/ Language: Русский / Genre:antique,

Untitled.FR11.rtf5

Неизвестно


antiqueНеизвестноUntitled.FR11.rtf5ruНеизвестноcalibre 0.8.1130.5.20121f13d842-652b-48f0-90ab-09c7ad221a031.0

НИКОЛАЙ КОНЯЕВ

ГАЛАКТИКА ОБЕТОВАННАЯ

РОМАН

«Вопреки Канту, пространство и время нужно возвысить до категорий знания и действия. Делая пространство и время ка­тегориями разума, мы и само знание превращаем из отвлечен­ного в конкретное, не ограничиваемся раскрытием отноше­ний, законов, а хотим видеть их во внешнем выражении...»

Н.Ф. Федоров

ПРЕДИСЛОВИЕ ПУБЛИКАТОРА

В конце восьмидесятых годов прошлого столетия я работал в литературном журнале и достаточно близко наблюдал восхождение зари новой жизни, помогая воспевать ее, а отчасти и раздувать...

1

В силу служебных обязанностей я часто сталкивался тогда с людьми, завязав­шимися в дальнейшем, так сказать, в бутон нашей демократии.

Уже тогда отличала их напряженная забота о человеке, об этой, как говорили они, стране, об этом народе... Бывало, только войдешь в редакцию, и сразу трях­нет от здешнего напряжения мысли.

— Нет-нет! — слышишь стремительные и отчасти визгливые голоса. — Вот смотрите... Если Василия Петровича назначили на место Ивана Гавриловича, зна­чит, Василием Петровичем будет теперь Игорь Абрамович. Значит, Ольга Иоси­фовна Кучкина заменит Игоря Абрамовича, а Кучкиной станет Ложкин. Ложки­ным — Поварёхина, жена Игоря Абрамовича, а я стану ею. Нет, не женой Игоря Абрамовича, а просто — Поварёхиной. Ну, в общем, понимаете меня. Место Поварехиной займу. Ну, а мною-то кто станет? Иголкин? Не знаю. Трое сто­рожей под его началом будет. Мелковат он пока для такой работы. Сериков? Нет. Но тогда кто? Кто мною будет?

Признаюсь, мне тогда и в голову не приходило, что именно эти люди составят цвет российской демократии, авангард реформаторов отсталой российской жизни.

Честно скажу, признание это даётся мне нелегко.

Мне невыразимо стыдно, что я не сумел разглядеть будущую осанливость столпов демократии, проглядел за будничными заботами их непревзойденное умение окружать себя изъятыми у этого народа дворцами, пароходами и нефтя­ными вышками.

Признаюсь, хотя мне и стыдно, но далеко не всегда я понимал высокий ход мыслей этих выдающихся деятелей. У меня даже папка была, в которую я склады­вал их послания, не зная, куда употребить.

2

Много, много чего было в этой папке .

Помню, хранились здесь послания шурина одного писателя, который требо­вал, чтобы немедленно приняли к публикации произведения писателя, поскольку тогда он (шурин) сможет воздействовать на него (писателя) в смысле улучшения отношений писателя с супругой и снижения потребления писателем спиртных напитков. Шурин сообщал, что оказывать воздействие на писателя он намерен угрозами остановить печатание его произведений.

Немало было в папке и посланий, принадлежащих перу будущего депутата Векшина.

Помню, что уже тогда Векшин все время чего-то требовал.

Одно из требований касалось набата, в который должен ударить наш журнал, требуя закрытия фабрики, отравляющей своими промышленными отходами эко­логическую среду на дачном участке, принадлежащем сестре Векшина. Фабри­ку необходимо было закрыть в ближайшее время, поскольку Векшин планировал провести на даче сестры все лето.

Среди прочих хранились в папке и письма большого ценителя и знатока фило­софии Н.Ф. Федорова, поэта Федора Шадрункова.

До сих пор не могу понять, почему попали они ко мне. Ведь адресованы они были Советскому правительству.

3

«Чтобы увереннее идти вперед, нужно разобраться в относительности вели­чины нашей планеты ко всей Вселенной...

Также необходимо выяснить: чувствуют ли женщины и девушки половое сно­шение на расстоянии.

Еще необходимо уточнить: жив ли мой отец или по-прежнему находится на секретной работе...

Если отец жив, дайте ему знать обо мне, а если мертв, исправьте дату рож­дения. Он с 1932 года, хотя числится с 1937...

Когда удастся ответить на эти вопросы, можно будет договориться через меня, чтобы наши вооруженные силы были зачислены (пока, правда, неофици­ально) как гвардейская единица из состава армий всей Земли в состав Объеди­ненных Вооруженных сил нашей Вселенной. Этим силам предстоит охранять мир и на нашей Земле, и на планетах, которые будут нам доверены, чтобы наши и будущие поколения могли увереннее строить всепланетное демократическое государство и размножаться в прямом смысле этого слова.

Кроме этого, мы получим первую эскадрилью летающих тарелок, на которой сможем отправить экипаж для переговоров с парламентом нашей Вселенной.

В состав его войдут:

1. Векшин Рудольф Николаевич,

2. Полякова Екатерина Ивановна,

3. Я, Шадрунков Федор Михайлович.

Четвертого выбирайте сами, но он должен быть подготовлен как командир корабля, а по совместительствуврач.

На этом корабле мы доставим на Землю препараты бессмертия для таких видных деятелей Коммунистической партии и Советского государства, какМ.С. Горбачев, Э.А. Шеварднадзе и Б.Н. Ельцин. Еще этим же рейсом будут достав­лены специальные электронные устройства для проверки благонадежности кос­мических экипажей, а также всего населения нашей страны...

Герой Вселенского Союза еще с 1988 года, поэт Федор Шадрунков.

4

Я доложил об этом письме редактору, но заря демократии набухла тогда уже до такой степени, что редактор — он баллотировался в депутаты! — не стал отвле­каться на подобные пустяки.

— Это который? — спросил редактор, выслушав меня. — Это тот придурок, который в Рамбове живет?

— Нет. — сказал я. — Если вы имеете в виду того прозаика, который перед дверями вашего кабинета пьяный заснул, то его фамилия Шадрунов. А я про Шадрункова говорю. Того самого поэта, который хорошо знает Николая Федо­ровича Федорова.

— Это который из обкома, Федоров?

— Не совсем. — сказал я. — Скорее, этот Федоров из библиотеки.

— Тем более . Хотя сейчас и это не важно! Сейчас, даже если он и из обкома, мне наплевать. Хватит! Покомандовали, понимаешь ли!

И он склонился над бумагами, показывая, что разговор завершен.

Однако я не ушел сразу.

— А письмо-то куда переслать?

— Чье письмо? Инопланетянина этого? Ну, так им, инопланетянам, и надо пе­реслать! Скажите Тане, чтобы на инопланетян письмо разметила.

5

Таня послушно зарегистрировала письмо поэта Федора Шадрункова, как при­казал редактор, а потом положила на мой стол. Я убрал его в папку, сверху легли письма других деятелей демократического движения, и я позабыл об этом стран­ном послании, но скоро пришло второе письмо...

«Милостивые государи! Товарищи! Господа!

Неделю назад мною было сделано заявление государственной важности.

В дополнение к нему убедительно прошу не сообщать о моих предложениях Векшину Рудольфу Николаевичу, а также исключить его из списка экипажа для переговоров с Парламентом нашей Вселенной.

Дело в том, что вчера, на приеме в нашем диспансере, Векшин назвал меня посредником...

Он не договорил, но я сказал, что он может и не говорить дальше, я и так все понял. Похоже, что Векшин метит на мое место.

Еще полгода назад, как раз накануне выборов в Ленсовет, Векшин выудил из меня все, что ему было нужно, и попытался скрыться.

Как же так можно?

Я тринадцать лет создавал свою науку побеждать время и расстояние, а Векшину она досталась даром. Это ведь я объяснил ему, что нужно было побеж­дать не Германию, а Канта...

Но Векшин не знает, что сбежать от своей совести нельзя. И не потому, что наша совесть контролируется и управляется с летающих тарелок, но еще и потому, что наши соседи по Вселенной взяли всех нас на поруки, чтобы перевос­питать, как трудных ребят и девчат.

Тем не менее поступок, совершенный Векшиным, не дает ему права быть чле­ном нашего экипажа.

Если вас не убеждают мои доводы, спросите у Векшина сами: где он был 11 ноября минувшего года. В этот день он отсутствовал не только в пикете у гор­совета, но и у Екатерины Ивановны Поляковой. Векшин, конечно, не ответит, где он был, но я знаюон находился в этот день на орбите Луны, потому что я взял его на поруки перед Богом и перед русским народом.

Между прочим, именно в этот день было любопытное явление.

Моя бывшая жена, а ныне — соседка, Екатерина Ивановна Полякова, тоже наблюдала его, когда, ожидая Векшина, вышла на балкон. На безоблачном небе, а именно вокруг Луны, возник правильный круг, наподобие такого, который остав­ляет реактивный самолет.

Когда я вышел на балкон следом за Екатериной Ивановной, Полякова сама ука­зала мне на круг и спросила:

Что это?

Я ответил, что знаю, но не скажу, так как вы, Екатерина Ивановна, все равно мне не поверите.

Еще я спросил у нее тогда, чувствует ли она половое сношение на расстоянии. Полякова смутилась и ушла в комнату ждать Векшина, который летал в это время вокруг Луны, оставляя за собой след — правильный круг.Так что еще раз прошу вас исключить Векшина из состава экипажа. Может быть, он и исправится, но пусть вначале пройдет такой же тернистый путь, как я и все остальные Святые.

В дополнение могу сообщить о себе следующие сведения... Теперь я способен ответить на вопрос, который моя мать еще при жизни задавала старому свя­щеннику: «Я соблюдаю все посты и молюсь за себя и за своих близких, а все живу хуже остальных и, возможно, не попаду в рай за свои роптания на Бога...» Мать спрашивала, как же надо понимать это учение Иисуса Христа о неверном пути для достижения рая Небесного.

Я отвечаютак и надо понимать...

Возьмите хотя бы наших миролюбивых чекистов и выдающихся партийных работников (М.С. Горбачева, Э.А. Шеварднадзе и Б.Н. Ельцина) как в годы Оте­чественной войны, так и в годы перестройки. Ясно, что только благодаря их бла­городному «неверному» пути на невидимом фронте мы выстояли и учили других быть такими же твердыми духом до конца, хотя зачастую для этого приходи­лось жертвовать и интересами других, и своими собственными.

Также могу сообщить, что Небесные Силы присвоили мне звание Героя Все­ленского Союза еще в 1988 году, когда я сказал умершей матери в присутствии соседей, Лупилина Абрама Григорьевича и Федорчукова Петра Созонтовича, что я восстал против Бога идейно.

А до этого мне снились кошмарные сны, я боролся во сне с дьяволом, но не так, как учила меня верующая мать, а как учил неверующий отец, находящийся сей­час на секретной работе. Отчетливо помню: дьявол душит меня и перебивает молитву «Живый в помощи Вышняго». Я не мог ни разу дочитать этой молитвы до конца. Но она была у меня на устах, когда я, как и отец, работник секретной службы, сражался с дьяволом.

Мать учила меня, что страшные сны Бог посылает нам, чтобы мы вспоминали о дне желанном, от века чаемом, когда наступит необъятного неба ликование...

Вот четвертая молитва, употребляемая мной на сон грядущий: «Ангел Бо­жий, хранитель мой, ложись со мной, а враг сатана отойди от меня, от окон, от дверей, от постели моей».

Три молитвы для спасения своей души и всего человечества, которые я передал Векшину в письменной форме, надо читать ежедневно...

Герой Вселенского Союза, поэт Федор Шадрунков.»

6

И хотя ясно было, что письмо это необходимо вложить в заветную папку, я не сразу сделал это.

Когда в коридоре зазвучал голос Векшина, я воспользовался случаем и спро­сил, знаком ли Векшин с поэтом Федором Шадрунковым.

— Знаком! — ответил Векшин. — Я с ним младенцев в кочегарке рамбовского роддома жег. Он поллитру шила, зажилил, гад, которую нам главврач выдал!

— Вы, наверное, про прозаика Колю Шадрунова говорите. — сказал я. — Это он в кочегарке работает, а я про Федора Шадрункова спрашиваю.

— А я и Шадрункова знаю! — сказал Векшин. — Очень редкостный идиот. Но жена очень даже ничего у него. А в чем дело?

— Он письмо прислал.

— Покажите!

— Я не думаю, что Шадрункову это понравилось бы .

— А какое нам дело до того, понравится ему это или нет! — сказал Векшин. — Имейте в виду, что Федька, хотя и дурак, но при этом — стукач!

— Стукач?! — удивился я. — Вы уверены?

— Уверен. — отрезал Векшин. — Я сам его у майора видел.

— У какого майора?!

— Ну, в КГБ. В Управе .

— А вы-то, Рудольф Николаевич, что там делали?

— Не то, не то, что вы думаете .

— Я ничего не думаю по этому поводу.

— Нет, думаете!

— Не думаю!

— Думаете!

Чтобы прекратить перепалку, я демонстративно убрал папку в ящик письмен­ного стола и закрыл ящик на ключ, а ключ положил в карман.

Это остудило Векшина.

Он встал и, бормоча угрозы, пошел в сторону редакторского кабинета. Редак­тор вызвал меня буквально через минуту.

— Вы говорили, что Шадрунков письмо какое-то прислал? — спросил он.

— Да. Я вам докладывал уже .

— Принесите это письмо мне .

— Не могу. — сказал я.

— Почему? — воскликнул Векшин, вылезая откуда-то из-под стола. — Я, Бо­рис Николаевич, как сотрудник органов, требую, чтобы вы немедленно передали это письмо мне!

— В самом деле, Николай Михайлович. — сказал редактор. — Что случи­лось? Почему вы не можете принести мне письмо?

Он сделал ударение на слове «мне».

— Ничего не случилось . — сказал я. — А письмо я не могу принести, потому что исполнил ваше указание .

— Какое?

— Инопланетянам переслал, как вы и посоветовали.

— Как?! — воскликнул Векшин. — Как вы это сделали?!

— У нас в редакции есть такие возможности.

7

Вскоре после этого разговора редактор был избран депутатом, а я уволился из журнала.

Покидая редакцию, где мы встречали зарю новой жизни и помогали воспевать ее, а отчасти, по мере сил, и раздувать, я захватил папку с «заветными» письмами. Больше в редакции брать было нечего. Похоже было, что очень немногое из прежнего могло понадобиться в наступающей жизни.

«Заветные» письма, хотя авторы их от выборов к выборам и занимали все более важные позиции в обществе, тоже были не нужны в будущей жизни, но я взял их.

Отчасти я сделал это из любви к историческим документам, отчасти руково­дило мною какое-то смутное предчувствие, что письма эти будут иметь какое-то продолжение .

И вот тут я не ошибся.

Отшумели затяжные, как наши весны, выборы, отгремели парламентские гро­зы, наступили реформы. Глухая ночь опустилась над нашей Родиной, и казалось, что так грязно, темно и серо будет теперь всегда и везде .

Вот тогда-то, не то на втором году Ельцина, не то на третьем, и получил я уве­систый пакет с рукописью, которую переслал мне Герой Вселенского Союза, поэт Федор Шадрунков .

Я начал читать ее только потому, что хотел узнать, как сложились судьбы хо­рошо знакомых мне людей, в том числе и судьба загадочно исчезнувшего вместе с Союзом Советских Социалистических Республик депутатом Векшиным, но по­степенно повествование захватило меня.

И хотя в рукописи отыскалась разгадка исчезновения депутата Векшина, это оказалось уже не существенным, потому что в повествовании Федора Шадрунко- ва так же ясно и определенно раскрывались многие другие, гораздо более суще­ственные загадки нашей истории.

Должен сказать, что рукопись поступала ко мне отдельными кусками и по раз­ным каналам. Часть ее, например, я получил от своего приятеля, работающего вра­чом в закрытой клинике. Связано это было, как увидит читатель, с теми роковыми событиями, что происходили в жизни автора и главного героя повествования.

Однако я не знал этого и опрометчиво показал рукопись знакомым издателям. Вскоре первая часть дневников Федора Шадрункова была опубликована, но тут пришла вторая часть, я начал было публиковать и ее, но поступившая по почте третья часть заставила меня прервать публикацию до полного художественного завершения рукописи.

Концовки же долгое время не было .

Даже когда приятель из спецклиники передал мне рукопись, которая была най­дена при раскопках концлагеря «Недотепино», мне было ясно, что и она не явля­ется завершением повествования столь отважно начатого письмами Героя Вселен­ского Союза, поэта Федора Шадрункова еще на заре той жизни, которая сейчас пышно расцвела вокруг нас.

Я терпеливо ждал, и вот однажды утром сел, как обычно, за свой компьютер и вдруг обнаружил в почтовом ящике неизвестно как попавшее туда долгожданное завершение .

Предлагаю этот труд благосклонному вниманию читателя и прошу помнить, что мое участие в ней ограничивается лишь примечаниями публикатора.

ПОЛЕТ НА ЮПИТЕР

(записки Федора Михайловича Шадрункова)

Я выздоровел!

Ясно понял это, перечитав копии своих Писем правительству.

Написаны они в прошлой жизни, когда все мы задыхались под тяжким игом тоталитаризма. Моя болезнь тоже началась из-за этого невыносимого гнёта.

Теперь мы живем в другой стране, гнёта нет, и я выздоровел.

Если не верите, могу рассказать вам свою биографию, как советовали мне вра­чи, когда я лежал в стационаре.

Пожалуйста...

Я родился в 1961 году, когда полетел в космос Юрий Гагарин.

Закончил среднюю школу в городе, носившем тогда имя Ленина, здесь же пос­тупил в университет, носивший не менее позорное имя гонителя Зощенко и Ах­матовой.

После четвертого курса прервал учебу, так как был призван в армию, где по­лучил умственную инвалидность. Более двух лет восстанавливал утраченный ин­теллект в стационаре.

Между прочим, там я завязал знакомства со многими будущими видными об­щественными и государственными деятелями Санкт-Петербурга. После двух лет заточения был выпущен на свободу. Как солдату-герою, получившему инвалид­ность на умственном фронте, мне была назначена пенсия.

Отец мой к тому времени уже находился на секретной работе, а мать умерла, оставив мне две комнаты в коммунальной квартире, в одной из которых я и прожи­ваю сейчас, а в другой — живет моя бывшая жена Екатерина Ивановна Полякова.

Наша коммунальная квартира раньше была весьма многолюдной, и чтобы по­пасть в туалет, приходилось стоять в очереди. Но еще в прошлой жизни, в мрач­ную эпоху тоталитаризма, нашу квартиру начали расселять, и сейчас здесь прожи­вает всего четыре семьи.

Моя семья — 1 (один) человек;

семья Екатерины Ивановны Поляковой — 1 (один) человек;

семья Абрама Григорьевича Лупилина — 1 (один) человек;

семья Петра Созонтовича Федорчукова — 2 (два) человека и кот Боцман.

Остальные комнаты в нашей квартире пустуют, и, очевидно, поэтому и была избрана наша квартира гостиницей для командировочных представителей Небес­ных сфер. Благодаря этому обстоятельству мне удалось завязать с ними дружес­кие и деловые контакты.

Как вы видите по изложению моей биографии, я совершенно здоров, более того, как мне кажется, теперь я здоровее, чем был раньше, до начала болезни.

Когда произошло выздоровление, я знаю точно.

Это случилось в ночь с 19-го на 20-е августа 1991 года. Отчетливо помню, что пришел на площадь защищать демократию еще сумасшедшим, а ушел, когда де­мократия, наконец, победила, совершенно здоровым.

И сейчас, перечитывая свое не отправленное правительству Письмо, я благо­дарю Бога, что Письмо не было отправлено. Страшно даже подумать, в чьи руки могло попасть оно, какое страшное оружие вложил бы я в руки гекачэпистов! (Надо, кстати, не забыть забрать копию письма в журнале, куда я переслал его для публикации).

И Рудольфа Векшина я напрасно обидел.

Конечно, все факты, изложенные в моем Письме, имели место, но руководило мною не только стремление к истине, но и обида.

Еще во время своей избирательной компании, встретившись со мною в диспан­сере, Векшин занял у меня 100 (сто) рублей, а я, полагая, что Рудольф баллотиру­ется в депутаты от нашего коллектива умственных инвалидов, дал ему эту сумму. Но оказалось, что Векшин не только не употребил моих денег на защиту прав умс­твенных инвалидов (он пропил эти деньги с Екатериной Ивановной Поляковой), но и баллотировался-то, оказывается, скрывая свою умственную инвалидность.

Естественно, я обиделся и под влиянием обиды и сделал добавление в своем Письме в правительство. Однако теперь, когда два дня подряд мы провели на бар­рикадах, защищая демократию, — мы сидели там бок о бок и пили, — я простил ему отступничество. И поскольку в ту ночь Векшин тоже излечился от умствен­ной инвалидности, я ответственно заявляю теперь, что Векшин, как и намечалось ранее, может быть включен в экипаж для переговоров с правительством Вселен­ной. Он — депутат, лицо, облеченное доверием граждан.

.Заходил сегодня в редакцию журнала, где иногда печатают мои стихи. Все сотрудники журнала — демократы, со многими из них я свел знакомство, когда еще лечился в стационаре, а затем укрепил его — на баррикадах.

Сегодня, когда демократия победила окончательно и когда в Москве форосский узник Горбачев отчитывается перед Б.Н. Ельциным и депутатами внеочередного Съезда, в редакции приподнятая, праздничная обстановка.

Все пьют, как и тогда на баррикадах, водку.

Правда, на баррикадах она была по десять рублей, а здесь приходится покупать по тридцать пять. Но все равно — настроение приподнятое, все вспоминают ночи, проведенные на защите демократии.

Я тоже выпил немного и сказал, что ночь с 19-го на 20-е августа замечательна еще и тем, что я вылечился. Одновременно с гнётом тоталитаризма, спавшим со страны, спал и с меня гнёт болезни.

Редактор внимательно выслушал меня и сказал:

— Не только ты, Федор, излечился в ту ночь, но и все.

Это очень глубокая мысль.

Как же она раньше не пришла мне в голову?!

Я не смог скрыть своего восхищения и сказал об этом редактору.

Он — видимо, похвала моя не понравилась ему — нахмурился и ушел в свой кабинет. Однако, когда я уже уходил из редакции, он вышел проститься и сказал, что мои стихи будут напечатаны в № 9 журнала.

Интересно, почему он ошибся? Ведь господин Лурькин говорил мне, что стихи пойдут в № 12. Или редактор не ошибся, а ошибся господин Лурькин, говорив­ший про двенадцатый номер?

После редакции, чтобы проверить мысль редактора, зашел к Ш-С. Он живет как раз недалеко от редакции...

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Отлично! — ответил Ш-С. — Но скажи мне, что произошло девятнадцатого августа?

И, схватив меня за рукав, начал рассказывать, что проснулся в ту ночь от кош­марного сна. В три часа ночи вдруг встало перед его глазами испуганное лицо русского мужчины, и Ш-С. больше не смог заснуть.

Утром же двадцатого августа, когда Ш-С. вышел на улицу, вслед ему разда­лось зловещее слово: «По шее надо за это!». Другой, женский, голос подтвердил: «Да. Надо по затылку дать!», третий голос сказал, что Ш-С. враг и что он очень много знает и его нужно убирать...

Еще Ш-С. рассказал, что накануне событий, 18 августа, он виделся с Векши­ным в кабинете зам. главного врача психоневрологического диспансера.

Ш-С. ждал там своей очереди, а Векшин монотонно, как заклинатель змей, диктовал заместителю главного врача свое решение.

У Ш-С. тогда как-то непроизвольно произошла мысленная команда, и он раз­двинул средний и указательный пальцы.

Векшин обернулся и внимательно посмотрел на Ш-С.

После этого Ш-С. боится появляться на люди.

Все эти дни сидит в комнате и мысленно ругает себя за измену русскому наро­ду, за которую ему не будет теперь прощения.

— Объясни. — взяв меня за руку, попросил Ш-С. — Что же все-таки случи­лось девятнадцатого августа?

— Мы выздоровели все! — сказал я, и Ш-С. сразу облегченно улыбнулся.

Он сказал, что и сам почувствовал это, но боялся поверить.

Удивительно, как точно сформулировал это редактор.

Может быть, его тоже следует включить в экипаж для переговоров с Парла­ментом Вселенной? Жаль только, что мест в этом экипаже уже нет. Может быть, он займет место командира? Нужно подсказать, чтобы правительство на нем и остановило выбор, хотя он и не врач.

. Сегодня долго сидел в туалете и читал обрывки старых газет. Внимание мое привлекла заметка, опубликованная в газете «Аргументы и факты».

«Как нам удалось выяснить, медвежонок Миша, талисман Московской Олим­пиады, был выполнен по универсальной технологии из прорезиненного материа­ла в единственном экземпляре . Был он накачан легким инертным газом — гели­ем. После того как он был отпущен «на волю» с арены Лужников, он полетел «в свой сказочный лес». За ним установлено наблюдение, и патрульная милицейская группа следовала за ним. После мягкой посадки Мишка был отвезен (смято и неразборчиво). где и хранился в свернутом состоянии. Несколько лет тому назад он был перевезен на ВДНХ, где планировалось его снова надуть и разместить в одном из павильонов. Однако намеченное так и не воплотилось в жизнь. Свер­нутый талисман пролежал еще несколько лет на складе. Его хотела купить одна иностранная фирма, за хорошие деньги, но торги не удались. В результате он был списан и сожжен, якобы за ненадобностью».

Прочитав эту заметку, я задумался.

Удивительно, как судьба олимпийского Миши напоминает судьбу Михаила Сергеевича Горбачева. Или, может, это он — раздутый до немыслимого разме­ра — и взлетел тогда над Москвой? Но тогда где же он хранился «в свернутом состоянии»?

Как жаль, что газета надорвана в этом месте и невозможно узнать где...

Очень интересная заметка...

Непонятно только, что означали слова о сожжении Михаила Сергеевича за не­надобностью?

Неужели Борис Николаевич отпустит его на пенсию, а потом сожжет?

Дальше не мог думать.

В дверь туалета постучал Абрам Григорьевич Лупилин. У него несварение же­лудка и его всегда, даже когда перед туалетом выстраивалась очередь, пропуска­ли — у Абрама Григорьевича была такая справка — без очереди.

Сегодня пенсионный день.

Пошел на почту получать деньги, но не получил. Объяснили, что пенсии за­держиваются.

Странно. Неужели наше выздоровление 19 августа уже признано официаль­но? Но почему тогда не было сообщения?

Денег, однако, нет, и я снова вспомнил о ста рублях, которые занял у меня де­путат Векшин. Пошел в Смольный, где Векшин сейчас работает, однако самого Векшина не нашел.

И все же день не прошел даром.

Посмотрел на Смольный.

Там сейчас тревожно .

Все бродят по коридорам и воруют друг у друга столы из кабинетов. Воровство связано с тем, что столов для нового штата мэрии не хватает.

Очень много знакомых.

Ночью приснился сон.

Видел Феликса Эдмундовича Дзержинского. Он сидел расстроенный и очень грустный.

— Как же не огорчаться? — ответил он на мой вопрос. — Зачем вы Прибал­тику отделили? У меня же на главных должностях в ЧК столько латышей! Кто теперь народ расстреливать будет? Евреи?!

К счастью, присутствовавший Ельцин заверил Дзержинского, что все латыши в ЧК останутся на прежних должностях, и Дзержинский успокоился.

— Ну, ладно тогда. — сказал он. — А то ведь мне работать не с кем будет... Не очень-то я надеюсь на наших.

Я проснулся и задумался: зачем Феликс Эдмундович так о евреях говорил?

Неужели и он антисемит?!

Это, конечно, объясняет, почему его памятник сняли с Лубянской площади.

Антисемитам теперь там не место. Времена товарища Ежова больше не вернутся!

Вечером пил чай у Абрама Григорьевича Лупилина.

Абрам Григорьевич очень жалел Горбачева.

— Я понимаю. — говорил он. — Я понимаю, Михаил Сергеевич — демократ и вообще великий человек. Но, скажите, почему он такой похожий на героев Ми­хаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина?

Я на это ответил в том смысле, что Горбачев не был на баррикадах в августе и поэтому не излечился. Судьба его предсказана газетой «Аргументы и факты», ко­торую я читал в туалете, но Михаил Сергеевич не хочет смириться и не замечает, что в результате становится похожим на героя Салтыкова-Щедрина. Но главное, он не был на баррикадах.

— Но ведь я тоже не был на баррикадах! — жалобно воскликнул Лупилин.

— Но вы и сидите на кухне, Абрам Григорьевич! — сказал я. — А в большую политику не лезете .

Сегодня, когда шел на выставку авангардистов, где должны были вручаться премии за концептуализм, встретил на Невском проспекте нашего редактора.

Он шел с господином Луковым.

Иван Иванович Луков — удивительный человек. После того как закрылся обком КПСС, он возглавил городской комитет демократических реформ, и наш редактор, как депутат, снова помогает ему в этом комитете. Вот уж воистину — неисповеди­мы пути. К тому же выяснилось, что редактор и Луков тоже идут на выставку.

Я не удержался и заметил, чтобы оживить общий разговор, как это все-таки замечательно, когда близкие по духу люди держатся вместе. И в тоталитарные времена, и во времена победившей демократии. Это обнадеживает в том смысле, что демократические реформы будут продвигаться и далее.

Редактор хмыкнул, а г. Луков насупился, и я поспешил перевести разговор на свои стихи в № 9. Редактор сухо ответил, что, возможно, № 9 вообще не выйдет и стихи поместят в № 11 или № 12.

Мне показалось, что редактор чем-то расстроен.

Я тоже расстроился, узнав, что № 9, возможно, не выйдет.Впечатления от выставки сильные...

Долго все ходили какие-то нервные, кого-то ждали.

Но вот.

— Господа! — взволнованно воскликнул господин Луков. — К нам приехал друг демократии — Собчак!

— Господа! — закричал, взбегая на сцену, человек, в котором я с трудом уз­нал до боли знакомого жителя телеэкрана. — Сегодня мы собрались на праздник концептуализма. Поэтому и я буду говорить о концепции. Да, у нас нет мяса, но, поймите, командно-административная система еще жива, и возможно, что скоро у нас — ха-ха! — не будет и хлеба. Но вы все знаете, как я люблю богатых людей, потому что у них есть все . Кроме того, не надо замыкаться в своем душном на­ционалистическом мирке. События в Грузии, а затем и у нас, всколыхнули мир. Интересы Америки и стран Запада требуют, чтобы мы затянули пояса! И если мы все будем терпеть, меня снова пригласят в Америку!

Собчаку бешено зааплодировали, а стоящий рядом со мной кооператор зачем- то даже вытащил свой отечный, как опухшее от пьянки лицо, бумажник и замахал им, словно собираясь бросить на сцену.

Потом Собчаку показывали выставку.

— Вот, Анатолий Александрович. — поясняли ему. — Это пейзаж. Тоже не­плохая работа.

— Неплохая? — переспрашивал Собчак. — Н-да. Ну, что ж? Солидно. Не правда ли, Иван Иванович?

— Весьма-весьма. — соглашался с ним господин Луков. — Можно сказать, почти двуспально.

— Н-да. Хороший художник.

Не знаю почему, но меня Собчак разочаровал. Конечно, он большой демократ и интеллигент, но ведь кооператор так и не швырнул ему на сцену свой отечный бумажник.

Приходил Векшин.

Вообще-то он приходил к Поляковой Екатерине Ивановне, но не застал ее и долго сидел в моей комнате и ругал бывших коммунистов, которые суют палки в колеса реформы.

— Они пугают народ капитализмом! — говорил Векшин. — А я вот не знаю, надо ли бояться капитализма. Ну да, первые несколько десятков лет будет труд­но. Но ведь потом-то все наладится. Если народ будет хорошо работать на пред­принимателей, то, может быть, уже через пятьдесят лет наступит облегчение. Ты посмотри, уже сейчас наши предприниматели подкармливают и демократические партии, и прессу. И ведь неплохо, уверяю тебя, кормят. А в будущем кое-что, мо­жет быть, перепадет и народу, если он будет так же верно служить предпринима­телям, как и наша пресса.Я слушал Векшина, кивал ему и думал, вспомнит или не вспомнит Рудольф, что должен мне сто рублей.

Не вспомнил.

Выпив кофе, он спросил, нет ли у меня водки, и когда я сказал, что и водки нет, и денег на водку нет, потому что мне теперь не платят пенсию, обиделся и ушел.

А я снова задумался, надо ли включать его в экипаж для переговоров с Парла­ментом Вселенной. Достоин ли он этой чести?

Порадовало другое...

Минут через пять после Векшина вернулась домой Полякова.

Я взял бутылку водки (водка у меня была, я обманул Векшина) и пошел к По­ляковой, и мы просидели весь вечер вместе. Уже выпив, я прочитал Поляковой стихи, которые должны были выйти в № 9, а теперь появятся в № 11 или № 12. Стихи такие:

Умирал на Марсе звездолетчик,

Красной пылью заволакивало след.

И в глазах, темнеющих, как ночи,

Догорал далекий звездный свет...

Гасли друг за другом поколенья В красной марсианской тишине...

И рассыпались в последнее мгновенье Звезды, как росинки на стерне...

Улыбнулся звездолетчик и затих Вдалеке от Родины-Планеты.

И стояла рядом, словно обелиск,

Голубая, как Земля, ракета...

Поляковой стихи понравились.

— Страшно, наверное, умирать вдалеке, — сказала она и заплакала.

Я попытался ее успокоить.

Обнимая Полякову за плечи, я гладил ее красивую коленку и шептал, что не надо так волноваться — в нашем полете безопасность гарантирована. Мы побе­дим пространство и время и свергнем иго Канта.

— Правда? — спрашивала Полякова.

— Правда, Полякова, правда! — отвечал я.

Тревожное время.

Все вокруг говорят о рынке и приватизации жилья.

Сегодня на кухне у нас было общее собрание.

Возникло оно стихийно .

Абрам Григорьевич Лупилин и Петр Созонтович Федорчуков подсчитали, что нам, чтобы приватизировать квартиру, надо внести от каждой семьи по восемьде­сят тысяч рублей.

— Это сколько же водки можно выпить! — возмущался Петр Созонтович. — Если даже у спекулянтов брать, все равно двадцать тысяч поллитров выходит. От­куда у рабочего человека такие деньги?

— Вам еще больше надо. — заметил Абрам Григорьевич. — За супругу-то вашу кто — папа римский платить будет?

— А при чем тут супруга?! — возмутился Петр Созонтович. — Она не пропи­сана здесь.

— Ну и что же? — сказал Абрам Григорьевич. — Супруга у вас — не Боцман, не кот какой-нибудь, а гражданка таки. Со всеми вытекающими последствия­ми. Значит, господин номенклатурный работник, хоть прописана она, хоть не прописана, а надо платить и за нее. Хватит уже, посидели на нашей шее. С каж­дой семьи по восемьдесят тысяч выходит, а с вашей — сто шестьдесят.

Цифра эта показалась Петру Созонтовичу немыслимо большой, и хотя я и объ­яснил ему, что это только сейчас такой большой она кажется, а после Нового года, когда отпустят цены, она как бы и уменьшится раз в десять, но на Петра Созонто- вича мои увещевания не подействовали.

Он замкнулся и, усевшись возле своего стола в углу кухни, с грозным номенк­латурным шумом начал пить чай.

Я опасался, что он, как бывший партаппаратчик, позволит сейчас себе какую- нибудь антисемитскую выходку, но Полякова разрядила обстановку.

Она сказала, что все это пока только разговоры . Надо точно узнать о прива­тизации. Поэтому необходимо создать квартирный приватизационный комитет, в который она предлагает включить Абрама Григорьевича и Петра Созонтовича, а также ее, Полякову, поскольку у нее есть знакомые — она хорошо знакома с депу­татом Векшиным.

Предложение Екатерины Ивановны было принято.

И только тогда — все это время мне приходилось следить, чтобы Петр Со- зонтович не допустил какой-нибудь антисемитской выходки! — я понял, что про­изошло неладное и беда подкралась с другой стороны.

— Позвольте! — сказал я. — Получается, что только меня и не включили в приватизационный комитет?

— Нет-таки, молодой человек! — ехидно улыбаясь, возразил Абрам Григорье­вич Лупилин. — Кот Боцман тоже-таки без должности оказался.

— И Екатерина Тихоновна Федорчукова... — улыбнувшись, добавила Полякова.

— Но она же и не прописана здесь .

— Ну и что? Какое тебе дело, любезный супруг, до того, кто здесь прописан, а кто нет.

Меня эти возражения не убедили.

Я начал говорить о статусе ответственности квартиросъемщика, которым об­ладаю, а также о дружеских связях не только с депутатским корпусом и демок­ратической прессой, но и с миром пришельцев — гостей из космоса, а также с господином Федоровым.

Однако меня никто не стал слушать. При одном воздержавшемся состав прива­тизационного комитета был утвержден.

Абрам Григорьевич тут же составил протокол собрания, который заставили подписать и меня. После этого, уже на заседании комитета, был избран председа­тель — Петр Созонтович и сопредседатель — сам Абрам Григорьевич.

Полякова, как я понял, тоже метила в сопредседатели, но ее кинули, как не­сколько минут назад пробросили и меня.

Странно, но это меня снова примирило с Екатериной Ивановной. Возникшая было антипатия рассеялась, и я снова готов был, обнимая ее за плечи и поглажи­вая по красивой коленке, утешать свою супругу.

И дело даже не в том, что Полякова молода, привлекательна и зеленоглаза.

Нет...

Тут налицо конфликт, и конфликт глобальный.

Старшее поколение, а у нас в квартире это и Петр Созонтович, и в каком-то смысле Абрам Григорьевич, занимают места, которые должны были бы занять молодые. И хотя сам я тоже еще не так стар, как Федорчуков и в каком-то смыс­ле Лупилин, но молодость Поляковой всегда вызывает во мне желание защитить Екатерину Ивановну.

Все-таки интересно — никак не могу понять — чувствуют ли женщины поло­вые сношения на расстоянии?

Последние дни 1991 года.

На улицах сыро и как-то серо. Вышел № 9 журнала, но моих стихов там нет. Ходил в редакцию узнать, когда выйдут № 11 и № 12, но мне сказали, что, воз­можно, они не выйдут вообще.

На Невском оживление, в магазинах толпы людей.

Покупают абсолютно всё.

Хотел купить конфет, чтобы вечером попить чаю с Поляковой, но пока стоял в очереди — конфеты кончились.

Вечером приходил Векшин.

К счастью, Екатерины Ивановны он не застал — я дал ей мысленную команду уйти в кино — и сидел весь вечер у меня.

Я ему рассказал о приватизационном комитете, а потом добавил, что очень странная штука эта демократия. Еще летом все ненавидели болтунов-демократов, а сейчас, когда появились президенты, мэры и председатели приватизационных комитетов, депутаты стали как-то роднее и ближе, теперь вместе с депутатами население ненавидит президентов, мэров и председателей приватизационных комитетов. Я сказал это, имея в виду наш приватизационный комитет и судьбу в нем Поляковой, но Векшин сказал, что это верно и в масштабе всей страны. Депутаты сейчас ненавидят президента за то, что он ночной пьяница, и мэра, который вор .В жизни всегда есть место празднику.

Среди беспросветности последних дней — радостное, как луч солнца, изве­стие из Беловежской пущи.

Да.

Вот и сбылась мечта нашей интеллигенции. Вот и случилось то, о чем тосковали мы, встречаясь в «Сайгоне» — кафетерии на углу Невского и Владимирского.

Мы теперь открыты для заграницы, да так открыты, что половина нас сама оказалась иностранцами.

Поразительно, как быстро мы достигли этого успеха!

Даже у нас в квартире почти все жильцы — иностранцы.

Не верите?! Считайте сами.

Абрам Григорьевич — белорус. (Он родился в Витебске).

Екатерина Ивановна Полякова, до замужества со мною, проживала в Прибалтике.

Жена Петра Созонтовича — украинка. Три года назад она приехала поступать к нам в институт культуры, но не поступила и, встретив Петра Созонтовича, вышла за него замуж. У них было такое большое чувство, что Петр Созонтович ушел от прежней супруги и, оставив ей дачу и квартиру, поселился с молодой женой у нас.

Сам Петр Созонтович работал до переезда в Петербург председателем испол­кома в Рельсовске.

Где этот город находится, я пока не сумел установить. Федорчуков говорит, что на Рильсовщине .

Но это не важно .

Важно то, что только я да еще кот Федорчуковых — русские и родились в Санкт-Петербурге...

И странно, что именно мы не попали в высший орган нашей квартиры — при­ватизационный комитет.

Я, разумеется, сказал об этом, заострил, так сказать, внимание, но опять не был услышан.

— Не порть праздник! — сказал мне Петр Созонтович.

— Н-да, молодой человек! — поддержал его Абрам Григорьевич. — Вы ведь — не красно-коричневый?

Я так и не понял, с вопросительной или утвердительной интонацией произнес он это, и хотел спросить, как поворачивается язык говорить такое мне — челове­ку, защищавшему на августовских баррикадах демократию и права евреев всего мира, но мои собеседники уже исчезли за дверями комнат, принадлежавших рань­ше Рыжковым.

Сейчас на двери здесь висит написанное на тетрадном листке объявление — «ПРИВАТИЗАЦИОННЫЙ КОМИТЕТ».

А если войти в дверь, в небольшой темный тамбур, то можно прочитать на двери направо — «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОСПОДИН ФЕДОРЧУКОВ», на двери на­лево — «СОПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОСПОДИН ЛУПИЛИН».

Праздник Беловежской пущи отмечали вместе с Екатериной Ивановной Поля­ковой, когда, уже после двенадцати, она вернулась из кино.Снова читал Поляковой стихи из № 11 или № 12, если все эти номера, конечно, выйдут.

Ну, вот и все. Окончился сезон.

Ракеты с предосенней тишиной,

Пронзая истончившийся озон,

Летят над остывающей Землей...

На космодромах тихо и светло,

А мы торопимся назад...

Там наши предки за столом Давно уж ожидают нас.

Приватизационный комитет налаживает работу.

Появились первые жильцы...

А сегодня у нас в квартире снял комнату коммерсант Давид Эдуардович Вы- жигайло-Никитин.

По паспорту он грузинский еврей, двадцати восьми лет от роду, но раньше, как он объяснил на кухне Екатерине Тихоновне Федорчуковой, был Афанасием Никитичем Туликовым и работал в колхозе, пока его не послали за запчастями в Рельсовск.

— Так вы з Рильсовщины! — радостно воскликнула Екатерина Тихоновна. — А мой там предриком працевал. Не чули? Федорчуки прозвище!

— Кто ж в Рельсовске Федорчуков не чул! — ответил Давид Эдуардович, с интересом глядя на Екатерину Тихоновну. — Очень это известная фамилия в Рельсовске.

Замечу попутно, что я вполне понимаю интерес, проявленный Давидом Эдуар­довичем к Екатерине Тихоновне.

Екатерина Тихоновна Федорчукова и в самом деле весьма интересная особа. Не такая, разумеется, как Екатерина Ивановна Полякова, но тоже ничего. Очень симпатичные у нее на верхней губе черные усики.

— Ну, а в жиды-то. — спросила Екатерина Тихоновна. — В жиды-то вас, Давид Эдуардович, как угораздило?

В ответ она (и я вместе с нею) услышала поразительную историю.

Когда закончились командировочные, Туликову пришлось устроиться в Рель- совске в кооперативный ларек торговать огурцами. Однако уже к вечеру второго дня выяснилось, что гири в ларьке подпиленные, огурцы краденые, а кооператива, в который Афанасий Никитич устроился, вообще не существует.

Из тюрьмы Туликова освободил начальник рельсовской милиции Петр Нико­лаевич Исправников. Они условились, что Туликов оформит на свой несущест­вующий кооператив ссуду в банке на два миллиона рублей, один из которых и передаст Исправникову.

Туликов согласился, на оставшийся миллион приобрел себе новый паспорт и, превратившись в грузинского еврея Выжигайло, а заодно сделавшись на двенад­цать лет моложе, занялся бизнесом.

Сейчас дела коммерции привели его в наш славный город.

— Отчаянный вы человек, Давид Эдуардович! — сказала Екатерина Тихонов­на, выслушав эту исповедь. — Разве можно говорить такое? Я не донесу, но люди разные есть, могут и сообщить куда следует.

И она почему-то посмотрела на меня.

— Екатерина Тихоновна! — сказал я. — Не скрою, что история Давида Эдуардо­вича поразила меня, но я считаю, что она порождена тоталитарным прошлым нашей Родины. Я знаю это лучше других, потому что и сам являюсь жертвой тоталитариз­ма! Между прочим, с этим тоталитарным прошлым я боролся на баррикадах.

Как ни странно, Давид Эдуардович не придал никакого значения моим словам.

— Никакого риска в том нет, уважаемая Екатерина Тихоновна. — хладнок­ровно сказал он. — Дело в том, что страна, где произошло упомянутое мною со­бытие, страна, подданным которой я являюсь, и страна, в которой я проживаю, чрезвычайно враждебно настроены по отношению друг к другу, и даже если бы я захотел понести наказание, мне всё равно не удалось бы сделать это. И это, дол­жен заметить, уважаемая Екатерина Тихоновна, отравляет мою настоящую жизнь, поскольку я ощущаю себя как супруг, которого покинула любимая им супруга.

— Бедный вы, бедный. — сказала Екатерина Тихоновна и заплакала. — Ка­кой же вы бедный, Давид Эдуардович! Сколько же времени вы так бедуете?

Давид Эдуардович, целуя руку Екатерины Тихоновны, сказал, что все годы пе­рестройки пролетели для него так же незаметно, как раньше пролетали пятнад­цать суток.

Я же, наблюдая за этой сценой, подумал о том, какая все-таки интересная и по- гусарски красивая жизнь у этих грузинских евреев.

Еще я подумал, а что, если Давид Эдуардович — незаконнорожденный сын Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе?

Похоже, что это так.

Красно-коричневые .

Все чаще слышу эти слова и уже во второй раз применительно к себе. Сегод­ня красно-коричневым меня назвал редактор журнала, куда я заходил узнать про стихи в № 11 или № 12.

Редактора долго не было, его вызвали в комитет демократических реформ, и, ожидая его, я сидел с секретаршей Таней. Я попросил ее отыскать копии моих писем в Правительство, которые я переслал в журнал для публикации, но Таня сказала, что эти письма были расписаны на господина Коняева и он, согласно указанию редактора, переслал их инопланетянам.

Я успокоился, и мы с Таней стали вспоминать незабываемые августовские дни, проведенные на баррикадах. А какую замечательную водку привозили нам! А какие вкусные были бутерброды!

Мы даже не заметили — так увлеклись! — как появился редактор. Он пригла­сил меня к себе в кабинет и сказал:

— Вы кончайте эти разговоры про водку! Вы, простите за выражение, как красно-коричневый говорите!

— Но ведь это правда! — сказал я.

— Ну и что?! — рассердился редактор. — Правда тоже может быть красно­коричневой! А посмотрите, что вы в своих стихах пишете! Красной пылью. в красной марсианской тишине . Как это понимать прикажете? Откуда в вас такая ностальгия по красному?!

— Но, простите! — возразил я. — Это же Марс. А там все красное.

— Откуда вы это знаете? Вы что, были на этом Марсе?

— Конечно, был... И не раз. И на Венере был, и на Сатурне, и на Плутоне...

— Что?! — закричал было редактор, но, взглянув на меня, осекся. — А, да. Ну, конечно... Я просто забыл. Ладно. Идите. Я еще подумаю над вашими стихами. Но прошу вас, больше не затевайте в редакции своих красно-коричневых разговоров. Хорошо?

Я сказал, что если это угодно господину редактору, я не буду более говорить об августовских событиях, сохраню в тайне все подробности тех незабвенных дней и ночей.

На этом мы и расстались.

Но уже дома я неожиданно вспомнил, как осекся редактор, посмотрев на меня, и задумался. Почему он не удивился, что я был на Венере, Сатурне и Плутоне? Откуда ему известно об этом? Ведь я ничего не говорил ему о своих полетах...

Но он определенно знает.

И это ведь именно он дал указание господину Коняеву переслать мои письма инопланетянам .

Все это очень странно .

Задумавшись, я машинально нарисовал человека без глаз и долго смотрел на рисунок, пытался вспомнить: кто это? Потом не выдержал — нарисовал и глаза.

Получилось, что человек смотрит на меня в упор, и недобро так смотрит.

Видно, что знает меня...

А я его так и не смог вспомнить.

Приходил Ш-С.

Долго стоял в коридоре перед дверью с вывеской «Приватизационный комитет».

Кстати сказать, она сейчас на металле выгравирована. Это Петр Созонтович Федорчуков у себя на заводе — он там председатель профсоюзного комитета — заказывал, а мы все скинулись по десять рублей.

Потом Ш-С. спросил: «Что это за приватизационный комитет такой?»

Я объяснил.

Ш-С. пожал плечами и сразу прошел в мою комнату. Запер за собой дверь и, усевшись напротив меня, сказал тихо и жалобно:

— Я снова заболел!

— Почему ты решил, что заболел? — спросил я.

— Я ничего не понимаю! — горячо заговорил Ш-С. — Окружающим все ка­жется совершенно естественным, а я не понимаю! Не понимаю, почему я должен радоваться, если где-то запрещают говорить на русском языке! Не понимаю, как Горбачев и Ельцин сумели так устроить нашу экономику, что за доллар США, за который там только и можно проехать в метро, у нас можно полстраны купить! Не понимаю, почему Шеварднадзе, получая жалованье министра иностранных дел СССР, только тем и занимался, что защищал от СССР другие страны. Я ни­чего не понимаю.

Я не сразу сумел сформулировать свой ответ.

— Видишь ли. — сказал я. — Вообще-то надо вносить порядок в самые яв­ления, а не в одни лишь понятия. Тебе станет легче, если ты поймешь, что со­держанием аналитики является астрономия, в которой история составляет лишь незначительную величину.

Еще мне хотелось сказать о «непрямом пути», о котором я так долго думал, но я побоялся, что Ш-С. не поймет меня, и поэтому начал издалека.

— Ты слышал о красно-коричневых? — спросил я, как-то непроизвольно под­ражая интонациям господина Редактора.

— Слышал! — сказал Ш-С. — А что?

— Понимаешь . — проговорил я, больше думая уже не о том, как разъяснить свою мысль о «непрямом пути» в астрономии, а пытаясь понять, откуда в моем го­лосе появились явственно узнаваемые интонации Редактора. — Раньше все боль­шевики были евреями. Или немножко евреями... А теперь что? Теперь каждый интеллигент тоже, по-своему, еврей. А если нет, то значит, что он красно-корич­невый. Понимаешь?

— Нет. — сказал Ш-С. — Разве ты тоже еврей? Или ты красно-коричневый?

— Откуда я знаю. — сказал я. — Тебе ведь известно, что моя мать умерла, а отец находится на секретной работе .

— Тем более, — сказал Ш-С. — И вообще, откуда у тебя эти мысли про астро­номию? Ты забыл, что доктор запретил тебе читать Федорова?

Мне не хотелось отвечать на этот вопрос.

К счастью, тут мой взгляд упал на рисунок, который я сделал, задумавшись, откуда известно редактору мое галактическое прошлое. Я показал рисунок Ш-С.

— Кто это? — спросил я. — Знаешь?

Ш-С. побледнел и, как-то торопливо попрощавшись, ушел.

Сбывается предсказание статьи из «Аргументов и фактов» об олимпийском Мишке .

Ушел на пенсию М. С. Горбачев.

Короток век политических деятелей в нашей стране. Нелегка их судьба. Едва только придет человек к власти, а уже и народ ему не нравится, которым он должен управлять, уже стремится он запретить то, благодаря чему сам пришел к власти.

Для демократов народ — тоже самое страшное. И в этом мне видится вну­треннее противоречие, которое трудно будет преодолеть. Снова разговаривал с

Векшиным и еще раз убедился, что идеалы демократии он путает с ненавистью к этой, как он любит говорить, стране.

Векшин не скрывает от меня, что своей властью он пользуется в личных целях. Работу в мэрии и Совете городских депутатов он совмещает с деятельностью кон­сультанта в шести инофирмах, где, как говорит, получает зарплату в СКВ.

Когда я услышал об этом, я подумал, что, может быть, поэтому Векшин и не возвращает мне долг. Рублей у него нет, одни доллары... Хотя я бы, конечно, со­гласился взять долг и в долларах.

Мне, однако, неловко требовать долг в долларах, и, чтобы отвлечься от этой мысли, я сказал, цитируя Ш-С., что не понимаю, почему я должен радоваться, когда моя страна становится колонией.

— А никого и не интересует, радуешься ты или нет! — ответил Векшин. — У власти сейчас мы, которые всегда мечтали уехать в США. Пускай Соединенными Штатами мы никогда не станем, но нам приятнее жить хотя бы в колонии США. Понял, идиот?

Какой он грубый.

Потом Векшин ушел на кухню и долго разговаривал там с Давидом Эдуардо­вичем Выжигайло.

Давид Эдуардович выставил бутылку шотландского виски, и Векшин объяснял ему, что так можно просрать всю перестройку.

— А нам что перестройка, что кукуруза — один хрен! — отвечал на это Давид Эдуардович.

Векшин горячился, спорил.

Потом на кухню вышла Екатерина Тихоновна Федорчукова.

— Полно врать про перестройку свою, — сказала она. — Идите спать!

Снова читал в туалете газеты.

Мысль, что национализм еще никого не доводил до добра, внушается нашей демократической прессой так же усиленно, как раньше коммунистической. Мысль интересная, но не бесспорная. Ведь при всем желании мы не найдем ни одной страны, для которой бы был благотворным интернационализм. Кстати, бывший СССР — лучший тому пример.

Векшин так и не отдал сто рублей, а пенсию по-прежнему не платят, и на Но­вый год я остался без денег.

Конечно, можно было улететь на Плутон, у меня давно висит в шкафу хороший аппарат для полета, но надо подождать. Уж очень интересно посмотреть на ры­нок, который начинается в будущем году.

Новый год провел дома. Лежал на диване и читал книжку, которую, убегая от меня, забыл Ш-С.

Это М. А. Орлов. «История отношений человека с дьяволом».

Книга интересная, но еще интереснее пометки Ш-С. на полях.

Я внимательно изучал эти пометки, пытаясь определить характер болезни Ш-С.

«Первейшей статьей считалась мертвая рука, — пишет М. А. Орлов. — Вот как она добывалась и изготовлялась. Надо было сторожить, пока человека повесят, и тайно отрезать у повешенного кисть руки».

И тут же пометка Ш-С.: «Удивительно актуально!».

Честно говоря, я не сразу и разобрал смысл этой записи, пока не вспомнил, что Ш-С. болен. Но постепенно, вчитываясь в его пометки, я понял, что Ш-С. имеет в виду. С маниакальной последовательностью он проводил мысль, что рецепт изго­товления колдовского подсвечника не следует понимать в прямом смысле...

Ш-С. убежден, что мертвая рука — это не обязательно рука человека, отпра­вившегося в полет к Плутону (удавление — вернейший способ достичь этой пла­неты). Ш-С. предполагает, что речь здесь у Орлова идет о конкретной организа­ции, а именно о КПСС. Значит, он считает, что партию коммунистов отправили на Плутон, а руки ее — секретари обкомов КПСС, члены Политбюро — могут использоваться как подсвечники.

«Отрезанная (от КПСС — пометил Ш-С.) кисть прежде всего плотно оберты­валась в саван и крепко откручивалась, чтобы отжать из нее кровь (идеологию — прим. Ш-С.). После того изготовлялась смесь из мелко истолченных порошков соли, селитры, перца и разных других зелий (демократическая идеология — прим. Ш-С.), кисть погружали в эту смесь и оставляли в ней на две недели».

«Какие же это две недели, если речь здесь идет о самом Борисе Николаеви­че?» — написал на полях Ш-С., и я, прочитав это замечание, задумался.

Мне и самому было бы интересно выяснить, а не хранился ли Борис Никола­евич Ельцин точно так же, как и М.С. Горбачев, в свернутом состоянии, как ут­верждают «Аргументы и факты» в номере, который я читал в туалете?

Вздохнув, я продолжил чтение.

«Потом, — пишет Орлов, — вешали на солнечном припеке, чтобы она совсем высохла, в зимнее время (неужели это случилось с Б.Н. еще тогда, зимой? — прим. Ш-С.) сушили ее в печи, но только печь для этого приходилось топить папоротни­ком и вербеною. Эта рука служила подсвечником для колдуновой свечи, сама же свеча отливалась из сала, вытопленного из тела удавленника».

И снова на полях примечания Ш-С., суть которых сводилась к тому, что, види­мо, и здесь речь идет о КПСС, которая сама себя удавила.

У Орлова: «Куда бы ни вошел человек, вооруженный такой свечой в таком под­свечнике, все люди, которые в том месте находятся, мгновенно впадают в полное оцепенение».

И следом обширное, мелкими-мелкими буковками, насилу и разобрал, приме­чание Ш-С.: «И тут все сходится. Вспомним, как за один день развалилась страна. Оцепенение, полное оцепенение сковало всех людей. Кто же тогда колдун или тот человек, который вынес в подсвечнике, имя коего нам хорошо известно (Ельцин), свечу, вытопленную из сала удавленника (КПСС). Кто он? Отвечу — не знаю, бо­юсь и знать, боюсь и думать. Может быть, это — князь тьмы, антихрист, уже по­явившийся, по мнению многих, на земле... Но боюсь, боюсь, боюсь и ужасаюсь».

Грустные мысли вызвало во мне чтение пометок Ш-С.

Без сомнения, человек болен.

Такую простую и обыкновенную мысль, как полет на Плутон, — я летал на Плутон, правда, всего один раз, в армии, куда был призван на срочную службу после четвертого курса, — он обставил нелепыми, свидетельствующими о пол­нейшем незнании предмета, аналогиями.

Сколько раз я объяснял ему, что человек не умирает, а отправляется в полет. И хотя тело при этом распадается на молекулы и атомы, но душа человека собирает их в той точке пространства, которую человек выбрал для себя, и как бы одевается в прежнее тело...

Мысль немудреная, но тем не менее Ш-С. из-за прогрессирующей болезни ни­как не может усвоить ее и по-прежнему отказывается от полетов, которые я пред­лагаю ему совершить.

Ни полет на Марс (разрезание вен), ни полет на Венеру (приятное и, я бы даже сказал, несколько фривольное отравление газом) не интересовали его, не говоря уже о более сложных перелетах на тот же Плутон и тем более на Юпитер...

Жаль, по-человечески жаль Ш-С.

Это очень душевный человек, и, если бы не его боязнь открытого космоса, я бы не сомневался, что это он, а не Векшин, который так и не отдал мне сто рублей, должен быть третьим членом экипажа.

Первый день после праздников.

С удивлением обнаружил, что в комнате нет ни крошки съестного, а я голоден.

Оделся и пошел в магазин.

Пенсию так и не дали, и в кармане только мелочь, а в магазине хлеб... О, Гос - поди! Даже голова закружилась от таких цен.

Вышел на улицу, стою и даже не понимаю — куда идти, в какую сторону. Всего я ждал от Бориса Николаевича, но такого... Нет, такого не ждал.

Он же, сука, на рельсы обещал лечь, если цены повысятся!

Какое-то злое, беспощадное бешенство голодного человека, которому не на что купить хлеба, поднялось во мне...

Забывая о плюрализме мнений, я ненавидел сейчас и Ельцина, вздувшего цены, и Векшина, который до сих пор не вернул сто рублей. Более того, я готов был усомниться сейчас в самых основополагающих принципах демократии, хотя и стараюсь всегда сдерживать свои эмоции по этому поводу.

К счастью, мимо проходил Иван Иванович Луков — глава комитета демократи­ческих реформ, в прошлом сотрудник обкома партии. То ли он вспомнил, как нас знакомил Редактор, то ли вид у меня был такой, но, выбравшись из своей машины, он не шарахнулся в сторону, не попытался — это у него бы и не получилось — ук­рыться в лимузине, а широко и дружески улыбнулся мне.

— Как дела? — спросил он. — Какими новыми стихами собираетесь нас по­радовать? Читал в журнале, читал. Очень солидно. Весьма-весьма. Почти дву­спально .

В другой раз я бы обязательно спросил его, как он мог прочитать стихи, если они еще не опубликованы, но сейчас было не до этого. Я сказал, что голоден и что у меня — задерживают пенсию, а долг не возвращает депутат Ленсовета! — нет денег на хлеб. Не мог ли бы поэтому Иван Иванович одолжить мне на буханку?

— А-а! — обрадовался Луков. — Ну конечно. О чем говорить.

И он вытащил из кармана рубль.

— Вы что, Иван Иванович? — спросил я. — Не знаете, сколько теперь стоит хлеб?

— А что? — удивился было Луков, но тут же хлопнул себя ладонью по лбу и сказал: — Совсем запамятовал, что у нас отпущены цены с сегодняшнего числа. Нет, это же просто двуспально!

И он протянул мне червонец.

Я хотел сказать ему, что обязательно верну долг, но не успел. Луков скрылся за неприметной дверью.

На всякий случай, уже купив хлеба, я подошел к этой двери и открыл ее. Одна­ко тут же передо мною вырос черно-петуховый казак в фуражке с красным околы­шем и поинтересовался, есть ли у меня билет.

— Какой у него билет? — сказал из глубины фойе другой, такой же накачан­ный молодой человек. — Ты посмотри на него, Гриша, у него не только билета, но и ста тысяч за душой, небось, нет.

Тут он, хотя тон его и был издевательским, оказался совершенно прав — ста тысяч у меня действительно не было.

— А что? — спросил я. — Одной тысячи не хватит?

— Гриша. — сказал молодой человек. — Он смеется с нас... Иди и на Мос­ковском вокзале поищи шлюху со своей тыщей.

— Но у меня и тысячи нет! — хотел воскликнуть я, но черно-петуховый амбал сделал неуловимое движение, после которого я очутился на улице, недоумевая, почему мы с Иваном Ивановичем Луковым не можем посещать один и тот же клуб. Ведь демократию мы защищали с ним на одной баррикаде!

Очень неприятное ощущение.

Стало как-то одновременно больно и в теле, и на душе .

Все время пытаюсь вспомнить, кто этот человек, которого я нарисовал.

Сегодня повесил портрет на стену и долго смотрел на него. Потом обратил вни­мание, что мужчина на портрете показывает глазами на шкаф. Не все знают, — эта тайна известна только мне, инопланетянам и Екатерине Ивановне Поляковой! — что задней стенки в шкафу нет. Шкаф стоит возле двери в соседнюю комнату, и, таким образом, через мой шкаф можно попасть туда.

В эту необитаемую комнату есть еще один ход через помещения, которые арен­дует сейчас Давид Эдуардович Выжигайло, но ключ от той двери давно потерян, и я пользуюсь тайной комнатой один, исключительно для получения инструкций от инопланетян и встреч с философом Н.Ф. Федоровым.

Поэтому-то меня и насторожило, что мужчина с портрета смотрит прямо на шкаф.

Встревожившись, я забрался туда, и каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что там меня ожидает посылка. Конечно, я знал, что мне, как челове­ку, носящему звание Героя Вселенского Союза, положены льготы, но, право же, эти братья по разуму явно хватили лишку. Вся комната была уставлена ящиками с шотландским виски и коробками с бундесверовскими пайками.

Один паек я тут же съел и сразу почувствовал резь в животе. К счастью, дога­дался запить шотландским виски — и боли прекратились.

Взял две бутылки шотландского виски и пошел к Ш-С. отнести книгу Орлова.

У Ш-С. застал компанию. Все обрадовались виски, и прервавшийся разговор снова закипел.

Незнакомый мне парень долго доказывал, что телевидение, радио и газеты за­хвачены кучкой людей, стремящихся одурачить народ. От этого все наши беды.

— Нет! — возразил ему Ш-С. — Во-первых, не все газеты захвачены, есть и не захваченные, но и не это главное. Зачем вообще нужны газеты и телевидение, если сама реальная жизнь с этими бешеными ценами в магазинах должна была бы открыть, не могла не открыть глаза народу. Так ведь нет, так и не увидел народ, кто управляет им. И эту замороченность невозможно объяснить никаким захватом средств массовой информации.

— А чем же тогда объяснить?

— Это ведьмачество. — спокойно и уверенно сказал Ш-С. — Тот феномен, что Ельцин, Шеварднадзе и присные после стольких лет целеустремленного раз­рушения государства снова оказались у власти, можно объяснить только тем, что они оборотни. Не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Ведь все как будто и позабыли, что они бывшие секретари обкомов, члены Политбюро? Но лично я их называю подсвечниками.

Сказав это, Ш-С. посмотрел на меня.

Я кивнул, показывая, что знаком с его заметками.

Однако Ш-С. расценил этот кивок как согласие с его выводами. Поэтому я вынужден был сказать, что не разделяю мнения Ш-С. о сале, из которого отли­вают свечу.

— Когда человек улетает на какую-нибудь планету, — заметил я, — совершен­но не важно, что остается здесь. Остающаяся оболочка важна только, если чело­век с помощью земной медицины умрет на той планете, на которую он прилетел, и тогда душа его не сможет одеться там в прежнее тело, и, таким образом, человек и будет возвращен сюда, для здешней жизни.

Никто меня не понял, но Ш-С., которому я не раз рассказывал о технологии космических перелетов, сказал, что он понимает меня и, пожалуй, еще раз поду­мает о сале для свечи.

Мы еще выпили виски, и я почувствовал себя примерно так же, как будто летел на Венеру.

Зачем-то я напомнил Ш-С. о портрете и сказал, что отчасти благодаря портрету получил вчера посылку.

Смотрел у Петра Созонтовича Федорчукова Рождественскую елку в Кремле.

Телевизор у Петра Созонтовича цветной, и все там такие нарядные, красивые, один только Ельцин какой-то синий. И костюм на нем синий, и лицо синее, и руки синие. И странно, что никто вокруг не замечает этого или делает вид, что не замечает.

И только я подумал так, как гостившая у Петра Созонтовича сестра, прибыв­шая к нам из Рельсовска, сказала:

— Упырь! Ну зусим як упырь есть.

Я почувствовал волнение.

Ну, ладно я... Я наслушался Ш-С. и поэтому так и подумал.

Но откуда может знать об измышлениях Ш-С. женщина, прибывшая к нам из ближнего зарубежья?

Или. Нет! В это невозможно поверить!

В сильном волнении я встал и пошел в «Приватизационный комитет», куда недавно перенесли телефон из коридора.

Позвонил Векшину.

— Чепуха! — сказал депутат Векшин. — После пьянки, небось, твой Ельцин, вот и синий.

Позвонил Тане.

— Включи, — говорю, — телевизор, там упыря показывают.

— Кого?!

— Ельцина! — говорю.

А Таня:

— Сволочь твой Ельцин, а не упырь!

Странно .

А вот Ш-С. я дозвониться не смог.

Или к телефону не подходит, или дома нет.

Из «Приватизационного комитета» пошел на кухню, чтобы приготовить на ужин кипятка. А там сестра Петра Созонтовича сало жарит. Спрашивает: «Хо­чешь попробовать?»

Я не отказался.

Удивительно вкусное сало. Сразу чувствуется, что из-за границы привезли.

Поблагодарив Веру Созонтовну за вкусное импортное сало, я спросил, почему она решила, что Ельцин — упырь, может быть, он просто, как утверждает Векшин, после пьянки?

— Утопленник пить не просит! — ответила Вера Созонтовна и, забрав сково­родку, ушла кормить брата.

А я завистливо вздохнул: все-таки хорошо иметь родственников в Рельсовске, за границей, и отправился к себе в комнату запивать кипятком шотландское виски и бундесверовский паек.Вера Созонтовна уехала, и ее брат запил, должно быть, тоскуя по родине. Уже третий день он пьет в «Приватизационном комитете» и, невзирая на уговоры су­пруги, не идет домой.

Абрам Григорьевич Лупилин очень волнуется.

Сегодня он сказал мне на кухне:

— Молодой человек! Мы живем в такое тревожное время! Вас ничего не бес­покоит? Вы не боитесь, что нам всем сделают маленький харакири?

— Я думаю, Абрам Григорьевич, что красота спасет мир...

— Да?! Вы так думаете? И когда же это случится, по-вашему?

— Это случится, Абрам Григорьевич, когда время, состоящее из ряда поколе­ний, станет доступно ощущению одновременно во всех мирах. Когда оно явится, так сказать, осязательно...

К сожалению, Абрам Григорьевич не сумел понять моей простой мысли.

— Молодой человек! — жалобно закричал он. — Прошу вас, не морочьте мне голову вашими сумасшедшими философиями. Мы и так живем как на вул­кане! Вокруг такое тревожное время, а глава администрации нашей квартиры все время нетрезв! Неужели, молодой человек, в нашей квартире не найти более достойной кандидатуры на этот пост? А ведь мы могли бы иметь и непьющего председателя.

Я так и не понял, на что намекает Абрам Григорьевич.

Может быть, он считает, что председателем «Приватизационного комитета» следует избрать меня?

Не знаю, не знаю...

В последнее время у меня какое-то неопределенное отношение к выборным должностям.

Между прочим, присутствовавший при этом разговоре Д.Э. Выжигайло рас­сказал, к слову, как его выбрали в одном колхозе евреем, когда он был еще рус­ским, Афанасием Никитичем Туликовым.

— Меня председатель уговорил... — рассказывал Давид Эдуардович. — Гово - рит, работа хорошая. Выбрали меня, и что же вы думаете? В первый же вечер при­ходят ко мне мужики и говорят: «Ты, Афанасий Никитич, извини. Мы, конечное дело, понимаем, что за один день ты немного наворовать успел, но пойми и нас, очень уж выпить хочется. Так что, извини, конечно, но мы тебе маленький погром сейчас делать будем.»

Не понимаю, зачем рассказал Выжигайло эту историю?

Чтобы уйти от скользкой темы, я сказал Абраму Григорьевичу Лупилину, что категорически отказываюсь от его предложения.

— Вряд ли я приму ваше предложение, Абрам Григорьевич, и в дальней­шем. — сказал я. — Видите ли... Я очень занят... Хотя красота и спасет мир, но ведь надо мир подготовить к этому.

Лупилин, грустно помаргивая ресничками, посмотрел на меня, но что еще я мог сказать?У меня такое предчувствие, что приказ об отлете может поступить со дня на день, а у меня до сих пор экипаж не доукомплектован — вакантна должность ко­мандира.

И Полякова куда-то пропала. После Нового года я не видел ее. Неужели она уехала к родителям за границу?

Странно.

Водка дорожает, а пьяных с каждым днем на улицах все больше и больше. И трудно здесь не согласиться с Ш-С., который утверждал, что водка — новая рели­гия в нашей стране.

Действительно, раньше перед концом света молились, а теперь после вступле­ния в рынок пытаются успеть пропить всё, что можно.

Всё вокруг становится каким-то невыносимо красно-коричневым.

Идешь по улице, а навстречу тебе одни только красно-коричневые. И даже если и еврей, все равно нет уверенности, что не красно-коричневый . Чего же тогда пешком ходит, а не на «Мерседесе» ездит?

А сам-то я кто?

Не знаю.

Уже не знаю.

Плюнул сегодня на пол, а плевок какой-то красно-коричневый.

Страшно. Может, это болезнь такая, может, эпидемия?

Ужасно, если сорвется наш полет.

Надо будет спросить у Векшина, что он думает по этому поводу. И еще нуж­но спросить про долг. Так прямо и сказать: Рудольф, когда ты вернешь мне сто рублей?

Хотя почему сто?

Когда Векшин одолжил деньги, булка стоила тринадцать копеек, а очень вкус­ная — восемнадцать. Значит, сейчас Векшин должен отдать пять тысяч рублей.

Интересно, понимает ли он это?

Хлеб дорогой, но все равно его не хватает.

Сегодня долго стоял в очереди в булочной и услышал много неизвестных мне пословиц и примет:

«Волк — пастухом, а свинья — огородником не бывают». Эта пословица про­звучала применительно к депутатам.

«Утоня (утопленник) — к стуже либо к ненастью».

Это было сказано, когда обсуждали, к чему бы показывали вчера по телевизору Бориса Николаевича, и одна женщина предположила, что, видно, будут морозы или вьюга...

Еще очень интересное: «Труп становится упырем, если через него перепрыг­нет кошка. Труп тогда открывает левый глаз и лежит так, ожидая, пока не поя­вится вблизи человек».

Весь вечер размышлял над этими приметами. Не понимаю, как это может совме­щаться с принципом космических перелетов, установленным еще Циолковским?

Или же нужно согласиться с тем, что есть умершие, а есть улетевшие?

Может быть, в этом и скрыта разгадка противоречий нашей цивилизации?

Вернулась Полякова.

Вместе с ней приехал и Векшин.

Они выпили у Поляковой, а потом пошли в «Приватизационный комитет».

Я пришел туда, когда там уже шла драка.

Векшин, забившись под стол, кричал:

— Не бейте меня! Я депутат! Вы не имеете права!

Петр Созонтович, однако, не слушал его и пытался достать Векшина ногой под столом.

Я поинтересовался у Абрама Григорьевича, что здесь происходит.

— Молодой человек! — горестно воскликнул Лупилин. — Вы помните, я вам говорил, что, пока мы пьем, люди занимаются делом. И вот, пожалуйста! Пришел этот гражданин и говорит, что он уже приватизировал нашу квартиру и нам всем следует отсюда выехать.

— Фёдор! — скомандовал мне Петр Созонтович. — Прими на себя стол, чтобы я ногу не ушиб.

Я взялся за один край стола, а Петр Созонтович за другой, и мы передвинули в сторону это убежище Векшина.

Векшин, воспользовавшись тем, что руки Петра Созонтовича были заняты, вскочил на ноги и, оттолкнув Абрама Григорьевича, бросился к двери.

Однако Федорчуков оказался проворнее.

Успел схватить Векшина за шиворот.

— Эт-то куда, а? Нет, ты постой, поговори с избирателями!

И коротко ударил Векшина кулаком в живот.

Векшин согнулся пополам.

Последний раз я видел, как избивали Векшина санитары в стационаре. Но они тогда совершали скучную, хотя и необходимую лечебную процедуру, а Петр Созонтович вкладывал в удары всю свою раскрепощенную перестройкой душу. Лицо его раскраснелось, он входил в раж не сумбурно, как в уличной драке, а не­торопливо и основательно.

— Ну ладно. — сказал он, когда Векшин снова заполз под стол. — Отдохни маленько. Я тоже пиджак сниму, а то взмок весь.

Засучивая рукава, он так нежно смотрел на Векшина, что тот не выдержал.

— Это не я! — закричал он из-под стола. — Это она! Полякова!

— Что Полякова? — заинтересованно спросил Петр Созонтович.

— Это она меня подговорила приватизировать вашу квартиру!

— Т-так. — сказал Петр Созонтович и внимательно посмотрел на Полякову.

— Он врет! — закричала Полякова слишком громко и торопливо, чтобы ее вос­клицание могло быть правдой.

— Я вру? — закричал Векшин. — А кто Выжигайлу охмурял, чтобы он денег дал? А в мэрии ты сказала, что здесь еще люди живут?!

— Трус! — заорала в ответ Полякова. — Слизняк!

Не хочу далее описывать эту тягостную сцену, из которой со всей очевиднос­тью явствовало, что Полякова не теряла времени в этом году.

Получив ссуду от господина Выжигайло, она через Векшина заплатила взятку в мэрии, и там оформили на ее имя приватизированную квартиру. Взамен Поля­кова должна была, нарушив долг супружества, выйти замуж за Векшина, а Выжи- гайле сдать в аренду пять комнат сроком на сорок лет под офис и склад.

Допрос, из которого всё выяснилось, длился долго, но Векшина больше не били, и он, вытер с лица кровь, приосанился и вновь приобрел, хотя и побитый, но все-таки депутатский вид.

— Сейчас уже поздно что-либо менять. — сказал он. — Вам, мужики, при­дется подыскать другое жилье.

И снова Петр Созонтович так посмотрел на него, что я уже испугался, состоит­ся ли наш совместный полет на Юпитер.

Однако Петр Созонтович сдержался.

Он накинул на плечи пиджак и объявил, что последние события вынуждают его, как главу администрации, ввести во вверенной квартире чрезвычайное поло­жение.

Векшина и Полякову он арестовывает.

— Не имеете права! — взволнованно закричал Векшин, и нос его вспотел от испуга. — Я депутат, я — лицо неприкосновенное !

Испугавшись, что Петр Созонтович вновь начнет избивать его, я решил раз­рядить обстановку и сказал, что, как человек, защищавший демократию на бар­рикадах в августе минувшего года, считаю возможным нарушение депутатского иммунитета в особых случаях.

— Вопрос в том, — сказал я, — является ли этот случай особым?

— Разумеется, случай особый! — вскричал Абрам Григорьевич Лупилин. — Чего вы говорите, молодой человек?! Какой же это еще случай, если по воле этой парочки мне негде будет жить?!

Петр Созонтович беспристрастно слушал наш разговор, а потом взял Векшина за шиворот.

— Пошли, — сказал он. — С этой стервой мы и без тебя разберемся. А таких депутатов, как ты, я, когда председателем исполкома работал, не только во мно­жественном числе, но и разных падежах видел.

И он вывел Векшина в коридор.

Однако пока он запирал чулан, Полякова воспользовалась ситуацией и усколь­знула в свою комнату, где и закрылась.

И напрасно Петр Созонтович уговаривал ее отдаться в руки властям добро­вольно, а иначе хуже будет.

Полякова дерзко отвечала ему:

— Очень надо тебе отдаваться, ты и денег таких не держал в руках, за которые я отдамся тебе!

Видя, что подобные высказывания Поляковой подрывают его авторитет, Петр Созонтович отступился.

Отдав мне указание нести охрану камеры Поляковой, он удалился в «Привати­зационный комитет», чтобы провести там заседание с Абрамом Григорьевичем.

— Смотрите в оба, молодой человек! — скрываясь за дверью комитета, ска­зал Лупилин.

— Ладно! — сказал я. — Посмотрю.

И тут же услышал голос Поляковой:

— Это ты, Феденька, охраняешь меня?

— Вообще-то, я. — подумав, ответил я.

— Хочешь зайти ко мне? — спросила Полякова. — Я открою тебе.

И я услышал, как она отодвигает щеколду.

— Нет! — ответил я. — Я не имею права открывать дверь. Идет заседание ко­митета, оно и решит вашу, Екатерина Ивановна, судьбу.

— Но мне скучно тут одной без тебя, Феденька! — жалобно проговорила По­лякова. — А потом ты что, позабыл разве, что я твоя жена? Ты собираешься ис­полнять свои супружеские обязанности?

— Не сейчас! — сказал я. — Всему свое время. Время исполнять супружеские обязанности и время сидеть в тюрьме.

— Но я хочу сейчас! Как ты не понимаешь этого?!

— А ты, Полякова, тоже не понимаешь и никогда не хотела понять, что если бы философия Духа стала бы философией не только Знания, но и Дела, тогда через разумное познание мы смогли бы управлять физиологическими процессами.

— Ты жуткий дурак, Федька! — сказала Полякова.

— Если и дурак, то не я, а Н.Ф. Федоров. — ответил я. — Это он открыл, что внутреннее сближение начинается в мысли.

— Это тот Н.Ф. Федоров, который из восьмой квартиры?

Я не стал отвечать на этот вопрос, потому что никогда не надо отвечать, когда над тобою насмехаются. Полякова прекрасно знала, что я говорю о Н.Ф. Федоро­ве не из восьмой квартиры, а о Н.Ф. Федорове из секретной комнаты, в которой инопланетяне оставляют мне гуманитарную помощь.

Полякова, видимо, тоже поняла, что была не права, и с присущим ей тактом поспешила сменить тему разговора.

— Как ты думаешь, Феденька, — жалобно спросила она. — Что эти звери сде­лают со мной? Будут пытать? Заморят голодом?

Я ответил, что не знаю, но Полякова может ничего не бояться. Все равно скоро мы улетим с нею на Юпитер.

— Куда? — спросила Полякова.

— На Юпитер... — ответил я и неожиданно осознал, что название этой плане­ты совершенно ясно и четко возникло в моем сознании.

Это могло значить только одно — поступил приказ из галактического центра.

И, как всегда, когда я получал такие приказы, стало чуть зябко, но не от страха, а, как это бывает даже и с опытными пилотами, от особой сосредоточенности. Ведь прежде чем взлететь, нужно до малейших деталей продумать весь марш­рут — потом будет уже поздно.

Захваченный этой зябкой сосредоточенностью, я отвлекся и не услышал того, что говорила из-за двери Полякова. Сознание включилось, только когда она при­нялась трясти дверь.

— Федька! — кричала она. — Сволочь безмозглая! Я же в туалет хочу!

Делать было нечего, и я вынужден был вытащить ножку стула из дверной

ручки.

Дверь распахнулась. Полякова стояла на пороге в шубке.

— Спасибо, Феденька! — сказала она и, чмокнув меня в щеку, направилась не в туалет, а к входной двери.

Я попытался ее задержать.

— Полякова! — сказал я. — Ты ведь жена мне, Полякова! Иди, Полякова, в туалет и дожидайся решения комитета! Я говорю тебе это как муж!

— А этого ты не хочешь? — спросила Полякова, и я увидел прямо перед своим носом торчащий из кукиша покрытый перламутровым лаком ноготок большого пальчика Поляковой.

Что я мог сказать еще?

— Ты в кино? — спросил я.

— Да! На ночной сеанс, Федя. — ответила Полякова.

Ну, что ж.

Пусть сходит в кино.

Кто знает, когда нам придется вылететь, может быть, это ее последнее кино...

Вечером звонил Ш-С.

Он сказал, что свои способности нечистой силы люди обычно начинают ощу­щать в четырнадцать лет.

— Интересно . — сказал он. — Что чувствовал в четырнадцатилетнем возрас­те Горбачев? А Ельцин? А Гайдар?

Потом мы поговорили об иге Канта, которое мы должны сбросить с себя, и я сказал, что вроде бы уже все определилось и нам предстоит лететь на Юпитер.

Но вот с составом экипажа пока определенности нет.

Вакансия командира так и не заполнена.

Ш-С. никак не прореагировал на это предложение, сказал совершенно не к месту, что он сбрил усы.

— Да? — вежливо удивился я. — Надо будет встретиться. Я совершенно не представляю, как ты выглядишь без усов.

— Представляешь. — сказал Ш-С. и повесил трубку.

Очень мешал говорить по телефону своими криками из чулана Векшин.

Видимо, эти крики мешали и заседанию комитета.

Петр Созонтович зашел в чуланчик, и скоро крики там смолкли. Петр Созонто- вич вышел вспотевший, раскрасневшийся, но довольный.

— А ты, случаем, не депутат? — спросил он у меня и тут же захохотал. — А то смотри... Ты чего Катьку выпустил?

Я пожал плечами.

Полякова вернулась из кино через два дня. Какие теперь невозможно длинные сеансы! Сколько же, интересно, стоит билет в такое кино?

Вернулась Полякова не одна.

Ее провожал черно-петуховый, амбалистый парень, с которым я познакомился, когда заглянул следом за господином Луковым в клуб, куда меня не пустили.

Черно-петуховый амбал сел в коридоре на табуретку, а Полякова, даже не сняв шубку, направилась в «Приватизационный комитет».

Скоро туда же провели господина Давида Эдуардовича Выжигайло-Никитина.

Только через час вышла Полякова. Вышла вместе с Абрамом Григорьевичем.

— Рад, очень рад, молодой человек! — сказал он, пожимая руку черно-петухово- му парню. — Катя сказала, что вы казак. Всегда мечтал познакомиться с казаком!

Снова звонил Ш-С.

Рассказывал, что у России свой путь...

Семьдесят пять лет она служила испытательным полигоном, на котором опреде­лялся уровень идиотизма, ниже которого уже нельзя управлять страной. Но сейчас, хотя все и говорят, что произошла революция, ничего не изменилось. Умственный уровень Егора Гайдара, путающего спекуляцию с предпринимательством, кажется, еще ниже, чем Черненко.

— Ну и что? — спросил я, выслушав эту тираду.

— Ничего. — ответил Ш-С. и снова заговорил, но теперь уже про сбритые им усы.

Зачем он рассказывает мне это уже второй раз?

Вернувшись к себе, начал читать книгу «Рассуждения о знаках одержимости». Как это ни странно, — вот, небось, Ш-С. удивится! — но не все члены нынешнего правительства подходят под данные в книге описания.

Что же творится?

Снова думал об усах, которые сбрил Ш-С.

Сегодня было общее собрание жильцов нашей квартиры.

Петр Созонтович объявил, что в связи с бесчинствами коррумпированной де­мократии, один из представителей которой арестован им, наша квартира перехо­дит на особое положение.

Для охраны ее наняты казаки.

Жалованье казакам, а также членам Особого комитета в составе Петра Созон­товича (председатель), Поляковой Екатерины Ивановны (товарищ председателя), Лупилина Абрама Григорьевича (военный комендант) будет выплачиваться за счет средств, полученных с командировочных, которым мы будем сдавать пустые комнаты.

Также, чтобы покрыть возникающие расходы, вводится должность еврея-спон- сора, на которую единогласно назначен господин Выжигайло-Никитин. В случае крайней надобности будет производиться погром, решение о котором Особый ко­митет будет принимать совместно с господином Выжигайло-Никитиным.

В связи с вышеизложенным, а также предстоящим наплывом жильцов в квар­тире вводится пропускная система.

Все лица, прописанные здесь, а также господин Выжигайло-Никитин получат постоянные пропуска, а лица, поселяемые в номера, — временные.

По всем вопросам, возникающим по пропускной системе, нужно обращаться к военному коменданту Абраму Григорьевичу Лупилину.

Я думал, что мы обсудим это предложение Петра Созонтовича. И даже при­готовился выступить, поскольку у меня богатый опыт защиты демократических ценностей, приобретенный на баррикадах еще в августе прошлого года, но пре­ний не было.

Не было даже и голосования.

Петр Созонтович попросил принять к сведению его информацию и, скомкав бумажку, направился в туалет. Когда же я указал на нарушение процедуры, Петр Созонтович не услышал меня. Сосредоточенно мял он скомканную бумажку и, казалось, уже ничего не слышал, кроме этого интимного шороха.

Лицо его при этом было таким светлым и одухотворенным, что я не решился настаивать на соблюдении процедуры.

Рядом с туалетом у нас чулан, в котором уже вторую неделю томится член на­шего экипажа, депутат горсовета Векшин.

Чтобы хоть как-то облегчить участь узника, я, когда сижу в туалете, читаю вслух обрывки газет.

Сегодня читал отрывок из статьи, автор которой доказывает, что М.С. Горбачев и Б.Н. Ельцин завербованы спецслужбами США и ФРГ. По мнению автора, поэто­му и ругались между собой эти руководители, что сами спецслужбы, завербовав­шие их, не всегда ладят друг с другом.

Здесь я прервал чтение — все равно конец статьи был оторван — и спросил у Векшина, согласен ли он с этим мнением?

Векшин промолчал, и я сказал, что если следовать логике Ш-С., эта статья не выглядит убедительной. Ведь известно, что все агенты спецслужб, я знаю это по примеру собственного отца, должны проходить тщательный медосмотр.

А как могли пройти медосмотр Ельцин и Горбачев, если они оборотни?

— Нет, — сказал я, — тут какая-то неясность. И никакого света на этот аспект проблемы статья не проливает. Скорее всего, опять утка.

Векшин угрюмо молчал, но мне хотелось вызвать его на доверительный раз­говор, чтобы таким образом снять с него психическое напряжение, вызванное по­боями, и я прочитал ему еще одну заметку, которая полностью сохранилась на обрывке газеты.

Заметка называлась: «Где чучело?».

Оказывается, рассказывал автор, чучела играют всё большую роль в современ­ной политической жизни страны. Недавно во дворе Союза писателей сожгли чу­чело Евтушенко.

А вот чучело Ельцина сжечь не успели.

Это чучело забрали в милицию на Пушкинской площади.

Между прочим, сокрушался автор заметки, чучело потом исчезло неведомо куда, и хотя начальник отделения милиции и утверждает, что его отправили в вы­трезвитель, но что-то мешает поверить этому.

— Еще бы. — прокомментировал я вслух. — Странно было бы, если бы по­верили. Ведь из медвытрезвителя положено выпускать задержанных на следую­щий день, но, как утверждает автор заметки, на Пушкинскую площадь чучело так и не вернулось!

И хотя я и говорил это для того, чтобы расшевелить Векшина, но судьба чучела Ельцина меня всерьез обеспокоила.

Что, если чучело выдающегося государственного деятеля, в страхе задал я себе (а не Векшину!) вопрос, до сих пор томится за решеткой?

Что, если стражи правопорядка, презрев не только правосудие и законность, но и самые права человека, до сих пор содержат это чучело под арестом?

— Ты понимаешь, Векшин! — взволнованно сказал я. — Ведь если этому чу­челу, как и тебе, не предъявлено никаких обвинений, то и защитить его, опроверг­нув обвинения, мы не имеем возможности. И дело, Рудольф, не в чучеле, которое безвинно страдает... И не в тебе, Рудольф. Дело в принципах демократии, в правах человека, поступиться которыми мы, защищавшие демократию на баррикадах, не имеем права!

— Сволочи! — сказал вдруг Векшин. — Скоро вас всех посадят!

Я не прореагировал на оскорбление. Для меня важно было вывести из гибель­ного оцепенения члена своего экипажа, мне очень хотелось приободрить его, дать ему высказаться, облегчить душу.

— Посадят? — переспросил я. — А что ты имеешь в виду, Рудольф?

К сожалению, на этом месте в туалет постучал Абрам Григорьевич Лупилин, и я вынужден был прервать беседу с Векшиным.

Однако, вернувшись к себе, я задумался.

Вообще-то Векшин — все-таки перед арестом он работал в Смольном — очень осведомленный человек.

Странно . Неужели уже начали сажать всех необоротней?

Нужно будет спросить об этом Ш-С.

Кстати, зачем он сбрил усы? Хочет скрыться?У нас в квартире появились казаки.

Сегодня Полякова водила меня смотреть их.

Казаков двое. Один — я его знаю — тот самый черно-петуховый амбал. При­шел с саблей, в вохровской фуражке, на плечах капитанские погоны, вид устра­шающий.

Зовут Гришей, а фамилия — Орлов.

Другой казак раньше работал в райкоме КПСС. Пришел в джинсах с красны­ми лампасами, но вид все равно не казацкий. Сильно портит пиджак и галстук. Зовут Витя.

Когда мы пришли с Поляковой, казаки сидели в «станице», так теперь называет­ся большая комната у входа, и закусывали водку бутербродами с красной рыбой.

Между прочим, Витя-райкомовец рассказал, как он стал казаком.

Однажды пришел на работу, а там вывеска: «Райком закрыт, все ушли делать приватизацию!».

— А меня-то забыли с собой взять! — говорил Витя. — Вот я и подался в казаки...

— Ничего! — наполняя стопки, успокоил его черно-петуховый Гриша. — Это, паря, такая судьба казацкая. Сделаем из тебя казака.

Посмотрев на закуску, я подумал, что тоже, пожалуй, подался бы в казаки, если бы не нужно было улетать...

А казаки очень долго говорили о России, о вздутых ценах, пили, снова говори­ли, пока не выяснилось, что Витя-райкомовец почему-то родился в Лондоне.

— Почему? — трезвея, строго спросил черно-петуховый Гриша. — Почему в Лондоне?

— Не знаю-с. — виновато опустил голову Витя. — Так получилось.

Черно-петуховый казак похлопал его по плечу.

— Вот что коммуняки с нами, казаками, делают! — сказал он и зачем-то пос­мотрел на меня. — Что? Попили кровушки нашей казацкой.

Я хотел объяснить господам казакам, что хотя я и состою в партии общего дела, но с коммунистами напрямую никак не связан.

Но черно-петуховый казак Гриша не стал слушать меня.

Опустив голову, он затянул хрипловатым, но красивым голосом:

Ты взойди, ты взойди, красное солнышко,

Над горою взойди над высокою,

Над ущельями взойди над глубокими,

Над лесами взойди над дремучими,

Над долинами взойди над широкими,

Над лугами взойди над зелеными,

Над родимой взойди над сторонушкой!..

Сторона ль моя, ты сторонушка,

Сторона ль моя незнакомая,

Незнакомая, невеселая!— подхватил Витя-райкомовец. И вместе дружно и слаженно, как будто в казац­ком дозоре, допели песню:

Как не сам-то, не сам я, добрый молодец,

Как не сам-то, не сам я зашел-заехал,

Занесла-то меня служба царская...

— Между прочим. — похвалился я сегодня перед Поляковой. — Я Гришу знал еще задолго до его появления в нашей квартире. У меня, Екатерина Ива­новна, весьма обширные знакомства и среди депутатов, и среди казаков, и среди инопланетян.

Полякова как-то особенно посмотрела на меня, и я снова хотел спросить, чувс­твует ли она половое сношение на расстоянии, но постеснялся. Поинтересовался только, навещает ли она Векшина?

— Ты что, думаешь, я у себя в комнате в туалет хожу? — спросила Полякова и ушла.

Как естественно и просто входят в нашу жизнь ругательства. Теперь уже и в при­сутствии женщины, — я обычно смотрю телевизор вместе с женой Петра Созонто- вича, — посмотрев очередной выпуск «Вестей», хочется сказать в адрес дикторши: «Сука!». Даже тяжесть какая-то на душе остается, если не скажешь... Сегодня пос­теснялся Екатерины Тихоновны и, пожалуйста, всю ночь не мог заснуть.

В три часа ночи встал, пошел в туалет и разговаривал там с заключенным Век­шиным, хотя это теперь и запрещено Комитетом.

Векшин снова говорил, что меня посадят, а я перебирал обрывки газет в надеж­де найти какое-нибудь известие о судьбе чучела Бориса Николаевича.

Нет, ничего не сообщается...

Похоже, что Векшин прав. Сажают всех необоротней. Чучело посадили, Век­шина посадили, теперь меня посадят...

Впрочем, я не боюсь.

Улететь можно и из тюремной камеры. Правда, на Юпитер тогда придется до­бираться с пересадками.

Сегодня видел Векшина.

Казаки выводили его на работы — убирать пустующие комнаты.

Векшин сильно осунулся, зарос бородой, костюм грязный, измятый — вид совсем не депутатский.

Тем не менее я обрадовался, когда увидел его.

Кинулся, чтобы пожать руку, но Векшин, не узнавая меня, заматерился.

— Не разговаривать! — прикрикнул на него казак Витя, а мне пояснил: — Не положено — с арестованными говорить.

— Но это же член нашего экипажа! — запротестовал я.

— Все равно не положено — строго повторил казак Витя, но, заметив отчаяние на моем лице, смягчился. — Вы у Петра Созонтовича разрешение попросите.

Поскольку меня сильно беспокоило состояние Векшина, я немедленно напра­вился к Федорчукову. В комнате Петра Созонтовича не было, и я пошел в Комитет.

Однако и там не сразу попал на прием.

Черно-петуховый казак долго проверял — мне пришлось сходить за ним в свою комнату — пропуск, выданный мне Абрамом Григорьевичем, а потом спросил: назначено ли мне?

Я сказал, что не назначено, просто меня очень беспокоит состояние моего дру­га, заключенного Векшина.

— Подождите... — сказал казак. — Я доложу.

Ждать мне пришлось примерно столько же, сколько в приёмной зам. главвра­ча психоневрологического диспансера, — чуть больше часа. Когда казак разре­шил мне войти в кабинет Петра Созонтовича, я с трудом вспомнил о цели своего посещения.

Петр Созонтович сидел за столом в мундире подполковника!

Поразительно!

Я и не знал, что он, будучи подполковником, возглавлял профсоюз на заводе. Вот ведь как, оказывается, мало знаем мы о людях.

Тем не менее я не оробел и высказал Петру Созонтовичу свой категорический протест против условий содержания заключенного Векшина.

— Вы посмотрите на него! — сказал я. — Вы видели, как он выглядит?! А ему ведь лететь скоро. Как он сможет полететь, если находится в столь угнетенном состоянии?!

— Куда еще вы лететь собрались? — спросил Федорчуков.

И хотя в мои планы не входило информировать его о готовящемся полете на Юпитер, но я рассказал всё.

Петр Созонтович внимательно выслушал меня, расспросил о составе экипажа, о сроке отлёта, о степени готовности космического корабля, а также о том, как ато­мы и молекулы будут соединяться в месте назначения в прежнее тело, чтобы душа могла одеться в него. Раньше он никогда так внимательно и участливо не беседо­вал со мной. Вероятно, оттого, что раньше мы беседовали с ним неофициально, а сейчас наша беседа была беседою Пилота с Подполковником и все детали — мне это очень понравилось! — обговаривались по-военному четко, с вниманием к са­мым пустяковым мелочам.

Мне так понравилось это, что я даже выразил вслух своё сожаление по поводу отсутствия в экипаже такого человека, как подполковник Федорчуков.

— Может быть, вы тоже полетите с нами? — спросил я. — Вообще-то я мог бы похлопотать. А вдруг удастся получить разрешение?

— Да я-то полетел бы. — вздохнул Федорчуков. — Но это. — он обвел ру­кой помещение Комитета. — На кого бросишь это? Да и не отпустят ведь меня.

— Жалко . — посочувствовал я.

— Ладно... Чего об этом говорить. — снова вздохнул Петр Созонтович. — Для людей живешь, так некогда о себе думать. А о Векшине. Я учту ваши пожелания. Питание Векшину будет усилено, сейчас от гостей много объедков остается.

— Еще бы хорошо, если бы ему дали помыться. — сказал я, по своему опыту зная, как это важно для заключенного.

— Я подумаю, — сказал подполковник Федорчуков.

На этом мы расстались.

Хотел сообщить Векшину о тех льготах, которые я для него выхлопотал, но — увы! — в квартире у нас появилось столько временных жильцов, что в туалет те­перь не так просто попасть.

Об этом я как-то не думал раньше.

Где же теперь я буду читать газеты? Ведь я могу отстать из-за этого от многих новых демократических начинаний!

Петр Созонтович сдержал свое слово: своими глазами видел, как Екатерина Тихоновна отнесла в камеру Векшина тарелку с вкусно пахнущим, толстым, сов­сем немного надкушенными куском колбасы, картошинами и хлебом с маслом.

Еще, в шесть часов утра, видел, как Векшина водили в ванную. Он помылся там и постирал белье. Я это точно знаю, потому что мокрое белье Векшин нёс потом назад в свою камеру.

Ну, слава Богу!

Все-таки теперь условия содержания Векшина в заключении улучшились. Как отрадно, что пенитенциарная система в нашей квартире развивается в духе, харак­терном для общего демократического развития всей страны.

Еще одна поразительная новость. Оказывается, Абрам Григорьевич Лупи- лин — майор!

Вот бы уж никогда не поверил в это, если бы сам не видел. Но своим глазам я не могу не верить — Абрам Григорьевич ходит теперь в майорских погонах.

Ночью, презрев запрещение Комитета, отправился беседовать к Векшину.

Как ни странно, он нисколько не приободрился от тех послаблений, которые я ему выхлопотал.

По-прежнему несдержан, ведет себя нервно.

— Сволочь! — сказал он, пока я бегло просматривал куски газет, сложенные в старый портфельчик на двери туалета. — Сходи, заяви в милицию, что здесь творит­ся. Скажи, что незаконно арестовали депутата. Сходи, сволочь, если ты мне друг!

— Я тебе друг, Рудольф! — заверил его я. — Ты должен лететь со мной на Юпитер, куда нам приказано явиться. Как же я могу быть врагом тебе? Я уже добился для тебя многого. Тебя замечательно кормят, разрешают пользоваться по ночам ванной комнатой... Может быть, в дальнейшем, мне удастся выхлопотать для тебя даже тюфяк. Но то, что ты просишь меня сделать, просто невозможно.

Ты представь себе, я приду в милицию и скажу: «Товарищи! У нас в квартире, в чулане возле туалета, уже второй месяц заточен народный депутат! Спасите его!» Как ты думаешь, Рудольф, что со мной сделают милиционеры? Они немедленно отправят меня в стационар, как бывало уже не раз, когда я пытался говорить прав­ду. Неужели ты не понимаешь этого? Но ты совершенно напрасно волнуешься. Я не оставлю тебя в заключении. Мы вместе улетим отсюда, из этой, как ты любишь говорить, страны, с этой, как я говорю, подражая тебе, планеты. Но нужно чуть- чуть потерпеть. В нашем экипаже не хватает одного человека. И еще не было знака, указывающего, кто должен быть им. Потерпи. Я сам терплю, хотя мне тоже трудно. Два месяца я ем бундесверовские пайки и пью шотландское виски, и на хлеб у меня далеко не каждый день находятся деньги. Ты ведь знаешь, что пенсию мне теперь не платят, а сто рублей, которые ты мне должен, ты так и не вернул.

— Я тебе не вернул сто рублей? — перебил меня Векшин. — Извини, Федор! Я тебе верну тысячу, если ты вызволишь меня отсюда.

— Рудольф! — сказал я. — Хотя за это время инфляция увеличила твой долг значительно сильнее, чем ты думаешь, но не в деньгах счастье. Сейчас, когда у нас снова в квартире столько народа, вопрос о питании решен. Я ем хлеб теперь каждый день. Не беспокойся за меня, Рудольф. Мне совершенно не важно, вер­нешь ты долг или нет, потому что на Юпитере земные деньги нам не понадобятся. Так что не в этом дело, но ты просишь невозможное .

Я не видел лица Векшина, но понял, что оно исказилось, потому что из-за сте­ны я услышал какой-то звериный вой. И хотя я окликал Векшина, он так и не отозвался.

Сложив в портфельчик обрывки газет, я ушел к себе в комнату в странной печали.

Почему-то в этот вечер мне было очень грустно.

Перед сном, попив кипятку, я просматривал свои бумаги и случайно наткнул­ся на портрет незнакомого мужчины, которого нарисовал после разговора с Ре­дактором.

Лицо мужчины было совершенно незнакомо мне, хотя мужчина и смотрел на меня так, как будто мы с ним были знакомы.

Машинально я подрисовал ему усы и, снова взглянув на рисунок, вдруг вскочил.

Знак! Конечно же, это был знак, которого я так долго ожидал!

Сегодня Абрам Григорьевич Лупилин долго расспрашивал меня: имею ли я воинское звание.

— Как же так, молодой человек?! — удивился он. — Петр Созонтович — под­полковник. Я — майор. Казаки, само собою, люди военные, а вы — штатский? Хотите, я выхлопочу для вас звание сержанта?

Я не знал, что ответить на это предложение, и, чтобы окончательно убедить меня в бесспорной — я и не отрицал этого! — привлекательности сержантского звания, Абрам Григорьевич увлек меня в свою комнату и показал шинель и мун­дир, которые я буду носить, если соглашусь стать сержантом.

Шинель мне очень понравилась.

— Это все выдадут мне? — спросил я.

— Разумеется! — обрадовался Абрам Григорьевич. — Вам только надо, мо­лодой человек, внести две тысячи рублей, и вы будете иметь полный комплект сержантского обмундирования.

— Нет. — вынужден был отказаться я от военной карьеры. — К сожалению, у меня нет таких денег.

— Зачем вы говорите так, молодой человек! — закричал Абрам Григорье­вич. — Вы вначале пощупайте материю! Пощупайте и вы увидите сами, что я отдаю вам эти вещи за полцены...

Через полчаса, когда я сидел у себя в комнате, погруженный в размышления — неужели командиром решено назначить Ш-С.? — Абрам Григорьевич снова пос­тучал ко мне и сказал, что ради нашей дружбы он готов отдать комплект сержант­ской одежды за тысячу. Он сморщился, как будто его ударили, когда я снова был вынужден отказаться.

Опять видел Векшина.

Под наблюдением черно-петухового казака Гриши и Поляковой Векшин мыл пол в коридоре .

Коридор у нас длинный, и Векшин с тряпкой и ведром, стоя на коленях, мед­ленно передвигался вперед, а Полякова курила какую-то черную сигаретку и, слушая черно-петухового Гришу, внимательно следила, чтобы Векшин мыл пол аккуратно.

— Вернись назад! — сказала она. — У тебя здесь не вытерто.

— Да мыл я там... — обернувшись, угрюмо сказал Векшин.

— А я говорю, что сухо! — сказала Полякова и притопнула высоким сапогом, плотно облегавшим ее красивую ногу.

— Мыл я там! — упрямо повторил Векшин.

Полякова посмотрела на черно-петухового казака своими зелеными глазами, и тот расплылся в улыбке, а потом нахмурился.

— А ну, вертайся назад! — сказал он, переложив из руки в руку плеть. — Не слышишь, что дама говорит?

Векшин повернулся и, не вставая с коленей, переполз к тому месту, на которое носком сапога указывала Полякова.

Ползая возле ее ног, тщательно протер тряпкой пол.

— Теперь чисто? — спросил он, поднимая голову.

— Теперь ничего. — сверху улыбнулась ему Полякова. — Чего ты спорил, не понимаю. Когда ты стараешься, Векшин, у тебя хорошо получается. Тебе надо было сразу с тряпкой подружиться, а ты в депутаты пошел.

Черно-петуховый казак захохотал, а Полякова, стряхнув пепел на пол, покачи­вая бедрами, направилась в свою комнату.

Стоя на коленях с тряпкой в руках, Векшин как-то странно смотрел ей вслед.

— Пепел-то подбери! — сказал ему казак. — Ты чего? Не знаешь, что порядок должен быть? А ну работать...

И как-то очень ловко, будто играючи, он вытянул Векшина плетью по спине.

Рудольф дернулся весь, но не вскрикнул, быстро-быстро начал тереть тряп­кой пол.

На меня эта сцена произвела двойственное впечатление.

С одной стороны, я не знаю, не является ли нарушением прав человека подоб­ное обращение с заключенным, а с другой — радостно, что Векшина привлекают к общественно-полезному труду.

Во-первых, время заключения пройдет для него быстрее, а во-вторых, Векшин, безусловно, физически окрепнет в результате, и к вылету будет находиться в хоро­шем состоянии (физически).

И все-таки меня очень беспокоит Векшин. Он вообще в последнее время стал каким-то молчаливым и даже отчасти запуганным.

Не понимаю, почему он сердится на меня? Ведь я же не требую, чтобы он вер­нул мне долг.

Смотрел сегодня с Екатериной Тихоновной Федорчуковой телевизор, выпуск «600 секунд».

Снова видел жену Собчака, госпожу Нарусову.

Невзоров, наверное, влюбился в нее и показывает ее теперь в каждом выпуске. Только называет почему-то дамой в тюрбане.

Вообще-то все это очень странно. Ш-С. говорил, что Собчак тоже оборотень.

Собирался поехать к Ш-С., но события, разворачивающиеся у нас в квартире, не позволили мне осуществить поездку.

Поразительная новость...

Оказывается, сегодня ночью майор Лупилин пытался совершить переворот.

Для этого он вступил в преступный сговор с заключенным Векшиным и от­крыл дверь его камеры, а главное, невзирая на строжайшее запрещение Комитета, выпустил Рудольфа из квартиры.

Побег не удался только благодаря мудрой предусмотрительности полковни­ка — сегодня его повысили в воинском звании! — Федорчукова. Оказывается, казаки уже давно отбирают у Векшина одежду после завершения им обществен­но-полезных работ. Голый Векшин, выбежав на лестничную площадку, принялся звонить во все квартиры, выкрикивая, что он — депутат, и требуя предоставить ему политическое убежище.

Шум разбудил казака Гришу, дежурившего по квартире, тот доложил полковни­ку Федорчукову об инциденте, и Федорчуков затолкал Векшина обратно в чулан.

Соседям он объяснил, что это его племянник, бежавший из Кишинева и повре­дившийся в уме... Он считает себя иногда депутатом, а иногда президентом.

Соседи, сочувствуя Петру Созонтовичу, повздыхали и отправились спать, а Федорчуков принялся за расследование. Недолго пробыв в чулане наедине с Век­шиным, он выяснил, кто помогал ему нарушить режим. Этим человеком оказался майор Лупилин.

Не могу понять, что толкнуло Абрама Григорьевича на такой опрометчивый шаг.

Уже третий день не вижу Абрама Григорьевича.

Что с ним?

Спрашивал у Поляковой, но она только пожала плечами и сказала, что еще не хватало ей разными старыми козлами интересоваться.

Что ж...

Как говорили французы: а manger, a boire et a etre libre .

Это девиз зеленоглазой Поляковой.

А я нарисовал плакат «Свободу майору Лупилину!» и повесил у себя в комна­те. На душе стало как-то спокойнее.

Разговаривал с казаками.

Черно-петуховый Гриша раньше ремонтировал телевизоры, потом работал в артели, которая грабила троллейбусы на улицах.

Казак Витя тоже вспоминал о своем прошлом, рассказывал, как тяжело ему было работать в райкоме КПСС. Однажды ему поручили отвезти на митинг «Де­мократической России» целую упаковку партбилетов, чтобы демонстранты могли разорвать их, но он по ошибке отвез билеты на другой митинг и там его сильно побили, а, кроме того, начальство в райкоме объявило ему выговор.

— Не поверите-с. — всхлипывая, рассказывал Витя. — Последний год каж­дый день в синяках-с ходил.

— Эт-та точно! — сказал казак Гриша. — Помордовали они нас, казаков.

Так они говорили, а я смотрел, как они закусывают водку маринованными гри­бочками, и думал, что вот уж действительно, когда два казака сойдутся вместе, ни о чем кроме казачества и не говорят они.

У меня же к казакам был свой разговор: нужно было принести кое-какое обо­рудование, необходимое для полета на Юпитер .

— Не знаю... — сказал казак Витя, когда я поделился своей заботой. — Сейчас очень сложно с полетами. Вся страна к чертовой матери летит. Нужно разрешение получить у полковника.

— Или бутылку ставь! — захохотал черно-петуховый Гриша. — А то мы на погром собираемся идти.

Подумав, я принес им бутылку шотландского виски, а сам отправился предуп­редить Федорчукова о готовящемся погроме, хотя после ареста майора Лупилина и избегаю встречаться с ним.

Федорчукова, к сожалению, я не застал.

Екатерина Тихоновна сказала, что он еще вчера ушел с Поляковой по квартир­ным делам.

Смотрели с Екатериной Тихоновной телевизор.

Очень тревожные сообщения. Говорили, что Егору Тимуровичу Гайдару ниче­го не дали в Международном валютном фонде и теперь все реформы провалятся, а это очень плохо.

Екатерина Тихоновна зевнула и начала стелить постель, а я ушел омраченный.

Видел, как моют коридор.

Мыли его под присмотром черно-петухового Гриши майор Лупилин и депутат Векшин.

Улучив момент, когда казак отвернулся, я сообщил Абраму Григорьевичу о хо­роших и дурных вестях.

Прежде всего — о готовящихся погромах и происках Международного валют­ного фонда, а потом перешел к хорошим вестям: рассказал о возмущении, вызван­ном арестом Лупилина, о том, что множатся акции протеста против его незакон­ного задержания.

— Ах, молодой человек, молодой человек. — сказал мне в ответ майор Лу­пилин, нервно теребя тряпку, с которой стекала на пол грязная вода. — Мы ведь с вами интеллигентные люди, а что теперь делать нам, если власть в квартире захватили эти красно-коричневые?

Я кивал ему, а сам думал, как сказать Абраму Григорьевичу, что я тоже красно­коричневый.

Так и не смог...

Почему-то мне очень жаль Лупилина, которого черно-петуховый Гриша хле­щет своей плетью еще чаще, чем депутата Векшина.

О Рудольфе я сейчас почти и не думаю. Что думать о нем, если скоро я заберу его на Юпитер.

Я забрал бы и Абрама Григорьевича, забрал бы десятки, сотни, тысячи, мил­лионы таких же несправедливо обиженных и угнетенных, но что я могу поде­лать — в экипаже всего четыре места и персональный состав давно уже утверж­ден в высоких инстанциях.

Сегодня полковник Федорчуков начал кричать на меня, когда я назвал его пле­мянника депутатом Векшиным.

— Сколько раз говорить можно, что это мой племянник Степа! — закричал он. — Понял?!

Я кивнул.

— Повтори!

— Депутат Векшин — ваш племянник. — сказал я. — Зовут Степой.

И тогда Федорчуков ударил меня кулаком по лицу, и я понял, что член экипажа, улетающего на Юпитер, действительно, его племянник Степа.

Просто он очень похож на депутата Векшина.

Не понятно только, зачем из-за этого бить меня по лицу.

Все!

Больше не могу сносить, как попираются в нашей квартире права человека.

Слышал сегодня, как в коридоре казак Витя-райкомовец наказывал майора Лу- пилина. Наверное, майору было очень больно, потому что он громко кричал.

Когда крики стихли, я выглянул в коридор и увидел, что племянник полковника Стёпа Федорчуков старательно вытирает тряпкой кровь с пола, со стен.

О, Господи!

Что здесь происходило?!

Что стало с майором?!!

Меня это чрезвычайно огорчило и возмутило.

Взял бутылку шотландского виски из посылки инопланетян и поехал на прием к Лукову.

Однако на прием я не попал. Как мне сказала секретарша Лукова, его вызвали в Вашингтон.

Кому теперь рассказать о попрании прав человека?

Вернувшись домой, взял плакат «Свободу майору Лупилину!» и долго носил его по своей комнате, пока немного не успокоился.

Ездил сегодня к Ш-С.

Ехал в автобусе без билета. Обстановка в автобусе была напряженная, все по­чему-то ругались.

— Ты чего толкаешься, а? — напустилась на гражданина в каракулевой шапке женщина с сумкой. — Ты думаешь, если ты мафия, то и толкаться имеешь право?

— С чего ты взяла, мать, что я — мафия? — удивился мужчина. — Я — наш, я на заводе работаю.

— У наших таких толстых морд не бывает! — усомнилась женщина. — Без ма­фии теперь не больно ряшку отъешь. Вон только у Гайдара да Ельцина и остались ряхи, а остальные тощие ходят.

Поскольку я ехал без билета, то отодвинулся от этой красно-коричневой экстремистки. Ведь если начнут разбираться, живо выявят, что я тоже красно­коричневый, и к тому же без билета.

Ш-С. дома не застал и пошел — уже пешком — в редакцию, чтобы хоть там рассказать о нарушении прав человека.

Но и в редакции все изменилось.

В кабинете редактора — офис брокерской фирмы, и Таня теперь работает се­кретарем не в редакции, а в этой фирме.

— А где редакция-то? — спросил я у нее.

Таня объяснила, что временно редакция закрыта. Все помещения сданы под офисы, а сотрудники временно работают дилерами — продают пиво, водку и мо­роженое.

— А как № 12? — спросил я.

Таня ответила, что № 12 находится в производстве и в этом номере — она сама их вставила — публикуются и мои стихи.

Я ее поблагодарил и поехал домой, хотя и обрадованный, но встревоженный.

В городе очень неспокойно.

Лучше уж сидеть в квартире.

Слава Богу, майор Лупилин оправился.

Я сам видел, как он работал сегодня на кухне под надзором Екатерины Ти­хоновны.

Казак Витя говорит, что майор попал в профилакторий.

Он имеет в виду, что на кухне, во-первых, можно что-нибудь съесть из объ­едков, а во-вторых, Екатерина Тихоновна если и бьет Лупилина, то только по щекам, и не плеткой, а рукой или тряпкой. А это — я знаю — все-таки не так больно, как плеть.

Майор очень доволен, а я радуюсь за него.

Жизнь в нашей квартире теперь чрезвычайно насыщенная.

Очень много незнакомых людей.

Много иностранцев.

Есть и из Эстонии, есть и из Азербайджана, из Грузии, из Армении.

У «приватизаторов» — так называют в нашей квартире окончательно выздоро­вевшего майора Лупилина и племянника Стёпу — работы прибавилось.

То и дело они таскают тяжелые ящики с фруктами, листы меди. Еще разливают по бутылкам с водочными этикетками спирт, который привез полковник Федор- чуков. Также на них лежит уборка «номеров», в которых останавливаются приез­жие, и еще — каждые полчаса — они моют отхожее место.

Кроме того, они несут наряды на кухне.

Не представляю, как полковник Федорчуков и Полякова справляются с органи­зационной работой?

Им помогают казаки и жена Петра Созонтовича Екатерина Тихоновна, которая с утра до вечера готовит на кухне еду, — кстати, меня это радует, потому что я уже забыл, когда последний раз был голоден! — но и Петру Созонтовичу с Поляковой остается очень много работы.

Им нужно следить, чтобы «приватизаторы» не манкировали своими обязан­ностями, присматривать, чтобы казаки не очень быстро напивались.

Нужно также собирать деньги с жильцов и еще самим ходить закупать про­дукты. К этой работе, между прочим, они привлекают и меня, но обычно я только ношу сумки, а главное делают они.

Они очень устают. Сегодня, например, они перепутали комнаты и устрои­лись у меня.

Когда я вошел к себе, то застал Полякову в объятиях полковника. Увидев меня, Полякова смутилась и крикнула, чтобы я стучал, когда захожу к себе.

Но полковник Федорчуков ругать меня не стал.

— Ты иди пока, Федя, погуляй! — сказал он. — Посмотри телевизор, там се­годня интересная передача.

Интересно, что имел в виду полковник — ведь был уже второй час ночи и его супруга Екатерина Тихоновна давно легла спать.

Часа полтора я сидел на кухне, размышляя над этим.

Потом на кухню вышел полковник и сказал, чтобы я много-то не болтал. Я по­думал, что Петр Созонтович имеет в виду плакат «Свободу майору Лупилину!», что стоит у меня в комнате, и начал объяснять свое отношение к вопросу о правах человека, но оказалось, что полковник говорит о Екатерине Тихоновне.

Признаться, эта логика оказалась недоступной для моего понимания, и я долго думал: при чем тут Екатерина Тихоновна?

Но вообще-то Петр Созонтович понравился мне.

Он опять расспрашивал о подготовке полета на Юпитер. Я сообщил, что уже определился четвертый участник полета: Ш-С.

— К сожалению, — признался я, — существуют некоторые материальные за­труднения. Все оборудование сейчас сильно вздорожало.

— Материальные трудности не должны волновать вас... — сказал Петр Созон­тович и, вытащив из кармана пачку денег, отсчитал мне триста рублей. — Бери! На науку нам денег не жалко! А если надо будет ещё — дам!

Потом — я в это время вспоминал слова депутата Векшина, сказанные им Ш- С., о том, что не нужно бояться капитализма, — Федорчуков спросил, нельзя ли заменить в экипаже Полякову майором Лупилиным?

Я ответил, что и сам очень переживаю за судьбу Абрама Григорьевича, но — увы! — ничего не могу поделать. Список экипажа утвержден на галактическом совете.

— Слава Богу, — сказал я, — что последнее время Абрама Григорьевича нака­зывает только Екатерина Тихоновна. Все-таки ее пощечины не так разрушительно действуют на его организм, как нагайка казака Вити.

— Ну и хрен с ним! — сказал полковник. — Нельзя, так нельзя. Летите, как запланировано. Здесь тоже кому-то надо работать .

Он попил со мной остывшего кипятка и ушел спать.

Вернулся из командировки — он где-то пропадал две недели — Давид Эдуар­дович Выжигайло-Никитин.

Казаки обрадовались, увидев его.

Оказывается, Особый комитет уже давно выдал им разрешение на погром, и казаки ждали только возвращения Давида Эдуардовича.

Погром происходил мирно и деловито.

Племянник Стёпа и заключенный Лупилин сноровисто таскали ящики с шот­ландским виски в Приватизационный комитет и «станицу». Казаки стояли рядом с Давидом Эдуардовичем и Петром Созонтовичем и мирно беседовали.

Успокоившись, я отправился к себе, и только там, в своей комнате, обратил внимание на странные звуки, доносившиеся из моего шкафа. Подумав, что это прилетели инопланетяне или пришел Н.Ф. Федоров, я отправился туда, через шкаф, и что же вы думаете — кого я увидел в секретной комнате?

Какой кошмар! Да-да! Настоящий кошмар!

В моей тайной комнате хозяйничали племянник Стёпа и заключенный Лупилин!

В первую минуту я страшно возмутился — ведь был назначен погром Давида Эдуардовича Выжигайло-Никитина, а эти бездельники-антисемиты громили ту посылку, что братья по разуму выделили мне в качестве гуманитарной помощи, но потом я успокоился. В конце концов, все равно с этой посылкой я бы не управился за время, оставшееся до отлета, а так спас от погрома нашего еврея-спонсора.

Жалко только, что сам Давид Эдуардович не понимает этого.

Он даже не сказал мне спасибо, хотя мы уже увиделись, когда он разговаривал по телефону.

— Отец! — кричал он. — Зачем вы эту войну устроили? Ты же знаешь, я пять самолетов арендовал, а вы — я по телевизору видел — опять пиф-паф делаете. Ты знаешь, отец, сколько это нам будет стоить?

— Не беспокойся, дарагой! — услышал я в ответ, хотя и приглушенный труб­кой, но все-таки достаточно громкий, так хорошо знакомый мне по телепередачам голос. — Когда абрыкос поспеет, мы уже закончим все. Ты только гранатометы пришли.

— Ты деньги приготовил, отец?!

— А как же, дарагой, разве я обманывал тебя? Занимайся спокойно своим де­лом и не смотри этот ящик.

Я специально задержался возле телефона, чтобы Давид Эдуардович мог побла­годарить меня за спасение от погрома. Однако, закончив разговор с Шеварднадзе, Выжигайло-Никитин повесил трубку и, даже не кивнув мне, ушел.

Да. Он действительно незаконнорожденный.

И еврей он тоже какой-то все-таки ненастоящий.

Абрам Григорьевич Лупилин, томящийся сейчас в заключении, конечно же, не поступил бы так.

Сегодня на кухне многие квартиранты жаловались на казачью «станицу».

Оказывается, вчера вечером они до двух часов ночи горланили песни, а потом затеяли уборку. Привели «приватизаторов» и заставили мыть полы.

Видимо, спросонок те работали недостаточно сноровисто, и казаки решили не­множко поучить их. А те принялись кричать, вот и перебудили квартирантов.

— Кто ж знал, что это нелюди такие? — разглядывая разбитый кулак, говорил на кухне черно-петуховый Гриша. — Они ж даже того не понимают, что ночь уже и люди отдыхать легли!

— Да уж. — сочувственно вздыхала Екатерина Тихоновна. — Это такой на­род. Один — еврей, а у другого лыжи в депутаты налажены, чего у них о народе думано? А все равно, Гришенька, уж ты поаккуратнее . Не ломай их. Работы- то столько теперь .

И почему-то она посмотрела на меня.

Полякова, которая, закинув ногу на ногу, сидела тут же на кухне, захохотала, перехватив этот взгляд.

— Ты, Катя, не смотри на моего. — сказала она. — Не у одной у тебя работа.

Очень интересные беседы происходят теперь у нас на кухне.

Сегодня беседовал с гостем из Туркменистана о принципах организации сво­бодного, не тоталитарного общества.

Мой собеседник, наблюдая, как в закутке у шкафа чистит племянник Стёпа сапоги черно-петухового Гриши, заметил, что общество только для того и сущест­вует, чтобы индивидуальности, объединяясь в него, могли подавлять сами себя.

Я категорически не согласился с этим положением.

Я сказал, что общество для того и освобождалось от оков тоталитаризма, что­бы личность могла раскрыться в полной мере.

В свидетели этому я призвал племянника Стёпу, но он ничего не ответил. Еще быстрее замахал щеткой.

— Я считаю, Федя, что ты прав . — сказала Полякова. — И Рудольфа ты пра­вильно призвал в свидетели. Я внимательно наблюдаю за ним и вижу, как глубоко и всесторонне раскрывается в нашей квартире его личность. Он был никчемным депутатом, а смотри, как ловко сейчас моет он пол и чистит сапоги.

— Вы не правы Екатерина Ивановна. — сказал я. — Это не Векшин. Это племянник полковника Федорчукова — Степа.

— Я не племянник! — сказал Степа. — Я — депутат Векшин.

— Нет, Степа. — мягко сказал я. — Ты не депутат. Ты хотел стать депутатом или президентом, но полковник перевез тебя сюда, чтобы вылечить.

— Я депутат! Депутат! — закричал Степа, яростно сверкая глазами и стуча сапожной щеткой по полу. — Я — депутат!

— Ну, ты. Депутат. — черно-петуховый Гриша легонько пнул Степу сапо­гом. — Сапоги чистить будем или кворум пойдем считать?

Я не понял, какую мысль хотел сформулировать Гриша, но Степа, видимо, по­нял, потому что сразу прекратил истерику и энергично — смотреть любо-доро­го! — замахал сапожной щеткой.

А разговор на кухне незаметно переменился.

Пожилой гость из Туркменистана задумчиво сказал, что вообще-то раньше очень хорошо было. Поработаешь, а вечером и отдохнуть можно: кружечку пива выпить или там сто граммов, если захочется.

— Не заливай, батя! — сказал, сверкая до блеска начищенными сапогами, черно-петуховый казак Гриша. — Разве бывает такое? Уж если есть что выпить, то сразу и надо пить. А то будешь ждать — без тебя все выпьют, пока ты собира­ешься.

Пожилой гость из Туркменистана не стал спорить с ним.

Вздохнул тяжело.

Я тоже вздохнул, но не от того, что я такой старый и прекрасно помню время, когда все так и было, а осознавая в этом некое проявление ностальгии по застою.

— Точно! — сказал гость. — Раньше как было? Закажешь в ресторане пель­меней с лосятиной, выпьешь граммов триста и уходишь сибирским мужиком... А теперь? Выпьешь и жди, пока торкнет.

Сегодня приобрел в магазине химических реактивов необходимое для полетов на Юпитер снаряжение. Когда проносил это в квартиру, волновался. Впрочем, се­годня казаки не обыскивали меня, и я все пронес благополучно.

Взял шприц и приготовил бутылку шотландского виски, которая, к счастью, стояла у меня в комнате и не пропала при погроме.

Теперь все готово.

Можно лететь.

Начал обдумывать Письмо, которое мы оставим Правительству.

Надо не забыть упомянуть, что происки Международного валютного фонда не должны сорвать поступательное развитие демократии.

Не нужно отчаиваться. Деньги есть.

Очень много зарытого золота и разных драгоценностей находится в Пензен­ской области между станциями Соседка и Башмаково в степи под одним курга­ном. Я это знаю наверняка от отца, который долгое время находился в Пензенской области на секретной работе и после рассказывал мне.

Бутылку с приготовленным виски спрятал в портфель, который один мой зна­комый подарил мне еще лет пять назад.

Портфель вроде бы ничего, портфель как портфель, пока его носишь. А поста­вишь на пол, особенно когда он открыт — хуже нету.

Сидит под столом, точно жаба: пасть разинута и глаза, хоть и нету их, а все равно вытаращены. Все из дому унесешь, лишь бы ему угодить, пучеглазому.

Из-за жабы этой, прежний хозяин рассказывал, от него и жена ушла. Сказала, что не может в пустой квартире жить.

Тогда он мне и подарил портфель.

Неприятный, конечно, портфель.

Посидел, посмотрел на него, и как-то не по себе стало.

Встал, спрятал портфель за диван, а все равно нехорошо, неуютно.Как это сегодня выразился вице-президент Руцкой?

Мы, сказал он, стали вампирами в последнее время.

Услышав это признание, я снова поразился необыкновенной проницатель­ности Ш-С.

Какой светлый ум! А я, хотя мне и были предъявлены очевидные доказатель­ства, все-таки сомневался, не мог поверить в это.

Но где же Ш-С.? Его длительное отсутствие начинает тревожить меня.

И что значит это признание Руцкого? Может быть, это открытое провозглаше­ние доктрины вампиризма?

Наконец-то появился Ш-С.

Казаки не пропустили его в квартиру, и я вынужден был выйти на лестничную площадку.

Ш-С. снова начал отращивать усы, и я сказал ему, что всё знаю и всё понял. Но уже всё готово к отлету и я жду только приказа.

— А ты. Ты утвержден командиром. Поздравляю тебя.

И я с чувством гордости за своего друга пожал ему руку.

— Спасибо. — смутившись, сказал Ш-С. — Но что же мы стоим здесь? Пой­дем, поговорим где-нибудь.

Я объяснил, что, к сожалению, в нашей квартире введена пропускная система, а выхлопотать пропуск сейчас невозможно, поскольку Петр Созонтович и Поля­кова заняты на совещании, которое они проводят в моей комнате с самого утра, а без пропуска Ш-С. никто не впустит в квартиру.

Еще, чего доброго, в казачью станицу попадем.

— Зачем ты все это терпишь? — спросил у меня Ш-С.

— А что я терплю? — удивился я. — Вот депутат Векшин терпел. Вот майор Лупилин и племянник Степа, действительно, терпят. А я что? Я всё равно улетаю. Все уже готово. Я жду только, когда ты сообщишь дату вылета. Весь экипаж в сборе. Нет Векшина, но я думаю, что его заменит племянник полковника Федор- чукова — Степа.

— Заменит, говоришь? — спросил Ш-С. — Ну, не знаю. Может быть, мы и не полетим вообще.

— Почему? — встревоженно спросил я.

— По кочану! — ответил Ш-С. — Ну, ладно. Я тебе позвоню вечером.

И он начал спускаться по лестнице, а я вернулся, опечаленный, в квартиру.

Неужели нерешительность Ш-С. связана с последним выступлением вице­президента Руцкого, на котором он, как рассказывают, открыто провозгласил док­трину вампиризма?

Но какое дело нам до здешних оборотней, если мы должны лететь на Юпитер?

Сидел в туалете и вслух читал племяннику Степе и майору Лупилину отрывки из «Философии общего дела», с которыми узников попросил меня познакомить — он специально отчеркнул их карандашом! — сам Н.Ф. Федоров.

«Рабство и господство есть несомненное зло, но и свобода (взятая сама по себе, без дальнейшего определения и осуществления своего назначения) не есть благо, она просто — ничто».

Я не прочитал то, что заключено в скобки, поскольку Н.Ф. Федоров сам заклю­чил в скобки эти слова. Вероятно, он считает, что пока племянник Степа и майор Лупилин не должны знать все. Возможно, Н.Ф. Федоров прав. Я тоже считаю, что нашим несчастным узникам пока достаточно запомнить, что свобода — ничто. В полете я, может быть, объясню им и то, что заключено у Н.Ф. Федорова в скобках.

КАТАСТРОФА...

Случившееся не укладывается в моей голове.

Гибель Атлантиды — детская неприятность по сравнению с разразившейся в моей комнате катастрофой человечества.

Когда, размышляя над решением Ш-С., я постучал в свою комнату, дверь при­открылась и я увидел, что Полякова, нелепо изогнувшись, сидит на моей кровати, а полковник Федорчуков лежит на полу возле плаката «Свободу майору Лупилину!».

На столе же — пустая! — стояла бутылка приготовленного мною шотландско­го виски, а на полу, разинув пасть, стоял портфель и как-то нагловато подмигивал выпученными глазами, которых у него не было.

Я не стал беспокоить ни Полякову, ни Федорчукова.

Я знал, что они уже долетели до цели и никакая медицина не способна вернуть их назад.

Федорчуков!

Петр Созонтович!!

Товарищ полковник!!!

Я вам все докладывал, как старшему по возрасту и по званию, а вы — человек военный — вы презрели установленный порядок и отправились в полет, даже не согласовав этот вопрос со мною!

А ты, любовь моя, Полякова!!!

Я так любил твои мягкие губы, твои красивые коленки, твои зеленоватые, как у кошки, глаза!

Полякова! Ты и так была членом экипажа, и разве я не предупреждал тебя, что мы должны лететь вместе?

Нет, не вняла голосу разума, отправилась на Юпитер без меня!

О, это женское легкомыслие, про которое столько уже написано и которое те­перь привело к беде, каких еще не было в истории человечества.

Сейчас вас встречают представители Галактического Совета, и что вы скажете им в ответ на вопросы, вы, не прошедшие даже соответствующего инструктажа? Не отвернется ли от нас Галактика? Не окажется ли бессмысленной в результате не только моя жизнь, но и всего человечества?Возрадуются ли теперь многочисленные хоры звезд? Станет ли истиною иллю­зия поэтов, олицетворявшая и отцетворявшая миры? Сей день, как говорил Н.Ф. Федоров, его же Господь через нас сотворит, будет ли произведен совокупным действием демократических чекистов, возлюбивших Бога отцов и исполнивших­ся глубокого сострадания ко всем переселенным ими (нашими демократическими чекистами) на Луну? Станет ли теперь Земля первою звездою на небе, движимою не слепою силою падения, а разумом, восстановляющим и предупреждающим па­дение и смерть?

Занятый этими мыслями, я не следил за событиями, разворачивающимися в нашей квартире. Не все ли равно, что происходит тут, если человечество обречено теперь, может быть, навсегда, влачить оковы своей земной несвободы? Не все ли равно, если теперь, может быть, уже никогда не исполнится замысел наших великих Учиителей, если теперь никогда не откроется для всех нас, готовящихся стать чекистами нашей демократии, ширь, высь и глубь необъятная, но не по­давляющая, не ужасающая, а способная удовлетворить безграничное желание, жизнь беспредельную.

Помню смутно казаков — их почему-то было уже не два, а человек десять.

Помню Екатерину Тихоновну, мы сидели с ней в одной комнате, и я писал пейзажи Юпитера масляными красками, пытаясь вставить в полюбившиеся мне ширь, высь и глубь ландшафтов Полякову и Федорчукова.

Полякова вставлялась.

О, как печальна была ее фигурка, затерянная в суровом пейзаже Юпитера!

А Федорчуков не вставлялся никак...

И это было знаком, что экспедиция не принята Галактическим центром... Серд­це мое наполнялось неизбывной печалью. День желанный, день, от века чаемый, который должен был стать Божьим велением и человеческим исполнением, опять отдалялся от нас...

Не об этом ли и пела Екатерина Тихоновна в своих печальных песнях:

Без ветра шумела осина,

И горькая пахла кора...

Нет матери счастья без сына,

Забрали его мусора...

И плакала.

И казачий черно-петуховый генерал Гриша Орлов, обнимая ноги Екатерины Тихоновны, кричал:

— Матушка! Пожалей себя, матушка наша, не терзай душу! — и снова плакал, роняя слезы на колени Екатерины Тихоновны и на свой генеральский мундир.

И я тоже плакал, а Екатерина Тихоновна гладила меня по голове, и заключен­ный Лупилин подносил нам откуда-то блюдо с рюмками, наполненными шотланд­ским виски, и тоже плакал.Странно, но жизнь продолжается и после разразившейся в нашей квартире ка­тастрофы.

Сегодня позвонил Ш-С. и спросил, все ли в порядке.

Я ему ответил, что он все знает сам.

Ведь еще тогда на лестничной площадке он сказал, что, может быть, мы и не полетим вообще...

— Ты смотрел рукопись? — спросил Ш-С.

— Какую?

— Которую я тебе в портфель сунул. «Пока не запел петух» называется.

— Я должен огорчить тебя, Ш-С. ... — сказал я. — Полковник Федорчуков, улетая с Екатериной Ивановной на Юпитер, захватил твой портфель... Так что там, на Юпитере, твой петух будет петь...

Ш-С. хмыкнул и спросил, знаю ли я, что водяной, когда желает показаться лю­дям, всплывает обычно в виде колеса или бороны?

На этом разговор прервался, черно-петуховый генерал Гриша доложил мне, что ужин подан, и я пошел ужинать.

За столом, накрытым в комнате Поляковой, кроме меня сидели Екатерина Ти­хоновна, которой теперь фамилия почему-то была Полякова, а также черно-пету- ховый генерал.

Подавал на стол кушанья депутат Векшин, облаченный в колготки и зеленую женскую кофточку с короткими рукавами. На руках у него были белые перчатки.

Депутат Векшин, как мне объяснили, заменил племянника Степу, который, как объяснили мне, уехал назад в Рельсовск.

Я спросил Векшина, очень ли огорчило его, что наш полет сорвался, и как он себя чувствует теперь? Все ли благополучно у него?

Векшин недоуменно посмотрел на меня, но когда черно-петуховый генерал на­хмурился, вытянулся в струнку и отрапортовал:

— Премного благодарны-с...

Тем не менее от меня не укрылось, что он не вполне искренен.

Ах, Рудольф...

Ну в чем же я виноват перед тобой?

Если бы ты, Векшин, был упырем или хотя бы евреем, соседи по лестничной площадке, может, и поверили бы тебе, что ты депутат, но ты не упырь и даже не еврей. Кроме того, у тебя и штанов нет, а в рваных колготках и женской кофте с короткими рукавами далеко не уйдешь. И разве я виноват в этом? Разве это я так устроил мир?

Ах, Векшин, Векшин!!

Тебе безразлично сейчас, что в результате твоего (да, да, и твоего тоже!) недо­смотра абсолютный дух не смог опять возвыситься до тождества субстанции и субъекта.Ты уже не осознаешь, Векшин, гнета неразумной силы! Ты изменил общему делу ради сладости рабства. Ты окончательно отказываешься от реального дела существ, бывших доселе лишь внешне сближенными.

Я виноват перед тобой, Векшин, но виноват нисколько не больше, чем перед Екатериной Тихоновной, пардон, Екатериной Ивановной, чем перед всем челове­чеством, заветные надежды которого я не смог оправдать.

Аппетита у меня не было.

Поговорив с Екатериной Тихоновной и черно-петуховым генералом Гришей, я выяснил, что они тоже знают многое.

Хотя они ничего и не слышали о планах Н.Ф. Федорова, но многое понимают, как и надо понимать.

На мой вопрос об относительной величине нашей планеты ко всей Вселенной Екатерина Тихоновна ответила, что величина эта подходящая.

А когда я спросил, чувствуют ли женщины и девушки половое сношение на расстоянии, казачий генерал Гриша захохотал и сказал, что еще как чувствуют!

Кроме этого Екатерина Тихоновна и черно-петуховый генерал сообщили мне кое-что, чего я не знал.

Оказывается, пока я рисовал пейзажи Юпитера с одинокой фигуркой Поляко­вой, — кстати, иностранный гость из Туркменистана, как сообщил мне любезно генерал, купил шесть моих полотен, — так вот, пока я занимался живописью, пыта­ясь уйти от мысли о катастрофе всего человечества, я успел жениться на Екатерине Тихоновне. Мне даже показали мой паспорт, где была сделана отметка об этом.

Кроме того, мне сообщили, что я являюсь теперь владельцем всей этой квар­тиры.

Я поблагодарил и спросил черно-петухового генерала, могу ли вернуться в свою комнату.

— Иди-иди. — улыбаясь, сказал генерал. — Только по коридору не очень шастай, а то уборка скоро.

Он был прав. Когда я шел в свою комнату, казаки уже выводили в коридор уз­ников приватизации. Теперь одеты они были попроще, но штанов ни на одном из них по-прежнему не было.

Надо не забыть попросить господина генерала, чтобы он разрешил повесить в чулане изречение Н.Ф. Федорова: «Рабство и господство есть несомненное зло, но и свобода (взятая сама по себе, без дальнейшего определения и осуществления своего назначения) не есть благо, она просто — ничто».

Только не надо приводить того, что заключено в скобках.

Можно просто написать: «Рабство и господство есть несомненное зло, но и свобода не есть благо, она просто — ничто».

Вернувшись в свою комнату, я снова взялся за работу, намереваясь нарисовать нашу высадившуюся на Юпитере делегацию.

Полякова — первая! — получилась хорошо, но когда я взялся рисовать сидя­щего Федорчукова — получился портфель.

Вот такая картина: посреди пустынного ландшафта Юпитера сидит испуган­ная Екатерина Ивановна, а возле ее красивых ног — раскрытый, похожий на жабу портфель, который мне подарил один приятель лет пять назад. И смотрит порт­фель вытаращенными глазами, которых у него нет, прямо на Екатерину Ивановну. А Екатерина Ивановна на него смотрит, и на лице ее смятение и ужас.

А я смотрел на Екатерину Ивановну и думал, что вот так и начал дьявол свою жизнедеятельность двойственного лица.

Сначала призывал к единству, а потом, когда понял, что ему доверяют многие, начал разделять и властвовать.

Вот этот урок прошлого мы должны запомнить раз и навсегда сами и передать своим детям и внукам, чтобы никогда в будущем это не могло повториться в миро­вом масштабе.

Ведь, в конечном счете, мы все стремимся к одной цели, к демократии, а кому не нравится это выражение, то пусть он называет это раем Земным...

Решил записать сегодня три молитвы, которые я передавал в свое время Векшину.

Вот они:

1. Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй Ты нас грешных и не дай Ты нам погибнуть в этом грешном мире.

2. Ангел Божий, хранитель мой, святой, на соблюдение мне от Бога данный с небес, усердно молю Тя, Ты меня днесь просвети, от всякого зла сохрани и не введи Ты нас во искушение, но избави нас от лукавого.

3. Пресвятая Богородица, благослови ты мой день грядущий и помоги ты нам грешным.

Эти молитвы надо размножать на двух языках для спасения своей души и всего человечества и передать нашим демократическим чекистам и казакам. На русском — для себя, и на языке — той стране, в которой наши чекисты и казаки работают.

Эти молитвы пусть читают про себя все, кто стремится взять на поруки не од­ного только человека, но совместно с другими «болеть» за весь мир.

Да, не помню, сообщал ли я, что еще очень много зарытого золота и разных драгоценностей находится в Пензенской области между станциями Соседка и Башмаково в степи под одним курганом. Этот курган я нарисовал на одной из картин, увезённых в зарубежную страну Туркменистан.

Екатерина Полякова II и черно-петуховый генерал Гриша удивительно добры ко мне. Они разрешают мне вместе с ними смотреть телевизор.

Показывали Бориса Николаевича в гостях у Патриарха на празднике Троицы.

Мне кажется, что Ельцин тоже, как и Ш-С., всё уже знает.

Вообще, мне нравится, как он улыбается. Косовато, куда-то на сторону, раздви­гаются тяжелые губы, а глаза смотрят цепко и настороженно, словно из темноты обкомовского коридора.

— Потерпите. — говорит он. — Надо потерпеть еще полгода. Потом будет легче.

И снова улыбается хитровато-косо, как человек, не только счастливо избежав­ший опасности, но и знающий теперь, что в мире для него смертоносно...

Я думаю, что в наше время, когда все так зыбко в мире, только эти остающиеся неизменными ухмылки и освещают нашу беспросветную жизнь.

И все то, что говорит Борис Николаевич, очень правильно и глубоко верно. Я знаю, что Ш-С. возмущает несколько туповатая уверенность Бориса Николаевича, что народу теперь никогда не избавиться от него...

Вот и сегодня Ельцин сказал: «Освободить меня от президентских обязаннос­тей может только Господь Бог!».

Сказал и снова косовато усмехнулся.

Ну и что ж, что Ш-С. это не нравится.

А мне, напротив, приятно сознавать, глядя на усмехающегося президента, ды­хание неотвратимой судьбы.

И бессмысленно — это я обращаюсь к Ш-С. и таким же, как он, — спорить: заслужили мы эту судьбу или нет.

Судьба — это и есть судьба.

Мы ведь с вами не в магазине, где можно, подороже заплатив, выбрать себе что-то поприличнее.

Нет, это судьба, и другой судьбы у нас не будет, и я думаю, что даже и лег­комыслие Екатерины Ивановны Поляковой I не столько определило эту Судьбу, сколько само было определено ею.

Не надо было размножением увековечивать пожирания.

Совершенно правильно говорит Борис Николаевич с балкона Патриаршего дома: «Смирение нужно проявить... »

Очень нам не хватает смирения.

И Векшину, который, прислуживая, порою очень злобно смотрит на меня.

И Екатерине Тихоновне Поляковой II, которая хлестала сегодня пожилого майора Лупилина тряпкой по лицу ...

И мне, который, заметив сегодня в казачьей станице горку с винтовками, начал мечтать о полете на Луну.

Что мне делать на Луне, если Екатерина Ивановна I сейчас на Юпитере, и я не знаю, сможет ли она почувствовать половое сношение на таком расстоянии?

Но я смотрю на пистолет, позаимствованный у генерала Гриши Орлова, и мне трудно противиться желанию улететь.

И портфель, как-то вернувшийся с Юпитера, где он стоял возле стройных ног Екатерины Ивановны I, сидит под столом и смотрит на меня своими выпученны­ми глазами, которых у него нет.

Портфель смотрит на меня, я смотрю на него.

Портфель. весть.

Лететь или не лететь на Луну?..

Портфель смотрит на меня выпученными глазами, которых у него нет.

КОММЕНТАРИЙ ПУБЛИКАТОРА № 1

Отрывок рукописи Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова, оза­главленный «Полет на Юпитер» (Записки сумасшедшего), был получен мною по почте — в голубом конверте с припиской красным карандашом «Немедленно пе­реслать в ближайшее представительство внеземной цивилизации».

Хотя последние слова и показались мне не вполне ясными, я не стал ломать голову над их разгадкой, а поспешил передать дневники издателям.

Поспешность мою объясняет тот общественный интерес, который вызывали содержащиеся в послании сведения.

Вспомните, сколько было толков по поводу исчезновения депутата Векшина.

Одни утверждали, что Векшин уворовал у господина Собчака книгу из шес­ти статей городского бюджета и теперь скрывается, поскольку Собчак заявил о противоправном поступке Векшина не в правоохранительные органы, а в мафию. Предполагалось, что Векшин укрылся за границей в одной из стран-изгоев, куда длинные руки мафии не могут пока дотянуться.

Высказывалось и другое мнение.

Сообщали, что Векшин укрылся в Израиле, и поскольку он принял тамошнее гражданство, Израиль отказался выдать Собчаку и его самого, и украденные им шесть статей городского бюджета. А чтобы никто не беспокоил Векшина, Собчаку и нанятому им Кобзону отказали во въездных визах в Израиль...

Появлялись и другие публикации.

Исчезновение Векшина связывалось, например, с происками красно-корич­невых элементов, для которых деятельность Векшина якобы представляла серь­езную опасность... Статья, посвященная этой версии, так и называлась — «Ру­дольф — незаживающая рана демократии».

Любопытно, что нашлись журналисты, связавшие исчезновение депутата Век­шина с действиями чеченских бандформирований, требующими немедленного прекращения контртеррористической операции в Чечне.

Нет никакой нужды перечислять все версии, которые выдвигались по поводу исчезновения Векшина. Эта трагедия долгое время занимала умы прогрессивной общественности.

Повторю, что именно этот широкий общественный интерес к исчезновению депутата Рудольфа Николаевича Векшина и заставил меня поспешить с предани­ем гласности дневников Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова.

Мне казалось тогда, что если будет раскрыто это страшное преступление, сдви­нутся с мертвой точки и расследования других ужасающих преступлений нашего времени.

Вот так я думал, так полагал, так рассчитывал.

В спешке, связанной с подготовкой рукописи к печати, я вычеркнул из нее и последний абзац, не вдумываясь в глубинный смысл его...

А зря.

Как выяснилось в дальнейшем, в портфеле находилась рукопись, которую Ге - рой Вселенского Союза, поэт Федор Шадрунков, пересылая мне свои дневники, еще не читал и которую, прочитав, он прислал мне с пометкой «Немедленно пере­дать в ближайший корпункт инопланетных средств массовой информации» через моего приятеля доктора, работающего в закрытой спецклинике...

Рукопись эта существенно обогащала и изменяла смысл всех дневников Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова...

ПОКА НЕ ЗАПЕЛ ПЕТУХ

(записки Ш-С. из портфеля Героя Вселенского Союза Федора Шадрункова)

Жизнь Бориса Николаевича Ельцина началась, как известно, с того, что он утонул...

Этот неоспоримый факт его биографии ставит меня, скромного исследователя, в крайне затруднительное положение. Создать жизнеописание партийного и госу­дарственного деятеля, который, оказывается, еще в младенчестве утонул, — дело, что и говорить, трудное.

Нет образцов, подражая которым, можно уверенно приниматься за работу.

Разнороден и материал исследования... Телепередачи и сказания об оживаю­щих мертвецах, «Демонология» Бодена и «Исповедь на заданную тему» самого Б.Н. Ельцина, страшные легенды и свидетельства периодики. Да и круг будущих героев книги — упыри и депутаты, партаппаратчики и оборотни, вурдалаки и де­мократы...

Помню, еще в детстве слышал рассказ про мужика.

Возвращаясь домой ночью, он проходил мимо кладбища, и вдруг навстречу приятель.

— Привет! — говорит. — Пошли ко мне.

А мужик сильно выпивший был, не сообразил, что давно уже умер приятель. Пошел за ним...

Пришли в какую-то избу, и одну рюмку ему налили, и другую. И еще бы выпил мужик, да посмотрел вокруг и вдруг заметил, что окон в избе нет...

И опомнился сразу.

— Ну, прощевай, — говорит. — Пойду до дому.

А приятель не пускает, еще наливает рюмку.

— Нет! — говорит мужик. — Пойду.

— Ну, тогда хоть коня у меня возьми, быстрее доедешь.

Видит мужик, что не отвязаться ему, вскочил на коня и помчался — дух захва­тывает от ужаса. То ли по земле несется конь, то ли по небу, а только вокруг моги­лы открытые и из могил мертвецы встают и руками к мужику тянутся... А главное, конца-краю этому кладбищу не видать...

Семьдесят с лишком лет мужик скакал, и уже и сил не осталось, и сам не знает- не ведает, куда заехал, но тут петух пропел.

Смотрит мужик, действительно, могилы вокруг, да и сам он на надгробном камне верхом сидит...

Вот об этом заблудившемся в непроглядной ночи человеке и вспоминаю я, ког­да возникает в зыбкой мертви телеэкрана то синеватое, то смертельно белое лицо Бориса Николаевича.

И тогда странное волнение охватывает меня, снова вспоминаю я сказку и мне, как тому мужику, хочется вскочить на подведенного коня и пуститься — только скорее, скорее отсюда! — в неведомый путь. И дай Бог, чтобы, как в сказке, петух успел пропеть вовремя...

Глава первая

О важнейшем событии своей биографии Борис Николаевич Ельцин пишет так:

«Крещение проводилось самым примитивным образомсуществовала бадья с некоей святой жидкостью, то есть с водой и какими-то приправами, туда опускали ребенка с головой, потом визжащего его поднимали, нарекали именем и записывали в церковную книгу. Ну и, как принято в деревнях, священнику родите­ли подносили стакан бражки, самогона, водкикто что мог...»

Сделанное нами выделение несколько нарушает сказовую интонацию прозы Ельцина, ту особую атмосферу доверительности и бесстрашия, коей пронизаны страницы его «Исповеди», но — куда же денешься? — мы вынуждены жертвовать художественностью, дабы помочь читателю почувствовать всю глубину истины, скрытой в этих незамысловатых словах. Впрочем, к этому мы еще вернемся, а сейчас продолжим прерванную цитату:

«Учитывая, что очередь до меня дошла только во второй половине дня, свя­щенник уже с трудом держался на ногах. Мама, Клавдия Васильевна, и отец, Николай Игнатьевич, подали ему меня, священник опустил в эту бадью, а вынуть забыл, давай о чем-то с публикой рассуждать и спорить... »

Вот все так и было...

Не правда ли, сцена достойная пера Шекспира или хотя бы Толстого? Слов­но воочию видишь, как священник хлещет стаканами самогон, а вокруг визжат дети, и священник, понюхав рукав рясы, протягивает руки к младенцу-Ельцину, а затем... швыряет его в бадью. И когда поворачивается к мужикам, уже и не дере­венские избы вокруг, а нижегородское торжище, взволнованные, дышащие умом и отвагой лица... Женщины срывают с себя серьги и ожерелья, а на помосте, над гудящей толпой — не пьяный сельский священник, а сам гражданин Минин.

— Не пощадите себя, и жен, и детей своих! — гремит его голос. — Спасем, братия, Святую Русь!

Глава вторая

Расписывая эту сцену, мой знакомый, поэт Федя Шадрунков, заметно взволно­вался, голос его дрожал, глаза блестели.

А я слушал его и думал, что нет, нет-нет, господа патриоты, не правы те из вас, которые полагают, будто бы сельский священник, прозрев гибельное для России предназначение младенца-Ельцина, сознательно решил утопить его в бадье...

Не правы...

Я говорю это вам не с торжеством, но с сочувствием. Ибо я тоже русский и, как и вы, тоже жду, что в трудную для Отчизны годину — мне самому и пальцем не приходится шевельнуть! — явится откуда-нибудь гражданин Минин и отведёт напасть от моей бесконечно любимой Родины!

О, как понятно, как близко и дорого душе любого русского человека это ожидание!

Но странно, странно устроены мы, россияне...

Едва я подумал о дорогом и близком, и сразу оборвал Федора, сказал, что, во-первых, священник ведь только пытался утопить младенца-Ельцина, но не утопил, а это, что ни говори, не одно и то же. Гражданин Минин, вынувший кошелек и тут же спрятавший в карман, тот ли Минин, которого мы видим на Красной площади?

Ну, а во-вторых, совместим ли такой, пусть и патриотический, поступок со свя­щенническим служением? Разве у Господа Бога, позволю спросить вас, господа патриоты, не нашлось бы другого способа избавиться от притаившейся в младенце- Ельцине погибели русской земли, если бы Бог действительно хотел спасти нас?

Но еще более неверной представляется мне другая версия, авторы которой ут­верждают, будто там, в деревне Бутка, и не было никакого крещения. И священник был не священником, а пособником Сатаны. И не крещение он творил, а некий зловещий сатанинский обряд.

— Как совершается таинство крещения? — рассуждают эти люди. — Настоя­щий священник должен был троекратно окунуть младенца-Ельцина в освященной воде, говоря при этом: «Крещается раб Божий Борис во имя Отца, Аминь, и Сына, Аминь, и Святаго Духа, Аминь!» Но лже-священник не только не произносит этих канонических слов, а и освященной воды, как написано в книге Ельцина, не име­ет. Перед ним вода, приправленная какими-то травами. А дальше? Вы читайте, читайте дальше! Борис Николаевич пишет, что когда его извлекли из бадьи, этот лже-священник объявил: дескать, младенец-Ельцин выдержал испытание! Какие еще нужны доказательства?!

— Не знаю... — нерешительно возражаю на это я. — Хотя из литературы о сношениях человека с дьяволом и известно, что прислужники Сатаны могут при­кидываться священнослужителями, но...

— Никаких но! Только: да! Да-да, молодой человек! Этот священник был наш человек! — и мой оппонент, потирая руки, заливается мелким счастливым сме­хом. — Да, молодой человек, да! И этот наш человек нашел нужного младенца, произвел испытание над ним, испытание удалось, и мы вырастили младенца, и сейчас он послушно исполняет нашу волю!

— Что вы этим хотите сказать? — спрашиваю я тогда. — Вы желаете назвать демократически выбранного президента игрушкой в чьих-то руках? Послушной куклой, которую дергают за ниточки опытные кукловоды? Вы хоть понимаете, что вы оскорбляете всех демократически настроенных людей в нашей стране? Это вы-то, которые даже исповедь Бориса Николаевича не желаете прочесть до конца... Ведь словно заранее предвидя ваши злобные инсинуации, Борис Никола­евич сам пишет: «Церквушка со священником была одна на всю округу»... Теперь вы понимаете, что все прихожане знали священника, и если бы он проводил некие сатанинские обряды, неужто они не заметили бы? Значит, мы должны или обви­нить нашего президента во лжи, хотя для этого, господа, позвольте заметить, у нас нет никаких оснований, или мы обязаны предположить, что все окрестности деревни Бутка были сплошь заселены сатанистами, а это еще более нелепо!

Все эти разговоры и споры я привожу не потому, что они, хотя бы в малой сте­пени, приближают нас к постижению неосознаваемого еще нами масштаба лич­ности Бориса Николаевича Ельцина.

Отнюдь нет...

Ничего эти пустословия не проясняют, а лишь демонстрируют, насколько все перепуталось в обывательском сознании.

Вспомните, сколько было злословия, когда Борису Николаевичу вручали по­четный масонский орден!

Вот-вот!

Вот так мы и живем, так и воспитаны...

Как говорил классик, увы, господа, мы просто ленивы и не любопытны. По­добно букашкам, слетающимся на мед, набрасываемся на статьи о масонстве, а о своих родных, отечественных упырях знать ничего не желаем...

Мой приятель социолог провел недавно социологический опрос. Сто раз в очере­дях и в трамваях, на концертах симфонической музыки и у пивных ларьков задавал он вопрос: «Считаете ли вы Бориса Николаевича Ельцина упырем? Да или нет?»...

И что же выяснилось?

Оказалось: тридцать три человека вообще не знают, что это такое! Пятьдесят пять ответили «да», двенадцать — «нет»...

Интересна уже сама раскладка мнений, но сейчас — вдумайтесь сами! — трид­цать три процента населения не знает, что такое упырь!

В какой, господа, все-таки отсталой стране мы живем!

И, видимо, этой многовековой отсталостью и порождены наши не стихающие вокруг Бориса Николаевича Ельцина споры...

Глава третья

Так что же на самом деле случилось в селе Бутка, когда в феврале 1931 года туда приехал сельский священник?

Вот вопрос, который вправе задать читатель...

Что ж, если такой вопрос задан, я отвечу на него ясно и определенно, но внача­ле позвольте мне выразить свое искреннее возмущение... Какой стыд, какой позор для всех ученых людей нашей страны, долг коих состоит в бесстрашном изучении природы, как не совестно им, что — увы! увы! — до сих пор не составлено ни одной научной биографии упыря!

Конечно, — понимаю-понимаю — сам предмет исследования, так сказать, не­уловим и опасен. Но разве ученые мужи, именами которых по праву гордятся прогрессивные народы, останавливались когда-либо, устрашенные опасностью?

Разве грозные и враждебные силы, что открывались за распахнутой дверью в неведомое, страшили Джордано Бруно и Агриппу, Коперника и Сведенборга, Галилея и госпожу Блаватскую?

Нет!

Бесстрашно шли они навстречу свету Истины... Так чего же боимся мы? Ведь и путеводная нить уже заботливо вложена в наши руки! Бесстрашный Борис Ни­колаевич, не дожидаясь, пока очнется от спячки ученая братия, сам написал авто­биографию — замечательную «Исповедь на заданную тему»...

Признаться, несколько лет назад, когда в программе «Время» сообщили, что Борис Николаевич с двумя букетами упал с моста и не потонул в зимней реке, я чуть не застонал от досады. Мне показалось вдруг, что та истина, счастливым обладателем коей я предполагал только себя, теперь станет общим достоянием и ее захватают на телевидении, растащат по бесчисленным диссертациям и вся моя долгая, кропотливая работа окажется не нужной.

Но в то же мгновение — странно, господа, устроен русский человек! — я ощу­тил и невероятное облегчение.

«Наконец-то, — подумал я, — мои тайные и робкие размышления об упыри- ной сущности Ельцина сделаются всеобщим достоянием, и теперь, наконец-то, демократические преобразования сдвинутся с мертвой точки».

Ах, как я был не прав тогда...

Потребовались долгие годы, необходим оказался величайший подвиг Бориса Николаевича, отважно распахнувшегося перед нами, чтобы робко и все еще пока нерешительно начали уразумевать мы потаенную цель перестройки...

Но мы отвлеклись, отвлеклись...

Я весь горю от нетерпения, стремясь перенестись туда, где так просто совер­шалось одно из важнейших событий всей мировой истории.

Итак: февраль, тридцать первый год, завьюженное село Бутка...

В набросанной Борисом Николаевичем картине не менее, нежели яркие мазки, значимы и сгущения теней, в неразличимых сумерках которых совер­шается главное.

Борис Николаевич воспроизводит этот эпизод со слов Клавдии Васильевны Ельциной и стремится — это ведь еще и настоящий, крупный художник! — со­хранить строй мысли простой крестьянской женщины, ее объяснение не вполне понятного ей события.

Как известно, младенец-Ельцин уже был упырем, когда родители понесли его крестить...

Эта простая и очевидная истина сейчас ни у кого не вызывает сомнения, но совсем недавно мой товарищ, поэт Федор Ш., изучающий демократическую раз­новидность оборотней, немедленно подверг ее критике.

— В «Демонологии» Бодена, — пыжась от начитанности, заявил он, — чер­ным по белому сказано, что упырь рождается от соития оборотня с ведьмой. А разве родители младенца-Ельцина могли быть ими? Разве в деревне Бутка они смогли бы скрывать от односельчан такие свойства своей натуры?

Что я мог ответить на это наивное возражение, свидетельствующее, что изучать подвид оборотней-демократов неизмеримо проще, нежели стремиться постигнуть сокровенные тайны упыризма.

— А кто вам сказал, Федор Михайлович, — спросил я, — что Клавдия Ва­сильевна и Николай Игнатьевич — настоящие родители Бориса Николаевича? Переверни несколько страниц в упомянутой тобою «Демонологии» Бодена, и ты найдешь сведения об обычае ведьм подменять детей... Ты можешь прочитать там, что для того чтобы этого не случилось, необходимо принять специальные меры... А были ли они приняты Клавдией Васильевной и Николаем Игнатьевичем? В том- то и дело, что нет...

Вот так я ответил своему приятелю и так отвечаю и тебе, любезный мой читатель...

Дабы пощадить ваши нервы, я не буду рассказывать о леденящем кровь ужасе той ночи, когда среди воя уральской метели совершалась подмена...

Скажу только, что ни Клавдия Ивановна, ни Николай Игнатьевич о подме­не не подозревали. Они понесли крестить младенца, не догадываясь, что несут крестить упыря...

Первые робкие подозрения возникли у них, когда младенец-Ельцин вдруг по­тонул в купели с освященной водой. Ведь даже простому, необразованному крес­тьянину известно, что именно так и отличают упыря, — он не тонет в обычной воде, но в освященной — сразу идет на дно.

И по обыкновению никто не спасает детей, ежели случилось такое, а, выждав, несут — все-таки сильны еще в народе пещерные предрассудки — на кладбище, чтобы забить в могилу младенца-упыря осиновый кол.

Разумеется, младенец-упырь, предоставленный сам себе в купели, никак не мог спастись...

Известен случай, произошедший в 1857 году в деревне Шумское. Опустив­шись на дно, младенец-упырь решил выпить всю воду, и это ему удалось, но его тут же — какая ужасная картина! — разорвало...

К счастью, младенцу-Ельцину не пришлось прибегать к крайним мерам.

Все-таки уже наступил тридцать первый год, в деревне Бутка была изба-чи­тальня, и просвещение уже проникло своими робкими лучиками в эту окутанную мраком невежества местность.

Родственники бросились к бадье и с трудом (как установил французский иссле­дователь Огюст Карне, удельный вес тела упыря возрастает прямо пропорциональ­но времени нахождения его в освященной воде) вытащили свое приемное чадо...

Что подвигло их к этому? Что заставило их переступить через вековые пред­рассудки?

Я полагаю, что немалую роль сыграло тут поведение батюшки.

Когда младенец-Ельцин камнем выскользнул из его рук, священник — вполне возможно, что он не только ничего не знал о законе, открытом великим Огюстом Карне, но и живого-то упыря впервые видел, — растерялся...

В его уже затуманенном алкоголем сознании произошел сдвиг.

Ему показалось, что он как будто и не брал никакого младенца, а просто так — сполоснул руки в купели...

— Ну, чего, православные... — вытирая их о рясу, спросил он. — Крестить-то еще кого надо или что, больше никого не настругали?

— Да ведь ты, батюшка... — задумчиво сказал, ковыряясь в носу, один из бут- кинских мужиков, — вроде бы этого... Вроде как ты ребятенка-то потопил уже, а?

— Чтой-то ты мелешь, православный, и сам не знаешь... — неуверенно возра­зил священник. — Выдь-ка ты лучше с шального места...

Но еще более растерялся священник, когда младенца-Ельцина все-таки отыс­кали на дне купели. И, возможно, кое-кто из мужиков сообразил, что тут дело не чисто, но, распаленные спором и чисто русским желанием во что бы то ни ста­ло, немедленно посрамить своего духовного пастыря, они предпочли не заметить столь явного знака, дружно принялись упрекать батюшку в пагубной наклонности к пьянству.

Это обстоятельство и спасло младенца-упыря.

Как сообщает сам Борис Николаевич, священник, стремясь загладить свой кон­фуз, подошел к нему и сказал:

— Ну, раз выдержал такое испытание, значит, крепкий будет...

И, как бы завершая крещение, быстро добавил:

— Нарекается у нас Борисом...

Мы говорили, что когда младенец-Ельцин потонул в купели, приемные родите­ли его начали кое о чем догадываться...

Но теперь, когда священник как будто «докрестил» его, они снова успокоились. Они так и «не поняли, в чем дело», как отмечает Борис Николаевич.

Замечание очень верное.

Тогда Клавдия Васильевна и Николай Игнатьевич действительно не поняли, да и не могли понять, что случилось...

Глава четвертая

Кто жил в сельской местности, тот знает, как трудно жить упырю в русской деревне...

Многовековая отсталость от цивилизации, рабская психология, пронизываю­щая каждую клеточку деревенского бытия, мешают нормально развиваться всему, хоть сколько-нибудь отличному от убогого ординара.

Вспоминаешь многочисленные предания о горестной судьбе деревенских упы­рей, и становится жутковато — ведь такая судьба ждала и Бориса Николаевича. Всеобщее отчуждение, ожесточенная травля, самое грубое попрание всех прав и свобод личности...

Вся глубина российской отсталости в этом вопросе отражена в толковом сло­варе Владимира Даля.

«Упырь, — написано там, — перекидыш, перевертыш, оборотень, бродящий по ночам ведьмаком, волком или пугачем и засасывающий людей и скотину; кро­восос (вампир?); злые знахари по смерти бродят упырями, и, чтобы угомонить их, раскапывают могилу и пробивают труп осиновым колом».

Вот, эта лавина многовековых предрассудков должна была неминуемо обру­шиться на маленького Борю...

«Детство было тяжелое... — мужественно признается он в своей «Испове­ди». — Еды не было».

И хотя из дальнейшего повествования становится ясно, что вначале малень­кий Боря до смерти засосал отцовскую лошадь, а потом и коровёнку, но жалоба Бориса Николаевича на недостаток питания не кажется нам преувеличением. Еще в восемнадцатом веке выдающийся немецкий исследователь Томас Щютц уста­новил, что одной только животной крови недостаточно для нормального развития организма подрастающего упыря. Отсутствие в его рационе человеческой крови может привести к необратимым изменениям в психике и даже физиологии.

Поэтому-то Клавдия Ивановна и Николай Игнатьевич, всерьез обеспокоенные здоровьем ребенка, и решили уехать из деревни.

«В 35-м году, — пишет Б.Н. Ельцин, — когда уже и корова сдохла», родители переехали в Пермскую область на строительство Березниковского калийного за­вода. Поселили их в бараке, где был «общий коридор и двадцать комнатушек».

Я не хочу идеализировать стройку...

Та же пещерная мораль царила здесь, а в бараках отсутствовали самые элемен­тарные для цивилизованного общества удобства...

Но с едой для маленького Бори стало получше. С утра взрослые уходили на работу и четырехлетний Боря получал возможность во время детских игр пить кровь своих сверстников. Высокая детская смертность тогда ни у кого не вызыва­ла подозрений.

Очень скоро Боря окреп и сделался признанным заводилой у местной детворы. Каждый день он придумывал что-нибудь веселое и необычное...

Это Боря научил ребят перебираться на другой берег Зырянки, прыгая по плы­вущим бревнам.

«Ловкость нужна для этого неимоверная, — с удовольствием вспоминает Бо­рис Николаевич сейчас. — Наступишь на бревно, оно норовит крутануться, а чуть замедлил секунду — уходит вниз под воду, и нужно, быстро прыгая с одного брев­на на другое, балансируя, передвигаться к берегу. А чуть не рассчитал — бултых в ледяную воду, а сверху бревна, они не позволяют голову над водой поднять».

Сам маленький Боря чувствовал себя под водою неплохо, он уже знал, что в такой воде никогда не потонет, но его приятелям приходилось несладко. Только к весне выносили воды Зырянки детские трупики...

В веселых детских играх, невольно сравнивая себя с остальными сверстниками, и открывал Боря все новые и новые способности, заложенные в нем от природы.

Этот процесс почти интуитивного познания самого себя был сладостным и упоительным...

И вот тогда-то едва не совершилось непоправимое.

Возможно, Боря, увлекшись, забыл про осторожность, возможно, классная ру­ководительница почувствовала что-то необычное, но она застала Борю, когда тот высасывал кровь у очередного приятеля.

До сих пор Борис Николаевич с ужасом вспоминает об этом моменте своей биографии:

«Учительница была кошмарная. Она могла ударить тяжелой линейкой... могла унизить...».

Подобного посягательства на свою свободу, на свое право вырасти упырем Бо­рис не мог вынести.

«Я стал ходить всюду: в районо, гороно... Кажется, тогда первый раз узнал, что такое горком партии. Я добился создания комиссии, которая проверила работу классного руководителя и отстранила ее от работы в школе».

Как полагают некоторые исследователи, учительницу вскоре посадили.

Поражает скромность Бориса Николаевича.

Сухо, почти протокольно излагает он факты биографии. Дескать, пошел, напи­сал куда следует, злую учительницу убрали...

Но это ведь только на словах легко, а в реальной жизни?

Сколько тут скрытого драматизма!

Мы знаем сейчас, что в те годы тиран Сталин развернул неслыханные гонения на упырей, еще недавно бывших его товарищами по партии. Он убирал их — какая неслыханная жестокость! — райкомами, обкомами, целыми упыриными съездами.

Страшно и подумать, что стало бы с Борисом Николаевичем, если бы волна тиранических чисток докатилась к тому времени до Березников...

К счастью, этого не произошло.

Даже напротив.

Беседы с местными упырями из горкома и районного управления НКВД ока­зались чрезвычайно полезными для Бори. Взрослые товарищи узнали мальчика и с тех пор уже не спускали с него глаз, заботливо следя за успехами своего юного собрата.

В восьмой класс осенью Боря пошел уже в другую школу.

Глава пятая

Момент осознания своего предназначения, важный в любой биографии, в био­графии Бориса Николаевича Ельцина особенно важен.

Еще вчера, кажется, ты вынужден был скрывать свое естество, еще вчера таил­ся со своими необыкновенными потребностями, а сегодня взрослые дяди, занима­ющие ответственные посты, ведут с тобой задушевные разговоры и ты вдруг уз­наешь, что упырями были Лев Давидович Троцкий и творец нашей Конституции Николай Иванович Бухарин...

— Лев Давидович?! Николай Иванович?!

— Да, да! Когда они были маленькими, тайком высасывали кровь у приятелей!

— А маршал Тухачевский? — охваченный волнением спрашивал Боря.

— Да, Боря, да! Маршал Тухачевский тоже был упырем, пока его не расстре­ляли. Упырь и Лаврентий Павлович Берия... Сейчас ты заучиваешь, Боря, биогра­фии выдающихся деятелей партии и даже не догадываешься, что ты, выросший в простой русской семье, тоже можешь стать вровень с ними... Но это не просто, Боря, ох не просто. Тебе очень многому нужно научиться.

Юноша Ельцин слушал эти слова и боялся поверить им.

То, что казалось ему слабостью, то, что еще вчера он осознавал как некий тай­ный порок, оказывалось вовсе не пороком, а совсем наоборот — делом, достой­ным любого великого революционера, преобразователя этой погрязшей в отста­лости страны.

Смышленый юноша быстро сообразил, что уже сама упыриная сущность воз­носит его из массы Васек и Петек на новую, недостижимую высоту!

Нет-нет.

Пока еще нельзя было выйти и гордо объявить всем: смотрите, завидуйте, я — упырь Советского Союза! Но зато об этом уже знают те, кому положено знать. От­ветственные партийные дяди, сидящие в кабинетах за дубовыми дверями, знают, что восьмиклассник Боря Ельцин такой же, как товарищ Троцкий, как Бухарин, такой же, как маршал Тухачевский! Осознание этого факта наполняло юношу ли­кующим торжеством.

И еще, наверное, выходя из здания горкома партии, юноша Ельцин честолюби­во думал, что будет учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин, что­бы стать достойным продолжателем великого дела, чтобы — а кто знает! — мо­жет быть, и сделать то, что не удалось сделать им.

Но юноша Боря никогда не стал бы президентом Ельциным, если бы думал только об этом.

Заслоняя тщеславие и честолюбивые мечтания, теплой, как только что высосан­ная кровь, волной широко растекалось в груди осознание, что он такой не один...

И еще вчера серая, будничная, безысходная жизнь озарялась прекрасным и яс­ным светом.

Глава шестая

Страницы «Исповеди» Бориса Николаевича, посвященные школьным и сту­денческим годам, особенно хороши. Они волнуют читателя, заставляют сопере­живать герою. Писательский талант Бориса Николаевича раскрылся на этих стра­ницах особенно ярко.

Конечно, немало написано книг, посвященных проблемам развития молодых упырей, но — скажите! — где вы найдете столь красочные описания редких минут отдыха юного упыря? Где еще сможете познакомиться с миром его увлечений?

А с каким искромётным, но при этом тонким и ненавязчивым юморком напи­саны эти страницы...

Вот, например, описание старой церкви, в которой находился склад оружия...

Юноша Боря залез туда, взял несколько гранат РГД-33 и принялся колотить по ним молотком, пока они не взорвались. Отбежавшие в сторону ребята с ужасом смотрели на товарища. Они ведь — как это остроумно и мило написано! — не знали, что самому Боре ничего не будет (кстати, один раз ему все-таки срезало осколком два пальца на руке), а их, их-то — вот он искромётный ельцинский юмор! — осколки все равно забьют насмерть.

Еще очень любил юноша Ельцин путешествовать по тайге. Засунет в карман фляжку с кровью и айда в путь! Совсем как в стихах того времени:

А в походной сумке фляга да табак,

Тихонов, Сельвинский, Пастернак...

По-моему, только совершенно необразованный, начисто лишенный чувства юмора человек может не улыбнуться, перечитывая описание путешествия к ис­току Яйвы...

«Запасы еды у нас скоро кончились, питались тем, что находили в тайге»...

Читаешь это и словно бы видишь чуть косоватую, но такую знакомую и люби­мую миллионами телезрителей улыбку Бориса Николаевича...

В самом деле, кого можно встретить в тайге?

Ну, сбежавшего из лагеря заключенного, ну, охотника-промысловика... Едва ли это легко могло быть употреблено в пищу.

Но мы-то знаем, что о пище Боре, действительно, не нужно было думать, по­тому что пища эта — какой тончайший юмор! — покачиваясь от голода, сама шла рядом с ним и в нужную минуту всегда можно было подозвать ее.

«Прожить там... — с неподражаемым юморком замечает Борис Николаевич в своей «Исповеди», — конечно, можно было какое-то время».

А путешествие юноши Ельцина с уголовниками на крыше вагона?

Уголовники принялись играть с юношей-упырем на его жизнь!

— Если ты сейчас проигрываешь... — пригрозили они, — мы тебя на ходу ски­дываем с крыши вагона — все, и привет, найдем такое место, чтоб ты уже основа­тельно приземлился...

Словно бы пряча в строчки свою косоватую улыбку, Борис Николаевич пишет: «Что дальше произошло, сейчас мне сложно понять»... — и тут же добавляет, что все-таки «что-то человеческое проснулось в них» и «после той игры они меня... даже зауважали».

Или эпизод с полковником из Запорожья, которому Борис Николаевич поста­вил условие «кормить. Причем кормить хорошо». Что там Джером К. Джером или М.Е. Салтыков-Щедрин!

Правда, как я знаю по некоторым отзывам, кое-кого коробит слишком явно вы­раженное превосходство Бориса Николаевича над рядовыми людьми.

Что тут скажешь?

Не знаю, господа... По-моему, нам уже давно пора отбросить ханжескую и лживую мораль, что была порождена идеями о всеобщем равенстве. Давно пора похоронить эту мораль под обломками тоталитарного государства.

Поймите, господа, упырь по природе своей выше любого, даже самого талант­ливого человека. Вы можете быть бесконечно умнее господина Чубайса, можете высмеивать его тупость и жадность, но вы никогда не сможете стать таким же, как Чубайс, потому что упырем надо родиться.

Вот, например, смогли бы вы отключить электричество в роддоме у новорож­денных? Нет? Что ж вы тогда рассуждаете о равенстве, если даже и такого пустяка не можете сделать!

И тем не менее с прискорбием должен отметить, что до сих пор отношения живых людей с упырями чрезвычайно запутаны.

На пути обыкновенного человека к своему упырю стоят многовековые баррика­ды предрассудков, возведенные недобросовестными учеными. Многие века эти, с позволения сказать, исследователи, распространяли самые нелепые поверья.

Они утверждали, например, что в упыря якобы превращается труп человека, если через него перепрыгнет черная кошка... Надо ли объяснять всю вздорность этих слухов? Еще в шестнадцатом веке выдающийся английский исследователь лорд Гаррисон провел восемь тысяч шестьсот тридцать девять опытов с трупами и кошками. Случаев «оживания» трупов было зарегистрировано всего пять, да и эти пятеро так же мало походили на настоящих упырей, как, например, молодая, цвету­щая девушка — на манекен, на котором портниха наметывает будущее платье.

И тем не менее эти глупые суеверия оказались чрезвычайно живучими. Как объяснил один из учеников Фрейда, именно в этом поверье и скрыт механизм того ущербного комплекса, который мешает человеку — он постоянно ощущает при этом запах могилы — радостно и самозабвенно отдавать свою кровь избран­ному им упырю.

Как это ни парадоксально, но в каком-то смысле даже и хорошо, что наш доб­рый русский народ так дремуч и невежествен. Наш старый добрый русак был огражден от знаний цивилизованного мира, но вместе с ними и от тех суеверий, что были распространены там.

Вспомните светлые мартовские дни 1989 года, когда тысячи москвичей в ка­ком-то упоительном единении голосовали за Бориса Николаевича.

«Мне сообщили уточненные итоги выборов... — пишет в «Исповеди» Б.Н. Ельцин. — За меня проголосовало 89,6 процентов избирателей. Конечно, это не совсем нормальные цифры, при цивилизованных, так сказать, человеческих вы­борах число должно быть меньше».

Это очень верно!

Как верно и то, что именно крайняя степень невежества нашего народа по­могла многим — явно не столь значительным, как Борис Николаевич! — упырям одержать блистательные победы на тех мартовских выборах.

Заметьте при этом, что когда «процесс пошел» и М.С. Горбачеву с его ближай­шими соратниками Э.А. Шеварднадзе и А.Н. Яковлевым удалось -таки сокрушить ненавистную всему цивилизованному миру империю зла, когда с запада вместе с чарующими мелодиями рок-ансамблей и картинками тамошних прилавков хлы­нула к нам и высокая западная культура, проникли оттуда — увы! — и некоторые предрассудки.

На президентских выборах за Бориса Николаевича голосовало уже только 55 процентов избирателей. Как показывают социологические опросы, именно эти пятьдесят пять процентов твердо отвечают «да» на вопрос «Является ли Б.Н. Ель­цин упырем?».

С одной стороны, хорошо, что соотношение не изменилось и народ, избравший себе президентом Б.Н. Ельцина, по-прежнему сохранил кредит доверия к упыри- ным реформам своего президента...

Но с другой стороны, как справедливо заметил как-то Э.А. Шеварднадзе, почи­вать на лаврах пока рановато.

Сорок пять процентов народа все еще не может распроститься с пещерной тос­кой об идеалах всеобщего равенства!

Это многовато для подлинно цивилизованной страны.

Хотя у нас сейчас, благодаря нашей передовой прессе, и делается кое-что для просвещения в нужном русле, но процесс этот — вновь воспользуемся выражени­ем нашего экс-президента — далеко не завершен.

Конечно, нас уже не шокирует, когда кто-либо с экрана телевизора признается, что вот он, дескать, к примеру, гомосексуалист. Мы понимаем уже, — наконец- то и в нашей стране появляются зачатки цивилизованных отношений! — что это естественно и каждый человек вправе выбирать: быть ему гомосексуалистом или придерживаться устарелой сексуальной ориентации...

Но скажите честно, а если бы ваш собеседник заявил вам, что он упырь?

Сумели бы вы сдержать идущее еще с пещерных времен первобытного комму­низма чувство страха и отвращения?

Не знаете?!

Вот то-то и оно...

Вы сами видите, как еще далеко нам до подлинно цивилизованного мира...

А ведь упыри, это прекрасно известно из мировой литературы, чрезвычайно ранимы. Для их тонкой — не в пример нашей — организованной натуры болез­ненно любое проявление страха или брезгливости в избранном ими для дружес­кого общения субъекте.

Разумеется, мне могут возразить...

Могут сказать, что сейчас, когда голод и нищета стучатся в любую — если хо­зяин ее не работает банкиром или охранником — дверь, время ли сейчас, среди кризиса и отчаяния, говорить о необходимости борьбы с пещерными инстинктами первобытного коммунизма?!

Ах, господа.

Как вы не понимаете, что именно сейчас-то и необходимо удержать люмпе­низированные массы от соскальзывания во тьму многовековых предрассудков, в пучину первобытных инстинктов!

Ведь именно сейчас любое самое невинное и естественное проявление упыри- ной натуры может быть катастрофически неадекватно воспринято люмпенизиро­ванной публикой.

Известно ли вам, господа, что в Москве, в этом городе, освященном именем неутомимого борца за демократию и права личности, друга самого Лаврентия Павловича Берии, испытателя водородной бомбы Андрея Дмитриевича Сахарова, недавно произошла безобразнейшая история?

Молодая, полная юных сил упырёшечка в скверике возле памятника Пушкину на Тверской улице немножко перекусила горло никому не нужному малышу. Так вот, сидевшая рядом на скамейке мамаша учинила скандал. На ее крик немедленно начал собираться народ и никто — представьте себе, никто! — не заступился за упырёшечку. К счастью, в это время проезжал мимо на своем «мерседесе» ответс­твенный работник «Союза правых сил». Его охранники и спасли юную упырёшеч- ку от расправы толпы, оградили от оскорблений.

Все закончилось благополучно, но судите сами, господа, на каком тонком во­лоске висят те демократические преобразования, что с таким трудом внедряются в нашу пропитанную ядом тоталитаризма косную действительность...

Глава седьмая

Но мы отвлеклись от непосредственного повествования о юности Бориса Ель­цина. Впрочем, отвлеклись, как вы сейчас поймете, отнюдь не случайно.

Сейчас вследствие разгула свободы слова в обществе начало складываться мнение, будто тридцатые и сороковые годы в нашей стране окутаны непроницае­мым мраком.

Как это могло произойти, не возможно понять.

Ведь еще в начале перестройки были даны образцы, как следует писать об этих десятилетиях. Пусть последние романы А. Рыбакова и А. Солженицына и не отличаются особой художественностью, но политически это очень выверенные произведения.

Да, в тридцатые и сороковые годы было много негативного. Судьбы Льва Дави­довича Троцкого, Николая Ивановича Бухарина и маршала Тухачевского — яркие примеры тому.

Но одновременно — вы же не будете отрицать этого, господа? — именно в тридцатые годы был, наконец-то, сокрушен оплот российской отсталости — ее де­ревня. Именно тогда, под непосредственным руководством «главного командира» уранового проекта Лаврентия Павловича Берии, начинает формироваться мировоз­зрение выдающегося борца за права личности — Андрея Дмитриевича Сахарова.

Нет нужды перечислять все великие свершения тех лет... И в те мрачные де­сятилетия упыри и вампиры прочно удерживали верховную власть в стране и, хотя и не афишировали себя, но жили полнокровной (в прямом значении этого слова) жизнью.

И когда мы размышляем о юности Бори Ельцина, мы должны помнить, что то­темизм, почти обрядовая метафоричность накладывали в те годы строгий запрет называть явления, связанные с упыриной жизнью, своими именами.

Каждый простой человек в те годы был готов отдать свою кровь за товарища Кагановича или Лаврентия Павловича Берию. Но заявить, что он должен отдать свою кровь упырю, запрещалось и товарищу Кагановичу и самому Лаврентию Павловичу Берии. Недостатка в крови упыри не испытывали, но вся эта кровь от­давалась как бы и не упырям, а тем должностям, которые эти упыри занимали, — секретарям ЦК, обкомов или райкомов партии, представителям органов НКВД.

Конечно, это далеко, бесконечно далеко от свободного, так сказать, кровоизли­яния народа, о котором мечтают все демократы.

Конечно, каждый прогрессивно настроенный человек мечтает о том времени, когда и у нас, как во всем цивилизованном мире, каждый упырь свободно сможет предложить вам, не опасаясь нарваться на грубость или оскорбление, отдать свою кровь. И вы самозабвенно — вы ведь тоже свободный человек! — сможете сде­лать это. И только тогда вы станете подлинно свободным, когда это станет для вас не тягостной повинностью, а потребностью, когда процесс этот будет вызывать у вас не отвращение, а головокружительную радость служения другой, более до­стойной, чем вы, сущности...

И хочется надеяться и верить, что в новой, составленной под руководством Ельцина Конституции прозвучит:

«Каждый гражданин России имеет право быть съеденным.

Каждый гражданин имеет право отдать свою кровь избранному им упырю».

Но все же, должен сразу сказать, господа, этот счастливый для народов всего мира день еще не близок. И безобразная сцена в скверике возле памятника Пуш­кину, о которой я рассказал, доказательство этому...

Так вот, именно под этим углом зрения и надобно, господа, взглянуть на юность Бориса Ельцина.

Да, тотемизм и почти обрядовая метафоричность накладывали определенные ограничения на свободу его личности. Но вместе с тем этот тотемизм и ограждал юного Борю от оскорблений, подобных тем, которые обрушились на юную упы- решечку на площади Пушкина.

И что важнее для психики подрастающего упыря?

Право, господа, я не знаю...

И говорю это только для того, чтобы вы не судили о тридцатых и сороковых годах слишком уж однозначно...

Вернемся, однако, от нынешних тревог в безмятежные годы юности Бори Ельцина.

Много было тогда несправедливости.

Тот тотемизм, про который мы говорили, трансформировавшись в почти об­рядовую метафоричность, проникает в его жизнеописание. Многие страницы воспоминаний Ельцина содержат упоминания об игре в волейбол. О мячах, ко­торыми играли они в свой волейбол.

Удивительно проникновенные страницы!

Под руководством старших товарищей настойчиво и целеустремленно овла­девал юноша-Ельцин теми знаниями, которые и позволили ему продолжить дело Троцкого — Бухарина — Берии, а также последующих генеральных секретарей ЦК КПСС... Напряженной учебой и тренировками были заполнены эти годы. И те минуты отдыха, о которых так подробно говорили мы, были редкими в на­пряженной, до краев заполненной работой над собою жизни подающего надежды юноши.

«Засыпал... — напишет в своей исповеди Борис Николаевич, — а рука все рав­но оставалась на...».

Глава восьмая

Нет нужды утомлять читателя описанием ступенек партийной власти, по кото­рым уверенно всходил Борис Николаевич Ельцин.

2 ноября 1976 года он стал первым секретарем Свердловского обкома пар­тии. Об энергии Бориса Николаевича на этом посту говорит хотя бы тот факт, что «очень скоро без волейбола жизнь Свердловского обкома партии было трудно представить».

Казалось бы, факт не слишком значительный...

Но это как сказать...

Борис Николаевич Ельцин специально обращает внимание читателей на без­граничность власти первого секретаря. «Первый секретарь обкома партии, — пи­шет он, — это Бог, царь. Хозяин области»...

О необходимости поддерживать трепет перед этой властью Ельцин не пишет, но это и так понятно из контекста. И в таком контексте и нужно рассматривать главную заслугу Бориса Николаевича — массовое, поголовное волейболизирова- ние всей свердловской жизни.

Как вспоминают свердловчане, скоро в волейбол играли все — студенты и ин­валиды войны, домохозяйки и работники исполкома... И везде, куда ни зайдешь, в сталепрокатных цехах и спальнях детских садов, в отделениях милиции и в трам­вайных парках — повсюду висели волейбольные сетки, запутавшись в которых весело бились свердловчане в радостном ожидании своего упыря.

Это радовало Бориса Николаевича и это было главным — ведь в том и заклю­чается долг каждого жителя области, чтобы радовать своего бога, своего царя, своего первого секретаря обкома партии...

Но надо сказать, что при этом Борис Николаевич отличался удивительной скромностью. В дни своего рождения он всегда уезжал в районы, где заранее го­товились к встрече, и там, в глубинке, «сам делал себе подарок». Пустели после дней рождения Бориса Николаевича свердловские деревни и села.

Скромность и организационные способности Бориса Николаевича вскоре ока­зались замеченными, и его перевели в аппарат ЦК КПСС, в Москву.

Но это будет позже, а пока хотелось бы все-таки остановиться на годах сек­ретарства Бориса Николаевича в городе, носившем гордое имя одного из осно­воположников и практиков государственного упыризма — Якова Михайловича Свердлова...

Именно в годы, проведенные на посту первого секретаря обкома партии, за­вязывается дружба Бориса Николаевича с секретарем Ставропольского крайкома М.С. Горбачевым, дружба, сыгравшая такую выдающуюся роль в истории нашей страны. Уже тогда Михаил Сергеевич, хотя и «сверх фондов обычно ничего не давал» Борису Николаевичу, «но по структуре «птица-мясо» помогал».

«Когда его избрали секретарем Центрального Комитета партии, — пишет Б.Н. Ельцин в «Исповеди», — я подошел и от души пожал руку, поздравил. Не один раз затем был у него... Когда я заходил в его кабинет, мы тепло обнимались. Хорошие были отношения. И мне кажется, он был другим, когда только приехал работать в ЦК, более открытым, искренним, откровенным... »

Какое верное, какое точное суждение!

Чтобы вскрыть всю глубину его, вспомните, господа, какое время было тогда...

Недавно, перелистывая семейный альбом, я наткнулся на фотографию жены, сделанную в те годы. Жена стояла возле прилавка, заваленного самыми разнооб­разными товарами, и что-то скучающе выбирала.

— Послушай! — сказал я. — А ты мне и не рассказывала, что ездила за границу.

— Да нет же... — взглянув на снимок, ответила жена. — Это не за границей, это мы на практику, в Белоруссии, в деревню ездили.

Да, господа...

Вот такое это было страшное время...

И хотя формально власть в стране все еще принадлежала Политбюро, в состав которого по доброй, установленной еще Львом Давидовичем Троцким, традиции могли входить только упыри и вампиры, но все они, стоящие тогда наверху, уже одряхлели и не справлялись со своими прямыми обязанностями. А в результате, от переизбыточной, невостребованной верховными упырями крови, в организмах наших сограждан начинался застой.

Застой происходил и во всей общественной жизни.

Еще немного и на свалку истории оказались бы выброшенными все идеалы, служению которым отдали свои жизни Л. Д. Троцкий, Н.И. Бухарин, Н.С. Хрущев, маршалы Тухачевский и Берия.

Конечно, молодые, полные сил секретари обкомов, такие как М.С. Горбачев и Б.Н. Ельцин, делали в своих областях все, чтобы противостоять надвигающемуся застою, но сам расклад сил был — увы — не в их пользу.

Глава девятая

Вампиризм и упыризм...

Вот мы и подошли вплотную к этому принципиально важному для судеб оте­чественного демократического движения реформ вопросу. За долгие десятилетия тоталитаризма, в удушающей атмосфере имперского мышления различия между этими понятиями как бы стерлись, и сегодня далеко не каждый человек может объяснить разницу между вампиром и упырем. Те крохи информации, которые можно найти на страницах учебников по истории партии или стенограмм съез­дов демократических движений, не проясняют, а скорее запутывают и без того непростой вопрос.

До сих пор многим не понятны причины разногласий, возникавших между Львом Давидовичем Троцким и Николаем Ивановичем Бухариным. Очень многим не понятно, почему были расстреляны маршалы Тухачевский и Берия и за какие пре­грешения изгнали Никиту Сергеевича Хрущева, не ясно, что вызвало вражду меж­ду Михаилом Сергеевичем Горбачевым и Борисом Николаевичем Ельциным...

Не слишком-то обремененному образованием обывателю кажется, что все они ревностно и исправно служили одной цели — поскорее уничтожить эту страну, задушить нищетой русский народ.

И хотя соображение это, безусловно, верное, но разница между упырями и вампирами все-таки есть, более того — разница огромная.

Утвердившись в должности первого секретаря Свердловского обкома, Борис Николаевич Ельцин с интересом начал наблюдать за перипетиями борьбы упырей и вампиров в Политбюро, но и для него, человека посвященного, многие решения, принятые там, часто оказывались неожиданными.

Так случилось и с решением Политбюро по Ипатьевскому дому.

Вы знаете, господа, что в Свердловске бережно сохранялся этот бесценный памятник.

Со всех концов мира ехали и шли сюда упыри, чтобы поклониться памяти вы­дающихся упырей своего времени — Якова Михайловича Свердлова, Шаи Голо- щекина, товарища Белобородова... Здесь, в этом доме, планировал Борис Никола­евич разместить рабочий штаб упырей...

И вот — «секретный пакет из Москвы. Читаю и глазам своим не верю: закры­тое постановление Политбюро о сносе дома Ипатьевых в Свердловске. А пос­кольку постановление секретное, значит, обком партии должен взять на себя всю ответственность за это бессмысленное решение.

Уже на первом бюро я столкнулся с резкой реакцией людей на команду из Мос­квы. Не подчиниться секретному постановлению Политбюро было невозможно. И через несколько дней, ночью, к дому Ипатьевых подъехала техника, к утру от здания ничего не осталось. Затем это место заасфальтировали».

Драматичная сцена...

Ночь, рев бульдозеров, рушатся стены Ипатьевского дома...

Что думал, что чувствовал в эти минуты сам Борис Николаевич? Ведь это был уже не тот юный и настороженный упырь, что пришел в горком настучать на свою учительницу... Нет, это был зрелый, уже осознавший свое предназначение мастер, один из крупнейших кровососов страны...

Читая «Исповедь», мы ясно видим, как неизмеримо вырос его опыт, как качес­твенно изменилось само мироощущение. Уверенно выходил он на тот уровень сверхупырского сознания, когда предметом деятельности становится не какой-то отдельный человек, даже не деревенька или село, а гигантская, населенная мил­лионами людей территория, вся страна.

«Территория области имеет контур как бы перевернутого сердца»... — пишет Борис Николаевич в своих мемуарах.

И это не просто образное сравнение, это мироощущение.

Этой фразой Борис Николаевич как бы вводит нас в напряженный и сложный мир чувств сверхупыря.

Если перечитать главные труды Льва Троцкого (его приказы о расстрелах), увидим, что у основоположника упыризма-вампиризма понятие органов ограни­чивается лишь констатацией: «органы управления», «органы пресечения», «кон­трольные органы».

Благодаря практической деятельности Николая Бухарина, академика Сахарова и Лаврентия Берии, само слово «органы» наполнилось не только глубоким смыслом, но и материализовалось. Наполняясь единой волей возглавлявших страну упырей, эти органы и образовывали в целом единый живой организм сверхупыря.

Но, как это ни странно, совершенный, отлаженный сверхорганизм выполнял сугубо частные функции, то есть то, что под силу и отдельно взятому упырю или достаточно большой группе упырей.

Да, конечно, когда читаешь «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына, видишь весь размах деятельности этого организма. Да, с помощью этого органа удалось высосать кровь у весьма значительной массы населения.

Но если смотреть правде в глаза, то, скажите, господа, чем принципиально от­личалась деятельность этого органа, от работы, например, средневековых упырей в каком-либо селении?

Объемом высосанной крови?

Увы... Никакого другого отличия я не вижу.

Да, один из основных законов упыризма-вампиризма гласит, что количествен­ные изменения рано или поздно переходят в качественные... Но для того чтобы этот переход все-таки случился, и нужен гений, подобный гению Бориса Никола­евича Ельцина.

К сожалению, мы не располагаем данными, как произошло это гениальное озарение...

Быть может, это случилось в раздевалке секретаря Свердловского обкома пар­тии, когда Борис Николаевич, отдыхая после волейбольного сражения, задумчиво смотрел на карту страны...

Быть может, он листал школьный атлас своей любимой дочери Тани.

Но внезапно его осенило.

Он увидел, что очертания областей и краев удивительно напоминают органы человеческого тела — сердце, поджелудочную железу, печень...

Ошибки не могло быть! Уж в чем-в чем, а в анатомии прекрасно разбирается любой упырь...

И тогда-то (наверное, это случилось мгновенно) гениальная догадка, как яркий неземной свет, пронзила все существо Бориса Николаевича.

Он понял, как можно использовать всю совокупность созданных теоретика­ми и практиками упыризма-вампиризма органов, понял высшее предназначение сверхупыриного организма!

Не для высасывания крови из каждого отдельно взятого организма можно ис­пользовать его, а для высасывания крови сразу из всей страны!

Казалось бы, просто...

Но просто, как все гениальное.

В озарении Бориса Николаевича сошлись мечтания самых выдающихся, по­добных Льву Давидовичу Троцкому упырей и рядовых работников упыриного фронта — всех этих бесчисленных, измотанных от бесконечных допросов следо­вателей НКВД, районных оперуполномоченных...

С присущей ему энергией — говорят, что на время он даже забросил волей­бол — Борис Николаевич принялся разрабатывать в самых малейших деталях план реализации задуманного.

Мучительно долго искал он место для штаб-квартиры, из которой должно было осуществляться управление процессом, и остановился на Ипатьевском доме.

Да, именно здесь, где отважные упыри-первопроходцы нанесли первый удар по империи зла, здесь и должен был прозвучать приказ, после которого оконча­тельно восторжествует на здешних просторах демократия и цивилизация...

И вот — постановление Политбюро, эта страшная ночь. Борис Николаевич смотрел на ревущие бульдозеры и не мог понять, что это...

Неведение, непроходимая глупость впавшего в маразм генерального упыря или... или предательство, измена светлым идеалам упыризма-вампиризма, делу Троцкого, Бухарина и маршала Тухачевского?

Только одному секретарю обкома рассказывал Борис Николаевич о своем плане...

И жил этот секретарь в Ставрополе...

Говорят в ту ночь, глядя, как под ровным слоем асфальта вместе с развалинами Ипатьевского дома исчезает, кажется, и память о выдающихся борцах за будущую демократию: Шае Голощекине, Якове Свердлове и Юровском, — и начал седеть Борис Николаевич...

Глава десятая

Как из простого деревенского упыря, из рядового секретаря обкома, которого и не знал-то никто в стране, вырастает величественная, словно пером Николая Ва­сильевича Гоголя очерченная фигура Бориса Николаевича Ельцина — вот вопрос, который волнует весь русский народ...

В меру своих сил я пытался показать, как живительная атмосфера тридцатых годов с их концлагерями, разбросанными по тайге, с их тройками НКВД, питала растущий организм юноши Ельцина.

Я пытался показать и послевоенные десятилетия, и годы застоя, которые про­будили в Борисе Николаевиче ощущения и царя, и Бога и наполнили его осозна­нием своей неизбежности для России.

Но все же главными, определяющими, как любил говорить М. С. Горбачев, были годы, проведенные Ельциным в Москве...

В ту страшную ночь у Ипатьевского дома Борис Николаевич еще даже и не подозревал, насколько велика нависшая над упырями нашей страны опасность. И только работая в аппарате ЦК КПСС, а затем вступив на должность первого сек­ретаря МГК КПСС, ужасаясь, увидел он, что весь действующий ЦК, все ведущие первые упыри на местах не только одряхлели и прекратили заниматься непос­редственной упырской работой, но еще и погрязли в коррупции. Дело дошло до того, что за взятки на высшие посты начали проникать — в это сейчас уже трудно поверить! — не упыри! Глубина развала была так велика, что опускались руки...

Вот что пишет Борис Николаевич о своем предшественнике на посту первого секретаря МГК КПСС:

«Его пытались обвинить в различных махинациях, но никаких компрометиру­ющих материалов против него работники правоохранительных органов не обна­ружили. Мне сказали, что, по-видимому, они уничтожены. Я не исключаю такую возможность, потому что мы не обнаружили даже материалов по его вступлению в партию (Борис Николаевич, очевидно, имеет в виду документы, подтверждаю­щие право Гришина занимать должность, положенную упырям. — Н. К.), а уж они-то точно должны существовать. В общем, имеется масса слухов о Гришине, но они ничем не подтверждены».

Приводя эту цитату из воспоминаний Б.Н. Ельцина, я отнюдь не дерзаю обви­нять товарища Гришина в сангинофобии. Я хочу только подчеркнуть, насколько глубоко проникла коррупция в высшие эшелоны партии, если даже документы о принадлежности к клану упырей хранились столь возмутительно небрежно.

В этой атмосфере бесконтрольности к власти рвались люди, не имеющие к упырям никакого отношения. Как показали проверки, проведенные Глебом Яку­ниным и Сергеем Степашиным, тревога Бориса Николаевича была обоснованной. Действительно, и в Центральном Комитете КПСС, и в так называемой Российской Компартии окопались сангинофобы.

Их было настолько много, что Борис Николаевич Ельцин и Михаил Сергеевич Горбачев достигли единственного, кажется, в их взаимоотношениях, так сказать, консенсуса и распустили партию.

Хотя они уже и были непримиримыми противниками (Михаил Сергеевич всег­да стоял на принципах общеевропейского вампиризма, а позиции Бориса Николае­вича — патриотический упыризм), но в вопросе о КПСС они снова объединились. Партия в ее тогдашнем виде представляла серьезную опасность как для упыризма, так и для вампиризма. Забыв о священных принципах основоположников вампи- ризма-упыризма, партаппаратчики начали защищать бастионы тоталитаризма.

Я думаю, читателю уже стало ясно, что взаимоотношения в высших эшелонах власти во второй половине восьмидесятых определялись борьбой между вампира­ми и упырями. Вампиры считали, что историческая миссия сверхорганизма, воз­никшего из совокупности упыревидных органов, заключается в высасывании кро­ви сразу из всего мира. Упыри полагали, что нужно ограничиться, по крайней мере, на начальном этапе, лишь Россией и, может быть, сопредельными странами.

И борьба эта не в восьмидесятые годы началась.

Она шла уже много лет.

Вспомните очень непростые взаимоотношения Льва Троцкого, Николая Буха­рина, академика Сахарова и Лаврентия Берии, вспомните судьбу маршала Туха­чевского... В разные годы успех клонился то на одну, то на другую сторону.

Например, в послевоенные десятилетия, казалось бы, восторжествовали упыри, они даже попытались оградиться от мирового вампиризма «железным занавесом».

Но уже Никите Сергеевичу Хрущеву, примыкавшему к вампирам, удалось под­нять «занавес», и контакты с вампирами цивилизованного мира возобновились.

И хотя линия Хрущева на пленуме 1964 года была осуждена, влияние вампиров в высшем эшелоне власти неуклонно росло. Очень скоро все посты в партийном руководстве заняли исключительно вампиры. И только дряхлость и старческая расслабленность — есть все-таки положительные моменты и в этом! — помеша­ли им реализовать свои амбициозные замыслы...

Горбачев, которого Борис Николаевич считал своим сторонником, перейдя в аппарат ЦК, из конъюнктурных соображений примкнул к вампирам, одновремен­но с необыкновенной ловкостью продолжая сохранять добрые отношения с пат­риотически настроенными упырями — молодыми секретарями обкомов.

Маневр удался. Горбачева избрали генеральным секретарем ЦК КПСС. И вот тогда-то и выяснилось, что вампиризм окончательно засосал его. Вместо того что­бы сосредоточить силы органов на решении поставленной Борисом Николаеви­чем задачи, он занялся строительством общеевропейского дома для вампиров.

Борис Николаевич тогда решительно осудил Горбачева и на пленуме ЦК КПСС подверг его политику резкой критике. Горбачев, пользуясь своей властью, начал ограничивать кровяное питание Ельцина на заседаниях Политбюро.

«Постепенно, — пишет Борис Николаевич в воспоминаниях, — я стал ощущать напряженность на заседаниях Политбюро по отношению не только ко мне, но и к тем вопросам, которые я поднимал. Чувствовалась какая-то отчужденность»...

Положение Бориса Николаевича стало критическим.

Его сняли с должности первого секретаря МГК КПСС, вывели из состава По­литбюро. Ситуация осложнялась и тем, что все демократическое движение тех лет возглавлялось преимущественно сторонниками вампиризма. Именно в их ру­ках было сосредоточено управление органами телевидения и прессы.

И когда Бориса Николаевича порою упрекают в непоследовательности, как-то забывают эти «пуритане» от политики, какое тогда было время и на чьей стороне выступали они сами. Я же ничего предосудительного в компромиссах Бориса Нико­лаевича того времени не вижу. Более того, я утверждаю, что эти компромиссы были необходимы в борьбе с засильем вампиров, рядившихся в демократические одежды.

«Это было время тяжелой схватки, схватки с самим собой. Я знал, что если проиграю в этой борьбе, то значит, проиграю всю жизнь. Поэтому и напряжение было такое, поэтому сил осталось так мало».

И все равно, учитывая принципиальность и несгибаемость Бориса Николаеви­ча, можно уверенно утверждать, что он бы и не пошел на компромиссы, если бы его не загнали в угол.

Вы помните, как подкупленные международным вампиризмом спецслужбы США засняли на пленку выступление пьяного Ельцина, а потом передали пленку нашему центральному телевидению?

А историю с двумя букетами вы не забыли?

Но и тогда не пошел Борис Николаевич на компромисс.

«На падение своего рейтинга... — пишет он в «Исповеди», — я отреагировал достаточно спокойно. По-прежнему уверен: все встанет на свои места, не может эта нелепая и бессмысленная история надолго подорвать доверие ко мне людей, вдруг в чем-то засомневавшихся».

И лишь когда клика Горбачева, апеллируя к самым низменным, пещерным ин­стинктам избирателей, принялась раздувать историю детского садика под Моск­вой, который купила семья Ельциных за четыре тысячи рублей, чтобы в достатке иметь свежую детскую кровь, только тогда Борис Николаевич и решился пойти на компромисс.

Во-первых, он сразу отказался от детского садика, а во-вторых, провел отчаян­но-смелый и до безумия гениальный маневр с покупкой одноразовых шприцов.

Признаться, этот ход сбил тогда с толку и меня, скромного исследователя его жизни. Мне показалось, что под давлением обстоятельств Борис Николаевич ка­питулировал, сдался на милость клики Горбачева...

Что тогда смутило меня?

Меня смутило то, что смущало всех людей, которым известно, что СПИД, этот страшный бич вампиров всего мира, для упырей, сосущих кровь только у русско­го, еще не зараженного населения, особой опасности тогда не представлял. Кроме того, как ясно из программы действий президента Ельцина, он, этот СПИД, не грозит и населению, вся кровь из которого будет высосана прежде, чем болезнь успеет распространиться.

Вот поэтому, когда Борис Николаевич отдал свои трудовые доллары на приоб­ретение одноразовых шприцов, я и воспринял этот жест как измену патриотичес­ким убеждениям, решение перенести свою деятельность в общеевропейский дом Горбачева. Мне даже показалось тогда, что теперь Ельцин будет сосать кровь и у армян, и у латышей, и у молдаван...

Обманулся не только я...

Горбачев тоже купился на этот маневр Ельцина, утратил бдительность, на мгно­вение ослабил контроль, и тут-то и нанес Борис Николаевич серию сокрушитель­ных ударов, навсегда отшвырнувших горбачевскую клику от власти в стране.

Вместе с миллионами людей, затаив дыхание, следил я за предвыборной сто­метровкой Ельцина...

И снова великое чувство гордости за русский народ, который так любит своих упырей, охватывало меня.

«Скажите, господа! — спрашиваю я сейчас. — Где еще вы найдете народ, с такой самозабвенной радостью готовый отдать свою кровь начальствующим упы­рям? Нет, нигде, господа, не найдете вы такого народа!»

Кстати, к вопросу об истории с детским садиком.

Еще за неделю до выборов — как все-таки ошиблись эти ненавистные вампиры в русском народе ! — я сам слышал, как одна старушка в троллейбусе говорила:

— Хватит уже Мишам пить кровь. Пускай теперь нашему Борюшке хорошее питание будет!

И ведь таких, как эта старушка, оказалось 55 процентов избирателей!

А так называемый «августовский путч»?

Как уверенно сокрушил Борис Николаевич остатки вампирских цитаделей, а заодно и эту, утратившую последние связи с вампиризмом-упыризмом, партию!

Глава одиннадцатая

Вот мы и прошли с Борисом Николаевичем весь его долгий и трудный путь восхождения к верховной власти...

Недавно мне показали обращение, адресованное Борису Николаевичу Ельцину:

«Борис Николаевич!

Скажите, когда вы начали работать на ЦРУ?

Вы один сделали для США и стран НАТО значительно больше, чем все их армии за три последних столетия. Вы совершили то, что не удалось ни Наполео­ну, ни Гитлеру. Казалось, это невозможно, но вам удалось. Вы сокрушили нашу державу. Вы сумели поставить Россию на колени.

Когда я вижу на экране телевизора ваше искривившееся от вранья лицо, ваши заплывшие от лжи глаза, я думаю, что вы не человек...

Я знаю, немало для разрушения страны сделал и Горбачев.

Но ведь он — Нобелевский лауреат. В конце концов, он — почетный немец... Вы же действовали совершенно бескорыстно, хотя по сравнению с вами Горбачев выглядит почти другом России.

Откуда в вас, Борис Николаевич, такая исступленная ненависть к России, к русским?

Мы знаем, что Бог хранит Россию...

В декабре сорок первого немецким танкам была открыта дорога на Москву, но ее заслонили всего двадцать шесть солдат. Всего несколько метров не удалось дойти немцам до Волги в сорок втором.

Бог пытался спасти Россию и сейчас...

Вы, Борис Николаевич, падали с моста в реку, но не потонули. Вы попадали в автомобильные и авиакатастрофы, но вы не погибли. Высшие силы не могли сов­ладать с вами, и значит, вы не человек... Со всей ответственностью я определенно утверждаю это!».

Это письмо принес ко мне поэт Федор Шадрунков.

Сам он воспитанник Н.Ф. Федорова и в текущей политике борьбы вампиров и упырей за власть в нашей стране совершенно не разбирается. Письмо ему, как он сказал, дал социолог С.

Шадрунков спросил у меня, что ему делать с этим письмом. Послать в Кремль по почте или воспользоваться спецканалами, предназначенными для чекистов демократии.

Прочитав письмо, я сказал Шадрункову, что отвечу на него сам, незачем беспо­коить Бориса Николаевича такими пустяками.

Приступив к составлению ответа, я сравнительно легко отмел утверждение, что Борис Николаевич — агент ЦРУ. Борис Николаевич — упырь, а это значит. Как вы думаете, что это значит, Федор Михайлович?

— А что это значит? — спросил Шадрунков.

— Это значит, уважаемый Федор Николаевич, что нашего любимого Бориса Николаевича, как Олега Пеньковского, не купишь

Поэт вынужден был признать мою правоту.

Столь же решительно я согласился с тем, что Борис Николаевич — не человек.

— Да. — согласился со мною поэт. — Если Борис Николаевич упырь, то он — не человек. Это несомненно. Упырь не может быть человеком.

Эта часть ответа далась нам без труда, но вот вопрос: «Откуда в вас, Борис Николаевич, такая исступленная ненависть к России, к русским?» — заставил за­думаться.

— Действительно, откуда? — спросил я.

— И ведь ненависть к России поразила не только Ельцина, не только его се­мью, но и верного слугу семьи — господина Чубайса. — сказал поэт Шадрун- ков. — Откуда, из каких миров занесена эта ненависть? И на благо общему делу занесена она или во вред?

И сколько мы ни думали, так и не смогли найти ответа на этот вопрос. Вы не поверите, но я, посвятивший, можно сказать, всю свою жизнь изучению биогра­фии этого выдающегося деятеля коммунистического и демократического движе­ния, честное слово, не понимаю, зачем он так страдал, так боролся, чтобы унич­тожить именно Россию...

— Ну, уничтожил... — снова и снова повторял я. — Это у него хорошо полу­чилось... Но зачем? Ему-то что это даст? Какой в этом смысл? В чем заключена сокровенная идея?

— Да-да! — говорил Шадрунков. — В чем идея? Ведь нелепо же выдающегося деятеля коммунистического и демократического движения Бориса Николаевича Ельцина представлять в образе испорченного ребенка, который знает только игру и ничего выше игры себе представить не может. Тогда он был бы, как говорил

Н.Ф. Федоров, не отцом демократических чекистов, а каким-то, простите за вы­ражение, Ницше .

У меня всегда вызывало досаду, что поэт Федор Михайлович Шадрунков так мало читает книг, а если и читает, то не те, которые читать нужнее всего.

Слушая его примитивные рассуждения, дескать, нося в себе задаток мира, че­ловек, или — так точнее будет! — смертный, не гарантирован от падения, от за­бвения своей смертности и от обращения своей деятельности в разрушительную, я не сумел сдержать досаду.

— О, нет-нет! — воскликнул я. — Все во мне восстает против этой убогой, суженной до пространства галактики мысли!

Шадрунков обиделся и за галактику, и за своего учителя Н.Ф. Федорова и ска­зал, что вычеркивает меня из списка экипажа.

Но мне было не до этих детских обид.

— Вычеркивай! — сказал я. — Все равно я не могу покинуть эту скорбную юдоль, пока не найду ответа на поставленные вопросы.

Поэт ушел, а я продолжал идти по тернистому и темному пути размышлений о странности природы упырей.

Я мучился, терзался невозможностью проникнуть в упыриную суть, морщины бороздили мой лоб, пока...

— А почему? — задал я себе вопрос. — Почему ты должен понимать смысл? Кто ты такой, чтобы понимать его, если этот смысл не понимает, быть может, и сам Борис Николаевич?

И тогда мне сразу стало легко.

Действительно...

Ведь все мы согласны, что идея приспособить упыревидные структуры и орга­ны для уничтожения всей России сразу — идея гениальная!

Ну, так что же еще вам надо?

Вам мало того, что идея гениальна, вам еще и смысл подавай?

Как не совестно, господа!

Нельзя же требовать всего сразу...

И поймите, что не ненависть к России движет Борисом Николаевичем, а любовь к ней... Потому, что он патриот, потому, что любит Россию, он и уничтожает ее...

Вот такой ответ дал я после долгих раздумий автору письма и так же отвечаю и вам...

Я считаю, господа, что более правильного ответа вы не получите и от самого Бориса Николаевича...

А людей, что ж...

Людей, как говорит Борис Николаевич, конечно, жалко...

Эпилог

С тех пор как Борис Николаевич прогнал Горбачева, по ночам подолгу не гас­нет свет в Кремле. Борис Николаевич спит всего три часа в сутки, а остальное время работает. Дел невпроворот — такая страна огромная все-таки...

Хоть и Украины нет, и Прибалтики, и Кавказа, и целины, а все равно еще много всего осталось. Вот и поломаешь тут голову, как лучше управиться...

Да, подолгу теперь не гаснут окошки в Кремле.

Сидит Борис Николаевич, думает.

И все о нас с вами, которые его выбирали.

Но порою словно слышится что-то — и тревожным становится выражение его лица. Подходит Борис Николаевич к окну и долго смотрит в мутноватые сумерки, где голодные люди спешат на работу...

Вздыхает Борис Николаевич облегченно.

Вроде бы послышалось, вроде бы не пропели еще петухи, вроде бы еще есть время доделать задуманное...

А петухи действительно долго чего-то нынче не поют.

Не знаю...

К добру ли это...

КОММЕНТАРИЙ ПУБЛИКАТОРА № 2

Исследование, озаглавленное «Пока не запел петух», было завершено его авто­ром Ш-С., видимо, в конце 1991 — начале 1992 годов...

Ко мне оно, как я уже сообщал, попало вскоре после дневника Героя Вселенс­кого Союза, поэта Федора Шадрункова, который под заголовком «Полет на Юпи­тер» был опубликован в №З «Кубани» за 1992 год.

К сожалению, кроме тех сведений, которые Федор Михайлович сообщил о сво­ем друге Ш-С. в дневнике, об авторе исследования «Пока не запел петух» мне ничего не известно.

Зачем же, спрашивается, я сообщаю об этом, если ничего не могу добавить к облику вдумчивого исследователя, которого и так уже полюбил читатель?

Да только по той причине, что случилась крайне досадная накладка. Вначале в московской газете «День» , а потом и в других изданиях были опубликованы отрывки из этого сочинения, но почему-то под моей фамилией.

Это породило массу недоуменных вопросов, и я был вынужден каждый раз разъяснять: я послал в редакцию исследование Ш-С., но сам к сему высокому на­учному шедевру непосредственного отношения не имею. Поэтому я и вынужден отвергать все предложения, которые делают мне как частные лица, так и обще­ственные организации, приглашая в качестве эксперта для определения: упырем или вампиром является тот или иной общественный деятель.

— Нет-нет! — решительно отвечал я на эти предложения. — Я не распола­гаю тем объемом специальных знаний, которые позволяют безошибочно отличить вампира от упыря. Хотя я, по редакционному поручению, и посещал некоторые заседания Конгресса защиты прав Людоедов, Упырей и Некрофилов, но получен­ных там сведений явно не достаточно для работы, которую вы мне предлагаете. Для этого требуется иной, более высокий и ясный ум. Такой как, например, у господина Ш-С. — автора замечательного научно-популярного очерка «Пока не запел петух». Поймите, что классификация упырей и вампиров дело тонкое. Тем более сейчас, когда всё так зыбко в политической жизни нашей страны, когда вам­пиры легко принимают обличие упырей, а упыри зачастую вынуждены притво­ряться вампирами.

К сожалению, ошибка, совершенная газетой «День», была повторена другими изданиями. Совсем недавно журнал «Проза» снабдил зачем-то публикацию очер­ка Ш-С. не только моей фамилией, но еще и моим портретом, впрочем, не очень похожим на меня.

Какую цель преследовал господин Крымский, являющийся редактором и из­дателем этого отнюдь не научного журнала? Не исполнял ли г. Крымский заказ какой-то тайной организации, поставившей своей целью свести научное значение трудов Ш-С., так сказать, на уровень юмористического произведения.

Напрасны Ваши старания, господин Крымский! Вы не только не скомпромети­ровали труда Ш-С., но напротив — популяризировали. Предложения выступить экспертом по проблемам, связанным с упыризмом-вампиризмом (дело холдинга «Медиа-мост» и т.д.), которые начали поступать сразу же после публикации в Ва­шем журнале, подтверждают это.

Что еще можно добавить к сказанному?

Как мы видим, исследование господина Ш-С. создавалось в начале девяностых годов. В те годы движение упырей приобрело воистину всенародный размах.

Недавно мне попало в руки исследование Сергея Носова «Член общества, или голодное время», автор которого открывает поразительную тайну.

Оказывается, в Санкт-Петербургском Доме писателей, под бильярдной, было сделано помещение, в котором собирались на свои праздничные трапезы сангвинофилы.

Добавлю от себя, что теперь мне становится понятно, почему торжественная встреча Бориса Николаевича Ельцина с передовой петербургской интеллигенцией была проведена именно в этом Шереметевском дворце.

Понятно и другое...

Конечно, за минувшие годы произошло немало событий, как в жизни нашей страны, так и в жизни героя научно-популярного очерка Ш-С. И, я не сомнева­юсь, если бы Ш-С. завершил свой труд позднее, его исследование пополнилось бы новыми главами, глубже раскрывающими многогранную, воистину подвиж­ническую деятельность Бориса Николаевича по сокращению численности насе­ления России.

Уверен, ни один критик нашего Первого Президента, не осмелится отрицать этого успеха. Факты, господа, как говорится, упрямая вещь.

Разумеется, Борису Николаевичу помогали.

Не надо отрицать заслуги его помощников, но несомненно, что главная заслуга в этом — самого Бориса Николаевича.

И ведь народ видит это! И он (народ) всецело, как справедливо утверждали дикторы Киселев и Сорокина, поддерживал своего Всенародно Избранного Пре­зидента.

Не случайно так высоко оценила деятельность господина Ельцина наша Го - сударственная Дума, предоставившая ему все необходимое для продолжения его деятельности.

Но было бы странно, господа, если бы было иначе.

Когда Сергей Носов напечатал свой труд и раскрыл роковую тайну Дома, Писа­тельский клуб немедленно сожгли. Уничтожили точно так, как уничтожили в свое время дом Ипатьева в Свердловске...

Ведь Борис Николаевич, как прозорливо заметил Ш-С., угадал самые зата­енные мечты наших сограждан. Как прискорбно, что на референдум 25 апреля 1993 года, из-за происков депутатов, не вынесли наряду с вопросом о доверии Ему, Всенародно Избранному Президенту, главного, основополагающего принци­па Конституции, принятия которой добивается все демократически настроенное население нашей страны: «КАЖДЫЙ ГРАЖДАНИН РОССИИ ИМЕЕТ ПРАВО БЫТЬ СЪЕДЕННЫМ!»

Теперь — увы! — время для этого упущено, и самое основополагающее право только косвенно закреплено в нашей Конституции.

Как это печально, однако...

ПОЛЕТНОЕ ВРЕМЯ

(ВРЕМЯ «В»)

(продолжение дневников дважды Героя Вселенского Союза, поэта Федора Шадрункова)

Что заставило меня возобновить составление дневника?

Время.

Да-да, наше время, которое так быстро меняется в полете, что уже не знаешь, кто месяц назад жил в твоей комнате, кто ходил с твоим паспортом, кто пользовал­ся твоей зубной щеткой — ты или какой-то другой человек, про которого только в книжке читал или по телевизору видел.

Я не знаю, кто раньше жил в моей комнате...

Отец, который был послан на секретную масонскую работу в Пензенскую область?

Екатерина I Полякова, которая улетела на Юпитер с полковником Федорчу- ковым?

Или там жил со своим учителем Н.Ф. Федоровым поэт, нетерпеливо дожи­дающийся публикации стихов в № 12 и так же нетерпеливо подготавливавший перелет на Юпитер?

И где этот человек сейчас?

Улетел на Луну или летит с нами.

Я не знаю.

Я не уверен, что имею отношение к нему, потому что тот отважный поэт-астро­навт был женат на зеленоглазой красавице Екатерине I Поляковой, а у меня, хотя я и проживаю в его комнате, совсем другая супруга. Это Екатерина II Полякова.

Она тоже очень красива, но совсем по-другому, не так как Екатерина I Поляко­ва. Екатерина Ивановна I Полякова была юной и стройной. Екатерина Тихонов­на II Полякова юная, но весьма в теле...

Впрочем, может быть, это результат течения полетного времени.

Так кто же я настоящий?

Тот, который жил тогда, или тот, который живет сейчас?

Не знаю.

Более того, я не знаю, кем бы я хотел жить: тем собою или нынешним.

Странный сегодня приснился сон.

Будто сижу я с депутатом Векшиным еще в те времена, когда он был свободен, и говорю:

— Сейчас время такое...

— Какое время? — спросил Векшин.

— Время «В». — ответил я.

Векшин странно на меня посмотрел и медленно, как во сне бывает, начал отхо­дить куда-то в сторону.

А я проснулся и сам подумал, что это такое — время «В»?

Вчера думал, сегодня думал, но нет, так и не отгадал.

Не знаю.

У нас в квартире перемены...

Давид Эдуардович Выжигайло-Никитин сказал, что жильцов мы больше не будем брать и так уже заработали достаточно денег. Теперь надо пожить в свое удовольствие, как в Грузии живут.

Он купил красивый телевизор с большим экраном и поставил на кухне.

По вечерам, а иногда и с самого утра, все четверо (Екатерина II Полякова, ге­нерал Григорий Орлов, Давид Эдуардович и я), сидим возле этого телевизора и смотрим передачи.

Слушают передачи вместе с нами депутат Векшин и майор Лупилин, если у них есть в это время работа на кухне. Приятно, что они тоже не отстают от жизни и тех демократических преобразований, которые совершаются в ней.

Сегодня Давид Эдуардович говорил с генералом Орловым, дескать, Л.И. Бреж­неву, чтобы стать маразматиком, потребовалось больше десяти лет.

У Михаила Сергеевича Горбачева на это ушло всего три года.

Интересно, удастся ли побить этот рекорд Борису Николаевичу Ельцину?

Давид Эдуардович побился об заклад с генералом Орловым, что рекорд Борис Ельцин побьет. Удивительно, как безоговорочно верит нашему президенту этот незаконнорожденный сын Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе...

Еще Давид Эдуардович сказал, что нам не нужно столько казаков для охраны узников приватизации. Он сам слышал, как казаки рассуждают, не устроить ли им переворот. Депутата Векшина они собираются провозгласить генералом, а самого генерала Орлова объявить узником.

— Я им объявлю! — вспыхнул генерал Гриша.

Оказывается, он тоже уже слышал разговоры казаков, но не мог выяснить, что же они замышляют.

— А вы справитесь без помощников?..

— Справлюсь. — сказал Гриша и посмотрел на свой заросший волосами кулак.

Цены у нас не только растут.

Сегодня прочитал в туалете, что петербургские чиновники — самые дешевые в мире. Достаточно дать пару сотен долларов — и любой вопрос будет решен в желательном для вас смысле.

— Правда ли это, Рудольф? — навел я справку.

Обычно Векшин не вступает в разговоры, но тут ответ дал.

— Вранье. — услышал я из-за стены.

— Ты слишком категоричен, Рудольф. — сказал я. — Ведь я же не сам при­думал это, а в газете прочитал.

— Ну, не знаю. — сказал Векшин. — При мне больше брали.

Меня это порадовало...

Цены на взятки снижаются, и это очень обнадеживает. Значит, рынок таки на­чинает работать.

Казаков отправили, как сказали, в командировку в Рельсовск, и в нашей квар­тире сразу стало пустовато, как на космодроме после запуска ракеты.

Любопытно, что охрану сокращают не только у нас, но и у М.С. Горбачева — до десяти человек.

Всех нас, и особенно майора Лупилина, огорчило это.

Очень тревожит мысль, а что будет, если народ захочет поблагодарить Ми­хаила Сергеевича за всё. К счастью, сейчас, когда реформы пошли, народная любовь постепенно переключается на Бориса Николаевича Ельцина и Егора Ти­муровича Гайдара.

А у них охраны — слава Богу! — достаточно.

Сегодня читал в туалете газеты и вдруг увидел заголовок: «Политбюро встре­чается в Минске!»

Вся остальная статья была оторвана, и сколько я ни рылся в фанерной коробоч­ке для бумаг, так ничего и не нашел.

Моя тревога возросла до необыкновенных размеров, когда я вспомнил, что под видом командировки уехал за границу на неопределенный срок незаконнорож­денный сын Э.А. Шеварднадзе Давид Эдуардович Выжигайло-Никитин, прожи­вавший в нашей квартире.

Хотя была ночь, я пошел звонить знакомым, чтобы узнать, что это значит? Я спрашивал у них, что собираются они делать? Уезжать из этой, как говорил депутат Векшин, страны, улетать с этой, как говорю я, планеты или идти на баррикады?

К счастью, выяснялось, что тревога напрасна. Мне объяснили, что в сообще­нии корреспондента речь шла не о заседании Политбюро запрещенной Б.Н. Ель­циным КПСС, а о встрече в Минске глав республик СНГ, бывших членов Полит­бюро КПСС.

Тревога улеглась, но я подумал, что корреспондентам нужно аккуратнее играть со словами.

Снова видел сон.

Депутат Векшин объясняет казакам, которых рассчитал Давид Эдуардович, что время «В» уже наступило.

— Что такое, Рудольф, время «В»? — спросил я.

— А ты не знаешь, зараза, да? — невежливо ответил Векшин.

Я не знал, но во сне мне почему-то нужно было скрыть свое незнание.

— Мы летим. Идет полетное время, — сказал я. — Оно называется «В», ибо засчитывается в стаж как один к трем. И тебе тоже, Рудольф, хотя ты и выполня­ешь не самую ответственную работу.

Векшин посмотрел на меня и как-то нехорошо засмеялся.

— А ты? — спросил он.

— А что я? Ты меня, Векшин, с собою не равняй. Я последовательный борец за права человека, а кроме того, поэт.

— Ты — поэт?! Тогда я — писатель!

— Векшин! — укоризненно сказал я. — Я вынужден развенчать твое само­мнение. Ты же знаешь, что одна из моих теток — я сообщаю об этом во всех анке­тах! — довольно длительное время находилась замужем за евреем. А ты, Векшин, чего собираешься в литературе делать?

От досады Векшин хотел меня укусить, и я на всякий случай проснулся.Сон оказался в руку.

Пошел в туалет, а из чулана — голоса. Я прислушался.

Депутат Векшин уговаривал майора Лупилина сломать замок на двери чулана и бежать.

— Куда бежать? — плакал майор. — Это же моя квартира. Я всегда жил тут. И замок тебе не сломать, услышат.

— Ну и хрен с тобой! — разозлился Векшин. — Тогда я один пойду.

— Ну куда, куда ты в переднике и колготках этих убежишь... Тебя же в пси­хушку отвезут.

— Я у этого сраного грузина штаны стащил, в ванной в грязном белье зарыл!

— А я?! Григорий Иванович ведь до смерти забьет меня, если ты убежишь...

— Не забьет! — сказал Векшин. — Если и поколотит, то не до смерти. Кому-то ведь у них работать надо! Они уже не могут без этого!

— Но мне же одному не справиться! Вы же сами знаете, Рудольф Николаевич, что мне нельзя поднимать тяжелого!

— Знаешь что, Абрам Григорьевич...

— Что?!

— Мне насрать, чего тебе можно, а чего нельзя! Желаешь ишачить — оставай­ся. Мне наплевать, что с тобой будет!

Вы знаете, что я — очень уравновешенный, как и положено астронавту, человек.

Но сейчас я разозлился.

Меня раздосадовало, что Векшин сквернословит, а главное — как легко нару­шает он клятвы дружбы, как легко разрывает узы товарищества.

— Не плачьте, Абрам Григорьевич! — громко сказал я из туалета. — Вы не погибнете от непосильной работы. Я не позволю Рудольфу предать вас. Сейчас я доложу генералу Орлову, что Векшин собирается бежать... А вы задержите его, не давайте ему ломать замок.

— Федька! — закричал из чулана Векшин. — Ты следишь за мною, стукач по­ганый! Не смей, сука позорная, Гришку будить! Ты что? Ссучился, падла?!

— Векшин! — сказал я мягко. — Ты не прав, Рудольф. Ты называешь меня сукой и стукачом, но какой же я стукач, какая же я сука, если хочу спасти тебя. Подобно господину Канту, ты, Рудольф, обладаешь чудовищным неведением того, что известно всем людям. И не только на нашей Земле, но и на других планетах. Вспомни, какой трагедией для Абрама Григорьевича, да и для тебя самого, обер­нулся прошлый побег, еще при покойном председателе Федорчукове .

— А сейчас я убегу, Федор! — горячо заговорил Векшин. — Ты откроешь чу­лан, и я проберусь в ванную. Там, в корзине с грязным бельем, у меня брюки зарыты! Выпусти меня, Федя!

— Нет, Рудольф! — сказал я. — По-моему, ты все-таки меня не понял. Хотя общее свойство всех категорий знания есть смертность, а общее свойство всех категорий действия — бессмертие, но, как говорит генерал Орлов, у них в парт­школе всегда различали действие и действие, знание и знание. Я уверен, чтогенерал все равно поймает тебя и мне можно и не беспокоиться, но меня, Рудольф, тревожит другое. Предавая сегодня своего друга, ты завтра предашь демократию и все наше общее дело...

— Да пошел ты! — перебил меня Векшин и выматерился.

— Рудольф! — сказал я. — Неужели ты все позабыл?! Вспомни Герцена и Огарева. Вспомни Воробьевы горы... Вспомни клятву, которую они дали в виду Москвы. А ты. Извини, Рудольф. Я вижу, как старость в тебе переходит в младенчество, но совершается это совсем не так, как нужно для общего дела! По­этому я просто обязан сообщить о твоем безумном намерении генералу Орлову. Я обещаю тебе, что буду лично ходатайствовать, чтобы тебя не очень сильно на­казывали за этот проступок.

Разбудив генерала Орлова, я рассказал ему о готовящемся побеге.

— Бежать, говоришь, надумал? — почесываясь, переспросил генерал. — Ну- ну. Видно, кворум ему давно не считали. Катя! Слышала?

— Слышала. — Екатерина Тихоновна откинула одеяло и села в постели. — Чего с него взять, если в депутатах блытался. Пакостник такой.

Она зевнула, потом посмотрела на меня.

— Ну, чего уставился, Федя? Голой, что ли, своей супруги не видел? Подай халатик — вон там лежит.

Стараясь не смотреть на такую прекрасно-розовую Екатерину Тихоновну, я ис­полнил ее просьбу. Хотя халатик был из яркого желтого шелка с крупными крас­ными цветами, но в комнате сразу стало как-то серее, как будто убавили свет, когда Екатерина Тихоновна накинула его на свои плечи.

Запахнув халатик, Екатерина Тихоновна встала.

Григорий Иванович тем временем натянул шаровары с лампасами, офицерские сапоги, засунул за голенище плеть и пошел открывать чулан.

Мне он поручил отыскать спрятанные депутатом брюки.

Я нашел эти брюки не сразу. В корзине с грязным бельем их не было, хотя я пе­ребрал все вещи. Оказалось, Векшин и тут обманул меня — он засунул грязные брюки Давида Эдуардовича Выжигайло-Никитина под ванну...

Когда я вышел с брюками на кухню, Екатерина Тихоновна уже сидела в кресле и курила сигарету, наблюдая за разговором генерала Орлова с узниками.

Голые, в одних только передниках, они стояли возле стены, а генерал Орлов, похлестывая плетью по голенищу сапога, неторопливо прохаживался вдоль этого не очень-то героического строя.

— Нашел? — спросил он у меня.

— Да. — сказал я. — Векшин их под ванну засунул.

— Одни брюки были?

— Одни.

— Ну ладно... — генерал Орлов повернулся генерал к майору Лупилину. — Значит, говоришь, депутат тебя бежать уговаривал?

— Так точно!

— И почему же ты не побежал, а?

Майор замешкался с ответом, и генерал несильно ударил его волосатым кула­ком по лицу.

Что-то хрустнуло в майоре, он качнулся назад, но тут же выпрямился, застыл, как прежде, вытянув руки по швам.

— Как можно-с, господин генерал! — не обращая внимания на текущую из носа кровь, ответил он. — Я не имею права покидать территорию этой квартиры без вашего разрешения-c!

— Прости его, Гриша. — мягко проговорила Екатерина Тихоновна. — Он не хотел тебя огорчать. Это депутатова работа!

— Слышал? — сказал генерал Орлов майору. — Пойди, принеси тряпку. Под­тирать будешь.

И он повернулся к депутату Векшину.

Почему-то, хотя во сне Векшин и пытался укусить меня, мне стало жалко его.

— Извините, Григорий Иванович. — сказал я. — Рудольф, конечно, вино­ват. Но я обещал, что вы не будете его чрезмерно наказывать.

— Да, Гриша. — поддержала меня Екатерина Тихоновна. — Высечь высеки, но поаккуратнее. Чтобы работать мог. А ты, Федя, возьми там, в шкафчике, бу­тылку. Налей, а то сердце чего-то защемило.

— Как скажешь, Катенька! — сказал генерал и скомандовал майору, чтобы тот принес из коридора скамью.

Сам же подошел к столу, на котором, исполняя просьбу Екатерины Тихоновны, я уже поставил два стакана — один для своей супруги, другой для себя, и осушил мой стакан.

Я хотел сделать ему замечание, но увидел, как затягиваются дымкой черно-пе- туховые глаза, и промолчал. Поставил на стол еще один стакан для себя.

— Николай Федорович Федоров, — сказал я, наполняя стаканы, — считал, что первоначальный быт человечества отличался решительным перевесом причин к единению над поводами к разъединению. Мне хотелось бы выпить за то, что в нашей стране в целом и квартире в частности мы продолжаем при этом сохранять этот душеполезный баланс.

— Какой у меня супруг умный! — сказала генералу Орлову Екатерина Тихо­новна. — Ничего понять невозможно. Не то что у тебя. Тебя, Гриша, право же, иногда даже и слушать неинтересно.

— Мы Федоровых в партшколе не проходили. — закусывая, сказал гене­рал. — Там все про равенство и братство да про общность советских людей тол­ковали. Вот мы и общаемся, понимаешь ли.

Майор Лупилин тем временем — это ли не живая иллюстрация перевеса при­чин к единению над поводами к разъединению! — привязал депутата Векшина к скамье, и генерал Орлов встал.

Вытер о штаны руки и взял плеть.

— Ты, Гриша, не увлекайся! — глядя на широкую спину генерала, попросила такая прекрасная, такая нежная и заботливая сегодня Екатерина Тихоновна. — Де­путатов беречь велят, я по телевизору слышала.

— Ага! — сказал генерал и взмахнул плетью.

Раздался удар, а потом крик депутата Векшина.

Я на порку смотреть не стал.

Все-таки, несмотря на проступок Векшина, я по-прежнему считаю его своим другом.

— Ты видишь, Рудольф, — уходя из кухни, сказал я. — Я сделал для тебя все, что обещал. Терпи, друг. А потом я навещу тебя, чтобы почитать газеты и

Н.Ф. Федорова.

Я собирался лечь спать, но мешали крики Векшина, мешал портфель, который Екатерине I Поляковой удалось переправить с Юпитера.

Портфель стоял под столом и смотрел, как я лежу в постели и слушаю крики Рудольфа.

Зачем он так кричит? Ведь он же знает, что кроме него в квартире живут и другие масоны.

Я встал и открыл портфель.

Я так и знал — там послание...

Это была рукопись Ш-С.

Оказывается, Ш-С., не спросив разрешения и даже не посоветовавшись со мною, переправил ее инопланетянам с экспедицией полковника Федорчукова и Екатерины I Поляковой, но руководство Юпитера вернуло рукопись мне, как Ге - рою Вселенского Союза, для рецензии.

Не понимаю, почему Ш-С. не передал свой отчет о проделанной работе мне лично... Читается он легко.

Когда я завершил чтение, экзекуция на кухне тоже закончилась.

Влажно темнел вымытый майором пол, на диване, поджав под себя ноги, спала Екатерина Тихоновна, а на столе стояла пустая бутылка емкостью в 0,75 литра и рядом — в 0,5 литра, но тоже пустая.

А когда я доставал 0,75 литра, бутылка была полной.

Я полюбовался своей спящей супругой и подумал, что правильно отмечал Н.Ф. Федоров, когда говорил, что протрезвление — не только нравственная, но и физи­ческая необходимость.

— Этот телефон не подлежал никакому притрагиванию... — сказала сегодня Раиса Максимовна Горбачева. Она рассказывала нам с экрана телевизора об ав­густовском отдыхе в позапрошлом году в Фаросе.

Какой все-таки замечательный у нее язык!

Не зря Раиса Максимовна так долго работала вместе с академиком Лихачевым в Фонде культуры!

Я решил не терять времени.

— Вы должны это запомнить, господин Орлов! — строго сказал я, повернув­шись к черно-петуховому казачьему генералу. — Моя супруга Екатерина Тихо­новна не подлежит никакому притрагиванию.

Генерал Гриша даже поперхнулся от неожиданности.

— Чего-о? — спросил он. — Чего-о ты сказал?

И глаза его начало затягивать дымкой, как вчера, когда он готовился наказать провинившегося депутата Векшина.

— Федя хотел показать, каким культурным языком разговаривает Раиса Макси­мовна. — объяснила Екатерина Тихоновна.

— Нам всем надо учиться этому языку! — подтвердил я и очень твердо пос­мотрел в глаза Орлову.

Тот вынужден был признать мою правоту.

— Это да. — сказал он и с сожалением посмотрел на свой волосатый ку­лак. — Культурёшки всем не хватает. Только партшкола закончена, так чего по­нимаем.

Ходил сегодня к Ш-С.

Хотел рассказать, что рукопись, переданную мне на рецензию, я прочитал. Но самого Ш-С. не увидел, хотя и долго ждал его.

Зато увидел, как живет сестра Ш-С..

Жить, конечно, всем сейчас становится немножко труднее.

Вот и в семье сестры Ш-С. раньше любили вареную колбасу, белый хлеб с мас­лом, чай с сахаром и пирожными, а теперь все любят мэра Собчака, правительство Гайдара и президента Ельцина.

Меня немножко удивляет это, но, как говорится, о вкусах не спорят. У каждого своя жизнь, и каждый понимает ее смысл по-своему. И депутат Векшин, и я, и сам генерал Орлов.

А Ш-С., в принципе, прав.

Хотя некоторым и кажется странным любить упырей, как своих близких, как жен, как мужей, но ведь мы же знаем, что царство человека не от мира живот­ных. Почему же тогда человеку не быть способному и на такую высокую лю­бовь, о которой пишет Ш-С.

Прочитал сегодня в газете, что снимается новый художественный фильм «Егор и его команда» по мотивам известной повести Гайдара.

Главный герой фильма собирает компанию демократически настроенных ре­форматоров, разыскивает с ними одиноких подпольных миллиардеров и помогает им приобретать фабрики, заводы, земли, города и даже отдельные республики.

В газете написано, что это будет нужный для воспитания молодежи фильм, и я решил, что неплохо бы написать текст песни для него со словами из философии общего дела.

Хотел посоветоваться со своим другом Векшиным, но он был занят, в чуланчик к нему заглянул в гости пьяный Гриша Орлов...

Странно, но порою мне становится неприятной добросовестность, с которой ге­нерал Гриша относится к порученному ему воспитанию узников приватизации.

Покинув туалет, я долго стоял у окна на кухне, смотрел на грязный снег во дворе, на косую тень водосточной трубы и все бормотал, бормотал поэтические строки, пытаясь составить текст песни для фильма.

Жил один мешок на свете...

И другой мешок искал...

А еще мешокв ракете К дальним звездам улетал...

Не знаю.

По-моему, это вряд ли подойдет, хотя Егора Тимуровича на наших масонских сходках и называют мешком.

Вернулся из командировки в Израиль Давид Эдуардович, и у нас наступила оттепель...

Снег за ларьками у метро растаял, проступили обломки ящиков, пустые бутыл­ки, чьи-то кости.

Меня это трогает и вдохновляет.

Сегодня долго сидел за ларьками, пил пиво и сочинял стихи.

Стихи такие...

В затылке сирены примолкли,

Чело не туманит печаль.

На всех космодромах промокших Сгущается мертвая даль...

Прочитал эти стихи бомжу, лежащему рядом, и бомж заплакал.

Это хорошо.

Это значит, что высокое искусство по-прежнему нужно простому народу. Хотя, конечно, в отличие от сыновнего дела, искусство — только подобие воскрешения.

Приехал погостить брат моей супруги Екатерины II.

Человек он военный и, выпив на кухне, заспорил с генералом Орловым насчет Бориса Николаевича.

— Это выдающийся стратег! — говорил он. — Уж на что талантливые полко­водцы Наполеон и Гитлер были, а и они об эту Россию зубы обломали. А Борис Николаевич — нет. Он сумел-таки сокрушить заразу. Ему, если разобраться, чин генералиссимуса присвоить можно.

— У нас, казаков, генералиссимусов не бывает. — с сожалением сказал Гри - ша. — Только генералы, как я.

— Так Борис Николаевич разве казак? — удивился шурин. — Он навроде Пет- люры нашего умом. А Петлюра генералиссимус был.

Генерал Гриша скептически хмыкнул, но шурин не обратил внимания на его иронию.