/ / Language: Русский / Genre:prose_history,

Ведьма и инквизитор

Нерея Риеско

Эта история произошла в те мрачные времена, когда пылали костры святой инквизиции, когда кучка людей, прикрываясь Богом, удерживала власть над большинством, когда люди верили в дьявола и силу магии, когда публичные казни ведьм собирали толпы восторженных зрителей, когда именем господа творились кровавые преступления… Ведьма и инквизитор. Их пути неожиданно пересекутся. И кто знает, может быть, эта встреча совсем не случайна? Ведь если кому-то не дано напасть на след дьявола, это не означает, что ему не представится случай найти и обрести Бога… Пройдя через множество испытаний, разгадав чужие тайны, потеряв любимых, узнав любовь и отказавшись от нее, они поймут, что каждому в этом мире нужен свой ангел.

Нерея Риеско

Ведьма и инквизитор

Антонио, идущему плечом к плечу со мной

Магия есть наука, полагаемая в осознанном применении духовных сил для достижения видимых или ощутимых, реальных или иллюзорных явлений. Она основана на творческом использовании силы воли, любви и воображения. Это самая могущественная сила человеческого духа, используемая во благо. Магия не есть колдовство.

Парацельс

Вместо пролога

Площадь Святого Якова, город Логроньо, воскресенье, 7 ноября 1610 года

Одиннадцать приговоренных к смерти на костре грешников извивающейся цепочкой медленно пробирались сквозь бурлящую толпу к месту аутодафе.[1]

Пятеро из осужденных за колдовство: Мария де Эчалеку, Эстевания де Петрисансена, Хуанес де Одиа, Хуанес де Эчеги и Мария де Сосайя — уже успели отойти в мир иной еще до того, как инквизиторы закончили дознание. Однако такое недоразумение, как преждевременная смерть, не могло помешать спасению их грешных душ с помощью очистительного огня. В этом инквизиторы были вполне единодушны. Поэтому вместо умерших приспешников дьявола окунуться в огненную купель предстояло их деревянным копиям, вырезанным из дерева в натуральную величину мастером Косме де Арельяно.

Заказ инквизиции явился для резчика полной неожиданностью. Церковники не раз отказывались принимать его творения из-за неприличествующих, по их мнению, прорех на одеждах Богоматери или слишком живописных кровоподтеков на теле распятого Христа. Тем более что, бывало, не в меру впечатлительным богомолкам случалось даже падать в обморок перед его статуями! И долго еще не могли они отойти от впечатления, мучаясь ночными кошмарами.

Вот почему, получив заказ святой инквизиции на изготовление фигур приговоренных к сожжению пособников дьявола, Косме пришел в состояние творческого возбуждения. Наконец-то ему представился случай показать свое мастерство. Долго же он его ждал! Весь город да еще несметное число приезжих смогут полюбоваться его шедеврами! Даже в самых смелых мечтах он и представить себе не мог такого количества благодарных зрителей. Вот почему он с таким увлечением взялся за работу.

Резчик посетил застенки инквизиции, чтобы потолковать с надзирателем и сокамерниками преступниц насчет их внешнего вида. Расспросил о цвете глаз и волос своих моделей, об особенностях их телосложения, о выражении лиц в тот момент, когда они навсегда покидали нашу юдоль печали и скорби.

Косме не хотелось, чтобы его скульптуры выглядели как деревянные истуканы, лишь отдаленно напоминающие людей своими очертаниями. Неоднократно рассветы заставали его за тщетными попытками придать фигурам выражение страха и боли, соответствующих, как ему казалось, трагизму ситуации. Ему долго не удавалось воссоздать выражение раскаяния на их лицах, всклокоченные волосы, глаза, вылезшие из орбит, взгляд, устремленный в бесконечность, воздетые к небу в знак мольбы руки со скрюченными пальцами. Но он упорно трудился, недосыпая, не покладая рук, до тех пор, пока все пятеро грешников не стали настоящим воплощением ужаса, живо напоминавшим об отчаянии окаянных душ в День Всех Святых.

Косме остался доволен результатом: его самого при одном взгляде на свои творения пробирало до дрожи. Однако, к его огорчению, готовые скульптуры еще до истечения срока сдачи пришлось спрятать, накрыв их тряпками. Это случилось после того, как его жена наткнулась на них случайно в полутьме мастерской. После чего при одном взгляде на корчившихся в муках грешниц сердце у нее сразу уходило в пятки, из гортани вырывался сдавленный вопль ужаса, глиняные плошки валились у нее из рук и весь дом наполнялся грохотом бьющейся посуды, от которого шерсть у кота вставала дыбом. И хотя все это служило лучшим подтверждением того, что Косме вполне успешно справился с заказом, в конечном счете резчика ожидало разочарование.

Трибунал постановил, что расписывать скульптуры будет не он, а профессиональный художник. Инквизиторы сделали все, чтобы ослабить буйство красок его палитры и необъяснимую страсть к ярким цветам вроде кроваво-красной киновари или интенсивно-пурпурного индиго. А ведь по замыслу святой инквизиции осужденных грешников следовало изобразить во всей суровой простоте, без всякой насмешливости или неуместной здесь издевки. Косме получил за всю работу сто сорок два реала.

Причиной, в силу которой пришлось вырезать деревянные изображения пятерых осужденных, явилась необычная эпидемия, которая за несколько месяцев до аутодафе охватила тайную тюрьму святой инквизиции, лишив жизни многих ее узников. Это была странная лихорадка, сопровождавшаяся страшными болями в желудке. Недуг вызывал у больных бред, они впадали в исступление и, что самое важное, уже не могли давать показания. Иногда болезнь как бы отступала, к узникам вдруг возвращались ясность ума и аппетит, на щеках появлялся румянец, однако стоило инквизитору возникнуть на пороге и приступить к допросу, как этих бедолаг опять начинала бить дрожь, и они в очередной раз впадали в беспамятство. Таким образом, все благие намерения инквизиторов пропадали втуне. Эта ситуация вызывала у членов трибунала вполне обоснованные подозрения.

Первой во главе процессии приговоренных к аутодафе несли фигуру вдовы Марии де Эчалеку, сорокалетней прачки родом из Урдакса. Когда-то, пока не умер ее супруг, Мария считалась певуньей и чудачкой. Пока ее никто не видел, она отколупывала от стены кусочки известки и с жадностью ребенка совала их за щеку, держа во рту до полного растворения. Вдобавок она жевала землю и тайком грызла ногти. Всю свою жизнь она прожила на одном месте, в доме, принадлежавшем ее семье и доставшемся ей по наследству как старшему ребенку согласно древнему обычаю наваррцев.

Соседка всегда была ее лучшей подругой, почти сестрой. Они дружили с детства, с того времени, когда у человека открываются глаза и он начинает осознавать причины и следствия явлений. Обе мужественно перенесли смерть родителей, поддерживая друг друга в горе, и от всей души делились своими радостями, поскольку считали такие моменты подарком небес. Обе не расставались от самого рождения, как небо и солнце, деревья и земля, что вызвало подозрения у соседей, так и не поверивших в бескорыстность их дружбы.

Дабы положить конец сплетням, обе, в конце концов, вышли замуж. Мужчины их вначале вроде бы ладили друг с другом, но постепенно их взаимное доверие сошло на нет. Они почуяли в дружбе женщин угрозу для себя и в итоге совсем запретили им общаться.

Изгородь, отделявшая один участок от другого, превратилась в нечто вроде государственной границы. Однажды она была снесена. Теперь уже трудно сказать, кто из мужей стал инициатором этого шага, в любом случае вместо старой изгороди появилась новая — со сдвигом на два аршина по сравнению с прежней линией. Тяжба о границе прекратилась только со смертью супруга Марии, а муж ее подруги воспользовался случаем, чтобы обвинить ее перед святым братством в том, что она, дескать, наводит порчу на его коров, чтобы те давали кислое молоко, а кроме того, вызвала град, который уничтожил урожай года. Когда в тайной тюрьме Мария захворала, врачи инквизиции решили, что ее болезнь вызвана неправильным образом жизни и отсутствием привычной нагрузки. Ей не хватало глотка свежего воздуха по утрам и ежедневной порции парного молока. Все это и подорвало ее крепкое здоровье.

Вместе с тем врачи не отрицали, что в этой злосчастной болезни имеется сверхъестественная составляющая, так как в последнюю минуту, словно по наваждению, так и не успев признать себя виновной, женщина окончательно сошла с ума. Она с большим трудом поднялась с постели и, шатаясь, направилась к лучу солнечного света, врывавшемуся через слуховое окно в темноту камеры.

— Там… Май за окном. Май… Близко… Май, — повторяла она, уставясь в потолок остекленевшим взглядом. — Я уже иду, уже иду, уже иду…

Инквизиторы никак не могли взять в толк, что она имеет в виду, поскольку за окном стоял август, к тому же месяц был на исходе. Они приписали сии бессвязные речи безумию, вызванному ее болезнью. Инквизитор Бесерра попытался поднести к ее губам крест в надежде, что она все-таки помирится с Господом, прежде чем испустит последний вздох. Однако Мария взглянула на крест с презрением, повернулась спиной и в следующее мгновение рухнула наземь, чтобы больше уже не подняться. Инквизитор был страшно огорчен таким исходом, так как ему страстно хотелось привести ее к исповеди.

На второй фигуре было начертано имя Эстевании де Петрисансена. Матео Руис, художник, взявшийся расписать и обрядить статуи, подчеркнул ее красоту, оживив ее волнистые волосы мазками краски цвета меди. Эстевания имела тридцать семь лет от роду и была замужем за крестьянином Хуанесом де Аспилкуэта. Когда за ней пришли инквизиторы, ее муж подумал, что это какое-то недоразумение, поскольку его Эстевания была кроткой, как овечка, сладкой, как мед, и они никогда не разлучались. Однако ему сообщили, что дьявол уносил его жену в полночь на шабаш, где многие из соседей видели, как она вершила такие жуткие безобразия, что всего невозможно и перечислить. В частности, творила блуд с демонами с горящими глазами и холодными, как лед, членами. Хуанесу объяснили, что в то время, пока его жена бесчинствовала на шабаше, нечистый подкладывал ему в супружеское ложе куклу, неотличимую от Эстевании, от которой исходили свойственный ей запах свежескошенной травы и человеческое тепло. В тот день, когда ее увели, на ней была коричневая юбка. Она так и умерла в ней, не признав себя ведьмой.

Матео Руис изобразил на груди у всех скульптур эмблему инквизиции — доминиканский крест. За всю работу он получил в итоге сто тридцать реалов.

На шее третьей фигуры висела табличка с именем Хуанеса де Одиа. Ему было шестьдесят лет, и он тоже был уроженцем Урдакса, тамошним угольщиком и решетником. Вне всякого сомнения, это был самый просвещенный из узников. Известность ему принесла идея, которую он пытался внушить всем своим соседям: мол, все несчастья, случившиеся в округе, в конечном счете вызваны гнетом власти короля и аристократов. Жители Урдакса были крепостными крестьянами, трудившимися на землях монастыря, а их соседи из деревни Сугаррамурди — вольными землепашцами и пастухами. Простое сравнение послужило Хуанесу доказательством его правоты: необходимо отменить собственность на крестьян и поделить сокровища церкви и государства между бедными.

Он собирал вокруг себя детей и рассказывал им сказки о ловких мышах, которые не испугались хозяйского кота, смекнув, что их гораздо больше и они легко с ним справятся, если будут держаться вместе. Хунес был убежден, что лучший способ одолеть несчастья, обрушившиеся на королевство, это овладеть умами молодежи. Дошло до того, что он с азартом начал готовить крестьянских парней к восстанию, хотя у тех не было никакого оружия да и сами они не отличались воинственностью.

Однако Хуанесу с его необычайным красноречием удалось внушить им, что сам Господь явился ему во сне и пообещал победу над власть имущими. До сражения с угнетателями дело так и не дошло, поскольку однажды субботним утром его арестовали. Пока его вязали, прижав к земле и заломив руки за спину, он вопил, сучил ногами, плевался, короче, вел себя, как умалишенный, уверяя, что не сделал ничего плохого. У тех, кто брал его под арест, не осталось и тени сомнения в том, что он одержим бесом. Умер он шесть месяцев спустя, ночью, продолжая твердить о своей невиновности.

Таблички для опознания фигур были изготовлены Хуаном де Монгастоном, который допустил ошибку в имени Хуанес, написав его через неуместную в данном случае букву Г. Таблички обошлись святому братству в тридцать один реал.

Четвертая фигура изображала Хуанеса де Эчеги. При жизни этот бледный, худой человек был заядлым охотником. Самоотверженные старания инквизиторов спасти его грешную душу так ни к чему и не привели. В то время Хуанесу было шестьдесят восемь лет, у него имелось пахотное поле и два десятка овец. Когда служители святой инквизиции пришли за ним, он собирал цветы ромашки на склоне холма, чтобы приготовить настой от болей в желудке, которыми он маялся вот уже несколько лет. Самое сильное потрясение в своей жизни Хуанес испытал в тот день, когда у него родилась дочь и повитуха, принимавшая роды, сунула младенца ему в руки. Ей хотелось, чтобы он ощутил прилив нежности, чтобы в его сердце пробудилась безграничная любовь к этому существу, любовь, уходящая корнями к общим предкам и единству кровного родства.

Однако вместо этого Хуанеса пронзила окаянная мысль, что в любой момент эта перепачканная в крови и противной слизи крошка, так отважно боровшаяся за то, чтобы явиться в этот мир, может перестать дышать и никто на свете не сможет ничего с этим поделать! Через всю оставшуюся жизнь он пронес это злосчастное убеждение, а когда в тюрьме опасно заболел, оно переросло в тревожное предчувствие конца. И он понял, что умрет, так и не узнав, что сталось с его дочерью. Ее тоже задержали по обвинению в колдовстве.

Пятая фигура изображала Марию де Сосайя. Она не только была обвинена всей деревней в занятии колдовством, но и сама объявила себя ведьмой, подробно рассказав, какие безобразия творила в этом качестве. Ее вырезанная мастером Косме фигура, чье лицо напоминало сморщенный пергамент, пять часов терпеливо дожидалась очищения огнем. Ибо все это время ушло на перечисление чудовищных преступлений Марии. Слова читающего показания инквизитора гулким эхом отражались от каменных зданий на площади Святого Якова. Слабонервные женщины падали в обморок, не выдержав ужаса грехов, которые обвиняемая брала на свою душу. Остальные с гримасами отвращения на лице криками выражали свое негодование.

Некоторое время спустя гуманист Педро де Валенсия адресует главному инквизитору Бернардо де Сандовалю-и-Рохасу трактат, озаглавленный «Относительно рассказов о ведьмах», где, в частности, он говорит о том, что публичное и патетическое описание преступлений, совершенных ведьмами, было настоящей ошибкой. По его просвещенному мнению, столь красочное описание пороков не самый лучший метод борьбы с ними, поскольку оно может разбудить воображение слушателей и подтолкнуть ко греху людей простодушных, которые до сего времени и не ведали о существовании подобных извращений. Он также отметил, что какой-нибудь слабого ума человек может впасть в искушение повторить их, что гораздо реже случается с добрыми поступками, которые, как правило, не становятся примерами для подражания.

А Мария де Сосайя, вне всякого сомнения, была самой что ни на есть окаянной ведьмой из всех приговоренных. Ей исполнилось восемьдесят, когда ее унесла в мир иной тюремная эпидемия, а была она родом из Рентерии. Все знали, что она уже давно была настоящей ведьмой. Она сама уверяла, что принадлежит к ведовской секте с десяти лет. Рассказывала, будто умеет с помощью чудодейственной мази летать по воздуху с головокружительной быстротой, благодаря чему неоднократно добиралась до места проведения шабаша. Эту мазь она обещала передать инквизиторам, хотя вручение оной нигде не было зафиксировано. Она-де в течение многих лет заходила в крестьянские дома с намерением навести порчу на младенцев, едва те оставались без присмотра. Приобщила к колдовству два десятка человек. Похвалялась перед трибуналом, что на протяжении долгих лет общения с нечистым заколдовала восемь человек, двое из которых в итоге скончались. Однажды она заказала портнихе из Рентерии юбку и, недовольная результатом, страшно разозлилась. Несмотря на предложение портнихи исправить недостатки, она вручила бедняжке отравленное яблоко. И та умерла через шесть месяцев после того, как его съела.

Даже молодой священник испытал на себе колдовские чары Марии де Сосайя, которая пускала их в ход, как только он отправлялся на охоту.

— Эй, святой отец! Убейте побольше зайцев да побалуйте зайчатиной соседей, — говорила она, высунувшись из окна и криво улыбаясь.

Она сама призналась во время допроса, что, стоило ей увидеть, как он идет на охоту в красивом платье, да с собакой, да с видом опытного охотника, выслеживающего добычу, как тут же принималась готовить зелье, с помощью которого превращалась в зайца и скакала весь день у него перед носом. А его легавые никак не могли ее догнать. И тогда священник сдавался и возвращался с охоты без добычи, еле передвигая ноги от усталости и сгорая от стыда.

Кроме того, Мария де Сосайя призналась, что регулярно вступала в плотское сношение с дьяволом по понедельникам, средам и пятницам.

— И обычным способом, и сзади. И спереди я получала такое же удовольствие, как от обыкновенного мужчины, хотя и испытывала боль, потому что член у него гораздо больше и тверже против обыкновенного.

Сие заявление вогнало в краску сеньоров инквизиторов, они потупили взгляд и пару раз перекрестились. Жители деревни, едва завидев Марию, начинали кидать в нее камни. Стайка нахальных молокососов, несмотря на ее дружбу с дьяволом, преследовала ее по пятам, выкрикивая оскорбления, в том числе называя ее ведьмой. Учитывая все эти безобразия, а также ее губительное влияние на общину, было решено, что Мария должна умереть.

Она оказалась единственной признавшей свою вину из тех, кого приговорили к сожжению, хотя политика инквизиции была совершенной ясна: после исповеди каждый покаявшийся торжественно принимается обратно в лоно матери-церкви, а во время аутодафе ему объявляется прощение, дабы все видели великодушие святой инквизиции. Однако преступления Марии были слишком тяжкими, чтобы ее можно было помиловать. Треклятая эпидемия унесла ее на тот свет за три месяца до казни.

Инквизиторы Бесерра и Саласар пришли к мысли, что эта таинственная болезнь, которую не в состоянии распознать лучшие врачи, есть не что иное, как козни дьявола, поскольку когда врачи признали заключенных излечившимися и объявили их здоровыми, на тех снова напала лихорадка.

Все это инквизиторам было не внове. Многие из ведьм утверждали, что, несмотря на толщину и прочность тюремных стен, дьявол по-прежнему наведывается к ним по ночам для совокупления. Очевидно, что лукавый поспешил с помощью своих чар погубить их прежде, чем те успели исповедаться и навредить таким образом интересам секты. Несмотря на это, скончавшиеся преступники были осуждены in absentia.[2]

Останки еретиков тщательно сохранялись вплоть до самого аутодафе, во время которого их несли в гробах позади соответствующей фигуры. Потом гробы вместе со скульптурами были преданы огню. Инквизиция заказала в этот день тринадцать возов дров, за которые было уплачено триста девяносто семь реалов.

Те шестеро из приговоренных к смерти за колдовство, которых не коснулась губительная эпидемии, были приведены на площадь Логроньо в качестве раскаявшихся грешников. Свойственницы Мария де Арбуру и Мария Базтан, семидесяти и шестидесяти восьми лет от роду, до ареста проживали в Сугаррамурди. Большую часть дня они проводили, сплетничая у дверей своих домов за штопкой, лущением чечевицы или стручков фасоли. Они были матерями монаха Педро де Арбуру и священника Хуана де ла Борда, которые были осуждены инквизицией по тому же делу за сношения с нечистым. Обоим была сохранена жизнь, хотя суд счел их достойными сурового наказания. Долгие годы после памятного аутодафе они провели в заточении, мыкаясь по тюрьмам. Их матери, в свою очередь, до последнего вздоха отрицали принадлежность к дьявольской секте.

Когда Грасии Шарра объявили накануне аутодафе смертный приговор, ей трудно было в это поверить. Она провела под замком столько времени, что начисто забыла, как ей жилось на воле, привыкла к полумраку и сырости и думала, что останется в темнице до скончания века. Ее волосы, некогда темно-каштанового цвета, за считаные часы побелели, как снег, лицо покрылось морщинами, и она стала похожа На старуху. Она опустилась на колени и устремила все помыслы к христианскому Богу в надежде на то, что он над ней смилостивится.

Мария де Эчачуте, наоборот, расхохоталась, узнав о предстоящей казни. Ее рассмешила ритуальная суровость, с которой ей объявили приговор после стольких дней непрерывных издевательств над ней и другими заключенными. Она смеялась над священником, молившимся рядом в надежде подвигнуть ее на раскаяние, и то и дело прыскала в кулак, стоило ей подумать о наивности соседей. Те были свято уверены в том, что ей ничего не стоит выпорхнуть из окна темницы и умчаться по воздуху, ведь они якобы сотни раз видели, как она это проделывает. Она снова рассмеялась, вспомнив, хотя это было явно не к месту, как однажды алькальд растянулся перед ней на земле во время крестного хода.

Для Доминго Субилдеги приговор не явился неожиданностью. Он был ему заранее известен. Осужденный еще раз заявил, что не является колдуном, несмотря на все приведенные доказательства и улики. Набычившись, он упрямо стоял на своем. Даже когда он очутился перед внушительной поленницей дров, приготовленных для костра, выражение его лица осталось прежним.

Монах, сопровождавший на эшафот Петри де Хуангорена, всю дорогу от площади, где был оглашен приговор, до костра призывал его к раскаянию: скорбь, очищение, осознание вины — все это слова были произнесены в надежде на согласие исповедаться. Монах был уверен в своем даре красноречия, однако Петри в ответ только громко мяукал, а толпа на площади его поддерживал громким смехом. Это было еще одно, крайне убедительное доказательство его дьявольской способности превращаться в представителя кошачьего семейства.

Памплонского епископа Антонио Венегаса-де-Фигероа на аутодафе в Логроньо не было. Он был твердо убежден, что дьявольская секта является не чем иным, как обманом, следствием массового помешательства и суеверия толпы. Епископ наотрез отказался присутствовать на отвратительном зрелище. Филипп III, в свою очередь, также уклонился от участия в мероприятии. Он даже прибег к политической риторике того времени в духе святого Фомы, заявив, что монарх должен обладать многими достоинствами, но одно из них следует ставить превыше всего: это справедливость, которая подразумевает наказание преступника и поощрение невиновного.

Правая рука короля и его фаворит герцог де Лерма также посоветовал ему воздержаться от участия, поскольку наказание, даже заслуженное, может вызвать в народе ненависть и страх, ведь жестокая казнь уже сама по себе является проявлением власти, основанной на насилии. Поэтому лучше королю не появляться на аутодафе. Пусть те, кому положено, — министры и судьи чинят суд и расправу, король же пусть останется в глазах подданных мудрым Соломоном, который следует букве закона, хотя суровость наказания его не радует.

Отсутствие епископа, нежелание Филиппа III присутствовать на казни и отговорка, выдвинутая им за несколько дней до мероприятия, почти не сказались на его зрелищности. По слухам, на аутодафе прибыло более тридцати тысяч зрителей со всей Кастилии и соседних королевств. Улицы Логроньо наводнило столько народа, что город не в состоянии был всех принять, и многие из любопытствующих остановились в ближайших деревнях и даже спали под открытым небом. Общие расходы на аутодафе составили две тысячи пятьсот сорок один реал — не так уж и много, если принять во внимание то, в какие суммы обычно влетает проведение трибунала в подобных обстоятельствах.

Седьмого ноября на площади Святого Якова при огромном стечении народа были зачитаны приговоры тридцати одному обвиняемому по делу дьявольской секты. Из них только восемнадцать дожило до этого дня.

Несмотря на аутодафе и полный разгром наперсников Сатаны, у власти предержащей долгое время оставались основания подозревать, что сектанты продолжают сеять заразу на севере Испании, и Верховный совет занял в отношении Баскони и Нары выжидательную позицию. Уже после аутодафе было задержано сто два человека, и тайные тюрьмы инквизиции продолжали наполняться подозреваемыми. Допросы с пристрастием велись до тех пор, пока те не выкладывали всю подноготную о своих темных делишках. Все это время родные и близкие узников оставались в неведении относительно их местонахождения.

Среди арестованных находилась и женщина, прозванная за небывалую красоту Эдеррой. Она ходила по городам и весям, выступая в роли искусной целительницы: знахарки, травницы, лекаря, костоправа и парфюмера в одном лице. В обмен на свои услуги она получала от своих клиентов и одежду, и пищу, и кров. Ей были известны все лечебные травы, она умела готовить отвары, микстуры, мази и примочки, знала, как они сочетаются друг с другом. Но самое главное, она умела выбирать время, когда действие этих снадобий многократно усиливалось. Знания, которыми обладала Эдерра, передавались друг другу женщинами-ведуньями с незапамятных времен, из поколения в поколение.

Ее схватили в Сугаррамурди по доносу врача, который не преминул воспользоваться случаем избавиться от соперницы, способной излечить мужское бессилие или гораздо надежнее, чем он, снять боль у роженицы. Он заявил инквизиторам, что это обезболивание входит в явное противоречие с Божьим установлением, согласно которому женщина должна рожать в муках, о чем и говорится в Книге Бытия. Кем же возомнила себя эта несчастная, осмелившись перечить самому Господу Богу?

С тех пор как Эдерра исчезла, ее постоянная спутница, тихая девушка по имени Май де Лабастиде д’Арманьяк, не оставляла надежды разыскать ее, потому что без Эдерры она чувствовала себя покинутым несмышленышем. Некому было помочь ей распознать очертания зверей и предметов в нагромождении скал у дороги, в чем особенно сильна была Эдерра. И не с кем было теперь танцевать в полнолуние голой и с закрытыми глазами. Эдерру следовало отыскать во что бы то ни стало.

В тот день, когда в Логроньо состоялось аутодафе, Май де Лабастиде находилась среди зрителей на площади Святого Якова. Напрягая зрение, она пыталась разглядеть лицо Эдерры под капюшонами или санбенито[3] осужденных к смерти на костре.

Но Май так и не удалось найти ее, и не понятно было, хорошо это или плохо. Эдерра вполне могла оказаться в числе подозреваемых и теперь томилась в одной из темниц инквизиции. А вдруг она уже умерла во время тюремной эпидемии, о которой все только и говорили? Май даже и думать не хотелось о таком исходе. Просто невозможно представить себе Эдерру мертвой! Если бы та умерла, Май почувствовала бы это. А может, и нет! Не исключено, что ей не дано это знать, потому что, несмотря на все признаки, от самого рождения указывавшие на то, что она ведьма, Май так ею и не стала. Ее чары действовали наполовину, а предсказания, как правило, были лишены всякого смысла.

Май была очень опечалена тем, то ей не удалось найти Эдерру на площади Святого Якова во время аутодафе, настолько опечалена, что у нее перехватило в горле. Это ощущение было ей знакомо. Сначала в таких случаях ей начинало казаться, будто невидимая рука сильно сжимает ей сердце, рот переполнялся густой, смешанной с горечью слюной. Потом в горле у нее возникал клубок грубой шерсти, проглотить который ей, несмотря на все старания, никак не удавалось, так что у нее почти перекрывало дыхание.

Эдерра объяснила ей, что в таких случаях большинство смертных начинает лить слезы. Только вот Май никогда в жизни, ни в младенчестве, ни когда Эдерра пыталась вызвать у нее плач, рассказывая страшные истории о невинных детях, похищенных злобными существами, которые варили малюток на медленном огне с добавлением травы, от которой косточки делались мягкими, словно капуста; ни когда месяцами мазала ей глаза вонючим варевом, от которого щипало под веками… Короче, Эдерре, несмотря на все старания, так и не удалось выдавить у нее ни одной слезинки.

Никто не обеспокоился бы судьбой прекрасной Эдерры, даже не хватился бы ее, если бы не Май де Лабастиде и заколдованный мужчина, он же осел Бельтран, которые с достойным удивления упорством попытались выйти на ее след сразу же после достопамятного аутодафе в Логроньо. Способность надеяться на лучшее была дана Май де Лабастиде от природы. Надежда — это все, что у нее было, да еще время, которое она могла потратить на ее осуществление.

Май родилась пятнадцать лет назад под самыми плохими знаками, какие только возможны, зато отчаяние было совершенно не в ее характере.

I

О том, как творить заклинание, чтобы ведьмы не похитили детей прямо из постели, а также о надежном способе отпугнуть чаровницу

Солнце уже начало разгонять предрассветный сумрак, когда Хуана де Саури почувствовала, что страшно замерзла и ее бьет дрожь. Ей пришлось встать и развести огонь в очаге. И вдруг, когда она ворошила угли кочергой, у нее возникло недоброе предчувствие: она с опаской повернула голову и увидела их! Они были тут: молча уставясь неподвижным взглядом широко открытых глаз, они медленно подступали к ней с церемонностью, присущей исчадиям ада. Она так и обомлела, одной рукой опираясь на край стола, а другой медленно поднимая кочергу скорее для защиты, чем для нападения.

Хуана сразу поняла, что это и есть давно ожидавшееся несчастье, о котором она всех предупреждала, хотя ни ее дочь, ни приходской священник не придавали ее словам никакого значения. Это, как и следовало ожидать, была расплата за ее прошлогодние показания против ведьм перед судом инквизиции. С тех пор как она вернулась из Логроньо, ей уже не удавалось заснуть спокойно, как человеку с чистой совестью. Посреди ночи ей обычно являлись призраки соседей в окружении языков пламени. Они заунывными голосами взывали к отмщению и пророчили неотвратимые несчастья из-за ее лжесвидетельства. Сердце у нее начинало биться, как птица в силках, она просыпалась и уже не могла заснуть. И так продолжалось уже несколько месяцев. Тоска сжимала ей грудь до появления неослабевающей боли, вызывая не преходящую ни днем, ни ночью тревогу, хотя приходской священник пытался уверить ее, что она помогла свершиться правосудию к вящей славе Господней.

Однако в данный момент женщина была куда как уверена, что Господь оставил ее. Пришел ее час. Спотыкаясь, она без оглядки бросилась прочь из дома, оставив дверь открытой. Разве это может остановить преследовавшие ее силы зла? Немолодая уже женщина изо всех сил бежала по пустырю перед домом, ощущая быстрое приближение беды за своей спиной. Она споткнулась и ничком упала на землю. Полежала так какое-то мгновение, чтобы отдышаться, ощущая при этом запах молодой травы. На секунду он придал ей бодрости, однако шум приближающихся шагов вернул ее к действительности.

— Вам не убежать от нас.

Хуана медленно подняла голову, и благовонный запах травы сменился отвратительной вонью серы. Она его сразу распознала, хотя никогда не знала раньше. Это был запах дьявола, преисподней, приговора, так пахло во время шабаша, который она сама год назад описала перед судом инквизиции в Логроньо. И вот теперь она его ощутила на деле. Угрызения совести по поводу ее показаний в отношении людей, в виновности которых она не была до конца уверена, но из-за нее принявших мучительную смерть, рассеялись. Священник был прав: они существовали наяву — коварные, злые ведьмаки. Она нащупала на шее деревянный крестик, на защиту которого всегда уповала, и с силой сжала его в кулаке, чувствуя, как он разрывает кожу ладони. Ей показалось, что такую боль должен был испытывать Христос, когда его прибивали к кресту.

— Дай мне силы! Не оставляй меня, Господи, — прошептала она.

Она подняла глаза и увидела темные копыта дьявола, они были точно такими, какими их изображали в Священном Писании. Две грязные козлиные ноги, доходящие до бедра этого существа, наполовину зверя, наполовину мужчины, огромного, с ног до головы покрытого жесткой черной шерстью, с пятью рогами на голове.

— Все должны знать, что мы по-прежнему находимся здесь, — проговорил женский голос из-за спины чудовища. — Что бы они ни делали, ничто не помешает власти Сатаны подчинить себе деревню… Королевство… Весь мир. — И невидимая женщина театрально расхохоталась.

Хуана, все еще стоя на четвереньках, взглянула из-под руки. Там стоял тот самый парень, по виду голодранец, с жесткими волосами цвета соломы и белым глазом, в котором можно было угадать наполовину исчезнувший расплывчатый и голубоватый контур несуществующего зрачка. Он смотрел на нее с дурашливым выражением, улыбаясь до ушей, из-за чего его редкие острые зубы вылезли наружу. Рядом с ним заливались смехом две женщины, волосы которых были закручены в огромные пучки в форме куколя. Хуана задрожала.

И вдруг, она и сама не знала, какая сила ее подтолкнула, она вскочила и с проворством зайца пустилась наутек, испуганно прислушиваясь к хохоту четырех дьявольских созданий за спиной. Спотыкаясь, она добежала до речки, взобралась на середину небольшого каменного моста и с поразительной ловкостью вскочила на его широкий парапет. Там лежала веревка, привязанная к огромному камню, который, судя по всему, был приготовлен ею заранее. Едва она начала обвязывать веревку вокруг лодыжки, как нечистый и его присные прекратили смеяться и что есть силы кинулись к ней.

Хуана, трепеща от страха, ухитрилась подняться на ноги и осенить себя крестным знамением. Из кулака, в котором она продолжала сжимать деревянный крест, сочилась кровь, стекавшая у нее по руке, пока женщина с закрытыми глазами бормотала молитву. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы решиться на отчаянный поступок, который она собралась совершить, потому что компания бесноватых была совсем близко.

— Остановитесь, нечестивцы! — крикнула Хуана, размахивая перед собой крестом, как щитом веры.

— Не дури, это нас не остано…

Но не успело козлоподобное страшилище закончить фразу, как Хуана зажмурила глаза и, покачнувшись, рухнула в пустоту. Дьявол успел-таки схватить ее за запястье, однако та вырвала руку и полетела с моста вниз, а он остался стоять с крестом в руках. Женщина тут же пропала в черных водах реки, сомкнувшихся над нею с едва слышным всплеском.

— Ну и дела! — крикнул парень с бельмом на глазу, не зная, то ли ему смеяться, то ли плакать.

— Что же теперь делать? Нам было велено обойтись без трупов, — с досадой произнесла женщина постарше.

Все четверо с ошеломленным видом смотрели вниз, надеясь, что Хуане все-таки удастся всплыть на поверхность, однако, судя по всему, она сразу же пошла на дно из-за камня, привязанного к ноге. Козлоподобный с яростью швырнул на землю окровавленный крест и вытер руку о камень парапета.

— Уходим отсюда, — процедил он с брезгливым выражением лица, — и как можно скорее.

В то утро, когда тело Хуаны де Саури было найдено в реке — она плыла лицом вниз, — инквизитор Алонсо де Салазар-и-Фриас находился в городе Сантэстебане уже одиннадцатый день. Он сам недрогнувшей рукой сделал запись об этом событии в путевом дневнике, не подозревая о том, что его записям суждено два века пролежать в подвале, пока инквизиция не будет упразднена и кто-то сможет их прочесть. К тому времени Саласар уже перестал разделять общепринятые взгляды и мнения, однако благодаря его невозмутимости и удивительной скрытности никто об этом не догадывался, и он по-прежнему пользовался доверием в высших кругах инквизиции.

Поэтому, когда выяснилось, что после аутодафе в Логроньо с колдунами так и не удалось покончить окончательно, Верховный совет, не колеблясь, направил его с инспекцией на север Наварры и Гипускоа в Стране Басков. После долгих размышлений было решено, что единственным способом покончить с отвратительной бесовской сектой было присутствие в указанном районе сурового инквизитора.

Никто не подходил для этой цели лучше, чем Алонсо Саласар-и-Фриас, неизменно уверенный в себе, всегда владеющий ситуацией. Он производил неизгладимое впечатление своим внушительным видом: росту был высокого, широк в кости, длинноногий, и руки него тоже были длинные, с тонкими, расширяющимися к концу пальцами. На лице его сразу бросался в глаза выступающий подбородок. Саласар имел привычку ходить быстро, по-военному чеканя шаг, и полы его сутаны развевались при этом по воздуху, словно крылья. Если кто-то в этот момент пытался с ним заговорить или пообщаться, то ему оставалось только поспешать за ним рысцой, потому что Саласар не имел привычки сбавлять ход ради кого бы то ни было, а тем более приспосабливаться к норову спутника.

Он всегда смотрел людям в глаза, уверенный в том, что никому не под силу заставить его отвести взгляд, уличив в чем-то недостойном. Определение инквизитор[4] подходило к нему как нельзя лучше.

Саласар во всем старался дойти до сути, нередко и себя самого подвергая умозрительному допросу. Его дотошность часто приводила к тому, что он находил в показаниях подозреваемых некую лазейку, неточность, свидетельство или обстоятельство, которые лишали его уверенности в собственной правоте. Иногда он готов был сомневаться даже в собственном существовании. Поэтому главный инквизитор и решил, что никто лучше его не подходит для выяснения истинного положения дел в затронутых бедствием северных провинциях.

Тревожные события последнего времени, нарушающие покой и порядок этого северного края, начали не на шутку беспокоить правителей королевства. Урожаи гибли из года в год. Там, где раньше зеленели необозримые поля спаржи, теперь с трудом можно было обнаружить пару-тройку увядших, уродливо искривленных ростков, да и те в итоге погибали под очередным градом. Гром и молния стали обычным делом, однако от этого они не переставали наводить ужас на население. И никто не сомневался, что эти гремящие перуны вылетают из кузницы самого дьявола.

Домашние животные словно посходили с ума. Куры несли пустые яйца, а если хозяевам и удавалось отобрать у них хотя бы одно полновесное, то внутри обнаруживали черную зловонную слизь. Собаки перестали стеречь дом и чуть что забивались под кровать, а при попытке вытащить их оттуда делали под себя от страха. Кошки испуганно таращились в пространство перед собой, а затем без всякой видимой причины начинали жалобно мяукать, ероша шерсть и выгибая спины. А коровы давали кислое, никуда не годное молоко.

Родители взывали о помощи, поскольку их дрожащие дети рассказывали, что по ночам, когда они засыпали, ведьмы забирались к ним в окно и уносили на шабаш, где вручали им прутик и заставляли пасти стада жаб, разодетых в праздничные платья. И этим-то жабам ведьмы выказывали такое почтение, словно это были их ангелы-хранители. Перепуганные отцы и матери ночи напролет не отходили от заколдованных детей, мешая им заснуть, однако стоило им притупить бдительность, а детям начать клевать носами, как ведьмы снова их похищали. В результате дети с ревом и плачем начинали признаваться, что успели побывать с ведьмами на шабаше даже в том случае, если засыпали на всего на минуту-другую. Народ требовал от церкви оказания духовной поддержки, однако бедствие приобрело такие размеры, что ее сакрального авторитета и способностей к чудотворению оказалось явно недостаточно, чтобы успокоить население.

Приходской священник Веры отправил в адрес трибунала Логроньо письмо с настоятельной просьбой прислать ему подкрепление, поскольку ему-де уже три раза пришлось сажать под замок разъяренных родителей, чтобы удержать их от побиения подозреваемых камнями или от сожжения их домов вместе с обитателями. Кроме того, он предлагал инквизиторам собственное заклинание против нечестивых похитительниц детей и требовал официального и публичного признания своего сочинения в качестве действенного средства против дьявольских чар. Вот его полный текст:

Иисус Назареянин Царь Иудейский, а также великие слова Иисус, Мария, Иосиф.

Чтобы формула возымела действие, следовало написать ее на листе бумаги и оставить рядом с восковой свечой, травой, хлебом и святой водой в комнате детей, заставив их перекреститься на сон грядущий и после пробуждения, и при этом положить им на сердечко крест, приговаривая с особым чувством:

— Да будет Иисус всемилостив ко мне, грешному.

Поскольку дела шли так плохо, что дальше некуда, главный инквизитор Бернардо Сандоваль-и-Рохас стал подумывать о том, чтобы перевести трибунал на какое-то время в Памплону, где ведьмы бесчинствовали особенно рьяно. Хотя сам он склонялся к мысли, что обвинения в колдовстве часто используются для сведения счетов между соседями, нельзя было допустить широкого распространения слухов о том, что Антихрист и его подручные делают в Наварре все, что хотят, а главный инквизитор, дескать, и пальцем не хочет пошевелить.

Он направил четыре письма людям, которых считал наиболее сведущими в вопросах противодействия козням дьявола, испрашивая совета, как следует поступить в данной ситуации. Одно письмо он адресовал трем инквизиторам Логроньо, и оно содержало просьбу сообщить о положении дел в их регионе. Другое — Педро де Валенисия, выдающемуся гуманисту, здравость суждений которого снискала ему доверие короля Филиппа III. Еще одно послание было отправлено племяннику герцога де Лерма с просьбой высказать свои соображения по поводу того, в какой степени кризис, вызванный деятельностью еретической секты, угрожает королевской власти. И наконец, адресатом последнего письма стал епископ Памплоны Антонио Венегас-де-Фигероа, которого с некоторых пор многие соотечественники начали обвинять в неверии, так как он открыто заявил с амвона своей церкви, что собственное здравомыслие велит ему воспринимать колдовство не иначе как суеверие и обман.

Главный инквизитор проявил необычайное терпение, дождавшись ответов на все свои письма, и только после этого принял решение. Он издал эдикт о помиловании, согласно которому в течение следующих шести месяцев все колдуны, которые раскаются и клятвенно отрекутся от своих заблуждений, могут рассчитывать на церковное прощение без всякого наказания. Эта амнистия распространялась и на тех, кто томился в секретных тюрьмах инквизиции. Кроме того, запрещалось оказывать давление на подозреваемых для получения признаний, а также не допускалось никаких угроз в адрес раскаявшихся. Оставалось только найти надежного человека, который взял бы на себя задачу по осуществлению эдикта в охваченных бедствием провинциях. И никто не подходил для столь важной миссии лучше, чем ученик главного инквизитора Алонсо де Саласар-и-Фриас.

Появление тела утопленницы Хуаны не стало неожиданностью для Франсиско Боррего Солано, приходского священника Сантэстебана. С момента прибытия инквизитора Саласара, которое состоялось почти две недели назад, весть об амнистии распространилась по окрестным деревням. И в течение всех последующих дней город Сантэстебан наводнили толпы колдунов, искавших прощения. Они скопились перед резиденцией Саласара, ведя себя при этом так буйно и шумно, что это окончательно вывело из себя и без того раздраженных жителей. Инквизитору, которого осаждали толпы народа, пришлось направить в окрестные селенья своих помощников, чтобы они могли принять исповедание от тех, кто не был в состоянии приехать сам.

Поэтому свита Саласара, включавшая в себя двух секретарей инквизиции и двух переводчиков с баскского, которые, помимо перевода допросов, должны были обращаться к пастве с проповедью во время оглашения эдикта и присутствовать на церемонии примирения, была увеличена и в конечном счете разделена на четыре подразделения.

Король своим указом обязал жителей Сантэстебана позаботиться о наводнивших город раскаявшихся грешниках. Вскоре здесь не осталось ни одного дома, в котором не нашел приюта хотя бы один из бывших колдунов. Все это чрезвычайно не нравилось священнику Боррего Солано, который видел, что навязанный сверху прием на постой вызывает недовольство у многих уважаемых горожан. Пошли разговоры о том, что кающиеся колдуны делают это неискренне и только ради формального получения прощения. Таким образом, они могут снова стать разносчиками колдовской ереси, передавая ее от селения к селению.

Боррего Солано, скрывая тревогу, в течение нескольких дней старался поддержать словом и делом своих павших духом прихожан. Однако несчастье имело настолько всеобщий характер, что это сводило на нет любую попытку его замять. Когда священнику сообщили о том, что обнаружено тело утонувшей Хуаны, он сразу воспринял это как дурной знак и начало еще больших бед. К тому же его петух, отличавшийся крайней пунктуальностью, с некоторых пор начал кукарекать невпопад и настолько фальшиво, что Солано окончательно перестал сомневаться в близком присутствии нечистой силы. Стало ясно, что инквизиции, несмотря на все аресты, пытки, аутодафе, обещание вечных мук и прощение в обмен на раскаяние в установленные эдиктом сроки, не удалось покончить со всеми слугами дьявола. Последователи его секты вернулись, чтобы отомстить за гонения истинным христианам и служителям церкви, это было ясно как божий день.

Боррего Солано, крестясь и непрерывно бормоча молитвы, спешно оделся. Прежде чем переступить порог, бросил щепотку соли в огонь в надежде, что это хотя бы отчасти ослабит воздействие колдовства. Из камина с яростным треском посыпались искры: священника пробрал озноб. Это показалось ему предвестием несчастья. Не теряя больше ни минуты, он направился к реке. Когда он пришел туда, запыхавшись скорее от беспокойства, чем от ходьбы, бледное, бездыханное тело утопленницы уже лежало на траве. Он узнал в ней свою прихожанку Хуану де Саури, и у него мурашки по спине побежали, когда он увидел ее искаженное гримасой страха лицо.

— Бог ты мой! Что же это они сотворили с бедной женщиной? — пробормотал он, крестясь, и обратился к молча стоявшим горожанам: — Сообщите инквизитору Саласару, да поскорее! Ему следует на это взглянуть.

II

О том, как изготовить надежные обереги и как стать невидимым

Саласар еще спал, когда кто-то изо всех сил принялся колотить в дверь его опочивальни, крича, что в селении Сантэстебан начались все ужасы апокалипсиса. Инквизитор крепко спал, потому что лег только под утро, а перед этим всю ночь напролет приводил в порядок записи проведенных накануне допросов. Несмотря на все старания, он не мог утверждать со всей определенностью, чем были показания раскаявшихся колдунов, правдой или бредом, вызванным манией величия.

Когда Саласар появился в Сантэстебане и объявил о прощении раскаявшимся поклонникам Сатаны, перед столом инквизитора и его помощников выстроились длинные вереницы колдунов, терпеливо ожидавших своей очереди. Все они жаждали поведать о своем нечестивом поведении в обмен на прощение, которое должно было обеспечить им и душевное спокойствие, и достойное положение в обществе.

Чтобы упростить процедуру, Саласар переработал запутанный вопросник, разработанный инквизицией. Он состоял из четырнадцати вопросов с подвохом и показательных ответов. Исходя из полученных данных, можно было распределить показания по группам: дневные и ночные видения, самообман и реальные происшествия. Реальные происшествия его интересовали больше всего, однако пока, к своей досаде, он так и не обнаружил ни одного доказательства реального присутствия дьявола в этих краях. Первым делом он проверял в архивах, не давал ли уже данный колдун показаний в суде, и, если давал, прощупывал вопросами его во время дознания. Ему так хотелось найти более точные критерии оценки достоверности показаний, потому что прежние, используемые инквизицией до сего времени и в основном сводившиеся к наказанию на основании подозрений, его не удовлетворяли.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге на шабаш или обратно? — спрашивал Саласар заявителей и ждал, пока помощник, юный послушник Иньиго де Маэсту, переведет его слова на баскский язык.

— Не помню, чтобы мне попался кто-нибудь из знакомых, — с сомнением в голосе говорила Анна де Лабайен, которая пришла из Субьеты вместе с дюжиной других претендентов на прощение. — Однако наверняка, если увижу кого-нибудь из них, без труда узнаю. И пусть пеняет на себя, коли будет отпираться! Со мной не поспоришь, уж это точно, — с уверенностью заявляла женщина, качая головой и уперев руки в боки.

— А вы слышали по дороге туда или обратно лай собаки? Колокольный звон? — По мере того, как послушник переводил по-басконски, на лице женщины усиливалось выражение замешательства. — Ну, там крик петуха или что-нибудь в этом роде слышали? — Саласар сопровождал свою речь круговыми движениями руки, надеясь в то же время, что Анна вот-вот его прервет, чтобы ответить на вопрос.

— М-м-м… Нет, ничего такого не было.

— А если во время шабаша идет дождь, присутствующие промокают?

— Сеньора говорит, — переводил ее ответ Иньиго де Маэсту все тише и тише, видя растущее разочарование Саласара, — что, по ее предположениям, уж коли пошел дождь, могут и промокнуть…

Стук в дверь зазвучал еще настойчивее и, в конце концов, разбудил инквизитора. Он сокрушенно вздохнул, медленно поднимаясь с постели и щурясь, пока глаза привыкали к дневному свету.

— Кто там?

— Это я, Иньиго, сеньор. Извините, сеньор. Вроде как священник Боррего Солано просит вас прийти на берег реки.

Саласар уже встал и открыл дверь, с изумлением глядя на послушника.

— Он хочет, чтобы я сейчас отправился на реку?

— Мне сказали, чтобы как можно скорее, сеньор. Похоже, ведьмы опять взялись за свое, — сказал Иньиго и растерянно пожал плечами.

Ночная сырость сменилась сероватой пеленой тумана, которую уже начало разгонять яркое утреннее солнце, когда инквизитор Алонсо Саласар-и-Фриас явился в сопровождении своих помощников. Все они обратили внимание на то, как расстроен священник, не сводивший взгляда с бездыханного тела Хуаны. Увидев приближающегося инквизитора, священник облегченно вздохнул.

Он уже был наслышан о Саласаре до его приезда в Сантэстебан. Впереди него бежала слава самого сурового и жестокого из трех инквизиторов, участвовавших в аутодафе в городе Логроньо. Суровый вид во время допросов, когда он скептически приподнимал левую бровь и язвительно хмыкал, наводил ужас на обвиняемых и вызывал восхищение и уважение секретарей, ведущих протокол. Когда его коллеги, инквизиторы Валье и Бесерра, выражали удовлетворение признанием какого-либо арестованного, он продолжал выражать недовольство и со страстной настойчивостью требовал применения пыток, которые заставляли бы обвиняемых выложить всю подноготную. Говорили, что годы обучения в Саламанкском, древнейшем и либеральнейшем из всех университетов Испании сделали его необычайно проницательным, а во время поездок по Италии он научился мастерски скрывать замешательство и изумление.

Ни один из помощников, сопровождавших инквизитора в то печальное утро, никогда прежде не видел утопленников.

— Что скажете? — спросил их Алонсо де Саласар, указывая взглядом на мертвое тело женщины.

— Она мертва, — с испуганным видом пролепетал брат Доминго.

— Надо же, вот оно, оказывается, в чем дело. Никогда бы не подумал… — отозвался послушник Иньиго де Маэсту, потирая с ученым видом подбородок.

Он искоса взглянул на Доминго и лукаво усмехнулся.

— Пожалуйста, Маэсту, сейчас не время шутить, на самом деле, — укорил его Саласар и, повернувшись к Боррего Солано, спросил: — Кто ее обнаружил?

— Дети, — священник указал на стайку ребят, которые настороженно поглядывали на них, прячась в тени деревьев, — они играли на берегу и увидели, как тело принесло течением. Оно застряло на повороте, который, извольте видеть, река делает как раз в этом месте. Зацепилось за ветки кустарника.

— Известно, кто это?

— О да, Хуана де Саури. Одна из наших наиболее благочестивых прихожанок. Да-да, Хуана.

— Умерла по крайней мере пару дней назад, — сдержанно произнес Саласар: в данной ситуации он решил соблюдать осторожность. — Человеческое тело сначала тонет, однако жидкость по прошествии времени обнаруживает в себе инородную, чуждую водной среде субстанцию и без всяких колебаний выталкивает ее на поверхность. — Он взглянул на священника и спросил: — Не было ли у нее серьезного повода принять необдуманное решение, падре?

— Что вы хотите этим сказать? — возмутился священник. — Хуана будет похоронена на кладбище. Я же вам говорю, что это была одна из самых ревностных прихожанок. Если вы хотите докопаться до настоящей причины ее смерти, первое, что вам следует узнать, — она была в высшей степени доброй христианкой, которая дала вашему преподобию год назад показания против всех этих колдунов, которые бесчинствовали в моем приходе и стремились разрушить единство веры. Хотите найти правду — поищите-ка виновных среди людей, заполонивших город в поисках прощения, обещанного им инквизицией. Уверен, большая часть из них — притворщики. Они врут, что раскаялись, наверняка среди них все еще находятся приверженцы дьявольской секты. Или вы думаете, что они готовы в один момент перемениться? Ясно, что есть и другие, помимо казненных, не считая тех, кто собрался здесь. Они везде, заполонили всю Европу. Что ни день, перелетают через границу из Франции на метле. Они все еще пребывают среди нас и жаждут отмщения. Мне опять придется разрешить детям ночевать в церкви. Это единственное место, откуда ведьмы не смогут их похитить и унести на свои отвратительные сборища, во время которых дьявол заставляет их поднимать ему хвост и целовать свои срамные части. А колдуны и ведьмы ложатся вместе, невзирая на пол и на родство, которое их связывает.

— Вы говорите об инцесте, отец мой? — спросил Иньиго, никогда не упускавший случая послушать рассказы о дьявольских кознях.

— Конечно! Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, братья с сестрами, матери и отцы. Демоны с длинными и огромными мужскими членами, подобными змею, толкнувшему праматерь нашу Еву на первородный грех в раю. Оный член вводится в половую щель женщины, пока не…

— Иньиго, Иньиго, — вскричал с озабоченным видом Саласар: обстоятельные рассуждения священника вывели его из себя, и он решил переменить тему. — Иньиго!

— Да, сеньор?

— Сходи-ка вон к тем кустам, сорви несколько листочков и принеси сюда, — приказал ему Саласар, засучивая рукава сутаны.

Инквизитор взял листья, тщательно растер между ладоней, пока они не превратились в небольшой зеленый комочек, соком которого он помазал себя над верхней губой, прямо под носом. Не обращая внимания на изумленные взгляды Боррего Солано, Иньиго и брата Доминго, он опустился на одно колено перед безжизненным телом Хуаны, над которым уже начали кружиться мухи, и начал его ощупывать. Потом снял листья, закрывавшие ее лицо, и ему показалось, что он видел эту женщину, когда та давала показания на суде в Логроньо в прошлом году, но полной уверенности у него в этом не было. Хотя он и гордился тем, что прекрасно помнил всех, кого допрашивал, лицо покойной слишком распухло, чтобы его можно было узнать. Инквизитор пошарил в складках ее одежды, ощупал шею, сжал ей ладонями голову, словно проверяя дыню на спелость, и, когда возмущенный его поведением священник Боррего Солано налился багровым румянцем, готовый взорваться, взял утопленницу за правую руку, показывая взглядом на зиявшую посреди ладони глубокую рану, доходившую почти до кости.

— Это стигмат? — прошептал Боррего Солано. — Боже праведный! — И он три раза подряд истово перекрестился.

— Нет, не думаю, — подчеркнуто ровным тоном проговорил Саласар, чтобы разрядить обстановку. — Скорее похоже на то, что покойная перед смертью что-то сжимала изо всех сил в кулаке.

— Но откуда вы знаете, что это не рана от какой-нибудь ветки, которую она задела, пока ее несло течением? — спросил брат Доминго.

— Рана слегка затянулась. Значит, женщина была еще жива, когда появилось это повреждение. Оно не похоже на случайную царапину. Это глубокая рана, такое впечатление, будто у покойной было что-то зажато в руке. Кроме того, след имеет слишком правильную форму. На что похожа эта рана? — спросил Саласар своих учеников, отведя в сторону руку Хуаны как человек, имеющий дело с произведением искусства, чтобы найти лучшую точку обзора.

— Рана имеет очертания креста! — воскликнул Иньиго и добавил уже гораздо спокойнее: — Нет сомнения в том, что рана по форме напоминает крест.

— Чем же она могла ее нанести? — спросил Саласар.

— Бедная женщина! — воскликнул священник взволнованно. — Не знаю, какое значение имеет этот след на руке. Самое главное, он свидетельствует, что дьявол все так же нас подстерегает за каждым поворотом, а ее он избрал своей первой жертвой.

— Вы заблуждаетесь, отец мой. Знаки, окружающие тело, могут многое прояснить, — заявил Саласар с таинственным видом. — Люди, умершие при необычных обстоятельствах, сами по себе представляют загадку, которую и следует прежде всего разгадать. Они подобны раскрытой книге, написанной шифром. Если нет человека, посвященного в эту тайнопись, то и книга будут предана забвению, и содержащееся в ней послание, которое могло бы объяснить смысл существования этих загадок. И даже, вполне возможно, придали бы смысл нашему существованию, — с задумчивым видом завершил инквизитор прежде, чем подняться, отряхнул сутану и добавил с делано безразличным видом: — Желательно, чтобы тело перенесли в дом, где мы остановились, чтобы я мог тщательно его осмотреть.

— Помилуй боже! Что вы собираетесь с ней сотворить? — возмущенно запротестовал Солана. — Я не ставлю под сомнение методы, к коим имеет право прибегать священная инквизиция при ведении своих дел; возможно, при других обстоятельствах они и помогают выяснить, какие пути привели людей к смерти, однако в данном случае все предельно ясно. Ведьмы отомстили Хуане за то, что она дала показания против них в прошлом году, а след с очертаниями креста на ее руке есть стигмат, который Господь соблаговолил оставить, дабы подчеркнуть сострадательный характер покойной. В этом и заключается смысл раны и всей этой отвратительной и мрачной загадки. Что скажет ее дочь по поводу того, что вы, ваше преподобие, забираете тело, откладывая положенное по христианским обычаям погребение?

— Дочь? А где жила покойная? — Саласар, похоже, заинтересовался данным обстоятельством.

— Дом Хуаны находится выше по течению. В часе ходьбы отсюда быстрым шагом. Она живет одна, потому что ее дочь замужем, однако та приходит пару раз в неделю навестить свою мать. Я хочу сказать, навещала ее пару раз в неделю. — Священник опустил голову и пробормотал, качая головой: — Бедная Хуана, бедная Хуана…

— Мне необходимо поговорить с ее дочерью, — заключил Саласар.

Май де Лабастиде в то утро находилась недалеко от реки, когда неожиданно на берег выбежали дети, и она едва успела спрятаться в зарослях прибрежного тростника. Она видела, как они прошли мимо, балуясь и толкая друг друга. Потом долго искали под мокрыми камнями червяков, чтобы насадить их в качестве наживки на свои нехитрые рыболовные снасти. Слышала, как они переполошились, обнаружив мертвое тело, как они кричали, вытаскивая его из воды. Видела, как изумление сменяется у детей любопытством, когда они толкали его палками и мысками башмаков, направляя в нужное место. Она даже видела, как они совершенно неподобающим образом начали заглядывать утопленнице под юбки, пока один из них не спустился к дороге в селение и не побежал за взрослыми. Дети ее не видели, потому что Май обладала способностью оставаться незамеченной.

Благодаря этому она имела возможность беспрепятственно наблюдать за похоронным обрядом, совершаемым Саласаром и его свитой. Она узнала инквизитора: он был ее единственной надеждой на встречу с Эдеррой. Если бы не уверенность в том, что, следуя за Саласаром, она сможет ее найти, не будь этой зацепки, соломинки, за которую она ухватилась в последней надежде, возможно, она терпеливо ждала бы, пока провидение само не надумает исправить несправедливость по отношению к ней и ее жизни после исчезновения Эдерры.

А может быть, она просто улеглась бы под деревом, дожидаясь, когда смерть сжалится над нею и прекратит навсегда саднящую боль. Без мудрой Эдерры столь тщедушному созданию, как она, справиться с какой-либо проблемой, пусть даже самой мелкой, было не под силу. Май никогда раньше не действовала по собственному разумению, и поэтому ей пришло в голову, что если она последует за Саласаром, то найти Эдерру будет намного проще. Поэтому она не могла позволить, чтобы колдуны, демоны, ламии или еще какая нечистая сила предприняли попытку причинить вред инквизитору, по крайней мере, она решила помешать им в этом предприятии.

И она принялась за работу: надо было изготовить оберег, именно так, как на ее памяти в подобных случаях это делала Эдерра. «Обереги, — говорила Прекрасная, — следует изготавливать с крайней осторожностью. Их назначение состоит в том, чтобы защищать человека от сглаза, мести, неприятностей и действовать как магнит, притягивающий удачу, достаток и мудрость. Чтобы оберег получился, его должен изготовить человек, искушенный в этом деле. Человек с нечистой душой и злыми намерениями не должен приступать к этому священному действию, поскольку опять-таки если помыслы его нечисты, желания сомнительны, а движет им недоброе чувство, то волшебство имеет свойство оборачиваться против своего создателя, и он может превратиться в столовую ложку или даже ночную букашку. Заглянув себе в душу и уверившись в том, что цель, которую вы преследуете, справедлива и честна, следует раздобыть клочок бумаги, графит и лоскут шелковой материи…»

У Май уже заранее был припасен в переметных сумах осла Бельтрана необходимый клочок бумаги. Она сама изготовила ее несколько месяцев назад. Важно, чтобы тот же самый человек, который взялся сотворить оберег, сам изготовил и бумагу для него, чтобы, не приведи бог, в благотворном воздействии оберега впоследствии не произошло никаких сбоев. При этом, работая с волшебными составляющими, следует обязательно отогнать посторонние и нечестивые мысли.

Май радовало то обстоятельство, что это была ночь с воскресения на понедельник, день луны, и вдобавок полнолуние, поскольку обереги, изготовленные под влиянием луны, надежнее предохраняют от эпидемий, отгоняют злых духов и защищают во время путешествий. А то, что бумага была изготовлена загодя, в какой-то другой день недели, на действии оберега никак не сказывалось. Кроме того, Май отпечатала в уголке бумаги, когда масса была еще сырой, магический баскский крест лаубуру, так что весь лист, когда высох, оказался помечен этим похожим на свастику знаком.

Она заточила кусочек графита с помощью маленького ножика и начертила на клочке бумаги восьмую пентаграмму.

Хорошо известно, что сила пентаграмм — это, скорее, вопрос веры, нежели логических умопостроений, и, как и в случае всех прочих магических обрядов, при ее начертании надо действовать крайне осторожно, поскольку магический эффект, достигаемый с ее помощью, в значительной степени зависит от того, насколько точно все было проделано. Восьмая пентаграмма необходима для охраны путешествующих, поскольку при ее наличии все попытки злых духов сбить их с пути пропадают втуне. В равной степени она полезна и рыбакам, потому что, когда носишь ее при себе, улов обеспечен.

Май, с самого детства наблюдавшая за тем, как Эдерра делала отвары из цветов, трав и клубней, чтобы извлечь из них их бальзамическую душу, и научившаяся у нее изготавливать обереги с учетом пожеланий заказчика, прекрасно знала полезные свойства тридцати пяти пентаграмм, равно как и символов и слов, которые их составляли. Даже не умея читать и писать, она могла воспроизвести их без малейшей ошибки. Эдерра считала, что все люди без исключения от рождения обладают способностью изготавливать зелья, притирания и настои, и уж тем более Май, у которой это было в крови и которая вдобавок целыми днями за ней следила и подражала во всем. Однако у девушки долгое время все выходило невпопад, поэтому в данном случае она особенно старалась ничего не упустить и все сделать правильно. Было крайне важно, чтобы оберег сработал.

Закончив рисовать восьмую пентаграмму, Май отыскала в своем узелке шелковый лоскут цвета слоновой кости, в который она ее осторожно завернула, завязав верхнюю часть косичкой, сплетенной из волос из гривы Бельтрана, и приступила к очищению оберега, как того требует обряд освящения, заклинанием, обращенным клуне.

Красавица луна, прекрасная звезда,
Сияние твое держа в своей руке,
Приветствую тебя и заклинаю
Дыханием своим и воздухом во мне,
Землей, которой я стопой касаюсь,
Заклинаю вас всеми именами духов,
Принцев, которые вами управляют.

Проговорив это, она три раза звучно дунула на оберег, вложив в это всю свою веру, которую только способна была собрать, и молясь о том, чтобы на этот раз оберег, изготовленный ею самостоятельно, без помощи Эдерры, оказал бы нужное действие.

Во время ужина Май приблизилась к дому, в котором Саласар вместе со свитой остановился в Сантэстебане. Всю предыдущую ночь она наблюдала за зданием и заметила, что в одном окне колеблющийся свет свечи дрожал почти до утра. Она сумела разглядеть тень Саласара на потолке комнаты, перемещавшуюся то вверх, то вниз. Сосчитав окна, она мысленно составила себе план здания; она была уверена в том, что, оказавшись внутри, без труда отыщет опочивальню третьего инквизитора Логроньо. Она внимательно изучила маршрут ночного сторожа, который нарезал круги вокруг здания. И когда тот завернул за угол, на цыпочках подбежала к входной двери. Хотя Май и сунула в карман разноцветные камушки, благодаря которым могла становиться невидимой, обычно их можно найти в гнезде удода, она старательно избегала по пути встречи с кем бы то ни было.

Май тихо шла по пустым коридорам, чутко прислушиваясь к звону ложек о тарелки, доносившемуся из столовой, вдыхая пикантный и сладковатый аромат вареного лука, которым тянуло из кухни. И он смешивался с запахом страха, исходившим от ее собственного тела. Покои Саласара удалось найти без особых усилий. Прежде чем войти, она припала к двери и, убедившись в том, что внутри никого нет, закусив нижнюю губу, осторожно, на цыпочках проникла внутрь. Затем подошла к постели, а там опустилась на колени и как можно дальше задвинула чудодейственный мешочек с оберегом под кровать с таким расчетом, чтобы он расположился точно под подушкой Саласара.

— Вам будет сопутствовать удача, если вы будете справедливы, вам повезет, если ваши намерения чисты, вам повезет, и пусть ваши шаги приведут меня к моей няне Эдерре, — торжественно произнесла Май с полузакрытыми глазами.

Затем с такими же предосторожностями она выскользнула из здания и, только удалившись на приличное расстояние, вынула из кармана разноцветные камушки, делавшие ее невидимой, чтобы не напугать осла Бельтрана, ожидавшего ее. Она взяла его под уздцы и направилась к лесу, не обратив внимания на две темные фигуры: в арке недалеко от дома инквизитора кто-то прятался.

Двое мужчин внимательно осмотрелись вокруг и, убедившись, что никого нет, пересекли улицу и повернули к резиденции Саласара. Один из них, сверкая в темноте белым глазом, начал взбираться по стене, другой остался ждать под окном, теребя редкую бородку и с тоской всматриваясь в темноту. В тот момент, когда белоглазый уже почти дотянулся до подоконника, окно со стуком захлопнулось и прищемило ему пальцы, ему ничего не оставалось, как их разжать. Он с шумом свалился вниз, ударившись о землю словно тряпичная кукла. Но когда он застонал от боли, его бородатый спутник поторопился зажать ему рот рукой.

— Кто идет? — донесся крик со стороны главного входа.

Свалившийся застонал, бородатый его поднял, подхватив под мышки, и обнял за плечи, пытаясь успокоить. Он кое-как доволок пострадавшего до галереи, и, укрывшись в тени, они подождали, пока уйдет сторож. Тот высунулся из-за угла, прислушался и, сощурившись, с подозрением всмотрелся в темноту, но только и разглядел, что крадущегося кота с зелеными мерцающими глазами, который вяло мяукнул и с презрением повернулся к нему спиной.

— Брысь, тварь! — прикрикнул на него сторож, запустив камнем, но не попал.

Когда обнаружилось, что ведьмы мало-помалу захватывают власть над Европой, используя для этого все подручные средства, прошел слух, что они способны не только улавливать в свои сети людей, но и вовлекать в свои нечистые дела кое-каких животных. Говорили даже, что некоторые колдуны способны вот так вот взять и в мгновение ока превратиться в кота, чтобы пакостить соседям, оставаясь вне подозрений. Многие, узнав об этом, испугались. Наиболее подозрительные не давали котятам достичь зрелости, и, хотя кошки с их способностью к уничтожению грызунов и всяких мелких тварей давно считались домашними животными, люди начали массово выгонять их из дома.

Если удавалось поймать их живьем, на них надевали колпак и санбенито, предназначенные специально для кошек, и устраивали аутодафе, по образу и подобию тех, которые устраивала инквизиция по отношению к людям, включая сожжение на костре. Говорили, что, мол, если поколотить кошку, попавшуюся ночью вам на пути, на следующий же день какая-нибудь женщина, подозреваемая в колдовстве, непременно появится с шишкой на голове, прихрамывая или кряхтя от боли в спине. Это, по мнению многих, служило неоспоримым доказательством того, что именно она, обернувшись кошкой, прошлой ночью получила трепку.

В то время кошки подверглись таким гонениям, что их количество резко уменьшилось, и грызуны, избавившись от своих злейших врагов, начали бесчинствовать на улицах и в домах городов и деревень. Они разжирели чуть ли не до размеров зайца, кусали детей, пока те мирно спали в кроватках, и превратились в разносчиков болезней, заражая всякого, кто попадался им на пути, будь то домашний скот или человек. Крысы и мыши стали настолько сильными и крепкими, что совсем обнаглели. Когда дело приняло такой оборот, власти забеспокоились и издали особое распоряжение, которое было развешено на площадях всех сел и городов. Глашатай оглашал его на улицах, а священнику вменялось в обязанность зачитывать его вслух в конце каждой службы. В нем содержалось требование оставить бедных кошек в покое, поскольку не существовало ни одного убедительного доказательства их связи с дьявольской сектой.

Несмотря на это, ночной сторож по-прежнему относился к кошкам с недоверием. Он с подозрением следил за кошачьим отродьем, пока оно не скрылось за углом. Затем с шумом зевнул и только после этого вернулся на пост у главного входа в здание. Вот тогда-то две тени улучили момент, чтобы покинуть послужившую им убежищем галерею, и в обнимку, словно пара забулдыг, спотыкаясь, удалились в сторону леса.

III

О том, как прекратить приступ астмы, очистить парное молоко, вправить вывихнутые конечности, вылечить простуду и рожистое воспаление

В то утро Май де Лабастиде д’Арманьяк окунула Бельтрана в воды реки в надежде, что наконец свершится то, чего они с Эдеррой ждали уже не один год: что наконец развеются, падут колдовские чары, и Бельтран примет свойственный ему изначально вид человека. Сейчас это нужно, как никогда. Однако, как и прежде, этого не произошло. Вытирая большие ослиные уши, она вспомнила тот момент, когда поняла, что лишилась Эдерры, и что вслед за этим она почувствовала.

У нее учащенно, словно пытаясь выскочить из груди, забилось сердце. От головы до пяток по ней пробежала волна жара, а потом она облилась холодным потом. Дыхание у нее перехватило, некоторое время она пыталась вздохнуть, трепеща, как умирающая птаха. И все это происходило с ней из-за болезни, которую, как ей объяснила Эдерра, она подхватила после того, как, едва родившись, была оставлена без присмотра и долгое время пролежала одна под холодным дождем.

По-видимому, вследствие этой простуды легкие у нее сморщились, как сушеный виноград, и все время переполнялись мокротой. Болезнь эта время от времени давала о себе знать, особенно весной, когда воздух переполнялся неприятной белой пыльцой цветущих растений. То же самое случалось с ней в туманные дни или когда какое-нибудь неблагоприятное обстоятельство нарушало привычное течение жизни. Если такое происходило, на нее нападало удушье, и как ни старалась девушка набрать в грудь побольше воздуха, у нее ничего не получалось. Лицо ее искажалось гримасой страдания, она начинала содрогаться от спазмов, издавая свистящий хрип и открывая рот, словно выброшенная на берег рыба.

В этих случаях Эдерра давала ей питье, приготовленное из отвара лимона, разрезанного на четыре части. Или, заметив, что грудь девочки начинает судорожно вздыматься, обхватывала ее руками, прижимала головой к своему сердцу и просила, чтобы та слушала, как оно бьется, и постаралась дышать в такт с нею. При этом она ласково поглаживала ей спину, чтобы слабые легкие ощутили сквозь кожу тепло ее нежности, и целовала за ушами, в нос и в шею, потому что, по словам Эдерры, единственным средством, помогающим при заболеваниях такого рода, является любовь близких тебе людей.

Но в тот ужасный момент, когда Май сообщили об аресте Эдерры, рядом с ней не было никого, кто бы мог погладить ее по голове, поэтому она только хватала ртом воздух, находясь почти на грани обморока, и шептала:

— Мы никогда раньше не расставались… Мы никогда не должны были расставаться.

Она вспомнила, как вышло, что они очутились в баскской области Сугаррамурди. Эта местность как очередная цель их странствий была выбрана ими наугад. Они обычно так и делали. Эдерра всегда говорила, что не имеет значения, какой путь ты выбираешь в жизни, потому что рано или поздно Провидение дождется тебя в его конечной точке.

Метод действовал безотказно, и они всегда оказывались в каком-то селении, где срочно требовалась их помощь. Эдерра остерегалась вмешиваться напрямую в дела практикующих врачей. Она знала, с какой ревностью те относятся к целительским способностям знахарей и ворожей, прямых своих конкурентов. Изучение медицины было доступно немногим избранникам судьбы, обычно людям со средствами. Однако случалось и городским советам наскрести нужную сумму, чтобы отправить какого-нибудь способного юношу учиться в университет и таким образом обзавестись местным врачом.

Поэтому эскулапы рвали на себе волосы, прознав о том, что какая-то захудалая целительница ухитрилась излечить больного бешенством, слюной начертив ему при свете луны крест на лбу и пробормотав пару заклятий. Медицинские авторитеты с пеной у рта защищали распространенную в те времена философскую концепцию, согласно которой женщины по уровню развития занимают место между человеком и грубой скотиной. Вот если бы хоть одна из них могла на протяжении всей истории рода человеческого блеснуть умом и подтвердить свою состоятельность, для нее уж точно не были бы закрыты двери в университет. Упаси боже!

Поэтому Эдерра и старалась не вмешиваться в дела эскулапов. Кроме того, она считала, что у каждой хвори есть свой лекарь. Некоторые болезни пусть лечат врачи, другие священники, третьи знатоки, которые могут по каким-то причинам разбираться в своей области лучше других. В любом случае на практике разумным людям вполне хватает соображения, чтобы понять, кто именно в данный момент больше всего им нужен.

Эдерра и Май никогда не задерживались в одном селении больше месяца. Это достаточно долгий срок, чтобы помочь всем желающим избавиться от проблем, которые здешние врачи и пастыри сочли неразрешимыми, и достаточно короткий, чтобы не сойтись слишком близко с местными жителями. Целительницы принимали в счет оплаты своих услуг не только деньги, но и одежду или еду и обменивались с другими магами своими чудесными знаниями.

Случалось, городские советы, особенно если во всей округе не было ни одного настоящего врача, охотно прибегали к услугам бродячих целительниц и платили четверть реала за вырванный зуб, два реала за отворение жил и целых пять серебряных реалов, если им удавалось справиться с недородом или падежом скота. Однако наибольшее удовлетворение Эдерра получала от сознания, что каждый, кому она вернула здоровье, красоту или душевное спокойствие, мог поделиться этими благами с другим человеком.

— Это как снежный ком, Май, — говорила она девочке. — Каждый человек должен творить добро по отношению к своему ближнему в ответ на добро, которое получил от него. И таким путем каждое наше благодеяние будет постепенно распространяться дальше, становиться все больше, и все извлекут из него пользу благодаря тому, что кто-то сделал первый шаг на этом пути. Разве это не замечательно? Запомни, девочка, это и есть закон богини Мари о взаимной поддержке.

— Мари видит, что мы делаем?

— Конечно, и она нас накажет, если мы солжем, если украдем, если предадимся гордыне, чванству или нарушим данное слово. Мари все знает.

Так они странствовали по всей Испании, и до последнего времени у них никогда не возникало проблем, но незадолго до прихода в Сугаррамурди все изменилось. Несколькими днями раньше Эдерра оступилась и вывихнула лодыжку. Ее изящная белая ступня постепенно превратилась в подобие зеленоватого башмака. Вскоре нога приобрела синеватый оттенок, а потом и вовсе почернела. Май шаг за шагом следовала указаниям Эдерры, чтобы вправить вывихнутую ногу. Она приготовила смесь из вина, масла и соли — все это в равных долях, поставила ее на огонь, затем намочила в полученном растворе белую холстину и плотно обмотала ею пострадавший сустав, хорошенько закрепив повязку. Она осторожно подсадила Эдерру на спину Бельтрана, и они решили остановиться в первом же селении, которое встретится им по дороге.

Окрестности Сугаррамурди поражали обилием зелени. Под чудодейственными лучами весеннего солнца зимний пейзаж преобразился: тающие снега ручьями побежали к реке, ее воды напоили цветы, их яркий наряд привлек насекомых, а те, в свою очередь, занялись опылением цветов. Благодаря этому завяжутся яблоки, из них крестьянин изготовит сидр, который согреет его кровь, когда землю снова покроет снег будущей зимой.

В те дни, когда Эдерра выздоравливала после своего падения, Май впервые обратила внимание на недоверчивое отношение к ним местных жителей. В Сугаррамурди стало неспокойно. Ведьмы уже несколько недель непрестанно досаждали добрым людям и из чистой вредности портили им жизнь.

Инквизитор Валье, которого многие почитали за настоящего святого, побывал в этих местах год назад и во всеуслышание объявил об их бесчинствах, зачитав с амвона эдикт о вере, который одновременно оглашался во всех церквах Бастанской долины. Стало известно, что в ночь накануне Иванова дня колдуны под бой барабанов ворвались в церковь Сугаррамурди, распевая возмутительные песни. В святом храме они непристойно плясали, ведьмы похотливо задирали юбки и опрокидывали кресты, пиная их с громким хохотом, а дьявол преспокойно поджидал их снаружи, распугивая ночных бабочек своим вонючим хвостом.

Поэтому люди начали опасаться чужаков и шушукались, когда те проходили мимо. Май была напугана этими проявлениями неприязни и взяла с Эдерры слово, что они уйдут, как только та будет в состоянии ступить больной ногой на землю. Тем не менее им удалось вылечить пару флегмон, они удачно продали средство от болей при месячных, а также кипяченое молоко с луком, которое следует пить перед сном горячим для лечения простуды.

Однако возникли непредвиденные обстоятельства. Один из местных жителей умирал от рожистого воспаления, и к Эдерре обратились за помощью. Она, считая своим долгом помочь ближнему, поселилась вместе с Май и Бельтраном в имении заболевшего. Чтобы его вылечить, ей понадобились: веточка лавра благородного, розмарин, укроп, мальва, полынь, ветка орехового дерева, маргаритки, пижма, алтей лекарственный, крокосмия или тритония, роза, ирисы, лилии.

Из всего перечисленного она должна была приготовить отвар в глиняном горшке, который после закипания вместе со всем содержимым следовало поставить вверх дном в кастрюлю. Затем на основание горшка положить крестом ножницы и гребень, а поверх них — иголку с ниткой. Затем усадить над всем этим больного и накрыть его одеялом, чтобы он дышал паром до тех пор, пока вода не перельется внутрь кастрюли через край горшка. Операцию эту нужно было повторять девять дней подряд перед отходом ко сну. Однако из всех составляющих зелья Эдерры имелись только лавр и маргаритки.

— Ты должна собрать недостающие травы, — ласково, но твердо сказала она Май. — Я это сделать не в состоянии, а пока мы будем дожидаться, когда лодыжка пройдет, этот человек как пить дать умрет, ты ведь не хочешь, чтобы это случилось, правда? — Она не сводила с Май нежного взгляда, который заставил бы благодарно улыбнуться самое бесчувственное существо. — Тебе понадобятся на это каких-нибудь три дня. Ты же прекрасно знаешь, где найти все, что нам нужно. Не будь эгоисткой. Ты уже взрослая. Пойдешь с Бельтраном, а он не позволит, чтобы с тобой что-то стряслось. Обо мне позаботятся эти люди. Ступай себе спокойно.

Хотя Май не умела предвидеть будущее, на этот раз она точно знала, что им нельзя разлучаться. Она испугалась и сказала об этом Эдерре, когда та ее напутствовала. Знахарка говорила с воспитанницей снисходительным тоном, будто с ребенком, которому приснился страшный сон. И ей пришлось подталкивать Май в спину, чтобы сдвинуть ее с места.

— Я знаю, что нам нельзя расставаться, — упиралась та с обиженным видом.

И на протяжении всего пути не переставала повторять это вслух, пока, выполняя поручение Эдерры, искала злополучные лекарственные травы. И продолжала бормотать на обратном пути. Она так спешила, что почти не спала, собирая эти самые травы на склонах горы, и благодаря этому выиграла время. Отсутствовала она каких-то два дня, но когда вернулась, Эдерры уже не было.

Какие только несчастья не рисовала Май в своем воображении, начиная с самого детства, однако она и представить себе не могла, что судьба когда-нибудь разведет их с Эдеррой. Случалось, ее одолевали страшные мысли, она никогда не произносила их вслух, боясь навлечь несчастье. Да и вряд ли она смогла бы их выразить словами. Эти неясные ощущения, выраставшие из глубин души, казалось, поселились там намного раньше ее появления на свет, чуть ли не до Сотворения мира. Больше всего на свете ее пугал вопрос собственного происхождении, от этого ее сразу бросало в дрожь. И еще одно: откуда в ней столько доверчивости и хрупкости малой птахи и каким образом ей удалось сразу после рождения вырваться из лап смерти?

Даже волки, которые непременно должны были поживиться оставленным в лесу грудным младенцем, пренебрегли столь ничтожным существом. С годами ее положение не улучшилось. Она подрастала, однако с каждым годом ее убожество становилось все более заметным на фоне замечательной красоты Эдерры, которая полностью затмевала Май. По правде говоря, она затмевала всех.

Они путешествовали из селения в селение, пересекая пастбища, долины и горы, пересекая границы королевств там, где некому было допытываться, откуда они родом и куда направляются. Эдерра казалась незнакомым людям лесной феей, явившейся к ним из сказки. Все силы природы словно сговорились между собой, чтобы украсить ее всеми возможными совершенствами. Даже ветер старался взбить ее медные волосы и придать им вид низвергающегося водопада красноватой пены, а она, казалось, этого и не замечала. И при каждом движении тела Прекраснейшей ветер только того и ждал, чтобы подхватить ее аромат лесных трав и разнести его на пять шагов окрест.

Казалось, ослепительное солнце насквозь пронизывает своими лучами ее нежную, как у младенца, перламутрово-прозрачную кожу, сквозь которую можно было легко различить тонкую сетку голубоватых жилок. А когда начинался дождь, его капли, стекая по выпуклостям ее великолепного тела, казалось, совершают географические открытия еще неизвестных долин, рек и озер. Губы у нее были тонкие, ярко-красные, и как же дивно обрамляли они жемчужные зубы, которые, стоило только ее смеху зазвенеть колокольчиком, тут же представали во всем своем совершенстве. Не хватало только пары прозрачных крыльев, тогда она уж точно стала бы феей. И только присутствие осла тоскливо-серой масти и тощей девчонки с огромными черными глазами и заостренными ушами низводило ее до уровня земных существ.

Бессмысленно было даже пытаться соперничать с подобной красотой; поэтому Май не удивляло, что ее саму никто не замечает. Она всегда стремилась жить вот так неосязаемо, неощутимо, еле заметно, невесомо… Это вовсе не казалось ей недостатком, она всегда считала, что умение оставаться незамеченной имеет свои преимущества. Вот уже несколько лет она передвигалась как тень, тайком пробираясь в чужие огороды, невольно подслушивая тайны, иногда непристойные разговоры, вовсе не желая это делать, просто никто никогда не замечал ее присутствия.

Эта незаметность была ей только на руку. Май видела в этом объяснение того, почему Господь до сих пор не обратил внимания на то, что она все еще жива. Она, дочь дьявола, как о том свидетельствовали знаки, предшествующие ее рождению, зачатая им с какой-то земной женщиной, все еще была жива! Силы добра и зла на равных вели бой, из которого она вышла победительницей, избежав смерти благодаря Эдерре.

Наверняка Господь внес их обеих как ослушников в список находящихся в розыске особо опасных беглецов. Нечего и сомневаться, что однажды он их обнаружит. А пока Май не переставала спрашивать себя, какая судьба ожидает ее сейчас, если она уже не значится в книге судеб. Она толком не знала, существует ли предназначение, которое руководит людьми, не давая им возможности поторговаться при случае, или же, наоборот, судьба смертных изменяется при каждом их движении. Или, может, эти изменения являются частью плана Божественного Провидения? Да и Господь ли это определяет?

Однако среди горьких, беспросветных мыслей, которые крутились у нее в голове, изводя до тех пор, пока она не проваливалась в сон, не было ни одной, предполагавшей разлуку с Эдеррой. Она была уверена, что им предстоит до конца жизни делить пополам и радость, и беду, поскольку они дали клятву никогда не расставаться и умереть в один и тот же день. Май даже думать не хотелось о том, что она может пережить Эдерру, для нее она была на этом свете всем.

Это было больше, чем поклонение, это была полная зависимость. Зависимость от глаз Эдерры, которые решали, на что смотреть, от ее жестов, которым следовало подражать, от ее мудрости, имевшей ответ на любые вопросы, от тепла ее тела в холодную глухую ночь, от ее ласковых слов, а равно и от горьких. Это была зависимость от ее смелости в принятии решений, от пищи, которую та подавала, и даже зависимость от ее дыхания. Это было полнейшее подчинение: она всецело зависела от Эдерры. Поэтому ее исчезновение и привело Май в состояние оцепенения, ужаса. Она невидящим взглядом уставилась в пространство, уповая, что тягостный кошмар вскоре рассеется.

Крестьянке, которая объяснила ей, что инквизиторы заподозрили Эдерру в занятиях колдовством и увели в неизвестном направлении, пришлось повторить свои слова три раза, пока Май не осознала наконец всю безысходность своего одиночества. Когда же это случилось, она начала шататься как пьяная, безуспешно пытаясь вдохнуть в легкие воздух, поскольку он перестал проходить через горло. И тогда она встала на четвереньки и выгнула особым образом спину, потому что только в такой позе можно обеспечить доступ воздуха в легкие. Женщина, видя ее в таком состоянии, сжалилась над ней и позволила войти в дом. Она только что подоила корову, вынула пару камней из очага, разом сдунула с них золу и опустила в ведро с молоком. На поверхности ведра возник вихрь пузырей, это означало, что его уже можно пить. Затем она усадила Май на стул и протянула ей стакан в надежде, что после молока щеки у девочки опять порозовеют. А та застыла истуканом, молча сжимая теплый стакан в руке.

— Взяли девять человек, от Урдакса до Сугаррамурди. Наняли Себастьяна де Одия, по прозвищу Голыш, чтобы он отвез их на своей телеге, — объяснила женщина, глядя ее по щеке. — Почему бы тебе его не подождать? Возможно, он сможет тебе рассказать, куда их отвезли.

Май бездумным взглядом уставилась на пенку, которая начала образовываться на поверхности молока.

— Мы поклялись друг другу никогда не расставаться, — подавленно сказала она. — Нам нельзя было разлучаться ни на минуту.

Себастьян вернулся в Сугаррамурди спустя две недели. Местные жители прозвали его Голышом после того злосчастного вечера, когда он страшно оконфузился. С тех пор миновало уже пять лет, однако соседи обычно бывают на удивление памятливы и обычно не забывают о промахах своих ближних. Приятно все-таки убедиться в том, что в любом доме непременно сыщется черная овца, которой можно стыдиться.

Дело было в пасхальное воскресенье. Себастьян, к огорчению жены и приходского священника, не обращал внимания на праздники и весь предыдущий день и всю ночь напролет пьянствовал в таверне. Он так и не добрался до дома. Напился вдрызг и упал посреди поля ничком. Это обстоятельство и спасло ему жизнь, потому что в противном случае он захлебнулся бы собственной рвотой. На следующее утро Себастьяна разбудили лучи полуденного солнца, нещадно палившие в его лысую голову. Он поднялся — этакий был великанище — и, спотыкаясь, заплетающимся шагом побрел к деревне, даже не заметив, что ночью кто-то утащил у него котомку, альпаргаты[5] и всю, какая была, одежду.

Он предстал перед образом Богоматери нагишом, распевая самую что ни на есть языческую песню, за которой последовал поток обычных для него запутанных предложений, которые никому не удавалось понять с первого раза. Через несколько дней его жена обошла всех соседей с сообщением, что не кто иной, как сам дьявол, опоил Себастьяна с целью похитить его одежду. Несмотря на таинственный характер происшествия, насмешкам не было конца, и все стали звать Себастьяна Голышом, к вящему огорчению его жены, смекнувшей, что прозвище рано или поздно перейдет к бедным детям, которые не должны отвечать за выходку отца.

Май решила терпеливо дождаться возвращения Себастьяна, с тем чтобы расспросить его, куда именно он доставил Эдерру. Чтобы не возбуждать подозрений, она незаметно пробралась в одну из пещер Сугаррамурди. С незапамятных времен эти пещеры почитались как пристанище богини Мари. Всем посвященным было хорошо известно, что Мари, мать Солнца и Луны, предпочитает селиться поближе к чреву Земли и что нет для этого лучше места, чем пещеры, отверстия, созданные в ней самой природой.

Многие жители Сугаррамурди не раз видели прекрасную богиню в чудесных одеждах едущей верхом на баране или расчесывающей золотым гребнем свои длинные белокурые волосы у входа в пещеру. И если кто-то вдруг оказывался в тяжелом положении и хотел попросить у нее помощи или совета, ему нужно было только отправиться туда с чистым сердцем и следовать простым правилам, а именно: обращаться к ней на ты, не садиться в ее присутствии, а после выйти из пещеры пятясь, не поворачиваясь к ней спиной.

Ее предсказания всегда правдивы и полезны, а если в полнолуние совершить перед ее жилищем ритуальный танец, то она может предохранить посевы от града в текущем году. Ее присутствие всегда благоприятно, поэтому жители Сугаррамурди никогда не боялись пещер. Однако в последнее время инквизиторы дали ясно понять, что нехристианские боги являлись врагами Христа. Те, кто им поклонялся, вступали в прямой конфликт с Господом, так как все эти божества являются не чем иным, как самим Сатаной, сменившим обличье, чтобы обмануть смертных с помощью той же хитрости, что и в первые дни творения, когда это случилось с бедной Евой.

Любой дар или хвала, вознесенная богине Мари или любому из ее лесных божеств, расценивались теперь как занятие колдовством. Чтобы проконтролировать положение, инквизитор Валье год назад лично проинспектировал здешние места. Его энергичные расследования, пульсирующая жилка на лбу и глаза, налитые кровью, убедили местных жителей в том, что, посещая пещеры, они навлекут на себя несчастье.

Поэтому сейчас это место было самым безлюдным в округе, и Май воспользовалась всеобщим страхом, чтобы расположиться в верхней части грота, как раз там, где в стене был небольшой пролом в форме окна, служивший по утверждению инквизиторов амвоном, с которого дьявол обращался к ведьмам во время шабаша. Хотя Май по характеру была не из храброго десятка, она не боялась встретиться с духами или бесами, она знала, как с ними справиться. Ее больше пугали неистовость местных жителей, которые, по слухам, начали сталкивать в пропасть любого подозреваемого в колдовстве.

— Бросай всех подряд, и пусть Господь сам определит, кто из них праведник! — кричали они.

Днем Май спала в убежище среди скал, а ночью выходила, чтобы добыть пищи, набрать воды в речушке, бежавшей меж пещер, и заодно отправить Бельтрана на выпас. Поскольку образ жизни ее изменился, у Май появилась возможность шаг за шагом припомнить последние моменты их с Эдеррой совместной жизни, хотя это и не могло повернуть время вспять или помочь ей привыкнуть к новому положению дел, в реальность которого ей просто не хотелось верить.

В ночь накануне встречи с Голышом Май приснился один из тех беспокойных снов, которые поселяются в душе под видом яви. Ей приснилось, что Эдерры нет, что ее никогда и не существовало, что предыдущая жизнь была плодом ее фантазии, а на самом деле она одна как перст бродит себе по дорогам и в этой жизни никому до нее нет дела. Разве только человеку, превратившемуся в осла, который, если принять во внимание его состояние, вполне разумен, хотя иногда по вине своей ослиной половинки становится до ужаса упрямым. Она проснулась еще до рассвета, в поту и душевной тоске, и бросилась искать в переметных сумах Бельтрана все, что могло бы подтвердить существование Эдерры.

Себастьян де Одия по прозвищу Голыш тронулся обратно в Сугаррамурди, прихватив с собой свою досаду. Под мерный стук копыт пары лошадей он пытался разобраться в своих ощущениях. Его изводило нелепое чувство вины, которое навалилось на него в тот самый момент, когда он передал задержанных слугам инквизиции. Как вдруг неожиданно возникшее посреди дороги препятствие заставило его вернуться к действительности.

— Помогите мне, сеньор, — крикнула девушка, вставшая на пути его колымаги. — Нужна ваша помощь!

Себастьян с силой натянул вожжи, не сразу разобравшись, кто посмел преградить ему путь. Однако быстро понял, что стоявшее перед ним существо всего лишь диковатой наружности девчушка не более трех локтей ростом, и успокоился, осознав, что эту хилую особу с голосом писклявой птахи можно легко сбить с ног одним ударом кулака.

— Ради бога, сеньора! — воскликнул Голыш. — Вам повезло, что жизнь вывела меня на путь сговорчивости и благородства, потому как доведись вам повстречаться мне в ту пору, когда нервы и кулаки у меня никуда не годились, я бы вас уложил на землю одним ударом дубинки.

Май обернулась назад и посмотрела по сторонам, недоумевая, с кем это разговаривает возница, поскольку до сих пор по отношению к ней никто не использовал ни слова «сеньора», ни какое-либо иное обращение такого рода.

— Вы Себастьян де Одия, известный как Голыш?

Мужчина нахмурился, ему не нравилось, когда его так называли. А Май и не ждала ответа, она была уверена, что это он, и поэтому продолжила:

— Мне сказали, что ваша милость взялись отвезти обвиняемых в колдовстве. — Май старалась говорить спокойно, но тревога ее возрастала. — Мне нужно знать куда! Эдерра была с вами? Скажите мне, пожалуйста! Где она? Где она? Где она? — И девушка, впав в неистовство и покраснев от возбуждения, начала топать ногой, совершенно забыв о правилах хорошего тона.

— Так, что мы видим? — спросил себя Голыш, который в свете последних событий уже перестал чему бы то ни было удивляться. — Ваша милость наваждение или живой человек?

— Живой человек, конечно, — проговорила девушка, несколько обеспокоенная тем, что это кому-то могло показаться недостаточно очевидным. — Меня зовут Май де Лабастиде д’Арманьяк. Мне сказали, что извозчик Себастьян де Одия — единственный, кто может подсказать мне, где находится моя няня. Ведь ваша милость и есть Голыш, правда? Правда? Где Эдерра?

— Да, я Себастьян де Одия, и мне, конечно, известно, где сейчас Прекрасная. Я забрал ее в Сугаррамурди, а с нею еще пять человек. До этого мы побывали в Урдаксе. Там задержали четверых. — Он вздохнул, возвел глаза к небу, поскреб в затылке и пояснил: — Что до меня, сеньора, то этот вопрос о дьявольских сборищах уж очень меня смущает. Наше семейство никогда не имело ничего общего с еретическими заблуждениями, которые нарушают покой селений и покой в доме. Так что, когда ко мне пришли слуги инквизиции и предложили работу — перевезти колдунов в моей повозке, я наотрез отказался, поскольку на кой черт мне лезть не в свое дело. Вот что я им сказал. Или вы так не думаете, сеньора? — спросил он, однако не дал Май времени сподобиться на ответ и пустился в объяснения: — Известно, что ведьмы обладают сверхъестественными способностями и что для этого они используют близкие отношения с Левиафаном. Об этом мне много всякого порассказали, да я и сам о многом догадывался. — Он сделал лицо человека осведомленного. — Например, что они умеют летать. Или могут превратить тебя в курицу, или в букашку, или в чучело, если им вздумается. Они могут заколдовать мою телегу. — Он сделал паузу, но прежде, чем Май успела вставить слово, продолжил: — Или навести порчу на скотину. Или навредить мальцам, или учинить пакость моей благоверной. Ну, она-то, положим, сумела бы отвертеться, потому как норов у нее упрямый, и не знаю, справились бы они с ней. На самом деле это моя супружница, повелительница моего сердца и всего остального тулова, накажи меня Бог, если скажу, что это не так, первая же и завопила, что и речи не может быть о том, чтобы перевозить по дорогам Господа или дьявола, говорю это на всякий случай, этих прислужников Сатаны! Потому что из-за этого нам придется мучиться в чистилище. Однако, когда сеньоры инквизиторы посулили нам хорошие деньги, она мне сказала… — Тут Голыш изменил голос на женский, подражая жене: — Ведьмы не представляют опасности, если инквизиторы будут поблизости, а коли случится так, что, желая отыграться, они превратят тебя в букашку, я найду того, кто вернет тебе человеческое обличье за деньги, которые заплатит нам инквизиция. А заодно смогу починить крышу, которая рассыпается на части, потому как ты пальцем о палец не хочешь ударить ради домашнего благополучия.

— Не так-то просто вернуть человеческое обличье заколдованному, даже не думайте, — ввернула Май, с сожалением глядя на Бельтрана, однако Голыш продолжал свой рассказ:

— Дело в том, что колдуны, которых я перевозил, меня не заколдовали, и кто-то мог бы воскликнуть: «Вот, мол, и радуйся!» И были бы правы, но нет, это-то, пожалуй, хуже всего. Потому что они ничего не сделали, понимаете, сеньора? Совсем ничего, ничегошеньки… — И он все повторял «ничего-ничегошеньки», закрыв глаза и разводя руками.

— Понимаю. — Май начала опасаться, что великан не в своем уме, и отступила на пару шагов.

— На самом деле они вели себя как обычные люди. Ели, пили, справляли нужду как обычно, ну, вы меня понимаете? Как всякий тутошний житель, и я видел, как они плакали, слышите. Плакали от страха перед тем, что с ними будет. И никто не удрал от меня по воздуху, не обернулся котом, чтобы улизнуть под покровом ночи, и дьявол не пришел к ним на выручку как своим подданным. Я видел, они молились. И не думайте, что дьяволу, самому Господу всемогущему, от которого, как все твердили в один голос, они отреклись. — Он опустил глаза и чуть слышно проговорил: — Не знаю, что и думать.

В тот момент девушке стало его ужасно жалко. Она вдруг ощутила, как он страдает, словно от него исходил запах угрызений совести.

— Мне попала соринка под веко, не подумайте, что это слезы, — пояснил Голыш, вытирая глаза. — А тут еще под конец некоторые вручили мне кое-какие личные вещи, чтобы я передал их родственникам. — Он слез с козел и принялся искать что-то в задней части повозки. Нашел деревянную шкатулку с металлическими уголками, открыл ее и начал извлекать оттуда разные предметы, сопровождая появление каждого своим комментарием: — Вот это библии Марии де Арбуру и Марии Бастан, двух свойственниц из деревни. Они хотели послать их своим сыновьям, двум священникам, которых тоже арестовали. Хотя мне не известно, где они. — Он вытащил прядку золотистых волос, перевязанных зеленой ленточкой. — А это вот Эстевания де Петрисансена передает своему мужу. — Голыш помолчал с выражением озабоченности на лице и добавил: — Однако, по правде говоря, в голове не укладывается, как это я смогу показаться на глаза этому человеку. — Он захлопнул деревянную шкатулку с вещами арестованных и пристально посмотрел на Май. — Знаете, что? На самом деле у меня нет сил с кем-то встречаться и передавать эти вещи. Стоит только жене об этом проведать, она прибьет меня за то, что я навлек на дом беду. Я хотел было выкинуть все по дороге — и дело с концом, но у меня духу не хватает.

— Куда вы отвезли задержанных? Где Эдерра? — Май задала ему вопрос самым ласковым тоном, на который была способна, потому что почувствовала, что не стоит сейчас ранить душу этого бедного человека.

— Я передал их в Логроньо. В инквизиторскую резиденцию Логроньо.

— А когда вы последний раз ее видели, — Май замялась, — с Эдеррой было все в порядке?

— Ну, малость прихрамывала, и лодыжка у нее была замотана, но всех подбадривала, даже меня, — ответил Голыш с улыбкой и сказал сам себе: — Самая красивая женщина на свете. — Он благожелательно посмотрел на девушку: — Чтобы вас успокоить, скажу, что Прекрасная ни на минуту не оставалась одна. Она подружилась с одной из арестованных, с вдовой из Урдакса по имени Мария де Эчалеку. Правда… — Тут он секунду помедлил, решая, стоит рассказывать или нет, однако внутренняя потребность заставила его сделать это в полный голос: — Случилось нечто странное, когда мы поехали за вдовой. Не успели мы посадить Марию де Эчалеку на телегу, ее соседка из дома рядом бросилась к ней, и они довольно долго стояли обнявшись. Когда мы хотели их разнять, они упирались, противились. Соседка просила у нее прощения, а эта ей отвечала, что ничего страшного, что она ее понимает. Мы посадили ее в повозку, и она долго не переставала плакать. Думаю, что поэтому Эдерра над ней и сжалилась и всю дорогу с ней не разлучалась. — Он опустил глаза и неуверенно произнес: — Не знаю, правильно ли я поступаю.

— А для меня Эдерра ничего вам не оставляла?

— Нет, сожалею, — проговорил Голыш.

— Я займусь этим и выполню все поручения, — сказала Май. — Ваша совесть будет чиста.

С решимостью, которая удивила ее саму, Май протянула руки и застыла в ожидании, когда извозчик вручит ей шкатулку с металлическими уголками. Себастьян де Одия глянул на девушку с высоты своего роста. При внимательном рассмотрении она уже не казалась такой нелепой. Он секунду помялся, но потом взял шкатулку и передал Май. Затем взобрался на козлы, уселся поудобнее и взял в руки вожжи. Оба помолчали, потому что добавить к сказанному было нечего. Наконец Голыш заговорщицки подмигнул ей и сказал на прощание:

— Желаю удачи, сеньора. Она вам понадобится. — Затем стегнул лошадей и тронулся с места.

Май провожала его взглядом, пока тот не скрылся за горизонтом.

Вспоминая встречу с Себастьяном де Одия, Май в то утро совершила ритуал купания Бельтрана. Она смотрела на него с сожалением. Воды реки тоже не смогли его расколдовать. Она начала надевать на него сбрую и, взваливая ему на спину переметные сумы, ощутила под рукой угол шкатулки с вещами осужденных. Вспомнила, что как только та оказалась у нее в руках, она поняла, что это путеводная нить, на другом конце которой находится Эдерра. В деревянной шкатулке с металлическими уголками было спрятано то, из-за чего стоило бороться, по-настоящему верить в жизнь, в то, что она вовсе не пустой сон и что кто-то ее любит и она не одинокая девочка, которая как неприкаянная скитается по свету в компании заколдованного осла.

Она взяла шкатулку в руки, погладила крышку и глубоко вздохнула при мысли о том, что эти вещи, вернее, общение с их законными владельцами, приблизят ее к Эдерре. Неважно, сколько времени уйдет у нее на поиски этих людей, потому что, пока она будет этим заниматься, разговаривать с ними и все они и каждый в отдельности в подробностях расскажут о том времени, что они провели с Эдеррой, она сможет лелеять надежду увидеть ее снова. Если бы не обязательство передать вещи и необходимость найти Эдерру, она бы не знала, что и делать с собственной жизнью. Май решила, что самое худшее — это бояться самого страха, страдать из страха перед страданием и чувствовать себя до того свободным, что ни в ком не испытывать нужды.

IV

О том, как воспрепятствовать ведьмам в удушении новорожденных и в проникновении в свой дом

Здание инквизиционного трибунала Логроньо располагалось на площади Святого Якова. Это было массивное прямоугольное здание из каменных блоков цвета сливочного масла; прямые линии терялись в проемах дверей и окон, чтобы причудливым образом закручиваться, распускаться и завиваться в их обрамлении, внося в угрюмый облик здания элемент движения. В довершение строители украсили фасад дома фигурами христианских святых, апостолов, ангелов и архангелов, включая святого Михаила, предводителя небесного воинства, грозно сжимающего в руке меч. В совокупности они были частью резного орнамента и были призваны бичевать зло, представленное во всех его отвратительных ипостасях. Короче, все эти скульптуры, вместе взятые, как бы разыгрывали театральное действо, и неграмотному человеку достаточно было посмотреть на стены, чтобы представить себе события священной истории.

Заглянув с улицы через огромную арку входа, можно было разглядеть галерею внутреннего двора и колонны, обвитые вездесущим плющом. Его зеленые спирали невольно вызывали в памяти историю Евы, змея-искусителя и первые дни творения, румяные яблоки на древе познания, зов плоти и слабость женщины, по милости которой человеческий род попал в такую переделку, что до сих пор отдуваться приходится. Наверное, чтобы противодействовать подобным нездоровым мыслям (иначе хоть плющ стриги), по углам двора были посажены четыре суровых кипариса, поскольку хорошо известно, что кипарис, как и плакучая ива, суть два дерева, способные вызывать меланхолию, охранять покой мертвых и даровать спокойствие мятежным душам.

За несколько дней до этого в расположение трибунала был доставлен огромный каменный фонтан, подарок Ватикана, над установкой которого в центре двора с переменным успехом трудилась горстка рабочих. В сопроводительной записке, написанной собственноручно Его Святейшеством, говорилось, что звучные струи кристальной воды фонтана внесут оживление в тишину инквизиторских покоев, а заодно и освежат атмосферу в душные летние вечера. Однако, несмотря на все усилия рабочих, из открытых ртов застывших в изумлении каменных рыб вместо воды вырывалась время от времени струя жидкой грязи шоколадного цвета, которая то с шумом накрывала тучи мошек, то пугала ласточек, то заляпывала стены вокруг.

Незадолго до неожиданного появления Родриго Кальдерона инквизиторы Валье и Бесерра обсудили с рабочими безобразное поведение фонтана. Фаворита всесильного королевского министра никто не ждал. Он прибыл в гордом одиночестве, и цокот копыт его скакуна гулким эхом отразился от стен внутреннего двора трибунала. Родриго ловко спешился, перебросив через шею еще двигавшегося животного правую ногу и проделав соскок на манер ярмарочного акробата, демонстрируя тем самым прекрасную физическую форму. Он хорошо знал внутреннее устройство здания, поэтому вошел без церемоний, проворно стягивая с рук черные кожаные перчатки, и широким шагом направился к залу судебных заседаний, расположенному справа от фонтана. Но тут из чрева каменных рыб донесся звук, похожий на урчание в желудке, и новая струя грязи, вырвавшись на волю, окатила блистательного Родриго с головы до ног.

Инквизиторов Валье и Бесерра чуть было не хватил удар, когда им сообщили о происшествии.

— О боже! Вам следовало уведомить нас о своем визите, — приговаривали они, стирая грязь с его лица, на котором застыло выражение крайнего неудовольствия и досады.

Злые языки утверждали, что Кальдерон был человеком скромного происхождения, и это выводило его из себя. Когда-то он служил пажом в Вальядолиде у отца герцога де Лерма, благодаря чему занял настолько прочное положение в этом семействе, что и сам фаворит проникся к нему уважением, устроив его секретарем при королевском дворе. Он неуклонно поднимался по служебной лестнице до тех пор, пока не был назначен ответственным за прием прошений и писем, адресованных королю и его фавориту.

На этой должности он прославился тем, что выступал заступником и ходатаем в делах людей, которые щедро благодарили его за услуги, и это явилось источником, помимо прочего, его быстро растущего состояния. Герцог де Лерма нередко прибегал к хитрости, поручая Кальдерону прием посетителей в тех случаях, когда их просьбы следовало отклонить; таким образом, просители переносили свою ненависть на человека, который отказывал им в просьбе, а не на монарха или на герцога. Немало людей уже прониклись к Родриго Кальдерону враждебностью, а среди придворных за ним очень быстро закрепилась репутация выскочки, человека гордого и неприятного в общении.

Он женился по расчету и благодаря этому стал маркизом де Сьетеиглесиас. Даже Кеведо публично высмеял Кальдерона и его желание выбиться в вельможи, во всеуслышание заявив о том, что секретарь герцога де Лерма лжет в части своего происхождения. А дело в том, что Родриго Кальдерон утверждал, будто обнаружил во Фландрии некие документы, которые якобы неопровержимо доказывали, не оставляя места сомнению, что он-де появился на свет в результате плотского увлечения дона Фернандо Альвареса-де-Толедо, старого герцога де Альба. Таким образом, Кальдерон предпочел опорочить собственную мать, нежели считать себя законным сыном простого капитана, воевавшего во Фландрии.

Инквизиторы Валье и Бесерра потратили немало времени на то, чтобы очистить Родриго Кальдерона от грязи и рассеять его — вполне обоснованное — недовольство. Покончив с этим, они тут же взяли его под руки и увели подальше от фонтана, продолжавшего угрожающе урчать. Они направились в предназначенный для самых важных мероприятий зал судебных заседаний — огромный, оформленный в кастильском стиле, с резными деревянными панелями и выложенным красной плиткой полом. А там, усадив гостя за стол, предложили ему бокал местного вина в надежде привести его в доброе расположение духа.

— Я приехал без предупреждения, поскольку меня привело сюда чрезвычайно важное и срочное дело, — объяснил Кальдерон с жестоким выражением лица. — Ведьмы! — выпалил он, неожиданно поднявшись со скамьи и звучно ударив кулаком по столу, отчего бокалы зазвенели, а оба инквизитора встрепенулись. — Знаю, что вы прилагаете все силы, чтобы покончить с этой напастью в нашей стране, но, похоже, система мер оказалась не очень действенной. — Кальдерон, громко стуча каблуками и заложив руки за спину, двинулся по залу, пересекая его по диагонали. Судя по возбужденному виду, нервы у него были на взводе. — Должен поставить вас в известность о том, что последствия этих неблагоприятных событий уже поставили на грань возмущения большую часть королевства и чрезвычайно беспокоят и герцога, и его величество, которые всю свою жизнь посвятили благородному делу укрепления католической веры на нашем полуострове.

— Разумеется, мы это понимаем, — с озабоченным видом откликнулся Бесерра. — Полагаю, что при дворе уже известно о неприятном происшествии, однако в данный момент наш коллега Саласар занимается его расследованием, и мы можем заверить вас, что…

— Происшествии? — Кальдерон резко остановился, с изяществом танцора повернулся на носках и вопрошающе посмотрел в глаза Бесерра. — О каком происшествии вы здесь толкуете?

— Разве вы не из-за этого приехали? — Инквизитор Валье, казалось, был удивлен: плохие новости обычно распространяются очень быстро. — Одна особа, которая в прошлом году помогла нам отловить нескольких ведьм в здешних местах, утонула в реке в Сантэстебане при странных обстоятельствах. Похоже, Сатана ей отомстил.

— Смерть, — задумчиво произнес Кальдерон. — Нет, на самом деле мне об этом не было известно. Я приехал, чтобы поговорить с вашими преподобиями о мягкотелости, которую выказывает инквизитор Саласар в ходе нынешнего Визита. Он кажется мне недостаточно, как бы это выразиться, твердым. Вы должны учитывать, что как раз сейчас Господь, наш покровитель, избрал Филиппа III и его министра, герцога де Лерма, самыми верными своими защитниками веры. Мы надеемся вскоре увидеть времена, когда мориски вынуждены будут навсегда покинуть пределы Испании, но пока этому процессу еще конца не видно.

— Нам об этом известно, сеньор, — поторопился сказать Бесерра. — Мы читали хроники, в которых говорится об историческом поручении, полученном монархом от Бога. В них подвиг государя сравнивается с деяниями великих библейских освободителей, таких как Моисей, Иисус Навин, Саул, Давид и Соломон.

— Действительно, как и они, король наш повелитель, а стало быть, и все мы, его слуги, обязаны не только способствовать избавлению королевства от исконных врагов, но и ограждать его подданных от всякого контакта с мерзостями языческими, — согласился Кальдерон и торжественным тоном добавил: — Указания Господа в данном вопросе весьма конкретны. — Кальдерон на секунду умолк и затем продолжил: — Однако дело в том, что с севера страны начали поступать крайне тревожные известия. Именно туда враги веры нашей и приспешники дьявола толпами повалили из Франции, спасаясь от натиска одного непреклонного инквизитора из Бордо, некоего Пьера де Ланкре, который уже предал очистительному огню более трех тысяч человек.

По словам Родриго, два года назад сеньор Пьер де Ланкре основательно перетряхнул всю страну Лапурди. Этот неистовый и экзальтированный человек, вероятно вследствие какой-то странной травмы, отрицает свои наваррские корни: он испытывает отвращение ко всему, что отдает кастильским духом. Он стал монахом-доминиканцем в Турине и за короткое время, благодаря своим контактам, получил должность советника парламента в Бордо. И вскоре начал выказывать повышенный интерес ко всему, что связано с ведьмами. Пожелал познакомиться с их привычками, их трюками, захотел побольше узнать об их ночных полетах и непристойных танцах. С увлечением шаг за шагом проанализировал весь их магический ритуал, во время которого женщина способна совокупляться с вонючей мужской особью козьего рода, целуя ее под хвостом. Искреннее отвращение, которое он к ним испытывал, доставляло ему неизъяснимое удовольствие, и ему хотелось знать о них как можно больше, находить все новые предлоги для презрения к ним, питая таким образом настолько болезненное раздражение, что он и сам попал в какой-то заколдованный круг. По характеру он был женоненавистником. И пребывал в твердом убеждении, что поклонники дьявола чаще встречаются среди женщин, и ему нравилось читать книги, подтверждавшие его теорию.

И вот когда король Генрих IV обратился к Ланкре с просьбой выступить посредником в длительном конфликте между семейством Уртубия и жителями Сан-Хуан-де-ла-Лус из-за прав владения мостом, у того появилась возможность осуществить на практике все, что он вычитал в «Malleus Maleficorum», учебнике, написанном двумя немецкими доминиканцами, в котором давались подробные сведения о том, как поймать ведьму и вывести ее на чистую воду.

Иски породили месть, доносы, обвинения, огорчения и сожаления. Стороны обвиняли друг друга в чем только можно. Одна из обличительниц заявила, что, дескать, соседи опоили ее магическим зельем. Пьер де Ланкре обнаружил в этом деле происки дьявола, которыми стоило заняться. Всего за четыре месяца ему удалось разоблачить три тысячи колдунов и ведьм, среди которых были мужчины, женщины, дети и священники.

Он докопался до первопричины и пришел к выводу, что во всем были виноваты католические миссии, которые испанцы осуществляли в Индии и Японии. Хотя им и удалось изгнать колдунов из здешних краев, они не смогли помешать оным укрыться в Стране Басков. По его ученому мнению, попустительство испанской инквизиции в этом вопросе привело единственно к тому, что ужасные демоны свободно расселились по северным территориям Испании, беспрепятственно в случае надобности нарушая границу с Францией.

Осуждая подобные безобразия, Ланкре провозгласил себя спасителем несчастной французской земли от баскской напасти. Воспользовавшись тем, что большая часть мужского населения была занята ловлей трески в далекой Терранове, дело было в самый разгар сезона, он без малейших сожалений предал огню шестьсот человек, в том числе сжег маленьких девочек, в которых углядел зародыш страшной угрозы. В результате все это вылилось в беспримерную бойню, которая могла бы завершиться еще хуже, если такое возможно, потому что рыбаки вернулись. Обнаружив, что этот человек сотворил с их женами, они чуть было не разорвали его на куски. Ланкре пришлось спешно бежать из Лапурди под покровом ночи, переодевшись старухой, чтобы его не опознали, потому что ему донесли о том, что жители собрались размозжить ему череп.

Ныне французский инквизитор находится в Бордо, где работает над книгой со следующим заглавием: «Трактат о баскском колдовстве. Описание непостоянства ангелов зла и демонов». С его помощью он намеревается сослужить службу будущим инквизиторам.

— Мы не можем позволить себе отстать от французов! — с надрывом вскричал покрасневший от гнева Кальдерон, из-за чего на лбу у него начала пульсировать жилка. — По сообщениям, некоторые колдуны убежали от наказания во Франции, чтобы найти прибежище в наших краях. Надо предупредить всех, в первую очередь жителей приграничных районов.

— Но это может всполошить население, — пролепетал Валье, — напугать его еще больше, чем оно напугано сейчас, это…

— Но люди и должны всполошиться! Это очень серьезно. Очень, очень серьезно, — повторил Кальдерон.

— Разумеется, очень серьезно.

Кальдерон пристально глядел в глаза Валье в течение нескольких бесконечных секунд. Его лицо начало терять багровый оттенок, и вскоре он, по всей видимости, успокоился. Он вернулся на свое место, рассеянным взглядом обвел вокруг и тут заметил бокал с вином, оставленный на столе, одним глотком осушил его и шумно выдохнул воздух.

— В этом деле вы не одиноки, — покровительственным тоном добавил Кальдерон, — я сам отправлюсь в Бордо, чтобы встретиться с упомянутым Ланкре. Судя по всему, у него имеется убедительное доказательство реального существования ведьм и демонов, в противовес дурацкой идее, которую кое-кто отстаивает, что, мол, все это проистекает из помрачения рассудка и сумасбродства. Я попрошу его предъявить мне это доказательство, а также попрошу дать мне список имен нечестивцев, удравших из Франции и засевших на границе кастильского королевства.

— Я не знал, что у нас настолько дружеские отношения с французами, чтобы мы могли себе позволить просить их о подобных одолжениях, — заметил Бесерра.

— Мы переживаем период, скажем так, затишья с соседями, — пояснил Кальдерон. — Впрочем, не будем обманываться этой безмятежностью. Как бы им хотелось освободиться от колдунов, выдавив эту нечисть в наше королевство! Однако мы им этого не позволим, не так ли? — Он искоса взглянул на инквизиторов, а те решительно закивали головами. — Христианство распространяется по всему миру, поскольку этого хочет Бог, но даже сегодня в пределах наших собственных границ существуют идолопоклонники, проявления язычества, которые постепенно следует искоренить. Наверняка этот самый Генрих IV, да хранит его Господь там, где положено ему быть, не имел бы ничего против того, чтобы религиозные волнения в граничащих с Францией провинциях отравили спокойствие нашего благочестивого королевства. Это принесло бы ему славу наиболее выдающегося католического государя Европы. — Родриго помолчал и добавил еле слышно, словно обращаясь к самому себе: — Мало ему того, что он оказался на престоле благодаря нашим землям, которые мы уступили французам после подписания Вервенского мира.

Кальдерон вздохнул, выразительно взглянув на свой пустой бокал, и Бесерра поспешил его тут же наполнить. Секретарь герцога де Лерма бережно взял его за ножку и поднял к свету, чтобы полюбоваться пурпурой жидкостью, напоминавшей по цвету драгоценный камень. Затем описал бокалом несколько кругов, поднес к носу и втянул Носом запах благородного дерева, который мог выделить среди всех прочих ароматов любого сорта вина. Он закрыл глаза и сделал глоток, впервые позволив себе насладиться вкусом напитка.

— И вот что еще, — произнес Кальдерон, не открывая глаз. — Мне хотелось бы иметь план перемещений Саласара. А также желалось бы знать даты и места, которые он намерен посетить. Я хочу знать, где он может находиться в любое время дня и ночи.

— Сию минуту, сеньор, — с поклоном произнес инквизитор Валье.

Перед тем как попрощаться, Кальдерон остановился под сводами галереи внутреннего двора, держась на почтительном расстоянии от каменных рыб фонтана, которые упорно продолжали плеваться грязью. Он посулил инквизиторам, что, если вопрос с ведьмами будет улажен удовлетворительным образом, они будут вознаграждены по-королевски. Валье и Бесерра скромно улыбнулись и передали ему план путешествия своего коллеги Алонсо де Саласара-и-Фриаса, с заверениями в том, что в случае возникновения каких-либо изменений они ему об этом сообщат.

— Зачем ему с такой точностью знать, где находится Саласар в любое время суток? — спросил Бесерра, глядя вслед удалявшемуся Кальдерону.

— Не имею представления, — ответил Валье.

Кальдерон больше двух часов гнал коня по дороге, ведущей на север, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на карту, кусок пожелтевшего пергамента, которую он хранил в свернутом виде под камзолом, пока наконец не добрался до узкой песчаной тропинки, укрывшейся в густом сосняке.

Он свернул на нее и ехал еще некоторое время, пока не убедился, что вряд ли в столь уединенном месте может появиться нежелательный свидетель или соглядатай. Это его порадовало. Начинало темнеть, и он заприметил огонек лампы, мигавший среди деревьев, который служил указанием месторасположения постоялого двора. На двери убогого домишки висел букетик чертополоха, свидетельство того, что хозяева совсем недавно были осчастливлены рождением ребенка и пытались оградить его от козней ведьм.

Согласно местному поверью, чаровницы охотно превращаются в муравьев или мух, чтобы потом забраться в рот к новорожденным и вызвать у них смертельное удушье. Единственным способом избежать несчастья было прикрепление букетика чертополоха на дверь жилища, потому что по правилу, заведенному у ведьм, прежде чем переступить порог дома, им надлежало пересчитать один за другим все фиолетовые лепестки-перышки цветка, не сбившись со счета. В ночной темноте, да еще когда надо вести счет, не поднимая шума, соргиньи, то есть ведьмы, не раз и не два ошибались и то и дело начинали сначала. Приходилось заниматься этим до наступления рассвета, то есть до того момента, когда ведьмам следовало удалиться, поскольку, не избавившись от орудий своего ремесла до восхода солнца, они рисковали превратиться в каменных истуканов. Только таким способом можно уберечь детей от напасти, потому что ведьмам не удается проникнуть ночью в дом.

Хозяин постоялого двора услышал топот копыт и вышел навстречу. Великан с широченной грудью держал лошадь под уздцы, пока Кальдерон спрыгивал с нее, и пригласил его войти в дом. Помещение было не слишком просторным и представляло собой комнату с деревянным полом и стенами и с шестью столами, на которых стояли небольшие вазочки из обожженной глины с букетиками полевых цветов. Имелись также дверь, которая вела на кухню, и окно с раздвинутыми занавесками в голубую и белую клетку, за которым была видна дорога. Живительное тепло очага, располагавшегося в центре помещения, заливало стены колеблющимися отблесками пламени.

— Садитесь, где вам нравится. Моя жена только что приготовила тушеное мясо, я принесу вам тарелку, — сказал хозяин постоялого двора, опускаясь на колени перед огнем, чтобы смешать траву с дровами очага и сунуть ее в огонь вместе со шкуркой ежа.

Это был еще один способ избежать визита ведьм. Кальдерон про себя усмехнулся: даже в этих глухих местах страх чувствует себя как дома. Он сел за один из дальних столов и не проронил ни слова, заслоняя лицо рукой, пока заглатывал жесткие куски мяса, почти не прожевывая, потому что весь день во рту у него не было ни крошки. Он быстро расправился с мясом, тщательно вытер хлебом тарелку, забыв о правилах приличия, которым следовал в течение дня, и наконец почувствовав себя свободным. Теперь можно было расслабиться и скрасить ожидание, наслаждаясь вином, а вернее, присутствующим в нем привкусом дубовой бочки.

О появлении шайки он догадался еще до того, как отворилась дверь таверны, об этом свидетельствовали раскаты смеха и громкие крики за окном. Белоглазый вошел первым, задев плечом косяк входной двери, поскольку, вечно зыркая по сторонам единственным глазом, обычно ничего не видел у себя перед носом. За ним последовали остальные.

— Вы опоздали, — поприветствовал их Кальдерон со скучающим видом, радуясь тому, что его знакомые и не подозревают о его связях с такого рода публикой.

— Простите, сеньор. — Верзила с длинными волосами и густой бородой мял шляпу в руках, не решаясь взглянуть ему в глаза. — У нас была небольшая неприятность. Ничего существенного.

— Ничего существенного, — процедил сквозь зубы Кальдерон с фальшиво-добродушной улыбкой на лице, и все четверо, двое мужчин и две женщины, переглянувшись, обрадованно заулыбались в ответ. — Ничего существенного, — повторил он уже без улыбки и грозно хмуря брови, а затем переспросил, срываясь на крик: — Ничего существенного? Погибла женщина. Это ты называешь небольшой неприятностью? Почему, позвольте узнать, вы не поставили меня в известность?

Трактирщик, обеспокоенный криками, вышел из кухни, вытирая руки о штаны. Кальдерон мрачно взглянул на него и потребовал еще один кувшин вина и четыре кружки.

— Сеньор, мы не хотели ее убивать, — залепетал бородатый, когда трактирщик скрылся за дверью. — Она испугалась и сама кинулась в воду. Мы… Я…

— Не имеет значения, — оборвал его Кальдерон. — Сейчас я не настроен выслушивать объяснения. Что, так сложно было сообщить мне? Я просто-напросто требую, чтобы меня держали в курсе всего происходящего, где вы обретаетесь, чем занимается инквизитор. Вас, слава богу, четверо. Одного дня достаточно, чтобы найти меня там, где я нахожусь. Для этого я и дал вам лошадей и повозку. Неужели так трудно это уразуметь? Или мне следовало бы поручить работу кому-то другому?

— Нет-нет, мы справимся. Что до женщины, то мы как раз собирались вам об этом рассказать…

Трактирщик снова вышел из кухни, поставил на стол кувшин с вином, кружки и бросил косой взгляд на подозрительных посетителей. Все пятеро держали паузу до тех пор, пока он не скрылся за дверью кухни.

— Мы делаем все, что можем, сеньор, — заговорила женщина постарше, стараясь держаться уверенно. — Не спускали глаз с инквизитора, как вы велели, и располагаем всеми сведениями, как вы просили.

— Ну так выкладывайте поскорей, — проворчал Кальдерон, наливая вино.

— С момента прибытия в Сантэстебан Саласар все время принимает посетителей, — вновь вмешался бородач, — и тот, кто входит к нему со скорбной миной, выходит с радостным видом. Похоже, после исповеди они чувствуют себя лучше, и нет никаких наказаний, ни печали, ни слез. Все выходят довольные, притом что у сеньора Саласара выражение лица всегда крайне неприветливое.

— Да уж… Неприветливое, это точно, — хихикнул белоглазый, глядя в свою в кружку, но никто его не поддержал.

— Что именно он делает во время признаний? Что говорит кающимся? — допытывался Кальдерон.

— Этого мы не знаем.

— Не знаете? — Кальдерон стукнул по столу кулаком. — Это у вас называется не спускать глаз с инквизитора и собрать все сведения? Позвольте поинтересоваться, почему вы этого не знаете?

— Аудиенции происходят за закрытыми дверями, входят только те, кто пришел за прощением, обещанным эдиктом, и…

— Ну, так пусть один из вас войдет под видом кающегося. — Кальдерон помолчал и спросил себя, правильно ли он поступил, наняв этих недоумков. — Вы достали бумаги?

— Мы пытались, сеньор, но место охраняется днем и ночью, трудно проникнуть туда незаметно и…

— Да вы просто шайка бездарей! Единственным стоящим поступком было убийство этой женщины, да и то по чистой случайности.

— Мы их добудем, сеньор, уверяю вас, даю вам слово, клянусь… — Бородатый при каждой фразе наклонялся все ниже.

— Надеюсь, что это так, в противном случае хозяин не заплатит вам условленную сумму. А пока даю вам только это, — он швырнул на стол четыре монеты, — большего вы не стоите, поскольку я сделал за вас всю работу. Вот тут снадобья, о которых я вам говорил. — Он протянул наемникам небольшой сверток, который они сразу стали разворачивать, в то время как Кальдерон продолжал свои объяснения: — Мазь, чтобы она подействовала, следует нанести снизу на стопы, под мышками и на внутреннюю часть бедер. Здесь, в завернутом платке, стеклянный пузырек с порошком. Как заверил меня врач, это снотворное. Достаточно, чтобы в рот попала самая малость, и человек проспит несколько часов. Я дам вам знать, когда следует пустить их в дело.

Кальдерон сделал большой глоток из кружки с вином, а затем выложил на стол карты с подробными указаниями относительно маршрута Саласара, которыми несколько часов назад его снабдили инквизиторы Валье и Бесерра.

— Вот вам план путешествия Саласара и его помощников пункт за пунктом, — сказал Кальдерон. — Поезжайте обратно в Сантэстебан. Не отставайте от Саласара ни на минуту, я хочу, чтобы вы сообщали мне о каждом его шаге, но на этот раз без досадных недоразумений. Когда хозяин узнает о том, как мало вы достигли… — Он немного помолчал, сокрушенно качая головой: — Не знаю, не знаю… В общем, встречаемся здесь через две недели, и надеюсь, у вас будет, что мне предложить.

Той ночью четверо наемников, встречавшихся с Кальдероном на постоялом дворе, долго не могли заснуть. Они встали лагерем в лесу, и старшая из женщин развернула при свете документы, которые вручил им Кальдерон. Рассмотрела их внимательно, но ничего не смогла понять. Как она ни старалась, щурила глаза и вертела бумагу, единственное, что представало ее взору, были линии и совершенно непонятные каракули.

— Как вы думаете, что это значит? — наконец спросила она.

— Откуда мне знать, женщина, — сказал бородатый. — Это условные фигуры. Сдается мне, что линии обозначают путь, по которому проедет Саласар со свитой.

— Весь путь? — Парень с бельмом на глазу рассматривал одну из карт, вертя ее и так и этак, поскольку у него в голове не укладывалось, что окружающий его мир может вот так просто уместиться на двух пядях бумаги.

— Чего же ты не попросил его тебе это растолковать? — проворчала женщина, обращаясь к бородатому.

— Потому что он и без того был слишком не в духе, чтобы еще сообщать ему, что мы не можем расшифровать записки, которые он нам дал. Поедем за свитой — и делу конец. Спросим, разузнаем, куда они едут. Придумаем что-нибудь.

— Это добром не кончится. Я знаю. — Женщина с недовольным видом отшвырнула карту в сторону.

— Ну, если у нас ничего не выйдет, мы всегда сможем кого-нибудь прикончить, — сказал парень с бельмом, громко смеясь и заходясь от хохота. — Похоже, именно это и может заинтересовать хозяина.

— Молчи, дурень!

V

О том, как обрести колдовскую силу, изготовить черный порошок для ресниц и помешать Ингуме напасть на нас во время сна

Двое запыхавшихся парней небрежно волокли по полу мешок с телом Хуаны, словно в нем были простые овощи.

— Куда нам его девать? — спросил один из них, отпуская руки и тяжело дыша.

Саласар, окинув взглядом просторное помещение, велел Доминго положить тело на длинный стол зала заседаний, предварительно убрав с него чернильницы и перья и бумаги с записями показаний раскаявшихся колдунов.

Тут же, по чистой случайности, оказался и Франсиско Боррего Солано, приходской священник Сантэстебана. Он еще утром явился в резиденцию Саласара, чтобы сообщить ему о том, что имя Хуаны де Саури значилось в списке жителей селенья, пустивших на постой раскаявшихся сектантов. Где-то более недели назад Хуана принимала четырех человек, которые после таинственной смерти женщины бесследно исчезли. Это были двое мужчин и две женщины.

— Исчезли, не дожидаясь прощения, обещанного по эдикту… — проговорил Саласар.

— Совершенно ясно, что их главной целью было вовсе не прощение. Они преследовали другую цель. Мщение! — выпалил священник в лицо инквизитору. — Дьявол крепко держит своих приверженцев. В уме этих дикарей нет места раскаянию. Они по-прежнему кишат вокруг, они повсюду! А тут еще это злосчастное королевское послание обязывает моих прихожан проявлять о них заботу. — Голос Боррего Солано звучал все громче, а глаза начали метать искры. — Мы сами распахнули перед ними двери, чтобы они могли проникнуть в наши дома!

— Следует проявлять осторожность с утверждениями подобного рода. — Саласар говорил очень тихо, стараясь остудить пыл священника. Он опасался, что Боррего Солано не на шутку разойдется и взберется на амвон, крича, что раскаявшиеся колдуны — убийцы, и день закончится массовым побоищем на улицах Сантэстебана. — Мы еще точно не знаем, что произошло. Возможно, это был несчастный случай. Не исключено, что эти четверо увидели, что Хуана погибла, и сбежали, боясь, что их могут обвинить. Принимая во внимание обстоятельства, это меня не удивило бы.

— Помилуйте! Вы что, не желаете видеть, что происходит? — Боррего Солано с возбужденным видом кружил по залу, размахивая руками и нервно дергая плечом. Саласару становилось не по себе, когда тот оказывался у него за спиной. — Эти четверо были наемниками дьявола, жаждавшего отмщения. Несомненно, след на руке Хуаны представляет собой перевернутый крест. Они прибегают к подобным иносказаниям. Крестятся наоборот, причащаются черными облатками. Служат сатанинские мессы в полночь, по понедельникам, средам и пятницам и накануне христианских праздников. Тело Хуаны была обнаружено как раз утром в четверг. Все указывает на то, что…

— Мы не знаем, спустя какое время ее нашли, — прервал его Саласар. — С момента смерти могло пройти несколько дней.

Однако Боррего Солано, похоже, его не слушал: он продолжил завывать, словно работающий на публику ярмарочный комедиант.

— Сборища начинаются, как только окончательно стемнеет, и заканчиваются, прежде чем запоет петух. Оставляют черную курицу на пересечении дорог, потому что таким способом можно обрести колдовскую силу, — кричал священник, — и, прежде чем отправиться на шабаш, натирают тело вонючей мазью зеленого цвета и говорят так, — он откашлялся и произнес: — «Я Демон, с этого момента и впредь я одно целое с Демоном. Мне надлежит стать Демоном, и я отрекаюсь от Бога» — и улетают на метле. Я сам видел, — заверил он присутствующих. — Перед черной мессой они исповедуются в грехах, которые есть не что иное, как все совершенные добрые дела и все дурные, которые они забыли совершить. Затем дьявол обряжается с ног до головы во все черное, в грязные и дурно пахнущие одежды, а прихожане жуткими голосами распевают гимны, в коих превозносится власть Сатаны. Во время проповеди демон просит, чтобы они утвердились в вере в него и не искали других богов, которые не дадут им всего того, что он может им дать. Причащаются ведьмы и ведьмаки с помощью черной облатки, которая выглядит как подошва; на ней проступают очертания Сатаны. Демон встает и произносит: «Это плоть моя», и колдуны, встав на колени, отвечают по-басконски: «Акеррагойти, акеррабейти».

Саласар вопросительно взглянул на послушника Иньиго де Маэсту, чтобы тот перевел ему эти слова.

— Козел наверху, козел внизу! — прошептал юноша в ответ.

Священник с запалом продолжал:

— А вино для причащения, попадая им в глотки, вместо того, чтобы дарить утешение, вызывает страшный холод внутри, который обращает их сердца в иней, не позволяя им испытывать жалость. — Изложив все это, Боррего Солано уверенно заявил: — Хуану наверняка убили во исполнение некоего ритуала, а затем сбросили тело в реку. — И он вынес свое заключение: — Знак у нее на руке — это перевернутый крест, тут двух мнений быть не может.

— Хорошо, принимаем к сведению, — сдержанно произнес Саласар.

Ему не раз приходилось выслушивать описание черных месс, но он решил позволить священнику выговориться — тот явно в этом нуждался. Затем он подошел к столу, на который парни положили тело Хуаны, и добавил:

— Мы часами можем спорить о том, что было и чего не было, но единственный человек, который может развеять сомнения, это она.

И не говоря больше ни слова, взмахнул перочинным ножом над тюком, в котором находились останки Хуаны, и аккуратно разрезал веревки, которыми был обвязан льняной мешок. Ткань расступилась, и открылось лицо женщины, на котором застыло скорбное выражение свиньи в день святого Мартина. Этого оказалось достаточно, чтобы приходской священник Сантэстебана начал пятиться к выходу, истово крестясь, пока не ударился плечом о косяк двери. Прежде чем выйти, он успел выкрикнуть, побагровев от гнева:

— Да простит нас Бог!

— Наверняка он так и поступит, — холодно попрощался с ним инквизитор.

К этому времени Саласар уже давно растерял остатки веры, хотя никто об этом не подозревал. Духовные сомнения начали одолевать его как раз тогда, когда судьба, казалось, ему улыбнулась, когда, казалось, он овладел магической формулой для достижения всего, к чему стремился. В один прекрасный день в его голове ни с того ни с сего поселился маленький росток сомнения; оно незаметно развивалось до тех пор, пока не изменило усвоенные с детства представления. Саласар не мог подыскать слов для описания своего потрясения. Это было что-то вроде предчувствия, духовной пустоты, ощущения абсолютного одиночества, полной беззащитности, которое сначала возникло в его сновидениях, а после духовного пробуждения окончательно овладело его умом.

Сначала он думал, что это обычная реакция на ту непрерывную борьбу, которую он вел все последние годы, когда вся его воля была сосредоточена на достижении успеха. Однако при более глубоком анализе он обнаружил, что до сих пор всю свою жизнь занимался созерцанием собственного пупка, словно некая невидимая ширма ограждала от него реальность. Конечно, ему и раньше были ведомы несчастье, боль, нищета, человеческие страдания, но они всегда доходили до него в приглушенном виде, казались далекими, чужими. И вот словно зажглась лампадка, осветившая ту часть его внутренней жизни, о которой он и не подозревал в суете повседневных забот. У него внезапно открылись глаза, и вдруг земное страдание оказалось еще более отвратительным и зловонным, чем он мог себе представить в самых страшных снах. Ему даже было страшно подумать, что собирается предпринять Господь для выхода из создавшегося положения.

Несомненно, на него повлияли события того времени. В северных краях свирепствовала чума. По улицам городов бегали блохастые крысы, а жителями овладели голод и отчаяние. Семьи покидали родные дома, чтобы избежать общения с зараженными, и уходили куда глаза глядят. Бросали скот, посевы, уносили вместе с пожитками свои страдания, толпились у входа в храмы, умоляя о помощи, выпрашивая Христа ради кусок хлеба, немного молока для ребенка, работу для отца семейства, смахивавшего от голода на чахлого воробья. Тот, кому не удавалось найти работу, шел побираться.

В городах проходу не было от попрошаек да малолетних пройдох, которые, крича и толкаясь, в мгновение ока окружали жертву и обирали любого, прежде чем тот успевал глазом моргнуть. Люди боялись выходить на улицу и требовали у властей защиты, но тех больше интересовал вопрос, устраивать ли королевские празднества в Мадриде или перенести часть из них в Вальдолид.

Вдобавок ко всему зима выдалась холодная и ненастная. Пока люди обеспеченные развлекались тем, что глядели в окно и любовались заснеженным пейзажем да еще лепили снеговиков у себя в садах, бедняки дрожали от холода, наблюдая, как к утру у детей синеют губы.

И при этом они могли считать себя счастливцами. Ведь они спаслись от ужасной эпидемии чумы, которая унесла полмиллиона жизней. В Стране Басков и Наварре люди в корчах умирали от головной и мышечной боли, ощущая внутри ледяной холод смерти. Мало-помалу он превращался в огонь и кипящую лаву, а в это время их выворачивало наизнанку, в паху и на животе высыпали красные чумные бубоны, которые затем появлялись и выше — под мышками и на шее.

То, что вначале казалось всего лишь местным бедствием, постепенно оборачивалось библейским наказанием. Некоторые церковники бросились на амвоны, произнося пламенные проповеди, в которых упоминали гнев и кару Господню тем, кто проявлял невоздержанность в еде, питье и плотских удовольствиях. Это же относилось к еретически настроенным и маловерным жителям северных районов Испании, по-прежнему поклонявшимся языческой богине по имени Мари и сонму лесных духов, которые, вне всякого сомнения, были по своей сути не чем иным, как мелкими бесами. На улицах опять появились флагелланты, или бичующиеся, представители братства, которое было запрещено папой во время чумы, опустошившей Европу в середине XIV века. Это были люди, шествующие по улицам с искаженным от боли лицом и обнаженным торсом, которые стегали себя плетью на глазах у объятых ужасом прохожих во имя искупления грехов своих соплеменников.

Саласар не боялся чумы, он опасался чего-то другого. А главное, он сомневался в истинности самих принципов и морали, на которых стояло его мировоззрение. Он начал подозревать, что заветы Христа, будучи просеяны через сито чужого сознания, дошли до него в искаженном виде. Он подумал о воробьях, которые казались такими хрупкими и слабыми людям, тогда как червяку они представлялись могучими великанами. Известно ли ему, каков на самом деле воробей? И каков на самом деле Бог?

Он пришел к выводу, что человек способен воспринимать только видимость, внешнюю сторону предметов и событий, тогда как суть вещей остается для него непосильной загадкой, потому что в действительности как физические, так и духовные явления каждый отдельный человек познает и понимает по-своему.

Саласар начал сомневаться практически во всем: в небе, в преисподней, в Священном Писании и в тех священных авторитетах, которые его увековечили. Он подверг сомнению человеческие способности к восприятию. Сталкиваясь с каким-нибудь набожным человеком, он невольно задавался вопросом, оставался бы тот таким же, если бы не угроза геенны огненной, ожидающей всех злодеев без изъятия. Даже доброта превратилась для Саласара в разновидность лицемерия и тщеславия, достойных осуждения.

Эти сомнения в конце концов обрели собственную законченную форму, и теперь ему казалось странным, что когда-то, в юности, он безоговорочно принял идею о том, что некое Высшее Существо создало весь этот мир, а вместе с ним и всех его обитателей. Ему подумалось, что, если этот могучий Вседержитель и вправду существует, он должен быть похожим на огромного жестокого ребенка, который только и знает, что играть в свои игрушки в гигантском кукольном домике мира.

И Саласар в муках и страданиях пытался различить смутную грань между добром и тем, что принималось всеми за зло. Разве не говорится, что бедняк скорее попадет на небо, чем богач? А если бедняк из-за своего несчастья проклянет все на свете, будет оплакивать и проклинать свое жалкое существование или украдет курицу, чтобы не умереть от голода? Что тогда?

Послужит ли оправданием в глазах Господа то обстоятельство, что вор — несчастный отец, которому нечем было накормить своих голодных детей? Не укради — гласит Закон Божий, однако если не украдешь, то помрешь с голоду, а смириться в данных обстоятельствах с безвыходностью положения — это своего рода самоубийство, точно такой же грех, как все остальные. Сможет ли Бог справедливо вершить свой суд над смертными в день светопреставления, если все люди начинают свой жизненный путь с грузом самых разных возможностей и талантов?

Кто-то появился на свет под открытым небом на берегу ручья, кому-то нечем утолить вечный голод или прикрыть наготу, вызывая презрение тех, у кого все это есть благодаря положению в обществе Или заслугам предков. Многие бедолаги лишены возможности получить образование, которое раскрепощает ум и придает уверенности в своих силах. Им не остается ничего другого, как нарушать Божьи установления, для того чтобы выжить. И что, неужели Бог начнет стричь этих людей под одну гребенку, равнять их с монархами и аристократами, которые родились в богатстве, полученном по наследству благодаря кровному родству? Эти счастливчики могут себе позволить и доброту, и великодушие по отношению к обездоленным, хотя бы раз в месяц, чтобы успокоить совесть и покрасоваться перед другими придворными своим милосердием.

Саласар пришел к выводу, что быть добрым человеком и попасть на небо совсем не трудно, если жизнь к тебе благоволит и не подвергает испытанию бедностью. Он разуверился во всем, и ему пришлось скрывать свое отчаяние, потому что в те годы он являлся правой рукой Бернардо де Сандоваля-и-Рохаса, который уже тогда был архиепископом Толедо. Интуиция подсказывала Саласару, что при всем участии к нему и дружеских отношениях его покровитель не одобрит кощунственных мыслей, которые крутились у него в голове.

К тому же Саласар искренне восхищался архиепископом Бернардо де Сандовалем-и-Рохасом, который был сострадательным, приветливым человеком, наделенным от природы чувством справедливости, и тем самым именно он не давал угаснуть вере в человека в душе Саласара. Бернардо много сделал для культуры Испании, оказывая покровительство немалому числу поэтов и писателей, среди прочих некоему Мигелю де Сервантесу, который в те годы без особого успеха занимался поисками значения слов.

Саласар никогда бы себе не простил, если бы своими сомнениями нарушил покой архиепископа, а потому вынужден был притворяться. Он притворялся, что внимает литургии, притворялся, что испытывает облегчение после отпущения грехов, так и не выложив на исповеди всей правды, притворялся, что по-прежнему находит утешение в Слове Божьем, — в общем, притворялся всегда и во всем настолько старательно, что почти убедил самого себя и перестал терзаться.

Саласар осмотрел безжизненное тело Хуаны, распростертое на столе. И взгляд у него при этом сделался точь-в-точь таким же, как во время допросов, когда он делал пометки в протоколе дознания. Ему хватило беглого взгляда, чтобы прийти к выводу, что обстоятельства смерти этой женщины были по меньшей мере необычными. Это, конечно, не был простой несчастный случай, однако он не стал бы утверждать, что это убийство, как на то намекал приходский священник Боррего Солано. Ведь чтобы найти ответ, он располагал только лежавшими перед ним останками. Саласар следовал разработанным им самим на основе рассуждений гуманистов правилам поведения, он принципиально отказывался полагаться на то, чего сам не мог пощупать, попробовать на вкус, увидеть, понюхать или услышать. И даже если бы мог, все равно сомневался бы.

В те времена, когда он испытывал отчаяние оттого, что не может найти Бога во всяком явлении жизни, Саласар решил, что еще не все потеряно, и попытался отыскать признаки его существования в смерти. Он отправился в Валенсию, чтобы участвовать во вскрытии мертвых тел, и там, не переставая удивляться, посещал занятии по анатомированию в Главном госпитале. Это были семинары, на которых присутствовали не только врачи или специалисты по анатомии, но также немалое число людей искусства, в частности скульпторы и художники, которые старались как можно лучше разобраться в хитром устройстве человеческого тела для того, чтобы затем сделать свои произведения более живыми и правдоподобными.

Рассказывали, что до того, как подобные занятия анатомией стали общедоступными, художники вроде Леонардо да Винчи проникали на кладбища по ночам и раскапывали свежие могилы, чтобы впоследствии доставить тела покойников в свои мастерские. Там они их вскрывали и даже снимали с них кожу, чтобы изучить расположение корсетных мышц корпуса или устройство ножных мускулов, позволяющих человеку свободно передвигаться.

И все же, несмотря на то что публика, составлявшая группу в Главном госпитале Валенсии, была самая разношерстная, Саласар явно выделялся на общем фоне. Человек церкви, интересовавшийся подобными вопросами, постоянно вызывал недоумение у студентов и преподавателей. Саласар не забыл приемы анатомирования и теперь собирался воспользоваться полученными знаниями для вскрытия тела Хуаны.

Он пригласил Иньиго и Доминго в свои покои, и, пока те стояли там с разинутыми от удивления ртами, инквизитор, встав на колени, долго рылся в тяжелом, черного дерева сундуке, который возил за собой повсюду, начиная от Логроньо, невзирая на все неудобства, которые тот причинял во время путешествия. Сундук был доверху набит документами, перьями, чернильницами и увесистыми фолиантами старинных изданий.

— Этот сундук — хранилище неоценимых знаний, — пояснил Саласар, копаясь в бумагах.

— А еще говорят, что знания не занимают много места, — съязвил Иньиго.

— Я был уверен, что они нам понадобятся. На-ка вот, Доминго, подержи это. — Саласар протянул ему рясу монахини-терезинки и тяжелый том, на котором можно было прочитать «Quaderni di anatomia» Леонардо да Винчи. — Теперь можно начинать.

— Что начинать? — испуганно спросил брат Доминго.

— Это своего рода наставление, — объяснил Саласар, указывая на книгу. — Леонардо да Винчи изложил в ней самые важные секреты человеческой морфологии. Сделал более семисот анатомических рисунков. Правильно изобразил коронарные артерии, s-образный клапан, и клапан аорты, и сердечную мышцу. Чтобы изучить кровообращение внутри аорты, он сконструировал стеклянную модель сердца, поместив в нее небольшие мембраны вместо клапанов. Благодаря своему опыту анатомирования он сумел изобразить органы с поразительной точностью. Он вскрывал внутренние органы в последовательных сечениях и сумел передать на бумаге их топографическую перспективу. — Инквизитор в который раз пришел в восхищение от вида великолепных иллюстраций. — Эта книга подскажет нам, как надо резать.

— Резать? А что это мы собираемся резать?

— Ради бога, не будь таким ханжой, Доминго, — проворчал Саласар, досадливо поморщившись.

— Ну нет, только не это! — воскликнул Иньиго и осекся, боясь продолжать в том же духе. Однако, пересилив себя, произнес: — Разве не велел Господь Моисею объявить священникам: да не осквернят себя прикосновением к умершему из народа своего?

Саласару тут же припомнилось, что этот молодой послушник всегда искал и находил в Священном Писании ответы на любые вопросы повседневности. Но в этот момент инквизитор не собирался пускаться в рассуждения о том, следует или нет применять цитату из Левита в данной ситуации.

— Если тебе известно точное место в Писании, где запрещается вскрытие трупа для установления причины смерти, особенно когда дело настолько запутанное, как это, можешь показать мне его, а если нет, то лучше помолчи. Подобное ханжество нагоняет на меня тоску. — Саласар посмотрел на сконфуженные физиономии своих помощников и понял, что был слишком резок. Он попытался их успокоить: — Весалий, врач императора Карла V и одновременно последователь Леонардо да Винчи, тоже был озабочен данным вопросом, а посему проконсультировался с богословами Саламанкского университета, которые ответили, что если вскрытие служит к пользе благого дела, тогда, несомненно, оно дозволено законом. Присутствие Господа ощущается в любом создании, и нет ничего плохого в том, чтобы наблюдать совершенство его творения и в этом случае, — заключил он.

Затем инквизитор взял три платка и обрызгал каждый кипрской эссенцией; повязал один из них на лицо так, чтобы нос и рот были закрыты, и вручил два других своим помощникам, предлагая им последовать его примеру. Все трое вернулись в зал заседаний.

Саласар вручил Иньиго подсвечник с горящей свечой, чтобы тот держал ее над трупом, а Доминго приказал сесть за стол и вести записи. Саласар знал, что предстоящее им зрелище шокирует обоих юношей, однако нуждался в ассистентах и мог положиться только на них. Остальным помощникам инквизитора и местным жителям не следовало знать о том, что происходит в этом зале: вряд ли кто-то из них был в состоянии понять, зачем инквизитору, чтобы разобраться в промысле Всевышнего, понадобилось потрошить примерную христианку. Так что Саласар плотно закрыл дверь и задвинул занавески. Комната погрузилась в полумрак, разгоняемый колеблющимся светом свечей.

Доминго предпочел не смотреть в сторону трупа. Он с трудом сдерживал желание шарахнуться в сторону при виде гигантской тени Саласара на стене: это был какой-то пляшущий монстр! Казалось невероятным, что такой серьезный и сдержанный человек, как инквизитор, может использовать столь подозрительные методы, чтобы разобраться с ведьмами. Иньиго, в свою очередь, был слишком подавлен увиденным, чтобы предаваться нравственным самобичеваниям. На него и так подействовал вид обнаженного тела мертвой сеньоры и огромного мясницкого ножа, который Саласар положил на стол рядом с нею. Судя по всему, это и было орудие вскрытия.

— Записывай все, что я скажу, Доминго. — Голос Саласара вывел из задумчивости обоих ассистентов.

— На правой руке покойной сквозная и запекшаяся рана с очертаниями креста, более глубокая по краям. Несомненно, — отметил он, — это не перевернутый крест. Записываешь. Доминго?

— Да-да, сеньор.

— Рваная рана на щиколотке правой ноги. — Инквизитор обследовал пораженные ткани через лупу и пинцетом извлек несколько волокон, которые, по-видимому, застряли в ране. — Разрыв, похоже, вызван трением о кожу веревки из пеньки. — Он осмотрел запястья покойной, подушечки пальцев, подложил лист бумаги под руку трупа и палочкой поскреб у нее под ногтями. — Как я предполагал, — пробормотал он, — она привязала веревку к ноге.

— Зачем? — удивился брат Доминго.

— Судя по глубине раны, оставленной веревкой, ясно, что на другом конце находилось что-то достаточно увесистое, что в итоге привело к освобождению лодыжки от привязи и не всплыло вместе с телом. Скорее всего, какой-нибудь камень.

— Она привязала к ноге камень? — Скорее, это был не вопрос, а мысль, высказанная братом Доминго вслух.

— Чтобы пойти на дно, — подсказал Иньиго.

— Сам знаю, — ответил брат Доминго, задетый подсказкой. — Я хочу сказать, это как-то не вяжется с глубокой набожностью, которой, по словам приходского священника Боррего Солано, отличалась эта женщина. Нам следовало бы рассмотреть версию, которую он нам предложил. Скорее всего, ведьмы проделали над ней какой-то ритуал. Это объясняет след от креста на ладони. Наверняка ее убили и, чтобы отделаться от трупа, привязали к ноге камень, а затем сбросили ее в реку.

— Дорогой брат Доминго, — сказал Саласар, не отрывая взгляда от тела, — мне нравится, что вы стремитесь рассмотреть все возможности, однако следовало бы подключить к вашим заключениям еще и здравый смысл. Если кому-то понадобилось утопить тело в реке, озере или любом другом водоеме и он решил бы воспользоваться камнем, естественнее всего было бы привязать веревку к обеим ногам. Но след от нее указывает на то, что она была привязана только к правой ноге. Ты мог бы возразить, что еще не доказательство, потому что всякое бывает, однако, если мы обратим внимание на подсказки, имеющиеся у нас на столе, мы увидим, что веревку привязала она сама. Волокна веревки, которую она привязала к лодыжке, остались у нее под ногтями. — Он придвинул к нему лист бумаги, на который выложил волокна из-под ногтей Хуаны и точно такие же, но извлеченные из раны на ноге. — Видите? Волокна одинаковые. — Казалось, инквизитор, размышляя, беседует сам с собой. — Из чего следует вопрос: зачем она это сделала? Продолжим в том же духе… Возможно, Хуана постарается сообщить нам о своей смерти что-нибудь еще.

Столь бесцеремонное обращение с покойной показалось брату Доминго плохим знаком. Саласар отошел от трупа и попросил Иньиго посветить ему на страницы книги Леонардо да Винчи, где были изображены люди в полный рост; они улыбались и имели цветущий вид, но при этом были свободны от кожных покровов, словно открытые ящики с замком и петлями, которые можно было открывать и выставлять напоказ их содержимое. Саласар вернулся к покойной, взял нож и провел им от груди до пупка, словно примеряясь. Затем с решимостью, поразившей Иньиго, сделал точный разрез, который начался у основания шеи и доходил до самого лобка. При свете свечи открылись взору внутренности Хуаны. Иньиго испустил вздох ужаса, тогда и Доминго невольно поднял глаза и увидел все тело целиком, распростертое на столе, за которым он обычно писал. Лицо Хуаны было повернуто в его сторону, и на мгновение ему показалось, будто женщина открыла глаза и смущенно глядит на него, умоляя проявить к ней уважение. Доминго сжал зубы, изо всех сил стиснул перо в мокрой от пота руке и принялся читать про себя одну молитву за другой, прося Господа не дать ему возненавидеть Саласара за творимое им святотатство.

— Записывай, Доминго. Легкие заполнены водой. — Брату Доминго показалось, что Саласар смотрит на него с непонятным самодовольством, как бы говоря: «Она была жива, когда упала в реку. Причиной смерти явилось утопление».

— Сколько у нее ребер? — удивленно спросил Иньиго, сравнивая тело Хуаны с изображением в книге Леонардо.

— У мужчин и женщин одинаковое число ребер, так что хватит цитировать Писание, вот заладил! Посмотрим, что у нас тут. Ага! В желудке ничего… Совсем пусто.

— Что это значит? — Иньиго начал проявлять интерес к вскрытию.

— А это значит, что либо женщина в течение дня не взяла в рот ни крошки, либо она умерла вскоре после того, как встала утром, к чему лично я больше склоняюсь. Это опровергает теорию о том, что она была убита во время сатанинского обряда, совершенного в полночь. Тот факт, что ее обнаружили в четверг утром, по утверждению священника Боррего Солано, вовсе не означает, что она умерла накануне. Мы не знаем, ни сколько времени веревка удерживала ее на дне реки, ни когда тело отвязалось от камня и всплыло, ни сколько времени оно плавало в реке, пока его не обнаружили дети. Хотя если судить по степени разложения, я бы сказал, что она скончалась более трех дней назад.

Саласар кое-как запихнул внутренности обратно в брюшную полость, обрызгал ее яблочным уксусом и зашил разрез кривой иглой тюфячника с ловкостью и мастерством заправской портнихи. После этого вымыл руки до локтей, а тем временем Иньиго вытирал следы крови и обряжал покойную в рясу монахини, извлеченную из сундука. Как только с этим было покончено, ничто при взгляде на мертвую женщину не напоминало о проделанной с телом операции. Однако, заглянув в исполненные страдания глаза Иньиго, все еще перепачканного кровью с головы до ног, Доминго перекрестился. К счастью, Саласар отвлек их от мрачных размышлений:

— Иньиго, я хочу, чтобы завтра же ты отправился к этой женщине домой и осмотрел все внутри и вокруг, вдруг найдешь что-нибудь интересное. Я хочу, чтобы ты отыскал веревки, кресты, бумаги, символы. Какую-нибудь прощальную записку. Все, позволяющее нам понять, что вынудило расстаться с жизнью столь благочестивую женщину.

— Я так и сделаю, сеньор, — с поклоном произнес Иньиго.

В то время как в резиденции инквизитора трое мужчин, можно сказать, буквальным образом докапывались до истины, сокрытой в теле Хуаны, Май пыталась отдохнуть, прислонившись спиной к дереву в лесу. Горе, которое она испытывала, оказалось ей не под силу. На коленях у нее стояла деревянная шкатулка с передачами для родственников казненных. Она ее то открывала, то закрывала ящичек, спрашивая себя, что побудило владельцев этих вещей расстаться с Библией или отрезать прядь волос, перевязав ее зеленой ленточкой, в надежде, что эти предметы послужат близким людям напоминанием о каждом из них. Может быть, не случайно Эдерра ничего ей не оставила. Прекрасная знала, что ни Май, ни Бельтрану не нужно никакого предлога, чтобы о ней помнить. Во рту у Май опять появился горький привкус, предвестье припадка, и она поняла, почему Эдерра прилагала столько усилий к устранению настоящей причины ее слез. Единственным способом избавиться от сжимавшего ее сердце чувства безысходности было залиться плачем подобно маленькому ребенку.

С тех пор как Эдерра взяла на себя заботу о Май, а это произошло, когда та была еще грудным младенцем, она всегда разговаривала с ней без сюсюканья и уменьшительных словечек, которые обычно используют в разговоре с маленькими детьми. Она была уверена, что Май, будучи дочерью дьявола, от рождения наделена обширными познаниями в отношении всего земного, небесного и подземного мира, посему не стоит ломать комедию и разговаривать с ней тоненьким голоском, словно с недоумком. К тому моменту, когда у Май прорезались все зубы, она не издала ни одного крика, не говоря уже о стоне. Она могла часами играть с какой-нибудь кривой щепкой, передвигаясь на четвереньках, по-звериному, и вообще не пролила за свою короткую жизнь ни единой слезинки. Сначала это совершенно не беспокоило Эдерру, однако с течением времени она решила, что здесь что-то не так, и попыталась добиться от нее хотя бы намека на плач.

— Я найду для этого средство, — с досадой говорила ей Эдерра, показывая на глаза. — Время от времени человеку не мешает немного поплакать.

Она перепробовала все на свете. Смешивала в ступке одну унцию атутии, одну драхму помета ящерицы и кусок сахара и этой смесью терла глаза девочки натощак, за два часа до еды и за два часа до ужина. Так как это не помогло, девять раз сожгла атутию в горшке, высыпала пепел в настой розовых лепестков, высушила его на воздухе, все перемолола и просеяла через частое сито, чтобы натереть этим порошком веки Май. Ей так и не удалось добиться того, чтобы у малышки выступили слезы, зато зрачки стали темными, блестящими и огромными, как влажные раковины некоторых моллюсков. И такими они осталось навсегда: в глазах Май белок был едва заметен. Блестящие, как темное стекло, странной формы глаза вкупе с крохотным личиком, заостренными ушами и длинными, тоненькими ножками в конечном счете делали Май похожей на новорожденного олененка.

В итоге старания Эдерры выбить у девочки слезу обернулись мукой для них обеих. Как только малышка видела, что та подступает к ней со своими чугунками, она начинала верещать как одержимая и ее начинало колотить. Эдерре это надрывало сердце, она боялась, что Май возненавидит ее за эти слишком настойчивые попытки, и поэтому ей пришлось оставить затею с глазными мазями, чтобы прибегнуть к другому способу.

Она решила испугать ребенка до слез историями об Ингуме, который будто бы способен схватить спящих детей сзади за шею и задушить. Слез у Май это опять-таки не вызвало, зато она совсем лишилась сна. Целую неделю спала вполглаза, чтобы оградить себя от происков Ингумы, пока Эдерра не поняла, что ее ухищрения вместо того, чтобы выдавить слезинку, в итоге сведут девчонку с ума, и в конце-то концов, коли слезы не выступают, значит, для нормальной жизни они ей наверняка не нужны. Чтобы успокоить малышку, она научила ее заклятию, которое не позволит Ингуме или любому другому злобному существу, которые по ночам охотятся за детьми, прийти и задушить ее.

Господь и Дева мне защитой.
Ингума, сгинь и пропади,
За мной во тьме не приходи,
Пока не перечислишь точно
Всех звезд на небе беспорочном,
Всех трав, растущих на дугу,
И всех песчинок на сыпучем берегу.

После этого Май уже не боялась ни Ингумы, ни ночной темноты, ни порошков и снадобий Эдерры, ни того, что отец-дьявол явится и заберет ее с собой. Однако, когда сердце ноет, вот как сейчас, она готова была отдать все на свете, лишь бы глаза ее были в состоянии проливать потоки слез до самого рассвета.

VI

О том, как собрать урожай мандрагоры без риска для жизни, а также изготовить средство против отравы

Иньиго де Маэсту отправился в путь с первыми лучами солнца, чтобы пораньше добраться до дома Хуаны. Он был самым молодым из помощников Саласара, это сразу было видно по его безбородому лицу отрока-херувима и по вызывающей, озорной манере поведения, типичной для человека, еще не познавшего ударов судьбы. Гладкие и послушные волосы пшеничного, почти пепельного цвета, стоило им немного растрепаться, падали ему на лоб, словно плотная накидка, а чистая кожа и небесно-голубые глаза, обрамленные загнутыми вверх ресницами, явились причиной того, что в детстве его не раз принимали за девочку.

Он был родом из состоятельной семьи, проживавшей в одном из селений недалеко от Алавы, решившей, что младшему из сыновей более всего пристало церковное поприще, а значительный денежный вклад позволил ему выбрать монастырь. Хотя сначала казалось, что призвание Иньиго было навязано, он всецело посвятил себя миссии служения Богу, проявляя чуть ли не отцовскую заботу о самом мелком создании. Он старался увидеть в однажды установленном Богом миропорядке то, что заставило бы человеческий род искренне помогать самым бедным и обездоленным, а потому искал в текстах Нового Завета слова или фразы, которые могли бы укрепить его в собственной вере. Его всегда можно было застать где-нибудь в уголке со священной книгой в руках: он бормотал литании на латыни, затверживая их наизусть. Саласар восхищался его упорством, хотя иногда, желая его поддразнить, советовал ему не терять времени, отыскивая в книгах способ для упорядочения неразберихи, в которую ввергнут весь мир, поскольку, чтобы выполнить подобную задачу, надобно спуститься в клоаку и выпачкаться в нечистотах по самые уши.

— Я готов, — простодушно отвечал ему Иньиго, потому что от природы был смелым юношей, — но, прежде чем спускаться туда, в самую грязь, о которой вы мне толкуете, я хочу вооружиться высокими знаниями, чтобы понять, как мне ее удалить.

При этом Иньиго де Маэсту не оставался простым созерцателем, потому что его благие намерения почти ежедневно наталкивались на потребности молодого человека. Он проявлял нетерпение, дерзкий оптимизм, и инквизитору Саласару, человеку серьезному, часто приходилось сдерживать смех, глядя, как брат Доминго де Сардо кипятится в тех случаях, когда какой-нибудь послушник высказывает не вполне ортодоксальные идеи. Порой Иньиго умирал от скуки, слушая во время мессы красочные описания неба и ада, и ему стоило огромных усилий не начать клевать носом или зевать. И тут же, в порыве раскаяния из-за своей невнимательности, накладывал на себя нелепые наказания, которые забывал исполнить, и для искупления вины подыскивал себе очередное наказание, пока не запутывался окончательно и уже не знал, за что, собственно, просит прощения.

Его все смешило, хотя он мог растрогаться до слез, слушая Те Deum Laudamus. Иньиго еще не научился смирять чувства и в любой ситуации рисковал испытать на себе последствия своей необузданной восприимчивости. Каждое утро он преисполнялся благими намерениями: чаще молиться, внимательнее слушать учителя, не поддаваться влиянию сумасбродных историй, которые рассказывали явившиеся за прощением, дарованным эдиктом… Однако, несмотря на все его попытки обуздать с помощью силы воли собственную натуру, последняя, как правило, одерживала верх.

Иногда Саласару приходилось толкать его под столом ногой, чтобы он перестал сидеть с круглыми, как блюдца, глазами и открытым ртом и продолжал переводить сладострастный рассказ какой-нибудь женщины, которая во всех красках описывала свое нечестивое общение с Сатаной. Инквизитор начал работать с ним лишь недавно, но уже успел заметить, какое оглушительное действие рассказы этих людей производили на сознание Иньиго. Он видел, как после допросов тот ходил взад-вперед, так сильно мотая головой, что, если немного поднапрячься, можно будет услышать мысли юноши.

Иньиго нравилось высасывать сок из побегов растений; он был знатоком птиц. В детстве отец натаскал его в искусстве охоты, и благодаря времени, проведенному в лесу, юноша научился распознавать животных, едва бросив взгляд на часть следа, оставшегося на земле. По отметинам он определелял, был ли это старый или молодой зверь, передвигался ли шагом или бежал, шел в стаде или сам по себе. Не было случая, чтобы, следуя указаниям Иньиго, охотники не вышли бы на зверя, но, как только его отец поднимал аркебузу, чтобы произвести выстрел, малыш Иньиго поднимал шум, начинал кричать животному, мол, убегай, спасай свою жизнь. Умолял отца не губить Божье создание, поскольку разве оно виновато, бедное, что шкура или мясо делают его привлекательным в глазах людей:

— Не убивайте его, отец, не убивайте, — кричал он, — а то я перестану дышать, задохнусь и умру…

И он так заходился в истерике, что его начинала бить дрожь, по лицу у него текли капли пота, щеки лихорадочно горели. Краем глаза он следил за раздосадованным отцом, а на ужин получал похлебку из репы. Вот тогда-то родители и поняли, что Иньиго слишком впечатлителен по натуре, чтобы выдержать тяготы мирской жизни, и решили определить его на духовное поприще.

Саласару был по душе этот паренек. Было в нем что-то особенное, необъяснимое, что заставляло инквизитора искать его общества, потому что Иньиго обладал способностью противодействовать его непреходящему пессимизму. Смешил его. Кроме того, мастерски владел кастильским и баскским языками, что делало его незаменимым во время допросов в ходе Визита.

В то утро молодой послушник поднялся так рано, что день не успел даже проглянуть — над горизонтом еще был окрашен в сине-сапфировые ночные тона. Неукоснительно следуя указаниям священника Боррего Солано, он вскоре отыскал тропинку, которая должна была его вывести прямиком к дому покойной Хуаны де Саури. Тощая блохастая собака с проплешинами на спине и боках, почуяв шаги, подняла одно ухо, неторопливо потянулась, вежливо пропустила его вперед и тут же разразилась яростным лаем, следуя за ним по улочке до тех, пока Иньиго, поворотясь к ней лицом, не произнес несколько ласковых слов спокойным тоном, каким обычно увещевают животных, и не наклонился, чтобы почесать ей за ухом. Как только собака увидела, что ее выпад не произвел на послушника ни малейшего впечатления и он преспокойно отправился себе дальше, она скучающе зевнула, разлеглась на земле и принялась невозмутимо выискивать блох.

Вскоре Иньиго вышел за околицу и углубился в густой сосновый лес. Юноша вертел золотистой головой, посматривая по сторонам, с подозрение оглядывался, щурил свои голубые глаза и вглядывался в горизонт с видом охотничьей собаки, потому что с самого начала Визита его не покидало ощущение чьего-то незримого присутствия, неотступного преследования. Доминго все время твердил себе, что, мол, не иначе как за ними наблюдают ведьмы, чтобы быть в курсе их действий. Стоило только об этом подумать, и у Иньиго по телу бежали мурашки.

Он шел около получаса, следуя всем изгибам тропинки и благодаря судьбу за то, что обошлось без дождя, потому что бурая почва даже от небольшого количества воды живо превратилась бы в кашу. Он останавливался и осматривал землю под деревьями, вокруг камней, в поисках перречикос, грибов с приятным вкусом, которые можно встретить только весной в самой чаще дремучего леса. Он нашел несколько штук и осторожно сложил их в котомку.

Ночная сырость начала подниматься от поверхности земли, образуя тонкую завесу тумана, которая размывала очертания деревьев и трав, и на какое-то мгновение у Иньиго возникло ощущение, что он плывет на облаке. Время от времени он вновь ощущал чье-то неуловимое присутствие. Он чувствовал, что его преследуют, что за ним шпионят, наступают на пятки, но сколько бы ни пытался быстро обернуться, как ни пытался напрячь слух, затаив дыхание, так никого и не обнаружил.

Он было предположил, что душа его покойного деда, умершего за несколько месяцев до этого, намеревается просто-напросто предстать перед ним, но тут же отверг эту мысль, потому что старик в последнее время не узнавал своих собственных детей и за всю свою жизнь ни разу не обратил внимания на внуков. Вдобавок чутье подсказывало, что преследовавшее его существо было женского пола и обладало способностью испаряться прежде, чем попадется ему на глаза. Эта мысль вызвала у него дрожь, которая прошлась по позвоночнику сверху донизу. Надо только держать себя в руках, а то, чего доброго, грохнешься в обморок от страха.

Когда наконец он увидел крышу дома Хуаны, показавшуюся на горизонте, за последним поворотом дороги, почувствовал облегчение. Приближаясь к дому, он смог различить на его пороге лаубуру — древний баскский крест-оберег, выточенный из камня. Он тщательно обследовал окрестности. Обнаружил следы лошадей, однако ничто не указывало на то, чтобы у Хуаны имелась конюшня, или навес, или стойло, или хоть какое-то животное.

Пытаясь составить представление о расположении предметов, он решил пройти по краю тропинки, чтобы не затоптать человеческие следы, которые вели от порога дома в направлении видневшегося вдали небольшого каменного моста, перекинутого через реку. Он направился к нему. Удостоверился в том, хотя это был всего лишь приток реки. В результате недавних дождей поток воды под мостом стал достаточно бурным, чтобы накрыть человека с головой. Он задержался, чтобы внимательно все осмотреть. Проезжая часть дороги была покрыта как человеческими следами, так и отпечатками копыт козла, передвигавшегося на задних ногах. Иньиго сделал вывод, что здесь прошли двое мужчин и три женщины, и сразу же выделил следы Хуаны среди остальных. Накануне, когда Саласар дал ему поручение осмотреть дом Хуаны, он снял мерки с ее ног. Немного поодаль, на земле, он обнаружил деревянный крест на кожаном ремешке со следами запекшейся крови.

— Крест! — обрадованно воскликнул он, надевая его на шею.

Он вернулся к дому Хуаны, подошел к двери и толкнул ее. Она была всего лишь плотно закрыта и поэтому легко поддалась. Он ощутил, как гулко стучит сердце у него в груди.

— Есть кто-нибудь? — крикнул он с порога, вовсе не рассчитывая получить ответ, поскольку в этом случае свалился бы замертво от страха. — Я пришел с миром. Я вхожу! — опять крикнул он, осторожно сделав шаг вперед.

До него не доносилось ни звука. Он двигался осторожно, пока глаза не привыкли к слабому свету, сочившемуся через отверстие в форме креста, вырезанного на закрытых ставнях. Постепенно стали вырисовываться очертания мебели; обстановка была очень бедной: земляной пол, входная дверь вела прямо на кухню, которая, по-видимому, была главной и самой просторной комнатой в доме. Здесь имелось еще две двери, которые, предположительно, вели в комнаты. В центре кухни он увидел небольшой стол с двумя простыми неотесанными стульями. Стены, хотя чувствовалось, что хозяйка прилагала все усилия к тому, чтобы содержать их в чистоте, почернели от копоти, и от них исходил запах копченой рыбы. На одной из стен висела наполовину проржавевшая железная сковорода, а в очаге он обнаружил кастрюлю с остатками похлебки, успевшей покрыться толстым слоем плесени. Он поворошил в очаге кочергой и убедился, что он полон неубранной золы. Значит, дочь покойной еще не приходила сюда, чтобы прибраться, и у него возникло чувство неловкости оттого, что он вторгается в чужую жизнь.

Мысль о том, что он оказался первым, кто ступил на порог этого дома после трагического бегства хозяйки, вызвало у него недоброе предчувствие. Он вошел в одну из комнат, и сильный звериный запах ударил ему в ноздри. Это был неистребимый, примитивный запах козлиной шерсти, и он тут же обнаружил ногу животного, валявшуюся в углу комнаты. С брезгливым выражением взял ее двумя пальцами и сунул в котомку. Но уже было направившись в другую комнату, он ощутил спиной чье-то присутствие и испугался, зная наверняка, что на этот раз кто-то и в самом деле подобрался к нему слишком близко. Не успев оглянуться, он услышал глухой удар, сопровождаемый сильной болью в области затылка, а потом словно провалился в темный колодец, и наступила полная тишина.

Возвращаясь к реальности, он почувствовал, как его тело уменьшается, но это относилось только к его содержимому. Ощущение было такое, будто кожный покров становится ему велик, как слишком большое по размеру платье, в то время как все внутри удивительным образом сжимается и сжимается. Он выбрался из своей плотской оболочки через открытый рот. Опустил глаза, скользнул взглядом к животу и различил решетку ребер, а за ними — розоватые очертания легких, темное пятно печени, ритмично бьющееся сердца, переплетение внутренностей.

Все было точь-в-точь как на рисунках Леонардо да Винчи, которые накануне ему показывал Саласар. Он увидел свою кожу внизу, на полу, безжизненную, сморщенную и дряблую, как пустой бурдюк, валявшийся на земле. Он испугался, что она испортится, что кто-то может на нее наступить или она порвется, и поэтому попытался ее свернуть и аккуратно спрятать в котомку, но не смог. Он оказался слишком маленьким и вдобавок тут же почувствовал, что зад, став легче остального тела, тянет его кверху, приподнимая с пола, поднимает, раскачивая, вверх и вышвыривает из дома, по дороге безжалостно шмякнув о дверной косяк.

Дневной свет ослепил его, и он окончательно утратил представление о времени и пространстве. Он взмывал в небо с невообразимой быстротой, испытывая при этом сильную тошноту. В какой-то момент увидел под собой домишко, который только что покинул, вскоре превратившийся в черную точку на земле. У него возникло ощущение, что он поднялся слишком высоко и в любой момент может обжечься, натолкнувшись на солнце, которое уже сушило ему глаза. Он попытался закрыться руками, но не смог, оно слепило его, он с силой сжимал веки, ему было страшно, он взлетал все выше и выше…

Ритмичный цокот копыт вернул его на землю. Приоткрыв глаза, он увидел лес, окутанный легким синеватым туманом. И ясно различил бархатистую морду стройного скакуна, который коснулся его лба, взъерошив челку. Когда ему удалось рассмотреть получше, он понял, что животное ниже ростом, чем конь, его серебристая грива спускалась почти до уровня суставов ног, а посередине лба находился один-единственный рог.

Однажды он видел изображение этих мифологических животных в «Книге сновидений», хотя у этого экземпляра по обе стороны хребта имелась еще пара покрытых перьями крыльев, как у ангелов. Это было самое красивое и волнующее зрелище из тех, которые он когда-либо видел, включая монастырь Святого Сильвестра с алтарем, покрытым разноцветной золотой фольгой, или запрещенную книгу «Praestigiis Daemonum et Icantationibus»,[6] которую Саласар прятал на дне сундука из черного дерева и в которой врач Жан Виер утверждал, что колдуны — всего лишь люди, страдающие умственным расстройством.

Инквизитор как-то раз позволил ему ее посмотреть, взяв с него обещание никогда никому об этом не рассказывать, потому что в противном случае им обоим грозит серьезная опасность.

Мгновение спустя он обнаружил, что на единороге восседает прекрасная девушка, вся из голубого прозрачного вещества, окутанная воздушной тканью, изящно прикрывающей срамные части ее обнаженного тела. Она была в точности такой, какими иногда ему являлись женщины в ночных, страшно греховных сновидениях, после которых он чувствовал себя истощенным, покинутым на берегу своей постели, словно медуза, выброшенная на прибрежный песок. Он никогда не упоминал на исповеди об этих снах, потому что стыд оказывался сильнее желания получить Господнее прощение. Очертания женской фигуры казались неопределенными, размытыми, словно силуэт был окутан голубым пламенем. Ее длинные волосы шевелились в воздухе и то закручивались в спирали, образуя завитки, то снова распрямлялись, обрамляя спокойное лицо, на котором посверкивали блестящие, черные, почти лишенные оторочки белка глаза.

Дивное создание опустилось на землю и мягким шагом прошлось по мокрой траве, и в какое-то мгновение Иньиго показалось, что земля, по которой ступала девушка, издавала тоскливый и беспомощный стон, когда она поднимала свою маленькую ножку и делала следующий шаг. Голубая незнакомка склонилась к его лицу, и тогда Иньиго де Маэсту увидел ее синие волосы, темно-синие брови, голубоватый цвет ее кожи и изящную линию фиолетовых губ, а также деревья, просвечивающие через ее тело, потому что она была прозрачной. Он приветливо ей улыбнулся, и голубая девушка спокойно кивнула в ответ. Она поднесла руку к изнуренному лицу юноши, и тот ощутил исходивший от девушки аромат: нежный запах цветков апельсина и молодой травы, который вызвал в его памяти руки матери.

Она сняла с него сандалии и носки, слегка помассировала ему ступни, затем погладила у него под мышками, обхватила голову и пощекотала за ушами, после чего нежно провела голубоватой рукой по груди, ощупывая каждый дюйм тела. Иньиго и не думал сопротивляться, поскольку у него возникло ощущение, будто все это уже происходило с ним раньше, что это повторение дивного сна, который он уже когда-то видел, и знает, что должно произойти дальше. С беспредельной нежностью девушка провела рукой по внутренней стороне его бедер, и в это упоительное мгновение он вновь почувствовал сладость во рту. Ему нечего было бояться, и он заснул.

Этим же утром Май и Бельтран следовали за помощником Саласара на приличном расстоянии, прячась время от времени, потому что послушник Иньиго де Маэсту то и дело оборачивался и с подозрительным видом озирался. Судя по всему, юноша интуитивно чувствовал незримое присутствие Май.

Оба больше часа неотступно следовали за ним по едва заметной в бурьяне тропинке, полной огромных валунов, кустов, колючек и боковых стежек, на которые послушник то и дело сворачивал, а потом возвращался обратно. Наконец впереди показалось нечто, служившее когда-то оградой, от которой остались стоять четыре жерди, криво, под разными углами торчавшие из земли и покрытые зеленым мхом с того бока, который был повернут к северу. Отсюда уже был виден дом с выложенными из разноцветных камней стенами, и сквозь пелену утреннего тумана он казался просто сказочным замком.

Май и Бельтран прятались в кустах и оттуда наблюдали за тем, как юноша остановился перед домом. Он долгое время кружил вокруг, трогал стены, землю, прошел на некотором расстоянии вдоль следа, оставленного ногами людей и животных на примятой траве, проследовал к небольшому каменному мосту, перекинутому через реку. Прошелся по нему туда и обратно, вернулся на середину моста, остановился в верхней точке его изгиба, поглядел на течение, почесал в затылке, осмотрел все вокруг парапета и нагнулся, чтобы подобрать что-то с земли. Затем вновь направился к дому, со всеми предосторожностями открыл дверь, будто намеревался что-то украсть, и крикнул в пустоту:

— Есть кто-нибудь? Я пришел с миром. Я вхожу! — И ступил через порог.

И вдруг Май услышала шум осторожных шагов и, сидя за кустом, пригнулась пониже, чтобы ее не обнаружили. Она увидела огромное существо, покрытое шерстью с ног до головы, с дубиной в руке. Сначала ей показалось, что это Баксахаум — дух, обитающий в лесной чаще, а по ночам укрывающийся в пещерах. Многие утверждали, что Баксахаум был самым первым земледельцем и что именно он обучил человека всему, что касается выращивания зерновых, но люди, которым дай только палец — откусят всю руку, украли, стоило тому зазеваться, секрет изготовления пилы, мельничной оси и ковки металлов. Тем не менее Баксахаум не затаил злобы и продолжал помогать пастухам, криками предупреждая их о приближении грозы или о волках, рыскавших неподалеку. Упомянутый дух отличался громадным ростом и был покрыт шерстью с ног до головы. Вот это-то поначалу и сбило Май с толку.

Однако, как только первое потрясение прошло, она заметила, что косматый исполин не один: он появился в компании неуклюжего существа, которое то и дело обо что-нибудь спотыкалось, а значит, это был не Баксахаум. Сей дух, как известно, предпочитает одиночество. Кроме того, ни тот ни другой ни в малой мере не отличались изяществом, присущим лесным божествам. Май смекнула, что это просто-напросто два человека, хотя их намерения были не вполне ясны.

Тот, кого Май приняла за Баксахаума, был крупнее. Длинные, растрепанные волосы падали ему на плечи и соединялись с густой окладистой бородой, опускавшейся до середины груди. Второй был гораздо моложе, высокий, худой, с волосами цвета соломы и, видимо, с бельмом на глазу. На обоих были бесформенные одеяния из кроличьих шкурок свинцового цвета, закрывавшие их с головы до ног. Не понятно было, где это странное платье разделяется на рукава и штанины и за счет чего оно держится на теле: судя по всему, благодаря кожаным ремешкам, скреплявшим шкурки в одно целое. Таких странных людей Май видела впервые в жизни.

Тот, что повыше, по-видимому, был тут за главного, он подал знак, и оба вошли в дом, оставив дверь открытой. Поэтому Май увидела, как там заметались тени: эти двое били молодого человека по голове, пока тот не потерял сознание. С него сняли одежду и обувь, встряхнули, как мешок, опрокинули на спину, потом перевернули и натерли зеленоватой мазью под мышками, за ушами, потом ступни и низ живота с такой же силой, с какой она растирала бы на коже какого-нибудь бедолаги средство против ломоты в костях.

Затем она увидела, как они, бесцеремонно схватив голого человека за плечи и лодыжки, потащили его куда-то лицом вниз. Отнесли подальше, на лесную опушку, там же бросили его котомку, вновь натянули на него одежду и преспокойно удалились, корча рожи, толкаясь локтями и все так же неуклюже спотыкаясь. Только на этот раз они хохотали во все горло, пребывая в полной уверенности, что их жертва еще не скоро очнется.

Май и Бельтран затаились в кустах. Они ждали, когда оба человека в кроличьих шкурах превратятся в две неясные точки на горизонте, а затем еще немного, пока не исчезли и они. Май медлила, желая убедиться, что Иньиго действительно потерял сознание. А когда поняла, что после такой трепки он вряд ли может представлять опасность, отважилась подойти к нему. Стоны и вздохи, которые издавал молодой человек, лежа на траве с закрытыми глазами, подергивая головой и шепча что-то бессвязное, говорили о том, что юноша плывет в потоке сновидений, вызванных тем самым зеленоватым снадобьем, которым его натерли.

Май осторожно подъехала к нему верхом на Бельтране, готовая подстегнуть ослика и умчаться прочь, если молодой человек неожиданно очнется. Ослик подошел к спящему так близко, что ткнулся в него мордой, а тот приоткрыл глаза и с затуманенным взором попытался им улыбнуться.

Май спешилась, опустилась перед юношей на корточки, взяла его за подбородок, желая получше разглядеть лицо, и похлопала по щекам, чтобы проверить, не придет ли он в себя. Однако в ответ он лишь приоткрыл глаза и издал протяжный стон. Май склонилась ниже и обнюхала юношу. От Иньиго исходил слабый запах кипрского мыла, который перебивала вонь мази, которой его натерли люди в кроличьих шкурах. Девушка тотчас же узнала характерный аромат мандрагоры. Злодеи знали, что творили. Май было прекрасно известно, что мандрагору нелегко раздобыть. Чтобы избежать опасности, надо привязать к ней пса, когда она еще находится в земле, затем вспугнуть животное громким шумом, с тем чтобы именно оно вырвало ее из земли, поскольку если человек окажется рядом с мандрагорой, когда ее вытаскивают на поверхность, он умрет от истошных криков разъяренной ведьмы.

Май встала на ноги, отыскала в сумках на спине Бельтрана лоскут чистой ткани, намочила его в реке и принялась стирать зеленоватую мазь, покрывавшую кожу послушника. Она сняла с него одежду, протерла подошвы ног, подмышки, уши, отгибая их вперед и назад, пока они не стали блестящими и красными. Затем, словно заботливая мать, с величайшим тщанием бесстрашно омыла внутреннюю часть бедер — подобная непринужденность возникает только между людьми, долгие годы прожившими вместе. Она вернулась к сумкам и достала из них почти все необходимое для изготовления средства против отравы: мешочек бледно-голубого цвета, два маленьких квадратных лоскутка чистого шелка, швейную иглу, разломанную на семь частей, пуговицу, принадлежавшую отравленному на протяжении не менее трех лет, кусочек ногтя с мизинца левой руки пострадавшего.

Май сунула в мешочек бледно-голубого цвета оба лоскутка чистого шелка квадратной формы и кусочки иглы, затем оторвала пуговицу от нижней рубашки Иньиго, уповая на то, что он носил ее последние три года, как это требовалось для ворожбы. Подняла левую руку юноши, взяла мизинец, поднесла ко рту и ловко откусила кусочек ногтя в форме полумесяца. Иньиго коротко вздохнул и пробормотал что-то о предначертаниях, снах и встречах, но Май не придала этому никакого значения. Она взяла розовую нитку и зашила мешочек небесного цвета, отерла им лицо заколдованного и подсунула под его тело.

— Думаешь, получится? — спросила она Бельтрана после того, как закончила.

Бельтран одобрительно проревел в ответ по-ослиному.

— Тогда пошли, а то он проснется.

Май взяла Бельтрана под уздцы и, напевая, удалилась.

VII

О том, как сделать так, чтобы Луна не похитила блеск глаз, помешать ведьмам нападать на нас во время сна и добиться того, чтобы нашим недругам явились в сновидениях сонмы чертей

Прежде, чем Май отправилась вслед за Саласаром и его свитой, еще до того, как она узнала о существовании Саласара, и даже до того, как осознала, что рискует угодить в сети инквизиции, в которых исчезла дорогая ее сердцу Эдерра, был момент, когда она почувствовала себя, как никогда, одинокой: это случилось именно тогда, когда Голыш передал ей шкатулку с наказами осужденных и она увидела, как он исчез за горизонтом.

Она посидела еще немного в тишине на камне, со шкатулкой на коленях, прислушиваясь к дыханию Бельтрана, совпадавшего с ее собственным. Она была крайне напугана. Ей впервые пришлось остаться один на один с действительностью, если не считать компании Бельтрана, который по причине превращения в осла временами проявлял неспособность разумно рассуждать и еще меньше — вести цивилизованную беседу.

С самого детства она много путешествовала, исходила немало дорог, но всегда передвигалась по ним бездумно, потому что бремя насущных забот взвалила на себя Эдерра, которой чутье всегда подсказывало, какой путь назначен им в этот раз судьбой. Эдерра сама выбирала место для ночлега и решала, в каком селении следует использовать свои чары во благо и с пользой для местных жителей. А Май тем временем предавалась мечтам, созерцая пейзаж, напевая мелодии, вертевшиеся у нее в голове. Она была убеждена, что ей не хватит ни способностей, ни мудрости, чтобы принять столь важные решения. И в тот момент, когда она впервые оказалась одна, погруженная в скорбное молчание, ей было достаточно оглянуться вокруг, чтобы почувствовать себя до ужаса беспомощной.

Единственным утешением служило то, что она точно знала, куда ей следует отправиться: в город Логроньо, где в последний раз видели Эдерру. Она перевела взгляд на глубокую колею, проложенную повозками сквозь заросли травы: обозначенный ею путь лежал у ее ног. Повернула голову направо и увидела, что колея тянется до самого горизонта и исчезает за невысоким холмом. Этой дорогой как раз и приехал сюда Голыш, следуя из Логроньо. И тут Май решила одним махом отбросить все мысли об одиночестве и сиротстве. Не отрывая взгляда от дороги и нервно покусывая нижнюю губу, она рывком вскочила с камня и спрятала деревянную шкатулку с вещами, переданными осужденными, в суму на спине Бельтрана.

— Туда, — сказала она ему, кивком указав в сторону горизонта.

У нее еще будет время почувствовать себя беззащитной, а сейчас она пойдет по этой дороге, пока на другом конце не появится Логроньо. Она решила передвигаться по ночам. Риск стать жертвой какой-нибудь жестокой проделки ночных духов пугал ее меньше, чем вероятность при свете дня столкнуться с неприязненным отношением деревенских жителей к чужакам. Лучше уж не будить подозрений. Кроме того, Май с детства привыкла к лесу и к неожиданным встречам в нем с различными духами, пятиголовыми змеями или красными коровками, мычание которых напоминало размеренную и навязчивую мелодию, которую ни в коем случае не следует подхватывать, потому что в противном случае можно навсегда потерять дар речи. Ночная сырость пробирала до костей, иногда, когда наваливалось чувство одиночества, ей казалось, что он точно так же проникает ей в душу, как эта растворенная в воздухе влага. Чтобы обмануть туман, она закутывалась в накидку и ехала верхом, обхватив шею Бельтрана, шепча ему при этом на ухо сочиненные ею самой истории и запрещая глядеть на луну, поскольку известно, что она способна украсть блеск глаз у того, у кого они есть.

Передвигаясь по ночам, она изредка сталкивалась с людьми, замечая несомненные признаки страха у местных жителей. Приходские священники только и делали, что освящали ветки лавра, потому что все больше людей помещало их в изголовье кровати, дабы ночной порой не оказаться застигнутыми ведьмами врасплох. А те, казалось, с каждым разом становились все более дерзкими и пробирались в окна, чтобы измазать лица спящих кровью удода, из-за чего человеку являются во сне сотни пляшущих чертей.

Иногда на рассвете до Май доносились крики, так называемые ирринткси; они обладают свойством перелетать через горы: пастухи обмениваются ими, чтобы не чувствовать одиночества. Май слышала, что голоса эти дрожат, прерываются и лишены обычной бодрости: говорили, что если крик, прозвучавший в ответ на ирринткси, издает ведьма, то пастух не избавится от наведенной порчи до конца своих дней.

Май добралась до Логроньо в среду, за две недели до аутодафе над ведьмами и колдунами. Первые лучи солнца уже окрасили в розовый цвет линию горизонта и уверенно заскользили по земле и крышам домов, превращая листья деревьев в диковинные ювелирные украшения, унизанные жемчугом росы. Май, понуро глядя себе под ноги, медленно шагала по узким и темным улочкам города, пока наконец не оказалась на площади Святого Якова. Здесь пространство внезапно раздвинулось перед ней, вызывая у нее ощущение собственной ничтожности. Над ней нависало всей своей громадой тяжелое здание инквизиции, и она затрепетала от страха. На мгновение фасад показался ей мордой огромного чудовища, выточенного из камня цвета сливочного масла: окна были глазами, а портал входа — огромной пастью, готовой в любой момент ее поглотить.

Она вцепилась в поводья Бельтрана и затаилась в тени галереи. Город пробуждался у нее на глазах. Улицы его были уже охвачены привычной суетой. Торговцы открывали лавки, цирюльни приняли первых посетителей, женщины несли к прачечной корзины с грязным бельем, пекарня начала работать уже пару часов назад, и в воздухе витал неповторимый запах свежевыпеченного хлеба…

— Спокойно, спокойно, здесь живет много людей. Наверняка на нас даже не обратят внимания, — ободряла Май осла Бельтрана, который с момента их прихода не переставал кричать с какой-то непонятной тоской в голосе.

В здании трибунала располагались зал судебных заседаний, архив, библиотека, часовня и личные покои инквизиторов с их кабинетами. Люди болтали, что подозреваемые, едва попав в здание, тут же терялись в лабиринте темниц и канцелярий, а выйти оттуда с незапятнанной репутацией было практически невозможно. Достаточно было кому-то дать показания против соседа: дескать, тот богохульствовал или признался ему в совершении предосудительного поступка, — как святая инквизиция не мешкая выносила решение о задержании обвиняемого.

Арестованным не сообщали, какое обвинение против них выдвинуто, однако принуждали к покаянию в своих прегрешениях. Бедняги ломали голову, недоумевая, в чем их могли обвинять, и в конце концов под пытками сознавались в чем угодно, лишь бы только прекратились истязания. Подсудимые на год или на два, смотря по тому, как долго длилось разбирательство, исчезали с лица земли. Пока дело не было закрыто и приговор не зачитан во время аутодафе, инквизиция не была обязана раскрывать имена узников секретных тюрем, а уж тем более сообщать, живы они или нет.

Поэтому Май не осмелилась приблизиться к стражнику, застывшему у входа в здание трибунала, и спросить об Эдерре. Девушка расположилась на другой стороне площади напротив обитых железом дверей главного входа. С этого места ей было хорошо видно, только как расхаживал туда-сюда молодой человек, охранявший вход, и как садовники боролись с густой порослью плюща на обрамлявших двор каменных колоннах. Май жалела, что не обладает способностью видеть сквозь стены, ей так хотелось пронзить взглядом их плиты из тесаного камня.

Целых три дня она ни на минуту не сводила взгляда с двери, мысленно беря на заметку каждого человека, входившего или выходившего из здания, осторожно расспрашивая прохожих, которые, видя ее интерес к небезопасным тайнам, смотрели на нее с испугом и шептали:

— Держи рот на замке, со святой инквизицией шутки плохи.

Несмотря на их неразговорчивость, Май все же выяснила, что среди людей, входивших и выходивших из здания, были тюремщики, секретари, врачи, священники, судебные исполнители и достаточно много мирян, называемых доверенными. Эти последние доносили на своих соседей и даже превращали свои жилища в тюрьму в обмен на изъятие из обычной юрисдикции и право украсить гербом инквизиции двери своих домов, должно быть, для придания блеска собственному имени.

На третий день ожидания из здания вышел человек с рожком глашатая на шее, кипой бумаг под мышкой и ведром с кистью. Он начал обмазывать клеем стены близ стоящих домов и, насвистывая, наклеивать на них бумажные листы.

— Добрый день, сеньор, — поприветствовала его Май с деланой улыбкой, поскольку не привыкла проявлять сердечность в отношении незнакомых людей, — не могли бы вы мне сказать, что тут написано?

Мужчина смерил ее взглядом с головы до ног: на лице у него появилось выражение досады, словно ему случилось наступить в кучу конского навоза. Однако Май смотрела на него все так же приветливо, собрав все свое обаяние и сожалея о том, что природа не наделила ее хотя бы малой долей красоты Эдерры, чтобы хоть как-то повлиять на равнодушное отношение к себе мужчин.

— Объявление об аутодафе над ведьмами. — Он продолжил расклейку объявлений. — Состоится в ближайшее воскресенье, седьмого числа. Надеемся, что дела пойдут так и дальше, поскольку ради этого приедет много народу, отсюда прямая польза городу… Вот уже одиннадцать лет, как сеньоры инквизиторы не устраивали подобного действа на площади.

— Так-так… — Май притворилась, будто на свете нет темы интереснее, чем мероприятия инквизиции и вызываемый ими общественный резонанс. — Все знают, что Логроньо подходит как нельзя лучше… Можно просто позавидовать в отношении аутодафе. Что до красоты, этот город краше всех, да к тому же приспособлен для таких дел. Тут уж с ним никакой другой не сравнится, это точно. А скажите-ка, — тут она пару раз кашлянула в кулак, — известно ли вашей милости, кто эти приговоренные?

— Поговаривают, будто не кто иной, как сам герцог де Лерма интересовался датой казни, — заговорил глашатай, пропустив мимо ушей вопрос Май. — Потому как король находится в Лерма, только представь себе, оттуда до Логроньо всего один день пути. Вот поэтому я и говорю, что король Филипп как пить дать почтит нас своим присутствием. Торжество такого уровня придаст городу блеска. Ожидается прибытие тридцати тысяч человек!

— Ну и ну. — Май показалось, что она начала завоевывать доверие собеседника, поскольку тот уже пару раз откладывал кисть в сторону, чтобы подкрепить свою речь энергичной жестикуляцией. — Это и впрямь пойдет всем на пользу. А что, уже известны имена приговоренных?

Глашатай посмотрел на нее доверительно и, чтобы ответить шепотом, придвинулся совсем близко; Май увидела, что у него не хватало нескольких зубов, а оставшимся, судя по виду, недолго оставалось служить хозяину. Она ощутила на лице смрадное дыхание.

— Имена не известны, говорят, всего обвиненных тридцать один человек, одиннадцать из них приговорили к сожжению, однако пятеро уже отошли в мир иной. — Он отступил от девушки, чтобы продолжить расклейку. — Ну так им сильно повезло, если учесть, что их собирались поджарить живьем. — И он расхохотался, обнажив свои беззубые десны, а Май приуныла еще больше.

— Где они находятся?

— Кто?

— Осужденные… Я хочу сказать, ведь где-то они должны содержаться?

Глашатай грозно сдвинул брови, и Май опять захлопала ресницами, изо всех сил пытаясь очаровать собеседника.

— Это не должно тебя интересовать, ясно? Но поскольку это уже ни для кого не секрет. В общем… — Глашатай огляделся вокруг, прежде чем прошептать ей на ухо: — В последнее время палачи зачастили сюда, в это здание, со своими принадлежностями… К тому же прибывают повозки, битком набитые людьми, мужчинами и женщинами, которые не выходят обратно. Люди не дураки, понимаешь? — Он подмигнул ей, щелкнул языком и с улыбкой добавил: — Здесь, в подвале, полным-полно народа.

Вот тогда-то Май узнала о том, что Эдерра, возможно, все еще содержится в подвале трибунала, и принялась думать, как ее оттуда вызволить. Она пядь за пядью осмотрела нижний этаж здания, обнаружила закрытые решетками отверстия у самой земли и поняла, что они предназначены для поступления воздуха в камеры. Ей удалось выяснить, что не все отдушины находятся со стороны улицы, большая часть выходит во внутренний двор. Ценой невероятных ухищрений ей удалось выведать, что камера, в которой сидели священники из Сугаррамурди, обвиненные в колдовстве, находилась на противоположной стороне здания и что можно поговорить с ними и даже услышать, если пониже наклониться к зарешеченному окну на уровне земли, тоже выходившему на улицу. Она дождалась наступления ночи, достала из деревянной шкатулки с металлическими уголками обе Библии, посланные их матерями, и собралась выполнить обещание, данное Голышу.

Камера представляла собой тесное, холодное, сырое и темное помещение. Единственным источником света служило крохотное окошко, расположенное высоко над головами обоих мужчин. В силу странного оптического эффекта, оба священника могли видеть на потолке отражения прохожих, передвигавшихся по ближайшей улице, и даже различать цвет их одежды. Вот и все развлечение на протяжении дня. Темница была рассчитана на одного человека, однако охота за ведьмами уже обернулась массовыми — небывалый случай — арестами подозреваемых. Задержанных было столько, что трибуналу пришлось использовать имевшиеся помещения и по-новому рассаживать заключенных, сначала по двое, затем по четыре человека. Священники, сидевшие вдвоем, помогали друг другу переносить трудности заключения.

— Эй-эй! Падре Хуан де ла Борда? Падре Педро де Арбуру? Вы там? — сдавленным голосом крикнула Май, растянувшись на земле и сложив руки рупором, чтобы не беспокоить соседей двух узников.

Святые отцы ответили не сразу.

— Падре, вы меня слышите? — повторила она.

— Да, мы тут, кто ты? — отважился подать голос Педро де Арбуру.

— Это не важно, важно, что я кое-что принесла вашим милостям. Думаю, это послужит вам утешением и поможет перенести невзгоды. Это подарок, который пожелали передать вам ваши матери. Встаньте под окном, я вам его отправлю.

Она достала из шкатулки обе Библии, обернула в кусок ткани, чтобы они не испачкались, и спустила вниз по скату окна. До нее донесся шум падения, и она подождала, когда святые отцы откликнутся на посылку.

— Боже мой! Спасибо, спасибо, — услышала она в ответ. — Это несомненное чудо, это наш ангел-хранитель оберегает нас в минуту несчастья.

— Ой, нет-нет, никаких чудес и ангелов небесных. Я земное существо, — пояснила Май. — Кроме того, взамен хочу попросить вас об одолжении. Мне надо знать, находится ли среди узников женщина, которую зовут Эдерра Прекрасная.

— Как жаль, что мы не можем помочь тебе! — ответил Педро де Арбуру. — Мужчины и женщины содержатся раздельно. Нам даже не оказали такой милости, как поговорить с матерями. Мы знаем только, что в камерах разразилась эпидемия, и многие узники поумирали. Мы уже думали, что с нашими старенькими матерями случилась беда. Однако, судя по чудесной посылке, они еще живы. Мы тебе очень благодарны.

— С вами там хорошо обращаются?

— Иногда случается. В целом инквизиторы бесконечно суровы. Один из них до крайности жесток. Его зовут Алонсо де Саласар-и-Фриас. Он требует пыток и наказаний. Этот человек поистине ужасен.

— Алонсо де Саласар-и-Фриас, — повторила Май. — Хорошо, я постраюсь не забыть.

Именно тогда она и услышала впервые имя инквизитора, за которым теперь следовала по пятам. Он стал ее единственной надеждой. Под влиянием слов святых отцов в ее воображении возник мрачный образ жестокого и ненавистного Саласара, а заодно начал вызревать план побега, который она наметила на день аутодафе. Только бы Эдерра оказалась среди осужденных, тогда все будет в порядке. Девушке виделось это следующим образом: Прекрасная идет по улицам Логроньо в санбенито, в колпаке и со свечой в руках, Май подлетает к ней верхом на Бельтране, сажает за собой на спину осла, и они вдвоем мчатся быстрее ветра, пока все участники действа стоят с разинутыми от удивления ртами. Осталось продумать кое-какие детали и натаскать Бельтрана, но она была настроена оптимистически.

Дни, оставшиеся до аутодафе, она прожила в страхе, наблюдая за усилиями организаторов церемонии, напоминавшими подготовку к театральному представлению или корриде. Плотники возвели деревянный эшафот, трибуны, помост для властей, развесили флажки. Она видела, как привезли вязанки дров, из которых в специально отведенных местах должны были сложить костры. Май нервничала, почти не ела, спала, свернувшись клубком, на порогах близлежащих порталов. Она старалась не покидать своего поста, продолжая вести наблюдение за всеми передвижениями внутри здания. Ей уже были известны все входившие и выходившие в него, исключая упомянутого инквизитора Саласара.

Но в утро аутодафе вся ее уверенность в благополучном исходе побега улетучилась. Ее охватил панический страх, а нервная дрожь сотрясала все тело сверху донизу. Она увидела, что народу на площади слишком много, а сама она настолько мала ростом, что ей просто не было видно, что происходит за чужими спинами. Она даже не смогла разглядеть цепочку приговоренных, и вдобавок ко всему Бельтран был в этот день, как никогда, медлителен и неповоротлив.

— Ты не осел, а наказание божье! — недовольно шепнула она ему в мохнатое ухо, но тут же раскаялась, заметив его огорчение. — Ладно, ты не виноват. У нас все получится, успокойся.

Но все эти огорчения отступили на второй план, как только она увидела, что Эдерры нигде нет. В предыдущие дни ей в голову приходили сотни разных вариантов. Она волновалась, представляя себе новую встречу с Эдеррой, но ей даже в голову не могло прийти, что ее Прекрасной может там не оказаться. Хотя это ее обрадовало, поскольку избавляло от необходимости видеть страдания няни, шевельнулось сомнение: вспомнился рассказ святых отцов о тюремной болезни.

Она оглядела с ног до головы троих инквизиторов, руководивших действом со специального помоста на площади, которое возносило их над всеми прочими смертными. Они казались богами, сидевшими на тронах и перечислявшими одно за другим преступления, за которые грешники и были приговорены к казни.

И тут впервые она увидела Саласара. Она сразу уверилась в том, что это именно он. Об этом можно было судить по суровому выражению превосходства, застывшему на его бледном лице. Саласар, высокий и худой, чопорный и высокомерный, весь словно состоявший из прямых линий, был несказанно серьезен и постоянно шевелил тонкими пальцами, украшенными длинными ногтями. Он внушал ей страх. У нее возникло ощущение, что, несмотря на разделявшее их расстояние и толпу народа, инквизитор вполне мог почувствовать ее дьявольскую природу, прочитать все мысли и предугадать любые ее планы. Испуганная девушка решила поскорее удалиться с площади, пока этот ужасный Саласар не приказал ее схватить и бросить в темницу.

Аутодафе продолжалось два дня. Понадобилось еще два, чтобы окончательно погасли огни костров, а город освободился от приезжих. Этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы Май стало ясно: путеводная нить, которую вручил ей Голыш, сообщив, что доставил Эдерру в здание трибунала инквизиции в Логроньо, оборвалась. Она опять осталась ни с чем и в еще более отчаянном положении, поскольку не знала, умерла ли Эдерра в тюрьме в результате эпидемии, или она все еще жива и томится в какой-нибудь темнице.

Ей не оставалось ничего иного, как набраться смелости, пересечь площадь Святого Франциска и обратиться к охраннику у дверей трибунала. Где взять силы на такой поступок, она не знала. До сих пор все дела, требовавшие мужества и решительности, брала на себя Эдерра, однако теперь выбора не было. Она была уверена, что если и существовал на свете человек, который мог сказать ей, входила Эдерра в эту дверь или выходила, будучи живой или мертвой, так это стражник при входе.

Май вынырнула из тени арки, осторожно ступая, пересекла площадь вместе с Бельтраном, трусившим у нее за спиной, и остановилась перед человеком, который искоса смотрел на нее с недружелюбным видом. Она сжала кулаки и, уставившись в пол, поскольку не решилась взглянуть ему прямо в глаза, выпалила, отбросив всякие церемонии, потому что ей больше не было дела до осторожности:

— Где Эдерра?

— А ты кто такая? — спросил ее стражник с бесконечным презрением.

— Ее привезли сюда. Несколько месяцев назад. А на аутодафе ее не было. И я не знаю, где она и где искать дальше. — Она нахмурила брови, а нижняя губа у нее задрожала.

Стражник огляделся: не наблюдает ли кто за тем, как он тут разговаривает со столь жалким существом.

— Кое-кто захворал и преставился, — прошептал стражник, глядя перед собой.

И тогда горе вырвалось у нее наружу, и она начала яростно топать ногами, сжав кулаки, и завыла, точно зверь лесной.

— Ладно, ладно. Да замолчи ты! — сказал стражник, движимый скорее желанием прекратить шум, нежели сочувствием к горю девушки. — Как, говоришь, имя той, которую ты разыскиваешь?

— Эдерра Прекрасная. Ее прозвали так за красоту, — ответила она, пытаясь сдержать рыдания.

Стражнику не понадобилось заглядывать в архивы, поскольку он сразу ее вспомнил. Прекрасная, как Божье дыхание, наполняющее наше существование благодатью, а воздух ароматом цветущего луга. Но тут громкие стенания девчонки-оборвыша вывели его из задумчивости.

— Перестань ныть! — приказал он, потому что ее вой уже начал привлекать внимание прохожих. — Прекрасной здесь уже нет. Ее не так давно выпустили. Улик против нее оказалось недостаточно, вот и освободили. Ее продержали всего пару недель.

— Вы уверены, сеньор?

— Как я мог забыть? Я же стоял в дверях, когда она выходила. Сказали, что в темнице развелись вши, и арестованным пришлось остричь волосы, так что она вышла наголо остриженной, повязала на голову какой-то платок. Думаю, из кокетства предпочла, чтоб не видели ее с голой, словно дыня, головой. Жаль, потому что ее рыжие волосы…

— Она не была больна? — Май прервала его, как только при воспоминании о гриве Эдерры он возвел глаза к небу.

— У нее была забинтована нога, и она слегка хромала. Вышла поспешно, даже не посмотрела в мою сторону, — сказал он с видимой досадой.

— Вы видели, в какую сторону она направилась?

В тот момент, когда стражник указывал ей пальцем на север, из глубины здания донесся шум. Ворота дворца инквизиции распахнулись, из них выкатило несколько карет. Стражник успел оттолкнуть Май в сторону, прежде чем она угодила бы под колеса, и бедняжка очутилась на земле. Девушка быстро вскочила, стараясь разглядеть сидевшего в карете, однако красные бархатные занавески на окнах были задернуты и, хотя она пару раз подпрыгнула повыше, ей не удалось ничего увидеть. Кареты исчезли, свернув на соседнюю улицу.

— Кто ехал в этой карете? — спросила Май, отряхивая подол юбки.

— Ты все еще здесь?

— Да.

— Ты напрашиваешься на неприятности, когда суешь нос куда не просят. Гляди, а то я сам тебя посажу под замок за то, что ты тут меня донимаешь.

— Ваша милость, вне всякого сомнения, имеет все основания для этого и вправе так поступать, поскольку мне, возможно, есть дело до человека, который едет в этой карете. Потому что может статься, что… Да откуда мне знать! — Май не скрывала своей радости. Эдерра была на свободе, за воротами тайной тюрьмы, и теперь оставалось только найти другую нить, потянув которую можно будет до нее добраться. — Вдруг это подсудимый едет, которого освободили, или высокая персона. Или, кто знает, может, кареты едут за кем-то порожняком. Или может…

— Алонсо де Саласар-и-Фриас, инквизитор Логроньо, вот кто там был, — выпалил стражник, чтобы эта суматошная наконец умолкла. — Он ехал в этой карете, потому что на севере все еще водятся ведьмы, которых предстоит выловить. А теперь исчезни, пока я не передумал и не отправил тебя в темницу пинком под тощий зад.

— Алонсо де Саласар-и-Фриас, — чуть слышно повторила Май, с улыбкой отходя от двери. — Снова он.

И заторопилась. Вскочила на спину Бельтрана и решила отправиться вслед за инквизитором, куда бы он ни направлялся. Она хорошо знала Эдерру: если та проведала, что святая инквизиция намерена продолжить свою охоту за ведьмами, ее не может не волновать опасность, которая угрожает им с Бельтраном. Незаконная дочь нечистого и человек, превращенный в осла с помощью колдовских чар, предоставляли отличный повод, чтобы устроить новое аутодафе. Наверняка Эдерра будет вести наблюдение за инквизитором, и, таким образом, они с Бельтраном непременно ее найдут. Грозный Саласар и его подручные стали для нее единственной зацепкой. В этот момент ее не волновало, что Саласар жесток и опасен, теперь именно он и его свита превратились в нить, которая приведет ее к дорогой Эдерре.

Однако за те несколько недель, в течение которых Май неотступно следовала за Саласаром, не вполне ортодоксальные действия инквизитора Логроньо ее несколько озадачили. Даруя прощение тем, кто признавался в предосудительных сношениях с дьяволом, Саласар занимался тем, что упорно доказывал кающимся, что они никогда не видели ни Сатану, ни кого-либо из его приспешников и что на самом деле их вводило в заблуждение их же собственное буйное воображение. Однажды она увидела, как инквизитор погладил по головке пятилетнего малыша: тот плакал, потому что родители заставили его сказать, что он-де помощник дьявола. Он поцеловал малыша в лоб и подарил ему леденец, а родителям сказал, что, ежели будут пугать ребенка рассказами о ведьмах и демонах, он лично препроводит их прямиком в темницу, чтобы они узнали, что значит настоящий страх.

Май не запомнила, в какой именно момент это случилось, только она поняла, что Саласар начал ей нравиться и что теперь, после нескольких недель упорного преследования, она перестала его бояться.

Иньиго пришел в себя, когда солнце уже взошло. Голова у него раскалывалась от боли. Он с трудом поднялся, обеими руками опираясь на дерево, которое служило ему спинкой на протяжении нескольких часов, пока он был без сознания. Ему стоило невероятных усилий сосредоточиться и вспомнить, кто он такой, где находится и что делает в глухом лесу. Он отыскал обратную дорогу скорее благодаря инстинкту, нежели знанию, и на заплетающихся ногах добрел до здания, в котором инквизитор с помощниками расположились в Сантэстебане, как раз в тот момент, когда группа людей, обеспокоенных долгим его отсутствием, готовилась отправиться на поиски.

— Я видел голубого ангела, — пробормотал он, растерянно улыбаясь, и это было единственное объяснение, которое он успел дать Саласару, падая без чувств ему на руки.

Ему удалось изложить более или менее внятную историю только после того, как он проспал четырнадцать часов кряду, проглотил омлет из двух яиц с салом, кусок яблочного пирога и сделал добрый глоток старого вина. Выслушав его рассказ, брат Доминго заявил, что именно приверженностью к выпивке и объясняется происхождение подобных небылиц.

— Ах ты, деревенщина! Ты же знаешь, я никогда не пью вина, — вскричал Иньиго.

— Никогда? А что ты сделал минуту назад, а? — возразил Доминго, который страшно волновался за приятеля, пока тот пропадал неизвестно где.

— Это чтобы восстановить силы! Тебе обидно, что ангелы выбрали меня, чтобы явиться предо мной, а не тебя. Ишь разобиделся!

— Ну ладно, хватит болтать, Иньиго! — раздраженно воскликнул Саласар. — Ты самого Иова можешь из себя вывести. Расскажи-ка лучше, что ты обнаружил.

— Отпечатки копыт лошадей и следы ног пятерых человек. Я смог ясно различить среди них следы Хуаны. Она выскочила из дома, споткнулась, упала на землю, поднялась и побежала в сторону моста. Думаю, у нее было что-то не в порядке с правой ногой, может, она хромала или что-то в этом роде, потому что через каждые два или три шага правая нога у нее подгибалась и она ставила боком стопу.

— А остальные следы? — поинтересовался брат Доминго. — Наверно, это четыре колдуна, гостившие у нее в доме. Загнали ее в угол, гнались, чтобы поймать, привязали камень к ноге, сбросили в реку и…

— Есть еще кое-что, — прервал его Иньиго. — Я также обнаружил следы задних ног козла.

— Козла? — удивился Саласар.

— Самца-козла, — прошептал Доминго де Сардо зловещим тоном. — Вот и окончательное доказательство. Сатана убил Хуану де Саури.

— Однако они были необычными, — Иньиго пустился в объяснения, увидев замешательство на лицах Саласара и Доминго, — то есть следы задних ног козла не были, строго говоря, следами. Иногда, когда они не находились в движении, они отпечатывались полностью, но во время движения волочились по земле. Кроме того, они шли строго параллельно человеческим следам, гораздо большим по размерам. А еще я обнаружил ногу козла-самца в доме.

— Сатанинские знаки, сатанинские знаки! Нет сомнения, я их узнаю! — воскликнул Доминго де Сардо, с озабоченным видом меряя шагами комнату.

— Я сунул ногу, которую обнаружил в доме, в котомку.

— У тебя не было никакой котомки, — с осуждением бросил Доминго. — Ты ее потерял?

— Я ее не терял, — растерянно произнес Иньиго. — Наверняка у меня ее отнял голубой ангел.

— А на что, по-твоему, голубому ангелу сдалась твоя котомка? — парировал Доминго.

— Не знаю, может, вещи складывать?

— Что складывать? Ореол, в котором будет спускаться на землю, чтобы предстать пред тобою? Думаешь, ангелам больше нечем заняться, как только воровать котомки у смертных?

— Это невыносимо. — Саласар выглядел крайне удрученным. — У тебя страшная рана на голове, Иньиго, помнишь, как ты ее себе нанес?

— Нет, — сказал он, поднеся руку к затылку и морщась от боли.

— Кроме того, твоя одежда вымазана каким-то жиром, знаешь, что это такое?

— Нет.

При каждом отрицательном ответе Иньиго Доминго все больше мрачнел.

— Не будем впадать в панику, — сказал Саласар примирительным тоном. — Я отдал твою одежду аптекарю. Он сумеет определить, что это за вещество.

— Крест! — вспомнил Иньиго. — Его я не клал в котомку! — Он нащупал на шее завязанный узелком кожаный ремешок, потянул за него и вытащил на свет деревянный крестик. — Вот он! Есть! Крест! — закричал он с нервным смешком. — Я нашел его на земле у моста.

Саласар схватил крест, не дожидаясь, пока Иньиго его снимет, и даже не дав ему времени встать со стула. Он чуть ли не волоком подтащил его к тому месту, где отпевали тело Хуаны, и там в присутствии большого скопления народа и невзирая на возмущенные взгляды падре Боррего Солано взял руку покойной и приложил крест к ране на ладони. Все было так, как он и предполагал: налицо было полное совпадение креста с отпечатком.

VIII

О том, как изготовить мазь для полетов, сделать так, чтобы люди доброжелательно отзывались о нас в наше отсутствие, и как узнать, что мы имеем дело с ведьмой

К этому времени большая часть жителей Сантэстебана уже перестала скрывать возмущение подозрительными методами сумасбродного инквизитора Саласара, а его неожиданный выход на сцену во время прощания с покойной окончательно убедил их в том, что у этого человека с головой не все в порядке. Как раз в тот день на отпевании собралось все селение. Тело женщины находилось в доме дочери Хуаны, и друзья, соседи и знакомые, даже те, кто не был близко с ней знаком, явились выразить свои соболезнования. Мужчины со скорбными лицами толпились в доме, тихо переговариваясь между собой и чувствуя, что они бессильны защитить матерей, жен и дочерей от подобного надругательства. Один из них предложил организовать ночной дозор: собрать группу молодых людей, вооружиться дубинами, мотыгами и факелами и расправиться со злодеями, чтобы отомстить за бедную Хуану. И даже если не удастся кого-либо поймать, это все же лучше, чем сидеть сложа руки и скрежетать зубами от бессилия, к тому же такое решение позволит выплеснуть накопленный гнев. Все согласились с этим мнением.

Что касается женщин, то они, обряженные во все черное, походили на стаю ворон. Вокруг соснового гроба с четырьмя огромными свечами по углам были расставлены стулья, на которых они сидели часами: молились, перебирая четки, плакали, потому что многим смерть Хуаны давала возможность поделиться собственным горем, не имевшим отношения к гибели женщины или к угрозе со стороны ведьм. Дочь покойной, наоборот, не выказывала никаких чувств, она молча смотрела в одну точку, застыв на стуле в одной позе, без слез и вздохов, даже когда приходской священник Боррего Солано пришел выразить ей свои соболезнования и взял за руку, понуждая подняться. Он подвел ее к открытой двери, чтобы она подышала свежим воздухом, в надежде, что она очнется, и при этом нашептывал ей на ухо, что ее мать, он-де уверен, уже предстала перед Господом.

К счастью, когда Саласар совершил свой торжественный выход на сцену, обхватив Иньиго за шею, оба находились уже за пределами дома, и им не привелось увидеть, как инквизитор взял покойную за руку, сравнил ее рану с деревянным крестом и выразил удовлетворение полным соответствием его с отпечатком.

Это происшествие чуть было не возвело Хуану в разряд мучениц, и после похорон женщины ее достоинства в глазах соседей приумножились многократно; все забыли о ее человеческих слабостях, и любой предмет, к которому ей случалось прикоснуться, тут же становился святыней. Соседи не ограничились тем, что оделись в черное: их балконы еще целую неделю были обвязаны черным крепом в знак траура, а еще они сделали себе повязки из кусочков одежды покойной и ставили за нее свечи в церкви, прося заступиться за них, жалких смертных, испытывавших на себе гнев самого дьявола, словно Хуана была святой.

Саласару пришлось иметь дело с неуравновешенным священником и перепуганными жителями, открыто выражавшими неверие в то, что его методы позволят освободиться от власти демонов. Дескать, этот инквизитор совсем не похож на своего предшественника, который посетил их пару лет назад. Тот, вне всяких сомнений, выглядел более кровожадным, что как раз и требуется для такого рода занятия. Не спрашивая ничьих советов, эти люди выставили из собственных домов всех колдунов, поверивших обещаниям эдикта, поскольку были убеждены в том, что именно они виноваты в смерти Хуаны и всех несчастьях, обрушившихся на их край.

Знать они ничего не хотели о королевском указе, обязывавшем их предоставлять тем кров. Прибывшие для покаяния были вынуждены останавливаться в окрестностях селения, укрываясь в пещерах, потому что, пока они ждали церемонии примирения, зарядили дожди. В результате жители переполошились еще больше: посреди ночи они видели мелькавшие среди деревьев огни костров и воображали себе, что где-то неподалеку устраивают шабаш. В панике сельчане начали запасаться крестами, мощами святых, печатными иконками, а на ночь снова стали отводить детей в церковь, что окончательно вывело из душевного равновесия священника Боррего Солано.

— Мы теряем время, пытаясь узнать, как умерла Хуана де Саури, — убеждал Саласара брат Доминго. — Она мертва, и тут уже ничего не поделаешь. Нам следовало бы сосредоточиться на поимке колдунов, ее убийц, у которых душа грязнее, чем смердящий хвост нечистого. Нет сомнения в том, что это их рук дело. Люди взаправду их видели. Мне доводилось слышать похожие истории. Узнаю их приемы, уж мне-то известно, на что они способны.

Брат Доминго де Сардо не был новичком в вопросах, касавшихся сатанинской секты. Ему уже приходилось сопровождать инквизитора Валье во время предыдущего Визита инквизитора в эти края, два года назад, и всю прошлую зиму он обличал ведьм перед любым слушателем, которому нервы позволяли выдержать леденящие душу истории. Францисканец был человеком замкнутым. Он вечно чего-то опасался и ежедневно втайне от окружающих занимался исполнением разного рода мелких ритуалов.

Он не переступал порога, не пробормотав «Аминь», не ложился в постель, не окропив простыни святой водой, и боялся разжевать кусок хлеба перед тем, как проглотить, неважно, был ли он освящен или нет, потому что считал его телом Христовым. Если по не зависящим от него причинам он не мог проделать какой-то обряд, то невыразимо страдал, будучи уверен, что с ним или с миром обязательно произойдет нечто ужасное.

По причине тучности, глубоких залысин и вечно озабоченного лица Доминго выглядел старше своего возраста. Саласар внушал ему уважение. Еще до личного знакомства с инквизитором он уже много слышал о нем и представлял себе человеком внушительным, важным, твердым — точь-в-точь Господь Всемогущий. Однако временами ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы понять и принять некоторые поступки и речи Саласара, которые, с его точки зрения, совершенно не вязались с его должностью и духовным званием.

— Дорогой брат Доминго, — медленно произнес Саласар, — и в смерти Хуаны, и в ее обстоятельствах есть некая тайна. Хотя я и уверен, что эта женщина в последние минуты жизни была не одна, у меня есть основания полагать, что она бросилась в реку сама, без чьей-либо помощи, по крайней мере физической. Я также не думаю, что она упала в воду в результате несчастного случая. Уточнение обстоятельств и выяснение того, чьи следы ведут к мосту наряду со следами Хуаны, ни в коей мере не является потерей времени.

Щеки Доминго де Сардо вспыхнули румянцем негодования, однако ему удалось взять себя в руки.

— Чьи же это еще могут быть следы? — спросил он подчеркнуто сдержанным тоном. — Это колдуны! Они ее и толкнули. Даже следы козлиных копыт остались, какие вам еще нужны доказательства? Не знаю, чего вы добиваетесь, ваша милость, но думаю, вы противоречите своим же собственным доводам. С одной стороны, вы вроде бы намекаете, что благочестивая Хуана де Саури бросилась в реку по собственной воле, то есть добровольно лишив себя жизни. Но с другой стороны, такой человек, как вы, сеньор инквизитор, — он подчеркнул последнее слово, красноречивым взглядом указав на церковное облачение Саласара, — никогда не позволил бы, чтобы наложившая на себя руки женщина через пару часов после этого была похоронена в освященной земле.

— Такой человек, как я? Такой человек, как я, — задумчиво повторил Саласар. — Кто я такой, если не тот, кто пришел в этот мир, чтобы пытаться понять, зачем живет смертный? Я тот, кто обязан убеждать в существовании вечности тех, кто старается не отступать от заповедей Божиих, кто заставляет их верить в справедливое воздаяние каждому по делам его и что каждого праведника ожидает награда, а каждого злодея — наказание. Но в то же время я — человек, всего-навсего человек, вот кто я такой. Иногда это не вяжется с моим предназначением, ибо мой долг — лить бальзам веры на раны тех, кто склонен во всем сомневаться и считает, что все мы рождены лишь затем, чтобы умереть и никогда не возродиться. Моя же задача — уверять в том, что их ожидает жизнь вечная и личное бессмертие. Неужели ты полагаешь, что я могу лишить семью Хуаны такого утешения, как вера в жизнь вечную и лицезрение Бога Всевышнего? Я никогда этого не сделаю, Доминго. Кто угодно, только не я!

Саласар развернулся на каблуке и медленно пошел прочь, тогда как его помощник с растерянным видом продолжал смотреть ему вслед. Инквизитор пытался вспомнить, почему он дал согласие на участие в этой миссии. Несколько лет назад, когда у него появились первые колебания в вере, он начал читать философов и согласился с Сократом, что невозможно быть счастливым, действуя вопреки собственным убеждениям. И тогда он постарался освободиться от готовых представлений, усвоенных еще в детстве, чтобы позволить душе, уму и сердцу найти обоснование своим собственным взглядам.

Он искал в мудрости древних ответы на вопросы, которые люди ставили перед собой уже не одно столетие. Однако, овладев всеми доступными его пониманию знаниями, он не обрел умиротворения, которое царило в его душе до того, как в ней поселились сомнения. Он прочел даже те книги, которые не должен был читать. Писания людей, размышлявших над теми же вопросами и потому обреченных вместе с их книгами на гонения, а то и вовсе приговоренных к смерти. Он добыл эти тексты, невзирая на опасность быть пойманным с поличным, но не в силах был совладать со снедавшим его разум любопытством.

Но вскоре ему стало ясно, что чем больше он читает, тем больше вопросов и сомнений у него возникает. Всех знаний мира стало ему мало для того, чтобы оценить всю безнадежность существования человека в огромной, бесконечной Вселенной, в которой он является всего лишь незаметной песчинкой. Что было до возникновения мира, сколько времени это продолжалось и чем был в то время занят Господь Бог?

Саласар пошел в своих размышлениях еще дальше, к началу всех времен, к началу Бога, этого Высшего Существа, сотворившего все на свете, которое тоже должно было быть создано в определенный момент. Эта мысль потрясла его до глубины души, и начался самый мрачный этап его жизни, когда он полагал, что раз универсум не детерминирован и люди совершенно свободны в выборе пути, значит, человек представляет собой то, что он сам из себя творит, а мир начинается рождением и завершается смертью любого живого существа. И эта мысль так больно его ранила, что он решил отложить в сторону вопрос о природе Бога и сосредоточиться на изучении природы дьявола.

Люцифер, то есть несущий свет, любимый ангел Бога, был изгнан из рая, поскольку был не в меру самостоятелен в суждениях, как, впрочем, и сам Саласар. С тех самых пор, как Бог прогнал Люцифера от себя, тот превратился в Сатану, его антипода, противника. Саласар в большей степени ощущал родство с этим исполненным сомнений антагонистом, нежели с Высшим Существом, присутствия которого он в этом мире не чувствовал вообще.

Когда главный инквизитор Бернардо де Сандоваль-и-Рохас обрисовал ему ситуацию, в которой оказались инквизиторы Валье и Бесерра, прочитал их отчаянные письма, в которых говорилось о сатанинской секте, не оставлявшей в покое северный край и выводившей из равновесия его жителей; когда Саласар узнал о том, что демон творит в этих краях, о чуме, голоде, граде, о морских бурях, разбивавших корабли о берег, он почувствовал, что у него еще есть надежда. Может, ему не дано напасть на след Бога, зато представился случай найти дьявола. Если это воплощение порока действительно существует, если его злой волей творятся все несчастья на земле, если в извечной ожесточенной борьбе между добром и злом Сатана выходит победителем, значит, не все еще потеряно и есть надежда. Если дьявол существует, то только потому, что существует Бог, а если Бог существует, он вновь научится в Него верить; покорится, безо всяких рассуждений, его непостижимой воле и возглавит борьбу со злом. Саласар был в этом твердо убежден.

Но ему пришлось удостовериться в том, что люди в большинстве своем выдавали желаемое за действительность и видели то, что хотели видеть. Поиски истины были делом небезопасным, поскольку, если стремиться к этому по-настоящему упорно и настойчиво, существует риск найти ее в действительности. Он был готов продолжать поиски, несмотря на трудности, с которыми предстояло столкнуться на этом пути, однако на данном этапе все было окутано мраком неизвестности, а его сомнения только усилились. Этим вечером Саласар удалился в опочивальню в полной уверенности в том, что самый верный способ лишиться утешения — это попытаться понять «почему».

На следующий день Саласар отправился к дочери Хуаны. По чистой случайности, просматривая записи, сделанные во время Визита, в поисках имен четырех подозреваемых, он установил, что за неделю до своей трагической гибели Хуана де Саури просила о встрече с ним, и аудиенция должна была состояться чуть ли не в день смерти. Секретарь, сделавший пометку о встрече, не помнил, чтобы она говорила, по какому поводу собирается встретиться с инквизитором, и Саласар почувствовал себя заинтригованным. Хуана де Саури не подозревалась в колдовстве, скорее, наоборот, поэтому ее желание поговорить с ним не могло быть связано с эдиктом о прощении.

Он пару раз постучал в дверь дома дочери Хуаны, ответом ему была полная тишина. Однако он заметил, как дрогнула занавеска на окне, а за ней — чьи-то глаза, с подозрением следившие за ним сквозь неровное стекло.

— Негоже честной христианке отказывать в гостеприимстве представителю святой инквизиции, — громким голосом укорил ее Саласар, — тебе об этом известно, не так ли?

Худая женщина лет сорока открыла дверь, без слов приветствия повернулась и пошла впереди инквизитора к столу, где, указав ему на стул, сама села напротив.

— Ведьмы убили мою мать, — с неожиданным вызовом сказала она.

— Добрый день, — подчеркнуто вежливо поздоровался Саласар. — Поверь, я разделяю твое горе.

— Хотите перекусить? — В этот момент женщина, похоже, расслабилась и отбросила настороженность.

— Я хочу только получить ответы на свои вопросы.

— Год назад моя мать давала показания против ведьм, и с тех пор ее жизнь превратилась в настоящий кошмар.

— Почему твоя мать хотела меня видеть?

— Не понимаю, о чем это вы толкуете.

— Твоя мать попросила о встрече на следующий же день после моего приезда сюда. Мы бы с ней встретились, если бы Господь не принял ее в свое лоно, прежде чем она смогла переговорить со мной. Известно, что она хотела сказать мне?

— Нет.

— Уж не лжешь ли ты мне?

Женщина мгновение сидела молча, глядя себе под ноги и как бы не слыша вопроса.

— Нет, — выдавила она из себя наконец.

— Этот крест принадлежал твоей матери?

Саласар положил на стол деревянный крест, найденный Иньиго рядом с перилами моста и совпавший с отпечатком на правой руке Хуаны. Инквизитор хотел узнать, принадлежал ли крест покойной, или злоумышленники вынудили ее взять его и сжать, возможно, с какими-то ритуальными целями. Женщина взглянула на крест, и на глаза у нее навернулись слезы.

— Моя мать, — проговорила она с чувством сожаления, — всегда носила его на шее.

— Если это послужит тебе утешением, знай, что она сжимала его в последние минуты жизни.

Дочь Хуаны закрыла лицо руками и разрыдалась, как ребенок. Саласару показалось, что он угадал причину ее тревоги, и он постарался найти в своем сердце слова утешения:

— Твоя мать вручила себя Господу. Все можно исправить, выказав раскаяние в последнюю секунду, — он вздохнул, — и он принял ее в Царствие Небесное. Не тревожься.

Саласар встал со стула и направился к двери, но, прежде чем открыть дверь, обернулся, чтобы спросить:

— Только один последний вопрос: твоей матери по какой-нибудь причине было трудно ходить?

— Я вас не понимаю…

— Какой-нибудь врожденный недостаток? Приволакивала правую ногу? Какое-нибудь увечье, из-за которого она была вынуждена хромать? Не знаю…

— Моя мать передвигалась без труда, сеньор.

Инквизитор вышел за дверь, так и не добившись от дочери Хуаны каких-либо объяснений, но почувствовал, что та что-то скрывает. Он отправился в обратный путь, испытывая явное разочарование. К счастью, у дверей резиденции его поджидал аптекарь из Сантэстебана: тот выполнил его поручение и определил состав жирной мази, которой была пропитана большая часть предметов одежды, бывшей на Иньиго в день встречи с ангелом. Результат подтвердил его подозрения. Выводы были совершенно определенными: на одежде обнаружены следы цикуты, мандрагоры, руты, паслена, белены, свиного жира.

— Все эти травы относятся к семейству пасленовых; данные растения, если их использовать со знанием дела, могут вызвать слепоту, потерю памяти, ощущение легкости тела да еще видения, — сообщил ему аптекарь. — Мази на одежде хватило бы, чтобы привести в беспамятство быка.

— А свиной жир зачем? — спросил Саласар.

— Просто составная часть мази, чтобы легче было ее втирать. Растения вроде белены, дурмана или мандрагоры, помимо прочих, используют, чтобы усыпить больного, которому предстоит сделать болезненную операцию. Обычно, когда их действие прекращается, больные рассказывают диковинные вещи. Рассказывают, будто долетели до луны, танцевали до утра. Хотя в действительности не вставали с постели, — с улыбкой добавил аптекарь. — Растения надо просто-напросто отварить, растереть, смешать со свиным жиром и втереть в кожу больного. Этого достаточно. Тело впитывает в себя вещество, и человек теряет ощущение действительности.

— Кто еще знает о подобном влиянии этих растений?

— Врачи, аптекари вроде меня, лекари, знахари. Это отнюдь не секрет.

— Любопытно! — задумчиво произнес инквизитор.

Несмотря на то что все прорицания в отношении Май до, во время и после ее рождения указывали на то, что она незаконная дочь дьявола, девочке так и не удалось проявить выдающиеся способности в колдовстве, чародействе или знахарстве.

— Видно, ты уродилась в мать, — говорила Эдерра, глядя на нее с некоторой долей разочарования. — Жаль, принимая во внимание то, чем мы занимаемся.

Эдерра считала, что какой-нибудь особый талант, например умение проделывать цирковые трюки или угадывать будущее, могли бы принести им дополнительный доход на сельских ярмарках. Если Май и обладала каким-то близким к магии даром, так это способностью запоминать, а затем без запинки выдавать по памяти рецепты, с помощью которых Эдерра лечила простуды, снимала боль зубную или в спине, ускоряла заживление ран, рубцов и язв на коже, умела превращать в красавицу самую поблекшую женщину или изготавливать волшебное средство, благодаря которому люди начинали хорошо отзываться о человеке в его отсутствие.

Май нравилось это средство, оно было простым в изготовлении: следовало сорвать календулу в первой половине сентября, завернуть в это растение лавровый лист и волчий зуб, подобранный в пятницу на рассвете, а потом достаточно было сложить это все в мешочек из зеленой тафты и все время носить с собой, не расставаясь.

Май уже несколько лет носила свой узелочек из зеленой тафты, хотя люди никогда не говорили о ней ни хорошо, ни плохо. Она была так мала ростом, жалка, незаметна и безобидна, что порой ее охватывали сомнения в части своего происхождения. И она задавалась вопросом, неужто она и вправду дочь Сатаны, шумного любителя поспорить, каким описывала его Эдерра.

Иногда она сама проверяла себя. Приходила в церковь и садилась на лавку где-нибудь в последнем ряду. Руки у нее холодели и становились потными, пока она ждала, не отрывая глаз от пола, конца службы. Стоило священнику положить открытый требник на алтарь, чтобы таким образом помешать любой ведьме, оказавшейся в стенах храма, выбраться наружу, Май, дрожа, со страхом приближалась к порогу. Осторожно выдвигала вперед правую ступню, затем колено, потом бедро. И в результате оказывалась на улице без малейших препятствий со стороны сверхъестественных сил. И все-таки Эдерра продолжала настаивать на том, что Май, вне всякого сомнения, дочь дьявола. Она тысячу раз рассказывала ей историю ее рождения и обо всех зловещих знаках, которые его сопровождали.

Вроде бы молоденькая матушка Май уверенно заявила об этом, когда ее живот начал обретать не свойственные девицам очертания, и ей пришлось сознаться перед родителями и соседями, что Сатана прятался в лесу неподалеку от селения Лабастиде д’Арманьяк и однажды вечером, когда она собирала хворост, ее изнасиловал. От этого соития она забеременела. Бедняжку мучили жуткие кошмары и бросающие в холодный пот видения: она-де своими ушами слышала разговоры, которые коварное создание вело со своим отцом-дьяволом в глухую ночную пору. Они, мол, сговаривались навлечь несчастье на селенье, вызвать раздоры между семьями, замутить воду в источнике, наслать порчу на скотину и погубить урожай.

Женщина поведала о том, что существо, подраставшее у нее в утробе, было женского пола, она, мол, точно знает, поскольку слышала его визгливый голос, со смехом объявивший ей, что одна из них двоих умрет во время родов. Вдобавок девчонка еще и пинала изнутри в живот, только из удовольствия ее попугать, когда та сидела себе спокойно.

История вызвала смятение во всей округе. Соседи собрали совет с целью решить, что же предпринять в этом необычном случае, и совет постановил: дьявольское существо должно быть умерщвлено сразу же после появления на свет, прежде чем успеет выполнить все свои ужасные обещания. Они воспользовались присутствием Эдерры, предлагавшей в тех местах снадобья, бальзамы и другие лекарственные средства собственного изготовления, и уговорили ее принять роды и умертвить младенца.

Эдерра никогда раньше не бралась за такую неблагодарную работу. Она много раз принимала роды, и обычные и сложные, как у людей, так и у животных. Она даже пыталась спасти женщин, которые, доверившись невежественным ведуньям, позволяли впрыснуть себе в утробу яблочный уксус, поскольку те их уверяли, что, мол, таким образом освободят их от необходимости вынашивать ребенка, зачатого вне брака. Некоторые предпочитали покинуть земную юдоль, лишь бы избежать позора и не родить ребенка без мужа, и выбирали способ, уносивший их жизнь с потоком крови.

Эдерра зачастую уже ничего не могла с этим поделать. Но ей ни разу не приходилось сталкиваться с таким нравственным выбором. Она думала, что сможет это сделать. Заглянула в глаза испуганной девушке, которая молила о помощи и бормотала обрывки молитв в надежде обрести душевный покой, и поверила в ее искренность и необходимость предать смерти дьявольское отродье, утопив его в ближайшем водоеме, как только оно разразится первым плачем.

Когда по всем признакам роды должны были вот-вот начаться, Эдерра была уже готова проделать все, что от нее требовалось. Девушка корчилась в схватках, обливалась потом и истошно кричала. Ребенок упорствовал и не торопился появиться на свет. Казалось, ему было заранее известно, какая участь его ждет на земле, и поэтому он изо всех сил упирался в животе матери или брыкался до тех пор, пока из лона с шумом не отошли воды. Но ребенок все не показывался, что, несомненно, было своего рода вызовом. Повитухи, как могли, давили на живот девушки, в то время как несчастная выла от боли. Существо, в ней созревшее, вцепилось в ее лоно, разрушая его изнутри.

— Ребенок идет ягодицами, — сказала Эдерра, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, градом кативший по ее лицу. — Дело плохо.

Она обмакнула руку в свиной жир, ввела ее меж ног девушки, нащупала ребенка, схватила его за ножки и с силой потянула на себя. Вот так Май и появилась на свет, вся красная, тихая, с обмотанной пуповиной шеей. Посовещавшись, женщины решили, что по всем признакам девочка должна была задохнуться и родиться мертвой.

По комнате прокатился сдержанный ропот, быстро переросший в слухи, которые легко проникали сквозь любые стены и быстро ширились, захватывая все новые улицы, пока не докатились до последних домишек на дальних окраинах селения. Говорили, будто на головке новорожденной уже угадываются будущие рожки, как у черта, что конечности у нее покрыты змеиной кожей, а глаза горят красным огнем.

Однако единственным отличием от других новорожденных, что и отметила про себя Эдерра, был густой черный пушок, покрывавший всю спину Май и придававшей ей больше сходства с детенышем дикобраза, нежели человека. Она вовсе не показалась Эдерре дьяволицей, но и не была красивым ребенком. Целительница взяла ее за ножки и вынесла из дома вниз головой, словно выловленную рыбу, не желая на нее смотреть, не наградив шлепком по ягодицам, чтобы заставить бороться за жизнь. Она подошла к водоему и только приготовилась окунуть дьявольское исчадие в воду, как вдруг краем глаза уловила слабое движение младенца. У него были крошечные ручки и на каждой — малюсенькие пальчики и едва различимые ноготки. Она поднесла палец правой руки, чтобы провести по губам младенца, и ребенок невероятно трогательно начал его сосать.

Вот тогда-то у нее сжалось сердце, и от ее решительности не осталось и следа. Эдерра ушла в лес, отнесла младенца на ближайшую опушку, завернула в красную шаль и оставила под деревом в надежде, что природа сделает вместо нее черное дело, на которое у нее не хватило духу. Когда она вернулась в селение, роженица уже, скончавшись в страшных муках, ушла на самое дно преисподней, как она сама и предсказывала.

Когда наступила ночь, Эдерра все никак не могла заснуть. Она думала о христианском Боге, об истории дьявольского зачатия и власти Сатаны. И пришла к выводу, что раз уж на свете существует дьявол, значит, Бог ему это позволяет, потому что Бог, и только Бог отвечает за все происходящее — вместе и по отдельности взятое — в созданном им мире. Если Бог вздумал сотворить себе противника, чтобы было с кем бороться, то как-то несправедливо, чтобы люди вели сражение вместо него. По крайней мере, она не намерена выполнять за Господа грязную работу.

Как только ей удалось привести все свои мысли в порядок, она рывком сбросила с себя одеяло и помчалась на то место в лесу, где оставила ребенка. Пока она бежала, сердце у нее сжималось от страха и тоски. Что ее ждет там, на опушке леса, что она там обнаружит, ведь малютка уже могла стать добычей волков или погибнуть от холода и голода. И она попыталась найти утешение в мысли, что раз ребенок от дьявола, значит, так тому и быть. Но, едва различив в лесном сумраке темно-красное пятно своей шали и слабое шевеление младенца, она бросилась к нему и торопливо подхватила на руки, а из глаз у нее хлынули слезы.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — шептала она бездумно, неизвестно к кому обращаясь.

Она осторожно развернула шаль: тельце было еще теплым. Поднесла малышку к носу и обнюхала, погладила по личику, которое все еще оставалось перепачканным в крови и слизи материнского лона, и малышка, ощутив присутствие человека, начала хныкать без слез. Эдерра поняла, что отныне они принадлежат друг другу, что, кроме них самих, у них никого нет во всем этом чужом и враждебном мире, готовом их отвергнуть в любую минуту. Да и кому захочется иметь дело с двумя существами не от мира сего. Она закутала ребенка в шаль и взобралась на Бельтрана, чтобы поскорее покинуть тамошние края и никогда больше туда не возвращаться.

— Я назвала тебя Май, потому что ты родилась в этом месяце, и добавила к нему Лабастиде д’Арманьяк, потому что ты из тех мест, — время от времени напоминала ей Эдерра. — Это для того, чтобы с тобой не случилось того же, что со мной: неизвестно, где я родилась и когда у меня день рождения. А вот ты всегда будешь помнить, где твои корни и сколько тебе лет.

О себе Эдерра только и помнила, что ее с детства звали Прекрасной за миловидность и пригожесть, повадки дикого животного, волосы цвета меди и перламутровую кожу, благодаря чему она могла бы сойти за небесное создание, если бы вид столь пышных для мадонны форм не вызывал у окружающих восторженного смущения.

— Внешняя красота не представляет никакой ценности, — говорила Эдерра, — с помощью бальзамов и притираний ты можешь стать самой красивой и благоухающей на свете. Нетрудно украсить этот мешок плоти, который служит нам всем оболочкой. Внутри мы все весьма неприглядны, Май. Сплошь кровь да кости. Добрые поступки делают человека красивым, а для них не нужны ухищрения. Чтобы быть красивым внутри, надо бороться, потому что жизнь порой так тебя ломает и скручивает, что трудно становится идти по жизни с чистыми руками. Многие люди довольствуются тем, что существуют, но этого недостаточно. Знаешь что, Май? Надо быть во всем человеком, это своего рода обязанность. Мы подобны кораблям с пылающими парусами, которые плывут неизвестно куда. В какой-то миг мы исчезнем, и после нас останутся только наши поступки. Многим людям на это наплевать, это плохие люди. Им доставляет удовольствие вредить другим, вот почему их следует остерегаться. Никому не доверяй, золотце. — И заметив, что девочку пугают ее слова, она добавляла, чтобы ее успокоить: — Не бойся, я рядом, чтобы тебе не причинили зла. Я знаю, как о тебе позаботиться, и всегда буду рядом. У нас обеих есть тайное имя, собственное имя, которое ведомо только нам с тобой. Так что мы обе защищены. Если наши враги не узнают наших подлинных имен, они никогда не смогут нас ни проклясть, ни причинить вреда. — Она целовала Май в лоб и добавляла: — Люди, которые тебя любят, выбирают тебе имя. Они выбирают тебе имя, потому что хотят окликнуть тебя, чтобы ты отозвалась. Они дают тебе имя, ибо ты для них кое-что значишь.

Вот почему Май должна была непременно разыскать Эдерру: та была единственной, кто умел о ней позаботиться, единственной, кто знал ее настоящее имя, единственным человеком в мире, которого волновало ее жалкое существование.

IX

О том, как с помощью чар защитить в дороге путешественника, расколдовать человека-осла или мгновенно превратиться в животное

Иньиго все никак не мог поверить в то, что Саласар пытался ему втолковать:

— Так, выходит, все, что со мной произошло, было всего лишь наваждением, вызванным вонючей мазью? Но это же невозможно! Я видел, как мое тело уменьшилось и как бы вылетело из меня. Клянусь, я чуть было не дотронулся рукой до неба. И голубой ангел явился, чтобы меня погладить. Я все отлично помню! — Он широко распахнул глаза и в запальчивости повторил: — Это был голубой ангел!

— Хорошо, хорошо, дорогой Иньиго, — прервал его брат Доминго, с трудом сдерживая торжествующую улыбку, — но согласись, твоя история на самом деле, как бы это поточнее выразиться, сильно смахивает на волшебство. — Иньиго взглянул на него с возмущением. — В любом случае ты должен радоваться: она доказывает, что ты настолько непорочное создание, что даже в сновидениях твои помыслы ангельски чисты.

Доминго продолжал улыбаться, а Иньиго покраснел, испугавшись, что присутствующие догадаются, что его небесная встреча не была такой уж невинной. По крайней мере, в части его самых сокровенных желаний.

— И доказывает не только это, — заметил Саласар. — Теперь становится ясно, что чудодейственные притирания, которые наши колдуны используют перед своими собраниями, вызывают у них ложное ощущение невесомости, обман зрения, не более того. Этим и объясняется их убежденность, будто тела их сжимаются до такой степени, что им удается протиснуться в печную трубу и, вылетев из нее, отправиться на шабаш. Точно так же, как Иньиго думает, что видел голубого ангела, они, возможно, пребывают в уверенности, что встретились лицом к лицу с самим дьяволом в облике козла, хотя всю ночь не выходили из дома. Более того, — с жаром и одновременно с выражением печали на лице добавил он, — когда они обвиняют соседа, приятеля, родственника в том, что тот побывал на шабаше, возможно, все это тоже часть наваждения, вызванного притиранием.

Иньиго и Доминго молчали, пораженные его словами до глубины души. Им еще ни разу не доводилось видеть Саласара таким взволнованным. Если это невероятное предположение соответствует истине, то все доказательства, на которых до сих пор святая инквизиция строила свои обвинения в процессах против ведьм, могут быть поставлены под сомнение. Многочисленные аресты, допросы, пытки, жестокие приговоры, аутодафе и даже их основанная на эдикте о прощении миссия — все это полностью теряло свой смысл.

— Вы, ваше преподобие, сами знаете, что это абсурд! — горячо возразил брат Доминго. — Не может быть никаких сомнений в существовании дьявольской секты! Видели бы вы все то, чего я насмотрелся за эти два года. Каких только отклонений от пути истинного, вменяемых Библией в вину дьяволу, и много чего другого я не видел, не перечислишь всего и за две недели. Все это я видел своими собственными глазами, не прибегая к фантастическим мазям! Нужно только пошире раскрыть глаза! Тогда и вы увидите женщин с утиными лапами, чертей, предупреждавших своих приятелей-чародеев о наступлении бури, чтобы те успели загнать скот и погиб только соседский. Я видел, как ведьма обратилась в камень, потому что солнечный свет застал ее врасплох, и она не успела избавиться от орудий своего зловредного ремесла.

Брат Доминго не мог позволить, чтобы какое-то там химерическое притирание было принято для объяснения причин сокрушительного бедствия, обрушившегося на королевство. Он так разнервничался, что его левое веко начало дергаться в тике. И разве слова высокопочтенного инквизитора Саласара не ставили под сомнение существование самого дьявола?

— Известно ли вам, почему сборища ведьм стали называться шабашами? — поинтересовался Саласар. Иньиго и Доминго посмотрели на него с недоумением. — Слово «шабаш» относится к субботним собраниям евреев. Вот уже много веков мы используем еврейские слова для обозначения всего самого омерзительного, всех наших глубоко укоренившихся страхов и самых постыдных прегрешений, в которых мы не готовы исповедаться никому на свете. Теперь мы предпочитаем называть сборище ведьм акеларре, что тоже имеет свое объяснение. Этот термин возник как раз во время предыдущего Визита моего коллеги в Басконь и Наварру два года назад. Я имею в виду инквизитора Валье, с которым ты имеешь удовольствие быть знакомым, — пояснил он, глядя на брата Доминго. — Ты можешь перевести слово «акеларре», Иньиго?

— Это означает луг, где пасется козел-самец.

Тогда Саласар объяснил им следующее: данное животное традиционно воспринимается как воплощение дьявола, поскольку католическая церковь была заинтересована в том, чтобы представить в черном свете древние языческие культы. Похоже, какие-то дохристинские боги, связанные с культом плодородия, изображались с атрибутами, характерными для козла-самца, взять хоть греческого Пана.

— И еще кое-что прошу заметить, — добавил Саласар. — Вам ведь известно выражение «козел отпущения»? — Молодые люди одновременно кивнули. — Ну так вот, оно возникло как следствие древнего еврейского ритуала, в котором использовали двух козлов — чистого и нечистого. Чистого приносили в жертву Богу, а нечистого прогоняли в пустыню, чтобы он погибал от голода и жажды во искупление человеческих грехов.

— Но Люцифер… Люцифер ведь имеет облик козла-самца, — перебил его Иньиго. — Так сказано в Писании.

— Напротив, дорогой Иньиго. Исторически и на протяжении долгого времени Люцифера изображали прекрасным ангелом. Прекрасным, как утренняя заря, как сияющее солнце. Действительно, на латыни слово «Люцифер» означает несущий свет. Позже, во время Толедского собора, где-то в четыреста сорок седьмом году от Рождества Христова, было решено, что пора бы уже поставить вопрос о том, как выглядит дьявол, и пришли к выводу: так, мол, и так, принимая во внимание злобный характер и безнравственное поведение дьявола, он может иметь только отталкивающий вид и запах. И стали изображать его с рогами, копытами, испускающим серное зловоние. Кроме того, имя Люцифер не всегда соотносили с дьяволом. Это произошло лишь в пятом веке, — пояснил Саласар, — вследствие неверного перевода с греческого на латынь, сделанного святым Иеронимом.

— Вас послушать, так вы, ваше преподобие, прошу меня извинить, — робко произнес брат Доминго, не решаясь взглянуть ему в лицо, — не предполагаете встретить дьявола в этих краях.

— Ах, если бы я мог встретиться с ним лицом к лицу, Доминго. — Саласар опустил глаза, его голос звучал печально. — Ты не представляешь себе, как я этого желаю. Я ежедневно занят его поисками, хочу увидеть его, потрогать, даже обнюхать. Стать свидетелем проявления его злой силы. Ты себе не представляешь, Доминго, это сделало бы меня самым счастливым человеком на свете.

Два удара в дверь возвестили о прибытии почты. Это положило конец странному разговору, который привел Иньиго и Доминго в полнейшее смущение. Саласар отпустил их, чтобы заняться почтой. Его покровитель, главный инквизитор Бернардо де Сандоваль-и-Рохас, прислал ответ на его просьбу позволить послать пару помощников для подготовки встречи официальной делегации. Саласару хотелось бы, чтобы те заранее подготовили почву, а он мог бы заняться тем временем исповедями раскаявшихся ведьм в других селениях. Тогда бы не возникали бесконечные очереди исповедующихся, как в Сантэстебане, из-за которых ломался весь график путешествия. И Саласар мог бы, не теряя времени, сразу по прибытии заняться принятием раскаявшихся в лоно церкви. Главный инквизитор выразил ему свое одобрение и заверил в том, что, как всегда, полностью полагается на него и его мудрые решения.

Кроме того, он получил письмо от Валье и Бесерра, коллег по трибуналу Логроньо. Они сообщили ему о встрече с Родриго Кальдероном и о желании герцога де Лермы и монарха добиться того, чтобы Пьер де Ланкре, французский инквизитор, двумя годами раньше выступивший в роли главного обвинителя на самом значительном за последнее время процессе над ведьмами, предоставил им доказательства, на которые он опирался при сочинении трактата о баскских ведьмах. С их помощью он якобы доказывал, не оставляя места для сомнений, реальное физическое существование ведьм и демонов. К тому же Родриго Кальдерон хотел, чтобы французский инквизитор передал ему список имен тех колдунов, которые, спасаясь от преследования, укрылись перед ними в пределах испанского королевства.

Саласару не нравилось выносить о ком-то суждения, не взглянув на человека хотя бы раз, однако поступки Пьера де Ланкре говорили сами за себя. Его дед, знаменитый винодел из Нижней Наварры, переехал в Бордо и, укоренившись в стране галлов, отрекся от своего имени, начав подписываться именем де Ланкре. Сеньор де Ланкре был убежден в том, что церковь совершает серьезное преступление, воздерживаясь от сожжения ведьм, и выразил готовность исправить ошибку. Уже более двух лет он занимался исключительно этим делом. Его процесс над чаровницами прогремел на всю Европу. Он арестовал три тысячи человек и сжег шестьсот из них, в их числе маленьких детей.

Едва Саласар с досадой отложил прочитанное письмо в сторону, как его взгляд упал на другое, заметно отличавшееся от остальных. Он сразу понял, еще не видя печати, от кого оно, и против воли пришел в сильное волнение. Инквизитор выработал для себя правило не поддаваться искушению вскрывать ее послания сразу по получении. Ему хотелось сначала насладиться теплом, исходившим от конверта, когда он попадал в его руки, почувствовать шероховатость бумаги, вдохнуть неуловимый запах, который могло оставить на бумаге прикосновение ее рук. Он получал наслаждение от подавления в себе страстного желания вскрыть конверт, от предвкушения удовольствия, которое он получит при чтении писем этой чудесной женщины именно в конце дня, когда в наступившей тишине появится долгожданная возможность прислушаться к собственным мыслям, когда заботы отступят, а усыпавшие ночное небо звезды превратят мечты в реальность. Вот тогда он и позволит себе любоваться каждым росчерком, каждым изгибом написанных ею букв.

Саласар вспомнил тот день, когда он впервые получил письмо от этой дамы. С тех пор минуло уже десять лет, а он все еще хранил это мгновение в памяти как самый волнующий момент своей жизни. Всего лишь письмо, бумага, покрытая буквами с чернильными завитушками. Так мало и одновременно так много. После этого все изменилось. И жизнь, и жизнь после жизни. Он помнил этот день совершенно отчетливо, потому что это был период мучительных душевных сомнений. Саласару только что исполнилось тридцать пять лет, и он мог похвастать безупречной репутацией и открывающимися возможностями в будущем. Он хорошо потрудился, чтобы добиться своих целей.

Едва ему исполнилось пятнадцать, отправился учиться в Саламанку, где получил звание бакалавра канонического права. Пока молодые люди его возраста думали о куда более земных вещах, и, судя по всему, более увлекательных, Саласар выбрал удаленный и тихий городок Бургос, чтобы подготовиться к экзамену на лиценциата. Когда изредка, случалось, он откладывал учебники в сторону и позволял себе передышку, угрызения совести заставляли его почувствовать, что он теряет время, и он тут же с головой уходил в работу, стараясь успеть сделать еще что-нибудь. У него почти не было друзей, но он не придавал этому значения, потому что в действительности в них не нуждался. Он был малообщителен по натуре, но отличался крайней непримиримостью. Как правило, ему хватало одного взгляда, чтобы определить, что за человек перед ним стоит. Когда он сталкивался с кем-то, чьи умственные способности, по его мнению, не отвечали минимальным требованиям, он переставал обращать на него внимание, потому что люди посредственные вызывали у него скуку и зевоту. Саласар понимал, что впадает в грех гордыни, и всегда пытался ее усмирить, но у него это не всегда получалось.

Он поступил на службу к хаэнскому епископу. Через год тот назначил его каноником, спустя какое-то время своим главным инспектором, поручив его попечению все церкви, находившиеся в подчинении хаэнского епископата. Он продолжал продвигаться по службе: вот он уже главный викарий, затем душеприказчик епископа после его кончины. В тридцать один год он считался успешным адвокатом, а из письма, которое папский нунций направил хаэнскому капитулу, можно было узнать, что Саласар отличается работоспособностью, дипломатичностью и упорством, то есть обладает качествами, необходимыми выдающемуся деятелю Церкви.

На место скончавшегося епископа был избран Бернардо де Сандоваль-и-Рохас, и, несмотря на то что он занимал эту должность совсем короткое время, между ним и Саласаром возникло сильное притяжение, братская дружба, которая обещала быть вечной. По ходатайству своего племянника, герцога де Лерма, Бернардо де Сандоваль-и-Рохас вскоре был избран толедским архиепископом и назначил Саласара представителем и главным поверенным в делах кастильских епископов в Мадриде. Саласар всего как неделю пробыл в своей новой должности при дворе и готовился отправиться из Мадрида в Вальядолид по распоряжению герцога де Лерма, когда получил от нее первое письмо.

— Умоляю вас передать это письмо архиепископу Сандовалю, — таинственно сказала ему женщина в зеленом платье, лицо которой скрывала легкая дымчатая вуаль и которая явно намеренно столкнулась с ним на улице, вложив ему в руку белый конверт. — Это очень срочно. Передайте его, пожалуйста. — Саласар не успел опомниться, как дама в зеленом исчезла за углом.

В то время Саласар отвечал за переписку архиепископа с двором, так что он без всяких угрызений совести вскрыл письмо. Внутри белого конверта он обнаружил другой, на котором выделялась сургучная, красного цвета печать с королевским гербом. Он осторожно вскрыл его и вынул лист бумаги такой необыкновенной белизны, что не было ни малейшего сомнения в высочайшем происхождении отправителя. Бумага, используемая королевским домом и святой инквизицией, подвергалась специальной обработке, с тем чтобы безупречный вид оной служил подтверждением ее несомненной святости. В какой-то момент, держа письмо в руках, Саласар уверился в том, что в этих буквах заключена сама суть его земного предназначения. Письмо было написано собственноручно королевой Маргаритой. Саласар впервые увидел эту женщину в тот день, когда ее привезли из Австрии на церемонию бракосочетания. Он наблюдал за ней издали, едва различая ее силуэт. Ему запомнилось, что она была совсем юной.

Держа письмо королевы в руках, он напряг память, стараясь вспомнить, какое впечатление она произвела на него в тот первый раз, но так и не смог этого сделать, решив вернуться к этому по прочтении письма. Оно глубоко его тронуло, но скорее изящным начертанием букв, напоминавшим монастырские манускрипты, нежели содержанием, заключавшим в себе ужасное признание. Королева Маргарита просила архиепископа о заступничестве и защите от посягательств на ее власть герцога де Лерма, поскольку, по ее словам и ощущениям, тот просто-напросто грабил ее. Герцог возвел вокруг королевы барьер, изолировав от близких ей людей и даже друзей. Женская интуиция подсказывала ей, что ее почта: все прошения, памфлеты и даже ежедневные доклады чиновников — подвергается цензуре и выборочному уничтожению, прежде чем она сама или король могли их прочитать. Таким образом, герцог держал их в изоляции, а обе высочайшие персоны оставались в неведении относительно его неблаговидных дел.

Хотя Саласар был уполномочен лично вести переписку архиепископа, согласно ясно выраженному желанию последнего, он счел, что в данном случае без всякого на то права нарушает конфиденциальность переписки. Королева открыла душу именно Бернардо де Сандовалю-и-Рохасу, а он ступил на чужую территорию. Ему пришло в голову, что письмо, написанное государыней, должно быть прочитано самим архиепископом, и отправился в Толедо с единственной целью — передать послание.

— Придется поговорить с племянником, герцогом де Лерма, — задумчиво произнес Сандоваль, закончив чтение письма.

— Вы ответите королеве, чтобы ее успокоить? — спросил его Саласар, беспокоясь о душевном состоянии женщины.

— Не стоит так рисковать, дорогой Алонсо.

И архиепископ продиктовал ему письмо герцогу де Лерма, в котором ставил того в известность, что до него дошли слухи о неудовольствии королевы, вызванном превышением герцогом полномочий. Он советовал тому не вмешиваться в отношения королевы с обществом и уважать приватность столь чувствительной дамы, чтобы не ранить ее чувства, поскольку он уверен в том, что та не является его врагом. Он поставил подпись, запечатал послание своей печаткой и отпустил Саласара, поручив ему передать письмо в руки фавориту. Тот именно так и поступил.

Однако затем Саласар позволил себе одну вольность. Несмотря на отказ архиепископа ответить королеве, он почувствовал, что обязан ее успокоить, ведь она так рисковала, открывая в письме свою душу. Саласар, который по собственному опыту мог судить о душевных муках, живо представил себе, насколько та несчастна и одинока. И стал ее духовным наставником. Правда, от имени архиепископа. Он не мог позволить, чтобы та узнала, что ее тайное послание было прочитано посторонним человеком. Он ответил королеве Маргарите, уверенный в том, что сможет прибегнуть к ободряющим словам утешения и духовного наставления, усвоенным им еще в годы подготовки к пасторскому служению. Однако увлекся и заговорил о страхе, о быстротечности жизни, об одиночестве человека в толпе людей, о Божественной и земной справедливости. И даже о Божественной и земной несправедливости! Он вытащил на свет божий ворох мыслей и чувств, которые он хранил на дне собственной души и никогда ни перед кем не обнаруживал. И само собой, это были мысли, которые не имели никакого отношения к административным махинациям и козням герцога де Лерма.

Он открыл ей, совершенно незнакомому человеку, свои самые сокровенные секреты, но под видом — воспользовавшись этим как маской — другого человека. В конце письма он выразил готовность служить ей в любом деле, духовного или другого характера, каким бы сложным оно ни оказалось. Он подписался именем толедского архиепископа, а подпись скрепил своей печатью, как поступал со всеми официальными письмами, и на какой-то момент почувствовал, что освободился от страшного груза, который ему столько времени пришлось носить с собой. Затем снял копию со своего ответного письма, потому что ему нравилось хранить тексты своих посланий, и положил ее вместе с письмом королевы. И так он поступал все последующие десять лет. Письма, которыми за это время обменялись они с Маргаритой, хранились в ларце из черного дерева, который инквизитор повсюду возил за собой, решив не расставаться с ним до конца дней своих.

Позже Саласар воспользовался своим пребыванием при дворе, чтобы тем или иным способом приблизиться к королеве. Ему не хватало слов, чтобы это объяснить, но с тех пор, как он прочел то письмо, его душевное состояние улучшилось. Стремление развеять чужую печаль помогло ему справиться со своей собственной. Ему хотелось защитить ее, оставаясь в тени. Он выяснил, что у нее имелись все основания для недовольства — герцог де Лерма действительно контролировал малейший шаг монархов: дружеские связи, круг чтения, встречи супругов и всякие церемонии, удалял от двора любого человека, который, по его подозрениям, мог его предать.

Как-то раз один из исповедников короля, брат Диего Мардонес, напугал монарха и герцога, заявив им, что в аду специально отведено место для королей, пренебрегающих своими обязанностями, и вассалов, захвативших в свои руки бразды правления. Герцог не на шутку перепугался и в очередной раз впал в глубокую хандру, а некоторое время спустя королевского исповедника сменил брат Херонимо де Хавьерра, гораздо менее откровенный в своих высказываниях и, естественно, более подходящий с точки зрения душевного спокойствия фаворита.

Саласар воспользовался духовной пустотой, возникшей после ухода старого исповедника и перед приходом нового, чтобы дать королеве возможность выговориться. Вначале он слушал ее, затаившись в исповедальне. Он не позволял себе взглянуть на нее даже через решетчатое оконце, ему казалось, что и сквозь крошечные отверстия она уловит охватившую его дрожь. Однако со временем отважился поднять на нее глаза и даже начал следить за огоньками, вспыхивавшими в зеленоватых глазах королевы всякий раз, когда она говорила о радостях, и гаснувшими, едва та заводила речь о своих печалях. Наступил момент, когда им уже не требовалась ни исповедальня, ни формула «Две Мария Пречистая»; они могли вести все те же духовные беседы лицом к лицу, потому что перестали смущаться, а все сказанное оставалось покрытым тайной исповеди. Она интуитивно чувствовала в нем святого и прямо говорила ему об этом.

Эти доверительные беседы дали Саласару возможность лучше узнать королеву Маргариту, и он окончательно убедился в том, что это необыкновенная женщина. Ее глубокая набожность ощущалась в каждом движении, в каждой складке платья, во взгляде и походке, в той сдержанности, с которой она проводила рукой по воздуху, стараясь выразиться яснее.

Она верила, что смерть — это счастливый переход к состоянию безмятежной радости, и читала и перечитывала книги, содержавшие в себе подробное жизнеописание людей, прославившихся добродетельностью, убежденная в том, что только так можно обрести вдохновение, чтобы их превзойти. Дни напролет она вместе с монахинями шила платьица для детей из сиротского приюта и усердно собирала святые реликвии. Заказывала в среднем тысячу месс в год, чтобы доставить облегчение душам, томящимся в чистилище, и пеклась о судьбе увечных воинов, которые, не получая пособий, оказались в страшной нищете, не принимая, из чистого упрямства, помощь от ордена святого Иоанна Господня.

Саласар помог ей найти и обустроить здание, в котором эти люди могли жить, не чувствуя себя униженными. Она была такой же сострадательной и чуткой к чужой беде, как и Богоматерь, причем настолько, что Саласар со временем начал считать себя недостойным ее доверия, чувствуя, что обманывает ее. Он не был тем безгрешным человеком, каким она себе его представляла. При всем своем желании он не мог верить в то же, во что и она.

Когда двор переехал в Вальядолид, Саласар отправился туда же. В кулуарах дворца муссировались слухи о происках герцога де Лерма: дескать, этот интриган изо всех сил старается заманить Филиппа III на свою территорию, а Филипп III на все смотрит глазами герцога де Лерма. Король думает исключительно головой своего фаворита; переезд произошел, потому что так захотел фаворит, а фаворит так захотел, потому что здесь была его вотчина, и таким образом он хотел сделать свою семью еще более богатой…

Позже Саласару стало известно о том, что еще одна причина, заставившая Лерма хлопотать о переезде двора, заключалась именно в королеве. Фаворит ее опасался, так же как императрицы Марии Австрийской, сестры Филиппа II, которая жила в Мадриде и была монахиней в монастыре кармелиток-босоножек. Обе очень сдружились между собой, и молодая королева проводила много времени в обществе пожилой женщины. Маргарита часто вела с ней беседы, но разговаривали они по-немецки, что выводило Лерма из себя, поскольку никто не знал, о чем шла речь. Как герцог ни старался окружить королеву Маргариту фрейлинами и секретарями, которые не оставляли ее ни в тени, ни на солнце, фавориту никак не удавалось узнать, о чем они там шепчутся и над чем смеются, и в этом смехе ему чудилась насмешка над его персоной. Это шло вразрез с его политикой установления полного контроля над королевой и ее окружением.

Вследствие переезда двора в Вальядолид сундуки герцога де Лерма должны были пополниться за счет значительных денежных поступлений. В ожидании этого события фаворит короля вот уже два года скупал участки и дома в городе Писуерге, например приобрел обширный квартал, расположенный напротив монастыря Святого Павла, и извлек после этого немалую прибыль, сдав его в аренду для размещения королевской семьи и дворцовых служб. Он выстроил великолепный дворец на правом берегу реки, рядом с Главным мостом, и предложил городскому совету привлечь сюда короля его удобным географическим расположением, а также другими способами, подарив ему поймы, виноградники и сады.

Благодаря Лерма город пережил бурный период расцвета и великолепия, в результате которого превратился в самый что ни на есть современный город: все нововведения, начиная с мощения улиц, разбивки парков и заканчивая прокладкой водопровода из аргальских источников, немало способствовали его украшению. Кроме того, была вырыта сеть подземных переходов, соединявших между собой королевские дворцы с некоторыми церквями и монастырями, что превратило почву под городом в подобие сыра «грюйер». Королева часто хаживала по ним, посещая окрестные монастыри. Маргарита, во всем придерживаясь благочестивых обычаев, любила заниматься рукоделием с монахинями и даже обряжала своих кукол в ряски послушниц ордена святого Кирция, находя в этом несказанное удовольствие.

Число жителей Вальядолида чуть ли не в одно мгновение выросло пятикратно. Улицы заполнились самым разным народом: чиновниками, аббатисами, адмиралами, писцами, артистами, стражниками, слугами, ремесленниками, дамами, дворецкими, приорами, пажами, проститутками и работорговцами. Лерма все так устроил, что королю ни на минуту не могло прийти в голову, будто переезд в Вальядолид был ошибкой, и даже подготовил театральные представления. На подмостках королевского дворца или в тени королевского сада самые известные комедианты королевства разыгрывали пьесы Лопе де Веги, Тирсо де Молины. Организовывались пышные маскарады, во время которых подавали лоснящихся от жира запеченных свиней с красным яблоком в зубах и жареных быков, начиненных птичками, которые, в свою очередь, были нафаршированы изюмом.

Подобные празднества могли продолжаться при дворе целый день. По утрам музыканты, особым образом рассаженные среди кустов дворцового сада, играли на струнных инструментах, дабы усладить слух прогуливавшихся гостей; после обеда устраивались бои быков, к неудовольствию королевы Маргариты, которая, впервые в жизни оказавшись на корриде с ее атмосферой отваги и смерти, лишилась чувств. Никакие объяснение на помогли ей понять, что это за удовольствие — мучить несчастное живое существо до тех пор, пока оно не упадет мертвым, обливаясь собственной кровью. По вечерам запускались фейерверки, освещавшие яркими сполохами ночное небо, в то время как оборванные подданные их королевских величеств наблюдали, стоя по другую сторону дворцовой ограды, как мерцающие искры салюта через мгновение исчезают в ночном воздухе, и спрашивали себя, сколько же заплачено денег за эти шутихи и огненные молнии и сколько семей могли бы на них прокормиться.

В своей вотчине Лерма жил припеваючи. Он очень быстро сколотил огромное состояние, включавшее в себя денежные доходы, земельную собственность и недвижимость, и установил тесные отношения с самыми знатными местными семействами, в частности с Энрикесами. Это был, несомненно, лучший момент его жизни.

Мадрид же, можно сказать, осиротел. Это не замедлило сказаться на численности его населения. Утрата статуса столицы привела к экономическому упадку, который выразился в небывалом падении цен на земельные участки и здания. Герцог де Лерма воспользовался ситуацией и скупил огромное количество недвижимости в самых престижных районах бывшей столицы, как раз в той зоне, у которой в будущем намечались хорошие перспективы развития, например в Прадо-де-Аточа и Прадо-де-Сан-Херонимо.

Однако положение герцога начало усложняться. Он всячески старался избежать войн, в которые могла быть втянута Испания. Все знали, что дело тут вовсе не в миролюбивом характере, скорее, он просто осознавал, что королевская казна не вынесет расходов на очередную войну. В силу этого он постарался ускорить заключение мира с Голландией. Он искал причины сокращения населения и экономического кризиса, но не находил ответа. Он упорно закрывал глаза на то, что большая часть королевского состояния расточалась им же в виде несчетных милостей, раздаваемых людям, которых он считал для себя полезными, а также тратилась на приобретение титулов и земельных наделов для членов его многочисленного семейства. И это было одним из самых главных его прегрешений.

Вскоре население ощутило на себе, что всего золота Америки недостаточно для покрытия расходов королевства, а королевский дом не на что содержать. Пошли разговоры о необходимости увеличения налогов, однако Кастилии в этом отношении уже был нанесен достаточно большой урон, с нее нечего было взять. Тогда герцог начал склоняться к идее пополнения казны путем давления на другие регионы. Однако королевства португальское и наваррское самостоятельно распоряжались своими доходами и не были заинтересованы в том, чтобы делиться ими с герцогом Лерма.

Вначале разговоры об истинных причинах, толкнувших его на авантюру с переездом двора, не слишком интересовали Саласара. Он не придал большого значения переезду в Вальядолид. Его мать была оттуда родом, а он должен был повсюду следовать за двором, поскольку по-прежнему состоял на службе у дона Бернардо де Сандоваля-и-Рохаса, но главное — Саласар таил в глубине души горячее желание сопровождать королеву Маргариту, куда бы та ни направлялась. Саласар делал это из чистого эгоизма. Королева стала бальзамом на его душевные раны. От одного ее присутствия он впадал в состояние умиротворения, его характер смягчился. Ему было достаточно того, что они дышат одним воздухом. И он был счастлив, когда подобная близость позволяла ему обменяться с ней несколькими словами или же ему предоставлялся случай служить ей в качестве исповедника. В этом случае он неоднократно ловил себя на мысли, что пропускает мимо ушей ее слова, упиваясь одним звуком ее журчащего голоса. Однако наступил момент, когда Саласар не смог остаться равнодушным к тому, о чем она шепотом поведала ему по секрету.

— Я не боюсь расправы, — однажды призналась ему королева. — Я решила объявить себя защитницей справедливости. Вы хотите мне помочь?

— Я сделаю все, о чем вы попросите, — проговорил он.

И тогда Саласар понял, что, если он и вправду хочет помочь этой женщине, ему придется предложить ей нечто большее, чем общие фразы о рае обетованном добрым христианам и об уготованных злодеям адских муках. Пришло время действовать. Саласар стал собирать сведения о людях, готовых поддержать королеву Маргариту, и встретился с алькальдом Грегорио Лопесом Мадерой, который, в свою очередь, свел его с неким Хуарой: этот человек был прекрасно осведомлен о темных делишках герцога и его секретаря. Планы королевы по разоблачению фаворита начали осуществляться.

Смелость Маргариты поразила Саласара. Он с восхищением рассматривал ее портреты, сосредоточившись на лице, поскольку терпеть не мог пышных королевских одеяний, украшенных драгоценными камнями и воланами, он был уверен, что они совсем не в ее духе. На самом деле ей пристало ходить в свободной белой тунике, с распущенными волосами, без короны — такой тяжелой, — освободив руки от груза многочисленных перстней. Ее нежный и доверчивый вид контрастировал с внутренней силой, совершенно неожиданной в этом в хрупком теле девочки-королевы. Он почувствовал гордость за нее и, вероятно, в подражание ее отваге согласился стать третьим инквизитором трибунала Логроньо.

Когда его покровитель Бернардо де Сандоваль-и-Рохас предложил ему вожделенный пост, он сомневался, следует ли ему принять его, поскольку в тот момент его единственным желанием было остаться при дворе на случай, если он понадобится Маргарите. Однако и продолжать притворяться было бы нечестно. В глубине души ему хотелось, чтобы облегчение, которое испытывала благодаря его помощи королева, послужило бы и ему самому. Она старалась улучшить мир, а он всего лишь, сложив на груди руки крестом, наблюдал за ее действиями. Вот тогда-то он и решил, что ему хочется, чтобы в мире, в котором она живет, существовал милосердный Бог, и он почувствовал готовность его отыскать. Поэтому он и принял пост третьего инквизитора Логроньо, хотя это казалось несообразным его нынешним взглядам. Он был уверен, что ему не удастся найти Бога до тех пор, пока он лицом к лицу не встретится с дьяволом.

Поэтому он попрощался с королевой Маргаритой, дав слово часто писать ей, а та пообещала ему делать то же самое. В этот момент он, как всегда, сохранял вид сурового пастыря и никак не проявил своего огорчения: на его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Однако, повернувшись к государыне спиной и зная, что она его уже не видит, он почувствовал, как сжалось сердце: это было предчувствие беды, которое он принял за боль расставания. Впоследствии он понял — это сердце подсказывало ему, что он никогда ее больше не увидит.

В Сантэстебане уже начало клониться к закату солнце, и Саласар уже с трудом сдерживал желание узнать, что же написала ему королева. Он повременил еще немного и пошел переговорить с Иньиго и Доминго, чтобы поручить им подготовку к завтрашней церемонии примирения. Затем приказал четырем другим помощникам, чтобы они рано утром отправились в Элисондо и, не теряя времени, начали исповедовать желающих, ускорив тем самым выполнение миссии. Затем пожелал всем спокойной ночи.

Саласар вернулся в опочивальню с приятным ощущением, что выполнил все дела, намеченные на этот день. Налил себе бокал старого вина, ловя ноздрями поднимающийся от него сладковатый аромат, и поудобнее устроился на стуле. Вскрыл конверт, но прервался, чтобы сделать глоток и задержать на мгновение во рту янтарную жидкость. Он наслаждался звуком разрезаемой бумаги, ее бархатистостью и белизной, все эти мелкие, незначительные детали доставляли ему несказанное удовольствие. И погрузился в чтение письма.

Некоторые слова ему пришлось разгадывать. Прожив в Испании уже несколько лет, королева Маргарита еще не вполне овладела чуждым ей языком, однако послание было понятным. Она снова была беременна. Рождение ребенка ожидалось в сентябре. Она объясняла, что какое-то время хотела бы посвятить заботе о новорожденном, она желала бы ухаживать за ним сама, как поступала со своими предыдущими детьми, и при этом заверяла его, что продолжит начатую борьбу против герцога де Лерма, его секретаря Кальдерона и интриг их обоих. Маргарита писала, что считает себя матерью не только тех детей, которых произвела на свет, но также матерью своих подданных, матерью справедливости.

«Умоляю, ваше преосвященство, вы наверняка находитесь ближе к Богу, чем ваша скромная раба, помолиться за меня», — просила его королева в конце своего письма.

Саласар опустился на колени перед распятием, висевшим на стене рядом с кроватью. Он взглянул на Христа умоляюще, почти со страхом, боясь, что распятый может бросить ему в лицо какое-нибудь обвинение. Он скрестил пальцы, оперся на них лбом и помолился за нее и за крошечное живое создание, созревавшее в ее теле, собрав всю веру, какую мог, несмотря на то, что проклятый демон еще не принес ему утешение своим появлением.

Май узнала о том, что Саласар с помощниками уже закончил допросы подозреваемых и что через несколько дней они завершат свое пребывание в Сантэстебане церемонией прощения грешников. Значит, очень скоро они покинут здешние места, и ей надлежит быть готовой следовать за ними. Она отыскала траву полынь, сплела из нее длинную веревку и обвязала вокруг талии на манер пояса. Его надо носить два дня и, как только он впитает в себя запахи тела, сварить. Отваром этим омыть ноги, что снимает усталость в пути. Затем она взяла Бельтрана под уздцы и повела к одной из рек, протекавших неподалеку от Сантэстебана. Она старалась не пропустить ни одного источника воды по дороге, если хотела, чтобы ослик принял свой изначальный человеческий облик.

С тех пор как Май себя помнила, Бельтран всегда присутствовал в ее жизни под видом глупого животного, который никак не соответствовал его личности. Прибыв в новое место, Эдерра и Май первым делом отправлялись к ближайшей реке, озеру или ручью, чтобы окунуть Бельтрана, чему тот упорно противился, поскольку из всех черт, свойственных ослам, единственной, которая в нем укоренилась, было упрямство. Эдерра говорила, что это указывало на то, что Бельтран наверняка окажется своевольным и в человеческом облике.

— Впрочем, как и большинство мужчин, — уточняла она.

Обе женщины заводили его в воду, чтобы она покрыла ему хребет и большую часть шеи, но им так и не удалось хотя бы на мгновение его расколдовать и вернуть ему человеческий вид.

Эдерра тысячу раз рассказывала Май историю его превращения. По ее словам, Бельтран родился человеком и двадцать лет был скоморохом. Ходил по городам и весям, зарабатывая на жизнь своими песнями и рассказами, пока однажды ненастной ночью судьба не закинула его на постоялый двор, который держали две беззубые старухи, они-то и предложили ему на ужин сыр. Стоило Бельтрану его отведать, как он почувствовал слабость, комната поплыла перед глазами, и он упал как подкошенный.

Когда он проснулся на следующий день, то, потянувшись, вместо зевка издал ослиный рев и почувствовал непреодолимое желание пожевать сено из лежавшего рядом тюка. Судя по всему, это было частью колдовского заговора, к которому нередко прибегали старые ведьмы, чтобы превращать в ослов наиболее крепких физически постояльцев, позволив им при этом сохранять человеческий разум, но лишив дара речи. Ведьмы воспользовались способностями Бельтрана, водя его с ярмарки на ярмарку и заставляя проделывать скоморошьи трюки. Пока одна била в бубен, другая просила публику выбрать наугад два числа от одного до девяти, чтобы Бельтран указал сумму, ударяя копытом в землю. Он никогда не ошибался, и люди отбивали себе ладони, хлопая ему.

Превратив Бельтрана в осла, обе ведьмы заработали на этом кучу денег. Один богатый сосед, убедившись в выдающихся способностях осла, решил предложить им за него внушительную сумму, которую старухи приняли, предупредив, что Бельтрана, дабы он подольше оставался заколдованным, следовало держать подальше от воды.

Судьба распорядилась так, что Эдерре пришлось лечить тяжело больную жену этого человека, и тот, в уплату за ее услуги, подарил ей чудесного осла, объяснив происхождение его замечательных способностей. Эдерра сжалилась над Бельтраном и тут же завела его в воды первого же озерка, которое встретила по дороге, однако ничего не произошло. Ей было известно волшебное заклинание, которое позволяло человеку превращаться в свое удовольствие в животное, однако оно действовало на короткое время. Нужно раздеться догола и положить две крупинки ладана на лампу, затем следует поклониться луне, повторяя акер, акер, акер, и натереть тело от корней волос до большого пальца каждой ноги маслянистой жидкостью, изготовленной из цикуты. И в этом случае у человека вырастают устрашающий черный клюв, огромные крылья и он может с карканьем взлететь в воздух.

Вскоре Эдерра поняла, что колдовство, к которому прибегли старухи в отношении Бельтрана, ей не по зубам. Чары этих двух были гораздо сильнее, чем ее, недаром же они водились с сами дьяволом. Она догадалась, что не всякая вода годилась для избавления от колдовства; задача состояла в том, чтобы найти нужную воду. Поэтому она не упускала малейшей возможности окунуть Бельтрана в любую реку, пруд или озеро, встречавшиеся по пути, уверенная в том, что рано или поздно набредет на волшебную воду, способную расколдовать скомороха.

Так или иначе, Бельтран, похоже, был доволен своим положением, и единственным признаком беспокойства было его увлечение счетом: стоило ему услышать два числа, он тут же их складывал и бил о землю копытом. Благодаря ослику Май приобрела поразительную способность к подсчетам и научилась бойко складывать и вычитать в самом раннем возрасте.

X

О том, как избавиться от сладострастных снов, помочь при боли в животе, узнать еще до рождения поп ребенка, очистить лицо от сыпи и сделать щеки румяными, навсегда избавиться от волос на теле и добиться того, чтобы лесные духи наделили нас мудростью

Миновала уже неделя с тех пор, как Хуана де Саури удостоилась христианского погребения, но Саласар знал, что жители Сантэстебана, отчасти по вине неугомонного священника Боррего Солана, все еще не предали эту историю забвению. Они продолжали ее обсуждать, и в результате обстоятельства гибели женщины начали искажаться, приобретая самые невероятные черты. Стоило кумушкам собраться вместе, как они обязательно заводили об этом разговор, невзирая на присутствие детей. Тем лучше, так они быстрее узнают о происках ведьм, и те не застанут их врасплох. Судили-рядили, кто же убийца да как нашли тело, о бесовских знаках, которые при этом обнаружили, и призывали гнев Божий на головы злодеев.

Педро, плотник, рассказывал, что Хуана уже давно знала об ордах ведьм, обернувшихся волками, которые преследовали ее по ночам, воя, как одержимые, а ведь никто ее не слушал, бедняжку, и вот, поди ж ты, что получилось. Диего, точильщик, в свою очередь, уверял, что четыре человека из семьи будто бы раскаявшихся, остановившейся в доме Хуаны в ожидании прощения, просили его наточить нож огромнейших размеров, которым безжалостно нанесли несчастной более дюжины ударов. Без толку было объяснять, что Хуана утонула, потому что никто не мог понять, в чем это противоречит версии Диего. Но, вероятно, самую дикую историю поведала Мадален, портниха, утверждавшая, что якобы видела, как Хуана носилась над селением в ночь накануне гибели верхом на метле вместе с другой ведьмой, которая вцепилась ей в волосы и бесцеремонно спихнула вниз, когда они оказались над рекой. И вроде бы ведьма, удостоверившись в том, что Хуана утонула, улетела, выделывая пируэты в небе, корча насмешливые мины и заливаясь хохотом, от которого волосы вставали дыбом.

Мужчины покрепче и помоложе, которые после погребения Хуаны организовали в селении ночное дежурство, каждую ночь обходили дозором улицы группами по три человека, вооружившись палками и вилами. Свет их факелов угадывался даже за закрытыми ставнями и вместе с пересвистом, с помощью которого мужчины через определенное время общались друг с другом, дабы удостовериться, что все в порядке, успокаивал самых боязливых. Несмотря на это, Саласар опасался, что в любой момент кто-нибудь из прибывших еретиков столкнется с ночным дозором, и один косой взгляд вызовет бурю отмщения, которая закончится кровопролитием. Поэтому, убедившись в том, что все лица, значившиеся в его списках, уже допрошены, он решил как можно скорее провести церемонию примирения, хотя в глубине души предвидел грядущую неудачу. Церемония должна была явиться завершением первого этапа его изысканий, а он так ничего себе и не доказал.

За те пять недель, что Саласар с помощниками пробыл в Сантэстебане, он исписал более ста листов, в которых подробно изложил все, что произошло с момента его приезда, минута за минутой. Он проделал это с невероятной тщательностью. Записал все вопросы и ответы, не оставив без внимания выражение лиц кающихся и реакцию священника, которую охарактеризовал как проявление нетерпимости. Однако в его заметках нигде не содержалось ни одного прямого указания на существование сатанинской секты. Об этом он уведомил письмом главного инквизитора и своих коллег в Логроньо.

Это на первый взгляд могло показаться удачей, но у него, наоборот, вызвало досаду. Саласару хотелось бы увидеть, как человек прямо у него на глазах превращается в ворона, свинью, кота или любое другое животное; обнаружить в ночном небе женщину, летающую над домами верхом на метле; осмотреть одну из тех дьявольских жаб, о которых все говорили, будто они наблюдают за смертными, обрядившись в одеяние принца, изготовленное по меркам их уродливых тел. Но ничего подобного не случилось. Дьявол никак не обнаружил своего присутствия: не нашлось ни заросшего шерстью тела, ни даже зловонного дыхания. Саласар был разочарован: в конце-то концов, чего ради он сюда ехал?

Утро дня, назначенного для проведения церемонии примирения, было сияющим и ярким. Июльское солнце разогнало те немногие облака, которые еще оставались на небе после недавних дождей, и жара выгнала жителей из домов, как это бывает с улитками в начале весны. Было решено, что самым подходящим местом в Сантэстебане, где могла пройти церемония, призванная поставить заключительную точку в эдикте о прощении, был зал для собраний. Требовались достаточно просторное помещение и скромная обстановка, чтобы вместить в себя представителей власти, толпу любопытных, верующих из соседних деревень, претендентов на помилование, а также Саласара с помощниками.

Еще перед рассветом инквизитор распорядился, чтобы несколько крепких парней отправились в церковь и принесли оттуда огромный деревянный алтарный крест и все скамьи. Их перетащили, одну за другой, в зал собраний, вместе с крестом, возглавившим процессию, а жители выглядывали из окон, как это бывает при выносе из церкви святого покровителя селения. Иньиго и Доминго расставили свечи по углам зала и соорудили алтарь из длинного массивного дубового стола, который служил письменным столом во время допросов и анатомическим в тот день, когда Саласар отважился произвести вскрытие Хуаны. Его накрыли на манер скатерти белым полотном, прикрывшим ножки, по углам поставили свечи, а посередине — вазу с желтыми маргаритками.

За два часа до начала церемонии скамьи уже были заполнены народом. Многие стояли в проходах и в конце зала, а менее расторопным пришлось довольствоваться малым, толкаясь на крыльце в надежде на то, что нестройный хор голосов передаст из уст в уста все, что происходит внутри. Кающихся поместили в первом ряду, они были отделены от представителей власти центральным проходом, и, как только установилось молчание, Саласар начал свою речь, поблагодарив всех за присутствие, а также за интерес и внимание, оказанное ему в течение последних недель.

— Вслед за актом примирения, — заверил он, — все несчастья, обрушившиеся на этот край, исчезнут навсегда. Зло продолжает существовать, когда мы прилагаем усилия к тому, чтобы оно существовало, — вот так загадочно закончил он свое выступление.

Затем брат Доминго де Сардо отслужил мессу, и Саласар попросил раскаявшихся вставать с мест, когда он будет называть их по имени. Он зачитал вслух их признания, одно за другим, а затем дал им возможность подтвердить сказанное. Все так и поступили, заявляя, что прибыли сюда по доброй воле, без принуждения, движимые исключительно желанием получить прощение. Саласар оглядел собравшихся, призвав их последовать примеру этих мужчин и женщин и публично сознаться, если они оговорили соседей. Приходский священник Боррего Солано вскинулся на своем кресле. Никто не поднялся. Вслед за этим была проведена церемония примирения, во время которой колдуны публично отрекались от своих ошибок, и с них было снято отлучение от церкви. Саласар сообщил, какое наказание им выпало.

— Мужчины и женщины, вернувшиеся в стадо Господа, нашего Отца Всемогущего, — торжественно произнес он. — Благодаря милости Господней вы были прощены, а в качестве наказания вам надлежит в течение девяти месяцев десять раз в день читать «Отче наш» и десять «Две Мария», а также поститься по пятницам, моля Господа о прощение за ваши многочисленные прегрешения.

Напоследок прощенным было сделано строгое внушение и предупреждение, что, если те возьмутся за старое, им не будет никакого снисхождения, с ними поступят по всей строгости закона, как с людьми, так и с их имуществом.

— А это означает… — Саласар прервался на полуслове, прищурил глаза и обвел присутствующих суровым взглядом. Люди затаили дыхание, послышались лишь сдержанное покашливание и плач ребенка в конце зала. — Костер! — воскликнул он, заставив встрепенуться тех, кто смотрел в пол, чтобы не встретиться глазами с инквизитором. — Искупительный огонь! И разумеется, конфискация всей собственности.

Инквизиционные трибуналы пополняли свой бюджет за счет имущества, отобранного у осужденных, и одно время преследование богатых выкрестов являлось исключительным правом святой инквизиции. Любой потомок иудея или мусульманина находился под подозрением в ереси, однако к описываемому моменту количество и тех и других сильно сократилось. Отныне преследованиям подвергались двоеженцы, ясновидящие, приверженцы Лютера и колдуны. Обвиненный был обязан передать свое имущество и вдобавок оплатить расходы по своему содержанию в тюрьме святой инквизиции.

Саласар взял серебряное кропило и окропил присутствующих святой водой. Побрызгал на блудных детей, на жителей деревни, представителей местной власти и на священника Боррего Солано, который тоже сидел в первом ряду; вода попала ему в глаз, вызвав пощипывание, словно это был уксус. Саласар двинулся по проходу, брызгая направо и налево, дошел до дверей и покинул пределы здания, собираясь обойти главные улицы Сантэстебана вместе с еле поспевавшим за ним братом Доминго, который нес ведерко со святой водой. Тем самым все обрели защиту от дьявольской угрозы, очистились от прегрешений и были приняты обратно в лоно матери-церкви, как это и обещал инквизитор. Господь Всемогущий выиграл битву с Сатаной, его блудные дети и грешники вернулись в его стадо. Господь пребывал в мире со своими овцами.

Отныне это было свершившимся фактом: дьявол окончательно изгнан из Сантэстебана, и все как будто были счастливы.

— Полагаю, я говорил достаточно убедительно. Они согласились со мною, вам так не кажется? — с гордостью сказал Саласар, не дожидаясь ответа Иньиго и Доминго, прежде чем удалиться в опочивальню. — Можете складывать вещи, через пару дней мы уезжаем.

Иньиго никак не мог уснуть. Он продолжал думать о голубом ангеле, уверенный в том, что тот находится где-то близко. Сколько бы Саласар ему ни втолковывал, что это всего лишь сновидение, вызванное специально подобранными травами, сваренными, растертыми и смешанными со свиным жиром. Послушнику такое объяснение казалось слишком упрощенным. Ну как можно объяснять чудо действием животного жира, а значит, всего лишь грубой материи?

С каких это пор свиной жир приобрел свойство возносить человека так близко к небесам? Его память навсегда запечатлела образ ангелоподобной, почти невесомой волшебницы, изгиб ее крутого бедра, очертания стройных ног, изящную форму подбородка. Стоило сосредоточиться, и ему начинало казаться, что он чувствует ароматное дыхание на своем лице, прикосновение ее шелковистых волос и тепло ладоней на своем теле. От этого видения у него начинало щемить под ложечкой, в промежности возникала сладкая истома, в горле пересыхало, и он начинал ловить ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Простыни, на которых он спал, вдруг разрастались и с шелестом обволакивали тело, лаская каждую его пядь. Они лишали его воли, баюкая и заставляя предаться власти неуемных движений рук, которые, как было ему известно, с рассветом нового дня заставят его стыдиться самого себя. И тогда, испытывая глубочайшее раскаяние в том, что не устоял перед искушением плоти, он давал себе обещание, что это никогда больше не повторится.

Он вспомнил, какое средство применяла бабушка, чтобы он и братья по ночам не становились жертвами сладострастных снов. По ее словам, подобные действия грозили привести к тому, что они могли ослепнуть, покрыться болячками, или же с ними сразу случится и то и другое, не говоря уже о вечном проклятии, к которому дело и шло. Женщина брала тонкую свинцовую пластинку, рисовала на ней крест, вырезала его, а по ночам клала мальчишкам на живот, чтобы они спали с ним в объятиях, препоручив себя Богу. Однако в этот момент у Иньиго не было под рукой свинцового креста для противодействия похотливым снам, к тому же ему так и не удалось заснуть. Его мучения были до ужаса реальными.

Он встал с постели и распахнул ставни. Было еще темно. Крестьяне уже не обходили дозором улицы с факелами и пересвистом. Приезжие, которые утром были приняты обратно в лоно матери-церкви, уже отправились в обратный путь, туда, откуда пришли, и в глубине леса уже не мигали огни костров. Саласар оказался прав: страсти улеглись, все пребывали в покое и согласии. Мир был погружен в сон, отдыхая после испытанного облегчения, словно ребенок, несколько дней подряд страдавший от колик в животе и которому наконец догадались дать отвар ромашки и тимьяна, высушенных на чердаке и благословленных во время утренней мессы в день святого Иоанна. А вот с ним самим обстояло все наоборот.

Возбуждение заставило Иньиго открыть окно настежь, ночной ветерок лизнул ему щеки, но он все еще ощущал снедавшее его пламя желания. Он решил прогуляться, чтобы прогнать грешные мысли, навеянные небесным созданием. На цыпочках вышел из резиденции и зашагал по дороге, которая вела к темневшему в отдалении лесу. Серебристый свет луны растекался по макушкам деревьев, словно воск по свече, наполняя лес фантастическим сиянием, которое при других обстоятельствах, возможно, произвело бы впечатление на послушника, но только не этой ночью. Он брел куда глаза глядят, положившись на чутье охотника, которое отец развивал в нем с самого детства, ступая по траве, которая все еще оставалась мокрой после прошедших недавно дождей, вдыхая запах листвы и мха. Все это, вместе взятое, создавало сходство с морской глубиной.

Он уловил это не сразу, лишь спустя какое-то время. Когда слух привык к тишине, он начал различать стрекот цикад, уханье филина, едва слышное шебуршание грызунов, занятых поисками шишек и орехов. И вдруг уловил человеческий голос, своего рода мелодию, напев без слов, который доносился до него приглушенным, ослабленным шумом листвы. Он двигался осторожно, прячась за деревьями с учащенно бьющимся сердцем, опасаясь колдунов, которые все еще не покинули здешних мест и как раз сейчас могли собраться на шабаш. И тогда он узрел его наяву и во плоти. Это было никакое не наваждение, вызванное противной мазью, как уверял его Саласар. Это был он, его голубой ангел, чье невесомое тело совершенно четко вырисовывалось в свете луны, в то время как сам он, подняв руки к небу и прикрыв глаза, медленно кружился и напевал что-то мелодичное под внимательным взглядом своего сказочного скакуна. Он был точь-в-точь таким, каким запечатлелся в его памяти.

Пока ровесницы Май учились танцевать, готовить и ублажать мужа, она упражнялась в важнейшем искусстве распознавания по именам всех лесных духов и постигала магические свойства луны. В некоторых местах Испании ее называли солнцем мертвых, и Эдерра никогда о ней не забывала, поскольку во многих заговорах ей придавалось огромное значение.

— Луна освещает покойников, — объяснила она Май, — смерть в растущей четверти безошибочно указывает на то, что жизнь в потустороннем мире сложится хорошо, независимо оттого, насколько несчастным покойный был в этом.

Эдерра умела угадывать пол животных до рождения, зная только, в какой момент лунного цикла они были зачаты. Самцы — в растущей четверти, самки — в убывающей. Таким образом, детство Май протекало под покровительством знаков, начертанных на небесах, которые затем с успехом могли быть использованы и на земле. Они обе вместе с Бельтраном перемежали свои долгие блуждания по путям Господним, во время которых старались исцелить как можно больше обремененных болезнями и житейскими заботами людей, со спокойными днями отдыха в селеньях, где Май никогда не успевала к кому-либо привязаться. Эдерра и Бельтран были для нее единственными по-настоящему важными существами. Она никогда не испытывала особой привязанности к кому бы то ни было, кроме них. Ее ни разу не тронули по-настоящему страдания людей и животных, встречавшихся им по пути.

Эдерра и Бельтран заменили ей родителей, однако столь странное обстоятельство, хотя оно на первый взгляд могло показаться достойным уважения и похвал, порой заставляло ее чувствовать себя отверженной, особенно когда она слышала, как дети ее возраста смеялись, водили хоровод, когда она видела их комнаты и их кроватки, когда она наблюдала за тем, как какой-нибудь отец целовал дочку или даже наказывал ее. Однако Эдерра никогда не позволяла ей предаваться унынию до бесконечности.

— Родители ужасно докучают детям, — объясняла ей она. — Они изо всех сил стараются, чтобы их чада устроили свою жизнь так хорошо, как это не удалось сделать им самим, вызывают у них чувство вины чуть ли не за каждый самостоятельный поступок, прямо хоть не дыши. Некоторые заводят детей, просто чтобы было кому позаботиться о них в старости. Не сомневайся, золотце, лучше уж быть свободной… Свободной, чтобы самой выбирать свой жизненный путь. Как мы с тобой.

И так она выбила из головы девочки мысль о том, что родители могли бы о ней позаботиться и что дружелюбные сверстники важнее всего на свете.

Очень редко случалось им переступать порог церкви. Эдерра говорила, что боги и духи, которые на самом деле полезны людям, живут в лесной чаще, в горах и пещерах, но христиане их распугали, и они были преданы забвению. Она утверждала, что духи, управляющие миром с начала всех времен, в итоге оказались изгнанными вследствие строительства церквей и в страхе попрятались в недрах земли, потому что не в силах были выносить надоедливый и громкий звон церковных колоколов.

И все же время от времени, чтобы соблюсти приличия, они присутствовали на службе, и тогда Май чувствовала, как ее увлекают звуки органа, громады каменных стен, неяркий и дрожащий свет свечей, сладковатый запах ладана, суровый вид священника и картины мук распятого Христа, принесенного Богом Отцом в жертву во искупление грехов рода человеческого. Ей нравилось бывать на службах, на которых присутствовали монахини-затворницы. Правда, они обычно скрывались за какой-нибудь романская решеткой в глубине нефа, настолько частой, что их благочестивые тени только угадывались.

Май считала, что это так романтично — посвятить жизнь служению Богу с целью снискать прощение за грехи мира. Она видела, как монахини подходили к причастию, молчаливые, защищенные своим обетом от любого зла, и тогда Май переживала чувство мистического экстаза, ревности к затворницам и их самоотречению, которое трогало ее до глубины души. Она была уверена, что как раз они-то первыми и войдут в Царство Небесное в случае, если христианское предвестие конца света окажется правдой. Если бы не Эдерра, которая крепко держала ее в руках, она была бы не прочь посвятить жизнь размышлениям, молитвам и покаянию, как эти монахини, но скорее ради ощущения покоя, которое они у нее вызывали, нежели в силу настоящего религиозного призвания.

— Не болтай глупостей! — сердито протестовала в таких случаях Эдерра. — Наша единственная обязанность в этом мире — оставить его лучшим, чем он был до нас. И я не думаю, что эти монашки смогут его улучшить, сидя взаперти. Как ни крути, люди стремятся удовлетворить собственные потребности. Будучи себялюбцами, как часто в жизни мы строим собственное благополучие на несчастье другого! И все счастье этих черно-белых сорок с требниками заключается в том, чтобы сидеть безвылазно взаперти, бездельничать, а для очистки совести печь время от времени бисквиты. Вот это и называется грехом гордыни, понятно тебе, Май? Потому что они считают себя лучше нас, тех, кто каждый день гнет спину и работает в поте лица. Они любят удобства, хотя, сказать по правде, все смертные их любят. Эти затворницы мирятся как с однообразием своего существования, так и с тем, что жизнь проходит, пока они созерцают собственный пупок, ничего не делая для ее улучшения. Но это к нам не относится, золотце мое, наша жизнь что-то да значит на этой земле.

Май была уверена, что если бы не Эдерра, она бы тоже обленилась под влиянием монотонности и рутины повседневного существования. Даже странствуя, она всего-навсего приспособилась к кочевому образу жизни, который выбрали за нее другие. И пока Эдерру не схватили, пока она не исчезла, сгинув в запутанном лабиринте святой инквизиции, пока Май не встала перед необходимостью в одиночку сражаться со своей судьбой, она бы ни за что не решилась на это самостоятельно.

Май вступила в период созревания неожиданно, почти без предупреждения. Скудные сведения о родителях не позволяли ей сравнить свое внешний вид или застенчивость с материнскими. Правда, ей доводилось наблюдать за тем, что творилось во время шабаша. Спрятавшись в зарослях, она пыталась разглядеть дьявола, который, по всем свидетельствам, был ее отцом, и отыскать какое-то явное сходство с ним. Абсолютно ничего похожего: слишком уж она была ничтожна.

И вот однажды Май получила первое доказательство. Нечто страшное, грязное и болезненное, что, похоже, ей предстояло нести, как свой крест, всю оставшуюся жизнь, поскольку, как и многие другие важные вещи, это тоже зависело от фаз луны. Эдерра объяснила, что в течение одной недели каждый месяц она будет чувствовать себя изможденной и раздражительной, у нее увеличатся груди, на лице выступят прыщи, и она превратится в легкую добычу всякой земной злобы, первоисточника всех пороков и похоти.

— Ну ничего себе! — возмутилась Май.

— Начиная с этого момента ты должна соблюдать особую осторожность с мужчинами, — внушала ей Эдерра. — Если они до тебя дотронутся, ты раздуешься как шар, и у тебя появится ребенок.

Можно было ее этим не пугать. Она и так никогда не забывала о том, что ее появление на свет стоило жизни матери, как и обо всех женщинах, которых она видела корчащимися от боли во время схваток. Теперь она проходила мимо мужчин, не глядя в их сторону, и радовалась тому, что они тоже не обращали внимания на ее присутствие. Но хотя она не отличалась пышными формами, ее женственность с течением времени становилась все более и более заметной, настолько, что Эдерра решила воспользоваться услугами портнихи, чтобы та сшила ей девичий наряд. Затем собрала ей волосы в пучок и с истинно материнской гордостью поцеловала в лоб.

— Я тебе выведу все эти прыщики. Ты станешь красавицей, вот увидишь, — сказала она ей, смахивая слезу.

И совершила ежедневный ритуал, который лучше начинать в первый утренний час и для которого требовалось следующее: лимон, соль, молотый имбирь.

Для этого надо было срезать попку лимона и выбросить ее, затем варить плод в подсоленной воде, пока он не станет мягким. Полученной жидкостью надо ополаскивать лицо человеку, желающему избавиться от изъянов, и затем присыпать их имбирем.

Эдерра постановила сделать из Май красавицу, для этого она терла ей щеки содой, чтобы немного оживить цвет ее невыразительно-унылого лица, и отыскала среди старинных рецептов ворожей средство, позволяющее раз и навсегда избавиться от волос на ногах. Для чего следовало взять сок двух лимонов, яичный белок, пчелиный воск, молотый имбирь. Она взбила яичный белок с соком двух лимонов и с помощью пчелиного воска удалила волоски на ногах Май, а потом нанесла на них полученную смесь, втирая ее легкими движениями. Затем посыпала сверху имбирным порошком. Она повторила обряд еще три раза — к огорчению девушки, которая ужасно страдала, когда ей вырывали волоски с корнем. Обещанный результат был достигнут, и после этого кожа на ногах у Май стала мягкой и блестящей, как полированное дерево.

Она не сравнилась в красоте с ослепительной Эдеррой, но, благодаря бальзамам и притираниям, в конце концов превратилась в странное и легкое существо, с тонкими, как шелк, волосами, из которых выглядывали заостренные кончики ушей, крохотным личиком с вздернутым носиком и огромными черными глазами, не способными пролить ни слезинки, но в них-то и заключалось ее очарование. Наверное, в тот день, когда отец задумал ее зачать, он представлял себе, что у нее будет более устрашающий вид. В шестнадцать лет воробьиное тельце придавало ей сходство скорее с лесным обитателем, нежели с разумным человеческим существом. Мало того, разговаривая, она издавала какие-то булькающие звуки, которые едва можно было разобрать, поэтому она была необщительна, а с голосами дело обстоит точно так же, как с музыкальными инструментами: если на них не играть, они расстраиваются. Май выглядела уж очень необычно, чтобы подвергать себя риску, вызывая к себе неприязненное отношение незнакомцев, поэтому с момента исчезновения Эдерры она избегала приближаться к людскому жилью. Ей не хотелось будить подозрение.

В эту ночь Май тоже не могла заснуть. Она чувствовала себя ужасно одинокой. Ей не хватало ласкового лепета, объятий и поцелуев, она тосковала по нежному соприкосновению с человеческим существом, находившимся рядом с нею. Она скучала по няне. Ей припомнился ночной ритуал, которому Прекрасная следовала перед отходом ко сну; Май наблюдала за ней, завернувшись в одеяла. Эдерра сто раз проводила расческой по волосам, и при каждом расчесывании невидимая волна возвращала рыжим волосам жизнь, и они вспыхивали, точно костер. Проделывая это, она, прищурившись, смотрела на небо, ощущая порывы ночного ветерка и впадая в длительный транс. Май знала, что, если это случится, она погрузится в меланхолию, и, чтобы отвлечь ее, просила рассказать историю, в которой говорилось о необъятности земли, — от этой истории у нее захватывало дух.

— Это истинная правда, как и то, что мы с тобой сейчас здесь находимся, — начинала Эдерра, которая обладала даром красноречия. — Поверхность земли не имеет пределов, напрасно даже пытаться дойти до конца.

— Даже если мы будем идти всю жизнь? — удивленно спрашивала девочка.

— Даже если мы будем идти в течение трех жизней, мы не достигнем края.

Даже солнце не касается пределов земли, когда мы видим, как вечером оно погружается в море. Ты спросишь, куда в таком случае девается солнце? — Май кивнула. — Ну так вот, оказавшись там, оно проходит через утробу матери, потому что земля — мать солнца и луны, пока не достигнет страны, в которой мужчины бьют палками по скалам, чтобы выгнать его наружу каждое утро, поскольку оно склонно к лени.

— А что видит солнце, когда оказывается под землей?

— О, это диво дивное, Май… Закрой глаза. — Девочка охотно подчинялась. — Тебе придется напрячь все свое воображение, чтобы это представить, и даже тогда ты не достигнешь желаемого. Под землей, по которой мы ступаем, есть обширные области, где протекают молочные реки. Там, притаившись, ждут своего часа ураганы и тучи, наполненные дождевой водой, поля утопают в редких цветах, которыми можно излечить любые недуги. И радуга — настолько обычное явление, что на нее даже не обращают внимания. Это все находится под нашими ногами. Тебе удалось это увидеть? — И Май, закрыв глаза и улыбаясь во весь рот, кивала головой.

Когда Эдерра заканчивала обряд расчесывания, она умолкала, легкой походкой приближалась к тому месту, где Май стелила ее одеяла, и заворачивалась в них. Она ложилась и в темноте брала руку девочки. Май тут же зарывалась носом в рыжие волосы Эдерры и глубоко вдыхала их запах, стараясь вобрать в себя исходившее от них благоухание зелени. Бывало, летними ночами они перед сном танцевали нагишом в лунном свете для развлечения всеведущих лесных духов, чтобы те взамен одарили их мудростью.

Вспомнив об этом теперь, она почувствовала, как уходит напряжение, и закрыла глаза. Не осознавая того, что делает, она встала и начала напевать неизвестную ей мелодию своим тонким птичьим голоском. Она освободилась от рубашки и распустила завязки юбки, с удовольствием ощущая ее скольжение по ногам. Оставила одежду на земле и пошла, пританцовывая и напевая, среди деревьев, под звездами, в то время как лунный свет лизал ей спину и нежно обволакивал сиянием овалы ее ягодиц. И тут она почувствовала, что кто-то за ней наблюдает. Она ощутила это так явственно, что от ужаса у нее пересохло в горле. Она кинулась собирать одежду, чтобы накинуть ее на себя, а Бельтран, стараясь укрыться, беспокойно заметался меж деревьев.

— Здесь кто-то есть? — спросила Май, дрожа, с замиранием сердца.

Никто не ответил. Девушка схватила нож и потихоньку пошла, двигаясь бесшумно и огибая деревья, — сердце было готово вот-вот выскочить у нее из груди, — пока не увидела тень, во весь опор несущуюся по направлению к деревне. Май решила подыскать себе более надежное место для ночлега.

Иньиго, запыхавшись, примчался в резиденцию до того, как первые лучи утренней зари окрасили край неба на востоке. К счастью, никто не заметил отсутствия послушника. Он притворил дверь своей кельи и бросился навзничь на постель, закрыв лицо руками. Это было не видение… Это происходило наяву. Его голубой ангел существует, и об этом никому нельзя рассказать.

И тогда, прежде чем его сморил сон, ему пришла в голову цитата из Библии, Числа, 22.31, где говорилось: «И открыл Господь глаза Валааму, и увидел он пред собой Ангела, стоящего на дороге с мечом в руке, и, пав на лицо свое, преклонился».

XI

О том, как изготовить зелье, чтобы женщина не испытывала вожделения к другому мужчине, и как сделать так, чтобы подрались двое любовников

Однажды теплым июльским утром Родриго Кальдерон вновь нагрянул с визитом к Валье и Бесерра во дворец инквизиции в Логроньо. Явился без предупреждения, следуя куда-то по делам службы. Он был в дорожном костюме, в коричневых кожаных сапогах выше колена, лицо его пряталось под широкими полями замшевой шляпы. Его спутники, разодетые в пух и прах, смахивали на участников какого-то театрального действа. Сам-то он выглядел туча тучей, и оба инквизитора решили, что виной тому были недавние события, вести о которых с такой скоростью передавались из уст в уста, что даже до них в Логроньо уже донеслись их отголоски. Шли разговоры о недальновидности правительства и о проблемах, в которых увязла экономика страны, — напрасно фаворит короля пытался пустить пыль в глаза с помощью комедиантов и увеселений для придворных.

Как раз на днях в Эскориале состоялось совещание по поводу финансового положения; председательствовал герцог де Лерма. И вроде бы королева Маргарита настояла, чтобы король потребовал у фаворита объяснений, как тот распоряжается золотом из королевской казны, и убедила супруга в том, что она может при этом присутствовать. Королева молча наблюдала за представлением, разыгранным герцогом. Тот появился в приемном зале дворца широко улыбаясь, с пачкой бумаг под мышкой, помахивая перед собой, словно тростью, деревянной указкой с мелком на конце, и в сопровождении секретаря Родриго Кальдерона, несшего грифельную доску, которую он установил в центре зала.

Лерма принялся корявым почерком выписывать на ней ряды умопомрачительных цифр, не умолкая ни на секунду. Вначале речь шла о тысячах, потом они превратились в миллионы; он складывал, вычитал, умножал, делил, расставлял в обратном порядке и вновь в прямом, пока не получил удовлетворительного результата. Написал его посреди доски аршинными цифрами, обвел кружком, да еще пару раз подчеркнул, чтобы затем, с удовольствием выговаривая каждый слог, торжественно огласить. По словам де Лерма, не было и тени сомнения в том, что Филипп III располагал таким положительным сальдо, что лучше не бывает, и ему нечего опасаться. И тут королева Маргарита поднялась с места и выступила с возражением, которое впоследствии было приведено в качестве объяснения во время одного судебного разбирательства, имелись ли у герцога де Лерма и его секретаря Родриго Кальдерона причины до такой степени ненавидеть королеву, чтобы ее убить.

— Сожалею, что вынуждена возразить вашему превосходительству, — начала она, — однако сумма в двадцать четыре миллиона поступлений взята с потолка. — И королева Маргарита, глазом не моргнув, вынесла приговор: — Этого самого положительного сальдо в четырнадцать миллионов не существует.

Герцога от неожиданности чуть было не хватил удар. С какой кстати эта особа лезет со своим мнением, когда никто ее об этом не просил? Что она вообще тут делает? Кто дал ей разрешение выступать на собрании, где речь идет о государственных вопросах, и что она в них смыслит? Это мужские дела. Но кто позволил ей присутствовать? Господи боже ты мой! Он три раза вздохнул, стараясь не выдать внутренней растерянности, и начал упорно отстаивать свою позицию.

— Это не мнение, а подтвержденные факты, — не смутившись, продолжала королева. — Мое внимание привлекает то обстоятельство — и это, на мой взгляд, сущее безумие, — что в то время, как наше королевство, по вашим утверждениям, имеет доход в двадцать четыре миллиона дукатов плюс прибыль еще от сорока миллионов, мы только и делаем, что занимаем деньги. Это, несомненно, ввергает нас в долги и ставит в зависимость от банкиров и бессовестных спекулянтов.

Впервые за все годы служения Короне герцогу де Лерма почудилось недоверие во взгляде короля. Тогда он мысленно прикинул, на кого можно свалить вину за возможные просчеты в управлении, дабы самому выйти сухим из воды. И высказал предположение о том, что ведение дел, осуществляемое Советом и Хунтой финансов, не было свободно от махинаций. Реакция Совета не заставила себя долго ждать. Члены Совета, оскорбленные инсинуациями герцога, заявили, что им нечего скрывать, все их решения принимались открыто. И пытаясь обвинить других в том, что они якобы допустили какие-то просчеты, или увеличивая налоговое давление на уже и без того обремененное Кастильское королевство, делу не поможешь. Куда разумнее было бы сократить огромные затраты на удовлетворение прихотей монархии, которые в большинстве случаев являются непростительным излишеством и свидетельствуют об отсутствие чувства меры. Совет потребовал установить годовой лимит средств на расходы королевского дома.

Однако Лерма с ними не согласился. Монархия не должна ставить себя в зависимость от таких прозаических проблем, как деньги. Король и двор представляют королевство, нельзя позволить, чтобы они утратили блеск, благодаря которому Испания в течение веков удерживала первенство, затмевая все прочие европейские страны. Он предложил не урезать королевские расходы, а вновь увеличить налоги, хотя ясно, что этого нельзя сделать в уже порядком истощенном Кастильском королевстве, где только что введен новый налог в шестнадцать миллионов дукатов, который надлежит выплатить до тысяча шестьсот семнадцатого года в добавление к обычным и дополнительным податям. Надо найти стратегическое решение, убедить некастильские королевства помочь монархии и разделить бремя налогов, действовать не теряя времени, поскольку всеобщий кризис затронул все слои населения. Сельские районы обезлюдели, знатные семьи разорялись, обрастая долгами, как никогда раньше, а духовенство беспомощно наблюдало за тем, как ветшают монастыри.

Некий борзописец сочинил пасквили, которые затем были расклеены на стенах домов. В них утверждалось, что положение Кастилии несомненно доказывает, что испанская монархия есть не что иное, как колосс с головой из золота, грудью из серебра и ногами из глины, который рухнет в ближайшие сорок лет. Две недели спустя писаку, вылезшего с этими пророчествами, обнаружили мертвым в одном столичном переулке. Он был убит ударом кинжала в спину, и даже свидетелей не нашлось. Согласно официальной версии борзописец подвергся нападению неких злоумышленников, которые, однако, не похитили ни одного дуката из его кошелька.

Многие недовольные не ограничились критикой Лерма и обратили внимание на Родриго Кальдерона. Франсиско де Мендоса, арагонский адмирал, обвинил его в растратах, во взяточничестве и притеснении тех, кто выступал против его участия в управлении монархией, но подрывные речи адмирала звучали недолго — вскоре он был арестован по обвинению в предательстве. И тогда хор критики снизился до шепота, потому как умные люди сообразили, что тот, кто отважится критиковать действия фаворита и его секретаря, рискует быть арестованным, оклеветанным или убитым ударом кинжала в спину в глухом переулке. Ходили слухи, что королева Маргарита тайком организовала группу оппозиции Кальдерону, в которую вошли самые близкие ее друзья и противники фаворита. На улицах люди начали заключать пари: кто быстрее вылетит из дворца, королева-чудачка или секретарь-шарлатан.

Так обстояли дела, когда Бесерра и Валье приняли Родриго Кальдерона в зале собраний.

— Как обстоят наши дела, святые отцы? — поприветствовал их Кальдерон, высоко подняв правую бровь.

— Мы по-прежнему без устали стараемся доказать, что все имеющее отношение к ведьмам лежит в плоскости реальности, а не снов или же энтелехии, — ответил Валье. — Однако да будет известно вашей милости, выполнять сию нелегкую задачу с воодушевлением по меньшей мере сложно, когда убеждаешься в том, что сам главный инквизитор постоянно подрезает нам крылья. Он настолько благоволит Алонсо де Саласару-и-Фриасу, что слепо доверяет всему, что тот ни скажет. А наш коллега поступает нам наперекор, совершенно с нами не считаясь. У него всегда находится нелепое объяснение для любого добытого нами доказательства. Это все равно что пытаться пробить головой стену.

— Вам незачем беспокоиться по поводу главного инквизитора, — сказал Кальдерон, поглаживая бороду. — Есть дела и поважнее. Я вот что подумал: поскольку ваш коллега далеко, у нас есть шанс его опередить. Если я не ошибаюсь, его Визит затягивается, они не укладываются в намеченные сроки. — Валье и Бесерра одновременно кивнули. — Замечательно. Это означает, что, будучи инквизиторами, ваши преподобия не могут сидеть сложа руки, видя, как бедствие, охватившее здешние края, достигло такого масштаба и к тому же нечисть осаждает вас со всех сторон, не так ли? — загадочно улыбнулся он.

— Я вас не понимаю, — сказал Бесерра.

— Насколько мне известно, у комиссии есть еще пара месяцев, чтобы совершить поездку в такие области, как Витория или окрестности Логроньо. И это только два примера, — пояснил Кальдерон, но инквизиторы все никак не могли взять в толк, куда он клонит. — За это время члены секты вполне могли бы напасть на какой-нибудь город и причинить ему вред, правда? А дожидаясь, когда там Саласар со свитой еще до него доберутся, можно совершить непоправимую ошибку.

— Простите, — перебил его Бесерра, — однако, если Саласар узнает, что мы вмешиваемся в его деятельность, он наверняка доложит об этом главному инквизитору, и тот…

— У вашего коллеги нет причин сердиться или подозревать некую опасность. В конце концов, ваши преподобия это сделают, чтобы ускорить выполнение миссии и поторопить события. — Кальдерон говорил почти отеческим тоном. — Вооружитесь отвагой и доведите до сведения Саласара свое решение начать расследование в тех местах, куда он еще не добрался и куда, судя по тому, как продвигается дело, еще не скоро доберется. Сообщите, что в связи с ростом числа ведьм дело церкви в районе Алавы оказалось под угрозой и вам пришлось незамедлительно обнародовать эдикт в этих краях, не дожидаясь его приезда; в противном случае последствия могли бы оказаться ужасными.

— Сожалею, что опять возвращаюсь к тому же вопросу, но не нарушим ли мы тем самым приказ главного инквизитора? Он выразил желание, чтобы Саласар единолично взял на себя миссию Визита, имеющего целью обнародование эдикта о прощении, — пролепетал Бесерра.

— Назовем это, сеньоры, проявлением инициативы, взаимовыручкой и товарищеской помощью. К тому же, — по-видимому, Кальдерону разговор уже наскучил, и он повысил голос, — разве ваши преподобия не инквизиторы? Ну, так и ведите себя соответственно и не позволяйте нечистой силе бесчинствовать в здешних краях. Преследуйте дьявола и его приспешников, творите правосудие… Во имя Господа! — И затем произнес уже более спокойным тоном: — Что касается главного инквизитора, не извольте беспокоиться, он не будет возражать.

— Но как же мы это осуществим? — спросил Валье. — Нам не разрешено покидать резиденцию в Логроньо. Как же мы изловим и допросим ведьм?

— Хочу вам кое-кого представить.

Кальдерон встал, прошел к двери, открыл ее и прошептал что-то на ухо одному из своих приближенных, сторожившему снаружи; тот, не мешкая ни секунды, удалился, чеканя шаг. Пока они ждали, Родриго Кальдерон воспользовался моментом и сообщил инквизиторам о том, что он недавно вернулся из города Бордо. Там он встретился с Пьером Ланкре, как и собирался это сделать в свой предыдущий приезд. Судя по всему, французский инквизитор готов помочь им в положении предела дьявольскому безумию, сотрясавшему оба королевства.

Ланкре уверил его, что был не в силах помешать распространению дьявольской эпидемии на земли Испании. Проведав о его приезде, колдуны начали толпами пересекать границу с Францией, что обернулось бедствием для Нижней и Верхней Наварры. По его словам, нечестивцы в большинстве своем притворились паломниками, направлявшимися в Монсеррат и Сантьяго, хотя делали это только для отвода глаз. Некоторые английские и шотландские мореплаватели, заходившие в Бордо для пополнения запасов вина, уверяли его, что во время плавания видели вдалеке несметные полчища демонов в человеческом обличье, которые легко перебирались по воздуху из Испании во Францию, а также в обратном направлении, невзирая на границы.

— Какой ужас, — возмутился Бесерра.

— Это, конечно, ужасно, — подтвердил Кальдерон с приличествующим выражением лица. — Возможно, мы имеем дело с чем-то выходящим за рамки наших привычных представлений. Вот почему нам потребуется помощь более сведущих людей.

Инквизиторы Валье и Бесерра обменялись недоуменными взглядами. Тут в дверь постучали, Кальдерон распахнул ее и пригласил войти пару, дожидавшуюся снаружи.

— А вот и они! — громогласно объявил Родриго Кальдерон. — Ваши новые помощники. Представляю вам приходского священника Педро Руиса-де-Эгино и сеньориту Моргуй. Они окажут вам содействие.

Обе безмолвствующие особы вошли в зал с опущенными головами. Первым шел мужчина: худой смуглый священник средних лет, глаза его посверкивали за небольшими круглыми очками. Женщина на первый взгляд выглядела как обыкновенная девица лет двадцати, однако при более внимательном рассмотрении можно было уловить в ее загадочных очах цвета меди опыт и мудрость восьмидесятилетней женщины.

— Позволю себе поведать вам о выдающихся достоинствах сей молодой особы. Дамы, вперед, — воскликнул Кальдерон, подмигнув Моргуй, которая в ответ и бровью не повела. — Нам одолжил ее сеньор Пьер де Ланкре. Судя по всему, сия девица обладает способностью отыскать отметину, которую дьявол оставляет на теле своих пособников, когда те поступают к нему на службу, не так ли?

— Он метит их, как скот, — проговорила Моргуй, не отрывая взгляда от пола, — свой земной скот. Это и есть stigma diaboli.[7] Если кто-то им отмечен, можете не сомневаться — перед вами нечестивец, который заслуживает очищения огнем, — сказала она в завершение.

Пьер де Ланкре поведал Кальдерону о том, что в начале своего расследования в стране Лапурди, чтобы найти знак, он прибег к помощи одного байонского хирурга. Однако кто действительно продемонстрировал больше ловкости, когда потребовалось отыскать дьявольское клеймо на теле обвиненных в колдовстве людей, так это была эта самая девятнадцатилетняя девица, уроженка края, лежащего севернее Бидасоа. И опытность девушки объясняется тем, что ее много лет насильно водила на шабаш одна злобная ведьма. Когда сеньорите Моргуй удалось освободиться, она решила помогать всем несчастным, оказавшимся в подобном положении. Чтобы выявить помазанников дьявола, ей было достаточно одного взгляда на цвет их кожи или зрачок. Даже если дьявол исхитрился и поставил человеку клеймо в тайном месте, Моргуй ничего не стоило отыскать метку, какой бы крохотной та ни была. Обнаружив ее, она брала длинные иглы и втыкала в середину метки, но обвиняемый при этом не чувствовал боли.

— Согласитесь, услуги сей особы для вас огромное подспорье, — улыбаясь, сказал Кальдерон и добавил: — А что касается сеньора Педро Руиса-де-Эгино, — он указал взглядом на священника, по-прежнему хранившего молчание, — скажу, что он, как никто другой, готов поделиться своими знаниями для разрешения этой обременительной ситуации.

— Я храню в памяти облик около сотни подозреваемых, — вдруг заговорил священник Педро Руис-де-Эгино, словно очнувшись после долгого забытья, — которым пора отдохнуть в подземелье этого святого дома, вместо того чтобы шастать по округе, смущая честной народ. Среди них никак не меньше десятка служителей церкви, которые только тем и занимаются, что мешают святой инквизиции, грозя раскаявшимся колдунам своих приходов страшной карой, если те попытаются покинуть дьявольскую секту. Знаю я одного, — он поднял палец и глянул на Валье и Бесерра, прищурив левый глаз, — который хуже всех прочих. Клирик девяноста пяти лет по имени Диего де Басурто, известный своим распутством и нечестивыми сношениями с Сатаной. Ваши преподобия себе не представляют, до какого непотребства дошел этот человек. — И, понизив голос, доверительным тоном сообщил: — Говорят, он обрюхатил не одну прихожанку; положит глаз на какую-то из них и, чтобы она любила его одного и даже глянуть не желала на другого мужчину, берет экскремент козла-самца, как вашим преподобиям известно, олицетворяющего дьявола, смешивает с пшеничной мукой, высушивает, а затем измельчает смесь и ставит на огонь вместе с растительным маслом. Перед совокуплением смазывает этим крайнюю плоть, тем самым превращая женщину в свою вечную пленницу.

— В девяносто пять лет? — удивленно спросил Валье.

— Несомненно, это результат какого-нибудь договора с дьяволом, — прошептал ему Бесерра. — Надо же, в девяносто пять лет.

— И не думайте, что он удовлетворяется одной женщиной, — Педро Руис-де-Эгино заметно оживился, — он не ограничивается только незамужними, ничего подобного. Если он возжелает женщину, у которой есть мужчина, то использует траву, называемую вербеной, сушит, а затем превращает в порошок и распыляет между любовниками. И таким вот способом добивается того, что они начинают ругаться.

— Разве ваши преподобия могут оставаться в бездействии, когда творятся подобные безобразия? — вкрадчиво внушал Кальдерон инквизиторам. — Напишите вашему коллеге. Скажите ему, что собираетесь начать собственное расследование и будете держать его в курсе событий.

— Предоставьте все мне. — Священник Педро Руис-де-Эгино явно освоился и выступил в качестве утешителя. — Я пройду по всем дорогам, обойду все города и веси. Переловлю злодеев и каждую неделю буду доставлять воз нечестивцев к порогу этого святого дома — в лучшем виде и готовых исповедоваться, будьте уверены. Что же до всего остального, — продолжал он уже менее разборчиво, — для меня будет настоящей честью в обмен на услуги удостоиться должности уполномоченного инквизиции.

— Ну, за этим дело не станет, — воскликнул Кальдерон, — правда, падре?

— Сделаем все, что в наших силах, — ответили в один голос Валье и Бесерра.

Саласар заметил, что с его помощником Иньиго де Маэсту творится что-то неладное. Тот целое утро с опущенной головой расхаживал по коридору, ведущему в патио, время от времени выглядывал на улицу, горестно вздыхая и прижимая к груди Библию, словно в ней заключалась последняя надежда на спасение. Послушник опустился на одну из скамей, стоявших в коридоре. Над ней висел крест из орехового дерева, на котором под табличкой с надписью INRI[8] застыл в муках бледный распятый Христос из слоновой кости. Иньиго просидел там несколько часов, глава за главой пролистывая священную книгу, то бормоча под нос священные тексты — видимо, затверживая их наизусть, — то глядя вдаль остановившимся взором.

Во время обеда Саласар подвел итог событиям, произошедшим за время их путешествия, главным образом для того, чтобы растормошить послушника. Он рассказал о письмах, показавшихся ему несколько резкими, от коллег из Логроньо, о посланиях главного инквизитора, который поддержал все его решения. И слава Богу, если бы не он, могло быть худо, потому что Валье и Бесерра, которые вроде бы должны были им помогать, делают все возможное, чтобы противодействовать их Визиту, неверно информируя о положении дел городских уполномоченных. Знать бы только, чего они этим добиваются.

Саласар сделал паузу, скосил глаза на молодого человека, надеясь, что тот заинтересуется его комментариями и кинется к нему с вопросами. Он даже был готов позволить тому отпустить одну из своих шуточек, но этого не произошло. Иньиго молча просидел весь обед, занимаясь пересчетом горошин на тарелке — по одной, по две, по три и опять сначала, пока не попросил разрешения удалиться, так и не поднеся ни разу ложки к своим розовым устам серафима. Саласар, который разбирался в симптомах, указывавших на душевные сомнения, вышел следом и остановил его в коридоре.

— Иньиго!

— Слушаю, сеньор.

— Полагаю, у тебя уже все готово к тому, чтобы в скором времени отбыть в Элисондо.

— Да, да, сеньор. — Иньиго замолчал, и Саласар указал взглядом на Библию, который молодой человек держал под мышкой.

— Ты нашел ответ, который ищешь?

— Я не всегда ищу ответы, — ответил послушник. — Иногда я хочу найти только фразу, слово, мысль, которая позволила бы мне не чувствовать себя таким одиноким, которая свидетельствовала бы о том, что кто-то еще до меня, в какой-то момент времени, уже себя так чувствовал. Порою я не могу описать, что со мной происходит, и Библия помогает мне это понять.

— Это замечательный способ, Иньиго, чувства не принадлежат исключительно одному человеку. Любовь, ненависть, удовольствие, горе конечно же взволновали много душ еще до нашего прихода в этот мир. И что же, — Саласар вновь бросил взгляд на Библию, — говорится там о ком-нибудь, кто пережил то же, что и ты?

Иньиго печально вздохнул, открыл книгу, отыскал страницу и, держа перед собой, не зачитал, а ограничился тем, что просто бесстрастно процитировал ее, глядя в глаза Саласару.

— К Римлянам 7:23, 24, — пояснил он, перед тем как начать. — «Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих. Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?»

— Дорогой Иньиго, душа человеческая есть субстанция хрупкая и слабая. Самый прекрасный ангел Господень, его любимец, однажды восстал против него, и дело дошло до того, что его уже нет рядом с ним. Если пал ангел, как же нам, бедным смертным, не мучиться сомнениями? Но успокойся, Иньиго, важно не то, что твое тело подвержено слабости, а что твоя душа борется. Не изводи себя, Иньиго, мне нужно, чтобы ты выспался, чтобы ты помог мне с расследованием. — И потрепал послушника по безбородой щеке, взглянув на него с отеческой нежностью.

У Саласара сложилось впечатление, что Иньиго очень на него похож, хотя он был вынужден признать, что молодой человек отличался более приветливым нравом, и он от всей души пожелал, чтобы жизненные невзгоды не ожесточили юношу, как это когда-то случилось с ним самим.

Разговор прервался, потому что Саласару передали, что кое-кто желает срочно с ним увидеться. Это была дочь покойной Хуаны де Саури; она отказалась войти в зал допросов и ожидала его, стараясь остаться незамеченной, в темном углу между входом и освещенным патио резиденции. Она была в строгом трауре, на голове платок; она прикрывала рот шарфом, и в результате лица почти не было видно.

— Что вам угодно? — Саласар был удивлен неожиданным визитом.

— Она, моя мать, боялась, — сказала она вместо приветствия. — И я тоже…

Дочь Хуаны де Саури рассказала инквизитору о том, что ее мать была серора, так в этих краях называют своего рода помощницу в церкви, которая берет на себя заботу как о доме священника, так и о церкви. В прошлом году, когда дьявольская зараза охватила всю округу, священник Боррего Солано убедил ее в том, что она может помочь исправить ужасное положение, если даст показания в резиденции святой инквизиции против тех соседей, за которыми вот уже несколько лет ходила слава колдунов. Хуана колебалась, однако по инициативе Боррего Солано ее вместе с другими примерными прихожанами специально для этого отвезли в Логроньо. Хуана, будучи не из храброго десятка, услышала о прегрешениях, в которых обвинялись люди, жившие с ней рядом по соседству, и согласилась выступить против них, не имея никаких доказательств, абсолютно уверенная в том, что священник не стал бы просить ее о чем-то таком, что могло идти в разрез с Божьим Законом.

— Однако, сеньор, она была такой хорошей женщиной, что вскоре раскаялась в содеянном, — дочь Хуаны заплакала, — хотя было уже поздно. Приговоры уже зачитали и, в общем, остальное вам известно. Моя мать не могла спать по ночам, говорила, что слышит крики осужденных, сжигаемых на костре; они указывали на нее пальцами, объятыми языками пламени, и кричали: «По твоей вине, по твоей вине…» Ее замучили угрызения совести… Она просила совета у священника, но тот заверил ее, что все в порядке, что она поступила правильно, а я сказала ей, чтобы ее успокоить, что раз священник так говорит, нет причин ему не доверять, но напрасно… Она не изменила мнения. Стала настаивать на том, чтобы отозвать свои показания. Вот почему она хотела поговорить с вашей милостью… Поэтому-то и просила о встрече. Она хотела сообщить вам о том, что все, о чем она заявила год назад, было неправдой, что она никогда не видела колдунов и тем более Сатану. Она хотела получить отпущение грехов, чтобы отдохнуть, чтобы приговоренные — и ее совесть — позволили ей спать по ночам хотя бы пять часов кряду.

— Почему ты не рассказала мне об этом в прошлый раз, когда я тебя навестил? — поинтересовался Саласар.

— Я боялась. Думали, что она… Ее душевные терзания… Что, возможно, она могла принять неправильное решение… Вы же понимаете, лишить себя жизни. Но я не верю! Моя мать не могла так поступить. Не может этого быть… Это наверняка они… Они…

— Кто они? — спросил Саласар.

— Месть колдунов, как говорит священник Боррего Солано. — Она перекрестилась и начала шарить в кармане передника. — Моя мать кое-что оставила вашей милости. Я уже сообщила об этом священнику Боррего Солано, и он посоветовал мне не передавать этого вам. Я собиралась последовать его совету и порвать это. Не знаю… Но тут я подумала, что, может, тогда душа ее обретет покой в лучшем мире. — Она протянула ему лист бумаги небесно-голубого цвета, на котором сверху можно было прочесть: «Вручить Алонсо Саласару-и-Фриасу».

— Твоя мать умела писать?

— Священник научил нас обеих.

— Но здесь только мое имя. — Саласар осмотрел листок со всех сторон. За исключением его имени, четко написанного вверху, читать было нечего. Лист была чистым. — Точно ли, что было только это?

— Точно.

Женщина направилась к двери, и, когда она была уже на выходе, Саласар ее остановил.

— Простите, я опять вынужден задать вам этот вопрос: ваша мать действительно не хромала при ходьбе?

— Уверяю вас, что нет, и на этот раз мне нечего от вас скрывать. Я вам уже обо всем рассказала.

Когда женщина ушла, Саласар почувствовал непреодолимое желание поделиться с кем-нибудь последними открытиями, и он решил написать своему наставнику, главному инквизитору. До сих пор Бернардо де Сандоваль-и-Рохас выказывал ему полную поддержку и доверие, и ему захотелось поблагодарить его за это. В письме он указывал, что время работает не на пользу его миссии. Вот уже два месяца он находится вдали от Логроньо, а эдикт о прощении удалось применить только в отношении явившихся в селение Сантэстебан кающихся грешников, хотя и он, и его сотрудники работали на пределе своих возможностей. Если они будут продолжать в том же ритме, шести месяцев окажется недостаточно, чтобы объехать всю затронутую зону. В конце письма Саласар объяснял, что его расследования пока не выявили реального присутствия будь то колдунов, будь то демонов, хотя и не свидетельствовали о противном.

«Мне в руки попала ценная подсказка, — писал он архиепископу, — которая, возможно, может помочь нам раскрыть правду. Сегодня меня посетила дочь покойной Хуаны Саури, чтобы сообщить мне о сомнениях своей покойной родительницы. Похоже, женщина мучилась угрызениями совести из-за показаний в суде Логроньо во время прошлогоднего процесса над ведьмами. Ее дочь поставила меня в известность о том, что Хуана де Саури солгала по настоянию священника Боррего Солано и начиная с того момента мучалась угрызениями совести и жаждала получить прощение. Сегодня ее дочь передала мне письмо, оставленное мне покойной, и интуиция подсказывает, что в нем содержится намек на то, что на самом деле творится в этих краях. Но где именно? Я знаю, что тайна кроется именно в этом чистом листе, хотя доводы рассудка пока не позволили мне ее разгадать».

В заключение он заверил главного инквизитора в том, что не остановится, пока не найдет все ответы на вопросы. Затем сложил письмо, вложил его в конверт, запечатал и вручил одному из посыльных.

— Отправляйтесь прямо сейчас, я хочу, чтобы это письмо было доставлено по назначению как можно скорее, — распорядился он.

XII

О том, как ослабить пагубное действие яда и стать мудрым

— Как там поживают инквизиторы Валье и Бесерра? — спросил Патрон Кальдерона.

— Скажем так, они блуждали в потемках. Не имели четкого представления о том, как действовать. По счастью, у них есть я, чтобы помочь им принять верное решение.

Родриго Кальдерон самодовольно рассмеялся, испытывая удовлетворение от своего красноречия. Отщипнул ягоду от кисти винограда, лежавшей на блюде перед ним, и подкинул в воздух, чтобы затем поймать ее открытым ртом, точь-в-точь как это проделала бы ярмарочная обезьяна. Затем откинулся на спинку стула, с беззаботным видом положил ноги на стол и продолжил рассказ под презрительным взглядом своего собеседника.

— Я представил сеньорам инквизиторам Логроньо девицу по имени Моргуй, способную, как говорят, узреть stigma diaboli, и охотника за ведьмами, некоего Педро Руиса-де-Эгино, который жаждет стать уполномоченным инквизиции. Оба преданы делу. Они займутся прочесыванием тех районов, куда Саласар со своими людьми еще не добрался. Вот увидите, Патрон, — Кальдерон произнес последнее слово с некоторым лукавством, — сколько ведьм и колдунов заполнят секретные тюрьмы через пару недель. Народ затрепещет от ужаса.

— Что вы можете рассказать мне о Визите Саласара?

— Откровенно говоря, — во взгляде Кальдерона читалось презрение к инквизитору, — мне многое известно, даром, что ли, мои люди там не смыкают глаз. Но кому-кому надлежит знать о Визите все до мелочей, так это вашей милости.

— То, что о вас говорят, как я вижу, соответствует действительности: хвастливы, спесивы, заносчивы и даете слишком много воли языку…

Родриго Кальдерон, напустив на себя смиренный вид, принялся молча отщипывать ягоды от виноградной кисти.

— Сказанное мною вовсе не комплимент, — уточнил Патрон.

— Жаль только, я так нужен Короне. N’est-ce pas? — Кальдерон ехидно улыбнулся.

Его собеседник взглянул на него холодно. Ему не хотелось даже невольным движением показать, что он понял намек, содержавшийся в последней фразе, произнесенной по-французски: ходили разговоры о том, что смерть Генриха IV, убитого год назад на улицах Парижа неким Равальяком, явилась результатом заговора, нити которого вели к сердцу испанского двора. Смерть французского короля оборвала его планы заключения союза с герцогом Савойским для совместного наступления на Милан, центр испанского владычества на итальянском полуострове и соединительное звено между Испанией и Нидерландами.

Хотя это так и осталось недоказанным, вероятными участниками называли иезуитов, а организаторами убийства — герцога де Лерма наряду с его верным псом Кальдероном. Хотя официально испанская Корона осудила убийство Генриха IV, неофициально фаворит короля организовал для своих приближенных вечеринку с жареными поросятами, индейками и реками вина, на которой открыто произносились тосты за новое будущее соседей-галлов.

— Так что же, — вздохнув, ядовитым тоном произнес Патрон, — мы продолжим препирательство или вы, ваше сиятельство, все-таки изволите поведать мне о том, что вам известно?

Кальдерон убрал ноги со стола, уперся руками в колени и стал серьезным.

— По правде говоря, деятельность этого самого Саласара меня весьма беспокоит. Хотел бы я понять, почему вы приняли решение выбрать для осуществления Визита именно его, а не Валье или Бесерра, которые причиняют гораздо меньше неудобств и, скажем так, более управляемы. А этот Саласар совершенно сбил народ с толку: допрашивает людей не так, как положено, использует нелепые методы, которые приводят к еще более нелепым выводам. Люди этого не понимают, смотрят на него как на полубога, решения которого следует почитать без размышлений. В одно мгновение, достаточно его слова — и все решено, не о чем больше говорить, — тяжело вздохнул он. — Право, не знаю, этого ли мы добиваемся.

— Именно так, Кальдерон, этого мы и добиваемся, — подтвердил Патрон и, встав со стула, прошелся по комнате туда и обратно, продолжая говорить, — чтобы нас воспринимали как людей, способных справиться с любыми напастями мира сего. Люди должны быть нам благодарны за то, что мы делаем. Пусть чувствуют себя защищенными, пусть знают, что есть кто-то выше их, кто позаботится об их душевном равновесии. Не забывайте о том, что меня главным образом волнует религиозное единство.

— Вот и чудно, — подхватил Кальдерон, — у каждого в этом деле свой интерес. Но все ж, сдается мне, такая тишь да гладь не идет на пользу делу. Нам следовало бы поднять побольше шума. Надо устроить так, чтобы зло, причиненное колдунами, так и бросалось в глаза, особенно после того, как Саласар завершит свою миссию в тех местах. Чтобы он тоже вздрогнул, чтобы с него слетела вся его самоуверенность. Это не помешало бы нашему делу и взбодрило бы народ.

— Что именно вы задумали?

— На допросах, к примеру, только и слышишь, что жалобный скулеж кающихся: «Пожалуйста, простите меня, простите, грешен и каюсь, поскольку верую в Бога Господа нашего…» — Кальдерон произнес эти слова гнусавым шутовским голосом, передразнивая кающихся. — На мой взгляд, слишком просто и совсем не впечатляет. Я тут подумал, не использовать ли мне одну осведомительницу, пускай затешется среди допрашиваемых и устроит представление. Будет одна стоящая исповедь, я бы сказал, исповедь как черт на душу положит. — И он вновь расхохотался, потому что ему опять пришелся по душе собственный каламбур: Кальдерон был в восторге от самого себя.

— Доверяю этот спектакль вам, только контролируйте себя, Кальдерон, — Патрон сурово взглянул на него. — Я не желаю, чтобы на нас обрушилось какое-нибудь новое несчастье вроде того, что стряслось с Хуаной де Саури. Мы не должны перегибать палку. Это дело не должно выйти из-под контроля. — Он сделал паузу, вернулся на свое место и, переменив тему, добавил: — Я получил известие о том, что покойная оставила Саласару письмо. Возможно, она ему в нем что-то сообщает, в чем-то нас обвиняет…

— В чем обвиняет-то? Никто не может связать эту женщину с нами. Не волнуйтесь, — Кальдерон посмотрел собеседнику прямо в глаза. — Прежде всего позвольте вам объяснить, что мои люди заверили меня в том, что не имеют никакого касательства к смерти Хуаны де Саури. То был несчастный случай, и, что бы там Саласар ни раскопал с помощью своих дурацких методов, ничто не может связать моих помощников с этим происшествием. Что до письма, то я не знал, что оно существует. Эта женщина что, умела писать?

— Очевидно, да. Вроде бы дочь обнаружила письмо и тут же отправилась к Саласару. Оно уже у него, хотя, по моим сведениям, он еще не сумел расшифровать послание.

— Ну, если сия бумага у инквизитора, мои люди до нее доберутся и уничтожат. Не беспокойтесь, — заверил Кальдерон.

Возникло неловкое молчание.

— Вашим людям неизвестно мое настоящее имя, правда, Кальдерон?

— За кого вы меня принимаете? Я уже не первый год утрясаю самые что ни на есть неприглядные вопросы в этом королевстве, и не было случая, чтобы меня можно было в чем-то упрекнуть. Я нем как рыба. Им известно только, что работенку нам подкинул человек, которого мы называем Патрон.

— Вот и продолжайте в том же духе, Кальдерон, помните об этом. Так и продолжайте.

После церемонии прощения грешников Саласар еще на пару дней задержался в Сантэстебане. Нужно было собрать вещи, связать пачки документов, упаковать вещественные доказательства и погрузить сундуки на телеги. Покуда люди сновали туда-сюда, таская вещи, послушник Иньиго де Маэсту выполнял распоряжения, двигаясь, словно сомнамбула, взирая вокруг невидящим взглядом и отвечая еле слышным шепотом, когда кто-то задавал ему вопрос. Его поведение начало беспокоить Саласара. Разговор, который состоялся у него с послушником накануне, не принес результата. Инквизитору было хорошо известно, что в определенном возрасте усиленные размышления разъедают человека будто ржавчина и что именно поэтому лучше избегать навязчивых мыслей. Так что с наступлением вечера он направился в опочивальню Иньиго, собираясь если не утешить, то по крайней мере отвлечь молодого человека от тягостных раздумий. Кроме того, инквизитору хотелось с кем-нибудь поговорить о письме, переданном ему дочерью Хуаны, которое он все еще не сумел расшифровать. Четыре глаза видят больше, чем два, и, возможно, навыки следопыта подскажут Иньиго, каково назначение этого листа бумаги без единой буквы на нем.

Саласар постучал в дверь два раза и толкнул ее, не дожидаясь ответа Иньиго. Он нашел его лежащим в постели с Библией в руках; кровать его обступили синеватые тени сумрака, которые разгонял золотистый ореол пламени вокруг горевшей на тумбочке свечи. Молодой человек перечитывал Песнь Песней, размышляя о том, что пророки, которые ее сочинили, возможно, вдохновлялись присутствием ангела небесного, подобного встреченному им, а возможно, и того же самого, поскольку известно, что ангелы не имеют возраста и живут вечно.

Увидев инквизитора, появившегося в такой час в его опочивальне, он тут же вскочил от удивления. Саласар быстро приближался к нему с таинственным видом, размахивая листом бумаги.

— Иньиго, мне требуется твоя помощь.

Боязнь разочаровать Саласара заставила послушника взять себя в руки. Он положил Библию на тумбочку и с любопытством взглянул на лист бумаги.

— Как видишь, если судить по верхней части, — сказал инквизитор, демонстрируя ему лист, — это письмо, адресованное мне. Его принесла дочь Хуаны, утверждая, что его написала ее мать. Но в нем ничего нет, и я все ломаю голову над тем, что она этим хотела сказать. Хотя у меня такое ощущение, что в нем заключено нечто важное.

— Чистый лист. Ага, очень интересно. — Иньиго напустил на себя ученый вид, осмотрел его с одной и с другой стороны, потом опять с лицевой, взглянул на просвет, пытаясь увидеть очертания какого-нибудь еле уловимого знака, и, ничего не обнаружив, принялся рассуждать, уверенный в том, что любое сказанное слово все же лучше, чем молчание, которое сделает очевидным его невежество. — Ну, не знаю, может быть, Хуана начала его писать, но что-то ее остановило, и она успела только заголовок набросать: «Вручить Алонсо де Саласару-и-Фриасу». Что, если это была прощальная записка?

— Когда пишут прощальную записку, адресатом может быть кто угодно… Словом, тот, кому надо объяснить причины ухода. Я полагаю, никто не тратит последние мгновения жизни на то, чтобы оставить послание для незнакомого человека, ведь так?

— Ну, не знаю. Я никогда не собирался писать подобное «письмо». В общем… — Иньиго перевел взгляд на бумагу. — Возможно, это зашифрованное послание, символическое. — Иньиго приподнял правую бровь и принялся рассуждать: — Может, она хотела сообщить, что в тот момент своей жизни чувствовала пустоту? Как этот пустой лист.

Саласар посмотрел на него скептически.

— Ты думаешь, что такая женщина, как Хуана де Саури, до такой степени владела искусством образных сравнений? — Он вздохнул, почувствовав собственное бессилие: видно, ему вовек не разгадать смысл этого письма. — Не знаю, Иньиго, наверное, ты прав. Больше всего меня удручает то, что скоро мы покинем Сантэстебан, так и не установив, что же на самом деле случилось с Хуаной де Саури. Не нравится мне бросать дело на полдороге. Помнишь, ты говорил, что следы Хуаны указывали на то, что она хромала? — Иньиго кивнул. — Я вновь поинтересовался этим у дочери, и она опять заверила меня в том, что мать передвигалась без всяких трудностей.

— Видите ли, сеньор, мои познания в какой бы то ни было области невелики, или, возможно, я знаю все, но при этом не знаю ничего и поэтому не являюсь специалистом в каком бы то ни было деле, — пояснил Иньиго. — Единственное, в чем я могу считать себя осведомленным, так это в чтении следов, и уверяю вас, что Хуана прихрамывала во время бега. Не могу только назвать вам причину и не утверждаю, что это врожденное увечье. Она могла поранить ногу в тот самый день, а дочь не успела об этом узнать.

— Погоди-ка, погоди-ка, — Саласар словно уловил свет в конце туннеля, — а что, если не хромала, а припадание на правую ногу было следствием чего-то иного. Можешь описать, как именно выглядели следы Хуаны?

Иньиго начал скакать по комнате, выворачивая правую ногу через каждые три-четыре шага; при этом его тело отклонялось в сторону.

— Ну, вот! Ты гений, Иньиго.

— В самом деле, сеньор?

— У нее не было увечья.

— Нет?

— Конечно! Она просто разворачивалась, чтобы оглянуться, поэтому ее правый след развернут вбок. — Саласар улыбался. — А чего ради кому-то понадобилось оглядываться назад, в то время как он несется во весь опор?

— Она оглядывалась назад, потому что ее преследовали! — взволнованно воскликнул Иньиго.

— Именно!

— Выходит, правда, что ее убили ведьмы и демоны? — Послушник произнес эти слова напевно и даже с некоторым страхом.

— Если не они, то, по крайней мере, те, кто на них похож. Ты мне говорил, что другие отпечатки ног вроде бы козла-самца… Следы копыт как будто шли параллельно человеческим следам?

— Да, сеньор.

— Я об этом думал. Каким образом животное, вроде козла, которое обычно опирается на все четыре ноги, могло свободно передвигаться на двух задних? И почему он кое-где их приволакивал?

— Не знаю.

— Я пришел к выводу, что кто-то мог ставить перед собой пару козлиных ног! Это было что-то вроде передника, изготовленного из шкуры животного, которую можно привязать к поясу. Это объяснило бы то обстоятельство, что ты обнаружил ногу, брошенную на полу в доме Хуаны. Они отделались от обеих передних ног за ненадобностью, потому что они наверняка стали им мешать.

— Маскарадный костюм, ну, конечно! Следы вовсе не означают, что козел передвигался на двух ногах, а…

— …когда человек передвигался, — Саласар продолжил фразу, — копыта оставляли след на земле, как бы волочились, а когда он останавливался, козлиный след отпечатывался целиком. Если Хуана была порядком напугана, страх мог сыграть с ней злую шутку, заставив принять человека за демона.

— Думаете, тот, кто нацепил этот наряд, столкнул ее в реку?

— Не физически. Думаю, что душевное состояние Хуаны в последнее время было слишком неустойчивым. Наверняка это она приготовила камень с веревкой рядом с мостом, предвидя, что больше не сможет переносить укоры совести. Однако в действительности вовсе не голос ее собственной совести, а, скорее, чья-то умелая инсценировка подтолкнула ее к тому, чтобы покинуть сей мир. — И Саласар подвел итог: — Не что иное, как страх, толкнул Хуану на дно реки. Теперь необходимо узнать, что это за комедианты такие, те, кто обряжается в козлов, дабы смущать честной народ, и, главное, мы должны узнать, зачем они это делают.

Саласар с улыбкой покинул комнату Иньиго, пожелав ему спокойной ночи, и не заметил, что чистый лист бумаги — послание Хуаны — остался на постели молодого человека.

Сколько Май себя помнила, колдуны всегда вызывали у нее противоречивые чувства. Одна часть ее существа испытывала перед ними страх. Жгучий страх, который заставлял ее сжиматься в комочек рядом с Эдеррой в те ночи, когда ей казалось, что она ощущает их близкое присутствие, однако в то же время она продолжала о них думать. Она чувствовала нездоровое любопытство и старалась разузнать, где будет проходить одно из их сборищ, чтобы понаблюдать за ними, спрятавшись в зарослях папоротника. Эдерра объясняла ей, что эти существа не имели к ним обеим никакого отношения.

— Наша сила идет от природы. Мы пользуемся силами воздуха, воды и земли, растениями и цветами и время от времени прибегаем к помощи какого-нибудь лесного духа, который из чистого великодушия протягивает нам руку, — объясняла она Май. — А вот ведьмы, золотце, черпают силу из самого ада. Дьявол дает им силы в обмен на их душу. Они заключают договор и остаются без оной, — она щелкала пальцами, — вот так, в одно мгновение.

Но Май спрашивала себя, разве дьявол не был хозяином ее души уже давно и без всякого договора, с самого момента зачатия, потому что иногда, наблюдая за проделками ведьм, она чувствовала, что слеплена из одного с ними теста. Она никогда не говорила об этом Эдерре, чтобы ее не волновать.

Она наблюдала за ними во время сходок в ночь святого Иоанна: те ели, танцевали и пели, водили хороводы, только наоборот, глядя наружу круга, чтобы не смотреть на лица участниц и не умереть от стыда на следующий день. У нее было на них чутье, она могла распознать их по запаху, по походке и по манерам. Май могла почувствовать присутствие колдунов за много кастильских лиг от них, как будто ей подсказывало это шестое чувство. Поэтому она знала, что двое волосатых типов, напавших на юного помощника Саласара, не были колдунами, самое большее их можно было отнести к разряду скоморохов. Однако они опять были здесь, крутились возле здания, в котором жил Саласар с помощниками, и это навело ее на мысль о том, что они преследуют инквизитора, хотя и не понятно с какой целью. Она спряталась поблизости, чтобы подслушать, о чем они говорят.

— Патрон хочет, чтобы мы нашли письмо.

— Письмо, — повторил белоглазый, с кислым видом кусая ногти.

— Не повторяй за мной последнее слово, как дурак. Знаешь ли ты, что такое письмо?

— Бумага.

— Хорошо, только это особая бумага. Адресованная инквизитору Саласару.

— А я как об этом узнаю? — вскричал парень.

— Говори тише, — прошипел бородач. — Хватай все, что найдешь на столе у инквизитора, и дело с концом. Однако помни, что перво-наперво тебе следует всыпать вот этот порошок ему в рот, пока он спит, — он протянул ему узелочек, сделанный из тонкого платка, в котором, похоже, находился пузырек, его Май не удалось разглядеть, — так что он не проснется, а ты сможешь спокойно работать. Не насыпь больше, чем нужно, нельзя отправлять его в мир иной.

— Мир иной, — повторил парень.

Они вытянули шеи, вглядываясь в окна здания. Лишь одно окно оставалось освещенным.

— Вот это. Он всегда не спит допоздна. Подождем немного, пока он не погасит свет и не заснет.

Май перепугалась. Она не могла позволить, чтобы они сотворили какую-нибудь гадость и оборвали ту единственную ниточку, которая могла привести ее к Эдерре. Поэтому она поискала в сумах Бельтрана средство от отравлений, сунула в карман цветные камушки, которые делали ее невидимой, и подождала. Она видела, как белоглазый дождался, когда в комнате погаснет свет, и после этого вскарабкался по стене здания, залез на подоконник, задержался там на мгновение, а затем открыл створку и исчез внутри помещения.

Тогда Май стремглав кинулась к главному входу, едва касаясь ногами земли, чтобы не производить шума. Она что было сил зажала в кулаке цветные камушки и беспрепятственно миновала входную дверь, поскольку ее никто не охранял. Она прошла по коридорам, прикидывая в уме, где находится предполагаемый колдун, однако, когда оказалась возле нужной двери, поняла, что это не была спальня Саласара. Белоглазый ошибся.

Она осторожно толкнула дверь и заглянула в образовавшуюся щель. Она разглядела светловолосого парня, освещаемого лишь слабым светом луны: тот сыпал подозрительный порошок, похожий на толченый кирпич, в рот человека, распростертого на кровати, Как только он уверился в том, что снадобье начало действовать и жертва не проснется, зажег свечу на тумбочке и направился к письменному столу. Немного постоял, почесывая подбородок, решая, что брать. Там лежали книги, разрозненные листы бумаги, перья, рисунки, чернильница. Он отодвинул в сторону все, кроме бумаг, сгреб их в одну кучу, скомкал как попало и затолкал в карманы штанов. Обернулся, чтобы посмотреть, спит ли его жертва, и выскользнул в окно.

Май стало страшно, на какой-то миг она подумала, что противоядие может оказаться недостаточно сильным, чтобы ослабить действие порошка. С бьющимся сердцем она приблизилась к кровати и поразилась, увидев там юношу-послушника, которому однажды она уже приходила на помощь.

— Бедняжка, опять тебе не везет, — прошептала она себе под нос.

Яд уже начал оказывать действие: молодой человек дышал с трудом, прерывисто, грудь его судорожно вздымалась, как это бывало с ней во время приступов. Май осторожно зажала ему нос и, когда Иньиго начал хватать воздух ртом, накапала ему на язык сок, выжатый из дюжины четырехлистных клеверных листочков: они обладали свойством ослаблять пагубное действие колдовской отравы и при этом усиливали умственные способности.

Затем она села рядом с ним на край постели. Май никогда не доводилось видеть таких красивых мужчин. Она удивилась, что не заметила этого раньше. Она наклонилась к его шее, вдохнув исходивший от его тела запах кипрского мыла. Без всякого стеснения рассматривала копну золотистых спутанных волос, изящную линию подбородка, пухлые, гладкие, словно розовый шелк, губы. Не устояла перед ребяческим искушением и провела по ним подушечкой своего крохотного указательного пальца. Молодой человек разжал челюсти и облегченно вздохнул. Май увидела ровные и белые зубы Иньиго, выстроившиеся, словно солдаты, для защиты его розового, влажного языка. Это зрелище неожиданно вызвало у нее чувство голода и желание попробовать на вкус губы и язык человека.

Рот у нее наполнился слюной, словно она увидела перед собой некое изысканное яство. Тогда Май потянулась губами к губам юноши, не касаясь их, с единственным желанием вдохнуть вместе с ним синеватый воздух этой комнаты, освещаемый слабым огоньком. После нескольких выдохов, даже не осознавая, что делает, она легонько провела языком по губам молодого человека, как облизнулся бы котенок перед блюдечком с молоком: медленно, слева направо, пройдясь по краям, обследовав уголки, — и, насытившись, решила двинуться дальше. Коснулась языком его зубов, прошлась им по внутренней оболочке рта, по языку юноши и вдруг открыла для себя эту бархатисто-влажную поверхность, о существовании которой не имела понятия раньше и которую так же явственно ощущала спустя годы, вспоминая это мгновение. Переполнявшая ее бесконечная нежность довела ее до истомы, она чувствовала страшную тяжесть в груди, и ее хватила жажда телесной близости, более сильной, чем все ее прежние ощущения. Ей следовало остановиться, поскольку она боялась, что у нее из-за сильного возбуждения снова начнется приступ удушья.

Май оперлась локтями о колени и спрятала лицо в ладонях, по-прежнему учащенно дыша. Прошло несколько минут, прежде чем она скосила глаза, чтобы взглянуть на Иньиго. Он все еще пребывал в глубоком сне, и при виде красивого юноши ее смятение сменилось бесконечной нежностью. С большой осторожностью она медленно легла рядом с юношей, прижавшись к нему своим тщедушным тельцем. Несколько мгновений лежала неподвижно, ощущая стук крови в висках. Протянула худенькую ручку и осторожно положила на грудь Иньиго. Она ощутила биение его сердца, и какая-то непреодолимая сила заставила ее нашептать ему на ухо всю свою историю с самого начала. С того самого момента, как она была зачата дьяволом, и кончая тем, как она лишилась Эдерры. Она поведала ему о своих страхах и сомнениях; рассказала о том, что не может найти воду, чтобы расколдовать Бельтрана, и что из-за этого чувствует себя неудачницей; что у нее есть деревянная шкатулка с металлическими уголками, а в ней хранятся вещи людей, которых уже нет на свете: ей передал ее извозчик, получивший смешное прозвище по вине собственной глупости.

Она призналась ему в том, что уже несколько недель следует за ними по пятам и что точно так же их преследуют какие-то странные типы. Но ему не о чем беспокоиться, потому что, хотя Эдерра и утверждала, что все церковники люди высокомерные, грубые, ни на что не годные, она уверена, что к Саласару и к нему это не относится, и она не оставит их без своей защиты.

Она рассказала ему и том, что не способна пролить ни единой слезинки и что, как ни странно, это превращает ее в самого грустного человека на свете, потому что вот сейчас ей хотелось бы заплакать и прореветь до рассвета. В конце она добавила, что, будучи дочерью дьявола, порой чувствует себя недостойным созданием, но кто-то говорил ей, что великий маг Мерлин был прижит одной монахиней от инкуба, но, насколько ей известно, Мерлин был неплохим человеком, разве что несколько своеобразным. Она, возможно, тоже неплохой человек.

Май говорила до тех пор, пока не заметила, что уже скоро рассвет и что молодой человек дышит глубоко и ритмично. С ним уже ничего плохого не случится. Она так же осторожно убрала руку с груди юноши и облегченно вздохнула.

— Спасибо, что ты меня выслушал, — прошептала она.

Но когда начала приподниматься с постели, заметила уголок бумаги, выглядывавший из-под руки послушника. По-видимому, юноша заснул с листом в руке. Она медленно вытащила бумагу, стараясь его не разбудить. Поднесла лист к свече, чтобы получше его разглядеть. Чистый лист, лишь наверху какие-то каракули.

— Так вот что они, должно быть, искали, — прошептала она себе под нос.

Однако, пока она его рассматривала, от тепла пламени начали проступать скрытые буквы, которые она не разобрала, поскольку не умела читать. Тот, кто их написал, не хотел, чтобы их могли увидеть чужие глаза, и она обрадовалась, что этот лист бумаги так и не был обнаружен злоумышленником. Когда послание проступило полностью, она положила его на тумбочку рядом с кроватью юноши.

— Надеюсь, это тебе пригодится, — прошептала она ему на ухо.

Задула свечу и выскользнула из здания, сунув в карман руку с зажатыми в ней разноцветными камушками, которые делали ее невидимой. Поэтому-то никто не заметил, как она выходила.

XIII

О том, как писать и разгадывать тайные послания, погубить урожай соседей и заставить ведьм выполнять домашнюю работу

После прочтения письма, адресованного Хуаной Саласару, Визит приобрел в его глазах новый смысл. Сколько же времени он и его помощники потратили на то, чтобы обойти все препятствия на дороге к истине, соскрести коросту заблуждений с ее поверхности, подвергнуть сомнению все домыслы обвинителей, поскольку сеньор инквизитор старался во что бы то ни стало избавиться от предрассудков, — и вот, пожалуйста, у них перед глазами признание человека, который побывал по ту сторону завесы тайны. Словно бы с того света донесся шепот ответов на все вопросы, заданные на этом, но в силу легкомысленного характера духов послание оказалось несколько запутанным. Саласар смотрел на лист бумаги, который они держали в руках, не веря в то, что читает.

— Как тебе удалось этого добиться, почему на бумаге проступили буквы?

— Говорю вам, что это сделал не я, сеньор, — возразил Иньиго. — Это была она.

— Кто она? — насмешливо переспросил брат Доминго.

— Голубой ангел, — заявил он в очередной раз.

— Ангелы не имеют пола, — пренебрежительно заметил Доминго.

— А вот и имеют. По крайней мере, этот имеет. — Иньиго покраснел. — Это был голубой ангел. Я точно знаю.

— Я начинаю догадываться, как это произошло, — неуверенно начал говорить Саласар, но голос его звучал все громче по мере того, как его осеняли новые догадки. — Хуана написала письмо, используя в качестве чернил сок какого-нибудь цитруса, лимона или апельсина. Любой из них одинаково годится для таких целей. Как только сок высыхает, буквы становятся абсолютно невидимыми.

Инквизитор рассказал помощникам, как они с братьями прибегали к этому способу, чтобы обмениваться секретными посланиями. Затем, чтобы прочесть письмо, достаточно было только поднести бумагу к пламени, и на ней, как по волшебству, проступали буквы.

— Ты положил письмо рядом со свечой, да, Иньиго? — Саласар так и не дождался ответа послушника и продолжил рассуждать сам с собой: — Как же я раньше-то не догадался? Но мне и в голову не могло прийти, что эта женщина прибегнет к хитрости, чтобы…

— Это не я его положил… Нет, не я. — Иньиго вовремя одернул себя, вспомнив о том, что он не упомянул еще кое о чем, говоря об открытиях этого утра. — Ночью кто-то побывал в моей опочивальне, уверен, что это не мои домыслы. Я знаю точно, потому что, кроме расшифрованного письма Хуаны, я заметил, что исчезли бумаги, лежавшие на письменном столе. Это были записи, не представлявшие особой важности, но их уже нет. Кто-то их унес.

— Ну и ну, — не унимался брат Доминго, — видно, у твоего ангела длинные руки. Сначала твоя котомка, потом бумаги…

— Довольно насмешничать, — осадил его Саласар. — Кража действительно кажется мне делом серьезным. Если кто-то может легко проникнуть в наши покои посреди ночи, положение становится крайне сложным и опасным.

Брат Доминго попытался разрядить обстановку:

— Наверняка документы, которые, по словам Иньиго, пропали, уже упакованы и лежат в одном из сундуков, которые мы погрузили в телеги. Из-за сборов в дорогу в моей опочивальне тоже все перевернуто вверх дном.

— Возможно, ты и прав, — задумчиво проговорил Саласар. — В любом случае, больше всего меня беспокоит то, что именно означает это письмо. Честно говоря, от этой загадочной фразы, которую Хуана написала в последние мгновения своей жизни, меня бросает в дрожь.

Все трое вновь уставились на послание покойной:

«Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить. И не раскаялись они ни в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем…»

— Не иначе как у этой женщины был весьма своеобразный характер или же она хотела, чтобы нам было чем заняться, — заметил Иньиго, — потому что если она намеревалась этим письмом объяснить причины своей гибели…

— Вот и займемся им, — приказал Саласар. — Я хочу, что завтра каждый из вас высказал соображения по поводу того, что Хуана пожелала выразить этими словами.

Бельтран провел всю ночь, дожидаясь Май под окнами резиденции, и, когда увидел, как она приближается легкой походкой, словно приветливый летний ветерок, понял, что с ней случилось что-то важное. Девушка обняла его морду, с нежностью заглянула в черные глаза и глубоко вздохнула. Затем взобралась к нему на спину, легла грудью ему на шею, погрузившись лицом в родной запах, исходивший от гривы, и шепнула на ухо, чтобы он направлялся в сторону леса. Образ юноши остался запечатленным в ее памяти, она все еще ощущала его тело, видела его покрытую бисеринками пота кожу. Ей казалось, что в мире не существует более замечательной материи, чем та, из которой созданы его волосы, кожа, ногти, ресницы.

Ей захотелось завладеть всем его телом, его мыслями, узнать о нем как можно больше. Ее интересовало, какой у него любимый цвет, кто его родители, где он вырос. Хотелось узнать, как его зовут, потому что она была уверена, что, если тихонько произнести имя, можно завладеть частицей души человека. Ее тянуло поговорить о том, что она чувствовала, облечь в слова то, что было всего лишь эмоциями. Кто-то должен был объяснить ей, что происходит, и тогда она вспомнила об Эдерре, своей наперснице. Именно общение с ней было целью ее жизни, и вдруг она на какое-то время об этом забыла. Май испытала потрясение. Она слышала и о любви, и о любовном ослеплении, но не представляла себе, что дело может зайти так далеко.

Она приподнялась, глубоко вздохнула, а потом постепенно выпустила воздух, чтобы прийти в себя, и вспомнила о своих планах. Накануне она проведала о том, что миссия Саласара направляется в Элисондо. Она подумала и решила, что за это время успеет заехать в Урдакс, чтобы выполнить данное Голышу обещание, передать кому надо наказы осужденных, и вновь встретиться с Саласаром и его свитой. Авось кто-нибудь из родственников казненных даст ей какую-то ниточку, какую-то зацепку, сведения, хотя бы деталь, которая укажет ей путь к Эдерре. Она схватила поводья Бельтрана и подбодрила его:

— Давай, Бельтран, у нас с тобой есть дела. Нам туда, — сказала она, указывая на узкую тропинку, уходящую влево от дороги.

Она вдруг осознала, что самостоятельная жизнь превращает ее в более смелого и проницательного человека, что она сама научилась обращать внимание на мелкие детали, подсказывавшие ей, куда ведет дорога. Они позволяли ей определить, где север, предвидеть погоду или приводили к ягодному месту либо к пещере, в которой можно укрыться. Она становилась все сообразительнее, наверное, Эдерра ею гордилась бы, если бы увидела все эти изменения.

Дом, в котором жила Эстевания де Петрисансена вместе с мужем, находился в окрестностях Урдакса. Это было скромное и ослепительно-белое каменное строение с зелеными окнами, расположившееся на вершине холма на пару с огромной столетней бузиной, которая бросала на землю тень перед самой входной дверью. Во всем здесь была видна хозяйская рука, на клумбах вокруг дома все еще росли и лаванда, и анютины глазки, однако за время многомесячного отсутствия Эстевании все вокруг успело зарасти бурьяном, нарушившим равновесие в пользу хаоса.

Дверь, как это было принято в здешних краях, была разделена на верхнюю и нижнюю половины, обе плотно закрытые. Май тихонько постучала в нее костяшками пальцев и немного подождала, переминаясь с ноги на ногу. Она почувствовала где-то под сердцем истому ожидания, переросшую в нетерпение и желание снова постучать в дверь, уже сильнее. Не добившись ответа, прислонилась носом к окну, прикрыв лицо руками, чтобы не мешали солнечные блики, и попыталась взглядом проникнуть внутрь дома, погруженного в темноту, в надежде уловить какой-нибудь признак жизни.

— Если ты пришла к Эстевании, то опоздала, — раздался у нее за спиной хриплый мужской голос. — Мы ее потеряли.

Увидев говорившего, она предположила, что это муж Эстевании, потому что на нем был обычный наряд вдовца, пребывавшего в глубоком трауре: черная одежда с головы до ног. Единственным цветным пятном в его одежде был шейный платок в синюю клетку, если не считать красовавшихся на ногах темно-рыжих кожаных абарок, так любимых здешними крестьянами. Это был крупный мужчина, лет около сорока, с сильными жилистыми руками. Эдерра не раз говорила, что может сказать, чем занимается человек, едва взглянув на его руки. Однако Май предпочитала незаметно понюхать воздух, потому что ей было легче определить род занятий людей по запаху, а от этого человека исходил запах мокрой земли, свежего шпината и непроросших семян.

— Что тебе надо? — спросил он, глядя на Май сверху вниз.

— Один человек, оказавшийся в последние мгновения рядом с вашей женой, поручил мне кое-что вам передать. — Май бросилась искать в сумах Бельтрана деревянную шкатулку с металлическими уголками. Хуанес, нахмурив брови, выжидающе смотрел на нее. — Вот, возьмите! Эстевания оставила это вам. — Она протянула ему прядь волос, перевязанную зеленой ленточкой.

Хуанес крайне бережно взял ее двумя пальцами. Положил на свою мозолистую ладонь и погладил; две огромные слезы поползли по его щекам. Май в этот момент почувствовала зависть к этим его слезищам: умей она плакать, она зарыдала бы вместе с ним, разделила бы его горе, его одиночество. Она сказала бы ему, что очень хорошо понимает, как он сейчас себя чувствует, они товарищи по несчастью, что все это было чудовищной ошибкой, вот ведь какая несправедливость, столько плохих людей в мире творят зло, а досталось-то им обоим. И вот так она бы проплакала и проговорила, кляня судьбу, с этим человеком все утро, весь день и всю ночь, пока не наступил бы день, а то и вовсе до скончания века. Однако она хранила молчание, глядя на него и не нарушая этого мгновения тишины, потому что не была уверена в том, что совершенно незнакомого человека могут по-настоящему интересовать ее чувства.

— У моей Эстевании были очень красивые волосы… — Великан всхлипнул и тут же вытер нос рукавом. — Спасибо, что ты принесла мне эту малость. Хочешь зайти на минутку выпить чаколи?[9]

— Нет-нет, спасибо.

— Входи и закрой дверь, — приказал он.

Май не хотелось отказывать ему в такой драматичный момент, как этот, и она прошла за ним в дом.

— Значит, моя жена передала это для меня? — сказал он, ставя на стол стаканы для вина.

— Она передала это человеку, который отвозил ее в Логроньо, а тот поручил мне передать это вам. — Май осматривала дом, обводя взглядом вокруг. Она почти ощущала едва уловимое присутствие затаившегося в углу призрака Эстевании, который благодарил ее за то, что она сделала.

— Садись! — Хуанес указал ей на стул и смотрел на нее краем глаза, пока она усаживалась. — Люди плохие… Плохие, плохие, плохие. Много завистников, много, вот, — сказал супруг Эстевании; у него было выражение лица человека, который знает, о чем говорит. — Люди тебе не прощают, когда у тебя все хорошо. Ты со мной согласна? — Май кивнула, вовсе не уверенная в том, что понимает вопрос. Он продолжал: — Я этого не понимаю. Знаешь что? Я, когда у кого-то из знакомых все идет хорошо, радуюсь. Я мыслю так, что если у человека все в порядке, нет причин для того, чтобы то же не случилось со мной. Но большинство людей не таковы. Многие думают, что, если они тебе испортят жизнь, у них самих все наладится. — Мужчина одним глотком осушил стакан, прижал подбородок к груди и посмотрел на нее исподлобья, водя указательным пальцем по краю стакана. — Тебе уже рассказали обо всем, что произошло, не так ли?

— Если честно… обычно люди не часто заводят со мной разговор.

— Они все врут!

Судя по всему, Хуанес не слишком прислушивался к объяснениям Май и продолжил свой монолог:

— Моей жене иногда — только иногда — нравилось встречаться с Марией де Эчалеку и с Грасией де Итуральде. Эти две дружили с самого детства. Но затем Грасия вышла замуж за одного мерзавца, а замарались мы все. Он заслуживает всего того, что с ним происходит, креста на него нет! — Он изобразил отвращение и налил себе вина. — Пей! — потребовал он и подождал, наклонив бутылку, когда девушка допьет до конца, чтобы наполнить стакан.

Май машинально, залпом выпила молодое баскское вино: приказы, отдаваемые твердым тоном, как правило, лишали ее способности к сопротивлению. Ей пришлось зажать рот ладонью, потому что ее сразу затошнило. Она сделала усилие над собой и проглотила золотистую жидкость, и тут же ее бросило в жар, сменившийся вскоре ознобом.

— Люди находят удовольствие в разговорах о том, что наши женщины были ведьмами, — продолжал Хуанес. — Все три. Конечно, им нравилось встречаться, разговаривать о своем, наряжаться и все такое. Я не имел ничего против. Да и Эстевания не так уж часто бывала у них, понимаешь? Только чтобы развеяться иногда к ним забегала. Я не из тех, кто думает, что женщине надлежит сидеть взаперти, коли она вышла замуж, понимаешь? Но этот тип не то что я… — И он пояснил: — Муж Грасии. Пока муж Марии де Эчалеку был жив, он не осмеливался ничего предпринимать, но потом достал нас всех…

Май вспомнила, что Голыш объяснял ей, что Эдерра по пути в тюрьму Логроньо стала неразлучна с вдовой родом из Урдакса, которую звали Мария де Эчалеку. Может быть, соседка сможет навести ее на след?

— Как мне найти дом Марии де Эчалеку?

— Достал всех, утверждая, что, дескать, Мария подожгла сноп соломы, чтобы уничтожить его урожай, — Хуанес продолжал свою рассказ, совсем не обращая внимания на маленькую гостью, — что на заходе солнца она оставляла еду ламиниям,[10] чтобы те взамен обработали ей поле; что по ночам они отправлялись на шабаш в Сугаррамурди. Летали, словно ведьмы, потому что, дескать, они и есть ведьмы. Они бывали там по понедельникам, средам и пятницам, не пропуская ни дня, и говорят, что там моя Эстевания обманывала меня с самим Сатаной. Что это видела куча народа. Хотя, откровенно говоря, не было случая, чтобы я хватился ее в постели. А теперь мне заявляют, что дьявол, мол, прибег к черт знает какому колдовству и подкладывал мне под бок куклу, так похожую на нее, что не отличить. Ты и впрямь думаешь, что я бы не узнал свою жену после пятнадцати лет супружества? — Он выразительно показал взглядом на ее стакан, осушив одним махом свой: — Пей! — Он подождал, пока Май поднесет его ко рту. — И вот двадцать седьмого августа пришли ко мне и сказали, что моя жена умерла, отказавшись… В общем, так и не признав себя ведьмой. Вроде как в тюрьмах святой инквизиции вспыхнула эпидемия. И поскольку она числится в отказницах, единственное, чего можно ожидать, так это что она прямиком отправилась в ад, не получив прощения. И вот, — у него на глаза навернулись слезы, — я и говорю, что не знаю, как мне быть, поскольку если я буду себя вести, как мне велит священник, то, когда умру, попаду на небо, а там не встречусь с ней. Так что я перестал ходить в церковь, и поглядим, может, отмочу какую-нибудь шутку из тех, которым нет прощения, чтобы отправили меня вместе с Эстеванией к черту на рога, и там мы уже навечно пребудем вместе.

Он сделал длинную паузу, и в комнате воцарилось молчание. Май взглянула на горестное лицо мужчины, уверенная в том, что вот сейчас как раз и следует сказать что-то уместное, что-то чудесное, что помогло бы смягчить боль, но ей ничего не приходило в голову. Хуанес вновь заговорил:

— Затем я узнал, что во время аутодафе сожгли мою Эстеванию в виде статуи. И я остался один как перст, и куры не несутся, и корова совсем захирела… — пояснил он, — животные-то, они сообразительные и чуют несчастье за версту. — Он посмотрел в окно и затем тяжело вздохнул. — Но ты хотела знать, где жила Мария де Эчалеку, верно?

Май кивнула:

— Она и моя няня подружились по дороге. Человек, который отвез их в Логроньо, рассказал мне, что женщина из соседнего с Марией дома бегом бросилась, чтобы с ней проститься, и что они плакали вдвоем, обнявшись, пока их не растащили.

— Ясно… Это и есть Грасия. Не знаю, как это муж позволил ей проститься.

— Почему он не должен был позволить?

— Я же тебе сказал, что муж Грасии — дрянной человек, из тех, что злятся и завидуют даже тому, что у других есть носы, чтобы дышать. Он запретил своей жене разговаривать с Марией. Не соглашался с тем, чтобы Грасия питала уважение к кому-то, кроме него. Так что они виделись украдкой. Они дружили еще с детства, были словно сестры, понимаешь? Все время были вместе. Из-за этого даже всякие разговоры ходили по деревне. Ну, знаешь, о чем я говорю. — Май отрицательно покачала головой. — Ну, женщина, две женщины все время вместе. Даже спали вместе, в общем… Когда родители Марии Эчалеку умерли, она осталась в доме за старшую, и Грасия так часто к ней захаживала, что в результате у нее завязались отношения с сыном соседей. Мария, в свою очередь, тоже вышла замуж, так они и стали соседями. Целыми днями вместе. Никто не знает в точности, что там произошло, просто ни с того ни с сего обе пары перестали знаться друг с другом. Затеяли спор о границах, и разгорелась у них война. Что ни день, один возьмет да и снесет ограду, которую другой поставил накануне, чтобы разделить участки, а на следующий день она вновь появляется на два метра дальше. Горе горькое. Не жили, а друг другу пакостили. Так и продолжали воевать до тех пор, пока муж Марии не скончался при подозрительных обстоятельствах, а муж Грасии, Мариано де Айтахорена, вознамерился во что бы то ни стало завладеть землями соседа. Сначала попытался их купить, затем угрозами. Говорят, он и донес на Марию де Эчалеку. Теперь они уже его собственность, поскольку инквизиция их забрала себе, а потом за бесценок продала Мариано.

— Где лежат эти земли?

— На вершине холма, — ответил он, указав на другой конец деревни. — Но не советую тебе туда ходить, тем более одной. Этот тип злее собаки.

— Мне жаль, но я добралась сюда не для того, чтобы останавливаться на полпути, — сказала она, глядя на него своими огромными, черными, как у оленя, глазами.

Май неуклюже поднялась, опираясь о край стола, поскольку вино начало действовать. Она почувствовала, как горячие волны опьянения катятся по телу к ее конечностям. Вышла из дома, схватила поводья Бельтрана и пошла по тропинке, которую указал ей Хуанес. Ей казалось, что земля под ногами ходит ходуном. Пару раз оглянулась и разглядела человека, сидевшего на скамеечке под бузиной, с поникшей головой и бутылкой чаколи в руках. Она представила себе, как он плачет, вспоминая наветы злопыхателей, будто его жена, подобно бесчувственной скотине, вступала в сношения с самим дьяволом, в то время как ее супруг, ни о чем не ведая, спал сном праведника. Она подумала о том, что было бы замечательно, если бы кто-то помог ему смягчить боль и выкинуть из головы сумасбродную идею превратиться в чудовище, чтобы таким образом оказаться в аду вместе с любимой женой. Май была уверена, что Хуанес хороший человек.

Вскоре Май догадались, что подходит к дому Мариано де Айтахорены, потому что держала нос по ветру, а в воздухе носился характерный запах склок и свар. Немного погодя вдали возникла фигура тучного мужчины с приплюснутой головой, выступающим подбородком и низким, покатым лбом. Оглядев участок, можно было легко различить, что раньше он был разделен на два оградой, которая, похоже, совсем недавно была срыта. Два дома свидетельствовали о том, что здесь жили две семьи. Теперь все пространство принадлежало одному-единственному человеку, однако не было похоже, чтобы он использовал эту землю. Старый дом, который когда-то принадлежал Марии де Эчалеку и ее мужу, выглядел брошенным, как бездомный пес, стекла разбиты, все вокруг заросло бурьяном. Хуанес был прав: Мариано был как ребенок, которому непременно хочется заполучить горбушку хлеба, которую ест его брат. Он плачет, вопит и топает ногами, пока ее не получит, а как только она оказывается у него, теряет к ней интерес и швыряет свиньям. Мужчина глянул из-под густых бровей на приближавшуюся Май, и его физиономия приобрела крайне неприветливое выражение.

— Кто или что ты такая? — бесцеремонно кинул он ей, и Май пришлось проглотить ком, застрявший в горле, причем сделать это незаметно, чтобы не выдать свое нервное напряжение.

— Меня зовут Май де Лабастиде д’Арманьяк, и я пришла предложить свои услуги. Я умею рвать коренные зубы, сводить оспины, лечить сломанные конечности, помогать коровам при родах… — Заметив недовольство мужчины, она сбавила тон и заговорила тише: — Могу предложить вашей супруге средства для красоты…

— Проваливай, нас это не интересует.

— Я могу поговорить с вашей супругой? Может, ее-то заинтересует…

В этот момент Мариано широким шагом двинулся к ней, размахивая мотыгой и хмуря брови, пока не подошел к Май почти вплотную. Она невольно закрыла глаза и втянула голову в плечи.

— Моя жена мертва! — вскричал он в исступлении, делая упор на последнем слове и с такой страстью, что в углах его рта выступила пена. — Вон она где… — Он махнул рукой вдаль, и Май решила, что там находится кладбище. — Мертва и похоронена, и если бы я вновь ее здесь увидел, то сам бы раскроил ей череп, чтобы она убралась к себе в преисподнюю, откуда вышла; развратница, прелюбодейка беспутная. Так что отвяжись от меня. Знаю я, чем ты занимаешься, и знаю также, как избавиться от уродов, вроде тебя. А теперь проваливай отсюда, пока я тебе кости не переломал, посмотрим тогда, как ты умеешь лечить сломанные конечности.

Он поднял руку, в которой сжимал мотыгу, и потряс ею у нее над головой. У Май не оставалось сомнений относительно его намерений. Этот мужчина размахивал мотыгой с такой ловкостью, что казалось, будто он угрожал ею людям с тех пор, как встал на ноги. Она поняла, что самое время убираться восвояси, живо вскочила на Бельтрана и отпустила поводья, выговаривая ему за то, что он увлекся одуванчиками вместо того, чтобы следить повнимательнее за разговором, тогда бы он сразу понял, какая опасность им угрожает.

Пока Бельтран ретировался с той быстротой, какую ему позволяли ноги, Май думала о том, мог ли этот человек использовать мотыгу по иному назначению, нежели работа в поле? Поведение этого грубияна и отзывы, которые она перед этим услышала о нем, убедили ее в том, что смерть Грасии не была вызвана естественными причинами. Внезапно ею овладела уверенность в том, что так оно и есть. Мариано де Айтахорена донес на Марию де Эчалеку и убил свою жену, чтобы отделаться от обеих женщин и завладеть сразу двумя участками. Значит, смерть Грасии не была естественной, она пала жертвой насилия!

XIV

О том, как добиться того, чтобы все предметы в помещении почернели, как сделать так, чтобы комната казалась кишащей гадами

В ночь накануне отъезда в Элисондо Саласар спал урывками. Ему приснилась королева Маргарита. Обычно он не помнил своих снов. Лишь иногда, сразу после пробуждения, до того как он заводил с кем-то в разговор, у него перед глазами возникали смутные образы, которые он не смог бы описать словами, а потом весь день его не оставляло неприятное ощущение. По сюжету сны никогда не были безмятежными, к тому же они были окрашены в яркие, кричащие тона. Он все время оказывался в каком-то тупике, пробирался куда-то по узким, скользким тропинкам через заросли колючек. Проснувшись, он с горечью осознавал, что ночные кошмары не предвещали несчастье. И в этот раз плохой сон не явился исключением.

Во сне он увидел королеву Маргариту с распущенными волосами, облаченную в тонкую льняную рубашку, больше похожую на саван. Она ступала босиком по тропинке, усеянной острыми камнями, резавшими ей ноги, а королева словно и не испытывала боли. Она шла, вытянув руки вдоль туловища, развернув ладони вперед, демонстрируя крестообразные стигматы, из которых вытекала река крови бирюзового цвета, что соответствовало ее королевскому статусу. За ней, отмечая пройденный путь, тянулся голубой след. Из этого длинного следа у нее за спиной возникал целый водный мир: озера, моря и водопады, — и в нем тонули тысячи людей, которые взывали о помощи, неистово взмахивая руками. Вскоре королева поднялась на вершину, где стоял Саласар, спокойно и не меняя выражения лица, наклонилась к его уху. Он ощутил ее легкое дыхание на своей шее, однако вместо того, чтобы прошептать что-то приятное, Маргарита что было мочи закричала:

— Дьявол во дворце!

И тут инквизитор внезапно проснулся за пару секунд до того, как стук в дверь возвестил о прибытии курьера. Он с бьющимся в тревоге сердцем открыл дверь, выхватил конверты из рук посыльного и, ни слова не говоря, захлопнул дверь, ощущая в груди тоску мрачного предчувствия. Он не ошибся — одно из посланий было от королевы.

Саласару показалось, что это совпадение не могло быть случайным, и он решил отступить от своего правила вскрывать письма, полученные от нее, в конце дня. Он не сомневался, что ей понадобилась его помощь, на это указывали все предзнаменования. Она связалась с ним во сне, а на случай, если мистический способ сообщения окажется недейственным, воспользовалась обычной почтой, менее чувственной, зато более надежной. И в том и в другом случае Саласар уловил ее тоску. Он с нетерпением сорвал печать с конверта, развернул бумагу на столе, даже не стараясь вдохнуть исходивший от нее аромат, чтобы не терять времени.

Королева начинала письмо с общепринятых формул учтивости, к которым Саласар уже привык, однако он нашел в очертаниях букв следы нервной дрожи, предвестие неприятностей. Время показало, заверяла его Маргарита, что она может рассчитывать на его беззаветную преданность, однако не только лишь дружба понуждает ее доверить ему этот секрет. Судя по всему, королева считала, что опыт инквизитора, особенно в данный момент, может ему пригодиться, чтобы дать ей совет, чтобы подсказать, до какой степени ей следует беспокоиться по поводу того, что с ней происходит. Маргарита подозревала, что кто-то из ее окружения пытается причинить ей зло, прибегнув с этой целью к черной магии.

На прошлой неделе, когда она вышивала в своей опочивальне, одна из ее дам вошла, чтобы зажечь лампу. Когда девушка вышла, все вокруг внезапно почернело. Королева не могла разглядеть рисунок, который она вышивала, потому что ткань, нитки, игла, даже стены дворца стали темнее самой глухой ночи. От испуга она лишилась чувств, а когда пришла в себя, ее супруг оказался рядом и сказал ей, что свет во дворце не гас ни на секунду.

Почувствовав упадок сил, вечером она решила не спускаться к ужину, что, по-видимому, было большой ошибкой, потому что в ее покоях произошло новое ужасное событие. Откинув одеяло, чтобы лечь в постель, она обнаружила под ним огромный клубок змей, которые начали быстро расползаться, спускаясь по одеялу, и за считаные минуты покрыли весь пол. Стоило королеве двинуться с места, как она ощутила на своих лодыжках прикосновения чешуйчатых тел этих отвратительных гадов. Она закричала, но, когда все прибежали, змеи успели исчезнуть. Король настаивал на том, чтобы позвать врача, полагая, что причиной этих видений явилась беременность его супруги, но та отказалась. Королева была уверена, что ученый медик не тот человек, который может справиться с подобной ситуацией, потому что речь шла не об игре воображения, как все уверяли, а о настоящей атаке сверхъестественных сил, и для этого ей требовалась помощь совсем другого рода.

Королева созналась, что она связалась с астрологом и каббалистом, пользующимся известностью при дворе, поскольку он передавал свои глубокие знания студентам вальядолидского университета. Ученый, выслушав ее и узнав обстоятельства происшествия, заверил ее, что она стала жертвой колдовства, судя по всему достаточно простого колдовства, которое состояло в том, чтобы пропитать фитиль лампы хорошо взбитой морской пеной. Стоило его зажечь, и все тут же представало в черном свете.

Что же касается змей, то тут злоумышленники взяли змеиный жир, добавили в него соли и пропитали этой смесью четыре куска ткани, на которых завязали четыре узелка. Затем, пропитав их в масле и положив в лампы, расставили оные по разным углам опочивальни королевы, подожгли, и таким образом удалось вызвать наваждение с гадами. Астролог советовал ей соблюдать осторожность, ибо Ars Magica — это искусство, к которому следует прибегать исключительно людям сведущим, поскольку оно разделяется на две области. Одна — благотворная, благодаря тому что берет начало в магии природной и чистой науке, из которой, по его словам, родилась физика; другая же обязана своими чудесами дьяволу.

Граница между обеими настолько размыта, что некоторых ученых можно принять за колдунов, а некоторых колдунов за ученых. Чары, от которых пострадала королева, похоже, относились к области черной магии, а люди, которые занимаются изготовлением подобных снадобий, как правило, лишены даже намека на моральные устои. Они, вне всякого сомнения, люди опасные.

— Ищите среди ваших врагов, ваше величество. Наверняка зачинщик — из их числа. Впрочем, не волнуйтесь. Обычно черная магия оборачивается против тех, кто пускает ее в ход. Рано или поздно им приходится расплачиваться, — заверил ее астролог.

Для Маргариты Австрийской не было секретом то, что у нее с давних пор имеются враги во дворце, но она никогда не думала, что они способны позволить себе подобную низость с целью ей навредить. Она опасалась за себя и за своего будущего сына. Раз для нападения привлекаются сверхъестественные силы, она беззащитна. Вот уже целую неделю она избегала герцога де Лерма и его верного пса Родриго Кальдерона. Как только они появлялись, она удалялась в свою опочивальню; если входили в столовую, она изображала недомогание, свойственное ее деликатному положению, только бы не сидеть с ними за одним столом. Избегала их приветствий, взглядов, и, несмотря на это, у нее по-прежнему сохранялось ощущение, что она не находится в безопасности даже в собственном доме.

В конце письма королева обращалась к Саласару с просьбой: в случае, если с ней произойдет какое-нибудь несчастье, он должен лично сообщить о ее подозрениях тому, кто может что-то предпринять. Маргарита была уверена в том, что дон Родриго Кальдерон, личный секретарь герцога де Лерма, и был тем человеком, который подстроил пакость с колдовством, следуя приказу самого фаворита.

Саласар не мог поверить в то, что читал. Королева Маргарита никогда не казалась ему человеком, который позволил бы себе увлечься эзотерическими видениями, но то, о чем она рассказывала ему в письме, могло иметь только два объяснения: либо она страдала помрачением рассудка, вызванным беременностью, как и предполагал ее супруг, либо действительно существовали люди, способные сговориться с самим дьяволом и, хорошенько взбив морскую пену, превратить масляную лампу в инструмент наведения порчи.

Инквизитор поспешно вскрыл другое письмо, которое доставили из Логроньо. Его коллеги Бесерра и Валье сообщали, что, обеспокоенные огромными размерами бедствия в этих краях, они больше не могут сидеть сложа руки. По-видимому, промедление с Визитом привело к тому, что колдуны и колдуньи осмелели, укрепились в своем новом положении, проникли даже в привилегированные слои общества. Они как ни в чем не бывало начали селиться в окрестностях Алавы, регулярно по понедельникам, средам и пятницам устраивали шабаши, на которых плясали, пели, играли на музыкальных инструментах, ели-пили до самого рассвета, наводя страх на порядочных людей, которые не отваживались даже высунуть нос на улицу после захода солнца.

Если верить Валье и Бесерра, все это проистекало из попустительства, выказанного в последнее время святой инквизицией в связи с всепрощенческим эдиктом о помиловании, который без всяких на то оснований снимал вину с тех, кто вступал в сношения с дьяволом, как будто занятие колдовством было незначительным грешком, от которого можно очиститься, прочитав пару раз «Отче наш» и еще пару «Аве Мария». Нечестивцы проявляли неуважение к представителям церкви, а когда напуганные жители угрожали донести на нечестивцев святой инквизиции, смеялись им в лицо.

Поэтому оба инквизитора Логроньо доводили до сведения Саласара, что они предприняли одновременное расследование, включая аресты и допросы. Они намерены обнародовать эдикт о помиловании в тех местах, куда Визит еще не скоро доберется. Настало время твердой рукой очистить души грешников от скверны. Они сообщали, что располагают списком, в котором значатся более ста людей, подозреваемых в колдовстве, в том числе по меньшей мере десять священнослужителей, один из них — некий Диего де Басурто, в высшей степени опасный человек. При отлавливании нечестивцев они опирались на помощь священника Педро Руиса-де-Эгино, опытного охотника за ведьмами, и девицы по имени Моргуй, способной разглядеть на коже арестованных клеймо дьявола.

Саласар в ярости сжал кулаки. Его коллеги его обошли, взявшись самостоятельно вершить правосудие, нападая на одиноких стариков, точно так же как они поступили во время прошлогоднего процесса. В памяти инквизитора вновь всплыли картины, которые он старался забыть, потому что они причиняли ему боль. Он не раз упрекал себя в том, что не проявил больше твердости, не сообщил о действиях коллег главному инквизитору. Будучи новым человеком в суде Логроньо, он смалодушничал, и теперь ему стало понятно, что если он доложит о нарушении своей компетенции Бернардо де Сандовалю-и-Рохасу, то заработает себе репутацию доносчика.

Его коллеги намеренно опустили показания охранника секретной тюрьмы, некоего Мартина Игоарсабаля, который заявил, что, находясь за пределами камеры, подслушал разговор двух обвиняемых. Женщины говорили о том, что лучше объявить себя ведьмами, тогда, мол, их отпустят на свободу. Валье и Бесерра даже не захотели посчитать это доказательством, смягчающим вину, даже не отметили в заключительных выводах. Они также закрыли глаза на явные противоречия, в которые впали обвинители священников Хуана де ла Борда и Педро де Арбуру, а также их престарелых матерей. Нужно быть слепыми, чтобы не увидеть, что доказательства вины не были исчерпывающими.

Тем не менее инквизиторы провели допросы, так и не добившись от подозреваемых признания себя виновными. Это встревожило Саласара. Верховный совет инквизиции сохранял непреклонность, по-прежнему считая, что отказников следовало приговорить к смерти. Упрямцам священникам, отказывавшимся признаться в сношениях с дьяволом, костер был обеспечен с гораздо большей вероятностью, чем простым прихожанам. Тогда Саласар кое-что придумал, чтобы этого избежать. Когда трибунал в составе трех инквизиторов и пяти консультантов, среди которых находился представитель епископа, проводил голосование, намереваясь приговорить к сожжению на костре тех, кто отрицал свою вину, Саласар оказался единственным, кто проголосовал против.

— Нет исчерпывающих доказательств, чтобы их осудить, — объяснил он. — К тому же показания свидетелей грешат серьезными недостатками. В целом имеются лишь расплывчатые факты, которые могут быть неверно интерпретированы. — Он достал записи, чтобы подкрепить свои выкладки: — Например, свидетели оказались не в состоянии указать, в какую ночь было произведено посвящение обвиняемых в секту, а некоторые даже противоречили друг другу в этом вопросе. Даже до сего дня никак не желали признать в доне Хуане де ла Борда и брате Педро де Арбуру людей, принадлежавших к упомянутой дьявольской секте. Следует отметить, что это до некоторой степени странно, так как другие колдуны-свидетели упорно указывали на них как на отмеченных знаком дьявола, говоря, что тот выделял их среди всех прочих, все время держал их возле себя и даже разрешил им ассистировать ему во время черной мессы. Вам не кажется странным, что, если на шабашах эти двое занимали такое видное место, одни колдуны их видели, а другие нет?

Выступление Саласара возмутило инквизитора Валье, который перед всем трибуналом вскочил со стула и, срываясь на крик и указывая на него своим скрюченным артритом пальцем, гневно выпалил:

— Если вы еще раз скажете мне хоть слово наперекор… — Нижняя губа у него нервно тряслась. — Будьте уверены, что я не дам вам жить спокойно, пока вы не присоединитесь к остальным обвиняемым.

Проголосовав против, Саласар тем самым добился того, что к священникам применили пытки. Он был уверен, что они не вынесут боли и в конце концов признаются.

Трибунал Логроньо использовал для пыток еретиков специальное приспособление, так называемую кобылу. Узника укладывали на скамью и обвязывали веревкой различные части его тела. Веревки затягивали посредством палки так, что она врезалась в промежность. В соответствии с уставом инквизиции при этом должны были присутствовать трое инквизиторов и представитель епископа. Каждый шаг заносился в протокол.

Обоих монахов доставили в зал пыток, ожидая, что сам вид этого квадратного помещения, в котором с потолка свисали зловещие веревки, а вдоль стен были расставлены самые разнообразные по форме и величине деревянные снаряды для пыток, сулившие преступникам неимоверные муки, тогда как от стен исходил смрадный запах мочи, испражнений и страха, — все это, вместе взятое, в конце концов вынудит их признаться. Однако Хуан де ла Борда и Педро де Арбуру продолжали отрицать принадлежность к секте. Поэтому пришлось прибегнуть к более сильным средствам.

Брат Педро, стоило ему почувствовать, как веревки врезаются в тело, закричал, что признается, но, как только пытку приостановили, опять начал упорствовать, умоляя, чтобы его отпустили ради всего святого.

— Конечно же мы вас отпустим, дружище, — вкрадчиво ответил Валье чуть ли не отеческим тоном. — Мы люди понятливые, понимаем, что есть человеческие слабости, которыми управлять невозможно. Единственное, чего мы хотим, это чтобы вы сознались, и вы сразу почувствуете себя лучше. Все станет гораздо легче, и уже не будет боли. Будьте же разумны, исповедуйтесь.

Брат Педро мгновение помолчал с закрытыми глазами. Казалось, он обдумывает совет инквизитора, пока не открыл рот, чтобы выдохнуть:

— Нет! — И тут же начал сучить ногами и кричать, как сумасшедший, сотрясаясь всем телом; изо рта у него пошла пена, и он впал в такое неистовство, что продолжать пытку уже не имело смысла.

Когда наступил черед его кузена Хуана де ла Борда, результат был еще более плачевным. При первом натяжении веревки монах почувствовал такую резкую боль и ужас, что спустя несколько мгновений провалился в темный колодец беспамятства. Палач подошел и приподнял ему веки, повернулся к инквизиторам и покачал головой, заявив, что бесполезно и пытаться, поскольку этот человек еще не скоро придет в себя.

Трибунал сообщил Верховному совету, что решил вновь провести голосование по делам обоих монахов, учитывая, что многие из свидетелей, давшие против них показания, впоследствии сами начали себе противоречить. Единогласным решением им была сохранена жизнь, однако наказание должно было быть равносильным смертной казни. Они выйдут на аутодафе в санбенито, им зачитают приговор, они отрекутся от своей ереси, их лишат церковного сана, а затем сошлют на галеры его величества — гребцами. А если им доведется выжить на галерах, то остаток жизни они проведут в монастыре.

Саласар почувствовал себя отчасти счастливым, что ему хотя бы так удалось спасти жизнь обоим монахам, и он решил воспользоваться тем же приемом, чтобы попытаться спасти от костра их матерей. Те, как и их сыновья, настаивали на своей невиновности. Так что Саласар вновь прибегнул к пыткам, надеясь таким образом помочь им избежать смерти. Ему показалось, что женщины в таком возрасте не выдержат боли и покаются. Это был единственный способ их спасти. Поэтому в ночь перед наложением пыток он спустился в подвал инквизиционного трибунала и отыскал камеру, в которой содержались обе женщины.

— Господь не любит воительниц, сеньоры, он любит верующих, — сказал он им. — Ложь является грехом, но гораздо меньшим, чем грех самоубийства вследствие собственного упрямства. Понимаете меня?

Тогда одна из них уверила его, что им не в чем каяться, поэтому ложное признание отнюдь не улучшит их самочувствие. Да, они спасли бы свое тело, зато признанием, будто бы они вступали в сношения с дьяволом, заключили бы душу в темницу ада навеки. По их словам, они осознали, что не так уж и несчастны, поскольку им удалось освободиться от петли тоски и страха, которая в какой-то момент сдавила им горло. Они уже не испытывают жалости к самим себе, а те, кто оболгал себя и признал колдуном в обмен на жизнь, вызывают у них глубочайшее сострадание.

— Даже вы, ваша милость, внушаете нам жалость, поскольку мы видим, что вам предстоит нас пережить, а ведь мысль о том, что вы совершили такую несправедливость, не даст вам покоя.

Саласар вечно будет помнить эти слова. Он был уверен в том, что это своего рода приговор, который когда-нибудь будет приведен в исполнение. Обе женщины переносили истязания с высоко поднятой головой, хотя это оказалось не под силу многим молодым и крепким людям, и закончили жизнь на костре, не переставая повторять, что они не ведьмы, и вновь подтвердив репутацию Саласара как жестокого и безжалостного изверга, который наслаждается, подвергая пыткам старушек.

Саласар смял письмо Валье и Бесерра. Они написали его лишь для того, чтобы поставить его в известность. Они уже приступили к арестам, допросам и пыткам; их абсолютно не волновало, что он по этому поводу скажет. Оба инквизитора воспользовались его отсутствием, чтобы поступить так, как им заблагорассудится. Это привело его в скверное настроение. Он с презрением швырнул письмо на стол и стал ходить из угла в угол, как зверь в клетке. Ему надо было что-то делать. На этот раз он не собирался молча смотреть, как они мешают ему делать свое дело. Его уже не волновало, что о нем могут сказать соперники, на этот раз он воспользуется своими дружескими отношениями с главным инквизитором, чтобы выдвинуть ряд обвинений против своих коллег.

Саласар написал Бернардо Сандовалю-и-Рохасу, сообщив ему о заговоре Валье и Бесерра. Он просил его не доверять доказательствам, которые те, возможно, ему представят. Он сам найдет и допросит этого охотника за ведьмами, некоего Педро Руиса-де-Эгино, который, по его сведениям, всего-навсего проходимец, стремящийся любой ценой получить звание представителя инквизиции.

Он позвал посыльного и приказал ему срочно доставить письмо. Затем выглянул в окно и увидел, что все уже готово к отъезду в Элисондо. Ждали только его. Он собрал последние вещи, которые еще остались в опочивальне, и закрыл за собой дверь, не поставив последнюю точку в истории первой части своего Визита.

Затем сел в повозку вместе с Иньиго и Доминго и, устроившись на сиденье, обтянутом фиолетовым бархатом, попытался выкинуть из головы мысли о дурном, закрыл глаза и сосредоточился на своем дыхании, надеясь заснуть. Однако ощущение горечи во рту не исчезало, и он беспокойно ерзал на сиденье. Ему подумалось, что он один, совсем один в этом мире, кругом сплошная тьма; он отчаянно сражается с потоком суеверий, которыми, похоже, пропитано сознание всех окружающих. Уверенность в том, что он единственный человек, ясно видевший реальность, подвела его к самому краю пропасти сомнений.

Он представил, как заглядывает в бездну, а на него обрушиваются сверху порывы ветра, дождя, отчаяния, и внезапно ощутил в сердце легкий укол тревоги. Возможно, он слишком упорствовал в отрицании существования дьявола, поэтому и отметал любое доказательство, которое служило свидетельством его опасного присутствия. Даже его обожаемая королева не сомневалась в силе черной магии. А вдруг он сам надел на глаза повязку, мешавшую ему увидеть то, что ясно видели другие, по-прежнему находится во власти ужасной гордыни и не способен признать, что заблуждается?

Он открыл глаза. Перед его взором раскинулся пейзаж, похожий на зеленый ковер, растянувшийся до самого горизонта. Разноцветье полей, запахи лета, ласковое тепло солнечных лучей — неужели вся эта благодать всего лишь результат случайности? Он сунул руку в карман, в котором лежало странное письмо, адресованное ему Хуаной де Саури. До того как прочесть ее послание, он был уверен в том, что смерть этой женщины была вызвана угрызениями совести, которые она испытывала, дав показания против своих соседей. Он был убежден, что кто-то выступил в козлином обличье с целью ее припугнуть и заставил Иньиго де Маэсту в это поверить. А тот принял это за истину. Он посмотрел на юношу, сидевшего напротив: тот тоже был занят созерцанием пейзажа, — и почувствовал легкую досаду. Он пытался привить будущим монахом идею о том, что колдунов не существует и дьявола нет, а единственное зло, которое может покорить землю, является делом рук человеческих. Уж не хочется ли ему, чтобы все стали на него похожи? Лишились навсегда веры и надежды? Он вынул письмо Хуаны и вновь перечитал слова, которые так тщательно были ею укрыты от посторонних глаз: «…поклоняться бесам… И не раскаялись они ни в убийствах своих, ни в чародействах своих».

Все как будто ясно. Слова свидетельствовали о присутствии колдунов, то есть людей, которые не раскаялись, которые по-прежнему находятся во власти своих заблуждений и творят свои зловредные обряды. Означает ли эта фраза, что колдуны, прибывшие за помилованием, даруемым эдиктом, притворялись? А вдруг они так и не прервали сношений с дьяволом? При мысли о том, что ответ может быть утвердительным, у него засосало под ложечкой. Может, есть еще слабая надежда на то, что существует высшее существо — дьявол, упорно продолжающий битву, в которой вознаграждением ему являются человеческие души.

И все-таки смерть Хуаны так и оставалась загадкой. Сейчас, как никогда, ему требовалось разыскать четверых мнимо раскаявшихся колдунов, которые жили в ее доме накануне приезда Саласара в Сантэстебан. Он был уверен, что ключ к разгадке гибели женщины находится в их руках.

Смутные подозрения привели Май к церквушке в наваррской области Урдакс. Рядом с храмом располагалось кладбище. Небо над головой девушки было зловеще темного цвета, однако та как будто не обращала на это внимания и медленно пробиралась между могилами, ведя за собой на поводу Бельтрана. Они обходили каменные колонны, благочестивые статуи пухлых ангелочков и мраморные прямоугольники плит в поисках знака, который подсказал бы ей, где покоится тело Грасии. Ей потребовалось немного времени, чтобы осознать, что она не в силах прочитать имена усопших, выполненные остроконечным готическим шрифтом, поэтому она набралась храбрости, оставила Бельтрана у дверей и вошла в храм.

— Могу ли я чем-то помочь тебе, дочь моя?

Священник, он был небольшого роста, лицо в морщинах, выступил из тени и направился к ней с благостным видом, прижав к груди сложенные ладони.

— Грасия де Итурральде, — выпалила она, прерывисто дыша, — умерла не своей смертью, Грасию де Итурральде убил муж мотыгой.

— Успокойся, девушка, мне ничего такого неизвестно. Грасия не умирала. Если только ты не имеешь в виду обещание, данное ею супругу в день свадьбы. Говорится же, — священник возвел очи к небу и начал перечислять, — в здравии и болезни, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит их. — Он вновь обратил свой взор на Май и ткнул в нее указательным пальцем: — А она ушла, убежала, не будучи мертвой. Ну нет, так не поступают. Это большой, очень большой грех. Выставила Мариано дураком перед всей деревней, а наших-то хлебом не корми, дай только посплетничать и ближних своих грязью обмарать. Ты ведь знаешь, каковы люди.

— Да, мне об этом говорили.

— Грасия очень рассердилась на мужа и на меня, когда узнала, что это он донес мне на подругу, а я взял на себя труд сообщить о подозрительных людях в Урдакс, — объяснил священник. — Ко мне она тоже стала испытывать неприязнь и в отместку перестала приходить в церковь. Господь ей судья!

Священник рассказал Май, что Грасия была так поражена, когда стража святой инквизиции забрала Марию де Эчалеку, что почувствовала себя виновной в ее несчастье. Не спала, страшно похудела и все время плакала.

— Муж Грасии сказал мне, что она стала совсем невозможной, так что я решил подняться на холм и поговорить с ней. Посоветовал ей с большим рвением отнестись к домашнему хозяйству и с чутким вниманием к своему мужу, но она даже не удостоила меня взглядом, повернулась ко мне спиной и как ни в чем не бывало продолжила заниматься своим делом до самого моего ухода. С тех пор как колдунов арестовали, супруги почти не разговаривали.

Мариано через день спускался в церковь, чтобы узнать от священника новости об аутодафе и о том, попала ли подруга жены в число приговоренных к очищению огнем. Затем возвращался домой и за ужином описывал Грасии самые жуткие подробности, смакуя их до тех пор, пока та не начинала плакать. Мы узнали, что Мария де Эчалеку скончалась в тюрьме еще до аутодафе, из-за эпидемии, — объяснил священник. — Тогда Мариано обратился к святой инквизиции и пожелал купить землю соседки.

Мариано принялся, надо и не надо, с неуемной энергией распахивать участок, словно много лет жаждал надругаться над этой землей: он оставлял за собой отвалы земли, развороченной без всякой цели, и не удосужился посеять на ней ни одной морковки. А тем временем стены его дома чуть ли не криком кричали, требуя побелки, черепица осыпалась с крыши, обнажая перекрытия, а кухня походила на свинарник.

И вот однажды Грасия сбежала. Воспользовалась тем, что муж отправился в Сугаррамурди за семенами и удобрениями. Вернувшись, он удивился: из трубы не шел дым, хотя приближалось время ужина. В окнах не было света, и на стук никто не отозвался. Он почуял неладное. Пинком распахнул дверь, заглянул в постель — не заболела ли, под кровать — не вздумала ли играть в прятки, и отправился в дом напротив в надежде, что у нее случился приступ меланхолии, нахлынули воспоминания о подруге, и она заперлась там изнутри.

— Скажи-ка мне, где ты есть, а не то я найду и выпушу тебе кишки, — закричал Мариано де Айтахорена, огромными шагами преодолевая расстояние, отделявшее два дома друг от друга.

Однако там ее тоже не было. Он встал посреди участка и принялся выкрикивать, как одержимый, имя жены, пока не распугал всех кур и не охрип. Тогда он вернулся в свой дом. Направился прямехонько к коробке, в которой хранил сбережения, и обнаружил там только свободно разгуливающего паука с длинными и тонкими, словно нитки, ножками. Он побагровел от гнева. Грасия сбежала с его деньгами. Заглянув в конюшню, он увидел, что она также забрала с собой их единственную лошадь, безобразную, кривоногую, которую, тем не менее, она обожала, потому что ей подарили ее еще в детстве и которую Мариано упорно запрягал в плуг, невзирая на протесты жены. Когда до него дошло, что жена его бросила, его пришлось уламывать всем миром, поскольку в ярости он хотел разнести полдеревни.

— Известно ли, куда отправилась Грасия? — спросила Май священника.

— Ну, так, чтобы знать наверняка, нет, точно неизвестно. Но люди говорят… Ты же знаешь, каковы люди.

— Да, знаю, каковы они, — согласилась Май.

— Говорят, у нее есть семья в Рентерии и что она, наверное, отправилась туда… — И смиренно добавил, вновь возведя очи горе и напустив на себя тот же простодушный вид, что и в начале разговора: — Да простит Господь эту бедную заблудшую овцу.

— Спасибо, падре, — сказала Май. Девушка взяла Бельтрана под уздцы и пустилась в путь, однако, внезапно что-то вспомнив, вернулась назад. — Простите, падре, могу ли я вас попросить о последнем одолжении?

— Если это в моих силах…

— Скорее в вашем хозяйстве, — уточнила Май. — Есть ли у вас куры или какая-нибудь другая птица с белыми перьями?

— Да, на заднем дворе. Четыре курицы, один петух и одна гусыня. Но к гусыне лучше не подходить. У нее есть скверная привычка щипать незнакомых людей за ягодицы.

Не прошло и часа с того момента, как Май покинула церковь, и Мариано Айтахорена влетел туда как ошпаренный.

— Падре, ведьмы вернулись!

— О чем ты говоришь?

— Одна из них побывала у меня сегодня утром. Просто ужас. Явилась в компании с демоном в обличье осла. — Мариано захлебывался от возбуждения. — Она хотела видеть мою жену, чтобы предложить ей колдовские снадобья.

— Ведьма? — с озабоченным видом переспросил священник. — Она была здесь, но это была всего-навсего девушка, которая…

— Она была здесь? — удивленно перебил его Мариано. — Что ей было надо?

— Она искала могилу твоей жены. Она думала, что та умерла, и…

— Дело, оказывается, обстоит хуже, чем я думал. — Мариано опустился на церковную скамью и обхватил голову руками. — Они хотят нам напакостить в отместку! Почему они от нас не отстанут? Я думал, что мы избавились от ведьм, когда донесли на эту самую Марию де Эчалеку святой инквизиции. А они вернулись! — И, подняв глаза, он спросил: — Что она вам сказала?

— Спросила про могилу Марии, я сказал ей, что она не умерла, затем она попросила у меня перья и…

— Перья?

— Я разрешил ей зайти в курятник, — упавшим голосом сказал священник, отводя взгляд.

— Мы пропали! Пропали, пропали… — Мариано де Айтахорена пришел в такое возбуждение, что заразил им и священника.

— Мы пропали, — простонал тот.

— Она использует перья, чтобы навести на нас порчу. Ну, теперь опять жди несчастий.

И тогда священник приосанился, вскинул голову и посмотрел Мариано прямо в глаза. Он вовсе не желал, чтобы дьявол вернулся на земли Урдакса.

— Успокойся, — сказал он ему ровным голосом. — Святая инквизиция воспользовалась услугами охотника за ведьмами. Как я понял, он уже недалеко отсюда. Мне известно, по какой дороге отправилась ведьма со своим дьявольским ослом. Если оба исчадия останутся в пределах Урдакса, охотник за ведьмами их изловит. В этом можешь быть уверен, — завершил свою речь священник, по-отечески положив руку на плечо Мариано.

XV

О том, как заколдовать что-то от возгорания

Прибытие миссии Саласара в Элисондо было обставлено по всем требованиям протокола. Въезд делегации под звон колоколов, торжественный прием со стороны местных властей, плач и причитания жителей, пострадавших от ведьм и умоляющих сеньоров инквизиторов покончить, ради всего святого, с этой напастью, которая не дает покоя деревне…

Разместившись в доме, который приготовил им алькальд, Саласар первым делом отправился в церковь, чтобы удостовериться в том, что санбенито, а также таблички с именами местных жителей, которые были казнены инквизицией, все так же висят на дверях их домов. По правилам Саласар обязан был заниматься подобными бюрократическими вопросами. Он отметил отсутствие двух табличек с фамилиями людей, упомянутых в документах инквизиции как еретики, и еще одна обветшала, а буквы на ней стерлись. Иногда разрушение надписей происходило вследствие непогоды, но в большинстве случаев в порче санбенито и соответствующих табличек были повинны люди. Родственники казненного отваживались на подобный шаг, чтобы избавиться от позора и избежать неудобств, проистекающих из наличия еретика в семье.

Позор, павший на одного человека, распространялся, словно заразная болезнь, и на его детей и внуков, которые на всю жизнь лишались возможности сделать карьеру, занять важный государственный пост или место в обществе. Им запрещалось одеваться в шелка, носить золотые и серебряные украшения, ездить верхом и носить оружие. И словно этих унижений было мало, всякий раз, когда в селении случалось что-то из ряда вон выходящее, соседи начинали сторониться родственников осужденных и бросать на них косые взгляды, приговаривая, что, мол, недалеко яблоко от яблони падает. Поэтому, уничтожая память о родственнике, казненном святой инквизицией, некоторые люди приобретали необыкновенную ловкость в затирании следов, перевешивании санбенито или подчистке букв на табличке, так что Фернандес в мгновение ока мог превратиться в Эрнандеса. Естественно, люди были согласны с тем, чтобы злосчастные чучела украшали дверь церкви — для наглядного примера и в назидание будущим нечестивцам — при условии, что на табличке, болтающейся на шее, значилась какая угодно фамилия, кроме их собственной.

Отдав распоряжения насчет обновления санбенито, пришедших в негодность, Саласар приготовил все необходимое и без промедления приступил к слушанию заявлений раскаявшихся. Он разрешил, чтобы церемония проходила при открытых дверях: пускай жители послушают признания, увидят, как люди каются, умоляют о прощении, просят вернуть их в лоно святой матери-церкви, — глядишь, страсти-то и улягутся. Но не тут-то было. Он успел выслушать только одну исповедь, а между тем для описываемого дня этого оказалось более чем достаточно.

Девушке едва исполнилось шестнадцать лет; она сказала, что ее зовут Каталина де Састреарена. У нее были рыжие волосы, зеленые глаза и курносый нос, усыпанный веснушками. Вполне могла бы сойти за красавицу, если бы не размахивала руками, беспрестанно не моргала и не скребла ногтями в голове. Она начала подробно рассказывать о своем невероятном путешествии из Арискуна — дескать, прилетела в компании колдунов с головокружительной скоростью. Уверяла, что пока ожидала примирения, сидя на скамье в коридоре, ноги у нее сами оторвались от пола, и она полетела. Ведьмы прибегли к своему искусству, чтобы вытащить ее через дымоход, а затем перенести на шабаш, никто и ахнуть не успел. И как будто этого было мало, Каталина утверждала, что дьявол держит ее за фаворитку, во время шабаша усаживает ее справа от себя, а после ужина укладывает рядом с собой на всю ночь, что, судя по всему, приводило ее в восторг.

По залу прошел ропот, наполнив его восклицаниями вроде «Бог мой, какой стыд-позор, куда мы катимся, это начало конца, у девчонок совсем нет ничего святого, вот беда-то!». Одну женщину, сидевшую в первом ряду, отличавшуюся особым благонравием, пришлось выносить из зала, передавая из рук в руки над головами собравшихся, поскольку та лишилась чувств.

В этот момент Саласар пожалел, что решил проводить дознание при открытых дверях. Он не знал, каким образом разнесся слух, но за пять минут число присутствовавших в зале возросло в два раза. Признания Каталины не столько успокоили жителей, сколько разбудили в них нездоровое любопытство. Присутствовавшие выслушали уверения девушки о том, что она по своему желанию может перелетать, словно ворон, из села в село и что она присутствовала на воображаемой церемонии аутодафе, устроенной дьяволом, во время которой сожгли живьем самого Саласара.

Это подняло новую волну ропота, сменившуюся мертвой тишиной в ожидании ответа инквизитора, который в этот момент впервые начал выказывать явный интерес к исповеди Каталины.

— Это интересно, расскажи-ка мне об этом.

— Мы устроили аутодафе, как делает это святая инквизиция, и приговорили вас к сожжению. Вас, — она показала пальцем на Саласара, — этих двоих, — она перевела палец на Иньиго и Доминго, — и еще священника из Арискуна. Всех четверых! — гордо подытожила она.

Иньиго, переводивший речи Каталины на испанский, почувствовал, как у него мурашки побежали по спине, и он низко опустил голову, чтобы девушка не заметила, какое глубокое впечатление произвели на него ее слова. Что до Доминго, то он перестал писать и застыл, держа перо над столом, в результате чего на деревянной поверхности возникло чернильное пятно. Единственным человеком, который, казалось, совершенно не чувствовал себя задетым, был Саласар, продолжавший допытываться вроде как с полуулыбкой.

— Если вы нас сожгли, как ты объяснишь то, что мы сейчас находимся здесь? — задал он каверзный вопрос, и все присутствующие дружно уставились на девушку, чтобы посмотреть, как она будет из этого выпутываться.

— Ну, — запнулась Каталина, видя, что инквизитор старается перехватить инициативу и отобрать у нее главную роль, тогда как она только-только начала в нее входить, — мы хотели всего лишь вас попугать, не убивать совсем, и заколдовали ваши одежды, чтобы они не загорелись.

— Как это делается?

— Мы натерли ваши сутаны смесью квасцов и яичного белка, а потом выстирали в соленой воде. Как только ткань высыхает, ее можно положить рядом с костром, и она не загорится.

— Но мы должны были бы об этом помнить, или, может, вы прибегли к колдовству, чтобы стереть это из памяти?

И тут, так и не успев разъяснить, почему колдовские чары не затронули инквизитора, Каталина начала корчиться, закрывая лицо руками и всхлипывая, словно путник, напуганный внезапно настигшей его бурей. Закатывала глаза, гримасничала, показывая пальцами на потолок, отмахивалась, словно на нее налетел рой пчел, и всячески давала понять, что не может продолжать выступление, поскольку незримые демон и ведьмы явились сюда, чтобы помешать ей их изобличить.

— Не… Не… Не могу. Ах-р-р-р-х-х! — Она вцепилась себе руками в горло, как будто что-то мешало ей дышать. — Помогите, а не то они меня убьют!

Пришлось вывести ее из зала, потому что она стала кататься по полу, рвать на себе волосы и голосить, точно бесноватая. Все замерли, придя в ужас от спектакля, устроенного Каталиной, поэтому Саласар решил, что на сегодня достаточно, и отменил все остальные допросы. Впредь, дабы поберечь душевное здоровье публики, он не допустит ее присутствия на заседаниях суда инквизиции. Подобные извращения, выставленные напоказ, лишь смущают порядочных людей, давая им представление об ужасах, которые не приснятся даже в страшном сне. Так он и выразился об этом в своем diarium,[11] в котором во всех подробностях описывал поездку.

Все данные были упорядочены, рассортированы по именам, возрастам, дням, населенным пунктам, датам.

Ни одна перелетная птица, промелькнувшая здесь в эти дни, не осталась без внимания в записных книжках Саласара. Он подумал, что девицу Каталину с ее актерскими способностями следует описать в разделе, посвященном больным манией величия, которые всегда и во всем претендуют на главную роль. И поручил на всякий случай Иньиго навести справки об этой самой Каталине де Састреарена. Она его ни в чем не убедила, но заинтересовала, и ему захотелось узнать, кто были ее родители, с кем она жила, чем занималась и водила ли с кем дружбу. Бурное выступление этой девицы лишало его возможности даровать ей прощение: сплетники тут же обвинили бы его в малодушии. Нельзя допустить, чтобы слухи о столь ярком выступление дошли и до его коллег в Логроньо: не миновать тогда Каталине подземных застенков, посадят ее на хлеб и воду. Не мешает проверить, одержима ли эта несчастная самим дьяволом или же является жертвой безумия. Несколько дней назад он склонился бы в пользу второго объяснения, но слова Хуаны де Саури все еще вертелись у него в голове. Он не торопился с выводами.

Два часа спустя послушник Иньиго де Маэсту несся по коридорам по направлению к комнате Саласара, налетая на цветочные горшки и не успевая тормозить на поворотах. Он нетерпеливо постучал в дверь и влетел пулей, как только инквизитор позволил ему войти. Прижал руку к груди, а другой оперся на край стола, с трудом переводя дух.

— Я должен сообщить вам одну новость, сеньор, — сказал он, не успев отдышаться. — Нет, нет, — уточнил он, — я должен сообщить вам две новости!

— Признаюсь, я умираю от любопытства, — улыбнулся Саласар, — особенно видя тебя в этом состоянии, но мне бы не хотелось, чтобы меня считали извергом по отношению к моим помощникам, поэтому, — он взял его за локоть и подвел к стулу, — думаю, то, что ты должен мне рассказать, может подождать несколько минут, пока ты переведешь дух. Я налью тебе немного вина. Врачи говорят, что красное вино имеет свойство расширять кровеносные сосуды, способствуя току крови и… Ну и кроме того, оно творит чудеса, развязывая языки самым скрытным молчунам.

Иньиго де Маэсту сделал глоток и застыл со стаканом в руке. Спустя мгновение он почувствовал, что охватившая его тревога улеглась.

— Отдышись, — посоветовал ему Саласар, — а вот теперь расскажи, что там у тебя за две важные новости.

Послушник начал объяснять, что, следуя указаниям, он навел справки о Каталине. Похоже, ее здесь никто не знал, ни у кого в Элисондо она не останавливалась, и единственное, что было о ней известно, это то, что она прибыла в обществе ровесниц. Иньиго разузнал, где девушки остановились на постой, и наведался к ним. Их было пять, и в самом начале разговора они заявили, что знают Каталину с детства, и подтвердили ее рассказ о полетах, сговоре и свиданиях с Сатаной.

Однако их свидетельство совсем его не впечатлило: игривое настроение девушек, описавших ему другие ночные полеты, новые сомнительные подробности демонских аутодафе и сотен неудавшихся покушений, заставило Иньиго заподозрить, что они все это сочинили. Он обратил внимание на поведение одной из них, которая хранила молчание, держась в стороне, в углу комнаты, и кусая ногти.

И тогда послушник решил, что именно с ней ему следует поговорить. Он подождал, когда та останется одна, и приступил к расспросам. Девушка, видя, что деваться ей некуда, расплакалась, уверяя его в том, что эта самая Каталина вовсе не из их деревни и что они ее совсем не знают. Она рассказала, что, когда они с подругами направлялись в Элисондо, чтобы получить помилование по эдикту, им повстречалась группа из четырех человек, ехавших на телеге: двое мужчин, женщина постарше и эта девица. И вот они якобы посулили подарить каждой из них жемчужное ожерелье, если девушки проводят упомянутую Каталину до Элисондо, примут ее в свою компанию и скажут, что она их землячка.

— Четверо? — перебил Саласар. — Думаешь, не исключена возможность, что это…

— Я не просто думаю, сеньор, я уверен! — Иньиго от волнения вскочил на ноги. — Вот сейчас я как раз хотел сообщить вам вторую новость. Помните фразу Хуаны де Саури? — Саласар кивнул. — Я понял, что уже читал это раньше: «Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить. И не раскаялись они ни в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем», — процитировал он по памяти. — Апокалипсис, 9:21, — заключил послушник.

— Точно, это Апокалипсис.

— Уже сама по себе эта фраза содержит интересное послание, однако, принимая во внимание происходящее, нам, возможно, следовало бы в нее углубиться.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Саласар.

— Немного раньше этого стиха Апокалипсиса в Священном Писании появляется описание четырех всадников, которые будут сеять смерть. — Иньиго стал вспоминать, уставив взгляд в потолок и загибая пальцы: — Один из них сидел на белом коне и имел лук, с помощью которого должен победить; второй скакал на рыжем коне, и ему дано взять мир с земли и чтобы люди убивали друг друга; третий ехал на вороном коне и держал весы. — Он сделал паузу и скорбно закончил: — Четвертый всадник был хуже всех: он сидел на буланом коне, имя ему было Смерть, и ад следовал за ним. Он имел власть над всеми четырьмя частями земли, потому что мог сеять там глад и мор.[12]

— Четыре всадника Апокалипсиса! — воскликнул Саласар. — Возможно, в этом и кроется разгадка.

— Так и есть, сеньор, вне всяких сомнений, потому что девушка мне сказала, что когда они встретили Каталину и ее приятелей, те ехали в телеге, запряженной двумя лошадьми, и что еще две оседланные лошади были привязаны к телеге сзади. Вы догадываетесь, какого цвета были животные?

— Белый, рыжий, вороной и буланый? — взволнованно спросил Саласар.

— Именно! — со смехом воскликнул Иньиго. — Вряд ли можно считать совпадением, что всякий раз, когда неподалеку от нас творится что-то странное, мы узнаем о том, что к этому причастны четверо незнакомых людей. — Он широко раскрыл глаза и театральным тоном произнес свистящим шепотом: — Четыре всадника.

— Хуана попыталась их описать, — проговорил Саласар.

Однако обсудить другие идеи о том, что еще хотела сказать Хуана меж строк, а также о несчастьях, напророченных в Апокалипсисе, они не успели: их отвлекли гвалт и крики, доносившиеся снаружи. Шум усиливался с каждой секундой. Они выглянули в окно и увидели, что по улице движется толпа людей, вооруженных палками, мотыгами и ножами для разделки туш. Саласар, повысив голос, спросил их, из-за чего весь этот сыр-бор.

— Женщины дождались на улице, когда выйдет с допроса эта бесноватая, как ее там, Каталина, чтобы подвергнуть ее проверке, — изложил дело один из мужчин.

— Какой еще проверке? — спросил инквизитор.

— Ваше преподобие и так знает… — Лицо говорившего выражало досаду, поскольку ему было трудно объяснить свою мысль представителю Церкви. — Ну, чтобы увидеть, познала ли женщина мужчину. И знаете что? Оказалось, что нет, что эта самая Каталина — девственница. После того, что она тут порассказала про демона и все такое. Она насмехалась над всеми нами и над вашим преподобием, — заявил он.

— Да, насмехалась! Да-да, — возбужденно вторили ему собравшиеся.

— Но куда же вы собрались, люди добрые? — спросил Саласар.

— Проклятая ведьма выскочила от нас в окно. Мы идем ее искать, — крикнула какая-то женщина.

— Говорят, она и еще трое нечестивцев укрылись, словно звери, в лесу, — сообщила другая. — Мы не желаем, чтобы они тут оставались.

Саласар подхватил Иньиго под руку, и вдвоем они торопливо сбежали по лестнице и помчались вверх по улице, пока не настигли зачинщиков разъяренной толпы. Саласар опасался, что ему недостанет красноречия, чтобы убедить их не кромсать Каталину и ее сообщников своими тесаками, не разобравшись, в чем дело. Ему нужно их допросить. Он не позволит устроить самосуд во время своего Визита.

Толпа направлялась к лесу. Некоторые ехали верхом, но вскоре были вынуждены спешиться, привязав лошадей где попало, потому что ветви деревьев переплетались все гуще, перекрывая дорогу на манер сетки для ловли бабочек. Наступил момент, когда стало непросто передвигаться даже пешком. Вечерело, солнце начало скрываться за вершинами гор, почва стала топкой, превратившись в болото, в котором квакали лягушки и шумели камыши. Кое-где земля скрывалась под легким слоем растрескавшейся глины и прелых листьев, того и гляди увязнешь. Воздух был насыщен неприятным запахом гниющих растений.

— Осторожнее ставьте ногу, сеньор, — посоветовал ему один из крестьян. — Эта зыбь в два счета может поглотить человека целиком, даже ахнуть не успеете. Тина — штука ненадежная, можно провалиться, как зимой под лед на озере.

— Чего мне сейчас не хватает, так это чтобы меня засосала трясина, — запротестовал Саласар.

Люди держались как можно ближе друг другу. Чтобы прочесать местность, некоторые даже взялись за руки. Они не хотели упустить колдунов. Вскоре все погрузилось в тишину, лишь изредка слышен был только хруст ветвей под ногами. Последние лучи заходящего солнца с трудом проникали сквозь кроны деревьев, наполняя лес темно-синим, призрачным светом, навевавшим воспоминания о страшных сказках, услышанных в детстве.

Инквизитор полностью ушел в свои мысли. Несомненно, обнаружив злодеев, люди испытают лишь мгновенное облегчение: ну, утолят жажду мести, и это вызовет у них ложное чувство удовлетворения. Без толку и пытаться объяснять им, что поведение колдунов и бесов, если таковые действительно существуют, наверняка было бы более естественным и рассудительным, чем то, которое показала им эта самая Каталина, походившая не столько на ведьму, сколько на базарную торговку.

Прошло еще полчаса, пока они не заметили вьющийся дымок костра. Начали бесшумно подбираться к нему. Услышали потрескиванье дров, перестук лошадиных копыт, звук человеческих голосов. Вдруг деревья расступились, и они увидели поляну, на которой мнимые колдуны устроили лагерь. А те преспокойно сидели вокруг костра.

— Видите коней, сеньор? — прошептал Иньиго на ухо Саласару.

— Вижу, — ответил инквизитор. — Белый, рыжий, вороной и буланый. Привязаны к телеге.

Загонщиков трясло от страха, одежда прилипла к мгновенно вспотевшим телам. Напряжение достигло высшей точки. Саласар шепотом велел передать по цепочке всем остальным, что необходимо окружить лагерь и схватить нечестивцев на поляне, лишив их возможности ускользнуть. Однако едва те приступили к выполнению приказания, как со всех сторон послышалось что-то вроде звона колокольчиков. Оказалось, нападавшие не заметили развешанных повсюду тонких нитей, которые вели к морским ракушкам, висевшим на ветках деревьев вокруг лагеря колдунов. Их позвякивание и предупредило злодеев о нападении. К перезвону тут же присоединилось ржание лошадей.

В какую-то долю секунды четверо подозреваемых вскочили на ноги и бросились к повозке, в которую была запряжена пара лошадей. Две другие были привязаны сзади. Саласар узнал девицу Каталину, когда та вскарабкалась на козлы вместе с другой женщиной, в то время как мужчины, покрытые волосами с головы до ног, кинулись отвязывать коней, находи