/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Трилогия Омниса: Солнце, Луна и Три Обсидиана

Ii. Камень второй. Горящий обсидиан

Ольга Макарова

В отличие от отца, Карина Каргилл очень уважала древние сказания и всегда обращалась к ним. Так вот, сразу в нескольких из них упоминалось это сияние, не угасающее ни днем, ни ночью. Там говорилось, что все харуспексы образовались из остывшего вулканического стекла: оно почернело, когда жар вулкана угас. Но были и такие, что сохранили в себе этот первозданный жар… Красный глаз, Горящий Обсидиан, Око войны — много имен давали одному и тому же явлению, но ни одно из них не было добрым, словно светящиеся изнутри камни прокляты.

Макарова Ольга

Камень второй. Горящий обсидиан

Во внешний мир, жестокий мир,
Не отдаю тепла,
И, падшим ангелом храним,
Принес я много зла.

Огонь, с которым я рожден,
Такой, каким был дан,
В стекло вулкана заключен —
В обсидиан.

Людьми я в мире нелюбим,
Ни в этом, ни в другом…
И — коль осмелишься — возьми:
Ты станешь им врагом.

Но я не остаюсь в долгу.
Безумным смельчакам,
Пророки верят, я могу, —
Я власть над миром дам…

Жизнь человечья коротка;
Как снег, она пройдет,
И на меня вновь на века
Забвение падет…

Так было, но один хитрец
Мне обещал Тебя.
Бессмертным будешь ты, юнец,
Таким же, как и я.

Возьми же красную звезду;
Под стали шум и звон
Тебя, мальчишка, возведу
Я на высокий трон.

Глава первая. Храм у леса Магров

Когда истинная история забывается, появляются религии, хранящие обрывки правды о тех, кто сотворил мир и управлял им многие тысячи лет. Встанет ли Омнис на путь религий, погрязнет ли в религиозных спорах, как мир-первоисточник? Вам решать, дети мои. Не забывайте жестокой правды.

Хансай Донал. Предисловие к Книге Апокрифов Омниса

Счастлив тот, кто видел лес Магров весной!.. Когда фиолетового цвета в нем куда больше, чем зеленого. Так цветет луговой вид диадем[1] — причудливых деревьев с висящими кончиками тонких ветвей, с которых каждую весну фиолетовые лепестки всех оттенков летят, словно снег. Каждому найдется, о чем подумать в этом лесу, особенно тому, кто идет нелегким путем. Воинов, сохраняющих жизнь можно часто увидеть на извилистых тропинках леса Магров. Они носят простую одежду, как многие путники, но со своих катан эти воины всегда снимают гарду, чтобы получить выход на незаточенную сторону лезвия, которой безбоязненно можно коснуться ладонью. Есть много приемов, использующих этот переход, и эти приемы способны сохранить жизнь и дать кому-то второй шанс. Это нелегко; убить человека куда проще.

Но самая большая трудность Пути — в том, что нельзя спасти всех. Воин, сохраняющий жизнь, порой вынужден убивать…

…В тот день сквозь цветущий лес Магров пролегли десять разных дорог. В разное время им суждено было встретиться во дворе тихого храма Жизни. Этот храм не был посвящен какому-либо божеству, а прославлял саму жизнь как величайший дар и величайшее таинство. Во дворе храма вели тренировки и философские беседы четыре дюжины воинов с мечами без гарды. И над всем безмятежно цвели луговые диадемы. Древний, но шумный город Фираска отсюда виделся блестящей горсткой кубиков, разбросанных по далеким холмам. И верно: юных Сохраняющих Жизнь, едва ступивших на Путь, до поры до времени не должна касаться городская суета.

Солнце только поднималось; холодная роса легла всюду, и двое мужчин на балконе храма Жизни зябким весенним утром кутались в теплые плащи. Первый был сед и стар, хотя старость не испортила его уверенной гордой осанки и не посмела тронуть небесной ясности глаз; его звали Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын (в миру был больше известен его псевдоним — Хансай Донал), и он легко мог проследить историю своей семьи на три тысячи лет назад, до самого Эрхабена… Второй был высок и суров; черты лица выдавали в нем родственника Сайнара, седина едва коснулась висков. Этот человек пришел к храму первым из всех десяти, что ожидались здесь. Его звали Кангасск Абадар.

— …Ты, сынок, всегда был первым, — загадочно улыбнулся ему Сайнар и добавил: — Как, должно быть, и твой ученик… Я давно не видел твоего парня. Расскажи мне о нем.

— В моем Джуэле течет кровь файзулов, — скрестив руки на груди, гордо произнес Абадар, — и этим все сказано. Он сильный лидер. У себя на родине, за краем карты, парень давно бы вел за собой дикие армии.

— Для начала он поведет отряд из девяти мальчишек, — с ехидной веселостью усмехнулся Сайнар. — Поглядим, так ли это будет просто.

— Куда ты задумал отправить их, отец? — с сомнением спросил Кангасск Абадар. — И не рано ли?.. Из всех десяти взрослые сейчас только трое… ну ладно, еще парню Мажесты шестнадцать; пятнадцать парню Орлайи. Остальные пока совсем дети.

— Не время спорить со мной, сын, — ласковым тоном предупредил Сайнар, точно тупой стороной меча повел по шее, — я всё-всё объясню, когда соберутся все десять. Да! и для начала взгляну на ваших мальчишек…

…Ученики десяти детей Сайнара впервые увиделись только в библиотеке храма. Солнце стояло высоко, в стрельчатые окна бил яркий свет; в теплых золотых лучах плясали пылинки. Так получилось, что никого в этот час не оказалось за книгами и никто не мог увидеть встречу десяти. В огромном каменном зале они были одни…

Джуэл Хак. Кожа слегка красноватого оттенка напоминает, откуда он родом. Файзулы искусны в охоте, войне и пытках. Они редко посещают цивилизованный Омнис: крохотные враждующие племена слишком заняты друг другом. Кангасск Абадар взял Джуэла на воспитание трех лет от роду; сейчас парню двадцать два, но главные черты характера изжить так и не удалось… впрочем, Абадар особо и не старался: он был горд, что растит непобедимого воина.

Орион Джовиб. Потомок легендарного пирата, о котором до сих пор поют все таверны Аджайена и Мирумира. Далекий потомок, но историю семьи помнит не хуже самого Сайнара — на три тысячи лет назад. Во многом благодаря традиции имен… «Эти три имени были в нашей семье всегда: первую дочь всегда называли Мералли, первого сына — Орионом, а второго — Зигой. Неудивительно, что каждый ребенок спрашивал и запоминал, отчего его назвали именно так…»

Ориону восемнадцать лет; у него спокойный и ясный взгляд человека, склонного ко всему подходить философски и не слишком заботиться о пережитых неприятностях. Семейство Джовиб — известные перевертыши: сегодня они разбойничают, завтра каются и сочиняют баллады, послезавтра ступают на законный путь, а потом… кто знает.

С Орионом тяжело соперничать, даже спорить: так и кажется, что он где-то и в чем-то на шаг впереди тебя. Он умен и хитер, в этом ему не откажешь. Он мог бы быть лидером, если б захотел. И не деспотом, как Джуэл, а лидером очень приятным и харизматичным, способным вести за собой умы… в любую сторону…

Его учитель — Кангасск Лар — ненамного старше своего ученика (Ориону было восемь, когда Лар взял его на обучение, а самому Лару тогда едва исполнился двадцать один год), потому со стороны эти двое выглядят братьями и мало напоминают классическую пару учитель-ученик.

Лайнувер Бойер. Ровесник Ориону… О, у этого парня так и написано на лице: я вор и прохвост. Странное применение парень нашел своим необычным способностям, появившимся из-за перерождения магии в амбассу, но его учитель — Кангасск Аранта — никогда его не осуждала (она и сама знала множество способов отъема денег и ценностей у кого угодно, а искусство обмана ценила особо). Тем не менее, Лайнувер не так плох, как о нем можно подумать, и по праву носит меч Сохраняющего Жизнь.

Бала Мараскаран. Ученик незадачливого Кангасска Мажесты, который всю жизнь попадает в разные истории. На этого Кангасска Сайнар махал рукой не раз и не два. Каков учитель, таков и ученик… тут сложно что-либо сделать.

Бале шестнадцать лет; у него темная кожа, жесткие, как проволока, волосы и ослепительная улыбка, за которую ему всегда можно простить разбитую древнюю вазу или меч, сломанный сразу после покупки… У него доброе сердце, как и у Мажесты, но, по мнению Сайнара и Абадара Кангасска, никуда не годная воля. Это большой ребенок.

Ирин Фатум. Он на год младше Балы. Ирин нечасто берет меч в руки. Как и его учитель — Кангасск Орлайя (необычайно ловкая и суровая женщина маленького роста, едва по плечо собственному ученику), Ирин предпочитает лук и стрелы. С тяжелым луком ему пока не справиться, но маленький не менее опасен в его руках, особенно если стрелы смазаны ядом. Вообще, Ирин запросто обращается со всем, что можно бросить или из чего можно стрелять. В его руках и речной камушек не игрушка.

Говорит он мало, словно сказывается привычка сидеть в засаде с луком наготове, не выдавая себя ни одним звуком, и, несмотря на хрупкое телосложение, паренек чем-то неуловимо напоминает Джуэла…

Это самые старшие из десяти. Едва встретившись, эти парни бескровно расставили все по местам. Вряд ли что-то может измениться между ними в ближайшем будущем: Джуэл Хак — явный лидер; Орион Джовиб составляет скрытую оппозицию. Суровый Ирин симпатизирует могучей воле Джуэла, Лайнувер — уму и хитрости Ориона, а добродушный Бала старается примирить обе стороны и в каждом ищет что-то хорошее.

Остальные же пятеро… довольно странно, что у Сайнара могут быть какие-то планы на них. Они совсем дети, хоть и носят настоящие боевые мечи.

Пай Приор. Ему тринадцать. Как и все здесь, он амбасиат и несет в себе целое море амбассы, но Пай — потомок магической династии и всегда мечтал быть магом. Несмотря на все усилия, что Кангасск Веспери приложила к тому, чтобы держать ученика от магии подальше, мальчишка где-то доставал новые и новые заклинания. Казалось, он сам их придумывает (вполне, возможно, это и в самом деле так). Удержать его от колдовства могли бы только магические браслеты. Но накладывать их вольны лишь миродержцы, о чем Веспери не раз пришлось пожалеть.

Сайнар и Веспери долго думали над проблемой и решили, что Пая просто следует держать подальше от серьезной магии; самодельные же заклинаньица его магическому резерву сильно не повредят.

В глазах у Пая всегда горит огонек любопытства и вдохновения, как у поэта или художника. Это действительно очень талантливый мальчик.

Милиан Ворон. Двенадцать лет с небольшим. Его фамилия звучит иначе — Корвус — это слово языка, бывшего мертвым еще в мире-первоисточнике к моменту рождения миродержцев. Но он предпочитает переводить фамилию на общепринятый язык, потому зовет себя Вороном… Да, Милиан — знаток древних языков; его одинаково влекут и меч, и наука.

С учителем — Кангасск Марини — у Ворона сложные отношения: эти двое никогда полностью не понимали друг друга. Общительная Марини недолюбливает книги и предпочитает вечеру за древним фолиантом вечер в таверне, со всеми его песнями, сплетнями и новыми людьми. Ворон не очень любит людей; иные миры, скрытые в пыли древних книг, влекут его куда сильнее, чем реальный Омнис.

Сейчас Милиан смотрит на собравшуюся компанию довольно хмуро. Ему неуютно среди девяти новых лиц. К тому же, ему сразу не понравились оба лидера — что явный, что скрытый. И еще Лайнувер.

Коста Оллардиан. Ровесник Милиана. Но если Ворон высок для своего возраста, то Коста — мал. С мечом он выглядит отчего-то особо печально. На правой щеке багровеет синяк… Кангасск Оллардиан все-таки слишком жесток к своему сыну… Да, мальчик унаследовал от деда гигантскую магическую чашу, до краев полную перерожденной магии, и Кангасск уговорил отца взять Косту в число десяти. В итоге не рады этому ни тот, ни другой. Коста не тот мальчик, от которого следует ждать великих свершений. Тихий, добрый и послушный; со взглядом, полным спокойного внутреннего света.

Оазис. Этот паренек вырос дикарем в городских джунглях. Имя он себе придумал сам, а фамилии никогда не знал. Как, впрочем, и возраста. Ему должно быть сейчас лет двенадцать-тринадцать, но он выглядит куда старше. Он невысок ростом, крепок телосложением и широк в плечах, и уже щеголяет смешными юношескими усами.

Он почти всегда выглядит веселым и полным сил, но не неуклюжим, как Бала, и сразу располагает к себе людей. Кангасск Аджар гордится своим учеником, хотя тот и не очень успевал в науке: слишком поздно он начал учиться.

Веселый и жизнерадостный Оазис свое имя полностью оправдывает.

Джармин Фредери-Алан… самый младший; даже крохотный меч без гарды у него за поясом кажется игрушкой, хотя его лезвие не менее остро, чем у меча большого. Джуэл грубо пошутил насчет маленького воина, и тот… заплакал от обиды…

Джармину едва исполнилось шесть… Кангасск Евжения так многому не успела научить своего мальчика…

— Не стыдно тебе, кабану, ребенка обижать? — вступился Орион. Выпад был смелый, учитывая разницу в возрасте и габаритах.

Джармин, почувствовав защиту, подбежал к Ориону, ткнулся носом в его рукав и заплакал еще громче. Джовиб ласково потрепал льняные волосы мальчишки.

— Солдат ребенка не обидит, — ехидно заметил Лайнувер и встал с Орионом рядом.

— Давайте не будем ругаться в святом месте!.. — заулыбался Бала и замахал руками, надеясь погасить назревающий конфликт.

Старшие только переглянулись; один смотрел насмешливо, другой сурово. Джуэл ни слова не сказал сейчас, но твердо решил, что никому не спустит подобных замечаний в будущем, когда все девятеро окажутся в его отряде.

Если кому-то и не понравился с первого взгляда Орион Джовиб, то сейчас те поменяли свое мнение: будь этот парень так плох, как хотел показать, он не вступился бы за ребенка. В неприязни к Ориону, а заодно и Джармину, утвердился только Ирин.

— Не плачь, воин, не плачь, — подбодрил Орион мальчишку. — Вот вырастешь, побьешь этого увальня как следует… — если бы взгляды могли пепелить, взгляд Джуэла сейчас оставил бы от Ориона горстку пепла. Но это было невозможно, и наглец спокойно продолжал: — Давай вытирай нос; сейчас развернем на весь стол карту мира и подумаем о предстоящем путешествии.

Сидя на коленях у своего защитника и склонившись над гигантской картой Омниса, куда даже входила часть Неизведанных Земель, Джармин быстро забыл об обиде. Вообще, только Джуэл и Ирин сидели в стороне и молчали; все остальные склонились над картой, тыкали в нее пальцами и наперебой рассказывали о местах, в которых они побывали вместе со своими учителями. Особенно красочно рассказывали Бала и Оазис. Бала бывал даже в Кулдагане — об этом слушали с особым интересом, как о другой планете. А с подачи Оазиса все взахлеб смеялись над его приключениями. Повеселели даже Коста и Милиан (им в тот момент подумалось, что множество новых людей — это не так уж плохо), Джармин и вовсе был в восторге: он побывал с Кангасск Евженией всего в нескольких городах и даже не подозревал, что мир такой большой.

Когда веселье утихло, отчего-то разгорелся научный спор о стабилизаторах. Тут особо преуспели Пай и Милиан. Последний даже выудил из своего кармана прошлогодний сахарный плод диадемы и, яростно расчерчивая его карманным ножичком, объяснял на нем распределение стабилизирующих полей по планете:

— …Вот этот хвостик — это Хора Солярис. А вот эта бородавка на боку — Хора Лунарис. И возле каждой Хоры — стабилизирующее поле. Если оставить одну Хору, поле, по-идее, должно покрыть всю планету… — с увлечением объяснял Милиан.

— Сдетонирует, — подперев кулаком щеку, скептически заметил Пай, — нельзя одну Хору оставлять…

— Да я знаю! — отмахнулся Милиан. — Я же гипотетически… Так вот… если представить, что поле каждой Хоры покрыло бы планету, то если их две, то напряжение между ними создаст ровную линию-границу, а не два пересекающихся круга, как рисуют на картах! — он торжественно располосовал вычисленной границей плод диадемы, как раз между хвостиком и бородавкой. Две сахарные половинки мягко упали на стол.

— Каноническое изображение границы имеет свой смысл, — тоном эксперта возразил Пай (как единственный маг из всей десятки, он имел на это право). — Сила действия каждого стабилизатора убывает по мере удаления от центра. Потому при смещении наблюдателя вдоль границы она становился шире. На другой стороне планеты влияние обеих Хор столь незначительно, что там магия вообще никак не стабилизируется. Но и это можно представить как сильно расширенную границу.

— Гениально! — Орион звонко щелкнул пальцами. — Коллеги, вы оба правы. Будем работать дальше!

Все засмеялись, даже оба спорщика. Правда, Милиан честно признал, что вернее оказалось, все-таки, объяснение Пая — оно учитывало убывающую силу хоровых полей…

Джуэл и Ирин на другом краю длинного стола хмуро обсуждали боевую тактику файзулов. Орион сказал бы, что вся дикарская тактика озвучивается одной фразой: «Мочи всех топором!!!», но решил лишний раз не подливать масла в огонь…

У библиотеки был высокий сводчатый потолок, высеченный, казалось, из темного кристалла. Изнутри он виделся ночным небом без звезд, а с наружной стороны кристальная поверхность была прозрачна и вдоль нее тянулся смотровой балкон. Сложив руки за спину, на нем стояли десять Кангассков и Сайнар и внимательно наблюдали за тем, что происходило внизу. Благодаря хорошей акустике библиотечного зала, от внимательных ушей не ускользнуло ни одного слова. Все слышали и грубую шутку Джуэла, и плач Джармина, и научный спор Пая с Милианом. Учителя с интересом наблюдали за своими и чужими учениками, делая каждый свои выводы, а Сайнар не упускал из внимания ни тех, ни других. Он видел, как сжала кулачки его младшая дочь Кангасск Евжения, когда ее ученик заплакал.

— Отец! — не выдержала она. — Ну о каком походе может идти речь? Джармину вчера шесть лет исполнилось только. Подожди немного! Или хотя бы не отправляй его со всеми…

— Перед судьбой все равны, дочка, — сказал он мягко, но непреклонно и, как маленькую, погладил Евжению по голове. — Как часто бывает, что судьбой оказывается отмечен самый маленький и слабый! К тому же, смотри: у него появились свои защитники…

В тот момент Джармин плакал, уткнувшись в рукав Ориона…

Глава вторая. Заготовленная речь

Воин, сохраняющий жизнь — спокоен и рассудителен. Он отличает любовь от страсти, учение от заучивания, правду от лжи и веру от фанатизма. Воин Ордена Горящего Обсидиана подобен Сохраняющим Жизнь во всем этом. В Ордене и во всем цивилизованном мире нет и не должно быть места фанатикам!

Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын, глава ордена Горящего Обсидиана. Книга неофита. Единственный экземпляр.

Совещание Сайнар вел перед рассветом, всего при нескольких Лихтах, развешанных в учебном зале и скупо освещавших это огромное помещение… «Они должны сосредоточиться на голосе. И пореже глядеть на лицо…»

Сайнар долго готовил эту речь. Никогда до этой ночи человек, при одном упоминании которого Серег Серый Инквизитор сжимал кулаки, а Владислава Воительница устало прикрывала глаза ладонью, не готовил речей заранее. Он, Хансай Донал, глашатай суровой правды, ведающий всеми прегрешениями и промахами миродержцев, всегда говорил от сердца. Всегда, но не теперь…

Простой случай, произошедший вчера с Джармином и Кангасск Евженией о многом заставил задуматься Сайнара… В ненависти к режиму миродержцев воспитывал он собственных детей, а те — своих учеников. Вера в торжество справедливого учения его ордена — Ордена Горящего Обсидиана — была сейчас сильна в сердцах десяти Кангассков и Сайнара, как никогда прежде. Но… только вчера на него снизошло озарение, яркое, как вспышка. Он понял, что вся эта вера мало поможет ему в данный момент, ибо есть то, чему он до вчерашнего дня не придавал значения; то, что способно коренным образом изменить все планы Ордена.

…Они любят своих учеников…

Просто? Да. Но что стоит за этим?.. А то, что по замыслу Гердона девять из десяти мальчишек сложат голову во имя Горящего Обсидиана, и скажи Сайнар Кангасскам о смысле похода — и кто из них добровольно пойдет на такую жертву? Да будь Сайнар трижды великий амбасиат, а восемь из десяти его детей выступят против него. Слишком хорошо он привил им в свое время чувство правды и справедливости.

И оно вспыхнуло бы, это чувство. С одной искры, как сухая трава.

Даже тихая Евжения и раздолбай Мажеста не побоялись бы пойти тогда против слова отца. И поддержали бы его, пожалуй, лишь самые старшие дети: Абадар и Орлайя. Их фанатизм — заслуга Гердона, с которым те провели большую часть детства, пока их чудаковатый отец колесил по Омнису и всюду сеял свои еретические мысли.

Сайнарнемершгхан всегда презирал фанатизм и ложь — две вещи, извращающие все светлые замыслы человечества, но теперь именно на них он должен был опереться… какая гнусная шутка судьбы… Но цель Ордена, к которой многие поколения потомков Малконемершгхана стремились три тысячи лет, превыше всего.

…Перед хмурым мокрым рассветом, при свете нескольких Лихтов, рассеянном в высоком зале, Сайнар читал заранее заготовленную лживую речь своим родным детям, которых не обманывал еще никогда в жизни. А потом отдельно, стоя на смотровом балконе под моросящим дождем, говорил со старшими. Он не ошибся в воспитанниках Гердона: и Абадар, и Орлайя с фанатичной уверенностью посылали девятерых мальчишек на верную смерть. И каждый видел своего ученика выжившим десятым: с горящим обсидианом на груди, на троне мира.

— …Ты будешь вести отряд по спокойным местам, где самое страшное, что может встретиться вам на пути — случайная разбойничья шайка, — объяснял Джуэлу Кангасск Абадар. Молодой файзул слушал с полным вниманием. — Все Алые и Серые, увидев вас, только пожелают вам доброго пути, а в случае опасности даже вступятся за вас. Каждый амбасиат, едва завидев мечи без гарды, предложит вам кров и разделит с вами пищу. Но, как только…

— …Но как только кто-нибудь из вас повесит на шею горящий обсидиан, — говорила Ирину Кангасск Орлайя, — против вас пойдет весь мир. Каждый боевой маг встретит вас молнией и мечом. Вам придется избегать людей и идти по самым гиблым местам. Поверь, твари, обитающие там, покажутся тебе куда милее двух разгневанных армий Юга и Севера. И помни…

— …Помни, парень, — предупреждал Абадар. — Орден три тысячи лет шел к этому дню. Кто-то должен вынести Красный Глаз из Ничейных Земель. Должен, даже если в пути погибнут все остальные. Я надеюсь, что ты донесешь его, Джуэл. К самому берегу моря Кармасан…

— …Там тебя будут ждать, — наставляла ученика Орлайя, — те, кто носит серое с позолотой. Они объяснят, что ты должен делать дальше, каким путем тебе идти к свержению миродержцев. Красный глаз поначалу, скорее всего, возьмет Джуэл, не борись с ним. Этот камень сам решает, кто более его достоин. Он придет к тебе все равно, рано или поздно. Когда все, кто владел им, погибнут, донеси его, Ирин. Даже если останешься один. Любым из возможных путей, камень должен быть там!

В полдень на отправляющийся в путь небольшой отряд многие собрались посмотреть. Юные Сохраняющие Жизнь что-то радостно кричали им; диадемы осыпали фиолетовыми лепестками их лохматые головы; день был прекрасный; кроме Ирина и Джуэла улыбались все.

Учителя в последний раз перед долгой разлукой говорили со своими учениками. Кангасск Евжения поправляла курточку Джармину и советовала быть хорошим мальчиком и слушаться старших; Кангасск Мажеста что-то взволнованно тараторил и пытался вручить Бале какие-то вещи и книги, беспрестанно роняя их, поднимая и рассеянно извиняясь; Орион и Кангасск Лар о чем-то весело беседовали, то и дело пихая друг друга локтями, как дружные братья… Каждому Кангасску нашлось, что сказать и, в общем-то, для восьми из десяти, благодаря лживой речи Сайнара, это был хоть и волнующий, но все же счастливый день. А вот самому Сайнару никогда еще не было так скверно на душе. Этот гордый человек принес великую жертву: ради блага Ордена изменил самому себе. Вряд ли он сумеет это себе простить когда-нибудь.

Глава третья. История под дождем

Вся мечта моя —
Там, в бесконечном небе,
Где светит солнце.

Вся любовь моя —
Там в бесконечном море,
Где тонет луна.

Вся печаль моя —
Здесь, на прекрасной земле,
Где нет мне места.

Зига-Зига. Хокку о безымянном континенте

Фираска — древний город. Город, с которым у каждого Немершгхана связаны особенные чувства. Город, помнящий расцвет и падение Эрхабена. Родина дальнего предка Сайнара…

Для отряда Джуэла она стала первым пунктом на долгом пути. Там можно было запастись провизией и взять трансволо до Торгора. Лайнувер, пересчитывая выделенные Кангасск Арантой деньги, про себя сокрушался, что трансволо обойдется отряду слишком дорого. Данный вопрос он обсудил с Орионом; тот успокоил и его, и подошедшего Джармина, сказав, что с молодых Сохраняющих Жизнь много не возьмут: у многих людей, в том числе и магов, с мечами без гарды связана какая-нибудь особенная история. Так что вряд ли с них сдерут втридорога. Лайнувер кивнул и согласился.

Идти в молчании было несколько печально. Переход особо не утомлял: дорога ровная, ноги к странствиям с детства привычные; не жаловался даже Джармин. Потому незнакомые друг с другом люди довольно быстро разговорились. По количеству слушателей неизменно лидировал Оазис, обладавший, казалось, особым даром приковывать к себе внимание. Постепенно этот красноречивый малый собрал вокруг себя всех, кроме Джуэла и Ирина. Он повествовал о Фираске во времена Эрхабена — видимо, слышал где-то и запомнил; конечно, с его-то памятью!..

Тогда, три тысячи лет назад, это был маленький город, упрямо державшийся за свой клочок земли, расположенный в опасной близости от самой дремучей части Ничейных Земель. Можно было только удивляться храбрости людей, которые, то и дело обороняясь от хищных ночных тварей, продолжали жить и строиться здесь. Но они называли свой город не иначе как территорией свободы и очень гордились тем, что, находясь в области стабильной магии, относительно независимы от власти и Юга, и Севера и являются хозяевами самим себе.

Жизнь под флагом свободы была суровой, тем не менее. Но и люди здесь рождались необыкновенные. Такие, как Малконемершгхан. Если бы не Серый Инквизитор, испепеливший и его, и великий город Эрхабен, блистательный город, ставший таковым под его, Малконемершгхана, властью, то по ту сторону Ничейной Земли лежал бы сейчас Свободный Север. А так… так не осталось даже Свободной Фираски…

— Кто был на Севере? — осведомился Орион, оглядев всех собравшихся вокруг Оазиса.

Некоторое время мальчишки пожимали плечами. Потом заговорил Коста. До этого самого момента никто не слышал его голоса. Голос был тихий и слегка хрипящий, словно у простуженного. Но тут больше приходило другое сравнение: механизм, заржавевший оттого, что им редко пользуются.

— Я был, — сказал Коста Оллардиан. — Там холодно, я все время болел… А отец говорил, что Север — недоброе место. У него там были какие-то дела.

— Я слышал, там цензура даже хуже, чем на Юге! — бойко вступил Джармин; все удивленно на него оглянулись. Мальчик смутился и спросил: — А что такое цензура?

— Это когда нельзя писать и печатать все, что думаешь, — пояснил Орион. — Но я бы не сказал, что это очень уж плохо. Я тоже бывал на Севере и сразу скажу: дешевых книжонок на прилавках там куда меньше, чем на Юге.

— Боюсь, Сайнар с тобой не согласен, — хитро прищурившись, засмеялся Лайнувер.

Солнце и хорошее настроение способствовали тому, что засмеялись и все остальные. Джуэл и Ирин с самым хмурым видом оглянулись и молча прибавили шагу. Орион лишний раз подивился упрямству этих двоих.

Как бы там ни было, путь до Фираски не пройти пешком за один день. Джуэл никого не гнал и не возражал против того, чтобы устроить последний привал пораньше, еще до вечера: хмурое весеннее небо весьма красноречиво обещало дождь, и нужно было как-то подготовиться и найти сухое укрытие на ночь.

Выбирать оказалось особо не из чего, ибо между лесом Магров и Фираской лежит ровная, заросшая высокой травой земля, где лишь изредка попадаются одинокие диадемы. Пришлось долго брести от одного фиолетового пятна к другому, пока не нашлось нечто подходящее: отряд остановился у миниатюрного «леса», состоящего из десяти диадем, столпившихся на небольшом пятачке земли. Очень похоже на то, что какой-то одинокий путник присел отдохнуть посреди голой равнины, съел здесь сахарный плод диадемы и разбросал косточки, а потом из каждой выросло гибкое стройное деревце… К сожалению, крона любой диадемы, даже весенняя, густо покрытая фиолетовыми цветочками, не защита от проливного дождя.

Присели отдохнуть, с наслаждением вытянули ноги. Тощие рюкзаки побросали в одну кучу; прислонившись к ней, задремал маленький Джармин, целый день без единой жалобы шагавший наравне со всеми.

Время проводили каждый по-своему. Улыбающийся Бала развалился на траве и с тихим восторгом глядел в небо. Орион Джовиб, терзая зубами травинку, сосредоточенно оглядывался вокруг: к перспективе провести ночь под дождем он относился не так легко, как беспечный Мараскаран. Таким же взглядом рыскал по сторонам и Джуэл. Пай и Коста подсели к Оазису, который опять что-то рассказывал. Лайнувер задумался о чем-то своем, и это что-то тревожило парня больше, чем грядущая ночь. Что касается Ирина, то он не тревожился ни о чем, а бродил себе неподалеку с луком и стрелами и целил в кружащих над ближайшими фиолетовыми островками птиц.

Так получилось, что Милиан Ворон остался в стороне от всех. Он привык общаться больше с книгами, чем с людьми, и день, наполненный веселой трескотней Оазиса и комментариями к ней Ориона был для юного книгочея явной передозой. К этому надо привыкнуть, а сейчас Милиану хотелось немного побыть в тишине. Уходить далеко он не стал, ибо лень, потому, побродив немного, Ворон сидел поодаль от своих спутников под одной из диадем и долго мягкий шелест ее висячий ветвей.

В какой-то момент он с тоской посмотрел на набухшее дождем небо и на жиденькие кроны диадем, растущих, к тому же, поодаль друг от друга. Вот если бы собрать их вместе… да-а… этой идеей из всех здесь находящихся, пожалуй, можно было заинтересовать всего двоих. Недолго думая, Милиан выбрал Ориона.

— Орион, — Ворон настойчиво подергал потомка Зиги за рукав. — У меня есть идея.

— Выкладывай, — устало сказал тот.

Через пару минут, ловя недоуменные взгляды, Джовиб и Ворон уже нагибали тонкие стволы и стягивали веревками верхушки соседних диадем. Остальные до поры до времени только с интересом наблюдали, но, уловив замысел, с радостью принялись помогать. Не остался в стороне даже Джуэл: он предложил еще и поплотнее уложить висячие ветви, чтобы составить более надежную преграду дождю.

Проснувшийся Джармин увидел над собой просторный фиолетовый шатер из живых веток и цветов.

Оригинальная выдумка Милиана всем пришлась по душе. Только недавно готовились провести ночь под открытым небом, в сырости — и вот она, крыша над головой. Конечно, никто не гарантировал, что она совсем не будет протекать, но все же спать прямо под дождем уже не придется.

…Истинный Сохраняющий Жизнь всегда видит в малом большое. Даже если в его жилах течет кровь диких файзулов, которые не привыкли много размышлять. Так что для Джуэла этот небольшой эпизод имел свое значение, заставив его задуматься некоторых важных вещах. Во-первых, от его внимания не ускользнул тот факт, что Милиан сообщил свою идею не ему, назначенному самим Сайнаром командиром отряда, а этому выскочке, Джовибу. Да, первое знакомство настроило против Джуэла большую часть команды. И этого нельзя так оставлять. Даже в бою настоящий воин уступает, когда необходимо.

— Молодец, парень! — Джуэл одобрительно похлопал Милиана по плечу; и голос его звучал куда мягче, чем в тот, первый, неудачный день. — Но на будущее — если появится что-то, достойное внимания, извести меня первым. Не стоит держать в неведении командира, воин: однажды это может привести к беде.

— Хорошо, — пожал плечами Милиан, — как скажешь…

— Джармин, — файзул обернулся и нашел глазами мальчишку, — не держи зла за вчерашнее, я пошутил…

К сказанному он ничего не добавил и, молча вытащив свой мешок из-под общей кучи, стал раскладывать одеяло. Что-то подсказывало ему, что градиент настроения за его спиной постепенно меняется; стало быть, он сделал верный шаг. Осталось примирить себя с тем, что ему вверили крохотный отряд, наполовину состоящий из детей, — это, помнится, Джуэла задело особо. «Все-таки, эти парни и мальчишки не так уж плохи, — размышлял Джуэл сам с собой. — Каждый из них — сильный амбасиат, прежде всего. И, пожалуй, все, кроме Джармина, имеют полное право называться воинами. Не так уж плохо быть с ними на равных, хотя бы пока… пока нет опасности. Учитель всегда говорил: доверие держит крепче, чем страх». Только с Орионом он примирить себя не мог. Никак не мог…

Поужинали дорожным супом, да еще Ирин подстрелил пару птиц, но в них мяса было всего ничего. Потом зарядил дождь и залил костер. Не долго думая, весь отряд собрался в диадемовом шатре, покрытом для надежности несколькими запасными одеялами.

…Кругом шумел дождь, обтекая временное человеческое убежище, а за струями воды начиналась непроглядная тьма. С цветочного потолка капало; то и дело падали отяжелевшие, мокрые фиолетовые лепестки. Промозглый весенний воздух никак не давал согреться. Но Джармин так устал за день, что уснул бы все равно, если бы не тревога, заставлявшая его вздрагивать на каждый шорох… Ничейная Земля рядом. Совсем рядом… Не так давно Пай говорил о феях и сильфах, Коста даже упомянул мороков. Джармин не знал, кто это — мороки, но в одном этом слове так и чудились обман и страх, и острые зубы.

Мальчик сел, закутавшись в одеяло по самые глаза; его била дрожь и пробирал мокрый холод. От шепота Ориона, внезапно раздавшегося за спиной, он чуть не подпрыгнул.

— Не спишь, Джармин? — Орион огляделся по сторонам. — Да, я смотрю, никто не спит…

Из-под одеял одна за другой стали выглядывать лохматые головы. Кто сел, закутавшись, как Джармин, кто просто приподнялся на локте.

— Я никогда не был так близко к Дикой Ничейной Земле, — сказал Коста; в холодном сыром воздухе его голос стал еще более хриплым. — Отец рассказывал, как опасно в Фираске… а мы совсем рядом. Их там, в городе хотя бы стена защищает…

— Орион… — жалобно произнес Джармин. — А кто такие мороки?

— Не, ни за что! — отказался тот наотрез и весело усмехнулся: — Рассказывать в темноте страшилки — только деморализовывать отряд. Не собираюсь.

— А ты знаешь какие-нибудь сказки? — спросил Джармин с надеждой.

— Могу припомнить что-нибудь… — протянул Орион лениво.

И зевнул для верности. Так и есть: интерес вспыхнул мгновенно. Слушатели подобрались поближе; Пай даже засветил над головами золотой Фиат-люкс[2], от которого разом улеглись все ночные тревоги. Шалаш протекал, и крупные капли шипели, падая на маленькую светящуюся сферу: Фиат-люкс — магическая самоделка Пая, по памяти сделанная с настоящего Лихта, — был не так инертен по отношению к более прохладным вещам и выглядел довольно опасным. При неумелом обращении можно и ожоги получить. Впрочем, здесь, в ночи он лишь добавлял спокойствия… оттого, что в случае чего мог сгодиться как оружие…

— Я, пожалуй, вам лучше не сказку, а быль расскажу, — решил Орион. — Вот увидите, не один Сайнар помнит, что было с его семьей три тысячи лет назад.

— Аранта говорила мне, ты потомок того знаменитого пирата… — лихо начал было Лайнувер, но Орион замахал на него руками и велел не портить историю…

«Давно, три тысячи лет назад, жил был на свете великий пират Зига-Зига. Амбасса тому виной или природный талант, но никто не мог сравниться с ним в хитрости и храбрости, разве что его друг Орион. Вместе они грабили богатые корабли, но, бывало, наоборот, раздавали золото щедрой рукой тем, кто попадал в беду.

Но не только разбой и нажива манили друзей. Часто они вместе стояли на носу боевого тримарана „Лафарг“ и смотрели на горизонт. Их мысли уносились в даль, туда, где заканчивается море Чермасан и начинается Океан Феера, неизведанный, полный чудес; омывающий берега Неизвестных Земель, еще более таинственных, чем те, что лежат за горами Фумо.

Однажды Зига, оставив друга заправлять делами в море Чермасан, отправился за край морской карты. Один, на крохотном парусном судне, имя которого забылось в веках, и вернулся потрясенным. Он видел плавучие острова из чистого льда и снега, с которых ныряют в воду бескрылые птицы. Видел гигантских морских зверей, один лишь хвостовой плавник которых был размером с его корабль; эти звери оказались дружелюбными и любопытными, они сопровождали Зигу всюду, куда бы он ни плыл. Но, главное — Зига открыл новый континент — огромный, куда больше известной нам части мира. То был континент дикой магии, нетронутый человеком, далекий от влияния обеих Хор, и на этой безымянной земле жили изумрудные драконы…

Раньше люди знали только драконов-зажигалок и кровожадных желтых драконов, вьющих гнезда на скалах моря Кармасан, берега которого потому и безлюдны. И те, и другие драконы глупы и прожорливы.

Но изумрудные… они походили на людей. Эти драконы были разумны. Как у людей, у них был свой язык. Как люди, они умели любить и плакать. Только жили дольше — целых две тысячи лет, если не случалось умереть от болезни или раны.

Языка изумрудных драконов Зига так и не постиг. Но те оказались куда сообразительнее молодого пирата: они быстро освоили язык людей, а потом научились принимать их облик. И как же их интересовал наш мир и мы, люди! Интересовал — привлекая и пугая одновременно. Тогда, три тысячи лет назад, ни один дракон не последовал за Зигой, чтобы изучить мир людей.

Через некоторое время Зига вернулся в море Чермасан, к своему другу Ориону и разбойному ремеслу. То, что он рассказывал людям о драконах, переходило из уст в уста, превращалось в легенды, сказки и песни, но никто не услышал в них призыва посетить безымянный континент в глубинах Фееры и увидеть все собственными глазами.

Скоро уже и сам Зига стал забывать свое давнее путешествие… пока не полюбил девушку, самую прекрасную в мире. Звали ее Мералли. Так получилось, что, найдя любимую, Зига потерял лучшего друга: они с Орионом поссорились из-за Мералли. И в какой-то момент Зига понял, что им с бывшим другом теперь тесно вдвоем на волнах моря Чермасан и теперь даже Губительный Архипелаг не разделит их. И вообще — не в богатстве счастье.

И тогда он вспомнил о бесконечных просторах Океана Фееры и стране изумрудных драконов. Он оставил Ориону все свои корабли и золото, взял только небольшое судно, которое звалось „Джовибарба“ (от этого названия и идет наша фамилия) и вместе с Мералли отплыл на нем в Фееру.

В Омнис наша семья вернулась где-то тысячу лет назад. Говорят, в потомках Зиги и Мералли было тогда изрядно драконьей крови, и они могли даже менять облик и летать в облаках. Но они смешались с обычными людьми, и за тысячу лет драконья кровь сильно разбавилась человеческой.

Вот взять меня… Что осталось во мне от дракона? Пожалуй, только наглость и любопытство!..»

Слушатели негромко засмеялись. Правильно выбранная история, теплый Фиат-люкс — и к маленькому отряду вернулось присутствие духа.

— Драконы могут принимать человеческий облик? — покачал головой Милиан. — Интересно, куда девается в это время лишняя масса?..

— Ученый до мозга костей, — снисходительно улыбнулся Пай. — У них врожденные способности к магии. Природный стабилизатор у каждого. А смена облика объясняется явлением сопряжения миров.

— Природный стабилизатор… Здорово… — задумчиво произнес Ворон. — И почему люди так не могут?..

— Люди многое не могут, — рассеянно улыбнулся Бала. — Например, у них нет шерсти, чтобы было тепло. И, в сравнении со зверушками, они почти ничего не видят и не чуют… Мой учитель говорил мне, что одно компенсирует другое. Например, недостаток силы и ловкости у одного компенсируется добротой, у другого умом. А свои слабые возможности человек всегда компенсировал приборами. Наверное, не будь у человека сломан собственный стабилизатор, он был бы дик, как звери с их природной магией.

— Цитируешь вражью теорию, — иронически заметил Орион.

— Да, это теория Хельги, Не Знающей Лжи, — подтвердил Милиан. — Я о ней читал… А насчет вражьей… так Эрхабен даже не спроектировали в то время, когда теория Баланса была впервые опубликована.

— Верно. Не надо переносить неприязнь к человеку на его творения, — вторил Милиану Бала. — Теория-то хорошая…

— К человеку? — с вызовом сказал Ирин. — А как быть с неприязнью к миродержцу? Или вы забыли, для чего вас обучает Орден?.. Вот ты, — Ирин кивнул на Ориона. — Ты, тот, кто так гордится своим предком, разбойником и убийцей!.. Должно быть, ты знаешь, чье носишь имя?

— Ориона, сына звезд. Бессмертного. Лучшего друга Зиги, — спокойно ответил Джовиб. — Это имя передается в нашей семье из поколения в поколение уже три тысячи лет.

— Имя прихвостня миродержцев! — победоносно припечатал Ирин.

— Для Сохраняющего Жизнь ты слишком четко делишь мир на черное и белое, — покачал головой Орион, даже не думая злиться. В его взгляде можно было прочесть лишь жалость; и скривился он так, будто отведал кислого. — А ведь между любыми противоположностями всегда есть своя Ничейная Земля, где может встретиться что угодно.

— Ложитесь спать, — подал голос Джуэл. Ровный, повелительный голос. — Я поставлю часового, чтобы было спокойнее. Первым ты дежуришь, Ирин. Потом тебя сменит Орион, а его — Лайнувер. И погасите свет, чтобы не слепил часовому глаза.

Дежурили как положено, но ночь прошла спокойно. Утром солнце поднялось в промытое дождем чистое высокое небо.

Глава четвертая. Трансволо с Фираски

«Научи же меня
Самым разным вещам,
Научи же тому,
Что не знаю я сам…» —

Я когда-то мечтал,
Я когда-то просил —
И жестокий урок
От судьбы получил.

Я не знал, что дождусь
окончания дня,
Когда злоба и тьма
снизойдут до меня.
Но упорный и в мраке
научится жить,
Там другого меня
будет мастер учить.

Поздний Милиан, «Терновая поэма»

Авенже Зарбот услышала свое имя в исполнении двух бойких молодых голосов уже невесть какой раз за этот день. Студенты-практиканты, так их растак!..

Призвав на помощь все свое годами выработанное терпение, Алая Стражница глубоко вздохнула, сложила во внутренний карман плаща теплую булочку, которую только что купила и собиралась съесть, и направилась обратно к воротам. Вопросов на повестке дня было два: кого принесло в Фираску в такой неподходящий момент, и — почему два глупых студента хотя бы пять минут, в ее, Авенже, обеденный перерыв, не могут поработать самостоятельно? Пять минут!!! Пока она, честная блюстительница порядка, ест свежеиспеченный фирасийский хлеб, сдобренный диадемовым маслом!..

Студенты только не прыгали от нетерпения на вершине низенькой смотровой башенки.

— Мистра Зарбот! — в два голоса закричали они, махая руками. — Там, на дороге!

Видно было, что мальчишек (а первый курс колледжа — шестнадцать лет — это мальчишки) так и распирает от любопытства.

Авенже с мученическим видом отобрала у одного бинокль и навела его на движущуюся вдали группу людей. «Хм… и вправду интересно…»

Их было десять, но более-менее взрослыми выглядели только трое, причем первый неприятно напоминал чистокровного файзула. За «взрослой» же троицей шлепали по раскисшей после дождя дороге семеро мальчишек мал мала меньше. Сложно было не заметить, что у всех десятерых при себе мечи без гарды, даже у последнего карапуза, которому на вид едва ли шесть.

— Мда… — хмыкнула Авенже, откусывая припасенную булочку; красное диадемовое масло проступило на белом мякише, как кровь…

Странный отряд не нес при себе ничего запрещенного и, по всей видимости, не представлял опасности для Фираски — все вполне стыкуется с миролюбивой философией воинов, основавших крохотное поселение у леса Магров. Но больно уж мрачный вид был у предполагаемого файзула. Нет, пара вопросов не помешает, решила Авенже.

— Приветствую великого воина, чей боевой топор отражает луну, — сказала она единственную фразу, которую знала на языке файзулов. Просто чтобы проверить свою догадку относительно хмурого великана, возглавлявшего отряд.

— Я почти не помню родного языка, — смутился он. — Я вырос в цивилизованном Омнисе…

Эх, славный парень. Его лицо можно читать, как открытую книгу. Непохоже, чтобы его легко было смутить простым вопросом, но, видимо, Авенже просто угодила в больное место. Молодой файзул не врал и не притворялся — ему действительно было стыдно. Совесть кольнула и Стражницу, за то, что невольно задела бедолагу за живое.

— С какой целью вы прибыли в Фираску? — прокашлявшись, спросила Авенже. Ответ ее удивил…

— Мы хотим взять здесь трансволо, — сказал файзул.

— Далеко собрались? И с какой целью? — Стражница вскинула тонкую бровь.

— В Торгор, по личному делу, — парень ответил одновременно и честно, и уклончиво.

Все-таки он был неглуп. Зная, что не стоит даже пытаться обмануть начальника Алой Стражи, он и не думал врать. Но и правды не сказал. Ей-богу, какие бы дела ни были у этих десяти в Торгоре или Фираске, а подвох во всем этом чувствуется. Послужи рядом с Дикой Ничейной Землей столько, сколько Авенже Зарбот, — научишься доверять чутью. Но придраться было не к чему. Пришлось пропустить их в город. Студенты тут же наперебой принялись объяснять, как пройти к магическому колледжу имени Владиславы.

Миновав ворота, отряд углубился в лабиринт фирасийских улиц и вскоре пропал из виду. Странно было просто провожать их взглядом… но и остановить было, в общем-то, не за что.

…Редко увидишь в Омнисе такой боевой город, как Фираска. У него внушительные стены; на смотровых башнях неизменно присутствуют бойницы; ворота смотрят в противоположную от Дикой Ничейной Земли сторону и запираются на ночь. Серые капюшоны и алые подкладки плащей мелькают здесь всюду. Дома высокие, длинные, все тянутся к небу, как растения в густом лесу: внутри городских стен очень и очень тесно. Каждый камень здесь дышит древностью; и в лабиринтах узких улочек, кажется, вязнет само время — отряду Джуэла, чтобы пройти к колледжу и не потеряться в плотном потоке людей, пришлось взяться за руки.

Так получилось, что Милиан и Орион оказались рядом (Джовиб шел последним и нес на плечах Джармина, чтобы мальчику не пришлось толкаться среди коленок прохожих). Рука у Ориона была теплая и сильная, вся в мозолях от постоянных тренировок с мечом и, возможно, силовых упражнений с тяжестями, которых терпеть не мог Милиан.

Ворон удивился сам себе — как много можно узнать о человеке, просто пожав ему руку! И еще… ведь в первую встречу ему не понравился Орион Джовиб. Но его трогательное, почти отцовское, отношение к маленькому Джармину; его красивая сказка о собственном прошлом; и, наконец, его честное спокойное рукопожатие…

— Орион, — обернулся к нему Милиан Ворон.

— Угу, — отозвался тот.

— А я читал, что в мире-первоисточнике люди при встрече пожимали друг другу руки! — всю возникшую в сердце искренность Милиан неумело вложил в эту пустяковую фразу. Но Орион понимающе улыбнулся.

— Хороший был обычай, — кивнул он. — Жаль, в Омнисе не прижился… А у тебя крепкое рукопожатие, Милиан! — весело заметил Орион. — Это знак твердой воли!..

— У тебя рука мага! — обернулся идущий впереди Пай. — Ты мог бы быть отличным магом… как и я, — впрочем, последнее было сказано с грустью.

Еще несколько поворотов узенькой улочки — и десять Сохраняющих Жизнь неожиданно выбрались на открытое место.

Если древняя Фираска и могла позволить себе такую роскошь, как огромная центральная площадь, то только ради магического колледжа имени Владиславы. Это была эдакая Цитадель Влады в миниатюре, но с узкими окнами, рвом и откидным мостом при входе. По всему видно, что задуман колледж так, чтобы в случае массовой атаки на город стать последним защитным бастионом.

Пока же мост был откинут, а из окон-бойниц выглядывали скучающие студенты. На дне рва поблескивали брошенные кем-то монеты, а поверху плавали апельсиновые и диадемовые корки — целый флот. Разноцветные стрекозы порхали над водой…

Восторг в глазах Пая Приора при виде настоящего магического учебного заведения был сравним разве что с восторгом путника, увидевшего оазис в пустыне.

— Ну, пошли, — с некоторым сомнением произнес Орион, спуская Джармина на землю…

— Мы что, вдесятером туда пойдем? — насмешливо произнес Оазис, уперев руки в боки. — Всей армией двинем на маленькую цитадель?

Джуэл задумался. Они и так запомнились молодой Стражнице у ворот… если так пойдет и дальше, то его отряд вскоре переполошит всю Фираску. А Сайнар и Абадар Кангасск настоятельно рекомендовали вести себя тихо. К тому же, следовало признать, что в магии могучий Джуэл Хак совершенно не разбирается.

— Пай, — обратился к нему Джуэл. — Ты у нас единственный маг, сходи разведай обстановку, поспрошай про трансволо.

— Хорошо! — мальчишка прямо-таки просиял. — Пойдешь со мной, Милиан?

Ворон с готовностью кивнул.

— А я, пожалуй, город разведаю, — вызвался Оазис, знаток каменных джунглей. — Могу подыскать дешевое жилье, если будем здесь останавливаться надолго… Хотя вряд ли в такой тесноте жилье бывает дешевое…

— Не ищи, не надо, — остановил его веселую болтовню Джуэл. — Мы здесь ненадолго. Найдешь нас в гостинице, — он кивнул на длинное узкое здание, больше похожее на участок, выхваченный из неимоверно высокой стены. — Там и встретимся.

— Буду к вечеру! — беспечно отозвался Оазис, снял с пояс с ножнами, передал его стоявшему рядом Ориону и мгновенно затерялся в толпе: в хитросплетении людских потоков длинная катана только мешала бы, а углеродистой стали нож у Оазиса всегда за голенищем сапога… Орион только головой покачал, улыбаясь вслед шустрому мальчишке.

— Мы не задержимся, — сказал Пай и замялся: — ну, постараемся, по крайней мере…

— Пойдем, — позвал его Милиан.

Так странный отряд о десяти безгардовых мечах разошелся в разные стороны.

Пай и Милиан дружно, почти в ногу, шагали к гостеприимно откинутому мосту колледжа имени Владиславы. Студенты в серых плащах на алой подкладке толпами проходили мимо, с любопытством оглядываясь, но заговорить никто не пытался. Словно мимолетный каприз весны, над площадью прошел дождь при солнце. Слепой весенний каплепад, испятнавший влагой одежду и исчезнувший так же быстро, как и появился.

Проходя по откидному мосту, Милиан, а затем и Пай засмотрелись на ров. Нет, им не показалось издали: вода во рву действительно была кристально чистая и пускала ясные солнечные блики. Ее фильтровали растущие по всему дну фиолетовые губки; Милиану приходилось читать о таких, но воочию он видел их впервые — миродержцы вывели их специально для очистки городских водоемов от органики совсем недавно, так что эти крохотные живые насосы — результат не древнего акта творения, а упорства науки.

Проследив за взглядом Милиана, Пай с интересом заметил:

— Lycopersicon abberata. Шедевр науки о наследственности, я слышал, — заметил он. — Как она правильно называется?

— Генетика…

— Да, точно. Нечто сродни магии эта генетика… Знаешь, я во многих крепостях побывал, когда был маленький, и помню, что нет ничего грязнее городских стоков, которыми рвы обычно и наполняют… — Пай помедлил, но все-таки признался: — Однажды я упал в ров Люменика…

Милиан скривился. Рухнуть в ров, полный стоков самого крупного в мире промышленного города — то еще приключение.

— …Наверное, и там вода уже чистая, — задумчиво продолжал Пай. — Войны давно уже не ждут нигде…

— Наверно… — рассеянно пробормотал Милиан и потянул юного мага за руку, от края моста подальше. То ли не хотел, чтобы мечтательный Приор и в этот ров свалился, то ли просто уходящего зря времени пожалел.

Суровый шершавый камень, из которого были сложены стены колледжа, дышал прохладой, а «запах» магии пропитал камень насквозь. Уже один его кусочек, унесенный в Ничейную Землю, способен натворить бед. Определенно, колледж был даже старше крепостной стены Фираски.

Вдоль каждого коридора тянулся длинный ряд Лихтов, потому что узкие окна не давали достаточно света. Пай остановился рядом с одной из световых сфер и задумчиво вздохнул.

Проходивший мимо молодой преподаватель боевой магии, видимо, принял Пая за простого любопытствующего мальчишку, восхищенно глядящего на простенькое заклинание.

— Это Лихт, парень, — разъяснил он Паю.

— Я знаю, — со светлой грустью отозвался тот. — Всегда мечтал сделать такой.

Преподаватель вскинул тонкую бровь. Судя по мечу, висевшему на поясе мальчишки, он ученик Сохраняющего Жизнь, а значит, явный амбасиат.

— И что, получилось что-нибудь? — спросил маг.

Пай кивнул.

— Ну тогда покажи, если не жалко, — молодой преподаватель пожал плечами.

Второй раз Милиан видел, как Пай творит свой Фиат-люкс. Как и тогда, под сенью согнутых диадем, он плавно провел одну руку над другой и что-то коротко напел. Повисший меж ладонями световой шар он подвесил рядом с каноническим Лихтом. Но если образец висел ровно, то Фиат-люкс плавно покачивался — заклинание левитации у Пая тоже отличалось.

Преподаватель если и был удивлен, то никак этого не показал. Он лишь задумчиво потер костяшками пальцев щетинистый подбородок.

— Забавная штука, — оценил он. — Эдакий гибрид канонического Лихта с боевой огненной сферой… Очень, очень необычно… Сам придумал?

— Ага, — радостно закивал Пай.

— Что ж! — маг плеснул широкими рукавами в приветственном жесте. — Меня зовут Эйнар Шарлу. Я младший магистр боевой магии. Чем могу помочь?..

Эйнар был неожиданно добр к двум чужим и, казалось бы, бесполезным мальчишкам (двенадцать-тринадцать лет — далеко не тот возраст, в котором берут на обучение в колледж). Он привел их в свою лабораторию, где щедро поил их отборным Южным кофе и угощал сладостями, расспрашивая между тем о жизни. Надо признать, Милиан смотрел в оба и вовремя одергивал Пая, когда тот готов был проболтаться о том, чего постороннему знать вовсе не следовало. Маг тактично этих одергиваний не замечал.

На вопрос о трансволо Шарлу только покачал головой: заклинание высшей пробы в приграничном колледже осилили бы только двое старших магистров, а они, как назло, в отъезде.

— Трансволо так сложно? — Пай закусил губу.

— Да, это, если можно выразиться, высший пилотаж магии. Я его пока не познал, — смущенно признался магистр.

— А я могу попробовать?

— Ты способный юноша, Пай Приор, — засмеялся Эйнар, — но не требуй от себя слишком много. Впрочем, если хочешь, можешь посещать нашу библиотеку. Я дам доступ. И тебе, Пай, и тебе, Милиан Корвус. И если… — он замялся. — Понимаете ли, я твердо верю, что каждый амбасиат — потенциально могучий маг. Если надумаете, то… в общем, даже в отсутствии старших магистров, мы соберем совет магистров младших и примем вас без экзаменов.

Милиан улыбнулся скептически. Пай просиял. Так они и покинули кабинет Эйнара Шарлу, каждый со своим впечатлением. Но в библиотеку отправились оба. Там Пай сразу обложился книжками по теории трансволо, наконец дорвавшись до настоящей магии, раньше всегда запретной для него. А Милиан долго бродил меж книжных шкафов, ожидая знакомого предчувствия, всегда подсказывавшего ему нужную книгу. И оно не подвело.

«Теория Ничейной Земли» издательства «Северо-Юг». Странный образчик научной мысли. Сложнейшие главы, и каждая снабжена до идиотизма примитивным резюме. Резюме Милиан читать побрезговал, а хитросплетений научного текста он никогда не боялся и с латынью дружил. Сквозь скучные описания и замысловатые выводы он ВИДЕЛ саму Ничейную Землю. И обжитую, и дикую. В этом и состоит искусство чтения — в том чтобы видеть… Толстенный фолиант кучерявый мальчишка освоил за четыре с половиной часа. И спокойно вернул на полку, зная, что уже не забудет того, что прочитал.

Сквозь узкое окошко на паркетный пол падали алые лучи вечереющего неба; и Милиан пошел возвращать к реальности Пая, уединившегося в уголке читального зала с двумя стопками книг. Он уже занес руку, чтобы потрясти юного мага за плечо — и замер: впервые Милиан увидел, как читает Пай…

Со стороны могло показаться, что он просто вдумчиво листает книгу, изредка останавливая взгляд на некоторых страницах, но Милиан Ворон, будучи амбасиатом, прямо-таки почувствовал, как горячо и бешено пульсирует в это время мысль Пая Приора. За то время, что Милиан изучил одну книгу, пусть и довольно объемную, Пай прочел и отложил в сторону шесть.

Это открытие поразило Ворона настолько, что пришлось тряхнуть головой, чтобы очнуться и прийти в себя. Осмотревшись, Милиан заметил, что за Паем с любопытством наблюдают сидящие за соседним столом два младших магистра, да и библиотекарь как-то нервничает… Маг Гердон Лориан, царство ему небесное, всегда смеялся над амбасиатами и посмеялся бы еще раз, ибо ни один амбасиат не смог бы пройти сквозь людное место незамеченным, настолько талант, подпитанный амбассой, выдает себя… Кажется, их просили не привлекать внимания… но теперь уже поздно…

— Пойдем, Пай, — устало вздохнул Милиан. — Вечер. Если не доберемся до жилья к ночи, проведем ее с Алыми в ближайшем участке. Тут с этим строго: твари всякие, комендантский час…

— Ага… — Пай послушно кивнул и отложил книгу. — Вид у него был отрешенный и счастливый. — Я тут столько всего прочел… Не до конца составил картину, правда… Можно поделиться с тобой сомнениями?

— Можно, можно, — поторопил его Милиан, собирая книги. — Пошли, расскажешь по дороге…

Пай рассказывал о трансволо с таким восторгом, что потерял всякую осторожность. Милиану пришлось продираться сквозь спешащую по домам толпу, таща Приора за рукав, и одновременно вникать в вопросы высшей магии. Хотя — нельзя не признать — в устах Пая колдовство звучало столь заманчиво, что твердые амбасиатские установки Милиана несколько поколебались: в какой-то момент он мечтательно представил, что тоже мог бы… но какой-то громила, спешивший в противоположную сторону, походя заехал ему плечом в висок, разом вернув с небес на землю. Было адски больно; перед глазами мелькнуло что-то похожее на искры. И синяк обещал остаться.

До гостиницы они добрались вовремя и с радостью захлопнули тяжелую дверь перед носом у подступающей ночи. Видимо, их ждали, очень уж в большой комнате было тихо. Ближе всех к двери сидел Орион, мирно чистивший шелковой тряпочкой меч Оазиса.

— Рассказывай, что узнал, — обратился Джуэл к Паю как к ответственному за данную миссию.

— Уф… — тот перевел дух и устало опустился на пушистый ковер с узором из танцующих тигров. Рядом присел и Милиан. — Старших магистров, которые владеют трансволо, в колледже в данный момент нет. И не будет еще очень долго… — Пай отчего-то оглянулся на Ориона, тот встретился с ним взглядом, потом вернулся к чистке меча. — За это время я сам изучу трансволо, — решительно сказал Пай.

И никто не засмеялся над ним.

— Сколько тебе потребуется времени? — спросил Джуэл.

— Месяц… может быть, два…

— Слишком долго, — файзул отрицательно покачал головой.

Орион вложил в ножны начищенный до зеркального блеска меч и кашлянул, прочищая горло.

— Насколько я помню, — деликатно заметил он, — Сайнар нас во времени не ограничивал.

— Трансволо может еще пригодиться, — вступил Бала.

— И не хотел бы я идти в Ничейную Землю без подготовки, — сказал последнее слово Лайнувер.

— У нас не хватит денег на месяц, а тем более два, — непреклонным тоном возразил всем троим Джуэл. — Мы не сможем платить за гостиницу так долго…

В дверь постучали. Судя по всему, ногой.

— А вот и тот, кто поможет нам решить проблемы с жильем, — Орион прицокнул языком и пошел открывать.

Орион угадал: в дверь ввалился разгоряченный и пыхтящий Оазис, который был невероятно зол, что его долго не впускали. На правой скуле у него багровел синяк, рукав плаща был оборван и жалко болтался. Но вид городской дикарь имел довольный: видимо, в бою победил все-таки он.

— Привет, дружище! — весело сказал ему Орион. — Я тут твой меч почистил. Не запускай его так.

— Кто тебя? — взволнованно спросил Джармин.

— Э… — Оазис махнул рукой с самым брезгливым видом. — Местные сопляки… Не на того напали! Пятерых я положил, четверо удрали. Подлые уроды. Количеством хотели взять.

Вот и еще один амбасиат засветился… Нет, тихо всей компанией по Омнису никак не пройти…

— Надеюсь, ты не убил никого? — мрачно осведомился Джуэл.

— Нет, — заверил его Оазис и с наслаждением вытянулся на ковре. — Хотя, когда они за камни взялись, я начал думать о ноже. Но все обошлось… даже слишком просто обошлось… Давно я в уличной драке не был, уже забыл, что это такое. А ведь до того, как меня взял к себе учитель, девять ровесников показались бы мне целым войском!.. — несколько недоуменно сказал юный воин и, смутившись, поспешил сменить тему: — Кстати, а я, между прочим, дешевое жилье нашел. Без ковров, конечно, зато платить будем медью, а не золотом.

Джуэл и Орион многозначительно переглянулись. Пай Приор с надеждой посмотрел на них обоих.

— Хорошо, — уступил файзул, — мы задержимся. Узнаем больше о Ничейной Земле.

— Вот так! — Орион Джовиб подмигнул Паю. — Учи трансволо, маг…

…Момент был радостный, но Милиану отчего-то стало горько. Какое-то мрачное предчувствие тяжко повисло слева от сердца, там, где душа. На его фоне неимоверно уютной и светлой показалась чужая комната и веселой — фирасийская ночь. Ворон удивился себе: какой еще может быть впереди мрак? Сайнар обещал интересный и сложный, но не смертельно опасный поход. Кангасск Марини весело напутствовала ученика в дорогу и советовала не пренебрегать людными местами, где можно узнать много интересного… Нет, за этим не могло крыться ничего темного, ничего подлого. И Милиан не поверил себе. Он решил, что просто устал и начитался за день мрачных глав.

Глава четвертая. Дитя тьмы

Обычная пища для них безвкусна, она позволяет им не умереть, но не позволяет полноценно жить. Часто, чтобы сберечь силы, они впадают в глубокий сон, который может длиться века, но они просыпаются. Неизбежно. И идут охотиться. Лишь вкусив живой человечьей плоти, дети тьмы могут полноценно жить дальше…

Миродержцы в соавторстве, «Книга темных существ», отступление первое

Орден Горящего Обсидиана — понятие ускользающее. Его как бы нет. Есть отец — уважаемый всеми амбасиат, воин с мечом без гарды, в тайне распространяющий по Омнису еретические мысли под псевдонимом Хансай Донал; десять его взрослых детей и их ученики. Всего двадцать один человек. Когда-то был еще и двадцать второй — Гердон Лориан — сводный брат Сайнара, но его давным-давно нет на свете, и Сайнар не любит говорить об этом…

После долгих лет Орден снова был в полном сборе. Настроения царили самые разные, многие замечали, что отец в разговоре то и дело виновато прячет глаза и старается говорить об ушедших мальчишках как можно реже. Но восемь из десяти, не посвященные в тайну, не придали странному поведению Сайнара большой значимости, ибо вокруг была весна, окрашенная в нежно-фиолетовый лепестками цветущих диадем, а братья и сестры вновь, после стольких лет разлуки собрались вместе. Абадар и Орлайя, конечно, держались поодаль, но так было всегда, сколько младшие себя помнили, потому никого не беспокоило их угрюмое молчание.

…Рассветы до сих пор выдавались очень холодные — такие только поэта или мечтателя выманят утром из постели. Так или иначе, в багрянце восходящего солнца встретились на балконе всего двое: Евжения и Лар — самые младшие дети Сайнара, если не считать ребенка в пустынном городке Кулдагана, которого странный отец велел назвать Кангасском, а потом еще до рождения забыл о нем с легким сердцем… Евжении было двадцать три. Лару тридцать один. И они всегда оставались очень дружны, с тех пор, как Сайнар забрал трехлетнюю Евжению у матери и привез сюда, в Храм Жизни у леса Магров.

Тогда было яркое, солнечное лето, и диадемы уже роняли на землю спелые золотые плоды. Сайнар и Гердон для важной беседы поднялись на балкон храма, и маленькая Евжения осталась совсем одна. Некоторое время девочка растерянно озиралась по сторонам, а потом упала в траву и заплакала. Но успокоилась сразу, в тот самый момент, когда услышала добрый порывистый голос Лара… «Здравствуй! Я твой старший брат! — гордо приветствовал ее долговязый одиннадцатилетний мальчишка. — Кто тебя обидел? Я никому никогда не позволю тебя обижать!..» О Небо! Как давно это было!

— Доброе утро! — улыбнулся навстречу Лар.

— Доброе, — с тихой радостью кивнула Евжения.

— Ты чего не спишь, сестренка?

— Я говорила с торговцем из Фираски, он приехал только что. Узнала кое-что о наших мальчишках.

— По глазам вижу, что-то интересное! — Лар весело прищурился. — Давай поделись!

— У них, похоже, возникли проблемы с трансволо… или по какой-то другой причине они решили задержаться в городе… — начала Евжения. Заметив, что сестра зябко кутается в плащ, Лар обнял ее, чтобы согреть. — Ты такой заботливый, — сказала она с нежностью.

— Всегда был, — скромно согласился Лар. — Так что слыхать о наших балбесах?

— О, они уже подняли на уши половину Фираски! — засмеялась Евжения.

— Что ж! — артистично вскинул брови Лар. — Отец должен был осознавать, что ОТРЯД из десяти амбасиатов пройдет по Омнису с грохотом… Его самого в моем родном городе до сих пор как редкостного чудака вспоминают, хотя почти тридцать лет прошло. Хех, отец в людном месте, что слон в посудной лавке!..

Брат и сестра дружно рассмеялись. Смех, чистый, как перезвон колокольчиков, полетел вдаль, подобно невесомому лепестку диадемы… И вдруг Евжения замолкла и отстранилась от Лара.

— Отец очень хороший человек… — горько сказала она, глядя брату в глаза. — Зачем ему война?.. Зачем он тянет в это нас… и мальчишек?..

— Не знаю… — тут посерьезнел и Лар. Это ему совсем не шло, делало родное лицо каким-то чужим. — Я хотел бы верить, что он искренне желает Омнису лучшей жизни, а не просто мстит за Эрхабен…

— Ненависть отравила весь наш род… — обронила Евжения. — Зачем?..

Они долго стояли молча. Мир заливался рассветным багрянцем, густым и пряным, как диадемовое масло.

— Не падай духом, сестренка, — сказал наконец Лар. — Своего Ориона я учил, что он Ордену ничего не должен и волен сам выбрать, идти ему путем Сайнара или нет. И он выберет, сразу, как только закончится его обучение… то есть, в конце похода. Думаю, тебе следует поговорить об этом с Джармином, когда он вернется. Не смотри, что маленький: он поймет.

— Поговорю, — пообещала Евжения, и на душе у нее стало легче. — А пока, — она слабо улыбнулась, — будем надеяться, что наши мальчишки не выкинут чего-нибудь…

— …Опасного, ты имеешь в виду? — хмыкнул Лар. — Не обманывайся, ты же сама амбасиат… И они имеют полное право на собственные опасности. Это жизнь…

Медь вместо золота устраивала в последние две недели всех — и странных постояльцев, и хозяйку дома. Сам дом лепился изнутри к городской стене, как вьёркино гнездо, балконы, все до единого, смотрели прямо в глухую стену соседнего дома. С этих балконов даже упасть было нельзя. Даже при большом желании. Так что, безбоязненно усаживаясь на железных перилах, маленький Джармин потихоньку рисовал на сером камне соседнего дома красочный фантастический пейзаж с высоким синим небом, расчерченным пушистыми белыми линиями, с невероятными стеклянными башнями, скребущими облака, и изящными металлическими птицами, парящими выше этих облаков. Рисовал он неторопливо, вдумчиво, как настоящий мастер. Краски он купил сам, на те деньги, которые выдала ему Кангасск Евжения, за что получил взбучку от Джуэла: тратить общие средства по своему усмотрению — да как щенок посмел!.. Но теперь даже суровый файзул, успев насмотреться на все серые стены Фираски, начал невольно радовался яркому пейзажу, расширяющемуся каждое утро. Хотя слов своих обратно не взял.

Краски были дорогие, и Джармин не зря заплатил за них золотом: их не сотрет ни дождь, ни ветер, не выбелит солнце, не пожрет пламя. Пока камень, из которого сложена стена, не рассыплется в пыль, пейзаж иного мира будет виден любому, кто захочет посмотреть. Неведомый мир будет как живой. И не надо удивляться, что его создал шестилетний мальчик — амбасса заставит сверкать любой талант, если он есть…

Время в городе шло медленно, и каждый старался найти себе занятие, пока Пай и Милиан корпят над трансволо. Оазис с головой погрузился в изучение фирасийских закоулков и привнес на их просторы немало собственных правил; в… неофициальных кругах его уже знали прекрасно и успели убедиться, что этого малого, по возможности, лучше обходить стороной. Убеждение усилилось, когда к мальчишке присоединился более опытный и сильный Лайнувер. Останься эти двое в городе на пару лет — стали бы неоспоримыми королями теней. Пока лишь заставляли местных с собой считаться.

Джуэл и Ирин посещали боевые тренировки Алых Стражников. Там на прославленную технику меча без гарды мечтал посмотреть каждый. В первую же неделю у Джуэла появились трое преданных «учеников», решительно снявших гарды с мечей. Это были мальчишки шестнадцати лет, и на своего нечаянного наставника они только не молились.

Ирин большую часть времени пропадал на стрельбище недалеко от Фираски. Юные Стражники так и ахали, глядя, как их ровесник неизменно поражает цель и в дождь с переменным, «мечущимся» ветром, и ночью, и в тумане. Но любить Ирина никто не любил; Стражники постарше за глаза называли его маленьким хмырем.

Вот, пожалуй, и все, кто нашел себе постоянное занятие. Остальные не отличались таким постоянством. К примеру, Орион запросто мог пойти к Стражникам пофехтовать и поделиться опытом — там ему, веселому и незлобливому, всегда были рады. Стоило Ориону переступить порог тренировочного зала, как его тут же окружала благодарная толпа, но «учеников», как Джуэл, Орион не завел — хорош же тот учитель, что появляется в зале от случая к случаю… Мог он и просидеть пару дней в библиотеке с Паем и Милианом или пойти улаживать очередное «дело» вместе с Оазисом и Лайнувером, всерьез интересовавшимися теневой жизнью Фираски. Впрочем, Оазиса Орион жаловал куда меньше, ибо «дела» у того были совсем непонятные.

Так или иначе, «болтались» туда-сюда все. Порой на тренировках Алых Стражников можно было увидеть Пая с Милианом и даже Джармина, а в библиотеку, пользуясь добрым расположением магистра Шарлу, порой заходили и Джуэл с Лайнувером (правда, сидели неизменно в разных концах читального зала).

По-другому обстояли дела у Балы и Косты. Бала с головой окунулся в жизнь рынка и таверны, куда стекались самые невероятные истории со всех уголков мира; где встречались интересные, а иногда и опасные люди. Общительного Мараскарана все это притягивало, как магнит. Он, хоть и не пил, но всегда брал кружку темного эля и числился добрым завсегдатаем. Многие специально приходили поглядеть на чернокожего воина с мечом без гарды и порасспросить его о Пути Сохраняющих Жизнь, а заодно и о Черных Островах.

Что касается Косты, то первую неделю он пропадал вместе с Паем и Милианом в библиотеке, читая отчего-то особо мрачные фолианты, вроде «Книги темных существ», и одиноко упражнялся с деревянным мечом по утрам, пока его никто не видел. Но потом у него обострилась старая хронь, кашель из поверхностного превратился в мокрый и булькающий грудной и уже не помогал, а только переворачивал застоявшееся в легких болото.

Коста отнесся к этому стоически, отказавшись от помощи и заявив, что так у него бывает и что скоро должно пройти. Болезнь он пережидал безмолвно и терпеливо, как старый кот. Насколько же привычными должны стать подобные страдания, чтобы заставить двенадцатилетнего мальчишку относиться к ним так спокойно?!.

Коста в основном лежал, завернувшись в одеяло, и бесконечно смотрел, как рисует Джармин. Разговаривать Оллардиан младший вообще перестал — так, видимо, ему было тяжело.

Когда Бала привел к больному заезжего мага-лекаря, которого встретил в таверне на празднике весны, от лечения магией упрямый мальчишка отказался наотрез, но позволил себя осмотреть. Маг безмолвно наложил несколько исследующих заклинаний и только головой покачал: «Физически он здоров абсолютно. Очень похоже на обострение магической аддикции. Скажи, не ходил ли ты по Ничейной Земле с магическими предметами, не встречал ли аномалий?.. — Вопросов он задал много, но ответ на все был один: нет. Никаких видимых причин для возникновения и тем более обострения болезни не было. И лекарь сдался: — Прости, парень… что не сумел тебе помочь».

Магическая аддикция — диагноз страшный, ибо излечения от этого нет, но Коста принял его со спокойным кивком, будто уже знал. У седовласого мага при виде храброго умирающего мальчишки сердце болезненно сжалось… Он ушел, не взяв с Балы ни медяшки, даже за потраченное впустую драгоценное время.

Так продолжалось целую неделю. Коста, который и раньше-то был болезненно худ, теперь и вовсе таял на глазах. И помочь ему было нельзя. Даже вернись они в храм у леса Магров, весь Орден Горящего Обсидиана мог бы лишь наблюдать, как медленно умирает Коста… Перед неизведанным явлением магической аддикции разведут руками и миродержцы.

Смотреть, как медленно гаснет жизнь человека, было невыносимо тяжело, потому каждое утро все, кроме Джармина и Балы, старались уйти из дому как можно раньше. Бала, напротив, перестал прозябать в тавернах и посвятил себя лечению Косты. Минуты не проходило, чтобы он что-нибудь не варил: это были зелья, подсказанные торговцами на базаре, изученные в первую неделю по книгам, придуманные самостоятельно и — самые ценные! — привезенные с родины Балы — Черных Островов. Каждое Мараскаран готовил предельно заботливо и подавал Косте со словами: «Вот это обязательно поможет! Должно помочь!»

Должно было, но не помогало — самое большее, что удавалось сделать, это немного смягчить кашель. И — словно насмехаясь над всеми усилиями травника-самоучки — подросли и чудесно блестели, отзываясь на львиные дозы травяных экстрактов, волосы Косты. Глядя на них, можно было подумать, что мальчишка вовсе не болен, пока он не начинал вновь чудовищно кашлять. Несмотря на все неудачи, усилий Бала не оставлял. За какие-то несколько дней молчаливый мальчик стал ему лучшим и самым дорогим сердцу другом.

…То утро ничем не отличалось от предыдущих. Джармин поправил больному одеяло; заботливо и искренне, как умеют только маленькие дети, погладил Косту по голове и отправился на балкон — рисовать свой фантастический мир: по дну его стеклянного города уже змеились невероятные дороги и поднимались мосты…

Бала снял с самодельной плиты, докрасна раскаленной на Фиат-люксе, ковшичек с очередным спасительным зельем, рецепт которого подсказал тот самый знакомый лекарь, подсластил зелье фруктовым сахаром и, наполнив кружку, поднес ее Косте. Тот послушно выпил, неторопливо, маленькими глотками. Все, вроде, как обычно. Только на сей раз огромные черные глаза мальчишки не глядели отрешенно в застывшую картину чужого мира, а горели живым огнем, непонятно откуда взявшемся в измученном теле. От внимательного взгляда Балы эта перемена не укрылась.

Так и есть: едва допив горячее варево, Коста поднялся и начал собираться.

— Ты куда?! — воскликнул Бала, опомнившись; при этом он неловко взмахнул рукой — и со стола с грохотом полетела а пол металлическая посуда. Коста как ни в чем не бывало уже пристраивал меч на поясе.

— Я скоро вернусь, — сказал он тихо. После недели молчания странно было вновь слышать его голос.

— Тебе нельзя! — возмутился в ответ Бала и, скрестив на груди руки, заслонил собою дверь. — Не пущу!

Джармин оставил краски и с недоумением наблюдал за всем происходящим.

— …Бала, — устало вздохнул Коста. — Я ждал неделю, как раньше. Ничего не проходит. Больше ждать нельзя, нужно что-то делать… Я скоро вернусь. Здоровым. Или не вернусь вообще.

— Ты что задумал? С собой покончить?

— Нет, не с собой, а с тем, что меня мучает. Пусти, пожалуйста…

Бала долго молчал; в его душе боролись сомнения.

— Хорошо… — сдался он наконец. — Но я иду с тобой!..

К мальчишке, в одиночку покидающему город, у Алой Стражи нашлось бы множество вопросов. К мальчишке, покидающему город в компании взрослого воина, вопросов не было. Коста и Бала благополучно миновали ворота. Пространство, развернувшееся перед глазами, огромное, чистое и зеленое, после тесного лабиринта фирасийских улочек заставило бы вздохнуть с облегчением кого угодно, но младший Оллардиан, напротив, зашелся тяжелым кашлем.

Кашель терзал его долго; припав на одно колено и прижав к груди руки, Коста терпеливо пережидал бедствие. Когда он поднялся, сипение в груди уже сопровождало каждый вдох и выдох, даже не думая исчезать.

«Слишком поздно решился,» — укорил он себя, увидев сочувствие в глазах Балы — отражение своего жалкого состояния.

— Пойдем, — просипел Коста. — Нам долго идти…

С широкого торгового тракта они скоро свернули и теперь брели по траве — идти быстрее Коста не мог: больные легкие и измученное долгой болезнью сердце не справились бы с быстрым шагом. Но даже брел он на удивление ритмично и упорно, не остановившись отдохнуть ни разу за несколько часов. Видимо, опыт жизни с кислородом по минимуму у него большой…

Бала не решился о чем-либо спрашивать — просто шагал рядом и старался быть внимательным.

Фирасийский лес принял их с распростертым объятиями. Вековые кедры источали хвойный аромат, кругом в изобилии лежали крупные кедровые шишки и росла нетронутая ягода. По всему видно: нога человека ступала здесь вряд ли. Словно, едва отойдя от города, они попали в совершенно иной мир, никогда не знавший людей… Довольно странно для пригородного леса — в таких каждая полянка обычно обобрана до последней ягодки.

Здесь же, если кто и вкушал лесные дары за последнюю тысячу лет, так это патрулирующие территорию боевые единицы магов.

Бала не знал всего этого и легко обманулся гостеприимностью красивого и светлого леса. На ходу он собирал горсти ежевики, лущил кедровые шишки; ел сам и кормил Косту. Тот не отказывался, искренне желая набраться сил, которых ему так недоставало сейчас.

Первый привал сделали через четыре часа, второй — еще через три. Только тогда Бала осознал, какой ловушкой может оказаться гостеприимный фирасийский лес: теперь, даже если пойти быстрым шагом, до темноты в город уже не вернуться.

— Коста, — упавшим голосом сказал он, мысленно кляня себя на все лады, — нам нужно поворачивать обратно…

Оллардиан младший, неподвижно лежавший на земле, тяжело разлепил веки; глаза были красны от кашля и слезились. Сделав волевое усилие, он сел и прислонился спиной к смолистой коре векового кедра. При дыхании из груди Косты до сих пор вырывался сип.

— Сейчас пойдем, — пообещал он шепотом. — Уже все равно, куда идти… Сядь рядом… подожди минутку. Послушай…

Он опоздал и здесь… Где-то далеко раздался отчаянный детский крик. Ребенок что было сил звал на помощь; тоненький голосок то и дело срывался от ужаса.

— Посиди здесь, Коста, не уходи никуда, — умоляюще сказал Бала, оглядываясь по сторонам.

— Стой… — прохрипел Оллардиан младший и попытался схватить Балу за рукав, но не успел: тот уже вскочил и ринулся на помощь.

«Как не вовремя…» — горько подумал Коста и попытался побежать следом.

На второй секунде бега он начал задыхаться. Воздуха не хватало отчаянно: заполненные булькающей жижей легкие не справлялись. Сразу же стало загоняться сердце — без кислорода оно стучало бешено, на грани срыва. Перед глазами Косты поплыли зеленые круги, и он вынужден был перейти на быстрый шаг… Все равно: даже если теперь он поспеет вовремя, он уже не боец. «Дыши… дыши глубоко… — умолял он измученное тело. — Пожалуйста, дыши…»

…Бала бежал, придерживая ножны левой рукой, чтобы не били по ногам. Лес совсем запутал его: детский голос слышался, казалось, то тут, то там — и неожиданно испуганный мальчик выскочил прямо на него…

Присев на одно колено, Мараскаран попытался успокоить малыша и выяснить, что случилось. Мальчонке было лет пять, наверное; по крайней мере, выглядел он куда младше Джармина. На тощем тельце мешком болтались какие-то грязные лохмотья; на ладонях и щеках запеклись кровью свежие царапины — видимо, продирался сквозь ежевичные заросли. В широко распахнутых глазах малыша стоял такой ужас, что Бала невольно вздрогнул, разом вспомнив о близости Дикой Ничейной Земли и обманчивой безопасности красивого светлого леса.

— Что такое, малыш? — спросил он как можно спокойнее.

— Они убили маму… — прошептал ребенок (голос он, все-таки, сорвал). — Маму убили…

— Кто?

— Они страшные, злые! С зубами! Там, там! — мальчик взволнованно показывал пальцем куда-то за спину Балы и вдруг расплакался: — Спаси меня дядя!..

— Сядь здесь и сиди тихо, — сказал Бала, вынимая меч из ножен. — Я пойду посмотрю…

— НЕТ!!! Бала, стой!!! — неизвестно, чего стоил Косте этот крик и как он не разорвал больные легкие. — Отойди от него!!!

Бала недоуменно взглянул на ребенка — и тут же отскочил, как ошпаренный; отскочил шага на два, в ужасе заслонившись мечом… Черты детского личика поплыли, как мягкий воск. Глаза в единый миг почернели полностью и увеличились; над ними нависли тяжелые надбровные дуги. Нос ввалился. Уголки рта растянулись почти до ушей, обнажив частокол острых зубов разной величины, загнутых внутрь — чтобы, схватив однажды, уже не позволить вырваться… Пухлые детские ручки вытянулись в длинные когтистые лапы, перевитые жгутами мышц… О прежнем мальчике напоминали только растрепанные русые волосы на голове твари.

Смутные воспоминания мелькнули в голове Балы…

«Морок…» — подумал он прежде, чем его захлестнула волна звериного ужаса, направленная так, чтобы уничтожить в нем все человеческое. Ужас сковал мышцы — теперь он не мог даже убежать. Даже двинуться с места…

Бала не знал, что купило ему и Косте драгоценные секунды и почему чудовище, миг назад бывшее ребенком, не бросилось на обездвиженного парня сразу же: он держал меч. Не выронил от страха, как должен был, а наоборот, — вцепился в рукоять как в последний шанс.

Коста успел — и тогда мороку стало уже не до Балы…

…Пытаясь выровнять дыхание, младший Оллардиан остановился неподалеку от морока и взглянул в угольно черные глаза твари. Загнанное сердце словно пыталось выскочить из груди, руки дрожали… Нет, ему не было страшно — напротив: как никогда Коста был спокоен. И следующую волну ужаса, испущенную мороком, он почувствовал так, как камень чувствует волну моря — ударяющуюся об него и проходящую мимо. Бала же принял ее полностью: он выронил меч и рухнул на колени, закрыв голову руками. Коста осторожно переместился так, чтобы закрыть его от морока. Меча он не доставал: пусть тварь оценит, как он слаб, болен и мал — и прыгнет…

Но морок не спешил… Коста почувствовал, как о него плеснула новая волна; Бала за его спиной закричал — ТАК мог бы кричать человек, с которого живьем сдирают кожу: ничего человеческого уже не было в этом крике… Бала не выдержит, понял Коста. Его сердце разорвется от страха, или он сойдет с ума, — и Коста напал первым…

Бала видел только конец битвы — когда ужас отпустил, вернулась способность видеть и понимать. Видел, как Коста увернулся, когда чудовище прыгнуло на него, и одновременно рубанул мечом наискось. Любого человека такой удар острого, как скальпель, меча убил бы на месте, но морок, даже смертельно раненый, умудрился подняться и даже снова атаковал. Еще два удара потребовалось, чтобы его добить…

Несколько секунд — вот сколько длился весь бой. Но ударов сердца в него вместилось на целый час… Бала решительно не узнавал тихого застенчивого Оллардиана. Тот уничтожил тварь расчетливо и жестоко, а потом, склонившись над поверженным мороком, вырвал из его груди еще трепещущее сердце и раздавил ногой. В этот самый миг Косту снова скрутил кашель. Он упал на колени, содрогался всем телом, и то и дело сплевывал на траву черные сгустки застоявшейся крови. Красная — свежая — пошла только в конце: она текла с дрожащих губ тонкой струйкой, смывая скверну… Коста поднялся на ноги и вытер рукавом рот.

Светило солнце… и лес не замечал свершившегося, будто ничего и не произошло под роскошными вековыми кронами.

Бала вложил в ножны меч и подошел к Косте.

— Ты ранен? — спросил он; навскидку определить было сложно: кровь заляпала маленького воина по самые уши, не поймешь, своя или чужая.

— Нет, — ответил Коста. Впервые Бала слышал его настоящий голос, без хрипа и одышки. Голос был ясный и чистый. Мальчишечий. И он спросил: — А ты?

— Я-то нет… — Бала опустил глаза. — Прости, что подвел…

— Ты тут ни при чем, — честно сказал Коста. — Мороки — мастера подчинять. Это магия страха, и они ею владеют мастерски. Обычно на мороков охотятся только боевыми единицами, так что не кори себя.

Бала вновь взглянул на то, что осталось от морока. Жизнь давно покинула это мерзкое создание; теперь больше всего Бала боялся, что оно вновь обретет детские черты. Но зубастая морда с мощными челюстями и скрюченные пальцы оставались неподвижны и неизменны.

— Он не боялся солнца… — покачал головой Бала. — И зачем ему нужно было притворяться ребенком?..

— Он хотел разделить нас сначала, — Коста насупился и сдвинул брови, — а потом он хотел заставить тебя отвернуться. Чтобы прыгнуть на спину…

При этих словах Бала вздрогнул; на лбу у него выступил холодный пот. Пережитый ужас всколыхнулся в душе. Но лишь на миг: все-таки тварь была мертва…

— Мороки неглупы, — добавил Коста. — И любой из них прекрасно знает, что такое меч и как быстро он может появиться из ножен. Потому он и затеял весь этот маскарад… Молодец, что меч не бросил. Иначе бы я просто не успел.

Нет, Бала теперь решительно не желал, чтобы ночь застала его в этом лесу. В первый раз им с Костой повезло. Во второй может и не повезти.

Тем не менее, мальчишкой он искренне восхищался, хотя и не понимал решительно ничего: вот как он сумел справиться с тварью, на которую даже боевые маги ходят только всемером?.. пятеро доноров и один маг-защитник, наверняка, только держат щит от обездвиживающих волн ужаса, а седьмой Стражник или Охотник — атакует… Как одному Косте удалось заменить собой целую мини-армию? Кто он такой?.. Бала поклялся себе, что выяснит все это, как только они доберутся до дому…

…В ворота постучали; вся дежурившая в эту ночь Алая Стража тут же поднялась на ноги и рассредоточилась по стенам. В траву сотнями полетели Лихты: секунды не прошло, как вся Фираска оказалась окружена сияющим золотым кольцом: одного этого обычно хватало, чтобы отпугнуть большинство тварей. Но свет выхватил из темноты лишь двоих, и Авенже Зарбот не стала поднимать тревогу. Вместо этого она вполголоса выругалась: у закрытых створок стояли те самые — молодой чернокожий парень и щуплый мальчишка, — что ушли из города утром.

Мальчишка держал в руках сверток какого-то грязного тряпья. Видимо, этих двоих узнала не только Авенже: со стены посыпались возмущенные реплики многих Стражников, которых зря переполошили среди ночи.

Двое у ворот не ответили ничего. Младший лишь развернул свой сверток и поднял за волосы… голову морока…

«…Много магически опасных существ живет на нашей земле. Чтобы противостоять одному, достаточно просто вооруженного человека, другому ровня лишь опытный маг, третье остановит лишь боевая магическая единица Стражников или Охотников.

Но не всех этих существ мы зовем темными. Так именуются лишь те, кто в качестве жертвы выбирает человека и, более того, специализируется на людях, зависит от них, имитирует при охоте их облик и поведение.

Есть ли у темных существ разум? Есть ли сознание? Или все их поведение лишь воспроизводит таковое у людей, виденных ими ранее?.. Наша книга не повествует и не размышляет об этом. Она учит защищаться от детей тьмы…»

Миродержцы в соавторстве. Предисловие к «Книге темных существ» (рекомендована в качестве учебного пособия для Алых Стражников и Серых Охотников, обучающихся в колледжах и университетах Омниса). Год издания от сотворения Омниса 1254-й. Последнее переиздание, дополненное и исправленное — в 14501 г.

Глава пятая. Между молотом и наковальней

— Является ли фея темным существом? Известны случаи нападения на человека, имевшие летальный исход.

— Нет, не является. Это становится ясно, если рассмотреть образ жизни фей. Он подобен таковому у пчел. Феи живут роями и защищают свои жилища в случае вторжения от любого врага, будь то зверь или человек. К тому же, в случае убийства, жертву они не поедают, так как вообще не едят мяса.

— Но их тела похожи на человеческие. Это ли не имитация облика? А как быть с хищными личинками, которые вполне могут расти в человечьей плоти?

— Все это верно. Но отсутствует главный компонент — имитация поведения. Фея не будет притворяться обиженным ребенком или попавшей в беду девушкой. Не будет играть на твоем доверии, твоем сострадании. В ней, определенно, нет ничего темного. Это всего лишь магически опасное животное.

Миродержцы в соавторстве. «Книга темных существ», отступление второе.

Фирасийская крепостная стена охранялась по тому же принципу, что и крупные щитовые периметры: сегментов в ней было пять, и оборону каждого возглавлял отдельный Страж.

Авенже Зарбот состояла на должности Стража Ворот, а это главный сегмент стены, но, случись что чрезвычайное, оборону Фираски возглавила бы не она, а седовласая Сариен Сарра — на то и есть Право Старшего. И это право вполне могло вступить в силу сейчас…

…Пятеро Стражей сегментов бок о бок шагали по опустевшей ночной улице.

— …Так ты знаешь этих парней, Авенже? — спросила Сариен своим обычным пренебрежительно-холодным тоном, которого, по ее мнению, заслуживали студенты и провинившиеся подчиненные. Зарбот невольно поморщилась; оставалось уповать на то, что этот жест остался незаметным в темноте.

— Я видела, как они пришли в город в компании еще восьми таких же Сохраняющих Жизнь, и говорила с их предводителем. Тогда они хотели взять в Фираске трансволо до Торгора, — бесстрастно докладывала Авенже. — По какой-то причине, мне неизвестной, они решили задержаться в городе. Вошли в доверие к руководству колледжа, посещали библиотеку, участвовали в тренировках; обладающим ценными навыками странникам часто такое разрешается. О них хорошо отзывался магистр Шарлу и учителя фехтования. Вчера двое из них решили покинуть город…

— Какой магией был убит морок? — потеряв терпение, перебила Сариен.

— Он был убит обычным мечом, — сказала на это Авенже.

Остальные Стражи изумленно переглянулись. Больше по пути никто из них не сказал ни слова…

Комната была залита светом множества Лихтов; ночь ни за что не сумела бы прорваться сюда. Помимо света, Лихты наполнили все помещение еще и по-домашнему уютным теплом.

Когда привели Балу и Косту, тут дремали на полу и скамейках опоздавшие к окончанию комендантского часа горожане — вид у людей был невеселый, но не более того: видимо, провести ночь под присмотром Алой Стражи — дело в Фираске привычное. Всех спящих бесцеремонно разбудили и увели в соседнюю комнату, изрядно потеснив тех, кто спал там. Бала с Костой остались в комнате одни, в ожидании решения Стражи. Голова морока, вместо того, чтобы позволить им беспрепятственно войти ночью в город, похоже, задержала их еще больше. Но, по крайней мере, ночевать здесь безопаснее, чем за воротами.

Оллардиан младший, оглядевшись по сторонам и пожав плечами, подошел к умывальнику, где, вооружился общественным мылом и принялся смывать засохшую кровь с рук, лица и одежды; не забыл вымыть с мылом и слипшиеся от крови волосы. Вода в раковине моментально окрасилась алым.

Бала, чувствуя себя полностью бесполезным, присел на краешек скамейки и, подперев кулаком подбородок, попытался собраться с мыслями. Вопросы множились с каждым часом, по мере того, как парень восстанавливался после пережитого. И кое-что никак не укладывалось в голове. Например, странная болезнь Косты, которую лекарь определил как магическую аддикцию, прошедшая сама собой… И иммунитет к магии страха… Эх, надо было сидеть в библиотеке вместе с Паем и Милианом, а не шататься по тавернам! Знал бы о невосприимчивости к магии больше. А так — обрывки какие-то из путаных наставлений Кангасска Мажесты…

«Природные стабилизаторы магии совершенны, но не универсальны, как искусственные. Потому животные, обладающие способностью к стабилизации магии, имеют весьма ограниченный набор „заклинаний“. Но применяют их весьма искусно!

Так, мороки используют три вида магии.

Первый. Магия метаморфоза. Позволяет принять обличье человека. Обычно ребенка или молодой девушки (хотя описаны случаи, когда морок принимал обличье мужчины и старика).

Второй. Магия симпатии (чем-то сродни нашему Чарму). В человечьем обличье она позволяет темному существу завоевать доверие жертвы, отвлечь ее внимание.

Третий. Магия страха. (Важное примечание: пускается в ход только после того, как снят „Чарм“ и принято истинное обличье). Ее цель: обездвижить, лишить воли к борьбе, заставить бросить оружие. Магия страха распространяется нарастающими волнами. Сильный духом человек способен выдержать без потери боевой способности ОДНУ волну. Иногда этого времени хватает на то, чтобы что-нибудь предпринять…»

Миродержцы в соавторстве. «Книга темных существ», глава первая

Когда Сариен увидела обещанного «взрослого воина», который на деле оказался почти мальчишкой, и его еще более юного спутника, в ее душу закралось подозрение, что кто-то ловко надул Авенже и всю Стражу Ворот… Даже если так, то это двое, возможно, знают, кто на самом деле убил морока; соврать Сарре им точно не удастся.

— Говорят, вы убили морока, — с порога начала Сариен. Остальные Стражи, шедшие следом, расселись по пустующим скамейкам, ненавязчиво окружив Косту и Балу: все-таки, оружие у них никто не отбирал…

— Я, к своему стыду, ничего не сделал, — простодушно признался Мараскаран. — Это все Коста. Он настоящий воин.

— Ты? — Сарра пристально посмотрела на мальчишку. Полностью смыть кровь с одежды он так и не сумел.

— Я, — спокойно кивнул тот.

— Хм… — Сариен задумалась и, пододвинув скамейку, села напротив Косты. — Ты говоришь правду, судя по всему… Морок убит мечом, а такое на моем веку уже было. Тринадцать лет назад. Тогда патруль, который я вела, столкнулся сразу с целым выводком мороков. Их было четверо; прикинулись семейной парой с двумя детишками… Когда все выяснилось, мы были обречены… Тогда нас спасла молодая женщина. Она тоже убила мороков простым мечом. Правда, меч у нее был с гардой, не как твой. Но она была невосприимчива к магии страха, как ты… Черноволосая, черноглазая. И тот случай оставил ей четыре отметины от когтей на правом плече… — Сарра вопросительно посмотрела на Косту. — Она пришла одна, прямо из Дикой Ничейной Земли и отправилась на запад.

Авенже и ее коллеги чуть не ахнули: с какой стати суровая Старшая откровенничает с маленьким чужаком? Да про этот случай даже они не слышали!..

Коста Оллардиан долго молчал, испытующе глядя в глаза Сарре, словно оценивал, можно ли доверять ей. Стражница и не думала его поторапливать и терпеливо ждала ответа.

— Это была моя мать, — робко признался юный воин и опустил глаза.

— Интересно… — загадочно протянула Сарра. — Ты единственный ребенок в семье?

— Нет, у меня есть братья и сестры, — уклончиво, но честно ответил Коста, совсем как Джуэл при входе в город.

— Не переживай, я не собираюсь выведывать все о твоих родичах, — успокоила его Сариен. — Но с того самого случая мне не дает покоя вопрос: как возможно противостоять магии страха? Твоя мать не посвятила никого в эту тайну. Быть может ты…

— Нет, — коротко ответил Коста.

— …Но это спасло бы тысячи жизней, — мягко сказала Сарра. — Если бы ты научил этому хотя бы нескольких Стражников…

— Это невозможно, — терпеливо повторил младший Оллардиан. — Это в крови у моего народа — устойчивость к страху. Этому нельзя научиться.

Похоже, Сариен несколько разочаровал такой ответ. Если и так, то она не подала виду.

— Скажи, откуда родом твоя мать? — спросила она. — Я и не знала, что есть целый народ, наделенный магическим иммунитетом.

— В Дикой Ничейной Земле есть маленькое поселение. Почти у самого моря Кармасан, но под прикрытием леса. Оно называется Марнадраккар, — Коста пожал плечами. — Мою мать изгнали оттуда. Давным-давно. И она нечасто рассказывала о своей родине.

Молодые Стражи переглянулись. Эти четверо еще в учебные годы научились понимать друг друга без слов. Ясно было как белый день: Сариен имеет свои планы на этот счет. Если и не насчет мальчика, то насчет его семьи или его народа. Если минуту назад в ее мечтах по Дикой Ничейной Земле маршировали легионы бесстрашных боевых магов, косящие темные орды направо и налево, то сейчас, похоже, у нее зрела новая задумка… Как бы не пришлось пробивать к этому Марнадраккару дорогу собственной кровью… Хотя нет: такой приказ Сарре никто никогда не позволит отдать, ибо потери будут страшные… войну Дикой Ничейной Земле никто еще не решался объявить.

Сейчас Старшая необыкновенно приветливо разговаривала с мальчишкой. Видимо, она нашла к этому забрызганному кровью тихоне свой подход: тот, порой нехотя, порой уклончиво, но поведал ей все, что знал о народе своей матери.

Марнсы, — как они себя называли, — судя по всему, убивали мороков и им подобных уже не одну тысячу лет, а пришли к морю Кармасан из ранней Фираски. Странно, что эти люди до сих пор не вырезали всех детей тьмы в округе и оставались малочисленным народом. Можно было только предположить, что иммунитет к страху дается далеко не каждому, или учесть желтых драконов… Воистину, выживать между кишащими всевозможной хищностью лесами Дикой Ничейной Земли и берегом моря Кармасан, где рыщут голодные драконы, должно быть, не легче, чем между молотом и наковальней…

За Сариен Саррой Авенже и трое ее молодых коллег наблюдали, затаив дыхание. Что бы она сейчас ни решила, оспорить это будет уже нельзя. Судьба мальчишки и его полувзрослого приятеля — в полном ее распоряжении.

Седовласая Стражница несколько мгновений размышляла, сдвинув брови, и затем… оба Сохраняющих Жизнь были отпущены…

Авенже, удивляясь самой себе, вздохнула с облегчением.

— …Ты кое о чем умалчиваешь, — заметил Орион Джовиб. Из всех девяти, сидевших после рассказа Косты с мрачными лицами, он опомнился раньше всех. — Ты больше не кашляешь, я смотрю… С чего бы это? — хитро прищурившись, спросил он.

Бала открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вспомнил ту черную, жуткую массу из крови и слизи, что шла у Косты горлом, и промолчал.

— Отец предупреждал меня, что я могу рассказывать о своем иммунитете к магии страха, но о том, о чем ты спрашиваешь — никогда, — сказал Коста, глядя Ориону в глаза. Удерживать зрительный контакт тихому мальчишке было тяжело, но он стремился доказать свою честность.

— Почему? — хмуро поинтересовался Лайнувер.

— Я стал бы слишком ценным кадром для Алых… или Серых. И был бы призван на службу принудительно. Так отец говорил, — поспешно пояснил Коста.

— Загрызи меня шлык, если я что-нибудь понимаю! — мотнул головой Оазис. — Ты говори прямо. Мы с тобой в одном Ордене состоим, как-никак! — и добавил искренне: — Мы друзья тебе.

…Ни один мускул не дрогнул на лице Джуэла Хака при этих словах, но фраза ударила в самое сердце. За время, проведенное вместе, все десять молодых воинов попритерлись характерами и если не все испытывали друг к другу симпатию, то прощали друг другу уже многое. И каждый теперь вступился бы за товарища.

И еще — мирная (до вчерашнего дня) жизнь как-то отдалила мысль о том, куда Джуэл ведет свой отряд. Как он ни старался избежать привязанности к другим ученикам ранее, по всему видно, не сумел… Как теперь вести их на верную смерть?.. молодой командир только сейчас осознал это… Дьявол тебя раздери, Оазис!

— Не трещи! Умолкни! — злобно огрызнулся на него Джуэл и запоздало ужаснулся собственной тупой ярости…

Оазис не обиделся. Как у Косты — иммунитет к страху, так у городского дикаря — к насмешкам и оскорблениям. Так что Оазис мысленно послал Джуэла подальше и теперь с надеждой смотрел на Косту Оллардиана.

— От вас я и не собирался ничего скрывать, — сказал Коста, выждав, пока всё успокоится. — Моя болезнь — реакция на близость детей тьмы…

— Редкий вид магической аддикции — с обратной направленностью, — вставил свое слово Милиан. — Не при отсутствии, а при присутствии объекта аддикции.

— Да, это так, — кивнул Коста. — А объектами могут быть мороки, дрекаваки, навки, сирены и прочая мерзость. Оборотни тоже… Как только кто-то из них оказывается на определенном расстоянии, появляются первые симптомы: сначала першит в горле, потом хрипнет голос. По мере приближения симптомы усиливаются… это вы сами видели. Так вот… морока я почувствовал еще у леса Магров. Так получилось, что, дойдя до Фираски, мы к нему приблизились — и меня совсем скрутило. Я выжидал до последнего, надеялся, что он уйдет отсюда… или Стражники его выловят… — Коста смущенно опустил глаза. — Я никогда раньше не убивал детей тьмы. Этот морок первый…

— Почему сразу не сказал? — хмыкнул Лайнувер. — Мы бы сделали что-нибудь.

Бала обернулся к нему и отрицательно покачал головой: он-то знал, что это такое…

— Ну, можно было натравить на них Алую Стражу, — упрямый Бойер и не думал сдаваться. — Зачем самому рыскать по лесам, жизнью рисковать?

— То-то и оно, что нельзя этого делать ни в коем случае! — укоризненно сказал ему Орион. — Представь, что было бы, узнай они, что у парня есть способность чувствовать этих тварей…

Воцарилось тяжелое молчание. В радостных розовых лучах раннего утра оно казалось особенно мрачным.

Оллардиан старший был прав, когда наставлял сына: узнай, к примеру, Сариен Сарра, о способности Косты ЧУВСТВОВАТЬ присутствие детей тьмы и распознавать их маскировку, не миновать бы ему принудительной вербовки в Алые Стражники и победоносного крестового похода на Дикую Ничейную Землю. «Мальчишка начал кашлять?.. Перестроить основной периметр! Усилить третий сегмент!..» Вся жизнь Косты превратилась бы в нескончаемую пытку. От истощения и потерь крови он неминуемо умер бы, в конце концов, но перед этим мучился бы долго; еще б и доноров приставили, чтобы больше выдержал…

Купить спокойствие всего населенного Омниса ценой жизни одного замученного ребенка?.. О, маги пошли бы на это; и Хансай Донал в свои еретических книгах не раз поднимал такую тему… А что и сам он был хорош, так об этом знали только Абадар, Орлайя и их ученики…

…Судьба Косты висела на волоске, но он повел себя умно, как и его мать тринадцать лет назад, оставшись в памяти Стражей Фираски лишь любопытной диковинкой с иммунитетом к определенному виду магии, и отклонив не слишком настойчивое предложение «года через три поступить в наш колледж…» Тут вздохнул спокойно даже Джуэл: младший Оллардиан, в лучших традициях своего народа, ловко проскользнул между молотом и наковальней (хотя и лезть туда — тащить к воротам голову морока, — быть может, и не следовало).

А вот самому Джуэлу надо было решать, как жить дальше, ибо его положение — куда страшнее… Между такими молотом и наковальней не проскользнул бы и выходец из Марнадраккара, не то что простой файзул…

Если смотреть честно, то сам он куда хуже любого морока. И опаснее. И никакой Марнс не распознает, что лежит у него на сердце.

Это Ирин Фатум фанатично смотрит в будущее и ни в чем не сомневается, ему хорошо. Джуэл и сам был таким в его возрасте: как ни крути, маленький хмырь — всего лишь мальчишка, уверовавший в высокую миссию. Но, хвала Небесам, Джуэл-то из безоблачного детства давно вышел и начал сомневаться. Теперь он не знал, как быть. С одной стороны — долг перед Орденом и фанатик Гердон Лориан, с другой — собственная совесть; Сохраняющие Жизнь; вера в правду и справедливость и — Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын… такой, каким он был до своей лживой речи — теперь-то он готов выложить дорогу в рай трупами девяти талантливейших людей Омниса… да просто ЛЮДЕЙ, молодых и честных… Причем, дорогу выкладывать он вздумал отнюдь не своими руками… а руками его, Джуэла…

— Я не хочу вести людей на верную смерть, учитель, — сказал он перед походом Кангасску Абадару. — Я не убийца и не лжец.

— Я буду с тобой честен, Джуэл, урово сказал тот, скрестив руки на груди. Ветер трепал его плащ. — Они давно уже мертвы. Еще до того, как приняли ученичество. Есть только ты.

— Я не понимаю… — ошарашенно прошептал тогда Джуэл.

— Поймешь, — отрезал Абадар. — Когда ступишь на берег моря Кармасан с горящим обсидианом на груди.

«Мертвы уже давно…» — несчетное количество раз Джуэл проговаривал эти слова и пытался понять их. Что бы это значило? Например, что они приговорены судьбой с такой участи? Или что были на пороге смерти до того, как приняли ученичество, и все равно умерли бы?.. Нет, это невыносимо…

Джуэл тяжело вздохнул и поднял глаза… Пока он размышлял, мир жил своей жизнью.

Коста, уже облаченный во все чистое, сворачивал для стирки запачканную кровью одежду. Маленький Джармин донимал его вопросами о случившемся приключении. Орион сидел в сторонке и заботливо мастерил для Джармина деревянную дудочку… Все были заняты чем-то мирным…

Джуэла Хака захлестнуло отчаянье…

Глава шестая. Трещина

Я клятву принес,
Когда был еще мал,
И следовать должен ей.

Я клятву принес,
Когда разум спал
И мир был в душе моей.

И нынче, когда
Мне верен клинок
И мимо прошли года,

Я, если бы в детство
Вернуться мог,
То снова ответил бы да.

Ранний Милиан. Детские стихи

Эйнар Шарлу, облокотившись на каменный бортик балкона, созерцал панораму фирасийского дня. И пусть этот месяц еще числился за весной, но в свои права на самом деле уже твердо вступило лето: на Юге оно начинается куда раньше, чем на Севере. Стояла жара. В городе ее даже разбавить нечем; раскаляется камень — и ты уже ходишь, словно по сковородке; а в чистом рве у подножия колледжа, как в кулдаганских фонтанах, день-деньской плещутся ребятишки… и особо шустрые студенты, заметил Шарлу и многозначительно повел бровью.

Младший магистр, козырьком приставив ко лбу руку, посмотрел в даль: Фирасийский Лес отчаянно красив издалека, что бы ни творилось под его кронами… Конечно, он слышал о мороке. И видел голову — лично заливал ее формалином и помещал в прозрачную колбу для музея колледжа… Хм, судя по срезу зуба, мороку было лет двести. Двенадцатилетний мальчик, уничтоживший это чудовище, заставил Эйнара по-настоящему зауважать амбасиатов и задуматься о безграничных возможностях человека, не испорченного искусственной магией. Пай Приор — мальчик с необыкновенными магическими задатками, с которым Шарлу здорово подружился в последние два месяца, — стоял, разумеется, в центре всех размышлений.

Конечно, маги известны своей склонностью переманивать на свою сторону детей из династий амбасиатов, но Эйнаром корыстные побуждения не двигали; он и сам этому удивлялся. А еще тому, отчего ему, младшему магистру, которому даже вздохнуть лишний раз некогда, так небезразлична судьба Пая. Вероятно, Эйнар был просто очарован его талантом, а подобное чувство всегда порождает искреннее желание помочь.

…Трогательно — смотреть, с каким упорством этот ребенок пытается освоить трансволо. И такую любовь к науке и магии найдешь разве что в мечтах старого магистра об идеальном ученике…

Определенно, когда Пай Приор вырастет, он будет яркой звездой на небе, которая затмит даже магов обоих Советов. Если только он не останется амбасиатом… Ну вот, укорил себя Шарлу, только что размышлял о величии человека, не касавшегося магии, и вернулся к мысли о том, что амбасиатство — пустая трата магического потенциала…

Размышления магистра прервал до боли знакомый крик…

Когда трансволо исполняется правильно, для наблюдателя со стороны это выглядит как дрожь горячего воздуха над раскаленной на солнце мостовой или костром, и из этой дрожи после появляется человек.

…Это было неправильное трансволо: рябь, которой долженствует быть спокойной и размеренной, сначала стянулась в тугой узел, а после, словно что-то лопнуло в этом узле, ринулась в разные стороны. Ударная волна (которой быть не должно в принципе!) отбросила Эйнара к балконной двери; стекло за его спиной пошло мелкими трещинами.

Затем появился Пай… Упав с такой высоты, юнец непременно разбился бы: заклинанием левитации он владел лишь настолько, чтобы подвешивать над землей свои Фиат-люксы; поднять же собственное тело — это вообще высший пилотаж почище трансволо — нечто сродни подниманию себя самого за волосы… так что вышедший из трансволо на высоте последнего этажа колледжа — над самым шпилем — Пай был обречен разбиться насмерть.

К счастью Шарлу успел. Поймал падающего мальчишку петлей левитации.

Когда Эйнар поставил маленького колдуна рядом с собой на балкон и погасил левитацию, у него тряслись руки и предательски поклацывали зубы. На лицо он был белее мела. Пай выглядел не лучше.

— Пойдем выпьем кофе, — отрывисто произнес Эйнар, пытаясь прийти в себя. — Похоже, нам есть о чем поговорить.

Пай согласно кивнул. У него тоже зуб на зуб не попадал после пережитого.

Но если за чашечкой кофе с пирожными мальчишка быстро успокоился и начал даже посмеиваться над своим просчетом (чуть не стоившим ему жизни!), то Эйнар Шарлу покрылся холодным потом, выслушав рассказ о том, КАК юнец провел свое трансволо.

— Ты когда-нибудь решал дифференциальные уравнения? — глухо спросил Эйнар, прихлебывая горячий напиток и не замечая жара, касавшегося губ.

— Решал, — с готовностью отозвался Пай.

— Так вот что я тебе скажу: проводить трансволо так, как ты провел, это все равно что решать дифференциальные уравнения, не зная, что такое дифференциал… — Шарлу поставил чашку и внимательно посмотрел в глаза Паю. — Ума не приложу, как ты это сделал…

— Я просто увидел некоторые закономерности — и понял, — пожал плечами Пай.

— В следующий раз возьми в трансволо меня, я хотя бы теорию знаю, — настоятельно произнес Эйнар. — И не экспериментируй пока с высотой.

…Много лет Эйнар Шарлу ждал того момента, когда увидит звезды трансволо, но не ожидал, что это произойдет вот так и что в первый раз в трансволо он войдет не сам, а под руководством тринадцатилетнего паренька.

Но все же мириады далеких звезд, рассыпанных на бархатном покрывале космоса, были прекрасны. Чудо! Настоящее чудо!.. И одна звезда сияла ближе всех других; вокруг нее медленно ползли по своим орбитам планеты; гигантские и крохотные… Вот отчего трансволо Пая получалось неправильным: оно проходило слишком близко к звезде. К чужому солнцу.

Шарлу не успел даже спросить себя: «Что это?». Звезды исчезли — и они с Паем рухнули на пол посреди читального зала. Возня (шепот, шелест страниц, всевозможное шуршание), обычно царящая в этом помещении, утихла, как по команде: студенты и младшие магистры смотрели на двоих, прибывших на трансволо, с разинутыми ртами. Улыбался только Милиан. Он отложил книгу, и его одинокие аплодисменты гулким эхом разнеслись по залу… а опомнившиеся маги громогласно поддержали его!..

А ведь они еще не знали, кто провел трансволо; потому наивно радовались за магистра Шарлу.

— Ты промахнулся на четыре зала, — незаметно сказал он Паю.

— Извини, — улыбнулся Пай. Как обычно: делающий первые успехи новичок начинает пропускать наставления старших мимо ушей…

— …Джуэл! Пай выучил трансволо! — с таким веселым криком навстречу Джуэлу, вернувшемуся с тяжелой тренировки, выбежал Джармин. — А еще я закончил третью картину!..

С тяжким вздохом Джуэл прислонился к стене. Затем, сняв с пояса ножны, опустился на пол, где и сел, скрестив ноги.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Джармин.

— Я устал… — равнодушно ответил Джуэл.

Новость эта после сегодняшней тренировки на жуткой жаре окончательно добила его: ничего он не ждал и ничего не боялся так сильно, как этого дня — дня, когда Пай выучит трансволо. Нет, судьба упорно тыкала его носом в то решение, от которого он отбрыкивался и отворачивался: идти, идти за горящим обсидианом. В Тёплую Область. Оттуда, согласно лживой речи Сайнара, к озеру Тай. А потом…

Что Джуэл знал точно, так это то, что, откажись он весть отряд через Дикие Земли, Абадар найдет его на краю света и прикончит медленно. Вряд ли такой участи удастся избежать и остальным… если месть учителей постигнет только Джуэла, Ирина, Лайнувера и Косту (судя по характеру четырех Кангассков, назначенных им в учителя), то об остальных позаботится Сайнар: вряд ли он простит кому-либо крушение трехтысячелетних надежд Ордена… Так какой у тебя выбор, Джуэл Хак?..

Как ни странно, подобные мысли его успокоили. В одночасье появилась мечта: довести отряд до моря Кармасан, не потеряв никого. Бороться за каждую жизнь, а не вести людей на смерть.

…Восстановилось дыхание; в душе улегся жар… Джуэл и раньше обманывал себя, чтобы успокоиться, а потом сам начинал верить в обман. Это было вполне в духе его народа, хоть он его и не помнил.

— А о чем твои картины, Джармин? — спросил он на удивление доброжелательно. — Что за мир ты рисуешь?

— Мир-первоисточник, конечно! — с гордостью ответил ребенок.

— Мир-первоисточник… — рассеянно повторил Джуэл, улыбаясь краем рта. — Первоисточник…

— Вы догадываетесь, зачем я вас здесь собрал, верно? — спросил Шарлу, оглядев собравшихся младших магистров.

Все трое закивали, смущенно ухмыляясь и переглядываясь. Только сейчас Эйнар осознал, как они все (да и сам от в том числе) отчаянно молоды…

— По поводу тех двух мальчиков, — сказала Марьяна Орнан, самая юная из всех. Несмотря на то, что Эйнару она годилась в младшие сестренки, к трансволо она подобралась уже гораздо ближе, чем более взрослый Шарлу.

— Да! — некстати вспомнив об этом, Шарлу задумчиво потер небритый подбородок. — Похоже, нам с вами предстоит принять решение высокой ступени в отсутствие старших магистров. Насколько я знаю, мы имеем на это право.

— Если выступим единогласно, — деликатно поправил Ронард Зарбот (младший брат Авенже Зарбот и оттого большой знаток законов).

— Верно, — согласился Шарлу. Так вот: я предлагаю единогласным решением зачислить Пая Приора и Милиана Корвуса (если и он пожелает) на подготовительные курсы нашего колледжа с тем, чтобы осенью без проблем перевести их на первый курс факультета боевой магии.

— Хе-хе! Старшим магистрам не понравится такое самоуправство в их отсутствие, — рассмеялась Марьяна. — К тому же, мальчишки явно не «призывного» возраста. Сколько им? Двенадцать и тринадцать?

Молчавшие до сего момента, близнецы Леона и Кринн Сарионс переглянулись. Обе девушки были остры на язык, так что Шарлу мысленно приготовился выслушать что угодно.

— Разве у нас нет чего-то вроде негласного «пакта о ненападении» с амбасиатами? — с беспечной насмешкой произнесла Кринн. — Вроде бы, мы не должны перетягивать на свою сторону их талантливых ребятишек.

— Верно-верно, — таким же тоном и голосом добавила Леона. — И за Пая с Милианом ни Сохраняющие Жизнь, ни старшие магистры тебя по головке не погладят. Осознаёшь?

Эйнар нервно сглотнул. Близняшки это заметили и приняли к сведению.

— Ну, как говорится… «Слаб человек» и «Каждый шлык свое болото хвалит», — развела руками Кринн.

— То есть, мы тебя понимаем, — вторила сестре Леона. — Если остальные выскажутся за, то мы поддержим.

— Марьяна? Ронард? — обратился Эйнар к оставшимся магистрам.

— Я за, — скромно произнес младший Зарбот.

— …И я, — чуть поколебавшись, решила Марьяна.

— Хорошо, — с облегчением вздохнул Эйнар. — Пойду поговорю с мальчишками. После оформим решение официально.

С этими словами Шарлу откланялся и покинул кабинет… Давно он так не переживал. Будто не с двумя детьми, а с самими миродержцами шел разговаривать.

…Пая и Милиана ждали. Долго ждали, терпеливо. Джуэл уже расплатился за комнату и предупредил хозяйку; остальные собрали рюкзаки и расселись на полу в полном дорожном облачении. Люди, которым, казалось бы, здорово наскучила Фираска за те два месяца, что они здесь провели, теперь испытывали смешанные чувства. Предстоящая дорога волновала, привычная жизнь тянула назад. Что-то было не сделано, что-то не оценено — и все это обернулось острым щемящим чувством. Даже комнату, обжитую, сквозь прозрачную балконную дверь и два окна которой смотрели яркие картины Джармина, жаль было покидать…

Ждали долго; за окном уже стали сгущаться вечерние краски; кто-то даже задремал, уткнувшись носом в свой рюкзак или в плечо товарища. Сон не сморил только Джуэла. Неподвижный, как мраморное изваяние, он несколько часов подряд смотрел в глухую серую стену; даже не моргал почти. Возможно, опять боролся с собой. Мышцы его были напряжены, тело застыло в скованной, неудобной позе; и он всего этого, казалось, не замечал.

Чуть слышные шаги на лестнице подняли всех, как по команде. Все, кто задремал, разом вскочили и принялись протирать глаза; встрепенулся от многочасового оцепенения и поднялся на ноги Джуэл.

…Милиан и Пай переступили порог. Вид у первого был мрачный, у второго — взволнованный.

— Я вам рюкзаки собрал! — радостно сообщил Бала.

— Давайте уже отправляться, — зевнул Оазис. — Я все ноги себе отсидел.

— И я! — послышался из полумрака тонкий голосок Джармина.

Пай тяжело вздохнул. Ему понадобилось время, чтобы справиться с подступившими к горлу комом. Наконец он сумел это произнести:

— Я отправлю вас на трансволо в Торгор. Но в Рубеж вы пойдете без меня. Я останусь здесь…

Молчание было ему ответом. Восемь человек пристально смотрели на Пая, кто укоризненно, кто удивленно, кто с гневом (Ирин; счастье Пая, что взгляды не могут испепелять), встречались и взгляды понимающие — Ориона, Косты, Балы: в конце концов, о мечте Пая Приора знали все.

Но и объяснений ждали тоже все.

— В чем дело, Пай? — Джуэл озвучил общую мысль, но высказал ее таким тоном, что Приор вздрогнул. Это была угроза. Неприкрытая.

— Нам предложили места в колледже, — ответил за него Милиан, спокойно глядя в глаза рослому файзулу, нависавшему над всем отрядом, как гора, — с зачислением без экзаменов.

— И что? — требовательно произнес Джуэл и скрестил на груди руки.

Пай покраснел; его била мелкая дрожь. Именно это и называется «сломить боевой дух». Не так, ох не так представлял он себе этот разговор…

— Я отказался, — ровно продолжал Милиан. — Магия — это не моё.

— А я согласился, — подал голос Пай, кое-как справившись с нахлынувшими эмоциями.

— Ты пойдешь с нами до конца, — отрезал Джуэл и уже собирался отвернуться…

— Нет!.. — попытался возразить юный маг. — Ты… ты не сумеешь удержать меня.

— Я сумею, — злорадно усмехнулся Ирин, сделав шаг вперед, хотя уж его-то лезть в это дело точно никто не просил. — Только попробуй дать дёру — я найду тебя на краю света. Выслежу, где бы ты ни был. И, поверь, моя стрела найдет твою спину куда быстрее, чем ты успеешь выучить пару-тройку боевых заклинаний!

— Ирин! — попытался вмешаться Бала, но его возмущенный возглас даже не был замечен: маленький хмырь вошел в раж.

— …Только попробуй! — продолжал он. — И я сразу приравняю тебя к пособникам миродержцев, объявлю предателем и дезертиром!

«Зачем ты сунулся, зачем сунулся, дурень? — мысленно взмолился Джуэл. — Кто просил…» Теперь миром это дело не кончится…

— Вы что, с ума посходили все?!! — не выдержал Милиан. — Да вы знаете, как он мечтал об этом?! Кто дал право Ордену или вам решать за человека? Отнимать у него мечту, счастье?! Кто…

Джуэл, миг назад неподвижно стоявший рядом с Вороном, одним молниеносным движением схватил того за грудки и рывком подтянул к себе. От неожиданности у мальчишки последние слова так и застряли в горле и храбрости поубавилось: в гневе Джуэл Хак был страшен.

— Никогда — ты слышишь? — никогда не вставай между мной и кем-либо, понял? — с тихой яростью, медленно проговорил Джуэл, приблизив свое лицо к лицу Милиана. — Не бросай мне вызов…

С этими словами он разжал пальцы — и долговязый мальчишка шлепнулся на одно колено.

— Прекрати запугивать детей, Джуэл, — ясный и спокойный голос Ориона был как луч света среди всего разыгравшегося здесь безумия. — Я сам поговорю с Паем.

Орион взял мага за плечо и вывел на лестницу. Когда дверь в комнату захлопнулась, Пай с шумом выдохнул и, прислонившись к стене, сполз по ней на пол. Вид у него был измученный.

Джовиб присел рядом на корточки.

— Вот что, Пай, — сказал он. — Напролом такие вопросы не решаются. Потому послушайся моего совета. Магистрам в колледже скажи, что с поступлением повременишь. Оно, в любом случае, только в конце лета. Джуэлу не перечь, Ирину — тем более: он вообще на голову больной… Значит так: ты добываешь с нами этот несчастный обсидиан, а по окончании миссии говоришь со своим учителем. Веспери — женщина разумная; вопрос об уходе из Ордена или хотя бы о магическом образовании решать надо с ней, в любом случае. Потому что это я пойму, Милиан поймет, и Бала с Костой — тоже, а вот Сайнар может и не проникнуться, так что без заступничества учителя тебе не обойтись. Ты меня понял?

— Но ведь больше случая может не представиться! — горько произнес Пай и вдруг заплакал. Разочарование, обида, страх — всё выходило теперь слезами…

— Не мели чепуху, — серьезно и отрезвляюще возразил Орион. — С твоим потенциалом тебя даже не в какой-то вонючий колледж — в любой Универ без экзаменов возьмут. Главное, убеди Веспери, что мощный маг позарез нужен Ордену, куда больше, чем еще один амбасиат. Если что, там и Милиан словечко замолвит, и я, и Кангасски наши. Ты помни: сейчас тебе главное — добыть с нами обсидиан. Тогда ты проходишь испытание и становишься полноценным воином. Такого уже не шугнешь от магии, как мальчишку. Ну что, идешь?

— …Иду, — чудь помедлив, ответил Пай и даже кисло улыбнулся.

— Вот и молодец, — Орион похлопал заплаканного мага по плечу и взъерошил ему волосы. — Пошли…

Вернувшись в комнату, Джовиб мрачно подмигнул Джуэлу, без всякого намека на ту веселость, какую только что разыгрывал перед бедным Паем.

Тяжелый, осуждающий взгляд Джуэлу достался сегодня от каждого. Даже от Ирина (на него Джуэл в сердцах наорал за то, что лезет не в свое дело, и назвал чокнутым фанатиком), а ведь, в конце, концов, испортил-то все именно его глупый выпад.

Так и кончился день: перемирие, едва установившееся в отряде, при первой же проверке на прочность дало трещину. А неприязнь к фанатичному Ирину распространилась и на Джуэла…

В такие несправедливые моменты хотелось, ей-богу, биться головой о стены…

Глава седьмая. Рубеж

За рубежом подробных карт
Мерцает пустота,
И днем луны печальный шар
Спускается туда.

За рубежом, за рубежом
Придет конец всему,
Земля там срезана ножом,
Вода бежит во тьму.

И мириады дальних звезд
Висят над этой тьмой.
Я жизнь свою сюда принес,
Здесь путь проляжет мой.

Я страшен стал, так говорят,
Смотря со стороны.
Событий вспоминаю ряд,
Как фазы у луны.

То время, где я был красив
И полон был надежд…
Когда в расцвете грёз и сил
Переступал рубеж.

Поздний Милиан. «Терновая поэма»

В трансволо отряд буквально провалился, точно в пропасть: все-таки Паю было далеко до совершенства. Это проявлялось еще и в том, что путь сквозь звезды по-прежнему пролегал слишком близко к одной из них.

— …Мир-первоисточник! — с восторгом крикнул Джармин, указывая на золотое светило. — Пай, пожалуйста, можно посмотреть поближе…

Впечатление от открытия Джармина нахлынуло на отряд, как волна. В том, что мальчик попал в самую точку, не усомнился даже Ирин (напряженность, обычно превращавшая его красивое юное лицо в гримасу, впервые исчезла; маленький хмырь, недавно грозивший человеку смертью, был удивлен и растроган не меньше других). И если последний разговор в Фираске и оставил суровую брешь в доверии в отряде, то сейчас в эту брешь явно налили клея.

— Я… я хотел бы, — пытаясь справиться с удивлением, проговорил Пай. — Но я боюсь за вас… даже на такое расстояние подходить к звезде нельзя. Я не берусь сказать, что будет, если еще ближе…

— Жаль… — вздохнул Джармин.

— Это наводит на мысль, а нельзя ли использовать трансволо для путешествия меж миров?.. — высказал восторженное предположение Милиан.

— Я попробую однажды, — улыбнулся ему Пай. — Я и сам об этом думал…

И звездные россыпи, и золотое солнце мира-первоисточника погасли…

Странная картина предстала глазам десяти, когда под их ногами появилась текучая песочная поверхность… Мир был черен. Но ровно половину этой черноты усеивали звезды — сразу было видно, что это звезды Омниса. Черноту же другой половины не разбавляло ничто. Ровный, безветренный холод, тем не менее, моментально пробрал до костей.

— Где мы? — спросил Лайнувер. Он был несколько менее спокоен, чем ему хотелось бы.

— В Кулдагане, конечно, — с улыбкой пояснил Бала. — Я здесь бывал с учителем. Именно так и выглядит кулдаганская ночь вдали от городов, когда ничто ее не освещает. Будь здесь облака, мы бы не отличили землю от неба. А холодно… так по ночам в пустыне всегда холодно…

— Что случилось, Пай? — осторожно спросил Джуэл. — Мы должны были оказаться в городе.

— Я не рискнул, — признался маг. — Там слишком много объектов, я пока не могу столько рассчитать. Но это недалеко. Чуть к северу.

— Да, это просто барханы закрывают все вокруг, — пояснил Бала. — Думаю, если мы обойдем один из них, то увидим город. Кулдаганские города ярко светятся по ночам.

— …А у меня было чувство, что мы оказались в ином мире, — странно произнес Милиан. — Тьма. Звезды. Холод.

О, мир прекрасный и нелепый,
От бед и горестей вдали!
Здесь, как во сне: я даже небо
Не отличаю от земли!

Он проговорил стишок самому себе, но в пустынной тишине это стало слышно всем. Вскоре Милиан обнаружил, что на него внимательно смотрит весь отряд. Он смутился и потерял нить…

— А ты поэт, Мил… — с какой-то благодарностью произнес Орион. — И почему ты до сих пор молчал об этом?

— Я больше люблю слушать твои сказки, — отшутился Милиан. — Пошли, так и замерзнуть недолго.

Орион пожал плечами. Нехороши же сказки того, кто не разглядел поэта в своем друге… Пожалуй, стоит выдумывать небылицы пореже… хотя Джармин расстроится, конечно… но зато можно будет послушать Милиана.

Бархан не сдавался долго. Обходить такие страшилища, как этот, не имело смысла, потому не сговариваясь решили взобраться на вершину. Под ногами вяз песок; ночной холод немилосердно высасывал последнее тепло. Но все усилия были вознаграждены: вид с вершины бархана открылся прекрасный. Кулдаганские города действительно ярко сияли в ночи. Торгор, неожиданно оказавшийся совсем рядом, выглядел как полуночная диадема, облюбованная летучими светлячками, а города дальние казались звездами, мягко утопающими в темных складках роскошного бархата — арена (местного песка), черного в ночи.

…Звезды на небе, звезды на земле… Все это Милиан выразил совсем недавно в своих четырех стихотворных строчках, еще до того, как кто-нибудь успел это увидеть. В чем-то поэты схожи с гадальщиками: те же туманные предсказания, что сбываются непременно, но редко бывают поняты до того, как сбылись.

Приободрившись при виде кулдаганского великолепия, юные путешественники прибавили шагу. В сухом холодном воздухе каждый выдох вырывался из носа облачком пара, которое тут же растворялось во тьме. Кто знает, отчего так холодно в здешних местах по ночам…

— Я слышал, нигде нет такой бурной ночной жизни, как в кулдаганских городах! — у Лайнувера клацали зубы от холода, но даже клацанье не исказило восторженного предвкушения в голосе.

— Повеселимся, — вторил старшему другу Оазис. — А то в Фираске ночами не очень-то разгуляешься!

— Здесь ночь — это день, — пожал плечами Бала. — Ночью здесь больше работают, чем веселятся. А днем такая жара, что полгорода не отходит от фонтана.

— Ясно, — сник Оазис. — И Рубеж, куда мы идем, такой же, как Торгор.

— Нет, — задумчиво произнес Бала, вспоминая свое пребывание в Рубеже пять лет назад. — Рубеж живет днем. К тому же, это боевой город: со стороны пустыни у него одни разбойники, со стороны Горелой Области — другие. Но там есть «ночная жизнь», да. В Торгоре тоже — почти как в Мирумире. Вам понравится, — попытался подбодрить он, но холод, тьма и вязкий песок под ногами уже сделали свое дело: радоваться не хотелось никому.

Кулдаган — загадочная земля, формально относящаяся к территории Юга. Но Торгор здесь — последний город, где встретишь Алую Стражу: дальше боевым магам делать нечего. Чуть сместишься от Торгора к Рубежу — и уже ожидай, что вместо излечивающего заклинания у тебя в руках полыхнет огненная сфера или наоборот… хоть и с небольшой вероятностью. Так что Кулдаган — Область. Область на территории стабильной магии. И если брать трансволо до Кулдагана, то не дальше Торгора. И к Рубежу придется пробираться с караванами…

Что до города, то он действительно оказался похож на Мирумир, разве что без вездесущего портового чада зигарелл. На каждом углу непременно торчал ресторанчик с кричащей вывеской, что-нибудь продавалось и соревновалось. И туристы приносили Торгору немалую прибыль.

Кровь Прародителей — Арники и Вадро — здесь была сильно разбавлена за несколько тысяч лет открытости, но все равно: то и дело попадались одинаковые лица (сероглазые и пепельноволосые мужчины, смуглые синеглазые женщины с рыжими курчавыми волосами), чему немало удивлялись все, кроме Балы, который уже проходил через Торгор однажды. Несмотря на все усилия личностей, особо преданных культу Прародителей, Торгор постепенно терял традиции.

…Джуэл поступил нестандартно: он позволил своим людям повеселиться в эту ночь и посорить деньгами. Денег, благодаря Паю, сэкономлено было изрядно, а благодаря «делам» Оазиса и Лайнувера — еще и заработано, а напряженность в отряде необходимо было как-то снять. И молодой командир не прогадал: на лицах его воинов появились улыбки; вскоре кто-то уже смеялся и хлопал его по плечу. К сожалению, самому Джуэлу не удалось развеселиться в эту ночь — слишком тяжелым камнем висело на душе предстоящее путешествие, так что он, уговорившись встретиться с отрядом на центральной площади на рассвете, отправился договариваться насчет каравана: идти одним по пескам было немыслимо.

Надо сказать, и девятеро веселых не подвели: среди развлечений, кулдаганской выпивки и сувениров они не забыли прикупить подходящую для здешнего климата одежду. Толстые стеганые телогреи защищали от испепеляющего жара днем и от пронизывающего холода — ночью. Ирин Фатум также запасся стрелами в местной оружейной, и теперь они торчали из его колчана черными, как ночь, древками с полосатым оперением. Бала не преминул выспросить в дларях все о походах по арену, как здесь называли песок, вкладывая в это слово куда больший смысл: «Арен — песок, стекло и монолит». Кое-что он и так помнил, но узнал и несколько новых вещей, на которые раньше не обращал внимания. Ирину он осторожно сообщил, чтобы тот смотрел по сторонам и отстреливал пучеглазых маскачьих лазутчиков, которые доносят разбойникам о приближающихся караванах. Вопреки всем ожиданиям, маленький хмырь лишь благодарно кивнул и пообещал быть начеку.

Ночь развлечений измотала девятерых изрядно. Орион еще и выпил истинно по-пиратски, как умел только покойный Зига-Зига, потому сильно мучился утром головой и жаждой (пустыня ему это припомнит, когда каждая капелька воды будет на счету). Остальные выглядели не лучше. Джармин так и вовсе спал, сидя на плечах у Ориона; остальные клевали носами. Бодрым среди этого сонного царства выглядел только Ирин.

Ко всеобщему сожалению, в шумном (даже днем!) и веселом Торгоре задержаться не пришлось: караван Джуэл отыскал как нельзя вовремя: он отправлялся к Рубежу с утра. Пожилая женщина, которая вела его, глянула на потрепанных бурной ночью воинов, а потом на Джуэла с укоризной (мол, и эти мальчишки — твои обещанные воины?), но файзул еще раз заверил, что в бою каждый из этих ребят стоит троих увальней с ятаганами, а лучник вообще для каравана незаменим. Женщина вздохнула, покачала головой, но отчего-то поверила; возможно, когда-то видела, как мастерски сражается любой Сохраняющий Жизнь, даже если это ребенок.

— Меня зовут Рамаяна Арникавадро, — сказала она. — Да будет легким наше путешествие…

…Терпение. Терпение. Терпение. Вот чему учат Сохраняющих Жизнь в первую очередь. Тяготы пустынной жизни безмолвно переносил даже Джармин, который страдал от жары больше всех. Страдания ему облегчили, как могли: Рамаяна разрешила мальчику весь путь ехать на пустокоре, Джуэл, Орион и Бала делились своей водой. Младшие воины — Коста, Пай, Милиан — поделились бы тоже, но Джуэл запретил: памятуя о сниженной выносливости людей их возраста, он понимал прекрасно: день-два такого самопожертвования — и в отряде вместо трех воинов появится трое изможденных, ни к чему не годных мальчишек. Ирин же о том, чтобы делиться водой, как-то не задумывался: такая мысль просто не приходила ему в голову. Но по сторонам он смотрел исправно и двоих пучеглазов снял с их наблюдательного поста на бархане до того, как те успели даже пикнуть. Возможно, именно благодаря ему караван миновал самые опасные участки пути без боя.

Караваны редко идут прямиком в Рубеж. На пути к нему есть два городка, где можно пополнить запасы воды, отдохнуть и немного поторговать с местными, — это Арен-кастель и Альдарен-турин. Так что любой маршрут пролегает через один из них. Волей случая, караван, с которым путешествовали десять юных амбасиатов, через Арен-кастель не шел. Отчего-то Рамаяне Арникавадро Альдарен-турин нравился куда больше. Что до отряда Джуэла, так им было все равно: лишь бы добраться до отдыха и воды. Так что, когда вышеозначенный городок показался из-за барханов, ликованию не было предела. Бывалые караванщики тоже радовались, но куда более сдержанно, чем неопытная в пустынных делах молодежь. Они-то знали: за Альдарен-турином и Арен-кастелем начинается самый тяжелый участок пути и желанный отдых в одном из городков — лишь затишье перед бурей.

Альдарен-турин… «Боевая башня» — вот как переводится его название. Этот город куда древнее Арен-кастеля, стены которого построены из цемента, замешанного на арене. Стена Альдарен-турина, толстым кольцом охватывающая город, — это чистый арен, в своем третьем аспекте: монолит. Больше всего монолитное кольцо Альдарен-турина напоминает подножие башни масштаба Цитадели Влады или Твердыни Серега. Скорее всего, Рами и Отиз, основатели города, не строили ничего подобного, а лишь поселились под защитой развалин чего-то очень древнего. Возможно, это была величественная башня… Кто жил в ней? Для чего ее построили? Куда она делась? Вокруг не видно обломков или чего-то подобного, словно неведомое строение сорвали у корня, словно цветок, и унесли…

— …«Турин», должно быть, от слова «туррис» — башня… Хм… А ведь действительно напоминает подножие гигантской башни! — живо заметил Милиан. — Орион, глянь! Не спи на ходу…

Орион вскинул голову и несколько мгновений молча рассматривал стену Альдарен-турина. После медленно расплылся в улыбке. Секунды не прошло после озарения, как он уже тормошил прикорнувшего меж горбов пустокора Джармина. Тот очнулся от своего мучительного полусна и заморгал.

— Сказку? — коротко предложил Орион.

Джармин кивнул и даже слабо улыбнулся — осторожно, чтобы лишний раз не тревожить растрескавшиеся губы.

И Орион начал рассказывать… Он никогда не подражал патетическому тону сказителей и менестрелей, даже если повествовал о грустном. Говорил он всегда просто, словно о погоде, и искренне, а при особо сложных словесных оборотах, возникавших словно без его ведома, в его голосе слышалось смущение. Слова текли из его уст ровно, точно спокойная река: Орион рассказывал, не запинаясь, что было поразительно для того, кто выдумывает сказки на ходу. Все это — и тон, и плавность, и смущение — приковывало внимание, точно особая магия.

Обычно Орион рассказывал Джармину, но он никогда не возражал, если подходил послушать кто-то еще. Так получилось, что почти все кулдаганские сказки достались Милиану, приставленному к третьему пустокору вместе с Орионом, для охраны, и Джармину, на это пустокоре ехавшему все время. Остальным пришлось довольствоваться вечерними байками на привале. Ну а все стихи, навеянные ареном, достались одному Ориону; больше ценителей не нашлось: Пай, и тот слушал единственно из вежливости.

…Как известно, сказки разбросаны по всему миру. Где угодно можно найти их, если твой разум открыт. Кто знает, под что маскируется глазок в иной мир на этот раз? Остается только смотреть внимательно…

«В некоем далеком мире случилось это.

Жили в нем обычные люди. Знания их росли быстро, и дух не поспевал за ними. А это всегда порождает амбиции.

Эти люди верили, что мир их сотворили боги и что живут эти боги на небесах. И пришла же кому-то мысль — сравняться с богами. Как всегда и везде, нашлись фанатики, которые прониклись идеей и решили построить огромную башню высотой до неба.

Много лет люди выстраивали друг за другом тяжеленные блоки, управляясь с ними техникой и магией. Целые поколения рождались и умирали ради глупой и тщеславной мечты, а башня все росла и росла. В своем стремлении к небесам люди совсем забыли о духе: пришло время — и люди разучились складывать стихи и петь песни, кроме одной, больше похожей на бесконечное завывание — она помогала сохранять правильный ритм в работе. Любовь и дружба тоже отошли на второй план, а то, что от них осталось, отравила проклятая башня. Словно черная заноза, в живом теле мира сидела она и росла день ото дня.

А тем временем боги с интересом наблюдали за своими людьми и даже не думали мешать им или наказывать их: такое поведение недостойно бога; богу карать человека за глупые мечты — это все равно, что взрослому обижать ребенка. И уж конечно высшие духи не опустились бы до вредительства и мелких пакостей. Нет. Они просто наблюдали. И терпеливо ждали, пока люди изживут свою собственную глупость и преподнесут урок сами себе.

…Великое испытание для поэта — родиться в таком мире в такое время. Но фанатичные миры гибли бы, если б такого не происходило. Потому и родилась в городе неподалеку от башни синеглазая девочка Милия.

Пока ее сверстники строили из камушков игрушечные башни и надрывали голос, пытаясь спеть заунывную рабочую песнь, как взрослые, Милия складывала стихи обо всем, что видела вокруг, будь то золотая осень, холодный рассвет или звездное небо, и пела совсем другие песни. Мелодии рвались в мир из глубины ее сердца — и много было в городе таких детей, которые бросали свои игрушечные башни ради того, чтобы послушать Милию.

И начали поговаривать люди: девчонка владеет злым колдовством! Они еще так мала, а ее странные песни уже заставляют детей бросать игру. Что будет, когда она вырастет, эта ведьма? — шептались люди. — Техники и маги заслушаются ее и бросят строить башню: тогда путь к небесам для человечества будет закрыт навсегда и все эти века с того момента, как был заложен первый строительный камень, окажутся потраченными впустую.

Собрались ранним утром у подножия башни Главный Техник, Верховный Маг и Божественный Жрец и стали совещаться: что же делать. Все трое были люди пожилые, семейные, были у них и дети, и внуки, но, как ни противилась их совесть такому решению, все-таки сошлись они в том, что девчонку нужно убить. „Ради будущего всего человечества!“ — сказали Техник и Маг. „И ради спасения ее души от зла, поселившегося в ней,“ — тихо добавил Божественный Жрец. Но поднимавшееся над горизонтом солнце видело фанатичный блеск в глазах всех троих. И утренняя луна видела. И поздние звезды. И старая секвойя. И башня…

И, конечно, боги на небесах.

Вскоре всему городу было объявлено решение троих. И никто не посмел вступиться за Милию: слишком прочна и нерушима была воспитанная бесчисленными веками вера. Но плакали многие, когда провожали девочку к подножию башни.

„Тебя поведут к вершине, — сказал Милии Божественный Жрец, — чтобы близость небес очистила твою душу от скверны. А затем тебя сбросят вниз. Таково решение, вынесенное после рассвета, и никто уже не может его оспорить. В полдень свершится твой приговор.“

Милия подняла глаза к вершине башни, выше которой было только небо. Страх смерти налетел черным вихрем и отнял у нее дар речи. И всем собравшимся страшно стало видеть, как молчит та, что еще вчера пела и танцевала так весело. Но никто и шагу не сделал из толпы, опасаясь поплатиться за дерзости и разделить ее судьбу.

После полудня началось долгое восхождение Милии на вершину. Приходилось подниматься то пешком, то на механических лифтах, то на магических левитаторах. Всюду за маленькой осужденной следовали хмурые воины, одетые в белое.

Милия и сама стала бледная и почти прозрачная, когда достигла последнего этажа с недостроенной стеной. Здесь было чудовищно холодно, дул лютый ветер, и каждый вздох давался тяжело — не хватало воздуха.

На мир тем временем спустилась ночь, и звезды были особенно чисты и прекрасны, если смотреть на них оттуда, где стояла Милия.

Миг — и красота мира, открывшегося с невероятной высоты, заставила страх, сковывавший уста девочки, отступить, и она запела. Песнь ее была замешана на печали и восторге, как драгоценный коктейль. Милия пела о прекрасной земле и далеких мирах-звездах, что светят в ночи. Когда ветер принес эту песню к подножию башни, люди заплакали, все — и дети, и взрослые; послышались гневные крики: кто-то проклинал башню, из-за которой должен был умереть невинный ребенок. Лишь трое — те, что вынесли решение о казни, — не испытывали ничего, кроме страха, и думали: „Какое жуткое колдовство! Что было бы, дай мы маленькой ведьме вырасти!..“

И только хмурые воины в белом, стоявшие на вершине башни, остались безучастны к песне: все они были глухи от рождения, потому их и выбрали сопровождать девочку.

Они подвели Милию к краю и столкнули вниз.

…Никто не видел, как упало на землю крохотное детское тело. Все видели лишь одно: рушилась башня. С ревом и грохотом расходился и кренился каркас, сыпались вниз огромные блоки… Башня покачнулась и рухнула, перегородив всю долину надвое; только подножие уцелело и осталось на месте. А тело Милии так и не нашли. Остается лишь гадать о ее судьбе. Возможно, боги не дали ей упасть, или сама Смерть, услышав песни, забытые этим миром, не посмела коснуться ее… кто знает…

А о башне говорили лишь то, что ее разрушили боги, чтобы покарать людей, вздумавших стать равными им и казнивших невинное дитя. Но боги редко вмешиваются в дела смертных, предоставляя им учиться на собственных ошибках. И еще реже — разрушают и убивают (а под обломками башни погибли Главный Техник, Верховный Маг и Божественный Жрец).

Так что без сомнений: чудовищная башня рухнула под собственным весом. И люди кое-чему научились и кое-что поняли: магия и наука слишком тяжелы для того, чтобы вознести человека до небес и сравнять с богами. Лишь дух — воля, мудрость и любовь — способен на такое. Башни же всегда будут падать».

— …Джармин уснул, бедолага, — сказал Милиан, — еще на середине сказки начал носом клевать.

— Да, тяжело ему: все-таки маленький он, как бы он там ни храбрился, — Орион задумчиво потер шею. — Да и сказка эта не совсем для него. Вообще-то я ее для тебя рассказал. Сомнения меня давно терзают; я не знал, как высказать их тебе. А тут сказка явилась сама собой… — он устало усмехнулся. — Вот увидишь, мы, сказочники, те еще гадальщики, вам, поэтам, под стать.

— Да я уж вижу, — понимающе хмыкнул Милиан. — С двойным дном твоя сказка… Милия, говоришь? — он хитро прищурился и вдруг разом посерьезнел. — А башня — это Орден, да?

— Рад, что ты понял, — с той же серьезностью ответил Орион.

— Думаешь, Орден разваливается? — прямо спросил Милиан.

— Думаю, — Орион кивнул и пространно произнес: — Фанатизм…

Оба замолкли и больше ничего не обсуждали. Тем временем караван вошел в Альдарен-турин.

В городе караван провел остаток дня и ночь: это только гигантские пустокоры могут не жаловаться на такой дальний переход, людям же необходимо было восстановить силы. Орион Джовиб пил воду мелкими глотками, как доброе вино, и вовсю нахваливал ее вкус. Джармину разрешили поплавать в фонтане — такой чести в кулдаганских городах удостаиваются только дети, неважно, свои или чужие. Было забавно видеть его льняную лохматую голову, торчащую над водой среди голов маленьких потомков Рами и Отиза: местный народ вообще не имеет волос на теле, за исключением бровей и ресниц.

Гостиницы здесь звались дларями и строились с толстыми стенами, чтобы хранить прохладу. Кстати, оказалось верной и догадка Ориона о том, что крепостная стена куда древнее города: дома за монолитным кольцом все до единого были построены из цемента, замешанного на арене. И, если верить рассказам местных, горожане давно забыли все аспекты арена, кроме первого: песок. Превращать его в стекло и монолит могут, пожалуй, теперь только Странники. Удивительно, что на своем пути караван не встретил ни одного. Больше всех их хотел увидеть Пай: он не сомневался, что Странники для перевода арена в разные аспекты пользуются какой-то особой магией, и горел желанием ее изучить. Его вообще очень интересовал Кулдаган: даже по пути, когда надо было следить за маскачьими разведчиками, мальчишка смотрел не по сторонам, как полагается, а себе под ноги, где из-под песка выступали фигурные кирпичики, испещренные витиеватыми письменами. Для чего бы ни предназначались эти письмена ранее, теперь они отгоняли от торговой дороги песок и не позволяли ветру громоздить здесь дюны.

А в общем, Альдарен-турин был тих и скучен и отряд амбасиатов не особо жалел о том, что вскоре пришлось его покинуть. Дни вновь потянулись безрадостные; барханы на подступах к горам выгибались неимоверно и кое-где все же выбирались на дорогу. Разбойники так и не напали ни разу, спасибо Ирину. Рамаяна Арникавадро даже звала его остаться работать у нее. Тот отказался решительно и резко — так, словно боялся нечаянно согласиться. Странно… но никто не придал этому значения.

Когда вдали показался Рубеж, в небе уже выступали первые звезды, а солнце еще не успело уйти за горизонт. Город, расцвеченный огнями (ни единого Лихта, как и везде дальше Торгора. Только светляки и горящее масло), напоминал ворота, врезанные в каменную стену Кольца Гор. По ту сторону лежала Ничейная Земля. Обжитая, конечно, но все же… У Милиана сердце сжалось при мысли о том, что нужно туда идти. Никогда раньше он не замечал за собой таких сильных, необоснованных и непонятных предчувствий. Как будто пересекает незримую черту, за которой уже не будет пути назад.

Нет, этот город не радовал его. Хмуры были и остальные. И всё — разношерстный люд, позабывший своих Прародителей, диковинные вещицы на рынках, старинное оружие, веселая музыка, бурная ночная жизнь — прошло мимо Сохраняющих Жизнь. Они покинули Рубеж уже на следующее утро на десяти пятнистых чаргах, мягко ступавших по земле, так резко сменившей кулдаганский песок…

Глава восьмая. Дорога в Таммар

Убив учителя, не пожалей и ученика, даже если тот совсем мал. Представь, что убиваешь одержимого местью рубаку или мага, каким этот невинный ребенок может стать.

Книга ассассина. Наставление третье

Ничейная Земля не вся расчерчена алыми кружками Областей, как может показаться несведущему. Есть места, где Области не смыкаются меж собой. Карту таких мест получит повар, раскатав тесто в блин и нарезав из него краями стакана круглые кусочки, дабы потом свернуть их в печенье. То, что останется от теста — длинные полосы, изрезанные по краям многочисленными полукружьями, — и будет напоминать интерстиции Ничейной Земли. Они тянутся и тянутся меж множеством Областей, не обращая внимания на то, как те отгрызают от них внушительные полукружья территорий. Интерстиции длинны. И — благодаря тому, что многочисленные Области по их краям примерно уравновешивают друг друга, — относительно однородны и спокойны. Такая обстановка могла бы сложиться только на другой стороне планеты, где влияние обеих Хор сходит на нет. Магия дика здесь, но без причуд. Единственная беда — здесь совершенно не взрывается порох. Но и эту беду можно обратить себе на пользу: не нужно менять оружие, ступая на землю какой-нибудь интерстиции.

Главный торговый тракт всего Омниса идет по интерстиции Бревир, в обход Горелки и прочих опасных Областей. Как от древнего дерева, от тракта отходят веточки извилистых дорог, ведущих к расположенным в Областях городам. Тракт давно обжит: то и дело вдоль дороги тянутся длинные городки с постоялыми дворами и рынками и стоят нарядные смотровые башенки из белого камня. Тракт пульсирует жизнью и движением, точно кровеносный сосуд, соединяющий Юг и Север. Он почти безопасен… пока ты не свернешь на одно из боковых ответвлений…

Чарги ступают мягко. Мягко и величественно. Могучие, добродушные и верные великаны. Человек на их спине кажется маленьким и хрупким, а уж если этот человек — ребенок…

Странный отряд Марин и его люди заметили издали. Марин тогда не поленился — разворошил ящик с приготовленной на продажу оптикой и достал оттуда тяжелый бинокль, напоминающий две подзорные трубы, связанные вместе; прикрепленный к ним механизм позволял настраивать их одинаково и одновременно.

Путники оказались Сохраняющими Жизнь, все до единого. Даже малыш, ехавший на спине у самой юной чарги. Это не внушало опасений: воины с мечами без гарды — известные пацифисты. Потому от недоброго удивления осталось лишь любопытство.

Вроде бы неспешно двигающийся, отряд постепенно догонял обоз Марина. Скоро воины, охранявшие торговца, начали тихо переговариваться, но даже приглушенные, голоса не скрывали удивления.

Не прошло и двадцати минут, как трое взрослых и семеро детей на чаргах поравнялись с обозом. Тарандры, тянувшие его, забеспокоились: чарг они не любят; возможно, потому, что те, в свободное от службы время, не прочь закусить кем-нибудь из их копытного племени.

— Доброй дороги, путники! — окликнул странных воинов Марин. — Куда путь держите?

— В Таммар! — ответил один из них: внешне парень выглядел как чистокровный файзул.

— О! — воскликнул торговец. — В Теплую Область с тракта сворачивать опасно, — заметил он. — Я бы не стал вести туда детей; боюсь, разбойники сочтут вас легкой добычей… Вам лучше бы пойти с нами, мы идем в Гуррон, оттуда до Таммара рукой подать. Так будет куда безопаснее.

— Благодарю, — отвесил вежливый полупоклон файзул. — Мы спешим. И мы не легкая добыча.

Чарговый «караванчик» прошествовал мимо. Марин задумчиво смотрел им вслед… Белокурый мальчик, ехавший предпоследним, одной рукой держался за луку седла, другой держал самодельную дудочку и насвистывал веселые мелодии, одну за другой; воин, лет восемнадцати от роду, ехавший рядом, улыбался ему и говорил что-то одобрительное.

Марин тряхнул головой: засмотрелся, тоже мне. Но ведь не каждый день увидишь такую странную процессию…

Отчего-то молодому торговцу взгрустнулось… отчего-то захотелось бросить все и пойти с ними. Сердце рвалось вслед уходящим воинам отчаянно. А звук детской дудочки еще долго звучал в ушах, даже после того, как ее хозяин скрылся далеко вдали, за поворотом дороги…

— Марин! — окликнул его Хассе, преданный воин и хороший друг. — Все в порядке? — обеспокоенный, он шагал теперь вровень с тихоходным вагончиком Марина.

— Этот мальчик… — бормотал торговец, рассеянно шаря рукой под свертками из промасленной бумаги. — Меч у него такой маленький… совсем как мой…

Покряхтев, он извлек-таки из-под свертков свое сокровище. Хассе прищурился, чтобы лучше разглядеть его.

— Это кинжал? — недоуменно произнес он. — Длинноват, пожалуй…

— Это меч, — с укоризной поправил Марин, наполовину вытащив оружие из ножен. — Несмотря на размеры, это все же катана. Просто сделана под детскую руку. Смотри, какая рукоять тонкая: чтобы детские пальцы могли обхватить.

— Без гарды, — улыбнулся Хассе.

— Я когда-то был Сохраняющим Жизнь, — с грустью произнес торговец.

— Почему же ты до сих пор не с ними?

— Милый мой, добрый Хассе… — Марин невесело рассмеялся и погладил поблекшие от времени ножны. — Судьба обернулась иначе. Когда мне было шесть лет, моего учителя убили, меня тяжело ранили и бросили умирать… Урхан ведь не настоящий отец мне, а названный; он подобрал меня, выходил, назвал сыном… Конечно, я хотел мстить за учителя, очень хотел. Но не знал, кому. Да еще и остался хромым после ранения, так и не выправился… какой из меня воин…

— Ты раньше не рассказывал ничего об этом, — покачал головой Хассе. — А я еще думал, что знаю тебя, парень! — и по-доброму усмехнулся в усы.

— Да… — протянул Марин. — Не рассказывал… — и, вздохнув, положил маленький меч обратно за свертки.

Некоторое время ехали в молчании. Вдоль дороги тянулся молодой гибкий ивняк; плакучие ветви так и полоскали по ветру, прореживая солнечные лучи. Маленького отряда на чаргах давно уже нигде не было видно… Отчего-то Хассе спросил:

— А ты помнишь, как звали твоего учителя?

— Гердон Лориан, — улыбнулся другу Марин. — Он слишком высоко ценил магию и немного времени уделял мечу. Это его и погубило… — торговец выдержал странную паузу. — Я потому и не езжу прямиком в Таммар: это случилось как раз на той дороге…

Дорогу на Таммар затеняет высокая отвесная стена из природных глиняных пластов, уложенных неведомой силой наискось. Когда-то давно здесь стоял нетронутый зеленый холм, покрытый шелковистой травой, усыпанный пестрыми цветами рамниру, чьи лепестки к осени набухают сладким соком и становятся вкуснее многих ягод… Так было, пока к Таммару, еще юному тогда, не проложили дорогу, срезав ради нее край холма. И с тех пор он возвышается над путниками — воинами и торговцами, — как гигантский надкушенный пирог с начинкой из молочного шоколада.

По другую сторону дороги тянется юная березовая рощица. Следы гари все еще видны. Но пройдет совсем немного времени — и память о лесе, в котором убили Гердона Лориана, и вовсе исчезнет с лица земли.

Орион заставил чаргу перейти на легкий бег и быстро догнал Джуэла.

— Думаешь, на нас нападут? — спросил он.

— Не думаю. Как я уже сказал тому торговцу, мы не легкая добыча, — серьезно ответил Джуэл. — Даже если пренебречь детьми, у нас трое взрослых воинов и десять чарг. И вообще, мне показалось, что торговец просто хотел заставить нас пойти с ним… из каких-то своих соображений.

— Эх… — Орион в задумчивости повертел головой, оглядевшись по сторонам. — Не нравится мне здесь. Здесь неспокойно, не то что на тракте. Предлагаю пустить чарг легким бегом. Так мы будем в Таммаре к вечеру.

Джуэл подумал и согласился; видимо, от шествия под тенью срезанного холма и ему было не по себе. Он окликнул всех и велел пустить чарг бегом. Орион поблагодарил и вернулся в хвост процессии.

— Я передал твое предчувствие, — сказал он Джармину. — Правда, пришлось соврать, что оно мое. Иначе наш великий вождь мог не поверить.

— Ты правда ничего не чувствуешь?! — искренне возмутился мальчик.

Орион отрицательно покачал головой. Джармин вздохнул и сник. Погрузившись в свои мысли, он принялся ласково трепать мягкий пятнистый мех на холке своей чарги. Кажется, он был всерьез обижен на Ориона: дети всегда обижаются, если их не понимают.

Ко всему этому Орион отнесся философски — просто пожал плечами: ну что поделаешь, пообижается и перестанет; возможно, даже сделает для себя какие-то выводы и повзрослеет чуток.

…Пай с самого утра выглядел хмуро и был не в настроении разговаривать. Потому Милиан безучастно ехал рядом и предавался размышлениям. Вспоминал прочитанное о Ничейной Земле, просматривал запечатленную в памяти подробную карту Омниса…

Согласно плану Сайнара, обсидиан следует искать поодаль от Таммара в лесу близ Горелой Области. Для этого следовало свернуть с дороги и обойти срезанный холм. Судя по карте, путь предстоял неблизкий, кружной и витиеватый. Как бы ни хотелось переночевать под крышей и у очага, а видно, придется остановиться под открытым небом.

Ничего опасного в такой остановке Милиан не видел, хотя и особо не радовался тоже. Он не Бала и не Джуэл, которые, судя по всему, выросли в долгих походах, — он предпочитает холодной земле уютную постель, а звукам ночного леса звуки ночного города… Но да ладно: благодаря чаргам — добродушным мохнатым великанам — эта ночь должна пройти теплее и спокойнее.

…Кангасск Марини не раз и не два ругала ученика за излишнюю задумчивость и потерю концентрации. Так и есть: странные звуки за поворотом дороги он услышал позже всех.

— Похоже на битву! — первым встревожился чуткий Бала.

— Ага, — прислушавшись, согласился Джуэл. — Мечи звенят. И крики слышно…

Пустив чаргу бегом, к авангарду отряда присоединился Орион и тоже вслушался. Похоже, предчувствие Джармина оказалось верным: разбойники были поблизости; возможно, даже следили за ними с вершины холма, из-за деревьев, росших наверху. Вот только напали они на кого-то другого. Кого сочли более легкой добычей…

Странное чувство наполнило сердце Ориона. Безрассудное чувство… Ох, Лар бы не похвалил за это!..

— Я пойду проверю! — решительно сказал Джовиб и хлопнул чаргу по холке; та послушно пустилась бегом.

— Стой, идиот! — крикнул ему вдогонку Джуэл, но Орион был уже далеко. Закусив губу и невнятно ругнувшись по-файзульски, Джуэл помчался за ним. — Ирин, Бала, за мной! Остальным здесь быть и не высовываться! Лайнувер, охраняй детей!..

…На дороге улеглась пыль… Все так же пели весенние птахи на ветках хрупкого березняка и среди хвои низкорослых кедров на холме… Только сталь невнятно звенела где-то вдали, а Джуэла, Ориона, Ирина и Балы не было рядом… Как же стремительно все произошло…

Милиан вздохнул и спрыгнул с седла на землю. То же сделали и остальные: Коста, Пай, Оазис, Джармин. Мальчишки собрались стайкой, точно замерзшие птицы, что жмутся друг к другу в поисках тепла и защиты. Чуть погодя к ним подошел Лайнувер… Среди детей низкорослый прохвост казался высоким и сильным. Изо всех сил он старался выглядеть еще и уверенным. Но нет: здесь, вдали от города, среди деревьев и непонятных звуков, он чувствовал себя не в своей тарелке.

Еще хуже он почувствовал себя тогда, когда среди березок замелькали темные силуэты. Те, что бежали впереди, передвигались на четырех ногах и лязгали зубами в предвкушении добычи. У тварей были мощные передние лапы и грудь, задние же конечности, тонкие и кривые, выглядели несуразно. Вкупе с массивной головой, отяжеленной еще выступающей вперед нижней челюстью и четырьмя сабле-зубами, передняя часть явно перевешивала заднюю: именно поэтому, когда шлыки (а это были дрессированные шлыки, не иначе) несутся вперед, то несутся они, как кирпичи: не разбирая направления и сметая все на своем пути…

За шлыками неторопливо шли люди. Немного. Похоже, они слишком надеялись на своих зверей и на самих себя: мол, справимся с одним взрослым-то — и дети тогда уже не помеха, а чаргами шлыки займутся.

Чарги ощерились и сомкнули строй…

…Чужая битва была в самом разгаре. В пылу скачки Орион не сразу разобрал, кто здесь обороняющаяся сторона. Но, присмотревшись, узнал шлыководов — и все стало ясно. Это известный клан ассассинов, не самый дорогой, но эффективный чудовищно. Только чтобы они собирались в таких количествах… определенно, ребята, на которых сейчас бросаются шлыки и их озверевшие хозяева, кого-то здорово разозлили…

Некогда было думать: слишком уж быстро редел строй оборонявшихся…

На полном скаку Орион снес сразу две головы… Одна за другой засвистели в воздухе стрелы Ирина… «Ох, Джовиб, какой же ты идиот…» — проклял все на свете Джуэл, врубаясь в толпу нападавших; а его чарга, самая крупная в отряде, прихватила за спину шлыка… Ну что за тварь: не разберешь ее — полусобака, полукабан, да еще сабли вместо зубов! Но и об этом некогда было думать.

…Чарги ощерились и сомкнули строй. Но они не так глупы, чтобы стеной стоять против шлыков. Спереди шлык практически не уязвим: там и центр всей чудовищной тяжести, и сабле-зубы… куда разумнее пропустить все это вперед и атаковать ребристые бока, незащищенный хребет и худосочный зад. Но прежде, чем совершить такой маневр, нужно убедить глупую скотину, что ты недвижим и испуган, тогда она разгонится как следует.

Сколько кошачьей грации — можно было поразиться, с какой легкостью чарги пропустили мимо летящие на них живые булыжники; людям осталось лишь сделать то же самое, но уворачиваться от прямой атаки умеет и ребенок, если его с малых лет учат воинскому делу, так что не сплоховал даже маленький Джармин.

Шлыки запоздало обнаружили, что промахнулись; попытались затормозить изо всех сил, и из-за этого на какой-то миг потеряли ловкость и скорость, а чарги и люди не преминули этим воспользоваться: так было зарублено и загрызено больше половины саблезубых нападавших. Дальше — хуже, первой победе некогда было радоваться: остальные шлыки опомнились; а в битву вмешались люди.

Основная часть ассассинов рубилась там, за поворотом, здесь атаковали только пятеро. По одному противнику каждому амбасиату (учитывая, что шлыками заняты чарги)… но… каковы были амбасиаты?.. Какие их годы… восемнадцать, шесть, двенадцать, тринадцать и… тринадцать — Милиан как-то и забыл, что сегодня ему исполняется чертова дюжина… Ассассины выглядели сурово, но все же не могли скрыть ухмылки.

Четверо Сохраняющих Жизнь выступили вперед, заслоняя собой пятого, маленького. Мечи обагрены шлычьей кровью; лица странно спокойны. Ассассины выглядели сурово, но все же не могли скрыть ухмылки. Впрочем, выражение лиц шлыководов быстро изменилось — когда один из них коротко вскрикнул и упал: промеж ключиц у него торчал метательный нож Джармина. Оставшиеся четверо с гортанным криком кинулись в атаку…

…Чарга не рассчитала прыжок — и Орион вылетел из седла. Приземлился он умело; правда, чтобы сберечь клинок, пожертвовал боком: в итоге ушибся здорово, и воздух из груди падение вышибло со стоном… Поднимаясь на ноги, краем глаза он увидел, что уже не один: Джуэл и Бала тоже вступили в бой. И как бился Джуэл!.. не хотел бы Орион иметь такого врага… да и никто другой не хотел бы.

Три клинка без гарды и меткие стрелы Ирина сделали свое дело: ассассины, кажется, скоро осознали, что ситуация изменилась не в их пользу, и начали отступать. Преследовать их никто не стал.

Поле боя быстро опустело; крики убегавших затихли вдали, восстановилась щебечущая лесная тишина. Спасители и спасенные впервые и не без удивления посмотрели друг на друга.

«Спасенные» носили неброскую одежду — по большей части, потертую черную — и все как один были вооружены широкими саблями, неприятно напоминавшими тесаки.

Растолкав приятелей, вперед вышел белокожий человек. Кожа его выглядела белой, точно мел… на лице, по крайней мере: все остальное наглухо закрывала черная одежда, даже широкие рукава были замотаны у запястий, а кисти рук скрывались в перчатках. Глаза тоже были скрыты — под увесистыми очками из черного стекла, непонятно как не упавшими во время боя. К тому же, густую тень на них бросала широкополая шляпа со сломанным пером. Что-то подсказывало, что этот парень здесь главный.

И, хотя было ясно, что безвыходное положение спас, в общем-то, Джуэл, белокожий пристально смотрел на одного Ориона. И — не будь черных очков — во взгляде его можно было бы прочесть крайнюю степень восхищения и удивления.

Предводитель справился с впечатлением и нервно рассмеялся.

— Спасибо, что помогли, парни! — поблагодарил он. Голос у него был какой-то знакомый; Орион никак не мог вспомнить, где слышал его раньше… — Вечно ваш должник! Если случится какая беда, спросите Сумаха в любой таверне Таммара… или Гуррона… или в любом порту: все равно! Я долгов не забываю.

— Я осмотрю раненых… — прервал пламенную речь Бала. Все взгляды обратились на него. — Я лекарь…

— Хорошо… — кивнул Джуэл. — Орион, пошли, проверим детей.

— Разрешите составить компанию, — бесцеремонно влез Сумах. Никто не высказался против. — Мои люди останутся здесь и помогут вашему лекарю… Так как имена моих спасителей? — словно невзначай спросил он.

— Джуэл Хак.

— Орион Джовиб…

— Орион, говоришь, — улыбнулся белокожий. — Имя ученика миродержцев. Очень интересно.

Джуэл пожал плечами. Он решительно не понимал, что тут такого интересного. А этого самого Ориона он убить готов был за его дурацкий поступок.

— Вы, ребята — Сохраняющие Жизнь, как я вижу, — продолжал болтать Сумах. — Но и убиваете вы тоже лихо.

— Некоторых нельзя спасти. А некоторых и не нужно… — сурово ответствовал Джуэл, дословно цитируя Кангасска Абадара.

— Ситуация была слишком отчаянная, — более дипломатично ответил Орион. — Я просто не успел. Вздумай я спасать кого-то в такой бойне, только погиб бы сам…

— Мда… интересная философия, — заметил Сумах и задумчиво повторил: — Интересная…

Картина за поворотом резко сменила настроения. Когда оказалось, что здесь тоже случилась битва. Судя по всему, закончилась она совсем недавно. Джуэл и Орион бегом кинулись туда. Сумах проводил их хмурым взглядом и спокойно зашагал вслед.

— Кто-нибудь ранен?! — крикнул Джуэл, еще не добежав до места.

— Я ранен — и что?.. — сварливо отозвался Лайнувер. Он сидел посреди дороги, зажав рукой плечо; меж пальцев сочилась кровь.

Досталось также и Паю; он болезненно согнулся и дрожащими руками зажимал длинную рану, растянувшуюся по всему бедру. Будь она глубокой, пришел бы мальчишке конец, а так… только море крови и боль.

Согнувшись сидел и Милиан — схлопотал удар по ребрам боевым посохом (его счастье, что удар был скользящий) и теперь тяжко и редко дышал. Остальные выглядели хмурыми, но целыми и относительно невредимыми. Джуэл и Орион вздохнули с облегчением.

— Джармин? — окликнул мальчика Орион.

Тот поднял голову и прошептал отрешенно:

— А они Варроха убили…

— Кого? — не понял Джуэл.

— Это его чарга. Совсем еще котенок… — коротко пояснил Орион и обратился к мальчику: — Это была битва, Джармин. Варрох погиб как настоящий воин.

— Я понимаю, — кивнул малыш.

— …Пятеро их было… — пробормотал Джуэл, осматривая тела нападавших. У одного ассассина точно меж ключиц торчал крохотный метательный нож.

— Это Джармин… — угадав мысль командира, пояснил Лайнувер. Заботливая чарга уже обрабатывала языком его больное плечо, потому воин успокоился и стал разговорчивее.

— Хороший бросок, — оценил файзул. — Странно, правда, что крови нет…

— Потому что я его не убивал! — звонко возмутился Джармин и, подбежав к ассассину, опустился рядом на колени и осторожно вытащил «нож».

От настоящего ножа у этого оружия была только рукоятка (причем, за неимением лезвия, искусственно утяжеленная с одного конца); из нее торчала короткая и толстая у основания игла. Джармин поднялся на ноги, спрятал «нож» на поясе и горячо произнес:

— Он проснется к вечеру. Дважды подумает в следующий раз.

— Я должен был догадаться! — Орион хлопнул себя по лбу. — Евжения ведь мастер по парализующим ядам!.. Похоже, ты сегодня единственный настоящий Сохраняющий Жизнь, Джармин.

— Нет, — упрямо возразил мальчик. — Варрох умер из-за меня.

— …Ну и характер же будет у парня, когда он вырастет! — иронически заметил Сумах, непонятно как оказавшийся рядом.

Ориона неприятно поразило такое замечание. Действительно, за любовью к сказкам, рисованию, наивной добротой и беспечной веселостью шестилетнего мальчика кроется что-то суровое, эгоистичное даже. Всегда крылось, а он, Орион, пробывший рядом с Джармином довольно долго, только сейчас понял то, что какой-то там незнакомец определил с первого взгляда.

— Мы совсем забыли про Милиана, — с укором сказал Джовиб. — Как ты, Мил?

— Порядок… — сказал он, разгибаясь. Слова давались тяжело, но Ворон упорно повторял: — Порядок, полный порядок… скоро пройдет…

Он даже умудрился встать и опереться о дружеский бок чарги. Та обеспокоенно заурчала и пару раз ткнулась ему носом в щеку.

…Чарги выглядели неважно. Кто зализывал раны, кто подволакивал лапу. Не лучше выглядели и люди: серьезно никто из амбасиатов не пострадал, но повреждения получили почти все. Особенно досталось Лайнуверу и Паю. Первому — потому, что взял на себя сразу нескольких; второму — потому, что повторил ошибку бедняги Гердона — слишком мало внимания уделял в свое время мечу, предпочитая медитации, магию и книги. Приор свою ошибку признал и, будучи подлечен и перевязан, обещал исправиться.

Что особенно странно: никто в итоге не стал винить Ориона, хотя, быть может, и следовало бы.

Когда Джовиб поспешил на помощь погибающему отряду Сумаха, ассассины автоматически причислили весь отряд Сохраняющих Жизнь к тем, кого им заказано было убить (видимо, сочли амбасиатов за подкрепление): вряд ли они стали бы тратить своих шлыков на чарг и мальчишек с мечами, у которых и ценного-то нет ничего. Но раз двинулись на помощь — значит, такие же объекты, как и люди Сумаха, и, значит, за дополнительные головы будет заплачено. Так что в том, что шлыководы напали на детей, виноват оказался тоже Орион. Пусть и косвенно.

Тем не менее, никто его не винил. Во-первых, было спасено восемь человеческих жизней, а во-вторых, возобладай тогда здравый смысл, каждому пришлось бы всю жизнь мириться с тем, что он струсил, когда рядом кого-то убивали…

Бала подлатал людей Сумаха и братьев по Ордену как мог. И насколько позволяла местная лекарственная флора и запасы лечебной настойки, заготовленные еще в Фираске. Дальше по дороге двинулись сообща. Сумах болтал по пути всякую ерунду, но взгляд его был непроницаем под черными очками, потому, скорее всего, настроение болтовне не соответствовало; держаться он старался неизменно рядом с Орионом и то и дело расспрашивал о том, отчего у него такое странное имя и кто его предки. Странно, что от этих расспросов Джовиб не стал подозрительным. Рассказывал он честно и считал, что скрывать тут особо нечего. Да, отца его звали Зига, а маму — Шуманика. И родной город его — Бухта Гали, близ Мирумира. И, говорят, в роду его был великий пират.

Сумах слушал с интересом и кивал. В такт кивкам на его шляпе раскачивалось поломанное перо…

Разошлись два отряда в стороны недалеко от Таммара, под вечер.

— Если что, спроси меня в любой таверне, — напомнил Ориону Сумах. — Нет такой проблемы, которую бы я не решил. Ну, бывай, братишка…

Глава девятая. Красный глаз

…Человек, отрывающий серебристые руны от надгробья, откалывающий камень от древней статуи, вырезающий кусок из самой середины холста, на котором нарисован шедевр, — все ради удовлетворения сиюминутного любопытства — представился мне в тот момент…

Кангасск Дэлэмэр. Дневник

В глубине души Джуэл опасался, что ассассины вернутся, хотя и понимал, что вряд ли: шлыков они потеряли всех, да и воинов лишились нескольких, так что их неуклюжим длинным мечам придется несладко против неразделенного отряда десяти. Да и чарги с лихвой припомнят им гибель котенка… Тем не менее, часовых Джуэл выставил, дав спокойно проспать всю ночь только раненым.

Лес, в который они углубились, был древен — не чета робкому березняку, колонизировавшему недавнюю гарь, а у древних лесов темная душа: уж насколько знаком с лесами Бала, а происхождение доброй половины звуков здесь даже он определить не мог. Пощелкивания, потрескивания, далекое шипение, а то и вовсе что-то ускользающее, на самой границе слышимости. То и дело, просыпаясь, поглядывали на Косту — не закашляет ли?..

Одним словом, неспокойно пошла ночь.

— Как спал, Милиан? — поинтересовался Джовиб, подъехав поближе.

Первые утренние лучи пробивались меж переплетениями хвойных ветвей; сквозь просветы в живой крыше леса проглядывали кусочки розовеющего неба с облаками. Вовсю горланили птицы.

Услышав голос Ориона, Ворон вначале недоверчиво огляделся по сторонам, словно не веря, в рассветную перемену, и только потом ответил:

— Плохо спал, как же еще!

На спине чарги он теперь восседал, подбоченившись; одно плечо лихо торчит выше другого — ну точно полный гордости выпускник какого-нибудь из двух Университетов магии. Но только сидел о так не от хорошего настроения, а чтобы не тревожить больной бок.

Немного поразмыслив, Милиан сказал:

— А ведь, по легенде, красный глаз, или горящий обсидиан — злой камень… Как думаешь… он ведь несколько тысяч лет здесь лежит… мог он повлиять на лес?

— Мог, — тоном знатока ответил Джармин. После гибели Варроха мальчишка ехал вместе с Орионом.

— Брось, — с улыбкой отмахнулся Бала, — стал бы Сайнар посылать нас за воплощением зла!.. Он верит, что Горящий должен послужить добру…

— Весь Орден на тысячелетней мести держится, — сокрушенно покачал головой Орион. — И с каких это пор месть — добро?

…Лайнувер, как ни странно, держался бодро, словно рана совсем не мучила его; надо отдать должное мастерству Балы: обеззаражена и перевязана рана была на совесть. Немного хуже выглядел Пай: крови он вчера потерял куда больше, чем Лайнувер. Доверясь чарге, юный маг всю дорогу дремал в седле, лишь временами вскидывая голову, чтобы осмотреться.

Отряд углублялся все дальше в лес, и вековые кроны деревьев скрывали людей от солнечного дня, бесчинствовавшего наверху: выдался по-летнему жаркий день.

— …Здесь должно быть что-то вроде храма… ну хотя бы какого-то строения, — хмурясь, произнес Джуэл ближе к полудню. Они ушли уже достаточно далеко, а вокруг все еще шумел древний лес.

— Предлагаю остановиться и перекусить, — предложил Орион. — А там видно будет.

«Перекус» выдался долгим. Отчасти из-за того, что Ирин и Бала вызвались разведать территорию и разбрелись в разные стороны — искать какие-нибудь намеки на то, что раньше здесь кто-то жил и строил, а Коста полез на дерево — взглянуть на мир с высоты, в надежде, что над пологом леса возвышается что-нибудь каменное.

…Сплошное покрывало хвои… далекие очертания гор… вот и все, что увидел Коста с вершины гигантского кедра, на который он забрался, по пути на веки вечные измазав янтарной смолой и руки, и одежду.

Но зрелище было захватывающее: над затененным миром леса ярко светило солнце; где-то вдали виднелись самые зубцы гор кулдаганского Кольца, а еще дальше белела скошенная вершина Исполина — самой высокой горы известного мира: а это десять километров в небо!..

Задержавшись, сколько возможно; насмотревшись вволю, Коста начал спускаться. Обратно в тень и пряные запахи леса.

Спустившись, он вынужден был сообщить, что не увидел ничего похожего на когда-либо построенное людьми.

Вскоре вернулся Ирин. Тоже ни с чем. Хмурый и усталый, он сел в сторонке и принялся с таким хрустом грызть сухой паек путешественника, словно тот был в чем-то виноват.

— Я уже начинаю подозревать, что Сайнар недобро пошутил над нами… — загадочно произнес Лайнувер, глядя в никуда. — Или это какое-то дурацкое испытание мудрости… «Сходи туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… и обрети там по пути Просветление»…

— Может, он надеялся, что путешествие нас сплотит. Или научит чему-нибудь… — пожал плечами Пай. — Что-то вроде того… Не верю я, что таким, как мы, можно доверить серьезную миссию. Тем более с горящим обсидианом. Мы слишком молоды. А цена ошибки слишком высока.

— Это верно, — кивнул Лайнувер. — На сей камушек Орден три тысячи лет молится. Было бы глупо доверять его горстке недомерков… без обид, ладно?

— Ладно, — вздохнул Милиан. — Это суровая правда: мы — недомерки! — и рассмеялся, к нему невольно присоединились все, кроме двоих…

Ирин только отвлекся от обеда и усмехнулся краем рта. Джуэл угрюмо смолчал и опустил голову… И все же было бы неплохо, если бы все это оказалось просто испытанием, а зловещая «правда» — только частью всей инсценировки. Джуэл готов был даже простить такие подлые шутки с его чувствами Кангасску Абадару с Сайнаром вместе…

…Из-за толстоствольного кедра с победным криком выскочил Бала: опять ему удалось подкрасться незаметно. Надо бы уже объяснить ему, что шутка, повторенная в пятый раз, не становится от этого в пять раз смешнее…

Джуэл гневно сплюнул: по милости Мараскарана он опять схватился за меч с перепугу… Не хватало еще зарубить бестолкового шутника по ошибке. Или привыкнуть и не среагировать вовремя, если появится настоящая опасность.

— Я тут нашел кое-что! — бодренько объявил Бала до того, как Джуэл успел сказать хоть что-нибудь.

— Что? — хором отозвались Милиан и Оазис.

— Человечьи следы, — степенно ответил Мараскаран. — Кто-то ломился сквозь лес, как стадо бешеных шлыков, загоняющих медведЯ… — (да, именно так, с ударением на последний слог).

— И что с того? — хмыкнул Оазис. — Давай пойдем по следам: придем прямо к лагерю наших знакомых ассассинов-шашлычников! То-то они обрадуются…

— Балда ты, Оазис! — обиженно сказал Бала. — Шуток не понимаешь… А если серьезно, то лучше идите все сюда и гляньте, что я нашел рядом с теми следами.

С этими словами он вытащил из кармана матерчатый мешочек, довольно грязный, с приставшими к ткани сухими хвоинками — видно, долго на земле лежал, — и вытряхнул его содержимое на ладонь. С десяток черных стеклянных шариков оказались на розовой, как у всех темнокожих, ладони Балы… Стеклянных шариков, цветом и блеском напоминавших стекла в тяжелых очках Сумаха.

— Харуспексы, — сразу определил Пай.

Сдержанно улыбнувшись, Бала перевернул опустевший мешочек дном кверху. Надпись, сделанная стойкой золотой краской, сродни тем, которыми рисовал Джармин, гласила: «Проба 307. Таммарский лес. Холодный обсидиан, 11 образцов».

Молчали долго, никто не решался заговорить первым. Когда молчание стало невыносимым, решиться пришлось Джуэлу:

— Пойдем по следам, — сказал он. — Надеюсь, они не нашли Горящего до нас… Как давно они прошли там, Бала?..

— С пару недель назад, может и больше… — тот смущенно почесал в затылке. — Шли бы осторожно, я бы и вовсе не заметил. А так — ветки рубили зачем-то; грязи башмаками намесили…

— Интересно, не твой ли очкастый приятель там прошелся? — ехидно заметил Ирин. Когда Орион медленно и злобно обернулся к нему, маленький хмырь стоял поодаль, скрестив на груди руки и довольно подняв подбородок. Самым обидным было то, что он вполне мог оказаться прав.

— Пошли! — прервал начавшийся было конфликт Джуэл. — Не время сейчас разбираться.

…Люди, проложившие эту «медвежью тропу», совершенно не знали леса. Да и что другое мало знали тоже, ибо вот так сквозь чащу не рвались бы даже такие городские дикари, как Лайнувер и Оазис.

Судя по следам, здесь прошло двадцать человек, и вели они с собой одного карликового тарандра, наверняка, с поклажей. Ничего сравнимого с ценностью «Пробы 307» они больше не уронили, но мусора накидали достаточно… это ж надо: за такое короткое время так загадить лес! Бала Мараскаран возмущался этому открыто: на родине островитянина даже ветку у дерева нельзя было отломить, не объяснив духу леса, зачем она тебе нужна, и природа там была окружена святостью и поклонением. «И эти еще назвали бы моих людей дикарями!» — презрительно добавил он, разглядывая очередное свидетельство бестолкового разрушения.

«Медвежья тропа» вела долго и заворачивала самые невероятные петли: похоже, люди плутали в лесу, проклиная все на свете и то и дело сверяясь с компасом и картой. Начинало темнеть… что, впрочем, не особо беспокоило Балу и Джуэла: ТАКИЕ следы и в темноте не потеряешь. Для верности (чтобы не пропустить что-нибудь оброненное), Бала набрал пригоршню светляков: они освещали все вокруг светом мерцающим голубым, как у Северного Лихта. И, по мере того, как уходило за горизонт солнце, свет чудесных насекомых становился все сильнее.

С появлением звезд истинной ночи — Жисмондина и Иринарха — кончилась и «тропа»… упершись в настоящую язву на зеленой шкуре леса: видно, незваные гости разбивали здесь лагерь и рубили молодые деревца для костра… Конечно, трава довольно скоро затянет следы костров, а мусор поблекнет под многочисленными дождями и хотя бы затеряется в ней… но молодой кедровник взамен этого, вырубленного на дрова, появится еще очень нескоро — такую рану лесу придется лечить не один десяток лет.

…Бала светился в темноте весь: многие светляки из тех, что он держал в ладони, разбежались и устроились у него на плечах и спине, вцепившись когтистыми лапками в грубую ткань плаща и вовсю стрекоча свои песенки. Островитянин и не думал гнать светляков, просто старался внимательнее следить за теми, кто остался в ладони, и то и дело стряхивал новых беглецов обратно в общую кучу.

— Интересно, где они добыли свои харуспексы? — сказал Оазис, оглядываясь. — Выкопали, что ли?

— Смотрите…

Бала поднес полную светляков ладонь ближе к тому, что в темноте показалось обыкновенной грудой камней…

То, чем когда-то были эти камни, было прекрасно. Следы былой красоты остались и сейчас: контуры фантастических многолапых фигур — невероятных существ с большими глазами, полными вселенской печали… Вот каменные глаза почему-то пострадали больше всего.

— …Отсюда они и добыли те харуспексы… — Бала высыпал оставшихся в ладони светляков на камень, а сам извлек из мешочка несколько стеклянных шариков вулканического стекла.

Отыскав наименее пострадавшую пару глаз, он вернул «зрачки» на место. Те тут же засияли, отражая голубое сияние светлячков.

— Какие красивые! — с восторгом и сожалением произнес Джармин. — Эту композицию делал настоящий мастер! Смотрите: он рисовал стеклом по камню!..

Изумленные, девять амбасиатов, пригляделись к скульптуре поближе.

Маленький художник оказался прав: все выступы, образующие фигуры, были сделаны из стекла, покрытого замысловатой сетью тонких линий, благодаря чему скрадывался глянцевый блеск. Само стекло было темным, глубокого коричневого цвета…

Рисовать стеклом по камню, широкими, толстыми, размашистыми линиями… Стекло должно быть расплавленным, чтобы ложиться так мягко… современная технология не способна на это. Магия — может быть, но на Ничейной Земле не используется магия: она взрывоопасна здесь.

— Дааа… — задумчиво протянул Орион. — Шепни кто об этом нужному человеку — и сюда сбегутся все ученые и маги Омниса…

— В мире есть много неизвестных видов. Даже цивилизаций, может быть, — вторил ему Пай, в единый миг забыв о мучившей его ране. — Возможно, это — творение людей, еще неизвестных нам, как совсем недавно были неизвестны островитяне и файзулы. Или даже других разумных существ. Посмотри: быть может, они тут и изображены….

— Судя по всему, здесь уже побывал ученый, — покачал головой Милиан, невольно оборвав лирический настрой Пая и Ориона. — Слишком четко помечена проба… И этот ученый без колебаний изуродовал древнее произведение искусства — просто чтобы вынуть харуспексы. Судя по всему, он не заметил тут ничего необычного.

— Разве настоящий ученый сделал бы такое? — удивился Коста.

— Ну, что я говорил? — самодовольно хмыкнул Ирин и расплылся в хищной улыбке. — И, думаю, здесь поблизости еще должны быть такие камни: стеклышки для своих модных очков он ведь тоже откуда-то вынул…

«Придушу тебя когда-нибудь…» — почти с тоской подумал Орион, но вслух ничего не сказал.

— Проба значилась под номером триста семь, — пожал плечами Милиан. — Где-то же он набрал предыдущие триста шесть. Надо посмотреть вокруг.

— Посмотрим утром, — решил Джуэл. — А сейчас остановимся на ночлег… — он задумался на миг и окинул взглядом уродливую поляну, созданную усилием неизвестного «ученого». После чего заключил: — Разобьем лагерь… подальше от этой помойки.

…Настоящие масштабы разрушения открылись взору только утром…

В рассветных лучах стеклянные барельефы, изображавшие неведомых существ, словно кровью, сочились алым светом: там, где стекло было сколото и у каждой линии открывалась лишенная насечек сердцевина, отражались солнечные лучи.

Остальные камни стояли недалеко от первого. С каждого смотрели необыкновенные многолапые существа, держащие в лапах непонятные предметы — всё рассказывало какую-то давнюю, забытую миром историю. На некоторых камнях еще можно было что-то разглядеть и, возможно, засев за древние манускрипты, понять смысл изображений. Но многие были избиты кирками от вершины до основания. Джармин нашел в траве забытый осколок одного такого камня: на нем осталось бурое стекло, в поверхность которого были вдавлены четыре харуспекса размером не больше бисера… тогда и стала понятна причина столь масштабных разрушений: таким «бисером» многие картины были выложены полностью.

…Камни обходили долго. В угрюмом молчании, точно шли по полю битвы и искали оставшихся в живых, зная, что все давно мертвы, — искали просто для успокоения совести.

— Вы когда-нибудь убивали… до той битвы? — спросил Коста далеко за полдень, отстав от группы вместе с Паем, Оазисом и Милианом.

Все молча посмотрели на него: неуместный вышел вопрос. Но он навис неотвратимой тяжестью еще прошлой ночью, и тогда никто не решился его высказать.

— Я — никогда, — честно признался Пай. — Даже в том бою: не сумел.

— А я — убивал… — сказал Оазис. — Нечем гордиться: убивал… еще до того, как принял ученичество. Без этого не выжить в городских тенях…

— А ты? — спросил Коста у Милиана.

— Тогда… — нехотя начал он. — В той битве… Я убил впервые. Вы не поверите, я только сейчас понял: я убил человека. И понял, как это страшно… Тогда, сразу — сознание затмила боль, да и адреналин не отошел. Потом — была ночь; я ворочался и вспоминал, что произошло. А вчера… вчера я чувствовал только пустоту в душе и ничего не понимал. Как будто меня оглушили… Только сейчас — понял… сердцем, не разумом. Когда увидел все это. У меня будто глаза открылись… Убить человека — это безвозвратно. Так же, как все эти картины… безвозвратно. Таких уже не будет никогда, даже если виновника найти и призвать к суду; так же, как не будет в мире никого, похожего на тех, кто умер до срока, не успев ничего оставить.

Ворон тяжело выдохнул и уронил голову на грудь.

— Я понимаю, — сочувственно сказал Коста и дружески обнял его за плечи. — Я чувствовал то же, когда убил впервые. Со мной тогда говорил отец. Долго говорил. А теперь я скажу: мы все — воины, Мил. Даже Сохраняющий Жизнь иногда убивает.

— Спасибо за поддержку, — слабо улыбнулся Милиан. — Не переживайте так за меня. Мне плохо. Но я переживу. Я просто не думал, что мой путь Сохраняющего Жизнь сразу начнется с убийства.

— Он начался с сохранения жизни, — возразил Пай. — Если не ошибаюсь, тот парень с посохом уже замахивался на Джармина…

— Ну, Джармин не так прост, как кажется, — заметил Милиан. — Возможно, ему и не нужно было мое вмешательство.

— Это ты из-за парализующего ножа? — снисходительно улыбнулся Оазис. — Оно, конечно, здорово, но, знаешь… не преувеличивай…

Камни служили когда-то навершиями башен, судя по всему: они располагались кругами и полукружьями и были местами подрыты (видимо, вандалы смекнули, что под землей кроется гораздо больше, но, к счастью, не успели копнуть глубоко).

— Похоже, здесь, под землей целый город, — сказал Орион. — Возможно… — но договорить ему не дали.

— Идите сюда! Сюда! — послышался за деревьями звонкий задиристый голос Оазиса. Не сговариваясь, старшие одновременно развернули чарг…

Одно из башенных наверший сохранилось почти полностью. В него открывался широкий вход, что было странно само по себе: ведь, получается, вход был расположен над землей, а значит, нужно было уметь летать, чтобы пользоваться им. Или — догадка пришла неожиданно — плавать, ведь многолапые, изображенные повсюду, здорово походили на морских октопусов, чьими щупальцами завалены все рынки Мирумира и Аджайена… Но тогда… тогда, получается, когда-то здесь плескалось море!..

Спешившись, Джуэл вошел внутрь, велев остальным подождать. Через некоторое время он вернулся и жестом позвал всех за собой.

…Внутри оказалось просторно и светло: сквозь огромную дыру в стене, почти под потолком, ярко светило солнце. Кирки и здесь поработали на славу — от стеклянных барельефов, украшавших это «святилище» почти ничего не осталось, — но и то, что осталось, говорило об особой значимости этого места для тех, кто его когда-то создал. Извилистые изображения многолапых сходились к некоему подобию алтаря, где самый большой «октопус» держал в «руках» чашу чистого золота, перевитую почерневшими от времени змейками серебра. На ней, конечно, уже ничего не лежало — осталось только углубление в виде полусферы.

— Красный глаз… — вздохнул Джуэл. — Абадар так и описал его мне… «Лежит он на блюде серебра и золота в лапах неведомого зверя, в древней башне, окруженной пятисотлетними кедрами…» Последний раз его видел здесь Гердон Лориан…

Джовиб сурово молчал. Кулаки его медленно сжались и разжались, словно он победил гнев и решил что-то. Наконец он произнес:

— Я поговорю с Сумахом. И если это он, то я обещаю, он вернет нам Горящего! — Орион резко развернулся и вышел из оскверненного «святилища» под чистые струи утреннего света…

…Это была тишайшая из Таммарских гостиниц, с крохотным общим залом. Так получилось, что в тот вечер в зале не осталось никого, только Орион сидел за дальним столом в полумраке и следил за беготней светлячков по стенкам закрытой стеклянной колбы: здесь такими колбами заменяли лампы, когда не нужно было много света. Так экономилось масло и создавалась приятная атмосфера.

Светляки, отчего-то мелкие, не больше муравьев, бежали по стеклу вертикально вверх, преодолевали изгиб колбы, добегали до крышки и падали вниз. Едва вскочив на три пары лап, они повторяли весь цикл заново… Словно сияющий дождь, идущий наоборот.

На дне колбы, в качестве пропитания для светляков, лежал размоченный сахарный лепесток рамниру — да, их частенько засушивают про запас…

— Здравствуй, братишка…

Орион поднял глаза: над ним стоял Сумах. Крикнув служанку, он заказал две кружки грога и тарелку жареного мяса и сел напротив Джовиба.

— Здесь приятный свет, — отметил Сумах и снял очки. Даже в полутьме было видно, что радужки глаз у него красные. — Ты не пугайся, — поспешил объяснить он. — Это болезнь. Врачи называют ее альбина. Белая кожа, и красные глаза, боящиеся солнца. Я-то уже свыкся с этим — как-никак, с рождения болен… но некоторые… удивляются.

Джовиб молча кивнул… Отчего-то Сумах был симпатичен ему. Не хотелось начинать неприятный разговор.

Некоторое время сидели молча. Терпение Сумах продемонстрировал невероятное: ни словом не обмолвился о том, чего ради его вытащили сюда среди ночи. Он снял шляпу (на которой уже красовалось новое перо, взамен сломанного), и его белоснежные волосы торчали вихрами во все стороны, как у мальчишки… Что-то подсказывало, что Сумах — человек опасный, но при этом он был жизнелюбив и вел себя непринужденно, как ребенок на прогулке. Казалось, хмурая суровость ему не может быть свойственна… Орион знавал таких людей: такие и убьют, и умрут с улыбкой на устах…

Принесли заказ. Сумах пригубил грога и заел его мясом. Орион к угощению не притронулся.

— Мы нашли руины в лесу, — сказал он, внимательно глядя в красные глаза Сумаха. — Кто-то разорил их, чтобы вытащить харуспексы. Я хотел бы знать, кто.

Сумах покосился на черные очки, лежащие посреди стола, затем снова перевел взгляд на Ориона. Ни удивления, ни гнева. Понимание?.. может быть…

— Это не я, — сказал он самым честным образом. — Да, я вожу кое-какие дела с харуспексами и руины эти я видел, но я ни камешка оттуда не вытащил. Я не вандал.

— Кто мог сделать это? — вновь спросил Орион.

— Пожалуй, я даже знаю, кто… — после некоторого раздумья ответил Сумах. — Ходил тут один, пытался купить харуспекс у кого-нибудь в Таммаре. Какой-то важный идиот с Севера. Ученый, похоже. С гонором такой мужик… Не купил ничего, естественно: харуспекс — чаще всего фамильная ценность, из поколения в поколение передается, «приручается» хозяином. Кто же продаст такой? Да и места, где новые харуспексы добываются, ни одна семья не выдаст. Но упорный он… Разорил, говоришь, все там?

— Да, — подтвердил Орион. — Киркой поработал. И не один…

— Да-да, — махнул рукой Сумах, — с ним была целая банда таких же умников… Так тебе, значит, нужен этот ученый варвар?

— Да.

— Хорошо, — просто ответил белокожий. — Я слышал, он разбил научную базу у Кириака. Это ближе к озеру Тай. Захолустный городишко. Найдешь сам?

— Найду. Карта есть, — сказал Орион, поднимаясь из-за стола.

— Ну, бывай, братишка. Свидимся еще! — Сумах пригубил грога и помахал рукой вслед Джовибу.

— Сумах… — Орион обернулся уже у выхода из зала. — Спасибо тебе…

Глава десятая. Слепота

На свете много людей, увечных телом. Есть те, чьи глаза слепы от рождения или повреждены при жизни, в силу чего человек не может видеть окружающий мир. Это тяжелое увечье. Но есть увечье куда тяжелее — слепота души. Человек со слепой душой живет не тем, что реально происходит вокруг, а тем, в чем он убедил себя, ибо душа его нечувствительна к тонким вибрациям, и нет никакой возможности заставить прозреть такого слепца.

Он может равнодушно срубить на дрова прекраснейшее и древнейшее из дерев, овеянное легендами, имеющее свою историю, — и не поймет, если человек со зрячей душой возмутится по этому поводу. «Это — дерево, — скажет слепец. — Мне нужны были дрова — и я срубил его. Разве я причинил зло миру? Ведь таких деревьев полным-полно на свете. Я взял всего одно». — «Но это дерево священно! — воскликнет зрячий. — Люди любили и почитали его! Оно следило ход истории и несет на себе следы великих свершений. Ты убил память, надругался над всем, что дорого человечеству!»

…Слепец только пожмет плечами и улыбнется снисходительно; ничто не изменится и не шелохнется в нем. «Человек, попрекавший меня, молод и незрел душой, — решит слепец. — Много же он приписывает простому растению! Но все выветрится, когда он повзрослеет. И он поймет, что я был прав».

Можно. Можно и нужно прощать людей ослепленных мечтой или любовью. Но как простить человека, насмехающегося над любовью, над мечтой и никогда не знавшего их?.. Да, он увечен, и следовало бы щадить его как увечного. Но, видя, сколько зла творят подобные люди, я просто не могу. Каждый из них — раковая клетка в теле своего мира… Видимо, так и гибнут миры: когда раковых клеток становится слишком много.

Я хотел бы предотвратить это. И я попытаюсь предотвратить.

Малконемершгхан Сайдонатгарлын. Юношеский дневник (записи, сохраненные Орденом Горящего Обсидиана)

Кириак рассыпался по равнине горсткой кубиков. У него не было ни стены, ни частокола; правда, дома строили крепко: каменные стены, узкие окна и — неизменно! — окованные железом рамы и пороги. Навскидку Коста мог бы назвать два-три вида детей тьмы, которых остановила бы полоса железа. Но, похоже, Кириак встречал незваных гостей нечасто: все же Ничейная Земля здесь обжитая.

Гостиницы в Кириаке не было, так что отряд разместился по домам местных жителей. Золото, оставшееся со времен Фираски, открывало все двери, а меч без гарды способен покорить любое сердце: как на Юге и Севере уважают боевых магов — защитников и спасителей в тяжелые времена — так в Ничейной Земле уважают амбасиатов, которые справятся там, где маги бессильны.

Освоился в городе отряд довольно быстро. К вечеру уже собрались на совет под раскидистым вязом — там кто-то из местных поставил скамьи; растрескавшиеся, потемневшие от дождей, они помнили лучшие времена.

Путь к Кириаку занял четыре с половиной дня хорошего чаржьего ходу. Оставалось только надеяться, что сведения, сообщенные Сумахом, не устарели до сих пор.

— …Мы с Оазисом поспрошали людей в городе, — сообщил Лайнувер. — Здесь действительно обосновались какие-то ученые. За лесом есть заброшенный форт, они арендовали его. Также наняли с десяток местных на работу. Плюс какой-то сорвиголова поставляет им живых сильфов.

— Какая связь может быть между сильфами и харуспексами? — задумчиво произнес Пай. Он сидел, облокотившись на спинку скамьи и вытянув больную ногу: рана, конечно, затянулась за четыре дня, но все равно еще беспокоила его.

— Это мы с Оазисом завтра и разведаем, — успокоил всех Лайнувер.

— Не думаю, что они будут с вами откровенны, — усомнился Орион. — Скорее, отправят куда подальше.

— Бала прихватил их мешочек с харуспексами, пробу 307, - вступил в разговор Оазис. — Поверьте, с нами будут откровенны, — вкрадчиво сказал он и добавил: — И вежливы.

— Что ж, — улыбнулся Джовиб, — надеюсь, на ваше актерское мастерство.

Разговоры затихли и звонкую вечернюю тишину никто не захотел нарушать.

Стрекотали бледно-зеленые светлячки, ютившиеся в ветвях, шелестели на ветру вязовые листья. Незримый, пел в кроне вяза хален — невзрачная ночная птичка с чарующим голосом. Крупные звезды сияли в высоком безоблачном небе; вот-вот проступят сквозь стремительно темнеющую синеву Жисмондин и Иринарх, возвещая окончание вечера и начало истинной ночи.

— Красиво… — мечтательно улыбнулся Милиан.

— Да-а, — согласно протянул Пай. — Кажется, я начинаю понимать людей, которые живут здесь: место необыкновенное. Волшебное… хотя здесь и не знают никакой магии.

— Кстати, «кириак» означает «воскресенье», — невзначай заметил Ворон.

— Расходимся, — не то грустно, не то сурово сказал Джуэл.

Отряд повиновался: все поднялись и отправились по домам. Пай шел, опираясь на плечо Милиана; к слову сказать, Бала начинал опасаться, что хромота у Приора может и не пройти…

Джуэл долго провожал их взглядом. Кроме него под кроной вяза задержался только Ирин. Если присмотреться, можно было уловить во взгляде лучника какое-то глубокое внутреннее торжество. Недоброго толка, впрочем: такое возникает иногда в предвкушении сладкой мести или исполнения коварного плана… О Небо! Да как же ты прозрачен, юный фанатик…

— Скоро красный глаз будет наш, — сказал Ирин. — Надеюсь, ты знаешь, что делать.

Джуэл не ответил, а буря, полыхнувшая внутри, никак не отразилась на его каменно неподвижном, как у всех файзулов, лице. Фатум порывисто развернулся и зашагал к ночлегу, Джуэл же стоял один некоторое время, чувствуя себя нагим под всевидящим взглядом небес.

…О да… у Ирина есть свой план — трудно не заметить готовящейся перемены: малец намерен остаться тем единственным, кто донесет горящий обсидиан до берега драконьего моря. Так что, стоит только завладеть злосчастным камнем, как придется следить за тем, чтобы не получить стрелу в спину.

«… знаешь, что делать?» О, Джуэл уже твердо уверился в том, что следует постараться довести до моря всех и остаться в живых самому, а там пусть Сайнар думает, что ему угодно: он же, Джуэл Хак, не собирается ни соревноваться с детьми, ни прятаться за их спины, ни жертвовать ими… вообще, детоубийство не очень-то одобряют даже дикие файзулы, а уж они знают толк в смерти…

Для Нэя Каргилла день начинался хлопотно: недавно уверившись в редкостном разгильдяйстве своих лаборантов, он теперь обходил клетки с животными сам. Изменения отмечались. Тем значительнее они были, чем больше оказывалась масса оставленного в клетке вулканического стекла. Харуспексы размером с вишню раскладывались в клетках по три; а харуспексы мелкие, похожие на черный бисер, насыпались горками по тысяче «бусинок». Животные так и жались к вулканическому стеклу… Недавно прибывшие с Юга и Севера, где их природные стабилизаторы были разрушены ударной дозой боевой магии, они, казалось, видели в харуспексах способ излечить свои незримые раны.

Каргилл был доволен: если раньше ему приходилось гадать о природе феномена, наблюдая за единственным имеющимся в его распоряжении харуспеском, то последняя экспедиция поставила триста пятьдесят образцов, за вычетом утерянного триста седьмого. Огромный материал! Безграничные возможности!.. Исследование теперь шло полным ходом.

Ученый остановился у блока клеток с сильфами… Сильфы — бескрылые существа, способные, тем не менее, летать: они используют для этого примитивное заклинание левитации. При разрушенном стабилизаторе их грибовидные тела распластаны по дну клетки, а процент восстановления стабилизатора легко вычислить по восстановлению высоты полета (для этого потолок клеток делается высоким).

Поразительно: помещенные в эти клетки всего три дня назад, сильфы уже парили в воздухе. А ведь они даже не касались этого обсидиана — черного с красной сердцевиной, похожей на заключенный в стекло тлеющий уголь: камень лежал в центре блока клеток, не контактируя ни с одним животным. Собственно, сам опыт Каргилл поставил для того, чтобы выяснить радиус действия.

В тех клетках, что располагались ближе всех к «красному глазу», сильфы восстановили свои стабилизаторы полностью: животные свободно летали по всей высоте своих клеток и выглядели очень жизнерадостно. В клетках второго и третьего рядов наблюдалась такая же картина, а дальше эффект начинал немного ослабевать. НО: даже в последнем — двадцать восьмом — ряду действие красного глаза полностью не затухало.

Придется повторить эксперимент с большим количеством клеток. Каргилл прикинул, что, судя по всему, радиус действия «красного глаза» должен быть около тридцати метров. Впрочем, в последний раз он так же прикидывал двадцать…

— Доброе утро, папа! — раздался звонкий молодой голос.

— Доброе утро, Карина, — Нэй обернулся навстречу дочери.

— Ух ты! Смотри-ка! Все уже летают сегодня! — на лице девушки появилось выражение искреннего детского восторга. Она присела на корточки и стала рассматривать сильфов в клетках.

— Я поставлю еще пару опытов, — мягко сказал Нэй. — Радиус действия надо выяснить — это во-первых. А во-вторых, хотел бы я знать, распространяется воздействие само по себе или же необходимо, чтобы присутствовал непрерывный ряд животных…

— Думаешь, тут есть эффект домино? — пожала плечами девушка.

— Нет, — покачал головой Нэй. — Скорее, эффект кругов на воде: когда необходима определенная среда для распространения. И я предполагаю, что этой «средой» могут быть поврежденные особи.

— Пап, как ты думаешь, а человеку харуспекс может восстановить стабилизатор? — определенно, у Карины Каргилл большое научное будущее. И куда больше воображения, чем у отца.

— У человека нет стабилизатора, — ухмыльнулся в бороду Нэй. — Нечего восстанавливать…

Закончив обход, отец с дочерью выбрались на лужайку перед старым фортом. Здесь, на свежем воздухе, нанятые местные рабочие разворачивали полевую кухню и ставили столы: приближался час завтрака. На вкусные запахи уже подтягивались отовсюду молодые коллеги Нэя.

Все как всегда… впрочем, Каргилл сразу уловил изменение привычной картины: в ней появились двое юных чужаков. Они расспрашивали о чем-то повара. Одному на вид было едва ли восемнадцать, другому и того меньше, лет двенадцать-тринадцать, наверное. Не местные, видно по всему: при них чуть изогнутые мечи без гарды, дорожная одежда и бравый (разбойничий, как решил Нэй) вид. И что им тут могло понадобиться?..

В тот самый момент, когда Нэй Каргилл задался этим вопросом, повар обернулся к нему и радостно указал на него чужакам. Те дружно развернулись и направились к ученому.

«Как назло — ни одного воина в лагере! — лихорадочно соображал Нэй, следя за приближением чужаков. — Как я раньше не подумал?.. А теперь — стоит этим мальчишкам пригрозить своими мечами, как придется выложить все, что они потребуют: иначе резни не миновать…»

Ему стало жутко; внутренности в животе, казалось, стянулись в тугой узел. Пришлось глубоко вздохнуть несколько раз. Нельзя бояться сейчас, когда от него, Нэя, зависит жизнь всех людей в лагере. И Карины… (во имя всего, зачем она все еще стоит рядом?) Однажды Каргиллу уже доводилось видеть, что за долю секунды способна сделать с человеком катана… при взмахе самого клинка даже не видно — только блеск, а потом… От воспоминания Каргилл вздрогнул…

Чужаки приближались; у обоих — улыбчивые и в высшей степени доброжелательные лица…

— Нэй Каргилл? — осведомился старший.

— Да, это я, — ответил ученый, собравшись с силами: только амбасиат теперь мог заметить, что он весь дрожит внутри… Нэй не удержался — посмотрел на дочь; Карина тоже выглядела встревоженной. Плохо, что она не умеет притворяться.

…Лайнувер почувствовал некоторое разочарование: человек, стоявший перед ним, чуть ли не трепетал от ужаса. Он явно ни разу в жизни не касался оружия и ничего не знал о Сохраняющих Жизнь. Мечи без гарды, заставившие заулыбаться хмурого повара и открывшие дорогу сюда, у ученого вызвали такой панический ужас, что, пригрози сейчас Лайнувер — и тот отдал бы им с Оазисом все, включая горящий обсидиан и собственные портки, лишь бы они убрались отсюда…

Хм… когда Лайнувер Бойер готовил свое представление, он рассчитывал на куда больший уровень сложности. Где-то на порядок больший…

Ну что ж… не стоит впопыхах менять тактику…

— Мы с братом — Сохраняющие Жизнь, амбасиаты. Мы хранители мира и спокойствия в Ничейной Земле. Так же, как боевые маги — хранители мира и спокойствия на Севере и Юге.

Каргилл нервно сглотнул.

— И что же вы хотите от меня? — спросил он, по-прежнему сохраняя невозмутимый вид. Внутренняя дрожь тоже немного унялась.

Амбасиаты переглянулись.

Оазис извлек из-за пазухи мешочек с пробой триста семь и передал его Лайнуверу.

— Это твоё, — утвердительно сказал Бойер, продемонстрировав Каргиллу надпись и высыпав на ладонь харуспексы. Попытку отвертеться он сразу пресёк: — Не стоит лгать нам, Каргилл. Мы здесь не за тем, чтобы тебя судить. Мы здесь затем, чтобы предотвратить кровопролитие.

— Что?! — Нэй недоуменно поднял бровь. Страх у него уже прошел, а гордыня и возмущение начали брать верх над растерянностью. — Потрудись объясниться, молодой человек…

— Эта проба… триста седьмая, — уточнил Лайнувер. — Была взята в древнем храме. Как и предыдущие триста шесть. Надо заметить, при взятии этих проб храм был полностью разорен. Масштабы разрушения нашими экспертами оценены и документированы, — однако инквизиторский тон удавался Лайнуверу здорово, даже Оазис такого не ожидал…

— И в чем же меня обвиняют? — надменно сказал Каргилл. Вид у него был теперь, как у хищной рыбы, попавшей с губительной суши обратно в родное озеро. — В том, что я принес религиозные предрассудки в жертву науке? — он усмехнулся и выложил самый весомый аргумент: — Я не нарушил ни одного закона: храм был веками заброшен; ничьей собственностью он не является.

— Тут ты не прав, — спокойно и бесстрастно возразил Лайнувер. — Да, юридически храм ничьей собственностью не является, но в нем проводили обряды последователи октопического культа. Сейчас их главная мечта — казнить осквернителей храма, — Бойер выждал эффектную мрачную паузу и подождал, пока вновь встрепенувшийся страх не собьет с Каргилла всю спесь. — Только из уважения с Сохраняющим Жизнь, — продолжил он, — октописты согласились подождать с возмездием и разрешили нашему братству разобраться в ситуации. Мы не теряем надежды решить дело миром, — Лайнувер перешел к главному: — Дабы доказать, что действия твои и твоих подчиненных имели целью не наживу, а чистую науку, мы с братом должны осмотреть твою лабораторию и сделать необходимые записи.

В руках Оазиса тут же появились прошитая грубыми нитками стопка чистых листов и огрызок карандаша.

— Конечно-конечно, — поспешно согласился Нэй, с трудом сохраняя остатки спокойствия; стук сердца глухо отдавался у него в ушах. — Пройдем в лабораторию. Мы не делаем из наших исследований никакой тайны, — обернувшись к дочери, он добавил с самым беззаботным видом, который только сумел изобразить: — Иди завтракать без меня, Карина…

Теперь Нэй Каргилл остался с незваными гостями наедине. Они спокойно, словно не представляли никакой угрозы, шли следом, молчаливые и бдительные, точно инквизиторы, и серьезные не по годам…

— Скажите, — решил осведомиться Нэй, дабы разрядить обстановку, — отчего ваше братство направило ко мне именно вас? Не сочтите за обиду, но вы оба очень молоды…

— О, это старая традиция, — радушно пояснил Лайнувер. — Она гласит: «Юному дипломату больше доверяют»… Мы прибыли в Кириак не одни, конечно же. С нами еще восемь человек.

Каргилл удовлетворенно кивнул. В конце концов некомпетентными в своей области юнцы не выглядели. И — он поймал себя на мысли, что если юный возраст и не внушает доверия, то умаляет страх — это точно.

Ученый провел амбасиатов по лаборатории. Двигались они бесшумно и ловко — длинные ножны на боку у каждого, казалось бы, неуклюжие в тесном помещении, ни разу не задели ничего из ценного хрупкого оборудования. Вопросы задавались разумные и только по делу.

О красном глазе спрошено было особо…

— Я, кажется, не упомянул об этом… — сказал в нужный момент Лайнувер, — …но лидер октопистов заявил, что хотел бы получить назад «красный глаз» — черный обсидиан с красной сердцевиной — в знак твоих добрых намерений.

— И кому же я должен его отдать? — недовольно ухмыльнулся Каргилл. — Вам двоим, что ли?

— В наши цели не входит тебя принуждать, — несколько оскорбленным тоном ответил молодой воин. — Мы лишь передаем тебе пожелание потерпевшей стороны. В случае выполнения этого пожелания переговоры пойдут легче, а шансы на мирное разрешение вопроса увеличатся.

— Я не собираюсь отдавать этот обсидиан, — категорично заявил ученый. — Он имеет исключительную научную ценность. Передайте октопистам, что я могу выплатить его цену серебром и золотом, а также вернуть некоторую часть обычных харуспексов.

«Наглец… — мысленно возмутился Лайнувер. — Повезло тебе, что октопистов нет на свете»…

— Боюсь, эта вещь для них бесценна; они не станут разменивать святыню на золото, — сказал Лайнувер вслух. — Что ж… в таком случае, мы должны взглянуть на него и удостовериться, что он цел и сохранен. Это особо важный пункт.

Каргилл пожал плечами и подвел «гостей» к блоку клеток с сильфами. Здесь они задержались надолго. Старший амбасиат со всех сторон рассматривал обсидиан и задавал вопросы о его состоянии и условиях хранения, а младший профессионально зыркал по сторонам и чирикал что-то в своем самодельном блокноте.

По завершении осмотра все трое вернулись к выходу.

— Благодарю за участие, — холодно и официально произнес Лайнувер, остановившись на пороге. — Теперь мы можем сказать несколько слов в твою защиту при переговорах с октопистами. Но, боюсь, без жеста доброй воли в виде возвращения горящего обсидиана этого будет мало. Мы сделаем все возможное, но ничего не гарантируем. Сегодня же наш отряд отбывает из Кириака…

— То есть как это отбывает? — хмыкнул Каргилл.

— Мы лишь пытаемся решить дело миром, — с суровостью в голосе отвечал юнец. — Мы ведем переговоры, но мы не будем сражаться за тебя, Нэй Каргилл. Так что советую тебе эвакуировать людей отсюда или нанять охрану: на случай, если октописты не дотерпят до переговоров и предпримут что-нибудь. Или если переговоры пройдут неудачно.

— Вы оставляете нас на произвол судьбы?!. - громко возмутился Нэй. — И после этого вы смеете именовать себя защитниками на этих землях?!!

— Мы не обязаны умирать за вандалов, разоривших храм, — впервые в разговор вступил младший амбасиат, и он был куда эмоциональнее своего старшего товарища.

— Прощай, Нэй Каргилл, — сухо сказал Лайнувер.

С этими словами Сохраняющие Жизнь ушли. Измотанный, как после тяжелой работы, Каргилл отправился завтракать.

У входа в лабораторию начали собираться обеспокоенные сотрудники. Нужно было срочно что-то решать…

— …Как-как ты их обозвал? Октопистами? — Орион захохотал.

— Да я рисунки те вспомнил. На октопусов похожи, — пожал плечами Лайнувер. За сим последовал еще один взрыв хохота, на сей раз всеобщего.

Джуэл, хранивший молчание в общем веселье, едва уловил момент, когда этот громогласный дружеский хохот начал стихать. Вскоре под вязом воцарилась жутковатая тишина: продолжал смеяться только Ирин. Все взгляды были обращены к нему. То, что маленький хмырь умеет смеяться, удивительно само по себе, но гораздо хуже то, что смеялся он, как плохой артист — натянуто и демонстративно. Смех по принуждению — страшная штука. Джуэл невольно поежился. «Не нравится мне все это… — подумал он. — Такой смех хуже погребального звона». Словно добившись своего, Фатум замолк. Однако теперь вернуть атмосферу веселья было уже непросто. Разговор пошел серьезнее.

— Каргилл этот — трус редкостный! — с некоторой досадой произнес Оазис. — Лайнувер на него такого страху нагнал!

— Ага, — закивал Бойер, скрестив на груди руки. — Я ему про то, что прирежут его, как собаку, если обсидиан не отдаст, а он мне про «научную ценность»; я ему про варварски разоренный храм, который был кому-то дорог, а он мне про «религиозные предрассудки в жертву науке»… Упертый, как последний шлык! Хоть кол на голове теши!

— Точно, — подтвердил Оазис. — Вроде, крутой ученый, а полный идиот…

— Он не идиот, — задумчиво произнес Милиан, устремив взгляд в пронизанную солнечными лучами крону старого вяза, — он слепой. О таких еще Малконемершгхан писал. Три тысячи лет назад. А — вот надо же! — слова все те же…

Почувствовав, что люди ждут от него этих слов, Милиан закрыл глаза и, вызвав перед мысленным взором запечатленную однажды и навсегда страницу, прочел… О том, как и почему погибают миры, если таких «увечных», как Нэй Каргилл, становится слишком много…

Чудом уцелевший фрагмент юношеского дневника Малконемершгхана до сих пор звучал так, словно был написан только вчера. Ничего не изменилось за три тысячи лет и вряд ли изменится когда-нибудь.

— У нас на Черных Островах говорят, что болезни души тоже можно вылечить, — грустно сказал Бала. — Но это чудо, и сознательно повторить его не сумел пока ни один лекарь.

В несколько молчаливых моментов, последовавших за словами Мараскарана, каждый думал о чем-то своем…

О чем думал вновь посуровевший Ирин, в общем-то, недалеко ушедший в своей слепоте от Каргилла? Неизвестно. Одно ясно: тогда, при виде мира-первоисточника, маленький хмырь словно прозрел, и ему стоило немалого труда упрятать свой взор обратно в ту темную конуру, где томилась его душа…

— Ты научишься их лечить, я знаю! — весело сказал Джармин. Бала только виновато улыбнулся в ответ.

— …Э-э… значит, план таков, — нехотя вернул разговор в прежнее русло Лайнувер. — Оазис, покажи карту…

Оазис с гордостью выложил на скамью исписанную стопку листов. Утром, пока Лайнувер заговаривал зубы ученому, младший знаток городских теней времени даром не терял: планы комнат и залов были зарисованы во всех деталях; также были помечены все места нахождения харуспексов и записано все, имеющее мало-мальски важное значение.

— Кхм… я мог бы, конечно, мечом ему пригрозить, чтоб отдал мне обсидиан. И он отдал бы — так перетрусил… — сказал Лайнувер, оглядев склонившиеся над картами головы. — Но страсть как не хотелось бросать тень на всех Сохраняющих Жизнь. Да и не в моем стиле это… Джуэл…

Файзул поднял глаза.

— Возле озера есть еще два городишки, таких, как этот, — начал Лайнувер. — Татиан и Илерий. Мы все равно их пройдем, согласно маршруту, верно?

— Да, — Джуэл кивнул.

— Так вот, я предлагаю вам всем собрать вещи и двинуться в Татиан сейчас же. Я отправлюсь с вами, а по пути сверну куда-нибудь, где можно дождаться ночи. Ночью я забираю харуспекс и к утру буду уже с вами. Ну как?

— Ты не берешь с собой Оазиса? — уточнил Джуэл.

— Нет, я привык проворачивать такие дела один. Тут второй может стать помехой.

Что ж… Бойер ответил честно. Отчего-то Джуэл не сомневался, что он вернется и харуспекс принесет с собой. В пользу такого вывода говорит хотя бы то, что парень не знает об истинной цели путешествия. Для него оно заканчивается неподалеку от Илерия, на границе с Дикой Ничейной Землей.

Однозначно: он вернется.

— Ладно, план принят, — постановил Джуэл. — Отправляемся сейчас же.

День клонился к вечеру. Двенадцать часов безделья в ожидании этого самого вечера, способные вывести из себя кого угодно, каждый провел по-своему. Карн — чарга Лайнувера, седой и умудренный жизнью котище — не стал делать из свободного дня проблему: он его просто проспал, свернувшись клубком в тени раскидистого драконника. Лайнуверу оставалось только завидовать: без одеяла спать на земле под открытым небом он никогда не умел: он не Бала и не Джуэл, в конце концов…

Чтобы скоротать время, Лайнувер ушел в размышления (туманное слово «медитация» он недолюбливал с детства, но возможность с помощью нее сконцентрироваться и восстановить силы не мог не ценить).

…Не бывает легких заданий, подумалось ему. Возможно, Сайнар водит их за нос с этим обсидианом и сейчас посмеивается вместе с Нэем Каргиллом? Но если нет, то тогда что может дать Ордену Горящий, если его нельзя даже вынести из Ничейной Земли, чтобы, в лучшем случае, не загреметь в Люменик или на лесоповал, а в худшем не распрощаться с жизнью на месте?..

Лайнувер не любил простых дел. «Просто» — значит «полно подводных камней». Каждый, кого хоть немного потрепала городская жизнь, должен знать это.

Как бы то ни было, двенадцать часов свободного времени, наедине с открытым небом — вполне достаточный срок для того, чтобы устранить любые далеко идущие сомнения и сконцентрироваться на ближайшем: на том, что происходит сейчас.

— …Вставай, старина Карн!.. — растормошил чаргу Лайнувер. — Нам пора отправляться.

Небо уже было черно ровно настолько, чтобы на нем проступил Жисмондин; судя по всему, и Иринарха осталось ждать недолго: истинная ночь на подходе. Пора было двигаться к каргилловскому лагерю. Со всей быстротой и бесшумностью чаржьего шага.

Стремительно холодало (весенний день может быть похож на летний, но ночь тебя не обманет). Лайнувер накинул плащ (по такому случаю, черный) и опустил капюшон на глаза. Теперь он, если не двигался, то полностью сливался с окружающей тьмой: заметить Лайнувера можно было, только наткнувшись на него сослепу.

К форту он подошел со стороны леса, где и оставил чаргу. Среди кустов и деревьев серая с черными пятнами шкура делала Карна невидимым. Короткий отрезок пути до лагеря Лайнувер прошел пешком.

Стена, окружавшая древний форт, могла бы показаться неприступной с первого взгляда, однако, припомнив карту Оазиса, Лайнувер неспешно углубился в бурные заросли, невесть сколько лет атакующие эту стену. Место, где не хватало огромного куска каменной кладки, отлично замаскировалось этой агрессивной растительностью: увидеть его можно было только уже находясь внутри, если, конечно, не знать точно.

Лихо вскарабкавшись на стену, Бойер бесшумно преодолел ее и огляделся…

…Костер, горевший посреди двора, заставил его сокрушенно покачать головой, лишний раз поразившись безграничности человеческой глупости.

Да, Каргилл хотел сделать как лучше: он выставил часовых. Но два юных балбеса, с трудом понимающие, за какой конец удобнее держать меч, ослепленные ярким светом костра и оглядывающиеся по сторонам с видом затравленных зверьков… нет, толку от такой стражи никакого… Нэй даже не додумался посадить их в остатки смотровой башни, что было бы куда эффективнее…

Впрочем, Бойера это бы тоже не остановило. Сейчас же он их спокойно обошел, даже не потревожив. Теперь ветхая крепость была прямо перед ним и от горящего обсидиана его отделял только простенький замок на двери, ведущей в лабораторные помещения. Лайнувер уже приготовил отмычку, когда заметил, что дверь всего лишь прикрыта, а не заперта…

Вряд ли стоило переоценивать Каргилла, но тени учат ничем подозрительным не пренебрегать: все это выглядело как ловушка.

Спрятав отмычку, Лайнувер решительно направился в обход. Запасной вариант Оазис для него предусмотрел и, как оказалось, не зря. Одна из бойниц наверху была разворочена настолько, что в нее мог протиснуться человек… некогда думать, что нанесло каменной стене такие повреждения: здесь, в Озерной Области, где стоят все три городка — Кириак, Татиан и Илерий, — порох только горит, но не взрывается.

Карина подвесила масляную лампу на одной из перекладин под потолком: так в ее свет попадали все клетки с сильфами, окружающие красный глаз… Довольно жутко, но этот странный харуспекс мерцал, словно тлеющий уголь, даже в темноте.

В отличие от отца, Карина Каргилл очень уважала древние сказания и всегда обращалась к ним. Так вот, сразу в нескольких из них упоминалось это сияние, не угасающее ни днем, ни ночью. Там говорилось, что все харуспексы образовались из остывшего вулканического стекла: оно почернело, когда жар вулкана угас. Но были и такие, что сохранили в себе этот первозданный жар… «Красный глаз», «Горящий Обсидиан», «Око войны» — много имен давали одному и тому же явлению, но ни одно из них не было добрым, словно светящиеся изнутри камни прокляты.

Девушка прошла меж клетками и, слегка помедлив, все же взяла горящий обсидиан в руки. Он остался холоден к прикосновению, как был холоден всегда. Если в нем и горит вулканическое пламя, то ни капли его не выходит наружу.

Во внешний мир, жестокий мир,
Не отдаю тепла…

Легенды даже говорили, что тому, кого «око войны» признает хозяином, оно дарует власть над миром. Карина пожала плечами: глупая идея — захватить мир. Тем более она глупая, если учесть, что Омнис даже не изучен полностью: все, что нанесено на карты, — лишь островок, окруженный гигантским белым пятном, в которое вместилось бы еще невесть сколько известных земель.

…Обсидиан был приятно гладок на ощупь; его опоясывал тончайший витой ободок и очень прочного сплава (отцу так и не удалось ни снять его, ни отломить кусочек, когда он пытался взять образцы). За обруч цеплялось маленькое ушко, в которое входила цепочка.

На мгновение Карина забыла, что пришла сюда в такой час с чисто научной целью — снять данные нескольких своих экспериментов. В ней проснулась мечтательность маленькой девочки вместе с любовью ко всему древнему и таинственному.

Улыбнувшись этой перемене, Карина надела обсидиан на шею…

…Лайнувер кусал губы, невидимый за краем светового круга лампы. Неожиданный поворот событий совершенно не радовал его.

Для таких случаев у него всегда был с собой отравленный кинжал на поясе; но пускать его в ход сейчас — это последнее, на что пошел бы Лайнувер.

Пристально, почти не моргая, он смотрел на девушку…

Карина была красива, как красив всякий добрый и честный человек, даже если он не вполне соответствует общепринятым канонам красоты. В отличие от отца, она была зрячей… Ей-богу, Лайнувер Бойер чувствовал себя так, будто без спроса заглянул в детскую мечту: устремив взор в проглядывающее сквозь бойницы небо и теребя тонкими пальчиками цепочку горящего обсидиана, девушка вполголоса читала древние стихи, автора которых помнят теперь, наверное, только миродержцы… У такого мирного существа красный глаз сиял, казалось, еще яростнее; ровный красный свет сменился едва различимым мерцанием.

Шло время… Лайнувер сидел на каменной ступеньке и, завернувшись в плащ, молча терпел сквозняк, рвущийся из развороченной бойницы. Замерз он окончательно и бесповоротно, а Карина и не думала уходить: даже не сняв обсидиана, она сидела теперь на полу, подобрав под себя ноги, и, оглядывая клетки, делала какие-то записи. Надежда на то, что она уйдет, таяла, как мирумирский ватный сахар: по всему было видно, что девушка привыкла работать здесь по ночам.

«Глупая… — с тоской и нежностью думал Лайнувер. — Не боится она никаких октопистов… Это ее отец не понимает ни… чего… а она просто не боится. Должно быть, никогда не видела, как человек убивает человека, и думает, что старуха Смерть бродит где-нибудь далеко-далеко и никогда не пройдет рядом…»

Начинало светлеть небо.

Понаблюдав за Кариной несколько часов, Лайнувер сделал для себя кое-какие выводы и решил, что игра стоит свеч. Медленно, держа на виду дружески открытые ладони, он вышел из темноты…

Карина не закричала, лишь изумленно уставилась на чужака… Что ж, хороший знак: значит, Лайнувер не ошибся в своих предположениях… Только вот кем она видит его: быть может, защитником несчастных, явившимся под покровом ночи?..

— Я тебя знаю, — сказала девушка, ничуть не выглядя испуганной. — Как ты сюда попал?

— Дверь была не заперта, — пожал плечами Лайнувер и присел рядом, надеясь, что у него в этом черном плаще не слишком разбойный вид.

— Зачем ты пришел? — спросила Карина.

— За обсидианом, — уже второй раз Бойер ответил совершенно честно. — Вот этим, горящим.

— А-а… — грустно протянула Карина. — Отец рассказывал мне… Скажи, он правда разорил храм?

Лайнувер кивнул. И встретил искренне сочувствующий взгляд.

— Как жаль… — девушка вздохнула и опустила плечи; она молчала некоторое время, теребя цепочку Горящего. — Слушай, возьми его, а… — вдруг сказала она. — Верни этим людям хоть малую часть того, что отец у них отнял… Он не плохой, правда… просто… просто… Он не знает ничего, кроме науки. Не ведает, что творит…

Красный глаз перекочевал с тонкой шеи Карины в открытую ладонь пораженного до глубины души Лайнувера. Ему бы встать и уйти, раз дело сделано, но… он просто не мог.

— Спасибо… — вот и все, что он сумел ответить.

— Как тебя зовут? — спросила девушка, улыбнувшись и склонив голову набок, словно маленькая птичка.

— Лайнувер Бойер, — ответил он, чувствуя, как лицо заливает краска: ничего глупее в данной ситуации он не мог сделать, только назвать свое настоящее имя…

— Скажи, а это правда, что у Сохраняющих Жизнь нет семьи? — последовал следующий бесхитростный вопрос.

— Не совсем… — смущенно усмехнулся Лайнувер, потупив взгляд. — Только у тех, кто решил всецело посвятить себя служению Омнису и воспитанию новых хранителей мира. Таких самоотверженных немного…

— И ты не относишься к ним? — казалось, это было сказано с надежной.

— Видимо, отношусь, — со вздохом и грустной улыбкой ответил на это Лайнувер. — Прости… мне пора: небо светлеет. Не хочу, чтобы меня видели здесь…

— Я ничего не скажу об этом отцу! — заверила его Карина. — Я совру… что… что один из октопистов забрал обсидиан!

— Ты не умеешь врать, — покачал головой Лайнувер. — Просто скажи, что не знаешь, куда он делся.

— Но ведь это тоже ложь…

— Не совсем…

— Хорошо… Ты возвращайся, Лайнувер Бойер. Когда переговоры закончатся. Я очень… очень хочу, чтобы ты вернулся.

— Я постараюсь. Но ничего не могу обещать.

Он застегнул на шее цепочку с горящим обсидианом, чтобы ненароком не потерять его, и, уже заслоняя собой проем в стене, когда-то бывший обычной узкой бойницей, помахал Карине рукой на прощание.

Беспрепятственно миновал он и стену, и двух часовых, все еще пугливо жмущихся к своему костру, слепившему их и в предрассветных сумерках. Он был спокоен, сосредоточен и мертвенно бледен после ночи, проведенной без сна. Только по стеклянному взгляду можно было догадаться, что что-то с парнем не так.

Карн встретил его в лесу, неожиданно выскочив навстречу из-за кустов. Лишь тогда с Лайнувера сошло то странное оцепенение: он шумно выдохнул и, опустившись на колени, уткнулся носом в пятнистое меховое плечо Карна. Тот ласково заурчал, словно успокаивал испуганного котенка.

А ведь горячее чувство под самым сердцем и вправду было сродни испугу… что-то ломалось в душе Лайнувера. С мучительной и сладкой болью.

Больше всего на свете он хотел сейчас со всех ног помчаться обратно… к Карине… наплевав на Орден и выбросив в мокрую траву проклятый обсидиан… Возможно, и Пай чувствовал нечто подобное, когда ему запретили остаться в колледже…

Найти то, что всегда искал — и отказаться от этого ради долга — вот беда и благодетель Сохраняющего Жизнь…

«…Таких самоотверженных немного…» — «…И ты к ним не относишься?..» — «Видимо, отношусь…»

Солнце поднималось над горизонтом. По равнине размеренно бежала огромная пятнистая чарга. Всадник, тонкий и хрупкий на ее фоне, спал прямо в седле, уткнувшись носом в холку разумного зверя.

Вряд ли кто-то надолго задержал бы взгляд на этой картине. Меж тем, этот всадник вез с собой легендарный горящий обсидиан, именуемый иначе оком войны.

Глава одиннадцатая. Последняя сказка Ориона

Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть…

Священная книга мира-первоисточника. Апокалипсис. Откровение 13:2

«Сколько себя помню, всю жизнь Абадар учил меня понимать карты, располагать войска, сражаться самому и вдохновлять к сражению других… Он растил меня полководцем. Но вот я вырос — и армии для меня нет, есть лишь маленький отряд, почти полностью состоящий из безусых мальчишек. И этот отряд разрушил все, чему меня учил Абадар: они так и не стали для меня фигурками на доске, хотя я и старался душой не прикипать к ним.

Ты так и не сделал меня генералом, учитель. Подвел ли я тебя? Или так нужно? И зачем всё?..»

Джуэл Хак смотрел на восходящее солнце, не моргая; лишь слегка опустив веки. Он вспоминал. И пытался понять Кангасска Абадара. Любовь к учителю у Джуэла была замешана на страхе, на подчинении старшему (что и говорить, маленького опасного файзула Абадар держал строго), но все же тому, кто никогда не знал своих родителей, учитель — самый родной человек во всей Вселенной и разочароваться в нем — все равно, что предать себя самого… Потому Джуэл искал объяснения. Любые объяснения тому, чего не понимал…

Городок Татиан еще меньше Кириака, и близость Дикой Ничейной Земли здесь чувствуется куда сильнее: дома жмутся друг к другу, а не разбросаны вольно по равнине, как в Кириаке. Есть стена и смотровые вышки. И, как ни странно, — постоялый двор. Грустная, поблекшая вывеска на нем гласит: «Приют у Озера».

По прибытии Джуэл отчего-то остался ко всему безучастен — в мрачном, задумчивом настроении. Так что договаривался с хозяином и щедро отсчитывал монеты Орион. К вечеру люди разместились по комнатам (Орион откупил всем по одной, заняв почти все, что были на постоялом двое и озолотив хозяина), а расседланные чарги были отпущены на охоту в лес.

Вечер прошел впустую. Ждали Лайнувера и беспокоились за него; из-за этой внутренней сосредоточенности не удавался ни один разговор. Потому в общем зале, конечно, посидели, подкрепившись жареным мясом, сыром и сушеными диадемовыми плодами на сладкое, но каждый молчал и блуждал в собственных мыслях. Особенно Джуэл… Орион, в общем-то недолюбливавший сурового файзула, теперь даже пожалел его: казалось, тот несет на плечах гигантский камень, который наливается тяжестью с каждым шагом.

…То было вчера. Теперь же над Татианом горит рассвет — и все иначе…

Вдали бежал Карн, в окружении восьми других чарг, и Лайнувер, такой крохотный, что его едва можно было различить с этого расстояния, радостно размахивал рукой. Как ни странно, встречать его вышли не только девять товарищей по отряду, но и половина жителей городка, хотя они и понятия не имели ни кто он такой, ни с чем приехал. Тем не менее, парню в черном плаще, красиво развевавшимся на ветру, даже радовались: видимо, для кого-то его появление стало светлым событием, разбавившим тяжелую однообразную жизнь на окраине Дикой Ничейной Земли.

…Лайнувер остановил Карна и спрыгнул в траву. На груди у него сиял горящий обсидиан, видимо, выбившийся на скаку из-под рубашки. Вряд ли угольно-красное сияние можно было назвать многообещающе добрым, но отряд ликованием встретил его. Обнять Лайнувера, потрепать и похлопать его по спине счел долгом каждый из девяти его товарищей. Общему примеру последовал и Ирин: в конце концов, рад он был тоже.

Таркил, хозяин «Приюта у Озера», спокойно протирал высокие стаканы, в которых здесь принято подавать светлые напитки, когда в общий зал ворвалась эта сохраняющая жизнь компания, откупившая вчера почти все комнаты. Известно, Сохраняющие Жизнь часто дают суровые задания своим юнцам, но даже то мастерство, с которым эти задания выполняются, еще не делает их взрослыми.

Вчера мальчишек (а рядом с Таркилом и Джуэл — мальчишка) было только девять. Сейчас они с криками и песнями несли на руках десятого… Черный плащ; кинжал у пояса — какая мечтательная девушка устоит перед таким мрачным красавцем!.. Да еще и этот камень — алый, как глаз разъяренного шлыка.

Молодые герои…

— Мы сегодня празднуем, хозяин!!! — со всей молодецкой удалью заорал один из старших. Орион (людей Таркил всегда хорошо запоминал).

— Вина и угощений! И музыки! — потребовал второй, Бала, черный островитянин.

— Гостей много будет? — добродушно осведомился хозяин, снисходительный к бесшабашной молодости.

— Нет, только мы, — уточнил мальчишка помладше. Коста. Хех… тихоня с мечом.

— Ничего подобного! — возмутился мелкий прохвост. Оазис. — Пусть все желающие приходят! За свой счет, конечно…

Тут Орион затянул веселую мирумирскую песню, имеющую, без сомнения, древние пиратские корни. Скорее всего, слова принадлежат Зиге-Зиге, в ту пору когда он был влюблен и богат…

Я пел веселую песнь тебе
О белых пяти кораблях.
Веселую песнь тебе я пел
О неизвестных морях.

Гитара взывает к душе твоей,
И к мысли твоей — слова.
Красивая песня — но что за ней?
Поймешь ты это едва…

Ох, я рад!
А ведь я пират!
Я много морей повидал.

Ох, я рад!
Отыскал я клад!
С разбоем я завязал.

С былых времен мне осталась песнь
Для несокрушимых сердец.
О том, что давно у меня уже есть,
Мечтает любой юнец.

А я же мечтаю лишь об одном.
Твоей я руки прошу.
Мы счастливы будем с тобой вдвоем,
Весь мир я тебе покажу.

Ох, я рад!
Отдыхай пират!
Ты битвам полжизни отдал.

Ох, я рад!
Отыскал я клад,
Как только тебя увидал!

Непонятно, почему эту песнь так любят припоминать все, вернувшиеся из трудного путешествия или совершившие большой и важный поступок. Поют ее и от большого отчаянья, тогда, когда совсем нет надежды. Казалось бы, и о любви, и пират в ней изменяет своему пиратскому духу, и клад не такой, как положено… А вот надо ж! Стало быть, все дело в энергии, которую эта песня заключила в себя, будучи написанной, и сохранила на три тысячи лет. Этот свет не тускнеет со временем. Эта песня подобна заклинанию, вызывающему теплый Южный Лихт…

Губы Таркила тронула грустная улыбка. Слушая молодые веселые голоса, он вспомнил собственную молодость, когда и сам от души орал, радуясь победам, и, потерпев поражение, злился так, что готов был сокрушить весь несправедливый мир до самых основ. И вот — все ушло куда-то, все искреннее счастье и горе. Осталась лишь грусть по ним…

…О, у этих ребят будет праздник. Такой, что запомнится навсегда и им, и всему городку.

Происшествие с ассассинами ничуть не устрашило Сумаха, как должно было бы устрашить любого здравомыслящего человека, заставив его быть осторожнее, осмотрительнее и не путешествовать по глухим дорогам хотя бы некоторое время. У иного и вовсе развилась бы мания преследования.

Сумах остался спокоен. Осторожничать он не стал. Даже вояк взял с собой десять: столько же, сколько было с ним по дороге в Таммар. Должно быть, судьба воздала должное его молчаливой храбрости или отступила перед его равнодушием к смерти — как бы там ни было, а в Татиан он добрался без происшествий. И застал город в праздничном настроении.

«Приют у Озера» пестрел разноцветными лентами, отражал свежевымытыми окнами закат и весь гудел изнутри. Конечно, по меркам Мирумира, Аджайена или Торгора все это сошло бы в лучшем случае за скромное семейное торжество, но здесь, на краю Дикой Ничейной Земли это большое событие, ибо здесь вообще редки праздники; чего еще ожидать, когда выбор встает обычно такой: повеселиться на свободные десять монет или покрыть меч серебряным напылением, что заставит еще пару видов детей тьмы держаться подальше от тебя и твоего дома?.. Так что тут даже думать не надо — музыку сейчас заказывает кто-то из приезжих… Вот у того парня, Ориона, явно водились золотые монеты в кармане. И, судя по переполоху, царящему в Кириаке, и жутким слухам, передаваемым там из уст в уста, камешек свой он нашел. И отобрал. Вот и повод для радости.

— Ну что, народ, — лучезарно улыбнувшись, Сумах обвел взглядом своих спутников, — заглянем на вечеринку?..

Послышался одобрительный гул.

Сумах спешился и отпустил чаргу. Остальные последовали его примеру.

Таркил подошел к организации праздника со знанием дела: играла музыка; столы были сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для танцев; а с кухни доносились вкуснейшие запахи. Самый разгар веселья намечался на вечер.

Народ уже собрался. Большинство пришедших окружили виновников торжества и раз за разом просили Ориона спеть то одну, то другую морскую песню, из тех, что так обычны в Мирумире и Аджайене и так удивительный здесь, на берегу тихого озера. Пел парень душевно; Сумах даже заслушался. К слову сказать, на белокожего незнакомца в огромных очках и десяток его спутников, сплошь покрытых боевыми шрамами, мгновенно переключилась добрая треть внимания. Не заметили их только Орион и остальные амбасиаты, так как они беспечно сидели к двери спиной. Воину такое простительно, только если он действительно амбасиат: перерожденная магия обостряет чувствительность. Неси Сумах хоть малейшую угрозу, все десять юнцов тут же обернулись бы и схватились за мечи.

Стоит заметить, что элемент внезапности сорвался у шлыководов тогда по одной единственной причине… Да, у Сумаха тоже изрядно амбассы плескалось в чаше. И почувствовал он именно угрозу. А харуспексы, из которых были сделаны стекла для его очков, всего лишь сдвинули предчувствие на более раннее время, что дало возможность лучше организовать оборону.

…Сумах отпустил своих вояк развлекаться с условием, что те будут вести себя достойно (этому условию, высказанному с улыбкой, самым доброжелательным тоном, никто противиться бы не посмел: последствия неповиновения были известны), сам же он занял тихое место в углу, откуда было удобно наблюдать за происходящим, до поры, до времени оставаясь незамеченным.

Намереваясь неплохо провести время, Сумах заказал пару экзотических блюд местной кухни: сильфовую мякоть под грибным соусом и — с особым злорадством — шлычье сало, нашпигованное красным перцем и чесноком.

К угощению подали светлого эля в высоком прозрачном стакане.

Вечер обещал быть приятным…

…У Джуэла отнюдь не было праздника на душе, но он не стал возражать против веселья: может случиться, что кому-то не повезет вернуться из предстоящего путешествия — так как отказать людям в последней радости? Не строя иллюзий, Джуэл понимал, что среди не вернувшихся может оказаться и он сам, потому нашел в себе силы на время оставить тревоги за порогом общего зала и порадоваться вмести со всеми.

Когда прошло время песен и танцев, где каждый успел отбить ноги и устать до полусмерти, когда все блюда были перепробованы, пришел черед развлечений, после которых для многих праздник обычно заканчивается. Специально по такому случаю хозяин выставил бочку самого крепкого эля. Черного.

Младшие — Пай, Милиан, Коста и Оазис — от такого зелья благоразумно отказались, соразмерив силы. Бала сделал пару поучительных замечаний о том, что эта черная жидкость творит с человеческим организмом. А Джармину никто даже не предлагал. Так что в числе первых соревноваться стали Орион и… Джуэл. Жуткий эль пили на скорость, и, когда с файзульским боевым криком Джуэл вскочил на ноги и поднял последнюю опустошенную кружку над головой, ему уже собирались присудить почетное первое место — и присудили бы, не упади бедняга без чувств на пол: что ж, черный эль коварен, он бросается в голову неожиданно — не пей, коли не умеешь… Исполненный достоинства и скромности победителя, из-за стола поднялся Орион и неспешно, почти лениво допил свою последнюю кружку…

Толпа встретила своего героя могучим ревом. Джовиб подбросил опустевшую кружку в воздух правой рукой и ловкой поймал у себя за спиной — левой, в знак того, что, несмотря на все испытания, все так же ловок, как раньше. Болельщики издали дружный вздох восхищения. Послышались даже аплодисменты. Сумах в своем углу не сумел скрыть ностальгичной улыбки и с тихим восторгом покачал головой.

Но никто не безупречен: со временем молодецкой удали у Ориона поубавилось, и толпа скоро оставила своего героя отдыхать на скамеечке за одним из столов в надежде, что он вернется к веселью попозже.

Тогда Сумах покинул свое укрытие, неспешно пересек зал и сел напротив Ориона.

— Здравствуй, герой, — сказал он с добродушной усмешкой.

— Здравствуй, — ясным голосом ответил Орион. Пьяным он не выглядел нисколько; усталым, разве что… — Ты что здесь делаешь?

— Да так… проезжал мимо, решил завернуть на праздник, — небрежно ответил Сумах, даже не пытаясь придать фразе правдоподобное звучание. — А ты, смотрю, нашел то, что искал?

— Нашел, — отозвался Орион беззаботно. — На том тебе спасибо.

Взгляд у парня с каждой минутой становился все более отсутствующий. Черный эль неопытного валит с ног сразу, а опытного корежит постепенно. Даже если тот умудряется сохранить здравый ум при любом количестве спиртного, то после черного эля у него затуманится взгляд, потом собьется речь… и так далее, и так далее… Надо признать, в любом питейном поединке победитель всегда один и тот же: черный эль.

— Пьешь ты лихо, не пьянея, — заметил Сумах и добавил задумчиво: — Почти, как я… Это у нас семейное, должно быть…

— Не… п… понял… — запнувшись, произнес Орион. Так, речь начала ломаться. Еще чуть — и рухнет под стол, как недавно его приятель, которого подвела хваленая файзульская выносливость.

— Давай хлебни, — Сумах протянул парню стеклянный пузырек, даже в густом душном воздухе праздничного зала распространявший запах аптеки. — Глотни-глотни. А потом поговорим.

Орион выпил пузырек полностью — один глоток в нем как раз и был…

И тогда безобидная с виду прозрачная жидкость, имеющая вкус микстуры от кашля, сотворила с ним то, чего не сумел даже черный эль: ударила в голову так, что перед глазами поплыли кровавые круги. Не в силах ни двинуться, ни произнести что-либо, Орион беспомощно уронил голову на руки. В беспамятстве он пробыл от силы пару минут, но перед мысленным взором время изогнулось уродливой кривой спиралью и показалось не то часами, не то неделями.

Стоило заставить себя открыть глаза, как наваждение прошло само собой. Орион шумно выдохнул — воздух, вышедший из легких, оставил во рту привкус каких-то сладких специй. Не веря самому себе, Орион выдохнул еще раз — в кулак и принюхался. Так и есть: специи…

— Я дал тебе антидот, — терпеливо пояснил Сумах. — Он действенен против самых распространенных ядов, включая алкоголь. Это тоже яд, знаешь ли. В черном эле его действие усугубляет еще несколько десятков разнообразных продуктов брожения лепестков рамниру. Антидот этот замечателен тем, что он переводит все это в нетоксичные летучие вещества, которые тут же выводятся через легкие… — Сумах принюхался, раздувая ноздри. — Хм… пахнет, как размолотые семена горной диадемы, собранные в середине осени…

Орион невольно состроил озадаченную гримасу. «Трезв, как стеклышко, — мысленно оценил Сумах. — Ну и шустрый же обмен веществ у тебя! Обычно антидоту требуется пара часов…»

— Так ты мне не ответил… — деликатно кашлянув, сказал Орион, заметив, что собеседник увел разговор за тридевять земель от темы. — Зачем ты, все-таки, нашел меня?

— Вообще-то первым меня нашел ты, — парировал Сумах, забавляясь. — И я тебя не спрашивал, зачем.

— Я просто помог тем, кто оказался в беде, — пожал плечами Орион. Шутки он не принял.

— Понимаю. Кодекс Сохраняющих Жизнь… Судьба — странная штука, — Сумах задумчиво повел рукой. — По всем мыслимым законам мы с тобой не должны были встретиться… — оборвав лирическую ноту, он посмотрел прямо в глаза собеседнику; очки уже давно лежали на столе, и ничто не скрывало жутковатые красные радужки. — Орион Джовиб, названный в честь Ориона, сына звезд!.. Мне не так повезло с именем. В моей семье я третий сын. Потому мне дали обычное имя, а Орионом и Зигой назвали моих старших братьев. Фамилии у нас с тобой тоже разные: тебе досталась та самая, легендарная: часть названия корабля, ушедшего в Фееру. А я — обычный Даргбис, каких много на мирумирском побережье… — он помедлил; подпер кулаком щеку; постучал по столу костяшками свободной руки… — Я твой родич, Орион.

Джовиб удивленно моргнул… кажется, не зря Сумах с первой встречи был симпатичен ему: черты белого, как мел, лица были в чем-то схожи с его собственными, особенно разрез глаз: говорят, именно такой был у возлюбленной Зиги-Зиги — Мералли. Сумах унаследовал от нее куда больше, чем Орион, которому достался широкий, почти квадратный подбородок прародителя.

— Я тебя сразу узнал, — сказал Сумах. — Ты просто копия Зига. Сам посмотри…

С этими словами он протянул Джовибу древний кристалл изображения. (Эти кристаллы редки в известном Омнисе. По структуре они напоминают музыкальные, но вибрируют с несколько другой магической частотой). Одну из граней кристалла зачищают, и ее нужно приблизить к глазу, чтобы увидеть объемную картинку, замурованную внутри.

На нее Орион смотрел очень долго, с волнением и чувством нереальности происходящего… Сияющее нутро кристалла навеки запечатлело Ориона, сына звезд, Зигу-Зигу, до сих пор самого знаменитого пирата в Омнисе… они улыбались, такие похожие в своей веселой самоуверенности; похожие, как бывают похожи друзья, многое пережившие вместе. И между ними, положив тонкие руки им на плечи, стояла Мералли. Легкая, изящная, с ореолом пушистых кудрей, собранных в затейливую прическу на голове, она улыбалась, но в синих, как море, глазах навеки осталась светлая грусть.

У нее не было ничего, кроме этих двоих — человека и сына звезд. Она была подобна деве, рожденной из морской пены, ибо не помнила, кто она и откуда. Возможно, ей действительно нечего было вспоминать, и ее породило море?.. И для чего так печальна оказалась ее судьба?..

…Орион Джовиб почувствовал, что глаза защипало: кажется, он слишком долго смотрел в кристалл, не моргая…

— Это семейная драгоценность, — сказал Сумах. — Говорят, Мералли отдала этот камень своей дочери, а та своей, и так далее. Но в моей семье дочерей не было. И сам я владею камнем единственно потому, что я последний… но это долгая история… и невеселая. Тем не менее, — он усмехнулся, — вижу, впечатление камень на тебя произвел.

— И все же я не понимаю, зачем ты нашел меня… — покачал головой Орион, возвращая камень.

— Чтобы позвать с собой, — положив локти на стол, Сумах приблизил свое лицо к лицу собеседника. — Я решил повременить с этим там, в Таммаре, потому что знаю, что думают Сохраняющие Жизнь о долге… Теперь же ты нашел то, что искал. А значит, ты свободен…

Орион промолчал, опустив глаза.

— Признаюсь честно, я пират, — продолжал Сумах все настойчивее. — Я иду путем Зиги и ничуть не жалею об этом. И зову тебя с собой. Ты Джовиб. Ты Орион. И заслуживаешь лучшей участи, чем выполнять сомнительные задания в Ничейной Земле. Я сделаю тебя капитаном и обучу всему, что знаю сам.

Сумах Даргбис понятия не имел об Ордене и его «сомнительных заданиях» и даже не представлял, что попал в самую точку! Сердце Ориона так и заныло, и острое чувство тоски, поднявшееся откуда-то из самых глубин, стерло последние следы радости с его лица…

Орион мечтал о море. Всю жизнь, сколько себя помнил. И никогда не понимал ни своего места в Ордене, ни его целей. Понимал только, что, связанный давней детской клятвой, принесенной перед Черным Алтарем Гердона, никогда не будет счастлив…

— Зачем тебе это, Сумах? — со вздохом произнес Орион.

— Я пират, но не бездушный болван, какими сейчас представляют пиратов, — сдержанно произнес Даргбис. — И мне одиноко, пойми ты это! Сколько себя помню, всю жизнь завидовал Зиге-Зиге и Ориону, сыну звезд… Они были друзьями. У них были почти несбыточные мечты, вроде Океана Фееры. Я взывал к Небу и спрашивал: почему я лишен всего этого? Почему вокруг меня одни варвары, которых ничто не волнует, кроме собственной утробы?.. И вот появляешься ты…

Орион машинально кивнул. Сумах говорил искренне, без тени лукавства. Говорил, как с любимым младшим братом…

Соглашайся — и займешь в жизни место, положенное тебе по праву…

— Мне надо подумать, — сказал Орион, взглянув в болезненно красные глаза, обрамленные ореолом пушистых белых ресниц.

— Хорошо, — холодно произнес Сумах, поднимаясь. — Мы с парнями двигаемся в Кириак. Три дня я жду тебя там. Приходи, если надумаешь.

Он вновь надел черные очки, водрузил на голову свою широкополую шляпу с жестким черным пером и неспешно двинулся к выходу. Отделившись от празднующей толпы, за ним выстроились еще десять пиратов. Вскоре последний из них исчез в темнеющем дверном проеме: теперь лишь звезды светили сквозь приоткрытую дверь…

А Орион искренне пожалел, что загадочный антидот выветрил весь хмель из его головы: в полупьяном тумане жизнь казалась прекрасной. И не нужно было думать над выбором…

…Джуэл проснулся где-то под утро; пронзительные крики птиц резали слух, как острые лезвия; широкой полосой из окна свет падал на лицо и грудь. Черный эль оставил в голове такую тяжесть, что все на свете казалось слишком громким, слишком ярким и мучило несчастный мозг.

А проснулся Джуэл там же, где упал вчера: все-таки он был слишком велик и тяжел (за сотню килограммов весом), чтобы поднять его по лестнице наверх, потому его и оставили здесь. Правда, кто-то позаботился, чтобы ему было удобно: положил под голову подушку и накрыл его одеялом. Через минуту после того, как файзул обнаружил это, над ним склонился улыбающийся Коста с цветущей веточкой драконника за ухом. Он протягивал Джуэлу дымящуюся кружку, распространявшую нежный аромат эфирных масел.

— Доброе утро, Джуэл! — сказал Коста.

— Ооооооооохххх… — только и смог ответить Хак, настолько ему было скверно.

— Я тебе подходящего чаю заварил, — продолжал младший Оллардиан. — Рецепт Бала дал, а я его даже усовершенствовал немного… Выпей — легче станет.

Джуэл приподнялся на локте и послушно выпил горячий напиток. После того, как неведомое зелье заструилось по жилам, стало легче голове, перестали трястись руки, а в душе совершенно улеглась тревога. Так уютно Джуэл себя еще никогда не чувствовал. Словно не было ни Ордена, ни горящего обсидиана, ни мрачного долга, который предстояло исполнить. Только утро, горластые веселые птицы и улыбающийся Коста Оллардиан рядом.

— С каких это пор ты стал учеником лекаря? — поинтересовался Джуэл. И, хотя его грубый голос заставлял и добрые, и суровые слова звучать почти одинаково, Коста, кажется, сумел отличить одно от другого. Он смущенно улыбнулся:

— Все люди учат друг друга чему-то… — и с виноватым видом добавил: — Жаль, я не могу научить Балу ничему полезному. Все, что я знаю, это тьма и то, что с ней связано…

— Тьма… — шепотом повторил Джуэл.

Жаль, недолга добрая власть любого эфирного масла: все равно все, что тревожило тебя, вернется в свое время. Но Джуэл долго думал об этом моменте, так долго, что понял и принял неизбежное. И готов был защищать его, как самое верное из собственных убеждений. Он должен. И если донести горящий обсидиан до драконьего моря — это все, что он успеет сделать для Ордена… что ж, значит, так тому и быть.

…Орион и Лайнувер наслаждались утренним видом с крыши «Приюта у Озера». В чистом утреннем воздухе порхали стрижи; Озеро Тай отражало небо и плывущие по нему облака, как гигантское зеркало; над лесом Дикой Ничейной Земли, начинавшимся на противоположном берегу, висел пушистый туман. Татиан был почти безлюден: многие жители ушли на работу в поле еще с рассветом, несмотря на праздничную ночь, а остальные еще не проснулись. И во всем, что открывалось с покоренной двумя амбасиатами небольшой высоты, сквозило какое-то прекрасное, мудрое одиночество.

— …вот так я и добыл Горящего, — закончил свой рассказ Лайнувер. Обсидиан мерцал у него на груди, подобно шлычьему глазу.

— Занятная история… — Орион почесал щетинистый подбородок. — А теперь скажи, отчего ты выглядишь таким несчастным. И не вали все на черный эль: я знаю, ты его не пил.

— Ну, понимаешь… — Лайнувер до боли закусил губу. — Я… я ведь обманул ее. Предстал эдаким героем в черном плаще, защитником обиженных. Как будто вышел из той баллады, что она пела… Теперь я не смогу к ней вернуться: потому что, когда она узнает правду, очарование все будет разрушено и дело закончится пощечинами и слезами. Но не вернуться я тоже не могу…

— Глупый… — беззлобно усмехнулся Орион. — Кто же тебя просит с порога ей всю правду выкладывать? Вернись для начала. И побудь пока героем, который ей так понравился. Глядишь, полюбит тебя таким, какой ты есть.

— Спасибо… — зябко пожал плечами Лайнувер. — Не веришь — никогда ни по кому так не скучал… а вот надо же…

— Если собрался уходить, уходи сейчас, — перебил его Орион. — На том берегу, — он указал туда, где воды почти касалась туманная пелена, — нас должны ждать… Сайнар и кто-нибудь из Кангассков. Они тебе уйти не позволят.

— Сам-то ты тоже собрался, а?

— Думаю пока.

— Вот и я думаю… Аранту жаль. Она пятнадцать лет положила на то, чтоб меня выучить. Не могу я уйти вот так, понимаешь?.. У Сайнара ничего просить не буду. А у нее спрошу.

— Ааа… — понимающе закивал Орион. — Это только мы с Ларом давно все решили. Что когда Горящий будет у нас, я могу сделать последний выбор. Я бы уже ушел…

— А что?

— Да так… на душе неспокойно… И вообще, давай уже спускаться к завтраку.

К завтраку Таркил велел подогреть несколько блюд, оставшихся от праздника, и подать к столу мятного чаю, дабы освежить измученных и понурых гостей. Когда в общий зал спустились Лайнувер с Орионом, все остальные были уже в сборе. Припозднившихся к завтраку встретил внимательный взгляд Ирина. Оценив обстановку, маленький хмырь расплылся в улыбке и вернулся к поглощению грибного супа.

— О чем ты говорил с тем белокожим вчера? — спросил он через некоторое время.

— О жизни, — беспечно отозвался Орион, пододвинув к себе супницу.

Больше мальчишка вопросов не задавал.

— Какие планы на сегодня? — спросил Орион у Джуэла. Тот был сер лицом и, похоже, вкушал все последствия распития черного эля, потому ответил далеко не сразу.

— Завтра отправимся, — сказал он. — С утра.

Краем глаза Джовиб заметил, что Пай и Милиан о чем-то шепчутся. Дискуссия, видимо, шла ожесточенная, но, поскольку происходила она на другом конце длинного стола, понять что-либо было решительно невозможно.

— Джуэл… — подал голос Милиан. — Сейчас подходящее время, чтобы спросить?..

— Спрашивай, — устало произнес Хак и, для ясности мысли, пригубил мятного чаю из глиняной кружки.

— У нас с Паем накопилась куча вопросов… Скажи, Сайнар говорил тебе, зачем Ордену Горящий?

— Нет.

— А что он вообще такое?

— Нет.

Тут заговорил Пай, обычно не такой решительный, как Милиан:

— Джуэл, это око войны. Легенды о нем ходят одна злее другой. Зачем он мог понадобиться Ордену? Ты разве не чувствуешь, что здесь что-то не так?

Орион переводил взгляд с мальчишек на Джуэла и обратно. Файзул угрюмо молчал. Вместо него заговорил Ирин:

— Вы ведете себя, как трусы, — гордо сказал он. — Свободу нельзя добыть одними словами и молитвами. И если для этого нужна война — пусть будет война.

— Война — это путь в никуда, — покачал головой Пай. — Миродержцы этого не допустят.

— Людям пора самим научиться решать за себя, а не кивать на бессмертных, — отмахнулся Ирин.

— Но представь, чем станет мир без них, — спокойно продолжал Приор. — Даже ты не можешь не признать, что они поддерживают порядок и не дают утратить древние знания. Они — связующая нить тысячелетий.

— Они всемогущи и потому делают с миром все, что хотят, — начал распаляться Фатум. — Пылающий Эрхабен, где тысячи людей сгорели заживо. Вот символ их вечной власти!

— Я много читал об Эрхабене, — Пай и сейчас не сменил спокойного, убедительного тона. — Я прочитал все, что разрешено мне как посвященному первой ступени. И, мне кажется, Серый Инквизитор пожертвовал Эрхабеном, чтобы предотвратить еще худшую беду. Возможно, у него не было выбора…

— Выбор всегда есть! — перебил его Ирин. — Особенно когда речь идет о тысячах жизней!

— Кому ты мстишь, Фатум? — укоризненно произнес Милиан. — Тебя там не было. Даже твоей родни там не было, раз ты родом с Юга. И вообще, ты когда-нибудь думал, что можешь быть не прав?.. Или что Сайнар может быть неправ?..

— Ты говоришь, как предатель! — маленький хмырь вскочил на ноги. Если бы гнев был виден глазу, то мальчишка сейчас пылал бы, как факел.

— Хватит!!! — гаркнул Джуэл так, что задрожали стекла, и обвел взглядом притихших амбасиатов. — Небо… как я устал! Как мне осточертели вы все со своей постоянной грызней! Заткнитесь все и доведите начатое до конца…

В бессильной ярости Джуэл вдарил кулаком по столу так, что на нем подпрыгнули все тарелки и кружки, и, поднявшись, вышел из зала.

— …Вам не следует все время думать о войне, — нарушил мертвую тишину миролюбивый голос Балы. — Не забывайте, что и нож опасен, если хвататься за лезвие… Думаю, горящий обсидиан можно использовать для добрых дел. И, думаю, Сайнар знает, как.

— Надеюсь, ты прав, Бала, — тихо вздохнул Пай и добавил, подняв на островитянина глаза: — Знаешь… я… верю тебе.

— А я верю, что зверское убийство тысяч людей не должно пройти безнаказанно, — сурово сказал Ирин. — И быть добрым — не значит собирать травки и болтать красивую ерунду. Этот камень, — он указал на обсидиан на груди Лайнувера, — волен сам выбирать того, кто его более достоин. И я не думаю, что он выберет какого-нибудь трусливого умника или пацифиста.

Этот завтрак оставил Ориона голодного, с дрянным настроением на весь день. Даже поговорить было не с кем — Бала и Коста, взяв с собой Джармина, ушли бродить вдоль берега, Лайнувер и Оазис — по улицам Татиана, хотя вряд ли здесь было много теней, чтобы исследовать; Ирин размышлял по-своему — стреляя птиц над озером; Пай и Милиан по уши погрузились в научные рассуждения, а Джуэл глотал черный эль и говорил сам с собой. В его невнятном шепоте часто слышалось сожаление. Возможно, он считал, что судьба к нему несправедлива…

Когда Ориону не с кем было поговорить, он доверял наболевшее листу чистой бумаги. Написал он едва ли полстраницы, хоть и просидел с пером и чернильницей почти весь день, лишь немного вздремнул под вечер. До ужина он уже собрал вещи и велел своей чарге не уходить далеко.

…Как он мог еще сомневаться? Он чужой здесь! Еще вчера следовало уйти с Сумахом: в суете праздника это было бы проще. Теперь же это будет не так легко сделать.

Орион Джовиб ждал ночи…

Поужинав, амбасиаты разбрелись по комнатам. Можно было спокойно выходить на лестницу, не боясь быть замеченным. Напоследок Орион Джовиб оглядел свою комнату: скудное убранство — койка, сундук для вещей, стул. Постоял у окна, глядя на звездные россыпи черного неба и, словно их отражение на земле, — залитые светом прямоугольники окон: кто-то еще не спит…

В какой-то момент Орион готов был запихать собранный рюкзак обратно в сундук у кровати и лечь спать, повинуясь поднявшемуся, как морская волна, чувству тоски. Остаться. Назло судьбе, манящей его за собой. Но судьба была сильнее его… Оглянувшись на привычную жизнь в последний раз, Орион стал спускаться по невидимым в темноте ступеням. Дойдя до комнаты Милиана, он сунул под дверь сложенный вчетверо лист бумаги и продолжил спуск. Многое не сказано. Но что поделать…

Во дворе его ждала Тинлин — его чарга. Она лежала напротив главного входа, положив голову на вытянутые лапы; кошачьи глаза ее светились в звездном свете. Когда Орион подошел, она поднялась и встретила его вопросительным урчанием. «Что ты делаешь, неразумный мальчик?» — вероятно, спросила бы она, если б только умела говорить…

— Ты куда собрался? — был вопрос. От дальней стены отделилась долговязая тень: Ирин… Орион мысленно выругался.

— Ухожу, — ответил он с полнейшим безразличием.

— Куда это ты уходишь, хотел бы я знать… — что-то подсказывало, что маленький хмырь держит стрелу на тетиве: слишком уж нагло и уверенно он задавал свои вопросы.

— Не твое дело, — огрызнулся Джовиб. Как ни в чем не бывало он приторачивал к седлу свой рюкзак с вещами. — Мне надоели сомнительные миссии…

— Сомнительные? — с презрением отозвался из темноты Ирин. Лица его не было видно, но это даже к лучшему. — Быть может, и Орден, дающий их, «сомнителен», как ты говоришь?

— Еще как! — усмехнулся Джовиб. — Об этом говорит хотя бы то, что он воспитал тебя. Ты — сумасшедший фанатик, если ты не знал об этом. И если ты, такой добрый и радеющий за свободу для Омниса, хочешь подтвердить, что ты фанатичный варвар, просто пусти мне стрелу в спину.

Ирин фыркнул. Похоже, фраза задела его за живое.

— Ты трус, Орион, — холодно бросил он. — Удираешь, как вор… Что ж ты Джуэлу-то не сказал, что уходишь? Побоялся? Мм?

— Джуэл не принадлежит себе сейчас, — не принял вызова Орион. — И я не хочу спорить со всем Орденом в его лице, как это сделал Пай. Все, что я хотел сказать, я сказал Милиану. Он поймет. И, возможно, вдолбит кому-нибудь из вас… — он вскочил в седло. — Бывай, Ирин. Может, повзрослеешь еще… — и пустил чаргу бегом.

Фатум проводил его мрачным взглядом. Кулдаганскую стрелу он вернул в колчан, а лук повесил через плечо… То, что сказал Орион, словно вывело его из равновесия, поколебало уверенность, которой он так гордился… Орлайя сочла бы это слабостью. А ученик ее, Ирин все же задумался. И припомнил, что Абадара и Орлайю остальные Кангасски и сам Сайнар недолюбливали так же, как в отряде недолюбливают его, Ирина. Отчего? «Сумасшедший фанатик»… Да разрази тебя гром, проклятый Орион!..

Милиан Ворон проснулся с ощущением, что что-то не так. И через несколько минут обнаружил листок под дверью…

«Друг мой Милиан!

Я ухожу, как собирался. Прости, что не зову с собой: слишком уж темный путь я выбираю, ты бы вряд ли одобрил. Не держи на меня зла, если можешь. И позаботься о Джармине.

Я кое-что понял вчера. Но внятно выразить не мог, потому написал сказку. Прочитай ее тем, кому будет интересно.

Еще раз прости за все. Вряд ли мы увидимся снова.

Орион.

Сказка о Звере

Вы знаете, как выглядит Зверь?

Это существо, внешне напоминающее собаку. Зверь живет на земле бессчетное количество лет. При взгляде на него бросается в глаза скорпионий хвост, которым он часто себя поражает. Яд Зверя смертелен, но не действует на него самого, потому что яд — его кровь. Всякий, кто попытается убить его, непременно либо погибнет от удара скорпионьего хвоста, либо захлебнется в яде.

Но главные жертвы Зверя — не люди и не животные.

Зверь ищет Идеи.

Светлые Идеи, рожденные Любовью к Людям…

Он убивает их своим лаем. Лай Зверя глух, но слышно его на многие мили. Ядовитая слюна отравляет все, на что попадает. Раненые Идеи немедленно пожираются этой тварью…

Если Идею несет человек, Зверь либо убивает его, либо соблазняет властью и человек сам отравляет ее.

Нет никого страшнее Зверя — он убивает не только тело, но и душу.

Одна капля его яда рассеивается по всей земле.

Если вас одолевает тоска, грусть и жалость к себе — на вас попала малая частица яда слюны Зверя…

Если вас одолевает злоба, ненависть и нетерпимость — вы отравлены ядом крови Зверя…

Если вы считаете правым только себя и тех, кто с вами согласен, а остальных ненавидите и презираете — вы несли Идею.

Но Зверь отравил ее и почти убил вас.

Остерегайтесь Зверя — он везде.

И он охотится…»

Глава двенадцатая. Идти дальше?

…Прощай, друг. Мои стихи умерли вместе с тобой.

Остаток надписи на надгробном камне у озера Тай

…Так их осталось девять. В самом начале самого трудного из всех путей. Знай Орион об истинной цели похода, ушел бы он? Вряд ли. Сейчас же большинство оставшихся считали, что он прав. Но и для них долгий путь кончался у другого берега озера. И об уходе думали почти все: что и говорить, во многие души сказки и слова Джовиба посеяли семена сомнения, и теперь эти семена взошли.

Утром Милиан прочел всем сказку о Звере. С тех пор никто не сказал об уходе Ориона ни слова. В гневе был один Джуэл. Он называл Ориона предателем и говорил о возмездии Ордена. И о том, что должно ждать любого дезертира. И много о чем еще. Но в его гневных речах сквозило лишь собственное отчаянье: он завидовал свободе Ориона, зная, что его самого Абадар не отпустит никогда… и пройдет еще бессчетно лет прежде, чем он, Джуэл Хак, сумеет бросить такой вызов учителю, даже если равняться на одно только мастерство меча…

Странно, что Ирин не промолвил ни слова. Он не только не обещал беглецу смерти, но даже не упомянул, что видел, как тот бежал ночью. Фанатичный блеск в глазах Фатума не погас, но появилось в них и что-то еще. И это горькое и отчаянное «что-то еще» нравилось всем еще меньше.

Как бы то ни было, гнаться за Орионом было уже поздно. Потому отряд этим утром двинулся в Илерий, потихоньку огибая зеркальную гладь озера. По отмелям тут неспешно бродили тонконогие шелли, то и дело выуживая из воды двустворчатых моллюсков. Озерные чайки летали над водой; поднимались ввысь с блестящей рыбкой, зажатой в клюве; протяжно и жалобно кричали.

Теперь, когда людей осталось девять, а чарг — только восемь, Джармина к себе в седло взял Милиан. «Неравная я замена Ориону, — думалось ему. — Совсем не умею обращаться с детьми»… Что и говорить, рядом с маленьким человеком Ворону было неловко. Чтобы понимать детский образ мыслей, нужна привычка. Так что Милиан весь день привыкал, и это помогло ему отвлечься от грустных мыслей. К тому же, Джармин оказался единственным, кто сегодня был настроен оптимистично. К середине дня он заставил улыбнуться и своего «взрослого» спутника. Милиана он находил интересным собеседником: в силу своей начитанности тот с легкостью отвечал на большинство каверзных «почему», а факты из древней истории Омниса, которых Милиан знал множество, оказывается, неплохо заменяли сказки.

Лишь однажды, задумавшись вдруг, Джармин сказал: «Я скучаю по Ориону», на что Милиан ответил: «И я тоже»…

Илерия отряд достиг еще засветло. Городок оказался такой же маленькой крепостью, как и Татиан. Можно было, конечно, продолжить путь, но тогда ночь застала бы их на безлюдном берегу озера в Дикой Ничейной Земле. Такого ночлега, конечно же, никто не хотел. Потому остаток дня и ночь отряд провел под защитой стен Илерия.

Ночью на стенах случился какой-то переполох; мерцали огни, слышались крики. Проснувшихся от шума спутников успокоил Коста, авторитетно заявив, что тревога ложная. Судя по его чистому голосу, поблизости и вправду не было детей тьмы.

Утром Джуэл проснулся с мыслью, что не досчитается еще кого-то. Так и есть: пропал Оазис. Хотя к завтраку мелкий прохвост вернулся. Насчет того, где он был, мальчишка молчал, как рыба. Никто бы не удивился, если б узнал, что это из-за Оазиса случился такой переполох ночью: по крайней мере, среди сбежавшихся тогда на шум сонных полуголых амбасиатов его точно не было, но тогда все подумали, что он просто спит в своей комнате, как сурок.

Подозрения подтверждало и то, что, когда выезжали за ворота, Оазис опустил капюшон плаща чуть ли не по самый подбородок. Лайнувер смеялся до упаду.

…Кажется, в отряде начали восстанавливаться нормальные настроения…

…Отряд спешился. Теперь на противоположном берегу виднелся Татиан и чуть дальше едва заметно проступали очертания Кириака.

Все взгляды обратились к Джуэлу. Он стоял поодаль от всех, ближе к озеру и, не моргая, смотрел в безоблачное небо.

— Нас никто не встречает, — заметил Лайнувер, начищая рукавом гладкую поверхность горящего обсидиана.

— Нас никто не встретит, — ответил Джуэл, удивившись, как легко слетают с губ слова, которые не давали ему покоя все путешествие. — Речь Сайнара — красивая ложь, чтобы не возмущались некоторые Кангасски. На самом деле мы должны доставить Горящего к морю.

— Тогда нам в другую сторону, — нервно усмехнулся Лайнувер, делая шаг вперед.

— К морю Кармасан, бухте Бенай, — сурово уточнил Джуэл, давая понять, что сейчас не время для шуток. — Абадар говорил, что через Ничейную Землю пройти будет проще. Но, если придется, мы пойдем через Север.

Некоторое время все молчали, не зная, как относиться к подобному изменению планов и что говорить. И ни от кого не укрылось то, что Ирин воспринял новость спокойно: получается, он тоже знал все с самого начала. Вот, значит, авангард Ордена: Орлайя и Абадар… Если так, то для Ордена настали последние времена. И Башня скоро рухнет…

— Джуэл, это идиотизм, — сказал наконец Лайнувер, пытаясь справиться с нервным смехом. — Вглубь Дикой Ничейной Земли не суются ни боевые маги, ни амбасиаты в здравом уме. Глупее будет только пройтись по территории стабильной магии с горящим обсидианом… Оцени возможности: ладно — нас, но их — Джармина, Косту, Оазиса, Милиана, Пая — их ты тоже с собой потащишь?

— У меня ясный приказ, — мрачно ответил Джуэл. — Идут все.

— Ты на приказы-то не кивай! — всерьез разозлился Лайнувер. — Своя голова-то есть на плечах? Или из тебя полководец, как из меня — повелитель мира?!!

«Повелитель мира»… На фоне злорадно мерцающего горящего обсидиана это прозвучало до боли правдоподобно. Уж кто, а повелитель мира из Лайнувера получился бы шикарный… если б он только того хотел. Но его желания в корне расходились с предназначением и волей ока войны…

— …Знаешь, что я сделаю… — сказал Лайнувер, когда понял, что все предыдущие слова разбились о волю Джуэла, как волны — о камень. — Я выброшу эту дрянь!

Он рванул цепочку Горящего… а дальше… дальше все произошло очень быстро…

Будь здесь Орион, возможно, лежать бы оку войны на дне озера Тай отныне и во веки веков: у него одного хватило бы решительности и силы встать между Лайнувером и Джуэлом и выиграть тем самым немного времени. Времени, которого не хватило.

Огромный файзул с неожиданной для таких габаритов ловкостью кинулся противнику наперерез. Видит небо, он не хотел ничего плохого, он даже не ударил, а лишь оттолкнул его. Тонкий, гибкий Лайнувер отлетел от Джуэла на метр и, запнувшись, упал на спину. Обсидиан, зажатый в кулаке, он так и не успел бросить.

Упавший больше не поднялся. Первым от нелепости и дикости произошедшего опомнился Бала. Припав рядом с Лайнувером на одно колено, он пощупал пульс у него на шее.

— Мертв… — отрешенно констатировал лекарь.

Словно не веря собственным словам, Бала дотронулся до затылка Лайнувера; розовая ладонь островитянина тут же окрасилась кровью. Только сейчас до всех дошло, что означал тот мерзкий мокрый треск, когда Бойер упал… и проклятый камень, о который он ударился, лежал тут же, такой темный от ила, что не нем не видно было крови; зато явно торчал острый угол.

Чистой ладонью Бала закрыл мертвому глаза и отошел в сторону… Три средства есть у врача: слово, трава, нож. Но здесь все было бесполезно. Возможно, магия могла тут что-нибудь поделать, хотя и ей мало подвластна мгновенная смерть… Бала молчал, но по его черным щекам катились горькие слезы.

«Небо! Что же я наделал!» — сдавленным шепотом произнес Джуэл, опускаясь на колени рядом с телом Лайнувера…

Он долго сидел так; час, а может быть, и два прошли мимо, не заставив его ни поднять голову, ни повести затекшими плечами.

Плакал навзрыд один Джармин, а остальные могли только завидовать ребенку, горе которого выходило так легко со слезами: им даже этого было не дано. Всем известно: взрослому воину каждая слеза лишь добавляет боли. А здесь даже двенадцатилетний Коста считал себя взрослым…

Кто-то положил руку на плечо… Джуэл вздрогнул, опомнившись. Рядом с ним стоял Коста Оллардиан. Ростом мальчишка был едва выше коленопреклоненного Джуэла.

— Мы пойдем с тобой к драконьему морю, — твердо сказал он. — Через Дикую Ничейную Землю. Я проведу.

Слова смешанного с горем восхищения застряли у Джуэла в горле. Мучительное чувство душило его.

— У тебя голос охрип, — только и сказал он Косте.

— Да, — грустно кивнул мальчик. — Надеюсь, это оттого, что я плакал…

Не-амбасиата еще могло бы обмануть такое слабое утешение. Но здесь все понимали, что это не так: младший Оллардиан вновь почувствовал детей тьмы.

— …вспомните все техники подавления эмоций, — инструктировал Коста оставшихся семерых, и те внимательно слушали его. — Горе, счастье, страх, гнев имею свой собственный запах для детей тьмы. Мы уже и так привлекли их внимание. С этого времени все должны быть спокойны и молчаливы и слушаться меня во всем.

— Я приготовлю успокоительное, — тихо сказал Бала. — Оно задавит эмоции.

— Хорошо, — кивнул младший Оллардиан. — Пока ты готовишь его, мы похороним Лайнувера…

Лайнувера похоронили на приличном расстоянии от берега, чтобы, если однажды случится пора долгих дождей и озеро разольется, вода не потревожила могилу. И навалили сверху несколько камней, чтобы до тела не добрались и животные.

От походного котелка Балы поднимался удушливый пар, липким туманом ложившийся на человечьи души. Он заставлял эмоции биться в душе глухо; он словно обволакивал их. Жидкость же, порождающую этот туман, в ближайшее время всем без исключения предстояло пить вместо воды. После того, как кончится, сообщил тогда Бала, придется есть сухой порошок и лишь запивать его водой, если не будет возможности развести костер.

Тяжелее всех с эмоциями справился Милиан. Поэты, они такие… Лайнуверу не досталось прощального стиха. Ворон лишь вывел золотой краской Джармина на одном из камней: «Здесь лежит Лайнувер Бойер — лучший из людей. Прощай, друг. Мои стихи умерли вместе с тобой»…

— …Я мог бы перебросить нас к морю на трансволо, — говорил Джуэлу и Косте Пай. — Нужно только выйти к Северу.

— Там мы будем пойманы сразу же, — покачал головой Джуэл. — Даже если успеем выйти за линию карламана, все равно тебе понадобится где-то полтора часа на заклинание.

— Я смогу быстрее! — горячо заявил Пай.

— Нет, этот план надо оставить на последний случай…

Милиан прошел мимо них и дальше не слушал. Совершенно разбитый и оглушенный проклятым зельем, он опустился на колени перед озером и ополоснул лицо ледяной водой. Снадобья, запирающие эмоции внутри человечьего тела, — пережиток прошлого, ибо все, что удалось подавить таким образом, вернется потом сторицей.

Пытаясь найти себе занятие, Ворон принялся разбирать рюкзак Лайнувера, раскладывая вещи по остальным рюкзакам. Себе, после некоторых раздумий, он взял только черный плащ как вещь, хранившую самые свежие воспоминания о погибшем.

Начавшийся путь был страшен уже тем, что пришлось отпустить чарг: по договору, заключенному с их хозяином, они должны были идти только до озера Тай, не дальше. И это никак нельзя было изменить ни тогда, ни сейчас. С уходом чарг силы отряда ослабли вдвое, если не больше. К тому же теперь самую опасную часть известного мира предстояло пройти пешком.

Отряд вел Коста; замыкал цепочку идущих Джуэл. На груди у него мерцал горящий обсидиан, просвечивая красным даже через рубашку.

Путников теперь обступал высокий и светлый лес, полный щебечущих птиц; но единственным звуком, существовавшим теперь для маленького отряда, было посипывающее дыхание Косты…

Да, самовнушение и зелье Балы помогали давить эмоции. Но нет ни одного живого человека без эмоций; темные твари отыщут их, позже, но отыщут. И тогда против изголодавшихся детей тьмы будет стоять один лишь Коста — уж Бала это хорошо понимал и не строил иллюзий.

Небо! Как быстро все изменилось!.. Еще утром все было совсем не так… Когда Лайнувер Бойер, живой и веселый, смеялся над ночными похождениями Оазиса…

…Многие сотни лет длился сон без сновидений, призванный беречь силы. Беззвучная, необъятная тьма была с ним так давно, что люди во внешнем мире успели позабыть, как выглядит дрекавак: то ли животное он, то ли птица… Вот только крика его им никогда не забыть.

За века запас сил иссяк, и все более беспокоен становился его сон. Словно дальние искры, вспыхивали во тьме далекие эмоции людей. Но слишком далеки и слабы они были, чтобы заставить дрекавака пробудиться. И вот — вспыхнула настоящая звезда! Гнев. Боль. Страх. Отчаянье. Тоска. Такие мощные, словно несколько сильнейших амбасиатов мира собрались вместе: обычные люди не способны выдать энергию такой силы. Эти эмоции сотрясли тьму — и дрекавак проснулся.

Ничуть не боясь солнца, он выбрался из своего укрытия прямо на яркий дневной свет и потянулся, разминая затекшие мышцы. Встряхнул он и крылья, дабы очистить от вековой пыли черные перья на них…

Нет, дрекавак не птица и не животное. Он истинное дитя тьмы, имитирующее человечий облик: но все черты сильно вытянуты, особенно лицо; глаза. Еще он абсолютно чёрен. И похож на падшего ангела. Когда он был юн и легок телом, силы крыльев хватало даже на то, чтобы поднять его в воздух. Тогда это было необходимо: юный дрекавак слишком уязвим для других хищников, чтобы жить на земле. Но уже давно ему это не нужно: он древен и силен настолько, что любой хищник посторонится перед ним и безмолвно признает его превосходство.

Отряхнув перья, дрекавак сложил крылья за спиной; они стали похожи на плащ. Прислушался. Спокойно дождался, пока приблизится дальний гул…

На поляну перед ним выскочила целая свора псов тьмы — баргестов — и все они замерли и притихли, увидев истинного хозяина Дикой Ничейной Земли. Дрекавак ждал… Вслед за баргестами на поляну вышли их хозяева — бледные веталы, те-что-не-спят. Ярко-красные глаза их пылали в охотничьем азарте. Конечно же, они тоже почуяли богатую добычу, что преступила границу, определенную веками. И поспешили начать свою охоту.

Дрекавак удостоил их долгим испытующим взглядом, почувствовал их страх перед собой; с наслаждением впитал его весь, до последней капли. И отпустил бледных веталов, следя, как они пятятся через всю поляну, опасаясь повернуться спиной к нему. Баргесты глухо рычали, держась поближе к хозяевам.

Ну что ж. Пусть, пусть уходят. Добыча все равно слишком крупна для них. Он последует за бледными охотниками по пятам и в самом ближайшем времени соберет богатую жатву.

Неспешно, бесшумным шагом существо, похожее на черного ангела, двинулось через лес. Крылья шелестели за спиной…

Глава тринадцатая. Самая яркая звезда из всех

Увидев тебя на улице, я обомлел и, наверное, влюбился сразу без памяти. Но я всегда был тихим и сереньким — и ты не заметила меня.

Тогда я стал улыбаться, шутить, сочинять радостные песни; в эту радость я обратил всю свою любовь. И у меня появились друзья, я стал душой компании, а песни мои распевали и в будни, и в праздники… Но ты не заметила меня.

Тогда я стал печален. У меня опустились плечи; с лица исчезла улыбка; песни мои стали грустными, и в душе моей вечно моросил серый дождь. Друзья жалели и поддерживали меня; те же, кто только на словах были друзьями, от меня отвернулись. Я познал истину и обрел мудрость. От тоски я заболел и едва не умер. Но ты вновь не заметила меня.

Тогда я возненавидел тебя и весь мир. Я стал высокомерен и жесток. От меня отвернулись все, кто меня любил. Во всем мире я остался один. И песни мои сгорели в огне ненависти дотла. Многих людей я обманул и ограбил — и стал одинок и богат.

Но тогда… ты заметила меня. И полюбила. Но мне уже не нужна была твоя любовь, ибо я выжег себя изнутри. Я посмеялся над твоим чувством…

Неизвестный автор. VII тысячелетие от основания Омниса

Коста все-таки уснул под утро. Дыхание его стало совсем тихим. Обычно человек, которого мучает удушье, через некоторое время приноравливается дышать так, чтобы использовалась лишь малая часть легких: это уменьшает страдания и позволяет отвлечься от борьбы за каждый вдох. При ходьбе такой режим плох, а для сна — в самый раз.

Нужно было идти. Джуэл поступил странно; по крайней мере никто не ожидал, что их суровый командир так поступит. Не став будить Косту, он заткнул его меч за пояс рядом со своим, а самого мальчишку осторожно поднял на руки. Оллардиан младший оказался на удивление легок и почти не отягощал взрослого воина. Хотя, проснись он, ни за что не разрешил бы себя нести. Тощий рюкзак Косты, из которого тот давно выбросил все лишнее, чтобы облегчить себе путь, взял Бала.

Отряд повел Джуэл; все сразу заметили, что сегодня забирают восточнее. Хак справедливо решил, что если дети тьмы идут следом, то после того, как отряд шел строго на север, резко свернуть на восток — значит, дать тварям шанс срезать путь и сократить дистанцию. Потому и только потому северо-восток оказался предпочтительнее.

О смене планов всем сообщил Джармин. Малыш объяснил все на удивление доходчиво; никто раньше не замечал за ним таких долгих и связных повествований. Пай, в начале пути так ратовавший за трансволо, остался угрюм и задумчив… Миродержцы — единственные, кто способен входить в трансволо безмолвно и мгновенно. Начинающему магу требуется два-три часа. Опытному — до получаса. Паю, за счет его таланта, — полтора, в лучшем случае… Срок этот казался неимоверным. За полтора часа, которые при большой удаче Приор потратит на заклинание, их трижды успеют съесть дикие твари или десять раз порубить на куски мирные служители порядка.

…Коста проснулся только через четыре часа и здорово перепугался, обнаружив себя в незнакомом месте: его положили на траву в тени раскидистого драконника, и он не сразу нашел взглядом товарищей.

Отряд в это время пополнял запасы воды в близлежащем ручье. В воздухе просвистело несколько стрел: Ирин охотился на пухляка. Пушистый зверек, пробитый стрелой через оба бока, упал прямо на колени проснувшемуся Косте. Ирин, как ни в чем не бывало, подошел, подобрал тушку и вырезал из нее стрелу; зверька же отдал подоспевшему Бале.

— Зачем?.. — недоуменно произнес не до конца проснувшийся Коста.

— Это я его попросил, — пояснил Бала. — Нет лучшего средства для лечения кашля и восстановления сил. А нам нужно и то, и другое. Поверь, я не стал бы губить зверя, если бы ситуация того не требовала… — он повел рукой в сторону амбасиатов, отдыхающих у берега ручья.

Коста нахмурился: что-то непохоже это на Джуэла — так распускать отряд в самый ответственный момент. Причина пока не была ясна, но, что не к добру это все — и так понятно.

Обнаружив, что меча при нем нет, Коста направился к Джуэлу. Файзул сидел у самой воды и запивал ею порошок равнодушия. Судя по его лицу, порошок был чудовищно горек. Меч Хак вернул даже без напоминаний.

— Долго я спал? — спросил Коста.

— Часа четыре… — пожал плечами Джуэл. — А тебе лучше, я смотрю… Выходит, мы все-таки оторвались от них.

Младший Оллардиан тяжело перевел дух. Хрипело в груди и вправду меньше; теперь можно было говорить, на задыхаясь. Но на душе легче не стало.

— Подойдите сюда все, — усталым голосом произнес он.

Нехотя, но все отдыхающие амбасиаты собрались вокруг Косты. Все лица хранили такое же выражение, как лицо Джуэла. Сосредоточенное напряжение исчезло. Бала, тот и вовсе улыбался каким-то своим мыслям.

— Должно быть, порошок творит с вами что-то странное, — серьезно начал Коста. — Вы рано утратили чувство опасности. Чтобы оживить его, я расскажу вам кое-что…

Вы уже знаете, что мою мать изгнали из Марнадраккара. Но я никогда не говорил, почему. Так вот… Дело в том, что когда магия перерождается и появляется амбасса, она усиливает все: и талант, и эмоции. И если дети тьмы видят обычных людей, источающих эмоции, как звезды во тьме, то амбасиат, который не давит эмоций какой-нибудь дрянью, сияет в их представлении, как солнце… Солнце… самая яркая звезда из всех. Одним словом, амбасиат опасен для людей Марнадраккара, так как всегда и везде привлекает внимание темных. Марнс изгоняют носителей амбассы, как только она у них появляется.

Я это все к тому говорю, что у нас нет шансов уйти и затеряться. Даже наглотавшись порошка равнодушия, мы все равно здорово светимся, потому что нас восемь человек. Нам нельзя останавливаться. Нужно идти, бежать, выложиться полностью, иначе… сами понимаете, что иначе…

Никогда тихий мальчишка, каким Косту знали до Дикой Ничейной Земли, не говорил так долго. Речь возымела действие, сравнимое с действием ушата холодной воды, вылитого на голову. Собрались и пошли сразу же. И до самого вечера не сделали ни единой остановки, предпочитая идти медленнее, чем отдыхать.

Ночью спали мало. Младший Оллардиан и вовсе простоял часовым половину времени отдыха: уснуть он не мог потому, что некая догадка мучила его, то приближаясь, то ускользая, и никак не давалась воспаленному разуму… А утром на него нахлынул небывалой силы приступ, который удалось немного утихомирить лишь пухлячьим жиром, растворенным в походной настойке на ста шести травах (Два десятка пузырьков такой настойки Бала заготовил еще в Фираске, когда было много свободного времени. Такое зелье, известное как «походное», можно пить при простуде и любых инфекциях или лить на раны, чтобы избежать заражения и уменьшить воспаление и боль).

Несмотря на свое состояние, Коста, привычный к удушью с детства, шагал вровень с Джуэлом во главе отряда. Правда, говорил он, кашляя и хватая воздух через слово:

— Джуэл… это важно… ты должен объяснить мне… что ты почувствовал вчера… когда… радовался, что они… отстали?

— Облегчение… — после некоторых раздумий признался файзул. — Я всю дорогу от самой Фираски покоя не знал, а тут… вспомнить стыдно…

Проклятая догадка… так и вертится на языке…

Четыре часа монотонной ходьбы и напряженные размышления совсем измотали Косту. Он, как это бывает у усталых людей, несколько ушел в себя и мало внимания уделял окружающей действительности. Впрочем, приблизься кто-нибудь из детей тьмы на опасное расстояние, он бы сразу заметил… «На нас никто до сих пор не напал… но это может быть: на меч редкая тварь открыто полезет… Если учесть, что большинство из них движется куда быстрее человека… Значит, они где-то рядом. Кружат, размышляют… да это может быть кто угодно… уфффф…» Осознав свое бессилие, Коста измученно выдохнул, подняв глаза к небу.

— Что?.. — от изумления у него отвалилась челюсть: согласно положению солнца, они шли на восток, потихоньку забирая южнее. — Джуэл! — крикнул Коста. — Посмотри: мы идем не туда!

Глянув на небо, Хак остановился, как вкопанный. Словно опомнившись, он резко повернул в нужном направлении и прибавил шагу. Оллардиан младший догнал его и быстро-быстро заговорил, то и дело хватая ртом воздух:

— Я понял… я еще вчера… должен был понять!.. — сокрушенно произнес он. В горьком тумане порошка равнодушия шевельнулось чувство вины. — Это не порошок… это веталы… только они способны направлять чужой разум… Некоторое время мы шли туда, куда им нужно… Еще чуть… и воля не сумеет заставить нас опомниться… — Коста бессильно опустил плечи. — Оставьте меня здесь.

— Стойте все! — сказал Джуэл. — Ты чего еще задумал?

— Пойми, мне проще выстоять одному против них всех, чем всему отряду, — объяснял Коста. — Они уже сломили вашу волю. Если дойдет до боя… от вас просто не будет толку. А я не сумею защитить всех — у меня только один меч… Поэтому бегите. Прямо к линии Карламана. И не сворачивайте никуда, даже если очень захочется…

— А как же твоя воля? — вызывающе осведомился Ирин. — Почем нам знать, что ты говоришь теперь не от их имени? Вдруг, по твоей милости, мы сейчас побежим прямо в лапы этим тварям?

— Я малочувствителен к магии любых эмоций, не только страха. Я Марнс… — словно не заметив вызова, возразил младший Оллардиан.

— Я верю тебе, Коста, — мягко возразил Пай, — но разве ты можешь быть уверен, что мы не побежим прямо в их сторону? Так они просто разделят нас.

— Это не важно, где они… Я освобожу все, что до сих пор держал под замком — злость и радость, и страх — и стану для них солнцем, как всякий амбасиат. Когда восходит солнце, остальные звезды исчезают с небосвода… Веталы не заметят вас, даже если вы пробежите прямо перед их носом… если, конечно, вы не попытаетесь напасть на них.

Когда Коста замолчал, воцарилась тяжелая, напряженная тишина. Все ждали решения Джуэла.

— Я вернусь за тобой, — сказал он наконец.

— Нет, — решительно отказался Коста. — Неси камень к морю. У меня одного шансов выжить куда больше… Так что подберешь меня потом на пути в Хандел.

А ведь он был прав… В Дикой Ничейной Земле легко выживет любой Марнс, если к нему не будет слишком жестока судьба. А на территории стабильной магии без горящего обсидиана на шее одинокий путник и вовсе будет никому не нужен.

— Оставьте ему еды, — распорядился Джуэл.

— Бала… — Коста тяжело закашлялся, не успев договорить. — Как избавиться от действия твоего порошка?

— Хм… тут подошел бы какой-нибудь стимулятор, — лекарь нахмурился. — У нас осталось только пухлячье мясо. Но есть его придется сырым.

— Ничего, походной настойкой запью… Не уходите без моей команды.

Когда сырое мясо было съедено, Коста сел на землю и закрыл глаза… О да! Чувства прояснялись; липкий туман равнодушия постепенно таял; обостренная чувствительность амбасиата, почти забытая за эти дни, проступала все ярче: уже чувствовалось скрытое напряжение окружавших его семерых человек. Чувство простерлось дальше — проявили себя и веталы: слишком сильны были их вожделение, злоба и голод. Сладкие, обезоруживающие эмоции тянулись от них к отряду мириадами незримых нитей, готовые уцепиться за любую слабость и управлять, и точить волю, как вода точит камень.

Обучая сына искусству жизни Марнсов, мать рассказывала Косте обо всех детях тьмы, населяющих Дикую Ничейную Землю. Веталам в ней всегда отводилось особое место.«…Их человечий облик обманчив: ты ждешь, что они будут двигаться, как люди… Помни, всё это — лишь видимость. На самом деле они умеют останавливаться мгновенно, прыгать выше головы и выгибать суставы так, как для человека просто неестественно.

Опасно долго избегать битвы с ними, опасно и затягивать битву надолго: если они не атакуют, то занимаются тем, что давят волю. Даже Марнс может не устоять, если веталов много.

…Веталы — мастера подчинять. Ты часто можешь видеть баргестов рядом с ними. Эти безмозглые твари — рабы веталов; те держат их на незримом волевом поводке и распоряжаются ими полностью. У этих псов тьмы хорошее чутье: они выследят по эмоциональному следу любую живую душу. Их хозяева не столь чувствительны. И поступают, в общем-то, как люди, которые так же используют собак — чтобы компенсировать собственный слабый нюх…

Помни, все видимость…»

Оставив внешний мир, Коста обратился к себе… Нужно было вспомнить нечто сильное. Плохое или хорошее. Лучше хорошее, ибо злость — плохой советчик в бою… И Коста вспоминал мать, которую горячо любил. И братьев, и сестер. Они были еще совсем малы и почитали его как старшего… всегда просили совета. И защиты, если кто-нибудь их обижал. Как правило, стоило появиться перед обидчиком в плаще и с мечом без гарды, как все агрессивные намерения пропадали сразу же. Правда, один раз и меч пришлось пустить в ход… даже не вынимая его из ножен. Коста невольно улыбнулся, вспомнив тот случай: злодей был избит самым позорным образом…

Тихие дни в родном городе — Лувайре, представшие перед глазами, наполнили сердце радостью. Радость… как быстро он успел отвыкнуть радоваться… и вот теперь…

Оно. Солнце. Начало подниматься над горизонтом. Черная тьма постепенно разбавляется до синевы, звезды начинают исчезать…

— Уходите, — сказал младший Оллардиан. — Главное, никуда не сворачивайте и не вступайте в бой…

Затих шелест травы под ногами убегающих. Коста остался один. В какой-то момент он испугался за них… что если их все же заметят? Душу заполнил страх…

Нет, светлые воспоминания не принесут столько энергии в мир, сколько нужно, чтобы затмить семерых амбасиатов, пусть и принявших порошка равнодушия: так и на фоне восходящего солнца порой сияет Филора — крупная утренняя звезда. Не принесут; хотя бы потому, что у Косты их было не так много с тех пор, как отец забрал его на обучение в Орден.

Отец… Кангасск Оллардиан… он был требователен и жесток. И грубо ломал личность своего сына, стремясь превратить его в великого воина, бесстрашного и безупречного. Он был вечно недоволен. И несчастен оттого, что его сын не такой, о каком он мечтал…

Коста вздохнул. Что ж… сейчас самое время выпустить на волю все, что, в силу своего характера, он умерял и сдерживал. Он должен был пылать, как фанатик Ирин, и даже ярче. И только ненависть может пылать так…

«Ненавижу отца!!! И его проклятый Орден!!!»…

Семеро амбасиатов во главе с Джуэлом, держали путь на северо-восток. Они бежали так, как только позволял вольно разросшийся, никогда не знавший человека лес. Очень скоро справа и слева от маленького отряда в зарослях замелькали какие-то серые тени. На первом же открытом месте они вырвались вперед и загородили дорогу. Три баргеста…

Шесть мечей одновременно выскочили из ножен; Ирин положил одну из отравленных стрел на тетиву. Джуэл жестом велел всем не двигаться. Все так и застыли с оружием наготове…«…не вступайте в бой…» — хрипло отозвалось в памяти каждого.

Баргесты тоже не спешили атаковать…

…Каждое из этих существ было чудовищной пародией на собаку и казалось сплетенным из бугристых розовых жил, едва покрытых серой шерстью. Безглазые и безухие головы баргестов покачивались из стороны в сторону, оплетенный венами нарост, находившийся на месте носа, часто пульсировал, словно вынюхивая. Из разверзнутых пастей капала слюна.

Коста не зря беспокоился: всю зиму, при неярком солнце рядом с ним виднеется единственная дневная звезда — Филора. И баргесты, хоть и глупы бесповоротно, а не «проглядят» эту звезду при солнечном свете. Правда, стоило Оллардиану младшему разжечь в себе ненависть, псы тьмы потеряли из виду маленький отряд…

Рыкнув, три баргеста скрылись в зарослях. Семеро Сохраняющих Жизнь вздохнули с облегчением и опустили оружие… Дальше пошли уже просто быстрым шагом.

Коста не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он остался один. Ему казалось только, что много. Он давно перестал форсировать эмоции. Он сидел на траве, положив меч слева от себя, и молча ждал, чувствуя, как нарастает тяжесть в груди.

В последние минуты ненависть сменилась стыдом, а после — как дар свыше — Оллардиан младший почувствовал чистую, светлую грусть, ту что зовется сестрой нежданной свободы. И если ненависть подобна грому, то грусть — тонкому, протяжному звуку скрипки. Она выше. И куда притягательнее ненависти, но об этом известно только детям тьмы…

Веталы объявились скоро. Они выходили на открытое место неспешно, по одному; возле каждого бесновался на незримом поводке баргест. Шестеро. Шестеро рабов, шестеро хозяев.

«Похоже, я переоценил себя, — горько подумал Коста. — Проклятый порошок… Даже не верю, что так легко согласился на верную смерть, как будто на пустяк какой…» Но в измученной кашлем и хрипом груди не шевельнулось страха. Словно грусть подняла маленького воина так высоко, что страх не дерзнул его коснуться…

Коста медленно встал. Взялся за рукоять меча.

Шестеро веталов молча взирали на него. Куда им спешить? Сейчас они внимательно присматривались к своей жертве. Оценивали обстановку, мысленно велев баргестам умолкнуть.

Коста впервые видел и тех, и других. Веталы были невысоки ростом и белы, как снег. Кожа выглядела полупрозрачной: видно, как пульсируют поверхностные сосуды и перекатываются мышцы. Красные, без белков глаза не имели век — время от времени их на долю секунды заволакивала полупрозрачная пленка, тогда глаза увлажнялись, приобретая склизкий блеск. Черты лица, тонкие, правильные, нарушала зубастая яма безгубого рта. Тела их казались совершенно человечьими, даже руки: они не были вооружены когтями и выглядели совсем не опасно.

Даже одеты веталы были, как люди… в полинявшие, прохудившиеся от времени костюмы и плащи Алых Стражников и Серых Охотников… трофейные, должно быть.

«…ждешь, что они будут двигаться, как люди… Помни, всё это — лишь видимость…»

Лес кончился неожиданно. На краю Ничейной Земли он высился единой стеной и даже не пытался колонизировать расстилающиеся впереди луга, где-то вдали перегороженные пестрой линией карламана полосатого. Младшие амбасиаты не удержались от радостного крика при виде нее. Старшие были настроены не так оптимистично: здесь, на этом лугу, они для Серых Охотников видны, как на ладони. Если они хотят что-то успеть, надо бежать…

И они бежали. И если Джуэл, даже неся на плечах Джармина, перенес почти трехчасовой марш-бросок спокойно, а Ирин и Бала едва запыхались, то Милиану, Паю и Оазису пришлось худо. Когда, уже достигнув зарослей карламана, перешли на шаг, у них тряслись руки и подкашивались ноги: случись сейчас биться — кончится все грустно. Но Джуэл и не рассчитывал на битву.

…Сочные стебли карламана хрустели под рифлеными подошвами ботинок, а мясистые листья касались друг друга почти без шелеста. То и дело вспархивали испугавшиеся шагов разноцветные карламановые птички…

— Тихо! — остановил всех Ирин. Некоторое время он прислушивался, потом сообщил: — Мы здесь не одни.

— Пошли дальше, — распорядился Джуэл, спуская на землю Джармина. — Назад пути все равно нет.

Стоило отряду покинуть полосатые заросли, как неизвестный нарушитель спокойствия, столкнулся с ними чуть ли не нос к носу. Это был паренек лет семнадцати, в потертой и пыльной одежде, вооруженный одним кинжалом; от испуга он закричал:

— Нет! Я не виноват, меня заставили… Не стреляйте, прошу вас! — взмолившись, он упал на колени и протянул к амбасиатам длинные тощие руки.

— Не ори, идиот! — шикнул на него Джуэл. Парень замолк.

— Вы не Серые? — осведомился он через несколько секунд. Взгляд его упал на харуспекс на груди Джуэла. — А-а… — понимающе закивал незнакомец и проворно поднялся с колен. — Вы контрабандисты. Как и я… Давайте… э-ээ… разойдемся по-хорошему?..

— А мне он не нравится, — хмуро заметил Ирин. — Я за то, чтобы его пристрелить.

На лице юного контрабандиста вновь появилось испуганное выражение.

— Не надо, Ирин, — возразил Джуэл. — Мы не убийцы. Пусть идет.

Парень без лишних слов припустил бегом. Видимо, боялся, что суровый файзул, так милостиво даровавший ему жизнь, передумает.

— Эх, — вздохнул Оазис, все еще пытавшийся восстановить дыхание, — а спрятаться-то негде… — и широко повел рукой вдоль бесконечности травянистых холмов, похожей на скомканное зеленое одеяло.

— От боевых магов бесполезно прятаться, — покачал головой Пай. — Давайте отойдем немного от линии карламана — и я начну готовить трансволо…

…Коста с трудом разлепил веки. Сколько он пролежал в беспамятстве?.. кровь на них уже успела засохнуть. Своя ли, натекшая со лба… Чужая ли, брызнувшая в глаза после слишком удачного удара… Засохла…

Он не верил, что жив…

…Вначале веталы спустили на него баргестов. Натиск псов тьмы младший Оллардиан выдержал довольно легко. Меч так и летал в его руках. И не видно было лезвия, только блеск. Возможно, твари и не успели толком понять, от чего умерли. Бояться их человеку с клинком наготове и вовсе не стоит.

Веталы молча приняли смерть своих рабов и, прикрыв склизкой пленкой алые глаза, начали медленно и целенаправленно давить волю упрямого воина. О, эмоциональные импульсы разбегались от каждого бледнокожего размашистым веером — угрожающие, молящие, умиротворяющие, радостные, запугивающие, — сплетаясь в самых невероятных чувственных иллюзиях и сочетаниях.

Коротким движением смахнув с клинка бурую кровь баргестов, человечек лишь хрипло рассмеялся в ответ. В этом смехе не было ничего веселого. Он призван был выражать крайнюю степень презрения. И отвагу. Настоящий Марнс всегда смеется своим врагам в лицо!

Волевое давление исчезло в тот же миг: веталы поняли, кто стоит перед ними. Вряд ли дети тьмы ненавидят что-либо больше, чем Марнадраккар — эту занозу в теле Дикой Ничейной Земли.

Коста почувствовал их ненависть; она заполняла все пространство вокруг, как прибывающая вода.

Сорвавшись с места, веталы бросились в атаку…

…Память отказывалась помнить все, что было дальше. Такой сберегающий механизм есть у любого человека; и если он ломается, человек сходит с ума.

Как ни старался Коста припомнить что-нибудь, в памяти всплывали лишь какие-то отдельные моменты… Лязгающие зубы… пальцы, впивающиеся в тело стальной хваткой и разрывающие его безо всяких когтей… предсмертные крики веталов…

Младший Оллардиан сел и попытался вдохнуть полной грудью. Не вышло. Либо он серьезно ранен, либо какая-то тварь еще жива. Он огляделся. Шесть баргестов и шесть веталов не подавали признаков жизни. Но откашляться не получалось… О Небеса! Неужели еще кто-то шатается рядом?!.

Коста нащупал рукоять меча. Клинок цел. Это хорошо.

Затем воин осмотрел свои раны. Их оказалось много. Даже слишком много. Одежда вся в крови… И вряд ли удастся сейчас подняться на ноги.

Сняв с пояса фляжку с походной настойкой, Коста вылил немного прямо на пропитанную кровью штанину: если повезет, отек спадет немного и можно будет встать. Полил он и другие раны, а остаток настойки выпил. Она обожгла горло и живительным теплом растеклась по всему телу. Оставалось ждать, пока она подействует. И потихоньку уходить отсюда.

А ждать было тяжело. Припекало по-летнему жаркое солнце. На запах крови слетелось множество мух, отгонять которых не было сил. Боль дергалась в каждой ране созвучно хриплому дыханию, терзавшему грудь: удушье и не думало отступать…

Дрекавак созерцал картину разрушения, учиненного юным марнадраккарцем, — в том, откуда мальчишка родом, сомневаться теперь не приходилось. Даже сейчас, раненый, задыхающийся и смертельно уставший, он выглядел опасным.

Конечно, ни один человек или даже ветал не оценил бы Косту так высоко, особенно сейчас. Но зрение дрекаваков устроено иначе, и они куда меньшее значение придают телесной оболочке. Волевая сущность значит для них куда больше. Любой, взглянувший на младшего Оллардиана глазами дрекавака, увидел бы могучего воина с тяжелым взглядом, несущего боль и смерть, с которым не стоит вступать в битву до поры, до времени… пока он не будет ослаблен и ранен…

Существо, похожее на черного ангела, выступило из-за вековых деревьев, больше не собираясь прятаться. Коста поднял на него измученный взгляд.

— Ты… — только и произнес он.

Тогда дрекавак закричал… Этот крик не предназначен для ушей. Но его услышал бы и глухой: крик дрекавака раздается в самой душе и призван выжечь человека изнутри, обратив в пламя воду, которой напитана живая плоть…

Коста сопротивлялся долго, из последних сил. Он даже сумел подняться и пройти несколько шагов до дрекавака. Но взмахнуть клинком не успел…

В какой-то момент силы его иссякли; волевой барьер поддался… и — мальчишка вспыхнул изнутри, как факел…

Когда утихла боль, наступила тьма, едва разбавленная усталыми детскими сновидениями. Он проснулся и заморгал… Кругом расстилались холмистые луга, как мохнатое скомканное одеяло; чуть поодаль ветер пускал волны по зарослям полосатого карламана. Светило солнце… Стремительно забывая себя, он вновь погрузился в сон…

Глава четырнадцатая. Избранник

«Как часто бывает, что судьбой оказывается отмечен самый маленький и слабый!»

Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын в разговоре с Кангасск Евженией

Прекрасный зеленый мир, по-весеннему яркий и свежий, был залит золотым солнечным светом. Небо в столь ясный день казалось очень высоким; по нему неспешно плыли пушистые белые облака. Над юными цветами порхали большущие пестрокрылые бабочки. В обе стороны, на сколько хватало взгляда, убегали пестрые заросли карламана… В такой мирной обстановке легко оставить позади все тревоги, особенно если ты очень устал, а изменить уже ничего не можешь…

Амбасиаты побросали рюкзаки и дремали прямо на траве; она теперь казалась мягче любой постели. Джармин и вовсе спал, свернувшись калачиком. Он давно уже легко засыпал где угодно, как бродячий котенок.

Джуэл Хак дремать и валяться на траве себе не позволил, и то и дело оглядывался по сторонам или бросал тревожные взгляды в сторону линии карламана: ведь это вовсе не запретная граница для детей тьмы, при случае они могут и перейти ее. Ирин сидел напротив Джуэла с закрытыми глазами, но по напряженному выражению лица было видно, что не дремлет парень, ничего подобного…

Поодаль от отдыхающих стоял Пай. Трансволо он творил молча, глядя куда-то в пустоту. Вся фигура мальчишки выдавала усталость; плечи опущены, голова бессильно упала на грудь… Справится ли?.. Должен справиться.

— Сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! — сначала послышался только противный, до боли знакомый голос, говоривший откуда-то из пустоты, а затем показался и сам его обладатель.

Боевые маги всегда подбираются поближе под заклинанием невидимости и объявляют о бесполезности сопротивления, таков порядок…

Тот, кто недавно ползал тут на коленях и умолял его не убивать, а потом лихо притворялся своим парнем контрабандистом, теперь стоял, подбоченившись, с мечом за поясом, в сером охотничьем плаще поверх все той же пыльной гражданской одежды, служившей, видимо, маскировкой. Пальцы его рук слегка светились: похоже, держал боевое заклинание наготове…

Вид у парня был довольный, дальше некуда. И все бы ничего, да за спиной у него стояла боевая семерка магов, все пожилые и опытные — других на границу не посылают, даже удивительно, что делает здесь этот молодой прохвост… небось, с отцом приехал…

— Вот дрянь… — сквозь зубы процедил Ирин, пристально глядя на молодого Охотника. Тот лишь криво улыбнулся в ответ: под взглядом маленького хмыря не очень-то поулыбаешься.

— Сдавайтесь, парни, — с некоторым сочувствием произнес белоснежно-седой Охотник, видимо, главный маг семерки, выступая вперед.

— Мальчишки… — вторил ему другой. — Младшему и шести-то нет, небось…

Джармин ничего на это не ответил, лишь подобрался весь, словно загнанный в угол зверек, и положил ладонь на рукоять своего маленького меча.

— Звереныш!.. — брезгливо усмехнулся молодой Охотник.

Сочувствие сочувствием, а боевое заклинание заготовил каждый — у кого огненная сфера малой мощности, у кого сеть… и убирать их никто не даже думал до тех пор, пока нарушители порядка не сложат оружие.

Милиан невольно оглянулся на Пая, но тот лишь виновато пожал плечами. Конечно, глупо надеяться пусть на очень талантливого, но все же мальчишку: с восемью боевыми магами ему никак не справиться… Милиан отвернулся. Пай оглядел готовых к масштабной атаке Охотников и до боли закусил губу…

…У одного из магов висевшая над ладонью огненная сфера неожиданно сколлапсировала и потухла, как у зеленого новичка.

— Что за… — начал он.

Но вскоре понял, что он не один такой: другие Охотники тоже потеряли свои заклинания. На любые попытки восстановить их магия отзывалась глухо. Нет, энергия уходила куда-то, но куда?..

Не сговариваясь, маги посмотрели на тихого мальчика, стоявшего позади всех… Когда они поняли, в чем дело, их пробрал ужас…

— В атаку! — закричал главный маг.

Он даже не успел обнажить меча: Джуэл вскочил с места, как отпущенная пружина, и рванулся к нему с быстротой просто немыслимой для высокого и тяжелого файзула. В ту же секунду Охотник захлебнулся криком и собственной кровью. Он едва успел упасть на землю, когда был убит один его товарищ и сбит на землю второй.

О, Кангасск Абадар вырастил великого воина. Воина, умеющего побежать одним точным ударом. И в битве с Охотниками Джуэл выложился полностью. И все же он был так молод! И ему так не хватало опыта. Так же как и Паю. А талант, пусть и подпитанный амбассой, далеко не всегда может перевесить опыт за многие десятки лет…

Битва закончилась быстро. Упал последний пожилой Охотник, следом за ним медленно осел на землю раненный в живот Джуэл… Он почти… почти сумел сделать невозможное — выйти живым и невредимым из этого боя…

Остальные амбасиаты едва успели вмешаться, взяв на себя всего двоих — тех, кто кинулся к Паю, справедливо считая его источником всех бед. Каким-то образом мальчишка держал их магию, делая бессильными даже простейшие ускоряющие заклинания, которыми Охотники привыкли пользоваться в бою, чтобы получить преимущество.

…Судьба этих двоих тоже сложилась трагично…

Первому кинулся под ноги Джармин. Охотник запнулся, но не упал — ушел в правильный кувырок, ловко поднялся на ноги… и получил от Ирина стрелу в упор. Перед смертью он еще успел метнуть кинжал в сторону Пая. Бала пытался поймать его, но не сумел схватиться за рукоять — и лезвие пронзило ладонь…

Что касается второго, так это был тот самый молодой «актер», что встретил их в карламановых зарослях. Как начался бой, он шарахнулся от Джуэла сразу же и ринулся к неподвижно застывшему в стороне от боя Приору, но дорогу ему загородил Оазис. Оба были молоды и неопытны, и бой у них вышел довольной длинный — удара в четыре.

Оазис сражался храбро и очень достойно, несмотря на то, что Охотник был его лет на пять старше, но слишком обрадовался, увидев спешащего на помощь Милиана, это его и подвело. На какую-то долю секунды мальчишка утратил внимание — и лезвие меча Охотника, не встретив сопротивления в виде гарды, прошлось ему по рукам (о Небеса! Сколько Сохраняющих Жизнь пострадало так же!). Следующим ударом тот хладнокровно добил противника, полоснув наискось…

Только тогда молодой Охотник заметил, что победа его ничего не значит, потому что он остался один. Не мешкая, парень быстро сложил меч в ножны и, как недавно у линии карламана, шустро припустил бегом.

— Не догоняйте… — злорадно произнес Ирин, поднимая лук.

Спокойно прицелившись, он выпустил одну за другой две стрелы. Стрелял Фатум по ногам…

Раздался крик боли и отчаянья; вдали плеснул по ветру серый плащ — Охотник упал. Стеная, он все еще боролся за свою жизнь, пытаясь ползти. Но деваться здесь, на открытом пространстве, ему было уже некуда…

Сняв с пояса нож, Ирин неспешно, вразвалочку направился к нему…

Никто и не думал его останавливать: битва ошеломила всех. Милиан в оцепенении склонился над мертвым телом Оазиса, не в силах даже плакать от горя. Надо ли говорить, что он винил одного себя в этой смерти?.. Бала, наскоро замотав собственную руку, осматривал раненого Джуэла. Тот был не так плох, как казалось; будь рядом хотя бы безопасная крыша над головой, под которой можно отлежаться с месяц, никто бы и не сомневался, что парень поправится. Ранение в живот Мараскаран счел «удачным», если это вообще можно сказать о ране: такая доставит много боли, но при должном уходе заживет; еще одна рана, длинная, тянулась по боку наискось — в данном случае ее можно счесть не серьезной. Бала быстро и умело обработал обе и стал уже накладывать повязку, когда с той стороны, куда пытался убежать молодой Охотник, раздался душераздирающий вопль… Человек может кричать так, только когда боль невыносима…

Милиан опомнился услышав этот крик и ему стало тошно, когда он понял, что может быть этому крику причиной… Он вскочил и побежал туда…

…Ирин тогда еще оглянулся на полпути и, увидев, что никто не придал значения его уходу, подошел к Охотнику с такой улыбкой на лице, которая не предвещала ничего хорошего. Парень сумел превозмочь боль, потянулся к мечу, но Фатум с невозмутимым видом вогнал стрелу прямо ему в запястье, пригвоздив руку к земле. Тот не закричал, лишь глухо взвыл от боли.

— Подлая, двуличная тварь! — с ненавистью бросил Ирин. — Ты хуже любого морока, хоть и зовешься человеком… — маленький хмырь плюнул Охотнику в лицо. — И что же по-твоему нужно сделать с тем, кто предал воина, сохранившего ему жизнь? — вкрадчиво произнес он, глядя, как лезвие острого, точно бритва, ножа, блестит на солнце.

— Не… не надо… — взмолился Охотник и в отчаянье попытался ухватиться за соломинку: — Я… я же беспомощен… Разве ты, Сохраняющий Жизнь, убьешь беспомощного врага?..

— Коне-е-ечно! — рассмеялся Ирин, словно услышал глупую шутку. — Да не просто убью. Ты у меня таким красавчиком уйдешь в мир иной!..

— Нет… пожалуйста, нет… ааааааааааа!!!

Крики подгоняли Милиана сильнее всякого ветра в спину. Но все равно ему казалось, что он бежит слишком медленно.

— Ирин! Не надо! Прекрати это!!! — закричал он на бегу, стремясь хотя бы голос послать впереди себя.

Ирин услышал. Обернулся. Нож в последний раз блеснул в солнечном свете. Затем хмырь вытер его об одежду Охотника и неспешно отправился обратно к месту битвы. По пути он сурово переглянулся с Милианом.

Тот невольно замедлил бег. К лежащему на земле телу он и вовсе подошел с опаской. Когда наконец решился взглянуть, к горлу подступила тошнота. Милиана вырвало бы, да только он с утра ничего не ел… Такое сделать с человеком… ей-богу, никто ни за какие грехи не заслуживал подобной пытки! Но самым страшным было то, что парень все еще оставался жив… Он часто дышал; то и дело из груди вырывался тихий, мучительный стон.

Охотник открыл глаза и посмотрел на Милиана. Сквозь туман боли и страха он видел лишь темный силуэт с кудрями, обрамленными золотым сиянием солнца, светившего за спиной мальчишки, и едва различал черты лица. Но это были приятные черты и они выражали страдание… сострадание…

— Убей… — хрипло произнесло жалкое существо, некогда бывшее красивым, самоуверенным парнем. — Убей… убей… — молил он нерешительного мальчишку и тянул к нему уродливую беспалую руку.

Слезы потекли по щекам Милиана… он уже простил этому несчастному все, даже смерть Оазиса… в конце, концов это хотя бы была честная битва.

В суровом молчании Ворон обнажил меч. Охотник закатил глаза и откинулся на спину, открыв грудь для удара. Вскоре все было кончено. Милиан стряхнул кровь с клинка и, повернувшись спиной к мертвому, решительно зашагал обратно.

Он нашел всех выживших собравшимися вокруг Пая и, почувствовав недоброе, тоже подошел посмотреть, что случилось…

Пай Приор лежал на спине, раскинув руки, и тяжело дышал. Он был сед — волосы так и блестели белизной горного снега, — и черен лицом: кожа сморщилась и казалась теперь измазанной сажей.

— Милиан… — Пай словно почувствовал, что пришел его друг. Он открыл глаза; белков было не видно, настолько густа была сеть вздувшихся алых сосудов.

— Пай… — горько сказал Милиан, сжав руку друга. — Что же ты с собой сделал?..

— Это Дрейн… — вздохнул юный маг и попытался улыбнуться. — Мой собственный Дрейн. На настоящий он похож не больше, чем мой Фиат-люкс — на настоящий Лихт… Настоящий Дрейн требует согласия донора. Мой же — нет… Хех… энергетический вампиризм чистой воды… Я забрал всю их магию себе. И они ничего не смогли сделать…

— Но почему… — начал было Милиан.

— Это передозировка магии, Мил, — пояснил Пай. — Когда магия копится сверх чаши медленно, она перерождается в амбассу — видимо, та занимает меньше места… А когда быстро — просто льет через край и уничтожает человека… Моя беда в том, что я амбасиат. Иначе все шесть чаш разместились бы в моей спокойно. Или, если б я знал хоть одно мощное заклинание, вроде щита, я бы выпустил лишнюю магию наружу… а так…

— Пай, не надо, прошу тебя… — у Ворона упало сердце. — Бала придумает что-нибудь…

Мараскаран только безнадежно вздохнул при этих словах.

— Нет, Мил, — все еще рассеянно улыбаясь, произнес Пай. — Меня скоро не станет. Смирись с этим. Еще несколько минут — и моя чаша не выдержит, тогда я умру. Я бы хотел, чтобы эти несколько минут ты побыл со мной…

…Джуэл лежал на траве; так он видел перед собой высокий купол ясного неба, синева которого выдавала приближающийся вечер, и заслоняющие это небо три лохматые головы: над раненым командиром склонились Ирин, Бала и Джармин. Милиан же остался с Паем, как тот просил…

Такой вот вышел военный совет…

— Что делать будем? — хмуро спросил Ирин. — Здесь оставаться… сам знаешь… Когда этих Серых хватятся, сюда нагрянет целая армия.

— Придется уходить, — сжав зубы, произнес Джуэл; рана очень мучила его. — Обратно… в Ничейную Землю…

— Там мы тоже пропадем, — покачал головой Бала. — Без Косты мы не пройдем эти места.

— Все равно надо идти… — повторил Хак. — Возможно, мы даже встретим его…

— Он умер… — раздался тонкий голосок…

Все трое удивленно посмотрели на Джармина… и отвели взгляд: было в его больших детских глазах что-то такое, чего никто не замечал раньше.

— Да откуда ты знаешь… — отмахнулся Ирин, злясь на себя за это неуместное замешательство.

— Я знаю, — непреклонно произнес мальчик.

…Последний клочок неба над головой Джуэла заслонила еще одна голова. Курчавые волосы, красные от слез глаза; дорожки, прочерченные слезами по щекам… Раз пришел Милиан, значит, Пай…

— Вспомни меня у леса Магров, — внимательно посмотрев на Милиана, произнес Джармин. — Посади диадемовое деревце в память обо мне…

— Откуда?.. — почти испуганно произнес Ворон. — Об этом Пай просил меня перед смертью. Ты не мог слышать…

— Я помню всех, кто ушел, — горячо сказал Джармин. — Все они в моем сердце.

— Как такое возможно? — с удивлением и восхищением прошептал Бала. — Это чудо!.. Неужели друзья даже после смерти не оставили нас… Скажи, — вновь погрустнел он, — как погиб Коста?

— Он победил веталов, хотя их было шестеро, и был серьезно ранен. Дрекавак добил его, раненого. Но даже тогда он боялся Косту, до самого последнего мига его жизни.

Не сговариваясь, героя почтили несколькими минутами молчания. Потом вновь заговорил Джармин:

— Я помню и умею все, что и они — Лайнувер, Коста, Оазис, Пай… Я проведу вас через Ничейную Землю.

— Тогда идем, — сказал Джуэл, поднимаясь. — Нечего нам ждать здесь…

— А как же наши мертвые? — робко возразил Бала.

— Придется оставить… — Джуэл скривился от боли, но на ноги все же встал. — Только мечи… нужно забрать.

Ирин коротко кивнул и шустро сбегал за оружием Оазиса и Пая. Конечно, следовало бы забрать и рюкзаки тоже, на случай, если в них окажутся личные вещи, которые могут выдать погибших владельцев. Но людей оставалось слишком мало. Хватило и того, что пришлось распределить между собой вещи Джуэла, который всегда нес самую тяжелую ношу.

Поредевший отряд выглядел печально. Слишком много смертей вот так, сразу. Что бы ни говорил Джармин, а они все же умерли, покинули этот мир до срока — и это тяжело было принять.

Джармин… теперь становилось понятно, отчего уже после смерти Лайнувера мальчик так резко изменился. Стал не по годам серьезным и рассудительным. Да и взгляд у него давно уже не детский, даже жутко делается, как посмотришь ему в глаза…

Насчет памяти Косты мальчонка не соврал: к вечеру, когда отряд углубился в лес, все с леденящим кровь чувством узнали знакомое сипение и хрипы в его голосе. Джармин начинал задыхаться… «Они далеко, — говорил он, тщетно пытаясь откашляться, — но уже знают о нас»…

Джуэл… о, он держался мужественно. Даже шел с приличной скоростью, наравне со здоровыми членами отряда, хотя, кто знает, чего ему это стоило… Файзул был бел лицом, почти как тот странный парень в обсидиановых очках, с которым в свое время ушел Орион… Орион! Знал бы прохвост, как его сейчас не хватает!..

Бала… Лекарь был тих. Раненая рука мучила его; он вообще не мог долго выносить боли. Но сейчас он не выдал своих страданий ни единым словом. Прямо на ходу он поменял повязку и полил рану походной настойкой. Вид у него был отрешенный: Мараскаран вспоминал Косту — своего друга и ученика…

И то, что Джармин помнил все, что принадлежало младшему Оллардиану, почему-то лишь делало боль потери сильнее. Она никуда не делась эта боль, даже в тумане горького порошка равнодушия, который вновь пришлось принять всем. Боль и неизбывная тоска… Балу всегда называли слабовольным. Но, кажется, именно сейчас он потерял волю к жизни. Ему без всякого порошка уже было все равно — жить дальше или нет. Понуро опустив голову и плечи, лекарь плелся в хвосте отряда.

Милиан. Еще один воин с тяжелой печалью на сердце. Оглушенный порошком равнодушия, он просто вспоминал. Вспоминал тех, кто ушел. Их слова, поступки, цвет глаз… ведь именно цвет глаз исчезает первым, когда начинаешь забывать человека.

Долго думал он и о Джармине. О том, что он — особенный, не такой, как они все. Картины, которые он рисовал в Фираске, изображали мир-первоисточник. Солнце мира-первоисточника мальчишка узнал в кривом трансволо Пая. И теперь — все ушедшие остаются в его сердце… Кто же он такой?.. Надо отдать Милиану Ворону должное: даже горе и равнодушие не отняли у него способности трезво мыслить и находить закономерности. Только вот причины исключительности Джармина он найти не мог.«…Хотя, — подумал он, — быть может, нет смысла искать ее, причину. А есть смысл подумать над тем, зачем такого малыша отправили с отрядом?»

Ирин… Надо сказать, он единственный в отряде не ощущал горя. Фанатики редко считают потери в борьбе за «правое дело». И, само собой, врагов не жалеют тоже.

У Фатума была совсем другая беда и совсем иные думы. А ведь все началось с Ориона, будь он неладен… Тот их разговор, последний… тогда Ирин почувствовал, что пройдоха Джовиб в чем-то прав. И как маленький хмырь ни пытался отмахнуться от этой мысли, она возвращалась. В данной ситуации можно было сделать только одно: измениться до неузнаваемости и пересмотреть все от начала до конца… Так и должен был бы поступить истинный Сохраняющий Жизнь, обнаружив, что склоняется в сторону зла. Но чего бы стоило все это? Как бы он выглядел, как бы чувствовал себя? Как бы позволил себе слабость в самый ответственный момент, когда обсидиан уже почти в руках? И вообще — решил тогда Ирин — как бы то ни было, менять что-либо уже слишком поздно. Да и не нужно.

Такое негласное решение он тогда принял. А обида осталась. И семена сомнения множились в душе, подобно злостным сорнякам. Ирин проклинал Ориона тысячи раз, но ничего не мог с собой поделать. Если разобраться, он оттого и выместил зло на молодом Охотнике… О, Фатум в своем фанатизме был слеп, но тем более необычна была его слепота, что он боялся прозреть. Но почему? Наверное, потому, что, прозрев, потерял бы себя, стал бы кем-то другим. А это нелегко. И немногие на это решаются. Тут требуется храбрость высшей пробы…

Но к добру тянется любая душа, и если сознание фанатично и злобно, то рано или поздно человек начинает мучиться от этого противоречия. Ему становится невыносимо тяжело самому с собой. Так и чувствовал себя Ирин, пока порошок не притупил остроту всех переживаний. Вряд ли он ясно сознавал, что его мучило, но туманному равнодушному покою был рад и занял себя тем, что оглядывал окружающие отряд заросли, держа лук наготове.

На лес, вновь принявший в свои объятия маленький, к тому же изрядно поредевший отряд амбасиатов, спустилась невероятно красивая, бархатная ночь. Так и хотелось подняться в чистую высь, к звездным россыпям, луне и облакам — туда, где ни одна беда не коснется тебя…

Прислонившись к шершавому стволу кряжистого драконника, Джуэл смотрел, как мерцают звезды сквозь жидкую, прореженную старостью крону. Порой мягкие иглы падали ему на лицо… Было больно. Боль присутствовала всегда — как фон; а при любом движении пронизывала все тело…

Подошел Мараскаран. Видно было, как лекарь бережет свою раненую руку. Здоровой рукой он поднес Джуэлу порошка равнодушия.

— Мерзкий порошок… — горько произнес Джуэл. — Что делает с человеком… Даже не верится, что вчера я спокойно отпустил мальчишку на смерть. Оставил его на съедение темным тварям… Равнодушие… — он поморщился от боли. — …равнодушие — это страшная штука…

— Я знаю, — кивнул Бала. Судя по голосу, ему и порошок уже был не нужен.

— Не поддавайся… унынию… — Джуэл закрыл глаза. — Не сдавайся… Мы пройдем…

— Тебе не следует так много говорить, Джуэл, — грустно улыбнулся Бала. — Отдыхай. Ты сильный. И травы тоже сделают свое дело: завтра будет легче. Послезавтра — еще легче. Отдыхай…

Долгой же была эта красивая, обманчиво спокойная ночь!.. Дежурили по очереди. И прислушивались к хриплому дыханию уже не Косты, а Джармина. Ничего опасного не происходило. Лес жил своей жизнью и не трогал чужаков. Где-то рядом рыскали ночные хищники, то и дело сверкая во тьме глазами, но они не были столь голодны, чтобы трогать людей: зачем кидаться на меч, когда рядом бродят безрогие олени и скачут мягкие пухляки?

Дети тьмы — хищники иного толка — не появлялись.

…Милиан дежурил предпоследним. Под утро его сменил Бала. Лекарь выглядел неважно; его трясло, а уж жаром в прохладном воздухе от него веяло на расстоянии. Тяжело же ему давалась его рана… Заново перевязав руку и отхлебнув походной настойки, Бала отправил Милиана спать.

Уснул Ворон сразу же. Крепко и без сновидений, как всегда спят напереживавшиеся дети, полностью отключаясь от мира, проявившего себя безжалостным и страшным. Во сне он успел забыть, где он и кто он, потому, проснувшись, почувствовал, как в равнодушном тумане, окутывавшем его разум, шевельнулась тень горького разочарования: ничего ему не приснилось, все было так…

Бала сидел возле Джуэла. У островитянина был острый слух: он обернулся, едва услышав шорох травы, которую Милиан потревожил, поднимаясь.

— Разбуди всех… — холодно произнес он. — Джуэл умер…

…Джуэл Хак выглядел спящим. Лицо его было бледно и спокойно. Наверное, он и не заметил, как его сон плавно перешел в смерть.

— Этого не может быть… — сокрушенно говорил Бала. — Рана была не смертельной. Крови он потерял не много. Заражение я предотвратил… Почему?!.

На этот вопрос некому было ответить. Даже Джармин промолчал.

Все смотрели на Джуэла и не верили своим глазам. И каждый о чем-то сожалел. Милиан вспоминал первую встречу, когда файзул показался ему жестоким деспотом. Все, что произошло потом, либо смягчало, либо усиливало это впечатление… Только сейчас Милиан понял, что потерял друга. Друга, отдавшего свою жизнь за него и остальных. И ему стало больно, и сердце глухо и мучительно билось в груди…

Словно проникнувшись истинным — не навеянным порошком — равнодушием, как Бала, Ворон не стал сдерживать эмоций. Горе поглотило его. И чувство вины теперь раскрывало серые крылья над каждым воспоминанием о Джуэле. И о тех, кто ушел до него…

— …Он не мог умереть… — вновь повторил Бала. — Почему?..

Вначале Ирин, а потом и все остальные вспомнили о горящем обсидиане и остановили взгляды на нем. Внутренний огонь все так же тлел внутри черного стекла, но уже не мерцал, как должен мерцать на груди у живого человека. Камень словно затаился. Выжидал…

Жуткая догадка зародилась у каждого…

— Что ты говорил про камень, Ирин? — осторожно спросил Милиан. — Тогда, в «Приюте у Озера»…

— Только то, что слышал, — бесстрастно ответил тот. — Что он сам выбирает, кто его достоин.

— Может он убить? — Милиан подвел разговор к главному.

Ирин внимательно посмотрел ему в глаза, словно пытаясь увидеть, какие же чувства шевелятся у Ворона под пеленой тумана равнодушия.

— Лайнувер нес его первым. И погиб так нелепо и неожиданно… — продолжил Бала. — Теперь Джуэл, который по всем признакам должен был выжить…

— Харуспексы не убивают, — отрезал Ирин решительно. — Не забивайте голову всякой ерундой. Собирайтесь. Я теперь веду отряд, и мы будем у этого проклятого моря!

Последние слова он произнес мрачно и торжественно и забрал у мертвого горящий обсидиан. Оказавшись на груди Ирина, око войны вновь начало зловеще мерцать. Фатум не ощутил ничего необычного, и это несколько разочаровало его. Тем не менее, он чувствовал себя избранником и был очень горд собой. Горд не меньше, чем если бы победил Джуэла Хака в честном бою.

Глава пятнадцатая. Минуя Марнадраккар…

Я видел страшный сон. Самый страшный сон в моей жизни. И все после того, как Хельга, мой Учитель, внушила мне, что настоящий воин сражается только с самим собой, с тем, что есть в нем плохого и черного. Я видел во сне второго себя и бился с ним на мечах. Я не мог победить и не мог проиграть. И больно мне было за обоих.

Проснувшись, я понял: биться с самим собой очень страшно…

Семилетний Орион, сын звезд. Детские записки.

Четыре дня прошло со смерти четверых: Косты, Оазиса, Пая, Джуэла. Новый командир отряда — Ирин Фатум — был так силен и бодр, словно у него открылось второе дыхание. Говорил он много, и деспотичные нотки звучали все чаще. Единственным, кто все еще пытался то и дело осадить его, оставался Милиан: он не мог стерпеть того, что Ирин гонит отряд вперед, не считаясь ни со слабостью Джармина, который жестоко страдает от удушья, ни Балы… его рана никак не хотела заживать. Лекарь отвергал любую помощь и никому не показывал, что с его рукой; меняя повязку, он и вовсе поворачивался спиной к остальным. Но не проходило и часа, как на свежем бинте вновь проступали пятна крови. Временами Мараскарана начинало лихорадить; он весь горел, так, что было страшно прикоснуться к коже. Каждый дневной переход все труднее и труднее давался ему, а тут еще Ирин, которому плевать на живых людей ради святой цели…

Милиан боялся, что Бала, павший духом после битвы с Охотниками и гибели четверых товарищей, не выдержит и сдастся, но даже его Дикая Ничейная Земля сделала сильнее и упрямее. Он боролся. Да еще как-то умудрялся собирать травы по пути и, заливая их остатками настойки, готовить себе и Джармину несложные целебные зелья. Шел размеренно и быстро; привала просил, только когда был совсем плох. Только вот ни слова не произносил в свою защиту, когда Ирин начинал выговаривать ему за то, что он тормозит отряд… ни слова, лишь молчал, виновато разводя руками…

По завершении пятого дня Милиан впервые увидел, как готовится порошок равнодушия… Он и представить не мог, насколько прост рецепт, и поражался тому, что не заметил этого раньше: с самой гибели Лайнувера каждый раз, когда отряд разжигал костер (а жгли смолистый драконник, потому что тот хорошо горит), Бала просто собирал оставшуюся золу и перетирал ее с сухим глиняным крошевом, а то и с землей, как на этот раз…

На этот раз перетирать пришлось Милиану. Порошок равнодушия сыпался меж его вымазанных золой ладоней, постепенно заполняя матерчатый мешочек, до сих пор хранивший слабый запах пряных трав или ягод, который Бала хранил в нем давно, в забытое, мирное время… Сам лекарь лежал, накрывшись плащом; его опять трясло. И он мерз, источая жуткий жар.

— Готово, — вздохнув, сообщил Милиан и поднял на ладони завязанный мешочек.

— Спасибо, что помог, Мил, — отозвался Бала. Разум его был ясен, несмотря на жар и дрожь. — Я бы сам… только рука замотана.

— Почему она не заживает до сих пор? — осторожно спросил Ворон, зная, что Бала не любит касаться этой темы.

— Наверное, какая-то инфекция, — пространно ответил лекарь. — А походная настойка слишком слаба, чтобы ее победить. Вот и боремся, тянем каждый в свою сторону: то я беру верх, то эта зараза… — он чуть улыбнулся; слабая улыбка — слабое утешение…

Милиан не стал больше спрашивать. Уклончивые ответы Балы лишь разжигали его подозрительность, но решительно ничего не проясняли…

Закашлялся Джармин. Кашлял он тяжело и долго… Всего четыре дня прошло, а мальчонка совсем завял… что же дальше будет? Милиану все больше казалось, что они идут в никуда. Слизнув с ладони остатки золы, он поспешил загнать напрашивающиеся эмоции обратно в их норы… Как-никак, ему еще дежурить первым в эту ночь. И не стоит заглядывать далеко вперед…

…Что-то потревожило сон Джармина, чуткий, как у всякого, кому тяжело дышится. Он так и не понял, что это было. Возможно, серебристый свет луны, коснувшийся век, или какой-то посторонний лесной шорох; а может быть, ускользнувшее жуткое сновидение.

Поднявшись на локтях, Джармин осторожно втянул ноздрями прохладный ночной воздух, стараясь меньше хрипеть, потом сел, накрывшись плащом, и подтянув к подбородку колени. Ничто не нарушало привычной мелодии леса, к которой за время странствий успел привыкнуть мальчик. Ночь была глубокая и звездная. Дежурил Бала.

Джармин осторожно подошел к нему и сел рядом. Лекарь улыбнулся в ответ; эта улыбка несла тепло даже сквозь два слоя тумана равнодушия: по одному в душе каждого. Джармин улыбнулся в ответ, но улыбка исчезла с его лица, как только он вспомнил про руку Балы. Вскользь он посмотрел на нее: больная рука неподвижно лежала на колене лекаря, кровь, проступившая сквозь повязку, казалась черной в ночи; здоровой рукой он перебирал пушистые листочки какого-то растения. Оно подвяло — видимо, сорвано было давно…

— Это желтый назарин, — объяснил Бала, показав Джармину растение. — Я и не думал, что назарины растут так далеко от моря.

— Тогда, в «Приюте у озера» ты жалел, что у тебя нет с собой назарина, — сказал Джармин, улыбнувшись…

— Знакомая улыбка, — отрешенно проронил Бала. — Так улыбается тот, кто не совсем умеет улыбаться, потому что ему в жизни досталось мало радостей и от одной радости к другой он уже успевает забыть, что это такое… Коста… Коста улыбался так… И про назарин я рассказывал только ему.

— Назарин — цветок надежды, — припомнил Джармин. — Желтые цветы лечат больную душу, серые корни — больное тело…

— Ты и вправду — Коста… — Бала покачал головой, не веря в то, что говорит. — Мой ученик. Мой друг. Если бы только все обернулось иначе… Я показал бы тебе самые красивые места мира. Даже свои родные Черные Острова.

— Еще покажешь, вот только выберемся отсюда… — тепло отозвался Джармин, вновь напомнив Бале младшего Оллардиана, но не голосом, а неуловимой интонацией.

— Я хотел бы верить… — вздохнул Мараскаран. — Но… — он взглянул на цветок, бессильно уронивший свою золотую головку, и передал его Джармину. — …похоже, мой назарин завял… Иди спи Коста-Джармин; тебе не придется дежурить этой ночью.

…Слава богу, подумалось Бале, малыш не задавал лишних вопросов… Джармин послушно вернулся на свое место, некоторое время крутился с боку на бок, пытаясь поудобнее устроиться на жесткой земле, а потом уснул. Увядший назарин, зажатый в ладони, покоился у его сердца.

Мысленно простившись со всеми, Бала углубился в лес. Отойдя на приличное расстояние, он остановился и снял с пояса фляжку, такую же, в какой путешественники обычно носят свою походную настойку… Но эта была не совсем обычная. Сегодня вечером Бала добавил в нее желтые назарины… цветы надежды, которые лечат и душу, и тело. Но если говорить строго, отвлекшись от романтики, то назарин желтый — мощнейший стимулятор, который «дает пинка» даже самому изможденному организму и выжимает из него последнее.

Бала не успел допить фляжку, как туман равнодушия сдуло, словно ветром. И само равнодушие, гнездившееся в душе, а не в теле, — тоже. В какой-то миг Бале показалось, что у него за спиной раскрылись два могучих крыла; и дух его воспарил над землей, а измученное тело налилось силой.

Если верить давним словам Косты, теперь Мараскаран должен был сиять для детей тьмы, как солнце, затмевающее все вокруг. И тогда он побежал…

Силы цветов надежды хватит, чтобы увести подальше от ребят того, кто ищет их смерти… того, кто убил Косту. Быть может, даже поквитаться с ним…

Бала бежал долго. Бежал, пока не начало светлеть небо, и тогда усталость настигла его, как брошенный в спину камень. Он обнаружил, что разбит и вымотан; больная рука налилась свинцом; тело вновь охватил жар. Только тогда дрекавак вышел к нему… о, он умел ждать и выбрал лучший момент: больной, сломленный горем воин был почти беспомощен перед ним…

— …Это все из-за тебя… — сказал Ирину Милиан Ворон и отвел глаза. — Ты все время орал на него за то, что он тормозит отряд.

— И потому он сбежал? — усмехнулся в ответ Ирин. — Сделал ноги по-тихому. Сам знаешь, что он нас без охраны оставил под утро.

— Ты в своем уме? — почти гневно произнес Милиан. — Он умер. Умер, понимаешь? Спроси Джармина, если мне не веришь… И ради кого умер? Ради нас троих, тебя в том числе! Смотри: Джармин дышит почти свободно. Почему? Да потому, что Бала ушел, чтобы отвлечь ту тварь, что идет за нами. Он собой пожертвовал, чтобы дать нам время…

— В таком случае, не будем терять это время, — невозмутимо заявил Ирин. — Пошли… — с этими словами он подобрал рюкзак и зашагал вперед. — И не обвиняй меня, — добавил он, обернувшись. — Я Балу жертвовать собой не просил. И погиб он не за меня, а за Орден, так что это героическая смерть, а не повод для причитаний.

У Милиана ответные слова так и застряли в горле. Нет, внушать что-либо Ирину было бессмысленно. Ворон измученно вздохнул, опустив плечи, и встретился взглядом с Джармином.

— Не переживай, Мил, — сказал мальчик и чуть слышно рассмеялся… таким знакомым, виновато-рассеянным смехом, совсем, как Бала. Это было как наваждение, оно быстро исчезло; Джармин, несмотря на то, что, кажется, помнил всех ушедших, все же оставался самим собой.

— В одном Ирин прав, — покачал головой Милиан. — В том, что Бала — герой. Я бы не сумел, наверное… — он не договорил…

Порошок равнодушия немного сгладил боль потери. Да и сама боль была глухая, глубокая; вряд ли она сумела бы сиять для детей тьмы ярко…

Балу Милиан вспоминал часто, чуть ли не каждую минуту. И почему-то не мог поверить, что чернокожего лекаря больше нет в живых: слишком веселым он был, слишком любил жизнь…

…Один за другим, минули еще три дня, на исходе последнего из которых с Джармином вновь случился тяжелый приступ удушья. Мальчишка мучился всю ночь; вместе с ним не спал и Милиан — не в силах ничем помочь Джармину, он просто сидел с ним рядом, пытаясь хотя бы поддержать его морально. Джармин пережидал свою беду молча; молчал и Милиан, готовясь к худшему. Ирин тоже бодрствовал и на всякий случай держал стрелу на тетиве.

Вскоре все трое услышали неспешные шаги: что-то большое и черное неспешно двигалось вокруг из маленькой стоянки, словно выжидая момент, когда главный его противник сдастся и обессилит. Тварь осмелела, раз подошла так близко, и теперь ее поведение давало понять, что бой неминуем.

Этот бой должен был стать для троих амбасиатов последним. Даже с памятью и способностями Косты, Джармин все равно слишком мал и слаб физически, чтобы сражаться со взрослой опытной тварью. Полагайся дрекавак на зрение, подобное человеческому, он бы напал незамедлительно. Но его взор встречал лишь ужасающий монолит воли, словно несколько могучих душ слились воедино в одном теле. И воин, обладающий такой волей, был для твари страшен, как неведомый монстр, и притягателен, как драгоценнейший и прекраснейший бриллиант…

Шаги… осторожно обходящие стоянку. Темный силуэт, неспешно плывущий в просветах между деревьями… Никогда еще Милиан не знал такого страха; он уже мысленно молил судьбу о том, чтобы все кончилось скорее, даже если им всем суждено погибнуть здесь, — ожидание было хуже всего. Взгляд Ирина, отчаянный, как у человека, которому уже нечего терять, говорил сам за себя… Джармин же лежал на спине и смотрел широко распахнутыми глазами в небо, почти не моргая. Изредка, с огромным трудом, он делал вдох, за которым следовал медленный, сипящий и булькающий выдох… у него, наверное, уже просто не осталось сил, чтобы бояться.

…Когда вначале постепенно стихли шаги, а потом свободнее вздохнул Джармин, Милиан не поверил своему счастью. Так же чувствовал себя и Ирин; в простой и искренней человеческой радости он предстал перед взором товарищей совершенно другим человеком. Даже подумалось вдруг, что вот он, настоящий Ирин — неплохой, в общем-то парень, с приятной улыбкой и светлыми глазами… Таким его в последний раз видели тогда, когда он лицезрел солнце мира-первоисточника в трансволо Пая. Но, как и тогда, сейчас Ирин Фатум быстро «взял себя в руки» и за несколько мгновений вернул лицу отталкивающую суровость, глазам — фанатичный блеск.

— Кто-то идет, — сообщил он, прислушавшись.

— Люди… — с улыбкой произнес Джармин. — Это люди…

Судя по всему, он был прав: окажись это дети тьмы, кашель вернулся бы незамедлительно. Но дыхания, напротив, становилось легче с каждой минутой.

Светлело небо; вскоре между деревьями замелькали фигуры одетых в серо-зеленые плащи людей. Некоторое время они присматривались к амбасиатам издалека, прежде чем приблизиться, и лишь потом вышли к ним.

Это оказался небольшой отряд из шести человек, старший из которых был высоким, с густой бородой, закрывающей половину лица. Единственный взрослый в отряде, он, судя по всему, был и главным. Остальные пятеро выглядели совсем еще детьми, по меркам Юга и Севера: две девушки лет четырнадцати-пятнадцати; парень, лицом напоминающий Косту, но старше его года на три и крепче телосложением; и… двое мальчишек-близнецов возраста Джармина. Вели эти двое себя как полноценные члены отряда, даже вооружены были довольно серьезно.

— Приветствую вас, чужеземцы, — спокойно произнес старший. Судя по чуть охрипшему голосу и посипывающему дыханию, он был Марнс, выходец из Марнадраккара, родич Косты Оллардиана. — Меня зовут Вианор. Что вы делаете в этой земле?

— Мы амбасиаты с Юга, — уверенно ответил ему Ирин. — Мы идем с важной миссией к морю Кармасан.

— Амбасиаты… хм… — задумчиво произнес Вианор. — Не откажитесь разделить с нами трапезу, нам есть о чем поговорить…

— Но мы спешим… — уклончиво ответил Ирин; по бегающим глазам его Милиан понял, что маленький хмырь оценивает обстановку и прикидывает шансы своего отряда в бою с этими шестерыми.

— С нами вы в безопасности, — предупредил его опасения Вианор. — И на этой земле ни один человек не причинит вреда другому — у всех здесь общие враги…

Непохоже было на то, чтобы Ирин хотя бы услышал его фразу, или придал ей какое-то значение: скорее, он просто решил обойтись без боя.

Младшие Марнсы шустро собрали вокруг стоянки хворост, развели костер и подвесили над ним походный котелок. Вскоре над ним уже поднимался ароматный пар. Божественный запах супа заставил забыть об ужасной ночи. Всю трапезу Вианор молчал; только девчонки-Марнс весело щебетали обо всякой ерунде и подшучивали над Милианом, отчего-то избрав именно его объектом повышенного внимания. Вскоре Ворон совсем успокоился и почувствовал себя в безопасности; и был несказанно рад, что они встретили людей. Наслаждаясь человеческим обществом, он совсем забыл, что действие порошка равнодушия давно отошло, и все его эмоции теперь свободно выходят на волю…

Что ж, видимо, Вианор следовал древней мудрости, которая гласит, что не следует расспрашивать о чем-либо путника, пока он голоден. Когда суп был съеден и бледные лица незнакомцев приобрели естественный тепло-розовый цвет, Вианор решил, что самое время начать обещанную беседу.

— Скажите мне, как вы умудрились забраться так далеко от Обжитых Земель? — спросил он для начала, сразу отметив, как настороженно подобрался старший мальчишка, тот у которого висел на груди странного вида харуспекс. — Насколько я знаю, только уроженец Марнадраккара способен противостоять детям тьмы. Среди вас есть Марнс?

— Это я, — впервые подал голос Джармин.

— Марнс-амбасиат? — задумчиво протянул Вианор. — Тебя я не знаю… Должно быть, кто-то из твоих родителей был изгнанником?

— Да. Мама…

Похоже, Джармин решил говорить от лица Косты, не найдя лучшего выхода. И чем дольше говорил мальчик, тем яснее проступали в его речи свойственные младшему Оллардиану обороты и интонации…

Он рассказал Вианору ту самую историю, которую Милиан и Ирин слышали еще в Фираске. Только теперь она обросла подробностями; в ней прозвучало много новых имен — судя по тому, как кивал Вианор, слыша их, каждое было ему знакомо.

— Что ж… Джармин, — в завершение истории произнес Вианор. — Твоя мать… Ирениль — моя сестра. Это, — он кивнул на паренька, столь живо напомнившего амбасиатам Косту, — мой сын и твой двоюродный брат Ишер… Воистину, странная встреча, — грустно закончил старший Марнс. — Как я понял, судьба Ирениль сложилась хорошо. Но вот зачем ты вернулся сюда, племянник? Ты же знаешь, что амбасиатам не место в Дикой Ничейной Земле. Мы, Марнс, даже изгоняем их отсюда, ради их собственного блага.

— Я знаю, — тихо ответил Джармин, опустив глаза, совсем как Коста, никогда не умевший долго выдерживать чужой взгляд. — Но без меня мои товарищи не прошли бы…

— Почему же вы не обошли Ничейную Землю? — в свою очередь спросил Вианор. — К морю Чермасан можно было пройти Севером.

— Нельзя было, — грустно проронил Джармин. — Нам никто не позволил бы вынести с Ничейной Земли этот обсидиан, — он указал на харуспекс на груди Ирина; маленький хмырь так и вспыхнул от гнева, но не произнес ни слова.

— А… — кивнул Вианор. — Это и есть предмет вашей миссии… — поразмыслив, он добавил: — А я слышал, на Юге и на Севере людей твоего возраста все еще считают детьми… так и думал, что это сказки… Ты взрослый, племянник, что по нашим законам, что по их… и, хоть это и тяжелая ответственность, я разрешу твоему отряду продолжить путь. Ты служишь чему-то великому и важному, как все воины с мечами без гарды… поэтому я не буду тебя останавливать…

— Ты хотел остановить нас? — не удержался Милиан.

— Да, — твердо сказал Вианор. — В последнюю неделю вся Дикая Ничейная Земля пришла в движение. Стали просыпаться спящие темные твари, причем массово, как будто что-то свело их с ума… Марнадраккар находится, фактически, на грани масштабной войны. Мы отправили несколько отрядов, чтобы найти и устранить причину этого бедствия. И ею оказались вы…

— Мы не знали, — горячо произнес Милиан. У него упало сердце; как оправдаться, он даже не представлял. — Мы ведь сделали все возможное. Мы глушили эмоции порошком равнодушия… — тут он вспомнил… и осознал причину столь ярких своих эмоций… Сняв с пояса мешочек, он поспешно насыпал по щепотке порошка Ирину и Джармину…

— У тебя руки дрожат, — укоризненно заметил Ишер.

— Сын прав, — подтвердил Вианор. — Порошок равнодушия — это, должно быть, зола драконника с землей… или песком?.. Да… обычного человека он может сделать почти невидимым для детей тьмы… и чуть затмить блеск амбассы… Осторожнее с ним. Сейчас, отказавшись от порошка, ты ощущаешь только дрожь в руках. Если принимать его долго, или принять всего раз, но слишком много… о последствиях я даже судить не берусь…

— Мы будем осторожны, — вздохнул Милиан. — Спасибо за напоминание…

— За вами идет крупный хищник, — Вианор сменил тему. — Должно быть, еще один из проспавших несколько веков. Потому, если вы только не дадите полную свободу чувствам, остальные не решатся подойти к вам.

— Мы знаем, — сказал Джармин. — Это дрекавак.

— Плохо… — мрачно произнес Вианор. —