик на удава.

Юля рассмеялась и облизала кончик хвоста.

— Обожаю вести себя неприлично, — при этом сказала она. — Так вот, дорогая моя Тиечка, я четко вижу, кто кого любит, а кто — нет. И Аларих этот к моей сестре пылает страстью не больше, чем ковер к потолку.

— Может быть, ты ошибаешься?

— Нет! И моя задача состоит в том, чтобы открыть сестре глаза на Алариха. Мне кажется, он просто ею пользуется.

— Но ведь это она инициировала его. Причем для себя. Это она им пользуется, а не наоборот.

— Эх, Тиечка, ничего ты не понимаешь. Эсси влюбилась в него до смерти, еще когда он был человеком. А человеком он был… так себе. Знаешь, что ему грозило?

— Что?

— Пуля в голову при любом раскладе. Он взял у нехороших ребят много денег на развитие своего бизнеса и прогорел. А когда нехорошие ребята потребовали у него назад свои деньги, он быстренько нашел Эсси. И стал вампиром.

— А дальше?

— А дальше он нашел всех этих нехороших ребят и выпил. Все чисто. И долг не надо отдавать.

— Ну в какой-то степени его можно понять. И ее тоже. А знаешь что, Юля?

— Мм?

— На самом деле мы не совсем так познакомились, как Аларих описывал. На самом деле он сначала на меня напал.

— Он — на тебя?!

— Совершенно верно. У меня до сих пор след от укуса на шее виден, просто я его запудриваю. Показать?

— Не надо. Вот смеху-то! Вампир напал на умертвие! Да это жареная новость для пера Сидора Акашкина!

Сидор Акашкин был и есть головная боль всего нашего города. Это скандальный журналист, вынюхивающий разные скабрезные и не очень факты для своей желтой газетенки под названием "Щедровская истина". Сидора не любил никто. Хотя когда-то он был женат. Но жена не выдержала его характера, а также работы, и сбежала. Сидор с тех пор особенно озлился, преимущественно на женщин. Каково ему будет узнать скандальный фактик про нападение на умертвие!

— Нет, Юля, об этом молчок, особенно при Эстрелье. Я не хочу, чтобы она своего бойфренда за презирала: мол, не смог умертвие от человека отличить.

— Да, тут ты права, молчание в нашем случае — золото. Слушай!

— А?

— Теперь я понимаю, почему у тебя еще ни одной личинки не выползло!

— Почему?

— Потому что Аларих тебя укусил. Он наверняка впрыснул тебе свою слюну. А в слюне вампиров содержится экзопсилоцибин — сильнодействующий наркотик. Может, он и прикончил твоих личинок?

— Ну коли так, спасибо Алариху. Но все равно об этом ни слова.

— Само собой. — И Юля отпила перно из бокала.

Музыка кончилась, и парочка наших вампиров вернулась к столику. Дышали они ровно и спокойно, словно вовсе и не им только что пришлось отплясывать на танцполе. Впрочем, ничего удивительного: у вампиров сердце не бьется, кровеносная система не такая, как у людей, все очень замедленно, вплоть до метаболизма.

— Вы прекрасно танцевали, — похвалили мы с Юлей вампирчиков.

А что? Это правда. Танцевали они отлично.

— Может, еще что-нибудь заказать? — спросила Юля.

— Крови, — рыкнул Аларих. — Чистой крови!

— Я позову официанта, — кивнула Юля. — А ты что будешь, Эсси?

— Мне еще бордо. Алик!

— Да? — Аларих посмотрел на подругу налитыми кровью глазами.

— Ты бы отказался от крови. Смешивать вино и кровь — это неблагородно. Да и в голову может ударить…

— Я не пьян! Я трезв как стекло! Так что бокал-другой хорошей свежей крови мне не повредит.

Аларих сказал это слишком громко, да еще с прорвавшимся акцентом. На нас стали оглядываться.

— Тише, Алик, — мягко попросила Эсси, но во взгляде ее сверкнул металл. — Не бузи.

— What is it "ne buzi"?[1] — надменно спросил Аларих.

Мне он все больше и больше не нравился. Тоже еще вампир выискался! Приличные вампиры такими не бывают!

Впрочем, я повторяюсь.

Официант принес кровь в большом бокале, и Аларих успокоился. Он прихлебывал кровь с видом заправского гурмана и рассматривал зал.

И тут черт принес цыган.

Они появились всем табором из-за сцены, как сущее божье наказание. Они взгромыхивали бубнами, бряцали монистами, терзали струны лакированных гитар и травили душу своим вечным "ай-нэ-нэ-нэ!".

— Цыгане! — восторженно пискнула Эсси, вмиг поглупев от разноцветья и гипнотической тряски цыганских юбок. — Ай, красота!

Цыгане образовали на сцене полукруг. Их атласно блестящие мужчины начали томно пощипывать струны гитар, а одна из женщин — солистка, видно, — вышла в центр и запела глубоким контральто:

Очи черные, очи красные,
Очи жгучие и прекрасные!

Эстрелья впала в транс. Она не мигая смотрела на цыган, и губы ее шевелились, подпевая. Но вот тягучий, как молодой мед, романс кончился, прозвучала и растаяла в воздухе последняя нота, все на миг затихло…

— Эх, жги, жги, жги! — выкрикнул гортанно молодой и красивый цыган с серьгой в ухе.

И понеслась! Все на сцене пришло в неистовое движение — бубны, бусы, шали, юбки. И над всем неслась бешеная неистовая мелодия:

Эх, загу-загу-загулял, загулял паренек да молодой, молодой!
В красной рубашоночке, хорошенький такой!
Эх, промотал, промотал он свои деньжоночки!
Эх, заг-загу-загубил, загубил он свою молодушку,
Бедную голубушку, несчастненький такой!

— Не могу больше! — умоляюще пропела Эстрелья и вдруг сорвалась с места.

— Эсси, куда? — кинулась было вдогонку Юля, но молоденькую вампиршу было уже не удержать.

Эстрелья влетела в танцевальный круг цыган и повела плечами. На секунду музыка прервалась, а потом возобновилась с большей неистовостью.

— Эх, жги, красивая! — воскликнул все тот же молодой цыган.

И Эстрелья зажгла. Она танцевала так, что я опасалась за сохранность паркета под ее ногами. Аларих забыл про кровь в бокале и пожирал свою подругу взглядом. Да что там, даже я немного ошалела от танца Эсси.

Она была великолепна! И поэтому, когда танец все-таки кончился, гром аплодисментов был ею вполне заслужен.

Эсси поцеловалась с цыганкой-певицей, вернула ей шелковую шаль и, покачиваясь, подошла к нашему столику. Стоя, свысока поглядела на нас:

— Ну как я?

— Бесподобна, — правдиво сказала Юля. — Садись, выпей. Остынь немного.

Эстрелья нервно рассмеялась и села на услужливо подставленный ей стул. Аларих надолго приник к ее руке.

— И ты думаешь, что такую женщину можно не любить? — шепотом спросила я у Юли.

— О, ты не знаешь всех превратностей любви, — печально вздохнула Юля.

— И знать не хочу, — в тон ей ответила я.

Наши посиделки продолжались. Заказали еще вина, хотя мне думалось, что уж его-то выпито предостаточно. Эстрелья ворковала с Аларихом, Юля с видом пожилой, тертой жизнью матроны взирала на эту молодую поросль, а я доедала кремний.

И тут к нам подошел метрдотель. В руках у него был огромный букет ненюфаров.

— Это вам, госпожа, — протянул он букет Эстрелье. — От господина вон за тем столиком.

Эстрелья, еще больше похорошев, приняла букет и посмотрела в сторону пославшего. Тот встал, поклонился и приложил руку к сердцу. Красотка хихикнула и послала ему воздушный поцелуй.

— Какой он милый, — протянула она.

— Кто? — пьяно возмутился Аларих. — Вот этот хлыщ?!

Аларих, покачиваясь, встал и смерил предполагаемого соперника совсем не милостивым взглядом.

— Как вы смеете посылать букеты моей девушке? — громко, на весь зал, спросил он.

Все притихли. В воздухе запахло сероводородом крупной ссоры.

— С кем имею честь? — Задав вопрос, господин, пославший ненюфары, медленно вышел из-за столика и направился к нам.

Аларих тоже вышел, отшвырнув стул.

— Меня зовут Аларих, — холодно отрекомендовался он. — Могу я узнать ваше имя?

— Владислав Тропилин.

Господин Тропилин был немолод и по сравнению с Аларихом по всем пунктам выигрывал. Внешность у него была самая благородная, и мне он чем-то напомнил Шона Коннери в фильме "Первый рыцарь".

— Вы не смеете посылать цветы моей девушке, — яростно заявил Аларих.

— Отчего же? — насмешливо блеснул глазами господин Тропилин.

— Оттого, что это неприлично, — прошипел молодой вампир.

— Не вижу ничего неприличного. — Тропилин явно насмехался над красавчиком Аларихом. — Но ежели вы в этом убеждены, я готов дать вам сатисфакцию, мальчишка.

— Что-о-о? — завелся Аларих.

— Дуэль, — легко уронил это мрачное слово Тропилин.

В зал вошел директор ресторана, видимо вызванный кем-то из официантов.

— Господа, господа! Покорнейше прошу в ресторане никаких дуэлей не затевать. Это нейтральная территория, на сей счет и установление мэра имеется.

— Хорошо, — кивнул господин Тропилин. — Вы, сударь, можете первым выбрать место, время и оружие дуэли.

— Да вы с ума сошли! — воскликнула Эстрелья. — Аларих, успокойся, верну я эти цветы.

— Ну нет, — зарычал вампир, — оскорбление нанесено.

— Красотища! — прошептала мне Юля возбужденно. — Обожаю такие ситуевины! Аларих, скажи, что местом ты выбираешь Водопьяновский парк, главную поляну, время — полночь с сегодня на завтра, а оружие — рапиры. Рапиры я достану.

— Хорошо, — кивнул Аларих и перечислил все, сказанное Юлией, господину Тропилину. Тот кивнул и, усмехнувшись, вернулся за свой столик.

Будто ничего и не было, никакого скандала. Директор ушел, официанты за сновали по ресторану, а цыгане затянули:

Что печалишься, моя любушка?
Поцелуй меня, моя душечка!

Словом, бред какой-то. Меня трясло от возбуждения. При мне еще никто никого не вызывал на дуэль.

— Юля, это ужас! — прошептала я. — Аларих убьет этого старичка!

— Еще не факт.

— Но Алариха-то не убьешь. Он-то бессмертен!

— Еще не факт.

— Да что ты заладила одно и то же! Юля! Дуэли! Это же запрещено!

— Фигушки! У нас в Щедром дуэли разрешены с марта прошлого года. Думское постановление. Отстаешь от жизни, подруга.

А опечаленная Эстрелья, отбросив букет, меж тем увещевала Алариха:

— Алик, милый, откажись от дуэли! Ну зачем тебе это!

— Я пущу ему кровь! — жестокосердно отвечал Аларих. — Пусть знают, каковы настоящие вампиры!

— Я больше никогда не буду танцевать, обещаю тебе, — каялась Эстрелья. — Только откажись драться.

— Ну это ты напрасно, сестричка! — возмутилась Юля. — Тебе надо танцевать, ты прирожденная танцовщица. Ты выглядела гораздо лучше, чем эти мороки.

— Что? — изумилась Эстрелья. — Эти цыгане — мороки?

— Ага, — беспечно кивнула Юля. — Мороки. Весь табор.

— И кто же их наслал?

— А это не насылаемые. Так называемые автономные. Но дело не в этом. Эсси, ты не переживай за Алариха, пусть себе рапирой помашет. Это весело. Счет, пожалуйста!

Юля и Эстрелья расплатились по счету. Я было заикнулась о том, что отдам им деньги, но они посмотрели на меня такими глазами…

Мы вышли из ресторана и остановились в небольшом скверике.

— Ночь еще молода, — бесшабашно заявила Юля. — Куда пойдем, чем займемся?

— А знаете что, — протянула я. — Мне нужно кое-куда отлучиться.

— То есть? — удивилась Юля. — Ты же не…

— Нет, нет, ты не поняла. Я хочу посетить кладбище.

Свою могилу. Я там давно не была и чувствую, что пора бы туда сходить.

— Сходим вместе. Ты не против нашего общества?

— Нет, я буду очень рада. Это все равно, как если бы вы навестили меня у меня дома.

— Тогда пошли на стоянку такси, — сказала Юля. — Тебя на каком кладбище похоронили?

— На Новоспасском.

— Путь неблизкий. Такси пригодится.

… На стоянке как раз дремала новенькая "Лада-Приора", а в ней — шофер весьма кавказской наружности.

— Шеф, — коснулась его плеча Юля, — до Новоспасского довезешь?

Тот немедленно проснулся.

— Всэх вас?

— Да.

— Пицот рублэй. За всэх.

— Хорошо. А если ты нас там подождешь и привезешь обратно, даю полторы тысячи.

— Вах, красавица, как скажешь! Значит, эдем до Новоспасского парка…

Тут я должна сделать пояснение. У нас в Щедром с названиями негусто. Поэтому у нас есть Водопьяновский парк и Водопьяновский переулок, Новоспасский парк и Новоспасское кладбище. Кстати, одноименные парк и кладбище расположены на противоположных концах города.

А Юля меж тем пояснила:

— Нет, шеф, нам не в парк. Нам на кладбище.

Водитель дернулся:

— Вах, зачэм таким молодым-красивым на кладбище?

— Зачем — не твоя печаль. Вези, — ослепительно улыбнулась Юля.

— Харашо, — смирился водила. — Садитэсь.

И мы "сэли".

Миновав сумеречные пригороды и ряды аккуратных дачек, "Лада" с легким шуршаньем шин подкатила к громадным кованым воротам. Над ними литыми позолоченными буквами вилась надпись "Новоспасское кладбище". Буквы подсвечивались двумя фонариками и на фоне чернеющего неба смотрелись несколько инфернально.

— Приэхали, — немного нервно сказал водитель.

Еще бы! Занервничаешь тут, когда тебя просят приехать на кладбище в половине одиннадцатого ночи!

— Вы никуда не отъезжайте, — вынимая из сумочки двести рублей и протягивая их водителю, заговорила Юля. Глаза ее при этом фиалково поблескивали. — Вы нас дождетесь и отвезете обратно.

— Дождусь и отвэзу обратно, — механически повторил водитель, принимая сотенные бумажки и пряча их в барсетку. Глаза его немного остекленели. Он получил коан, и теперь все его мысли будут вертеться вокруг этого коана.

Мы вышли из машины. Роскошные кованые ворота кладбища в такой час, конечно, были заперты. Но рядом лепилась будочка привратника, а возле нее — небольшой проход, перегороженный обычным шлагбаумом.

— Ох, люблю я шлагбаумы, — хмыкнула Юля, вспоминая что-то из своей прошлой жизни.

Она деликатно постучала в хлипкую дверь будочки. Дверь отворилась, и на пороге появился старичок. Был он оборотнем, и в давние времена довольно известным. В девятнадцатом веке он наводил ужас на окрестности Щедрого, охотясь на овец, коз и даже людей. На него устроили облаву свои же соплеменники, поймали и приговорили к пожизненному заключению без права перекидываться. Но в девяностых годах двадцатого века старичка выпустили из тюрьмы за примерное поведение и устроили работать на кладбище. Он теперь ни на кого не охотился. Предпочитал маринованные баклажаны, сою и капусту брокколи.

— Благословенны будьте, — вежливо поклонилась старичку Юля.

— И вам благословение, светлая ведьма. Вам и вашим друзьям, — в ответ прошамкал старичок. — Что привело вас сюда в этот час?

— Моей подруге. — Юля указала на меня, — пришла пора посетить собственную могилу.

— А-а, умертвие, — понимающе кивнул старик, — Тогда я вас пропущу. Вампиры тоже с вами?

— Да, с нами.

— Надеюсь, вы будете вести себя прилично.

— Разумеется.

— У нас ведь тут вандалы объявились, — посетовал старик. — Разрушили два могильных памятника. Милиция искала, да что там…

— Какой ужас, — искренне посочувствовала Юля. — А к ведьмам обращались?

— Ведьмы дорого берут за такую работу, — вздохнул оборотень, — Вот если бы вы, госпожа…

— Я? — на миг задумалась Юля. — А почему бы и нет? Хорошо. Я попытаюсь найти этих вандалов и примерно наказать. А сейчас пропустите нас на кладбище.

— Конечно, конечно, — засуетился старик. — Вас, может быть, проводить?

— Нет, спасибо, я знаю дорогу, — улыбнулась я.

Шлагбаум со скрипом поднялся, и мы ступили на кладбищенскую землю.

И сразу на нас обрушилась тишина, как будто невзрачный шлагбаум отсекал все звуки внешнего мира.

— Куда идти, Тийя? — негромко спросила Юля.

— Сначала по главной аллее. Вот сюда.

Я взяла Юлю под руку, она приняла это как само собой разумеющийся факт, и мы пошли по гладко вымощенной главной аллее. Вампиры молча двигались следом. Эстрелья не расставалась с ненюфарами, и это, по всей вероятности, не нравилось Алариху. Он вообще был на взводе и дулся. Поэтому и молчал, как чопорный инглишмен.

По обе стороны от главной аллеи тянулись бесконечные ряды могил, осененных крестами или укрытых гранитными плитами. Щедрый — город небогатых людей, поэтому помпезные статуи в виде рыдающих ангелов или скорбящих дев встречались редко. То и дело попадались дорожки, ведущие в глубину кладбища, в переплетение склепов и могил.

— Нам сюда, — сказала я, и мы свернули на неширокую боковую дорожку, выложенную гранитной плиткой.

Могилы и кресты стали ближе. Дорожка иногда сужалась, и мы порой почти задевали руками выкрашенные серебряной краской оградки. Нечаянно мы спугнули несколько привидений (одно — привидение крошечного младенца), и они растаяли на фоне украшающегося первыми звездами неба.

Наконец у меня возникло такое чувство, будто я возвратилась домой.

Что ж, так оно и было. Мы стояли перед мраморной плитой, на которой были выбиты мои прежние имя, фамилия и годы жизни. А еще строчка из моего любимого стихотворения: "Не будет меня, но останутся звезды".

— Вот мы и пришли, — для чего-то объявила я. Все всем и так было понятно.

Эстрелья подошла к надгробию и молча закрыла слова "останутся звезды" букетом злосчастных ненюфаров.

— Спасибо, — прошептала я.

Все отошли на шаг, словно понимая, что мне надо немного побыть одной. Я опустилась на колени и коснулась кончиками пальцев надгробной плиты…

…И словно перенеслась в тот день, когда были совершены похороны. Мои похороны.

Совершенно неуместно ярко светило солнце, и наша погребальная процессия казалась черной гусеницей, попавшей из глубокого темного подвала на чистый лист бумаги. Кричали сороки, в кустах бузины до смертной головной боли трещали воробьи, а мы шли тихо, словно воры, забравшиеся в дом, полный спящих хозяев. Процессию не сопровождал ни оркестр (упаси боже!), ни священник с певчими.

Многочисленные родственники, собравшиеся на мои похороны, шли с несколько ошалелым видом. Вероятно, у них не укладывалось в голове то, что я сама иду рядом с собственным гробом и поддерживаю под руку негромко плачущую маму.

Наконец наша процессия остановилась возле свежевырытой могилы. Разрытая земля была деликатно прикрыта полотнищами искусственной газонной травы, и эта зелень приятно радовала глаз, хоть и была ненастоящей, Гроб поставили на небольшое возвышение, рядом примостили обитую лиловым бархатом крышку. В гробу лежала большая кукла с фарфоровым личиком, золотыми роскошными кудрями и в подвенечном платье. На платье куклы было кривовато вышито "Елизавета".

Кукла изображала меня.

— Кто хочет сказать несколько слов о покойной? — негромко спросила распорядительница похорон.

Вперед вышел папа. Он посмотрел на меня, потом в гроб.

— Милая моя девочка… — сказал он, а в глазах блестели слезы. — Вот и подошел к концу твой земной путь. Мы часто ссорились с тобой, но отныне… Отныне ссор не будет. Это я заявляю как отец. Я всегда любил тебя и буду любить.

Он пошатнулся, и к нему сразу подошел двоюродный дядя с ваткой, смоченной нашатырным спиртом. Папа разрыдался, и его увели, посадили на ближайшую скамеечку.

Теперь настала очередь мамы. Она нетвердыми шагами подошла к гробу. Заглянула внутрь, побледнела, отшатнулась.

— Так будет лучше, — пробормотала она. — До свидания, милое мое дитя.

Гроб забили крышкой. Хорошо, что мне не пришло в голову выступить с речью на собственной могиле, хватило такта.

Потом все было как обычно. Гроб опустили, все бросили по горсти земли на крышку, а следом пара могильщиков все живенько закопала. Над могильным холмом повисла тишина.

— Идемте, — первой нарушила тишину мама, — помянем нашу девочку.

Распорядительница повела нас в небольшое местное кафе, где уже были накрыты столы для поминального угощения. Я проводила родителей и родственников, а сама вернулась на свою могилу. Я бездумно стояла над ней и размышляла: вот теперь у меня начинается новая жизнь…

Жизнь?!

А если не жизнь, то что?!

Вдруг у меня сильно заломило в затылке. Я задрожала так, как будто замерзала. А потом поняла, я дрожу не от холода, нет. От невыносимого жара.

Я обернулась. В двух шагах от меня стоял священник и с какой-то жалобной печалью смотрел на мою могилу.

— Кого здесь похоронили? — наконец спросил он.

— Меня, — ответила я резко. Слишком резко.

Священник внимательно посмотрел в мои глаза. Потом протянул грустно:

— Ах вот оно что… Еще одна душа бесприютная.

Я разозлилась:

— А вы, конечно, это осуждаете?

— Что осуждаю?

— Жизнь после смерти.

— Жизнь после смерти будет по Втором Христовом Пришествии. Тогда восстанут сущие во гробах и все преподобные возрадуются, как говорит псалом. А это разве жизнь? Так, существование.

Меня переполняла боль и горечь.

— А где была ваша Церковь, когда я мучилась и умирала?!

Он подумал и сказал:

— Не потому ли ты мучилась и умирала, что не знала, где была наша Церковь?

Я примолкла, срезанная этим ответом. Молчала и разглядывала священника. Был он далеко не молод, бородат, полноват и одет не роскошно. Его темно-фиолетовая ряса выглядела более чем скромно.

— Послушай меня, девочка, — сказал священник. — Когда тебе станет невмоготу от твоего нового существования, приди в церковь великомученика Димитрия Солунского, спроси отца Емелиана.

— И что? Вы меня убьете?

— Помилуй бог. Я тебя отпою. По-человечески, по-христиански.

— Спасибо, не надо!

— Ну смотри сама.

И священник, развернувшись, медленно пошел прочь. В руке его тихо позвякивало кадило…

А я смотрела ему вслед.

…Все это вспомнилось мне сейчас, когда я касалась руками своей могилы. Я потрясла головой, приходя в себя. С этими воспоминаниями в меня словно влились новые силы. Я будто вновь и вновь говорила тому священнику: "Нет". Я существую. И буду существовать!

— Все, — сказала я своим спутникам. — Концерт окончен. Идемте отсюда.

— И верно, — поддакнула Эсси. — Что-то здесь неуютно.

— И на дуэль можем опоздать, — напомнила коварная Юля.

Мы распрощались с привратником-оборотнем и сели в такси. Юля послала водителю новый коан, и тот резво сорвал свою машину с места. Ехали мы в Водопьяновский парк.

На дуэль.

Всю дорогу Эстрелья уговаривала Алариха примириться с Тропилиным.

— Зачем тебе эта дуэль, Алли? — горестно вопрошала она, прижимая его ладонь к своей высокой груди. — Ты хочешь убить человека из-за какого-то жалкого букета?!

— Он был дерзок, — упрямо бычился Алли, но ладони не отнимал. Скорее наоборот. — Я никому не позволю так смотреть на мою девушку!

— В общем, полный бред, — заключала Юля. — Повеселимся от души!

Я не разделяла ее оптимизма.

В половине двенадцатого ночи мы оказались в Водопьяновском парке. На большой поляне. К нам сунулись было сатанисты, но, поскольку на этот раз мы превосходили их числом, да еще Юля создала мощный плазмоид, быстро отстали. Мы разместились на скамейках на краю поляны. Было прохладно и безветренно, — Какая погодка-то для дуэли — закачаешься! — радостно сказала Юля.

— Прекрати! Нашла чему радоваться! — набросилась на нее Эстрелья.

Юля хихикнула. Я не знаю, почему предстоящее событие так ее веселило. Кстати!

— Дуэль не может состояться, — торопливо сказала я.

— Это еще почему? — возник Аларих.

— Нет секундантов, а без них она будет незаконной.

И тут на поляну, освещенную большим, высоко висящим плазмоидом, вышел Владислав Тропилин.

Но он был не один. С ним шли еще двое, и в свете плазмоида я увидела, что это оборотень и вампир.

— Дуэль состоится, — громко и резковато сказал Тропилин. — Я привел секундантов. Этих господ зовут Юрий и Константин. Юрий — вампир, и я предлагаю господину Алариху его в качестве секунданта.

— Согласен, — холодно сказал Аларих. — Это очень любезно с вашей стороны. Я принимаю секунданта.

Они с Юрием вежливо поклонились друг другу.

— Осталось обсудить вопрос с оружием, — сказал Тропилин, — Кто-то из этих прекрасных во всех отношениях дам заявил, что возьмет обеспечение оружием на себя. Я ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь, — вышла вперед Юля. — Я ведьма Юлия Ветрова, и я предложила вам бой на рапирах. Вот и рапиры.

Она хлопнула в ладоши, затем резко развела руки, и меж ее ладоней проскочила золотистая молния, такая яркая, что я поневоле закрыла глаза. Всего на миг. А когда этот миг прошел и я открыла глаза, в руках у Юли оказался продолговатый деревянный ящик, инкрустированный перламутром и эмалью. Она не без торжественности открыла его. Внутри на алом бархате лежали две рапиры. От них исходило золотистое свечение, и я поняла, что это магическое оружие.

— Волшебные клинки! — оживленно воскликнул Тропилин. — Как мило!

— Разбирайте оружие, господа, — сказала Юля. — Скоро пробьет полночь.

Противники взяли по рапире. Волшебное оружие не перестало светиться, и этот свет придавал всей сцене нечто сюрреалистическое. Да и вообще вся эта дуэль…

Интересно, как бы на это посмотрел Лекант?

Меж тем Эстрелья подбросила вверх платок, и поединок начался. Я вспомнила, как Юля дралась за мое тело с Овидием, и невольно задрожала. Что хорошего в поединках? Только и жди, как один противник насадит другого на рапиру, как жука на булавку! Алариха не убьешь, он бессмертен, значит, погибнет Тропилин… Чем провинился этот человек, чья жизнь может так бесславно оборваться?! Только тем, что повел себя как мужчина и послал понравившейся девушке букет цветов? Черт побери, это бред какой-то!

Я подошла к Юле, наблюдавшей за дуэлью с живейшим интересом.

— Юля, это надо остановить, — прошептала я ведьме. — Нельзя допустить, чтобы Аларих убил Владислава.

— А, — беспечно отмахнулась Юля, — он его и не убьет.

— Мм?

— Это же заколдованные клинки. Я сама заколдовала. Ими невозможно убить. Даже поцарапать. Ах, ты посмотри, какой выпад! Жалко, у меня нет с собой ни фотоаппарата, ни камеры!

— Юля, это неприкрытый цинизм.

— Ничего подобного. Это одна из тендерных парадигм. Самки всегда с волнением наблюдали за тем, как за них бьются самцы. Вот черт! Да этот Тропилин мужик не промах! Как у него работает кисть!

Дуэль становилась все яростнее. Аларих владел рапирой так, что у меня по спине бежали мурашки. Я боялась за Тропилина, хотя Юля и сказала мне, что волшебной рапирой нельзя ни убить, ни ранить. Но и Владислав не сдавался. Он то уходил в защиту, то сам делал блистательные выпады, достойные быть занесенными в учебник по фехтованию. И этот мужчина — из Щедрого?! Где он был все последнее время?

Видимо, об этом же размышляла и Юля. Потому что обняла меня и зашептала на ухо:

— Как ты думаешь, мне согрешить?

— Что ты имеешь в виду?

— Изменить Ромулу. Переспать с этим Тропилиным.

Если он занимается любовью хоть вполовину так же хорошо, как фехтует, мне будет очень славненько.

— Развратница.

— Конечно, развратница. Была, есть и буду во веки веков, аминь. Нет, такого мужика упускать нельзя. А Ромул ничего не узнает.

И тут… Аларих сделал какой-то особенно хитрый выпад и легко коснулся кончиком рапиры рубашки Владислава. Лишь коснулся, я видела это очень четко. Укола не было, даже рубашка не порвалась. Но Владислав замер на месте, потом пошатнулся, выронил рапиру (она засверкала как молния) и рухнул на землю.

И больше не шевелился.

Мы все тоже замерли. Первой ожила (если можно так сказать о вампире) Эстрелья. Она подбежала к лежащему мужчине, опустилась на колени и приложила ухо к его груди. А через мгновение поднялась:

— Он мертв.

— Святая Вальпурга! — ахнула Юля. — Как такое могло случиться?! Аларих, дай мне свою рапиру!

Аларих безоговорочно повиновался. Весь лоск слетел с него в момент.

— Я не хотел… — пробормотал он. — Не хотел убивать. Только проучить…

Юля придирчиво осмотрела оружие, поданное Аларихом.

— Нет, с рапирой все нормально. Она не могла ни убить, ни поранить. Здесь что-то другое.

И тут заговорил Константин:

— У Славы было слабое сердце. Видимо, эта дуэль спровоцировала инфаркт.

— О господи! — взялась за голову Юля. — И сделать-то ничего нельзя. Я не смогу его оживить, слишком быстрая была смерть.

— Надо вызвать "скорую", — подал идею Юрий.

Он достал мобильный телефон и набрал номер.

"Скорую" он вызвал человеческую. Поэтому приехала она минут через сорок. Мы к тому времени вытащили тело Тропилина на главную аллею, и у меня в голове вертелась мысль о дежавю — почти так же я возилась с потерявшим сознание Димой.

Машина остановилась. Из нее выпал пьяненький санитар.

— Ну че тут у вас? — спросил он.

— Вот, человеку плохо. Кажется.

Санитар подошел к лежащему Тропилину, пощупал пульс.

— Вот черт! Какое плохо, Митрич, тут у нас мертвяк! Что здесь было, а ну говорите?! Кто его прихлопнул? Счас ментов вызовем!

— Не надо ментов, — гипнотизирующим голосом заговорила Юля. — Отвезем этого человека в больницу и посмотрим, нельзя ли его оживить. Доставайте носилки и шприц с десятью кубиками адреналина.

— Откуда у нас адреналин, ты че, красивая? — вяло огрызнулся санитар. — Нам зарплату три месяца не платили, а ты… адреналин.

Тропилина погрузили в машину. Мы тоже сели. Юрий и Константин остались.

— Надо жене сообщить, — сказал Юрий. — Его же в Семашко повезут.

— В Семашко, — кивнул санитар, захлопывая дверцы.

"Скорая" сорвалась с места. Мы сидели на жестких скамейках, хотя, скорее, не сидели, а тряслись. Тропилин безжизненно лежал на резиновой каталке.

— Я ведь не виноват, правда? — неожиданно спросил Аларих. — Все было честно, по закону — дуэль и дуэль.

— Да замолчи ты! — накинулась на Алариха Юля. — Какого человека угробили!

— Мы еще не знаем какого, — резонно заметила Эсси.

— Это ничего не меняет, — бурчала Юля. — Эх, какой был мужик! Штучная работа!

"Скорая" подъехала к реанимационному корпусу больницы имени Семашко. Санитары выгрузили тело и резво повезли его через приемный покой. Мы рванули было следом, но нас остановил окрик:

— А вы куда?

— А мы, мы… родственники.

— Не положено. Ждите в приемной. Вам позже скажут как и что.

Мы расселись по пластиковым креслам кричаще-оранжевого цвета и стали вздыхать. Время тянулось до ужаса медленно.

— Я могу развлечь вас, — сказал Аларих. — Рассказать про мою кошку?

— А что не так с твоей кошкой? — вяло поинтересовалась Юля.

— Я ее инициировал. Теперь она выпивает всех собак в округе. А месяц назад она принесла котят. Так они тоже вампирчики.

— Аларих, почему я об этом впервые слышу? — возмутилась Эстрелья. — Разве ты не знаешь, что разведение или клонирование вампиров без разрешения Совета Нечестивых просто запрещено! Хорошо, если ты отделаешься штрафом или принудительными работами. А если тебя развоплотят?

— Не развоплотят, — самодовольно заявил Аларих. Вот чего-чего у него было в достатке, так это самодовольства. — За кошкой и ее приплодом следит моя домоправительница. Она тоже вампир, кстати.

— Кошку надо стерилизовать. Котятам отрубить головы и сжечь! — рыкнула Эсси. — Мне надоело прикрывать твои мелкие грешки, Аларих!

— Погодите, погодите, — примиренчески воздела руки я. — Никому отрубать головы и тем более сжигать не надо. Аларих, ты просто перевези эту кошку и котят к нам в Щедрый. Тут за ними будет надлежащий уход и наблюдение. У нас же есть экзотариум для редких животных.

— Котят отдам, — махнул рукой Аларих. — А вот кошку нет. Она мне очень дорога. Лучше я ее стерилизую. Хотя что она может сделать с ветеринаром…

— Ветеринар тоже должен быть вампиром, — резонно рассудила я. — Я даже знаю одного такого. Практикует на Большой Буденовке.

— Пал Палыч Знаменский, что ли? — встрепенулась Юля.

— Он самый.

— Хороший ветеринар, — улыбнулась Юля и вдруг резко дернулась: — О чем я?! Сидим, треплемся о какой-то кошке, а там — жертва нашей глупости. Нет, я больше ждать не могу. А вдруг его можно реанимировать? Я попробую пробраться.

— Как?

— Невидимость.

— Тогда на всех набрасывай, — решительно сказала Эстрелья. — Все пойдем.

— Хорошо, — кивнула Юля.

И мы стали невидимы.

Мы спокойно миновали сестринский пост и тихо пошли по коридору. Было пустынно и тихо, но вот распахнулась одна из дверей, и из нее буквально выскочили несколько врачей. Они ругались по-черному. Мы расслышали только то, что, если бы больного привезли быстрее, его можно было бы спасти.

Наша компания мимо врачей бесшумно пробралась в реанимационную. Чутье не подвело — на столе лежало тело Тропилина, а рядом с ним стояла его душа. Она выглядела растерянной и задумчивой. А потом увидела нас. Ведь для души что видимый мир, что невидимый — все одно.

— Ах, это вы, — сказал Тропилин. — Пришли порадоваться?

— Нет, — честно ответила Юля. — Мы скорбим о том, что все так получилось. Что сказали? Инфаркт?

— Нет. Тромб в сосуде головного мозга. Какая нелепая смерть. Я столько всего не успел…

— Я приношу вам свои извинения, — склонил голову Аларих. — Если это, конечно, может вас утешить.

— Принимаю, — пожала призрачными плечами душа Тропилина.

— А хотите, я вас восставлю? — предложила Юля. — Я могу. Я восставила вот эту девушку…

— Нет, — помотала головой душа Тропилина, — я еще при жизни написал заявление, что отказываюсь от восставления. Я презираю такое существование. Смерть — значит, смерть.

— Тогда почему вы не уходите?

— Я жду своего ангела-хранителя.

— При жизни вы были верующим человеком?

— Не особенно, но… в ангела-хранителя верил. Чьи это шаги? О боже! О нет!

В комнату ворвалась заплаканная молодая женщина. Она бросилась к телу, размазывая слезы по щекам.

— Слава! — закричала она. — Не уходи!

— Жена… — прошелестел Тропилин. — Столько лет друг друга изводили, а тут, гляди-ка, плачет. Не плачь, Тоня. Все хорошо.

Душа погладила женщину по плечу. Та, разумеется, ничего не почувствовала, но плакать потихоньку перестала. Лицо ее прояснилось.

— Я соберу все твои стихи, Слава, — сказала она, — и издам их.

— Вот за это спасибо, — сказал Тропилин. — Приятно, что ты наконец обратила внимание на мои стихи.

— Стихи? — пробормотала Юля. — Тропилин? Уж не тот ли это Тропилин, что опубликовал поэму "Кораблики" в газете "Вечерняя звезда"? Я ведь бредила этой поэмой!

— Что ж, — сказала душа Тропилина, — теперь я ничего не напишу.

— Это ужасно, — после недолгого молчания сказала Юля. — Умер настоящий поэт. Я хочу проводить его стихами.

— Уместно ли это?

— Стихи всегда уместны. Тем более что это его стихи.

И Юля прочла:

Твой кораблик — из бумаги папиросной —
Белой бабочкой взлетает к небесам…
Я не стану задавать тебе вопросы —
Ты на них не отыскал ответа сам.

Добрый путь! Какой удачный нынче ветер
Для того, кому всю жизнь летать да плыть.
Твой кораблик — невесом, блестящ и светел,
Будет с неба ясным месяцем светить.

Я всю жизнь молюсь о всех, как ты, плывущих
В неизвестность, за небесные края.
Добрый путь! И никогда не будет спущен
Невесомый парус твой, мечта твоя.

Млечный Путь тебя как лентой опоясал —
Сохранить от зла, от страха и тоски.
Твой кораблик все такой же ясный-ясный,
Паруса на нем прозрачны и легки…

Добрый путь!..

— Спасибо, — прошептала душа Тропилина. — Это хорошие проводы.

Юля вытерла глаза. Я впервые увидела, как плачет эта бесстрашная ведьма.

— Идемте, ребята. Здесь мы уже ничего сделать не сможем.

Мы подошли к дверям, и тут…

Нас ослепил дивный свет. Мы на мгновение замерли в благоговении, опустили глаза, а когда подняли, то увидели, что душа Тропилина уже не одна. С нею рядом стоял крылатый некто и держал душу за руку, источая неземное сияние.

— Это ангел-хранитель за ним пришел, — прошептала Юля. — Скорее отсюда. Мне стыдно.

И мы ушли.

Было часа три пополуночи, когда я наконец вернулась домой. Мама лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу, а отец при виде меня взялся за тонкий ремешок в своих брюках.

— Тийя! — укоризненно сказала мне мама. — Ну разве так можно?

— Мам, пап, простите меня. Тут такие дела были…

И рассказала им все, чем оказался знаменит этот день. Родители только головами покачали, и я их понимала. Они-то считали, что после смерти дочь остепенится, а дочь осталась такой же непутевой.

Поклявшись родителям, что больше никогда не буду их так волновать, я отправилась натираться тальком. В этот раз моя любимая процедура не вызвала у меня воодушевления. Мне только и хотелось, что спать, спать, спать…

Я уснула, едва голова коснулась подушки. И мне снова приснился сон про Леканта.

Будто иду я по полю, заросшему высокой травой и цветами — яркими до невероятия. Иду и спотыкаюсь на каждом шагу, потому что поле это и не поле вовсе, а какие-то сплошные ямы и буераки. И вот оно кончается, сменяется картинка: теперь я иду по проселочной дороге, взбивая каблуками пыль, и впереди у меня только дорога да бескрайнее пасмурное небо цвета простокваши. Но и дорога кончается. Передо мной высоченный дуб с раскоряками-ветвями. И на одной из них сидит Лекант в какой-то черной хламиде, подпоясанной золотым поясом. Он не видит меня — его глаза закрыты, а пальцы ласкают флейту-пикколо, извлекая из нее чарующие звуки. Я замираю, словно завороженная красотой Леканта и прелестью мелодии, и не сразу понимаю, что он никогда не откроет глаз.

— Лекант, — говорю я растерянно, — открой глаза! Здесь я, Тийя.

— Не могу, — напевает флейта.

— Почему? — вырывается у меня.

— Ты не даешь мне жизни, Тийя. Ты не возвращаешь меня.

— Лекант, я сделаю все, чтобы дать тебе жизнь! Лекант, будь со мной, я не могу так!

— Как?

— Без тебя!

— Верни меня, Тийя. Нужна кровь. Просто кровь.

— Я исполню все, Лекант! Ты оживешь!

И тогда он открывает глаза.

И для меня нет ничего прекраснее этих глаз.

Лекант протягивает мне руку, и я взбираюсь на ветку, сажусь рядом с ним. Он обнимает меня. Мне так сладостно и уютно, что словами не передать.

— Мы должны быть вместе, Тийя, — шепчет он. — Разве мы не созданы друг для друга?

— Ты так прекрасен, — вырвалось у меня. — А я всего-навсего…

— Тише, тише, Тийя. Ты еще прекраснее. Ведь ты моя спасительница. А знаешь, что это за дерево, на ветви которого мы сидим?

— Дуб?

— Не в этом дело. Это Древо Дара, Тийя.

— Древо Дара? Что это значит? Объясни.

— Тот, кто выпьет сока этого дерева, становится Дарителем. Ты знаешь, кто такие Дарители?

— Н-нет.

— Это существа или люди, которые никогда не устанут дарить счастье и свет другим. Они разгоняют тьму, с ними можно познать истинное счастье…

— Ты пил сок Древа, Лекант?

— Мне это не нужно, Тийя.

— Почему? — спросила я и проснулась.

…Сон был долгий, но проспала я совсем немного — электронные часы показывали половину четвертого утра. Еще темно.

Я вышла в гостиную. Родители конечно же спали. И слава богу! Им ни к чему знать о том, что их дочь собралась пуститься в очередное приключение.

Я оделась потеплее, прихватила с собой объемистую спортивную сумку и деньги.

И выбежала в ночь.

Я действительно бежала, я боялась не успеть.

Словно от моей скорости что-то зависело.

Я добралась до круглосуточной аптеки и вошла внутрь. Кроме пары нищих, распивавших настойку боярышника у стенда с косметикой "Виши", там никого не было. Нет, я неправильно выразилась. Еще продавщица была — молоденькая девочка в белом халатике с беджиком.

— Здравствуйте, — сказала я ей. — Мне нужна размороженная кровь.

— Сколько? — понимающе улыбнулась она.

Видимо, она приняла меня за вампиршу. Люди иногда путают оккультных существ, это случается.

— Минутку, я посчитаю, — сказала я.

И произвела в уме быстрый подсчет, припоминая длину, ширину, высоту и глубину гробницы Леканта.

— Мне нужно двадцать литров крови, — отчеканила я.

— Хорошо, — кивнула фармацевт. — Сейчас принесу.

Она удалилась, а я принялась нервно расхаживать по аптеке, привлекая ненужное внимание нищих.

— Дочка, — решил попытать счастья один из них, — дай на хлебушек.

Я протянула десятку.

— Спаси тя Христос, — торопливо прогнусавил нищий, и тут же возник второй:

— А мне?

Пришлось протянуть десятку и ему.

— Мало даешь, — хмыкнул второй попрошайка, принимая мое доброхотное подаяние.

— Я больше не могу, — принялась оправдываться я. — Мне может денег не хватить.

Тут из подсобки вышла девушка-фармацевт и, слегка покряхтывая, выставила на прилавок четыре пятилитровые бутыли с кровью.

— Спасибо! — воскликнула я. — Сколько я вам должна?

Она пощелкала на компьютере и сказала:

— Две тысячи двадцать рублей.

Две тысячи у меня нашлись, их я подала продавщице.

А вот двадцатка…

Как я ни пыталась наскрести ее мелочью, ничего не выходило.

— У меня только шестнадцать рублей, — выложила я горку мелочи на прилавок. — У меня было две десятки, но я отдала их нищим. Не требовать же обратно…

— Да что вы так волнуетесь, девушка, — улыбнулась продавщица. — Подумаешь, четыре рубля! Как-нибудь занесете. Берите кровь.

— Если бы вы знали… — прошептала я. — Вы меня спасли. И не только меня.

— Ерунда. Давайте я помогу вам упаковать бутыли.

Мы сообща поставили бутыли в спортивную сумку. Та раздулась, как беременная мышь. Что, вы никогда не видели беременных мышей?

Зря.

Мне было не привыкать таскать тяжести, поэтому я легко взяла сумку за ручки и распрощалась с аптекаршей.

А двое нищих на поданные им червонцы купили еще настойки боярышника.

Благо она у нас в Щедром очень дешевая.

Я волокла сумку и торопливо направлялась к родному музею древней истории. Конечно, сейчас там никого и все стоит на сигнализации, но, во-первых, я знаю, как пройти сквозь стены, а во-вторых, в курсе, как обойти маячки сигнализации. Она реагирует на тепло. А разве умертвия бывают теплыми?

То-то и оно.

До музея я добралась без приключений. Включила ночное зрение (оно у меня как у кошки), прошла сквозь запертую дверь служебного входа и оказалась в темном коридоре, ведущем в подсобки.

Я дошла до кладовой, в которой спрятала гроб со скелетом Леканта, и тут меня обуял внезапный липкий страх.

А вдруг кто-нибудь обнаружил гробницу и выкинул ее из музея ко всем чертям?!

Нет! Этого просто не может быть. Не таковы наши музейные работники, чтобы выкидывать из запасников таинственные гробницы весом в полторы тонны!

Я ладонью отперла дверь кладовой. Поставила на пол сумку с кровью, принялась расшвыривать во все стороны полиэтиленовые полотнища, скрывавшие гробницу.

Слава небесам, она была на месте. В темноте она слабо засветилась, едва я к ней прикоснулась.

Я нашла на крышке потаенные знаки.

Круг.

Птица.

Волнистая линия.

Пальцы нажали на последний — и я почувствовала, как легко пришла в движение крышка.

Я осторожно, практически бесшумно сдвинула ее до конца. Скелет Леканта лежал все так же, тускло блеснули браслеты на запястьях.

— Я принесла кровь, милый, — прошептала я.

Беря по одной бутыли с кровью, я аккуратно выливала их в гробницу. Вылила четвертую бутыль и увидела, что просчиталась.

Крови оказалось мало.

Что же делать? Снова бежать в аптеку? Но до утра совсем немного времени. Рассветет, меня заметят… В общем, невесело.

И тут случилось невероятное. Кровь стала прибывать. Медленно, но верно.

И наконец кровь заплескалась вровень с краями гробницы.

"Закрой крышку", — приказал мне внутренний голос.

Я повиновалась.

Мне показалось или гроб действительно тихо загудел?

"А теперь уходи, — приказал мне все тот же голос. — И будь осторожна".

Что мне оставалось делать?

Я собрала пустые бутыли в сумку, вновь закидала гроб полиэтиленом. Вышла из кладовки и заперла ее. На все про все у меня ушло полтора часа.

Тем же путем я покинула музей. Шла по спящим улицам, точно пьяная. Мне казалось, весь мир должен узнать о том, что я сделала.

А что я сделала?

Ведь это только мои сны.

Только во сне Лекант говорит со мной. И может быть, заполнение кровью исторического памятника — такая же глупость и вандализм, как граффити на ограде церкви.

Вдруг ничего не получится?

"Не трусь, — сказала я самой себе. — Все получится".

Лекант не может не прийти. Он ведь знает, как сильно я люблю его.

Я добралась до дома, прокралась в свою спальню (слава небесам, родители спали и ничего не заподозрили!) и рухнула, не раздеваясь, на постель. Я думала, что засну моментально, но сон не шел ко мне.

Вот подлец!

Тогда я переоделась в халатик, спрятала подальше сумку с пустыми бутылями и включила компьютер. Проверила почту, сходила на сайт "Одноклассники" и наконец раскрыла в "Ворде" свою диссертацию. Многострадальную диссертацию. Впрочем, тема у меня была забойная — "Священная гора Кайлас", и возилась я с нею с удовольствием. Правда, в последнее время я совсем забросила исследования, это и немудрено, когда в голове один Лекант…

Я написала десять страниц, освещая основные аспекты "Тибетской книги мертвых", и услышала, как проснулась мама. Мама отправилась в ванную и принялась загружать стиральную машину. Я вышла к ней. Почему-то мне захотелось увидеть мамины глаза.

— Доброе утро, мамуль, — поцеловала я ее во все еще упругую щеку.

— Доброе утро, Тиечка, — улыбнулась мама. — А ты что не спишь? И так пришла в три часа ночи…

— Я сначала заснула, а потом проснулась — и все. Бессонница. Я за диссертацию взялась, поработала немножко.

— Одобряю, — сказала мама. — Но только не в ущерб здоровью.

— Мамочка, здоровье у меня железное.

— Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, — суеверно сплюнула мама. — Иди, болтушка, завтрак приготовь.

И я отправилась на кухню.

Я как раз дорезала авокадо во фруктовый салат, когда на кухню вышел папа.

— Тийя.

— Да, папа.

— Так ты навестила Диму?

— Навестила.

От воспоминаний о Диме мне стало грустно.

— И как он?

— Пока лечится. Гномские врачи прописали ему покой и диазепам.

— И больше ты ничего мне не хочешь сказать?

— То есть?

— Дима позвонил нам вчера вечером. Он сказал, что сделал тебе предложение и ты ему отказала.

— Совершенно верно. Интересно, зачем он звонил? Жаловался? Хотел, чтобы вы на меня повлияли?

— Именно. Хотел, чтобы мы на тебя повлияли. Тийя, Дима — это во всех отношениях завидный жених. С ним ты будешь счастлива. Он никогда тебя не бросит, не сопьется, не будет манкировать своими обязанностями…

— Папа, прекрати. Я не люблю Диму и не хочу замуж.

— Но тебе надо устраиваться в жизни! Тебе нужен мужчина!

— Мужчина мне действительно нужен. Только это не Дима. Дима — капризный мальчик и, как оказалось, еще и ябеда.

Тут из ванной пришла мама. Я думала, она поддержит отца, но неожиданно мама заняла мою позицию.

— Тебе бы только выпихнуть Тиечку замуж, а там хоть трава не расти, — в сердцах сказала она. — И Дима этот напрасно нам жаловался. Тийя, не обращай внимания. Собирайся на работу.

И я действительно стала собираться на работу. Выключила компьютер, переоделась, причесалась, навела марафет. Впервые за все время своего существования с удовольствием посмотрела на себя в зеркало.

Ведь на работе меня ждет…

Что? Интересно, Лекант уже ожил?

Вдруг я войду в кладовую, а он сидит там?

На крышке своей гробницы, обнаженный, в одних браслетах?

От этого видения мне стало немножко нервно, я посмотрелась в зеркало и погрозила своему отражению пальцем.

— Прекрати, Тийя, — тихо сказала я себе, — какая-то ты сексуально озабоченная.

Но все равно настроение у меня было приподнятое. В таком состоянии я пришла на работу.

И очень удивилась, увидев у дверей музея две милицейские машины.

— Документы, — строго потребовал симпатичный лейтенантик, едва я вознамерилась проникнуть в музей.

— Я здесь работаю, — объяснила я, но документы достала.

Лейтенант придирчиво рассмотрел мой паспорт, свидетельство о смерти и посмертном восставлении, а также удостоверение младшего научного сотрудника музея.

— Проходите, — сказал он мрачно. — Творится здесь у вас черт-те что.

Я прошла в музей и заглянула в курилку. Там нервно толпились наши сотрудники, не торопясь занять рабочие места.

— Что случилось? — спросила я, стараясь не нервничать.

— Сигнализация сработала в полседьмого утра, — сказала Катя, тоже младший научный сотрудник.

Ф-фу! В половине седьмого утра меня здесь уже не было.

— Что, кто-то вломился?

— Скорее уж выломился, — сердито усмехнулась Катя, — Датчики среагировали на тепло выходящего человека. Но что самое интересное, ни один замок не тронут.

Я задрожала. Неужели?!

— Что-нибудь пропало? — спросила я, стараясь сдержать предательскую дрожь.

— Вот это сейчас и выясняется. А нас всех согнали сюда, чтобы не мешали работе следственно-оперативных органов. И чего только этот Женька задается?!

— Какой Женька?

— Капитан Мышкин, — опять хмыкнула Катя, — Я когда-то с ним целовалась на Желтом мысу, а теперь он возглавляет расследование и задирает нос, будто у нас ничего не было.

— С мужчинами это случается, — посочувствовала Кате я.

Прошел еще примерно час, прежде чем нас допустили к своим рабочим местам. За этот час выяснилось, что из музея ничего не пропало, кроме старого чучела крокодила (помните, я вам о нем рассказывала?). Зачем оно могло понадобиться? На всякий случай еще вызвали экспертов с собакой. Собака — немецкая овчарка по кличке Мушка — обнюхала все закоулки, а возле кладовой, в которой я прятала гроб, села и завыла.

— Так, тут что-то нечисто, — решили эксперты. — Мушка зазря выть не станет. Откройте кладовку.

Выяснилось, что ключ от нее потерян. И тут наш экскурсовод, Андрей Палыч, заявил:

— Тийя, вы попробуйте открыть ладонью. У вас ведь вроде получается. Я раз видел, как вы по просьбе Ольги Сергеевны ее сейф вскрыли без ключа.

Я смутилась — это раз. Я смертельно испугалась — это два. Я хотела улизнуть подальше — это три. Ведь если я открою эту кладовую, что предстанет взорам публики? Мраморный гроб? Скелет? Кровь? Или вообще ничего?

И что тогда делать мне?

Но пока голова размышляла над этими вопросами, руки делали дело — отпирали замок.

Дверь отворилась.

— Я включу свет, — непослушными губами сказала я.

Загорелась лампочка, и оказалось, что кладовка пуста.

Абсолютно. Не было ни гроба, ни крови, ни скелета, ни даже полиэтиленовых мешков, которыми все это дело я старалась прикрыть.

Пусто.

С одной стороны, я испытала облегчение, а с другой… Такая тоска!

Гроб пропал.

Может, это мой мираж, галлюцинация? И Леканта нет нигде, кроме моих снов?

— Странно, — сказал один из экспертов. — Мушка выла так, что здесь по меньшей мере должен был обнаружиться труп. А тут пусто, как в черепе блондинки. Мушка, нюхай!

Но собака отказывалась заходить в кладовку, выла и упиралась всеми лапами.

— Может, тут магия? — спросил другой эксперт и достал замысловатый прибор под названием магитомер. Этот прибор измерял уровень магии в помещении и продавался у нас в Щедром на каждом углу.

Эксперт настроил прибор, поводил им по воздуху, но прибор никакой магии, даже остаточной, не показал.

Все только руками развели.

В конце концов ушли и эксперты, и милиция. И Мушку увели.

Следом за гостями потянулись и наши сотрудники — кто в кафе, кто домой. Все равно музей сегодня работать не будет. Его закрыли и повесили объявление: "По техническим причинам…"

— Тийя, ты идешь? — спросила Катя.

— Да, сейчас. Вот только кладовку запру.

— Поторопись. А то мне сигнализацию включать. Хотя толку-то от этой сигнализации…

— Я уже, — сказала я и вошла в кладовку.

Куда все делось?

Я ощутила такое разочарование, хоть вой. Пока здесь была мраморная гробница, я еще могла надеяться, будто все, связанное с Лекантом, — не игра моего разудалого воображения. А теперь…

…Тонкий лучик золотистого света коснулся моих глаз. Я вздрогнула. Откуда это?

Свет шел из угла кладовой. Странно, что никто, кроме меня, его не заметил.

Я наклонилась и увидела крошечное золотое перышко. Оно-то и сияло, как маленькая звезда.

Я взяла перышко в руки. Оно было пушистым и переливчатым. И так сияло!

— Здравствуй, — прошептала я перышку. — Ты откуда?

Совсем идиотка, да?

— Тийя!

— Иду, иду!

Я положила перышко в карман джинсов, вышла из кладовой, погасила свет и так же рукой заперла замок. Внутри меня было уже не так беспросветно. Золотое перышко развеивало тьму.

Поскольку работы в этот день все равно не было, сотрудники музея разбрелись кто куда: кто по домам, кто по магазинам.

А я решила пойти в храм. Храм Тысячи Звезд.

У нас в Щедром много церквей, представляющих разные конфессии и вообще верования. Про католические, православные и протестантские, а также мечети и синагоги я не говорю — и так понятно, что их имеется в изобилии. Но есть и другие храмы. Например, храм Дианы — для ведьм, храм Белой Лилии — для вампиров; совсем недавно открыл свои двери храм Полной Луны — понятно, что в нем собираются помолиться оборотни. Есть и культовые сооружения, так сказать, темного порядка: храм сантерии и вуду, церковь сатанистов и молитвенный дом поклонников Кали.

Вот только церковь Тысячи Звезд не принадлежит никому. Ее построили и открыли на средства одного нашего местного олигарха. Он узнал, что у него рак, и решил пустить свои деньги на благочестивое дело. И, посоветовавшись с собственной душой, построил храм для всех. Для всех без исключения. Идея была проста: как звезд на небе много, и они все разные, так и вер на Земле много — разных и подчас удивительных. Но если хочет душа не просто веры, а чего-то особенного, дорога ей — в храм Тысячи Звезд. И еще. Часто люди, глядя на звезды, особенно падающие, загадывают желания. Поэтому храм Тысячи Звезд — это храм желаний, просьб и обещаний. Ведь перед звездами каждый чист и честен, и их можно не бояться, как Бога.

Я вошла в храм. Он был выстроен в форме круга и немного напоминал собой планетарий. Да, собственно, почему бы и нет? Внутри его всегда стояла полутьма, и с купола вниз струили свет многочисленные звезды. Говорили, что при строительстве этого храма архитекторы применили некую хитрость, касающуюся теории свертывания пространства, так что его потолок — это в одном измерении действительно мраморный купол, а в другом — просто кусок настоящего звездного неба. В этом была загадка храма и его притягательность. В нем всегда было многолюдно.

Но сегодня я здесь оказалась одна.

И поэтому мне стало немного страшновато.

Нет, я выразилась неточно. Я испытывала не страх, нет, а благоговение, которое всегда касалось моей души, когда я вспоминала:

Открылась бездна, звезд полна.
Звездам числа нет, бездне — дна.

Для меня эти строки были как мантра. Произнеся их шепотом, я опустилась на колени и погрузилась в медитацию.

Прошло какое-то время, и мысли успокоились, чувства угомонились, а сознание раскрылось бездонности звездного неба. Ушел страх, боль одиночества, разочарование оттого, что Лекант оказался лишь моей выдумкой… Я раскрывалась навстречу звездам и в какой-то момент услышала их пение.

Разве вы не знаете? Звезды поют. И если в сознании все чисто и ясно, то можно немного, в меру своих человеческих сил, подпеть им. Спеть свою историю, свою радость, свое горе.

И наступил миг, когда я запела.

Я пела о том, как странно быть и не быть человеком, как трудно найти любовь, а встретив ее — не понять. Я пела о горечи разочарований, о неумирающей надежде на встречу с любимым, о том, что смерть — еще не повод для расставания…

Я пела, и надо мной медленно вращалось звездное небо.

Я допела свою песню и встала с колен. Покой и умиротворение снизошли на меня. Я достала из кармана золотое перышко. Оно нежно светилось, и мое стеклянное сердце преисполнилось радости. Радости такой чистой, какая бывает только в детстве.

Баюкая перышко в ладонях, я пошла к выходу, и тут из-за колонны вышел некто. В плотном сумраке храма не было возможности разобрать, кто это — человек или нелюдь, женщина или мужчина.

Существо заступило мне дорогу. Направив на него свет перышка, я различила черты мужчины и вроде бы человека.

— Позвольте мне пройти, сударь, — максимально вежливо сказала я. — Я спешу.

Он стоял не двигаясь.

— Ну коли вам угодно изображать из себя дорическую колонну, изображайте. А я пойду.

Я сделала шаг…

И тут он протянул мне руку. Ладонью вверх.

На его ладони сияло золотым светом такое же, как у меня, перо.

— Кто ты? — прошептала, отступая, я.

Наступила пауза, в течение которой было слышно, как поют звезды.

— Ты не узнаешь меня, Тийя? — спросил он.

О, этот голос!

Как я могла не узнать!

Дура набитая!

— Лекант, — прошептала я, чувствуя, что ноги меня не держат.

Он, кажется, улыбнулся и взял меня за руку. Тепло и нежность, охватившие меня при этом простейшем действии, невозможно было спутать ни с чем.

— Идем на свет, — попросил он. Его голос обволакивал, как шелк.

Мы вдвоем вышли из храма и сели на резную скамейку в церковном садике. Здесь росли вечнозеленые туи, и мне на миг показалось, что их приглушенная зелень стала невыразимо яркой. Словно мне поменяли зрение.

— Тийя, — тихо сказал мне Лекант, продолжая держать мою руку, — почему ты не смотришь на меня?

— Я боюсь…

— Боишься? Чего?

— Что ты только мой сон. Что ты исчезнешь, развеешься как дым при первом прикосновении.

— Не бойся. Посмотри на меня. Коснись меня. Я не сон и больше никогда не буду сном. Ну же, Тийя!

— Не торопи меня, — умоляющим шепотом попросила я. — Я не могу в себе разобраться, я не знаю, чего я хочу, я словно попала в водоворот…

И тогда он обнял меня и привлек к себе. Мое ухо прижималось к его груди, и я слушала, как бьется сердце Леканта. У него есть сердце! Он живой! Он не плод моего воспаленного воображения!

— У тебя теплая кожа, — прошептала я, робко касаясь ладонью его шеи. — И вообще, ты по сравнению со мной горячий.

— Тийя, не надо сравнивать: ты, я… Мы теперь вместе, ты вызволила меня из заточения… А сейчас скажи мне: я нормально выгляжу?

— В смысле?

Для меня Лекант выглядел сногсшибательно.

Но тут я опомнилась.

Лекант был наг, если не считать браслетов на его руках и нескольких кусков того самого полиэтилена, который исчез из кладовки. Сквозь него просвечивало тело, напоминающее цветом кофе с молоком. Я бы прикоснулась губами… О боже! О чем я только думаю!

Я тихо засмеялась и прижалась к нему:

— Лекант Азимандийский, ты выглядишь потрясающе в этой пленке.

— Я нашел ее в той комнате, больше ничего не было… Ты думаешь, это сойдет? Я никого не напугаю своим видом?

— Не напугаешь. Но удивишь, это точно. Подумают, что ты какой-нибудь поклонник нудизма.

— Я не знаю, что такое нудизм.

— Я потом объясню. А сейчас дай мне хоть немного на тебя насмотреться.

Лекант улыбнулся и приложил свои горячие ладони к моим холодным щекам:

— Смотри, Тийя…

А я и смотрела! Во все глаза!

И страшилась того, что вижу.

Не потому, что Лекант был каким-то там уродцем, — глупости. Он был прекрасен, и внешность у него была самая ангельская. Нет, он не смотрелся каким-нибудь пухляшкой с розовыми щечками и круглыми ладошками. И не дудел при этом в золотую трубу. Лекант выглядел как грозный ангел. Его бледный высокий лоб двумя резкими линиями прочерчивали густые черные брови. Стреловидными ресницами окаймлялись пронзительные глаза, сверкающие, как два сапфира. Совершенный овал лица, гордый нос, чуть поджатые губы — все это восхищало и немножко пугало своей непревзойденностью. Словно люди не могут так выглядеть.

Впрочем, разве Лекант — человек?

Но он и не сказал мне, кто он.

А нужно ли мне это знать? Любопытство сгубило не только кошку, но и тех бестолковых жен из сказок, мужья которых любили, например, отправляться каждое полнолуние в море. И оказывались морскими принцами. А потом не возвращались.

— Так что? — спросил меня Лекант.

— А?.. — Наверное, у меня было очень глупое лицо, но я совершенно забыла, о чем мы говорили, под взором этих голубых сапфиров.

— Тийя, — мягко напомнил Лекант, — я насчет своего одеяния. К сожалению, моя прежняя одежда истлела…

— О небеса! Да-да, конечно. Я вспомнила. Прости. Конечно, твоя одежда прекрасна, но в качестве костюма на бразильском карнавале. Нужно что-то более современное и простое. Джинсы, рубашка, куртка. Тебе пойдет.

— А где все это взять? — Тут я поняла, что мой Лекант совершенно наивен в плане товарно-денежных отношений.

— Купим, — сказала я. — В магазине.

Лекант потер виски.

— Столько новых слов и понятий, — пробормотал он. — Вот что значит проспать столько лет…

— Сколько? — коварной змеей высунулась я.

— Тийя, это совершенно неважно.

И я поняла, что это действительно совершенно неважно. А важно то, что мы с Лекантом сидим, обнявшись, в храмовом дворике, моя голова лежит у него на плече, а пальцы рук сплелись, как ветви деревьев.

Так, конечно, можно долго просидеть, но ведь нас все равно кто-нибудь заметит. Что это, скажут, за тип в полиэтиленовых мешках сидит, обнявшись с нашей Тийей? Слухи пойдут, сплетни. А мне этого ох как не хочется.

— Лекант, нам надо идти.

— Куда?

— В магазин. Покупать тебе одежду.

— А что значит "покупать"?

— Увидишь. Ох, да ты еще и бос! Значит, потребуется обувь.

— Я всегда хожу босиком.

— Только не в нашем городе. У нас хоть и чистенько, но босыми даже бомжи не ходят.

— А кто такие бомжи?

— Люди без определенного места жительства. Бездомные.

— Значит, я бомж. Бездомный. Потому что у меня нет дома.

— Что-нибудь придумаем. Ладно, вставай, идем.

Лекант с готовностью поднялся, а я подумала, что такими темпами моя кредитка опустошится столь же стремительно, как вода, что уходит в сливное отверстие после применения "Тирета".

Я молила всех богов, чтобы нашу странную парочку никто особо не заметил, а если б и заметил, не обратил внимания. Боги оказались ко мне благосклонны. Улица, по которой мы шли, оказалась совершенно пустынной.

В конце этой улицы как раз был магазин "Синьор Рико. Одежда и обувь для настоящих мужчин". И цены там были приемлемые, так что за свою кредитку я не особо опасалась.

Мы вошли в магазин. Ну тут уж не заметить нас было невозможно. К нам подошел вылизанный до последнего волоска в прическе юноша.

— Здравствуйте, — сказал он. — Чем могу помочь?

— Мой друг, — указала я на Леканта, — долгое время провел, постигая пятьдесят ступеней просветления, в высокогорной обители Тянь Син Уянь Чжи Цзяо и лишь недавно вернулся к светской жизни. Подберите ему современную одежду спортивного стиля, белье, обувь. И необязательно использовать дорогие бренды — мой друг нетребователен, этому его научили пятьдесят ступеней просветления.

— Понял вас, — слегка поклонился юноша. — Идемте.

Примерно с час мы выбирали приличную, неброскую одежду. Наконец я отправила Леканта с охапкой барахла в примерочную.

— Помогите ему там, — попросила я юношу, трепеща от одной мысли, что и сама бы могла помочь. Но как на это взглянет Лекант? Вдруг он сочтет меня безумно похотливой? А разве я виновата, что во мне от одного лишь взгляда на него загорается неистовое желание?!

Я даже сама от себя такого не ожидала. При жизни я была практически равнодушна к противоположному полу. Впрочем, меня больше интересовал кокаин.

А теперь…

Я присела на бархатную банкетку у кабинки. В кабинке негромко переговаривались Лекант и продавец. Наконец шторка отодвинулась, и торжествующий продавец спросил меня:

— Ну как?

Я во все глаза смотрела "как".

Лекант выглядел как супергерой какого-нибудь блокбастера. Нет, я не имею в виду Брюса Уиллиса в первом "Крепком орешке" — он там в основном одет в грязную майку, такие же грязные штанцы и с автоматом. Лекант был полной противоположностью Брюсу Уиллису — и в одежде, и во внешности.

Продавец расстарался на славу: на Леканте были черные джинсы с заниженной талией и шикарным кожаным поясом, серая рубашка в тонкую черную полоску с тугим воротничком, желтая куртка из мягкой замши, отороченная длинной бахромой по рукавам и спине, темно-синие носки и коричневые мокасины, которыми не побрезговал бы и Роберт Де Ниро.

— Ну как тебе? — робко улыбаясь, спросил меня Лекант.

— Великолепно, — прошептала я. — Ты неотразим.

— У этого парня потрясающая фигура, — сказал продавец, — Нечасто встретишь такую.

Я взревновала. Хвалить Леканта имею право только я!

— Спасибо вам, — сказала я. — Давайте рассчитаемся.

Продавец с готовностью кивнул.

Мы подошли к кассе.

— У меня карточка, — сказала я. — Вы принимаете карточки?

— Конечно.

Карточкой провели по сканеру, и выяснилось, что остававшихся на ней денег тютелька в тютельку хватило на то, чтобы оплатить покупку.

— Спасибо за то, что посетили наш салон, — сказал продавец. — Вам завернуть вещи?

— Нет, просто срежьте с них ярлычки. Он так и пойдет.

— Хорошо.

Продавец срезал все лишнее, аккуратно завернул в пакет полиэтиленовую хламиду Леканта, и мы покинули магазин.

— Теперь я выгляжу как ваши мужчины, да? — спросил меня Лекант.

— Не совсем.

— То есть?

— Ты гораздо красивее всех наших мужчин, вместе взятых. Лекант, кто ты?

— Я обязательно скажу тебе это, Тийя. Но позже.

— Когда мы получше узнаем друг друга?

— Можно сказать и так.

Я влюбленно смотрела на него. Пусть хранит свои тайны. Мне достаточно того, что он просто находится рядом.

Мы вернулись к храму и снова уселись на скамейку. А куда нам еще было идти? Приведи я Леканта домой, сразу бы начались такие вопросы! Гестапо побледнеет от зависти.

Лекант помялся, а потом спросил:

— Тийя, это правильно?

— Что "правильно"?

— Что, как это, деньги за мужчину отдает женщина. Платит.

— Вообще-то неправильно. Но у нас не было другого выхода. Ты что, пришел из небытия с солидным банковским счетом?

— Я не знаю, что такое банковский счет.

— Забудь.

— Но у меня есть вот это.

Лекант расстегнул манжеты своей рубашки и снял с запястий великолепные браслеты, инкрустированные камнями, названия которых я даже не знала. Браслеты сверкали и переливались на солнце так, что глазам было больно.

— Вот это, — сказал Лекант, — можно обменять на банковский счет?

— Еще бы, — прошептала я, завороженная блеском драгоценностей. — Слушай, а что это? Золото?

— Я не знаю. Там, где я возник, их называли "отражения света".

— Лекант, но они, наверное, бесценны. Боюсь, их никто не в силах будет купить и дать нам за них хоть сколько-то денег.

— Но все-таки давай попробуем. Нам нужен банковский счет.

Я рассмеялась.

— Лекант, нам необязателен банковский счет. Нам просто нужны деньги. Рубли, доллары, евро. Но в Щедром сойдут и рубли.

— В Щедром? Что это — Щедрый?

— Это — город, — обвела я вокруг рукой. — Красивый и волшебный город. Тебе понравится здесь жить.

— Мне понравится жить везде, там, где ты, — тепло сказал Лекант, лаская меня своими сапфировыми глазами. Они у него сверкали. И казалось, от его глаз расходятся во все стороны радужные лучики.

— Я люблю тебя, Лекант, — прошептала я.

— Я люблю тебя, Тийя. — Он коснулся моей руки.

Мы поцелуемся?

Мы не поцеловались.

Мгновение было упущено.

Может, я слишком тороплю события?

Надо прийти в себя и успокоиться.

— Так как мы можем обменять вот эти браслеты на рубли? — музыкально спросил меня Лекант.

— Ну, в общем, выход один, — подумав, сказала я, — Надо идти в ломбард.

Ломбардов у нас в городе было два. Один принадлежал человеку, а другой — умертвию. Я решила, что надо идти к своим. Умертвил все-таки не в такой степени подвержены алчности и лукавству, как люди.

— Идем, — сказала я Леканту, смело беря его за руку. Рука была крепкой и теплой, но каким-то удивительным, нечеловеческим теплом. — Кстати, ты не голоден?

— Голоден, — вздохнул Лекант. — А ты?

— Лекант, если ты еще не заметил, я не человек, — откровенно заговорила я, боясь в то же время, что он от меня отшатнется, узнав всю правду.

— Я знал это, — после минутного молчания сказал он. — Я чувствовал, когда ты впервые меня коснулась.

— Но ты же был скелетом!

— Но я не был мертвецом.

— Ох, у меня от всего этого голова закружится. Ладно, вернемся к еде. В общем, я могу не есть, потому что меня питает магия. А если я что-то и ем, то только неорганику, для поддержания тела. Я умертвие, Лекант.

— Что значит "умертвие"?

— Это значит, что когда-то я жила, как обычный человек. И умерла, как обычный человек. А потом меня восставили из мертвых. Моему телу подарили новое существование. А моя душа… Она находится где-то поблизости — не во мне, но и не вне меня.

— Я вижу твою душу, — неожиданно сказал Лекант. — Она похожа на сгусток пламени. У тебя очень красивая душа, Тийя.

— А я сама?

— Что?

— Я сама красивая? На твой вкус?

Лекант помолчал и легко коснулся пальцем моей щеки. От этого прикосновения меня бросило в эротическую дрожь.

— Ты прекрасней всех существ, земных и небесных, Тийя, — прошептал он и опустил голову. — Я недостоин тебя.

— Какую чепуху ты говоришь: "недостоин"! — возмутилась я, — Я… Мне снились о тебе такие сны… Ладно, сворачиваем с этой темы и идем в ломбард.

Ломбард "Без проблем" находился на улице Путейской и работал круглосуточно. И насколько я знаю, здешний хозяин при приеме ценностей не требовал от клиентов никаких документов. Поговаривали даже, что Фомаид (так зовут хозяина ломбарда) принимает на комиссию краденое добро. Впрочем, воровство и грабеж в нашем городе не процветали, так что это, скорее всего, были слухи и сплетни, распускаемые конкурентами.

Ломбард располагался на первом этаже двухэтажного старинного купеческого особняка. Там же господин Фомаид принимал клиентов, вел расчеты, а на втором жил. Точнее, существовал. И никто не знал, какое имя он носил при жизни.

Мы толкнули дверь (звякнул колокольчик) и вошли. Внутреннее помещение ломбарда было небольшим и, казалось, сошло с иллюстрации к какому-нибудь роману Чарльза Диккенса. На стенах, несмотря на солнечный день, горели лампы в матовых плафонах, стены были обиты истершимся бархатом, в углу стояла конторка, заваленная бумагами, на полу красовался несовременный ковер. Но самое главное — через всю комнату тянулся прилавок из черного дерева, кое-где облупившийся и потрескавшийся. За прилавком никого не было, только большая трехцветная кошка дремала, свернувшись клубочком, на кипе старых газет.

— Эй! — негромко подала голос я, — Есть кто-нибудь?

Тишина. Только кошка лениво приоткрыла желтый глаз и окинула меня равнодушным взглядом. Тогда я постучала по стойке.

Кошка фыркнула и из лежачего положения неуловимо перетекла в сидячее. Потом зевнула, а отзевавшись, спросила:

— В чем дело?

— Гм, — постаралась не выказать удивления я, — добрый день.

— Добрый, добрый.

— Нам нужен господин Фомаид.

— Всем нужен господин Фомаид, — неулыбчиво промурлыкала кошка. — Нет его в лавке. У клиента он.

— Ох, что же нам делать…

— Что, срочно денежки понадобились? — прищурила янтарный глаз кошка.

— Да.

— И много?

— Да уж немало, — осмелела я, вспомнив блеск браслетов.

— А что имеете предложить? Что за товар?

— Мы бы хотели показать его господину Фомаиду…

— Пхи! Надо вам знать, что я партнер господина Фомаида и у меня пай в его предприятии. Так что весь товар показывают сначала мне, а уж потом, если товар стоящий, ему. Таковы правила. Так что давайте демонстрируйте. И учтите, если это будут бабушкины серебряные ложки или дедушкина вставная челюсть с золотыми зубами, я вас сразу выставлю за дверь. Ерундой мы не занимаемся.

— Нет, у нас не челюсть, — гордо ответствовала я и велела Леканту: — Показывай.

Лекант выложил на стойку браслеты. Их сияние осветило сумрачную контору до самого последнего пыльного уголка. Кошка вскочила на все четыре лапы, выгнула спину дугой, взъерошила шерсть и зашипела. Потом, отшипевшись, сказала нам придушенно:

— Немедленно спрячьте!

— А в чем дело? — удивилась я.

Кошка тряслась всем телом:

— Вы приносите заведомо ворованные вещи и ведете себя так спокойно!

— Это не ворованные вещи, — гневно нахмурил брови Лекант, — Это мои браслеты.

— Ага, так я вам и поверила! Говорите, у кого сперли! Иначе милицию вызову.

— Не надо милиции, Астарта, — вплелся в наш диалог вкрадчивый голос. — Господа устали. Им надо присесть и выпить чего-нибудь.

Мы обернулись. В дверях стоял сам господин Фомаид и запирал их на ключ.

— Сегодня мы больше не будем обслуживать клиентов, Астарта, — сказал господин Фомаид кошке. А нам сделал красивый жест: — Присаживайтесь.

Мы с Лекантом сели в старенькие скрипучие кресла. Лекант при этом держал в руках браслеты.

Господин Фомаид придвинул стул и сел перед нами.

— Выпить ничего не желаете?

— Нет, — синхронно ответили мы.

— Тогда позвольте поглядеть на ваши вещицы.

Лекант подал ему один браслет. Золотое сияние легло на несимпатичное лицо господина Фомаида, а в его вертикальных зрачках зажглась настоящая алчность.

— Да-да-да, — забормотал господин Фомаид, — это невероятно. Я слышал рассказы о подобных вещах, но мало им верил, потому что не представлял, что они существуют в реальности. Позвольте-ка…

Он достал из кармана лупу и принялся рассматривать узор, причудливо выложенный из камней невероятной красоты.

— Похоже, ранний период… Судя по насечкам и огранке… Нет, надо свериться с каталогом. Одну минуту. — Он с явной неохотой вернул браслет Леканту и, словно мальчик, вскочил со стула: — Одну минутку! Одну маленькую минуточку!

Владелец ломбарда Фомаид подбежал к застекленному шкафу, заполненному книгами, открыл его и достал весьма солидный том в кожаном переплете. Долго листал его и наконец, видимо, нашел то, что нужно.

— Вот! — Он подошел к нам, держа книгу, и указал на рисунок в ней: — Вот они, ваши украшения! Сотни лет были потрачены впустую, чтобы отыскать их!

Действительно, черно-белая гравюра изображала Лекантовы браслеты. К ним давался пояснительный текст, но на языке, которого я не знала. Шрифт немного напоминал индийский.

— Так что это за браслеты? — спросила я.

— Браслеты богов, — немного торжественно ответил господин Фомаид. — Согласно преданию тот, кто по праву владеет этими браслетами, может повелевать всеми духами на свете. А родина этих браслетов — Шамбала. Там их сковали, гравировали и вставили волшебные камни. Как эти браслеты попали к вам?

— Они мои, — сказал Лекант. — Они были со мной изначально, сколько я себя знаю…

— А кто вы, господин? — вкрадчиво, с полупоклоном, спросил Фомаид.

— Я — Лекант Азимандийский, — сказал мой возлюбленный. — И это все, что я о себе знаю.

— О боги! — вскинул руки Фомаид, его вертикальные зрачки расширились до предела. — Сам хранитель Азимандии восстал передо мной. Века соединились!

— Я ничего не понимаю, — прошептала я.

— Не волнуйся, я пока тоже, — утешающее прошептал мне в ответ Лекант.

— Неужели вы ничего не помните о себе, господин? — спросил Фомаид Леканта.

— Не помню, — покачал головой тот. — Может быть, вы просветите меня, кто я?

— Мой язык ничтожен, и я не смею, — быстро сказал Фомаид, — Придет время, вы встретите того, кто откроет вам тайну вашего происхождения. Я преклоняюсь перед вами. А теперь… Я существо незначительное, но деловое и хочу знать, зачем вы ко мне пожаловали.

— Мы хотели оценить и заложить вот эти браслеты, — сказал Лекант. — Нам нужны рубли.

— Ах вот как! — потер ручки господин Фомаид. — Что ж, это возможно. Все на свете имеет цену, даже браслеты богов. Я предлагаю вам по пять миллионов рублей за каждый. Больше вам никто не даст. Никто не поймет в нашем городе, кроме меня, что это вещи из самой Шамбалы.

Десять миллионов! У меня такая сумма в голове не укладывается! Но я поняла, что стоит поторговаться.

— Идем, Лекант, — сказала я. — Нас здесь не поняли.

— Послушайте, так нельзя! — занервничал господин Фомаид, — Хорошо, пусть будет по семь миллионов за каждый.

— Идем, Лекант.

— Вы грабите бедного старого умертвия, — вздохнул Фомаид. — Десять миллионов за каждый, и это мое последнее слово.

— Хорошо, — сказала я. — Договорились. Только деньги наличными.

— У меня нет такой суммы наличными, — возмутился господин Фомаид, — Я что, мафиози? Назовите мне ваши реквизиты, и через час я переведу на ваш банковский счет требуемую сумму.

— А не надуете?

— Не надует, — вдруг подал голос доселе молчавший Лекант. — Иначе ему придется иметь дело со мной, — Вот именно, — вздохнул господин Фомаид.

Я записала ему в блокнот свои банковские реквизиты, Лекант отдал браслеты. Мы ушли, хотя господин Фомаид настойчиво пытался угостить нас шампанским.

А через час я забежала в банк и проверила свой счет. На нем лежало двадцать миллионов рублей.

Мама дорогая! Вот это можно зажить!

Для начала я сняла пятьдесят тысяч, часть из них спрятала в одном укромном местечке, а на оставшуюся сумму повела Леканта в ресторан. Как вы помните, он был голоден.

Ресторан выбрала прежний — "Надежду", но сегодня нам не особо повезло с меню. Был рыбный день.

— Ты ешь рыбу? — спросила я Леканта.

— Еще не знаю, — ответил он.

— А вино пьешь?

— То же самое. Тийя, мне кажется, я ничего про себя не знаю. Я хотел бы рассказать тебе все о себе, но… Правда состоит в том, что я не знаю, что рассказывать.

— Ладно. Ты не нервничай. Будет время — все вспомнишь и расскажешь. А то, что твои браслеты из Шамбалы, тебе ни о чем не говорит?

— Нет. А это кто?

— А это официант. Он идет к нам, чтобы принять заказ на еду.

Действительно, подошел официант.

— Добрый день, что будете заказывать?

— Мне морскую соль и тертые раковины каури, раз уж у вас сегодня рыбный день, — сказала я. — А моему спутнику заливную осетрину, хека в слоеном тесте и вина.

— Какое вино?

Я замялась.

— На ваш выбор.

Официант кивнул и удалился. А мы с Лекантом сидели и смотрели друг на друга.

— Тийя…

— Что?

— Мне кажется, что все это снится. Ты, этот мир, все вокруг… Дай руку.

Я протянула ему руку. Он медленно поднес мою ладонь к губам и запечатлел на ней поцелуй. А потом посмотрел на меня так, словно не понял, что сделал.

Он так и спросил:

— Что я сейчас сделал?

— Ты… ты поцеловал мою ладонь. Ты разве не знаешь, что такое поцелуй?

— Наверное, не знаю. Я просто хотел выразить тебе свою любовь, Тийя.

— Поцелуй — это и есть выражение любви.

— Тогда… Может быть, и ты поцелуешь меня, Тийя?

Вот оно! Мгновение моего триумфа! То, что привиделось мне во сне!

Я аккуратно перегнулась через столик и своими губами нежно-нежно коснулась губ Леканта. Он вздрогнул так, словно через его тело пропустили электрический ток.

— Прекрасно, — прошептал он, едва я села на свое место. — Я не знал, что бывают на свете такие ощущения.

Я торжествовала.

Но тут принесли заказ.

— И что с этим надо делать? — спросил Лекант, разглядывая заливное и хека.

— Есть. А вино пить. Давай я покажу как.

Я разделала рыбу и стала по кусочку скармливать Леканту. Может быть, это глупо и непристойно смотрелось со стороны, но мне было наплевать. Я радовалась одному — что мой возлюбленный наконец со мной.

С хеком я ему помогла, а с заливным Лекант расправился сам, запивая его вином. Вино Леканту понравилось, но он явно не пьянел. Я же почти и не прикоснулась к своим тертым раковинам каури, хотя это было изысканное лакомство. Мне было не до него. Я анализировала скудную информацию, полученную в течение первых часов общения с Лекантом.

Он знает меня и любит. Это главное.

Он знает, что он — Лекант Азимандийский, но не знает, что такое Азимандия. И что такое Шамбала — тоже. Да, кстати, откуда у него браслеты богов? И что это за браслеты? Объяснений господина Фомаида для меня явно недостаточно.

Он практически не умеет есть и пить, словно никогда не имел плоти. Но плоть у него имеется. Когда он берет меня за руку, я в этом убеждаюсь.

Лекант меня поцеловал, но он не знает, что такое поцелуй. Прямо Питер Пэн какой-то!

Откуда ты, Лекант? Кто ты?

Может быть, он не стремится ответить на эти вопросы потому, что сам не знает ответов?

Тут в ресторанном зале произошло некоторое оживление. Я посмотрела в сторону входных дверей и увидела, что у больших зеркал гардеробной прихорашивается высокая стройная девушка в белом атласном платье, расклешенном книзу. У нее были блескучие тонкие крылья, как у стрекозы. А рядом с ней стоял с видом охранника парень — симпатичный, но весь какой-то собранный, как овчарка перед прыжком. Все сидящие в зале смотрели на них.

— Кто это? — спросила я у подозванного официанта.

— Как, вы не знаете? — удивился тот. — Это же знаменитая певица Елена Нейс с мужем. Они приехали из долгого гастрольного турне отдохнуть к нам в Щедрый. Ведь муж мадам Елены — уроженец Щедрого.

Я внимательнее вгляделась в уроженца и поняла, что он оборотень. И тут все вспомнила. Действительно имела место такая история любви между феей и оборотнем. Их разлучали, им ставили препятствия и угрожали, но они победили всех своих врагов и оказались вместе. Я только не знала, что фея стала певицей. Что ж, это здорово, если они приехали к нам!

Метрдотель повел звездную пару к роскошному столику. Все встали и зааплодировали, кое-кто немедленно послал Елене букеты. Звездная пара села и сделала заказ. Потом муж певицы подозвал метрдотеля и что-то ему шепнул.

Метрдотель поднялся на эстраду к микрофону.

— Дамы и господа! Господин Лозоход, супруг несравненной примадонны Елены Нейс, любезно сообщил мне, что в нашем городе госпожа Елена даст один концерт, хотя поначалу намеревалась просто отдохнуть. Поблагодарим ее за это!

Все разразились аплодисментами.

— Концерт состоится послезавтра в городской филармонии. Все средства от него пойдут на строительство приюта для животных.

Снова аплодисменты.

Оркестрик заиграл что-то бравурное, метрдотель сошел со сцены, к Елене Нейс вытянулась очередь жаждущих взять автограф.

— Сходим на концерт? — спросила я Леканта.

— А что такое "концерт"?

— Там поют, очень много и очень красиво.

— Отлично. Я люблю пение. Сходим. И вообще я хочу быть везде там, где ты.

Часа два мы еще просидели в ресторане, но пора было и честь знать. Леканту следовало определиться с жильем. Не могла же я вести его домой!

"Здравствуйте, мама и папа, это мой единственный возлюбленный, он отныне будет жить у нас…" Нет, это не вариант. Куда оптимистичнее выглядел другой: у Леканта появлялась отдельная квартира или дом, и я переезжала существовать к нему. Уже семья…

Значит, надо купить Леканту квартиру или дом. Деньги есть — от заложенных браслетов. Дело за малым — найти хорошего риелтора…

Стоп.

У Леканта ведь нет документов!

Значит, покупку квартиры или дома надо оформлять на меня. А ему как-то выправлять документы.

Но пока-то где ему пожить?

Ответ правильный — в гостинице.

Единственная гостиница, в которой закрывают глаза на отсутствие документов, — это отель "Цепеш". Вот туда мы сейчас и пойдем.

— Лекант, — сказала я, — пора идти.

— Куда?

— Тебе надо пока где-то перекантоваться, потом мы подыщем настоящее жилье…

— Перекантоваться?

— Ну переночевать, отдохнуть.

— А, ты об этом. Я могу вернуться туда, где стояла моя гробница.

— Ни в коем случае. Идем в отель. По дороге я расскажу тебе, что такое отель, а ты мне — каким образом и куда пропала твоя гробница.

— А она никуда не пропадала. Она — вот.

Лекант сделал неуловимое движение ладонью, и в пространстве образовалась словно щель. Или размыв. И там я увидела гробницу, целехонькую.

— Ты ведь не уйдешь туда? — со страхом в голосе спросила я Леканта.

— Нет, — покачал головой он. — Отныне я буду там, где ты.

И меня затопило ощущение счастья.

Но сейчас надо было идти в гостиницу.

Отель "Цепеш" располагался в не самой фешенебельной части нашего городка и поэтому резко выделялся своим шиком среди скромных хрущевок и частных домов. "Цепеш" строили вампиры, основали вампиры и поэтому постарались соблюсти стиль. Здание немного напоминало готический особняк, но по части гробов, летучих мышей и паутины там было чисто. Обслуживание там предлагали самое качественное.

Держась за руки, мы с Лекантом вошли в холл отеля. Он был отделан черным мрамором, не стенах горели светильники в виде кованых факелов, на полу простиралась кровавого цвета ковровая дорожка, антураж немного портили набор суперсовременных кожаных диванов и плазменный телевизор на стене.

Администратор скучал за стойкой. Его можно было понять — посетители в "Цепеш" не ломились. Цены в отеле были астрономические. Но теперь, с почти двадцатью миллионами на счету, мы с Лекантом многое могли себе позволить!

— Приветствую вас, — сказал администратор. Он, кстати, тоже был умертвием. — Чем могу служить?

— Вот этому господину, — указала я на Леканта, — нужен хороший номер с видом на городской парк и реку.

— Отлично! — просиял администратор. — У нас как раз есть такой. Это номер сто тринадцать "А". Он прекрасно отделан, в нем имеются две спальни, гостиные, две ванные комнаты, кабинет, гардеробная, бар и небольшая библиотека. Вас устраивает?

— Вполне, — светски улыбнулась я.

— Сколько господин предполагает погостить в "Цепеше"?

— Пока не менее недели. Дальше посмотрим.

— Брависсимо! Номер вам будет стоить, естественно, с обслуживанием и столом… Двадцать тысяч рублей в сутки.

— Хорошо, — кивнула я. — Итого сто сорок тысяч. Карточки принимаете?

— Разумеется.

— Мы оплатим вперед. Вот карта.

Администратор с недоверием посмотрел на мою "Визу", но потом провел по ней рукой и довольно улыбнулся. Раздался писк, и на его ладони зажглась зеленая точка вживленного банковского сканера. Значит, сто сорок тысяч с моей карточки уже перечислены. Администратор подтвердил это, вытащив из рукава распечатанный чек.

— Распишитесь, — протянул он мне его.

Я расписалась.

— Теперь вопрос о документах, — елейно улыбнулся администратор.

— У джентльмена, который будет здесь проживать, документы находятся в стадии оформления. Поэтому можете воспользоваться моими.

— А вы кто будете этому господину?

— Сестра.

Лекант быстро посмотрел на меня и опустил глаза. В ходе всей этой беседы он благоразумно молчал.

— Ах сестра, — протянул портье. — Это, конечно, все меняет. У вас документы с собой?

Я кивнула и протянула ему свои бумаги.

Он внимательно просмотрел их, что-то ввел в память компьютера и вернул, положив на них сверху медный сияющий ключ с пластиковой биркой "113-А".

— Вещи у господина имеются?

— Нет, — опять ответила я за Леканта. — Мы поднимемся в номер.

— Конечно, конечно, — улыбнулся администратор, и, могу поклясться, что-то инфернальное промелькнуло в его улыбке. — Я задержу вас буквально на минуту. Вот буклет, рассказывающий обо всех услугах, предоставляемых нашим отелем. Спа, солярий, бассейн, теннисный корт… Вот расписание завтраков, обедов и ужинов. При желании всегда можно заказать еду в номер. Приятного времяпровождения!

— Я только посмотрю, как мой брат разместился, и уйду, — для чего-то объяснила я. По-моему, за те деньги, которые содрал с нас портье, я могла бы хоть по потолку ходить, и это было бы мне позволено.

Мы поднялись в стилизованном под старину лифте на третий этаж. Я быстро отыскала номер "113-А", а Лекант все молчал.

И мне показалось, что в этом молчании сквозит обида.

Я отперла дверь, и мы вошли в помещение. Да-а! Шик, блеск и красота лезли здесь из каждого угла. Я посмотрела на Леканта. Тот словно сжался.

— Что с тобой, Лекант? — спросила я, волнуясь. — Тебе что-то не нравится?

— Здесь слишком роскошно. Я к такому не привык.

— Не обращай внимания. Ты здесь поживешь, пока не определимся с покупкой дома.

— С покупкой дома? — удивился Лекант.

— Конечно. Ведь тебе надо где-то жить.

— Я… я думал, что буду жить у тебя…

— Милый, это было бы прекрасно, но мои родители этого не поймут. К тому же… Если мы купим дом, то сможем поселиться в нем вместе.

Лекант просиял:

— Это меня вполне устраивает. Скажи, Тийя, а рублей, спрятанных в твоем маленьком кусочке бумаги…

— Пластика…

— …пластика, хватит, чтобы купить дом?

— Конечно, хватит. У нас в Щедром недорогая недвижимость. Только гостиницы дорогие. Ну ладно, располагайся, отдыхай, а я… наверное, пойду…

— Подожди, — Лекант притянул меня к себе, — обещай мне, что мы расстаемся ненадолго.

— Да мы вообще, считай, не расстаемся! Просто делаем небольшую паузу.

— Что делаем?

— Паузу. Ну перерыв. Я должна встретиться с родителями, чтобы они не волновались за меня. Куда это, дескать, я пропала.

— А ты расскажи им обо мне.

— Обязательно расскажу. Только что?

— В смысле?

— Откуда ты появился? Кто ты? Что собираешься делать?

Все это очень заинтересует моих родителей. Они люди любопытные.

Лекант помрачнел.

— Я не знаю ответов на эти вопросы, — промолвил он, — Но я обязательно узнаю! И тогда тебе не придется меня скрывать.

— Я не скрываю…

— Нет, Тийя, скрываешь. Но я не сержусь на тебя. Я люблю тебя. Я благословляю тебя.

— Лекант…

— Ты спасла меня из небытия. Ты поверила в свои сны. Моя благодарность безмерна.

Он сжал меня в объятиях. О большем я не могла и мечтать. Мы какое-то время простояли так, обнявшись, а потом я пробормотала:

— Лекант, мне пора идти.

— Да, конечно, — сказал он, не размыкая объятий.

— Лекант…

— Я отпущу тебя, но только после…

— После чего?

— Поцелуй. Мне понравилось, как ты это делаешь.

Я засмеялась, а потом крепко поцеловала его.

— Все. Выпусти меня.

Лекант разжал руки:

— Повинуюсь, моя госпожа.

Я подошла к двери.

— Мы еще встретимся сегодня? — спросил меня Лекант.

— Уже очень поздно. Мои родители будут волноваться. Завтра утром я приду к тебе в гостиницу, чтобы проследить за тем, как ты завтракаешь.

— Хорошо, — сказал Лекант, — я буду ждать.

И я покинула "Цепеш", хотя все мое существо противилось этому. Я бы предпочла обновить с Лекантом гостиничную кровать, но…

Это уж слишком.

Не стоит торопить события.

Я быстро шла по аллее, уводящей меня от гостиницы, и тут на меня спикировало черное нечто. И повалило на землю. От неожиданности я даже забыла закричать. Меня спеленали, словно мумию, и повергли во тьму. А потом все вернулось на свои места, и довольно знакомый голос сказал:

— Сорри, я, кажется, снова ошибся.

Ну конечно! Кто бы это еще мог быть!

— Добрый вечер, Аларих, — сказала по-английски я.

— Добрый вечер, Тийя, — ответил он, складывая крылья. — Извини, что я снова ошибся.

Мы пошли рядом.

— Аларих, когда ты научишься отличать мертвое от живого? — улыбаясь, спросила я.

— Наверное, никогда, — пожал он плечами. — Я плохой вампир. Вот Эстрелита — это да, прирожденная вампирша.

— Где она сейчас, кстати?

— Они с Юлей заняты изготовлением состава, полностью заменяющего человеческую кровь. Чтобы можно было не охотиться на людей и быть сытым.

— И как успехи?

— Они испытывают состав на мне, поэтому я постоянно голоден. И еще у меня нарушена пространственная ориентация. Поэтому я так плохо пикирую.

— Бедный…

— Спасибо, Тийя, хоть ты меня жалеешь. А у тебя нет на примете плохого человека, которого я мог бы выпить без вреда для окружающих?

— К сожалению, нет, Аларих. Может, сходим в аптеку, купим донорской крови? Или нет, слушай, у меня появилась идея!

— Какая идея?

— Я тебе покажу одно кафе. Идем.

Мы быстро миновали аллею и сели в троллейбус. Я понимала, что безнадежно опаздываю к тому времени "икс", которое назначили мне для возвращения домой родители, но было жалко Алариха. Мается ведь, голодненький вампирчик!

Кафе "Сундук мертвеца" располагалось в округе, который изначально в нашем городе был отдан вампирам. И хотя вампиры Щедрого не охотились на людей и пили донорскую кровь, после захода солнца простые смертные остерегались тут появляться. Ну я ведь не простая смертная, верно?

В "Сундуке" подавали разогретую и качественную донорскую кровь, а еще сюда захаживали те ненормальные, которые по каким-то причинам хотели, чтобы ими угостился вампир. И таких людей было много, поверьте! Особенно девчонок в возрасте от тринадцати до шестнадцати. Они, видимо, надеялись, что гастрономическое знакомство с вампиром перерастет в нечто большее. В любовь, например. Наивные. Вампиры никого не умеют любить. Они вообще никого и ничего не любят, кроме крови. Таково мое мнение, и его я не собираюсь менять.

В "Сундуке" по случаю вечера было шумно. Я отыскала нам с Аларихом местечко, и мы сели. Что я делаю? Только и шляюсь по ресторанам да кафе! А моя диссертация?!

Впрочем, до диссертации ли мне, когда все мои мысли заняты только Лекантом.

— А? — переспросила я Алариха.

— Я спрашиваю, что ты будешь пить? Ты где витаешь?

— Ох, витаю… А пить ничего не буду. Мне пить нельзя, жидкости вредны для моего организма.

— Тогда я закажу себе донорскую кровь.

Вампиру принесли заказ, и он присосался к литровой кружке. Кровь здесь давали качественную, и было видно, что Аларих доволен. Я нетерпеливо оглядела зал. Мне пора было домой.

— Слушай, я пойду, наверное, — сказала я Алариху. — Меня родители ждут. Поздновато уже.

— Погоди, — неожиданно взял меня за руку вампир, — посиди со мной.

— Тебе что, скучно?

— Ужасно, — кивнул Аларих, отставляя пустую кружку. — Ты просто не представляешь, каким скучным является существование вампира.

— Да? А я думала, вы интеллектуалы, много читаете, много знаете и умеете, специализируетесь по части искусства…

— Чепуха. Все это — только для обольщения жертв. Надо же чем-то пудрить им мозги. На самом деле главное для вампира — это жажда. Она затмевает все.

— Слушай, а любовь?

— Что любовь? Вампиров связывает не любовь, а похоть. Никакое чувство не выдержит столетий. А похоть… Да, похоть держится долго. Ты думаешь, Эстрелита в меня влюблена?

— Думаю, да.

— Ни чуточки. Она просто инициировала меня для себя, как люди заводят комнатную собачку.

— Ну комнатную собачку тоже можно любить.

— А, это пустой разговор. Любовь, какой понимаете ее вы, люди…

— Я не человек.

— Все равно. Так вот, любовь, какой ее понимают люди, для вампира неуместна и отвратительна. А знаешь почему?

— Почему?

— В любви надо жертвовать. Собой. А вампиры жертвовать собой не привыкли. Скорее уж они пожертвуют кем-нибудь другим. О, кстати!

— Что?

— Я ошибаюсь или вон та миленькая девица смотрит на меня?

Я посмотрела в указанном направлении. Действительно, неподалеку от нас сидела за столиком одинокая хорошенькая девушка лет шестнадцати и во все глаза глядела на Алариха.

— Жертва, — прошептал Аларих.

Он кивнул девушке, та просияла. Встала из-за столика и, слегка пошатываясь, направилась к нам. Когда она села за наш столик, я уловила исходящий от нее крепкий водочный дух. Девица была пьяна, как калифорнийский золотоискатель, нашедший жилу. Вот только кто ее так напоил, шестнадцатилетнюю-то? Меня ведь густыми тональными кремами и черной тушью да подводкой не обманешь, я реальный биологический возраст сразу чую.

— Благословенны, ик, будьте, — сказала девушка. — Меня зовут Стеффи.

— Это Степанида, что ли? — попыталась я вернуть девушку на землю.

Та пьяно погрозила пальчиком:

— Всякие умертвия… будут еще тут! Степанидой меня назвали предки, а настоящие друзья зовут Стеффи.

— Я твой настоящий друг, не сомневайся, — заверил девушку Аларих. — Я никому не позволю называть тебя Степанидой.

— Спасибо, ик! А как тебя зовут?

— Аларих.

— Ух ты, какое имя-а-а! И ты настоящий вампир?

— Настоящий.

— А чем докажешь?

— А подставь шейку.

Стеффи захихикала.

— Такое уже было. Ко мне один приклеился, тоже назывался вампиром, набивался в шею куснуть, а потом оказалось, что он просто придурок.

— Я не придурок, я вампир, — оскалился Аларих.

На мгновение в "Сундуке" стало тихо, и даже Степанида, похоже, слегка протрезвела.

Миг прошел, и шум возобновился с удвоенной силой. А Стеффи сказала Алариху:

— Закажи мне что-нибудь выпить, а?

— Не многовато ли тебе? — подала голос я.

Стеффи глянула на меня так, словно впервые увидела.

— Слушай, умертвие, — прошипела она, — это кафе для вампиров и их поклонников. Тебе здесь делать нечего.

— Я сама знаю, что и где мне делать. Уходи.

— Нет, Тийя, — подал голос Аларих, жадно вдыхавший запах Стеффи. — Это ты уходи. А мы еще посидим.

— Вот что, — сказала я Алариху. — Если ты намереваешься ее выпить, приготовься к тому, что ее родители тебя развоплотят. Если до этого оккультная милиция не вобьет тебе осиновый кол в грудь. В нашем городе вампиры не охотятся на людей и животных.

— Черт, — процедил вампир. — Тогда я не понимаю…

— Я — Доброволец, — пьяно улыбаясь во весь рот, сказала Степанида. — Доброволец, понятно?!

У меня опустились руки. Некоторое время назад группа вампиропоклонников обратилась к мэру Щедрого с просьбой разрешить вампирам частичное употребление людей в пищу. Вампиропоклонники были настойчивы, и мэр согласился. Так был создан отряд Добровольцев — тех смертных, что хотели отдать свою кровь и жизнь вампирам. Их регистрировали в специальной картотеке и выдавали Знак.

— Хорошо, — кивнула я Степаниде, — Покажи свой Знак.

Девушка расстегнула две верхние пуговички на блузке. В открывшийся просвет сунула пальцы и, покопавшись, вытянула на цепочке круглый металлический медальон. На медальоне были выгравированы ее имя, фамилия и дата рождения. А также факсимиле, подтверждающее готовность отдать свою жизнь вампиру.

— Довольна? — усмехнулась Стеффи.

— Довольна. А твои родители об этом знают?

— Да кто ты такая, чтобы задавать мне вопросы?! — взвилась Стеффи. — Блюститель нравственности?

— Я знаю, что такое смерть. И я не хочу, чтобы ты так рано ее встретила.

— Тийя, — подал голос слегка опешивший, но все еще голодный Аларих, — ты можешь не волноваться. Я не буду выпивать Стеффи до конца. Только чуть-чуть. Обещаю. Ты даже можешь понаблюдать за этим и остановить меня, если что.

Только этого мне не хватало.

Но выхода не было.

— Хорошо, — сказала я мрачно. — Только не здесь.

— В парке, — кивнула Стеффи. — Так даже романтичнее.

Мы расплатились и вышли из кафе. Уже темнело, но я с чувством выполняемого долга поволоклась за Аларихом и Степанидкой, этой дурочкой, которая думала, что вампиры — это единственное счастье в жизни.

Кафе "Сундук мертвеца" примыкало к Новоспасскому парку, и не прошло и получаса, как мы оказались среди столетних лип и рябин. Посетителей в парке почти не было, скамейки пустовали.

— Само Небо помогает нам! — воодушевленно заметил Аларих. — Видите, какая прекрасная обстановка!

— Аларих, если ты только посмеешь нарушить свое слово…

— Тийя, успокойся.

Мы втроем подошли к скамейке под раскидистой елкой. Аромат хвои чем-то напомнил мне запах кладбища. Настроеньице, м-да…

Аларих сел на лавку и посадил к себе на колени Степанидку. Мило улыбнулся ей. Девчонка обвила руками его шею.

— Какой ты милый, — сказала она.

Я стояла, оставаясь в роли наблюдателя. Вампир и его жертва миловались как настоящие влюбленные. Видела бы это Эстрелья!

— Пора, крошка, — громко прошептал Аларих.

Она страстно изогнулась в его объятиях:

— Укуси меня, милый, укуси!

Аларих бросил на меня быстрый взгляд и аккуратно вонзил заострившиеся клыки в шею Степаниды. Та томно вскрикнула и замерла. Послышались сосущие и чавкающие звуки. Омерзительно!

Прошло минуты две. Сколько времени нужно вампиру, чтобы насытиться? А вдруг эта дурочка уже мертва?

— Аларих, — сказала я грозно, — прекращай.

Громкое сопение было мне ответом.

Я решила, что пора вмешиваться.

Я стиснула плечи Степаниды.

— Опомнись, девочка! — сказала я. — Убирайся! Хватит!

Аларих оторвался от шеи своей жертвы. Глаза его горели.

Он криво усмехнулся и столкнул с колен Стеффи.

— Я сыт, мерси, — высокомерно сказал он.

Степанида, покачиваясь, встала на ноги. Была она бледна, как снятое молоко, глаза потухли, губы потрескались… Я ощутила укол жалости. Что мне делать с этой дурочкой, а?

— Стеффи, идем ко мне домой, — сказала я, все еще придерживая ее за плечи. — Я дам тебе специальные таблетки, чтобы быстро восстановить тонус организма…

— Уфф, — пробормотала Степанида. На ее губах показалась кровавая пена.

И тут она упала, как сломанная кукла. От неожиданности я не успела ее удержать.

Я бросилась поднимать дурешку. Приложила ухо к ее груди. Ее сердце не билось!

Черт побери!!!

— Аларих, тварь, ты ее выпил до капли! — заорала я на интуриста.

А он усмехнулся гнусно и сказал:

— Конечно. Никогда не испытывал такого удовольствия.

— Но ты дал слово!!!

— Дал и заберу обратно. Кто ты такая, чтобы судить меня, мертвечина?

Я аккуратно положила мертвую девушку на скамейку. Меня переполняла злоба.

— Я уничтожу тебя, вампир, — прошипела я. — Ты только и делаешь, что убиваешь. Сначала Тропилин, теперь Стеффи… Этому пора положить конец.

— Она сама этого хотела, — продолжал глумиться Аларих. — Она — Доброволец.

— Сволочь, — пробормотала я, — Какая же ты сволочь, Аларих!

Он встал со скамейки и расправил крылья:

— Пора научить тебя хорошему тону, мертвечина. Никто и ничто не смеет безнаказанно меня оскорблять!

— Хочешь биться? — Я оскалилась. — Будет тебе драка.

Вампир оскалился в ответ и бросился на меня.

Его первый удар напоминал удар цунами о жилые кварталы какого-нибудь приморского города. Меня зашатало, но я выдержала. И ударила в ответ.

От моего удара противник отлетел на несколько метров, кубарем прокатился по асфальту. Но тут же вскочил, расправил крылья и взлетел. Потом спикировал сверху на меня.

Но я ждала такого выпада и хорошо подготовилась к нему. Своей правой рукой, как бейсбольной битой, я размахнулась и ударила вампира в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, оставив незащищенной верхнюю часть спины. Я увидела основания его крыльев и вцепилась в них руками. Я вырву твои крылья, проклятый вампир! Я разорву тебя на части!..

— Остановитесь! — из запредельной дали услышала я тоненький, жалкий голосок. — Остановитесь!

Я стиснула руками шею Алариха. Он захрипел, вырываясь…

— Да перестаньте вы драться! — Снова этот тонюсенький голосок!

Кто смеет мне мешать?!

И тут меня что-то укололо в лодыжку. Да как больно! Я дернулась и разжала руки. Аларих мешком упал к моим ногам. Впрочем, он тут же вскочил и рванул ввысь, хлопая крыльями. Он просто сбегал, сбегал как трус, как нашкодивший щенок!

Я проводила взглядом силуэт летящего вампира и сердито выдохнула. Нет, каков подлец, а?

Снова укол в лодыжку и детский голосок:

— Хватит психовать, а?

Я обратила свой взор вниз и увидела потрясающее существо. Оно напоминало луговую собачку, так как стояло на задних лапах (ногах?). В передних лапах (руках?) оно держало наперевес, как копье, перьевую ручку с золотым пером. Этим-то пером оно меня и кололо. Размеры существа были самые скромные, мордочка напоминала мордочку чихуа-хуа (и ушки такие же). Глаза были большие, круглые и ярко-фиолетовые, с продольным зрачком. У него на голове красовалась крохотная бейсболка, а одето оно было в маечку с логотипом пива "Балтика" и шортики. Все маленькое, но очень симпатичное.

— Ты кто? — спросила я существо.

— А ты кто? — В ответ существо поудобнее перехватило ручку.

Я умилилась.

— Так нельзя, — сказала я, сдерживая улыбку. — Ты должен ответить, потому что я старше и я первая спросила.

— Во-первых, не должен, а должна, — выразительно покачивая ручкой, сказала малютка. — А во-вторых, мне уже четыреста лет. Так кто кого старше?

Я опустилась перед ней на корточки:

— Хорошо, будь по-твоему, я представлюсь первой. Я умертвие, и меня зовут Тийя.

— Меня зовут Майя, и я байбайка.

— Бабайка?

— Нет, байбайка, — поправила меня кроха. — Я внучка деда Байбая. Ты что, не знаешь, кто такой Байбай?

— Я знаю, кто такой Бабай, — недоумевая, сказала я. — Про него еще песню Иващенко с Васильевым сочинили:

Ах, Бабай, все его боятся,
Хоть он никому не навредил.
Ах, Бабай, всяко может статься,
Ты на всякий случай уходи.

— Бабай — это тот, кем детей маленьких пугают, чтобы они побыстрее засыпали, — с видом знатока сказала Майя, — А Байбаем пугают взрослых.

— А что, взрослых тоже пугать надо, чтобы они заснули?

— Некоторых надо. Но вообще-то мой дедушка давно никого не пугает. Он другим делом занимается — сны хорошие людям посылает.

— А ты чем занимаешься, Майя?

— А я пока учусь. В колледже для мелкой нечисти. Сама видишь, рост у меня…

— Рост — дело десятое. Ты очень симпатичная.

— Правда? — зарделась Майя, — Спасибо.

— А твой дедушка не будет волноваться?

— Из-за чего?

— Ты так поздно одна в парке гуляешь…

— Я не гуляю, я работаю, и дед об этом знает, — авторитетно заявила Майя, — И кем ты работаешь?

— Охранницей, конечно. Нас тут таких, из колледжа, много. Подрабатываем, стипендия-то с гулькин нос, а жить и одеваться надо. Не с деда же пенсию тянуть!

Жизненная позиция крохотки меня в добром смысле потрясла. Какая маленькая и такая сознательная!

— Майя, я тобой восхищаюсь, — сказала я. — Я бы очень хотела с тобой подружиться.

— Я не против, — потупилась Майя. — У меня среди великанов еще нет друзей.

Я протянула ей руку. Майя с торжественным видом пожала мой большой палец.

— Одно плохо, Майя, — сказала я. — Я из-за тебя врага упустила.

— Вампира? — Да.

— А почему этот вампир твой враг?

— Потому что он нарушил свое собственное слово. Он выпил всю жизнь из этой бедной девушки.

— Какой девушки? — за оглядывалась Майя.

— Вот этой… А?! А!!!

Скамейка, на которую я уложила мертвую Стеффи, была вопиюще пуста!

— Майя, она восстала!

— Кто? Девушка, которую укусил вампир?

— Да! Значит, она сама стала вампиром! И сейчас жаждет крови! Она в плачевном состоянии, мозги ничего не смыслят, она может напасть на любого! Ее надо найти!

— Надо — найдем, — рассудительно сказала Майя. — От твоей девушки за версту разит водкой и духами "Арман Баси". За мной!

— Ой, скорее!

И мы побежали. Впереди неслась Майя, почти не касаясь земли кончиками пальцев (ну просто балерина! И имя-то балетное!). Я старалась поспевать за ней.

Скоро мы выбежали на главную аллею. Она была хорошо освещена фонарями, и в ее конце я заметила маячившую фигурку. Она покачивалась и шла неверным шагом.

— Это она! — крикнула я Майе. — За ней!

— Угу! — фыркнула бай байка и понеслась как ракета класса "земля — земля".

Я поспевала за нею ракетой класса "земля — воздух". Или какие там еще ракеты бывают…

Но мы все равно не успели.

Когда я и Майя были буквально в пяти шагах от Стеффи, из кустов к ней подошел высокий юноша. И Стеффи впилась ему в глотку.

— Нет!!! — завопила я и бросилась было их разнимать, но…

…Наткнулась на вытянутую вперед ладонь юноши. Ладонь была ледяной. Незнакомец посмотрел на меня. Его глаза блеснули красным.

— Вампир? — изумилась я, отступая.

— Вампир, — подтвердил он.

Он аккуратно отцепил Стеффи от своей шеи и стоял так, придерживая ее за руки. Стеффи, не открывая глаз, шипела и рвалась продолжить начатое занятие.

— Хватит, девочка, хватит, — успокаивающе пробормотал вампир Стеффи, и та начала понемногу униматься. — Ты уже стала вампиром, так не порти себе впечатление от новой жизни.

Стеффи наконец прекратила качаться и соизволила открыть глаза. Восхищенно уставилась на юношу:

— Я — вампир?

— Стопроцентно, — улыбнулся юноша. Был он красив и обаятелен, как все вампиры. Не будь Леканта… Впрочем, нет. Даже и не будь Леканта, я никогда не влюбилась бы в вампира. Это все равно что влюбиться в донорскую иглу.

А ведь многие влюбляются…

Ну Бог им судья.

— А вы — тоже вампир? — продолжала свой монолог Стеффи.

— Совершенно верно. Граф Витторио Блад к вашим услугам.

— Черт! — вырвалось у меня. — Вот это номер!

Граф Витторио Блад слыл вампиром-легендой. Он был богат, совершенен, филантропичен, плевал на возраст и обладал грандиозным статусом в обществе. Попасть к Бладу на вечеринку мечтали такие звезды отечественной попсы, как Прихлопов и Трескачева, но им не обламывалось. Витторио объездил весь мир, дружил с королевой Англии и запросто был вхож к далай-ламе. И самое главное — у него не было невесты. Немудрено, что, услышав магическое имя, бедная новообращенная вампирша Стеффи заискрилась, как новогодняя елка.

— Витторио! — взвизгнула она. — Я ваша навеки!

— Мило, — засмеялся тот. — И что мне прикажете с вами делать? От голодного бессмертия я, допустим, вас спас, милая девушка. Но чего ж вы еще хотите?

— Приглашения на ужин в вашем замке. В любом из ваших замков! — немедленно нашлась Стеффи. Глаза ее сияли счастьем. Еще бы! Она вцепилась в Витторио, как клещ в ухо бульдога, и не собиралась отцепляться. И я ее понимала.

— Хорошо, — сдался граф. — Тогда не будем терять времени. Приглашаю вас на ужин прямо сейчас. В мою загородную резиденцию "Плавское".

— Ах! — восхитилась Стеффи. — Я на седьмом небе!

И тут раздался странный звук: "Х-хрусь".

Стеффи дернулась, но рук Витторио из своих цепких лапок не выпустила. И снова…

Хруссь!

— С моей спиной что-то происходит! — взвизгнула Стеффи.

Витторио одной рукой прижал Стеффи к себе (та замлела), а другой аккуратно погладил узкую девичью спину. А потом рванул блузку так, что она лопнула по швам.

И мы стали свидетелями того, как у новорожденной вампирши прорезались и развернулись в полную ширь черные кожистые крылья.

— У меня крылья! — завизжала Стеффи. — Ай, класс!

— Только блузка погибла, — сокрушенно сказал Витторио. Впрочем, сокрушался он для виду. Я-то заметила, каким взглядом он воззрился на грудь Стеффи, затянутую в кружевной бюстгальтер от Виктории Саммер. Вампир вампиром, а мужские гормоны в нем, видать, тоже играют. — Что ж, — сказал он Стеффи, — здесь нас больше ничего не держит. Дорогая, вас не смущает отсутствие блузки?

— Нимало, — хорошо поставленным контральто пропела Стеффи. — Вы научите меня летать?

— Всенепременно, — откланялся вампир. — Почту за честь.

А сам так по бюстгальтеру глазами и стреляет!

В общем, минуты через две они улетели, крепко держась за руки. Так что эта бедная Стеффи еще и благодарить Алариха должна за то, что выпил ее и сделал вампиршей.

Опять все разрешилось благополучно. Но до Алариха я все-таки доберусь! Пусть Эстрелья знает, чем бойфренд занимается в ее отсутствие!

— Мне пора домой, — сказала я байбайке. — Очень рада была с тобой познакомиться. Может, еще встретимся.

— Конечно, — просияла Майя, — Я могу тебе имейл отправить. Или в "аське" пообщаемся, — Не люблю я компьютеров, — сказала я. — Лучше ты мне звони.

Я сказала номер своего мобильного.

— Я запомню, — улыбнулась Майя. — Ну пока!

И мы расстались. Майя продолжила патрулирование парка, а я отправилась домой.

Пришлось поймать такси, и, пока я ехала, радостное настроение от знакомства с Майей улетучилось, на его место пришла какая-то тоска. Опять объясняться с родителями по поводу позднего прихода!

Но тут я вспомнила!

Лекант! Мой Лекант!

Счастье, которое никто не посмеет отнять!

Дома родители меня не очень-то и ругали. Они что-то активно обсуждали. И их разговор вертелся вокруг семейного гардероба.

— Мам, пап, — спросила я, — ужинать будете?

— Ах, Тиечка, тут не до ужина. Ты сама себе сульфата аммония положи, а мы с папой обойдемся кефиром.

— Да что у вас стряслось?

— Тиечка, чудо, настоящее чудо!

— Какое чудо?

— Папа сумел раздобыть билеты на концерт Елены Нейс! Мы идем всей семьей! Надо придумать, что надеть, публика будет самая изысканная…

— Мам, так вы и на меня билет взяли?

— Ну конечно, непонятливая ты наша! А как же! Тебе тоже стоит послушать романтическую музыку!

— Спасибо.

— Ах, не благодари. Лучше скажи, смотрится на мне это шелковое платье с бархатной розой?

— Мам, такие платья вышли из моды лет пять назад.

— Что же мне делать? Папа пойдет в костюме, ты наденешь свое крепдешиновое, а я…

— Мам, ты про какое крепдешиновое?

— Ну сиреневое, в складку.

— А… у меня на нем пятно.

— Тийя, ты никогда, никогда не могла носить вещи аккуратно. Ах, что же делать!

— Мама, не волнуйся, у меня для тебя сюрприз. Мне выдали зарплату, так что завтра можно будет присмотреть платья и тебе и мне. А сейчас я пойду спать, ладно?

На том и порешили.

Я вошла в спальню и утомленно сбросила с себя одежду. Ванну принимать не хотелось. При свете ночника я сбрызнула специальным безводным спреем чуть шелушащиеся колени. Они должны быть гладкими и блестящими, особенно если Лекант захочет обратить на них свое внимание.

Я натянула ночную сорочку, погасила ночник и вытащила из верхнего ящика столика маленькую палехскую шкатулку. Эта шкатулка у меня была с детства и выглядела облупленной, но я ее любила. В ней я хранила все самое для меня драгоценное. Сейчас я подняла крышечку, и мягкое золотистое сияние наполнило мою комнату. В шкатулке лежало золотое перышко. Это оно так светилось. Оно наполняло меня тихой детской радостью и верой в то, что у нас с Лекантом все будет прекрасно.

Я положила перышко обратно и легла.

— Спокойных тебе снов, Лекант, — прошептала я, думая о том, как сейчас Лекант расположился в роскошном номере отеля "Цепеш".

Я быстро заснула, усталость взяла свое. Все-таки день был насыщенный. И мне приснилось, что Лекант каким-то образом проник в нашу скромную квартирку и стоит у моей кровати.

— Тийя… — прошептал он мне. — Проснись, Тийя…

— Как я могу проснуться, — удивилась я, — если это сон?

— Тийя, это не сон.

Его рука коснулась моего лица, и я поняла, что да, действительно это не сон. Я села в постели, притянув к груди одеяло. На мне старая ночная сорочка, позор!

— Лекант, — прошептала я, едва справившись с волнением, — как ты сюда попал? Ты же не знаешь, где я живу!

— По перышку, — в темноте улыбнулся Лекант, и я увидела, что его сапфировые глаза сияют. — Его свет привел меня к тебе.

— А как ты проник в квартиру?

— Немножко поиграл с пространством. Я умею его раздвигать или сжимать, по усмотрению. Я не знал, что у меня есть такое свойство, но вот захотел прийти к тебе, и оно появилось.

— Ох, Лекант, ты тысяча загадок! А зачем ты пришел? Я думала, ты спишь.

— Ты не рада меня видеть?

— Глупости. Конечно, рада.

— Ты хочешь спать, я нарушил твой сон. Прости, Тийя, я сейчас уйду. Только один раз поцелую тебя и уйду.

— Нет уж, дудки! Поцеловать ты меня, конечно, можешь, но я хочу знать, зачем ты пришел.

— Сначала поцелуй или объяснение?

— Поцелуй.

— Хорошо.

Лекант опустился рядом со мной на кровать и прижался губами к моим губам. Понимаете, у меня нет особого опыта в поцелуях. Когда я была жива, то целовалась редко, все больше кололась и занюхивала. Вот и не научилась. А Лекант… Похоже, он тоже не знал, как происходит настоящий страстный поцелуй, и мы были как школьники, впервые застигнутые близостью губ и рук.

Лекант оторвался от моих губ и спросил:

— Я что-то не то делаю?

— Все замечательно. Скорее это я делаю что-то не то. Лекант, ты удивительный.

— Да, только не знаю, кто я. А теперь выбирайся из постели и одевайся.

— Зачем?

— Объясняю. У себя в номере не далее как полчаса назад я услышал разговор двух служебных духов, ну знаешь, которые живут в помещении и оберегают его от разрушения…

— Домовых?

— Да, наверное, они называются так. Так вот, они говорили, что сегодня в час пополуночи великая певица Елена Нейс будет петь для волшебных существ, таких, как они.

— То есть для домовых, леших, барабашек и прочей мелкой служебной нечисти?

— Да. Елена Нейс хочет, чтобы ее слышали все. А ведь в концертный зал домовых не пустят.

— Понятное дело.

— Этот волшебный концерт состоится на той поляне, где когда-то была спрятана моя гробница. И если мы хотим успеть, нам надо собираться уже сейчас.

— У меня нет даже подходящего платья.

— А это что на тебе?

— С ума сошел! Это ночная сорочка.

— Красиво выглядит. Точнее, твое тело в ней красиво выглядит. Таким… Не знаю даже, как сказать.

Лекант явно смутился. Смутилась и я.

— Встань и отвернись, — попросила я его.

— За… Ах да, конечно.

Лекант встал с моей кровати и повернулся лицом к окну.

Я быстренько сняла ночнушку и переоблачилась в джинсы и любимый белый свитер из кашемира. В этом свитере я смотрелась неплохо, особенно теперь, когда стала мертвой.

Я коснулась плеча Леканта:

— Я готова.

— Я все видел, — покаянно сказал Лекант. — Отражение в стекле…

Если бы я была живой, кровь прилила бы к моим щекам и я не знала, куда деться от стыда. А тут я просто спросила дрожащим голосом:

— И как тебе увиденное?

— Ты прекрасна, — сказал Лекант. — Я хочу еще раз тебя поцеловать.

— А на концерт мы не опоздаем?

— Нет… — Лекант прижался своими губами к моим, и в это же мгновение что-то произошло.

Мы словно оказались заключенными в какую-то капсулу. Будто бы нырнули глубоко-глубоко под воду в пузыре воздуха. А когда вынырнули и я оторвалась от губ Леканта, оказалось, что мы стоим под раскидистыми ветвями белой акации, что разрослась на поляне, хорошо знакомой мне по моим предыдущим археологическим изысканиям.

Поляна не пустовала. На ней были расставлены маленькие, почти крошечные столы и столики, а над ними кружились призрачные огоньки светляков. За столиками сидела всякая мелкая нечисть и нежить. Кое-кто из них заприметил нас и выразил недовольство, но в основном на нас не обращали внимания. Оккультная малышня в преддверии концерта веселилась и праздновала вовсю, словно был канун Иванова дня.

Наконец посреди поляны засияла капсула портала, и из нее вышла сверкающая и прекрасная фея Елена Нейс. Все ее тело, и платье, и крылья переливались мириадами огоньков, светлые волосы были заплетены в две длинные косы, на ногах алели туфельки, похоже сшитые из лепестков лотоса.

— Благословенны будьте все, пришедшие сегодня послушать меня! — нежнейшим переливчатым голосом сказала Елена Нейс. — Я благодарна вам за то, что вы есть и каждый делаете свое маленькое дело в этом огромном мире. А ведь это главное, правда?

Мелкота зашумела, дескать, правда-правда. Елена Нейс поклонилась (косы коснулись земли), потом выпрямилась и сказала:

— Я буду петь вам на старинном языке волшебства и чар. Его немногие помнят, и еще меньше тех, кто говорит или поет на нем. Но этот язык дарит беспечальное счастье и отверзает запертые двери памяти. Послушайте же мою песню.

И Елена Нейс запела. Я не вслушивалась в слова старинного языка, я стояла, совершенно зачарованная голосом певицы. Этот голос то журчал, как горный родник, то звенел хрустальной льдинкой в бокале, то струился потоком шелка с плеч любимой женщины… Он обволакивал и пленял, но это слабо сказано. Он был как откровение: после него вся прожитая жизнь казалась никчемной и в то же время безумно важной. Голос Елены Нейс выделял из нашей разноликой толпы каждого и каждого возносил на недосягаемую высоту, обожествлял, благословлял и возвеличивал. Голос Елены Нейс открывал перед глазами сердца новые миры и пространства, поворачивал время вспять, словно заставляя его служить нам… Я вдруг почувствовала, что плачу. Я никогда не плакала с тех пор, как умерла. Я думала, это свойство для меня навсегда утрачено. Как оказалось, нет. И это было замечательно!

Елена Нейс пела долго, казалось, прошли столетия, прежде чем прозвучали заключительные ноты. Но когда после ее песни наступила мертвая тишина, я услышала, как далеко, на башне рядом с мэрией, пробили часы — два пополуночи.

И всего-то?

Елена Нейс снова поклонилась. Онемевшая было публика взорвалась неистовыми воплями и аплодисментами. Светлячки бешено плясали в безлунном небе, домовые свистели, лешие и полевые обнимались и братались между собой… Я посмотрела на Леканта. Он не видел меня. Он смотрел на Елену Нейс такими глазами, словно она открыла ему суть бытия.

Я ощутила болезненный укол ревности. И это называется любовь?! Я его оживляла, сходила по нему с ума, а он остекленел от одной только песни?

Мне тут же стало стыдно за такие мысли, потому что Лекант будто опомнился и перевел взгляд на меня.

— Что? — шепотом спросила я его. — Что случилось?

— Чудо, — ответил он и притянул меня к себе. — Тийя, я все вспомнил.

— Что ты вспомнил?

— Благодаря этой волшебной песне я вспомнил, кто я и откуда и для чего послан тебе.

— Лекант… Лекант, это здорово. Но выглядишь ты ужасно вымотанным. Давай ты вернешься в гостиницу, а завтра мы встретимся, и ты все мне расскажешь. Тебе надо поспать…

— Мне не надо спать, — счастливо засмеялся Лекант. — Потому что я бдящий.

— Кто?

Лекант словно не услышал моего вопроса.

— Это одно из моих имен-свойств, — проговорил он задумчиво. — Сколько же мне предстоит открыть!

— Лекант, уйдем отсюда, — заныла я. Мне отчего-то стало страшно, и уже не радовали ни мелкая оккультная шушера, ни Елена Нейс, распивающая в их компании древесные соки.

Лекант посмотрел на меня.

— Да, уйдем, — кивнул он. — Но не в гостиницу и не к тебе домой.

— А куда?

— Скорее когда.

Лекант обнял меня, и все исчезло.

А потом оказалось, что мы словно застыли в текучем серебре. Все вокруг блестело, струилось, извивалось, это было страшно и прекрасно одновременно.

— Где мы? — спросила я Леканта.

— Когда мы, — поправил он меня. — Сейчас ты увидишь, как я возникну.

Серебряная гора поднялась из серебряного моря. Точнее, не гора, а волна. И вдруг все развеялось. На место серебра низринулась тьма, такая ужасная, что меня стиснуло холодом. А потом в этой тьме возник крошечный свет, не больше булавочного прокола, и из этого света вдруг ударили во все стороны ослепительные лучи.

— Это я, — прошептал Лекант.

— Так ты — звезда?

— Нет, — покачал головой он. — Я свет звезды.

И тут я новыми глазами увидела его.

Лекант сиял. Его одежды были белы как снег, а лицо казалось ярче света. Сапфировые глаза ужасали своим блеском, тело напоминало расплавленное золотое стекло, но самое главное…

Самое главное, у Леканта были крылья.

Из тысячи тысяч золотых перьев.

Эти крылья взметнулись и загородили собой полсвета.

— Лекант, мне страшно, — прошептала я и упала на колени.

И все пропало.

Наступила благословенная темнота.

Потом я поняла, что у меня просто закрыты глаза.

Я открыла их и увидела, что Лекант — прежний, в джинсах и рубашке, без крыльев, без сияния — склонился надо мной и тихо гладит мои волосы.

— Успокойся, Тийя. Я не хотел тебя напугать.

— Где мы, Лекант?

— В храме Тысячи Звезд. Я перенес нас сюда, чтобы нам было удобнее разговаривать. Сможешь ли ты теперь слушать меня?

Я села, расправила плечи. Тело ощущало себя так, словно через него пропустили электрический ток. Но в остальном…

— Да, Лекант, я тебя слушаю.

— Тийя, я вспомнил, кто я. Таких, как я, люди называют словом дхиан — Дыхание Неба. Если ты думаешь, что я ангел, то ты ошибаешься, потому что ангелы не имеют плоти, а я имею. Эта плоть дана мне звездной пылью, а душа — дыханием святых, охраняющих место из мест — Шамбалу. Я — один из бдящих, охраняющих дорогу к Древу Дара — Азимандии. Вот почему я именовал себя Лекантом Азимандийским.

— Значит, ты родился из света звезд?

— Такие, как я, не рождаются, они скорее создаются по воле Владыки Шамбалы. Я не человек, Тийя, хотя устроен внешне и внутренне как человек.

— Ничего не понимаю.

— Со временем ты поймешь. Дхианы — а нас, таких, немного — разделяются на дхианов Порядка и дхианов Хаоса. И Владыка Шамбалы сотворил дхианов Порядка мужчинами, а дхианов Хаоса — женщинами.

— Елки-палки, — слабо улыбнулась я. — И тут неравенство. Опять у вас женщины самые плохие.

— Почему плохие? Я этого не говорил. Дхианы Хаоса тоже делают свое дело и призваны разрушать так же, как мы призваны созидать.

— Значит, ты — дхиан Порядка?

— Да.

— И ты воюешь с дхианами Хаоса?

— Создаю для них трудности, так лучше сказать.

— Но почему ты оказался скелетом и в гробу?

— Потому что меня победили.

— Кто?

— Вот этого я не вспомнил. Я знаю только одно: я боролся с дхианом Хаоса, и она сумела в тот момент времени преодолеть меня. Она скрыла мое тело в гробнице Хранящих и погребла с должными заклятиями. Но мой дух рвался на волю и преодолел всякое заточение. Прошло несколько сотен лет, прежде чем моя гробница вышла из земных пластов на поверхность. И когда я был близок к освобождению, я почувствовал тебя, Тийя, и полюбил тебя, и воззвал к тебе. Ты спасла меня, снова сделав одним из бдящих. Я так благодарен тебе!

— Лекант, это неважно. Важна только любовь. А что мы будем делать теперь?

— То есть?

— Ну теперь, когда ты узнал, кем был, что будет со мной? Мы останемся вместе?

— Конечно, мы останемся вместе. Ведь я люблю тебя. Но ты устала, милая моя Тийя. То, что я рассказал о себе, представляется непосильным для твоего сердца. На сегодня хватит. Да и я должен опомниться. Любимая, сейчас я перенесу тебя домой, и ты уснешь. Тебе нужен отдых.

— Мне нужен ты… — И я посмотрела на Леканта так откровенно, как только могла.

Мужчина этот взгляд понял бы с лету. Но Лекант был дхианом, хоть и мужского пола. Поэтому взгляда не понял.

— Мы встретимся завтра, — сказал сын звездного света и дыхания святых. — Мы продолжим наши разговоры и…

— Что "и"?

Дхиан, кажется, смутился:

— И если можно, поцелуи.

Вот тут я рассмеялась.

— А как ты отправишь меня домой?

— Очень просто.

Лекант сложил ладони лодочкой, а потом слегка раздвинул их. Словно держал бабочку.

— Посмотри в зазор между ладонями, — сказал он мне.

Я посмотрела…

И увидела свою комнату.

— И как я туда… попаду? — Окончание фразы я договаривала, уже стоя посреди своей спальни. Леканта рядом не было. И все, только что произошедшее, казалось бредом сюрреалиста.

— Лекант, я хочу к тебе, — капризно сказала я.

Но молчание было мне ответом.

Полтора часа я просто просидела на своей кровати, не раздеваясь. Я думала над словами Леканта. Я пугалась того, что он мне о себе открыл. Я почему-то думала, что Лекант окажется вампиром. Или магом, на худой конец. С этими простыми сущностями я вполне могла бы ужиться. У нас с ним тогда была бы замечательная семья. У вампиров, например, вообще сильно развито матримониальное начало.

Эх… А тут — дхиан, Шамбала, хранитель какой-то Азимандии…

Словом, сложности.

Я медленно разделась, представляя, будто раздеваюсь перед Лекантом. Знаю, вы меня осуждаете. Наверняка! Скажете: какая же она озабоченная, только секс ей и подавай! Ну и черт с вами, осуждайте. Вы просто не видели Леканта, вот и все.

Я легла. Ничего себе не представляя, честно. Усталость взяла свое. Мне казалось, будто кровать подо мной покачивается, как колыбель, я решила, что я младенец, почмокала губами и провалилась в сон.

А проснулась радостной и полной сил. Я не помнила, что мне снилось, помнила только, что снилось хорошее.

— Мама! — крикнула я из комнаты.

— Да, дочка? — Мама открыла дверь и удивленно посмотрела на меня. — Ты вся просто светишься!

— Потому что у меня лучезарное настроение! Ладно, пойду в ванную, пора собираться на работу.

В ванной я быстренько растерлась тальком, потом набросила халат и отправилась выбирать наряд. С этим я долго не возилась, решила надеть юбку из хлопковой ткани и розовую водолазку, вышитую черным бисером. Накрасилась, подхватила сумочку и уж было нацепила босоножки, как мама сказала мне:

— Тийя, вчера тебе звонил какой-то мужчина.

— Голос незнакомый? Может, это Дима?

— Диму пора бы снова навестить. Нет, голос незнакомый. Кажется, ты обзавелась поклонником?

— Мама, уверяю тебя, ты будешь в курсе всех моих сердечных похождений. Кстати, возможно, скоро мне сделают предложение. Вот.

— Ох!

— Не волнуйся. Он замечательный.

— Скажи хоть, как его зовут и где он работает, вертихвостка!

— Все секрет, пока секрет!

И я убежала на работу, практически не чуя под собой земли. И погода была прекрасная!

Музей работал по-прежнему, словно и не дежурила у его ворот милиция. Экскурсоводы водили группы любопытных приезжих, заученно повествуя про жертвенные камни эпохи неолита, протоножи и черепа первых волхвов, которые, как недавно открыл профессор Иван Кутежанский, оказывается, селились на территории будущего Щедрого. Я же отправилась в небольшой зал, где были представлены артефакты местных мастеров. Некоторые из этих предметов основательно запылились, просто срам какой-то. Я вооружилась маленьким бесшумным пылесосом и принялась обеспыливать экспонаты.

Я почти закончила работу, когда в зал кто-то вошел.

— Простите, зал пока закрыт, — сказала я, а последующие слова застряли у меня в горле.

Потому что на меня смотрел Овидий.

Тот самый, который чуть не убил Юлю Ветрову и собирался сделать что-то со мной!

Он… Да! Я вспомнила! Он — из Пожирателей трупов!

— Что вам здесь надо? — севшим голосом спросила я.

— Тебя, кадавр, — холодно произнес Овидий.

— Только попробуйте ко мне подойти! Я… я буду защищаться! Калем! Утхор! Асет!

— Эти слова имеют силу только в устах ведьмы. Не противься своей судьбе. Ты кадавр, и быть тебе кадавром.

Он вплотную подошел ко мне и взял за руку. И словно всю волю выкачали из меня.

— Идем, — сказал он.

Я прижала к груди выключенный пылесос и поволоклась за Овидием. И что самое интересное, никто, похоже, не заметил, что меня прямо с места работы умыкнул какой-то мужчина.

Мы вышли из музея и двинулись по проспекту Яна Амоса Коменского. Я могла только переставлять ноги, воли на то, чтобы сопротивляться, у меня не было.

— Что вы со мной сделаете? — тихо спросила я у Овидия.

— Отправлю тебя в ад, где тебе самое место, — обыденно ответил он. Кстати, сегодня Овидий был одет не по моде восемнадцатого века, он выглядел совершенно неприметно: брюки, рубашка поло и ботинки. Ботинки, кстати, были ужасно пыльные. Где он бродил?

Закончился проспект, и мы свернули на тихую неприметную улицу, названия которой я даже не знала. А потом я вспомнила: это же Блуждающая улица! Она то пропадает, то появляется вновь, играя в какие-то свои игры с пространством. На этой улице пропадали люди и даже нелюди. Оказаться внезапно на Блуждающей улице боялись все.

И вот теперь мне "повезло".

Овидий остановился у сплошной, без калитки, ограды, за которой виднелось что-то вроде белокаменного особняка. Он провел по ограде рукой. Образовался небольшой проем.

— Идем, — потянул меня он.

И (а что мне оставалось делать?) я пошла.

— Имейте в виду, вам за меня отомстят, — сказала я нерешительно, пока мы шли по гравийной дорожке к особняку.

— Ах, оставь, — отмахнулся Овидий от меня, как от назойливой мухи.

Мы остановились у дверей особняка. Это были очень солидные двери. По их виду сразу становилось ясно, что абы кто в этот особняк не попадет.

Овидий нажал кнопку звонка.

— Пароль? — отозвалась дверь.

Он сказал что-то на латыни, я не успела перевести.

Дверь открылась. За ней стояла дама в черном платье со стразами. Дама оказалась очень высокой, под два метра. Глаза ее были скрыты за темными очками в пол лица.

— Вот и вы, — констатировала она. — Вас все заждались.

— Я привел ее, — сказал Овидий.

— Вижу. Умничка, Овидий. Идемте. Держи ее покрепче. Дом сегодня опять расшалился..

Последнюю фразу я поняла тогда, когда, идя вслед за своим похитителем по ковровой дорожке, увидела, как пол подо мной вздыбливается пузырями, словно забродившее тесто в кадушке.

— Пол… — пробормотала я. — Что это с ним? — спросила я Овидия.

— Какая тебе разница! — опять отмахнулся Овидий, но тут мне на выручку пришла очкастая верзила.

— Когда мы сняли для своей организации этот дом, мы не знали, что он наделен магией. Нам долго не удавалось подружиться с этим домом, но потом мы нашли общий язык. Дом удовлетворяется жертвами, которые мы ему приносим.

— Эти жертвы — люди? — дрожащим голосом с просила я.

Дама покачала головой:

— Все проще. Дом удовлетворяется кошачьей кровью. Может быть, вы заметили, что в городе почти не стало бродячих кошек. Мы их хорошо отлавливаем. — Тут в полу образовалась яма. Мы аккуратно обошли ее, и дама продолжила: — О чем я? А, о кошках и о доме. Так вот, кошки — лучшая жертва дому-вампиру. Уж не знаю почему. Но иногда, когда дому давно не приносят жертвы, он начинает шалить, вот как сейчас. Осторожнее, хрустальная люстра!

И впрямь, по касательной к нам устремилась, сверкая, зажженная хрустальная люстра на длинной бронзовой цепи.

— Пригнитесь! — скомандовала дама и первой последовала своему приказу.

Мы пригнулись. Люстра со свистом пронеслась над нами, а потом — я обернулась и увидела это — повисла под потолком как ни в чем не бывало.

Я помню, как меня вели длинным коридором, устланным коврами, затем мы проходили анфиладой полутемных комнат, в которых, судя по звукам, кого-то пытали… Наконец этот жуткий путь завершился. В атриуме, где на длинных, покрытых парчой и бархатом скамьях сидели люди весьма странного вида. Все они были облачены в строгие черные костюмы с синими галстуками. И все держали в руках серебряные трости.

Овидий вывел меня в центр зала и сказал, кланяясь:

— Почтеннейшая публика, я привел ее.

И отошел от меня, затерялся в рядах других сидящих.

Дама тоже исчезла. Я стояла в центре атриума и чувствовала себя голой оттого, что на меня пялилось столько народу.

Висело пыльное молчание. Я заскучала, страх уступил место любопытству. Что они со мной собираются делать? Сожрут? А серебряные трости в их руках — столовые приборы?

Я постояла, созерцая собравшийся бомонд, а бомонд созерцал меня.

— Имейте в виду, — сказала я на всякий случай, — я буду сопротивляться.

Все молчали. Наконец со скамьи встал плюгавого вида мужичонка и возмущенно спросил:

— Доколе это будет продолжаться?

— И действительно, доколе? — подхватила я. — Толку-то, что Овидий меня привел? Ну сожрете вы меня, так у вас несварение будет. Я невкусная, вся тальком провоняла… Отпустили бы вы меня, господа хорошие!

— Молчи, кадавр! — раздалось сразу несколько возмущенных голосов. — Тебе слова не давали!

— Ну и напрасно, — огрызнулась я и совсем уж сгрубила: — Придурки.

"Придурков" они проглотили безропотно. Видимо, их мысли в этот момент были заняты чем-то другим. Тогда я стала ругаться, как гибрид пьяного сапожника и трезвого таксиста. Я излила на головы этих смирно сидящих джентльменов целый поток отборных русско-английских ругательств, я бегала по атриуму и даже толкала некоторых, а они сидели и пялились на меня, как куклы в витрине.

Наконец я выдохлась. Села на ковер и закрыла лицо руками. Пусть уж сделают со мной что-нибудь, только побыстрее!

И тут произошла смена декораций. Атриум и сидящие в нем джентльмены пропали, на место их пришла комната, видом напоминавшая домашнюю оранжерею. Я удивилась, но не испугалась. Меня не могли испугать веерные пальмы и паукообразные нефролеписы.

Оказалось, что я сижу в кресле из ротанга, а напротив меня расположилась женщина в просторном сиреневом платье. Голову женщины венчала небольшая диадема, а глаза с вертикальными, как у меня, зрачками были густо подведены тушью. Губы, правда, были ледными и невыразительными, словно на них не хватило губной помады. Но в целом женщина могла считаться симпатичной.

— Итак, Тийя, — произнесла она бархатным голосом. — Ты у меня в гостях.

— Против своей воли, — бесстрашно ответила я. — Если бы не Овидий, только бы вы меня и видели.

— Овидий — это пешка. Я в любой момент могу его уничтожить, как и остальных Пожирателей.

— А кто вы?

— Жертва обстоятельств, как и ты, Тийя.

— То есть?

— Я умертвие. И глава клуба Пожирателей трупов.

— Странно. А эти люди знают, что ими руководит умертвие?

— Конечно, знают. Ведь именно для поддержания моего существования они уничтожают других умертвий.

— Ах вот оно что! Значит, меня уничтожат только ради того, чтобы вы существовали! Очень мило…

— Нет, Тийя. Твой день еще не настал, можешь расслабиться.

— Меня не сожрут?

— Пожиратели не жрут никого, это просто их прозвище.

— Да? А сердце и печень?

— Так было давно. Теперь Пожиратели просто уничтожают. Но я отвечу на твой вопрос. Да, тебя не уничтожат. Более того, я провожу тебя с почестями из своего скромного поместья. И ты будешь существовать как существовала.

— Но Овидий…

— Ни он, ни другие Пожиратели больше не посмеют к тебе прикоснуться. Ты под моей защитой. Пока.

— Пока?

— Да. До тех пор, пока ты согласна со мной сотрудничать.

— А вот этот пункт, пожалуйста, подробнее. Что вы от меня хотите?

— Расскажи мне о своем новом друге.

— О Леканте?

— Так его зовут Лекант? Гордое имя. Знаешь, что оно означает?

— Нет.

— Я тоже не знаю. А хотелось бы.

— Так что вы хотите знать о Леканте?

— Все, что знаешь о нем ты.

— Я знаю немного.

— Не страшно. Мне и немного будет достаточно.

— Ну… Лекант — дхиан Порядка.

Дама слегка побледнела:

— Настоящий дхиан?

— Да. Во всяком случае, мне он так сказал, а у меня нет оснований ему не верить.

— Серьезное заявление. И что же он собирается делать?

Я удивилась:

— А он должен что-нибудь делать?

Удивилась и дама:

— А разве нет? Дхианы просто так не появляются в мире и в человеческих судьбах.

— Я не человек.

— Но когда-то была им. Как и я, впрочем. Значит, у Леканта нет планов?

— По-моему, нет.

— Очень интересно. Тийя, дорогая, у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Совсем пустяковая. Не могла бы ты информировать меня о будущих планах Леканта. Он ведь твой друг…

Я дернулась:

— Именно потому, что Лекант мой друг, я не стану вас ни о чем информировать! Я вам не сексот!

— Ты отказываешься…

— Да.

— Ты не знаешь, что с тобой случится, когда я отдам тебя Пожирателям.

— Ничего. Зато я буду знать, что ничего плохого не случится с Лекантом. Тем более по моей вине.

— Что ж, тогда не буду тебя задерживать. Можешь быть свободна. Пока.

Раздался громкий щелчок, и я снова оказалась в музее. И в руках у меня гудел мини-пылесос.

Словно и не было ничего…

Я посмотрела на часы. Половина третьего. Сколько времени я провела в особняке?

Но это неважно. Важно другое: кто-то хочет знать все о Леканте. И уж это не для того, чтобы посылать ему ежедневно букеты цикламенов.

Лекант в опасности?

Я должна сделать все, чтобы сохранить ему жизнь!

— Тийя…

Я обернулась. В дверях зала стоял Лекант и, улыбаясь, глядел на меня.

— Лекант! — Я бросилась к нему вместе с пылесосом.

— Милая! — Он нежно обнял меня. — Я соскучился по тебе и решил прийти на твою работу. Чем ты занята?

— А, так… Экспонаты протираю.

— Ты не могла бы уйти с работы?

— То есть? Как, совсем?

— Нет… Я неточно выразился. Часа на два.

— Хорошо. А зачем?

Лекант коснулся пальцем моей щеки.

— Хочу сделать тебе сюрприз.

— Я люблю сюрпризы.

— Тогда поторопись.

Я легко отпросилась с работы, и мы с Лекантом пошли в Водопьяновский парк. Добрались до той поляны, на которой ночью пела Елена Нейс. Здесь словно и не было ночного концерта, поляна казалась запущенной и одинокой.

— Присядем, — сказал Лекант и уселся у сосны, опершись на ствол спиной. Я села рядом. Лекант взял меня за руку. — Тийя, я хочу тебе кое-что показать, — сказал он.

— Я вся внимание. Даже глаза пошире открою.

— Не надо, — засмеялся Лекант. — Глаза, наоборот, следует закрыть.

— Вот новость! И что же я увижу?

— Многое… — неопределенно сказал Лекант.

— Хорошо. — Я прижалась к его плечу и закрыла глаза.

Поначалу была просто темнота, наполненная тишиной парка и запахом сосновых иголок. А потом…

Это было как вспышка сверхновой звезды!

Это оглушало, подавляло, убивало!

Это было прекрасно!

И ужасно одновременно.

Закрытыми глазами я видела нечто огромное, напоминающее Солнце. По крайней мере, протуберанцы казались похожими. Меня словно затопили светом, и я растворилась в нем. Это было так страшно, что я сжалась и застонала.

И тут же все пропало. Пришли темнота и тишина. С криком я открыла глаза в полной уверенности, что они ослепли. Но нет, все было в норме. Я лежала на поляне, на меня сыпались сосновые иглы, а рядом тревожно склонился Лекант:

— Тийя, как ты себя чувствуешь?

— Лекант, — простонала я, — что это было?

— Подожди. Тебе плохо?

— Просто ужасно! Я думала, что распадусь на атомы! Ничего страшнее в жизни не ощущала!

Лекант отстранился от меня.

— Что? — Я взяла его за руку. — Что это было? Ты мне не ответил!

Ответ пришел через долгую-долгую минуту:

— Это была моя любовь.

— То есть? Подожди, я не понимаю…

Лекант покраснел:

— Я прочел твои мысли, Тийя. Я узнал, что тебе хочется, как это, заняться со мной любовью.

— О боже! — Я прижала к щекам ладони. — Так, значит, именно таким образом дхианы любят друг друга?

— Да. Когда дхиан Порядка и дхиан Хаоса соединяются, все происходит… так.

Я помолчала, потрясенная.

— Я знаю, что ты не дхиан, — покаянно продолжал Лекант, — но я не умею дарить наслаждение по-другому.

Тут я кое-что припомнила:

— Погоди, но ведь ты… По виду во всем мужчина. Я же видела…

— Что ты видела?

— Лекант, не вгоняй меня в краску.

— Прости. Я хотел как лучше.

— Я понимаю.

— Теперь ты не захочешь меня любить.

— Глупости. В конце концов, можно это повторить. И тогда я, возможно, привыкну.

— Но это не доставит тебе радости…

— А это уж мне решать. Лекант, ты не переживай. Все у нас получится.

— Возможно, мне следует обогатить себя познаниями насчет…

— Насчет чего?

— Того, как это происходит у людей.

— О боже, Лекант! Только не вздумай читать "Камасутру"!

— А что это — "Камасутра"?

— Неважно. Помоги мне подняться. Спасибо. А теперь обними меня.

Лекант сжал рукой мои плечи.

— Тийя, я все сделаю для того, чтобы ты была довольна и радостна. И все равно прочитаю "Камасутру".

— Лекант…

— Да, Тийя?

— Не занимайся глупостями. Лучше скажи мне: у тебя есть враги?

— Наверное, есть, — задумчиво протянул Лекант, и его прекрасное лицо затуманилось. — Один точно имеется.

— Кто он?

— Она. Противостоящий мне дхиан Хаоса. Я не помню, как ее зовут, не помню, как она выглядит. Не знаю, бдит ли она. Или ее тоже заточили в гробницу другие дхианы Порядка…

— Но гипотетически она может быть свободна?

— Да. В последней битве она победила меня. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Видишь ли, Лекант… — промолвила я и затем рассказала ему о том, как меня заловил Овидий, как я встретилась с повелительницей Пожирателей трупов и как она выпытывала у меня все о моем возлюбленном.

— Я не знаю их, — покачал головой Лекант. — Странно, что они знают обо мне. Я ведь совсем недавно начал бдеть. И мне столько надо сделать!

Последняя фраза напугала меня. Когда мужчины говорят, что им "столько всего надо сделать", это заканчивается тем, что они бросают семью и отправляются куда-нибудь в район озера Поншатрен.

— Лекант, — прошептала я, — ты ведь не оставишь меня? Ничего, что у нас пока не получается интима, главное, мы вместе…

— Тийя, дорогая, я никогда тебя не покину. Во всяком случае, до тех пор, пока ты сама этого не захочешь. Успокоил ли я тебя?

Я рассмеялась:

— Успокоил. Кстати, какие у тебя планы на грядущий вечер?

— Быть с тобой.

— Отлично. Тогда я познакомлю тебя с моими родителями, и мы все вместе пойдем на концерт Елены Нейс. Я бы снова хотела ее послушать. А ты?

— Тоже. А твои родители… Они грозные люди?

— О нет, совсем не грозные. Они будут тебе рады. А пока… Давай, я немного покажу тебе наш город.

— Отлично.

— Ну в музее ты уже, можно сказать, побывал…

— Уж точно.

— Тогда я отведу тебя в картинную галерею.

— Куда?

— В картинную галерею. Ты не знаешь, что это такое?

— Впервые слышу.

— Ну тогда тебе полезно иметь общее представление.

Мы вышли из парка и сели в маршрутное такси до центра города. Я усадила Леканта у окна, показывала ему на мелькавшие мимо здания и давала необходимые пояснения:

— Вот это — оккультный салон мадам Жервезы, здесь продаются всякие амулеты и заклинания; это — школа, между прочим, когда-то в ней училась я, а это — торговый центр. Там отличный книжный магазин, кафе и еще бутик всяких украшений…

— Бутик?

— Ну да, такой маленький магазинчик… а магазин — это…

— Не объясняй. Я, кажется, понял. Это что-то, связанное с рублями, верно?

— Совершенно верно. Кстати, Лекант, а тебе не влетит за то, что ты заложил в ломбарде браслеты богов?

— Но ведь они не пропадут? Так и будут там храниться?

— Да, если мы их не выкупим. Или не выкупит кто-то еще. Но вряд ли у кого в нашем городе найдется двадцать миллионов, да еще с процентами.

— Надеюсь, все будет в порядке, — беспечно проговорил Лекант и положил руку мне на плечо.

Я растаяла.

Тут маршрутка остановилась, и в нее села парочка вампиров. Нет, выглядели они как обычные люди, даже радужки глаз не были какого-нибудь идиотского цвета. Просто, когда вампиры сели и увидели Леканта, у них из ртов сами собой полезли здоровенные клыки. Лекант тоже смерил их взглядом и проговорил тихонько:

— Вот так встреча…

Вампирам все-таки удалось справиться со своими клыками, загнать их под неестественно алые губы. После этого они сказали:

— Приветствуем тебя, бдящий!

Лекант светски склонил голову. В маршрутке это смотрелось бы неуместно, не будь Лекант Лекантом.

— Приветствую вас, неспящие! — ответил он, красиво грассируя.

Наступила пауза. А ехать было далеко. И еще чувствовалось напряжение, возникшее между Лекантом и вампирами.

— Давно ли ты бдишь? — наконец осмелился спросить у Леканта вампир постарше.

— Нет, прошло совсем немного времени с тех пор, как меня воззвали. Воззвала вот эта девушка, и я благодарен ей.

Лекант сильнее стиснул мое плечо.

— Удивительно! — воскликнул вампир помоложе. — Теперь в нашем городе будет и дхиан. Воистину Щедрый — город миллиона рас и видов.

— Мне нравится ваш город, — промолвил Лекант. — Здесь, похоже, никто никому не переходит дорогу.

— Да, это так, — сказал старший вампир. Потом полез в карман и достал кожаную визитницу. Из нее он вытащил плотную визитную карточку и протянул ее Леканту: — Буду рад видеть вас у себя в бюро.

Лекант не подал виду, что не знает, как быть с карточкой. Он мгновение посмотрел на нее, а потом протянул мне. Я прочла: "Дионисий Змееносец. Решение всех правовых вопросов".

— Благодарю тебя, неспящий, — сказал Лекант. — В ответ скажу лишь одно: входи и будь желанным гостем.

— Это очень приятно, когда тебя приглашает войти сам дхиан. Где ты расположился, бдящий?

Лекант посмотрел на меня. Я ответила за него:

— Отель "Цепеш".

— Прекрасный выбор. Я как-нибудь загляну на чашечку крови.

— Я буду всегда иметь ее про запас, — улыбнулся Лекант.

— Нам выходить, — сказал молодой вампир.

Когда они вышли из такси, я спросила Леканта:

— Зачем ты пригласил вампира? И откуда ты знаешь, что вампиров нужно приглашать?

— Не могу тебе сказать точно. Что-то поднялось из памяти. Не бойся, Тийя. Мне вампиры не опасны.

— Мне тоже. А где ты возьмешь кровь?

— Она течет в моих венах.

— Ты будешь угощать вампиров своей кровью?! Ты спятил!

— А что такого?

— Это безнравственно и противозаконно. Особенно в нашем городе.

— Тийя, ты совсем меня запутала. Не ты ли говорила, что в вашем городе все живут мирно и никто никому не переходит дорогу?

— Да, я говорила. Но вампиры не должны пить живую кровь. Только донорскую.

— Тогда я стану донором. Так это называется?

— Иногда ты меня удивляешь… Кстати, нам выходить.

Мы вышли из маршрутки и зашагали по направлению к одноэтажному продолговатому зданию, сплошь сделанному из стекла.

— Красиво, — сказал Лекант, когда мы подошли к входу в эту стеклянную роскошь.

— Да, — загордилась патриотичная я. — Картинная галерея — одно из красивейших зданий нашего города. Тебе понравится.

— Мне понравится быть везде, где ты. Даже среди болот…

— При чем здесь болота?

— Так… Тоже что-то всплыло из памяти. Какой-то смутный образ.

Мы вошли в галерею. Здесь вниманию не скучающей публики предлагались картины местных мастеров и тех художников, которые когда-то бывали в Щедром. Я очень любила полотна Саввы Кулебякина. Этот художник, мой современник (сейчас ему, вероятно, лет сорок с небольшим), писал в кустодиевской манере, очень теплые, охряные полотна. Когда я рассматривала кулебякинских толстушек, сытых кошек и толстых веселых псов, у меня поднималось настроение. И хотелось жить и жить. Не существовать.

— Вот, смотри, картина Кулебякина "Коктейль-пати у директора офицерской столовой", — постаралась я обратить внимание Леканта на мой любимый шедевр. Тут Кулебякину настолько удались светотени, что все гости на пати казались живыми. — Как тебе?

Лекант равнодушно скользнул глазами по картине.

— Тебе не нравится? — кольнула меня обида.

— Не нравится, — качнул головой Лекант. — Здесь много неправды. Люди не могут быть такими довольными жизнью.

— Откуда ты знаешь?

— Знал когда-то, — грустно ответил Лекант. — Я хорошо знал людей даже до того, как они появились на Земле.

— Лекант, ты иногда говоришь такие вещи, что я пугаюсь. Сколько тебе лет?

— Много, Тийя. Я и сам сбился со счета. И потом, годы в Шамбале не то, что годы на Земле.

— А что такое Шамбала?

Лекант вздохнул:

— Этого не опишешь. Когда-нибудь я объясню тебе. Не сердись.

— Я не сержусь.

— Я по твоему настроению чувствую, что сердишься.

— Я сержусь на то, что тебе не понравился мой любимый художник.

— Вот этот?

— Да. Савва Кулебякин.

— Прости, но он пишет неправильно.

— А ты знаешь, как правильно?

— Да, знаю. Иди сюда.

И Лекант подвел меня к стене, на которой располагались скромные акварели Робин Шуин. Она была русская, но творила и выставлялась под этим странным псевдонимом. Я не видела ни одного интервью с нею, тогда как мой любимый Савва Кулебякин частенько мелькал на экранах местного телевидения.

— Посмотри, — тихо сказал Лекант, указывая на акварель Робин Шуин под названием "Конец марта". — Посмотри, сколько здесь правды. Она так прозрачна и ясна!

Я всмотрелась в акварель. И неожиданно она заиграла для меня новыми красками, а Савва Кулебякин как-то поблек.

— Лекант, я не знала, что ты разбираешься в живописи, — тихо сказала я.

— Я не разбираюсь. Я даже не знаю, что такое живопись. Но я вижу свет, исходящий от этих картин. А от твоего Саввы Кулебякина света вовсе не исходит, наоборот, его полотна — как черные воронки, лишь поглощающие все светлое. Я могу точно сказать, что Робин Шуин — Даритель, а Савва Кулебякин — Поглотитель.

— О боже, Лекант! Какие странные вещи ты говоришь! Кто такие Дарители и кто — Поглотители? Это опять из той же оперы про Шамбалу?

— Нет, Шамбала здесь ни при чем. Эта история тянется с первых времен. С Великого потопа. Те, кто выжил, были разделены по своим душам на Дарителей и Поглотителей. Дарители — это люди или существа, которые расходуют свою жизненную силу или благодать на других существ, не прося ничего взамен. А Поглотители — это те, кто забирает благодать из чужих душ, потому что своей нет.

— А я кто — Даритель или Поглотитель?

— Ты — самый лучший Даритель, Тийя.

— А ты…

— Я тоже Даритель. Во всяком случае, призван быть им. Дхианы — все — Дарители.

— Даже дхианы Хаоса?

— Да. Они дарят миру темные силы, темную благодать. Мир нуждается и в этом.

Последнюю фразу Лекант произнес, когда мы проходили мимо статуи "Пигмалион и Галатея", изваянной нашим щедровским скульптором Ираклием Гогоберидзе. Статуя была ничего себе, особенно хороши бицепсы у Пигмалиона, но дело не в этом. А в том, что кусочек Лекантового монолога уловил своими хитроумными ушами Акакий Кашкин, принесла его нелегкая.

Кто такой Акакий Кашкин? Кроме того, что он считается официально признанной чумой нашего города, он еще является специальным корреспондентом Щедровского телевидения и ведет аналитическую программу "Щедровские времена". Насколько мне известно, Акакий все время проводит в поисках новостей и фактов и жизнь готов положить за очередную сенсацию. А уж нетривиальные люди — это его конек. Кашкин дремал под "Пигмалионом и Галатеей", но в тот момент, когда мимо проходил Лекант, он проснулся. Спросонья ему, видимо, что-то померещилось, потому что он очень крепко ухватил Леканта за рукав рубашки.

— В чем дело? — удивленно посмотрел на него Лекант.

Я тут же потянула его за другой рукав:

— Лекант, идем, идем, некогда тут задерживаться.

— Минуточку! — повысил голос Кашкин и тут же замелькал, как фокусник, с разноцветьем визитных карточек и различных удостоверений. — Я корреспондент местного телевидения, прошу заметить — специальный корреспондент, и мой гражданский долг — познакомить щедровскую аудиторию с новым интересным человеком, которым вы, несомненно, являетесь.

Лекант уже внимательно слушал Акакия, и на его лице появлялось то вежливое и немного озадаченное выражение, которое возникает у взрослого, слушающего детский лепет.

— Вы ведь интересный человек, — гнул свою линию Кашкин. — А аудитория должна знать интересных людей.

— Извините, — улыбнулся Лекант, — я не человек.

— Замечательно! — просиял Кашкин. — А кто вы?

— Дхиан.

— Да-а?! — продолжал сиять Кашкин, — А что это означает? Впрочем, об этом вы расскажете в студии в завтрашней передаче "Щедровские времена". Как ваше имя?

— Лекант. Лекант Азимандийский.

— Очень приятно, Лекант, я Акакий.

В руки Леканта влетела визитная карточка с золотым тиснением.

— Итак, завтра в половине двенадцатого я жду вас с вашей подругой в студии "Щедровских времен". Будет прямой эфир. Вам понравится.

— Мы не хотим и никуда не пойдем! — возвысила голос я. — Оставьте нас в покое.

— Милая девушка, — трепетно сказал мне Кашкин, — не стоит скрывать свои душевные сокровища от всевидящего ока телевидения. Известность еще никому не помешала. Или вы просто не хотите ни с кем делить вашего дхимана?

— Дхиана, — поправила я. — Вы даже это слово произнести правильно не можете.

— Это неважно.

— Это важно. Мы никуда не пойдем, ни на какую передачу.

— А мне этот человек понравился, Тийя, — неожиданно сказал Лекант. — Давай выполним его просьбу. В этом ведь нет ничего позорного?

— Ну это как сказать.

А Кашкин заверещал, как заяц по весне:

— Что вы, что вы, Лекант! В сотрудничестве с телевидением абсолютно нет ничего позорного и предосудительного! Наоборот, телевидение дает вам возможность раскрыть себя, показать себя другим!

— Хорошо, — сказал Лекант. — Мы придем на вашу передачу.

— Вот и отлично! — воскликнул Кашкин. — Вот вам пропуска в телецентр за моей подписью. Итак, завтра в одиннадцать я вас жду на телевидении.

— Вы же сказали, в половине двенадцатого.

— В одиннадцать вы должны прийти, чтобы вами занялись гримеры и костюмеры. Все должно выглядеть ослепительно. Особенно в прямом эфире. Итак, не забудьте, я вас жду. Мы не прощаемся.

И Кашкин развеялся в воздухе, оставив после себя запах туалетной воды "Сигнатур" от "Эйвон".

— Вот черт! — вырвалось у меня. — Это даже не сам Кашкин был, а его морок. Как окрутил, а? Ох, Лекант, не нравится мне все это.

— Почему?

— А вдруг твои враги увидят эту телепередачу с твоим участием? Они тогда будут знать, где тебя искать.

Лекант пожал своими красивыми плечами:

— Если они захотят, то и без телевидения все обо мне узнают. Самое главное — ты, Тийя. Я не хочу подставлять тебя под удар.

— Не волнуйся, я не подставлюсь. Я сильная девушка, милый.

Мы еще побродили по галерее, а потом поехали в филармонию — купить билет на концерт для Леканта. Слава богу, билет нашелся.

— Ну вот, — сказала я своему дхиану, — а теперь пойдем знакомиться с моими родителями.

Но сначала мы заглянули в продуктовый супермаркет и купили симпатичный тортик, а мне — суспензию магния сульфата. От этой суспензии у меня всегда повышалось настроение, как раньше — от хорошего стакана вермута.

Родители были дома и вовсю готовились к предстоящему походу в концертный зал.

— Здравствуйте, мама и папа, — поприветствовала их я. — Вот, хочу вас познакомить со своим возлюбленным.

— Благословение на ваши головы, — звучно сказал родителям Лекант, — Я Лекант Азимандийский, и я прошу вас отдать мне вашу дочь в вечные подруги.

Родители ошарашенно глядели на нас. Потом папа сказал, поглаживая галчонка, сидевшего у него на плече:

— Н-ну давайте это обсудим. Очень приятно познакомиться, э-э, Лекант.

— Да, давайте это обсудим, — поддакнула мама. — Я не поняла, что это значит — "в вечные подруги"?

— Это значит, что Тийя будет делить со мной все, что я имею, что мыслю и о чем мечтаю.

— Это называется "жениться", — улыбнулась мама.

— Ну, дорогая, не всегда, — хмыкнул папа.

Тут между родителями завязалась небольшая перепалка. Лекант непонимающе глядел на них, не улавливая, по-видимому, смысл происходящего. Поэтому я взяла инициативу в свои руки:

— Мама и папа! Хватит вам крыситься!

— Дочка…

— Дочка…

— Да, да! Именно крыситься. Да еще на глазах у моего будущего мужа. Постеснялись бы.

— Да ничего страшного, — великодушно сказал Лекант. — Я вижу, Тийя, что твои мама и папа очень любят друг друга, хотя и старательно это скрывают. Не понимаю, зачем скрывать любовь?

С этими словами Лекант притянул меня к себе и крепко поцеловал. Так что у меня даже в глазах за двоилось.

— Хм-м, — протянул папа. — Лекант, вы непохожи на обычного человека.

— Я и не человек, — улыбнулся Лекант, — я дхиан.

— Из Шамбалы, — сочла нужным пояснить я.

— Издалека, дочка, ты себе жениха, кх-м, встретила, — сыронизировала мама.

— А что это значит — дхиан? — спросил папа.

— Это воплощенный свет звезд и дыхание святых, вот! — выпендрилась я. — Верно, Лекант?

— Почти, — опять улыбнулся он.

— То есть вы, Лекант, воплощенный дух? — спросил папа.

— Можно сказать и так, — кивнул Лекант.

— А кофе вы пьете? — спросила мама.

— Еще не знаю, — смутился Лекант и посмотрел на меня.

— Как, дочка? — ахнула мама. — Ты не угощала Леканта своим фирменным кофе глясе?

— Увы…

— Нужно немедленно исправить эту ошибку, — светской львицей пропела мама. — Дочка, иди на кухню и готовь кофе. А мы побеседуем с Лекантом.

— Не слишком его забалтывайте, — попросила я. — Он еще новичок в человеческой жизни.

Я готовила кофе и украдкой подслушивала, о чем пытают Леканта мои родители. "Пытали" о разном. Папа спрашивал про отношение к новой политике нашего президента, мама интересовалась, есть ли у Леканта жилье и собирается ли он обзаводиться детьми. Бедный мой Лекант! Пришлось ему несладко.

— Кофе готов, — объявила я, внося кофейник и чашечки. — Угощайтесь, и давайте поторопимся. Нам еще идти на концерт.

— Ох, принеси мне салфетку, — немедленно потребовала мама. — Я боюсь запачкать платье. И заодно сама переоденься. Я приготовила тебе наряд.

— Какой наряд? — удивилась я.

— Иди в свою комнату и увидишь.

Когда женщине говорят магическое слово "наряд", у нее в голове происходит нечто вроде короткого замыкания, и она, позабыв про все, мчит туда, где этим нарядом пахнет. Вот и меня закоротило, и я метнулась в комнату.

…На кровати было разложено платье. Вечернее. И такого роскошного винного цвета, что у меня дух захватило. А бахрома! А стразы!

— Мама! — крикнула я из комнаты. — Откуда такая роскошь?!

— Я созвонилась с Юлей Ветровой, и мы вместе выбрали тебе платье в салоне "Джессика".

— Но это же жутко дорого!

— Ради любимой дочери можно и потратиться. Оденься. Мы уже почти допили кофе. Кстати, Леканту кофе понравился.

— Отлично!

Я быстро переоделась в новое платье. Конечно, можно было бы из этого одевания устроить целый ритуал под музыку группы "Белая гвардия" (уж очень мне нравится эта группа и ее солистка), но время поджимало. Торопливо накрасившись, я вышла в зал.

— Ах, дочка, — воскликнула мама радостно.

— Неплохо, — кивнул папа.

Лекант промолчал. Но его глаза! Эти сапфиры сказали мне многое. Даже такое, что я поняла: Лекант обязательно прочтет "Камасутру".

— Пора, — сказал папа.

До концертного зала мы добрались на такси. Папа решил шикануть — мол, дамам в таких нарядах не след мяться по троллейбусам.

У входа в концертный зал толпились желающие купить лишний билетик. Мы прошли сквозь их строй, ловя на себе завистливые взгляды.

В фойе, отделанном мрамором, продавали кассеты и компакт-диски песен Елены Нейс. Любители стояли в очереди за ними. Мы не стали присоединяться к ним. Во-первых, времени до концерта осталось совсем мало, а во-вторых, Елену Нейс лучше слушать в живую.

Прозвенел второй звонок. Мы вошли в зал, сели на свои места. Лекант — по правую руку от меня. Его ладонь нашла мою и легонько сжала. От этого пожатия по моему телу прошла сладкая дрожь. Ох, Лекант, что ты со мной делаешь! Я повернула голову и одарила своего возлюбленного самым нежным взглядом, на который только была способна.

Погасла люстра, зал погрузился в ожидающую тьму. Все устремили взгляды на сцену. Там тоже было темно. Но вот на сцену под медленную музыку вышла целая процессия крылатых фей, несущих в руках круглые стеклянные фонарики, изнутри сияющие каким-то волшебным голубоватым светом. Этот свет окутал сцену, погрузив ее в марево волшебной синевы. Все казалось ирреальным, как сновидение. Зрители затаили дыхание.

Феи с фонариками выстроились по обе стороны сцены. Заиграла тихая, невесомая музыка. И под эту мелодию к нам вышла Елена Нейс. Она была одета в простое белое платье без всяких украшений и декольте, волосы ее струились по плечам. Но вот крылья… Ее крылья сверкали в неверном голубом свете, и от них словно отделялись сотни крошечных светлячков-снежинок.

— Благословенны будьте все, пришедшие сюда послушать мои песни, — сказала Елена Нейс. — Надеюсь, вам понравится мое пение. Этот концерт, как и все прочие, я посвящаю своему мужу Павлу.

Зал взорвался аплодисментами. А когда они стихли, Елена Нейс запела. Она исполняла романс "Не искушай меня без нужды", но мне казалось, что она поет нечто совершенно божественное.

После каждой песни зал сходил с ума. Мои мама и папа чуть не плакали от восторга. Лекант сидел побледневший и притихший, и мне снова захотелось его по ревновать…

А потом…

Никто даже не понял, как это случилось. Звуки музыки разорвала длинная автоматная очередь… Выпущенная прямо в Елену Нейс.

Мне показалось, я вижу, как пули вспарывают воздух!

И тут…

Лекант взлетел.

За его спиной выросли огромные крылья, опушенные золотыми перьями. На какой-то краткий миг он завис под потолком, вытянув вперед ладони и принимая в них пулю за пулей. Феи на сцене закричали, Елена Нейс упала в обморок, но это было уже потом, когда ее жизнь была спасена.

Из глаз Леканта ударили два луча сапфирового света. Зажглось также красное аварийное освещение. И в этой какофонии света все увидели убийцу. Он стоял на одном из балконов, не в силах шевельнуться, и сжимал в руке автомат.

— Спускайся, — велел ему Лекант.

Убийца перебросил ноги через перила балкона и упал вниз как куль с мукой. Все закричали, а тело глухо ударилось об устланный коврами пол.

Лекант первым подлетел к убийце, коснулся его своими сияющими руками. И тело зашевелилось. Лекант приподнял его. Убийца открыл глаза и застонал.

— Он будет жить, — сказал Лекант.

Я уже была рядом с ним и вся тряслась от волнения. Кто-то названивал в милицию, по проходам уже бежала охрана зала и телохранители певицы.

Все смешалось. Но вот убийцу увели, надев на него все мыслимые виды наручников, а зрители все еще стояли скопом, не рассаживаясь по местам. Многие рвались к сцене, где среди букетов и корзин с цветами феи приводили в чувство Елену Нейс.

Я взяла Леканта за руку и почувствовала, что от него исходят такие же вибрации, как от провода под током.

— Лекант, — прошептала я, — как ты догадался, что на Елену будет совершено покушение?

— Я ПОЧУВСТВОВАЛ ЗЛО. — Лекант произнес это именно так — словно заглавными буквами.

К нам подошел симпатичный и очень молодой мужчина.

— Я Павел, муж Леночки, — отрывисто представился он. — Я хочу пожать руку спасителю моей жены.

— Я Лекант Азимандийский, вечный друг Тийи.

Они с Лекантом пожали друг другу руки.

— Берегите вашу подругу, — сказал Лекант Павлу, — Мне думается, что опасность для нее еще не миновала.

— На Леночку уже было совершено несколько покушений, — пожаловался Павел. — Кому она мешает жить своими песнями, ума не приложу!

— Смените ее охрану, — посоветовал Лекант. — Я почувствовал, опасность исходила именно оттуда.

— Но убийца не был охранником!

— Между ними какая-то связь, — задумчиво сказал Лекант. — Только я пока ее не уловил. Я надеюсь, ваши люди дадут мне поговорить с убийцей?

— Ты имеешь в виду милицию? — спросила я его.

— Я не знаю, что такое милиция, я знаю, что убийца может попасть в руки своего сторонника и уйти от наказания.

Между тем все в зале суетились и беспорядочно передвигались. Вдруг раздались аплодисменты и разговоры — это Елена Нейс, поддерживаемая двумя феями, вышла на небольшую площадку перед сценой.

— Павел! — позвала она, — Павел!

— Подойдем, — сказал ее муж.

Мы подошли к Елене Нейс. Та только взглянула на златоперые крылья моего Леканта и склонилась в глубоком поклоне.

— Мой спаситель, — проговорила она, — моя жизнь и жизнь моих ближних принадлежит вам.

— Ну что ты, дитя, — нежно сказал ей Лекант, касаясь ее затянутого в белый шелк плеча. — Я сделал лишь то, что должен был сделать. Можешь ли ты еще петь?

— Да, могу, — твердо сказала Елена Нейс.

— Тогда спой нам еще.

— Хорошо.

Мы спустились в зал и сели на свои места. Многие из зрителей тоже уселись, а многие остались стоять, не в силах отвести глаза от сцены. Там снова разворачивалось волшебное действо: Елена Нейс, поддерживаемая своим мужем, запела романс на стихи А. К. Толстого "Благословляю вас, леса". Это так звучало!

Елена Нейс пела еще целый час. Мы не уставали аплодировать. Но вот она сказала:

— Свое выступление я хочу завершить песней "Молитва" на стихи малоизвестной поэтессы Надежды Колосковой. Надеюсь, вам эта песня придется по душе.

И она запела:

Все прошло: и житье, и бытье.
Утекло, как вода из горсти.
Только Ты знаешь сердце мое.
Только Ты меня можешь спасти.

Раскричалося, как воронье…
Перед ним ли мне славой трясти?
Только Ты знаешь сердце мое.
Только Ты меня можешь спасти.

Пусть душа одиноко поет,
Пусть свой крест тяжело ей нести.
Только Ты знаешь сердце мое,
Только Ты меня можешь спасти.

И когда я уйду в окоем
Синевы, что синей не найти, —
Только Ты знаешь сердце мое.
Только Ты меня сможешь спасти.

После этой песни зал готов был носить Елену на руках. Но она приняла несколько букетов, поклонилась и удалилась за сцену.

Мы засобирались домой и уже направились было к выходу, как к нам подошла одна из фей, сопровождавших Елену Нейс.

— Господин Лекант и госпожа Тийя, — пропела музыкально фея, — примадонна просит вас сегодня в десять вечера поужинать с нею в ресторане "Надежда".

Мы переглянулись. Родители ахнули. От такого приглашения не следовало отказываться.

— Мы благодарим за оказанную честь, — сказала я. — Мы обязательно придем.

Лекант молча поклонился.

Мы решили не направляться домой, а погулять до десяти. Родители-то, конечно, уехали, взволнованные и концертом, и тем, что нам с Лекантом предстоит ужин с примадонной. Папа все-таки купил диск Елены Нейс и попросил нас, чтобы мы взяли автограф. Теперь этот диск мотался в моей сумочке и смущал меня. Мне казалось, что он помешает наладиться нашей дружбе с феей и ее мужем. Автографы какие-то просить… Несерьезно. Мне кажется, талантливые люди сами смущаются перед лицом своего таланта, а автографы и прочая слава — это только его издержки. Правильно я рассуждаю?

Мы с Лекантом пошли через сквер Трех Дриад. Здесь было очень красиво. В наступившей темноте сияли цепочки из маленьких золотых фонариков, протянутые между деревьями. А еще в центре сквера была большая беседка, тоже вся увитая фонариками. В ней стояла Предсказательница.

Предсказательница была большой мраморной статуей, потрескавшейся от времени. Если вы опускали монетку в ящичек, установленный у ее подножия, то она выдавала вам предсказание. Шуточное, конечно. Никто этой Предсказательнице особо не верил, тем более что в нашем городе было немало гадалок и очень точных прогнозисток судьбы.

— Пойдем к Предсказательнице, — потянула я Леканта за руку. — Я хочу узнать, что нас ожидает.

— Зачем тебе это? — удивился, улыбнувшись, Лекант. — Ты как дитя, милая. Только дети и старики хотят знать, что их ждет в будущем.

— Тогда я, наверное, старуха…

— Глупости.

— Ну все равно. Идем, пожалуйста. Это же еще одна достопримечательность нашего города!

Мы подошли к беседке. Мраморная статуя стояла на месте. Свет от фонариков бросал неверные блики на лицо Предсказательницы, и от этого оно казалось живым и страдальческим. Словно Предсказательница хотела сойти со своего постамента и укрыть иссеченное ветрами и дождями тело среди покоя зеленой листвы…

Я подошла к ящичку для монет и достала из кошелька металлическую десятку. Опустила в прорезь и спросила задорно:

— Ну так что меня ждет?

Что-то забурчало в ящичке, а потом голос Предсказательницы, удивительно чистый и ясный, раздался в тиши сквера:

— Тебя ждет бессмертие, слава и разлука.

И тишина.

Я отшатнулась от статуи. Мое бодрое настроение как рукой сняло. Нет, против бессмертия и славы я ничего не имела. Но вот разлука…

Это значит — разлука с Лекантом?!

Нет, Небо, не смей! Этого я не вынесу!

— Глупости все это, — пробурчала я. — Идем, Лекант.

— Нет, постой, Тийя, — сказал Лекант. — Если нетрудно, дай мне монетку. Я тоже хочу узнать свое будущее у Предсказательницы.

Я молча протянула ему монетку. Он опустил ее в ящик.

Наступила тишина.

Потом Предсказательница заговорила:

— Что тебе надобно, Златоперый? Будущее? Только оно и есть у тебя.

— Я хочу знать, какое это будущее, — серьезно сказал Лекант. Я же окаменела, потому что Предсказательница говорила каким-то другим голосом.

— Лекант, не надо, — пролепетала я.

Но он не услышал.

А Предсказательница сообщила ему:

— Тебя ждет бессмертие, слава и разлука, Златоперый. Их не избежать.

А потом…

Я даже не знаю, как это произошло. Статуя начала трескаться и рассыпаться.

Мрамор крошился на мелкие кусочки, поднимая пыль. Лампочки замигали и погасли.

И снова раздалось гудение, похожее на пение высоковольтных проводов.

Меня охватил страх. Что-то непонятное творилось вокруг нас, а Лекант был так недостижимо спокоен!

— Лекант, я не хочу с тобой разлучаться! — воскликнула я и обняла его. Я обнимала его так, как плющ обвивает дерево. Я вцепилась в него и молила, сама не зная о чем. У меня была форменная истерика. Но я успокоилась, едва Лекант взял меня на руки.

— Тише, Тийя, — прошептал он и поцелуем приник к моей шее. — Все будет хорошо. Мы не расстанемся.

— Уйдем отсюда, — попросила я. — Нам, наверное, пора в ресторан.

— Хорошо, уйдем.

"Ушли" мы недалеко. Мы уселись в сквере на ближайшей скамейке, я прижалась к Леканту всем телом, а он торопливо покрывал поцелуями мое лицо. И вот…

Снова это!

Вспышка неведомого Солнца!

Ярость все сметающего света!

Я без сил соскользнула в траву. Закрыла глаза. Трава приятно холодила мои обожженные щеки, а перед опущенными веками плясали протуберанцы.

— Тийя, прости, — покаянно подхватил меня Лекант и снова водрузил на скамейку. — Я не смог сдержаться.

— Это снова был… акт твоей любви?

— Да.

— Ничего. Я привыкну.

Хотя привыкнуть к этому было невозможно.

Может, все-таки насчет "Камасутры" это идея?

Я посмотрела на часы. Была половина десятого.

— Лекант, идем. Пора. Нехорошо опаздывать.

— Да, да, идем, — сказал он, а сам приник губами к моей шее.

— Лекант, — простонала я, — так нельзя.

Он искренне удивился:

— Почему?

— Ну потому… Потому что мы еще не женаты.

— Что значит "женаты"?

Я опять застонала — теперь уже от бессилия объяснить Леканту такое простое понятие.

— Женаты — значит принадлежим друг другу навсегда и всецело.

— Но я уже принадлежу тебе навсегда и всецело, милая. А разве ты не принадлежишь мне?

— Мм, принадлежу.

— Тогда почему ты против моих поцелуев? Мои поцелуи так плохи?

— С ума сошел! Твои поцелуи великолепны! Но я…