/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Заклятые миры

Путь между

Надежда Ожигина

Говорят — была страна эта некогда полем Великой Битвы — битвы, в коей эльфы, гномы, люди и велиары сражались не на жизнь, а на смерть с воинством Слуги Пустоты. Говорят — милостью высоких богов победила мощь Света могущество Тьмы, но не погибла Тьма, а — лишь затаилась, выжидая часа Отмщения… Говорят — но… нечего уже говорить во дни, когда настает час сбыться рассказанному. Когда настанет время сразиться с восставшим Врагом для последнего из королей страны, для последнего из рода властительницы эльфов и супруга ее, мага по прозванию Создатель Туманов. Когда сойдется в бою со Злом последний, носящий титул «Идущий между, Хранитель Равновесия»…

ВЕНДЕЙР — ЗОНА ПУСТОТЫ

Все люди свободны, пути выбирая:
Шагнуть прямо в пропасть иль встать возле края.
Спокойна душа. И осталось немного:
Решив, сделать шаг. И ступить на Дорогу.
Какие еще одолеешь ступени
На Пути Тени?
Какого ты ищешь упрямо ответа
На Пути Света?
Как не растерять своей смутной надежды
На Пути Между?
Какая загадка? Какая забота?
Быть может, призванье? Быть может, работа?
Какое безумство, какая отвага
Нужны для последнего самого шага?
Кто смотрит с улыбкою Бога, шагая
Из Вечности в Вечность — от края до края?!
Но то, что от солнца укроет под сенью, —
Зовется ли Тенью?
И то, что встает за полоской рассвета,
— Является ль Светом?
А то, что, как Время, неумолимо,
— Быть может, Путь Мимо?
И трудно решить: кто добрее, кто злее,
И кто непорочен,
Какая Дорога честнее, прямее,
Какая короче,
Какая ведет в непонятные дали,
Со смертью играя,
Какая выводит без лишних страданий
К последнему краю…
А то, что вне смерти, не тронуто тленьем, —
Быть может, надежда? А может, терпенье?
Застынешь на миг в ожидании чуда…
И дунет пронзительным ветром Оттуда!
Оттуда… За Гранью… В чаду Поколений
Есть место для Тени?
А вдруг, когда жизни погаснет комета
— Не будет и Света?
Когда гордый дух скинет плоти одежды
— Меж чем будет Между?
Забытая совесть…
Последняя пропасть…
Печальная повесть…
Налипшая копоть…
Оплывшая похоть…
Звериная пасть…
И как удержаться
За хрупкий порожек?
Как вниз не сорваться?
О Господи Боже,
Не дай нам пропасть!

ЛЕТОПИСЬ

…И в ужасе содрогнулся мир, когда стали исчезать горы и высыхать моря. Земля трескалась под действием небывалого зноя, в лесах бушевали пожары, а где-то далеко, на юге нарастала огромная беззвучная волна, готовая поглотить все живое… Люди и звери в панике бежали на север, покидая жилища и норы, пытаясь хоть на миг продлить свое жалкое существование.

Из всех тварей земных лишь эльфы, гномы и веллиары боролись против Неизбежного. Но их было мало. Слишком мало.

Торжествовал в высокой Башне могучий чародей Ронимо, переменивший за свою бесконечную жизнь множество обличий и наконец принявший истинное. Прекрасный семиглавый Змей — он радовался гибели Мира, ибо не был ни Светом, ни Тенью, ни Равновесием. Он служил Венде, Великой Пустоте, и со смехом кидал под ноги своей Хозяйке этот роскошный подарок.

Что могли сделать с ним люди? Люди, избравшие его королем, в ослеплении своем отдавшие ему души и волю? Молиться? Они молились…

И Боги услышали их молитвы.

Окруженные неземным сиянием сошли с Небес три Воина — Посланники Роккора, Небесного Отца Всего Сущего.

Блистала красотой и белизной одеяния Пресветлая Эариэль, Лечащая Песней, Покровительница Горного Воздуха. И с Нею был бесстрашный Единорог. Воспрянули духом эльфы, и вновь взвилось над войском извечное знамя Света.

Мраком и мощью веяло от темного Саади, огненные блики запутались в складках тяжелого плаща Повелителя Подземного Пламени Мира. И звезды отражались в мудрых глазах спустившегося с Ним Черного Дракона. Гордый боевой клич Тьмы раздался над рядами строящихся к атаке веллиаров.

А последним спустился невысокий Рыцарь в неброских серых доспехах — Итани, Создатель Туманов, Идущий Между. И ветер свистел в гриве серебристого Крылатого Коня Равновесия. Но за Его спиной встали твердые, как основание земли, гномы. Без песен и боевых кличей, молча повел их в бой Итани и первым ударил по войскам Врага.

Так впервые увидели Люди Союз Трех Сил, призванный изгнать Пустоту за Пределы Мира Хейвьяра. Но сами они не приняли участия в битве. И мало человеческих легенд рассказывает о безумии и подвигах тех дней.

Союзники били Пустые Войска и на суше, и на море, платя за победы дорогую цену собственных жизней. И вот подступили они к Башне Ронимо, над которой извивался гигантский смерч, извергающий Предвестницу Небытия, и окружили Ее.

Но жрец и чародей Ронимо бдительно охранял открытый им Проход. Его войска потерпели поражение, но покуда был жив сам Чародей, Пустота неумолимо прорывалась в гибнущий Мир. Постоянно меняя обличья, плетя паутину заклинаний, он бился до последнего.

Но Равновесие, Свет и Тень победили колдуна, изгнав его за Круги Бытия, и закрыли Дверь в Ничто.

Ликовали те, кто сумел разделить с Ними радость победы. Мало их было. Слишком мало. Сколько их осталось? Всего ничего.

Но Союзу Трех Сил предстояла более тяжелая битва — битва за опустошенный Мир. Воздух, Огонь и Вода врачевали раны Земли, помогая справиться с недугом.

Эариэль успокоила песчаные вихри и остудила воздушные потоки, наполняя их свежестью и чистотой.

Саади укротил вулканы и потушил бушующие пожары.

Итани наполнил реки и моря водою, напоив исстрадавшуюся Землю.

И вновь в Мире выросли леса, расцвели цветы, запели птицы…

Везде.

Кроме одного-единственного места.

Страшной язвой на новом теле земли омрачали взор развалины Башни Ронимо и голые бесплодные равнины вокруг Нее. Эту рану не способны были залечить Посланники Роккора, ибо не в Их власти было лекарство под названием Время.

Саади окружил проклятое место цепью непроходимых гор, а Итани и Эариэль наложили на них Заклятие Неприступности.

И долго еще жили на земле Посланники Роккора, приглядывая за Скрытой Страною, названной среди немногих уцелевших Вендейром — Зоной Пустоты.

Итани взял под Свое покровительство племя Людей, сумевших одолеть страх и в последний момент ударивших на Врага Всего Сущего.

Эариэль долгое время жила среди милых Своему сердцу эльфов, но вскоре вышла замуж за Итани.

Влюбленный в Нее всем скрытым жаром души Витязь Тьмы Саади уехал на Восток и по соседству с Королевством Эльфов основал Саадию, где расселил уцелевших веллиаров.

Супруги же создали Элрону, объединившую людей и гномов. И Государство-Страж окутало собой Вендейр, следя, чтобы Пустота опять не вернулась в успокоившийся и теряющий бдительность Мир.

Так жили они, пока Роккор, в чьих могучих руках и по сей день находятся Нити Судьбы Всего Сущего, не призвал Союз Трех Сил обратно в Свои Чертоги.

Небожители покинули Землю, на прощание выковав Нармэнель — Фиолетовый Меч, ибо было Им ведомо, что Пустота всегда возвращается. Посреди великого Южного залива воздвигли Они остров, на котором, закованный в скалу, должен был храниться Нармэнель, дожидаясь своего часа. А во дворце королей Элроны Пресветлая Эариэль вырастила Золотую Розу — символ Правды и Чистоты намерений, и, покуда цветет Золотая Роза во дворце Итанора, Пустоте не проникнуть в Пределы этого Мира.

От детей Эариэль и Итани пошел род Королей Элроны. И если верить древнему пророчеству, этому роду, несущему в себе кровь Небожителей, не суждено прерваться до скончания Мира.

Свиток принадлежит Итанорской королевской библиотеке.

Регистрационный номер 9.13.31.75 Принят в дар от Хранителя Летописей

Эстикара, Жреца Храма Равновесия Священного города Итанора, Столицы Государства-Стража Элроны.

Глава 1. БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ КОРОЛЬ ЭЛРОНЫ

«Жители Священной Элроны [1]!

Каждому из вас с рождения известна та нелегкая миссия, что возложило на свои плечи наше Государство. Мы должны стеречь границы Вендейра, Зоны Пустоты, чтобы тайное Зло не покинуло пределов Скрытой Страны и не вырвалось на свободу.

Шестьсот долгих лет прошло со времен кровопролитной Войны Магии, но разве можем забыть мы, повинные в ней, как она началась! Землетрясение разрушило цепь Охранных гор и смело заклятие Неприступности, но, переполненные своими заботами и бедами, мы упустили шанс остановить Зло — и оно вырвалось из клетки! Победа досталась нам слишком дорогой ценой, и не скоро наша земля залечит свои раны.

И вот теперь, о жители Священной Элроны, Зона снова ожила. Злобные и мрачные существа населяют ее, куют оружие, собирают остатки магии, готовятся к войне. Некоторые из них тайком пробираются в наш мир, сеют смуту, убивают детей, грабят на больших дорогах. Но главное их преступление — коварные речи. Это яд, убивающий веру в Истинных Богов Света, яд, извращающий учения, калечащий души, несущий Тьму.

Жители Элроны! Сограждане!

Горький опыт научил нас, что Зло надо уничтожать в зародыше, пока корни уродливых побегов не набрали силу.

Поэтому мы, Божьей Милостью Король Государства-Стража Священной Элроны, Потомок Светлых Богов Денхольм II, своей властью объявляем Вендейру, Зоне Пустоты, войну.

И пусть всякий, в ком жив огонь праведной веры, поднимет на нечестивцев оружие. И да пребудут с ним Светлые Боги!»

Денхольм повертел в руках лист бумаги, нахмурился, прочитал еще раз. На лице короля появилось хищное выражение. Канцлер истолковал его по-своему, обмакнул в чернильницу гусиное перо и заботливо протянул государю. В своем усердии он не заметил, как мягкий пушистый кончик коснулся щеки короля и дерзновенно пополз к переносице. Денхольм фыркнул, резким движением оттолкнул перо, заодно с ним — прилипалу канцлера, а следом запустил чернильницей. Он с детства ненавидел эти маленькие бегающие глазки и жаркое влажное дыхание в затылок.

Канцлер оглядел свой безнадежно испорченный камзол, вытер о полу руки. Губы его слегка шевельнулись, и разгневанный король успел прочесть:

«Мальчишка! Капризный мальчишка!»

Участь любовно заготовленного указа была решена. Тридцатипятилетний «мальчишка» с пугающим спокойствием выпрямился в кресле. Рот искривила злая усмешка, в глазах засверкали темные молнии гнева. Демонстративно повернувшись к канцлеру, молодой король с большим старанием разорвал бумагу на множество мелких кусочков. Одними губами произнес заклинание — и в кабинете образовался сквозняк, подхвативший со стола жалкие обрывки и швырнувший их канцлеру в лицо.

— Что-нибудь еще на подпись? — с вежливой улыбкой поинтересовался король, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза.

— Н-ничего, Ваше Величество!

Сквозняк превратился в маленький ураган и вынес канцлера вон из кабинета. Король вздохнул с облегчением.

— Листен?! — Изумленный придворный, дожидавшийся своей очереди предстать пред Всемилостивейшие Очи, принял канцлера в свои объятия. — Король опять не в духе? — спросил он еле слышным шепотом.

Канцлер встал на ноги и мрачно кивнул.

— О Боги, мои Боги! — простонал придворный, испаряясь из приемной. — Зайду в другой раз, дело терпит!

Листен, с досады забыв, где находится, сплюнул на мраморный пол. Спохватившись, испуганно огляделся, достал кружевной платок и принялся подтирать. Все-таки этот сопляк в короне стал слишком много о себе воображать! Не так давно Совет Мудрейших ему помогал скипетр держать а теперь! Потомок Светлых Богов! Он заплатит за все унижения, щенок коронованный! Он заплатит за все, причем самой дорогой монетой! Лицо канцлера после минутного размышления прояснилось. Он твердо знал: семя сомнения посеяно. Осталось лишь подождать, пока неспокойный дух Божьей Милостью Короля Элроны и незавидный пример старшего братца сделают свое дело!

Тем временем король сидел в кабинете, стиснув руками голову. Первым, практически непреодолимым желанием было лишить наконец ненавистного канцлера должности, изгнать из королевства вместе со всем семейством интриганов и сплетников, конфисковать имущество в пользу Короны — имущество, награбленное из казны! За одним росчерком его пера стояли Гражданская война, кровопролитие, бессмысленные жертвы… На основании чего? Слухов!

Но потом мелькнула другая страшная мысль, в момент отрезвившая: «А если он прав? И Элрона, а за ней и весь Мир — в опасности? Ведь однажды мы действительно проспали войну!

Король вздохнул. Тихий, до боли родной голос прозвучал вдруг у него в душе: «Много ли увидишь из окна королевского дворца?»

И Денхольм застонал.

«Брат! Как же мне тебя не хватает, брат! Если бы ты смог вернуться из-за призрачного Последнего Порога и подсказать мне Путь!»

«Человек должен сам выбирать свои пути. Даже если он король. Особенно если он король», — возразил все тот же тихий голос.

Денхольм порывисто вскочил и прижался лбом к холодным стеклам оконного витража.

Он плохо знал своего брата при жизни. Пожалуй, он даже не любил его, заносчивого, самоуверенного, вспыльчивого. Не любил и не стремился к сближению. Лишь после смерти брата он как король был вынужден углубиться в государственные дела и к величайшему своему изумлению узнал, что Йоркхельд I запретил смертную казнь, Йоркхельд I отменил многие налоги, Йоркхельд I открывал новые школы, запретил кормление стражи за счет местных жителей, Йоркхельд I… Похоже, брат был хорошим королем, а главное, не таким уж плохим человеком. Но тогда двадцатитрехлетняя разница в возрасте, как пропасть, стояла между ними. Денхольм был ребенком, Йоркхельд — мужчиной. А родственные отношения начинались и заканчивались обязанностью юного принца высиживать в неудобном кресле, поставленном на ступень ниже трона, скучнейшие церемонии приема послов из заморских стран.

Король покачал головой. Он был коронован, едва ему исполнилось двадцать, до этого страна пять лет ждала своего пропавшего без вести государя. А после коронации еще долгих десять лет регентства вдовствующей королевы-матери народом правил Совет Мудрейших с ненавистным канцлером во главе. За это время были сведены на нет все реформы, проведенные Йоркхельдом I. И король бездоказательно подозревал канцлера в причастности к исчезновению своего старшего брата.

Большую часть своих тринадцати лет юный Денхэ провел в дворцовом парке. В корнях Священного Столетнего Дуба хранились его доспехи, деревянный меч, лук и стрелы с красиво разрисованным оперением, сделанным из хвоста Птицы Доблести. Роль чудесной птицы в свое время сыграла удачно подвернувшаяся под руку курица. Бедняга нашла лазейку в курятнике, без особых потерь добралась до парка, где намеревалась погулять на свободе и чинно приготовиться к смерти, но была выслежена, схвачена и лишена большинства своих перьев. По легенде полагалось убить Птицу и съесть ее сердце и печень, но при мысли о кровавой тризне юного героя откровенно стошнило. Пришлось ограничиться перьями, украсившими разящие без промаха заговоренные стрелы. Вооруженный подобным образом, рыцарь носился по парку, освобождая прекрасных принцесс от драконов и веллиаров и бессовестно прогуливая уроки арифметики.

«Зона. Зона! — Мучительная мысль не давала покоя. — Как быть? Вендейр опасен? В этом нет сомнения! Ведь с проклятым местом не смогли справиться даже Светлые Боги! А теперь Зона снова ожила? Из нее выходят странные существа, несущие смуту? Ловко составлено, в уме канцлеру не откажешь. Тотчас по оглашении указа каждый непохожий, инакомыслящий будет объявлен Существом из Зоны и уничтожен! Или это не слишком дорогая цена по сравнению с будущей угрозой Миру? Зона! Черное пятно на белом покрывале Элроны!»

В тот день в парке постоянно пахло чем-то горелым, но отважного рыцаря Денхэ это не смущало. Что ж, именно такой запах и должен стоять возле логова Дракона. Пещерой, где скрывался коварный Ящер, был королевский кабинет. Три дня назад, скучая на очередном приеме, Денхэ среди множества даров, поднесенных Королю посольством с Востока, увидел чернильницу. Черного Дракона! Бесценную вещь отнесли в кабинет. И вот рыцарь, выждав подходящее время, пробирался к логову чудовища, чтобы сразиться с ним…

Дверь тихо скрипнула, когда он вошел, и почти сразу Денхэ увидел Дракона. Забыв об осторожности, рыцарь кинулся в бой. Дверь хлопнула…

— Кто здесь? — спросил тихий голос, и юный принц уловил гневливые нотки. Вглядевшись, он различил смутные очертания темной фигуры, стоявшей у окна. — Кто здесь? Я же приказал оставить меня в покое!

Ответом был слабый писк — Денхэ изо всех сил старался открыть тугую дверь. Он узнал голос брата…

— Во имя Света! — вконец разозлился король и зажег свечу. — Денхольм? Что ты здесь делаешь, брат?

Но Денхэ на некоторое время лишился дара речи. Во-первых, Король никогда не называл его братом. А во-вторых… Наверное, не часто на щеках Божьей Милостью Короля Элроны, Потомка Светлых Богов можно было разглядеть следы слез, страдания и скорби.

— Что это? — спросил он наконец. — Слезы? Ты плакал… брат?

— Что ты здесь делаешь? — повторил Король, сурово глядя на младшего брата.

— Короли ведь не плачут, да? — совсем жалобно проговорил Денхэ.

— Ну что за наказание! — улыбнулся вдруг Йоркхельд, за время разговора так и не сделавший попытки смахнуть слезы. — Слушай, братец, ты упрям, но и я не лыком шит! К тому же я первый спросил!

Тут Денхольм наконец вспомнил, где находится и с КЕМ говорит:

— В-ваше В-величество, я… Я хотел… хотел… поближе рассмотреть чернильницу…

Йоркхельд снова улыбнулся, мягко и тепло. Принц никогда не видел на лице молодого Властителя такой улыбки, и она навсегда врезалась в его память. Король взял в руки заветную игрушку:

— Дракон. Ну конечно! Ты ведь любишь сражаться с драконами!

Это было непросто осознать с первого раза… Брат интересовался им! Брат знал о его увлечениях!

— А что юный шут? Каков из него оруженосец?

Ну, это было уже слишком.

— Ты приставил его шпионить за мной?!

— Глупости. Я сам иногда слежу за вами. Вот из этого окна. — Йоркхельд коснулся цветных витражей. — Парк как на ладони, между прочим.

Он помолчал, задумчиво повертел в руках еще пустую чернильницу.

— Так ты хотел убить Дракона? Но знаешь ли ты, что драконы — символ мудрости, что сам Посланник Роккора Саади летел в бой на Черном Драконе?!

Денхольм отрицательно качнул головой, пропуская мимо ушей явную ересь: ведь всем еще с пеленок было известно, что легендарную битву с Пустотой выиграли могущественные Светлые Боги! Но Король не заметил недоверчивой улыбки принца.

— Так-то, брат, никогда не спеши убивать! — И столько горечи прозвучало в этой фразе, что Денхэ осенило.

Внутренне обмирая от волнения, он спросил:

— Ты кого-то убил, брат?

Король посмотрел на него долгим печальным взглядом:

— Сегодня по моему приказу сожгли человека.

— Он был еретиком? Черным Менестрелем?

— Что ты несешь!!! — Йоркхельд яростно зашагал по кабинету.

Денхэ прикусил язык, судорожно собирая те крупицы знаний о брате, что осели в его голове. Ну конечно! Король-Менестрель! Йоркхельд сам слагал баллады и пальцем не тронул ни одного певца, о чем бы тот ни пел. Даже приведенные на королевский суд черные менестрели уходили сытые, с набитыми кошельками и странными мыслями о том, что, может, не так уж и плох этот Светлый Король…

— Но тогда что же…

— Он убивал детей.

— За что?!

— Считал, что так будет лучше для них. И дети не узнают всех тягот жизни, всех страданий и горестей… Светлого Королевства!

— Он прав?

— Конечно, нет! Я пытался объяснить ему… Но он не слушал, он смеялся. И уже привязанный к столбу прокричал: «Трудно судить о жизни, сидя на троне! Много ли увидишь из окна королевского дворца!»

Король помолчал, вновь отвернувшись к окну. Затем резко развернулся и схватил брата за плечи:

— Денхольм! Запомни: сила — не доказательство правоты, убийство — не способ убеждения! Возьми эту чернильницу. Пусть она станет моим первым подарком… Когда меня не станет, ты будешь Королем. И в этом самом кабинете возьмешься решать вопросы жизни и смерти. Поставь перед собой на стол Черного Дракона и только в него окунай свое перо, равносильное топору палача. А пока… — Король кинулся к столу, схватил перо и лист бумаги. Летящим твердым почерком набросал несколько строк, размашисто расписался, приложил Большую Государственную Печать.

Оторопевший Денхольм, посапывая, заглянул через плечо брата.

Это был приказ об отмене смертной казни…

Она и сейчас, двадцать с лишним лет спустя, стояла на письменном столе, эта чернильница. Черный Дракон Саади и память о погибшем брате удержали его руку, не дали подписать приказ об уничтожении Зоны.

«Никогда не спеши убивать!»

Король вздохнул. А ведь проклятый канцлер пришел со своей чернильницей! Все рассчитал, собака!

Но зачем ему эта война?

Денхольм подошел к книжному шкафу и, нажав одному ему известные выступы, отворил дверь в свои покои. Там не было надоедливых придворных, и ненавистный Совет, который он пока не мог разогнать, не пускали даже на порог. Там жили люди, служившие ему с детства. Не слуги, не рабы — друзья.

Король торопливо направился в комнатенку, где с трудом поправлялся после долгой тяжелой болезни невыносимый в своем сарказме, переменчивый, как осенняя погода, и в то же время бесконечно родной человек. Поверенный всех тайн короля. Друг. Побратим. Да нет, просто брат. Оруженосец. Шут.

Шут. С детства. Самый мрачный из всех шутов за всю историю этого Мира. По какому немыслимому наитию Санди решил отпить из Кубка Последнего Дня Уходящего Года, поднесенного государю? По какому небывалому капризу судьбы он остался жив? Сам шут о неведомом отравителе высказывался в стиле глухонемого гнома: вздохами, кряхтеньем и непотребными жестами…

Перед глазами Короля до сих пор стоял этот кошмар: Санди с перекошенным лицом с диким смехом вырывает кубок из рук церемониймейстера и делает глоток. А затем падает, бесконечно долго падает с пеной у рта, сдергивая праздничную скатерть, сбивая посуду, а сам Денхэ кричит, надрывая горло, обещая повесить всех присутствующих, если шут умрет… Везение Санди заключалось в том, что на пир позвали и королевского лекаря. Тоже друга детства, между прочим. Звериным скачком махнув через стол, хрупкий с виду Масхей перехватил выскользнувший из рук шута Кубок и понюхал оставшуюся в нем жидкость. А потом сумел разжать сведенные судорогой зубы и влить противоядие. Он с детских лет экспериментировал с ядами, этот странный алхимик, подобранный где-то Йоркхельдом. А дальше были долгие бессонные ночи у постели шута, и десятки часов, проведенные на грани между жизнью и смертью, и тоскливые века бесполезных молитв… Весь двор молился вместе с королем: оно и понятно, никто не хотел умирать! И Санди выкарабкался, сумел удержать ускользающую из пальцев Нить. Только стал еще мрачнее и задумчивее. И с неуловимо проскальзывающим безумием во взоре уговорил короля ввести Должность Пробующего Первым. Теперь его пищу и вино дегустировал хорошо оплачиваемый смертник.

Шутом Санди был с детства. Это считалось одновременно наградой и наказанием. Незаконнорожденный сын одной из горничных королевы, оставленный в живых и пристроенный ко двору… Такого еще не было в истории Элроны!

Суровый Закон Государства-Стража гласил, что согрешившая женщина вместе с плодом греха обрекалась на гибель от голода и жажды в Башне Смерти, а ее соблазнитель лишался головы. Но мать умерла при родах, отца не нашли, а ребенок остался жить милостью Светлой Королевы. Когда же на трон взошел Йоркхельд I, маленький шут был приставлен им к юному принцу и получил воспитание, достойное аристократа.

— Это что еще за чучело?!

— Сам чучело! — хмуро парировал тщедушный подросток, разряженный в шутовской балахон с бубенчиками.

— Поогрызайся у меня! Ты шут и должен меня смешить. Смеши!

— А хрен тебе без повидла! — нахально фыркнул подросток. — Перебьешься, куманек!

— Ну ты, дурень! Палку не перегибай! Ты же мой раб!

— Сам дурак! — просветил шут, деловито засучивая рукава. — А за раба ответишь! Даже если меня потом повесят!

Отвечать Денхэ не пришлось. Напротив, покатавшись некоторое время по пышной клумбе с георгинами, принц положил шута на обе лопатки, предварительно поставив огромный фингал.

— Здорово! — с возрастающим уважением протянул шут, осторожно прикладывая к распухающему глазу холодный металлический бубенчик. — Где это ты выучился?

Денхэ с чувством презрительного превосходства пояснил наглецу, что наследные принцы обучаются борьбе с самого раннего детства. Шут вздохнул так печально и тоскливо, что Денхольм сбавил тон:

— Ну хочешь, я тебя научу?

Подросток посмотрел с робкой надеждой:

— Не обманешь?

— Слово принца! И в оруженосцы возьму.

— Здорово! Только ты это, — он замялся, поглядел куда-то поверх головы Денхольма, — рабом больше не называй, ладно?

— Договорились. Как тебя звать-то?

— Санди.

— А меня Денхэ.

Через несколько дней — как теперь понимал Денхольм, подглядев из окна за их тайными тренировками, — Божьей Милостью Король Элроны отдал распоряжение учителям: шут должен заниматься вместе с принцем. Денхэ и Санди восприняли указ на ура. А вскоре их команда пополнилась ободранным и вечно голодным Масхеем, до встречи с королем коротавшим дни на паперти Храма Светлых Богов. Потом пришли братья-близнецы Лу и Лай Сайх, сыновья садовника. И Зуй Астре, маленький поваренок с дворцовой кухни. Вслед за поваренком в их чисто мужской коллектив заявилась Прекрасная Дама Ташью, дочка Листена, канцлера Элроны. Им было весело вместе, и учились они с интересом. И каждый из них был по-своему дорог Денхольму, но Санди оставался ближе всех.

А через три года идиллия закончилась. После таинственного исчезновения Божьей Милостью Короля Элроны Йоркхельда I Санди сделался просто невыносимым. Все реже и реже слышались его шуточки и остроты, над которыми хохотали до упаду. Все чаще слетали с его языка колкости, обидные прозвища и злобные сравнения. Шут как бы стремился отгородиться от всех холодной стеной обиды. Словно мстил за что-то. Кому-то. Наверное, его в конце концов отлупили бы разъяренные братья Сайх, но Денхэ так упорно защищал друга, стараясь не обращать внимания на злобные выходки, что Санди оставили в покое. И через полгода шут успокоился, перестав хамить. Хотя прежнего Санди все равно не было и в помине. Лишь теперь, постояв на Пороге, он пришел в себя, словно лопнул в нем нарыв и гной вытек вместе с ядом. Денхольм улыбнулся.

Он плакал, сломленный усталостью и отчаянием. Все было напрасно, Светлые Боги отвернулись от них! Лучший друг умирал в мучениях.

— Санди, Санди, — прошептал король, стискивая неживую руку шута, — как же ты так!

— А вот так, — прошелестел вдруг слабый ответ, настолько тихий, что казался вздохом привидения, — думаешь, ты бы лучше выглядел, хлебнув той отравы?

Король подпрыгнул на месте:

— Ты очнулся, дружище?!

Санди был все так же бледен и недвижим, но губы его шевелились, пытаясь состроить ехидную усмешку.

— Я и сам пока не понимаю. Но скорее да, чем нет. — Шут слегка приоткрыл глаза, критическим взором оглядел Денхольма. — Не король, а мумия! Скелет ходячий! Отправляйся спать! — добавил он с жалкой угрозой. — А перед этим съешь что-нибудь неядовитое.

— На себя бы посмотрел, горе мое! — все еще не веря своим глазам, огрызнулся король.

— А что я там не видел? — отмахнулся шут. — Ладно, братец, давай так: прикажи поставить здесь еще одну кровать. И будем спать вместе.

— Договорились.

Вскоре дело пошло на поправку, шут дерзил и огрызался, из чего Масхей делал утешительные выводы об улучшении его здоровья. Денхольм стал все чаще покидать свой пост и вернулся к государственным делам. Санди одобрил такое решение, но упросил короля не устраивать без него приемов в тронном зале — он боялся пропустить что-нибудь интересное. Например, кинжал, брошенный рукой того, чей яд не достиг цели. Денхольм дал слово.

И вот теперь шел за советом. Почему-то хотелось верить, что Санди знает, что нужно делать с Вендейром, Зоной Пустоты.

У самого порога король остановился, не веря своим ушам: из-за двери неслись слабые неясные звуки. Шут наконец-то взялся за лютню! А значит, окончательное выздоровление не за горами! Играть и петь Санди был мастер, правда, выводил все больше протяжные и тоскливые мелодии. Денхэ любил его слушать, всякий раз почему-то вспоминая голос старшего брата, Короля-Менестреля… Шут взял для затравки пару мрачноватых аккордов, помолчал минут пять, потом запел:

Не плачь, не надо, хозяин!
Король — он плакать не должен.
Он может быть неприкаян,
Но слабый король — невозможен!
Монархи страданья прячут,
Иначе их власти конец!
Давай я тебе отчудачу песню,
Шут — он ведь тоже певец…

И Денхольм замер, не в силах пошевелиться. Не так уж часто шут посвящал ему песни. А пел еще реже.

Ты думаешь, жизнь пропала
И давят короны листья…

…Король вздрогнул и невольно коснулся тяжелого золотого ободка, созданного в виде искусно переплетенных листьев клена, — венец Короля Итани, если верить древней легенде…

Жадны и злобны вассалы,
Лишь я один бескорыстен.
Я шут, и мне много не надо,
Но я то грустен, то дерзок,
И не смешу до упаду, право,
А стих мой правдив и резок!..

…Все-таки Санди сбился на восхваление своих добродетелей! Денхольм вертел в руках Кленовый венец и не мог заставить себя сделать шаг через порог.

О брате ты думаешь старшем,
Что эту носил корону…
Теперь он — без вести пропавший,
А тело склевали вороны!
И только гадать осталось,
Что было: яд иль кинжал…
Уйми, господин мой, слабость!
Как бы
Кто слез твоих не увидал!..

…Денхольм сморгнул соленые слезы и постарался взять себя в руки. Иногда ему хотелось заточить шута в Башню за колдовство — настолько поражало его фантастическое ясновидение. Йоркхельд! Брат! Умел же Санди ударить побольнее! Но как? Откуда он узнал? Когда успел облечь в стихотворную форму то, что смутной грозою пронеслось в душе короля?..

Теперь ты сам на канате,
И внизу — лишь бульварный гранит…
Надолго меня не хватит,
Но пока я — твой преданный щит!
А чуть зазеваюсь — ударят
Кинжалом иль яду на стол…

Корона выскользнула из ослабевших рук короля и, предательски звякнув, покатилась в комнату шута. Денхольм напряженно замер, оглушенный моментально наступившей тишиной. Потом шагнул следом за короной.

Санди стоял посреди комнаты и гневно сверкал очами. При виде короля он швырнул в сторону лютню и скрестил руки на груди. Насколько Денхольм знал своего шута, его угораздило прервать импровизацию.

— Прости, — пробормотал он, тщетно пытаясь успокоиться.

Его состояние не укрылось от Санди, и шут пренебрежительно хмыкнул:

— Подслушивать вроде бы недостойно Потомка Светлых Богов или как тебя там, куманек!

— Я извинился, — уже спокойнее напомнил король, — а роль Хранителя Этикета тебе не к лицу.

— Наверное, ты прав. Хотя подслушивать все равно гадко.

— А что дальше, Санди?

— Еще не придумал. Ты мне мысль перебил. — Шуту надоело изображать оскорбленную невинность, и он рухнул на кровать, заложив руки за голову и хитро поглядывая на короля. — Давай выкладывай, с чем шел! Что, опять проблемы?

— Как ты догадался?

— В отличие от некоторых я иногда думаю, куманек, — без тени улыбки заявил шут. — Ну, хватит киснуть, как молоко на солнце! Что там еще стряслось?

Король нервно зашагал по комнате. С чего начать?

— Ну, хочешь, — хмыкнул шут, — я угадаю, о чем ты думаешь?

— Порази искусством. — Заинтригованный Денхольм прервал очередной рейд от окна к окну.

Шут неестественно заломил руки, придал лицу выражение трагической таинственности, закатил глаза.

— Ты думаешь, — прошипел он замогильным голосом, — о том, что канцлер — скотина и негодяй! А еще гадаешь, как у такого урода могла родиться столь прелестная дочь!

— Шарлатан! — рассмеялся Король. — Я всегда об этом думаю!

Санди оскорбленно отвернулся к стене.

Король раскурил трубку, жадно затянулся:

— Все мои печали можно выразить двумя словами: Зона ожила!

Санди приподнялся на постели и с интересом поглядел на царственного друга:

— Это тебе Листен сообщил?

— И попытался подсунуть приказ об уничтожении Зоны. Я его выставил. А теперь сомневаюсь…

— Думаешь, может, рухнули горы? И канцлер заботится о благе государства? Да в веллиаре больше человеческих чувств, чем в папочке нашей несравненной Ташью! Чем-то она насолила ему, эта Зона Пустоты! Не иначе!

— Хотел бы я знать чем! И какую выгоду можно извлечь из Гражданской войны!

— Йо-хо! Все так серьезно?

— В том-то и дело. А главное, Зона действительно опасна. И если она ожила… Я увязну в этом болоте. Как мне узнать правду?! — Король вновь принялся мерить шагами комнату шута.

Санди пристально наблюдал за ним.

— Не делай этого, куманек! — вдруг тихо посоветовал он.

— Не делать… что? — вскинул голову Денхольм.

— Перед кем притворяешься? — грустно усмехнулся шут. — Лгун в короне! Знаю, о чем думаешь! По следам братца пойти захотелось!

Король осчастливил его долгим пронзительным взглядом:

— В Башню! За колдовство!

— Насколько я понимаю, — невозмутимо продолжил шут, — Йоркхельд I тоже решил выяснить кое-какие интересовавшие его вопросы. Оставил тебе Большую Государственную Печать и Перстень Власти, закинул котомку за плечо и… Где он теперь? Ворон кормит? А может, рыб? Тебе туда же захотелось?! — Последние слова Санди проорал в ухо королю, но Денхольм его не слушал…

— Трудно судить о жизни, сидя на троне, — прошептал он наконец. — Но еще труднее усидеть во дворце, если позвала дорога. Я… не видел этот мир… Дворцовый парк да храмы Итанора — вот мое королевство!

— Дорога его позвала! — возмутился шут. — А что ты знаешь о дороге, куманек! Что мы с тобой о ней знаем?! Твой покойный братец, между прочим, языки учил разные. И с посольствами часто ездил! Из самой Саадии вернуться исхитрился! И по Внутреннему морю Валирет плавал! А что ты умеешь? Мечом махать?

— Не только! — обиделся Денхольм. — Я прекрасно ориентируюсь на местности. И паруса умею ставить! Теоретически…

— О том и толкую, путешественник! Ты ведь даже на охоту всего пару раз выбирался! Трудно представить большего домоседа, чем ты, куманек! А все туда же! Дорога его позвала!

— Не шуми. Вредно тебе, — попытался успокоить шута король. — Разумеется, я никуда не поеду. Но помечтать-то я могу?

Он остановился возле окна, помедлив немного, распахнул его. Свежий ветер ворвался в комнатушку Санди, смел со стола свитки со старыми стихами, потрепанные ноты, кинул в лицо короля клочья речных туманов, взъерошил волосы. И полетел дальше, прочь из дворца и Священного Города, в сады Вэльстана и поля Вилемонда, скользнул своим крылом по снежным склонам гор Рорэдола и рванул через Эственд туда, где в кольце Охранных Гор истекала гноем минувших столетий Зона Пустоты, Вендейр.

Денхольм стоял у окна и смотрел вдаль, словно хотел полететь вместе с ветром, подняться выше самых высоких гор и увидеть все, что должно. Прямо сейчас. Немедленно.

— Так долго ты не пролетишь, — ехидно заметил наблюдавший за ним шут. — Даже Заклинание Воздуха такого не выдержит! И никакой Мир не справится с Магией подобной силы! Ну что ты там высматриваешь, куманек!

— Смотри сам, — тихо посоветовал король. — Вот солнце садится за деревья, и они превращаются в море зеленого огня… А где-то там, за парком, звенят натянутые до предела, покрытые где росами, где пылью струны Дороги…

— Да ты, братец, поэт почище Короля-Менестреля! В настоящей дороге очень мало романтики, я полагаю. Это прежде всего тяжелая потная работа для ног. И настоящая пытка для желудка. Да и ты как-никак все-таки Божьей Милостью Король, а не бродяга, который, глядя на закат, понял, что засиделся под одной крышей. А главное, тебе пока некому передать Перстень Власти!

— Ты прав, как всегда. Но я уже сказал: я просто мечтаю.

— Опасно ты мечтаешь, куманек! Я бы сказал, жизненно мечтаешь. Давай-ка лучше спать. Завтра тяжелый день: конная прогулка по Итанору. Надеюсь, ты не забыл, что нам предстоит паломничество в честь Светлых Богов, победителей Ронимо?

— Душно мне во дворце, — пробормотал король, но, взглянув на возмущенного Санди, покорно согласился: — Спать так спать. Я переночую у тебя?

— Какая честь! — беззлобно проворчал шут, уступая половину постели. — Интересно, а ответь я отказом?

— А ты попробуй, — усмехнулся король, отвоевывая подушку и солидный кусок одеяла. — И бесценный опыт общения со свирепеющим монархом тебе обеспечен!

Он потянулся, закрыл глаза и… провалился в Небытие.

Глава 2. ПЕРВАЯ ПЕТЛЯ

…Он шел, утопая в тумане, по странному коридору, полному приоткрытых дверей. В гнетущей тишине гулко и тревожно отдавались шаги. Где-то капала вездесущая вода, пробивая гранит холодного пола. Ноги подчинялись с трудом, голова раскалывалась на тысячи осколков, в ушах медленно плыли тяжелые волны набата. Король шел и открывал двери. Было муторно от того, что он умер, умер так давно, что тщетно силился вспомнить, когда это было. Он знал лишь, что бесконечно долго идет по Коридору, в Котором Нет Жизни. Небытие, тягучее и вязкое, липло к сапогам, путало шаг. Двери открывались с протяжным скрипом несмазанных петель, в заржавевших замках торчали сломанные ключи. Никого. Пустота и паутина Несущего… Он устал, как же он устал! Трудно идти без цели, без дороги. Без надежды куда-то дойти. За очередной дверью открылась небольшая комнатка, такая же, как миллионы других до нее. Но в отличие от многих она пустовала. По крайней мере на короля не уставилась пара горящих жаждой жизни глаз, в которых не отражалось ничего, кроме Смерти. Комната манила, она ждала хозяина. И он шагнул за порог.

Странные здесь были дома. Обрывки тканей украшали стены, источенные червями шкафы хранили осколки посуды. На сломанном шатающемся столе он увидел шахматную доску с безголовыми фигурами… Серебряные колокольчики со сломанными язычками никогда не нарушат Всеобщего Покоя своим звоном, и свечи с вырванными фитилями никогда не рассеют Всеобщую Тьму. Переплеты старинных книг без страниц, разбитая мозаика полов, погнутые ложки, истлевшие одежды…

«Просто вещи тоже мертвы, — со странной горечью догадался король, — как и их хозяева!»

Он поднял с пола осколок хрустального шара, смутно напомнивший что-то знакомое. Король вгляделся. Кусок цельного хрусталя украшала серебряная молния. Не иначе, гномья работа… И вдруг он понял, ЧТО держит в руках. И сердце отказалось биться. Осколок Священного Скипетра Королей Элроны. Его Скипетра! Неужели Элрона тоже мертва? Как и он сам?!

И тут король вспомнил, кого он искал за дверями, от кого жаждал получить совет и утешение.

— Брат! — закричал он. — Йоркхельд! Где ты! Отзовись! Это я, Денхольм!

— Ну вот, — раздался в ответ тягучий бас, — сначала он просто бродил, мешая душам беседовать со Смертью, теперь он стал кричать. Этак он мне всех перебудит. А ради чего? Что ты здесь ищешь, человече? Зачем из ночи в ночь тревожишь мой покой?

— Я ищу брата! — звонко и твердо крикнул Денхольм. — Я не уйду, пока не поговорю с ним!

— Я не глухой, — сурово заметил тот же голос. — В своем ли ты уме, человече? Зачем играть со Смертью?

— Я все сказал! — гордо ответил Божьей Милостью Король Элроны.

— Слыхали, родичи? Он все сказал! Каков?! Кровь Неугомонного Итани за лигу [2] разглядеть можно. Но это не ко мне. Вроде он по твоему ведомству, брат? Ответь мне, Йоххи, зачем приводишь мальчишку?

— А что я могу сделать, Йоттей, он рвется в твои покои, будто там медом намазано. Или чем еще. Пусть с ним Йосса разбирается! Я ни при чем!

— Хитрый какой, — возразил задорный женский голос. — Он ведь рвется к вам, не ко мне! Все его помыслы устремлены к Смерти! Это твое дело, Йоттей! Тебе с ним разбираться.

— Чем я могу помочь, хотелось бы знать! Что за странная идея: искать этого Потомка в Покоях Смертных! Но если он не угомонится, от Моего Царства не останется даже Тени!

— А давайте попробуем вместе? — предложил вдруг второй голос, названный Йоххи.

— Вместе? — рассмеялась Йосса. — Ну и фантазер ты, братец!

— Да будет так! — гулко подытожил Йоттей.

И в тот же миг мир закружился вокруг Денхольма, и стало неясно, то ли он бежит куда-то вслед за Голосами, то ли Время и Пространство с воем несутся ему навстречу… Движение было столь стремительно, что глаза отказывались различать предметы. А потом все стихло так же неожиданно, как началось. Он по-прежнему стоял в коридоре, по пояс в тумане. И перед ним была дверь. Король толкнул ее и отшатнулся.

— Получилось, — растерянно прошептала Йосса.

— Иди, у тебя мало времени, — напомнил Йоттей.

Денхольм шагнул за порог.

В комнате горела свеча, бросая кровавые отсветы на изъеденный червями стол и потрескавшийся кувшин с остатками вина. На шатком колченогом топчане лежал человек. Неподвижность испугала короля сильнее, чем неуловимость черт лица. Какой-то морок мешал смотреть, но Денхольм твердо знал, кто перед ним.

— Брат! — позвал он. — Очнись, брат!

Лежащий медленно приподнялся и сел.

— Денхольм? — из какого-то невероятного далека долетел знакомый голос. — Что ты здесь делаешь, брат?

— Во имя Света! — вконец разозлился король и зажег свечу. — Денхольм? Что ты здесь делаешь, брат?

— Я искал тебя, Йоркхельд, — всхлипнул король. — И вот нашел! Я так соскучился, брат!

— Соскучился? — изумился призрак. — Дела… Что же ты хочешь? Зачем ищешь?

— Мне трудно, брат!

— Да, королем быть непросто. Я могу помочь? — Сидящий не открывал глаз и пытался ладонью защититься от света.

Денхольм взглянул на свечу и тотчас вспомнил, зачем вообще пришел сюда, зачем искал брата.

— Помоги мне, Йоркхельд! Зона снова ожила, а я не знаю, что мне делать!

— Зона? — непонимающе нахмурил брови сидящий. — Ах да, Эарендейль!

И королю показалось, что воздух наполнился перезвоном хрустальных бубенцов и ровным гулом морских волн.

— Эарендейль? — изумился Денхольм. — Что это значит? Мы называем это место Вендейром, Зоной Пустоты…

Призрак Йоркхельда схватился за голову, мучительно выгибаясь под напором неестественной боли.

— Венда! — сдавленно зарычал он. — Венда!

Денхольма отбросило тугой волной вздыбившегося пространства, опалило пламенем пустыни и понесло прочь, сквозь взбесившийся, каменеющий воздух, все дальше и дальше, но следом несся громовой голос брата:

— Эарендейль! Запомни, Денхольм, Эарендейль!

Ветер стал стихать, и сознание возвращалось…

— Ну кто же поминает Пустоту, находясь на Грани, — прошептала обессиленная Йосса. — Мы еле успели вытащить тебя, родственничек…

И все стихло…

Король открыл глаза.

И увидел обеспокоенное лицо Санди.

— Куда это ты собрался? — еле слышно выдохнул шут. — Ты стал совсем прозрачным и терял контуры. И лишь кричал смешное такое слово…

— Эарендейль? — тихо уточнил Денхольм. — Почему смешное?

— Потому что на Небесном Наречии оно означает «Земля Звездного Моря». Бессмыслица, одним словом. Что с тобой стряслось, куманек?

— Я видел брата! — выпалил король.

— Йоркхельда? — недоверчиво переспросил шут.

Денхольм вздохнул и пересказал свой сон. То, что запомнил.

— Хорошая сказка, — одобрительно кивнул Санди. — Так, говоришь, самого Йоттея довел? Я, конечно, не сомневаюсь в твоих способностях в этой области, братец, но чтобы Всемогущие Боги Смерти, Сна и Мечтаний спорили, гадая, как от тебя избавиться?! Тебе не кажется, что ты пересолил свою историю?

— Можешь не верить. — Король пожал плечами, встал и пошел смывать липкий пот приснившегося кошмара. — Тебе, конечно, виднее.

— Так, значит, ты не смог разглядеть его лица? — уже серьезнее переспросил шут. — И от света он защищался?

— Да. И я не могу понять…

— Тут два варианта, — печально пояснил Санди. — Первый: ты просто не помнишь брата настолько четко, чтобы во сне придать его лицу определенное выражение. Второе, более вероятное: Йоркхельд умер дурной смертью. Возможно, ему изуродовали лицо и выкололи глаза… А дурная смерть, сам знаешь, приводит в Пустоту. Может, поэтому ты и не нашел его в Царстве Смерти?

Денхольм молчал. Перед глазами стоял извернувшийся в безумной муке призрак брата, в ушах продолжал кричать его надломленный голос.

— Я не хочу в это верить, — еле слышно прошептал король. — Но боюсь, что ты прав. Как всегда.

Потом он плакал, бессильно и зло, а шут, добрый верный шут, успокаивал его, как умел. И не мог успокоить.

Но теплые мягкие руки Йоххи коснулись лица Короля, и сон кинжалом милосердия убил воспаленное сознание, и Йосса приняла его в свои объятия, проведя дорогой сладостных грез и видений.

А потом наступило утро, принеся новые заботы и дела, среди которых затерялась боль давней потери.

И вслед за утром пришел день.

День Светлых Богов [3].

Священный Праздник.

Таким образом, в тексте месяц сейв обозначен как декабрь, цейв — январь, зейв — февраль, вайлир — март, звенень — апрель, жжень — май, ваель — июнь, ваиль — июль, ваэль — август, осс — сентябрь, оскит — октябрь, лоркан — ноябрь. Год начинается весной, первого дня вайлира. В 32-й день зейва справляется Последний День Уходящего Года. В середине жженя (то есть 16-го дня) в Элроне празднуют День Светлых Богов.

Короля омыли и обтерли благовониями, ароматной помадой уложили непослушные вихры, облачили в расшитые золотом и каменьями дорогие ткани. Идти было тяжело и неудобно, корона из кленовых листьев пригибала голову.

В тронном зале его ждала прекрасная Ташью, ее тщательно уложенные золотые косы напоминали королевский венец. Властной рукой отстранив Мастера, Пробующего Первым, она сама отпила из Праздничного Кубка и протянула его королю:

— Пей, государь! Доброе вино веселит сердце во славу Светлых Богов!

«Пей, Денхольм! — сияли ее глаза. — Пей во славу нашей любви! Осталось совсем немного. Мне скоро тридцать пять, и тогда я буду принадлежать только тебе!»

Король поклонился и пригубил кубок:

— Во славу Светлых Богов!

«Во славу тебя, несравненная Ташка! Во имя твоих глаз! — пела его душа. — Осталось немного. Скоро тебе тридцать пять! И только ради этой минуты я снова прощаю твоего отца!» [4]

«Не сердись на него, милый! — смеялись ее глаза. — Он тоже заботится о благе государства. Так, как он это себе представляет! Забудь о нем: сегодня праздник! А следующий мы встретим вместе!»

Король осушил кубок и подал руку своей нареченной. Прекрасные и гордые прошли они анфиладу празднично украшенных залов и вышли из дворца. И замерли, оглушенные приветственным ревом толпы. Им подвели чудных белоснежных коней, выросших на вольных холмах Холстейна. Церемониймейстер помог Ташью, король вскочил в седло сам.

Протрубил серебряный рог. Денхольм вскинул руку, и процессия тронулась, медленно и величаво перетекая с одной улицы на другую, безжалостно топча лошадиными копытами усыпанные цветами дорогие ковры. С балконов домов свисали древние боевые знамена и дорогие, расшитые золотом гобелены. В домах победнее из окон вились гирлянды яблоневых веток и охапки черемухи, кавалькада утопала в белых лепестках, и голова кружилась от их дурманящего запаха. Струились по ветру шелка и ленты, тяжелыми волнами спадали бархат и парча, в глазах рябило от пестрых шляпок и сверкающих граней драгоценных камней.

Столица веселилась и пела Священные Гимны Победы.

Столица утопала в цветах.

Столица любила День Светлых Богов.

Путь короля лежал в Светлый Храм Итанора. И вот уже изящные тонкие башенки показались за домами, сверкнули золотом купола, и вскоре все волшебство белокаменного кружева, созданного эльфами Пресветлой Эариэль, в который раз пленило сердце Денхольма; и опять он стоял на Площади Ветров, оглушенный и счастливый, тщетно пытаясь вздохнуть и двинуться дальше, слушая ликующую песнь колокольного перезвона, не в силах отвести взгляд от дивных переплетений арок и колонн.

Великий Жрец Света вышел на ступени и протянул королю Каменную Чашу. Король спешился, смочил в потоке загустевшего Света руку, коснулся ею лба и обернулся к Ташью. Прекрасная, как Сама Волшебница Эариэль, девушка коснулась ладони короля, с которой стекали бесценные капли. Денхольм стиснул ее пальцы, и вместе, рука в руке, они вошли в храм. Сзади неясной тенью проскользнул верный Санди.

Внутри храм был еще прекраснее, чем снаружи. Изумительные яркие фрески и сверкающие шитьем гобелены, созданные руками несравненных эльфийских мастеров, пленяли не меньше, чем внешние барельефы. А на алтаре, грозно подняв золотое копыто, стоял Единорог. Единорог Пресветлой Эариэль, гордый Кельм. Статуя была выполнена так правдиво, что короля снова и снова охватывал священный трепет, и он ждал, что прекрасный Зверь стукнет копытом, высекая искры из мраморного пола, и ударит по врагам грозным золоченым рогом. Но Зверь стоял неподвижно, из века в век, и мудрая радость читалась в его каменных зрачках.

Король подошел к алтарю, преклонил колени и долго молчал. Что мог он сказать Зверю Праматери Королей Элроны? Разве нужны были слова?

Наконец Денхольм стряхнул неожиданно навалившееся оцепенение и торжественно возложил на каменное ложе Праздничный Дар — дивный опал в драгоценной оправе. Подумав немного, он сорвал с пальца перстень со Священной бирюзой и пристроил рядом с медальоном.

— Для Йоссы, — пояснил он изумленно вскинувшему брови жрецу.

Старик понимающе кивнул и снова отступил от алтаря.

«Спасибо тебе, ласковая Йосса. Прими это в благодарность за весточку о брате. И за мою спасенную жизнь».

«Разве только я помогала тебе, Потомок Богов? — изумленно откликнулся в его голове задорный голос. — Что бы я смогла без помощи братьев? Мне ли сражаться с Той, За Которой Нет Даже Света?»

Король встал и нахмурил брови. Йосса права. И кто, кроме короля, осмелится нарушить установившиеся обычаи! Он поклонился Зверю, склонил голову перед жрецом и решительно вышел из храма. Следом за ним устремились встревоженные Ташью и Санди.

На Площади Ветров ждали продолжения праздника. На небольшом возвышении поставили малый королевский трон, напротив крикливо разряженные лицедеи готовились позабавить Светлого Короля сценами Победы над Пустотой. Денхольм раздраженно отвернулся от импровизированной сцены: после ночного кошмара и вопля измученного призрака его мутило при взгляде на верзилу в драном плаще, призванного изображать ненасытную Венду.

Король отпихнул растерявшегося церемониймейстера и снова вскочил на коня. Вырвав из рук глашатая серебряный рог, он затрубил сигнал атаки и поскакал по улице Священного Круга, не слишком заботясь об отставших придворных и криком заставляя толпу расступиться. Наконец очередной поворот вынес его к подножию Великой Стрелы, устремленной в небо. Таким привиделся храм Равновесия мастеровым гномам Итани, высекшим из серого гранита огромную стелу и увенчавшим ее сверкающей Искрой Истины.

Король спешился и склонился перед выбежавшим из храма изумленным жрецом. Дрожащей рукой старик протянул Денхольму Стальную Чашу, полную речного Тумана и предутренней Росы. И король опустил в нее руку, проведя прохладной влагой по глазам.

За спиной нарастал изумленный гул, и вскоре вся Площадь Дождя была полна народу. Король обернулся и не очень удивился, увидев рядом запыхавшегося Санди. Ташью затерялась где-то в толпе. Денхольму показалось, что он различает золото ее волос и слышит ее крик, но нетерпение жгло ему пятки. Кивнув жрецу, король вошел в храм.

Он ни разу не был в Храме Равновесия и теперь с любопытством оглядывался по сторонам.

Почему в храме так пусто? — наконец спросил он жреца, склонившегося перед простой гранитной плитой, заменявшей алтарь. — Я пришлю вам мастеров, они достойно украсят храм Итани…

— Что вы, государь! — неожиданно рассмеялся жрец. — Гномы сделали, как просил Сам Серый Рыцарь. Идущий Между не берет лишнего в дорогу.

Король внимательно посмотрел на жреца. Тот поглядывал на Денхольма, пряча в усы насмешку. И не было в нем ни капли почтения.

— Меня зовут Эстикар, государь, — поклонился жрец. — Простите, но вам нужно позабыть все то, чему учились с детства, чтобы постичь Пути Итани…

— Неугомонного Итани, — с улыбкой поправил король.

— Как? — Насмешка слетела с лица Эстикара так быстро, что Денхольм растерялся. — Почему… неугомонного?

— Так его назвал Йоттей, — пояснил король, преклоняя колени перед Зверем своего предка.

Гномы вырубили Крылатого Коня из куска гранита, не слишком заботясь о законченности линий. Но, раз взглянув, король не смог отвести взгляда от бредущего сквозь клочья тумана Зверя, раскинувшего два крыла, уходящих в поднебесье. «Где древние мастера достали такой камень?» — вертелось на языке короля. Серый, местами переходящий в белесый, местами падающий в темноту… А по спине Коня небесными огнями перетекали серебристые искры, неуловимые, словно Истина, постоянные, словно Время. Элмот, Звездная Пыль… Конь стоял и смотрел прямо в сердце короля, минуя бесполезные зрачки, и по телу Денхольма разливалась спокойная мудрость.

Король пришел без подарка и задумчиво перебрал все, что имел при себе. Что порадует Итани?

— Не терзайтесь, государь, — вновь прочел его мысли жрец. — Итани не нужны дары. Я уже говорил, он не берет в дорогу лишнего. Он всегда дарит сам. — И протянул Денхольму свиток.

— Летопись? — удивился Денхольм.

— В ней можно прочесть правду о Победе Союза Трех Сил. Ваш брат Йоркхельд часто ее перечитывал, но в дар принять отказался.

— Тогда, наверное, и я откажусь. — Король с сожалением вернул свиток жрецу.

— Не читая? Государь, ваш брат тогда был немного моложе, но мудрее. Он мог отказаться. Вы — нет. Путь Между закрыт для вас. Пока…

И Денхольм принял летопись, прижимая к груди бесценный свиток. Рука брата касалась пожелтевшей кожи, его пальцы скользили по неразборчивым строчкам!

Выхватив из-за пояса кинжал, король срезал прядь волос и возложил на алтарь: он менял часть жизненной силы на приобретенную мудрость. И на этот раз жрец промолчал. Чудный нефритовый пояс лег рядом с темною прядью — для Йоххи. И жрец не осудил подарок.

«Будь и дальше моим проводником по Стране Сновидений, добрый Йоххи. Спасибо тебе за поддержку».

«Не забудь моего брата, Потомок Богов. Если бы не Он, быть тебе Там, Где Нет Ни Весов, Ни Дороги!»

— Я помню, — пробормотал король. — Спасибо, Йоххи. Эй, Эстикар! — уже громче позвал он. — Если и дальше идти по этой улице, попадешь во Тьму?

— Да, государь, — понимающе кивнул жрец. — Иначе зачем она нужна, улица Священного Круга? Иначе зачем строить Три Храма?

— Идем, Санди!

— Ты что задумал! — зашипел на него шут. — Сложишь ты свою непутевую голову, куманек, как пить дать! Вокруг храма Тьмы вся городская шваль расселилась! Вор на воре!

— Мне все равно! — отрезал король, выбегая из храма.

И первой, кого он увидел, была Ташью: прекрасная, несравненная Ташью стояла, держа за стремя королевского коня.

— Не пускай его, Ташка! — заорал шут. — Он собрался во Тьму!

Твердой рукой король отстранил свою избранницу, вскочил на коня и затрубил сигнал вызова на поединок. Белый конь встал на дыбы, заартачился, но, усмиренный железной рукой, рванулся дальше, по улице Священного Круга.

Король не слышал испуганных криков за спиной, не видел подступившей темноты, не чувствовал нарастающих запахов падали и нечистот. Он не чувствовал ничего, кроме бешеной скачки. И не видел ничего, кроме надвигающегося храма Тьмы.

Жрец Тени уже ждал его на пороге Темной Бездны, выглядывающей из-за Крыльев гигантского веллиара, образующих Храм. И внутри этой Бездны бушевало темное пламя. Вся Площадь Пожаров была залита мрачными отблесками жертвенного пламени Тени. Не говоря ни слова, жрец протянул королю Чашу Темной Кости, Череп, полный жидкого Огня, похожего на кровь. Содрогнувшись, король опустил в нее руку и коснулся груди окровавленной ладонью. Жрец указал ему на вход в храм. Денхольм перевел дыхание и попытался успокоить бешено бьющееся сердце.

— Ну же, — прошептал вышедший из толпы черни бледный как смерть Санди, — ну же! Решил, так иди. Люди смотрят…

И видя, что король колеблется, первым шагнул в храм. Устыдившись минутной слабости, Денхольм обогнал шута и, миновав столб Темного Пламени, преклонил колени у Черного Алтаря. И лишь тогда нашел в себе силы оглядеться. В храме было темно, но багровые отблески падали на огромного Дракона, свивавшего с алтаря бесконечные кольца длинного хвоста. Черный Дракон Саади. Гронт. Еще одна весточка от Йоркхельда.

— Да, небогато тут, — пробормотал за спиной короля Санди. — Пыли по колено. И плесенью пахнет.

— Если я пожертвую пять сотен золотых на храм, что вы сделаете? — тихо спросил король у жреца, застывшего возле входа. — Откажетесь?

— Нет, почему же, — подумав, ответил жрец, — возьму.

— И приведете храм в порядок?

— Смотря что считать порядком. — Жрец очертил рукой круг, и в храме стало немного светлее.

И в самое сердце короля ударил страх: тысячи оскаленных морд, крылатых уродцев, драконьих клыков, вырезанных из черного агата, смотрели на Человека, осмелившегося потревожить их покой.

— Красиво и жутко, — уважительно протянул шут. — Пожалуй, бедным ваш храм не назовешь. И вообще все здесь какое-то печальное. И мудрое.

«Печальная мудрость, — эхом отозвалось в душе короля. — Чужая мудрость».

— Но зачем вам столько пыли? — не мог успокоиться любопытный Санди. — Постелили бы пару ковриков посимпатичнее…

— Какие ковры сравнятся с прахом Истории? Эта пыль помнит ноги Саади Темного…

— Для чего же вам золото?

— Чтобы раздать его людям, собравшимся на Площади в надежде получить свою долю радости в Празднике Союза Трех Сил.

— Сегодня День Светлых Богов, — бездумно поправил Денхольм.

— Тогда что вы делаете в моем храме, государь?! — резко возразил жрец Тени.

Король согласно кивнул и снова достал кинжал. Медленным ритуальным движением проведя острием по ладони, он смочил своей кровью холодный камень алтаря. Во славу Витязя Тьмы Саади. И янтарная фибула слабо сверкнула на черном ложе.

«Опять ты, неугомонный! — придавил к самому полу голос Йоттея. — Кого на этот раз ищешь?»

«Я пришел поблагодарить тебя за спасение!»

«Зачем мне твой солнечный камень, безумец?!»

«Пусть будет проводником моему брату в Твоем Царстве. Прошу тебя, выкради его у Пустоты!»

«Когда придет великий Час Битвы за его душу, я буду сражаться с Той, За Которой Нет Даже Тени. Запомни: я никогда не краду. Я беру силой. И еще: постарайся прожить как можно дольше. Ты слишком беспокойный гость, каков же из тебя постоялец!» — Смех Йоттея раздавил то, что еще сопротивлялось голосу, и король на несколько секунд потерял сознание.

Когда он пришел в себя, над ним склонился жрец, и в его глазах король уловил удивление, граничащее с уважением. Денхольм встал, оправил одежду — и рука его коснулась висящего на тонкой золотой цепочке кошеля. Золото, которое он должен был раздать на Светлой части улицы Священного Круга. Король встал, дружески улыбнулся жрецу и вышел из храма.

На площади его ждали. Люди. Те, кого презрительно именовали городскими отбросами. Грязь. Падаль. Убийцы и насильники. Воры и шлюхи. Нищие. Помои. Подонки.

Люди…

Король смотрел на них. Они смотрели на короля.

— Я хочу, — тихо, но твердо произнес Денхольм, — чтобы к ступеням подошли те, кто нуждается сильнее других. Я не могу помочь всем сразу. Поэтому надеюсь на вашу честность.

Хохот был ему ответом. Истеричный, переходящий в невнятные угрозы. Санди дернулся за спиной короля, но Денхольм остановил шута и устало сел на холодные ступени храма.

— Я жду, — все так же тихо сказал он, но эхо его голоса внезапно пролетело над Площадью Пожаров, гася издевательское веселье.

И тогда из толпы, нахально скалясь, шагнул молодой парень в добротной куртке явно с чужого плеча.

— Я нуждаюсь сильнее всех, — уверенно заявил он.

На молодчика тотчас же зашикали:

— Стей, поимей совесть! Ты удачливый вор и сегодня срезал немало кошельков! Эй, люди, позовите-ка вдову Дерка, ей завтра платить за дом!

Толпа всколыхнулась и запричитала. В круг Пламени Храма прорывались оборванцы, жалуясь на жестокую судьбу, единым духом выплескивая на короля наболевшее. И казалось, не будет конца этому потоку.

Но вот опять раздался чей-то крик:

— А ну назад, подонки общества! Мы уж как-нибудь перетопчемся! Чай, большие! Расступись, кому говорю! Пропусти малолеток!

И в круг втолкнули детей. Грязные, ободранные скелетики с горящими голодными глазами, в которых странно мешались страх, надежда на чудо и такое жгучее желание праздника, что у короля перехватило дыхание. И показалось, что рядом с Санди встал Масхей, вечно голодный издерганный подросток, подобранный Йоркхельдом у Светлого Храма. Призрачный Масхей подтолкнул Денхольма, и король развязал кошелек…

— Смотри-ка, — прошелестело удивленное эхо, — мы силой отнимать хотели, а он сам отдает! Что-то он чудит, бедолага. Небось, в родном городе заплутал, перепутал черное с белым!

Велик был Праздничный Кошель, велик, да не бездонен. Золотые монеты кончились так быстро, что король и не заметил, что вместо денег отдает алмазные пуговицы и рубиновые подвески, перстни и жемчуга четок. И когда на нем не осталось драгоценностей, кроме короны и амулетов, он встал, разведя руками и растерянно оглядываясь. Санди снова дернулся, явно опасаясь, как бы в клочья не разорвали и дорогую одежду, но из толпы подонков выступил щеголеватый пожилой вор и поклонился королю.

— Спасибо, государь, — улыбнулся Предводитель Воров. — Вы подарили нам Праздник. И надежду на то, что где-то в мире есть еще справедливость и милосердие.

Денхольм приветливо кивнул разбойнику и обвел взглядом Площадь, отыскивая затерявшихся придворных. Но вместо них обнаружил тех самых артистов, чье выступление сорвал у храма Света. Он кивнул шуту, и верный Санди, все схватывавший на лету, сорвался с места. Денхольм видел, как он что-то объясняет лицедеям и сует чудом уцелевший кошелек с деньгами. Артисты взволнованно закивали и потащили в центр круга свой балаган. Сегодня король будет смотреть представление на Площади Пожаров. А кто против — пусть утопится с горя!

Ближе к полуночи смертельно уставший Денхольм вернулся во дворец. Его сопровождали те немногие, кто все-таки прорвался следом к храму Тьмы.

Первым делом король принял ванну, теплую, ароматную, очищающую. Вода смывала усталость, гнала прочь печальные мысли, придавала уверенности и силы. Дарила надежду на то, что все еще можно исправить. Потом он лежал, безоговорочно отдавшись волшебству чутких пальцев юных дев, массирующих его измученное тело, и чувствовал, как к нему возвращается жизнь. Впереди была ночь, полная беспокойного бдения. День Светлых Богов прошел. Наступила Ночь Скорби.

Король, посвежевший и умиротворенный, взошел на маленький холмик в самом центре внутреннего дворцового двора. Холм Печали и Памяти. Холм, на котором росла Золотая Роза Эариэль. Лет шестьсот назад.

Король провел рукой по иссохшей земле, силясь отыскать обрывки мертвых корней. Как же случилось, что люди потеряли сокровище, Подарок Богов, свой Оберег? Ключ, закрывающий Двери в Пустоту?! Этого уже не помнил никто. Война Магии убила всех, кто знал наверняка. Или почти всех.

Денхольм и не заметил, как на холме уселись в круг его приятели. Пришли братья Сайх, пришел Масхей, водрузивший строго по центру корзинку со съестными припасами, Зуй притащил запыленную бутыль вина, а Санди подстроил лютню и затянул тоскливую балладу. Пришли все. Кроме Ташью.

— Где она? — спросил король одними губами.

— Во дворце, — понимающе сверкнул глазами Санди, — на пиру.

В окнах действительно искрились тысячи огней, до друзей долетала веселая музыка, бал в честь Светлых Богов был в самом разгаре.

— Почему там? — все так же беззвучно спросил король.

Шут презрительно передернул плечами.

— Дуется, — изобразил он обиженную гримасу. — Ведь ты испортил праздник. Ее праздник, если кто не понял! Праздник Невесты Короля!

Король в сердцах махнул рукой, выпил вина и развернул летопись. Осмыслив первые строки, подумал и принялся читать вслух…

На следующее утро, позволив себе лишь пару часов краткого отдыха, король вернулся на Улицу Священного Круга.

И, ворвавшись в Храм Равенства Весов, столкнулся с Эстикаром.

— Это было, жрец? — требовательно спросил король, едва переведя дыхание после стремительного бега.

— Это было, государь, — спокойно кивнул Эстикар.

— Это было именно ТАК? — одними губами прошептал Денхольм, чувствуя, как рушится привычный и надежный мир его знаний.

— Именно так, государь, — снова кивнул жрец и протянул королю кубок терпкого вина.

Бдительный Санди перехватил руку Эстикара и отхлебнул горьковатый напиток. Денхольм неодобрительно покачал головой и залпом осушил предложенное зелье.

Сразу стало легче дышать.

— Но тогда почему? — Слишком многое захотел он вложить в этот простой вопрос и не смог закончить фразу, бьющую в висок целое утро.

Но жрец понял.

— Так проще, — подумав, ответил он. — Если не для всех, то для многих.

— Почему? — снова повторил король, обхватив голову руками.

— Люди боятся Смерти. Люди не любят Тени, — сочувственно улыбнулся жрец. — Отвернувшись от непонятного и страшного, они сместили Равновесие. Оттолкнувшись от Бездны Тьмы, они неминуемо должны были скатиться в Бездну Света.

— Почему… Бездну? — испуганно уточнил шут.

Жрец растерянно развел руками, поставленный в тупик простым вопросом. Минуты две он молчал, пытаясь из чувств понимания составить ответ знания, потом махнул рукой и просто спросил:

— А разве у Света есть Дно?

И Денхольм снова задохнулся: проглоченный кусок истории оказался слишком велик и застрял в горле.

— А Равновесие? — не сдавался шут.

— Отталкиваясь от Края, трудно устоять на Кромке Между, — пожал плечами Эстикар, подливая вина в королевский кубок. — Равновесие — не Тьма. Все, что не Тьма, может быть приписано к Свету. Причислив Итани к Светлым Богам, мы закрыли для себя Путь…

Денхольм пил горькое вино и потихоньку отходил от бессонной ночи. Слишком много для одного дня. Слишком быстро Священный День Светлых Богов превратился в пыль под тяжелыми сапогами Истины. Ночью, на Холме Скорби, ему впервые стало по-настоящему страшно. И еще страшнее от того, что не понимал он, чего боится. Ведь если возможен Союз Света, Тьмы и Равновесия, вся жизнь Светлого Королевства была фальшью. И Дорога, вместо того чтобы вести ввысь, ведет в Пустоту?! В Королевстве Итани?! Проще было признать жреца еретиком. А может, этот Эстикар — прислужник Самой Венды?!

Вдруг он и есть Человек из Зоны!

— Как долго вы здесь служите?

— Я не служу. Я просто живу, как умею, — поправил жрец. — А время столь обманчиво, когда идешь по Дороге Жизни… Я не помню, государь.

— Почему Итани называют неугомонным?

— Это просто слухи, государь. Людям нужно чудо, вот и твердят невежды, будто Сам Итани до сих пор спускается на землю и бродит среди людей.

«Неверный ответ, жрец, — мысленно хмыкнул король. — Еще вчера я говорил, что так Его назвал Йоттей, а Смерть шутить не любит!»

— Хорошо, жрец. — Король поставил кубок с недопитым зельем и легко вскочил на ноги. — Когда придет время, мы продолжим наш разговор.

— Время, — усмехнулся Эстикар. — Время… Я уже говорил, государь, оно обманчиво. Никогда не знаешь, в какую петлю совьется…

Храм Равновесия Денхольм покидал в смятении. Но страх ушел. Не было больше загадок, была вполне определенная задача — присмотреться к жрецу. И извиниться перед Листеном, если тот окажется прав. В конце концов, король не помнил, чтобы его покойный брат искал путей в другие храмы. Правда, однажды он обмолвился о Саади и Его Драконе… Что ж, если Эстикар заманил Йоркхельда в ловушку, лживый жрец заплатит за все! Если Листен прав…

Мысли о Листене всегда приводили его к Ташью…

Прекрасная Ташка так и не пришла вчера на Холм. А с утра при виде короля поклонилась столь церемонно, что Денхольму свело челюсть. Но во Имя Роккора! Почему он должен оправдываться, будто виноват? Он поступил по совести, он поблагодарил за спасение. При чем же тут Ташью? Денхольм вспомнил обиженно поджатые губки, и под сердцем зашевелилось что-то склизкое и противное. Завтра же он поговорит со своей нареченной. И они раз и навсегда решат все вопросы. И больше никогда не будут ссориться. Никогда.

А сейчас короля вело слово. Слово чести, ради которого можно было забыть и о Ташью. Ради которого он через тайный ход выбрался из дворца, нарядившись купцом. И если б не странная рукопись, разве свернул бы он со своего пути, чтобы поболтать с Эстикаром?!

Король нес обещанные деньги. Мысленно он уже слышал недовольный вой Совета по поводу неразумных трат, он видел Листена, брызжущего слюной и приводящего сотню доводов в пользу разумной экономии… Он так хотел избежать ненужных споров, что сам нес деньги в Храм Тьмы. Деньги для тех, кто разделил с ним вчерашний праздник. Жрец воздаст по справедливости. Тот жрец не подведет!

Поворот за поворотом.

Длинна улица Священного Круга. Длинна и обманчива. Дома сменяют друг друга так незаметно, что кажутся единым целым. Теряется реальность, будто не пространство, а само время плывет тебе навстречу, и старится один большой дом, названный по чьей-то непонятной прихоти улицей.

Улицей Священного Круга…

Поворот за поворотом. И вдруг — мрачная громада Храма Тени оказалась предательски близко, стремясь поглотить все живое. Король вступил на Темную Сторону своей столицы. И жрец уже ждал его на пороге, улыбаясь сухой безжизненной улыбкой.

— Выходит, и короли держат слово, — еле слышно прошептал он.

— Я принес то, что обещал, — возразил Денхольм. — Ты знаешь этих людей, изгнанных под Крылья твоего храма. Ты поможешь им лучше, чем я.

— Пройдите в храм, государь, зачем стоять на пороге?

— Не стоит, жрец. Я не готов беседовать с Саади. А Йоттею успел порядком надоесть. Возьмите золото. В следующий раз я принесу больше. Ты можешь раздать его беднякам. А можешь построить школу. Или открыть мастерские. Нельзя всю жизнь зависеть от воровства и подачек сильных мира сего. Пусть живут своим умом…

— Я попробую, государь. Но денег мало. Слишком мало.

Нужно менять законы, с корнем выдирать устои Светлого Королевства!

— Я подумаю, жрец, — кивнул Денхольм. — Эй, Санди! Где мой шут? И во имя Роккора! Что происходит?! Кто зовет на помощь?!

Коварна Улица Священного Круга. Вроде бы длинна, а за три сотни шагов уже не увидишь ее каменной кладки. Новый поворот, новый виток…

Король, забыв о жреце, побежал на крик. Голос молодой, девчачий.

Еще несколько шагов… Городская стража! И оборванная девчушка, тщетно выдирающаяся из грубых лап.

— Но господа стражники! Я не украла эти деньги! Их мне отдал сам король! Он был у нас на празднике!

И Денхольм, всматриваясь до рези в глазах, узнал ее.

Робкий воробушек, набравшись смелости и краснея от смущения, подобрался к самым ступеням храма Тьмы, с отчаянным доверием заглядывая в лицо короля. Он приветливо кивнул девчушке и улыбнулся, на минуту оторвавшись от представления лицедеев. Дядя король совсем не страшный, девочка. Дядя король все понимает, он поможет. Воробушек приосанился и горделиво взглянул на товарищей. Вот так-то, трусы! Смеялись надо мной? А я буду смотреть артистов вместе с самим королем!

Денхольм узнал ее. Маленькую девочку, отчаянно сжимавшую в кулачке две золотые монетки. И одновременно увидел своего шута.

Санди шел к ним спокойно и буднично. И в то же время не шел, летел, стелился по каменной мостовой звериной яростной походкой, на ходу скидывая кафтан купца Второй Гильдии. Король хотел криком остановить безумца и не смог совладать с прерывистым дыханием. Он и сам, стиснув кулаки и зубы, стелился следом. Триста шагов их разделяло. Всего триста шагов. Много? Мало? Смотря какой меркой мерить…

Вот шут, не прерывая размеренной ходьбы, столкнулся с одним подонком, сбил с ног второго и с яростным рыком устремился к четверке, выкручивающей девочке руки…

Они не зря ели свой хлеб, стражники Городского Порядка. Мгновенно оценив ситуацию, они откинули девчонку, и трое стали плечом к плечу. Шут не сбавил шага, вскидывая руки, напрягаясь в предвкушении атаки…

…И король некстати вспомнил, что Санди не спал всю ночь, что он устал, что он слишком слаб, что Масхей настаивал на постельном режиме…

Как он раскидывал эту подлую свору, бывший оруженосец самого короля! Как упоенно крушил ребра, ломал руки, посмевшие избивать ребенка! Какой восторг читался в глазах девчушки, поверившей вдруг в спасение!

…Но король-то видел, что четвертый ведет подмогу, что еще девять, нет, десять стражей, перехватывая к бою легкие копья, торопятся изо всех сил. Вот они врезались в людское месиво. Вот накрыли собой яростно отбивающегося шута… Дальше Денхольм и не стремился рассмотреть. Он был уже близко. Он был уже на подходе! И в его изнеженных руках, не знавших до сей поры тяжелой работы, непонятным образом оказалась дровина, выломанная где-то по дороге. Одним прыжком разъяренного хищника влетел он в свалку — и первые, принявшие его удар, полегли, не успев даже вскрикнуть, предупреждая… предупреждая…

Король пробивал себе дорогу, спеша на выручку шуту, и уже не видел, как из всех щелей и подвалов, с крыш и чердаков, наводняя улицу, собирается обтрепанное полуголодное войско.

И не видел, как с другой стороны спешат закованные в доспехи лучники, как разворачивает свой знаменитый строй городская пехота…

Широка улица Священного Круга, в пять боевых колесниц…

Не жалели места древние мастера, не поскупились для святыни…

Лишь перестав ощущать сопротивление чужой воли и оружия, Денхольм понял, что смертельно устал. И звериная ярость отступила. По щекам его тек пот вперемешку с кровью, руки были покрыты ссадинами, ныло все тело. А перед королем лежал истерзанный, избитый, исколотый шут, сжимавший в окаменевших руках чью-то алебарду.

Король поднял на руки своего полуживого оруженосца и огляделся.

И увидел маленькую девочку, похожую на воробушка, испуганно жмущуюся к его ноге. Знакомая девочка, они где-то встречались?

Он вскинул голову и заметил стражников, ощетинившихся мечами. Целая армия против одного человека. Против своего короля! Но слово «переговоры» так и не пришло ему в голову. И Перстень Власти остался в потайном мешочке на шее, вместе с другими оберегами. Какие могут быть переговоры с ожившими барельефами Храма Тьмы?! Какие?!

Но что происходит? Почему они смотрят поверх его головы?

Куда они все смотрят?!

Король оглянулся. И встретился взглядом с Предводителем Воров. И по изумленному вскрику понял, что узнан.

Коварна Улица Священного Круга.

Две армии в боевых порядках стоят друг напротив друга.

Две маленькие армии — для уличной войны.

И между ними — король.

Испуганная девочка.

Израненный шут.

И зачем же ты так широка, улица Священного Круга, будь ты проклята!

Нелегко стоять между армий в ожидании удара, сминающего последнее препятствие на своем пути. Нелегко стоять Между… Между законной — Светлой — армией Городской Стражи и разбойничьей — Темной — армией городских воров. Нелегко…

«Не стой, король! — словно услышал он. — Не стой столбом, уходи! Свою битву ты выиграл, дай поиграть другим».

И Денхольм увидел, как расступаются, нарушая боевой порядок, разбойничьи отряды. И пошел не колеблясь, не задумываясь о том, что отворачивается от Света, чтобы искать спасения во Тьме. Он очень медленно переставлял ноги, осторожно покачивая бесчувственного Санди. И маленькая девочка под боком подстраивалась под его шаги. Глупая, беги скорее, сейчас такое начнется! Но твердо знал: не побежит, пройдет до конца, держась за полу кафтана. И стискивал зубы, представляя опрокидывающий вихрь арбалетных стрел, бьющих в беззащитную детскую спину. Успеть! Успеть раньше, чем сдадут нервы делающих поправку на ветер. Вроде бы слуг, вроде бы своих… Но врагов, врагов!

Он успел. И хрупкая девчушка юркнула куда-то под ноги взрослым, ловко скользя среди мужицких топоров и краденых мечей. И кто-то принял его бесчувственную ношу, передавая дальше, по рукам, бережно и ласково, как ребенка. И почти сомкнулись передние ряды с самодельными щитами…

— В-а-х! — хлопнула тетива.

— Ф-а-й! — пропела стрела.

Толстая арбалетная стрела ринулась на поиски добычи, алчно вспарывая воздух. Смерть смеялась на остром наконечнике, Смерть готовилась впиться зубами в плоть и отведать горячей крови…

— Х-е-й! — ударила Смерть в открытую спину короля, стремясь пройти как можно ближе к сердцу. Чтоб насовсем. Чтоб наверняка!

Укусила… И обломала зубы.

Крепка оказалась кольчуга работы гномов Сторожевых Гор. Или, может, Йоттей властною рукой замедлил стремительный полет, выгадывая секунды и даря годы? Что толку гадать!

Удар оказался столь силен, что затрещали ребра и перехватило дыхание. Король захрипел, падая, захлебываясь собственной кровью… Крепкие руки подхватили его, передавая дальше, и смутно знакомый голос прокричал:

— Отнесите их лицедеям! Пусть отвезут как можно ближе к королевскому дворцу! Пусть спрячут понадежнее и разыщут Масхея!

А потом Денхольма коснулся яростный шквал подступающей битвы, сменившийся вдруг мерным перестуком копыт.

А потом в его сознании не осталось и этого. Ничего не осталось.

«Потерпи, братишка! — прошептал до боли родной голос. — Держись! Ты же король. И потомок Богов, между прочим».

«Не оставляй меня, брат!» — прокричал он в навалившуюся пустоту…

И вокруг него постепенно расцвело и защебетало яркое летнее утро…

Он стоял на лесной прогалине. Он стоял по колено в густой траве такого изумительного оттенка, что хотелось петь и плакать одновременно. И он был Йоркхельдом, бывшим королем Элроны…

— Здравствуй, Мастер, — усмехнулся кто-то за его спиной.

Он резко обернулся. У кромки поляны стоял парень, казавшийся взрослым не по годам, смотрел прямо и твердо, улыбаясь одними губами, и жесткие складки растекались по его лицу.

Йоркхельд улыбнулся в ответ — так, как умел он один: тепло и мягко. Обезоруживающе. И приветственно вскинул руку:

— Здравствуй и ты, малыш.

Человек у кромки поляны сухо рассмеялся:

— Малыш? Пусть. А ведь я приготовил тебе сюрприз…

И видят Всемогущие Боги, не испытал Йоркхельд ни радости, ни испуга. И даже когда на поляну выскочили сверкающие сталью чужого оружия воины, не шевельнулся и не обнажил меча.

— Пришел час платы моего долга!

Человек у кромки поляны сделал шаг, поднимая кривую саблю южных кочевников, и в глазах его заметалось звериное веселье.

«Я спас тебе жизнь!» — хотел крикнуть Йоркхельд — и не крикнул.

— Что же ты не защищаешься? — хрипло спросил человек с кривой саблей южных кочевников. — Возьми свой меч и умри как мужчина, Мастер!

«Не могу, малыш, мы лили воду на оружие!» — хотел осадить Йоркхельд и снова промолчал.

— Ты трус! — заявил человек с кривой саблей южных кочевников, замахиваясь для страшного — единственного — удара.

Острая сталь вспорола плоть, круша кости…

— Держись, брат! Я иду на помощь! — заорал он сам не свой, рванулся вперед…

И снова стал Денхольмом. Он еще успел увидеть, как падает, выгибаясь спиной, его брат, падает на окровавленную густую траву такого изумительного оттенка, что хотелось петь и плакать одновременно… А потом ушло то безумно цветущее лето и вернулось мерное перестукивание копыт. Ему хотелось петь и плакать. Петь и плакать… Погребальное ложе королей Элроны было изумрудного цвета. Как трава, густая трава у ног того, кого называли Йоркхельдом I…

Повозку качало из стороны в сторону, и она поминутно подпрыгивала на камнях и колдобинах. Значит, они свернули с проклятой Улицы Священного Круга и какими-то потайными переулками приближаются к дворцу. А там их примет Масхей и в очередной раз спасет жизнь недотепе Санди. Но откуда вору с Темной Стороны знать королевского лекаря? В какую авантюру успел впутаться непутевый Масх? Но потом Денхольм понял, что бывший нищий с паперти Светлого Храма, выбившийся в люди, по праву был живой легендой воровского мира. И протягивал своим руку помощи.

Колымагу тряхнуло, и короля коснулся стон. Повернув голову, он увидел укутанного в одеяло Санди. Денхольм рванулся к нему и застонал сам, захлебываясь болью под левой лопаткой. Он снова упал в гору собранных заботливой рукой подушек и уснул. Сколько он спал? Час? День? Вечность?

Когда он проснулся, колеса продолжали все так же протяжно скрипеть, но мерный перестук копыт старой клячи разбавляли теперь голоса. Мужской и женский, они то приближались, то удалялись — и все время оставались на месте. Они спорили, и Денхольм напрягся, услышав свое имя.

— Нет, Лайса! — нетерпеливо гудел мужчина. — И еще раз нет! Над городской стражей стоит король, значит, только он повинен в зверствах своих слуг!

— Перестань, дядюшка Менхэ, — упрямо твердила невидимая Лайса. — Ты вспомни, что говорил нам Эарт! Король еще мальчишка, и за него слишком долго решали другие! Но он все поймет. И все исправит!

— Как калеку примочки, — усмехнулся Менхэ. — Удивляюсь я тебе, девочка. О чем бы ни шел разговор, без Эарта нам не обойтись. И чем он приворожил тебя, вот что старику интересно! Ладно, не смущайся. Твой Эарт еще более наивен, чем ты. Била его жизнь, да, видно, не добила. Не тем местом он ее науку переваривал! Хотя песни творит — не наслушаешься. Спела бы лучше, чем со старым Менхэ спорить!

Девушка завозилась на козлах, слабо звякнула лютня, и песня, вырвавшись из клетки памяти, взлетела в поднебесье:

В зной и стужу, босые, убогие,
Все идем, презирая усталость,
Мы, седые Дорожные Боги,
Мы — Упорство, Стремленье и Жалость.
Вечной пылью покрытые тоги,
Быль и небыль в дороге смешались…
Мы — веселые Боги Дороги:
Песня, Смех и Невинная Шалость.
Пусть глумятся ханжи-недотроги,
Пусть желают всех зол непоседам,
Но седые Дорожные Боги
Отведут от паломников беды,
Проведут сквозь дворцы и остроги
И помогут разрушить твердыни
Всех врагов Бесконечной Дороги:
Лени, Злобы, Корысти, Гордыни…

Песня перетекала, перекатывалась, плыла. Лилась, медленно и тягуче, сворачивая водовороты, скрывая коварные омуты. Песня вплеталась в скрип колес. Песня убаюкивала. Король спал и видел во сне дорогу. Король шел по дороге и не знал, куда она приведет. Дорога была его Жизнью, а значит, неотвратимо вела к его Смерти.

Но в такой конец Пути верить не хотелось.

Проснулся король с веселым чувством голода. И понял, что проспал все на свете. Не было больше ни песни, ни скрипа колес, ни перестукивания копыт.

Была тишина.

Тишина конца пути, когда вещи распакованы и схлынула первая суматоха.

Легко вскочив на ноги, Денхольм выглянул из повозки, с любопытством оглядываясь, пытаясь высмотреть Масхея. И не узнал своей столицы.

Глава 3. ТРИ ДНЯ ОТСРОЧКИ

Он с удивлением смотрел на низкие покатые крыши, на потрескавшуюся от времени побелку каменных стен, на грязные, местами покрытые лужами мостовые. Прямо перед ним расползлось, надвигаясь на площадь многочисленными пристройками, здание ратуши, за пожухлыми грязно-синими стенами возвышался шпиль колокольни. На площади собиралась толпа, с надеждой на веселье поглядывавшая на балаганы.

Только теперь король заметил, что у лицедеев было две повозки — знак удачи, знак мастерства. Знак хороших денег. Та, из которой он вышел, была разрисована цветными кольцами, огромными бабочками и цветами. Вторая несла на себе Лики Трехголовой Богини Теллилай — покровительницы Танца, Музыки и Чеканного Слова Стиха.

Из здания ратуши выскочил довольный толстяк, радостно размахивающий свитком, украшенным солидным количеством печатей. Толпа ответила воодушевленным гулом, и Денхольм понял, что артисты получили «добро» мэра города. Города… А какого? Куда занесла его нелегкая судьба, глупая шутка ухмыльнувшегося времени?!

К толстяку подскочила тонкая и гибкая, как стебель вьюна, девушка, чмокнула его в щеку и закружилась по площади в немыслимом танце.

— Вечером, друзья мои, приходите вечером, — рассмеялся владелец балагана, отмахиваясь от танцующей шалуньи. — Вечером мы споем и сыграем все, что прикажет почтеннейшая публика. А сейчас мы должны отдохнуть с дороги и пообедать.

Король подумал, что идея с обедом подоспела вовремя, и с кряхтением отправился вслед за толстяком.

— Куда ты завез нас, почтенный лицедей? — как можно равнодушнее спросил он, подходя к группе артистов, устанавливающих разноцветный шатер и мастерящих сцену.

Толстяк забавно подпрыгнул на месте, но, разглядев добродушную улыбку, вздохнул с облегчением.

— Ох, сударь вы мой, простите великодушно старого Менхэ. Должен был вас ко дворцу отвезти, ох как должен. Спрятать, Масхея позвать… Все помню. Ничего не смог. Облава началась, сударь вы мой. Городская облава, еле успели за ворота вырваться. А я так подумал: если они вас отыщут, ни вам, ни нам долго под солнцем не задержаться. Простите, если что не так, но из ворот выскочили и без остановки мчались, даже в деревнях концертов не давали…

— Куда ты нас завез? — оборвал поток извинений нетерпеливо оглядывающийся король.

— Этот город называют Кронтом, сударь, — вмешался хмурый парень с обезьяной на плече (таких тварей король видел только в дворцовом зверинце). — Вот там — Пограничные горы, а к востоку — Навахонд, Озерный Край. Литту, поосторожнее с моим сундуком, приятель!

Литту, добродушный гигант, щеголявший длинной густой косой и туго перетянутой шелковым поясом талией, весело отмахнулся, жонглируя двумя солидными ларями. Денхольм с восторгом наблюдал за ним, пытаясь переварить услышанное. Итак, он в Навахонде, Озерной Области, и до родного Итанора восемь дней пути, если не загонять свою лошадь. Сколько же он спал! И сколько же он не ел!!!

— С нами было много мороки, хозяин? — осторожно спросил король.

— Что вы, сударь! Вот приятель ваш, правда, ой как плох был! Ну да Лайса у нас целительница знатная — и не таких выхаживала. Бредил он поначалу страшно, короля нашего Светлого поминал да братом почему-то называл. Все, бывало, спит, глаза закрыты, сам мечется по подушкам да твердит: «Ох, король, ну братец, вот ведь вляпались!» Да и вы, сударь, первое время часто брата какого-то звали… Но потом подлечились, успокоились. Мы вас бульоном горячим поили, а по нужде вас Литту выносил, так что… Какие же это хлопоты?

Король снова бросил взгляд на гиганта, но теперь к восторгу примешивалась изрядная доля стыда. Большая лохматая нянька, он наконец заметил своего подопечного и радостно заулыбался до ушей.

— Ну вот, очнулся, слава Светлым Богам! — раздался вдалеке дружелюбный рокот. — Лайса, эй, Лайса! Старший очнулся!

Девушка на площади прервала священнодействие Танца Благодарения и поспешила на зов.

— Ну и отощали вы, ваша светлость! — засмеялась она, обойдя вокруг Денхольма. — И это на нашей совести, увы! Обедать, немедленно обедать!

Денхольм улыбнулся неугомонной, с неприкрытым восхищением оглядывая ее точеную фигурку. Девушка смущенно зарделась, тряхнула рыжей гривой и спряталась за широкую спину толстяка.

— Вот стыдливая нашлась! — хихикнул Менхэ. — Когда рубаху его светлости чинила, небось не покраснела! Когда второму раны промывала, девичий стыд куда засунула?

— Так то раны! — протянула Лайса, корча умильную рожицу. — Я ведь целительница, а он больной. Лучше уж пойду посмотрю, вдруг очнулся! — И ящеркой юркнула прочь.

— Его зовут Санди! — крикнул ей вслед Денхольм.

— Хорошая девочка. Когда идет представление и Лайса надевает свой блестящий костюмчик, она забывает обо всем. А потом Браз, — кивнул лицедей на хмурого парня с обезьяной, — или Литту спасают ее из лап очередного похотливого самца, для которого артистка и шлюха — одно и то же… Так, значит, вашего друга зовут Санди. А как мне вас величать, сударь вы мой? — вежливо поинтересовался толстяк, болтающий без умолку. — Меня вот все Менхэ кличут, иногда добавляют: дядюшка. А кто я на самом деле? Про то одни Светлые Боги знают. Да и то я иногда сомневаюсь, а знают ли они…

— Зови меня Денни, хозяин. Денни Хольмером.

Толстяк почтительно склонился и повел короля обедать.

Впервые король ел, сидя на земле, цепляя с общей скатерти то кусок мяса, то ломоть хлеба. Ел руками, не стесняясь перемазанного жиром рта. Немного овощей, зелени, сыра да баклажка дешевого вина… Но лучшей трапезы он не помнил в своей жизни. Это был пир, настоящий пир. И призрак Мастера, Пробующего Первым, затерялся где-то за расплывчатыми стенами Светлой Столицы… Люди делили с ним хлеб, заработанный своим потом, своим талантом, — и делили охотно. Вскоре пришла Лайса, а следом за ней неспешно вышагивал Литту, бережно несущий ставшего легким как перышко Санди.

Шут взглянул на перемазанного короля и фыркнул в надежное, как скала, плечо гиганта. И Денхольм в очередной раз подивился искусству рыжей девушки Лайсы, сумевшей поставить на ноги умирающего.

— Не удивляйтесь, господин Хольмер, — мимолетно улыбнулся хмурый Браз. — Знаете, странствовал с нами один ведун. Он-то и вдохнул в Лайсу искру Дара, говорил, что девочка способная и чуткая к чужой беде. Таких целительниц, как она, теперь поискать. Сам Масхей не сделал бы большего.

И король перестал удивляться, только подумал, что этот ведун наверняка использует магию, магию, запрещенную в Светлом Королевстве. А еще, глядя на жадно жующего шута, он вспомнил о Масхее, о Ташью, о том, что он король и что за спиной у него разгорающаяся гражданская война. Он представил переполох во дворце, прекрасные глаза Ташки, полные слез утраты, угрюмые лица друзей… И понял, что должен как можно скорее возвращаться. Ведь чернь взбунтовалась, ведь не установлена слежка за Эстикаром!

Имя жреца окончательно испортило королевский аппетит. Денхольм встал из-за стола, поклонился в знак благодарности и пошел вдоль повозок. Перед глазами стояло насмешливое лицо Эстикара, в голове били тревожным набатом слова о Временной Петле. Каким же ветром его забросило в Кронт, что за невероятное нагромождение событий завертело его из стороны в сторону и кинуло в неизвестность?! Он сидел у жреца Равновесия, пил вино… Понял, что жрец намеренно толкает его во Тьму… И все-таки пошел! Пошел и сам сунул голову в петлю! Во имя Роккора, зачем и кому он нес золото! Нищим бездельникам? Ворам и убийцам?! Отлично придумано, Милостью Божией Король Элроны! Клянусь Единорогом Пресветлой Эариэль! А теперь подсчитай, сколько оружия можно купить на эти деньги. И сколько стражи можно перерезать этим оружием! С чего же все началось? Ну, сглупил один раз, сунулся на Темную Сторону, хотел поблагодарить Йоттея за пригрезившееся во сне… Но второй-то раз! С чего все началось?! Он сидел у жреца, пил вино…

Вино!!! Проклятое зелье! Что же такого подмешал Лжец Равновесия, что Санди, уравновешенный и мирный Санди, отхлебнувший всего один глоток, как котят раскидывал Городскую Стражу?! И сам он, Король Светлого Королевства, вместо того чтобы покарать виновных, ввязался в драку? Да еще и на стороне городских воров?!

Они обижали ребенка!

Но ведь девчонка была воровкой. Как же поверить, что золото в ее руке получено из рук самого короля! Как, если этот самый король уже с трудом верит в такую нелепицу!

Лишь когда его подошвы уперлись в первые несмелые отроги Пограничных гор, Денхольм остановился и перевел дух. Куда опять занесли его сумасшедшие ноги?

Прямо перед ним высилась громада базальтовых бастионов. За спиной сквозь негустую зелень узкой полоски леса проглядывали крыши города. Отсюда Кронт казался основательным куском гранита, отделившимся от основной породы по непостижимой прихоти горной судьбы. И король неожиданно понял, что город строили гномы, неспешно — и на века.

Он успокоился и мысленно вернулся в то утро. Сколько безумств они сотворили, сколько пролили крови… Ведь он не верил Тьме, ведь он ее боялся. Но войско Городского Порядка то сравнивал с чудовищами, то с пафосом именовал Светлым…

Что же ожило в нем, древнее, жаждущее крови?

Что рвалось наружу, сметая все заслоны сознания?

Хруст ветки под тяжелым каблуком заставил его насторожиться. Король прижался спиной к скале, готовясь встретить невидимого пока врага…

— Не пугайтесь, государь. Это Браз…

Браз! Король расслабился. Через мгновение показался сам лицедей с неизменной обезьяной на плече. А еще через мгновение Денхольм отшатнулся:

— Как ты назвал меня?!

— Так, как должно называть Божьей Милостью Короля Элроны, — поклонился хмурый артист. — Не волнуйтесь, господин Хольмер, ваше настоящее имя знаю я один. И я скорее умру, чем выдам вас, если вы не хотите огласки. Потому что там, недалеко от Площади Пожаров, вы вступились за мою названную сестру.

Браз замолчал. Молчал и пораженный король. Словно почувствовав его недоверие и недоумение, лицедей заговорил вновь:

— Вам нужна моя жизнь, государь? Берите не задумываясь. Все это время вы бредили о своем брате. С вашим братом беда, государь? Могу ли я шагнуть за Последний Порог ради спасения вашего брата?

— Мой брат умер, Браз. Умер очень дурной смертью. Мне казалось, об этом знают все…

— Артисты не верят в его гибель. Ведь никто не хоронил тело короля-менестреля, государь. Не теряйте надежды…

— Я видел его смерть, Браз, видел сам… Во сне.

— Значит, вы видели и убийцу?! Кто он? Клянусь, я достану его даже из Царства Йоттея!

Видел ли он убийцу брата?

Человек у кромки поляны…

Человек с кривой саблей южных кочевников…

Видел! Светлые вьющиеся волосы, по-мальчишески упрямый подбородок, еще не познавший бритвы и помазка. Холодные глаза, израненные улыбкой губы… И жестокие складки, растекающиеся по лицу. Видел!

— Спасибо за участие, Браз. Но в этом деле мне помощники не нужны.

Лицедей сник и огорченно вздохнул.

— А если ты действительно решил платить долги…

Браз вскинул голову.

— …помоги достать двух лошадей. Очень хороших лошадей. Я должен как можно быстрее оказаться в Итаноре.

— Я сделаю все, что вы прикажете, государь. Но я прошу у вас три дня отсрочки. Ради вашего друга. Лайса не управится раньше.

— Хорошо, Браз. Ради Санди я подожду.

Впоследствии он не раз вспоминал эти три дня.

Три дня отсрочки у Судьбы.

Вечером лицедеи давали представление на городской площади, и король веселился от души. Как же непохожи были сыгранные действа на те статичные, благопристойные, прилизанные спектакли, что приходилось им изображать в Светлой Столице! Сколько самобытного юмора, сколько импровизации! У Санди разгорелись глаза и разрумянились щеки, мастер острого слова, он не выдержал и вступил в перепалку с Луисом Шенхом, тем самым, что на Площади Пожаров изображал Венду. Актеры растерялись лишь на миг и тотчас приняли новые правила игры… А после спектакля Лайса танцевала на канате, протянутом над площадью, и гигант Литту жонглировал огромными камнями, и верзила Луис глотал сабли так, что было видно, как они проходят внутри его живота, — и это было немного страшно, но смешно. Но когда на площадь выскочил клоун в немыслимо ярком балахоне, с намалеванной поперек лица улыбкой, король понял, что не знал еще настоящего смеха. Как он забавно семенил, как подпрыгивал! А как падал! И все с такими шуточками, что у самого Санди глаза лезли на лоб. Шут попытался было вмешаться, но смущенно замолк после второго ответа лицедея. Уж кто-кто, а клоун в карман за ответом не лазил, у него и карманов-то не было! И лишь когда ему на плечо вспрыгнула одетая в потешное платьице обезьяна, Денхольм узнал Браза, вечно хмурого парня Браза, чью сестру они спасли на улице Священного Круга…

Представление удалось на славу, и король заснул со счастливой улыбкой на лице. Впервые за долгое время он не боялся пришедших за ним снов…

Ему приснилась трехликая Богиня Теллилай, покровительница Искусств.

Король попытался выразить ей свое восхищение, но богиня рассмеялась и внезапно распалась на три силуэта.

— Кого из нас ты благодаришь, Потомок Богов? — звонко воскликнула одна из трех сестер, похожих друг на друга, как листья дерева. — Кого? Тел? Ли? Лай? Тьму, Равновесие или Свет?

— Вас трое? — оторопело пробормотал Король. — Неужели в мире не существует другого числа? Вечная троица…

— Но ведь в пространстве и времени есть Три цвета: белый, черный и цвет Между, серый, — возразила вторая. Или третья? Совсем он запутался…

— Почему мы должны быть исключением, Потомок Богов? Тел создает причудливый рисунок Танца, а кто танцует величественнее темных веллиаров? Лай дружит со светлыми эльфами, и дивные звуки дарят миру их лютни и арфы. И кто, скажи мне, обращается со словом сильнее гномов, что пишут так же, как строят и куют: просто и без излишеств?

— Бедная твоя головушка, Потомок Богов, не понимает она взаимосвязи, видит одну ересь, — засмеялись все три.

— Есть и четвертая Сила, — сурово напомнил болтушкам король. — Всеразрушающая Сила Той, За Которой Нет Трех. И ей служит Тьма. Выходит, Танец — порождение Пустоты?

— Опять за свое, — услышал он в ответ усталый шепот Йоххи. — Не поминай ты ее, стоя так близко от Кромки Последнего Порога…

И король проснулся. За окном выплескивалось наружу чудесное майское утро, и птицы возбужденным гамом приветствовали встающее светило Санди в повозке не оказалось, зато перед гримерным зеркалом корчила забавные рожицы маленькая обезьянка Браза. Денхольм улыбнулся милой потешнице и выскочил из возка.

Солнце вызолотило старые облезлые стены домов, заставило давно не чищенные улицы сверкать и искриться — и древнее творение гномов, казалось, гордо выпрямило согбенную годами спину. Добрый старый Кронт, пришедший в упадок с уходом своих создателей на дальние копи, вспомнил о былой славе, о шумных торжищах и пышных праздниках, о былом достатке и красоте — вспомнил, вздохнул, но не склонил головы. Король приветствовал его, касаясь рукой шершавых стен ратуши, и прошел в гостиницу в надежде на остатки завтрака. В принципе он и сам мог бы спать под крышей в теплой постели, но, проведя всю жизнь в четырех стенах, не разделял восторга лицедеев, привыкших ночевать в повозке.

Навстречу ему уже спешил Менхэ, и издалека казалось, что рук у него по меньшей мере десять. Или одиннадцать? Король не успел сосчитать.

— А вот и вы, сударь вы мой, — услышал наконец Денхольм обрывок монолога. — Хорошо спали, крепко, Лайса говорит, здоровы совсем… А приятель ваш еще раньше подскочил, все осмотрел. И лошадей, и верблюда нашего, все парики Браза перемерил. — Тут лицо толстяка сморщилось и веселый говор стих. — С Бразом беда, господин вы наш хороший, ходит мрачнее тучи. Переиграл он вчера, для вас старался. Выплеснул больше, чем надо, сегодня не выйдет на подмостки. Ума не приложу, как и быть: без клоуна что за представление!

— Меня возьмите! — Неожиданно возникший за спиной короля Санди смотрел одновременно нахально и умоляюще.

— Вас, господин? Клоуном? — опешил Менхэ. — Благородный человек в шутовском колпаке? Да у меня язык не повернется…

И тут Санди принялся хохотать до слез, до истерики, до изнеможения.

Горек был его смех, ох и горек, у короля аж скулы свело. Шут, которому запрещали играть на сцене. Запрещали смешить людей!

Прибежавшая на шум Лайса тщетно пыталась успокоить задыхающегося и хрипящего «куманька». А Менхэ только хлопал ресницами и разводил руками.

Когда вниз спустился Браз, решивший выяснить причину столь бурного и нездорового веселья, королю показалось, что вокруг сгустились сумерки и за окном идет промозглый осенний дождь. Болезненно сморщенный и пожелтевший лицедей положил руку на плечо бьющегося в истерике Санди — и тот затих. Клоун заглянул в глаза шуту и кивнул:

— Бери его, толстяк, не прогадаешь. Он — как я. Или почти как…

— Ну, если ты говоришь, — растерянно согласился Менхэ, — тогда конечно. Но ты бы поработал, программу показал…

— Нет, — отрезал Браз, — у него свой стиль. Незачем ломать парня, — повернулся и пошел прочь.

Санди проводил его изумленным взором.

— Ну дает лицедей, — тихо прошептал он.

— Он знает, кто мы, — еще тише пояснил король.

Санди нахмурился, невольно ища на бедре любимые метательные ножи, но быстро расслабился и весело махнул рукой. И побежал примерять роскошный, невероятно яркий клоунский костюм.

А король, наскоро перекусив, поднялся из общего трактира в комнаты для постояльцев.

Браза он нашел в маленькой комнатенке. Браз метал дротики в деревянного идола в углу. У Денхольма немедленно заныло под сердцем — такой тоской веяло от лицедея. Браз мимолетно оглянулся и продолжил свое увлекательное действо: на деревянной груди идола вырисовывался правильный треугольник основанием вверх. Знак, отвращающий Пустоту. Знак победы Светлых Сил над Темной.

— Со мной очень трудно общаться в это время, государь, — мрачно проворчал лицедей. — Не лучше ли подождать до вечера?

— Я потерплю, — улыбнулся король, поудобнее устраиваясь на низком топчане. — Иначе умру от любопытства. Почему ты такой, Браз? Почему у тебя взгляд то клоуна, то палача?

— Раньше я был наемным убийцей, государь, — пожал плечами артист. — Это в прошлом, но это было.

Они помолчали, Браз выдернул из дерева дротики и снова стал в позицию. Хмуро взглянул на короля:

— У меня особый Дар. Я вбираю в себя чужой смех, улыбки, шутки, я коплю и свое хорошее настроение, словно прячу его на потом. И когда наступает это «потом» — на подмостки выскакивает Клоун и зрители хохочут до упаду. Случается так, что я отдаю больше, чем имею. И тогда одним клоуном становится меньше. А одним убийцей больше. Чаще всего я отсиживаюсь в своей каморке, чтобы ненароком не загубить невинную душу, иногда метаю ножи, отбиваюсь мечом от дождя, щекочу нервы разиням в первом ряду…

Дротики полетели один за другим, рисуя стрелу, устремленную в небо.

— А ты не пробовал иначе, Браз? Чтобы между? Чтобы наполовину?

— А кому я буду нужен — наполовину? Лучше уж скрипеть зубами от тоски и злости, но потом… Потом видеть счастливый смех и горящие глаза тех, кто давно забыл, как это — смеяться от души.

— Может, ты и прав. И лишний убийца — не слишком большая плата за одного очень хорошего клоуна…

— Вы никогда не задумывались, государь, — перебил лицедей, — почему ваш брат Йоркхельд ушел из дворца?

— Он хотел увидеть мир…

— Он не хотел наполовину. Потомок Светлых Богов — но только потомок. Не Бог, не Человек, так, болтался между. А это трудно, безумно трудно, государь. Он не мог стать Богом. Он решил стать Человеком до конца.

— Быть Человеком тоже нелегко. И Богом — не менее тяжко. Зачем сворачивать с Пути?

— Не знаю, государь, но поверьте: наполовину — труднее всего.

И Браз отвернулся к стене, обрывая разговор на полуфразе.

— Что лучше, Браз? Недоговорить или промолчать?

— Промолчать, государь, — не задумываясь, ответил лицедей. — Сказанные слова теряют Искру Истины.

— Тогда зачем рвать недоплетенную нить разговора?

— Вы правы, государь. Лучше недоговорить. Недосказанное заставляет думать и приводит к Мудрости.

— Спасибо, Браз-философ. До встречи. — И король вышел, оставляя лицедея наедине с живущим в нем убийцей.

Денхольм долго бродил по городу, впитывая в себя всю неторопливую монументальность гномьих построек. Временами он натыкался на осколки барельефов, повествующих о жизни Великого гномьего Бога, которого они называли просто Кователем, и пытался понять, что за разрушающая сила стесала камень, обработанный столь умелыми руками. А потом неожиданно понял, что барельефы скалывали люди, люди, желавшие украсить свои особняки, бассейны и парки образчиком резьбы древних мастеров.

Король совсем приуныл и поневоле вспомнил, как встряхнулся лицедей к концу их разговора. И как растворилось во мраке его каморки хорошее настроение самого Денхольма.

Он вздохнул, вернулся в трактир пообедать и полез на скалы. Горы манили его с рождения. Каждый раз, глядя на дальние пики Знаменных гор к западу от Итанора, король испытывал странное головокружение; желание уподобиться птице и ощущать мир крохотной картинкой у себя под ногами росло и крепло в его сердце. Дрожа от нетерпения, он вскарабкался на первый уступ, но, обернувшись, увидел город, примостившийся в каменных ладонях отрогов, а за ним солнце, стремящееся к горизонту, — и сник.

Потому что ломиться дальше означало опоздать на первое представление Санди. Смертельно оскорбить лучшего друга Денхольм не мог и с сожалением полез обратно.

На площади возле ратуши уже толпились жадные до зрелищ горожане. Лицедеи в последний раз проверяли свой нехитрый реквизит и переодевались. Денхольм протолкался в первый ряд и понял, что поспел вовремя: представление началось.

Весь вечер король простоял в странном тумане, мешавшем сосредоточиться на мастерски разыгранной пьеске, на плавных и нежных движениях рыжеволосой феи Лайсы, даже на головокружительных трюках Луиса Шенха, делающего сальто на скачущем верблюде… Король волновался за своего шута и с нетерпением ожидал заветного выхода. И вот наконец на подмостки выпрыгнул клоун в невероятно ярком костюме.

Толпа для затравки хихикнула. Она помнила вчерашний номер, она ждала падений, прыжков и танца маленькой обезьяны. Вместо этого клоун заговорил. Заговорил спокойно и буднично. Спросил о здоровье одного, второго… А как поживает ваша матушка, голубчик? А детишки? Не болеют?

Толпа молчала, пытаясь иногда криком или свистом подтолкнуть подвыпившего недотепу к привычным и смешным поступкам…

А клоун все говорил, прохаживаясь по сцене и спотыкаясь в больших — не по размеру — башмаках. Кто-то фыркнул в кулак, кто-то хлопнул по спине соседа… Король не выдержал первым и расхохотался в голос. За ним, утирая слезы, хохотали ремесленники и ткачихи, портные и пекари, смеялся, как сумасшедший, сам бургомистр… Звонко и заливисто хихикала Лайса, ей вторил басок Литту, дядюшка Менхэ беззвучно трясся, вытирая потную лысину…

Клоун лишь говорил. Но что он говорил! Но как он говорил!!!

И толпа жадно вслушивалась в каждое слово, впитывала в себя интонации и жесты, чтобы потом, на досуге, пересказать соседям и тем бедолагам, что не смогли прийти сегодня…

Санди смолк.

Тишина.

И взорвавший ее гром породил легенду о клоуне, который только говорил.

Шут стоял мокрый и счастливый, и мир кружился у него перед глазами. Он впервые играл так, отдавая всего себя и чувствуя волшебное колыхание публики. Принцы и вельможи, разве могли они оценить все то, что так долго копил в себе ехидный и сварливый парень по имени Санди? Слишком короткое имя, просто имя, недостойное даже простолюдина, чтобы позволить себе хотя бы снисходительную улыбку! Денхольм читал в глазах шута так ясно, словно это он стоял на подмостках и кланялся толпе. Вот клоун покачнулся, сделал шаг и снова споткнулся о слишком длинные носки неуклюжих башмаков… Литту успел подхватить его, поднял над толпой, над площадью, над городом — и понес в гостиницу, под рукоплескания и восторженные вопли зрителей. Король с трудом протолкался следом.

— Тебе понравилось, братец? — едва завидев Денхольма, подскочил выжатый до капли Санди. — А что Браз? Так и не пришел?

— У тебя хороший голос, — раздался за спиной знакомый сварливый баритон. — А смотреть было, извини меня, не на что.

Браз стоял на последней ступени лестницы, ведущей в гостевые комнаты, и улыбался, почесывая ухо своей обезьяне.

— Ну и как мне работать, скажи на милость? Им же теперь подавай Слово! — покачал головой лицедей и улыбнулся еще шире, неторопливо спускаясь. — Силен ты оказался. Сильнее, чем я предполагал. Ты заставил их думать! А это труднее, чем просто смешить, поверь мне…

— Пошли выпьем, а? — перебил его вконец смутившийся Санди и, не дожидаясь ответа, поволок к стойке.

В ту ночь они пировали.

На заработанные одним выступлением деньги можно было всю ночь угощать целый квартал!

И король неожиданно понял, что никуда не хочет уезжать. В балагане много места, найдется роль и для него… И никаких канцлеров, Советов, сомнений и стыда за свою никчемную жизнь! А Ташке он напишет. И Ташка все поймет!

Он не заметил, когда легкий на подъем Браз успел сбегать наверх и притащить лютню. Впрочем, не совсем лютню. Странный инструмент огненного оттенка выглядел в руках лицедея занятной безделицей, неспособной рождать пристойные звуки…

— Что это? — удивленно спросил король у Лайсы.

— А! — рассмеялась она. — Это гитара, сударь. Сам Браз пришел к нам с юга. Если верить его рассказам, там много обезьян и гитар. И совсем нет лютен.

«Красивое слово, — подумалось королю. — Как перекат грома: ги-та-р-ра».

Браз тронул струны, и мыслям Денхольма ответил глухой рокот и нежный перелив, похожий на шорох дождя по листьям в ночном парке…

Когда замышлялись Земли очертанья,
Странное вышло предначертанье:
Песня сначала придумалась Богу,
К песне — гитара, к гитаре — дорога…

…Глухим у отставного наемного убийцы был и голос, но проходил через сердце, устремляясь дальше и выше, к самым звездам…

И в воспаленном восходе прелюдий
Встали из праха гордые люди:
Пылью покрыты, задумчиво-строги,
Лучами от них расходились дороги.

…Браз как-то странно взглянул на короля, и губы его тронула неуловимая усмешка…

С тех пор сквозь напасти, сквозь тьму и остроги
Идут полулюди, идут полубоги,
Смеются и плачут, порой неуместно,
Идут, а над ними, как нимб, кружит песня.

…Вот оно что! Полулюди и полубоги. Артисты. Лицедеи! Трудно быть наполовину, ох как трудно. Мыслями взлетать выше Небес и спорить с Богами, а ногами — по грешной земле, в пыли и грязи… Нет, Браз, не то. Не о нашем споре здесь речь, хотя опять пресловутое «полу»…

Одни по дорогам, но все-таки вместе.
Вернее нет братства, скрепленного песней!
Их жизнь непреложна и в чем-то убога,
Ведь к песне — гитара, к гитаре — Дорога!

Чья это песня? — тихо спросил он у Лайсы. — Неужели Браз…

— Браз? — снова рассмеялась легкомысленная девчонка. — Если Браз и пишет, то только про Смерть, что в Темноте Ночи крадется к твоему порогу и дружески стучится в запертую дверь… От песен Браза становится слишком жутко, чтобы позволять их петь. Это сочинил один человек, сударь, — тут девушка вздохнула так печально, что король забыл в изумлении выпить поднесенный к губам бокал, — когда-то он путешествовал с нами, потом решил идти своим путем… Это было давно, сударь, — с неприкрытой болью добавила она.

— И этого человека звали Эартом, — понимающе кивнул Денхольм и мысленно поплакал над бедным Санди, похоже, успевшем запутаться в роскошных рыжих волосах.

— Вы знаете его? — вскинулась девушка.

Король пожал плечами и взглянул на лицедея, к которому уже прочно прилепился шут. Санди с подозрительно блестящими глазами поглаживал гриф гитары и умоляюще поглядывал на ее владельца. За вечер Браз спел еще несколько песен, потом гитара пошла по кругу… И лишь когда первые рассветные лучи коснулись окон, дядюшка Менхэ вспомнил, что пора спать, и разогнал всех по комнатам.

Король нашел в себе силы дотащиться до балагана и, не раздеваясь, упал на топчан. Последней весточкой из мира реальных вещей и событий был восхищенный шепот Санди, которого Браз обещал научить игре на гитаре.

Когда Денхольм проснулся, солнце вовсю хозяйничало где-то на юге.

Юг. Там, наверное, тепло круглый год. Надо у Браза спросить, ведь, если верить Лайсе, он с юга… Юг. Что-то резало память и ускользало, утекало из сознания. Юг…

Кривая сабля южных кочевников!

Король вскочил, плеснул в лицо воды и побежал искать лицедея. И окровавленный призрак брата торопился вместе с ним…

Когда Денхольм распахнул дверь, Браз вскочил с дротиком на изготовку. Терзавший гитару Санди даже не поднял головы, проворчав по привычке:

— Вечно ты не вовремя, куманек!

— Что случилось, государь? — напряженно выдавил лицедей, не опуская оружия.

Король с трудом заставил себя говорить сквозь суматошное трепыхание сердца, бившегося где-то в районе горла:

— Мне нужна помощь, бывший наемный убийца!

Перед Санди лежал лист бумаги, испещренный какими-то нотными записями. Денхольм вырвал его у протестующего шута вместе с огрызком пера и яростно зачертил, напрягая память.

— Ты видел когда-нибудь такую саблю, лицедей?!

Браз нахмурился, всматриваясь в рисунок.

— Какая муха тебя укусила, куманек? — озадаченно почесал затылок шут.

— Вот этим убили моего брата! — вытолкнул король горькие слова.

— Похоже на то, что вы видели во сне, государь?

Впоследствии Денхольм так и не смог вспомнить, когда и откуда хмурый парень Браз успел достать оружие, но в руках у него темной молнией полыхал искривленный клинок, близнец того, что король принял за саблю южных кочевников. Узкий в самой сильной части, он постепенно расширялся вслед за изгибом… Хороший клинок, удобно рубить сплеча, сверху, но и в пешем бою не подведет, легок и послушен в хозяйской руке…

— Да, Браз.

— Это не сабля, государь. Это меч. Акирро. Его носят лишь лучшие воины племени ирршенов.

— Как ты?

— Как я. Вы не запомнили узора, государь?

Король вгляделся в костер неведомых трав возле рукояти и притянул к себе рисунок. И на бумажный клинок легла причудливая паутина: семь основных нитей из центра и семь соединяющих колец. И в самой узкой части лезвия — паук, затаившийся в листве.

— Итак, убийца брата пришел с юга, — пробормотал он, кусая губы.

— Паутина была черной, государь?

Денхольм кивнул, но тотчас нахмурился, вспоминая:

— Нет, Браз. Клинок отсвечивал синим.

— Меч делали на юге, — заверил лицедей. — Не знаю, как попал клинок в руки убийцы, но раньше он принадлежал охотнику за головами, поставленными вне Закона. Охотнику, таящемуся, как паук в листве… Но паутину добавили позднее. Ее травили на Востоке — синим цветом. И Мастер поклонялся Венде. Семь голов было у Ронимо. Семь тайных знаков открывают Двери в Пустоту. И семь разноцветных полос на мече Роккора, закрывающего Пустые Двери…

— Значит, снова Зона, — сжал кулаки Денхольм и взглянул на Санди.

Шут скривил губы:

— Засиделись мы на месте, куманек. Пора бы и домой.

— Да, дружище. Спасибо тебе, лицедей. Как поживают наши лошади?

— Ждут сигнала, — без тени улыбки ответил Браз. — Вам нужно оружие, государь. Пока есть время… Я схожу в горы, выторгую у гномов.

— Разве гномы не ушли? — изумился король.

— Не все, — кратко пояснил лицедей. — Потерпите до вечера…

— Что там за шум? — вскинулся вдруг Санди.

Лицедей метнулся из комнаты, пряча акирро под полой плаща. Минут через десять он вернулся:

— Из столицы прискакал гонец, мой король. Привез описание двух бунтовщиков, зачинщиков мятежа. Стража поднимает людей. Будет обыск… Здесь еда на пять дней и кинжалы Луиса Шенха. Я проведу вас к лошадям…

— Что будет с вами, Браз? С балаганом, с труппой? — подскочил взволнованный шут.

— Наврем с три короба, деньги отдадим, — не в меру легкомысленно отмахнулся клоун.

— Перебьются! — отрезал король. — Сделай одолжение, последи, чтобы нам не мешали, приятель.

Браз пожал плечами и шагнул за порог. Обветренные тонкие пальцы любовно ласкали рукоять меча.

Король выхватил чистый лист бумаги и заскрипел пером привычное:

«Я, Милостью Божией Король Элроны…»

Торопливо расписался, приложил заветную Большую Государственную Печать, все это время провисевшую в потайном мешочке за пазухой.

— Выпиши и нам подорожную, куманек, — хихикнул крайне несерьезный Санди, — а то ведь и вправду арестуют как бунтовщиков.

Король кивнул и быстренько измарал второй лист бумаги.

— Браз! — позвал он и протянул свиток вошедшему лицедею. — Передай это Менхэ. Отныне вы можете играть в любом городе моего королевства и не платить пошлин. Отныне вам не будут чинить препятствий на дорогах…

— Спасибо, государь, — перебил Браз, — но что я скажу самому Менхэ? Откуда я взял бумагу? Сотворил из воздуха?

— А ты скажи ему, — вмешался Санди, — что мы — посланники короля. И на Темную Сторону Итанора приехали специально, чтобы отдать разрешение, написанное в знак королевской благодарности за представление.

— Хорошая идея, — улыбнулся Браз. — Идемте, государь.

Грязными переулками и подворотнями лицедей провел их к пролому в городской стене. На условный свист отозвался верзила Луис Шенх, держащий на коротком поводу двух лошадей, порадовавших бы самого придирчивого всадника. Король и шут вскочили в седла.

— Эй, бывший наемный убийца! — обернулся вдруг Санди, пристраивая в чехле дареную запасную гитару лицедея. — А почему на твоем клинке только травка нарисована?

— Просто ты не заметил притаившуюся змею, клоун, который только говорит. Будьте осторожны, — прошептал Браз и с яростью, неумело прикрывшей горечь разлуки, хлестнул благородных животных.

Кони взвились и понеслись по равнине.

И когда ошеломленный быстрой скачкой король нашел в себе силы оглянуться, у стены далекого города не было ни Луиса Шенха, ни клоуна-убийцы по имени Браз.

А через пару секунд не стало и самого города.

Король мчался навстречу Судьбе, он торопил скакуна.

Глава 4. В СТОРОНУ

Дорога петляла, пылила и, не раздумывая, кидалась под копыта коней. Хорошая была дорога, на совесть трудились гномы для Итани, Светлого Скитальца… Или все-таки Серого? Королю не хотелось об этом думать.

Тем более не хотелось гадать, каким чудом успели они проскочить переправу через говорливую Иль. Размахивая не просохшей еще подорожной, миновали Илегар — маленький городишко по соседству с Кронтом. Переночевали на старой заброшенной мельнице. И вот теперь неслись во весь опор, высекая искры из старой каменной кладки, оставляя по правую руку Долину Поющих Скал Эсполот, по левую — мшистые ели леса Астарха. Быстро ехали, торопили коней. Добраться до столицы, прекратить ненужную бойню…

Не хотелось думать и о том, что осталось позади. Новая стена ошибок. Камень к камню, плотно подогнаны, кладка на века… Ну почему они не остались, доверив решение собственной судьбы хмурому парню по имени Браз, бывшему наемному убийце?! Почему не развернули строй стражи — надежный эскорт сумасшедшего монарха? Не хотелось думать, что кто-то другой, не Денхольм и Санди, подхлестывал сейчас лошадей, торопясь навстречу… Навстречу чему? Что ждало их за поворотом?

Не хотелось думать…

Хотелось просто мчаться что есть духу, лететь вдоль заброшенной, но сохранившей остатки величия дороги, глотая горькую пыль, подстраивая взбалмошное сердце под звонкий перестук копыт.

Дорога покорно разворачивала свою путеводную нить, дорога впитывала в себя запах лошадиного пота и нетерпения седоков. Дорога вползала им в души, вгрызалась в сердца. И казалось, ничего не осталось в мире, кроме дороги, двух всадников и неба над их головами. Старинный гобелен, украсивший неведомую залу…

«Мы, седые Дорожные Боги», — журчал в голове голосок Лайсы…

И король вспомнил древний, как земля под ногами, миф о Боге Пути.

Когда-то очень давно, так давно, что высохли многие моря и источились многие горы, жил на Небе Бог, в Чьих руках хранились все земные пути. Прежде чем отправиться в дальнюю дорогу, люди приносили Богу жертвы, моля о помощи и защите. И Бог расстилал перед людьми вытканное Им полотно. Но то ли жертв было недостаточно, то ли поссорился Бог Пути с другими Богами, а может, просто сошел с ума от скуки, — ушел Он с Небес, напоследок скинув вниз все Свое рукоделие. И освобожденные дороги глубокими морщинами изрезали девственно гладкую кожу Земли. Рассерженный Роккор заклеймил Бога Печатью Бессилия, — и опальный бунтовщик исчез. Но дороги Его остались. И отныне люди сами отвечали за свою путевую Судьбу…

Дорога.

Полотно, вытканное Богом.

Давно не чищенное полотно.

Санди присматривал место, достойное остановки на обед, когда впереди показалось ущелье. Дорога не решилась вступить в лес Астарха и прорезала скалы Эсполота.

Поющие камни мгновенно подхватили перестук копыт, и стократ усиленный звук забился в ловушке скальной породы, а в его незатейливый ритм вплелись отголоски чьих-то песен и печальных мелодий. Жрецы говорят, что души погибших в горах переселяются в Долину Поющих Скал, но мало ли что говорят жрецы…

А конный топот все нарастал, оглушая своей силой и мощью, пока король наконец не понял, что навстречу им мчится целое войско. Они проехали еще немного и увидели всадников. Не войско, конечно, но и семерых хватало для расправы с двумя безоружными. Нехорошее число, ой нехорошее…

Предусмотрительный Санди загодя выхватил подорожную, поднимая ее над головой, подобно знамени, и еле успел увернуться от пущенной кем-то стрелы. И лишь когда вторая стрела отскочила от заветной кольчуги, Денхольм осознал, что это не стража.

И что их не будут арестовывать.

Их будут убивать.

Шут тоже почуял недоброе, откинул за спину гитарный чехол, и в руках его хищно сверкнули пять дареных кинжалов Луиса Шенха.

«Бесполезно, дружище, — успел подумать король. — Доспехи на них. Не пробить кинжалом!»

Пять серебристых молний сверкнули одна за другой, и пять взмыленных лошадей рухнули на полном скаку, давя своих седоков. Двое против двоих. Двое вооруженных до зубов против двоих безоружных. И скалы, с ужасом и болью отразившие предсмертные хрипы и лязг клинков…

Мгновения остановившейся жизни. Лошади сшибаются грудь в грудь. Король уклоняется от удара, звериным чутьем понимая, что конь его зарублен, но еще живет, еще летит… И в поле зрения — рычащий Санди, и в глазах его Ночь яростной атаки, Ночь… Ночь! И столкнувшийся с ним воин, с воем закрывающий горящее лицо… И перестук копыт за спиной. И новый всадник с обнаженным клинком, подобный Самой Темноте… И покачнувшийся к горизонту мир, и ставшая неожиданно близкой дорога… Хорошая дорога, надежное полотно… Пыльное немного, но мы потерпим, нам не привыкать…

Крепкая рука выдернула короля из седла опадающей на скаку лошади, он ткнулся носом в гриф гитары, и чудом уцелевший конь шута вынес их из предательского ущелья, и скалы за спиной с нездоровым старанием вплели отголоски прошедшего боя в вечную музыку душ погибших в гоpax. И снова лязг, и снова топот копыт, и снова предсмертные хрипы…

Подчиняясь рвущим губы удилам, хрипя и отплевываясь кровью, роняя клочья пены, конь свернул в темный и сырой лес, укрывая в чаще двух измученных седоков. Понесся во весь опор, в заросли, сквозь сучья и ветки, а прилепившиеся к его спине люди почти слились с потным телом, не особо надеясь уцелеть или остановить… Безумие скалило зубы, подрагивая в темных зрачках коня, хлещущие по взмыленным бокам ветви гнали, словно сотня безжалостных плетей, острые сучья жалили, подобно разъяренным осам.

— Прыгай, братец! — дурным голосом завопил Санди, сваливаясь с седла.

Король рухнул в другую сторону, расшибаясь о плотно растущие стволы, падая на кучу острого, как колья, валежника. И опять его спасла кольчуга, тяжела, конечно, но где бы он был без нее? Йоттея разговорами развлекал? А так пустячок, больно, да не смертельно…

Слева заворочался и закряхтел шут.

— Жив? — кинул король короткий и глупый вопрос в заросли ежевики.

— Вроде того, — проворчал Санди и осекся.

Жуткий протяжный вопль пронесся над чащей и затих, словно перерезали орущую глотку. Король вскочил на ноги и рванул туда, успевая подумать на бегу, что опять все не так, что надо бежать совсем в другую сторону, прочь бежать, жизнь спасать… Рядом сопел и бранился исцарапанный шут.

С разгону они выскочили на поляну, где с переломанными ногами бился их незадачливый конь, а вокруг умирающего тела толпились странные и страшные твари, деловито и молчаливо стаскивая переметные сумы, разрывая на куски теплое мясо, упиваясь горячей кровью…

И снова первым успел Санди. Выломав дубину покрепче, он издал клич, похожий на предсмертный вопль несчастного животного, и кинулся в бой. Не за конем, конечно. За сумками, за скудным запасом пищи и воды… Король подхватил корягу и ломанулся следом.

Страшны оказались дикие твари, их скрюченные пальцы выдирали кожу вместе с клочьями мяса, их зубы впивались в живую плоть, они падали под ударами и снова вставали, и рвали в куски своих же раненых… И душно было в лесу, будто петля стягивала непокорное горло, и пот разъедал глаза, стекая по воспаленным векам. И Смерть кивала им, как старым знакомым, радуясь новой встрече… И ждала Комната в Царстве Йоттея, но не будет у нее постояльцев. Съеденных заживо, разве пустят их в приличный замогильный мир, да и чем шагнут они за Последний Порог?! К Венде попадут они, к Той, За Которой Нет Ни Воды, Ни Огня, Ни Воздуха!

Воздуха…

Воздуха!

Окровавленные губы зашевелились, выталкивая заветное, запретное заклинание, сильное, потрясающее основы Мира… Но иначе он не мог, слишком велика оказалась жажда Жизни, слишком дорог был хрипящий за спиной ехидный парень с сучковатой дубиной…

Водоворот затхлого воздуха поднялся от колен короля, раскручиваясь по спирали, сметая все, что вставало на пути… Все и всех! Раскидывая, стирая в песок, в пыль, в прах. Трещали сучья, валились деревья, земля выворачивалась наизнанку, а Денхольм все гнал покорный его воле ветер на взбесившийся лес, и ураган крепчал, ураган рвался на волю…

— Утихомирь его, братец! — услышал он приглушенный вой Санди. — Утихомирь, иначе он уничтожит половину страны!

Король нахмурился, небрежно щелкнул пальцами, — и тотчас все стихло.

Они стояли на большой, совершенно пустой поляне, и перед ними лежала широкая просека. Денхольм обернулся и увидел, что прижавшийся к нему Санди мертвой хваткой вцепился в заветную сумку с провизией.

— Ну и грозен ты бываешь, куманек! — скривился шут, тщетно пытаясь отодрать от королевского плаща непокорные пальцы. — Я ж теперь по ночам спокойно спать не смогу!

Король устало сел и отер со лба соленые холодные капли. Кружилась голова, и пить хотелось смертельно. Болело все искалеченное, искусанное тело, на запах крови слеталась осмелевшая мошка…

— Пей, горе мое! — Санди сунул ему под нос отвоеванную флягу. — Но не усердствуй особо: мало воды, почти всю твой ветер расплескал. Ответь мне, герой, сколькими годами жизни ты готов заплатить за это безобразие?

— Сколько потребуют — столько заплачу, — проворчал король, с сожалением отрываясь от заветной фляжки. — Можно подумать, это я кинулся удары своей шкурой собирать!

Шут передернул плечами, сосредоточенно подсчитывая припасы:

— Идти надо, куманек. Сможешь идти-то?

— Куда я, спрашивается, денусь? — нехотя оторвался от насиженного места Денхольм. — Надо — пошли.

И они пошли по широкой просеке, оставленной ураганом, надеясь выйти к реке. Они морщились от боли, спотыкаясь и падая, но все ускоряли шаги. Они почти бежали, бежали прочь из проклятого Леса, к воде, к людям…

Мошка лезла прямо в глаза, забивалась в нос, заставляя чихать и кашлять. Они глотали ее вместе с отяжелевшим воздухом, отдирали от высохших обветренных губ, смахивали с окровавленной кожи.

— Солнце! — выталкивая распухший язык, прошептал король.

— Что «солнце», братец? — Шут расщедрился на глоток воды, и говорить сразу стало легче.

— Солнце по левую руку. Опять Лес нами вертит.

— Я бы ему не советовал, — мрачно глянул себе под ноги Санди. — Лучше выпусти нас, Лес Астарха!

Над их головами зашумели, закачались древние ели, затрещали сучья, заскрипели корни…

— Плохие гости, беспокойные, — запричитали деревья, осыпая их пожухлой хвоей. — Вошли не спросясь, без поклона, без жертвы… Идут напролом, торопятся… Ветер в кулаке принесли — и вины не чуют, смертушку сеют — прощения не просят. Угр-р-р-р-рож-ж-жают нам, а того не знают, что Ветер Лесу не враг… Крепко Земля держит, Ветру не свалить!

— А как насчет огня, Темное Отродье?! — звонко выкрикнул шут, выхватывая из мешка огниво.

— Б-р-р-р-р! Дурной запах, дымом потянуло! — отпрянул в стороны Лес, сметая с дороги корни и валежник. — И на огонь есть управа, да, и на него… Но зачем зря Землю сотрясать? Опасные гости, кусают, огрызаются… Ветер в кулаке принесли, пламя в мешке утаили! К реке выйти хотите? Идите, спешите! Там и против огня сила найдется!

Расступились деревья, раздвинулись ветви. Тонкая тропинка вильнула в сторону от просеки, и закатное солнце теперь светило в спину, словно подталкивая, выгоняя…

Прямо повела дорожка, длинной стрелой указывая путь, разлетелась в стороны мошка, и змеи спешили прочь с открытого места. Мягкий мох дорогим ковром принимал стертые, сбитые ноги и упруго выталкивал обратно, вверх и вперед… А за их спинами вновь смыкались деревья, трещал валежник, сплетались корни, вгрызались в землю овраги, закрывая путь, сжигая мосты.

Наконец показалась кромка леса, и дышать сразу стало легче. Насыщенный влагой воздух смягчил потрескавшиеся корки губ, остудил воспаленные раны. Из последних сил они побежали, хватая задыхающимися ртами клочья тумана, спеша на волю…

— Принимайте дорогих гостей! — со скрытым злобным торжеством прошипел Лес Астарха.

Король запоздало оглянулся и не сдержал негодующего крика: сзади непроходимым частоколом стояли толстые древние стволы, глубокий овраг пролегал подобно крепостному рву, защищая от огня, и топорщили пики своих шипов заросли терновника…

Санди заковыристо выругался, дергая короля за рукав. Денхольм посмотрел вперед и устало сел на клочок сухой земли, чудом уцелевший среди бескрайних болотных топей.

— Придется ночевать здесь, куманек, — вздохнул Санди. — В трясину я сегодня не полезу. Запалим терновник, отдохнем, как сможем, поужинаем, в конце концов! Я в мешке и топорик видел…

— На сколько дней хватит припасов? — тщетно борясь с подползающей безнадежностью, спросил король.

— Дня на два, а то и меньше. При разумной экономии, конечно, — уныло подытожил шут, вытряхивая содержимое отвоеванной переметной сумки. — А это еще что? — воскликнул он вдруг с изумлением.

В руки короля перекочевал маленький кувшинчик, наполненный мелким песком фиолетового цвета. Денхольм принюхался, протер крупинки между пальцами… и внезапно почувствовал, как уходит давящее отчаяние, а в образовавшейся пустоте рождается желание жить и бороться до конца.

— Сильный оберег! — жизнерадостно заверил Санди. — Не иначе Лайса позаботилась! От нее тоже магией пахло…

— Нет, — покачал головой король, разглядывая знакомый травяной узор, бегущий по кромке, — это снова Браз. Судя по всему, из старых, еще южных, запасов песочек. Ладно, давай ужинать и спать.

Мало было еды, лишь раздразнила урчащий желудок. Несколько ломтей засохшего хлеба, по куску сыра, по пучку зелени. Пара глотков оставшейся в баклаге воды. Одна трубка на двоих…

Чтобы лишний раз не расстраиваться, они намертво завязали тесемки мешка, расчистили место для ночлега, рассыпали по кругу фиолетовый песок. И улеглись спать с чувством уверенности в завтрашнем дне. В конце концов это были топи Эрины, Светлой Реки Элроны. Во имя Эариэль они должны пропустить!

Королю приснился бывший наемный убийца Браз с темным, перекошенным от ярости лицом, и глупая клоунская улыбка была кровавой пеной поперек оскаленной пасти рычащего зверя. С глухим свистом вырвалась из его руки бешеная молния и понеслась, завертелась, вонзаясь в горло воина, на секунду показавшееся из-под длинного забрала… С хрустом и кровожадным чавканьем вошла она в незащищенную плоть, пачкая красным светлую густую бороду, заставляя пустые холодные глаза наполниться болью, изумлением, страхом. Гримаса ненависти изранила тонкие губы воина, пытающегося удержать ставший слишком тяжелым акирро с паутиной по клинку, гримаса ненависти, так похожая на насмешливую улыбку…

«Оставь! Не смей, Браз! Он мой!!!» — хотел прокричать Король, но что-то мешало, что-то противное и скользкое шевелилось у него в груди, резало пополам, наполняя огнем каждый судорожный вздох…

И мир вертелся по спирали, и небо надвинулось, сделавшись неестественно близким, и липкие руки никак не могли свести рваную рану в груди, и ветер почему-то кропил в лицо по-морскому соленые капли…

Но он еще жил! Он еще видел, как падает тот воин, тот человек, стоявший когда-то у кромки поляны, как разлетается на куски ненужная плоть и рождается опустошающий вихрь… Он видел! И понимал, что умирает, что не осталось больше сил жить, что он слишком устал… Он умирал, дергался, хрипел, с мольбой вглядываясь в укутывающее небо, — и искал брата, спешащего ему навстречу…

Странные фиолетовые хлопья плавно опустились на его горящие раны, коснулись обнаженного воспаленного мозга… И прекрасная Ташью возложила на его шальную голову венок весенних фиалок. Хмельной и счастливый, он протянул руку своей избраннице и повел вдоль цветущих яблонь Вельстана, рассказывая, интригуя, шокируя…

Проснулся он с глупой счастливой улыбкой на лице и странным тревожным чувством в сердце. Минуту лежал с закрытыми глазами, напрягая память, и злодейка подсунула новый образ, заставивший растерянно пожать плечами: кого еще он мог держать под руку, если не Ташку! Откуда же взялся этот цвет спелого каштана в ее волосах? И где ее чудные золотые косы?!

— Раскрой глаза, куманек! — проворчал под боком зевающий Санди. — И твоя идиотская улыбочка сползет сама собой!

Денхольм резко вскочил на ноги.

И действительно перестал улыбаться.

Потому что проклятый лес отступил куда-то к горизонту, а болота подползли, окружая непроходимыми гибельными топями.

Хмурый шут грыз сухарик и деловито вязал загодя нарубленный терновник, крепя замысловатой вязью колючие ветки. Король последовал его примеру, не забыв и про кусочек засохшего хлеба за щекой.

— Прорвемся, куманек! — подытожил Санди, критически оглядывая их совместное творение. — Пошли, хватит рассиживаться!

И они пошли, где прыгая с кочки на кочку, где ползком пробираясь по колючему настилу, и кровавые раны леса обжигала вонючая болотная тина. Мошка и комарье намертво облепили все свободные от одежды островки израненных тел, — и они размазывали их, стряхивая вместе с грязью, до тех пор, пока на лицах не образовалась корка, безжизненная маска, защищавшая от укусов. Солнце прыгало из стороны в сторону сумасшедшим зигзагом, и они уже не знали, куда идут, они заплутали в бесконечном переплетении пружинящего торфа, мутных водных прогалин и кочек, покрытых острой как бритва осокой.

А болота ворожили, кружа, обволакивая.

А болота колдовали, подчиняя извечному унылому напеву, и склоняли все ниже, ниже непокорные головы чужаков, заставляя вдыхать клочья отчаяния, заставляя глотать обрывки тоскливой обреченности…

Странные девы выходили к ним из тумана, прекрасные девы с водорослями в зеленых волосах, и в прохладных объятиях бесплотных рук, в прикосновении обнаженных грудей сквозило незнаемое доселе блаженство. Дивные голоса пели о сокровищах подводного мира, о сумрачном покое болотных топей, о нескончаемой ночи, полной неги и любви… И не хотелось никуда идти, хотелось лежать и смотреть в темное зеркало холодной воды и ждать, пока желанное подводное царство примет новых постояльцев…

Но каждый раз то один, то другой находил в себе силы и кидал на ветер волшебный песок, и рассыпалось в пыль чародейство, и разбивалась о незримую стену вязь заклинаний, и отлетали клочья туманов от светящихся в воздухе неведомых рун… Сильный оберег дал им на прощание Браз, часы и дни жизни даря за спасение своей сестры…

И во время очередного кошмара фиолетовые иглы коснулись утомленного мозга короля, и память фиолетовыми буквами вывела фразу древней летописи, подсказывая нужные слова…

…А последним спустился невысокий рыцарь в неброских серых доспехах. — Итани, Создатель Туманов, Идущий Между…

— Именем Итани, Творца Туманов, пропустите Его потомков! — прокричал в никуда король.

— Итани, Итани, Итани… — зашелестела осока.

— Итани, Итани, Итани… — закачались, оседая, кочки.

— Потомки Итани! — запричитали призрачные девы. — Ушел Итани, ушел за солнцем — не вернется… Повенчал фатою туманов мертвую воду и живую, стоячую и текучую, и ушел, ушел, ушел! Между идите, между, по туманной дорожке, не предаст вода, выдержит, пропустит, если не лгут потомки Итани!

Король и шут, выпрямившись и сцепив на прощание истерзанные руки, шагнули в темный провал болотной трясины, зажмурив глаза, и пошли прямо, не сворачивая, веря и не веря, пока не рухнули от усталости в теплый мох…

— Мы еще живы, куманек?

Король открыл глаза и снова закрыл их.

— Живы, Санди. Мы на берегу Эрины, на взгорке. Спи.

— Хорошо, что мы живы, куманек! — счастливо вздохнул шут, мгновенно засыпая.

— Хорошо, — согласился король, падая в объятия Йоххи.

Какими лабиринтами прошел он? Вереница чьих лиц пролетела стремительной вспышкой? Чьи-то руки тянулись к нему, чьи-то спины закрывали его в пылу грядущих яростных сражений, чьи-то губы вливали в его уши яд горькой истины… Он не помнил, ничего не помнил. Он брел наугад, мимо, между сном и явью, прочь от земли, дальше и выше…

— Да аккуратнее, не уроните, идолы!

Чей голос? Откуда пришел? Что принес?

— К огню поближе. Да принесите горячей воды, не стойте как истуканы!

Тепло. Хорошо. Спокойно. Только не кричите так, а то больно…

— Больно!

— Понятное дело! Потерпите, сударь, вот отмоем вас — сразу полегчает. Героев у нас в последнее время развелось — аж тошно! Всяк, кому не лень, лезет в болота проклятущие подвиги совершать! Вы первые, кто вернулся!

— Сначала был Лес! Я помню, сначала был Лес!

— Вот оно что! Значит, вас астхи так разодрали! Эй, баба! Неси настой на меду погорячее да притирания! Те самые, какие же еще! Ой, да пошевеливайся, пошевеливайся! Яд выводить будем…

— Больно…

— А вы, сударь, как хоте…

Снова темнота. Тишина, блаженная, родная и теплая.

«Потерпи, братишка, несмертельно!»

Потерплю, куда я денусь. Боль — это тоже неплохо. Больно — значит жив!

«Не всегда, братишка, не всегда. Иногда больно даже мертвым…»

Как тебе? Прости, брат, я не хотел… Не уходи, брат!!!

— Лежите, сударь, лежите! Куда собрались?

Другой голос. Незнакомый. Или знакомый? А, баба… Ох баба у баба… Больно… А Санди? Где Санди?!

— Где мой друг?

— Рядом спит. Вам тоже поспать надо, сударь!

Сон. Да, баба, пусть будет сон. Спать, спать… Здравствуй, Йоххи…

Здравствуй и ты, Потомок Богов. Отдыхай, отпусти свои мысли на волю!

…Король потянулся и открыл глаза. И не узнал привычного мира. Его уже похоронили? Откуда эти бревна над головой? Они брели по пояс в тумане, кажется, босиком — по холодной воде… А теперь? Они умерли? Тогда где же Йоттей?

— Ну вот, и этот проснулся, — раздался радостный вопль. — Эй, Лика! Беги к деду, скажи, второй тоже очнулся!

Король повернул голову и увидел подростка лет двенадцати, с самым серьезным видом поправляющего драное одеяло.

— Ты кто?

— Чий, внук знахаря, — с готовностью пояснил подросток. — А вам, дяденька, вредно пока разговаривать. Астхи вас покусали, яд почти до сердца добрался. Так дед говорит!

— Как я здесь оказался?

— Рыбаки вас с приятелем на берегу Эрины подобрали, думали, утопленники, — а вы дышите… Сюда донесли, дед с бабкой насилу выходили!

— Пить…

— Воды не дам, дед не велел. Настой пейте, он яд выводит…

Король глотнул и захлебнулся нежданной горечью, выплевывая все на одеяло, кашляя и задыхаясь.

— Вот шальной! — восхитился Чий, наливая новую кружку. — Кто ж так лекарство пьет! Не торопясь надо, по глоточку…

— Ну-ка, Чий, лети отсюда! — приказал суровый мужской голос. — Лежите, сударь, успеете еще погеройствовать. Пейте, как малец сказал, потихоньку эта дрянь легче идет.

— Вы лекарь?

— Слишком много чести. Впрочем, у вас, городских, все не как у людей. Знахарь я, господин, иначе — ведун. Травы целебные ведаю.

— Здесь не только травы, знахарь. Магией попахивает твой отвар.

— Все может быть, господин. Только вам это без разницы, пейте да поправляйтесь. Простая там магия, деревенская. Такую запрещай не запрещай, толку мало выйдет. А храбрецов, что ради указа королевского свою жизнь болезни на растерзание отдавали, я, простите, не встречал…

— Основы Мира трясешь!

— Все ради людей хворых, вроде вас с другом. Да и тряска невелика, выдумки все это. Вон давеча кто-то округу сотрясал — это я понимаю. Смерч до неба стоял, думали, Мир кончается! Вы их там не встречали, часом, в Астарховом-то Лесу? Сам колдун такими вещами давно не балуется, живет тихо, а астхи его Лес сторожат…

Король пожал плечами, прихлебывая отвар; Потомкам Светлых Богов разрешалось любое колдовство, а вот вести об Астархе его насторожили:

— Почему же в столицу не доложите, что у вас под боком колдун в лесу поселился?

— Это еще вопрос, господин, кто у кого под боком поселился. Прапрадеды сказывают, что во время Войны Магии сам король Денхольм I говорил с Астархом, бился с ним, победил, но жизнь сохранил. И Лес во владение отдал. Раньше ведь много всякой магии было. Нашлась и ворожба, что служит Той, За Которой Нет Мира. И чтобы не гадать, где какая, запретили магию вообще. Ладно, беседовать потом будем. Приятель ваш в бане парится, советую присоединиться. Чистый пар всю мерзость из тела выведет.

Король, шатаясь, встал, через силу, борясь с подступающей тошнотой, оделся и побрел следом за стариком, вон из избы с низким закопченным потолком, на свежий воздух. Знахарь, бережно поддерживая его под руку, провел по деревеньке в дюжину убогих хат и остановился перед совсем уж маленькой избенкой, из окна которой валил сизый дым.

— Да там пожар! — дурным голосом завопил король. — Санди сгорит!

— Вот шальной! — выругался подпрыгнувший от неожиданности ведун. — В бане никогда не парился, что ли? Полезай! Да веник не забудь!

Король собрался с духом и шагнул, пригибая голову, в узенькую дверь. И остолбенел в изумлении: в духоте, в жаркой влажной полутьме вертелся шут и самозабвенно хлестал себя березовыми ветками.

— Горе у меня! — безрадостно поведал Санди, плеснув воды на раскаленные камни. — Гитару я в болотах проклятущих оставил! Но ты заходи, заходи! Мы гостям всегда рады! — и замахнулся веником.

Глава 5. ТОРГОВЫЙ ГОРОДИШКО

Они сидели за столом, прихлебывая из больших глиняных кружек липовый отвар, непривычно чистые, сытые и счастливые. Король и не подозревал, что когда-нибудь так порадуется пресной каше на воде, а составил достойную конкуренцию Санди в скорости работы ложкой.

Чий подхватил нехитрые снасти и с прочей поселковой ребятней устремился к секретному рыбному месту, обещая к вечеру побаловать гостей жареной рыбкой и наваристой ухой. И теперь король постукивал пальцами по столешнице, в нетерпении и азарте представляя себе хрустящую рыбью корочку и сглатывая слюну. Ведун хитро поглядывал то на него, то на шута и, улыбаясь, сухим костлявым пальцем чертил на столе воображаемую дорогу в город.

— Вот здесь, — ткнул он в отполированный годами сучок, — деревня наша. Вот здесь — Стекк, городишко торговый. А от него до Северной дороги — всего полдня пути…

Король и шут мрачно переглянулись.

— Нельзя нам на Северный тракт, отец, — вздохнул Санди, — никак нельзя.

— Дела, — протянул ведун, усмехаясь. — Нельзя, говоришь? А у самого в кармане королевская подорожная спрятана. Что ж вы за люди такие? Ну да ладно. Коли на тракт нет ходу, плыть вам по воде. Река спокойная, вверх по течению поднимитесь к самому Эрингару. А там до столицы — рукой подать. Только нужно ладью нанимать, а денег у вас нет даже на лодчонку захудалую.

— Деньги будут, отец, — обнадежил шут. — До городка вашего дойдем, разживемся мелочишкой.

— Дела, — опять покачал головой ведун. — Не хотите ли правду старику рассказать, ребятки?

— Правду — не можем, — развел руками Денхольм. — Да и не поверишь. Скажем так: мы — гонцы Светлого Короля. Везем важные вести. А кому-то очень не хочется, чтобы мы доехали до столицы. В долине Эсполот на нас напали всадники. Спасаясь, мы свернули в Лес Астарха…

— Выходит, не обмануло вещее сердце моей бабы, — задумчиво протянул знахарь. — Схватило до боли, без сознания рухнула. В рассудок свой вернулась, говорит — беда: по пятам за Светлым Королем скачет Сама Старуха Вешшу душу в Подол прятать…

И Денхольма словно коснулся ледяной ветер страшного предсказания, и теплым днем подошедшего лета онемели руки, и тело затрясло мелкой дрожью. Вешшу! Вешшу вышла на охоту за его душой! Черный, как ночь, всадник за спиной в ущелье Поющих Скал! Вешшу, вечная противница Йоттея, Вешшу — Собирательница опустевших душ, верная прислужница Венды!

На лице шута явственно читался ужас. Нет перерождения душам, попавшим в Подол к Вешшу, уходят они и больше никогда не возвращаются!

Ведун между тем продолжал, словно не замечая присевшей у краешка стола тени страха:

— Молвила, а через день из Стекка весть приносят: заболел Светлый Король, и столица бунтует. Дела…

Помолчал, взглянул на притихших гостей и внезапно, звонко хлопнув в ладоши, дунул на незваную тень.

Король и шут переглянулись. Санди хихикнул. Старик довольно кивнул:

— Незачем ей с нами сидеть, злодейке. И вам, государи, бояться нечего пока. Оберег у вас хороший, чудо из чудес, давно такого не видывал. Откуда же у вас семена дерева Хойша завелись? Их собирают на юге, в новолуние перед грозой последнего месяца года, такое случается нечасто… Да и вернувшихся живыми из владений ирршенов по пальцам можно перечесть…

— Друг отдал, — пояснил Санди, завороженно глядя на хрупкий кувшинчик в узловатых, словно ветви больного тополя, пальцах старика.

— Сам отдал? — не поверил ведун. — По доброй воле?! Что же вы такое везете, государи?!

Он поскреб седую бороду, потом махнул рукой, как человек, решившийся на небывалое:

— С вашим другом мне не тягаться, конечно… Но и я подсоблю, чем могу. Близок мой Последний Порог, а так, глядишь, и лишнюю стрелу в руки Йоттея вложить сумею…

Ведун встал и порылся за закопченной печью.

— Вот! — горделиво поднял он руку. — Эй вы там, на небе! Отдаю, чтоб мне сдохнуть, отдаю добровольно!

Король и шут опасливо оглядели пустую руку старика и понимающе переглянулись.

— Решили, спятил старый? — Ведун расхохотался так, что задрожали слюдяные окошки, а тощий кот с громким мявом ринулся вон из избы. — Мало кто ныне помнит о Незримом Кошеле, почти не осталось таких. Да и Кошелей-то — раз, два и счет закончен! Что везете — сюда положите, никто не отнимет, с шеи не сорвет, открыть не сможет! Берите, пока не передумал!

Король бережно принял из дрожащей старческой руки волшебную вещицу, повертел в руках нечто — и вдруг увидел! Потрепанный Кошель из некрашеной кожи буйвола, старый, затасканный, с обрывками нарядной бахромы.

— Увидели, господин? — грустно улыбнулся ведун. — Значит, признал вас хозяином. Незаменимая была вещь в сельском быте: всей деревней там деньги от стражников прятали! А теперь разве утаишь?!

— Так возьмите обратно, — удивленно воскликнул Денхольм, — я и без него проживу!

— Сам он к вам пошел, господин! — замахал на него руками ведун. — Вам, видать, нужнее!

Скрипнула дверь, и в избу вошла еще не старая женщина, бережно придерживая миску с вычищенной рыбой. Мельком глянула на руки Денхольма, вздохнула облегченно:

— Отдал все-таки, пень старый! Не плачь, к добру отдал. Вещь на простор рвется, вещь дорогу любит, а ты ее — за печку!

Ведун злобно глянул на нее и нахохлился:

— Цыц, баба неразумная! Стряпай у печи да помалкивай!

— Вот оно что! Шаг сделал — и остановился. Не стой, не жадничай! Не оскудеет рука дающего — добро назад рекой вернется! Передай им, что обещал, не таи обиды, не жалей чужого!

— Ой, баба глупая, болтливая! — запричитал ведун. — Слова с языка, что паутину с потолка стряхивает! О чем болтаешь, с кем болтаешь — ведаешь ли?!

Женщина схватилась вдруг за сердце, захрипела, торопясь вытолкнуть отравленные, отнимающие жизнь слова предсказания:

— Торопится Вешшу, коня подгоняет, по душу, невинную душу! Сто ног у нее, сто рук у нее — все чужие! Сто рук поднимают сотню мечей, горят их клинки мертвым пламенем, рвут душу на сотню сгоревших свечей, кидают в Подол неприкаянный! Отдай, не жалей, поздно будет — себя проклянешь, в Подол попадешь!

Замолчала, задыхаясь и кашляя, а ведун сразу сник и откуда-то из-за пазухи достал невзрачную на вид булавку из позеленевшей от времени меди.

— Давно это было, господин. Проходил по берегу человек. Странный, страшный на вид, но душа его пела подобно лютне. Больше я таких не встречал: шел по морю людскому и брал горе человеческое, где украдкой, где силой, где лаской. А взамен отдавал теплоту своего сердца, щедро одаривал, будто горел в нем огонь негасимый. Серой была его душа, и собственной боли в ней с лихвой хватило бы на восьмерых, но чужую боль не отталкивал, собирал, как монетки складывал. Я его приютил, разговорить пробовал. Только он одно сказал.

«Горя, — говорит, — ведун, много идет. Венда в Элрону пробивается. Скоро Вешшу придет, ты жди. Как услышишь ее — беги! В сторону города Стольного, что хочешь делай, что придумаешь — говори, но отдай королю булавку Эксара, пусть не снимая носит! Сам нес, да не донесу, нельзя в город, не пускают!»

Взял я булавку, спрятал в Кошеле своем заветном. Времени тратить не стал, в столицу пошел, Короля спасать. Только во дворец меня не пустили, били, обзывали, Башней грозили. За ворота выставили — я обиду вырастил, чужое стал своим считать, раз от него хозяин отказался. Может, баба права, и через вас, господин, она в хозяйские руки попадет?!

Булавка Эксара! Позеленевшая от времени легенда лежала на королевской ладони! Пять дней и шесть ночей ковал ее Эксар, правая рука Итани, Гном Сторожевых гор. Металлы смешивал, заклинания творил, жар своей души вкладывал. Всего себя отдал, в пылу работы обратился в камень, не успев даже орнамент нанести! Силен был оберег Светлых Королей, но слишком неказист на вид, вот и затерялся в сокровищнице. А потом и вовсе пропал. Как оказалась древняя булавка в руке какого-то бродяги? Почему во дворец нес, себе не оставил? Почему сам не пришел, первому встречному отдал?!

— Тот человек как-нибудь назвал себя, старик?

— Он звал меня Ведуном, я называл его Пришлым. К чему нам большее, господин? Те, кто еще помнит силу магии, своих имен понапрасну не дарят!

Король огорченно вздохнул, пряча булавку в Незримый Кошель: вот и пригодился подарочек! Слишком много загадок, слишком часто встречаются отголоски древней магии на его пути… Но тут баба поставила на стол миску жареной рыбы, и он забыл обо всех неприятностях последних дней, обстоятельно обсасывая кости.

На следующее утро, попрощавшись с ведуном и его бабой, они направились в городишко Стекк, взяв в проводники неугомонного Чия.

Город не впечатлял ни красотой, ни величием. Торговая площадь, окруженная рядами деревянных домов, обмазанных серой глиной. Здание в два этажа служило одновременно ратушей и городской больницей, радовали глаз лишь купеческие особнячки, вольготно раскинувшиеся за городской стеной и утопающие в зелени яблоневых садов. Хорош был Вельстан, край Цветущих Яблонь Элроны! Чий быстро разузнал дорогу к дому местного менялы и привел короля к добротному особняку, окруженному чугунной решеткой. Денхольм заглянул в расположенную неподалеку гостиницу с облезлой вывеской и, заплатив одолженную у мальчишки мелкую монетку, потребовал себе лист хорошей бумаги, на котором состряпал королевский бессрочный вексель.

Взглянув на обозначенную на бумаге сумму, меняла поперхнулся пивом. Трижды проверив подпись и печать, с неразборчивым бормотанием полез в шкатулку за деньгами. Вскоре ворчание сменилось горестными стонами: почтенный торгаш пересчитывал золотые монеты. Сквозь неясные завывания проскользнула и пара отчетливых фраз:

— Неизвестно еще, оплатят ли мне векселек, господа хорошие!.. Болен король, серьезно болен, а вы его подписью под нос тычете… В столице еле бунт разогнали, ну да ладно, заплачу все сполна, без стражи обойдемся… Вот ваше золото, господа, подавитесь… Милости просим, заходите еще, глядишь, сочтемся, там посмотрим, кто найдет, кто потеряет!

Король мельком глянул на багровеющего от ярости шута: Санди отличался прекрасным слухом и наверняка расслышал многое сверх того, что уловил Денхольм. И теперь стоял, недобро сжимая кулаки и медленно закипая, как забытый чайник. Король дернул шута за рукав, спрятал мешочки с золотом в карман и выволок скандалиста за дверь.

— Да ты что! Слышал, что он там говорил! Да его же…

— Доберемся до столицы, поговорим еще раз, — урезонил его Денхольм. — А пока у нас есть дела поважнее! Или тебе в объятия к страже угодить захотелось?

— Опомнись, куманек! Ведь это королевские, в смысле, твои стражники!

— Мои, — легко согласился король. — Но и те, на дороге, были одеты как стража. И те, кто тебя избивал, были стражниками, Йоттея им в печенку! Наша цель, дружище, как можно незаметнее добраться до дворца. Я очень хочу пожить еще немного, представляешь?! А вот говорят, по моим следам Вешшу идет… И мне страшно, будто кто-то постоянно держит кинжал у горла.

— Ладно, молчи, а то я тоже испугаюсь. Пусть подавится своими погаными словами нелюдь проклятая!

Они заглянули к местному портному и вскоре приобрели вполне приличный вид: так могли бы одеться купцы средней руки. Чий преданным щенком скакал следом и заработал большой медовый пряник. Король отдал мальчугану и кошелек с золотыми монетами для старого ведуна. Понимая, что пора прощаться, малец шмыгнул носом и доверчиво потерся о плечо Денхольма:

— Вы заходите к нам в гости, дяденька, уж мы вас ждать будем! — выдавил он сквозь предательские слезы и опрометью кинулся прочь.

Король посмотрел ему вслед с нежданной лаской, с особо острой горечью вспомнил поджатые в смертельной обиде губки Ташью, потом махнул рукой и поспешил на пристань. Странно было вспоминать, как всего полмесяца назад его манила дорога. Домой, домой во имя Светлых Богов! Честное слово, он уже напутешествовался лет на десять вперед!

Отловленный шутом корабельных дел мастер, с трудом державший направление в сторону ближайшего трактира, сосредоточенно борясь с икотой и убивая перегаром всякую живность на расстоянии двух лиг, пространно поведал им, что на Светлой Реке вряд ли найдется судно быстрее корыта под гордым названием «Ветер», в чем поклялся кишками речной акулы и плавниками морского ежа. После чего был отпущен с мелкой монетой, зажатой в грязном кулаке, а король и шут через пару минут придирчиво рассматривали посудину, получившую столь горячую рекомендацию. «Ветер» оказался довольно ладно скроенным треггом [5], ощерившимся двумя десятками весел по бортам. На одинокой мачте безвольно болтался зеленый с синим полосатый флаг торгового флота Элроны. На палубе было пусто, лишь какой-то печальный матрос сидел на корме, свесив ноги и наигрывая на губной гармошке.

— Эй, парень! — окликнул его Санди. — Капитан ваш где?

Матрос изумленно уставился на наглеца и что-то буркнул, не отрывая гармоники от губ. И устроился поудобнее, ожидая продолжения столь удачно подвернувшегося балагана.

Санди не сдавался:

— А пассажиров ваш капитан возьмет?

— Взять-то он возьмет, — решился оборвать мелодию сидящий на вахте, — да только куда потом денет?

— На берег высадит, — опешил шут.

— Ага, много вас таких по суше бродит: с палубы пинками не согнать! В общем, так, рыбы сухопутные, — сначала деньги, потом разговор!

Король достал из-за пазухи кошель и смачно позвенел золотыми монетами.

Волшебные звуки сотворили чудо: парень свалился с борта куда-то внутрь корабля и надолго пропал из виду. Вскоре он спрыгнул на берег, надев для солидности кожаную куртку и потрепанную фуражку.

— Прошу прощения, господа, — обращался он в основном к Денхольму. — Позвольте представиться: Лист, капитан этой посудины. Если вы уточните конечную цель вашего пути, мне легче будет ответить на ваши вопросы.

Денхольм только покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. За дело взялся Санди:

— Мы должны без приключений доплыть до Эрингара. Назовите вашу цену и время отправки судна. Мы будем на борту точно в срок.

— Обычно я беру по две монеты серебром за день пути с человека, — сверкнул глазами капитан Лист, и король понял, что цену он заломил неслыханную, — идем шесть дней при хорошей погоде, а отплываем дня через три…

— Если вы отплывете завтра в полдень, мы будем платить по монете золотом, — устало пообещал король. — И еще: мы заплатим по одному золотому за каждого не взятого на борт пассажира.

— Боюсь, я не совсем понял вашу мысль, господин.

При этом капитан смотрел с таким явным интересом и пониманием, что шут не выдержал:

— А я думаю, что мы уже договорились, приятель. Ты не возьмешь на борт пассажиров, кроме нас двоих. Тем, что уже плывут с тобой, — откажешь. Мы хотим доплыть до Эрингара без остановок и без лишних надоедливых крикунов на палубе.

Капитан отрицательно покачал головой:

— Без остановок не получится. Слишком сложный фарватер, вверх по течению не везде можно пройти на веслах. Гребцы не работают ночью. И кроме того, мы везем груз в соседнюю деревню…

Санди обдумал полученную информацию:

— Значит так, приятель. Груз тебе лучше сразу передать другому судну, иначе люди на берегу останутся ни с чем. Ваши ночевки мы переживем. А если пройдешь реку за три дня, заплатим больше, чем обещали. Усек выгоду? За каждый сэкономленный день платим вдвойне!

Капитан почесал затылок:

— Послали же вас крокодилы, чтоб неладно вам было, искусители! Из-за двух человек столько мороки! Ладно, платите задаток. Отплываем завтра в семь, придете, не придете — ждать не станем! И честно вас предупреждаю: на «Ветре» не те условия, чтоб совершать увеселительную прогулку. Это торговое судно, и если вы цените комфорт, стоит подождать «Красу Эрины». Всего четыре дня задержки, зато отличная кормежка и в каютах — мягкие диваны!

— В семь так в семь, чем раньше, тем лучше, — полностью проигнорировав слабую попытку отделаться от непрошеных пассажиров, ответил Денхольм.

Санди развязал кошелек и выдал капитану пять монет. После чего тот, небрежно насвистывая, удалился на свой корабль и вскоре оттуда донеслись звуки губной гармоники.

— Будем надеяться, что не подведет, — вздохнул король.

— Вид у него какой-то несолидный, куманек, — почесал затылок Санди, — не тянет он на капитана. Не надул бы, а?

— Я бы ему не советовал, — усмехнулся Денхольм. — Ладно, пошли устраиваться на ночлег.

В тихой и безлюдной гостинице их встретили с распростертыми объятиями. Хозяин не скрывал своей радости по поводу случайных клиентов, столь редких в это время года, служанка суетилась, накрывая на стол, помощник-мальчишка стелил постели. Увидев золотую монету, трактирщик сначала онемел, потом потерял бдительность настолько, что, подсев к господам, поведал последние столичные новости.

— Вот вы интересуетесь, что в столице произошло, государи мои, — драматичным шепотом начал он, хотя ни король, ни шут ни о чем спросить не успели. — Странные дела там творятся!

— Мы слышали, будто бы бунт? — осторожно поинтересовался Денхольм.

— Было, было восстание, — согласно закивал хозяин с таким важным видом, словно сам затеял всю эту кутерьму или изловил виновника. — Темные людишки сцепились со стражей. Из-за чего — никто не знает, но стояли, проклятые, насмерть. Говорят, двоих или троих изловили, пытали, куда пропали зачинщики. А они все свое твердят: повидаться, мол, им со Светлым Королем надобно. Ну, каково? Совсем обнаглели!

У Денхольма сжалось сердце.

Он взглянул на шута, но Санди, старательно отводя глаза, обратился к замолчавшему в эффектной паузе трактирщику:

— Что стало с этими безумцами?

— Канцлер обещал их повесить на дворцовых воротах!

— Повесил? — хрипло спросил король, не в силах более скрывать охвативший его ужас: люди, прикрывшие его спинами на улице Священного Круга, люди, доверившие ему свои жизни, — погибли! А что в это время делал он? С лицедеями развлекался?!

— В том-то и дело, что не успел! — выдержав очередную трагическую паузу, заявил трактирщик.

И король не смог сдержать вздоха облегчения.

— Почему? — переводя дыхание, решил уточнить шут.

— Один из них захворал, к нему позвали лекаря. Сплетники несут, будто сам Масхей спускался в подземелье, но я думаю, чушь все это! Делать больше королевскому лекарю нечего! Только на всякую шваль отвлекаться во время болезни самого короля!

Король считал как раз наоборот, но спорить не стал, согласно кивая.

— А наутро выяснилось, что мятежники испарились, — оскалился Санди.

— Точно, господин! И в тот же день, говорят, восстание утихло само собой: мятежники просто побросали оружие и попрятались по своим норам. Но начальник городской стражи решил не упускать столь редкий шанс и добить подонков в их собственном логове. Восстание закончилось, началась резня. И тут, представляете, — голос трактирщика стал еле слышен, — загорелись казармы, сами собой, да так лихо, что всем городом тушили. Так что страже стало не до бунтовщиков, свое добро спасали!

— Откуда у тебя эти новости, хозяин? — не выдержал король. — Тут тянет на две государственные тайны, а ты пол языком подметаешь!

Трактирщик порядком струхнул.

— Свояк у меня только вчера из столицы вернулся, — пролепетал он, сделавшись из пунцового бледно-зеленым. — Не велите казнить, государи, я же не знал… Я же не хотел…

— Не знал, не хотел. Впредь не болтай о том, что тебя не касается, — сурово приговорил Санди. — За обед спасибо. Показывай комнату.

— Как же, как же, государи мои, наверху ваши комнаты, лучшие во всей гостинице. Аккуратнее, будьте добры, ступеньки…

— Разве мы просили две? Одной комнаты на двоих будет достаточно, — снова прервал угодливое бормотание хозяина непреклонный Санди. — Вели поставить сюда еще одну кровать, и чтобы тебя не видно и не слышно было, пока сами не позовем!

Трактирщик только руками всплеснул в изумлении и тревоге, но распоряжение отдал.

— Ну что ж, куманек, — убедившись, что никто не подслушивает за дверью, облегченно вздохнул Санди, — по крайней мере можем не торопиться как на пожар: в городе все успокоилось и без нас. Впрочем, нам немного и осталось: сесть на корабль с несолидным капитаном.

— Я раздвоился, — сокрушенно поведал король. — И я уже ничего не понимаю. Я бесконечно рад тому, что стражники подавили это дурацкое восстание, зачинщиком которого поневоле оказался я сам. И мне страшно стыдно перед всем этим поверившим в меня сбродом.

— А мне кажется, — тихо возразил шут, — ты только теперь начинаешь кое-что понимать…

— Я жил себе спокойно во дворце, — не слушая его, продолжил Денхольм, — и твердо знал, что хорошо и что плохо. Мечтой моей жизни было раздавить эту воровскую гидру, смести с лица земли Темную Сторону Итанора! А теперь я сочувствую преступникам и боюсь собственной стражи! И побери меня Йоттей, если я знаю, что мне делать!

— Вернуться во дворец, — пожал плечами шут.

— А потом? Как жить потом?! Делать вид, что все это мне приснилось в кошмарном сне? Убедить себя, что кто-то другой, не я, нес деньги в Темный Храм и лупил городскую стражу? Продолжать как ни в чем ни бывало молиться Светлым Богам?!

— Ты задаешь слишком много вопросов, братец. И задаешь их в небо, поскольку я не смогу тебе ответить. Если хочешь дельный совет, вот он: поменьше думай. Сосредоточься на возвращении, а там видно будет. Приедем — будем копаться в архивах, узнаем все, что сможем, о Союзе Трех Сил. Или о его отсутствии в природе. Пошлем гонцов в Вендейр, пусть все разнюхают как следует. А сейчас давай спать! — Шут забился под одеяло и демонстративно захрапел.

— Может, ты и прав, — вздохнул король.

— Разумеется, — усмехнулся Санди, на минуту прерывая особо заковыристую руладу. — Если мы поговорим еще немного, точно проспим до полудня и опоздаем на трегг.

На трегг они, разумеется, не опоздали, напротив, встали вовремя, с аппетитом позавтракали и погрузились на корабль задолго до назначенного срока.

Глава 6. ПОПУТНЫЙ «ВЕТЕР»

Несолидный капитан Лаэст смирился как с наличием на своей посудине чужаков, так и с чудачествами незваных пассажиров. За пару золотых он согласился уступить гостям свою каюту, а сам перебрался к кормчему, попросив перед уходом не высовывать носа на палубу, чтобы не мешать матросам и не создавать толкучки. Король и шут с пониманием отнеслись к просьбе и с энтузиазмом принялись устраиваться на новом месте под гром невнятных команд и вполне определенной отборной ругани на четырех языках, включая эльфийский.

Когда стихли суета и беготня на палубе, а в небольшом окошке замелькали береговые пейзажи, король решил осмотреть судно. Шут остался в каюте, приноравливаясь к еле заметной качке.

Под звучные команды капитана гребцы налегали на весла, несколько матросов качались на вантах, расправляя парус. Штурман, он же кормчий, небрежно и легко вел судно по извилистому фарватеру, правя кормовым рулем. В отличие от неказистого капитана кормчий вызывал уважение и доверие. Крепкий, как скала, с темными глазами, в которых то и дело мелькали зеленые насмешливые искры, с темными, чуть тронутыми сединой прямыми волосами до пояса, он возвышался над палубой подобно второй мачте.

— Эй, кэп! — неожиданно крикнул он. — Прошли стремнину!

— Парус! — немедленно отозвался Лаэст.

Огромное белоснежное полотнище с тихим хлопком рухнуло с высоты подбитым альбатросом, пару раз беспомощно взмахнуло крыльями, ударяясь о мачту, не в силах подняться в небо… Но штурман повернул руль, ловя ветер, и нетерпеливо забившаяся парусина загудела, выгибаясь дугой, устремляясь вперед, к туманному горизонту…

— Сушите весла, ребята, — махнул рукой капитан, покидая свой пост.

Денхольм ожидал, что и гребцы разбредутся по палубе, но встали лишь двое или трое, остальные устроились поудобнее, вольготно вытягивая ноги и с любопытством уставившись на короля.

— Я ведь не диковинная птица! — возмутился Денхольм.

— Не обижайтесь, ваша светлость! — тут же откликнулся один из матросов. — У нас пока нет работы, а смотреть все равно больше не на что.

— Да и не каждый день за пустяковую работу такие деньжищи платят! — подхватил второй.

— Оставьте человека, пусть осмотрится, привыкнет, — подал голос штурман. — Меня зовут Стэнли, господин. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь без всякого стеснения.

— Он такой, ничего не стесняется! — хохотнул третий матрос. — Попросите голышом на мачте станцевать — станцует!

— Только придется доказать выгоду подобного танца!

Теперь уже от смеха трясся весь корабль. Король взглянул на штурмана и поперхнулся удивлением: Стэнли прятал усмешку в роскошных усах.

— А тебе, Дарри, и выгоду доказывать не надо, станцуешь за так, лишь бы посмеялись, — раздался негромкий голос капитана, и веселье разом стихло. — Прошу прощения, господин, мои люди не привыкли к подобным пассажирам и зачастую бывают бестактны. Вот что, молодцы, — обратился он к примолкшей команде, — балагана не потерплю. Господин торопится и за каждый сэкономленный день платит вдвое. Не угомонитесь — будете грести целые сутки.

И снова спустился в каюту.

— Вы уж не обижайтесь, если что, господин хороший, — примирительно развел руками Дарри.

— Вообще-то кэп повеселиться любит, — снова встрял в разговор его напарник. — Просто не выспался, всю ночь груз по складам и малым суденышкам пристраивал, а теперь вот боится вас обидеть чем-нибудь. Соберете вещички — да на берег. А он и без груза, и без денег останется.

— Так просто ему от меня не избавиться, — заверил король, устраиваясь под мачтой. — А если кто и должен обижаться, так это Стэнли. За что ж вы его так?

Дарри опасливо глянул в сторону штурмана, потом облегченно рассмеялся, прикрывая рот ладонью:

— Какое ему до нас дело, господин! Ему скучно, вот и витает в облаках. Когда-то он водил большие корабли по Южному морю, туда, куда и птица-то не всякая долетит! Так что теперь ему и внутреннее море Валирет лужей кажется. А мы так, вроде мелкой рыбешки или мошки надоедливой.

— Что же он делает на вашем трегге? — изумился король.

— Ему наш капитан жизнь спас, — уважительно пояснил Дарри. — А Стэнли долг теперь возвращает. Я не совсем шутил тогда: если капитан прикажет, станцует на мачте за милую душу!

И все опять хихикнули.

— Да тише ты, не шуми! — попытался урезонить весельчака Денхольм.

— Думаете, он нас слушает? — заступился за товарища еще один из гребцов. — Он небось корабль через полосу бурунов в Проклятом заливе ведет!

— Слушаю, слушаю, — бросил в пространство ехидно щурящийся Стэнли. — Куда же я от вашего бреда денусь?

Простая фраза произвела впечатление выстрела из катапульты. Наверное, если бы заговорил корабельный ростр, матросы не так удивились и испугались.

— Во-первых, — продолжал меж тем штурман, — танцевать я не умею. Во-вторых, веду корабль по Эрине, а двух дел сразу не делаю. В-третьих, хотя до шуточек ваших мне действительно нет дела, за весла вам взяться придется.

Команда взглянула на штурмана и покорно дернула весла.

— Не волнуйтесь, господин. Тем, кто хорошо поработал языком, руками поработать сам Вальман велел, — усмехнулся штурман. — Разговаривайте почаще, ребята, — ласково посоветовал он матросам. — Глядишь, и впрямь пораньше пассажиров до места доставим.

— А нам не привыкать! — прохрипел от натуги кто-то из сидящих поближе к носу. — Мы и по двое суток гребли, живы остались!

— Тем более платят хорошо! — поддержали его с кормы.

На палубу выбрался позеленевший Санди и недовольным взглядом осмотрел трегг. Вся команда разом, не сговариваясь, повернула головы в его сторону. От подобной нежданной популярности шут скривился еще больше, потом усмехнулся и прошелся по палубе на руках, показывая язык всем желающим увидеть. Для верности прошествовал на нос и повторил процедуру для тамошних гребцов, рискующих вывернуть шеи от любопытства.

— Надеюсь, я вас позабавил, — под довольное хихиканье матросов заключил Санди, становясь на ноги. — Больше мне добавить нечего, сабли не глотаю, пламенем не плююсь, на обезьяну похож мало. Представление закончено, просьба заняться своими делами. Все.

После такого выступления даже слегка растерявшийся штурман не сразу обрел былую флегматичность.

Что касается матросов, они долго таращились, а Дарри ошалело постучал себя по голове.

— Во-во! — радостно кивнул немного повеселевший Санди. — Мозгов-то нет, так, может, настучишь маленько! Во всяком случае, не грех попробовать! А пока слезь со скамьи, дай погрести.

Дарри растерянно глянул на Стэнли. Штурман критическим взором осмотрел шута, потом согласно кивнул. Похоже, понял, что Санди просто необходимо за тяжелой работой отвлечься от бунтарских поползновений собственного желудка. Возмущенный матрос печально уступил место и сел рядом с Денхольмом, выразив слабую надежду, что назойливый гость скоро устанет. Но Санди упорно прогреб до самого обеда и весло оставил с явным сожалением.

Обедали в кают-компании, маленьком помещении, на время расчищенном от всевозможных карт. Королю кроме капитана и штурмана были представлены также судовой лекарь Ганник и кок Сэгг, прислуживающий за столом. Сервировка имела претензии на изысканность, стряпня же оставляла желать лучшего, но Денхольм давно утратил былую привередливость в отношении еды и уделил обеду максимум своего внимания. Что касается Санди, шут вяло поковырял вилкой салат из овощей с ранними грибами, извинился и вышел прочь. Лекарь понимающе покачал головой и тоже покинул сотрапезников.

Что порядком удивило короля, так это обилие всевозможных редких приправ на столе. И он не упустил возможности удовлетворить свое любопытство, перехватив кока между переменами блюд.

— Весь трюм этой дрянью набит до отказа, — пробурчал Сэгг, — а так хоть на столе разнообразие! Вот доплывем до места, сбагрим товар, тогда конечно…

И замолчал, наткнувшись на красноречивый взгляд капитана.

— Спасибо, приятель, — кивнул головой Денхольм и обернулся к Лаэсту.

Капитан развел руками:

— Ладно, что теперь. Мы везем в Эрингар груз пряностей внутреннего моря Валирет и должны неплохо на нем заработать, Поскольку доставка груза не требует дополнительных остановок…

— Простите, господин, — счел нужным вмешаться и штурман, — мы проделали долгий путь специально за этим товаром. Пряности вообще имеют хорошую цену, а с восточных берегов Валирета идут на вес золота.

— Команда слишком много сил потратила на доставку этого груза. Двое погибли во время шторма, еще один — от неведомой северной болезни, — решительно перебил Лаэст. — И, право, нам легче расстаться с вами, чем опорожнить трюм. И если вам угодно сойти на берег…

— Оставьте, капитан, я все прекрасно понимаю, — усмехнулся король. — Контрабандой нелегко заниматься, слишком много риска…

Капитан грозно нахмурил брови, и вся его несолидность разом слетела с обветренного лица. Штурман демонстративно завязал узел из стальной вилки.

— Я мог бы потребовать, чтобы нас везли бесплатно, — продолжил меж тем Денхольм, старательно не замечая сгустившихся в кают-компании тяжелых туч, — но мы поступим проще: я заплачу на четыре монеты меньше обещанного. И постарайтесь не попасться стражникам, иначе ваши жизни не будут стоить даже этой погнутой вилки.

Вернувшийся лекарь несколько разрядил обстановку:

— Я дал вашему другу пилюли, господин, через час ему станет лучше, — и, с изумлением глянув на руки Стэнли, торопливо принялся за уже остывшее жаркое.

— Мое судно пользуется доброй славой, господин, — мгновенно успокоившись, заметил Лаэст, поглядывая на короля своими по-мальчишески наивными глазками, — и вы явно нуждаетесь в хорошей скорости, будто спасаетесь от погони. Сойдемся на двух монетах во имя всеобщего спокойствия.

Денхольм улыбнулся и согласно кивнул: теперь он понимал, почему команда боится своего капитана. И еще почему никто и никогда не заподозрит притворщика в контрабанде.

Десерт был съеден в атмосфере полного взаимопонимания и с намеком на общность интересов: король стремился поскорее добраться домой, Лаэст и его команда — сбыть бесценный груз. Раскуренные трубки белесым табачным дымом скрепили странный союз, и Денхольм с удивлением поймал себя на том, что вновь его симпатии принадлежат подданным, живущим врозь с королевским законом.

На палубе королю кивнул порозовевший шут, успевший подкрепиться из общего котла и теперь азартно резавшийся в кости с наименее сознательными членами экипажа. Появление высокого гостя и штурмана у игравших особого интереса не вызвало, лишь Санди неопределенно помахал растопыренными пальцами и выкинул две шестерки под аккомпанемент из отборной ругани.

— Зачем же вы брали пассажиров, Стэнли? — устраиваясь на полюбившемся месте под мачтой, поинтересовался король.

— По глупости, — сплюнул за борт штурман и пристроился рядом. — Кэп побоялся вызвать подозрение отказом от столь прибыльной сделки. Теперь же понял, что мог не беспокоиться. Вам общение со стражниками еще более нежелательно, чем нам. Но, клянусь потрохами морской черепахи, вы были на волосок от смерти…

— Нас не так просто убить, приятель, — рассмеялся Денхольм. — Право же, себе дороже!

Штурман посмотрел долгим испытывающим взглядом и кивнул:

— Наверное, вы правы, господин. Но попытаться можно.

— Вам придется встать в очередь. Слишком много желающих.

Стэнли хотел что-то возразить, но тут на палубу поднялся капитан. Денхольм и моргнуть не успел, а кормчий уже стоял у руля, да и игроков как ветром сдуло, остался один разобиженный Санди на опустевшем бочонке. Король кивком подозвал его, и шут присел под мачтой на нагретое штурманом местечко.

— В чем дело, куманек? — еле слышно поинтересовался он. — Я слышал, нас собирались убить?

— Мы попали к контрабандистам, дружище, — пояснил король.

— Ну, пока у нас общие интересы. Мы ведь тоже прячемся от стражи, не так ли? Но что ты собираешься делать, вернувшись наконец в столицу?

— Сам не знаю, — развел руками король.

— Хорошенькое дельце. Компанию ты себе, братец, подбираешь что надо! Сначала городское ворье, потом бывший наемный убийца, наполовину свихнувшийся колдун, по которому костер тоскует как минимум лет сто, а теперь еще и контрабанда! Блеск!

— Ладно, не ворчи. Если уж собственная стража пытается мне кровь пустить, куда деваться бедному монарху?

На палубе тем временем все вернулось в прежнее русло: матросы поставили парус, гребцы налегли на весла, привычный берег вытянулся узкой лентой и поплыл назад, уступая место новым просторам.

Красива была Эрина, Светлая река Священной Элроны. Неспешно и величаво несла она свои прозрачные, чистые воды, отражая, как в зеркальной дымке, ласковые лучи уставшего, разморенного собственным жаром солнца. Искрилась и переливалась, подмигивала золотистыми огоньками, пляшущими на легкой наветренной ряби, словно сама волшебница Эариэль рассыпала самоцветы на отрезе сияющего неба…

И летели вдаль берега, сковавшие безудержную силу речных духов, удержавшие все сметающий табун белопенных коней Вальмана, приятеля Итани, правящего замысловатым кружевом быстротекущих рек…

Летели берега, спешили уступить дорогу соседям, выстроившимся в праздничном приветственном поклоне королю Элроны, нарядные, умытые недавним ливнем, обошедшим стороной белокрылый трегг; залитые светом сверкающие берега, то холмистые, то болотистые…

Пролетали мимо острова, матросы затянули лихую рыбачью песню в такт своей яростной борьбе с тяжестью весла, и замечтавшийся король очнулся только тогда, когда падающее за горизонт измотанное солнце окрасило багрянцем выросшие из болот, подобно почетной страже, скальные уступы.

Матросы оставили весла и выстроились на палубе. Обнажая голову, капитан обвел их суровым взглядом. Из всей команды один лишь штурман остался у руля, но и он свободной рукой стянул с головы засаленную повязку…

Несколько слов благодарственной молитвы за добрый путь, за спокойную воду, за попутный ветер, за щедрых гостей. Несколько минут тишины. И маленький самодельный кораблик, бережно опущенный на воду, унес пару просяных лепешек, смоченных в вине, зажженную свечку и золотую монету — задабривать своенравных речных божков, успокаивать безвременно ушедшие души утопших… Кораблик под напряженное молчание экипажа прыгал с волны на волну, потом наконец клюнул носом и ушел в глубину. Матросы вздохнули с облегчением: капризные боги не сердились за прожитый ими день и приняли жертву. Вслед уходящему на дно маленькому парусу понеслась тягучая песня памяти обо всех моряках, запутавшихся в бороде могучего и грозного Фейхайя, коварного Бога морских штормов и подводных рифов:

Корабли улетают вдаль,
Корабли уплывают в моря…
И тонка парусов печаль…
Темной сталью блестят якоря.
Только что они забыли там?
Одиночество со штормом пополам
Или чаек резковатый крик,
Ощущения свободы миг?

Пел разом помрачневший штурман, с нежданной силой, с затаенной болью. И вторила ему команда охрипшими тяжелыми голосами, команда речного трегга, пропитанного солью суровых морей:

Их отвага была им звездой,
Их фортуна вела за собой…
Лучше с боем погибнуть в волне,
Чем от сытости — на земле!

Мелкая дрожь охватила короля, он взглянул на шута и встретил расширенные от возбуждения зрачки серых глаз. С непокрытыми головами стояли они бок о бок с контрабандистами, и сердца их бились в такт унылым звукам.

А потом все неожиданно смолкло, и тишина оглушила короля.

Резкий крик отрывистой команды прозвучал, подобно боевой трубе, оцепенение исчезло, разбивая магию поминальной песни. Матросы кинулись убирать весла, сворачивать парус, крепить якорь. Тяжелый переход был завершен, впереди их ждал ужин и долгожданный отдых.

Наступала ночь.

После ужина, ненамного отличавшегося от обеда по разнообразию и качеству поданных блюд, король был приглашен на партию в пок-пот, где попеременно выигрывал и проигрывал с таким искусством, что остался при своих, никого не обидев. Санди от фишек отказался и, извинившись, спешно покинул высокое общество ради пустого бочонка из-под молодого эльстонского вина, потертых костей и азартных партнеров, желающих отыграться.

Войдя за полночь в каюту, шут похлопал себя по карманам, набитым медяками, и, довольный жизнью, развалился на койке.

— Теперь ты скажешь, — улыбнулся король, — что всю жизнь мечтал заняться контрабандой.

— Да нет, в балагане я чувствовал себя уютнее, — усмехнулся шут. — Все-таки качка — наказание Богов. Но в целом ты прав, здесь лучше, чем в твоем дворце, куманек! И безопаснее.

— Молчи, ворон, приманишь беды! — предостерег король, погружаясь в тяжкие думы. — Так ты тоже считаешь, что во дворце этот кошмар не кончится?

— А где он начался, хотел бы я знать! Наверное, не каждый день в королевское вино подливают яд койшу.

— Так уж прямо койшу! Да и откуда тебе знать?

— Масх просветил, ядовитое светило лекарской премудрости. На самом деле, братец, будь моя воля, я бы вез тебя в другую сторону, прочь от дворца. Ты вот следствие не учинил, и теперь там вольготно разгуливает отравитель. А с твоим легкомыслием у него сто и одна возможность оборвать нить жизни Потомка Богов. А если остаться здесь, никто бы и не заподозрил…

— Не мечтай. Мы капитану как кость в горле. Высадит в ближайшем порту. Ну в лучшем случае до моря довезет за солидную плату.

— А там сели бы на другой корабль…

— А кто страной управлять будет? — сердито оборвал король, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Мне ведь и самому возвращаться неохота, — поведал он вдруг с удивлением, — еще вчера думал, что все, больше носа из столицы не высуну ближайшие лет десять, а вот совсем сбрендил Божьей Милостью Король Элроны: и на королевство наплевать, и убийцу брата пристукнуть руки чешутся. Самолично, заметь, не казнить, а голыми руками разорвать на мелкие части. Он ведь, сволочь, его безоружного резал, связанного клятвой побратимства, литьем воды и прочей дрянью суеверной!

— Йо-хо! — только и смог выдавить шут. — Знаешь, куманек, я тоже хочу поучаствовать!

— На здоровье, — буркнул Денхольм. — Где-нибудь постоишь в сторонке, зрелищем наслаждаясь, но ближе, чем на роуд, даже не подходи! Он мой! Брат показал мне его, моля об отмщении, и я сам выполню волю брата!

— Ладно, успокойся, — обиженно осадил Санди. — Все равно надо во дворец: ребята волнуются. Беспорядки по стране, стражники совсем сдурели, скотины наглые. Совет Мудрейших, опять же, кровушку нам попортит. Да и Зона, если ты не забыл, стоит большим и жирным вопросом.

— Скоро приедем, — махнул рукой и король. — Давай спать?

— Первая мудрая мысль за сегодняшний вечер!

Спал Денхольм спокойно, но сны его неизменно сопровождал острый пряный запах скрытой в трюме контрабанды,

С утра их разбудило нездоровое оживление на палубе.

Король и шут выскочили из каюты, полные самых дурных предчувствий.

Но оказалось, корабль просто проходил стремнину между скалистыми островами, а капитан счел возможным нанять в помощь экипажу людишек из окрестных деревень. Довольные щедрой платой мужики вперемешку с оказавшимися не у дел гребцами, оживленно переругиваясь, брели по берегу и изо всех сил тянули толстые корабельные канаты, проводя трегг по узкому фарватеру стремительной, ликующей реки. Штурман, в неизменной цветастой косынке, оставил свой пост у руля, доверив его капитану, и командовал процессом проводки. Повинуясь взмаху обветренной до красноты руки, корабль тянули то влево, то вправо, но неизменно вперед, выводя из опасного места.

Засмотревшихся было гостей перехватил кок, вручивший им корзинку с холодным завтраком и кубарем скатившийся обратно в камбуз. Король решил последовать примеру Сэгга и увел с палубы упирающегося Санди: помощи от них никакой, так хоть мешать не будут. Они с аппетитом позавтракали в своей каюте и от безделья заскучали. Но вскоре радостный топот наверху возвестил об окончании трудного участка пути, и король поспешил на свежий воздух. Верный Санди пыхтел сзади, не отставая ни на йоту.

Штурман приветливо кивнул пассажирам и высказал удивление по поводу нежданной удачи: в это время года попутные ветры были большой редкостью. Король пожал плечами в ответ: ветер вообще редко дул ему навстречу, а слабенькое заклятие отлично регулировало его силу и направление.

Несколько секунд, крошечный кусочек жизненной нити — не слишком большая плата за скорейшее возвращение домой.

И вновь берега полетели назад, стремясь раствориться в северных туманах, и вновь развернулась красавица Эрина, горделиво выпрямляя плечи и раскидывая в стороны руки притоков. За день они преодолели еще несколько стремнин, и каждый раз капитан нанимал помощников, стараясь экономить время. И все же к вечеру команда валилась с ног от усталости, сломленная тяжелым переходом. После благодарственной песни за прожитый день и торопливого ужина матросы рухнули в развешенные в кубрике гамаки, и вскоре трегг задрожал от густого раскатистого храпа.

Король и шут остались в нежданном одиночестве. Единственные из всех, они не принимали участия в преодолении препятствий и не испытывали острой потребности в отдыхе. Напротив, отлично выспались за время невольных отсидок в каюте и встретили вечер бодрыми и полными сил.

Тиха была вечерняя Эрина, так широка, что вездесущая мошка не добиралась до окутанного тьмой корабля. Огни от носового и кормового фонарей отражались на водной глади и перемешивались с легким паром, стелющимся над затаившейся водой. Где-то испуганно вскрикивала сонная птица, в прибрежных камышах раздавалось сердитое кряканье.

Король стоял на корме и мешал дым своей трубки с подступающим все ближе туманом. Тихо было на душе, покойно. Задумчивый шут лежал на прогретом за день палубном настиле, и легкая блуждающая улыбка выдавала скрытые в душе строки рождающегося стиха. Его тоже тронул этот мягкий, пропитанный запахом осоки вечер, такой странный и чарующий.

Вдруг Санди приподнялся на локте и огляделся.

— Что это было, братец? Птица?

— О чем ты? — спустился с небес на землю Денхольм.

— Всплеск…

— Ничего не слышу…

— Немудрено! При полном-то отсутствии слуха… О, вот опять!

— В чем дело? — тихий спокойный голос капитана заставил их вздрогнуть.

— Санди слышал всплеск, — охотно пояснил король, — какая-то птица…

— Давайте помолчим, государи…

Они помолчали. Лицо Лаэста закаменело, и он исчез в трюме. Через минуту его сменил Стэнли. Наскоро одетый штурман долго вглядывался в темноту, словно можно было что-либо разглядеть в этом тумане.

— Ну что? — вопрос капитана застал их врасплох.

Но штурман, не оборачиваясь, кинул через плечо:

— Справимся, кэп. Лодок шесть, не больше. Главное, держаться подальше от берега…

А король с удивлением смотрел, как бесшумными тенями разбирают весла гребцы, как юркими ящерицами взбираются на мачту матросы.

— Что происходит, капитан? — не выдержал шут.

— Какая-то сволочь крадется на лодках, — процедил сквозь зубы Лаэст, мгновенно преображаясь, и Санди взглянул на него с суеверным ужасом.

Король уже видел истинный облик капитана и теперь мало обращал на него внимание. Он следил за командой. Без лишних приказов, молча, матросы надевали неведомо откуда взявшиеся кольчуги, доставали абордажное оружие, выдвигали бортовые и кормовые щиты. Мирный торговый трегг прямо на глазах превращался в грозный боевой корабль. Часть вооруженных гребцов заняла весла, пропуская по одному, а то и по два зараз. Оставшиеся не у дел матросы примеряли в руках обитые железом мощные дубовые доски, и по их скупым движениям король понял: этим людям не привыкать держать щиты над головами гребущих товарищей, защищая от случайных и прицельных навесных стрел. Даже для контрабандистов это было чересчур! Впервые Денхольм оценил скоростные возможности трегга, его оснастку, его ладно скроенный корпус. Маленькое суденышко в один парус и двадцать весел оказалось способным поспорить с многопарусным судном военного флота!

— Похоже, капитан надеется уйти без боя! Хорошо бы, побери их сомы Вальмана! — проворчал Санди. — Да, куманек, опять влипли. Контрабандисты, говоришь? Пахнут, как пираты, можешь мне поверить!

— Одно другому не мешает, — философски отмахнулся король, решивший не обращать внимания на подобные мелочи.

— Вам лучше спуститься в каюту, — очень вежливо приказал им Лаэст.

— Ну нет! — вскинулся шут. — Дайте мне лук, эти скоты песню испортили!

— Если дело дойдет до рукопашного боя, я пригожусь вам как мечник, — поддержал друга детства король.

Лист раздраженно указал рукой в сторону трюма, и, по-своему истолковав повелевающий жест, Денхольм и Санди кинулись вооружаться. Выяснилось, что Сэгг заведовал не только кухней: недоверчиво поглядывая на странных пассажиров, кок выдал шуту кольчугу, лук, колчан и узкий меч в добротных ножнах.

Король сам подобрал клинок по руке и азартно размял пальцы.

— А если это стража контрабандистов ловит? — нервно хихикнул шут.

— А если это стража за нами охотится? — пожал плечами король. — У нас нет выбора, дружище.

Увидев их на палубе, Лаэст гневно стиснул кулаки, но, покраснев от натуги, промолчал, заталкивая обратно готовые сорваться с языка непотребные ругательства.

— Я хотел бы поговорить с вами, капитан, — не давая ему опомниться, подступил Денхольм. — Возможно, гонятся за нами. И, учитывая этот факт, вам выгоднее сдать нас сразу. По этой же причине мы будем драться до последнего. Позвольте лишь вопрос, жизненно важный для нас обоих: кому вы сообщили, что берете на борт пассажиров?

— Никому, — недолго думая, заверил капитан. — Не в моих правилах болтать языком. Я просто отдал ваши деньги на сохранение местному меняле.

— С улицы Битых Горшков? Что ж, все понятно…

— Ничего мне не понятно, сударь, — отрезал Лаэст. — Все тот же шельмец-меняла мог нанять местный сброд, смекнув, что я везу немалые денежки. Или попросту проболтался кому не следует. Сейчас многие живут грабежом, а торговый трегг — добыча лакомая. Если дело дойдет до драки — деритесь со всеми, но ответственность за ваши жизни я с себя снимаю.

Тем временем из тумана постепенно выныривали тени, в которых с трудом можно было распознать лодки, прикрытые шелестящим на ветру тростником.

Выждав, пока нападавшие оставят весла, протянув руки к мирно дремлющему на волнах треггу, капитан пронзительно свистнул. Единый могучий выдох был ему ответом, восемь весел затрещали под напором медлительной воды, тридцать две могучие руки рванули непокорное дерево, сдвигая с места громаду корабля. Трегг покачнулся, волной опрокидывая хрупкие лодчонки, хлопнул бичом надсмотрщика темный, как ночь, парус, и разом погасли фонари, накрывая светлую палубу обрывком чернильной тучи.

Корабль взял с места в карьер, подобно лучшей лошади холмов Холстейна, рванул, как птица, ловя своим крылом слабый ночной ветер. Сзади слышались крики и ругань, но они отдалялись столь стремительно, что перестали вызывать азартную дрожь в ладонях.

Король опустил меч и разочарованно хмыкнул: очень уж хотелось по-настоящему размяться. Немного привыкнув к темноте, он царапнул любопытным взглядом штурмана, вцепившегося в руль до боли в костяшках пальцев. Стэнли закрыл глаза и что-то бормотал себе под нос. Денхольм прислушался.

— Шестьдесят три, два пальца влево, шестьдесят девять, полпальца вправо, семьдесят восемь, влево на ладонь. — Штурман вел корабль по памяти, мысленно вырисовывая извилистый фарватер.

— Король не решился его окликнуть. В гудящей тишине летел вперед призрак остроносого корабля, трепетал на мачте темный парус, над палубой висело томительное ожидание. Казалось бы, все, оторвались! Так почему же медлит капитан? Люди устали, вымотались за день! Их разделяет почти дневной переход, можно выставить часовых и поспать хоть несколько часов! Почему же трегг, покорный воле хозяина, несется вперед, как загнанная лань?

На полном ходу окутанный темнотой корабль влетел в скопище укрытых тростниками рыбацких яликов, давя, круша, подминая под себя спешащую с верховий флотилию неведомого врага. На полном ходу борт о борт пронесся мимо черной как ночь скалы, схожей очертаниями с двухмачтовым военным кренхом [6]; треск растираемого в пыль дерева смешался с воплями смертельной боли попавших под удар сломанных передних весел. Еле успели убрать кормовые, вырывая вместе с надежными ременными петлями. От столкновения с кренхом короля отбросило к мачте, в одну кучу смешало гребцов левого борта, по правому с трудом удержали падающих в воду товарищей, лишь недрогнувший Стэнли железной рукой выправлял руль, спасая «Ветер» от гибели.

— Ты жив, куманек? — прохрипел где-то рядом ошалевший шут.

— Санди, стреляй по кораблю! — сам не свой заорал в ответ король. — Пока они не пришли в себя!

Свистнула стрела, одна, другая, вслед за шутом схватили луки все, кто уцелел в свалке, поливая смертельным дождем скалу, так похожую на корабль.

— Гребцы, на весла! — сердитый голос капитана резал темноту на части. — Заменить носовые! Налегай, ребята! Щитоносцы, занять места! Давайте, мальчики, поплыли наконец!

Хороша была команда невзрачного капитана Листа, дважды повторять не приходилось, через мгновение трегг уже летел вперед под ливнем арбалетных стрел, набирал скорость, выгадывая крохи жизни…

В полной тишине разворачивался военный кренх, в полной тишине ударили по воде десятки весел, и сотня сильных, хорошо отдохнувших за день рук ломала тонкое стекло затуманенной речной глади — догнать негодяев, ускользавших из так умело приготовленной западни, догнать и уничтожить!

— Не уйти, — мрачно подытожил свои наблюдения капитан.

— Вперед не пропущу, но могут протаранить, — кивнул штурман. — И что им от нас надо?!

— Сейчас узнаем, — пожал плечами Лаэст. — Эй, на кренхе! Чего вам надо? Военным заняться больше нечем? — И отошел с открытого места.

В ответ посыпались стрелы, с поразительной точностью бьющие в доску настила, оставленную предусмотрительным капитаном.

— Ишь, как ровно кладут, — восхитился контрабандист. — А ведь навесом лупят, головастики болотные! Это не ответ! Что вам нужно, трюмное гнилье?! — вновь заорал он во всю глотку.

Больше не стреляли. Но через какое-то время раздался душераздирающий вопль:

— Именем короля остановитесь!

— Неплохое начало! — порадовался Денхольм. — Но в эту игру можно и вдвоем поиграть. Именем короля катитесь к водяным Вальмана! — прокричал он, приложив ко рту руки.

— Хороший ответ, — сдержанно похвалил Лаэст.

— Спасибо, кэп, — немедленно возгордился король.

— Слушайте, вы! — зашумели на кренхе. — Скотины безмозглые! Гребите к берегу, пока целы! Нам нужны пассажиры! И клянусь честью, мы их получим!

— Получите, — согласился Лаэст. — Только не пассажиров. Я поклялся доставить их в Эрингар, а я не нарушаю слова, особенно если за него хорошо платят. Хотите, плывите с нами: после того как мне заплатят, они ваши…

— Эти люди — злодеи Короны, фальшивомонетчики, у нас приказ, подписанный королем!

— Вечно ты подписываешь не глядя всякую мерзость, — покачал головой шут. — А мы слыхали, болен король, не до фальшивомонетчиков ему! — заорал и он, решив поучаствовать в бредовом диалоге.

— Я знаю толк в деньгах! — поддержал его капитан. — И отличу настоящую монету, будьте покойны.

— Ладно, сами напросились на неприятности!

Кренх постепенно догонял трегг. Усталые гребцы выжимали последние силы, казалось, еще немного — и они рухнут замертво. Но вскинул голову Дарри, весельчак, балагур Дарри и, поудобнее пристроив на плечах щит, нежданно запел поминальную песню:

Обрывают ветры паруса,
Птиц стараясь оставить без крыльев!
Ох не любят порой небеса
Не смирившихся с позой бессилья!
Составители карты земной
Презирали подобный устрой:
Корабли их тонули всегда,
И была им могилой вода!

— Только что они забыли там? Одиночество со штормом пополам?! — дружным ревом подхватила вся команда, словно хлебнув свежего воздуха, словно припав губами к источнику бодрящей силы…

И вновь рванул вперед уставший корабль, выгадывая лишние мили в смертельной погоне, лишь мрачный штурман вел свой неторопливый отсчет, неизменно занимая самый выгодный фарватер.

Стало заметно светлее, сонные предрассветные часы сменяли ночную темень. Кренх нагонял, нависая бушпритом над шлемом несгибаемого Стэнли. И злобные хищные стрелы нетерпеливо искали шею лучшего кормщика королевства…

— Щитоносцы, сменить гребцов! Арбалетчики, на корму! Гребцы, пять минут отдыха и приготовиться к бою! — приказал капитан, обнажая свой меч.

— Другого выхода нет? — тихо спросил Санди, восхищенно наблюдая за командой.

— Нас спасет только ветер, — вздохнул Лаэст. — И даже с ветром проиграем, не уйдем от четырех парусов!

— Дайте мне кинжалы, и мы резко снизим парусность проклятой посудины! — с воодушевлением в голосе пообещал шут.

— А ветер вы носите в кармане? — съязвил капитан.

— Не совсем, — вздохнул король. — Не волнуйтесь, будет попутный ветер, голову кладу.

Лаэст пристально посмотрел на Денхольма, перевел взгляд на Санди. Привыкшие к сумеркам глаза смотрели не мигая.

— Эй, Сэгг! Десяток кинжалов! — неожиданно громко скомандовал он.

Шут примерил в руке полоску стали, потеснил у щели между кормовыми щитами готовых к бою арбалетчиков.

— Сэгг, — снова позвал капитан странно дрогнувшим голосом. — Сэгг, неси бочонки с водой Граадранта!

Король вздрогнул от неожиданности. Граадрант Темный! Священная река веллиаров! Мрачные легенды несла миру его черная вода…

— Храни нас Светлые Боги! — истово выдохнул шут, и засвистела сверкающая сталь, круша снасти, обрывая крылья, вспарывая плотную парусину…

— Огня! — приказал Лаэст. — Огня, порождения морской Бездны!

Вспыхнул фитиль кормового фонаря, и не теряющий времени Санди сунул стрелу в жадное смолянистое пламя.

«Не загорится!» — успел подумать король, но рванула с тетивы огненная змейка, цепляя на кренхе парус, охватывая всепожирающим пламенем мачту.

Под градом стрел, под ливнем завываний и проклятий летел вперед непокорный трегг, полосуя веслами израненную воду.

— Бочки! — охрипшим голосом скомандовал капитан.

Матрасы выбили днища у добротных дубовых бочек и швырнули в освободившееся пространство воды.

Мрачный, как полночный дух, капитан кинул следом незакрытый фонарь, обыкновенный кормовой фонарь, олицетворение покоя и уюта…

Король успел заметить неестественно-темное маслянистое пятно на залитой багряным светом поверхности воды, как вдруг вся река, от края до края, вспыхнула чадным пламенем… И разом затабанили весла на кренхе, гася скорость, оттягивая смерть…

— Ветер, Ваших Светлых Богов вам в задницу! Ветер! — вне себя от гнева заорал капитан в ухо королю.

И разъяренный Денхольм излишне резко щелкнул пальцами…

Налетевший ураган перепутал снасти, толкнул кренх навстречу неизбежной гибели. Рычащий от натуги штурман еле успел повернуть руль, выводя корабль из скальной ловушки. Затрепетал готовый сорваться парус, затрещала мачта, ходуном заходил на опасной волне трегг…

— Потише бы, куманек! — зашипел Санди, хватаясь за горло.

И король опомнился, гася силу заклинания.

Молча уплывали они вверх по реке, молча уходили от горящей воды, от гибнущего гордого корабля, еще недавно грозившего смертью. Темной неживой маской было застывшее лицо капитана, и языки чужого огня опалили глаза хмурой, притихшей команды.

Стэнли закрепил руль и положил на борт левую руку:

— Беру на себя твой поступок, Лаэст! — тихо и отчетливо произнес он.

И прежде чем капитан успел его остановить, отрубил мизинец и кинул в багряную воду.

И тотчас корабль пришел в движение. Кто-то кинулся к штурману, протягивая чистую тряпицу. Заскрипели в уключинах уцелевшие весла, застонали раненые, Сэгг грубыми холстинами прикрывал тела погибших товарищей.

— Где Ганник? — выдавил из себя капитан.

— Мы отнесли его в каюту, — пояснил один из матросов. — У него разбито лицо, и стрела прошила плечо насквозь, когда он метался между ранеными. Совсем плох наш лекарь.

— Стэнли, встань за островом. Команде нужен отдых. Мертвым — добрый погребальный костер.

— Есть, капитан. — Штурман кривился от боли, но не рискнул доверить руль вертящемуся вокруг него Дарри.

Лаэст кивнул и спустился в каюту. Король помедлил немного и пошел следом. За спиной пыхтел неизменный шут.

Бледен был Ганник, корабельный лекарь, так бледен, что и покойника бы напугал. Нехорошая, гнойная кровь выходила толчками при каждом судорожном вздохе. Кровь сгустками вырывалась из сломанного носа, струилась изо рта, перекошенного смертельной мукой.

— Ах, Ганник, Ганник! — застонал капитан. — Что ж тебе внизу не сиделось, дружище?! Кто здесь? — вдруг гневно воскликнул он. — Вы?! Зачем?!

— Чтобы помочь, — серьезно и не в меру торжественно заверил шут. — Эту травку мне еще Лайса подарила, — пояснил он королю. — Помнишь Лайсу, братец? Воды надо согреть, листья заварить. Отваром рану натереть, остальное влить в рот. Обломок стрелы в нем — нож калить, наконечник вырезать!

— Много у тебя травы? — с мукой и надеждой в голосе спросил Лаэст.

— Сколько раненых на корабле? — вопросом на вопрос ответил Санди.

Руки лекаря нежданно зашевелились, словно силясь что-то пояснить…

— Трое убиты, — зашептал капитан, следя за пальцами умирающего, — шестеро ранены. Четверо еле души удерживают: лекаря ждут, чтоб веселее было… Ты еще шутишь, горемыка! Так привяжи душонку крепче к телу!

— Долго не протянет, — тоном знатока пояснил шут, сам не раз топтавшийся на Последнем Пороге.

— Вижу! — отрезал капитан, но тут судно толкнуло о песчаную отмель, и он выскочил на палубу, заорав не своим голосом:

— Якорь в воду, нежить камышовая! Все на берег — дрова собирать!

Через полчаса на поляне горел костер, а в котелке кипел драгоценный отвар. И Санди обходил по порядку уложенных на куче сена раненых, потчуя горьким снадобьем из большой глиняной кружки, натирая раны пропаренными листами… И Ганник уже дышал ровнее, и кровь на истерзанном, изрезанном плече застыла багряной коркой…

А еще через час отгорел искристый столб погребального огня, вознесший прямо к небу прах погибших в бою воинов. И Сэгг суетился вокруг небольшого костерка, мешая аппетитное варево. И спали вповалку матросы, не дождавшись доброй, возвращающей силы похлебки…

— О чем задумались? — вывел короля из задумчивости голос Листа.

— Я думаю, пришла пора нам расстаться, — проговорил Денхольм, взвешивая на руке каждое упавшее слово. — Мы слишком опасные пассажиры…

— Я не бегаю от опасности, государь…

Король не счел нужным удивиться такому обращению. Лишь спросил:

— Давно догадались?

— Стэнли вас первым разгадал. А я во время драки понял, что он прав. Что это за люди, государь?

— Если бы я знал, — вздохнул Денхольм. — Как бы то ни было, мы уходим. Вот деньги, немного больше, чем мы обещали. Ваши люди пострадали, я хотел бы заплатить и за эту битву, но, боюсь, останусь без гроша…

— Я не взял бы с вас и обещанных денег, — задумчиво уронил капитан, — да придется людям объяснять почему.

— А мне бы этого не хотелось, — улыбнулся король, вкладывая в обветренную руку увесистый кошель. — Только умоляю, не мешайте нам уйти…

— Не собираюсь, — улыбнулся и контрабандист. — По воде плыть опасно. И в Эрингаре вас наверняка встретят с подобающей убийцам помпой… Выспитесь хорошенько под нашей защитой, потом ступайте вдоль реки: по этому берегу деревень много… Если хотите, выделю ребят покрепче для охраны.

— Спасибо, капитан Лаэст, — покачал головой король. — С охраной мы станем заметнее. Кто бы мог подумать, — снова улыбнулся он, — я плыл на корабле самого Лаэста, знаменитого пирата Лаэста, за которым несколько лет безуспешно гоняется весь Королевский флот!

— И который остается вашим преданным слугой, государь! — поклонился человек, известный как самый опасный и удачливый пират Южного моря.

Вскоре на берегу спали даже часовые. Стараясь ступать как можно тише, шут принес сумки с провизией и теплыми одеялами. Король приладил к поясу полюбившийся меч, проверил в Незримом Кошеле булавку Эксара, Перстень Власти и Большую Печать. С ласковой печалью оглянулся на сонный «Ветер»…

— Ветер рассыпал по небу монисты.
Тяжко заснули контрабандисты.
Дозора не выставив, сиро, убого.

— Под Богом спят люди, забывшие Бога… — прошептал шут, закидывая за плечи котомку. — Пошли, что ли, куманек!

Они осторожно прокрались мимо дремлющих часовых и зашагали прочь от спящего лагеря, держа по правую руку серебристую ленту реки, а по левую — красную полоску рассвета.

Глава 7. ПЬЯНЫЙ МЕНЕСТРЕЛЬ

По ненадежной хлюпающей дороге они сумели дойти до деревни прежде, чем схлынул боевой азарт и навалилась усталость. В единственном на всю округу трактире для них нашлось местечко, и за умеренную плату хозяин вручил ключи от просторной светлой комнаты с двумя кроватями, застеленными чистым бельем. Отвыкший от такой роскоши король умылся водой, кем-то заботливо подогретой, рухнул на койку и моментально заснул. И сквозь сон смутно слышал, как осторожный Санди двигает к двери платяной шкаф.

Проснулись они лишь к вечеру, когда порядком стемнело, и неясные сумерки окутали низкие деревянные дома за окном. В дверь постучался трактирщик и доброжелательным тоном поинтересовался, проснулись ли господа и соизволят ли спуститься вниз к вечерней трапезе. Зевая во весь рот, Санди сообщил, что «господа» проснулись, желают умыться и голодны, как звери. И если в общую залу набилось не слишком много народу, готовы съесть все запасы хозяина.

Через пять минут им доставили горячую воду, кусок мыла и чистые полотенца. Король жизнерадостно поплескался в лохани, упоенно принимая летящие в лицо брызги, с наслаждением подставляя шею под теплые очищающие струи.

— С кем дружбу завели, подумать жутко! — ворчал шут, поливавший его из кувшина. — Про Лаэста слухи ходят, один другого противнее! Говорят, однажды он не погнушался кораблем беженцев: люди убегали от войны между восточными князьками, убегали, понятно, с заветными кубышками и наиболее ценным домашним скарбом. Его команда вырезала всех мужчин, а женщин и детей продала в рабство тем самым, от кого пытались убежать! Эта скотина объявлена вне закона пятью государствами, на побережье внутреннего моря Валирет стоят специально для него приготовленные виселицы, а он плавает себе по Эрине, контрабандные пряности развозит!

— Тем не менее он спас мне жизнь, хотя мог запросто продать негодяям с кренха. И узнав, что я король, отпустил на все четыре стороны, вместо того чтобы заткнуть потихоньку рот и затребовать богатый выкуп!

— Кто за тебя выкуп даст, горе мое! — невесело рассмеялся шут. — Листен, что ли? Так нужен ты ему! Откуда ты знаешь, что этот тип собирался с нами сделать? Мы ушли тайком, без лишнего шума…

— Думаю, он просто решил не упускать возможности заделаться другом Светлого Короля — Денхольм принял полотенце. — И он вправе рассчитывать на смягчение приговора. Если только не возьмется за старое…

Когда наконец они спустились вниз, их стол был накрыт и уставлен всевозможными горшочками. Народу в зале было негусто, что объяснялось сравнительно ранним временем для развеселых гулянок. Король и шут обстоятельно принялись за еду, с любопытством разглядывая посетителей.

Четверо деревенских завсегдатаев вели неторопливую беседу за кружками пенистого пива. Почтенное семейство проезжего купца отдыхало после сытной трапезы. Сапожник с подмастерьями шумно обменивались последними новостями и не самыми пристойными анекдотами. А прямо перед королем, уныло оглядывая пустой стол, терзал струны лютни бродячий менестрель. Утоливший первый голод Денхольм жадным до впечатлений взором окинул незнакомца.

В том, что менестрель бродячий, никаких сомнений не возникало.

Он был до того худ, что, казалось, вот-вот переломится где-то посередине долговязого тела. Обветренная кожа, больше похожая на древний пергамент, обтягивала кости, свисая складками морщин на изможденных щеках. Как будто для полноты впечатлений лицо прорезал старый косой шрам, берущий начало где-то в копне пепельно-серых, давно нечесаных волос и теряющийся в вороте линялой, небрежно залатанной рубахи. Из-под густых бровей старика на мир смотрели глаза бездомной собаки, выпрашивающей косточку у дверей мясной лавки, глаза, давно потерявшие цвет и блеск, глаза, полные скрытой муки. Одежду дополнял серый поношенный плащ — дыра на дыре, не менее грязные, но радовавшие своей целостью штаны и стоптанные до дыр тяжелые башмаки, красующиеся рядом с торчавшими из-под стола голыми мозолистыми пятками. Наиболее опрятный и ухоженный вид имела лютня, издававшая в руках владельца жалобные звуки, убивавшие затаенной фальшью. Да еще прислоненный к стене посох дерева незнакомой породы, выкрашенный в патриотический фиолетовый цвет.

Между тем менестрель уловил огонек интереса в глазах небедного на вид заезжего купца и поудобнее перехватил лютню, подкручивая колки. Услышав звуки, извлекаемые из несчастного инструмента, Санди на весь трактир заскрипел зубами…

Налей вина, чтоб кубки не пустели,

— унылым голосом затянул бродяга, —

Чтоб стала речь правдива и остра!
Вино необходимо менестрелю,
Как топливо для пламени костра!

…И король почувствовал непреодолимое желание утопиться. Санди, видимо, сточив до корней все зубы, тихо застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Почтенное семейство поперхнулось недопитым вином, укоризненно поглядело на трактирщика и ринулось наверх, зажимая уши. Но, к великому удивлению короля, остальные примолкли и придвинули стулья, а хозяин, вместо того чтобы дать мерзавцу пинка, бросил в их сторону виноватый взгляд.

— О, — раздался чей-то гулкий шепот, — Эй-Эй наконец за лютню взялся!

Подвластны песне люди и стихии, —

надрывался меж тем певец, —

И этот Богом проклятый трактир.
Вино родит прекрасные стихи и
Отмывает запыленный мир.

…Король не понимал возникшего среди завсегдатаев оживления. Так мерзко ему не было даже в Лесу Астарха. Но он лишь заботливо убрал со стола острые предметы и выдрал вилку из скрюченных пальцев разъяренного шута…

И можно в мирный день пропеть балладу,
В которой войны, кровь и звон мечей.
А можно и под грохот канонады
Воспеть отраду солнечных лучей…
И там и там источник вдохновенья —
Вино, оно как орден иль медаль!
Так лажа растворится в исступленье,
А из него появится печаль.

Певец явно наслаждался производимым эффектом, в его глазах родилось чувство, похожее на предвкушение, он давил фальшью, он выводил убийственные для уха рулады. И короля озарило: бродяга, неизвестно за какие заслуги пущенный в приличный дом, ведет слушателей к какому-то одному ему понятному финалу…

Но если трезв певец, так тяжко слуху,
Что даже зубы начинают ныть!
И у кого тогда достанет духу
Ему хотя б наперсток не налить?!
И будет он плести такие враки,
Которых не слыхали на земле,
И приведет к трактирной шумной драке
Отсутствие бутылки на столе!

…И король с облегчением рассмеялся, жестом подзывая трактирщика.

— Терпение, Санди! — прошептал он судорожно сглатывающему шуту. — Наше спасение обойдется нам в маленькую серебряную монетку!

И станет ведьмой добрая принцесса,
А рыцарь будет трус, дурак, подлец!
Тиран смягчится. Ради интереса
Велит повесить короля — певец! —

старательно фальшивил хитрец, жадно наблюдая за передвижениями трактирщика:

Один глоток — и правда торжествует!
Другой глоток — принцесса спасена,
И рыцарь узурпатора мордует,
Певца казнят за дерзкие слова!

— Насколько я понял, — с улыбкой ответил король на любезный вопрос хозяина, — ваш певец не замолчит, если ему не заткнуть рот. Вот вам деньги, сударь. Покормите его, пожалуйста. И поставьте на стол кувшин посолиднее…

Вино хранит привычные законы, —

сразу растеряв половину фальшивых нот, пояснил публике оживившийся менестрель:

И истина действительно в вине!
Мотив и ритм, морали да каноны
Горят в похмельном адовом огне…
Трактирщик, пожалей хоть клиентуру! —

взвыл он, всем своим видом поторапливая хозяина, несущего большой кувшин:

Плесни вина, ведь лажа все сильней!
Вино необходимо трубадуру
Как воздух… Хорошо… Еще налей!

В последнем возгласе сквозило такое облегчение, что трактир затрясся от грохнувшего со всех сторон смеха, к которому присоединился и король. Хохотали, держась за бока, деревенские парни, один из подмастерьев скатился под стол, а сапожник сгоряча выплеснул на него свою недопитую кружку.

— Ай да Эй-Эй! — в полном восторге проорал один из парней. — Вот уж не думал, что кто-то опять клюнет на его удочку!

— Видать, совсем тяжко пришлось! С такого-то похмелья! Фальшивил так самозабвенно, что челюсти свело!

— Тише, саранча! — прикрикнул на них сапожник, опасливо поглядывая в сторону короля. — Прикройте свои варежки! Лучше жерновами работайте, пошевеливайтесь: спать пора!

— Да рано еще, дядька! Завтра он уйдет года на три, кого слушать будем?

Менестрель между тем обстоятельно поглощал содержимое кувшина, почти не притронувшись к трапезе. Съев маленький кусочек хлеба, он завязал в узелок куриную ножку, вареный картофель и пучок зеленого лука. Вместительный кожаный бурдюк принял в себя остатки недобродившего молодого вина. Бродяга вдумчиво продегустировал оставшуюся в кружке жидкость, кинул на короля повеселевший, разом обретший цепкость и озорство взгляд.

— Спасибо доброму хозяину, — привычно поклонился он трактирщику, вставая и довольно твердой походкой направляясь к королевскому столику.

Денхольм вовремя перехватил только теперь опомнившегося шута, заставляя сесть и поставить на место увесистую кружку.

— Вы спасли мне жизнь, господин, — очень серьезно заверил старик со странным именем Эй-Эй. — Я ваш должник. Простите за представление, но…

— Да ладно, — стараясь не дышать перегаром, достойным дыхания дракона, перебил король. — Было довольно весело. Пустое.

— Нет-нет, я должен отблагодарить вас за терпение и щедрость. Мир дочиста отмыл свои краски, я снова могу петь! Я буду петь для вас, господа!

— Опять? — взвыл Санди. — Угомони его, куманек! Объясни ему, что мой слух больше не в состоянии выносить тот вой, что он называет песней! Расскажи ему, что в гневе я страшен и что даже если меня будут судить за убийство, найдутся смягчающие обстоятельства!

Но менестрель, не слушая гневных воплей, встал посреди залы, снова подстраивая колки…

В дверь ввалилась шумная толпа, с ходу требуя реки вина и горы мяса: крупные плечистые парни, тискавшие крепко скроенных девок. И шут посмотрел на них с тихой надеждой… Но увидев певца посреди залы, парни захлопнули пасти и, чинно выдав хозяину горсть медяков, заняли места поближе. Кто-то кинулся прочь, громко созывая народ. Из кухни прибежала прислуга и застыла в дверном проеме… Полной тишиной встретил трактир звуки лютни, нежные и печально-торжественные. Невидящим взором окинул публику певец, прикрыл глаза, устремленные в неведомые прочим дали… И запел:

Залиты бледной луною поля,
Тянет туманом с болот…
Проклята Богом эта земля —
Так древняя песня поет.
Там кости белеют, чернеет гранит.
Там стертый веками замок стоит.

…Король окаменел…

Голос певца, чистый и глубокий, казалось, сгущался под высокими сводами зала, обволакивал, круша века, сметая расстояния, — и вот уже как наяву видел Денхольм обломок черной башни, пришедшей в мир со старинной гравюры: проклятой Башни чародея Ронимо…

Замок угрюмый давит тоской.
Кто в замке хоть ночь проведет,
Тот навсегда позабудет покой —
Так древняя песня поет.
Будь пеший, будь конный, слуга, господин,
Но на душу примет проклятье руин.
Выйдет из замка при свете луны
И жизнь на земле проклянет,
Ведь камни руин от крови темны —
Так древняя песня поет.
И тысячи подло убитых людей
Со стоном живому прикажут: «Убей!»
Только однажды пришел в замок маг, —
Одежды сверкали, как лед,
И понял, что в замке хозяином — враг, —
Так древняя песня поет.
Вполголоса странную сагу завел
И магию нитью серебряной вплел.

…И король оторопел: желая отблагодарить за жалкий кувшин дешевого вина, певец слагал балладу о его далеком предке, герое Войны Магии Денхольме I! О великом пращуре, обладавшем Заклинаниями Воздуха и Воды, победителе ожившей пустой злобы, схоронившейся в Вендейре, Зоне Пустоты…

И хлынули воды в руины с небес,
И гром расколол небосвод,
И призрачный замок, навеки исчез, —
Так древняя песня поет.
Ведь кровью пропитан был каждый брусок,
Дождь смыл эту кровь — и остался песок.
Так древняя песня поет…

Певец смолк, изможденно падая на заботливо подставленный кем-то табурет. Слабо звякнула выпущенная из пальцев лютня, но уже через миг Эй-Эй вскинул голову и лукаво поглядел на Денхольма:

— Понравилась песня, господин?

— Ну ты даешь! — выдохнул за короля ошалевший Санди. — Спой еще, а?

На шута менестрель взглянул с меньшим почтением:

— Кто-то мне потроха выпустить клялся? Или послышалось, люди?

— Ладно тебе ерепениться! — замахал руками хозяин. — Когда ты выпивку клянчишь, тебя даже я придушить готов! Пой, Эйви-Эйви! Смотри, сколько народу набилось!

Эйви-Эйви! Вот оно что! Перекати-поле, в переводе с холстейнского наречия! Король улыбнулся: достойное прозвище для бродяги. И сокращение достойное. А как еще окликнуть такого? Эй ты! Эй-Эй!

Певец меж тем сменил гнев на милость и снова взялся за лютню. Таких красивых мелодий, таких берущих за душу баллад король еще не слышал. Санди так и вовсе был убит: к чему слагать мотивчики и дрянные стишки, если есть в мире человек, способный на такое! Но потом сказка исчезла, и на смену ей пришло разочарование. Уставшего Эйви-Эйви наконец зазвали к чьему-то столу, и понеслась под потолок разудалая песенка, полная непристойностей. И дружный хор луженых глоток весело подтягивал припев.

— Эй! — крикнул кто-то, перемежая брань иканием. — С таким… талантом… ик… тебе бы при… дворе… ик… выступать, короля… забавлять! Мог бы… в золоте купаться! А ты… песни за кружку… пива, как шлюха, продаешь!

Денхольм взглянул на певца. Но хмельной Эйви-Эйви покачал головой:

— Я не сумею жить в клетке. Да и зачем во дворце ободранный воробей? Прислуживать королю? Дышать ему на забаву?! — расхохотался он и внезапно пропел: — Король наш добр, но он — слепец… увенчанный короной… ведь заслонил ему дворец… страдания Элроны!

Хозяин испуганно оглянулся на королевский столик, пытаясь остудить горячие головы. Менестрель затянул новую песню, еще похабнее, чем предыдущая. С печальными вздохами король и шут поднялись к себе наверх.

Они быстро легли и погасили свет. Проворочавшись под одеялом, король понял, что вряд ли сможет уснуть. В голове крутились обрывки баллад вперемешку с непристойными куплетами. Он думал о певце. О том, что кощунственно разменивать такой талант в трактирных попойках. О том, что и голос, и песни Эйви-Эйви просто созданы для высоких стрельчатых залов его дворца, но взять к себе бродягу означало смертельно обидеть Санди, не говоря уже о памяти покойного брата, короля-менестреля. Он думал о Ташью, о прекрасной и гордой Ташью, и представлял себе ее заплаканные глаза. А еще он думал о своей жизни, не слишком длинной и не слишком удачной.

С самого рождения он привык полагаться на старших. Сначала за него решал отец. Потом брат. В пятнадцать лет он остался один, поскольку мать скорбела по Йоркхельду и не проявляла особого интереса к судьбе младшего сына. Через пять лет на его неокрепшие плечи свалилась вся тяжесть власти, придавила, норовя сломать, растоптать, изувечить… Но Совет Мудрейших подхватил готовые обрушиться своды, удержал купол государственной мощи — и народ не пикнул, не посмели обнажить мечи соседи, присмирели разбойники, расплодившиеся в смутное время безвластия. А зеленый, несмышленый король вздохнул с облегчением, распрямляя истерзанную спину. Но когда окрепли крылья и затосковали по свободному полету, как старательно былые помощники подрезали маховые перья слетку, готовому вырваться из клетки! Как самозабвенно душили все идеи и начинания! И вот он почувствовал наконец великую силу, железные когти и клюв, готовый разорвать любого, вставшего на пути, он узнал себе цену и приготовился к рывку… И в результате мучается бессонницей в захудалой деревенской гостинице, пробираясь по-воровски, тайком, в собственный дворец. Было над чем подумать…

— Не спится, куманек? — насмешливо поинтересовался Санди. — Держу пари, ты размышляешь на те же невеселые материи, что и я.

— Вряд ли, — вздохнул король. — Но попробуй угадать, если хочешь.

— Опасно тебе возвращаться, вот что, — неожиданно выпалил шут. — Не сейчас, куманек, не сейчас. Переждать надо, пока суета утихнет.

— Выбирал себе скакуна, а попал пальцем в хромую кобылу, — рассмеялся Денхольм. — Но идея интересная. А кто, по-твоему, за меня страной управлять будет?

— И кто, скажи на милость, за меня утешит мою Ташку?! — прямо-таки сочась ехидным ядом, в тон ему протянул шут. — А ты не думал написать письмо? Или писать не умеешь?

Король подскочил на кровати. Письмо! Ведь он мог послать его еще из Стекка! Успокоить, все объяснить, помощи у друзей попросить в конце концов! Ох, коронованный тупица!

— Что, переварил? — издевательски поинтересовался Санди. — Не переживай, до меня тоже недавно доскакало. Возьми-ка ты бумагу, перо — все равно ведь не спится — и подробно опиши наши приключения. Ташке что хочешь строчи, но парням непременно прикажи разобраться во всей этой паутине. Кто за нами охотится. И за каким рожном им это надо.

— Я им в письменном виде всю полноту власти передам. Вплоть до моего возвращения, — оживился король. — Пусть организуют новый Совет. Братья Сайх, Зуй да Масхей. Справятся, никак вместе учились.

— Листен разорется!

— Пусть орет. Против Большой Печати не слишком повыступаешь, — торопливо писал послание Денхольм. — А я еще оттиск Перстня приложу. Так, готово. Теперь письмо для Ташью. — Он задумался лишь на миг, и вся его печаль, вся тоска и нежность ливнем хлынули на небеленый лист бумаги.

Король писал о своей любви. Он тщетно искал нужные слова, а те, что вырывались из-под пера — разве могли они выплеснуть на бумажную плоскость его необъятную душу, в которой царили ослепительно синие глаза, и кинжалы длинных ресниц, и шорох осенних листьев, навеки запутавшихся в искрящихся прядях?! Король писал о разлуке. Он просил прощения за каждый день, прожитый вдали от возлюбленной, он ставил на колени непокорные строчки, он возводил из них пьедестал Надежды на скорую встречу…

— Остановись, братец! Пожалей письмоносца! — корявым камнем полетела насмешка в зеркальную гладь его печали, ушла на глубину, оставив круги тревоги и раздражения. — Представь, как он уныло бредет под тяжестью королевской любви, заключенной в несколько увесистых томов!

Денхольм сплюнул, кинул в шута подушкой и постарался закончить письмо. Поставил печать. Расписался. Санди отодрал от занавесок две шелковые ленточки и заботливо обвязал послания, накапав сургуча с найденного на столе огрызка и припечатав его Перстнем, изъятым из заветного Кошеля.

— Вот так-то, куманек. Дадим о себе знать. Парни наведут во дворце порядок. Столицу перестанет лихорадить. А мы тем временем спокойненько погуляем по стране, посмотрим, что в мире творится.

— Знаешь, дружище, — целуя заветное письмо, улыбнулся король, — теперь, пожалуй, я усну как убитый.

— Вот только не надо глупых сравнений! — не без привычного ехидства передразнил шут, покрывая второе письмо рядом смачных поцелуев.

Наутро их разбудила странная возня во дворе. Наскоро умывшись, король и шут спустились вниз, чтобы узнать причину переполоха и бессвязных причитаний. В трактире было тихо и пусто…

— Есть кто-нибудь? — окликнул Санди.

И словно в ответ донеслось от окна:

— Ведь говорил я ему: иди в комнату, отоспись! Не послушал, олух!

— Что стряслось? — подошел к хозяину Денхольм, расталкивая толпившуюся у окон челядь.

— Эйви-Эйви попался…

— Что значит «попался»?

— По законам Светлого Королевства бродяжничество запрещено, — неохотно пояснил кто-то, не отрываясь от стекла.

— И правильно! — с жаром перебил его сосед. — А то в клетке он жить не может! А пропивать последние штаны да гроши на пиво клянчить мастер!

— Все мы живем в клетке, — вздохнула жена трактирщика. — А он птица перелетная. Жалко старика. Теперь вот в кутузку упрячут. Лютню отберут, что с него еще взять-то?!

— А ведь они шли Маха арестовывать, братцы, — вдруг прошептал мальчишка-разносчик. — Мах наверняка уже деру дал…

— Куда ему бежать!

— В Зону, — прошелестело в ответ из дальнего угла…

— Цыц! — оборвал болтуна хозяин, опасливо оглядываясь по сторонам.

Король со смешанным чувством смотрел, как за мутным стеклом стражники тащат за ноги бродячего менестреля, и голова его с остекленевшим взглядом беспомощно подпрыгивает на кочках, собирая дорожную грязь и пыль.

— Как же он так? — растерянно переспросил шут.

— Как-как! По дурости своей! — огрызнулся один из ранних посетителей.

— Понесла его нелегкая по нужде на задний двор, — улыбнулся вдруг хозяин, — да, видно, затуманила глаза Темная Сила! Сбился наш Эй-Эй с выбранного курса и короткими перебежками, по канавам, ломанулся прямо на дорогу. Ноги заплетаются не хуже языка — лихо перебрал старик вчерашнего угощения!

— Ноги-то его и подвели! — хихикнула служаночка. — Брякнулся, непутевый, из кустов в пыль придорожную, угодил под ноги стражнику, проходившему мимо. Тот об него и споткнулся, растянулся поверху…

— На него следующий, — фыркнув, перебил трактирщик, — и дальше по порядку. Они ж себе под ноги не смотрят, по сторонам зыркают, падаль, где что плохо лежит! Вот и завалились разом. Что тут было, ваша милость! Да разве расскажешь?! Давненько к нам цирк не заезжал, но я-то помню и свидетельствую: артистам до стражи далеко!

— Ох уж они и ругались, — завистливо вздохнул мальчуган. — Да слова-то какие подыскивали: не запишешь — не запомнишь!

Дальше король дослушивать не стал. И куда только делся его страх перед стражей?! Не задумываясь о последствиях, тщетно пытаясь подавить ненужное веселье, вышел он из трактира и направился прямиком к живописной группе, разыгрывавшей новый акт нехитрой драмы. Ибо Эй-Эй очнулся и запел. Запел с похмелья. Убивая фальшью наповал. Даже тугоухих стражей порядка.

Санди слабо охнул и схватился за голову: его чуткий музыкальный слух не выносил подобных издевательств. Господа стражники оказались покрепче: в первый момент растерявшись и выронив пьянчужку, они взяли себя в руки и, скрежеща зубами, принялись пинать горлопана подкованными сапогами…

— Остановитесь! — потребовал король.

— Проходите, ваша милость, покуда сами целы! — посоветовал старшина, не прерывая увлекательного действа. — Какое вам дело до бродяги?

— А он не бродяга! — выдавил шут, пытаясь справиться с зубной болью. — Эта сволочь пьяная — наш проводник!

Стражники взглянули с явным интересом, и король мог их понять. Одно дело — кинуть в долговую яму рвань, попав мимо денег, другое, совсем другое — взыскать убытки с его хозяина.

— А получше себе проводника не нашли, ваша милость? — с ноткой недоверия протянул старшина. — Мы этого прыща старого знаем давно, и тип он крайне ненадежный.

— Получше не нашел, — брезгливо пояснил король. — А поскольку другого у меня нет, прошу не увечить мерзавца: аванс пропил — пускай отрабатывает!

— Но как же быть, ваша милость! На дороге валялся, стражников в пьяном виде оскорблял. Обязаны сдать в тюрьму. По закону…

— По закону я заплачу за него штраф. А потом вычту из жалованья, — решительно перебил Денхольм, развязывая кошелек.

Заплатив за менестреля пять полновесных серебряных монет, король и шут с трудом доволокли до трактира оказавшегося неожиданно тяжелым Эйви-Эйви. Засуетившийся трактирщик дал пару подзатыльников дюжим молодцам, смотревшим с открытыми пастями на диковинное зрелище, и те, к великому облегчению Денхольма, подхватили неароматно попахивающего певца.

— В сарай его! — подытожил трактирщик. — К утру проспится…

Жадный до зрелищ народ стал расходиться, когда в дверь протиснулся вспотевший от быстрого бега крестьянин:

— Люди добрые! — с ошалевшими глазами зашептал он, судорожно глотая воздух. — Есть на свете чудеса! Мах, слышите, Мах только что с долгами расплатился, все, до последнего грошика, меняле отдал! Расписку выкупил, а откуда деньги достал — про то молчит. Бубнит что-то о благодетеле неведомом!

— Дела! — протянул хозяин. — Ты Маху-то передай: пусть он теперь за Эй-Эя молится! Не сходи наш пьянчужка на задний двор, успели бы, изверги, все имущество да и деньги эти нежданные под арест взять… Ладно, что встали, на все воля Божья. За работу, бездельники, господина покормить и то нечем!

Кухарка всплеснула руками и ринулась на кухню, подгоняя подзатыльниками поваренка. Вскоре на столе перед Денхольмом появилась легкая закуска и кувшин вина.

— Ваша милость, горячее через полчасика принесут, не обессудьте, — извинился вежливый хозяин и вдруг присел на соседний стул. — Простите за некоторую вольность, господа, но любопытно узнать, куда держите путь. Вы не купцы, — остановил он протесты осторожного Санди, — но платье на вас купеческое. Вы ничего не продаете и не покупаете, ничего не стремитесь узнать. Отдаете серебро пусть за хорошего, но совершенно неизвестного вам певца. Кто вы, господа, и что вам нужно в наших краях?!

— Не слишком ли вы любопытны, хозяин? — словно ступая по тонкому льду, поинтересовался Денхольм.

— В самый раз, господин, в самый раз. Я слышал, вы проводника ищете, и должен сказать, что лучше Эй-Эя действительно не найти…

— Так эта пьянь еще и проводник? — расхохотался Санди.

— Пьет он, конечно, много, — задумчиво согласился трактирщик, — если честно, я его трезвым видел всего два раза, а встречались мы часто. Но, коль уж берется за дело, меру знает. Думаете, он всегда был таким? Я помню его молодым и веселым, упитанным и довольным жизнью, при коне и при деньгах. Говаривали, что где-то есть у него дом и красавица жена. Но то ли пожар случился, то ли еще какая беда, только потерял он все, что имел, включая и жену, разумеется. Небось сами бы запили, сударь, с такой-то радостной жизни!

Король понимающе кивнул.

— Так куда вы путь держите, господа хорошие? Есть такие места, куда он не пойдет. Есть такие, куда не поведет. А есть такие, куда поведет, но за очень хорошие деньги…

— В Зону, — неожиданно вырвалось у короля.

Шут поперхнулся вином и закашлялся, вытаращив глаза, полные изумления и испуга.

— В Зону? — недоверчиво уточнил хозяин. — Вы? А вам-то зачем?

— А что, мы не подходим? — тщательно выбирая каждое слово, спросил король.

— В Зону идут потерявшие надежду, — так же медленно и со значением пояснил трактирщик. — Идут — и не возвращаются.

— Так, значит, Зона и вправду ожила? — прокашлялся наконец Санди.

— Ожила, наверное. Некому про то рассказывать…

Они помолчали.

— Темны ваши причины, — вздохнул трактирщик, — Эй-Эй любит ясность. До Зоны вас доведет, если захочет. А вот убедить его будет непросто.

— Хорошие деньги послужат хорошим аргументом в нашу пользу, — хмыкнул шут. — Дадим ему одежу, купим коня…

— Ну, если заплатите, согласится, наверное. Лишняя монета ему не помешает, — закивал хозяин. — Но только до вечера он вряд ли проснется…

— Мы подождем, — просто сказал король. — Все равно дел поднакопилось.

После сытного, хотя и позднего завтрака, они не спеша прогулялись по деревне. Добротные, ухоженные дома приятно радовали глаз. Видно было, что деревня небедная, хотя особым достатком жители не выделялись. Жили у реки, кормились от реки, на реке и деньги зарабатывали. Рыбаки, плотогоны, разнорабочий люд. Удобная природная пристань привлекала многих речников, и торговые трегги частенько заглядывали в маленькую бухту. Процветали корабельные ремесла, не бедствовал трактир. Сюда свозили зерно и муку хлеборобы из близлежащих сел Вилемонда…

Странно было, что на столь благодатной почве не вырос добрый и крепкий город. Когда же Санди полюбопытствовал о причинах у почтенного торговца рыбой, тот степенно ответил, что деревня примостилась на крохотном клочке сухой земли, дальше и к северу и к югу простираются болота, а дорога, по которой король и шут добрались до трактира, на самом деле является легендарной гатью легендарного Хална.

Нашлись в деревне и почтовый перегон, где Денхольм отдал заветные письма, и лавка менялы, где он предъявил свежесоставленные королевские векселя, ограничившись парой небольших займов в память о прижимистом дядьке из Стекка. Деревенский меняла повздыхал, но требуемую сумму выплатил без лишних препирательств. И на полученные деньги путешественники приоделись в дальнюю дорогу.

Купили добротные колеты из грубой кожи, замечательной выделки мягкие кожаные штаны, крепкие сапоги и две пары новеньких блестящих шпор. На случай ночевок под открытым небом предусмотрительный Санди, отчаянно торгуясь, приобрел элькассо — смесь дорожного плаща и пончо, легкие и удивительно теплые. Шальные головы увенчали лихо загнутые шляпы с короткими полями и зелеными перьями. Осмотрев себя в медное зеркало, король нашел некоторое сходство со знаменитыми путешественниками, виденными в детстве на картинках географических описаний мира, и остался своей внешностью доволен.

Выйдя от галантерейщика, король и шут направились к оружейнику, где пополнили свой скудный арсенал охотничьими кинжалами и десятком метательных ножей, присмотренных Санди. Король выторговал кожаную перевязь для меча. Шут польстился на акинак — короткий обоюдоострый меч. Пара мохноногих лошадок, завезенных из Вилемонда, сменила хозяина после непродолжительных торгов у местного табунщика. Походную экипировку дополнили карты Элроны и близлежащих земель. Съестные припасы было поручено подготовить трактирщику.

— Вот мы и собрались, — задумчиво проговорил король, глядя в окно на извилистый берег реки.

— Ты уверен, что не совершаешь ошибки, братец? — без особой надежды уточнил Санди.

— Не уверен, — пожал плечами Денхольм. — Потому что вся моя теперешняя жизнь кажется мне продолжением ошибки, совершенной на улице Священного Круга. Но ты ведь сам советовал мне держаться подальше от дворца, — ухмыльнулся он, бросив мимолетный взгляд через плечо.

— Я не звал тебя в Зону, — упрямо поджал губы шут.

— Я тоже не зову тебя, — вздохнул король. — Ты волен идти куда хочешь. Но отсиживаться в безопасном месте и поплевывать в потолок от скуки — это не по мне! И правду о Зоне я узнаю, лишь увидев все собственными глазами.

— А еще ты ищешь убийцу брата, совмещая приятное с полезным! — съязвил обиженный недоверием шут. — Следы, похоже, ведут все туда же, в Зону, а я, будь уверен, не пропущу подобной заварушки. Но вот что я тебе скажу, куманек: мне не нравится выбранный тобою проводник. Он тебя сдаст за стакан дрянного вина, можешь мне поверить!

— Он тебе противен? — уточнил король. — Я тоже не в восторге от его внешнего вида. Но он много странствовал. И много пережил. Он подарил мне часть своей души…

— И обозвал слепцом!

— А разве я не был слепцом, дружище? Может, я только сейчас начинаю прозревать!

В дверь деликатно постучались, и после приглашающего окрика на пороге нарисовался растерянный трактирщик.

— Что еще стряслось? — обреченно вздохнул король, привычно оправляя меч и кольчугу. Краем глаза он заметил, как спешно собирает вещи Санди.

— Ничего не понимаю, ваша милость, — вздохнул хозяин и для пущей убедительности развел руками.

Король снял ладонь с меча и расслабился.

— Так все-таки, что случилось?

— Пропал Эйви-Эйви! — выпалил хозяин к вящему удовольствию воспрянувшего духом шута. — Жена моя заглянула в сарай, мы ему вещичек насобирали, чтобы не позорил хозяев видом и запахом… А там пусто!

— Сбежал, подлец! — оскалился шут. — Вот шельма!

— Сбежал! — подтвердил трактирщик. — И когда проспаться успел?!

— Не переживайте, сударь, — похлопал его по плечу Денхольм. — Может, оно и к лучшему. Попробуем обойтись без проводника…

— Да как же без проводника, ваша милость! — совсем растерялся хозяин. — В Зону-то?!

— Не так уж трудно, — развернул карту Санди. — Через Вилемонд, по обжитым местам, доскачем до порта Галитен, наймем корабль, доплывем до устья Стэни, поднимемся по реке — и вот мы уже в отрогах Охранных гор! Дальше — по обстоятельствам!

Трактирщик смотрел печально и недоверчиво.

— Эх, ваша милость, — вздохнул он, — с каких небес вы на грешную землю свалились? Сколько смельчаков стремилось Осколки Проклятой Башни увидеть! Сколько лихих людишек на сокровища Ронимо зарилось! Где они теперь? Сгинули. Двоих знаю: вернулись, под присмотром лекарей живут. Гиблое там место. Рассказывают, что горы на месте не стоят: годами можно идти и не дойти до отрогов. Всю Стэнь прогребли вдоль и поперек — не видно с воды даже намека на горную цепь! Лешие в лесу живут, дорогу путают. Местные охотники из лихого Ласторга, и те далеко в лес не ходят, боятся не вернуться…

— Но ты же говорил, уходят в Зону! — нетерпеливо перебил король.

— С отчаяния всюду пройдешь. Терять-то нечего! Опять же, как узнаешь — дошел, не дошел… Да и редко кто один в путь пускается: проводники беду за лигу чуют. Платы не берут, ведут, как умеют. А куда ведут — про то молчат. Эй-Эй как раз из таких. Он уже лет шесть людей к Проклятой Башне водит. Раньше я его по дружбе к себе пускал, а теперь из страха, так-то…

Нездешним холодом обожгло короля и от непройденных лиг заломило ноги. Застучало в висках, заныло. Закралась в сердце тревожная тоска. Но в памяти возник акирро, кривой тяжелый меч, опутанный синей паутиной по клинку. Надежный меч, обагренный алой кровью убитого брата.

— Я все равно дойду, — прошептал он, стискивая эфес пиратского меча.

В комнату без стука ворвался мальчишка-разносчик.

— Хозяин! — испуганно зашептал он. — В деревню странный человек прискакал, черный-черный, страшный. Ищет двоих, пришедших с реки…

Король и шут переглянулись. Поющие Скалы долины Эсполот!

Мгновения остановившейся жизни. Лошади сшибаются грудь в грудь. Король уклоняется от удара, звериным чутьем понимая, что конь его зарублен, но еще живет, еще летит… И перестук копыт за спиной. И новый всадник с обнаженным клинком, подобный Самой Темноте…

— Засиделись мы, куманек, расслабились, — деловито засуетился Санди, проверяя завязки переметных сумок.

— Пожалуй, и правда пора, — кивнул король, протягивая трактирщику золотой. — Спасибо за заботу, ласковый хозяин.

Через минуту они уже скакали по дороге, ведущей прямиком к старой гати, пришпоривая толстоногих, неторопливых скакунов.

— Прицепился, сволочь, как репей к кобыльему хвосту! — ворчал под нос Санди, постоянно оглядываясь и прислушиваясь: не покажется ли черный всадник. — Как только след удержал! Неужели, хотел бы я знать, его и лес, и болота пропустили?!

— Может, подождем, спросим, зачем мы ему сдались? — выдал свежую идею король. — Поговорим, вдруг что интересное расскажет! — и он ласково погладил рукоять меча.

— Вот голова бедовая! — фыркнул шут. — Оно тебе надо, куманек? Лишние неприятности карман не тяготят?

Так, за разговором и оглядками, они не заметили, как перестало хлюпать под копытами коней и местами подгнившая гать сменилась добротной сельской дорогой. И лишь обратив внимание на перемены под ногами, король увидел впереди быстро идущего человека.

Вгляделся и удовлетворенно хмыкнул.

Долговязая тощая фигура, готовая сломаться пополам под весом лютни, зачехленной в серебристо-серый шелк, могла принадлежать только Эйви-Эйви. Беглец несколько раз оглянулся, прибавил шагу, похоже, высматривая по сторонам подходящее укрытие. Но с одной стороны дороги тянулись болота, с другой — к самому горизонту уходили луга невысокой молодой травы, лишь вдалеке зеленела дубовая рощица. И бродячий певец, словно сознавая безвыходность положения, решительно сел у обочины, любовно пристроив лютню и посох.

Когда с ним поравнялись наконец король и шут, Эй-Эй приканчивал загодя припасенную куриную ножку, запивая вином из баклажки. Денхольм натянул поводья.

— Выходит, благодарность менестрелям несвойственна? — оглядывая старика с головы до ног, не слишком дружелюбно поинтересовался он.

— Что был должен, я вернул, — возразил певец еще менее приветливо. — Не вижу повода устраивать конное преследование.

— Слишком много чести, — буркнул Санди. — Оставь его, куманек, время не терпит! У черной сволочи конь небось не в пример нашим лошадкам!

— Догонит — поговорим, — возразил король, не сводя с певца сурового взгляда. — Между прочим, я, выкупая тебя у стражи, дал слово чести, что ты — мой проводник, — доверительно поведал он бродяге.

— А мне ваше слово чести, господин, до одного всем известного места, — вытирая замасленные руки о штаны, поделился новостью Эйви-Эйви.

— Санди, не смей! — прикрикнул король, заметив краем глаза, как метнулась к ножнам рука вмиг озверевшего шута.

Менестрель и глазом не моргнул, всем своим видом выражая крайнее пренебрежение.

— Мне нужен проводник, певец. Хороший проводник. Ты мне не слишком подходишь, но времени на поиски у меня нет, — чеканя каждое слово, сказал Денхольм. — Я иду в Зону, ты водишь в Зону людей. Думаю, мы договоримся.

— Вряд ли, — покачал головой Эйви-Эйви, впервые за минуты разговора выдавая искру интереса. — Вам, господа хорошие, в Зоне делать нечего.

— Мы — посланники Светлого Короля. Его беспокоит ожившая Зона. — Денхольм спешился и присел рядом. — Проведи нас, и ты поможешь Короне.

— Я не гожусь на роль Спасителя Человечества, — гнусно ухмыльнулся старик. — Я редко бываю трезвым. И Светлый Король в моих услугах не нуждается.

— Но ты же пришел в эти края, ты, проводник! — решительно встрял в разговор Санди, оставивший попытки переубедить Денхольма. — Сработало твое чутье! И вот ты нашел тех, кто стремится в Вендейр, Зону Пустоты!

Король вскочил на ноги, не пытаясь скрыть своего ужаса: по телу пьянчужки прошла судорога. Выгибаясь и беснуясь, заламывая руки и грызя дорожную пыль, он завопил:

— Венда! Венда, будь ты проклята!

И, вспоминая урок покойного брата, король влепил исходящему пеной бродяге звонкую оплеуху, заорав во весь голос:

— Эарендейль, слышишь ты? Эарендейль!

И в тот же миг все стихло. Припадочный певец перестал биться и вздохнул свободнее. Затих, распластавшись на земле. Приподнял голову, взглянув с неприязнью на Санди и с благодарностью на Денхольма. Сел, хлебнул из фляги. Выудил из сумки трубку, закурил.

— Откуда вам известно это слово, господин? — отрешенно поинтересовался Эйви-Эйви.

— Во сне приснилось, — сказал чистую правду король.

— Я пришел за Махом, — со странным глухим присвистом пояснил старик. — Но он отказался идти. Орал, что лучше сядет в тюрьму, чем уйдет со мной в Зону. В нем оказались живы вера в людей и надежда на чудо, а это серьезный груз, с таким идти трудно…

— Тогда ты отдал ему вырученные за выступление деньги, — понимающе кивнул король. — И решил отсидеть чужой срок…

— Господин, я не святой великомученик, — усмехнулся Эй-Эй. — Просто хотел облегчиться… И я могу целый день петь, находясь в трезвом состоянии…

Санди коротко взвыл и тоже слез с лошади. Так, на всякий случай.

— За такие концерты, случается, убивают, — с великой охотой пояснил он.

— Это тоже итог, не лучше и не хуже, — равнодушно парировал певец. — Нить жизни — штука тонкая, так или иначе, все равно рвется. Думаете, я ошибся и попытался забрать не того? Но у вас еще больше чувств, вы не стремитесь к смерти и не теряли надежды. У меня не хватит сил, чтобы довести вас до места, господа. Простите. Собьюсь. Сойду с нужной дороги…

— Пустые отговорки, — нетерпеливо дернулся король. — Помоги нам, бродяга!

И Эйви-Эйви обреченно кивнул головой.

— Я уступлю тебе свою лошадь! — облагодетельствовал его шут, опасливо оглядывая дорогу. — Если только благородное животное выдержит подобный запашок!

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Эй-Эй, — но я могу и пробежаться, держась за стремя. — Он легко, почти невесомо взлетел в седло, похлопал лошадь по холке. Обернулся к пристраивавшимся на второй лошадке путешественникам и лукаво спросил: — Как мне величать вас, посланник Светлого Короля?

— Зови меня Денни Хольмером, — улыбнулся король, вспомнив балаган.

— А я Санди, — пропыхтел шут за его спиной. — Просто Санди.

— А меня зовите, как хотите. — Менестрель допил вино и припрятал опустевшую баклагу. — Сколько вы мне будете платить, господин Денни Хольмер?

— А мы слыхали, проводники платы не требуют, — попытался возразить Санди.

— Трактирщик сфальшивил любимый мотивчик! — расхохотался Эй-Эй. — До времени не требуют, до времени! С тех, кого обычно водим, и взять-то нечего! А вы, господа хорошие, чудное, но приятное исключение. И возьму я с вас дорого, вы уж мне поверьте! Ну ладно, такие дела на дороге не решают. Понеслась, родная! — Две босые пятки от души поддали по крутым лошадиным бокам.

Король и шут поскакали следом, так и не дождавшись неведомого преследователя.

Глава 8. МИНУЯ ЭРИНГАР

До деревни они добрались еще засветло. И первым делом обменяли уставших тяжеловозов на породистых холстейнских скакунов, прикупив лошадь и для Эйви-Эйви. Вторым делом они заказали баню пожарче, куда и отправили новоиспеченного проводника. Король хотел воспользоваться отсутствием хозяина и сжечь вонючие обноски, но оказалось, что Эй-Эй прихватил их с собой.

— Зачем ему это рванье? — недоумевал Санди. — Неужели непонятно, что одежду мы купим?

Из бани проводник вышел за полночь, когда шут почти что умер от любопытства. Завернутый в чистую простыню Эйви-Эйви заботливо развесил на бельевой веревке отстиранное барахло, нимало не смущаясь присутствием особ женского пола и не обращая внимания на ночную прохладу. Денхольм и Санди поспешили увести его прочь от стыдливых глаз.

— Зря ты, приятель, старался, — заявил шут, привычно прикрывая шкафом дверь гостиничного номера. — Вот деньги, завтра купишь себе новую одежу.

— Как хотите, — покладисто кивнул Эйви-Эйви, пряча золотой. — Только мы пока ни о чем не договорились. Вдруг передумаете?

— Ты назови свою цену, проводник, — кивнул король. — А мы подумаем. Но новое платье тебе не помешает при любом раскладе.

— Три золотых за день, — очень серьезно и в то же время нахально заявил старик. — И я сам буду решать, когда вам платить за пройденные сутки.

— Не проще ли подсчитать, во сколько нам обойдется весь путь? — спросил несколько потрясенный требуемой суммой король.

— Нет, господин, — не меняя тона, возразил проводник. — Дорога до Зоны измеряется не лигами, а состоянием души…

— Нашел простачков! — хмыкнул Санди. — Пока ты по трактирам будешь устанавливать нужное состояние души, мы тебе золото сядем в карман подсыпать! И соответственно, чем позже придем, тем больше заработаешь, не так ли?

Проводник попытался скромно развести руками, но потерял свою простыню.

— Вот, есть под Небом Божья справедливость! — удовлетворенно кивнул шут, презрительно наблюдая, как менестрель суетливо прикрывает свои сомнительные мужские достоинства.

— Что означает твоя татуировка? — с искренним интересом спросил король, разглядывая странную фигуру на левой груди Эйви-Эйви, в стороне от продолжения уродливого шрама.

— Нет, ты лучше расскажи про эти отметины! — завопил Санди, указывая на охватывающие кисти проводника браслеты въевшихся ссадин и мозолей.

Эй-Эй неторопливо запахнулся в простыню, закрывая многочисленные отметины чужих клинков и выведенный зеленой краской равносторонний треугольник основанием вверх с устремленной ввысь стрелой, исходящей из опрокинутой вершины. Потер, чуть поморщившись от застарелой боли, руки, словно успокаивал, убаюкивал…

— Какое это имеет значение? — пожал он тощими плечами. — Если вас, господин, не устраивает моя внешность, мои манеры или мой гонорар, всегда есть время отказаться от моих же непритязательных услуг.

— Нет, отчего же, — быстро возразил король. — Мне нравится твой стиль работы и умение вести дела. Я готов платить по два золотых в день с одной несложной оговоркой: если мы стоим на месте больше чем полдня, этот день не оплачивается.

— Ваша хватка, господин Хольмер, мне тоже по душе. И оговорку я принимаю, не волнуйтесь. Но вот со слухом у вас проблемы, — хмыкнул старик. — Я говорил о трех золотых. И если плата тяжела, нам лучше разойтись.

Денхольм усмехнулся:

— Не слишком ли ты стремишься от нас избавиться, приятель?

— Я не набивался к вам в попутчики, — возразил певец. — А за тяжелую работу и плата соответствующая.

— Это какую же работу ты тяжелой называешь? Ходить по дорогам и жрать за наш счет? — возмутился Санди.

— А на «пожрать» я себе и сам могу заработать, — многообещающе улыбнулся менестрель жутковатой щербатой улыбкой.

Шут моментально взвыл.

— Хорошо, — решился король. — Будут тебе три золотых за день пути.

— Вот и славно, — подытожил проводник. — Теперь о дороге. Насколько я понимаю, вас не прельщает спокойное плавание по Эрине.

Король согласно кивнул.

— К тому же, — продолжил певец, — знающие люди говорят, что ниже по течению горел патрульный кренх без опознавательных знаков. Не ясно, откуда он там взялся, но горел ярко, с подобающим случаю фейерверком. Так что теперь на Эрине не протолкнуться от посудин тайной полиции.

— При чем же тут тайная полиция? — изумился шут.

— Хорошо горел кренх, — несколько неопределенно ответил Эйви-Эйви, — очень похоже на пожар в казармах стражи в Итаноре… Но речь не об этом. Вы думали над маршрутом, господа?

— Мы хотели дойти до Галитена, — отмахнулся король, думая о другом.

Неужели кто-то поджег казармы с помощью темной воды Граадранта?

Зачем вез с собой проклятую жидкость Лаэст?

— Неплохое решение, — согласился Эй-Эй, словно не замечая королевской задумчивости. — А как вы, господа, относитесь к плаванию по Итиэль?

Санди развернул на столе карту Элроны. Итиэль действительно выносила их к самому Галитену.

— Ничего не имеем против, — оживленно закивал шут.

— Значит, едем до реки. — Проводник встал и, придерживая руками простыню, поклонился. — Спокойной ночи, господа. У вас еще осталось пять часов на сон, — и выпрыгнул в окно прежде, чем возмущенный шут успел крикнуть хотя бы слово протеста.

— По-моему, мы все-таки совершаем ошибку, куманек, — вздохнул Санди, сворачивая карту. — Не нравится он мне. Ох как не нравится! И ссадины эти от кандалов, между прочим!

— Для бродяги они вполне естественны, — махнул рукой король. — Дружище, у нас нет выбора. Присмотримся по дороге. Давай лучше спать: с него станется разбудить нас и пораньше!

Наутро их разбудил трактирщик. С ворчанием и кряхтением они поднялись и долго умывались, пытаясь хоть немного прийти в себя. Спустились вниз, оглядывая окрестности хмурым взором.

В полупустом общем зале сидел Эйви-Эйви, задумчиво оглядывая стройные ряды пузатых кувшинов на столе и меланхолично дергая струны своей лютни. Судя по чистым, трогающим душу звукам, менестрель успел хорошенько надраться с утра пораньше. Увидев короля и шута, приветственно замахал передними и задними конечностями, выставляя напоказ обновку: потертые, но радующие целыми подметками сапоги, явно с чьей-то ноги. На проводнике красовалась также подбитая мехом безрукавка, а непривычно расчесанные волосы стягивал кожаный плетеный ремешок. Рядом валялась шерстяная куртка с капюшоном. На этом покупки, видимо, исчерпывались. Все та же линялая, штопаная рубаха, все те же штаны и осточертевший королю драный серый плащ. Эйви-Эйви не утруждался придирчивым выбором и не соизволил купить даже самое скромное оружие.

— Пропил, сволочь, десяток серебряных! — злобно прошептал шут. — Мамой клянусь, пропил все до последнего грошика, паскуда! И наверняка не жрамши сидит!

— Ты завтракал? — хмуро поинтересовался король, подходя к залитому вином столику. — И не слишком ли много для утренней трапезы? — Он кивнул на кувшины.

— Трактирщик — ворюга! — жизнерадостно заверил менестрель. — Не доливает, сволочь! Вы, господин Хольмер, не беспокойтесь, съел я пару сухарей!

— Эй, хозяин! — окликнул король. — Прибери-ка со стола. И больше этому господину вина не подавай. Неси завтрак, и побыстрее, мы скоро выезжаем.

Расстаравшийся трактирщик суетливо расставил миски, не обделив даже Эйви-Эйви, на которого смотрел с плохо скрытой неприязнью.

— Поцапаться мы с ним успели, — охотно пояснил певец, хотя никто ни о чем его не спрашивал. — Вздумал, наглец, мне лекцию читать о винных мерках!

— Ну, в этом ты авторитет, конечно, — протянул Санди, с интересом наблюдая, как завтракает проводник.

Ложка и нож оказались ему не чужды, и пользоваться салфеткой он умел. Жевал аккуратно, не чавкая и не давясь, жирные руки ополоснул по всем правилам этикета. Но поел до смешного мало, большую часть хлеба, мяса и все яйца увязав в свой засаленный узелок.

— Ешь как следует, — нахмурился Денхольм. — Нам вовсе не улыбается копать могилы для умерших голодной смертью.

— А я как следует поел, — возразил Эйви-Эйви, подливая себе вина из королевского кувшина. — Мне хватит до реки.

Король мысленно плюнул и встал, подавая сигнал к общим сборам. А через несколько минут они уже скакали по ухоженной дороге, ведущей к Эрингару, пришпоривая норовистых лошадей.

Холстейнские кони недаром славились далеко за пределами Элроны, споря скоростью даже с загадочными восточными скакунами, а выносливостью побивая лошадок холодных северных стран. И хотя многие табунщики с превеликой охотой выводили родословные своих жеребцов аж к самому Элмоту, это были сказки, не сильно грешащие против истины. По крайней мере не все. Ибо, если верить обрывкам легенд, Крылатый Конь Итани за время жизни на земле отнюдь не гнушался простыми земными кобылами.

Три гордых вероятных потомка Элмота лихо выбивали пыль чеканными подковами, обгоняя ветер, унылые возки крестьян и облака — скачущую по Небу боевую Конницу Уканта, Божественного Табунщика, Грозного Лучника. Три гнедых скакуна подминали под себя нити дороги, словно стирали с лица земли вековые морщины, взбивали минуты и лиги убегающего прочь пространства. И мир, умытый утренней росою, сверкал и переливался, радуясь новому дню.

Король наслаждался скачкой. Шут откровенно зевал и бранился, глотая дорожную пыль. Проводник держался в седле привычно и буднично, словно всю жизнь только и делал, что скакал на породистом добром коне по хорошей дороге, иногда подремывал, опершись о высокую луку.

Часа через два на горизонте нарисовался Эрингар, Ключ к Священному Итанору. Замелькали разноцветные черепичные крыши, зазолотились высокие шпили храмовых колоколен. Возков и всадников на дороге заметно прибавилось, пришлось придерживать горячих, нетерпеливых скакунов, почуявших жилье и угадавших близкий отдых. А потом их оглушил шум города, вырывавшийся далеко за каменные стены.

Эйви-Эйви осадил коня:

— Вы как хотите, господа, я в город не поеду. Не любят меня в городах. Да и я к ним особой приязни не испытываю.

Король и шут переглянулись.

— Нам вроде тоже в город не с руки, — осторожно заметил Денхольм, недобрым словом поминая пресловутую городскую стражу: здесь, рядом с Итанором, зачинщиков бунта наверняка ищут с особым тщанием.

— Вот и славно, — искренне обрадовался проводник. — Обойдем Эрингар по краю, за городской стеной сейчас ярмарка, в толпе на нас внимания не обратят. Я знаю отличное местечко, где мы можем перекусить. И еще пяток лавчонок, где торгуют лучшими винами в Элроне!

— Укажи нам эти лавки, приятель, — хмыкнул Санди, — и мы старательно обойдем их за добрую лигу!

— Вы просто не знаете, от чего отказываетесь, — мечтательно перебил проводник, словно не замечая насмешки. — В лавке Мехаруса подают в разлив вина с южного побережья Вилемонда и Рорэдола. И клянусь потрохами Калиса, Покровителя Пьяниц, если вы попробуете розовое мускатное, все вина королевского погреба покажутся вам морской водой! — Эйви-Эйви облизал мигом пересохшие губы. — Хотя, наверное, и королевские вина недурны, любят наши короли полакомиться! Если хотите знать, в дворцовых погребах я бы пару месяцев пожил… Но только если там оставят хотя бы пару бочек «Багровой слезы», продаваемой Элзи за сущие гроши! Ее давят на юге, в Гардане, собирая черную ягоду лишь тогда, когда она насквозь пропитается солнцем и начнет расплываться в руках. Вино немного терпкое и такое сухое, что язык прилипает к гортани, растворяясь в божественном вкусе! И поверьте, господа, пять золотых за галлон — сущая безделица, насмешка над настоящей ценностью вина! А вот у Гайре…

— Остановись, Эйви-Эйви! — взмолился король, поневоле ставший сглатывать чуть поспешнее. — В конце концов мы не увеселительную прогулку совершаем. И не собираемся пропасть в здешних погребах.

— Да и в том, что тебе удастся попробовать хоть глоточек, я сильно сомневаюсь! — поддакнул шут.

— Не сомневайтесь, господин «просто Санди», — усмехнулся Эй-Эй. — Уж я-то винца отведаю, могу даже поспорить на деньги.

— Поспорить? — вскинулся азартный шут. — Я готов! Только лютню свою оставь и не нервируй окружающих воплями, гордо зовущимися песней!

— Я не буду петь, если вы одолжите мне пару серебряных монет, — с превеликой охотой согласился бродячий шантажист. — И я в свою очередь поклянусь, что отведаю самых дорогих и редких вин всего за эти две монеты.

— Получай! — Санди выудил из кармана серебряную мелочь. — Мы встанем под дверью лавки, чтобы видеть, как тебе дадут под зад пинка, самоуверенный шарлатан!

— Согласен! — потер руки оживленный до предела проводник, пресекая робкие попытки короля уничтожить в зародыше ненужную шумиху вокруг преглупого представления.

Он выудил из мешка новенький кожаный кошель, набитый железными кружками для игры в пок-пот, привязал его к поясу и, сняв драный плащ, нарочито небрежным шагом вошел в винную лавку. Через дверной проем королю и шуту было видно, как он что-то говорит толстому краснорожему хозяину, часто похлопывая себя по бедру и указывая на дверь.

Хозяин согласно покивал, открывая кран ближайшей бочки. Проводник принял увесистый ковшик и неторопливо продегустировал предложенную жидкость. Судя по лицу, удовольствия получил он немного. Хозяин после недолгих раздумий нацедил мерку из другой бочки. Эйви-Эйви выпил и поморщился. Вошедший в раж виночерпий предлагал все новые сорта, но, похоже, ни один из предложенных напитков не вызвал одобрения у захожего знатока.

Он пил не спеша, не скупился на комментарии, не брезговал возвращаться к уже пройденным бочкам, сравнивая вкус. Наконец хозяин выдохся и развел руками. Проводник, уже порядком захмелевший, ткнул пальцем в совсем уж неказистую бочку, изумленный торговец плеснул оттуда. И по разлившемуся на лице Эй-Эя блаженству все наконец поняли, что он обрел Царство Небесное уже на земле. Спросив о цене, он гордо выложил на стол две серебряные монеты, полученные от шута, сгреб сдачу и ласково пожурил беднягу-хозяина. Взвалил на плечо бочонок и поплелся к выходу, мужественно борясь с заплетающимися ногами и знаками пытаясь показать королю, что им давно пора в путь. Денхольм, почуяв неладное, дернул за рукав остолбеневшего Санди и кинулся к лошадям. Последним, что он видел в этой лавке, был владелец погребка, с задумчивым видом пробующий одобренное проводником пойло.

И лишь когда они, пришпорив скакунов, летели прочь, вслед понеслась изощренная ругань хозяина.

— Я перепробовал все самые дорогие вина в погребке! — гордо поведал крайне нетрезвый проводник, держась обеими руками за луку седла и налегая всем телом на бесценный бочонок. — И какие вина! Под бочками со светлым мазельским я бы лег и умер, осушив до дна…

— Почему хозяин так косо смотрел на нас? — перебил его шут. — И почему назвал извращенцами, если попытаться перевести на приличный язык то, что он проорал нам вслед?

— Так ведь я выбирал вино для господ купцов, что не постоят за ценой, но не желают унижаться до должности дегустатора, — расхохотался Эй-Эй. — И добросовестно критиковал божественные напитки. А когда наконец выбрал самое дрянное и дешевое винцо из тех, что нашлись в лавчонке, ткнул хозяина мордой за то, что не ценит чудом попавший к нему нектар Небожителей! При таком раскладе я и сам бы вас обозвал кем похуже!

— Вот гад! — возмутился было Санди, но, разглядев улыбку в глазах короля, сдержался.

Вскоре они вновь осадили лошадей: ярмарочные торги были в разгаре и пришлось поработать плеткой, расчищая дорогу. Толпившийся у прилавков народ привычно, но незлобиво огрызался. Король с интересом разглядывал диковинные товары. Восточные ткани лежали вперемешку со шкурами незнакомых северных зверей, слоновая кость теснила драгоценные камни, а жбаны сладкого меда и первых душистых варений — груды сработанного гномами сельского инвентаря. Попадалось оружие, встречались подрабатывающие умением грамотеи, скрипящие тонкими перьями, терзали инструменты певцы. Завидев толчею у лотка с редкими пряностями, Денхольм поневоле стал высматривать людей из команды Лаэста, потом сообразил, что матросы навряд ли стали бы продавать собственную контрабанду.

Попадались монахи и жрецы, собиравшие пожертвования на храмы, не единожды на стременах висли нищие и болезные. Таких проводник безжалостно пинал, не тратя впустую свое милосердие. Когда же король решился подать особо увечному мелкую монетку, запустил в оборванца позаимствованным с ближайшего прилавка кислым яблочком.

— Подавайте тем, кто нуждается, господин! — предупреждая упреки, заявил он. — А не можете отличить нужду от фарса, не давайте вовсе. Этот негодяй каждый день ветчиной обжирается в собственном домике в Вельстане! — и тут же нагнулся, чтобы отдать узелок с припасами колченогой старушке, ни о чем подобном не просившей.

Развернув тряпицу и увидев мясо, бабушка остолбенела, и им удалось избежать потока благодарностей и молитв.

— Она два дня не ела, — хмуро пояснил Эйви-Эйви.

— Откуда знаешь? — деловито поинтересовался шут.

— Работа такая: сердцем чую! — и склонился еще раз, чтобы в жестяную кружку разбойного вида верзилы плеснуть вместо денег вина из бочонка.

Мужика такой подход к делу нисколько не огорчил, напротив, заметно оживившись, он принялся смаковать нежданный дар Небес с самой блаженной улыбкой.

— Таким у нас подают редко, — вздохнул проводник, похоже, и сам не раз тщетно пытавшийся наскрести на опохмелку.

К ногам унылого соседа пьянчуги упал мешочек с фишками пок-пот, и угасший взор проигравшегося бедолаги снова наполнился силой и ясностью.

Так, петляя между лотками, они наконец выбрались с шумного торжища и, наскоро перекусив в указанном Эйви-Эйви трактирчике, поскакали к реке. Неподалеку от паромной переправы в Холстейн, в удобной природной бухте покачивалось на легкой волне множество всевозможных суденышек, от рыбацкого ялика до трегга. Возле пристани шумел корабельный люд, кто-то громко тянул лихую походную песню, кто-то мрачно таскал тяжеленные тюки: ярмарочный день не обошел стороной и торговый флот Элроны. Мелькали конные стражники, но в целом все было спокойно. Они уже подъехали к самой воде, пробираясь вдоль деревянных складских сараев, как вдруг Эйви-Эйви содрал со стены клочок бумаги, подхватил поводья королевской лошади и поддал пятками свою. Благородное животное заартачилось, встало на дыбы, но, подчиняясь незнакомым словам краткой команды, рвануло прочь от реки. Бдительный страж порядка погнался было следом, но проводник на полном скаку метнул горсть медных монет, — и со всех щелей к сверкающей на солнце россыпи поползли нищие, перекрывая дорогу.

Эйви-Эйви крепко держал повод и подгонял коня, не тратя времени на объяснения. Они скакали прямиком через поля, топча молоденькие пшеничные всходы. И лишь выехав на добрый Форский тракт, остановились в первой же дубраве.

— В чем дело? — недовольно поинтересовался король, спешиваясь и привычно кладя руку на рукоять меча. — Что за пьяные выходки?!

Санди грузно вывалился из седла и демонстративно достал свои ножи.

— Посланники Светлого Короля, говорите? — абсолютно трезвым голосом уточнил проводник, протягивая им сорванный бумажный лист.

— Разыскной список, — выдавил из себя разом охрипший шут, — наши приметы. И награда солидная.

— На реке вас ждут, — немного успокоившись, сказал Эйви-Эйви. — Я думаю, предупреждены владельцы всех судов, и вам не нанять даже самой плохонькой лодчонки: очень уж соблазнительное обещано вознаграждение.

— Что же творится во дворце? — Король устало сел на сырую землю. — Какого лешего нас травят, словно зверя? Тьма их побери!

— А я тебе говорил, — мрачно, но с долей удовлетворения, заявил Санди, — я тебя предупреждал, куманек! А ты сопли распускал! — он оглянулся на проводника, сплюнул себе под ноги. — Ну что ж, бродяга! Ты имеешь шанс неплохо заработать, если, конечно, сумеешь нас взять!

Эйви-Эйви не обиделся, он просто посмотрел на шута, терпеливо и даже ласково, как смотрят на душевнобольного, и промолчал.

— Если бы он хотел нас сдать, — заступился за певца король, — сделал бы это на пристани.

— Ладно, — буркнул, поразмыслив, Санди, — не дуйся. Это я так, по гнусности характера…

— Проскакали, — беспечно улыбнулся старик. — Лучше объясните, как посланники Светлого Короля стали злодеями Короны, развязавшими бунт.

— Никакие мы не злодеи, — огрызнулся шут. — Тем более Короны. Ехали себе по городу, видим — городская стража ребенка мучает. Заступились за девочку, стражники заступились за своих. Девочка оказалась из Темных, и за нас заступилось городское ворье…

— Мудрены дела твои, Господи, — протянул Эй-Эй. — Сколько народу полегло, а послушать — сплошное заступничество. Умеет гульнуть стольный город, умеет взбодриться! А в Зону зачем подались?

— О Зоне мы правду сказали, — вздохнул Денхольм. — И нам действительно очень нужно туда попасть. Только вот как?

— Без проблем, — пожал плечами проводник. — Были бы деньги.

— Все к деньгам приведет! — с долей восхищения хмыкнул шут. — Две темы для беседы: деньги и выпивка!

— Я не говорю о душе с теми, кто в нее плюет, — с вызовом вскинулся Эйви-Эйви.

Король откинулся на спину, слушая вполуха ставшую привычной перепалку. Получила ли Ташью его письмо? Добралось ли письмо до Масхея? Что творится во дворце, прах их побери, если он, король, вынужден скрываться и путать следы, как неудачливый вор?! Какая тень нависла над столицей?

— Мы доскачем до Фора, дорога удобная и не слишком людная…

Денхольм очнулся от тяжких раздумий, решив терпеливо и молча сносить удары и уколы глупой судьбы. И не сворачивать с избранной дороги.

Поглядел на спутников.

Оказалось, что Санди успел достать уже порядком потрепанную карту, и проводник водил по ней грязным обгрызенным ногтем:

— У Фора махнем через горы по Малому перевалу. Спустимся в Рорэдол, там узнаю последние новости: в Межгорной области меня все собаки помнят. Если путь свободен, пойдем в Галитен, там всегда швартуется пара суденышек, чьи капитаны готовы за хорошую монету закрыть глаза на странности пассажиров. Если же порты перекрыты, пройдем под Сторожевыми горами, тоже ничего особо сложного. Попадем в Ласторг, там народ дикий, вольный, как-никак возле Пустых Земель Эксвенда живут, указами из столицы в клозетах подтираются. Пройдем тихо, незаметно — они и не тронут.

— Через горы, потом пешком, — уныло протянул Санди. — Сколько времени уйдет! По три золотых в день — нехилая сумма набегает!

— Сам-то можешь о чем-нибудь еще поговорить? — с раздражением поинтересовался король. — Я, например, и не ждал, что дорога до Зоны легкой окажется. Но мне нужно до нее дойти — и я пойду. А ему скажи спасибо за то, что цену себе не набивает!

— Спасибо, — выдавил шут с непередаваемой интонацией.

— Не за что, — серьезно до полной иронии ответил Эй-Эй.

— Сделаем, как ты сказал, — повелительным жестом остановил очередные пререкания король. — Ты там, кажется, опять в кабаке в тряпицу мясо заворачивал? Доставай: перекусим и поедем.

— А вы разве проголодались? — осторожно уточнил проводник, отступая на шаг. — Не настолько вы и голодны, по-моему, — но тряпицу все же развернул.

Король посмотрел на вожделенное мясо и закрыл глаза. И снова открыл их, уставившись на дорогу.

…По тракту, лежащему несколько в стороне от их временного пристанища, ковылял слепой старик, ведомый мальцом в драной куртке. Никто не ожидал прыти, с какой Эй-Эй одолел несколько уардов: только что был здесь, а теперь вот со старцем разговаривает. И сует в беспомощные руки свой узелок, на который они сами виды имели. Не успели уследить и как проводник вернулся. Вот он стоял подле мальчугана, выгребая из кармана последнюю мелочь, а вот уже сидит под дубом, и мальчишка изумленно оглядывает дорогу…

— Как это тебе удалось? — в крайнем изумлении выдохнул Денхольм.

— А я что-то сделал? — удивился Эй-Эй. — Вам показалось, господин!

Король разгневанно взглянул на дорогу и остолбенел: никакого старика там не оказалось. Не говоря уже о мальчишке-поводыре. И нехитрая снедь по-прежнему украшала собой замасленную тряпицу.

— Насморк у меня, что ли? — возмутился шут, потягивая воздух носом. — Ведь колдует, шельмец, без зазрения совести!

— Ты видел то же, что и я? — накинулся на него король.

— А откуда я знаю, что ты видел, куманек? — резонно возразил Санди.

— Слепого старика и мальчишку!

— Вот старика-то я как раз и не разглядел, — развел руками шут, подозрительно поглядывая на беспечного Эй-Эя.

И Денхольм не смог добиться от него более внятного ответа.

— Ладно, по коням, — устав удивляться, скомандовал он, дожевывая свой кусок. — Время не ждет, через три часа солнце сядет.

— А по чарке вина не желаете? — ехидно осведомился проводник, водружая в седло заветную бочку.

Шут среагировал мгновенно, подставляя выуженную из мешка кружку. Король последовал его примеру.

Эйви-Эйви улыбнулся неожиданно мягко и лукаво, разливая бесценную жидкость. Не обделил и себя, только кружка у него оказалась побольше раза в два. Путешественники просмаковали отличное красное вино, чуть терпкое, но легкое и приятное.

— Это что ж такое ты, мерзавец, пил, — возмутился шут, — если обозвал пойлом ростлендское темное?!

Проводник страдальчески закатил глаза и махнул рукой:

— Не попробовавшему не понять, господин. Только после тех вин это обжигает гортань! Я же говорил: вы не знаете, от чего отказываетесь! — и легко вскочил в седло.

Через два с половиной часа они устроились на ночлег в небольшой деревеньке. Сытный ужин, теплая вода для умывания и мягкая постель завершили казавшийся бесконечным день.

Глава 9. БЕГСТВО В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Король спал и видел беспокойные сны. Неслись куда-то кони, роняя с боков окровавленную пену, трубили боевые трубы, падали люди, хрипя и изгибаясь в последнем рывке убитого тела… Сгущалась белесая пелена, заволакивая мир, стирая его краски… Жуткие твари выползали из липкого тумана, тянули кошмарные свои конечности, норовя выдернуть из груди живое сердце.

«Очнись, Потомок Богов! — беззвучно позвал чей-то голос. — Очнись и взгляни в глаза своей Судьбе!»

Медленно и тяжело поднимались веки, словно лежал на них камень весом в тысячелетие. Бледный и мокрый от холодного пота, липкий от приставших к лицу клочков бесплотного тумана, король приподнялся на локте, оглядывая комнату.

И закричал.

Попытался закричать, захлебываясь собственным ужасом.

Но не смог протолкнуть даже стона, спеленатого призрачной паутиной.

Из темноты на него смотрели глаза.

Пустые и безразличные ко всему. Холодные. Мертвые. И от этих глаз, блекло-желтых, равнодушных, хотелось бежать без оглядки. Но окостеневшее тело намертво вжало в кровать неведомой силой. И онемевшие губы тщетно пытались выдавить слова заклинания. Слишком близко подошло неведомое Зло, слишком прочно успело завладеть его сознанием.

Из ничего, из Пустоты возникла сухая семипалая рука и протянула к нему скрюченные пальцы. Хищно сверкнули длинные острые когти, потянулись к груди, незряче зашарили в поисках сердца.

— Ой, душа-душенька, — проскрежетал безжизненный голос. — Неприкаянная, мятущаяся. Мятежная. Дорожки не выбрала, к покою стремится… На ловца и зверь, на зверя — ловец…

— Прочь, Старая! — прогремел тяжелый рокочущий бас. — Не время еще!

— Ты не шуми, не шуми, касатик чернокрылый, встретимся, успеется. Не за жизнью пришла, сердце выну, душу заберу. Непутевую, бесприютную…

Стекла в комнате вдруг выбило порывом ветра, пахнуло грозой. И король сумел повернуть голову, уклоняясь от гипнотического взгляда. Клочья молний рвали небо, полосуя черное кружево клубящихся туч. Яростно выл ветер, и в смешении гнева Огня, Воды и Воздуха слышались шаги грозного Исполина. Содрогалась земля, шатался и стонал трактир, добротное, крепкое строение, в окно ворвалась шаровая молния, ударила прямо в немигающие, ненавистные глаза. И дернулась костлявая рука, вонзая ногти, но промахиваясь мимо сердца, попадая по Кошелю…

Рвущий перепонки вой оглушил короля, скидывая прочь с кровати, вдавливая в пол, прямо в дубовые доски. Сил и рассудка хватило на то, чтобы вынуть жгущую руки Булавку Эксара, похожую на маленький огненный меч. Морщась от боли и воя в голос, Денхольм сделал выпад, целя в желтый угасающий глаз. Но результата уже не увидел: кромешная тьма подхватила его, словно Йоттей плащом укутал, мир исчез, осталась боль, выгибающая тело, остался крик, обжигающий уши. Потом не осталось и этого…

Король очнулся в собственной постели, мертвой хваткой сжимая в непокорной руке маленькую, позеленевшую от времени булавку. В распахнутое, но целое окно врывалось стрекотание каких-то ночных насекомых вперемешку с пьянящим запахом расцветающего табака. В лунных лучах танцевала вездесущая мошкара. И только отзвуки уходящей грозы напоминали о пронесшейся над землей буре. Рядом ворочался верный шут.

Сон! Просто сон!

Король вздохнул с облегчением.

И с криком схватился за грудь. Прилипшая к телу рубашка была насквозь пропитана чем-то темным и липким. Саднящая тягостная боль мешала дышать, пронзая легкие. Пить хотелось смертельно.

— Ты что, братец? — подскочил на кровати шут, зажигая фонарь. — Эй, король, да ты весь в крови!

— Дай воды! — прохрипел Денхольм, хватая ртом воздух.

Санди сбегал вниз, принес холодный ковшик. Король жадно глотал, постанывая, морщась.

— Что там внизу? — наконец выдавил он.

— Мертвая тишина, — испуганно поглядывая по сторонам, сказал шут, разрывая окровавленную рубаху. — Кто это тебя так, куманек? — растерянно прошептал он. — Семь полос… Неужели?..

— Она самая, — через силу подтвердил Денхольм. — Только во имя Света, не поминай всуе Ее Госпожу…

Теперь он твердо знал, что при имени Той, За Которой Нет Трех, будет бесноваться не хуже брата. Или проводника. Эх, души-душеньки, бесприютные, неприкаянные…

— Хорошо хоть раны неглубокие. — Санди деловито копался в походном мешке. — И рубаха сразу прилипла. Любишь ты приключения подбирать, братец, не живется тебе спокойно!

— Где проводник? — почти растворяясь в холодящем соке целебных листьев, прошептал король.

— Да кто ж его знает! — хмыкнул шут. — Может, спит на сеновале, может, винцом поправляется…

— Ты же сказал, внизу никого нет…

— И то верно… Но что ты всполошился, куманек? Думаешь, он все подстроил?!

— Я теперь такой же, как он, — через силу произнес Денхольм, садясь на постели. — Отмеченный Вешшу. И если плохо мне, ему тоже несладко.

Шут проникся наконец серьезностью момента, без лишних слов помог королю одеться и спуститься вниз. В общей комнате действительно стояла мертвая тишина.

Мертвее и не представить.

Осторожно ступающий Денхольм споткнулся обо что-то мягкое, отдернул ногу и поскользнулся в липкой луже.

— Огня, — с ужасом потребовал он.

Санди нашарил в темноте подсвечник, завозился с огнивом, пытаясь не выпустить из рук метательные ножи. Тонкий слабый луч осветил перевернутые лавки, битые горшки, залитый кровью пол. Прямо под ногами короля лежало чье-то тело с перерезанной глоткой. Денхольм вгляделся: незнакомое смуглое лицо, на вскинутой в тщетной попытке защититься левой руке не хватало трех пальцев.

— Славный удар, — прошептал возникший рядом шут, — хотел бы я посмотреть на оружие, способное совершить такое…

— Может, и посмотришь…

Король перешагнул через тело и, держа меч наготове, продолжил, путь. Трактирщик и мальчишка-прислужник обнаружились за стойкой, придавленные полупустой бочкой вина. Оба были без сознания, но еще дышали, и Санди поспешил вытащить их из-под завала.

— Потом, — прошептал король.

Санди согласно кивнул:

— Если оно будет, это потом.

Второй труп они нашли у порога: еще один чужак искалеченной левой рукой словно собирал обратно вывалившиеся кишки. Правая кисть, сжимавшая меч, валялась неподалеку. Там, где остекленевшими глазами смотрел в звездное небо местный кузнец, обнимавший заточенные вилы. Этот был утыкан арбалетными стрелами. Король осмотрел двор. Всюду кровь вперемешку с дождевыми лужами и следы побоища, но тел больше не видно, ни своих, ни чужих. Короткими перебежками, сторонясь освещенных луною мест и тщательно осматривая темные, они добрались до сеновала.

Пусто.

Только потертый плащ и сиротливо отсвечивающая серебром лютня. Рядом с сараем они нашли еще одно тело. Странный ящер с оскаленной жутковатой пастью смотрел на них подернутыми синеватой дымкой мертвыми зрачками. Раскиданные в стороны короткие когтистые лапы застыли в жесте безграничного удивления жестокостью этого мира. Из горла твари торчал диковинный нож: закругленный наподобие серпа, с короткой костяной ручкой и переплетением нездешних трав по клинку. Достать его из раны и получше осмотреть король не решился.

— Смотри, куманек! — вскрикнул Санди. — Вон там, в канаве!

Так же осторожно, прикрывая друг другу спину, они добрались до сточной канавы. И застыли, боясь поверить.

Эйви-Эйви лежал в нелепой, неуклюжей позе, глядя незрячими глазами в закрытые всем живущим дали. Рубаха залита кровью, посиневшие губы тронуты чуть виноватой улыбкой. Одна рука намертво вцепилась в посох, другая стиснула острый черепок от кувшина…

— Недолго он нас вел, — вздохнул шут. — Пройдоха был, конечно, пьяница, но как пел, паршивец! И как торговался!

— Полегче, Санди, — осадил его король. — Он умер в бою, как подобает воину, он защищался до конца. Похороним его, как хоронят истинных мужчин.

И тут шут закричал. Король перевел взгляд на тело и тоже завопил от суеверного ужаса. Труп проводника моргнул, потом еще раз и еще. Дернулся в тщетной попытке сменить неудобную позу и рухнул обратно в канаву. Санди опомнился первым, склонившись над раненым певцом. И с отвращением отшатнулся:

— Да он пьян, братец! Просто пьян, как свинья!

И словно подтверждая его слова, старик затянул неожиданно тонким и чистым голосом:

— Когда забили колокола… и понесли хоронить короля…

— Не дождешься! — огрызнулся Денхольм, в сердцах дав пьянчуге затрещину. — Заткнись, скотина!

Они вывели из конюшни насмерть перепуганных лошадей и торопливо оседлали, перекинули через седло, подобно тюку, залитого вином Эй-Эя, собрали вещи и понеслись по ночной дороге, постоянно пришпоривая. Темнота, окутавшая просторы полей, внезапно показалась родной, самой уютной в мире. Свежий ветер остужал разгоряченные головы, ночь дышала спокойствием, но остановились они только к рассвету, в священной дубраве Зарга, древнего гномьего Бога, Дающего Убежище. Привязали коней и рухнули, где стояли, сломленные усталостью и страхом.

Когда король проснулся, солнце стояло в зените. Все тело обжигало болью, грудь горела и чесалась нестерпимо. С глухим стоном он потянулся к фляжке с водой. И увидел проводника.

Эйви-Эйви печально сидел над пустой баклагой и ошалевшим взором поглядывал по сторонам. Почувствовав взгляд короля, обернулся и жалобно спросил:

— Куда вы меня завезли? И зачем? Даже поправиться нечем…

— Ты ничего не помнишь? — задохнувшись кашлем, не поверил Денхольм.

Рядом заворочался шут, встал, тихонько подвывая, попытался размять онемевшие ноги.

— Это у него похмельный синдром, — мрачно буркнул он.

— Почему? — обиделся Эй-Эй. — Все я помню. Пошел… гм… облегчиться, дошел до канавы… А потом мне стало хреново. Не надо было красное с белым мешать. В таких количествах… — добавил он с заметным сомнением в голосе.

Санди запалил костерок, набрав по кустам сушняку. Вскипятил воду, заварил листья. Все это время король пролежал в тенечке, собираясь с силами. Проводник же за действиями шута следил с непонятным оживлением.

— И где это вы насобирали листочки Алисты Северной Подгорной? — с любопытством поинтересовался он, не ожидая, впрочем, ответа. И, перехватив кружку из рук Санди, отхлебнул, обжигаясь, добрую половину: — Нет лучше средства против похмелья!

— Отцепись! — завопил шут, отбиваясь от страдальца. — Не тебе варил, пьянь подзаборная! — и, вырвавшись, бросился к королю.

Денхольм немного взбодрился и повеселел, наблюдая за их потасовкой. Но когда Санди бережно снял присохшую тряпицу с воспаленных царапин, против воли заскрежетал зубами.

— А ну-ка, — неожиданно серьезно отстранил шута проводник.

— Тебе знакомы такие раны, Эйви-Эйви? — криво усмехнувшись, спросил король, часто сглатывая горькую слюну.

— Ну-ну, потерпи, господин Денни, сейчас отпустит, — на удивление ласково прошептал Эй-Эй, резко прикладывая к королевской груди растопыренную грязную пятерню.

Король взвыл, сначала от боли, потом от охватившего его нездешнего холода. И смолк, согреваясь жаром, исходившим от худой, иссохшей ладони. Санди дернулся на помощь, но с размаху словно налетел на невидимую стену, крепко приложившись лбом.

— Прости, если что не так, — уставшим до безразличия голосом произнес проводник. — Отвар-то выпей, не помешает. А ты? Больно ударился? Не вертись, не съем. Иди сюда, шишка будет! — и коснулся рукой лба пытавшегося увернуться Санди.

А король с удивлением разглядывал свою грудь с быстро сходящим следом ожога.

Без канувших в неизвестность багряных полос, оставленных ногтями Вешшу.

— Колдуешь, проводник? — тихо спросил он.

— Вернуть, как было? — ехидно осведомился Эйви-Эйви. — В моем ремесле без колдовства не выжить: слишком много зла по дорогам ходит. Так что же с вами приключилось, господин?

Денхольм, полуживой от счастья ушедшей боли и готовый обнять весь мир, рассказал, что помнил. Эйви-Эйви нахмурился. Дотянулся до своего мешка, выудил витой ремешок с камушком, похожим на глаз. Надел на шею короля.

— Взялись за вас, господин Хольмер, всерьез, — вздохнул он. — Вешшу больше не бойтесь: Она в отличие от Йоттея крадет неприкаянные души, пугает, заманивает, но Сама приходит, как и Смерть, всего один раз. Но Вешшу во многом подобна Йоттею и тоже имеет слуг. А слуги так просто не сдаются. Амулет оградит вас от Пустых Глаз, господин.

— Спасибо, Эйви-Эйви. — Денхольм с интересом разглядывал диковинный камень. — Похоже, мне повезло, что я тебя встретил.

— Может быть, да, а может, и нет, господин. Пути людские так запутанны… Кстати, о путях, — философский настрой слетел с проводника подобно надоевшей маске. — Зачем вы свернули на старый гномий тракт?

— Куда? — в один голос воскликнули изумленные король и шут.

Эйви-Эйви поглядел на них, как на больных, и обреченно вздохнул:

— Все ясно: просто проскочили в темноте. Когда в следующий раз решите драпать от пустых прихвостней, меня сначала в чувство приведите! Дороги у нас ненадежные, можно в такие места завернуть — не приведи Роккор!

Санди торопливо развернул карту:

— И в самом деле, братец, смотри-ка! Дорожка прямиком в горы ведет. То-то я гляжу, тут идол гномий расселся! Я еще подивился, как наш предприимчивый народ ему глазки не выковырял!

В глубине рощи действительно примостился на корточках каменный великан с сапфировыми глазами, способными обогатить целый провинциальный город. Широкой ладонью бородач черпал воду из прозрачного ручья, словно собираясь напиться.

— Я бы не советовал его трогать, — усмехнулся проводник, — а тем более в глазах ковыряться. Пока вы под защитой Зарга, так что не святотатствуйте, имейте совесть. Господин, я хотел бы получить деньги за пройденные дни, — добавил он уже серьезнее.

— Берешь расчет и сматываешься, проводник? — понимающе кивнул король, тщетно борясь с подступающим к горлу приступом гнева.

— Насколько я понял, — спокойно ответил Эйви-Эйви, — в спешке вы не захватили с собой ни еды, ни питья. А по Форскому тракту наверняка толпы стражников разъезжают: не часто у нас разоряют трактиры и нападают на постояльцев. Здесь вы в безопасности, меня же никто не ищет, прорвусь.

Обрывая затянувшийся монолог, король порылся в кармане и протянул ему монеты, улыбаясь одновременно виноватой и недоверчивой улыбкой. Проводник спокойно принял их, сложил в мешочек на поясе и взлетел в седло своей лошади. Тронул повод, оглянулся, произнес с непередаваемой издевкой:

— Лошадей на ночь расседлывают, между прочим. Они ведь тоже живые, любят отдыхать с комфортом! — и ускакал, подняв по дороге тучу пыли.

— Все, отрезало, — с мрачным удовлетворением подытожил шут. — Больше эта сволочь не вернется.

— Пожалуй, — согласился король. — Но я не могу заставить его рисковать своей жизнью. И забрал он честно заработанные деньги…

— Если до этого не успел пошарить в наших сумках, — продолжал бубнить Санди, направляясь к вещам. — Ну вот, я же говорил! Рылся, сволочь, все перевернул! А это еще что?

Заинтересованный король подошел и развернул чистую тряпицу.

— Он оставил нам свои припасы! — воскликнул он с удивлением. — А я уж было с голоду помирать собрался…

— Еда досталась нам недешево, — яростно перебил его шут. — Этот мерзавец забрал все наши деньги!

— Но когда он успел? — растерянно произнес король, в десятый раз перерывая содержимое мешков и сумок.

— Ясно, когда! — хмыкнул Санди. — Когда мы спали как убитые! Да брось копаться, говорят тебе: выбрал все, подчистую, даже паршивой медной монетки не оставил!

— Но тогда выходит, что он все знал? — нахмурился Денхольм.

— Что «все»?

— Что на нас напали, что мы спасались бегством, оставляя за собой горы убитых неизвестно кем? И что будем вынуждены отсиживаться в безопасном месте, прячась от стражи?

— И не кинемся сразу в погоню! — угрюмо подтвердил шут. — Все рассчитал, даром что пьянчуга! Ладно, пусть подавится. Давай-ка воды нагреем, помоемся, чайку заварим: я тут травки подходящие видел.

— Зачем он нам солгал?

— Чтобы ограбить, выкинь из головы!

— Он мог сделать это гораздо проще…

— Давай картинку нарисую, хочешь? Он сдал нас тем, без трех пальцев. Ему пообещали награду и все наше имущество. Когда понял, что дело не заладилось, прикинулся в стельку пьяным, благо опыт богатый…

— А мои раны и амулет? — перебил король. — Что-то они в твою картинку не укладываются!

— Все равно я чую, что близок к разгадке, — упрямо поджал губы шут, выуживая котелок, купленный в свое время по настоянию предателя Эй-Эя.

Они вскипятили воды, подкрепились, стараясь не увлекаться и экономить скудные припасы. С грехом пополам расседлали и вычистили лошадей, неумело стреножили и отпустили пастись на соседний лужок. И с чувством выполненного долга устроили себе головомойку. Великан Зарг, угрюмый и добродушный одновременно, спокойно наблюдал за ними, словно в его капище у священного ручья мылись все кому не лень. Ближе к вечеру, отдохнув и отоспавшись, разыскали успевших забрести на добрых пол-лиги лошадей. Благородные животные недружелюбно фыркали и испуганно взбрыкивали, чем ближе к Дубраве, тем настойчивее.

— Хей, куманек! — шут дернул короля за рукав. — Похоже, нечисть просыпается! Глянь-ка на Зарга!

Король глянул и оторопел: каменный истукан стоял во весь свой немаленький рост, величественный и грозный. Сработал вековой инстинкт самосохранения: сквозь колеблемый призрачным ветром, обретающий новые контуры воздух путешественники успели схватить свои немногочисленные пожитки и взлететь в седла, пришпоривая бесившихся лошадей. Те рванули по старой дороге, высекая искры из добротной гномьей брусчатки, местами заросшей пробившейся к солнцу травой. И вскоре Дубрава и ее неспокойный хозяин остались позади.

Они скакали вплоть до полной темноты. Перестав различать дорогу, остановились, давая роздых коням.

Когда взошла луна, поехали осторожным шагом, но убедившись, что лошади прекрасно видят отсверкивающий серебряным тракт, рискнули перейти на рысь.

— Хорошо бы пожрать чего-нибудь, — вздохнул шут, выуживая из кармана горсть медяков. — А у тебя что осталось, куманек?

— Немного серебра, — зевнул король, потирая уставшие глаза и старательно прикалывая к плащу Булавку Эксара. — Слушай, это я сбрендил, или впереди мелькает огонек?

— И вправду что-то светит, — оживился шут. — Наверное, деревня, а может, постоялый двор. Прибавим-ка ходу!

Но доскакать до загадочного огня оказалось непросто: обманывала дорога, делавшая на этом участке затейливый изгиб, словно обходя невидимое препятствие. Вскоре им пришлось свернуть и с тракта: манящий свет и дразнящий желудки запах жаркого уводили в сторону уардов на шестьдесят. Теперь уже не было сомнений, что это какое-то селение: явственно обозначился контур ветряной мельницы, лаяли собаки… Они были так близко, что различали скрип колодезных журавлей и сходили с ума от духа свежеиспеченного хлеба…

А потом все разом смолкло, словно стертое чьей-то властной рукой. И огоньки исчезли, убитые неведомым ветром. Только леденящий душу вой пронзал подступившую к самому горлу темноту. Только похотливое хихиканье и хруст разгрызаемых костей наполняли притихшую ночь, заставляя воображение рисовать картины, мерзостные до рвоты. Король глянул вверх и испугался по-настоящему: на него смотрели чужие, незнакомые звезды, едва пробивавшиеся сквозь дымку висевшего над землей тумана.

Булавка Эксара обжигала тело даже сквозь одежду.

— Порошок еще остался, Санди? — прошептал он, стараясь унять дрожавшего мелкой дрожью и совсем недавно бывшего горячим и отважным скакуна.

— Есть немного. — Шут высыпал на ладонь горсть фиолетовых семян, и сразу стало легче. Тогда Санди рассыпал их щедрым кругом, стараясь оградить как можно больше пространства.

Стало светлее: над их головами сияла родная, знакомая до боли луна. Но за пределами волшебного круга по-прежнему пялились враждебные чуждые звезды: морок не желал так просто сдаваться. Прыгнувшую из темноты рыжую тень король принял на клинок, вторая ушла в сторону, отброшенная ножом шута. В пронзительном визге почудились отголоски разумной речи, и Денхольм выдохнул одними губами:

— Похоже на оборотней. Вляпались!

И тут кто-то неразличимый подхватил повод его лошади, рядом сдавленно зарычал шут, метая нож в попытке вызволить коня. Впереди что-то охнуло и зарычало в ответ, заскулило, заворчало вполне осмысленно, заставляя лошадей идти спотыкающимся галопом.

Они понеслись сквозь темноту, сквозь подступающий вой и скрежет, кое-как отбиваясь и судорожно цепляясь за седла. По лицам хлестали какие-то ветки, свистел ветер, небо вертелось в безумной пляске, чья-то могучая рука словно комкала созвездия, постепенно придавая им знакомые очертания.

И нежданно все кончилось.

Кони остановились так резко, что король больно врезался в луку. Они стояли на старом гномьем тракте, неподалеку от того места, где свернули в поле, вокруг перетекала теплая весенняя ночь, подмигивали звезды, стрекотали сверчки…

Сидящий впереди всадник по-прежнему упрямо сжимал поводья и хрипел, понемногу заваливаясь набок. Едва различимый в темноте драный серый плащ выдавал Эйви-Эйви.

И нелепой игрушкой, глупой шуткой выглядел торчавший под правой лопаткой нож.

Один из метательных ножей Санди.

Быстрее молнии король соскочил на землю и успел поймать падающего проводника.

— Костер! — заорал он остолбеневшему шуту. — Вари свои листья, живо!

— Не тратьте листья, — закашлялся кровью Эйви-Эйви, морщась от нестерпимой боли. — Не поможет…

— Ничего, это хорошая травка! Лучше молчи. — Король оттащил его на пригорок, устраивая на левом боку. — Давай, Санди, не стой истуканом! Пошевеливайся, во имя Светлых Богов!

— Хорошая, — согласился проводник, выталкивая слова между рывками рваного дыхания. — Но медленная… Раньше умру, не успеет она. В сумке… трава Факиэр… длинные… тонкие листья. Один… мне жевать. Горсть… варить, как и… Алисту… Кровь затворяет…

— Ладно, сделаем. Санди, ты все слышал? Что ты возишься, горе мое! Траву старую рви! Да вон ветки какие-то, правее смотри!

— Тряпок почище… Побольше… Рану заткнуть…

— Молчи, неугомонный, а то рот заткну! — пригрозил король, пытаясь одной рукой снять седло со своей лошади и путаясь в сбруе.

— Ох дети, дети, — то ли печально, то ли насмешливо прошептал Эй-Эй. — Вот уж не гадал… подохнуть столь… глупой смертью. Хоть и пророчили: убьет тот… кому подарю новую жизнь… Смешно… Рот не заткнешь… Дышать не смогу.

Денхольм плюнул в сердцах, оставляя проводника и берясь обеими руками за тугую пряжку. Стащил седло, пачкаясь кровью с лошадиных искусанных боков, подложил Эйви-Эйви под спину.

— Там в сумке мазь еще… потом рану смазать… Если кровь остановите…

Король сердито прикрикнул на него и сунул упрямцу в рот листья Факиэра. Эйви-Эйви наконец замолчал и принялся сосредоточенно жевать, морщась и постанывая.

Санди все же ухитрился разжечь костер и приготовить отвар, между делом разодрав в клочья свою рубаху — на тряпки. Одним безжалостным рывком выдернул из раны нож. Проводник мотнулся так, что король еле удержал его, и захрипел, царапая ногтями землю. Хлынувшую кровь заткнули смоченным в отваре тряпьем, накрепко привязали поводьями. С трудом разжали сведенные судорогой зубы Эй-Эя, влили обжигающую жидкость. Проводник закашлялся, часто сплевывая красным, но выпил все до капли. Потом безвольно откинулся на седло, стараясь не заваливаться на правый бок. Король укрыл его плащами…

— Здесь нельзя, — еле слышно прошептал Эйви-Эйви. — Здесь же Дыра… Уардов сорок… Вперед по дороге… Священная Дубрава, не нужно бояться… Духи Зарга не трогают ищущих приюта, — и затих, теряя крохи сознания.

— Ну и как он это себе представляет? — буркнул в пространство шут.

— Сделаем носилки из плаща. Если бы удалось найти дубину в пару к его посоху… Ну ничего, дотащим и так.

— Тяжел он, куманек, между прочим!

— Что ты предлагаешь? Бросить здесь? Оборотням на съедение? Лучше бы сразу убил!

— Прости, не попал, — не удержавшись, съязвил Санди, — на звук кидал. Сыпанем остатки порошка, до утра протянем.

— Они прыгали в круг, — напомнил король. — Проводник прав, надо убираться отсюда.

— В плаще не получится, — стоял на своем Санди. — И носилки не помогут: нельзя класть его на рану, мертвой крови ходу не будет.

— Тогда понесу на руках, — мрачно заявил король, с трудом поднимая безвольное тело Эйви-Эйви. — Я не позволю умереть человеку, спасшему наши жизни. Умереть от твоего оружия — не позволю. Не спорь. Лучше веди лошадей.

Санди обиженно фыркнул и подобрал уцелевшие поводья, связывая ими недоуздки.

Денхольм глубоко вздохнул, и они медленно пошли по дороге.

Глава 10. ПО ГНОМЬЕМУ ТРАКТУ

Проводник упрямо стоял на Краю, норовя шагнуть за Последний Порог, прочь от горьких пахучих отваров и заботы Духов Зарга. Санди недаром слыл одним из лучших метателей ножей, и обессиленные руки Эйви-Эйви с трудом удерживали призрачную Нить своей бродячей жизни. Вот уже шестой день король с навязчивостью заботливой няньки поил его бульонами и менял повязки, а шут с остервенением стирал портки, которые раненый пачкал не в меру часто.

Духи появлялись ближе к вечеру, тогда путешественники с облегчением сдавали свой нелегкий пост и ложились спать. Однажды Денхольм попытался ускользнуть из объятий Йоххи, чтобы посмотреть, как лечат призраки, но колдовской дурман окутал все тело и сделал голову тяжелой невыносимо. Он боролся с дремой до последнего, но сон напал наемным убийцей, исподтишка, разбивая все надежды на победу. Голова наутро болела нестерпимо, и король предпочел смирить свое любопытство.

Шесть дней, беспросветных и тоскливых.

Шесть дней, насквозь пропитанных смертью.

Потому что умирал не только проводник, умирали лошади. Язвы на искусанных боках, казалось, полностью исцеленные, расплывались вновь, въедаясь в неповрежденные участки шкур и уходя все глубже. И Алиста, и Факиэр лишь на время смягчали боль и муку в угасающих глазах несчастных животных.

Шесть дней, долгих, тягучих, дождливых.

Моросящий дождь шел с утра до ночи, шурша каплями по листьям вековых дубов, но словно огибая Священный Приют и ее постояльцев. Дождь усыплял, убивая веру в счастливый исход, словно оплакивая непутевого бродягу. Но король не раз говорил шуту, насколько было бы тяжелее, если б светило жаркое летнее солнце. Шут неизменно соглашался, отправляясь на очередную постирушку к придорожной канаве, полной мутноватой воды.

Шесть дней без движения.

Без погонь, без боязни не увидеть рассвет. Время остановилось, замкнулось пространство. Во всей Вселенной остался крохотный островок жизни, окутанный нитями по-летнему теплого дождя. И умирающий под зеленеющими кронами дубравы проводник.

Хорошо хоть хватало еды.

В первый же день Санди не упустил случая запустить лапу в сумку Эйви-Эйви. Король протестовал, но был вынужден присоединиться со странной смесью любопытства и стыда.

Вместительная холщовая сума, которую Эй-Эй носил, перекинув через плечо на манер письмоносцев, таила в себе множество занятных вещиц. В одном кармане было полно всевозможных мешочков и коробочек с порошками и целебными травами. С другим отделением обстояло еще интереснее. После того как разом оживившийся шут вытащил солидный сверток с припасами, которых при разумной экономии и бережном хранении хватило бы на месяц, там осталась всякая мелочь.

Набор запасных струн для лютни. Тонкая серебряная цепочка. Старая медная монета со стертыми письменами, явно не элронская. Огниво и трут. Трубка, кисет, иголка с ниткой. Стальная пластинка с неизвестными иероглифами. Небольшая книга в зеленом сафьяновом переплете с серебряной застежкой, которую не удалось открыть. Бронзовый амулет, полностью повторяющий татуировку на груди проводника: перевернутый равносторонний треугольник со стрелой, украшенный скупой резьбой и тремя агатами по верхней поперечине — белым, серым и черным, — явно гномьей работы и такой красоты, что король с сожалением разжал пальцы, выпуская вещицу из ладони. Странный высохший стебель с двумя кривыми толстыми шипами, похожий на наконечник стрелы. И их кожаный расшитый кошелек, до отказа набитый золотом.

Последнюю находку шут приветствовал радостным воплем и хищным оскалом, сделавшим бы честь любому волку. Вытряхнул деньги на заботливо подстеленный плащ, торопливо пересчитал. Озадаченно почесал затылок, пересчитал еще раз.

— Ничего не понимаю, куманек, — наконец развел он руками. — Здесь намного больше, чем было…

— Векселя нет, — пояснил король. — Я написал один, на всякий случай. Но чтобы получить по нему деньги, нужно доехать до предместий Фора. Странно все это. Зачем он вернулся?

— Совесть загрызла, — хмыкнул шут. — Должна же она у него остаться хоть в малом количестве… Ладно, братец, давай теперь переметные сумки посмотрим, может, еще что интересное отыщется.

Но ничего особо интересного не отыскалось. Кроме неизвестно зачем припрятанных старых дырявых башмаков и бурдюка с крепленым вином: видимо, не имея возможности запастись должным количеством, проводник решил побить недостаток градусом. Лютня, нож, котелок. Кружка, деревянная ложка, приправы. Нехитрый скарб человека, не берущего в дорогу лишнего… На этом обыск к великому облегчению Денхольма завершился.

Шестой день ничем выдающимся не отличался.

Все те же заботы, все та же погода. И новые язвы на лошадиных боках. Сыро и уныло на душе. С появлением Духов, обязательных и пунктуальных, как сборщики налогов, легли спать с вполне ощутимым облегчением.

Но ночью, неожиданно для самого себя, король проснулся. И подскочил, привычно хватая меч. Потом опустил оружие со смесью радости и досады.

У костра, зябко кутаясь в свой старый плащ, сидел Эйви-Эйви и, часто вороша посохом угасающие угли, читал книгу в зеленом сафьяновом переплете. Рядом на земле стояла кружка с вином, пустая наполовину. За пределами слабого огненного круга перетекающей толпой мерцала стайка Духов. Картинка попахивала умильной пасторалью: казалось, Эй-Эй читает сказку заблудившимся и напуганным детям.

— Давно ты так посиживаешь? — с едва заметной долей иронии поинтересовался Денхольм, пристраиваясь рядом и раскуривая любимую трубку. И с обидой проследил, как улепетывают, растворяясь на бегу, пугливые призраки.

— Вторую ночь, — аккуратно закрывая книгу, пояснил проводник.

Король взглянул на него с неприкрытой жалостью: так слаб оказался голос того, кто привык владеть вниманием толпы в шумных кабаках. Голос, лишенный интонаций. Предельно невыразительный голос.

— Зачем вернулся-то?

— Затем, что дурак… Спасибо, что выходили, не бросили подыхать, — все так же уныло и бесцветно продолжал Эйви-Эйви. — Йоттей — слишком нудный собеседник.

— Так уж прям и Йоттей, — возмутился Денхольм. — Сам он, между прочим, только к королевским отпрыскам приходит.

— А он меня слишком долго дожидается, — впервые за время беседы улыбнулся проводник. — Настолько долго, что они с Вешшу принялись звенеть клинками, не дожидаясь смертного часа.

— А Вешшу с тебя какая прибыль? — устроился поудобнее король, пуская колечки.

— Вешшу по природной жадности своей хапает все, что не имеет хозяина. А я когда-то ей сильно удружил, вложив в старушечьи руки оружие.

— Сильно грешил? — без особой надежды на ответ поинтересовался король, втайне умиляясь наивности своего вопроса.

— Грешил достаточно, — пожал плечами Эйви-Эйви, — а сильно или не очень, не мне решать. Два поступка взял на душу, два греха признаю за собой, но таких, что потянут на Щит и Копье.

Король молча смотрел на рыжие искры, летящие в темную неизвестность. Мало было на свете поступков, способных дать Вешшу ТАКОЕ оружие. Что же ты натворил, проводник?!

— А исправить сделанное можешь? — тихо спросил он.

Эйви-Эйви болезненно дернулся, протягивая зябкие руки поближе к костру, глянул исподлобья:

— Предательство могу, но не хочу. Духу не хватает. А убийство разве исправишь?

— Мне приходилось убивать, — поделился Денхольм. — И Санди тоже…

— Убийство убийству рознь, — успокоил его проводник. — Убить в бою, защищая жизнь и родину, ни на йоту не отступив от долга, — разве это грех! Это доблесть, это лишняя стрела в колчане Йоттея. А убить безоружного да еще чужими руками… Дурная смерть, господин, — палка о двух концах, и по убийце бьет гораздо сильнее…

Король дернулся и порывисто вскочил. Кусая губы, зашагал по поляне, тщетно пытаясь успокоиться. Проводник наблюдал за ним с меланхоличной отрешенностью.

— Ты знаешь, что такое акирро? — резко спросил Денхольм.

— Да, — проводник невольно вздрогнул, — знаю, господин.

— Держать в руках приходилось?

— Да, господин…

Король заскрипел зубами, пытаясь не выпустить на волю крик ярости, стараясь удержать охватившую его гневную дрожь. Проводник не был похож на ТОГО, кто стоял на поляне, он был гораздо старше ТОГО, занесшего руку для удара. Но даже если не эти тонкие пальцы сжимали рукоять акирро, даже если не этот голос, как пощечины, клал насмешки… О, он будет осторожен, он проверит все до мельчайшей детали! Он найдет исполнителя чужой воли, если потребуется, разорвет его на части, но добудет имя хозяина. Тот, кто скрывается под именем Эйви-Эйви, не знает, что нанявший его ищет убийцу своего брата! И поможет отыскать человека с кромки поляны. И если король окажется прав…

О, если он окажется прав!

— Кого ты убил, проводник? Отвечай!

— Так, — неохотно выдавил Эй-Эй. — Одного сумасшедшего…

Сумасшедшего! Сбежавший из дворца король должен был казаться сумасшедшим! Таким, каким сейчас предстает перед людьми сам Денхольм!

Жажда мести душила короля, рука нетерпеливо стискивала рукоять меча, все тело готово было к бою.

«Конечно! — вопил помраченный рассудок. — Разве бы этот хлюпик сам справился с Йоркхельдом, лучшим фехтовальщиком страны! Нет и не будет бойца, равного покойному брату!..»

«Остынь! — еле слышно возражал слабый голос совести. — Его вина не доказана!..»

«Убить! Убить прямо сейчас! Раздавить проклятую гадину!..»

«А если он невиновен? Убьешь безоружного без суда, без вины, оборвешь жизнь, тобой же спасенную… Чем ты будешь лучше тех, кто убил твоего брата? Вдруг это совпадение!»

«Не бывает таких совпадений! Не бывает…»

В висках стучал скрипучий старушечий голос: «На ловца и зверь, на зверя — ловец!»

Вешшу!

Это имя захлестнуло голову и разом отрезвило.

— Ложись спать, проводник, — мрачно приказал Денхольм. — Тебе нужно набираться сил, а не хлебать всякое пойло. Рана воспалится.

— Я просто хотел сказать, господин, — словно взвешивая про себя каждое слово, остановил его Эй-Эй, — что вам теперь тоже нужно быть очень осторожным и даже дышать с оглядкой.

— Угрожаешь, мерзавец?! — окончательно рассвирепел король.

Но проводник как будто и не слышал его крика:

— Вы совершили поступок, господин, вы и ваш друг. Дурной поступок. Вешшу будет вас ждать Там, За Порогом, ждать с оружием в руках… Вы уехали, оставляя в суматохе бегства раненых, молящих о помощи. Людей, которых вы могли спасти. Тот мальчишка, господин, сын трактирщика… В общем, он умер. Я не успел… — Эйви-Эйви вздохнул и с трудом поднялся на ноги. — Завтра можем выезжать, господин Хольмер. Больше я вас не задержу.

— Ты не сможешь идти, — хмуро бросил Денхольм, борясь с подступившим к горлу комом страха и стыда. — А лошади подыхают, иди, сам полюбуйся.

Опираясь на посох, Эйви-Эйви доковылял до лошадей. Осмотрел одну, вторую, погладил ласково:

— Ну конечно, родные, вас покусали воркхи. Их яд действует долго… Они не умрут, господин, но и поправятся не скоро. Если вам нужен мой совет, оставьте их здесь. Вы скрываетесь, а на таких скакунах вас с другом любой крестьянин запомнит. При Священной Дубраве им будет хорошо, Духи вылечат. А при случае отдадут кому-нибудь, ищущему приюта, уходящему от погони… Сделайте так, господин.

— Хорошо, Эйви-Эйви. Я оставлю лошадей при Дубраве. Ложись спать.

Легко приказывать другим. Король сумрачно следил, как устраивается на левом боку, кряхтя и постанывая, Эй-Эй, долго вслушивался в шелест капель дождя и сладкое похрапывание Санди, завидовал смертельно, а присоединиться не мог, словно Йоххи избегал даже притрагиваться к клейменному Вешшу. А когда наконец милосердные Руки Бога коснулись его воспаленных глаз, на короля обрушился ураган чужой боли, вопли трактирщика и плач вдовы кузнеца. Перед ним встал мальчуган лет пятнадцати, белобрысый и конопатый, посмотрел исподлобья с укором и непониманием.

«Мы ведь бились за вас, господин, — услышал король горький упрек. — Бились и победили. Как вы могли бросить нас умирать? Как?»

«Что же ты наделал, брат?» — встал рядом с мальчишкой призрак погибшего Йоркхельда.

«Что же ты наделал, государь?» — мелькнуло хмурое лицо кузнеца.

— Я не хотел! — прокричал в открывшуюся Пустоту Денхольм. — Я никому не желал зла, я просто испугался! Я не хотел!!!

— Это не ответ, — проскрипел старушечий голос. — Идем со мной…

Костлявая рука метнулась к его горлу, он дернулся и взвыл от боли…

И проснулся, потирая лоб.

Огляделся. Поднял здоровущий желудь, осторожно пощупал набухающую шишку… И благодарно улыбнулся каменному истукану.

Во всем обозримом глазом пространстве, до самого горизонта, природа купалась в солнечном свете. Ласковое июньское утро щебетало и стрекотало, сверкая и переливаясь. Шут обреченно осматривал лошадей, проводник, прикорнув у костра, попивал винцо, отдававшее целебными травами, и бренчал на лютне, иногда помешивай ложкой доходящую на углях кашу.

Король позвал его, но не получил ответа. Эйви-Эйви продолжал с самым серьезным видом хлебать из кружки, и в его глазах надолго задержалась мечтательная отрешенность.

Зато Санди откликнулся сразу:

— Силен же ты спать, куманек! — ухмыльнулся он достаточно мерзко. — Видал, какие чудеса на свете белом происходят? Еще вчера я этому мерзавцу штаны стирал, а сегодня проснуться не успел, как он уже под градусом!

— И солнце светит, — рассеянно заметил Денхольм, пытаясь отклеить от себя обрывки сна и вспомнить детали вчерашнего разговора.

Избавиться от кошмара оказалось неожиданно легче. При малейшей попытке восстановить ночную беседу у костра резало глаза и ныли кости. Но он стиснул зубы и заставил память работать в полную силу.

И вспомнил.

Проводник словно почувствовал недобрый взгляд, дернулся, завертел головой. Потом, пожав плечами, сделал едва заметный ограждающий жест, и собственная злоба ударила короля подобно жалящей змее.

«Осторожнее, Денхэ, — мысленно осадил он сам себя. — Не спугни дичь! Не такой уж ты слабый колдун, господин Эйви-Эйви, каким хочешь казаться!»

Все сходилось, все нити вели к проводнику. Человек из Зоны, державший в руках акирро! Человек, убивший безоружного чужими руками! Не вязался со всем этим один лишь жалкий вид, ну да это дело наживное для пьяницы и бродяги скрывающегося от закона.

— Каша готова! — торжественно возвестил Эй-Эй, прерывая невеселые раздумья короля. — Давайте завтракать, господин Хольмер, дорога заждалась!

Денхольм мысленно махнул на все рукой и пошел искать свою ложку. В конце концов жизнь распутывает любые клубки загадок. Живи пока, пьяный проводник!

Копаясь в заплечном мешке, он случайно наступил на разбудивший его желудь. Досадливо обернулся на жалобный хруст… И забыл обо всем на свете.

Из темной с дымчатым налетом скорлупы выглядывал кроваво-красный камень, нестерпимо сверкая на солнце. Король в жизни своей не видел камней подобной чистоты и огранки. Он скинул треснувшую невзрачную оболочку, и на его ладонь легла багровая слеза, окаменевшая капля крови…

От костра доносились призывные вопли Санди. Денхольм повернулся, не в силах отвести взгляда от находки, и пошел к шуту, напрочь забыв о ложке. Так и сел рядом с товарищами по походу, держа в пальцах осколок закатного солнца. Санди удивленно присвистнул:

— Где это ты откопал такое, братец?

Проводник глянул расширившимися от удивления глазами и неожиданно преклонил колени, опрокидывая едва початую кружку с вином.

Во всем виде его сквозило непонятное почтение.

— В чем дело, Эй-Эй?! — не выдержал король, переводя взгляд с проводника на лужу вина и обратно: что же должно случиться, если бродяга не огорчился такой потере!

— Камень Зарга, — прерывающимся шепотом выдохнул Эйви-Эйви. — А я думал, сказки…

— Сами видим, что камень, — слабо огрызнулся зачарованный шут. — Догадываемся, что от Зарга. Дальше-то что?!

— Дальше? — все так же потрясенно стоя на коленях перед ладонью Денхольма, прошептал проводник. — По старой гномьей легенде, когда Великий Кователь мешал свою кровь с кровью друга, которого называли Заргом, Дающим Приют, несколько капель сорвалось с руки и не попало в братину.

Кователь собрал их и заключил в камни, а камни подарил Заргу. Любой из гномов в любой стране Хейвьяра сотворит невозможное, чтобы взглянуть на этот камень, господин. Ибо у вас в руке одна из Двенадцати капель крови Верховного Бога Гномов. Только не дарите никому, — вздохнув, добавил он уже без пафоса. — Не дарите: бешеный народ, горячий — передерутся. Отданного Заргом не оспорят, отданное вами — с превеликим удовольствием.

Король отвернулся, заботливо пряча камень в Незримый Кошель. Обрастал он по дороге барахлом и амулетами, как деревья листьями покрывались, странно даже. Кошель, Булавка, Камень-Глаз, Камень-Кровь… Скоро будет ходить, подобно шесту на праздничных гуляньях, весь в ленточках и побрякушках! И все же, сквозь смех и ворчание, Зарга поблагодарил от всего сердца. Когда идешь против Той, За Которой Нет Трех, а по твоим следам бегут вприпрыжку слуги Вешшу, не до гонора.

Едва камень скрылся с глаз, проводник пришел в себя.

И Священную Дубраву потряс негодующий вопль: Эй-Эй оплакивал невозвратимую потерю. С надеждой глянул в сторону бурдюка, но поскучнел, видимо, вспомнив о запасе на долгую дорогу.

— В путь пора, — мрачно заявил он, безо всякого аппетита доскребая свою кашу и вычищая котелок.

— Идти-то сможешь? — недоверчиво покосился шут.

— С чего мне падать-то? — обиделся проводник. — Всего лишь три кружки за утро. А я до пятнадцатой крепко стою на ногах!

К полудню они все-таки собрались и с поклонами и благодарностями покинули Приют каменного Истукана. Лошадей поручили заботам Духов, оставив немного сушеных трав из запасов Эй-Эя, навьючили на себя поклажу и неторопливо зашагали по мощеной дороге.

Поначалу король долго приноравливался к своей ноше, потом сделал попытку обогнать проводника. Эйви-Эйви старательно и аккуратно переставлял ноги, опираясь на посох, и без особых усилий тащил свои нехитрые пожитки: лютню, к которой приторочил запасной котелок, и сумку, куда запаковал бурдюк с остатками вина и сверток с провизией. Денхольм нес только личные вещи, но, как ни старался прибавить ходу, обойти неспешно вышагивающего проводника не мог. Правда, на нем была кольчуга, и меч в длинных ножнах постоянно бил по ногам… Санди заметил его усилия, ухмыльнулся и засопел, беря разгон. Но вскоре сдался, а махнувший на них рукой король бессовестно отстал, сбив дыхание.

— Не гони! — крикнул он шуту, а когда спутники остановились, немного пробежался и добавил: — Не гони, все равно не пропустит. Рана еще откроется…

Эйви-Эйви смотрел на них с изумлением, но Санди понимающе кивнул и успокоился.

Они немного передохнули, хлебнув из драгоценного бурдюка, и снова двинулись в путь. Денхольм никогда не думал, что дорога может оказаться столь тяжелой и скучной. С каждым шагом его ноша становилась все тяжелее, и проползающими мимо природными ландшафтами он интересовался все меньше, словно разучившись воспринимать прекрасное. Ласковое теплое утро, быстро просыхающие лужи, мокрая трава, выбивающаяся из плотной брусчатки, вызывали лишь раздражение. Новые сафьяновые сапоги покрылись грязными разводами, плотная, твердая кожа до крови стирала ноги, и король с завистью смотрел на разношенные потертые башмаки Эйви-Эйви. Он начинал понимать эту странную привязанность к старой обуви.

Когда солнце клонилось к горизонту, утомленное долгой дорогой по небу, путешественники увидели деревья. Три дерева справа, три — слева. А за ними величавой дымчато-голубой цепью протянулись горы.

Горы Форпоста.

— Сторожевые дубы, — обернувшись, крикнул проводник. — Там должен быть первый гномий пост, у них и отдохнем!

Король в горячей молитве поблагодарил всех Богов на свете, и Темных, и Серых, и Светлых. И, стиснув зубы, прибавил шагу, хромая на обе ноги сразу.

Рядом сопел запыхавшийся шут.

До дубов они добрались в рекордные сроки. Но наткнулись на пустую сторожку. Пыль и тишина. Паутина. Следы давних поспешных сборов.

— Гномы ушли? — почему-то шепотом спросил Санди.

И в этот миг, вспарывая вечернюю тишину, свистнула стрела.

— Засада, куманек! — завопил шут, оправляя кольчугу и выдергивая из ножен акинак.

Неуловимой серой тенью выпрыгнул в окно проводник. Король лишь выругался сквозь зубы, обнажая клинок. Вместе с Санди они навалились на дверь, пытаясь сдвинуть проржавевший засов. Но были откинуты к стене дружным напором с другой стороны. В проем хлынули какие-то люди с клинками наголо и, азартно вопя, кинулись в атаку…

Король дрался, как раненый зверь, в пылу сражения позабыв о боли и усталости. «Первая битва! — стучало у него в висках. — Моя первая битва!» Но кто-то рассудительный и строгий внутри него давал невидимые отрезвляющие пощечины: «Не увлекайся, следи за рукой. Не напрягай плечо, свободнее кисть. Береги силы, прикрывай Санди. Не лезь вперед. Не увлекайся же! А то первый бой может стать последним!»

Санди рубился со злым упорством, без особого ущерба для себя и противников. Зато меч в руках короля метался за двоих, описывая немыслимые дуги и при каждом выпаде находя податливую плоть. Нападавшие толпились и мешали друг другу, беспорядочно вспарывая клинками пустой воздух, промахиваясь и беснуясь. Краем глаза Денхольм заметил, что у многих не хватает на руках трех пальцев. И зарычав от боли воспоминаний, врубился в толпу, открывая спину. Крепка была кольчуга работы гномьих мастеров, но и на ней от яростных ударов разошлись звенья. Король вертелся волчком, подрубая то ноги, то шеи, помогая себе кинжалом. Где-то далеко кратко ругнулся Санди, бросаясь к нему на помощь, словно в море с высокой скалы…

Сколько длился этот бой?

Они не помнили.

Казалось, века, а закат еще не набрал полную силу, когда наконец король и шут остановились, оглушенные тишиной, по пояс заваленные мертвыми телами. Остановились друг напротив друга, готовые скрестить клинки. И опустили оружие, устало и невесело рассмеявшись. Облизнули пересохшие губы…

— Славная была драка. Эй, выпить бы, — мечтательно выдохнул Санди.

И одна и та же мысль заставила их броситься к выходу:

— Где проводник?!

Пробившись по телам к выдернутой из петель двери, они замерли на пороге в немом изумлении. Вся поляна и кусок дороги были завалены мертвецами. Пустые остывшие взоры, глотки, зияющие рваными ранами, похожими на посмертные улыбки. Ошметки тел, разрубленных на части, насквозь пробитые головы с вытекшими глазами, свернутые шеи, раздробленные кости…

— Кошмарный сон, — прошептал король, какой-то неведомой частью своей души понимая, что нескоро забудет это поле бойни.

— Помогите! — раздался вдруг истошный вопль.

Денхольм подпрыгнул от неожиданности и завертел головой.

— Помогите! Господин, спасите меня!

— Это Эйви-Эйви! — заволновался король. — Откуда крик, Санди?

— Сверху, куманек, — злорадно усмехнулся шут.

Король задрал голову и нервно расхохотался. Над поляной, прилепившись к стволу столетнего дуба, у самой макушки качался под ветром Эй-Эй, закрыв глаза и самозабвенно завывая. Сквозь листву просвечивали обрывки серого плаща и зеленый сафьяновый переплет, стиснутый в скрюченных пальцах.

— Как ты там оказался? — крикнул шут.

— Не помню! — жалобно взвыл проводник, с облегчением раскрывая глаза и тут же снова их зажмуривая. — А-а-а! Я боюсь высоты! Снимите меня!

— Вот не было заботы, — возразил жестокосердный Санди. — Сам залез, сам слезай.

— Не могу! — заверещал Эй-Эй. — Боюсь! Снимите!

— Сейчас я его сниму, — мрачно пообещал шут, примеряя в руке метательный нож. — Сейчас он допросится, трус! Мерзавец!

— Осторожнее, Санди! — предостерег король. — Не покалечь, второго ранения я просто не переживу и брошу его посреди дороги!

— Так просто не отделается, — пообещал Санди голосом доброй бабушки. — Постели что-нибудь помягче, не разбился бы…

— На трупы упадет, — пожал плечами Денхольм. — Куда уж мягче…

Под деревом действительно возвышалась самая высокая горка истерзанных тел. Но сбитый метким броском проводник исхитрился на нее не попасть. Пересчитывая все ветки, цепляясь обрывками плаща, истерично горланя на всю округу, он рухнул в добром роуде от дерева, просто чудом не придавив несчастную лютню. И надолго затих, поджав колени к подбородку.

Король деловито порылся в его нетронутом багаже и выудил баклагу. Звук разливаемого в кружки вина подействовал подобно волшебному эликсиру, и Эйви-Эйви, пошатываясь с самым ошалевшим видом, доковылял к месту раздачи бесценной жидкости. И только тогда король и шут заметили, что его рубаха насквозь пропитана кровью.

— Ты ранен? — Денхольм плеснул проводнику немного вина.

— Пустяки, пара царапин, — залпом опрокинув в себя содержимое своей кружки, Эй-Эй потребовал добавки. — Это старая дырка открылась. Сработал инстинкт самосохранения, а на дерево они не полезли.

— Кто все это натворил? Ты?

— Интересно, чем? — хмыкнул проводник. — Зубами, что ли? Копались в моих вещах, знаете, что оружия не ношу. Да и драться не люблю, если честно…

— Тогда кто?

— Дадите вина — скажу! Побольше лейте, господин, не жадничайте!

— Хватит с тебя! — вмешался Санди. — Говори!

— Прискакал тут один. Чернющий, куда до него самому Саади! И как начал всю эту ораву от двери откидывать — только клочья летели…

Король и шут переглянулись.

— Так куда же он делся? — осторожно спросил Денхольм.

— А я его заклинанием припечатал, он и растаял, — горделиво откинул голову проводник. — Пока в книге рылся, он как раз последнего прикончил, по ваши души войти собирался, а я ему и вмазал! Перед заклинанием Второго Круга ни одна нечисть не устоит!

— Лучше бы ты этих припечатал, — вздохнул король, нежданно пригибаясь под навалившейся усталостью.

— Этих? — изумился Эй-Эй. — Это же люди! Обыкновенные люди, от нечисти пока еще далекие…

— Люди?! — вскинулся Санди.

Они огляделись вокруг, и стало им откровенно нехорошо. Одно дело — крушить всех подряд, избавляя мир от нечистой силы. Другое, совсем другое дело — рвать на куски живых людей, чьих-то сыновей, чьих-то отцов… Король скосил глаз на оставленную ими сторожку и нетвердым шагом побрел к ближайшим кустам, где и расстался с остатками давнего завтрака. Когда он ломал ребра стражникам на Улице Священного Круга, он не успел осознать содеянного. Когда он приказывал стрелять в кренх, он не видел противника. А теперь… Рядом с остервенением выворачивался наизнанку верный Санди.

Легко и красиво читать в древних романах о героических битвах, о славных поединках и представлять себя непобедимым воином в сверкающих доспехах.

Легко и интересно носиться по дворцовому парку и сражаться с драконами, освобождая принцесс.

Суровая романтика войны, с детских лет пропитавшая каждую клеточку королевского тела, на деле оказалась грязным и крайне неопрятным, жестоким делом…

Когда они наконец вернулись на поляну перед сторожкой оказалось, что проводник перетащил их вещи на дорогу, подальше от побоища. Эйви-Эйви встретил их непривычно ласковой и виноватой улыбкой.

— А вы думали, господин, это легко: людей убивать? — тихо спросил он, протягивая кружки с вином, в которых плавали нерастворенные остатки какого-то порошка. — Выпейте, горьковато, конечно, но хорошо помогает.

Король залпом проглотил предложенную отраву и с удивлением обнаружил, что вроде бы действительно полегчало.

— Уф, — выдохнул Санди. — Ну и горечь!

— Давайте уйдем отсюда, господин. Пока есть силы и запал не иссяк…

— Не раньше, чем ты расскажешь все, что знаешь!

— До ночи просидим, — пожал плечами проводник, но подчинился. — Переживать-то особо не стоит, господин Хольмер. Это люди, пока еще люди, но уже служители Той, За Которой Нет Трех. Семипалые.

— И откуда такие красавцы берутся? — с нездоровым интересом поинтересовался шут.

— Ну как «откуда»? — замялся, подыскивая понятные слова, Эй-Эй. — Рождаются. Живут как все. А потом совершают дурные поступки. Но не хотят принимать расплату ни сейчас, ни потом. И рубят себе пальцы в знак искупления вины перед Богами.

— Больно! — поморщился Санди.

А король неожиданно вспомнил трегг…

…Темной неживой маской было застывшее лицо капитана…

Стэнли закрепил руль и положил на борт левую руку:

— Беру на себя твой поступок, Лаэст! — тихо и отчетливо произнес он.

И прежде чем капитан успел его остановить, отрубил мизинец и кинул в багряную воду…

— Больно, — согласился проводник, — но не смертельно. С какого-то боку даже удобно: расплата за грехи еще при жизни. Остановиться сложно. Где один палец — там и два. И ты уже у Вешшу на крючке, потому что с потерей третьего становишься Семипалым, еще живым, еще мыслящим свободно, но с телом, подчиненным приказам Старухи. А потом медленно, но верно становишься Пустоглазым и от тебя сбегает даже собственная тень. Бойтесь таких, господин. С виду — как люди, внутри — опустошающий вихрь.

— Откуда ты так много знаешь, бродяга?! — подозрительно поинтересовался Санди. — Уж не сама ли Вешшу тебя просветила?

— Знавал я одного такого, любящего бегать от ответственности, — неохотно пояснил Эй-Эй. — Знаете, что его спасло? Зверь в лесу напал, руку двупалую оторвал. Сам человечишка насилу выжил, окровавленный до деревни дополз, но плакал от счастья, потому как стал свободен. Пять пальцев — не семь, можно вырваться из цепких когтей. Долго потом трясло, обратно затягивало — устоял, не упал. Вот так-то, господин Хольмер. Если захотите спасти Семипалого, рубите руку, вдруг да не поздно?! Сами они не могут, чуждая воля держит…

— В путь пора, — мрачно подытожил король, с опаской поглядывая на угасающее солнце.

— А я что говорю? — искренне обрадовался Эйви-Эйви. — Ноги уносить, да поскорее, не ровен час Хозяйка за душонками придет, так не вином же ее угощать, самим не хватает…

Ныло все тело, но Денхольм мужественно встал, закинул за плечи мешок и припустил по дороге чуть ли не впереди прихрамывающего проводника: настолько его не радовала предполагаемая встреча с Вешшу.

В последних лучах заходящего солнца они углядели третью Священную Дубраву, последнюю перед горами Форпоста. А потом нахлынула темнота, чуть разбавленная слабым отсветом далеких звезд. Привыкшие к сумеркам глаза отказывались различать такие нюансы, как дорога и поля, не говоря уже о камнях и рытвинах. Король и шут застыли, не в силах заставить себя сделать хотя бы шаг из боязни опять свернуть не туда. Денхольм вздрогнул. То ли воображение играло с ним злую шутку, то ли на самом деле неверно замерцала, растворяясь в неизвестных далях, звездная россыпь, и подползал все ближе коварный туман, и слышалось чье-то алчное нетерпеливое дыхание…

— Эй, где вы там? — резкий каркающий голос трезвого проводника разом рассеял морок. — Что застряли?

— Так не видно ж ни рожна! — возмутился Санди.

В ответ донеслось неразборчивое ворчание.

— Ну что вы, как дети неразумные, наказание мое! — крикнул наконец Эйви-Эйви. — А Камень Зарга вам на что?!

Король сунул руку в Незримый Кошель и достал камень. И тотчас вся округа осветилась кровавым пламенем, словно объятая яростным пожаром. В неровном свете он увидел успевшего отойти на пару роудов Эй-Эя и Дубраву за его спиной, приветно зашелестевшую кронами деревьев. Денхольм облегченно вздохнул и торопливо захромал под защиту каменного Бога, Дающего Приют. Вскоре у Священного Ручья весело затрещал огонь, аппетитно забулькал котелок с похлебкой. Король вытянул натруженные ноги, горящие от целебной мази проводника, и, прихлебывая подогретое вино, смотрел на пламя.

Он старался не вспоминать о прожитом дне, о тяготах пути, о битве в гномьей сторожке.

Долгожданный отдых и хорошая еда.

Что еще нужно человеку для счастья?

Глава 11. ДОРОЖНЫЕ ИГРЫ В ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Король так устал, что, казалось, едва отяжелевшая голова коснется заботливо свернутого элькассо, сон опрокинет бунтующее сознание и выдернет его из грубой реальности. Но усталость оказалась слишком велика, чтобы отпустить разум в Царство Йоххи, болели ноги, ныло все натруженное за день тело, голова взрывалась десятками мыслей и воспоминаний. Отголоски прошедшего боя били тревожным набатом, было немного страшно, но рукам не терпелось снова обнять рукоять меча… Проворочавшись пару часов, Денхольм сдался, надел элькассо и присел у костра, распугивая Духов.

— Не спится, господин? — понимающе поинтересовался Эй-Эй, обреченным взглядом провожая призрачные тени.

— Беседуешь? — зевая во весь рот, спросил король.

— Беседую.

— Интересно, о чем можно беседовать с Духами?

— О разном, — уклончиво ответил проводник.

— Побеседуй и со мной, — не было у Денхольма ни сил, ни желания настаивать на подробных ответах.

— О чем, господин Хольмер?

— О Пустоглазых, например…

— Нашли разговорчик на ночь глядя. Любопытные у вас интересы…

— Не твое дело, проводник. Кто они, Пустоглазые? Нечисть?

— Отчего же сразу нечисть? — пожал плечами Эйви-Эйви. — Тоже люди. Почти люди. Вернее, от людей у них осталось только одно: жажда снова ими стать.

— И что, могут? — снова зевнул король.

— Не встречал, не знаю, — честно признался проводник. — Только думается мне, что вряд ли. Страшно с ними дело иметь, господин. С виду — люди, но без тени, оттого солнца сторонятся и на охоту выходят в сумерках. И еще не любят зеркал. А в глазах — ничего. Даже больше, чем ничего: желание снова стать всем. И если им удается поймать чей-то неосторожный взгляд, высасывают душу, силу, разум. Убивают, одним словом… Они очень осторожны и не сразу выдают свою сущность, они жадны, но могут ждать годами положенного срока… Если встретятся, а они обязательно вам встретятся, выбивайте глаз, не раздумывая, — самое против них верное средство.

Перед королем тотчас встали трупы с пробитыми насквозь черепами и поврежденными глазницами, оставленные на поляне возле сторожки. Тогда, не успев остыть после лихой рубки, он их зачем-то пересчитал. Семь разбитых голов. Значит, семь Пустоглазых по его душу…

— Амулет вам отдал, — вздохнул тем временем Эй-Эй с мимолетным сожалением, — пригодится, не выбрасывайте. Лучше на шее носите, там шнурок из кожи змеи Сетав… Замкнутый круг из шкуры твари, прозванной на Востоке Объятием Смерти, — сам по себе хороший оберег. Пока на вас эта безделица — Пустоглазые вам не страшны.

— Значит, — уточнил Денхольм, торопливо доставая из Кошеля Камень-Глаз и надевая амулет на шею, — Пустоглазых мне можно не бояться?

— Бояться не стоит. Опасаться следует. Они хитры, им по должности положено. Любую пакость могут сотворить.

— Отлично, проводник, ты меня утешил, — с насмешкой, за которой скрывалось облегчение, выдохнул король. — Вешшу больше не придет, твари эти не тронут. Жить можно.

Эйви-Эйви смерил его задумчивым взглядом.

— Иногда, господин, вы кажетесь мне малым ребенком, открывающим для себя мир. Вы не знаете ни друзей, ни врагов, не умеете отличить руку помощи от смертельной опасности, — кивнул он с явным сочувствием, тщательно набивая опаленную трубку. — Впрочем, это неудивительно. Многие, слишком многие сейчас забыли завещанное дедами. В мире Хейвьяра и без Пустого Братства хватает неприятностей. У Той, За Которой Нет Трех, слуг бессчетное множество, хватает нечисти, чудищ разных, божков — как щупалец у семинога. Бойтесь жрецов, вот что. Этих — бойтесь всерьез.

— Жрецов… Ее? — осторожно спросил король, стараясь скрыть волнение. — А разве у… Нее есть жрецы?

— Не так много, как ей хотелось бы, — наконец закурил проводник. — С виду и внутри — люди как люди. И тень имеется, и солнца не боятся. Сердца у них нет, Вешшу вырвала, стерва старая.

Денхольм вздрогнул и в ужасе вскочил, заметавшись между стволами.

— Она пыталась… Значит, теперь я…

— Мало ли, кто и что пытался, — жестко усмехнулся Эйви-Эйви, упрямо поджимая губы.

И король замер, с удивлением и испугом глядя на разом почерневшее лицо проводника. Но наваждение прошло, и Эй-Эй бесшабашно рассмеялся:

— Вы ей крепко вдарили, господин. Я сначала удивлялся, а потом разглядел на вашем плаще одну неприметную булавку… Не спрашиваю, как она к вам попала, но Старуха теперь до самой смерти к вам не сунется, голову кладу.

— Как мне распознать жреца Той, За Которой Нет Трех? — тихо спросил Денхольм.

— Не знаю, господин, — покачал головой Эйви-Эйви. — Боюсь, когда вы поймете, что перед вами Ее жрец, будет слишком поздно. Наверное, нужен хороший магический щит. А может, что-то иное… Старики говорят, им тоже нельзя смотреть в глаза — волю отнимают. А еще говорят, будто по их слову можно в пропасть шагнуть с блаженной улыбкой. И живым вернуться, если прикажут. Им дана великая сила над человеческим рассудком, но находились смельчаки потягаться волей. И что характерно, нет легенд ни о победах, ни о геройской гибели. Так что, кто знает, господин Хольмер… Вам бы поспать, — с нежданной заботой глянул на короля Эй-Эй, — завтра путь неблизкий, хочу поскорее вас под гору увести. У гномов надежно и просто. У гномов можно отдохнуть, не ожидая удара в спину…

— Вряд ли я усну, — покачал головой Денхольм, моргая воспаленными уставшими глазами. — И так сон не шел, а после твоих рассказов…

— А вы попробуйте, — перебил с улыбкой проводник. — Давайте-ка ложитесь. Ну, давайте, давайте!

Зевнув так, словно собирался проглотить весь мир, не пережевывая, король подчинился. Пристроился на сумке с вещами, укрылся куском элькассо, сиротливо свернулся калачиком. Закрыл глаза в ожидании чуда, но чуда не произошло, и Йоххи остался глух к его молитвам. Возмущенный Денхольм приоткрыл глаз в надежде испепелить шарлатана, но проводник, словно только этого и ждал, легонько дунул ему в лицо, пошептал невнятные слова заговора, ласково и нежно провел рукой по волосам…

Король провалился в сон, как уходят с головой в сугроб мягкого свежевыпавшего снега.

И во сне он снова был ребенком и говорил с погибшим братом, тогда еще живым и здоровым Божьей Милостью Королем Элроны.

И брат обещал ему, что все будет хорошо…

Наутро он подскочил свежим и бодрым, полным сил и готовым к любым жизненным неприятностям. Санди безбожно дрых, Эйви-Эйви деловито стряпал у костра, подкрепляя силы остатками вина из отощавшего бурдюка.

— А ты вообще когда-нибудь спишь? — зевая и потягиваясь, поинтересовался у бродяги король.

— А мне немного надо, — хмыкнул в ответ проводник. — Жалко тратить время на сон!

— А на похмелье тебе его тратить не жалко? — с завистливым укором кольнул Денхольм и отправился к роднику умываться.

Вскоре каша была готова, а почерствевший хлеб нарезан и щедро украшен салом. Король растолкал ворчащего, брыкающегося Санди, вооружился ложкой и управился со своей порцией еще до того, как мрачный шут приплелся к костру. Пока Санди безо всякого энтузиазма подкреплял свои силы, Денхольм помог проводнику уложить вещи и завязать заплечные мешки.

Все было готово к выходу, и, как только шут отложил ложку, Эй-Эй торопливо отмыл котел и затоптал костер. Низко поклонился истукану Заргу, положил на капище кусок хлеба с салом, смоченный в вине, — в благодарность за спокойный ночлег. И, несмотря на протесты не успевшего умыться Санди, шагнул на дорогу. Подталкивая неповоротливого шута, король устремился следом, начиная потихоньку втягиваться в задаваемый проводником неторопливый ритм.

Утро выдалось необыкновенное. Тихое и чистое, как невеста перед алтарем, полное скрытой радости и ликования. Июнь шел к середине, и уже без малого месяц король провел в дороге, вне стен дворца.

Он понемногу учился правильно ходить, подглядывал за стряпающим Эйви-Эйви, привыкал распознавать дорожные следы. Он шел, скупо выпуская слова и жесты, экономя энергию подобно голодающему над золотой тарелкой скупцу-меняле. Он полностью отдался в руки всемогущей Судьбы и перестал колоть Эй-Эя яростными взглядами, почти смирясь с необходимостью идти за человеком, повинным в смерти брата. Напротив, подобно проводнику, он стал припрятывать про запас куски хлеба и сала, выгадывая хоть немного пищи «на потом». Словом, он становился все более уверенным в своих силах путником, впитывая подобно губке нехитрую дорожную премудрость.

Король отвлекся от своих мыслей и оглянулся на шута. Санди успел проснуться, но вышагивал мрачно и сердито, не напрягаясь и не отставая, взбивая пыль все в том же неспешном темпе. Поймав взгляд Денхольма, фыркнул в колючую щетину давно не бритого подбородка и ядовито заметил:

— Бережет нас проводник, не торопится. А денежки текут. Мы вот тут прогуливаемся, а время на него работает!

Король глянул вперед на хромающего Эйви-Эйви. Проводник еле заметно дернул плечом, но шагу не прибавил. А потом и вовсе остановился.

— В чем дело?! — возмутился Денхольм, с разгону впечатавшись в его острые лопатки.

— Обедать пора, господин, — напряженно хмурясь, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, пояснил Эй-Эй. — Вот что, вы отдыхайте, ешьте, пейте. И ради ваших Светлых Богов не сходите с дороги! А я скоро вернусь, — и, спасаясь от возражений и приказов, так припустил в луговые травы, что спутники долго вертели головами, пытаясь вспомнить, в какую сторону свернул неугомонный старик.

— Приплыли, — растерянно развел руками шут. — Хей, куманек, у него что, живот схватило?

— Не знаю и знать не желаю, — сердито отрезал король, разглядывая столь желанные горы, царящие над горизонтом. — Надоели задержки.

— Слушай, — расхохотался вдруг Санди, — этот дедуля меня когда-нибудь доконает! Опять в кошельке денег не хватает!

— Вот собака! — сплюнул в сердцах Денхольм, доставая из мешка Эйви-Эйви съестные припасы. — Ну и пошел он… куда подальше! Давай обедать.

Проводник объявился часа через два, как раз тогда, когда утомленный ожиданием король растолкал дрыхнущего Санди и засобирался в путь. Сначала до них донеслось победное пение: Эйви-Эйви легко брал самые заоблачные ноты и не сфальшивил ни на йоту. Потом на дороге показался и сам певец, бредущий нетвердой, шаркающей походкой и уже издалека размахивающий какими-то трофеями.

— Что он там тащит, куманек? — позевывая, с брезгливым видом вопросил Санди.

— Кто ж его знает, — безнадежно и печально ответил король. — Имея дело с Эй-Эйем, можно быть уверенным лишь в одном: вино он не забыл.

И правда, проводник горделиво пристроил к общему столу пару свежеиспеченных хлебов, кусок ветчины и солидный бурдюк с винцом из зимних крестьянских запасов.

— Где деньги, ворюга?! — грозно вопросил шут, обшаривая карманы поддатого Эйви-Эйви.

Король вздрогнул, ожидая вспышки гнева, попытки дать в зуб за оскорбление, жалких оправданий… Проводник дыхнул перегаром на подошедшего слишком близко шута, икнул и честно признался:

— Пропил! — и примирительно добавил: — Свое ведь пропил, господин, не чужое. Да еще и вам жратвы принес, неблагодарные!

— Завязывай с привычкой шарить по чужим кошелькам, — сурово посоветовал Денхольм. — Чтобы потом не жаловаться на горькую судьбину. Нужны деньги — попроси.

— Так вы и дадите, — скривился Эйви-Эйви. — Сотня вопросов, две сотни обвинений. А в результате — шиш, поскольку пить мне в походе не положено.

Он запаковал продукты, бережно увязал драгоценный бурдючок, ласково и, осторожно пристроил за спиной лютню.

— Пошли, что ли. И так время потеряли, — с ноткой претензии заявил он и, чуть обернувшись, добавил: — Надо вам, господин, перевязь новую выправить. Пешему удобней меч на спине нести.

Вечер застал их в дороге, а горы казались такими далекими, словно путники и не шли целый день. Место для ночлега Эйви-Эйви выбирал с тщанием, показавшимся королю попыткой набить себе цену. Путешественники тащились за ним, бранясь про себя и обзывая неугомонного всякими нелестными эпитетами. Наконец проводник остановился в не самом уютном на вид местечке и сбросил на землю сумку.

— Здесь заночуем, господин, — обрадовал он короля голосом, полным удовлетворения и скромной гордости.

Король тоскливо огляделся.

Сколько хороших стоянок они пропустили, и в полях, и в рощицах, загляденье, не стоянки. Мечта любого путника! А эта?

Нет, дуб, правда, был. Покалеченный давней молнией, растрескавшийся ствол ветшал и сыпал трухой. Рядом пролегала оросительная канава, полная грязной, мутной воды, непригодной не то что для питья, для чистки котелка! В общем, местечко, продуваемое всеми ветрами. И никакой защиты на случай дождя.

— Нашел ты славное, прелестное лежбище, — протянул Санди, оглядываясь по сторонам с унылой физиономией. — Право, лучше и не придумаешь!

— Рад, что вам понравилось, — полностью игнорируя иронию, скромно потупился Эй-Эй.

— Тут воды нет! — Король сделал слабую попытку уйти.

— Зато дров в избытке, — ухватил его за рукав проводник. — Не самых лучших, но ночь протянем. А за водой я сбегаю, здесь недалеко…

Денхольм обреченно сплюнул, в который раз за этот не самый короткий день. В конце концов он устал. Да и Санди нужен отдых.

Поужинали на скорую руку, отдав должное хлебу и ветчине. Эй-Эй по обыкновению ел мало, налегая на вино.

— Спел бы что-нибудь, — сыто и лениво буркнул шут. — Не пропадать же столь обильной выпивке!

— Угу, — сонно согласился король. — Какую-нибудь колыбельную…

— Колыбельных не знаю, — вздохнул Эй-Эй. — Некому было петь…

— Не нажил, значит, детей-то? — хмыкнул шут. — Пора бы уж, давно пора.

— Все некогда было. А теперь вроде и ни к чему…

— Для тебя дети — обуза, наверное. — Санди даже высунул из-под элькассо кончик носа в припадке острого любопытства.

— У меня нет детей. — проводник резко встал и пошел вокруг лагеря, очерчивая круг багряной головешкой, нашептывая неразборчивые наговоры.

— Ну вот, — опечалился шут. — Не будет у нас песенки на ночь!

— Сам виноват, — безжалостно пояснил Денхольм. — Когда-нибудь ты сдохнешь исключительно по причине своей неуемной любознательности!

— Подумаешь, таинственный какой! — проворчал Санди, устраиваясь поудобнее. — Тоже мне, герой романа!

Проводник вернулся, кинул в костер почти сгоревшую головню. Посмотрел на угасающий закат, кусая губы… И взял в руки лютню.

— Я буду петь, — пробормотал он с затаенной болью. — А вы спите. Спите… дети мои…

Нежно и печально зазвенела лютня, срываясь иногда на злые аккорды, словно бросая вызов всему живому. И в тон ей полетела к просыпающимся звездам песня:

Сумерки сдвинулись, тени растут,
И одиночества мука остра.
Давно потерялись огниво и трут…
Что ж, песня заменит тепло костра!

…И король словно бы сам присел у затухающего костерка в холодный ноябрьский вечер, протягивая к огню озябшие пальцы. Завывал, насмехаясь, ветер, а у него из сколько-нибудь теплой одежды — лишь драный серый плащ…

Жизнь, словно тоненький волосок —
Так, право же, недалеко до беды!
Но песня заменит хлеба кусок.
И песня заменит глоток воды.

…Страшно захотелось есть. Смертельно. И до рези в желудке — выпить. Только свою последнюю горбушку черствого каравая он отдал той маленькой голодной девочке в деревне. А вино допил еще в прошлый восьмидневок [7]

Зной или стужа, снег или дождь,
Есть только одна среди тысяч стезей.
Навеки один по дороге идешь,
Ведь песня заменит верность друзей!

…А разве он имел друзей, этот бездомный бродяга, в чью шкуру против воли попал Денхольм?! Что он получал от жизни? Щелчки да затрещины. Брань, камни в спину. И глоток самого дешевого вина в награду за песни, достойные королей!

Укором немым не тревожь небеса,
Ходи по дорогам да рифмы лови…
«Любовь, — скажет песня, — творит чудеса!»
Но песня заменит пожар любви!

…И что он мог знать о любви, Всемогущие Боги! Безжалостный удар пьяного вельможи или случайный нож в трактирной драке изуродовали лицо, в прошлом, возможно, не лишенное приятности. Откуда быть детям?! Королю стало стыдно за глупые вопросы, задевшие самую больную струну…

Насмешки толпы и вопросы души
Терзают, словно мечей острия…
Но себя убеждаешь в безлюдной глуши,
Что песня заменит закон Бытия.
Живущему песней песня воздаст.
Всех в мире богаче бродячий певец!
Песня не бросит, она не предаст!
Ну а если предаст… Значит, миру — конец…

Певец замолчал, отложил в сторону лютню.

— Прости, Эй-Эй, — прошептал король. — Мы не хотели…

— Я не обижаюсь, — махнул рукой проводник. — Не вы первые, не вы последние. Спите, господин. Вот друг ваш — уснул на втором куплете. В отличие от вас он здраво смотрит на вещи.

— Прости, — повторил король и против воли опустил веки.

Перед глазами завертелись разноцветные круги, а в ушах продолжали накатывать, подобно волнам, отголоски горькой песни. Потом смолкла и она, оставаясь вне Царства Йоххи, улетая, теряя очертания и смысл…

Проснулся он уже за полночь, словно от укола непонятной тревоги.

Подскочил, огляделся.

Левое плечо жгло до нестерпимой боли. Король протянул руку почесать ожог и вскрикнул: горела, дрожа от возбуждения, Булавка Эксара! Вокруг полянки росли чьи-то неправильные тени, словно сгущалась Сама Темнота, скрежетали зубы, царапали невидимую преграду когти…

— Кто там?! — в испуге закричал он.

— Да прибились всякие разные…

Только теперь Денхольм заметил проводника.

Эйви-Эйви сидел у костра, меланхолично подкидывая сухие веточки. На коленях у него лежала книга в зеленом сафьяновом переплете.

— Они не пройдут? — еле слышным шепотом спросил король.

— Кто ж их пустит? — пожал плечами Эй-Эй. — Заклятие Огненного Круга держит крепко. С той стороны — дождевая вода пути не даст, с этой — тень дуба укроет. Спите, господин, ночь долгая, да день с недосыпу длиннее покажется.

— А ты? — Король заставил себя встать и прошелся по поляне, собирая опавшие сучья.

— Успею выспаться. Подежурю пока. — Проводник посильнее укутался в свой драный плащ, с радостным удовлетворением озирая растущую возле него кучу хвороста. — А вы ложитесь, господин. Двоим здесь делать нечего, а заклятие все равно не подправите.

Денхольм порылся в своей сумке:

— Возьми мой плащ. Это не самая теплая ночь нынешним летом.

— Спасибо, господин, — поклонился до тошноты серьезный Эй-Эй. — Отслужу, не забуду…

— Еще раз такое скажешь — получишь в глаз, — ласково пообещал король, забираясь в тепло элькассо.

На душе было спокойно и ясно.

Впервые за долгое путешествие он верил в своего проводника.

Верил своему проводнику.

И не думал об убийце брата.

Наутро король с трудом продрал глаза и первым, кого он увидел, был возмущенный шут.

— О, хоть один проснулся! — завопил он на всю округу. — Просто сонное царство какое-то! Ну я понимаю тебя, куманек! Всегда любил поспать! Но этот проходимец! Я, между прочим, жрать хочу, пинаю его, пинаю, а этому… хоть бы хны!

— Оставь его, — строго приказал король. — Не видишь, спит человек. Лучше приготовь что-нибудь, да поскорее, а то и вправду желудок сводит.

— Я?! — возмутился шут. — Да я в жизни ничего не готовил!

— Вот и поучись. Не помешает в дороге.

— Что с тобой, братец? Ты ему за сон, что ли, деньги платишь?

— И за сон, и за бессонницу. Если бы не он, нас бы самих давно сожрали.

Санди присмотрелся к королю повнимательнее.

— Так, — протянул он с поразительной проницательностью. — За ночь произошло нечто особое. Новостью поделишься?

— Нас нечисть осаждала, — буднично и скучно пояснил Денхольм. Я полчаса хворост собирал, а проводник всю ночь до рассвета отдежурил. Так что, — повысил он голос, предупреждая вопросы и возражения, — пусть спит, пока не выспится. Не мешай.

— В следующий раз, братец, — обиженно заявил шут, — прошу разбудить и меня! Не хочу пропускать ничего интересного, ни одной заварушки, слышишь! А то вы, получается, молодцы, а я дрыхло захребетное!

Проводник проснулся как раз тогда, когда Санди под чутким руководством и ехидными комментариями Денхольма внес последний штрих в свой первый кулинарный шедевр. Долгое время все трое молча смотрели на мутноватое варево, исходящее маслянистыми кругами. Наконец Эй-Эй решительно взял свою ложку и, не тратя время на раздумья и сомнения, черпнул из котелка. Король с интересом наблюдал, как меняется выражение его лица: долгая вереница душещипательных переходов, от напряженного ожидания до уксуснокислого смирения. Проглотив кашеобразную жижицу и старательно разжевав все комочки, Эйви-Эйви буркнул пару фраз, в переводе на язык цивилизованных людей означавших что-то вроде «Бывало и похуже».

Оскорбленный в лучших чувствах, шут торопливо заработал ложкой, словно стремясь опровергнуть столь суровый приговор. Но сдался минуты через две с самой скорбной миной на свете. Королю же за глаза хватило запаха.

— Ешь, ешь! — сердито прикрикнул на него шут. — Сам советовал, а теперь отлынивает! Другого все равно не будет!

Но Денхольм лишь покачал головой, нарезая всем по лишнему ломтю хлеба с ветчиной. Что касается проводника, тот мужественно ел кашу до тех пор, пока не насытился. А остатки вывалил аккуратной кучкой под деревом.

— Не смущайтесь, господин «просто Санди», — утешил он шута. — Попробовали бы вы мою первую стряпню! По сравнению с ней ваше варево — пища Богов! А готовить я вас научу, подобное умение в дороге лишним грузом не окажется…

Шут махнул рукой, дожевывая хлебный мякиш, и мужественно отскреб котел. Полуголодные путешественники собрали вещи, увязали сумки и зашагали по тракту.

Ветер гнал по полям тучи пыли, в воздухе все ощутимее пахло грозой. Но шаги легко ложились на каменную кладку, и пройденные уарды незаметно складывались в мили. Горы стали чуть ближе, и снежные шапки вершин нависали над равниной подобно соблазнительным конусам сливочного мороженого, каким подавал его королевский повар Зуй Астре, — истекающим ванильным сиропом, в глазури белого шоколада… Король мысленно облизнулся и постарался поскорее прогнать заманчивый образ.

Проводник мерил ленту дороги все тем же неспешным шагом, вызывающим недовольное ворчание шута. Они добрались до тропы, пересекавшей тракт почти под прямым углом, хорошо утоптанной сельской тропы с двумя глубокими колеями по краям. Эйви-Эйви шагнул на перекрестье и замер, схватившись за сердце.

И король опять впечатался в его худющую спину, состоящую исключительно из выпирающих костей. Но крик протеста и возмущения замер у него на губах: проводник глухо застонал, пригибаясь почти к самой земле, цепляясь руками за посох. Денхольм дернулся поддержать изогнувшегося в припадке Эй-Эя, но качнулся, теряя равновесие, хватая руками воздух… Изумленно и растерянно огляделся:

— Где он? Куда делся?!

— Смотри, куманек! — ткнул пальцем Санди в долговязый силуэт, мелькнувший вдалеке. — Вон он, мерзавец!

— Ага, следы на тропинке остались! А ну, давай за ним, — азартно присвистнул король. — Надоели загадки!

Они побежали по тропе, стараясь не упускать из виду серое пятно драного плаща. Но вскоре все равно потеряли.

— Ничего, — утешил сам себя Денхольм. — Следы четкие, не скроется!

Они бежали, кусая пересохшие губы и задыхаясь сбитым дыханием, почти не замечая, как безоблачное небо заволокло тучами, как усилился ветер, благо по устоявшейся привычке он дул им в спину, словно подгоняя, поторапливая. Усталость брала свое, и голод опутывал ноги пудовыми веригами, и острые иглы вонзались под ребра, прихватывая легкие, добираясь до сердца…

— Я больше не могу! — Денхольм выплюнул слова вместе с комком непроглоченной слюны.

Остановился, задыхаясь кашлем, осмотрелся слезящимися глазами. И увидел дым. Черный, сальный, разрастающийся в полнеба. Жадный дым близкого пожарища.

— Где горит, Санди? — каркнул он сквозь судороги в горле.

— Там! Смотри, деревня!

Откуда взялись силы?

Король не успел осознать.

Он просто поймал себя на том, что снова бежит сломя голову, прыгая через рытвины туда, откуда доносятся крики и плач, стоны и проклятия. Туда, откуда все ощутимее тянет гарью и паленым мясом, куда тащат ведра с водой перемазанные сажей крестьяне.

Вскоре они увидели горящий дом, толпу людей, злые языки пламени.

И почти сразу же — проводника. Закопченный Эйви-Эйви с опаленными волосами копался в сумке неподалеку от пожилой женщины в обгоревшем платье, с кожей, покрытой красными волдырями ожогов.

— Сюда лей, образина! Не трать воду попусту! — рявкнул один из пытавшихся сбить непокорное пламя. — Всех вытащили?!

— Всех! — ответил ему нестройный хор голосов. — Пришлый Крину вынес, больше не было никого!

Проводник тем временем откопал книжицу в сафьяновом переплете, зашептал, зашевелил губами, листая страницы.

— Нужен дождь, — услышал запыхавшийся король, — иначе не потушат…

И тут пришла в себя женщина. Закашлялась, заметалась. И над пожаром пронесся раздирающий уши вой:

— Люди, где мой ребенок?! Там мой сын!

Странно размытый силуэт мелькнул мимо оторопевшего Денхольма. Он хотел переспросить шута, но Санди рядом с ним не оказалось. Обернувшись, он успел заметить, как шут окатил себя ведром воды и, не колеблясь, кинулся в пламя. Дико заорав, король прыгнул следом…

И запнулся на середине рывка.

Непонятная, словно скрытая до поры, сила держала его, беспомощно барахтавшегося, отбивавшегося, не пускала дотянуться до меча… Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем он осознал, что бессильно трепыхается в объятиях собственного проводника.

— Пусти! — завопил король, впиваясь зубами в проступившие жильные канаты предплечья. — Там же Санди!

Эйви-Эйви тоже завопил, богохульствуя на незнакомом языке, но лишь сильнее сжал худые руки.

— Не пущу, одного хватит! — прорывалось сквозь ругань. — Зубы разожми, щенок, а то стукну — многих не досчитаешься!

Тут затрещала, проваливаясь и оседая, крыша, полетели в разные стороны огненные комья, люди кинулись врассыпную… Эйви-Эйви опустил руки, напряженно всматриваясь в столп пламени. Король ткнулся к нему в плечо, всхлипывая и отказываясь верить…

— Не реви, — оборвал его проводник. — Выскочил он. И ребенка вынес. Не реви, вон идет…

И в тот же миг хлынул дождь. Сам по себе. Ливень такой силы, словно на небесах сжалились и опрокинули на чадное пожарище гигантскую лохань.

Король часто смаргивал крупные капли и не мог прорваться взглядом за водяную завесу. Как в тумане видел он шута, будто закутанного в серый текучий плащ, и не верил в реальность происходящего. Ливень встал стеной между ними, разделяя навеки, кидая в иные пространства… Просто застыли рядом король и все еще закрывающий его собою старик, а по ту сторону дождя — опаленный и довольный собою Санди, прошедший сквозь пламя… Было тоскливо и жутко, и в сердце горела боль утраты…

— Совсем спятил, — вздохнул прозаичный Эйви-Эйви. — Гроза начинается, пошли в укрытие. Похоже, там моя помощь нужна, — и легонько подтолкнул короля.

Денхольм сделал шаг, другой. Потом пошел быстрее. Наваждение схлынуло, осталось тягостное недоумение. И печаль. Когда они вошли в соседнюю избу, их встретили приветственными криками. Усталые люди оттирали налипшую копоть и поправляли нервы добрым элем. Посреди комнатушки на столе восседал шут, с кружкой в руке, целый и невредимый, порой похожий на знак вопроса, но неизменно кипящий нездоровым весельем.

— О-го-го! Куманек! — жизнерадостно завопил он, едва завидев короля. — Видал, как я?! А ты, маг-недоучка! Тучи грозовые на небе, а от тебя дождя не допросишься!

— Как тебе удалось? — срывающимся шепотом спросил король, не в силах подойти и обнять самого родного человека на свете.

— А я знаю? — вздохнул шут. — Я не думал об этом, братец, просто вошел и вышел…

— Так и надо, так и надо, — забормотал проводник. — Именно не думая. Я вот задумался и не рискнул сунуться туда второй раз. Правда, не знал, что там ребенок, не почуял…

— А он в чулане с охранным знаком был заперт! — словно сжалившись, пояснил Санди. — Видать, наказали, насилу нашел! Ну что ты на меня, как на привидение, пялишься? Хей, куманек?

— Он тебя похоронить успел, — проворчал Эй-Эй, потирая укушенное плечо. — Отпел и оплакал по всем правилам. Цветочков на могилку, правда, не собрал, ну да наверстает…

— Спасибо, конечно, — неловко поклонился ошалевший шут. — Да только рановато, куманек, ты так не считаешь?

Король подошел к другу, еле переставляя ватные ноги, протянул руку, заставляя себя коснуться все еще подрагивающего в непонятной дымке лица… И заплакал от облегчения, почувствовав тепло человеческого тела, увидев тень, услышав сердце. Живой! Живой… Разрыдался. Совсем не по-мужски.

— Ну ладно тебе, — забормотал смущенный и встревоженный шут, пытаясь неумело утешить. — Я тебя тоже люблю, братец, привык как-то за долгие годы. Ну ты что, совсем сбрендил? Будет, будет…

— Вина ему налейте, — посоветовал Эй-Эй, колдуя над спасенным мальчишкой. — Истерики так скоро не проходят…

Король плохо помнил дальнейшие события.

Вроде бы пировали.

Вроде бы клялись всем миром помочь погорельцам.

Вроде бы проводник выиграл в споре «кто кого перепьет» бочку вина и спел по этому поводу пару фривольных песен…

Время расслоилось вместе с пространством, плыло перед глазами… Одно король знал твердо: весь долгий вечер он продержал в своей руке руку Санди, боясь проснуться и спугнуть наваждение…

А потом увидел брата. Все то же плохо различимое лицо, все тот же далекий голос, летящий из мрачной Бездны… Йоркхельд сел рядом, разжал ему сведенные судорогой пальцы.

— Отпусти ты его, не держи. — Призрак легонько провел рукой по спутанным волосам. — Ну что ты раскис? Впереди много всякого, возьми себя в руки, раз уж встал на Дорогу…

— Брат, мне страшно. Я потерял тебя, не хочу потерять и Санди! После твоего ухода он…

— Я знаю. Он помог тебе выжить там, во дворце. И пока он с тобой, не горюй раньше времени. Всему свой срок. Поспи, тебе нужно отдохнуть. Не думай, спи, Денхэ, спи…

— Постой, не оставляй меня! — взмолился король. — Посиди со мной…

— Я не могу, меня ждут. Ты не мальчик, справишься сам…

— Погоди еще немного! Я хотел спросить…

— О ком?

— О проводнике. Правда, что он убил тебя?!

— С чего ты взял? — бесцветным голосом спросил Йоркхельд, начиная таять, исчезать. — А впрочем, ты прав. Убивать не обязательно кинжалом… — успел прорваться слабый отголосок, и короля подхватила тишина.

— Кто он, этот проводник?! Кто? — крикнул Денхольм в наплывающую тьму. — Кто?..

— Кто-кто… Пьяница и шарлатан, — ворчащим голосом ответил полусонный Санди, пытаясь повернуться набок и накатываясь на короля. — Шел бы ты к себе, куманек, все спят давно. И я хочу!

Денхольм открыл глаза. Низкий потолок, грубая дощатая кровать. Луна, пробивающаяся сквозь низкое оконце. И свернувшийся калачиком шут, похрапывающий вполне безмятежно. Вторая кровать, словно хранящая след ушедшего брата… король поспешил перебраться на нее. Одеяло и вправду было теплым. Он укрылся с головой и мгновенно заснул.

Разбудило его любопытное летнее солнце. Ласковый щекочущий луч коснулся щеки, словно погладил.

— Йоркхельд, — забормотал Король, улыбаясь. — Как хорошо, что ты вернулся, брат…

— Не знаю, куманек, кто к тебе вернулся, — заворчал под самым ухом шут, — но то, что вставать давно пора, это точно. Завтрак остыл уже, между прочим… А обед, полагаю, будет нескоро.

— А где Эйви-Эйви? — моментально открыв глаза, спросил Денхольм.

— Ушел еще до света.

— Куда?!

— С виленами в горы. Лес валить для новой постройки.

— Толку от него! — фыркнул король, но осекся, вспомнив по-гномьи крепкие объятия.

— Не скажи, братец, не скажи, — задумчиво покачал головой Санди. — Они ему в пояс кланялись, последние деньги в руки совали — только бы с ними пошел.

— Сам видел? — Денхольм взялся за одежду.

— Сам. По нужде во двор выходил, вот и подсмотрел.

— Ну-ну… Ладно, веди. Где тут можно умыться и перекусить?

Ради гостя хозяйка расстаралась, подогрела кашу, нарезала свежего хлеба. Парное молоко пришлось кстати, и король опорожнил зараз полкувшина. После завтрака обошел селение в шесть добротных домов, осмотрел мельницу и общинное стадо на дальнем выпасе. Прогулялся в луга, с многозначительным видом покопался в земле, потрогал зеленые стебли растущей пшеницы. Вернулся в деревню.

Ребятишки да бабы таскали почерневшие доски и бревна, выуживая из-под обломков уцелевшее добро, в основном котлы и прочую утварь доброй гномьей работы. Санди, позевывая от скуки, грыз на крыльце какие-то семечки. И, глядя на него, король тоже заскучал.

Не было им места в этом мире, полном ежедневного кропотливого труда. Не ворочали они землю пудовым плугом, не холили тощих коров, не собирали серпами пшеницу. Такие, как король и шут, вполне могли бы прижиться в Холстейне, области степных табунов и лихих наездников. Или в Рорэдоле — межгорном крае, по легенде, рождавшем людей с оружием в руках. Даже в Навахонде, даже в Ласторге им нашлось бы место и дело. Но не в безмятежном, неторопливом Вилемонде, хлебном крае Священной Элроны.

Денхольма раздражали эти воловьи глаза с навеки застывшей в них покорностью, его угнетала сама мысль о том, что можно жить вот так, из года в год двигаясь по замкнутому кругу, без надежды на лучшую жизнь. Без стремления хоть к каким-то переменам.

Невеселые это были мысли. Но в то же время король смотрел на крестьян с непонятным ему самому почтением. Он бы так не смог. Но разве значит, что недостойны уважения люди, кормящие страну, рядом с которой многие великие княжества казались карликами!

И все же, несмотря на уважение, он скучал. И обращал свой взор к горам чаще, чем ему хотелось бы. Какая все же жалость, что они пройдут под хребтом! Нет, королю интересно было посмотреть на житье гномов, которых он на своем недолгом веку видел не так уж и часто. Но горы! Волшебный край высоты! Царство ледников и камней, коварные пропасти и холодные вершины! Горы манили даже сильнее, чем прежде, притягивали, звали вверх… Если бы уговорить проводника пройти по перевалу, хотя бы по перевалу!

Эйви-Эйви вернулся только к обеду, уставший и измотанный, в сопровождении груженных лесом крестьянских возков. И надолго припал к выигранному вчера бочонку. Потом с удовольствием навернул похлебки.

— Простите, господин, — наконец заметил он Денхольма. — Я не мог им отказать. Вычтите этот день из жалованья, только не читайте нотаций!

— И не собирался. Но с тебя какая-нибудь песня, проводник. Я чуть было не умер со скуки!

— На песни нет сил, господин Хольмер, — покачал головой Эй-Эй. — Я сегодня напелся выше горла, аж язык потрескался! Не могу…

— Да что ж ты там делал! — возмутился подоспевший Санди. — Языком дрова колол?

— Эаниэдов заговаривал, Духов лесных, — неохотно пояснил проводник. — Зато теперь добрая изба выйдет, так просто не загорится… Я немного отдохну, и мы тронемся в путь. Эти люди обещали подвести нас до самых отрогов, так что есть шанс ближе к вечеру постучать в ворота Подгорного Царства, — и снова черпнул кружкой из бочки.

Они выехали часа в четыре пополудни. Длинная телега, в какой возят на базар мешки с мукой, немилосердно поскрипывала, действуя на нервы, но радости короля не было предела. Во-первых, ему не пришлось стаптывать не зажившие толком ноги, и он с вполне понятным изумлением поглядывал на Эй-Эя, мерно вышагивающего рядом с возком. Во-вторых, сегодня вечером он должен был оказаться наконец в горах! Снова ощутить этот ни с чем не сравнимый дух, погладить древние камни! Поговорить со странным и замкнутым народцем, долго жившим по соседству с людьми, но так и не научившимся интересоваться делами большого мира! Рядом насвистывал развалившийся на прошлогоднем сене шут, покусывал соломинку и считал облака… Видно было, что и ему нравится путешествовать с комфортом.

Король наблюдал за проводником, вспоминая вчерашний сон и долетевшие сквозь годы слова брата. Убивать не обязательно кинжалом. Да, ты прав, как всегда прав, дорогой брат. Достаточно нанять человечка, хорошо владеющего акирро, лучше всего ученика, которому претят слава