/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Трилогия Омниса: Солнце, Луна и Три Обсидиана

iii. Камень третий. Дымчатый обсидиан

Ольга Макарова

Поначалу Кангасска окружала только темнота. Воздух же был неподвижен. Но совсем скоро потянуло сквозняком и появился первый цвет. Светился сам обсидиан. Дымчатый, весь в туманно-белых прожилках, он был здесь всюду. И обсидиановые пещеры, вопреки названию, напоминали скорее величественные дома Странников — с высокими купольными потолками и причудливыми наплывами по стенам. Здесь было красиво… и отчего-то невероятно спокойно.

Макарова Ольга Андреевна

Камень третий. Дымчатый обсидиан

В этом вечном дыму
Мне себя не найти никогда.
Не уча ничему,
Вечно, вечно горят города.

Тлеет память в груди,
А руины давно заросли.
Я молился: приди!..
Сразу двое — пришли…

Он все время молчит,
Этот дымчатый обсидиан,
Поглощая лучи,
Погружая в безбрежный туман.

Это я за него
С долгожданным тобой говорю.
Это я за него
В тихом пламени вечно горю.

У печального дыма
Истоков — свой истинный цвет.
В нем мое ожидание — зримо.
Три тысячи лет…

Возвратившись назад,
Я бы выбрал иные пути.
Я сумел бы сказать:
О Учитель, пойми и прости…

Только их не вернуть, этих слов,
Этих дел, этих дней.
И проклятье отцов
Вновь ложится на плечи детей.

Тлеет память в груди,
А руины давно заросли.
Я молился: приди!..
Сразу двое — пришли…

Пролог

— Какие вести от остальных Кангассков, сын?

Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын, облаченный в свободный коричневый плащ, неспешно шествовал по одной из широких троп леса Магров. По ней прошли тысячи ног; ее изрыли узловатые корни диадем, ронявших сочные плоды, которые, разбиваясь о твердую, утоптанную землю, рассыпали вокруг крохотные костянки — красные, как рубины или свежие капли крови.

— Мало кто сумел принять смерть учеников подобающим образом, — неохотно ответил Абадар.

Он шел неспешно, соизмеряя свой исполинский шаг с коротким шагом отца. Все, что говорил Кангасск Абадар сегодня, звучало отстраненно и сдержанно. Он умел быть таким; умел говорить, оставляя чувства при себе.

— …Евжения до сих пор носит траур… — продолжал Абадар, скрестив на груди руки; так, словно мерз, пережидая дождь под покровом своего плаща.

— А как Марини? — кивнув, спросил Сайнарнемершгхан.

— Она разделяет общее горе, — ответил ему Абадар. — Ее ученик выжил, но вряд ли ей легче, чем Евжении и Мажесте.

Сайнар остановился и устремил на сына неприятно испытующий взгляд. Сын же смотрел ему в глаза со смирением и спокойствием. Глубина и мудрость, что появились во взгляде Абадара за последний год, взяли свою страшную цену… Фанатики всегда платят за них дорого…

— А что ТЫ, Абадар? — сурово спросил Сайнарнемершгхан и добавил с вызовом: — Твой плащ чёрен, как у твоей младшей сестры!

Абадар отвел взгляд.

— Да, отец, — признал он, — я скорблю о Джуэле.

Сайнар хотел ответить что-то резкое, но сдержался; возобновил неторопливый шаг. Рубиновые костянки диадем и сухие корки треснувших плодов похрустывали под подошвами сапог…

— Я принес тебе весть, отец, — вновь заговорил Абадар. — Орлайя просила передать тебе это… — на раскрытой ладони появился небольшой музыкальный кристалл; сердцевина его была мутной: он, несомненно, содержал в себе что-то, иначе сквозь него можно было бы смотреть, как сквозь обычные граненые стекла.

— Что в нем? — спросил Сайнар, скептически поглядывая на столь скромную вещицу.

— Здесь — хвалебная Охотничья песнь, — бесстрастно пояснил Кангасск Абадар. — Судя по всему, она посвящена твоему сыну и нашему брату. Парня зовут Кангасск Дэлэмэр…

Глядя на лицо Сайнара, можно было понять, что в душе его в тот момент пронеслась целая буря. Так, внезапно и несвоевременно, поднимаются порой спокойно лежащие дюны давних воспоминаний…

Никогда еще Абадар не видел отца таким…

Как жадно тот слушал простую, коротенькую песню! Много раз подряд. Словно она могла поведать ему что-то особенное.

   Кангасск Дэлэмэр!
   Славься, юный маг!
   Мы песню тебе поём.
   Пусть этот огонь
   Никогда Зима
   Не скроет в сердце твоём…

Конечно же, она не могла дать отцу тех ответов, которых он в ней искал…

Разочарованный, Сайнарнемершгхан вернул кристалл Абадару.

— Что тебе известно о Дэлэмэре? — спросил он без особой надежды.

— Не так много… — в такт тихому шагу неспешно повествовал Абадар. — Мажеста сказал, что «Дэлэмэр» — это кулдаганская фамилия…

— Да я знаю! — нетерпеливо прервал его отец. — Знаю! Кулдаган, Арен-кастель… — он сник и, вздохнув, велел: — Продолжай…

— Наш брат был оружейником в Арен-кастеле, потом ушел оттуда, судя по всему, с кем-то из Странников. Что же до этой песни… — Абадар задумчиво погладил лежащий на ладони музыкальный кристалл большим пальцем. — Она была исполнена в городе Ивене. С тех пор Дэлэмэр известен как Ученик миродержцев.

Разочарование и жгучая обида отразились на морщинистом лице Сайнара.

— Глупый мальчишка!.. — в сердцах произнес он.

— …Судя по всему, он сильный амбасиат, либо маг, — счел нужным упомянуть Абадар. — Он сумел уничтожить витряника, сохранив жизнь носителю.

— Потрясающе!.. — расстроенный отец все же не удержался от восхищения. Тем горше было сознавать, на чьей стороне находится его сын. — Миродержцы! — бросил он с ненавистью. — Конечно же! Прибрали к рукам талантливого ребенка!.. Пообещали золотые горы!.. Но… — Сайнар смягчился. — Быть может, еще не все потеряно. Я хочу, чтобы его нашли, Абадар. И доставили ко мне.

— Хорошо, отец… — Абадар послушно кивнул, но взгляд старшего Кангасска был печален.

…В чем-то он невольно завидовал своему младшему брату. Отчего бы? Быть может, оттого, что он, Кангасск Абадар, правая рука главы Ордена с тех пор, как не стало Гердона Лориана; он, посвятивший всю жизнь служению идеалам Горящего Обсидиана — самоотверженно, отказавшись от семьи, любви, всех радостей жизни… никогда не был дорог отцу так, как этот безвестный мальчишка Дэлэмэр…

Глава первая. Судный день

Гердон Лориан ждал их прихода, и не просто ждал, а готовился к нему. Прожив долгую и трудную жизнь, отшельник хотел теперь лишь одного: завершить эту жизнь достойно и красиво. Он должен был встретить суд миродержцев, и он ждал этого суда — как редко ждут самой радостной встречи или самого сурового экзамена.

Ожидание это невероятно преобразило старика. Прояснился взгляд, расправились плечи… Преображение коснулось и души: Гердон Лориан чувствовал себя живым огнем, горящим торжественно и жарко.

…Он горел, и в этом внутреннем пламени переплавлялись эмоции, слова и поступки — наследие шестидесяти девяти лет его земной жизни. Долгим и мучительным был этот процесс: воистину, великий человек готовился покинуть мир… И лишь в последний день, судный день, Гердон почувствовал, что огонь в душе погас; тогда он понял, что готов.

Серег и Влада ступили на сухой травянистый остров, затерянный в безграничных зарослях донгора. Гердон Лориан, сидевший на пороге своего дома, встал и шагнул им навстречу.

— Вот мы и встретились, мой несостоявшийся Ученик, — тихо произнесла Влада.

Гердон учтиво склонил голову. Серег сопроводил его жест суровым взглядом, но не нарушил молчания.

— …На твоих руках нет магических браслетов, — Воительница внимательно посмотрела на изуродованные руки Гердона. Боль и горечь отразились на ее лице. Она закивала: — Теперь все встало на свои места… Нани Фай сняла тебе их… моя бедная Нани… — Влада внимательно посмотрела отшельнику в глаза, вопрошая: — Ты хотя бы помнишь ее, Гердон?..

— Помню… — сказал он, отводя взгляд в сторону…

…Он помнил…

В одиночестве, посреди своего болотного мирка, больной, искалеченный, всеми забытый, Гердон часто вспоминал ту, что любила его больше всех на свете… ту, что отдала за него жизнь…

В молодости Гердон был красив — конечно, не так, как его сводный брат Сайнар, но все же красив. Амбассы у него, действующего мага, не было, но его талант и его красоту не менее ярко заставляла сиять Мечта… Такое сияние высоко оценили бы изумрудный дракон, внимательный Учитель и просто человек с любящим сердцем…

Гердон Лориан познакомился с Нани Фай случайно (если вообще существуют еще настоящие случайности для адепта Ордена Горящего Обсидиана) — и девушка полюбила его всем сердцем.

Гердон, которого Владислава сразу же, как только увидела, окрестила про себя «привлекательным молодым негодяем», не видел ничего зазорного в том, чтобы обратить столь чистое и искреннее чувство — первую любовь — на пользу себе и Ордену.

Он беззастенчиво вторгся в жизнь Нани, получив доступ ко всему, что знала она сама. А Ученики миродержцев знают много тайн из числа тех, в которые не положено посвящать простых смертных. Но Гердон для Нани был всем… разве могла она хоть что-то утаить от того, кого любила?..

Влада видела истинное положение дел. Она много размышляла над тем, как поступить с Гердоном, и меньше всего ей хотелось разбивать сердце своей Ученице… Скажи она Нани правду об этом парне — и та просто не поверит: человек слеп, когда его любовь сияет так ярко. Тут одно лживое слово «молодого негодяя» перевесило бы сотню правдивых слов Владиславы… Верно ведь говорят, что нельзя познать истину, пока заблуждение не исчерпано.

Конечно, можно было просто отослать парня подальше, сурово намекнув ему не подходить к Нани ближе, чем на полмира, но разве это выход?..

Тогда Владислава решила предложить ему ученичество.

Молодой талантливый парень, которого древние тайны влекут настолько, что он готов воспользоваться чем и кем угодно, чтобы добраться до них, — казалось бы, чего он еще хотел, как ни быть полноценным Учеником?.. Расчет Влады был прост: получив желаемое, Гердон должен был перестать морочить голову Нани — и все постепенно встало бы на свои места, а ряды Учеников миродержцев пополнились вы еще одним талантливым последователем.

Но… парень отказался…

Нахватавшись драгоценных тайн, он ушел. И долго пропадал где-то в Омнисе, порой бессердечно посылая Нани коротенькие письма, не давая ей забыть его и спокойно жить дальше. Целая пропасть лет прошла так…

Покинув Цитадель, Гердон унес с собой и свою тайну… От Ученичества редко отказываются. И никогда — без причины. Значит, она была, эта причина, но как же много времени прошло, прежде чем она выплыла на свет!

…Причину отказа Влада выяснила совершенно «случайно»: секретная фрументария Юга, подняв давнее дело о витрянике города Вигдиссины, который обнаруживал неясное сходство с Руумарским витряником, вышла, в числе прочих магов, и на Гердона Лориана.

В отчетах фрументарии он числился всего лишь одним из подозреваемых, плюс отмечалась его связь с некоторыми делами Хансая Донала — в целом ничего особенного. Но Владислава Воительница знала о Гердоне куда больше простых смертных следователей, просто сопоставивших факты и даже не подумавших взвалить всю вину на почти-Ученика миродержцев…

«…За это полагается смертная казнь, Гердон,» — холодным, бесстрастным тоном говорила ему Владислава, и каждое ее слово, словно нож, вспарывало тишину. Он лишь молчал и смотрел ей в глаза. И было в его взгляде что-то сумасшедшее… фанатичное… словно этот человек (в ту пору Гердону исполнилось шестьдесят три) стоял на пике жизни и был готов умереть за свою мечту о лучшем мире. Готов настолько, что почти жаждал жестокой кары, которая лишь подтвердила бы его правоту…

Наверное, именно потому такое недоумение отразилось на лице Гердона, когда с хрустким щелчком на его запястьях сомкнулись магические браслеты, призванные блокировать любые попытки применить магию… Сомкнулись. Растворились в воздухе. Но остались незримой тяжестью.

«Только ради Нани, — коротко и неохотно пояснила Владислава Воительница, Не Знающая Лжи, поворачиваясь спиной к осужденному. — Иди простись с ней, Гердон. И уходи…»

Думаете, простился?.. Нет, после стольких лет разлуки он даже не взглянул тогда на нее…

— …Кто пытал тебя? — прорвался сквозь призрачные воспоминания прошлого голос Влады. Сама печаль и горечь. — Кто оставил тебе такие страшные шрамы?

— Вам он известен как Хансай Донал, — сказал Гердон как плюнул, настолько ему претила любая мысль о Сайнаре. Но даже сейчас он не упомянул настоящего имени брата. Нет уж: пусть эти двое вырвут его с кровью, как и все остальное.

— За что? — был вопрос.

— За Мечту… — ответил Гердон горячо. И вновь — знакомый отблеск былого фанатизма в глазах, потускневший с годами, но живой назло всему…

Сайнар… Сохраняющий Жизнь. Презирающий фанатизм, без всякой оглядки на себя самого… Полный идиот, по мнению Гердона Лориана. И — любимец судьбы и везунчик с самого детства.

Старик-Гердон ненавидел своего сводного брата точно так же, как Гердон-мальчик… О, такая ненависть с годами не тускнеет!.. Старший, родной сын, потомок Малконемершгхана, опора и надежда Ордена — Сайнар всегда и во всем был первым, без всякого стеснения загребая горстями дары судьбы, за которые Гердону нужно было сражаться с целым морем проблем и препятствий.

Все было на стороне Сайнара. Отец. Орден. Удача…

…Но Гердон научился побеждать незримо. Если бы Сайнар только знал, какую игру вел его младший брат! Если бы знал, что большую часть жизни он, сам того не ведая, отплясывал безумные танцы под дудку Гердона…

Но тот не выдал своих тайн и планов. Даже под пытками, когда ему медленно, со знанием дела вновь и вновь переламывали едва сросшиеся пальцы, уродовали лицо, терзали тело железом и магией… да, Сайнар не поскупился, нанял мастеров, лучших из лучших… но Гердон молчал. И, видимо, Мечта, она и только она, помогала вынести все это и хранила его безумия…

А потом, разорвав адскую цепь мучительных дней, пришла Нани…

Гердон увидел ее сквозь кровавый туман. Взрослая, сильная женщина с решительным взглядом… а он помнил ее юной девушкой!..

…И никогда не ценил, насколько она была умна и талантлива: Нани Фай сумела исполнить то, что испокон веков были вольны творить лишь миродержцы… Гердон не поверил в случившееся, когда, вновь обретя зримые очертания, браслеты на его запястьях хрустнули, открываясь, и звонко упали на пол темницы…

Ирония… какая ирония!.. Вновь свободный, действующий маг, он остался таким же беспомощным. Тело Гердона было истерзано пытками; боль туманила разум и взор. Он едва мог идти, опираясь на плечо Нани, что уж говорить о магии…

Пробиваться к свету пришлось с боем.

В жилах Нани текла кровь диких файзулов — это бесстрашные, могучие воины. Но и их силе есть предел, как есть предел всему…

«Уходи,» — сказала она, одной рукой зажимая рану на плече, другой подавая Гердону кристалл перемещения. Она смотрела так храбро и самоотверженно, эта незнакомо-взрослая Нани… и Гердон повиновался. Первый кристалл перебросил его за две мили от проклятого подземелья, где его держали. Кроны деревьев закрывали небо, пели птицы… даже не верилось, что он в безопасности… У корней древнего драконника он нашел следующий кристалл — и увеличил еще на две мили расстояние между собой и своей темницей. И дальше, дальше, пока не оказался в конечной точке пути — здесь, в Зеленой Дельте, царстве вечного Нигде и Ничто, в котором ни одна живая душа не решилась бы его искать.

Беспомощный и страдающий, он два дня ждал здесь Нани, а потом вдруг понял: она не придет. Никогда.

Ясное, сквозящее мертвенным холодом понимание… Тогда он выбросил последний кристалл в болотную воду, навсегда отрезав себя от остального мира…

Он не знал судьбы той, что погибла за него. А было все так…

…Кристалл перемещения, который секунду назад держали окровавленные пальцы Гердона, с хрустальным звоном упал на серые камни.

Долгий, мучительный миг Нани Фай смотрела на него. Ей ничего не стоило отправиться следом. И отныне быть с любимым мужчиной всегда. Но эта Нани была уже не нежным влюбленным ребенком, витающим в облаках, а взрослой женщиной, сполна хлебнувшей горя в жизни. Она понимала совершенно ясно: эта новая жизнь будет наполнена худшим из одиночеств — нет ничего тяжелее, чем быть рядом с любимым и понимать, что он никогда не будет твоим. Никогда.

…Тяжелая рукоять меча опустилась на маленький хрупкий кристалл, превратив его в бесполезное тусклое крошево…

Врагов было много — целая армия: должно быть Сайнар очень боялся брата, раз нанял ему стольких палачей… Из этого боя нельзя было выйти живым. Но Нани Фай, дочь величайшего из вождей файзулов, продала свою жизнь очень дорого…

— …они убили ее, Гердон, и эта смерть на твоей совести… — вновь сквозь туманную память проник голос Влады Воительницы. И угрюмое молчание Серега было тяжелым и зримым.

Гердон вздохнул и опустил плечи. Он ничего не мог ответить на это. Сердце наливалось свинцовой тяжестью неизбывной вины и бесконечным сожалением… Это было сильнее его. Ох, не такого разговора он ждал…

— Хватит!!! — в сердцах произнес Гердон, рывком подняв голову.

— Тогда я тебя спрошу, — впервые заговорил Серег. Голос его не предвещал ничего хорошего. — Кто стоит за похищениями Хор? Кто это сделал? И зачем?

— К чему вопросы! — и издевкой сказал Гердон и усмехнулся: — Давай, потроши мою память, Инквизитор! — он дико захохотал.

— Как скажешь… — угрюмо произнес Серег и внимательно посмотрел на свою жертву.

Хохот захлебнулся. От жуткого, тихого света магии Правды, начавшего разгораться вокруг, у Гердона сузились зрачки и бешено застучало сердце. «Лучший, прекрасный мир… — самозабвенно зашептал он. — Он будет… будет… Совсем скоро…»

— Хватит! — решительно произнесла Влада, положив руку на плечо Серега. — Остановись!

Свет погас. Некоторое время освобожденный Гердон переводил изумленный взгляд с одного миродержца на другого. Их молчаливый разговор был непередаваем… спор двух могучих воль, двух разумов, двух сердец…

И — Серег уступил, сделав рукой плавный разрешающий жест.

Владислава обратила взор к человеку, ожидающему своей участи, и Гердон ясно почувствовал: она не желает ему зла!..

Влада закрыла глаза и скрестила на груди руки.

Магия миродержцев безмолвна… Серебристое сияние окружило Гердона Лориана, как мягкое облако, и немного подняло его над землей. Он ничего не видел, не ощущал и не понимал, потеряв в струящемся переливчатом свете чувство времени и пространства.

Но вот свет начал тускнеть и рассеиваться; ноги мягко коснулись земли. От неожиданности Гердон припал на одно колено, да так и замер… он увидел свои руки: молодые, красивые, с ровными пальцами, ловкими и подвижными. И ни одного шрама! В этом он убедился, приложив ладони к лицу.

Гердон встал — и сумел легко распрямить спину: уродливого старческого горба больше не было!..

Он не верил… не верил… И лишь отрешенно кивнул, когда на запястьях его красивых молодых рук щелкнули знакомые браслеты. Щелкнули — и растаяли, оставив незримую тяжесть.

— Зачем?.. — прошептал Гердон, поднимая ошеломленный взгляд на Владу. Он не видел ни одной причины, по которой она могла бы даровать ему чудесное исцеление и эту новую молодость.

— Ради Нани, — ответила та. — Ей будет спокойно на Небесах, если она будет знать, что с тобой все в порядке… И ради тебя самого, Гердон… Я не думаю, что ты изменишь свое отношение к нам с Серегом. И не прошу этого. Мой дар — бескорыстен. Живи в мире своей Мечты. Служи своему миру так, как мечтал. И помни Нани Фай… Эти браслеты… больше некому их тебе снять…

Гердон не удержался — подошел к краю островка и посмотрел в тихое зеленое зеркало болотной воды. В ней отразилось красивое молодое лицо с глубоко запавшими глазами древнего мудреца…

Паутина не пройденных путей… все то, о чем он сожалел на склоне лет… теперь нет почти ничего невозможного… Кроме магии… но чрезмерна ли такая цена за вторую молодость?.. Ведь можно начать жизнь с чистого листа. В новом, лучшем мире.

— …Он ваш сын… — промолвил Гердон, удивившись самому себе.

— Что? — переспросила Влада.

— Максимилиан. Мальчишка, который украл стабилизаторы, — обернулся к ней отшельник. — Я вызвал его из мира-первоисточника потому, что, кроме вас он — единственный миродержец, о котором знает Омнис… о котором знала Нани… Мне не из чего было выбирать…

И он рассказал им. Всё.

…Несомненно, что-то изменилось в душе Гердона, открыв дорогу такой неожиданной искренности, но полувековая ненависть не стирается за несколько минут. Быть может, позже, после долгих размышлений над новым собой…

Нет. Ничего не нарушало изначального плана: они узнали бы, так или иначе. Просто теперь Гердон Лориан, молодой, здоровый и полный новых надежд, хотел жить, а не умирать со своей правдой на устах.

…Он объяснил себе собственный поступок так, и растревоженная душа на время успокоилась этим объяснением. Но так ли было все на самом деле?.. никто не знает…

Глава вторая. Младший брат

Шесть утра. Ежеутренняя пробежка по набережной всем курсом. Одежды — по минимуму: штаны, ботинки на мягкой подошве, тонкая рубашка с короткими рукавами — никаких алых плащей и тяжелых курток… Побежали, будущий боевой маг, — проснешься по дороге!..

…Простор. Безлюдные улицы. Величественная красота восходящего солнца над морем.

Кромку песчаного пляжа ласково треплет волна, а высокие прибрежные склоны ослепительно желты от раскрывшихся цветов назарина. Эти цветы ведь и названы так оттого, что раскрывают свои нежные золотые чашечки только на заре — неизменно встречая и провожая солнце.

Айнан Смальт как-то неудачно проснулся с утра, но прохладный ветер, несущий запах моря, взбодрил его. Теперь он жизнерадостно оглядывался по сторонам, порой перебрасываясь парой-тройкой слов с товарищами по семерке. Другая семерка магов-второкурсников пылила по дороге на четверть мили впереди; на столько же позади — третья.

Над морем плыли по ветру сказочные башни из кучевых облаков, причудливо подсвеченные восходящим солнцем…

Задумавшись о чем-то, Айнан не сразу заметил, что его семерку догоняет незнакомый бегун.

— Привет Алой Страже! — жизнерадостно приветствовал он студентов.

— Привет, гражданин! — отозвались маги хором. Верно: хорошему Алому Стражнику надлежит быть учтивым с гражданами, а не смотреть на них хмырём.

Некоторое время нежданный попутчик — невысокий, крепкий мужчина лет тридцати — тридцати трех — бодренько бежал рядом. Никто не возражал. Честно говоря, его появление вообще никого не заботило, кроме Айнана: тому показались вдруг жутко знакомыми его лихая манера говорить, уверенность в себе, хитрый прищур и улыбка… Айнан голову сломал, пытаясь вспомнить, где он видел этого человека раньше.

Тот словно прочел его мысли:

— Эй, парни… и прекрасные девушки! — весело обратился он к семерке. — Вон те, которые бегут за вами, — он указал большим пальцем себе за спину, — сказали, что тут у вас есть Айнан Смальт… или мне дальше побежать?

— Айнан Смальт — это я, — подал голос Айнан. — Мы знакомы?

— И да, и нет, — хитро отозвался странный гражданин и представился: — Я Кангасск Лар.

От неожиданности Айнан запнулся и чуть не упал; Лар поддержал его за локоть…

«А я еще думал, кого же он мне напоминает! — мысленно упрекнул себя юный Стражник. — Ориона Джовиба, конечно!..»

— Слушай, Айнан, будь другом, передай письмецо моему брату в Цитадель, — очень искренне, с душой попросил Лар. — Его Кангасск Дэлэмэр зовут. Знаешь такого?

— Знаю… — рассеянно пробормотал Айнан и почесал в затылке.

— Передашь?

— Передам…

Горячо поблагодарив Айнана, Кангасск Лар вручил ему небольшой конверт и, дружески распрощавшись со всей семеркой, так, будто он сто лет знал в ней каждого, свернул на дорогу, уходящую вглубь города.

На Смальта тут же градом посыпались вопросы. Пришлось долго отбиваться от любопытных товарищей, обещая рассказать им все в другой раз и кивая на то, что история долгая, а на бегу особо не поболтаешь…

…Кангасск не переставал удивляться двум вещам: тому, как он выстоял против Ориона Джовиба в бою на корабле, а не был убит сразу же, и тому, как он умудрился тогда еще и достать его точным и мощным ударом рукояткой в челюсть… Сегодня, дабы развеять тяжелое, дурное настроение (в сложившейся ситуации, когда ничего не известно, а все вот-вот полетит в тартарары, другого и быть не могло), Орион и Кангасск решили занять утро тренировочными боями на мечах… Так вот, на полу, с чужим мечом у горла Кангасск оказывался в восьми случаях из десяти!..

— …Талант! — в который раз восхитился Джовиб, добродушно улыбаясь и держа деревянный меч у горла распростертого на полу Кангасска. — Но опыта тебе не хватает.

Смакуя момент «победы», Орион картинно вздохнул и посмотрел на потолок, в воображаемые Небеса, словно вопрошая, за что ему такое наказание.

В тот самый момент «поверженный» Кангасск извернулся и пинком подбил ему ногу под колено. Рефлекторно выдав короткое, но ёмкое ругательство, Орион шлепнулся на пол. В следующий момент Кангасск вскочил на ноги и направил свой деревянный меч ему в лицо.

— Подлюка!.. — искренне восхитился Орион, отводя меч рукой и поднимаясь с пола. — Видимо, я и тогда, на корабле, свалял дурака… а с тобой так нельзя… — покачал он головой. — Молодец, Кан, молодец… — Орион, морщась, потер ушибленную спину. — Слушай, я так хряснулся неудачно… думаю, это вещий знак: пора идти обедать.

Если б не Орион, не унывающий, казалось, никогда, Кангасск совсем скис бы за эти два дня ожидания: дети звезд ведут свои тайные разговоры и редко показываются простым смертным на глаза; миродержцев вообще не понятно когда ждать… Нет, драконья веселость Ориона Джовиба была весьма кстати, хотя что-то подсказывало, что на душе у парня отнюдь не безоблачно.

Странную историю он вчера рассказал. Кангасск сумел заставить себя свыкнуться с тем, что его отец — величайший еретик Омниса, заваривший всю эту кашу, но судьба отряда, который Джовиб покинул в конце пути, не давала ему покоя. Орион был уверен, что все девять после его ухода благополучно вернулись в храм у леса Магров. Но что-то было здесь не так… И этот горящий обсидиан… Еще Нэй Каргилл, едва прибыв в Серую Башню, говорил об этом камне странные вещи. Что-то о широком радиусе действия… Кангасск готов был поклясться, что этот пресловутый радиус связан не просто с восстановлением разрушенных стабилизаторов… Но сведений, чтобы разобраться во всем, явно не хватало, и несчастный Дэлэмэр бился в эту тайну, как в глухую стену. Харуспекс молчал, но на недобрые предчувствия был как никогда щедр…

Обеденный зал был полон народу: собрались вместе все ученики Астэр, или, как их еще уважительно называют, Слуги Цитадели. Сегодня у них был свой праздник, и Мэйли — тихий паренек, рисковавший жизнью, чтобы известить Алую Стражу о нападении на Цитадель, — был героем дня. Прыгнув из окна два дня назад, парень сломал себе все что можно. Исцеленный самой дочерью звезд, он все еще был слаб, как всякий, кого вернули с порога смерти ударной дозой лечебной магии, и встал с постели только сегодня.

Ученики чествовали своего героя; и Кангасск с Орионом охотно присоединились и к обеду, и к празднику.

Слуги Цитадели были самого разного возраста, и — как выяснилось после недолгой дружеской беседы, самых разных интересов. Воителей здесь обучалось всего пятеро. Остальные занимались магией и чистой наукой. Мейли, к примеру, был океанолог и постигал здесь магические и биологические аспекты жизни океана. Последняя его работа посвящалась связи количества стимулирующих веществ в цветах назарина желтого с океаническими циклами природной магии.

Меча он ни разу в жизни в руках не держал и вообще питал к оружию редкостное отвращение. Должно быть, та роковая ночь заставила паренька утвердиться в своем мнении окончательно.

— Выпей эля! — Орион подтолкнул локтем загрустившего Кангасска. — Полегчает.

— Только не эль! — вдруг опомнился тот и энергично замахал руками. Что пить ему нельзя, он помнил прекрасно. — Пить я не умею, не могу и не хочу, — открестился Кан от всего сразу.

— Да брось… — улыбнулся Орион и развел руками: — Праздник же.

Спор затянулся бы надолго, ибо Орион Джовиб был на редкость настойчивый парень, но, к счастью, именно в этот момент над столами и лохматыми головами обедающих разнесся по всему залу громкий, хорошо поставленный голос Айнана Смальта, приветствующий всех сразу.

Одетый по всей форме, юный Стражник ловко пробирался меж столов и стульев, на ходу снимая невыносимый в такую жару серый плащ с алым подбоем. Прихватив свободный стул, Айнан сел напротив Кангасска.

— Привет, Кан, — быстро заговорил он. — У меня тут письмо для тебя. Я думаю, это важно. Я даже с дежурства отпросился на полчаса, чтобы отдать тебе его пораньше.

Кангасск с недоумением принял из рук Айнана невзрачный серый конверт. Без подписи. Без адреса. Оставалось только пожать плечами, ибо кому в целом мире мог понадобиться одинокий Кангасск Дэлэмэр? Нет, определенно, некому было писать ему письма…

— От кого это? — пожал плечами Кан.

— Меня на пробежке догнал один странный тип, — поспешно, как всякий, кому довелось отпроситься ненадолго, пробормотал Айнан. — Представился Кангасском Ларом.

Орион аж привстал.

— …Думаю, он правду сказал. Похож на тебя чем-то… веселый такой же и шустрый… — добавил Смальт, глянув на Джовиба.

Поддев ногтем уголок конверта, Кангасск вскрыл письмо…

«Дорогой брат!

Мы полагаем, ты все это время находился в неведении относительно своей семьи и даже не представляешь, насколько она большая. У тебя пятеро братьев и пять сестер. Все мы очень ждем встречи с тобой, так же, как и отец.

Приходи вечером на набережную к Восьмому Холму Назаринов. Тебя встречу либо я, либо твоя сестра — Евжения. Приходи один.

С наилучшими пожеланиями,

твой брат Кангасск Лар».

Два исполненных тревожного любопытства взгляда уставились на Кангасска. Орион едва дотерпел, пока тот оторвется от письма, потом не выдержал и, бесцеремонно отобрав несчастный листок, принялся читать сам.

— Лар! Старый плут! — радостно приговаривал Джовиб, снова и снова пробегая глазами коротенькое письмо. — Я его не видел тыщу лет!

— Там отдельным пунктом указано, что я должен прийти один… — странным тоном заметил Кангасск.

— Ты пойдешь? — с сомнением спросил Айнан.

— Пойду, а что делать… — Кан только пожал плечами. — Что-то мне подсказывает, что неспроста у меня объявилось столько родственников.

— Мне тоже все это не нравится, — с готовностью закивал Айнан Смальт. — Судя по тому, что рассказал Орион, твой отец заправляет довольно темной и радикально настроенной организацией. Кто знает, во что выльется эта семейная встреча?.. Надо бы организовать все как следует, прикрытие тебе обеспечить… — послышались профессиональные Стражничьи нотки…

— Нет, — сразу отказался Кангасск и попросил искренне: — Не говорите пока никому. Я схожу один. И вернусь с новостями.

— Как знаешь, Кан… — сдался Айнан. В голосе молодого Стражника слышались досада и сожаление. Вздохнув, он поднялся из-за стола. — Но если что, обращайся… Ладно, я пошел: время…

Сняв плащ со спинки стула, понурый и расстроенный Айнан направился к выходу. Кан и Орион, как завороженные, провожали его взглядом, до последнего оттягивая момент, когда нужно будет принять окончательное решение. Но ничто не длится вечно: юный Стражник исчез в дверном проеме; друзья переглянулись.

— За Лара я спокоен, он мне как брат, — произнес Орион, хмурясь и нервно барабаня пальцами по столу. — Но Сайнар… отец твой… с ним будь осторожнее. Никто никогда не знает, что у него на уме.

Кангасск отрешенно кивнул. Сейчас он пытался прислушаться к себе и гадал, что его ждет. Было тревожно, и тревога не спешила уходить…

…Ну что ж… Восьмой Холм Назаринов… вечер…

Оливково-зеленые рубашки с маленькими пуговицами, с двумя карманами на груди. И отчего половина Юги (моряков не считаем) ходит в таких? Даже девушки, хотя вещь, вроде бы, чисто мужская…

Слишком теплые они для здешней погоды, даже для вечера, и тем не менее…

Продолжая размышлять над сущей ерундой, Кангасск расстегнул верхние пуговицы, чтобы открыть тело прохладному ветру.

Вид с Восьмого Холма Назаринов открывался захватывающий, несмотря на то, что желтые цветы, давшие свое название всем двенадцати холмам побережья и теплому течению, омывающему эту часть материка, уже закрылись. Ослепительно золотой на закате, сейчас весь берег был такого же цвета, как рубашка Кана. Впрочем, подступающая ночь постепенно крала все краски. Один за другим в городе загорались Лихтовые уличные фонари.

У себя на Холме Кангасск тоже засветил пару Лихтов и поднял их повыше, чтобы его было хорошо видно издали.

Он ждал долго и терпеливо. Время шло, а среди полуразрушенных мраморных колонн и арок Восьмого Холма блуждал, кроме Кана, один только ветер.

В конце концов, прислонившись плечом к пустому постаменту, на котором от статуи осталась только потрескавшаяся мраморная ступня, Кангасск скрестил на груди руки и стал просто, без всякой цели смотреть на море: на дрожащую среди волн лунную дорожку; на молчаливые корабли в порту; на далекий, теряющийся во тьме горизонт…

…Кангасск не слышал этих шагов — настолько легки они были. Он почувствовал и обернулся: в сиянии двух его Лихтов стояла девушка. Она была невысока ростом, приятной полноты — и улыбка, если б она улыбнулась, шла бы ей невероятно… но девушка была печальна, и черный плащ на ее плечах отчего-то наводил на мысли о трауре.

Робко улыбнувшись, Кангасск шагнул навстречу. Некоторое время брат и сестра молча смотрели друг на друга. Сестра нарушила молчание первой:

— Здравствуй, младший братишка, — сказала она ласково, и печальные глаза ее потеплели.

— Здравствуй… Евжения… — кивнул Кангасск.

Взгляд девушки скользнул по его мечу.

— Удивительно: ты тоже Сохраняющий Жизнь, — отметила она и добавила, чуть отведя край плаща, чтобы был виден и ее клинок без гарды: — Как и мы все…

Не зная, что ответить на это, Кан просто пожал плечами.

— Давай прогуляемся по набережной, — предложила Евжения. — Расскажешь мне, как ты жил… Поговорим…

…Возможно, Кангасск был слишком доверчив, раз так честно рассказал сестре, которую увидел впервые, свою бесхитростную историю жизни в Кулдагане — обычно он всячески уворачивался от вопросов о своем прошлом, потому что искренне считал, что гордиться ему нечем. А тут — поведал все, даже немного пожаловался на отношение горожан к нему и к его матери. Рассказал Кан немного и о своем ученичестве у миродержцев, не касаясь, впрочем, темы стабилизаторов — о них он обещал молчать лично Ориону, сыну звезд; обещаний Кангасск Дэлэмэр не нарушал.

— Скажи… — Евжения остановилась и обратила к нему свое грустное белое лицо. — Ты хотел бы увидеться с остальными братьями и сестрами? И с отцом?

— Хотел бы… — поразмыслив, решился Кан.

— Я не принуждаю тебя, — напомнила ему сестра.

— Нет… я сам решил, правда, — уверил ее Кангасск и сбивчиво попытался объясниться: — Мать мало рассказывала об отце, а о том, что у меня есть братья и сестры, я вообще ничего не знал. Я не могу теперь просто пройти мимо.

— Ты такой искренний, братик, — впервые за весь разговор Евжения улыбнулась. — Искренний и светлый… как мотылек, летящий к фонарю… — она подняла руку и указала на уличный фонарь о трех больших Лихтах, вокруг которых, словно снег, мельтешили крылатые ночные существа.

Больше Евжения ничего не добавила к сказанному, оставив все выводы и размышления брату.

— Я припозднился, извините! — из темноты вынырнул запыхавшийся Кангасск Лар. — Евжения… — кивнул он сестре. — Дэлэмэр… — кивнул он и брату и протянул ему руку.

Невесело ухмыльнувшись Кангасск эту руку пожал: знак мира-первоисточника, одинаково уважаемый и миродержцами, и еретиками, — вот такая вот шутка судьбы.

— Рад видеть тебя, брат! — белозубо улыбнулся Лар.

Говорил он горячо, с напором и очень от души, вправду чем-то напоминая Ориона Джовиба.

— У меня весть от твоего ученика, — вспомнил Кангасск, едва уловил это сходство.

— От моего Ориона? — Лар подозрительно прищурился и подался вперед.

— Да. От Ориона Джовиба. Он просил передать, что жив и здоров…

— Где он теперь? — нетерпеливо перебил старший брат.

— Он гость в Цитадели, — ответил Кангасск спокойно.

— О, святые Небеса… — вздохнул Лар, взъерошив пятерней свои и без того лохматые волосы. — Я думал, мертв мой парень… Напомни как-нибудь потом расцеловать тебя за такую добрую весть!.. а пока расскажи мне о нем. Где ты его встретил? И какого лысого пня мой ученик делает в Цитадели?..

— Это… кхм… долгая история… — замялся Кангасск, пытаясь переварить такой бурный поток слов и эмоций.

— Да мы не торопимся! — отмахнулся Лар. — Правда ведь, Женя?..

Стараясь быть как можно более кратким, Кан поведал брату о битве на корабле и прибытии в Цитадель. Тот слушал внимательно, лишь изредка покачивая головой, словно верил и не верил рассказу одновременно.

— …Слушай, Дэлэмэр… — заговорил он предельно серьезно, когда Кан окончил свое повествование. — Я тебе благодарен от всего сердца за то, что ты его спас. Честно! — для большей убедительности Лар хлопнул себя ладонью по груди. — Но упаси тебя Небо и все известные боги ляпнуть что-нибудь подобное при отце! Для него Орион должен быть мертв. Так же, как и остальные…

— Стоп!.. — Кан выставил вперед открытую ладонь. — Орион говорил, что все девять были живы и здоровы, когда он уходил…

— Конечно, были… — помрачнел Лар. — Мой парень и не ушел бы, будь дело плохо… Пойдем, я тебе кое-что объясню по дороге…

Все трое — два брата и сестра — неспешным шагом продолжили свой путь по набережной. От того, что вот так запросто, при первой же встрече рассказывал Кану Лар, волосы шевелились на затылке… Кан одного не мог понять: зачем ему, Ученику миродержцев (читай — враг номер два), говорят все это? Чего ждут от него в обмен на тайны Ордена? И какова истинная цена этих тайн?..

— …Ну, теперь ты морально готов встретиться с отцом, — заключил Лар, похлопав младшего брата по плечу. — Он несколько… неадекватен в последнее время… и я не знаю, зачем он так хочет видеть тебя… Но ты не переживай — мы тебя в обиду не дадим, младший.

— Спасибо… — только и сумел ответить Кан, совсем переставший понимать, что происходит, и чувствующий себя неразумным ребенком, чьи способность явно переоценили.

— Это тебе спасибо, — вернул благодарность Лар. — За Ориона. Если б не ты, парень был бы сейчас мертв… Но отцу ни слова!

— Это я уже понял, — терпеливо произнес Кан. — Что теперь?

— Я нанял мага, владеющего трансволо, — пояснил Лар охотно. — Сейчас идем к какому-нибудь фонтану перемещения, а как выйдем за запретный радиус, так махнем в Магров. Это недалеко от Фираски.

Кан кивнул. Хотя перспектива оказаться за полмира от Юги ему совершенно не нравилась. Особенно если обратно придется добираться своим ходом…

Воздух вокруг фонтана был холодным и влажным, а брызги напоминали о неприятном моросящем дожде. Жарким днем Кан только порадовался бы им; сейчас же его начала бить мелкая дрожь.

Лар ткнул в кристалл, обозначающий одно из примечательных зданий во внешнем круге города, и обстановка вокруг сменилась. Небо здесь было чуть мрачнее из-за низко нависших туч; шум моря сменили заливистые трели халенов, доносящиеся из густой листвы разлапистого старого каштана.

Маг дожидался их под каштаном на резной скамье, вросшей в землю и потрескавшейся от старости. Он оказался пожилым мужчиной с благородной сединой на висках. На правой щеке у него остался след от ожога — обычное дело для боевого мага, первое заклинание которого — всегда огненная сфера… или для того, за кем боевые маги обычно охотятся. Предчувствие отчего-то больше склонялось ко второму варианту, хотя, на первый взгляд, вид у этого человека был вполне законопослушный… «А кого ты ожидал здесь увидеть? — упрекнул себя Кангасск за излишнюю подозрительность. — Кого? Алого Стражника?..»

Маг уступил пришедшим скамью, а сам занялся подготовкой трансволо. Кангасску, привыкшему к безмолвному и мгновенному трансволо в исполнении миродержцев и Ориона, сына звезд, час ожидания, в течение которого маг что-то невнятно бормотал, то и дело срываясь на сип, показался вечностью. Лар и Евжения, напротив, привычно пережидали все это представление, и, судя по всему, и не знали, что бывает иначе.

Наконец свершилось — кругом засияли далекие звездные россыпи, а потом — в привыкшее к зияющей бесконечности восприятие ворвались свет и запах диадемового леса. Даже когда Магров не цветет, он полон неповторимых ароматов, более терпких, чем по весне.

Здесь был еще только ранний вечер, нежный, сиреневый. Паутина дорожек тянулась сквозь диадемовые заросли, и купол храма высился над курчавыми кронами дальних диадем.

— Это храм Сохраняющих Жизнь, — объяснил брату Лар. — На него тебе стоит взглянуть в любом случае.

Кан улыбнулся. Должно быть, Магров — действительно святое место, раз наполняет душу таким щемяще-сладостным счастьем. Даже полная неизвестность, ждущая впереди, не могла затмить столь сильного и глубокого чувства.

— Ну, пошли, — вздохнул Лар, привычно сворачивая на одну из тропинок. — Скрестите пальцы на удачу…

Глава третья. Одиннадцатый

…Что может сказать отец взрослому сыну, которого видит первый раз в жизни?..

Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын, блестящий оратор, не раз доказавший всему миру, какую силу имеет слово, сейчас не знал, что будет говорить. Словно почву выбили из-под ног… растерянный и взволнованный, он смотрел сквозь прозрачный купол библиотеки на своего младшего сына. Братья и сестры, по такому случаю собравшиеся все вместе, радушно приветствовали его. Многие — Мажеста, Евжения, Лар, Аранта, Марини — общались с Дэлэмэром так просто и естественно, словно знали его всю жизнь. У них вот не возникало такой проблемы — что сказать. И им было безразлично, что они говорят не просто со своим младшим братом, а с Учеником миродержцев: какое-то значение это обстоятельство имело, видимо, только для Абадара и Орлайи, державшихся отстраненно и холодно. Что же до остальных… «О пречистые Небеса!..» — горько подумал Сайнар, прислонившись лбом к равнодушному, прохладному стеклу купола. Да. Да и еще раз да: Орден держался последние сорок лет на одном только Гердоне. И сейчас, когда фанатичного мага давно уже нет на свете, Орден держится на тех, кого тот воспитал. Абадар. Орлайя… Остальные свободны и чисты от фанатизма — разве не такими ты хотел их видеть, Сайнар, когда писал Книгу Неофита? И разве не предупреждал тебя твой сводный брат, что эти высокие идеалы сработают против Ордена?.. и разве не был он прав?..

Сайнар вздохнул. В который раз внимательно посмотрел на сына… Невысокий, крепкий парень внешне ничем не напоминал отца, так сильна была в нем кровь Дэл и Эмэра. Но что-то неуловимое — голос? манера говорить? движения? — выдавало в нем истинного Немершгхана. Сайнар невольно залюбовался своим младшим Кангасском. Нежданным, одиннадцатым…

…Красота — это тоже талант. И амбасса заставит его сиять…

Гердон заявил упрямо и категорично: «Ни один из амбасиатов не вместит в себя душу миродержца сразу и полностью. Мне нужно десять. Десять амбасиатов твоего уровня или выше».

Десять детей. Что может быть проще для видного красавца и путешественника?..

Сильным амбасиатам часто благоволит удача — она позволяет достичь многого, но часто имеет побочный эффект: отучает полагаться на самого себя. Не в пример своему сводному брату, Сайнар всегда шел по жизни легко и брал от нее все, не сильно задумываясь над возможными последствиями.

«…Я должен уехать, дорогая… Ребенок?.. Назови его Кангасском. Не грусти, я вернусь обязательно…» Он всегда возвращался. Правда, только за тем, чтобы забрать с собой сына или дочь.

Влюблялся Сайнар быстро и искренне. А что жила эта «любовь» не дольше хрупкой белокрылой бабочки веритуса, так кому какое дело?.. Но судьба шутит. И бродяг, подобных Сайнару, иногда настигает настоящая любовь. Так и случилось, когда величайший еретик Омниса, на свою беду, решил пересечь Кулдаган, где о Хансае Донале и его апокрифах еще не слышали. Он надеялся на очередное увлекательное путешествие с целью торжества жестокой правды, которую несли людям его книги и голос.

Но пустыня обошлась с великим амбасиатом очень сурово: он явно переоценил свои силы, решив отправиться сюда. Два дня с караваном, нападение разбойников, чудовищная жара, пыль и ветер — это было слишком. Пустыня оказалась невыносима.

В первом же городе, в который зашел караван, Сайнар и остановился, наотрез отказавшись идти дальше и намереваясь вернуться со следующим караваном обратно в Рубеж. Волей шутницы-судьбы этим городом оказался Арен-Кастель.

Измученный, грязный и несчастный, Сайнар прошел по его сонным улицам, залитым беспощадным солнцем, и, не найдя в себе сил добраться до длари, постучал в один из обычных жилых домов. Женщина лет сорока, открывшая ему дверь, сжалилась над непривычным к жаре путником. Она впустила его в тихую прохладу своего дома, напоила водой.

Сайнар ожил; глаза заблестели, как прежде; вернулась к нему и чистая, внятная речь — до этого он мог только бормотать, едва справляясь с пересохшим и непослушным языком. Он оказался вежливым и добрым гостем. Меньше говорил сам и больше расспрашивал хозяйку.

Она носила красивое имя — Адэль. Голос ее, низкий и бархатистый, восхищенный Сайнар назвал драгоценностью, являющей свой блеск не всякому. И был, в общем-то, прав: Адэль жила одиноко и мало общалась с другими людьми.

Сайнар слушал этот чудесный голос, как музыку, и все больше и больше удивлялся самому себе: только что он прошел мимо сотни женщин с такими же лицами, как у Адэль. Их было так много — юных, зрелых и старых, — и все они были так похожи, что навевали не меньшую тоску, чем однообразные пустынные дюны… Но Адэль… она была прекрасна. И, похожая, она была ни на кого не похожа…

Почему? Сайнар не знал. Он полюбил эту тихую, печальную женщину с первого взгляда и никогда уже не терял ее лица среди лиц множества одинаковых потомков Дэл и Эмэра. Ему казалось, он любил ее всегда, всю жизнь, просто не знал об этом раньше. Такой же трогательной и чистой любовью ответила ему Адэль.

Впервые Сайнар испытал это особенное счастье — он нашел родственную душу. Ту, что ничего не утаит, не замыслит дурного, не обратит его тайн против него, а напротив, все поймет и простит. Он говорил с Адэль даже об Ордене, чего никогда не доверял ни одному человеку. Говорил о своих мечтах, о своей жизни — обо всем, и счастлив был пятидесятилетний еретик, как мальчишка.

Благодаря Адэли, он научился любить и немного понимать пустыню. До сих пор работает Сайнар в основном после полуночи, в прохладе, под звездами, не в силах забыть живых и шумных кулдаганских ночей.

К пустыне у него навсегда установилось почтительное отношение, с примесью суеверной боязни. Так чувствует себя пасынок рядом со строгой мачехой, когда та находится, в общем-то, в неплохом настроении, но неожиданно может сменить милость на гнев, стоит только что-нибудь сделать не так. Неудивительно, что в Арен-Кастеле Сайнар слыл чудаком. В этом свете даже самые сильные его апокрифические истории выглядели чуть ли не забавно.

Сайнар пробыл в Арен-Кастеле всего шестьдесят три дня, и дни эти промчались, как во сне. А потом пришел долгожданный караван и остановился здесь по пути в Рубеж…

…Не каждый может оценить столь великий и редкий дар, такой, как настоящая любовь. Между тем, потерять его легко, а вернуть — почти невозможно…

Адэль отпустила Сайнара к его зеленым землям и дождям, льющимся там с облачных небес. Отпустила, надеясь, что он вернется, и зная, что этого никогда не будет…

«…Ребенок?.. Назови его Кангасском…»

Вот он, здесь. Взрослый. С лохматой шевелюрой непослушных черных волос, видимо, давно не стриженых, и отросших как попало. А загар у него — кулдаганский, хоть и побледнел за время ученичества, что он провел вдали от родных краев. Сам Сайнар был черен, почти как островитянин, когда жил в Кулдагане…

Воспоминания о лучшем времени в своей жизни обернулись в душе Сайнара утопическими мечтами, в которых он видел младшего сына своим наследником, главой нового Ордена, единственным Кангасском, носящим фамилию отца и древнюю приставку к имени — Немершгхан, — несущую особый смысл.

Кангасскнемершгхан Сайдонатгарлын… Он был бы правой рукой своего стареющего отца, а потом продолжил бы традицию Ордена в новом мире, без миродержцев. Он стал бы венцом трех тысяч лет великого ожидания; воистину величайшим человеком своего времени, и всех времен… Он понимал бы Сайнара так же, как понимала Адэль…

Эти мечты успокоили тревогу в сердце отца и внушили надежду. Если совсем недавно он медлил, прячась за непрозрачной стороной смотрового купола, то сейчас он рвался к сыну всей душой. И уже не важно было, что он до сих пор не знает, что будет ему говорить…

Предчувствие… Опять сердце ёкнуло. Кан резко обернулся к двери — не к той, большой и помпезной, через которую вошел в зал. Нет, это была маленькая неприметная дверка в углу, рядом с высоким, набитым книгами шкафом, к которому была приставлена передвижная лестница… Должно быть, Кан сильно переменился в лице, раз сразу двое — Мажеста и Лар — спросили, в чем дело.

Кангасск не ответил им. Он пристально смотрел на крохотную дверь и редко, глубоко дышал. Волнение переполняло душу. Радость и обида смешались воедино — гремучая получилась смесь…

Через несколько мгновений дверь открылась и в залу вошел сам Сайнарнемершгхан. Взгляды отца и сына встретились…

— Оставьте нас, — велел Сайнар остальным Кангасскам, удивившись, как холодно, несмотря на все светлые чувства, теснившиеся в душе в тот момент, прозвучал его голос.

— Да, отец, — смиренно кивнул Абадар. И вышел за дверь первым.

Остальные чуть помедлили — каждый выжидающе переводил взгляд с отца на своего младшего брата, — а потом, словно опомнившись, всей гурьбой поспешили за Абадаром. Только Лар, проходя за спиной отца, обернулся к Кану, отчаянно жестикулируя в попытке что-то беззвучно объяснить (видимо, решил напомнить, чтобы тот молчал об Орионе и вообще не болтал лишнего). Дэлэмэр коротко кивнул ему; Лар рассеянно улыбнулся краем рта и поднял над головой руки со скрещенными пальцами — на удачу… Он покинул зал последим; дверь закрылась за ним.

Шарканье шагов и голоса в коридоре быстро стихли. Кангасск Дэлэмэр остался наедине с отцом.

…Красивый, белоснежно-седой старик с пронзительным, ясным взглядом; с удивительными глазами цвета колотого льда. Серые в тени, они отсвечивали синевой на свету. Кан смотрел в эти глаза спокойно: несмотря на все предостережения, он не испытывал страха перед отцом. И не чувствовал в нем угрозы для себя — холодный обсидиан, в гадании куда более сильный, чем горящий, соврать не даст: угрозы и вправду не было.

— Здравствуй, сын, — сказал Сайнар. Голос его дрогнул.

— Здравствуй… — отозвался Кангасск и растерянно повел плечами.

Повисла долгая пауза.

— Скажи мне, как так получилось, что ты стал Учеником миродержцев? — произнес Сайнарнемершгхан, нарушив затянувшееся молчание.

…и сразу заметил, как подобрался и посуровел его сын и каким жестоким светом засияли его зеленые глаза…

— Тебе интересно, как я стал Учеником миродержцев? — усмехнулся Кан. — А как мы с мамой жили, тебе не интересно? На нас только не плевали в Арен-Кастеле… Где ты был тогда? Где ты был все двадцать лет?

Сайнар подошел к сыну, молча положил руку ему на плечо. Ладонь почувствовала напряжение и дрожь: парень нес в себе столько гнева… Должно быть, это наследие Адэль, если ее любовь от тяжелой и беспросветной жизни обратилась в горькую обиду и передалась подрастающему Кангасску…

— Сынок… — тихо проронил Сайнар. — Я… я очень виноват перед тобой. И перед твоей матерью… Мы поговорим об этом. Позже. А сейчас ответь на мой вопрос, — в этом приказе, высказанном столь вежливо, сколь и прямо, был весь Сайнарнемершгхан Сайдонатгарлын.

…Еще не угроза, но уже недвусмысленный намек на нее. Когда водят не заточенной стороной ножа по шее — это то же самое. Даже суровый гигант Абадар в таких случаях считал за лучшее повиноваться воле отца. Младший Кангасск словно и не заметил ничего…

— А что мама умерла, это тебе тоже не интересно?! — бросил он.

Как ни странно, Сайнар проглотил это. За всю жизнь ТАК с ним осмеливался говорить только один человек — Гердон Лориан. Никому из своих детей, глава Ордена такого бы не простил. Никому… кроме младшего…

— Как это случилось? — хрипло спросил он.

— Она заболела, — голос Кангасска стал мягче, когда он заговорил о матери. — Никто так и не распознал болезнь. Мама просто сохла и слабела день ото дня, а потом умерла… — он сжал кулаки и гневно проговорил сквозь зубы: — Все кричали, что это гнев Прародителей!.. Что это за то, что она родила меня…

…Сайнар в раздумье мерил шагами зал. Известие о смерти Адэли задело его, но не так сильно, как можно было бы ожидать. Почему?.. неужели сердце зачерствело к старости?.. Болит, но не остро, скорее, ноет, как старая рана в непогоду.

— Мне следовало забрать тебя, — сказал Сайнар наконец. — Я не сделал этого. Я виноват. Ты можешь обвинять меня и дальше, но мать ты этим не вернешь… Мы должны смотреть в будущее, сын, — он задумчиво погладил подбородок и кашлянул, прежде чем продолжить. — Я понимаю, отчего ты согласился на ученичество. Ты остался один, ты ни от кого не слышал доброго слова в Арен-Кастеле… Что ж, миродержцы умело используют человеческие слабости… Но знай, ты ничего им не должен. Ничего. Оставайся со мной, — изрек Сайнар и протянул сыну руку… опять этот жест мира-первоисточника.

— Я поклялся самому себе, что никогда не предам Владу и Серега, — возразил Кан, не пожав этой руки.

— Почему? — мягко удивился Сайнар. Уговаривать — это особое искусство, и им глава Ордена Горящего Обсидиана владел в совершенстве…

Первая победа — парень не нашелся с ответом. Промолчал. Что ж, вот следующий ход…

— И что они дали тебе взамен твоей преданности? — продолжал Сайнар с легким укором. — Пока я лишь вижу то, что они отняли… Твоя амбасса… Совсем недавно ты был более велик, чем я. Какая гигантская чаша!.. Такую никак не вычерпать к двадцати двум годам… если только кто-то не опустошит ее специально…

Быть может, они хотя бы объяснили тебе ценность того, что ты потерял?.. Тоже нет?.. Как типично!.. — с презрительным смешком добавил он. — Ты пуст, мальчик мой. И потеря твоя невосполнима. И зачем это было сделано, знаешь? Зачем, за что?.. За то, что ты потомок Малконемершгхана, дитя славного рода, пережившего Эрхабен. За это и только за это…

Я вижу у тебя харуспекс на груди, — невинным голосом заметил Сайнар и артистично восхитился: — Открытая лицензия!.. Так пусть он скажет тебе, прав ли я… Я ведь я прав.

Растерянность отразилась в зеленых глазах Кангасска. Растерянность… и мучительное сомнение. Сайнарнемершгхан, скрестив руки на груди, терпеливо наблюдал за эффектом, который произвела его небольшая речь.

Нащупав рукой спинку стула, Кан подтянул его к себе и сел. Правая рука его, смуглая, жилистая тяжело легла на стол. Отрешенно посмотрев на нее, Кангасск вдруг увидел мысленным взором уродливый шрам выше локтя; но наваждение быстро рассеялось. Харуспекс… да, отец подгадал все очень верно. И без холодного обсидиана все было бы ясно: еще Орион, сын звезд объяснял поступок Серега тем, что Кангасск напомнил ему его ученика, того, что так больно ранил его. Малкона.

…Искусство уговаривать Сайнар всегда сравнивал с искусством боя. В свете этого сравнения сейчас можно было представить Кангасска поверженным на землю воином, которому осталось нанести один решающий удар. Проще говоря, добить.

— Они ничего не делают просто так, сын, — сочувственно сказал Сайнар, присаживаясь рядом. — Они мыслят не так, как люди: пятнадцать тысяч лет отделяют их от простых смертных. И то, что тебе показалось нечаянным поступком, под влиянием какой-либо сильной эмоции, на самом деле имеет под собой расчет. Точный. Убийственно верный… Я знаю, как ты потерял амбассу. И где ты ее потерял… Ивен. Я был там и говорил с людьми…

— Я не жалею, — вдруг улыбнулся Кангасск, поднимая взгляд на отца.

— Что?.. — от неожиданности тот несколько опешил.

— Я не жалею, — повторил Кан. — Не будь я пуст, я не сумел бы спасти человека.

— А… ты об этой девочке, что несла в себе витряника? — догадался Сайнар и закивал, вновь почувствовав, что обретает контроль над ситуацией. — Поступок, достойный великого амбасиата!..

— Хф! — Кангасск иронически фыркнул и прихлопнул ладонью по столу. — Не был я никаким амбасиатом тогда. И магом не был. Просто я был пуст, и потому сумел принять и выпустить чужую амбассу… — он с облегчением вздохнул, радостный, что избавился от терзавшей его обиды и сумел отпустить ее навсегда.

Вот так. Если вновь уподобить разговор искусству боя, то распростертый на земле воин сумел извернуться и подбить ноги победителю — и вот они уже поменялись ролями. И опять дело за последним ударом…

— Я рад был встретиться с тобой, отец, — горячо произнес Кангасск Дэлэмэр, поднимаясь из-за стола. Сайнар встал одновременно с ним; лицо его выражало целую гамму чувств, и каждый, кто прожил с ним рядом хоть немного дольше младшего сына, понял бы, что сейчас самое время бежать без оглядки: выигрыш в споре с главой Ордена может встать очень и очень дорого… Но младший продолжал в том же духе. — Если бы не ты, я бы и не понял ничего… Теперь я все решил. Я не предам их. И мне не по пути с тобой. Прощай…

С этими словами наглец просто развернулся и направился прямиком к парадной двери, намереваясь уйти, конечно же. Глупый мальчишка!..

— Все ко мне!!! — гортанно, по-боевому прокричал Сайнар; лицо его побагровело от гнева.

Братья и сестры, те, что совсем недавно кто радушно, а кто прохладно встречали Кангасска Дэлэмэра, преградили ему дорогу. Странно, что он не растерялся: видимо, душевный подъем, вызванный открывшейся внутренней истиной, заставил Кана забыть всякий страх. Он просто остановился и выжидающе смотрел на них, чувствуя тяжелый взгляд отца у себя за спиной.

— Ты думаешь уйти так просто? — успокаиваясь, проговорил Сайнар. — Ты не уйдешь, сын. Отныне ты — либо неофит Ордена Горящего Обсидиана, либо Ученик миродержцев и предатель. Третьего не дано.

— Я не предавал тебя, — обернувшись, честно ответил Кангасск. — Это ты предал меня и маму, еще раньше, чем я появился на свет. Ты можешь убить меня здесь и сейчас. Пусть, — и добавил с особым смыслом: — Я умру Учеником миродержцев.

Сайнарнемершгхан сжал кулаки, готовый разразиться гневом, но сумел совладать с собой.

— Убить предателя… — сказал он десяти Кангасскам.

…Вьющаяся, как дым, тишина… Решение об убийстве сына — как быстро и легко отдан был этот приказ… В кого ты превратился, Сайнар? Кем стал на старости лет?..

…Башни всегда будут падать. Под собственной тяжестью…

— Нет, отец! — выпалил Кангасск Лар. Сделав два широких шага вперед, он повернулся лицом к остальным братьям и сестрам. Положив руку на рукоять меча, он сказал: — Я не позволю. Ни тебе, ни кому-либо еще. Это мой родной брат. Он пришел сюда, доверившись мне. Он под моей защитой.

Обойдя двоих отступников слева, Сайнар заглянул в их лица. Судя по всему, Лар был полон решимости.

— Не делай этого, сын… — предупредил Сайнар.

— Я делаю то, что считаю нужным, — отрезал Кангасск Лар и обратился к остальным Кангасскам: — Он убил ваших учеников! — крикнул он им. — А теперь велит вам убить собственного брата!.. Ордена нет больше! А может, и не было! Мне плевать!.. Я просто не верю, что подлостью и кровью невинных можно сделать для мира что-то хорошее. И участвовать в этом я не хочу!!!

Каждое слово отдалось в стенах зала троекратным эхом, отмечая крах трех тысяч лет надежд и ожиданий. Крах Ордена…

Мажеста, Евжения, Марини, Аджар, Аранта — эти Кангасски перешли на сторону Лара сразу.

Оллардиан и Веспери задержались на короткий миг.

Остались только двое — Орлайя и Абадар…

Кангасск Абадар, облаченный в черный, траурный плащ, откинул капюшон с лица и встретился взглядом с отцом. Долгий это был взгляд, без слов поведавший многое. И — не сказав ни единого слова, Абадар присоединился к мятежникам.

Осталась одна Орлайя. Сайнарнемершгхан посмотрел на дочь с последней надеждой. Слабая это была надежда.

— Не бойся, я не брошу тебя, отец, — сказала Кангасск Орлайя, но и ее голос звучал теперь иначе. Вместо былого фанатизма в нем слышалась лишь бесконечная усталость и грусть одинокой женщины, такая же бледная, поникшая и седая, как сама Орлайя после того, как потеряла ученика. — Но, похоже, Лар все-таки прав… Я не собираюсь сражаться со своими братьями и сестрами, отец; уж извини, это слишком, это ты хватил через край… Мы с тобой сейчас пойдем в малую залу и поговорим. О том, каким должен быть Орден. Хорошо?

Сайнар машинально кивнул; на самом же деле мысли его были далеко.

…Нанятый маг, дожидавшийся заказчиков на одной из скамеек у края леса Магров, долго ворчал, что вместо троих ему теперь придется переправлять сразу десять человек, и требовал доплаты. Доплату ему обещали.

Целый час, пока он готовил свое трансволо, Кангасск Дэлэмэр с тоской смотрел на Храм Сохраняющих Жизнь… Так много всего случилось в этот день… Теперь понятно, отчего Лар посвятил его во все подробности планов Ордена: раскол назревал давно. И он, Кан, выступил лишь катализатором, ускорив неизбежное.

Об отце он уже не сожалел. Это был совсем другой человек; давно уже не такой, каким его помнила мама. Не тот, на кого она злилась, о ком грустила, кого всегда ждала… Потому и сожалеть не о чем.

Да и не время сейчас о чем-либо сожалеть. Время решать иные проблемы. Теперь он, Кангасск Дэлэмэр, в ответе за братьев и сестер, что доверились ему. И он собирался оправдать их доверие…

Глава четвертая. У пересохшего фонтана

— Эй, парень, а я тебя помню!

Максимилиан обернулся на голос… Потомок Арники и Вадро, такой же правильный, как большинство коренных жителей Торгора. Это лицо не говорило ему ни о чем.

— Ты, должно быть, ошибся, — сказал Макс, отворачиваясь.

Но этот жизнерадостный воин и не думал сдаваться. Усевшись на бортик чаши пересохшего фонтана рядом с Максом, он принялся освежать старому знакомцу память.

— Мы с тобой вместе шли с караваном Рамаяны, помнишь? — живо говорил он. — С тобой было еще девять Сохраняющих Жизнь, один — совсем маленький, лет пяти-шести… Да и сам ты был щеглёнок, — незваный собеседник улыбнулся. — Лет двенадцати, наверно. Растерянный такой… А сейчас, смотрю, бывалый воин. С трудом узнал… Где ты получил такие шрамы?

— В бою, — неохотно ответил Макс.

Некоторое время они со старым знакомым сидели рядом, бессмысленно созерцая растрескавшуюся от жары и времени пустую чашу фонтана. Молчали. Потом, так и не дождавшись от Макса ни единого слова, кулдаганец попрощался и ушел.

Максимилиан проводил его долгим тоскливым взглядом, запоздало подумав, что надо было хотя бы имя его спросить…

Так холодно было на душе. Невыносимо. Так одиноко… И вот — словно сама жизнь попыталась немного развеселить хмурого паренька, устроив эту нехитрую случайную встречу. А Макс отмахнулся от маленького подарка судьбы, даже не взглянув. По-детски это как-то. Все люди — дети, в масштабах мироздания…

Этот пустой дворик… этот пересохший разбитый фонтан… Кто лишний раз подумает заглянуть сюда?.. а уж тем более искать в неприметной трещине на дне пересохшей чаши Хору Солярис?

Никто.

Макс прибыл в Торгор два дня назад, на трансволо и быстро затерялся в его многоликой толпе. Здесь был самый край, южный предел магии. Дальше и держателю стабилизатора можно было идти только своим ходом, двигая впереди себя границу Ничейной Земли. К слову сказать, та неспешно сдвигалась на северо-восток уже сейчас — вынутые из оправ и перемещенные в пространстве, стабилизаторы обречены теперь бороться между собой до тех пор, пока не будет достигнуто новое равновесие.

А таскать с собой солнечную Хору Макс не собирался — у него были иные планы…

Торгор…

Решение Максимилиан уже принял: что стоит принять подобное человеку, которому и терять-то уже нечего?.. И, тем не менее, медлил, до последнего откладывая то, что, начав, изменить уже будет невозможно. Уже два дня он потратил на тягостные раздумья у пустого фонтана, который заменил ему и храм, и учителя, на короткий срок став центром всего мира.

Даже в разгар туманной болезни (а она-то как раз молчала) осмыслить подобное тяжело: Максимилиан собирался принести в жертву этот город. Собирался открыть Провал здесь…

Причин можно было назвать великое множество, и среди них слабость городских ополчений Кулдагана и большое количество мирных граждан. Открой он Провал в чистом поле, миродержцы, наученные горьким опытом трехтысячелетней давности, уже не станут сражаться насмерть, а отступят на более удобные позиции. В таком случае Омнис ждет небывалая, многолетняя резня, а эти двое останутся живы. И, скорее всего, добьются-таки победы. Это претендента на звание миродержца, единственного и всевластного, никоим образом не устраивало. Нужно было вынудить Владиславу и Серега сразу дать главный бой. Никак иначе.

Такие объяснения выстраивал для себя Макс, чтобы успокоить разум. На самом же деле он выбрал Торгор, слепо руководствуясь предчувствием: полумиллионный город, почти беспомощный в военном плане, миродержцы ни за что на растерзание тварям не оставят. В этом Максимилиан был уверен на все сто. И Сайнар может теперь подавиться своей проклятой правдой об Эрхабене…

Возможно, история сделает новый виток и повторит уже пройденное… так думал Макс, горько посмеиваясь, наедине с самим собой… и появится новый Орден, который пронесет сквозь века кровавые знамена Торгора и жажду мести, и каждый лидер этого Ордена будет с гордостью носить фамилию Арникавадро и люто ненавидеть Максимилиана — единственного миродержца, навеки виноватого во всем…

«Что ж… в ближайшую тысячу лет у меня будет время договориться с собственной совестью,» — мысленно сказал себе Макс, поднимаясь на ноги. Он бросил последний взгляд на извилистую трещину, на дне которой ждал своего часа солнечный стабилизатор, и зашагал прочь, опираясь на Молчащий посох…

Сейчас, постаравшись отбросить все мрачные мысли, юный миродержец бодро шагал по веселым торгорским улицам, проникаясь атмосферой безудержной жизни большого города; запоминая каждую мелочь, увиденную по пути, ведь скоро всему этому суждено исчезнуть.

Торгору осталось две недели жизни. Время пошло…

Глава пятая. История длиной в пятнадцать тысяч и один год

Утро… Все окрестные Холмы и побережье желты от назаринов, открывшихся навстречу восходящему солнцу. «Золотые берега!» — мысленно восхитился Кангасск, глядя на все это великолепие и уже ни капли не жалея о том, что неведомое предчувствие подняло его в такую рань; подняло — и притихло, оставив его любоваться утренней красотой Юги.

С этого балкона весь город был виден, как на ладони. Весь; с остроконечными крышами домов, отражающими рыжее рассветное пламя; с величественными гигантами-тримаранами в порту, окруженными пестрой димарановой мелюзгой; со всеми сонными горожанами и бодро рассекающими по набережной семерками студентов-Стражников… Эх, с какой радостью Кангасск побежал бы сейчас с ними!.. Среди золотых цветов, под шум волн… ни о чем не думая и не беспокоясь!.. Кажется, кто-то из Странников — случайных учителей маленького Кангасска Дэлэмэра (но точно не старик Осаро) сказал ему однажды, что нехорошо это — желать чужой судьбы, даже в шутку…

В дверь постучали. Со смешанным чувством тревоги и радости, в одночасье охватившим душу, Кан пошел открывать.

На пороге стояла Владислава. Вид у нее был усталый и измученный. Древние, бездонные глаза выдавали сейчас почти человеческую растерянность. Определенно, случилось что-то…

Кангасск поспешил пододвинуть Учителю кресло.

— Спасибо… — вздохнула Влада, устраиваясь поудобнее. — Я здоровалась, нет?.. Ну тогда здравствуй.

— Да… Доброе утро…

За неимением другого кресла, Кан расположился прямо на мохнатом ковре — сел, скрестив ноги, и приготовился выслушать все, что угодно: ничто сейчас не поколебало бы его светлой радости от того, что Влада здесь.

Но она не спешила ни упрекать, ни наставлять Ученика. Это странное оцепенение, совсем не свойственное вечно юной Воительнице, встревожило успокоившегося было Кангасска не на шутку.

На самом деле Влада просто не знала, как рассказать парню ту гигантскую историю длиной в пятнадцать тысячелетий, которая обрела, наконец-то, последнюю главу…

— Знаешь, я давно не была в Провале… — задумчиво произнесла она, оставив всякие попытки найти нужные слова. — Успела от них отвыкнуть…

— От кого? — не понял Кан. Он вопросительно поднял бровь: да, свежий шрам нельзя было не заметить…

— От стигийский пауков, — Влада устало запрокинула голову и закрыла глаза. Слова срывались с ее губ каким-то безнадежным шелестом, словно желтые осенние листья со своих веток. — Я не рассказывала тебе о них, но я помню, что в Башне ты много читал о древней истории… ты наверняка встречал упоминания об их нашествии.

— Да… — подтвердил Кангасск, отчаянно пытаясь понять, к чему идет разговор.

— Ты не представляешь, как я боюсь этих тварей… — продолжала Влада. Но это выше меня: они ведь уже убили меня однажды…

Повисла долгая пауза. Кангасск заставил себя промолчать, хотя вопросов с каждой секундой молчания у него появлялось все больше…

— Это до-олгая история, Кан, — протянула Влада, глядя в потолок, — но ты ее послушай, будь добр…

…Ты видел старые книги, написанные моей рукой. Все, что датировано 11999 годом и раньше, идет под именем Хельга. Это единственно потому, что тогда меня как Владу Воительницу никто не знал. Три тысячи лет назад ее еще и не было на свете. Была только Хельга, Не Знающая Лжи.

Когда случилось Нашествие, я недооценила вторженцев. Я решила остановить их сразу, своими силами. Даже к Серегу не стала обращаться — ему хватало проблем с Шутами. Я думала, что легко справлюсь сама… И столкнулась с тем, что было совершенно не понятно моему разумению. С существами, неизвестной природы и силы. Даже их внешний облик не выразить словами, доступными человеку.

Но отступать к тому времени оказалось уже поздно.

Битва была страшная… О, ты не представляешь, что это такое, когда у миродержца магия уходит в красный сектор!..

Но я пошла дальше — я полностью исчерпала себя. До дна, как неопытный донор. И стиги победили. Они убили меня.

Влада замолчала. Потирая затекшую шею, она вытянула вперед свободную руку — и в ней поочередно появились прозрачный стакан, мягко опустившийся на ладонь; вода, принявшая в воздухе форму большой капли — она плюхнулась в стакан почти беззвучно; чуть запоздали появиться три кубика льда — они упали в воду и мелодично зазвенели, ударяясь о стеклянные стенки.

Сделав глоток, Владислава заметила:

— Вообще, миродержца не так-то просто убить, Кан. Если дело идет к тому, то за него вступается сам мир.

— Мир?! — с удивлением повторил Кангасск.

— Да, — кивнула Влада, сделав неопределенный жест рукой; лед при этом вновь тихонько зазвенел в ее стакане. — Миры мыслят. Миры живут. Это недоступно нашему пониманию — слишком сложно. Но факт остается фактом — мир вступается за создателя… В моем случае этого не произошло.

— Почему?

— Малкон… Ученик Серега… экспериментировал с немагическим вмешательством. Все бы ничего, но он решил донести свое открытие до людей — и посвятил в тайну целый город. В Эрхабене было два миллиона сорок тысяч триста пятьдесят два человека… Когда каждый второй стал практиковать учение Малкона, этого хватило, чтобы раскачать мир и ослабить его ответную реакцию, своего рода «иммунитет». Именно потому стиги смогли проникнуть в Омнис. И потому же он не смог вступиться за меня — не хватило сил.

Владислава слабо улыбнулась Ученику… Милый, добрый Кангасск. Так убийственно серьезен в ситуации, в которой и бессмертные не знают, смеяться им или плакать…

Последний… Последний Ученик Миродержцев — видимо, под таким титулом его и запомнят в веках. Он должен знать все. Знать и помнить…

— Орион говорил мне, что однажды нашел Серега при смерти и выходил его, — припомнил Кангасск. — Это было после Нашествия?

— Да, верно, — кивнула Влада. — Серег пришел мне на помощь. Слишком поздно, чтобы спасти меня. И как раз вовремя, чтобы остаться в живых самому.

— …Я не понимаю… — пожал плечами Кангасск. Все же пропасть в пятнадцать тысяч лет давала себя знать: осилить некоторые фразы миродержцев он просто не мог.

— Я объясню, — охотно отозвалась Влада. — Потерпи чуть-чуть…

Мы остановились на том, что меня убили… Мою телесную оболочку разрушили, душа оказалась свободна. Я помню, как для меня остановилось время, и реальности пошатнулась перед взором, как ускользающий сон. Омнис отдалялся и гас. И тогда что-то взбунтовалось во мне: нет! нельзя уходить сейчас! Я стала звать на помощь, надеясь, что кто-нибудь услышит. И меня услышали…

…Я говорила тебе, что мы с Серегом часто путешествуем по иным мирам, проникаем в них через сны… да ты и сам знаешь, что это такое. Большинство миродержцев, окружающих нас, слишком великие и древние, чтобы мы и они могли понять друг друга. Есть и те, кто слишком юн, чтобы заинтересовать нас. И те, и другие не стали бы помогать мне. Первые просто не услышали бы зова, у вторых не хватило бы сил и мудрости.

Но есть среди миродержцев тот, кого мы по праву называем своим лучшим другом. Имя его — Локи. И мир его — Ле'Рок.

При этих словах Кангасск встрепенулся — и теперь все в нем выдавало волнение: и взгляд, и голос…

— Так, значит, он есть, мир Ле'Рок! — не удержался Кан. — На самом деле…

— Есть, — уверила его Владислава. — Локи создал его специально, чтобы коллекционировать образцы чужих миров. Окруженный кольцом гор, каждый маленький «остров» сохранял все особенности родного мира. Взамен каждого «острова» Локи отдавал часть своей чудесной пустыни. Арен, Странники и горожане, города Прародителей… это волшебный подарок.

— Обмен… — невольно поправил Кангасск.

— Не знаю, зачем Локи делал это, — пожав плечами, продолжала Влада. — Быть может, это просто казалось ему забавным. Гения сложно понять, а он — гений.

И он не просто сумел помочь мне вернуться в Омнис, он сразу решил еще две проблемы. Но обо всем по порядку…

…Кажется, холодная вода и уютное кресло сделали свое дело: Кан заметил, как разгорается знакомый живой свет в чудесных глазах его Учителя — глазах цвета крепкого чая. И это не могло не радовать.

— Итак, — чуть бодрее произнесла Влада, откинувшись на спинку кресла, — проблема первая: вернуть меня в Омнис… Если в Омнисе умирает человек, то душа его освобождается и после некоторого срока свободного полета воплощается в новом теле, все очень просто. Но мы с Серегом не принадлежим к этому миру. Мы не можем вернуться в него таким путем. После смерти нас должно просто «выбросить» обратно в мир-первоисточник; это наша реальность, где мы родились.

Локи нашел способ обойти эту проблему: дав мне возможность родиться заново в его мире. Так что мы с тобой земляки, Кан, разве что ты относишься к горожанам, а я — к Странникам. Все равно: мир Ле'Рок роднит нас.

— Все встало на свои места, — закивал Кангасск. — А я то еще пытался сопоставить твои рассказы об отце и деде с твоим статусом миродержца!.. Голову сломал!..

— Да, у меня были отец и дед, — с грустью произнесла Влада. — До двадцати лет я росла как Странница и не помнила, кто я есть. Пока меня не нашел Серег и не вернул мне память. Но это длинная история, на другой раз.

— Хорошо, — Кан согласился, но неохотно. — Но ты как-нибудь расскажи мне…

— Постараюсь.

— Ладно… А вторая проблема?

— Вторая проблема — стиги. Совершив Обмен островами, Локи забрал их к себе. Над моими предупреждениями он просто посмеялся и сказал, что не боится зверушек своего зоопарка. Возможно, он рассчитывал на то, что они не смогут выйти за пределы горного кольца. Что ж… насколько я знаю, с миром Ле'Рок до сих пор все в порядке. Значит, Локи оказался прав, как всегда.

А третья проблема куда сложнее. Это источник магии. Хора Тенебрис.

Строго говоря, это не Хора. А еще строже — не источник.

Кангасск тяжело вздохнул: опять таинственные фразы, не подлежащие пониманию силами простого смертного. Вздох был замечен.

— Представь каждый мир как бусину, Кан, — улыбнулась Влада. Все время своего недолгого Ученичества Кангасск не переставал удивляться, как запросто она объясняет фундаментальные законы мироздания на пальцах. — Да, обычную бусину, с дыркой для нити. Так вот, в нашем случае нить — это магическая энергия, дикая, не стабилизированная. Она пронизывает и связывает воедино все миры. Как бусины. И место выхода этой энергии на материальный план называется источником. То есть, источник — это не камень, не Хора и не что-либо еще, вопреки устоявшемуся представлению. Это место. Но если там не расположить чего-либо, «распыляющего» магию в стороны, то она идет через мир транзитом, не задевая его. «Транзитные» миры мертвы. Но их мало во Вселенной. В основном в каждом мире присутствует «распыляющий» компонент. Искусственный — как наша Хора Тенебрис, или же натуральный.

Насколько я знаю стигов, они разумны, хоть и мыслят непостижимой для нас логикой, и нужна им была именно наша Сумеречная Хора. Не знаю, зачем. Быть может, они думали восстановить свой мир с ее помощью. Или применить для каких-то неизвестных нам целей. Неважно. Важно то, что, если бы они забрали ее и ушли туда, откуда заявились, наш мир превратился бы в «транзитный», а это, дорогой Ученик, уже называется «конец света»…

Локи забрал стигов себе. Вместе с островом. Вместе с Хорой. А взамен искусственного «распылителя» мы получили естественный. Природный… Человеческую душу.

Молчание. Владислава сознательно дала Ученику передышку, чтобы он мог осмыслить услышанное. Потом продолжила:

— Каждый островок, который Локи забирает в коллекцию, сохраняет свойства родного мира. То же справедливо и в пустынных островах, которые он отдает взамен. Это единственно потому, что каждый остров стоит на особом фундаменте…

Если ты уберешь весь арен, Кан, или снимешь верхние десять метров горной породы Кольца, то обнаружишь нечто, похожее на серое полупрозрачное стекло. Это особый камень — дымчатый обсидиан, который отвечает за сохранение свойств исходного мира на малом его островке.

Локи как истинный гений, нашел дымчатому обсидиану совершенно новое применение — в качестве ловушки для душ. Согласно его расчетам, душа, заключенная в обсидиан, должна была оказаться способной сохранять все свойства «распылителя» магии.

Терять было нечего; мы попробовали — и план сработал!

— Значит… душа… — вновь посерьезнел Кангасск. — Чья?

— Вначале была моя, — призналась Влада. — Это не сахар, скажу я тебе… Но потом Серег нашел замену. Малконемершгхана.

— Жестоко, — осудил Кангасск и покачал головой. — Никто не заслуживает такого наказания…

— Малкон согласился сам, — возразила Влада. — Он хотел исправить то, что натворил… Твой предок был святой человек…

Кан поднял на Учителя удивленный взгляд.

— Ты знаешь…

— Знаю. Я говорила с Орионом и Астэр. Сайнарнемершгхан — твой отец — далекий потомок Малконемершгхана… То, что Малкон предложил себя, позволило мне тогда освободиться от власти дымчатого обсидиана и родиться в Кулдагане, как планировал Локи…

Но сейчас речь не об этом, Кан… Позволь теперь мысленно вернуться на пятнадцать тысяч и один год назад… и постарайся понять меня правильно…

В мире-первоисточнике у нас был сын, Максимилиан. Когда ему исполнилось шесть лет, для нашего мира настали трудные времена — извини, не буду вдаваться в подробности… Но мы потеряли нашего мальчика. Мы думали, он мертв. Наш рассудок… помутился от пережитого горя. Я и Серег… мы отгородились от остальных людей и стали искать утешения в фантазиях, а однажды зашли слишком далеко, перешагнули незримую грань, за которой становятся возможными безграничные путешествия и сны обретают иное качество. Мы долго скитались меж звезд, пока не наткнулись на планету, искалеченную войной, мертвый, «транзитный» мир. Так мы начали отстраивать Омнис… Он создан с мыслью о потерянном сыне. Он весь проникнут любовью, которую нам некому было подарить. И болью. И одиночеством. И надеждами.

…Мы думали, Макс умер. До последнего дня мы не сомневались в этом…

Вчера мы узнали, что наш мальчик жив… и что он здесь, в Омнисе…

Это он украл стабилизаторы, Кан. Он миродержец — любого другого, кто посмел бы коснуться Хор, защитное заклятие испепелило бы на месте. Омнис признал его.

— …Все это с трудом укладывается у меня в голове, — вздохнул Кангасск. — Ваш сын… Но как он пришел сюда? И зачем ему все это?..

— Он просто маленький мальчик… — Владислава грустно опустила глаза. — Орден Горящего Обсидиана использовал его в своих интересах. Они не поступились ничем, чтобы призвать Макса сюда… Дрёмурский и Вигдиссинский витряники — оба города уничтожены ими — были лишь прелюдией ко всему; Гердон Лориан просто оттачивал мастерство и делал первые попытки. Потом — девять детей, принесенные в жертву на Черном Алтаре… и Сильвия — обрекая ее на смерть, Гердон просто хотел отвлечь нас от поисков, ты был прав…

Мы говорили вчера с Гердоном Лорианом, сводным братом твоего отца. Я вкратце перескажу тебе, что он нам поведал…

Глава шестая. Кангасскнемершгхан

— Кангасск, мальчик мой… — позвал кто-то сквозь липкую, сонную тьму, заботливо спеленавшую сознание.

В единый миг окружающая пустота вздрогнула и наполнилась энергией, потоки которой чем-то напоминали беспощадный ливень, когда разверзается само небо и дождь начинает идти стеной. И Кангасск вспомнил: он уже проходил через это. В Ивене. Когда готовился к битве с витряником.

И, словно ухватившись за случайную мысль, пробудившийся разум выстроил уже знакомые очертания: Кангасск обнаружил себя посреди собственной магической чаши. Она немного пополнилась с того памятного дня; слой «воды», покрывавшей ее дно, местами доходил Кану до пояса. Но, поднимая взор ввысь, туда, где, словно неприступные отвесные скалы, высились края чаши, он понимал, что всей человеческой жизни не хватит, чтобы наполнить ее заново…

Найдя небольшую возвышенность, Кангасск выбрался на сухое место. Поглядывая по сторонам, он прилагал нешуточные усилия к тому, чтобы вспомнить, как он здесь оказался и зачем. Недавнее прошлое, которое могло бы дать ответ на этот вопрос, маячило в каком-то вязком тумане; разглядеть его не представлялось возможным. Одно было ясно: кто-то звал Кангасска, и голос этот был ему смутно знаком.

— Кангасск… — тихо сказал кто-то у него за спиной.

Медленно, словно против воли, Кан обернулся…

— Малкон…

Зыбкий, расплывчатый образ старика печально кивнул в ответ.

— Помоги мне, Кангасск, — шепотом произнес он.

— Что… что я могу сделать? — Кангасск нахмурился, но это скорее был жест беспомощности и растерянности.

Тонкая призрачная рука легла ему на плечо, обретя тепло и тяжесть. Прикосновение было успокаивающим; Кан почувствовал, как моментально унялась напряженная дрожь в мышцах; сердце стало биться не так часто.

Харуспекс был холоден и молчалив; но Кан и без того почувствовал, что бояться Малкона не стоит. Угроза витала в воздухе, но исходила она не от него.

— Ты — особенный, — с тихим восторгом произнес призрак. — Величайший из моих потомков. Кангасскнемершгхан — так ты будешь зваться отныне.

— Ты просил помочь… — Кангасск несколько смутился, услышав свое новое имя.

— Да… — кивнул Малкон. — Мне до слез жаль, мой мальчик, что проклятие, которое я так и не сумел исчерпать, ложится теперь на твои плечи… Я чувствую, что-то назревает в мире. Что-то, связанное со мной… и с тем, что я наделал… Но я не могу ничего исправить. Внутри своей тюрьмы я всемогущ, но за пределами дымчатого стекла я слаб. Слаб настолько, что едва сумел дотянуться до тебя, чтобы просто поговорить.

Приди ко мне, Кангасскнемершгхан. У подножия пятой горы Кольца я открою тебе незримую дверь. Тогда мы поговорим с тобой. Это очень важно.

И вновь он пропал — должно быть, тогда, когда Кангасск моргнул, потому что момент исчезновения уловить не получилось…

…Ветер гулял по дну пустой чаши, создавая маленькие волны не поверхности мутной, соленой воды.

Кангасскнемершгхан остался один. И странный мир, как и в первый раз, не спешил его отпускать.

Скрестив на груди руки, Кан поднял взгляд в безразличное небо, светло-синее, без солнца и облаков. Память потихоньку возвращалась к нему, все яснее проступая сквозь сонный туман. Вспомнился долгий утренний разговор с Владой… И самый последний ее рассказ, переданный со слов Гердона Лориана… Старый плут обещал Максу бессмертие — если тот сумеет добраться до дымчатого обсидиана и примет ту обязанность, которую исполняет последние три тысячи лет душа Малкона. Во имя Небес, как верен был расчет: неужели душа, томившаяся в стеклянной тюрьме так долго, откажется обрести свободу, передать свои полномочия тому, кто захочет принять их?..

Отчего-то Гердон уверял, что Максимилиан не станет пленником дымчатого обсидиана, как Малкон, а сможет ходить по земле как миродержец. Полноценный, бессмертный… И что это единственный способ обойти запрет на бессмертие для того, кто пришел в мир после периода творения, когда законы его окончательно установились и образовали жесткий каркас.

Гердон оставил в живых Ориона Джовиба. Но, даже призови он эту последнюю, десятую часть души Максимилиана, все равно миродержец, собранный по кусочкам, не был бы бессмертен — об этом Влада упомянула особо… тогда почему?..

…Мысль поразила Кангасска, как гром… Память!.. С этой, последней частью мальчишка обрел бы память, понял бы, кто он такой, узнал бы, кто его родители. И тогда ничто бы уже не заставило его сделать то, что он сделал, а значит…

«Помоги мне, Кангасск…» — отозвалось эхом в душе. Он понял. Понял все…

— Кангасск! Проснись, Кангасск!.. — это был взволнованный голос Ориона; сын звезд немилосердно тряс Кана за плечи.

Прорыв в реальность получился суровым. Из того, что видел и думал, Кангасск, проснувшись так резко, сразу растерял почти все. Остались лишь какие-то обрывки, фрагменты, смутно напоминавшие о странном сне.

— Уф, ну ты и напугал меня, приятель, — вздохнул Орион. — Нельзя же так спать… Временами ты даже дышать забывал.

Кангасск осмотрелся, потихоньку припоминая все, что предшествовало сну. Он сидел на широком подоконнике; вид из окна открывался ужасающий — настолько высоко над землей… Удивительно, как вообще можно было уснуть здесь!..

— Я сегодня рано проснулся… и, похоже, задремал, пока ждал тебя… — тяжело проговорил Кангасск; горло спросонья так и хрипело.

— Извини… — Орион с виноватым видом почесал в затылке. — Я собирался… через час я отбываю на трансволо к южной границе, а оттуда — своим ходом на Север. Я нужен Серегу… — сын звезд присел на подоконник рядом с Кангасском и продолжил: — Сейчас идет расширение Северной границы — судя по всему, солнечный стабилизатор сейчас где-то в Кулдагане, и он наступает на территорию лунного. Несчастные случаи — один за другим: то тут, то там магия срабатывает взрывоопасно. Страна на грани паники… Пока, конечно, Серег и его Инквизиция справляются, но потом…

— Будет война… — закончил за него Кангасск.

— Да-а… — мрачно протянул Орион, сын звезд. — Влада говорила, ты еще год назад предсказывал, что кто-то собирается поставить стабилизаторы рядом…

— Да толку-то с этого предсказания, — с досадой отозвался Кан и махнул рукой.

Некоторое время друзья молчали, глядя на город, дома и корабли которого казались игрушками с такой чудовищной высоты…

— Война будет, — изрек Орион. Прозвучало это, как приговор. — И если у Влады и Серега не получится остановить врага у входа в Провал, Астэр и я… мы должны будем возглавить армии Юга и Севера.

— А что же Ничейная Земля? — спросил Кангасск. — А Кулдаган?

— Я не знаю… — покачал головой Орион. — Возможно, туда перебросят часть войск… Есть подозрение, что Провал откроется в Ничейной Земле или Кулдагане… — он вздохнул, помедлил немного, но потом все же решил сказать все как есть: — Омнис не мир-первоисточник, Кан. Он не привык к войнам. Тех, кто профессионально владеет оружием, сметет, скорее всего, первая же волна нового Нашествия. Потом… нам придется призвать гражданских… большинство из них не знает, с какой стороны правильнее держать меч и где спусковой крючок у огнестрелки…

Это будет резня…

— Я постараюсь этого не допустить, — неожиданно для самого себя заявил Кангасск.

Орион с удивлением посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Извини, Кан… я должен идти, — сказал он с усталостью в голосе. — Думаю, мы еще увидимся с тобой. Береги себя, Ученик миродержцев…

Сын звезд крепко обнял своего смертного друга и, отстранившись, долго смотрел ему в глаза.

— Не знаю, почему, но ты все больше напоминаешь мне Зигу, — острозубо улыбнулся Орион. — Есть что-то… неуловимое… Не удивлюсь, если ты и есть он…

— Ты считаешь, что я — новое воплощение легендарного пирата? — Кангасск невесело рассмеялся и покачал головой. — Я так не думаю…

— Все равно. Береги себя, — не стал упорствовать Орион. — До встречи.

И пропал. Лишь легкая дрожь в воздухе отметила его исчезновение. Мастерски, мастерски исполненное трансволо…

Оставшись один, Кангасск отчаянно загрустил. Было почти физически больно — так защемило в груди.

Но он заставил себя отвлечься от этого; в преддверии войны не время предаваться печали и унынию — время действовать. И последний мирный день — завтра на Юге должны были объявить военное положение — обещал выдаться хлопотным.

…Братья и сестры ждали его в обеденном зале, все девять. Первым навстречу брату вскочил Лар.

— Ну как?! — сходу спросил он. — Ты говорил с Владиславой? Что она решила насчет нас?..

…Кангасск отчаянно рисковал, взяв девятерых еретиков под свою защиту. Честно признаться, он самонадеянно взял на себя слишком много… В случае неудачи он за свою судьбу не боялся так, как за их. Но все закончилось благополучно; теперь он имел полное право сообщить им об этом.

— Говорил, — успокоил Кан старшего брата и обвел взглядом остальных Кангассков. — Я объяснил Учителю ситуацию, и она сказала, что не станет предъявлять вам никаких обвинений…

…Дружный вздох облегчения… робкие улыбки…

— Будет война, — сурово заявил Кангасск, поразившись тому, как в одночасье изменился его голос. — Учитель и я… мы рассчитываем на вашу помощь. Ничейная Земля не имеет правителя, кто-то должен будет организовать амбасиатскую армию на ее территории и направлять ее впоследствии. Вся надежда на вас: насколько я понял, каждый из вас пользуется большим уважением среди Сохраняющих Жизнь.

— Мы сделаем все, что в наших силах, брат… — подал голос Абадар. К старшему Кангасску, по возрасту годящемуся ему в отцы, Дэлэмэр до сих пор относился с некоторым опасением. Но то, что этот хмурый воин слов на ветер не бросает, он усвоил совершенно четко.

— Хорошо… — кивнул Кан. — Учитель хочет поговорить с вами. Она ждет в библиотеке. Это самый большой зал этажом выше.

Молча все девять посвященных Ордена поднялись из-за стола и отправились наверх, в библиотечный зал.

Кангасск же неожиданно вспомнил две вещи: во-первых, уже обеденное время, а он еще даже не завтракал, а во-вторых, надо бы поискать Игниса — огнедел куда-то пропал, как бы не случилось с ним чего…

Кто-то может возмутиться, как в такой напряженный момент можно думать о еде и карманных драконах — ну и пусть возмущается: живой, смертный человек, он не железный и не может, не свихнувшись, думать о предстоящей войне двадцать четыре часа в сутки. По крайней мере, на десятиминутную передышку он имеет полное право.

Запалив пару Лихтов и уложив их на тарелке, Кангасск подогрел себе кофе, потом занялся блюдами, оставшимися на столе. То были печеная морская рыба, салат с мидиями и половинка шоколадного торта.

Запах горячего кофе разбудил и выманил карманного дракончика из укрытия, в котором он в последнее время спал и хранил краденые сладости…

Сотворив вымученную улыбку, Кан за хвост оттащил огнедела от кофейной чашки: ну вот, нашелся, одной проблемой уже меньше. И можно было только удивляться, как столь нахальный ящер сумел разбавить безгранично хмурый день… Был момент, когда Кану вдруг показалось, что все еще может закончиться хорошо…

Глава седьмая. Берегом моря

Южное перекрестье границ стабилизаторов медленно ползло милях в сорока от чермасанского берега. А легендарные пиратские гавани, несомненно, оказались теперь в сфере влияния Хоры Солярис… Два дня назад.

Все тогда произошло очень быстро. Скачок — и за считанные минуты Ничейная Земля увеличилась почти вдвое. За счет территории Севера. Но на смену первой волне безудержной экспансии пришел неторопливый скользящий шаг: Лунарис опомнился и без борьбы не сдаст больше ни пяди. Так что Солярис впредь будет расширять зону влияния очень и очень медленно. Настолько медленно, что даже хромая, Макс легко сумеет опередить движущуюся границу. Правда, жаль, что нет корабля, чтобы одним махом преодолеть перекрестье; а самый короткий путь по суше — берегом моря. Две недели. И, быть может, еще несколько дней…

Конечно, назад пути давно уже нет, если только изгнанником за горы Фумо… Но два-три лишних дня на то, чтобы собраться с мыслями и окончательно задавить сомнения — это хорошо…

Макс шел уже неделю и все это время старательно избегал любых населенных мест (а рыбацкие поселеньица — по нескольку хижин — встречались в изобилии), потому при виде Ларги — портового городка, сияющего соляной белизной стен и окруженного целым лесом мачт, он совершенно справедливо решил дать хороший крюк, дабы ненароком не попасться кому-нибудь на глаза… но что-то его остановило…

Словно холодным ветром, от этого города веяло предчувствием. Нечто подобное Макс ощутил тогда, когда брел по темным улицам Лура — за пару минут до того, как его настиг крик о помощи…

Глядя издали на празднично-белый город, Максимилиан долго боролся с собой, пытаясь справиться с неведомым предчувствием, а оно звало все сильнее и сильнее и безжалостно терзало душу… «Ох, ну зачем?..» — сдался Макс, сворачивая к городу. Он не мог сейчас придумать ни одной причины, чтобы объяснить, почему он так поступает… Ведь это значит показаться на глаза Охотникам и, возможно, заработать лишние неприятности… например, дать о себе знать кому-либо из миродержцев: благодаря Эдне они, должно быть, осведомлены о нем прекрасно.

«Эдна…» — вспомнить о ней вновь было больно. Сколько тысяч лет понадобится, чтобы эта рана зажила?..

Вблизи райский городок выглядел совсем иначе. Тревога читалась в каждом взгляде, каждом случайно оброненном слове. Казалось, даже белоснежные стены были насквозь пропитаны ею…

К удивлению Макса, серых капюшонов он не увидел. Ни одного. Это было очень странно: все-таки Ларга пусть и миниатюрный, но город, а значит, хотя бы одна-две боевые семерки должны были присутствовать здесь постоянно.

Юный миродержец не стал сильно размышлять над этим. И вообще, он здорово злился на самого себя, пытая себя вопросами о том, что он тут забыл и чего ищет.

— Эй, малой! — окликнули его.

Максимилиан обернулся и увидел старика, сидевшего на пороге старого, наполовину вросшего в землю дома. Судя по виду, старику было лет под сто, — что ж, в приморских городах часто живут и дольше: видимо, влияет морской воздух…

— Ты откуда такой взялся? — с любопытством спросил долгожитель.

— Из Ничейной Земли, — неохотно ответил Макс, мысленно вопрошая себя, с какой стати он тут стоит и развлекает пустой болтовней скучающего, просоленного морем деда и почему бы просто не пойти дальше, сделав вид, что ничего не слышал…

— Сейчас четверть Севера — Ничейная Земля, — крякнул старик в ответ, разглядывая хромого воина своими блеклыми полуслепыми глазами. — Не думал, что доживу до такого…

Поспешив предварить неминуемую тираду о «старых добрых временах» и упадке нравов, Максимилиан спросил:

— А где все Охотники?

— А нету их больше, — старик вздохнул и произнес с горечью: — Семь было. Один остался, да и тот помрет через день-другой… Магия у них взорвалась — все полегли, один остался… лучше б и он сразу, а то мучается только — не живут с такими ожогами, не живут…

— …Могу я… — глухо, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом, проговорил Максимилиан. — Могу я взглянуть на него?

— Ты нешто лекарь? — хитро прищурился старик.

— Лекарь, — заверил его Макс.

— Ну тогда пошли…

Далеко идти не пришлось: дом, на пороге которого коротал день долгожитель Ларги, был отведен под госпиталь. Больной здесь находился только один — тот самый Охотник…

Склонившись над ним, Максимилиан ужаснулся: на человеке не было живого места — один сплошной ожог. В помещении стоял тяжелый запах: больной, неизвестно как до сих пор державшийся за жизнь, похоже, начал гнить заживо.

— Айгир… — упавшим голосом произнес Макс. — Айгир Рет…

Охотник застонал. Он даже повернул лицо на голос, словно надеялся увидеть говорящего… но… глаз у него уже не было: чудовищная вспышка спалила их.

— Тут уже не поможешь, малой… — сочувственно произнес за спиной у Максимилиана старик. — Магией ишо можно было бы, так нельзя ее сейчас пользовать… Разве только травка какая у тебя есть обезболивающая…

«Айгир…» Максу было больно… каждое воспоминание об этом Охотнике, таком жизнерадостном, таком светлом, несло теперь боль. Если подумать, то Макс виноват перед ним дважды: за то, что его сослали в этот дальний городок, и за то, что случилось с ним после смещения границы…

Миродержец глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и собрал волю в кулак. Он знал теперь, что тянуло его в Ларгу. И не мог уйти, не сделав все, что в его силах…

Он снял с пояса фляжку с аноком меллеосом.

— Он будет кричать… — сказал Макс старику.

Тот неожиданно шустро для своего возраста метнулся к двери и запер ее. Странно, что не стал задавать вопросов… и хорошо, что не стал…

…Рядом с Айгиром Максимилиан просидел до утра: Охотник метался в бреду, и даже самые сильные обезболивающие зелья, которые знал Макс, помогали слабо. Только на рассвете Айгир затих и беспокойно заснул.

— …Поешь, малой… — это старик толкнул Максимилиана в плечо и сунул ему глиняную миску с рыбным супом.

Макс пил его прямо через край и не чувствовал вкуса. Суп был горячий; грел душу и утолял голод. Добрый, хороший суп…

— Как тебя звать-то? — спросил старик.

— Меня… — Макс помедлил, посмотрел на Айгира. — Хален. Он звал меня так…

— А меня Сальвор… Великий ты лекарь, Хален.

— Нет… — тяжело вздохнул Макс. — Даже не знаю, зачем я это сделал… Глаз ему уже не вернуть. И обезображен он теперь на всю жизнь… такие шрамы ничем не сведешь… Наверное, зря…

— Неправда, — с укором произнес Сальвор, вложив в одно это слово всю мудрость прожитого им века. — Малой ты. Не понимаешь, как ценна она, жизнь… — он смягчился; посмотрел на Макса с улыбкой. — Дай бог, вернется магия, так и глаза ему восстановят… Главное, что живой.

Максимилиан отрешенно кивнул. Улыбаться у него уже не было сил. Едва отдав старику пустую миску из-под супа, он уснул, растянувшись на полу…

Пробуждение было странным. Полная темнота.

Приподнявшись на локте, Макс звонко ударился головой обо что-то деревянное. Чуть позже — нащупал лежащий рядом посох.

Понадобилось порядочно времени, чтобы сообразить, что он находится не где-нибудь, а под кроватью. До смешного просто и обидно.

Выбравшись на свет, Максимилиан встретился взглядом с Сальвором. Тот был невероятно серьезен сегодня.

— Где Айгир? — спросил Макс, обнаружив, что того нет на месте.

— Приходили Охотники, — сказал Сальвор. — Это в город новых семерых прислали, взамен тех. Забрали его. Он на поправку пошел, ты не переживай… — старик внимательно посмотрел на Макса и сказал совсем другим тоном: — Они искали преступника. Вылитый ты, судя по описанию…

Максимилиан незаметно перенес вес тела на другую ногу — так, чтобы посох мог служить уже оружием, а не опорой. Глазами он быстро нашел выход; даже успел прикинуть, что будет делать, если сюда сейчас вломится боевая семерка, и порадоваться, что достать его магией сейчас никто не сможет.

— Успокойся, — велел ему Сальвор, от которого ничего не укрылось. — Я тогда затолкал тебя под кровать… на случай, если они заглянут в дом. Но они мне просто поверили: я сказал, что не видел того, кто им нужен.

— Что?.. — единым выдохом произнес Макс.

— Что слышал, — хмуро отозвался старик. — Может быть, ты и преступник, Хален, убийца, как они говорят… но я не видел, как ты убивал кого-нибудь. Я видел, как ты спас человека. Несмотря на то, что он Охотник. И, знаешь ли, я привык верить своим глазам больше, чем чужим.

Иди. Можешь взять вяленой рыбы в дорогу. Удачи тебе…

…Шел дождь… Максимилиан совсем промок. Но это ничего. Дождь южный, ласковый и теплый.

Ларга мерцала уютными рыжими огоньками вдали. Это чьи-то окна. Там варят рыбный суп и собираются к ужину. А небо над морем вечернее, темно-фиолетовое; первые звезды уже проступают на нем и мерцают меж облаков…

Мир звал. Мир был отчаянно прекрасен в свои последние дни. Но это лишь оттеняло пустоту, зияющую в душе Максимилиана, и ее непроглядный мрак. Он много думал, шагая сквозь нежный дождь, пытался представить свое будущее. Но не видел в нем ничего. Ни собственной смерти, ни вечного царствования… ничего вообще… Мрак. Пустота. И он шел в этот мрак, потому что идти ему было больше некуда.

Быть может, так оно лучше — кануть во мрак, навсегда исчезнуть из памяти мира… Что хорошего он сделал в жизни?.. Пока что все, кто был добр к нему, только страдали от его руки. Вольно, не вольно ли… Он здесь чужой.

Наверное, куда проще добровольно расстаться с жизнью, благо меч всегда под рукой, а вечер так тих и спокоен… Но это как-то не по-человечески. Человек должен пройти свой путь до конца, светлый этот путь или темный. У каждого есть свое предназначение, и оно должно быть исполнено.

Глава восьмая. Кулдаганский мастер

— Что случилось, Надин? — заботливо спросила Астэр, наклонившись к девочке.

Та молча отвела взгляд и вздохнула.

На Надин нельзя было смотреть без улыбки. Маленькая, хрупкая, с копной белоснежных кудряшек на голове, она напоминала Северный первоцвет, что появляется ранней весной и тянется к солнцу, увенчанный пушистой шапочкой поднятого снега… Ни один другой цветок не способен на такое; знахари говорят здесь об исключительной воли к жизни — при правильном приготовлении зелья можно поймать и заключить в нем это природное волшебство, и потом оно даст силы и надежду больному человеку.

…Много тайных сил дремлет в Северном первоцвете; всех наука не знает… Но, несмотря на это, он хрупок. Тонкий стебелек зачастую беспомощно ломается даже в осторожной знахарской руке; будучи же вынут из снега, первоцвет завянет через несколько минут…

Такова и Надин Мианна, юная ученица Астэр: сильная и хрупкая.

Глядя в ее темно-синие глаза, дочь звезд всегда поражалась их глубине и мудрости. Временами даже не верилось, что Надин — всего лишь ребенок, которому недавно исполнилось двенадцать лет…

— Ты ждала меня целый час, пока я разговаривала с капитаном Алой Стражи, — произнесла Астэр с легким укором, — ты ведь хотела мне что-то сказать?

— Да, — решительно ответила Надин и подняла на наставницу взгляд, полный искреннего отчаянья. — Мистра Астэр, я не понимаю, что происходит! Все сошли с ума и это ужасно!.. Я… я вышла в город сегодня и не узнала его! Пройти по улицам — слышен один только звон кузнечных молотов. Оружие, оружие… Страшное, уродливое, сделанное наспех… Его хватают и сразу же выдают людям; многие их этих людей даже не знают, как держать его. А еще… я видела раненых… — Надин всхлипнула и зажмурилась.

Астэр бережно обняла ученицу. Конечно же, Надин знает о том, что грядет война. Разумом она понимает все, но вот с чувствами своими бедняжка не сумела справиться… еще бы… увидеть этих раненых… Даже Астэр, за свою лекарскую практику повидавшая всякого, не могла без содрогания смотреть на эти чудовищные ожоги, оставить которые способна только магия, полыхнувшая прямо в руках…

Большинство раненых были Серые Охотники, хотя попадались и гражданские маги, и просто люди, оказавшиеся в неудачный момент рядом с кем-нибудь из практикующих магию. Раненых переправляли сначала в крытых повозках к стабильной пока Южной границе, потом — на трансволо перебрасывали сюда, в Югу.

…Слепые, искалеченные… многие потеряли рассудок от невыносимых страданий… Лучшие лекари взялись за них, но все имеет предел… а уж взорвавшаяся магия оставляет свои отметины навсегда…

— Надин, милая моя Надин… — ласково приговаривала Астэр, перебирая шелковистые снежно-белые кудри ученицы. — Война — страшная вещь… Я старалась оградить тебя и других юных Слуг Цитадели от нее. Но теперь я понимаю, что вечно так длиться не может. Рано или поздно всем вам придется научиться быть сильными.

— Я постараюсь, мистра Астэр, — заверила наставницу Надин. И попросила: — Пожалуйста, позволь мне помочь чем-нибудь! Я не могу просто смотреть на все это и ничего не делать!.. — в голосе девочки звучала мольба.

— Хорошо, Надин, — согласилась дочь звезд и задумалась на мгновение. — Ты прекрасно знаешь город… не могла бы ты найти мне сейчас одного человека? Кангасска Дэлэмэра? Мне бы хотелось знать, где он…

— Мастер Кангасск? — светлая улыбка тронула губы Надин; бледные щечки порозовели.

Астэр не переставала удивляться Ученику миродержцев… Ох, редкая девушка хотя бы понарошку не влюбится в этого обаятельного парня!.. Он и не догадывается, что минуты не проходит, чтобы какая-нибудь красавица не вздохнула, вспомнив о нем, и украдкой не уронила слезинку… И вот опять: достаточно было произнести имя этого зеленоглазого тихони, чтобы расстроенная Надин улыбнулась!..

— …Да, — спокойно продолжала дочь звезд, — он вернется в Цитадель только к вечеру, и, как всегда, такой уставший, что из него слова не вытянешь… потому я хотела бы поговорить с ним сейчас. Он должен быть в одной из городских оружейных; не знаю, в какой точно, а проверять их все у меня нет времени. Узнай и позови меня, ладно?

— Я и так знаю, где мастер Кангасск! — с гордостью заявила Надин и вдруг смутилась: — Я приносила ему перекусить сегодня… В оружейную «Пламя Запада»… Он сегодня там…

Теперь все понятно… Астэр запретила юным Слугам Цитадели выходить в город, но шустрая девчушка решила, что не случится ничего страшного, если она отнесет что-нибудь вкусное своему любимому кулдаганскому мастеру… а потом она увидела, что творится в городе…

— Хорошо, — кивнула Астэр, сделав вид, что не заметила смущения ученицы, — это экономит нам драгоценное время. Пойдем к нему прямо сейчас…

Сколько профессиональных воинов может быть в мире, где еще никогда со дня прихода миродержцев не было настоящей войны? Немного.

А оружейников?..

…Вот именно.

В это сумасшедшее время каждый, кто хоть немного умел обращаться с оружием, холодным или огнестрельным, стал учителем, взяв на себя практически непосильную задачу: в кратчайшие сроки привить военные навыки новобранцам, большинство из которых никогда не держали в руках ничего опаснее кухонного ножа.

Тем же, кто знал толк в изготовлении оружия, пришлось еще тяжелее… Если в мирное время заказы оружейников не превышали десятков клинков в год — в основном, прекрасное, баснословно дорогое оружие, — то теперь от них требовали тысячи, и в кратчайшие сроки. Тысячи!

…В кузнях тоже появились свои новобранцы… И кто-то должен был заставлять всю эту орду несчастных делать то, что требуется. И учить их…

Так что на счету был каждый оружейник. Кангасск Дэлэмэр, за которым уже прочно закрепилось прозвище «кулдаганский мастер», не остался в стороне. Хотя мог бы. Как Ученик миродержцев.

Теперь он проводил свои дни то в одной оружейной, то в другой, везде стараясь помочь по мере сил. И если в первый день на него смотрели снисходительно, ибо Кан, безбородый и безусый как истинный потомок Дэл и Эмэра, на первый взгляд казался всего лишь мальчишкой, то сейчас он пользовался всеобщим уважением: то, что он предлагал, работало. И он сумел сделать то, что казалось невозможным… В «Анвиле», где он провел пять дней почти безвылазно, удалось организовать сорок новичков и худо-бедно, но поставить на поток производство полуторный мечей. В «Клещевине» — стрел. Теперь пришла очередь «Пламени Запада»…

«Пламя Запада» — тяжелая вывеска висела над входом в торговый зал оружейной. Чистый, уютный, прохладный, предназначенный для покупателей. Вход в него теперь был не просто закрыт, а заколочен досками. Потрепанный листок, прибитый к косяку, извещал всех прохожих о том, что оружия в продаже нет.

В кузню пришлось пробираться через задний двор, где сотнями тяжелых сапог за неделю была протоптана широкая тропа — по краям тропы непреступной стеной росла дикая, трехметровая крапива. Ржавую калитку, которая, видимо, плохо открывалась, кто-то просто-напросто снял с петель и прислонил к забору. В мирное время этим путем вообще не пользовались, предпочитая заходить в кузню через дверь в торговом зале. Сейчас зал превратили в склад, и главный вход в него закрыт надолго, если не навсегда…

Дверь была такой маленькой, что, не нагнувшись, в нее прошла только Надин. Высокая, дочь звезд с опаской пригнула голову: подобно своему создателю — Серегу, — она недолюбливала подобные двери и низкие потолки. Хорошо еще, что в самом помещении можно было спокойно выпрямиться в полный рост, не боясь разбить лоб обо что-нибудь.

Внутри кузня нешуточно напоминала преисподнюю. Жара; недвижимый воздух, пронзаемый отсветами пламени; копоть; шум, где грохот железа и человеческие голоса, стремящиеся перекричать его, сливаются воедино…

Гиблое дело — искать в этом аду кого-то самостоятельно. Прокашлявшись, Астэр обратилась за помощью к одному из новобранцев — их всегда можно отличить от мастеров и подмастерьев по несчастному измученному взгляду и покорно опущенным плечам.

— Где Кангасск? — как можно короче спросила Астэр: каждое слово тут приходилось орать чуть ли не в уши другому.

Новобранец кивнул и без лишних слов направился вглубь кузни, безошибочно выбрав нужное направление, и жестом поманил дочь звезд за собой.

— Я сказал тебе, проверь лишний раз!!! — донесся сквозь грохот чей-то гневный голос. — Бестолочь!!! Смотри!!! Этот меч сломается от первого же удара!!! Это человеческая жизнь!..

Проводник кивнул в сторону орущего: вот, мол, наш мастер Кангасск, во всей красе.

Тот же продолжал отчитывать нерадивого ученика. Несколько крепких слов он парню сказать все же успел, прежде чем заметил присутствие Астэр и Надин, потому виновато развел руками.

Дочь звезд указала на дверь, ведущую в относительно тихий задний двор и, кажется, произнесла что-то, но в железном грохоте слов было не разобрать. Неважно: Кангасск понял. Сняв и бросив на стол кожаный фартук, он направился к выходу.

— Ох, мир прекрасен, — вздохнул Кангасск, щурясь на солнце, и добавил с досадой: — Еще только утро… совсем счет времени потерял… С вашего позволения, я присяду…

— Славная мысль, — бесхитростно согласилась Астэр. — Мы присядем тоже.

Присесть здесь можно было только на один из деревянных ящиков — двор был завален ими. Пустые, ветхие, с хлопьями облезшей краски, они, видимо, были припасены на дрова: белый драконник, никчемнейшая древесина которого годится только на ящики и серую бумагу, на редкость жарко горит, будучи смешан в нужной пропорции с углем и морской солью.

— Суров ты с учениками, Кангасск Дэлэмэр, — с улыбкой заметила дочь звезд. — Признаться честно, ты меня удивил — всегда представляла тебя мирным и тихим парнем.

Кан ухмыльнулся, оценив впечатление, которое невольно произвел, и попытался стереть рукой копоть с лица — ничего не вышло, только появилось несколько новых черных полос. Как и всякий, кто большую часть времени проводит в кузне, он был закопчен по самые уши. Наверное, потому его зеленые глаза казались еще ярче… Взгляд у Кангасска Дэлэмэра был спокойный и уверенный: встретив такой, сразу понимаешь, что, несмотря на безусость и безбородость, перед тобой взрослый мужчина, воин, а не мальчишка…

…Ответил Кангасск не сразу.

— Я пытался быть мягче с ними, — сказал он, поразмыслив. — Но потом понял, что из этого не выходит ничего хорошего… и что мой мастер на меня орал тоже не зря. Так что я напрасно принимал это близко к сердцу, и был я не бездарный и глупый, как он говорил, а просто молодой… — Кангасск пожал плечами.

— И все же у тебя есть талант управлять людьми, — покачала головой Астэр. О, эта удивительная женщина умела выглядеть величественно, даже сидя на облезлом деревянном ящике и беседуя с чумазым оружейником… чудеса, да и только. Тем временем дочь звезд продолжала: — Я наслышана о твоих успехах в «Анвиле» и «Клещевине», а все мастера только и говорят, что о тебе. Если верить их словам, ты сделал невозможное.

— Э-э… не стоит меня переоценивать, — мягко возразил Кангасск. Исключительная честность, почти как у Влады, и здесь не дала ему промолчать. — Просто у меня есть некоторый опыт в плане стихийного производства мечей и стрел…

— Вот как… — Астэр удивленно подняла бровь.

— Но ведь войны раньше не было… — тихонько произнесла Надин, о которой двое взрослых за своей беседой успели благополучно забыть.

— Ну, у нас в Арен-кастеле была своя маленькая война, — пояснил Кангасск, обращаясь уже не к Астэр, а к ее маленькой ученице.

…Этот молодой мастер, несколько минут назад оравший на провинившегося ученика и клявший беднягу последними словами, был безгранично терпелив и внимателен к детям… Кому-то однажды повезет с таким отцом…

— Маленькая война? — девочка недоверчиво прищурилась. — Как это, мастер Кангасск?

— Помнишь, я рассказывал о кулдаганских драконах? — спросил он. Надин с серьезным видом кивнула. — Так вот, с ними мы и воевали. Для нас это была большая беда…

Когда мы решили собрать ополчение, чтобы пойти против драконов, у нас встала почти такая же проблема с оружием, как сейчас, только масштабом поменьше. Но оружейная у нас в городе всего одна, а мечей надо было выковать аж две тысячи, причем срочно.

Обычно оружейник делает все от начала до конца сам — начиная с изготовления углеродистой стали и заканчивая банальной шнуровкой на рукояти. Труд огромный; годы и годы нужны, чтобы вникнуть во все это.

Когда же мастеру предъявили заказ на две тысячи клинков и выделили пятьдесят человек в помощь (никто из них раньше даже близко к наковальне не подходил), он нашел гениальный выход: разделил весь процесс изготовления меча на маленькие стадии. Каждый новичок у него выполнял свои несколько действий и часто даже понятия не имел, что и как делают его соседи. Скажу честно, оружие таким способом получается отвратительного качества, но зато быстро и много.

Рассказывал Кангасск Дэлэмэр увлекательно, что и говорить. Обычно после очередного его рассказа так и хотелось похлопать в ладоши. Но сейчас даже такое мимолетное упоминание о войне заставило Астэр печально опустить голову. Белая, шелковисто блестящая прядь волос упала на глаза; дочь звезд небрежным движением заправила ее за ухо.

…Чудесные длинные уши… Из опыта общения с Орионом Кан знал, что уши детей звезд, несравненно более подвижные, чем у простых смертных, и способные поворачиваться на звук или прижиматься к голове, легко выдают настроение и потаенные чувства своих хозяев: глядя на Астэр, например, легко можно было догадаться, что рассказ чем-то ее расстроил. Теперь она печальна, и это надолго… Астэр — ответный дар Серега Владиславе — похожа на своего хозяина не только ростом и цветом глаз, но и невыносимой порой серьезностью и склонностью к депрессии, чего никогда не заметишь в неунывающем Орионе, сыне звезд…

— Я пришла поговорить с тобой о драконах, Кангасск, — сказала она странным тоном; таким любит начинать не слишком приятные разговоры Серег.

— Слушаю, — посерьезнел Ученик миродержцев.

— Я недавно говорила с капитаном Алой Стражи, а чуть раньше — с представителем фрументарии, — начала Астэр; Кангасск нахмурился при этих словах, но уже миг спустя его лицо приняло обычное выражение. — Обе службы по моей просьбе провели расследование относительно драконов. Я подумала тогда, что раз вам встретились сразу двое — капитан корабля и ее внук, то, возможно, есть и другие. Я не ошиблась: судя по всему, изумрудные драконы находятся среди нас давно.

Наблюдатели из Ничейной Земли сообщили о массовой охоте на драконов в человеческом облике из-за какого-то дикого пророчества. Далее: судебные эксперты заключили, что тела напавших на Цитадель не принадлежат истинным людям. Похоже, все девять налетчиков — драконы… восемь — точно: от девятого остался только пепел…

— Я тихо схожу с ума… — невесело пошутил Кангасск. — Или драконов много не бывает…

— Меня интересует девушка, за которую ты заступился, Кан, — продолжала Астэр. — Она была с теми девятерыми. И исчезла в тот же день, когда видели дракона над городом.

Что-то странное произошло с Кангасском Дэлэмэром: он поспешно отвел взгляд и спросил нарочито беспечно:

— Я не специалист по драконам, Астэр… Почему ты меня спрашиваешь?

— Драконы интересуются тобой… — осторожно произнесла дочь звезд.

— Девятерых налетчиков и Эдну больше интересовал Максимилиан, — пожал плечами Кангасск. — Интересовал настолько, что они решились штурмовать с ним Цитадель…

…Ох, не умеешь врать, Ученик миродержцев, так лучше не берись!.. До этой фразы еще можно было предположить, что ты ничего не знаешь…

— Та девушка, — вернулась к теме Астэр, — Эдна… Орион Джовиб сказал, ты последний, кто говорил с ней.

Молчание.

— Что она сказала тебе, Кангасск?

Молчание.

— Это важно! — с нажимом произнесла дочь звезд, надеясь втолковать упрямцу, что к чему. — Благодаря тому пророчеству и охоте, которая началась из-за него, изумрудных драконов на нашем континенте не осталось. Должно быть, они вернулись к своим берегам. Возможно также, что несколько еще прячутся где-то, но у нас сейчас нет ни времени, ни людей на их поиски. Эдна — наша единственная ниточка, единственный шанс связаться с драконами Безымянного Континента. Мы могли бы попросить у них помощи! Не знаю, согласятся ли они помочь, но попытаться мы обязаны. Не молчи же, прошу тебя!..

«Да, да… так прямо и рассказал все, да еще при ребенке…» — возмутился про себя Кангасск, лихорадочно измышляя, как бы ему отделаться малой кровью. Как назло, в голову не приходило ни одной дельной мысли.

«А с Джовибом у меня разговор будет отдельный…» — пообещал себе Кан.

— Кан… — напомнила о своем присутствии Астэр, дочь звезд. Нет, она не сдастся так просто; что ж, видимо, отпираться бесполезно. Лишать Омнис такого шанса Кангасск действительно не имеет права, и потому, если его рассказ хоть чем-то поможет миру, это уже не просто его личное дело…

— Надин, посиди здесь, — ласково попросил он. — Нам с Астэр нужно поговорить наедине…

— Хорошо, — послушно отозвалась девочка. При этом она смотрела на Кана такими глазами, что он не мог избавиться от непонятного и беспричинного чувства вины перед этим мудрым ребенком, хотя уж ее-то он не обидел ничем… Странно все это…

Что Астэр знала об изумрудных драконах? Строго говоря, почти ничего. Можно было, конечно, припомнить все истории, что рассказывал Орион со слов своего друга Зиги-Зиги, но те по прошествии трех тысяч лет уже слишком походили на сказки; хватит ли этих «сказок» чтобы понять странный поступок Эдны?.. а что инициатива принадлежала ей, а не скромному кулдаганскому парню, сомнений у Астэр не осталось: нет, надо было видеть, как, выдавая свое признание, бедняга сбивался, путал слова и краснел — заметно было даже через загар и копоть… какой уж из него коварный соблазнитель…

Если до этого разговора дочь звезд злилась на Кангасска, видя в его упрямстве бестолковое нежелание понять серьезность проблемы, то теперь, когда все выяснилось, ей стало его жаль. Столько переживаний из-за пустяка… впрочем, для него это не пустяк… Чудесная, добрая, милая молодость…

— Кангасск, за это тебя не должна мучить совесть, — попыталась Астэр подбодрить парня. — Эдна, несомненно, куда старше и опытнее тебя и просто сыграла на твоих чувствах. Ты не виноват…

— Спасибо… — Кан скептически усмехнулся в ответ. — …За утешение… Но я все равно дурак, как ни крути… Вот уж не думал, что стану повторять подвиги своего отца… — он замолчал, погрузившись в невеселые мысли и, видимо, следуя одной из них, с тоской посмотрел в безоблачное южное небо. — Астэр…

— Да, Кангасск…

— Как ты думаешь, зачем ей это нужно было? — спросил он без особой надежды.

Дочь звезд положила руку ему на плечо, нимало не беспокоясь о том, что вездесущая кузнечная копоть останется теперь на белом рукаве и на ладони.

— Я не понимаю цели… может быть, ее и не было, этой цели… — с сочувствием произнесла Астэр, глядя в его печальные зеленые глаза. — Но, если верить Ориону и тем легендам, что остались со времен Зиги, то изумрудным драконам чужды… как бы это сказать… бесчувственные плотские отношения, которые так распространены у людей. Словом, ты очень понравился ей чем-то.

— Чем? — безнадежно вздохнул Кангасск. — Разве только тем, что заступился за нее…

— Не думаю, что только этим, — с едва заметной улыбкой возразила Астэр. — Ты необычный… Все люди хоть немного да преображаются в твоем присутствии; об этом говорили Орион и Влада, и многие другие, в разное время и разными словами. И я говорю. Ты несешь в себе какой-то незримый, теплый свет. Это дар, для которого я не знаю названия, который не могу объяснить. Согласно легендам, драконы гораздо лучше нас разбираются в таких вещах. Например, о Зиге они говорили как о водопаде света — и этого хватило, чтобы у изумрудных драконов проснулся живой интерес к человечеству, который не угас даже за три тысячи лет.

Мне кажется, они ненадолго покинули наш континент. Они еще вернутся. Хотя бы ради тебя…

Если хочешь быть учеником кого-нибудь из бессмертных, умей — или учись — ждать. Это первая наука: умей ждать, когда не терпится что-то сделать; умей ждать, когда сердце рвется на части… умей — и все, ибо для твоего бессмертного учителя время всегда будет идти иначе: для него, прожившего тысячи лет, каждое мгновение вмещает куда больше смысла, чем видится тебе. Смыслом заполнено и твое ожидание, даже если ты пока не можешь понять это и ощутить. Потому — жди…

Надин смотрела на две маленькие фигурки вдали, и взгляд девочки с каждой минутой становился все тяжелее, все печальнее. Другой ребенок на ее месте не понял бы совсем ничего и провел бы эти полчаса, сгорая от любопытства и нетерпения и строя догадки, одна фантастичнее другой… либо изнывал бы от скуки, пытаясь хоть как-то себя развлечь. Тот же, кто умеет ждать, способен на большее…

Девочка ничего не спросила у Астэр, когда та вернулась, лишь тихо попрощалась с Кангасском, отправившимся обратно в адское пекло кузни.

День вне стен «Пламени Запада» обещал быть сухим и жарким; уже сейчас, хотя время было утреннее, солнце палило нещадно. Оно успело накалить камень домов и улиц, а потому даже ветер был горячим и не приносил облегчения.

В фонтане неподалеку от заколоченного входа в торговый зал оружейной плескались ребятишки лет трех-четырех: таким крохам вряд ли могут испортить настроение хмурые предчувствия взрослых. Они были одни на всей улице и, к счастью, не задумывались над тем, куда делись дети постарше: а те помогали по мере сил — в том же «Пламени Запада» чумазые, взъерошенные мальчишки и девчонки бегали по каким-то мелким поручениям кулдаганского мастера.

…Кто мог подумать, что однажды хотя бы одна из широких улиц Юги опустеет вот так… ледяное дыхание грядущей войны чувствовалось везде…

— Я знаю, почему он не хотел отвечать тебе, пока я рядом, — печально проронила Надин, обращаясь к дочери звезд.

Астэр остановилась и посмотрела девочке в глаза.

— Надин, милая, только не говори, что ты подслушивала… — вздохнула она.

— Нет, конечно! — искренне заверила наставницу Надин. — Просто… — она сникла. — И так ведь все понятно.

— Это расстроило тебя… — с пониманием произнесла Астэр.

— Нет, не это… — девочка отрицательно покачала головой. — Просто… просто это очень грустно, когда оказывается, что человек на самом деле не такой, как тебе казалось…

— Каждый из нас играет множество ролей, — мягко возразила дочь звезд. — И сейчас ты просто узнала Кангасска Дэлэмэра с другой стороны. В этом нет ничего страшного.

— Я поняла одно: мы с ним совсем из разных миров. По отношению ко мне он никогда не изменит своей роли, и наши судьбы никогда не пересекутся, — со строгостью произнесла Надин и добавила: — Ничего. Я переживу.

…Воистину, мы взрослеем не за долгие годы, а за несколько минут: годы лишь готовят нас к ним… Внешне Надин Мианна все так же юна и прекрасна; все так же похожа на хрупкий Северный первоцвет… Только внимательный учитель способен заметить, что что-то сломалось в душе ученика.

«Ты уже такая взрослая, Надин, — подумала Астэр с нежностью. — И у тебя большое будущее…» Тоненькая фигурка девочки вдруг представилась ей окруженной трепещущим ореолом света. Видение быстро исчезло; остались тихая улица; шепот падающей воды в фонтане перемещения; смеющиеся ребятишки; Надин, печальная но решительная… Самое время было возвращаться в Цитадель…

Кангасск как истинный кулдаганец, темноты не боялся никогда и с трудом понимал некоторых дневных жителей, которых приводил в ужас бархатный мрак меж каменных стен. По мнению Кана, бояться тут было нечего. Поживи он где-нибудь в Кириаке, возле Дикой Ничейной Земли, он бы, конечно, поменял свое мнение, но пока что оставался при нем…

Освещая путь маленьким Южным Лихтом, мерцающим сквозь карман шелковой рубашки, кулдаганский мастер неспешно шел по коридору. Время близилось к истинной ночи, а он только недавно вернулся из оружейной — грязный, голодный и уставший. Со вторым обстоятельством — грязью — Кан разделался в первую очередь. Остывая после горячего душа и распространяя вокруг запах лавандового мыла, он шел сейчас в кухню, надеясь перехватить чего-нибудь, прежде чем уснуть замертво и перенестись в безрадостное завтра: «Пламя Запада» с сотней человек новичков не спешило сдаваться без боя. Почему-то даже с «Анвилем» было легче…

«Эх, видел бы меня мой мастер…» — с тоской подумал Кангасск. «- Сказал бы, что я скатился дальше некуда…»

Все эти мечи, выпущенные в спешке… ни один уважающий себя мастер никогда не поставит своего именного клейма на подобных кривых железках, и даже символа своей оружейной. Уж лучше забыться в веках, чем запомниться так. Потому на них выбивают только название города и год выпуска.

Только сегодня Кан забраковал пять клинков, которые не годятся уже совсем никуда. Но он не может успеть всюду — и сколько подобной рухляди, укрывшись от взора его и других мастеров, вышло в обращение, просто страшно представить…

Тяжело вздохнув, Кангасск толкнул дверь кухни: хватит думать и переживать, надо сначала перехватить что-нибудь съестное…

Пройдя меж солидных шкафов с тарелками и кастрюлями, Кан с удивлением обнаружил, что в кухне он не один… За непокрытым столом устроился Орион Джовиб. Перед ним стояла пузатая бутыль с синими и зелеными светляками, заткнутая скомканной салфеткой, и нехитрый ужин: вяленое мясо, белый сыр, кружка… судя по запаху, в ней было разогретое вино со специями.

Игнис, сытый и довольный, лежал прямо на столе, по-хозяйски обвив хвостом тускло мерцающую бутыль. Кангасска он приветствовал вяло: приоткрыв левый глаз, подняв левое крыло и дружелюбно пыхнув дымом из обеих ноздрей. Выполнив сей ритуал, огнедел заснул снова.

— А-а… привет, Кан… — устало произнес Орион, даже не обернувшись. — Присаживайся…

Кангасск прекрасно помнил, что утром твердо намеревался при встрече сказать Джовибу несколько теплых слов о том, что нехорошо сдавать друзей с потрохами и вообще болтать лишнее, но он так устал за день, что готов был простить все что угодно, лишь бы спокойно провести вечер. Потому Кан кивнул и сел напротив. Орион потянулся за второй кружкой и булькающим на плите ковшиком; вскоре перед Кангасском тоже дымилась порция горячего вина. Обычно он алкоголь не жаловал, но сегодня умаялся так, что был не против. Осторожно пригубив северянский напиток, Кан принялся нарезать мясо.

— Как дела? — апатично произнес Орион.

— Плохо… — честно признался Кангасск.

— То же самое… — Джовиб вздохнул и приложился к кружке с вином.

Да, он устал не меньше Кангасска, и если тот натаскивал молодых оружейников, то Орион, как каждый воин в стране, пытался состряпать что-нибудь годное к бою из сотни мирных горожан.

— Слушай, я совета спросить хотел… — сказал Джовиб, подавая другу сыр. — Ты… это… в состоянии выслушать?

— Ага… — без особого энтузиазма отозвался Кангасск.

— Бесполезно это все… — мрачно изрек Орион, облокотившись на стол. — Эту мою сотню разнесут в первом же бою… Хоть сейчас их выпусти, хоть через месяц… Ну не учатся фехтованию и стрельбе за считанные дни! Не бывает чудес… — в этих словах прозвучало тихое отчаянье. Орион поднял глаза к потолку, как всегда делал, размышляя. — Знаешь, учитель мой и другие Кангасски поднимают сейчас амбасиатскую армию, настоящих вояк. Каждый из них стоит нескольких сотен недотеп с кривыми мечами…

ЕГО, Кангасска, «кривыми мечами»… Ну да на правду не обижаются…

— …а я здесь дурака валяю!.. — с обидой продолжил Орион. — Я не на своем месте. Так и чувствую, что не на своем, что не здесь я нужен…

— А что предлагаешь делать? — Кангасск пожал плечами.

— Я хочу в Гавани отправиться, к Сумаху, — непреклонно заявил Джовиб, подняв испытующий взгляд на Кангасска.

— Погоди-погоди!.. — замахал тот руками, словно опомнившись. — Ты имеешь в виду Пиратские Гавани?!.

— Да. Они сейчас оказались в зоне стабильной магии. Если Астэр согласится, возьму трансволо прямо туда… — в устах потомка Зиги подобная авантюра звучала как рутинная прогулка на соседнюю улицу.

— Что-то я сомневаюсь в успехе такого шага, — осторожно заметил Кангасск, по опыту зная, что перечить в данной ситуации бессмысленно. — Хотя… — он замялся. — Хотя… верю почему-то…

— Вот-вот! — живо подхватил Орион. — Верь своему харуспексу, он зря не подскажет!.. А Сумах… он мне как брат… и он не безмозглый бандюга, которому ни до чего нет дела, поверь мне. Он согласится сражаться за Юг и Север. А если те будут платить золотом, то, считай, все клинки Гаваней встанут под крыло Влады и Серега: Сумах найдет, чем их убедить. Если, конечно, я смогу убедить его…

Ну так что, гадальщик, — Орион хитро прищурился, — даешь добро?

— Да, — ответил Кангасск, уже не колеблясь.

Больше за столом о войне не прозвучало ни слова. Подкрепив силы едой и вином, молодые мастера разошлись спать.

Спасибо горячему вину со специями, иначе расставаться было бы тяжело и грустно, и пришли бы мысли о том, что, возможно, и не придется увидеться снова. А так… так получилось сохранить надежду на лучшее…

Глава девятая. Панацея Гердона

Гонимый ветром, болотный воздух Зеленой Дельты неспешно двигался на юго-запад, заполняя низины, обтекая возвышенности… Окруженный липкими парами городок Ставра возвышался над молочно-белой пеленой, подобно клыкастой скале Губительного Архипелага в Чермасане. На улицах было непроглядно сыро, и временами жителям Ставры казалось, что мир заканчивается в двадцати шагах от городской стены и даже неба нет над несчастным окраинным городком. Увы, раз-два в год ветер менялся и туман приходил. Неизменно.

— Такой туман с болот… — сокрушенно покачал головой молодой Серый Охотник, обращаясь к старшему товарищу. — Жуть берет, честное слово.

— Ты это брось, — строго сказал тот. — Хорошего в тумане мало — в этом году он принес скоротечную лихорадку, да и сырость от него… но вот бояться его не стоит: здесь тебе не какой-нибудь там Кириак. Бывал я в нем проездом, еще мальчишкой… — и завел очередную историю, чтобы хоть как-то развеять мрачное настроение молодого коллеги.

…Таур Метреде, седовласый Охотник первого уровня, проживший в Ставре полжизни, жалел двадцатитрехлетнего Саарина и даже к страхам его относился с пониманием: молодой парень, вчерашний студент, первая ступень… в этом возрасте всегда много надежд и разочарований и совсем не просто притерпеться к затерянному в лесах городишке после шумной и красивой Столицы…

Скоротечная лихорадка приходит сюда обычно раз в десять лет и собирает богатый урожай человеческих жизней, не делая никакой разницы между боевыми магами и простыми смертными. В этот раз она унесла жизнь Риэлины Марвелюс, Охотницы второго уровня. Образовавшуюся в семерке дыру решили закрыть, прислав Саарина Травеля. Первую неделю он только не бился головой в стену — порывался уехать каждый день. Теперь — притих… смирился. Из таких, как он, вырастают великие маги; он просто пока не знает этого…

Заслушавшись новым рассказом старшего, молодой Охотник быстро забыл то тошнотворное ощущение легкой жути, которое вызывал у него ставрийский туман. Он клубился под городскими стенами, как живое, липкое существо, и, казалось, шарил по земле с неспешностью и грацией голодного спрута…

Странно было смотреть, как где-то в глубинах туманного облака, кажущегося живым и опасным, проступают очертания человека: кто мог решиться путешествовать в этом месиве?.. Этот — решился.

История была забыта, оба Охотника прильнули к биноклям и стали внимательно вглядываться в приближающуюся фигурку. Путник был среднего роста; судя по походке, молодой: удивительно, даже огромный рюкзак за спиной не мешал его ногам ступать уверенно и легко, словно в танце.

…Гердон Лориан не мог нарадоваться своему плавному шагу. Как и вернувшимся в одночасье красоте, силе и ловкости. Прекрасная молодость!.. Двенадцать дней назад он этот рюкзак даже с места не сдвинул бы… да что там — он спины не мог разогнуть!.. а теперь!..

Вначале Гердон был обескуражен, получив этот бесценный дар, да еще из рук врага. В тот день он примирил себя со всем, он был готов к смерти, готов был кануть в небытие и обрести следующую жизнь в новом мире, мире своей мечты… и тут — такая смена планов…

Да, некоторое время Гердон Лориан ощущал себя потерянным. То же, наверное, почувствовал бы странник, узнавший, что вершина, к которой он пробирался с таким трудом, терпя боль и лишения, — это вовсе не конец, а всего лишь середина пути, и дальше будет еще труднее. А труднее будет: браслеты, запрещающие своему обладателю всякую магию, навсегда, висели на запястьях незримой тяжестью.

Кто он без магии, Гердон Лориан? О, он недолго расстраивался по этому поводу: магия никогда не была для него целью, как для тех, кто с детства влюблен в это высокое искусство. Нет, для Гердона магия всегда была лишь средством.

Теперь, когда он нашел себе новую цель в жизни и, более того, даже шел к ней широким шагом, он уже почти не вспоминал о своей потере. В конце концов, за вторую молодость это не такая уж высокая цена…

— Я этого парня не знаю… — заключил старший Охотник, складывая бинокль. — Зови остальных. Сейчас спустимся, поговорим.

Молодой умчался. Старший посмотрел ему вслед. Редко когда, глядя на этого парня, он не вспоминал Риэлину, бывшую главу семерки… Эта смелая женщина долгие годы сражалась с детьми тьмы на границе Дикой Ничейной Земли, она выжила в таком бою, где не выживают, прежде чем ее назначили в Ставру… даже не верилось, что ее жизнь унесла лихорадка… Скоротечная лихорадка, которую с месяц назад принес туман, такой же, из какого явился сейчас этот названый гость… Между прочим, этот гость уже стучит кулаком в ворота…

«…Какая честь!» — усмехнулся про себя Гердон, когда увидел, что его встречает у входа целая боевая семерка. За оружие маги не хватались, но выглядели настороженно.

В последний раз Гердон был в городе год назад — и этим городом был крохотный тихий Ивен, — так что он, должно быть, здорово отстал от жизни; неплохо бы узнать обстановку на сегодняшний день. Но это потом…

— Охотник первого уровня, Таур Метреде, — представился старший из семерых встречающих, высокий, худощавый мужчина с благородной сединой на висках и внимательным, мудрым взглядом. — А ты кто такой? — спросил он у того, кто виделся ему бродягой лет двадцати пяти и был облачен в грубую домотканую одежду и плащ из шкурок понгиллид, прижатый к спине чудовищных размеров рюкзаком, поднимавшимся даже над головой. Надо думать, невидимые простому смертному браслеты на запястьях у пришельца тоже не укрылись от опытного взгляда Охотника…

— Палюс, — представился Гердон. — Так зовут меня люди.

— Болотник… — покачав головой, перевел Таур; как и всякий маг, он неплохо разбирался в древних языках. — Не хочешь называть имени, значит… ну что ж… — он кашлянул; сырой, влажный воздух вызывал неприятную хрипоту в горле. — Что тебе нужно в городе?

— Я знахарь, — простодушно развел руками Гердон Лориан, еще не ведая, что попал в точку. — Думаю устроиться по специальности.

Таур Метреде задумался, услышав это. Молодой бродяга, умудрившийся в таком возрасте заработать себе магические браслеты, не внушал ему особого доверия, но в ситуациях, подобных этой, приходится поступаться своими подозрениями; приказ Серега был совершенно ясен: в связи с подготовкой к войне каждый знахарь должен быть поставлен на службу Северу и обеспечен государственным жалованием.

— Проходи, — велел Таур. — Саарин Травель, — он кивнул на стоявшего поодаль молодого Охотника, — отведет тебя в ближайший госпиталь. Если ты действительно знахарь, ты получишь жилье и работу: приказ Серого Инквизитора.

Услышав о Сереге, Гердон Лориан усмехнулся краем рта. Поправив лямки рюкзака, он зашагал вслед за Саарином-Охотником бодро, словно и не было никакой тяжести за плечами.

…Саарину оставалось только недоумевать, отчего незнакомец так и светится счастьем: самому же молодому Охотнику липкие щупальца тумана, тянувшиеся по городским улицам, не внушали ни доверия, ни уж тем более, радости.

Итак, безымянный бродяга… Палюс… счастлив и весел, и лихорадка его, похоже, мало волнует. Это он пока не видел ставрийского госпиталя в разгар эпидемии… Неизвестно еще, что станется с его желанием обосноваться здесь надолго, когда ему откроется эта картина…

— Мы пришли, — бесстрастно сообщил Саарин, толкнув перед собой скрипучую донгоровую дверь.

Сделав несколько широких шагов по каменному коридору, прямому, как стрела, Палюс спустил рюкзак с плеч и прислонил его к стене. Плащ из черно-белых обезьяньих шкурок свободно повис, топорщась жестким мехом, и за время недолгого ожидания туман осыпал бриллиантовой россыпью капелек каждый волосок на нем.

Наконец появился один из лекарей. В сером халате, с осунувшимся и поблекшим от вечного недосыпа лицом человек подошел к Саарину и, не тратя драгоценных сил на слова, просто вопросительно кивнул, желая узнать, в чем дело.

— Я привел знахаря… — начал было Охотник, но осекся. — То есть, он говорит, что он — знахарь; это нужно проверить.

Лекарь перевел страдальческий взгляд с Охотника на Гердона Лориана. При виде жизнерадостного, пышущего здоровьем бродяги он лишь неопределенно пожал плечами.

— Дайте мне самого тяжелого больного, — самоуверенно распорядился бродяга и уточнил: — Безнадежного.

Некоторое время лекарь отрешенно смотрел на него, обдумывая нахальное требование незнакомца, но потом, справедливо решив, что в данном случае хуже уже не будет, сделал знак следовать за ним. Гердон снял с боку рюкзака странного вида фляжку и двинулся вглубь госпиталя в сопровождении лекаря и Охотника.

— …Вот твой больной, — бесцветным голосом произнес лекарь и простер руку над бледным парнем, скрючившимся на матрасе у стены. — Ножевое ранение в живот, заражение — слишком далеко зашло, его уже не спасти.

Гердон задумчиво повел бровью. Хмыкнул… Этот больной чем-то неуловимо напоминал ему Максимилиана. Курчавые волосы; обрывки черного фарха на плечах, бывшие когда-то плащом… Странное, неуместное сходство!.. Парень, скорее всего, просто вор, а ножом его пырнул его же товарищ, с которым тот не поделил добычу…

Взяв парня за плечо, Гердон перевернул его на спину. Тот пытался слабо сопротивляться, что-то бормотал; когда его заставили отнять от больного живота руки, издал слабый стон.

Под внимательными взглядами лекаря и Охотника Гердон Лориан снимал с живота парня кровавые бинты, потом без лишних предисловий открыл свою странную фляжку и пустил анок меллеос прямо в рану, тонкой струйкой, придерживая горлышко фляжки большим пальцем.

На месте раны вспух багровый рубец, а миг спустя парень отчаянно взвыл и — откуда только силы взялись! — попытался встать. Саарин опомнился куда быстрее изумленного лекаря — прижал разбушевавшегося больного к кровати; тот кричал и пытался размахивать кулаками. Справившийся с шоком от произошедшего лекарь принялся впопыхах накладывать обезболивающее заклинание…

Через пятнадцать минут парень уже спокойно сидел на кровати, рассматривая чудовищный шрам у себя на животе и расспрашивая, в чем дело, как он сюда попал, и кто его спаситель.

Ошеломленный лекарь взъерошил себе волосы — жест получился беспомощный и порывистый.

— А ты… ты лихорадку тоже лечишь? — вот единственное, что он сумел сказать, не найдя слов, чтобы описать произошедшее.

Гердон Лориан лучезарно улыбнулся.

— Конечно! — ответил он, торжественно, словно золотой кубок, подняв свою фляжку.

…Никто в здравом уме не станет пить анок меллеос. Выпьешь — потом будешь выплевывать по кускам собственный желудок… Но Гердон не валял дурака, дожидаясь прихода миродержцев… Максимилиан, попросивший его изменить рецепт звездного яда, чтобы замедлить и смягчить смертоносное действие, невольно навел своего наставника на мысль, которая две недели не давала тому покоя…

Гердон Лориан всегда добивался своего, и он все-таки сумел укротить суровый нрав анока меллеоса… Теплый плащ из шкурок понгиллид — тому свидетель: сухая кровь бронзовых дурашниц — главный компонент смягчающего зелья…

В новом, лучшем мире, в понимании Гердона, люди не должны были умирать от болезней…

…К вечеру госпиталь был пуст… панацея, принесенная счастливым бродягой, поставила на ноги всех…

Серый Совет за прошедшие две недели так и не удостоился личной беседы с Серегом. Приказы и поручения он слал исправно, но порога здания Совета главный Инквизитор так и не переступил: на время своего пребывания в Столице он снял двухэтажный дом, ничем не выделяющийся среди себе подобных, и все дела теперь вел оттуда. Это наводило Советников на вполне определенные мысли… Каждый новый день все трое провожали как последний, ожидая, что однажды на пороге здания Совета покажется семерка Инквизиторов второго уровня — самая мощная боевая единица, предназначенная для задержания сильных магов, — которая принесет приказ об аресте всех троих и вежливо предложит сдаться правосудию.

Но… обычно скорый на карательные меры Серег хранил молчание. И это было хуже всего… Даже все тяготы подготовки страны к войне не могли избавить Зонара, Андроника и Мадвид от ощущения того, что над их головами давно уже занесен меч, который только ждет своего часа.

Как-то Андроник Руф высказал предположение, что в той суматохе, что творится сейчас на Севере, можно бежать из Столицы и затеряться где-нибудь в дальних поселениях… Зонар лишь угрюмо смерил второго советника взглядом; Руф оборвал фразу на полуслове…

Никто. Никуда. Не побежит. Вот что дал ясно понять всем Зонар Йарих…

…Серег смотрел на фотографию сына и, как ни старался, не мог представить, как тот выглядит сейчас… Да, скорее всего, он и не похож на того маленького Максимилиана: Гердон Лориан убил обычного омнисийского мальчика, чтобы заманить душу Макса в его тело.

Сдавшись, Серый Инквизитор перевернул старое фото обратной стороной вверх и со вздохом склонился над письменным столом, заваленным картами и кристаллами звука и изображения.

Услышав стук в дверь, Серег поднял голову и уставился на нее почти с ненавистью.

— Кто? — недовольно спросил он.

— Это я, Орион, — был ответ.

— А… Орион… — сразу смягчился Серег. — Заходи…

Сын звезд, облаченный в потертый походный костюм, бесшумно переступил порог и пересек комнату: он был без обуви, и мягкие ступни опускались на пол, не издавая ни единого звука. Ну почти кошачий шаг!..

Творение Влады, Орион всем своим видом напоминал о ней — тот же невысокий рост; карие глаза; даже улыбка, даром, что острозубая, а чем-то похожа на ее улыбку… от осознания этого на душе стало светлее…

— Как дела на границе? — спросил Серег, знаком предложив Ориону сесть; тот опустился в кресло напротив.

— Расширяется; Лунарис сдает позиции. Несчастные случаи предупреждаются заблаговременно; ситуация под контролем…

Орион перечислял факты, особо не углубляясь в подробности: Серег был в курсе этих дел. Он слушал вполуха, то и дело кивая.

— На границе с Дикой Ничейной Землей беспокойство, — сказал сын звезд уже совсем другим тоном. Взгляд Серега сразу стал пристальным и внимательным. — Стали просыпаться древние твари. Многие спали так долго, что люди успели забыть их названия, я уж не говорю о способах борьбы с ними. Дети тьмы то и дело мелькают в окрестностях населенных мест, и с каждым днем становятся все смелее. Со слов торговцев, все это началось около полутора лет назад, но тогда это коснулось только окраинных поселений Обжитой Ничейной Земли. Теперь темные движутся по Северу вместе с границей.

Я принял меры, Серег… но, боюсь, этого будет мало. Мне элементарно не хватает людей… — Орион виновато опустил глаза, дожидаясь ответа.

Тогда взгляд его упал на перевернутую фотографию. «Макс. Пять лет» — было написано на обороте…

Орион, сын звезд искренне посочувствовал Серегу; он даже не представлял, что творится сейчас в душе миродержца, разрывающегося между сыном и целым миром, созданным с мыслью о потерянном ребенке… миром, населенным миллионами разумных существ…

Серег отвернулся; некоторое время он смотрел в окно, где мелькали серые плащи: молодая Охотница, вчерашняя студентка, вела за собой нестройную толпу новобранцев с деревянными мечами. Сейчас эта девочка выведет их за город, построит в шеренги и заставит отрабатывать базовые удары… А ведь в настоящем бою большинство этих несчастных даже замахнуться не успеет…

— Мы теряем свою армию еще до войны, — с безысходностью в голосе произнес Серый Инквизитор. — Удар за ударом… Смещение границы… беспорядки в стране… эпидемия скоротечной лихорадки в окрестностях Зеленой Дельты… Множество Охотников либо заняты тем, что удерживают целые поселения от панического бегства и отбиваются от обнаглевших разбойников… либо слегли с лихорадкой… либо уже мертвы…

Серег внимательно посмотрел на сына звезд. Тот терпеливо ждал его решения…

— Я дам тебе людей, — тяжело произнес Серег. — Лучших Охотников и Инквизиторов: молодежь не справится с детьми тьмы.

— Я постараюсь, чтобы они вернулись как можно скорее и в полном составе, — горячо пообещал Орион.

— Не сомневаюсь, — Серег лишь горько усмехнулся в ответ. Мельком глянув на перевернутую фотографию, он решительно отодвинул ее на край стола. — Нам нужно что-то менять, Орион, — сказал он решительно. — Мы зашли в тупик…

В дверь постучали снова.

— Кто? — неожиданно рявкнул Серег; Орион невольно прижал к голове уши в подсознательной попытке сберечь их от резкого звука.

— Охотник из Ставры, с вестями, — сообщили из-за двери.

— Да… я же послал запрос насчет лихорадки, — безрадостно произнес Серег и велел: — Заходи, Охотник!..

Ставра — городок маленький, и потому в нем размещается всего одна боевая семерка. Обычно с вестями оттуда в Столицу отправляли на трансволо того парня — Саарина Травеля. На это раз явился главный Охотник города — Таур Метреде, и это настораживало.

— Лихорадка в Ставре и в малых окрестных поселениях побеждена, — заявил он с порога.

Такая бесцеремонность никого не удивила: если ты Охотник первого или второго уровня, ты вправе общаться с самим Серегом почти на равных… удивительна была сама новость.

— Каким образом — побеждена? — спросил Серег, подозрительно прищурившись.

— Люди здоровы, — ответил Таур. — Не только лихорадка, другие болезни побеждены тоже. Ранения излечены. Госпитали пусты, Серег.

— Панацея? — усмехнулся Серый Инквизитор, пожав плечами. Сын звезд вопросительно поднял бровь, так же ожидая объяснений.

— Сложно поверить, но это действительно панацея, — подтвердил Таур и обстоятельно объяснил ситуацию…

…Да-а… сложно было поверить в сказанное им… Если б такое говорил желторотик Саарин Травель, Серег бы, пожалуй, усомнился в его честности, так что Таур Метреде явился сюда не зря.

Итак, два дня назад некий бродячий лекарь принес эту самую панацею. Анок меллеос. Бесцветная жидкость, будучи вылита на рану, вызывает мгновенное ее заживление. Недостатки — грубые рубцы, часто неровно сросшиеся кости и связки. Известен случай врастания инородного предмета в рану.

Смешанный с «кровавым порошком» анок меллеос можно принимать внутрь для лечения болезней. Знахарь утверждает, что любых, но пока были таким способом вылечены лишь лихорадка и воспаление легких. Побочные эффекты — истощение внутренних органов. Особенно страдают желудок, сердце, почки и печень. Потому требуется курс восстановительной терапии — больной проходит его на дому… Строго говоря, боли в сердце или суровая изжога — не слишком большая расплата за излечение скоротечной лихорадки, вызывающей смерть в половине случаев. А грубые шрамы — за возможность выжить при смертельном ранении…

Иными словами: панацея…

— Хм… — Серег нахмурился и задумчиво потер подбородок. Все это было неслыханно, подозрительно и навевало мрачные мысли, но не верить опытному Охотнику у Серого Инквизитора не было никаких оснований: Таур говорил честно и искренне желал помочь Омнису в грядущей войне. Потому и пришел сюда с этой новостью.

— Этот знахарь… Палюс… говорит, что мог бы организовать массовое производство своего зелья, — осторожно намекнул Охотник.

— Хорошо, — отозвался Серый Инквизитор. — Он прибыл с тобой?

— Да.

— Пусть войдет.

…При виде жизнерадостного Гердона Лориана Серег уронил голову на грудь и страдальчески прикрыл лицо ладонью.

Таур и Орион с недоумением переглянулись и обратили взоры к правителю Севера, ожидая, когда он скажет что-нибудь, что прояснило бы ситуацию. Судя по всему, этого бродягу Серый Инквизитор знал прекрасно. Ориону же его лицо было знакомо до боли — в свое время некий Гердон Лориан изрядно попортил кровь бессмертным своими выходками, — но сын звезд и мысли не допускал, что это он: настоящий Гердон, по его подсчетам, должен быть уже стариком, и этот парень мог бы сойти за его внука.

Ничуть не смутившись оказанным ему приемом, бродячий знахарь спустил с плеч свой невероятный рюкзак, с которым так и не расставался с самого начала пути, и, удобно оперевшись на него, устремил ясный, терпеливый взгляд в сторону Серега.

Наконец Серый Инквизитор нарушил молчание:

— Ты зря испытываешь мое терпение, Гердон Лориан, — сказал он с тихой угрозой в голосе. — Только из уважения к Владе и к тому, сколько сил она затратила на то, чтобы такой убийца и проходимец, как ты, ходил молодой и здоровый, я не испепелю тебя на месте, — выдержав паузу, Серег добавил: — Советую убраться с глаз моих, пока я не передумал.

«Так, значит…» — вполголоса пробормотал Орион, невольно сжав кулаки… Именно. Тот самый Гердон Лориан — создатель «звездного яда»…

— А-а, привет, Орион, — улыбнулся Гердон, заметив, как изменилось лицо сына звезд… Ничто не помешало бы теперь признать в бессмертном мудреце прежнего кровожадного пирата. Надо быть настоящим сумасшедшим фанатиком, чтобы осмелиться шутить с таким. — Давно не виделись, — как ни в чем не бывало ухмыльнулся Гердон и обратился к Серегу: — Так ты не хочешь ничего знать о панацее? Даже на грани войны?.. Ну же, Серег, — произнес он с издевкой, — если ты сейчас принесешь тысячи Охотничьих и гражданских жизней в жертву собственному самолюбию, мне придется признать, что мой брат прав, и все его хансайдональские бредни — тоже правда!.. Поверь мне, я этого не хочу…

Серег издевку проглотил, и даже положил руку на плечо Ориона — этот успокаивающий жест был призван не дать разгневанному сыну звезд немедленно стереть ненавистного болотника в порошок.

— Покажи, как действует твоя панацея, — предложил Гердону Серый Инквизитор, откинувшись на спинку стула и сплетя пальцы рук, тонкие и длинные, какие всегда выдают мага.

Посерьезнев и оставив свой издевательский тон, Гердон попросил у Таура нож. Получив его, знахарь не без сожаления провел лезвием по безупречно гладкой молодой коже на своем предплечье. Холодная сталь окрасилась алым; вязкие струйки крови побежали вниз, собираясь в ладони и стекая с пальцев на мраморный пол.

Гердон вернул Охотнику нож и потянулся за фляжкой здоровой рукой. Ловко открутив хитрую костяную крышку, он пустил тонкую струйку анока меллеоса прямо в рану. Моментально прекратилось кровотечение; на месте пореза вспух уродливый рубец.

Гердон не опустился до страдальческого крика или даже стона, ничем не выдав свою боль; но по тому, как побагровело его лицо и участилось дыхание, можно было судить, что боль эта — адская. Он стерпел ее, как терпел в свое время пытки сайнаровских палачей.

…Дрожащей рукой — той самой, со свежим шрамом — Гердон Лориан закрутил костяную крышку на фляге, после чего отважно глянул в глаза Серегу.

— Я служу своему миру, а не тебе, — напомнил он гордо. — И не хочу, чтобы смертные люди гибли от ран и болезней. Особенно на войне. И еще… — Гердон прищурил один глаз. — Я тут краем уха слышал, о вашей проблеме с темными… Скажи, Серег, дорого бы ты дал за человека, который чувствует детей тьмы, где бы они ни находились, какое бы обличье ни приняли, и способен сражаться с ними без всякой магии?

— Чего ты хочешь? — мрачно спросил Серег, исподлобья глянув на смертного, так самозабвенно играющего с огнем.

— Я хочу, чтобы у каждого солдата армии Омниса была при себе фляжка с аноком меллеосом, — заявил Гердон. — Это ингредиенты, — он похлопал по боку своего драгоценного рюкзака, — их должно хватить на первое время, пока я налажу производство. Потом я обучу людей, которые добудут еще.

— Это все, что ты требуешь? — холодно осведомился Серый Инквизитор.

— Все, — с достоинством кивнул Гердон.

— Считай, я дал добро, — хмуро согласился Серег, — и что дальше?

— О, а об этом я поговорю с ним, — с этими словами Гердон беззастенчиво ткнул пальцем в сторону сына звезд.

Орион неспешно скрестил на груди руки, не сводя взгляда со знахаря. С гневом он уже справился и внешне был убийственно-спокоен. На самом деле сын звезд уже мысленно видел создателя «звездного яда», чуть не унесшего жизнь его любимой, с криком исчезающим в ослепительно-яркой вспышке Зирорна…

— Поговори с ним, Орион, — велел Серег.

Это был приказ, пусть даже высказанный в мягкой форме, и Ориону пришлось подчиниться.

Поговорить они с Гердоном вышли на балкон, нависавший над непривычно пустой и мрачной улицей: дыхание войны чувствовалось и в Столице…

Гердон облокотился о резные перила и вдохнул городской воздух полной грудью, успев уловить дразнящий аппетит аромат пекарни и смолистый запах сосен Рунного Парка. После болотных испарений этот воздух казался просто чудесным. Лучшего и желать было нельзя…

— Ты за что-то в обиде на меня, Орион? — беспечно поинтересовался Гердон; в голосе его звучало чистое любопытство, ничего более.

— За звездный яд, — бросил в ответ Орион, с откровенной злобой в голосе. Но тут же справился с собой и заговорил ровно: — Ты хотел убить Астэр…

— Я так понял, она жива, — закивал Гердон. — Да, конечно, иначе я был бы уже покойником… или умирал бы медленно, страшной смертью… — он криво усмехнулся. — А злишься ты на меня совершенно зря… С таким же успехом можно злиться на того, кто ковал меч, который тебя ранил. Это глупо.

Я создал этот яд, когда изучал флору и фауну Зеленой Дельты. Много редких растений; море возможностей; безграничная пропасть времени. И, конечно, скука и одиночество… Я припомнил тогда то, что узнал о вашем метаболизме в юности, пока жил в Цитадели, и составил рецепт яда. Без всякой цели: я сделал это просто потому, что мог, — пожав плечами, Гердон справедливо заметил: — Тебе следует винить не меня, Орион. Ты же не винишь кузнеца, ковавшего вражеский меч: ты винишь врага. В твоем случае этот враг — маленький миродержец. Максимилиан. Все вопросы к нему при случае.

Орион уже начал терять терпение…

— Что ты хотел мне сказать? — спросил он.

— А… эти люди. Марнс. Даже их ребенок может потягаться силенками с парой-тройкой веталов, а то и с дрекаваком… А магия страха разбивается о них, как о камни. Но главное: ни одна темная тварь не спрячется от них ни на свету, ни в темноте. Интересно?

— Ты говоришь, как торговец, — презрительно скривился сын звезд и потребовал: — Говори прямо.

— Хорошо, — Гердон развел руками. — В Дикой Ничейной Земле есть целое поселение этих людей. Марнадраккар. Около трех сотен человек, если не ошибаюсь. Это тебе на будущее, Орион: сейчас к ним не пробиться. Зато могу предложить тебе целое семейство на Юге, в городе Лувайре. Мать — Ирениль — и четверо ребятишек; против детей тьмы каждый стоит семерки Охотников второго уровня. А уж если распорядиться их способностями со знанием дела, ты поразишься тому, как даже единственный Марнс может изменить ход событий.

Некоторое время они молчали. Орион размышлял о чем-то, то и дело бросая взгляд на жуткий шрам, пересекавший загорелое предплечье Гердона.

— Почему ты не рассказал всего этого Серегу? — спросил сын звезд.

— Только потому, что он, скорее всего, не переживет начала войны и во главе армии Севера встанешь ты… — и улыбнувшись, Гердон ехидно добавил: — Орион…

Глава десятая. Три аспекта арена

О мир прекрасный и нелепый,
От бед и горестей вдали!
Здесь, как во сне: я даже неба
Не отличаю от земли!

Здесь нянчит звезды молодые
Пустынной ночи колыбель.
И с дальних гор ветра седые
Изгнанников зовут к себе.

Зовут затем, чтоб те вернулись,
Когда б, волнуясь и пыля,
И днем, как ночью, вновь сомкнулись
Друг с другом небо и земля.

Тогда в песчаной круговерти,
Устав, доверишься судьбе,
Тогда подумаешь о смерти,
Но смерть не вспомнит о тебе.

О мир, прекрасный и нелепый!
Ты рассуди мои грехи…
Пусть возвращаюсь я калекой,
Дурные пусть пишу стихи…

Но я живой и, очарован,
Единством неба и земли,
Кажусь себе мальчишкой снова
От бед и горестей вдали.

Хален Милиан

Читальный зал главной библиотеки Цитадели был почти пуст. Только несколько самых младших учеников Астэр сидели в тот день над книгами. Тихие, печальные дети…

За окнами пылал щедрый Южный день; пестрые чайки — любопытные, вороватые птицы, чья наглость сродни драконьей — бродили по узким карнизам и заглядывали в открытые окна. Очевидно, они высматривали, не принес ли кто-нибудь из малышей что-то съестное: яблоки, карамель и каленые орешки — частые гости в библиотеке, хоть, строго говоря, есть за книгами запрещено.

Чайки протяжно кричали и, растопыривая крылья, то и дело сгоняли с насиженных мест соседей. Вся эта птичья возня разбавляла тяжелую библиотечную тишину, не давая никому слишком погрузиться в уныние. А когда какая-нибудь чайка, втянув шею и приняв беспечный вид, начинала приближаться к нарочно оставленной на столе конфете, слышался даже сдержанный детский смех…

…Когда все чайки, словно по команде, сорвались со своих карнизов и с криками полетели прочь, дети тревожно переглянулись, недоумевая, что же могло так напугать их.

На самом деле животные куда более чувствительны к магии, чем люди, и обычно стремятся загодя покинуть радиус действия заклинания, которое способно нанести вред их хрупким природным стабилизаторам. Так и есть: через несколько мгновений ученики заметили, как побежала во все стороны легкая рябь трансволо.

Ребристые подошвы тяжелых ботинок рассыпали кулдаганский арен по паркету… В Цитадель вернулась хозяйка.

— Привет, — с улыбкой сказала она детишкам.

Те бросились к ней с радостными криками.

От одежд Владиславы до сих пор веяло сухим жаром Кулдагана, представлявшегося детям далеким сказочным миром. Возвращение Воительницы воодушевило их, внушило им новую надежду. Казалось, ничего плохого не может случиться, пока она рядом… ведь миродержец для детей — непобедимый герой, рыцарь без страха и упрека… Если бы только это было действительно так.

…Влада подняла глаза, почувствовав чей-то внимательный взгляд… На карнизе, тесня и пихая друг друга, толпились пестрые чайки, настоящие драконы в птичьем облике, в равной мере наделенные наглостью и любопытством…

— Где сейчас Астэр? — обратилась Влада к детям.

— У себя в кабинете, — отозвалось сразу несколько голосов.

— Она говорила, что дела идут неважно, — добавила Диана, маленькая черноглазая девочка; в тонком голоске чувствовалась искренняя обеспокоенность.

Влада опустилась на одно колено и ласково погладила малышку по голове.

— Все не так плохо, милая, — приободрила она Диану. — Я принесла хорошие новости…

…Проходя тихими залами и коридорами, где эхо шагов свободно прыгало от стены к стене, Владислава неприятно поразилась тому, как обезлюдела за последние две недели Цитадель, став похожей на Серую Башню — этот громадный памятник одиночеству.

Только у кабинета Астэр ей встретилась стайка юных учеников: Надин и трое ребят постарше. Да и те спешили куда-то и ограничились одним лишь простым приветствием. Оставалось только гадать, какие неотложные дела ждали четверку хмурых подростков.

Дочь звезд, облаченная в форму фрументара — темно-зеленую, с двумя алыми полосами на рукавах — склонилась над письменным столом, который был теперь завален бумагами и кристаллами изображения. Когда она поднялась из-за стола навстречу Владе, взгляд ее был усталым, но сосредоточенным и полным решимости, совсем как у Серега в ответственные моменты.

Разговор вышел недолгим: благодаря трансволо, вести доставляются быстро, а высшей пробы кристаллы звука и изображения держат Юг в курсе событий Севера. Оставалось обсудить лишь детали и дальнейшие планы… их, с учетом сложившейся обстановки, приходилось менять чуть ли не каждый день.

— Как тут мой Кангасск? — в завершение разговора поинтересовалась Влада.

— Знаешь… — Астэр закусила губу. — Он какой-то странный в последнее время. Как будто не в себе. Сегодня даже день отпуска попросил, сказал, что ему совсем плохо и работать он не может.

— Он много работал в последнее время… чудеса выносливости демонстрировал с этими тремя оружейными, — Влада кивнула. — Похоже, все-таки надорвался парень…

— Нет, — покачала головой Астэр. — Будь это проблема со здоровьем, он бы обратился ко мне за лечением; и работы бы не бросил, это точно… Вот я и говорю: странный он…

— Хм… странный, говоришь, — нахмурилась Воительница. — В последний раз, когда за ним замечали подобные «странности», это помогло спасти тебе жизнь…

— Думаешь, он предчувствует что-то?

— Не знаю… Пожалуй, поговорю с ним лично. Где он сейчас?

— В последний раз мои ученики видели его у моря, на маленьком пляже между Пятым и Шестым Холмами Назаринов. Туда обычно никто не ходит…

Это был одинокий пляж. Мало кто решится одолеть такой крутой спуск, чтобы оказаться на тоненькой полоске белого песка, зажатой меж двух Холмов, где одиночество разбавляет единственная кокосовая пальма… в ее тени и устроился Кангасск Дэлэмэр. Безвольно разбросав руки и ноги, он с тоской глядел на море, неутомимо пересеивающее песок и полирующее ракушки на берегу. Гигантская чаша, полная соленой воды, до сих пор тревожила воображение молодого кулдаганца: тому, кто двадцать лет своей жизни наблюдал свободную воду только в городском фонтане, нелегко притерпеться к морю, и это можно понять.

Было жарко, даже в тени, но за те несколько часов, что Кангасск провел здесь, он так и не решился окунуться в беспокойные изумрудные волны.

Словно посмеиваясь над нерешительным пустынником, недалеко от берега на волнах качались пестрые чайки, кося в его сторону то одним, то другим глазом, чем живо напоминали Кану любопытных драконов. Уловив сходство, он вспомнил об Игнисе и пожалел, что не взял зажигалку с собой. Огнедел скрасил бы ему одиночество…

— Здравствуй, дорогой Ученик! — шутливо и в то же время торжественно произнесла Влада, шагнув из трансволо на белый песок маленького пляжа.

— Привет… — немного растерянно ответил Кан, обернувшись…

Странное чувство охватило его, когда он взглянул на Учителя… Владислава была одета в теплый, насквозь пропыленный ареном и обесцвеченный беспощадным кулдаганским солнцем походный костюм — такие обычно носят Странники. Стеганый плащ свободно лежит на плечах; капюшон откинут — и серый налет ареновой пыли покрывает коротко стриженые волосы… И тяжелые ботинки с рифленой подошвой утонули в мягком Южном песке…

…Именно так выглядела Влада тогда, когда Кангасск впервые встретил ее в оружейной Арен-кастеля. Два года назад никто еще и не думал называть его мастером, и жизнь казалась куда скучнее и проще… Улыбнувшись прошлому, Кан не без гордости отметил, что за поясом у хозяйки Юга до сих пор — тот самый меч, что она купила в тот день; на клинке стоит именной знак мастера Эминдола, но на самом деле это меч работы Кангасска — и Влада тогда выбрала именно его, отнюдь не самый лучший из предложенных…

— Что с тобой, Кан? — спросила Влада, видя его замешательство.

— Ничего. Я просто задумался, — ответил он, улыбнувшись вновь, — и еще вспомнил, как мы встретились в Арен-кастеле…

Владислава понимающе кивнула и ответила улыбкой на улыбку.

— Почему ты тогда выбрала именно этот меч? — спросил Кангасск. Поднявшись на ноги, он теперь старательно стряхивал песок с одежды, словно не желая встретить взгляд Учителя. Что лишний раз доказывало, как важен парню ответ на этот вопрос, заданный нарочито беспечным тоном.

— Он с душой сделан, — Влада ласково погладила рукоять меча. — Это сразу видно… А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я его сделал, — Кангасск виновато пожал плечами и посмотрел ей в глаза.

— Значит, я не ошиблась, — радостно подытожила Владислава. — …Я слышала, у тебя что-то случилось, Кан? — спросила она с участием.

— Да… — смущенно развел руками Кангасск. — Меня что-то мучает. Уже несколько дней… Прости, но я… не могу работать сегодня… честное слово, все валится из рук, когда так болит и ноет под сердцем…

— Предчувствие? — Влада вопросительно подняла бровь.

— Похоже на то… — неопределенно пожал плечами Кангасск. — Но я ничего не вижу, как бы ни пытался. Такое ощущение, что мой харуспекс ослеп. Скажи, бывает такое?..

Влада задумалась. Некоторое время она молчала, хмуро глядя туда, где в туманной дымке сливались воедино море и небо…

— Думаю, ему просто запретили видеть, Кан, — сказала она наконец. — У гадальщиков известно такое явление, когда несколько харуспексов способны погасить друг друга, будучи расположены рядом определенным образом. Этим свойством обсидианов пользуются, к примеру, контрабандисты, чтобы скрыть свой товар от боевых магов.

— Хм… насколько я знаю, я единственный носитель открытой лицензии на харуспекс во всем Юге, так что… — он осекся; неожиданная мысль пришла ему в голову. — Я вспомнил: Нэй Каргилл рассказывал, что обсидианы типа «красный глаз» имеют большой радиус действия. Рискну предположить, что такой обсидиан может быть где-то рядом и перекрывает мой.

— Ловко догадался, — похвалила Влада. — Но красный глаз в известном нам Омнисе всего один, и твой Нэй Каргилл даже не представляет, насколько у него большой радиус действия… Сейчас этот обсидиан, Горящий, находится у нашего сына. Похоже, он противостоял твоему харуспексу и раньше: то предчувствие в Башне ведь тоже было слепое?

— Да… — Кан поморщился: черный обсидиан, разогревшись на солнышке, начал жечь ему грудь. — Можно с этим что-нибудь сделать?

— Нет, — решительно сказала Владислава. — Обсидианы — за гранью нашего с Серегом понимания. Но я могу сделать кое-что для тебя самого…

В глазах Кангасска блеснул вдохновенный огонек. Ученик выжидающе смотрел на Учителя, готовый принять любые перемены, лишь бы вырваться наконец из ловушки слепого предчувствия.

— Ты здорово поработал в Юге, Кан, — сказала Влада искренне. — Дальше наши оружейники справятся сами. А тебя я возьму с собой.

— Куда?

— В Кулдаган.

В детстве маленький Кангасск признавался в ненависти к Кулдагану не раз и не два. Беспощадная жара днем; суровый холод ночью; непреклонный культ Прародителей, поставивший крест на его счастье раз и навсегда… Но теперь, готовясь к возвращению на родину, Кан испытывал странное чувство. В нем было много радости и много печали; и, пожалуй, радости было больше.

Облачившись в предложенные Учителем одежды, он стал похож на молодого Странника, а еще понял, отчего короткий переход по пустыне дался ему в свое время так тяжело. Дело было в легкой одежде, какую носят горожане и в какой он по незнанию отправился в путь: она лишь закрывает тело от прямых лучей солнца и не позволяет сильно замерзнуть ночью, пока бродишь по улицам, но по части защиты от настоящих жары и холода не идет ни в какое сравнение с шерстяными штанами, стегаными телогреями и плащами Странников.

…Кангасск возвращался в Кулдаган. Тот самый Кулдаган, в который влюблен был суровый старик Осаро. Кулдаган, о котором говорят пропыленные ареном Странники только на языке мире Ле'Рок… В этот Кулдаган маленький изгой вглядывался часами, сидя на краю городской стены равнодушного, тесного Арен-кастеля. Кулдаган истинный, древний…

Трансволо открылось вдали от городов, где-то посреди пустыни. Как всегда, первыми в восприятие ворвались звуки: со всех сторон неслась переливчатая речь мира Ле'Рок, изобилующая бесчисленными «оло» и «ч». Влада объяснила Кангасску, в чем тут дело: три аспекта арена — песок, стекло и монолит — пронизывают всю жизнь Странников. Даже речь мира Ле'Рок соответствует им. У них есть серьезные, «монолитные» слова, выражающие самые важные понятия, к примеру, такие как «арен» и сам «Кулдаган». Есть гладкие, «стеклянные», отображающие свойства вещей, например, «ларрика» — красивая или «невереон» — загадочный. А все эти бесчисленные конструкции из «оло» и «ч» подобны песку: это слова, выражающие эмоции, простые действия и незначительные вещи; в зависимости от интонации, с которой их произносят, они могут принимать тысячи значений и почти не переводятся на язык Омниса.

Только Странники говорят на языке мира Ле'Рок; и столько Странников — многие сотни — Кангасск не видел еще ни разу за свою жизнь. Даже воевать с желтыми драконами собралось всего пятьдесят — и эти люди показали себя тогда грозным воинством. А сейчас… нет, Кан и представить себе не мог, что их вообще ТАК много на свете.

По-хозяйски обращаясь с ареном, Странники за короткое время подняли среди дюн целый город, обратив часть песка в стекло и монолит. Постройки были самой причудливой формы, но чаще всего они представляли собой башни с круглым основанием или диковинные пестрые пузыри, влажно блестящие на солнце.

Увлекая пораженного до глубины души Кангасска за собой, Влада углубилась в лабиринт монолитных улиц городка. Двадцать лет жизни, не помня себя, Владислава Воительница провела среди этих людей; это было три тысячи лет назад… Тем не менее, и сейчас Странники принимали ее как свою, а на языке мира Ле'Рок Влада разговаривала совершенно свободно. Видимо, за три тысячелетия он не сильно изменился, как и сам Кулдаган.

«…Лоч'ол челоло олочерк ол…» — неслось со всех сторон; звонкие детские и низкие взрослые голоса… В речи Учителя и Странницы, разговорившихся посередине улицы «оло» и «ч» мелькали не так часто — видимо разговор был серьезный, раз использовались в основном «стеклянные» и «монолитные» слова… От всего этого многоголосия у бедного Дэлэмэра через некоторое время начало сводить челюсти: так всегда бывает, когда слишком долго вслушиваешься в слова чужого языка.

Наконец Странница откланялась и Влада вновь обратила внимание на своего Ученика.

— Это Чиона, — сказала она, кивнув вслед уходящей женщине. — Мы говорили с ней об оружии. Сегодня отгрузили еще партию — две тысячи клинков… Странники помогли нам решить проблему с вооружением новобранцев.

— Я понял, — Кан щелкнул пальцами. — Монолит. Мастер говорил мне, что раньше Странники делали монолитное оружие, но потом отказались от него, когда оценили сталь по достоинству.

— Да, — согласилась Влада. — Монолит — тонкослойный, который идет на клинки — хрупок. И это большая беда. Но, боюсь, выбора у нас нет.

Кангасск мрачно усмехнулся: низкосортная сталь и хрупкий монолит — с этим Омнис собирается защищать свое право на жизнь…

Вскоре ему показали монолитный меч: он оказался неожиданно красив и изящен, а по весу и цвету напоминал привычный омнисийцам стальной. Монолитное происхождение выдавал характерный мокрый блеск, которым отсвечивали на солнце и рукоять, и лезвие. Вначале настроенный скептически, молодой оружейник сменил гнев на милость, когда опробовал пустынное оружие: монолит показал себя очень и очень достойно. Особенно это касалось баланса меча и остроты лезвия, чем далеко не всегда могли похвастаться мечи, выходившие из кузен, которые приняли на вооружение поточный метод Кангасска. Следовало признать: монолитный меч не уступает мечу, что носит за поясом сама Владислава Воительница, ничем, кроме хрупкости: даже ронять монолит без риска повредить его можно только в песок или на мягкую землю…

Но — нельзя не согласиться — лучше бежать в бой с хрупким мечом, чем с деревяшкой — а это для многих было бы неизбежно, если б Омнис положился только на кузни.

Остаток дня Кангасск Дэлэмэр провел в безграничном восторге от того, как легко и красиво Странники переводят один аспект арена в другой. Это была магия, но поддержки какой-либо Хоры Кан в ней не чувствовал, как не чувствовал ее, например, в огне дракона-зажигалки.

Постепенно ему становилось ясно, отчего Странники живут так, как живут: скрываясь от остального мира, эти удивительные люди сумели сохранить собственные природные стабилизаторы, уберечь их от губительного действия искусственной хоровой магии и теперь пользовались той магией, что дана им природой изначально. Более контактные жители городов утратили власть над ареном, скорее всего, потому, что попали под влияние магии Хор; однажды разрушенный у Прародителей, стабилизатор до сих пор передается по наследству потомкам в таком виде.

Это открытие воодушевило Дэлэмэра невероятно. Правда, он не знал, что с ним делать…

Засыпал он под крышей монолитного домика, уставший и счастливый, глядя сквозь стеклянное окошко на заходящее солнце… Посещение лагеря Странников стало для замученной предчувствиями души настоящим лекарством, Влада была права.

Единственным, что немного огорчило Кангасска, было то, что за целый день, проведенный среди людей пустыни, он не увидел ни одного знакомого лица. Честно говоря, он надеялся встретить здесь старика Осаро или хоть кого-нибудь из тех Странников, с кем его в свое время сталкивала судьба. То, что их здесь не оказалось, стало для Кангасска настоящим разочарованием.

Глава одиннадцатая. Нарра

…Утром, дожидаясь, пока Влада освободится и уделит ему минуту-другую, Кангасск наблюдал, как открывают новый колодец. Именно «открывают», потому что «копать» его никто и не думал.

Старик, окруженный стайкой любознательных ребятишек, не возражал, когда к его маленьким ученикам присоединился Кангасск.

— Ученик Влады… — произнес он уважительно.

— Да… — рассеянно улыбнулся Кан. Незаслуженное особое отношение всегда смущало его; привыкнуть к нему Ученик миродержцев не смог до сих пор. — Я Кангасск Дэлэмэр, — представился он, хотя нужды в этом не было никакой.

— Олоро'олч, — улыбнулся старик. Оставалось только гадать, что это значит. Странник вновь заговорил на языке Омниса: — Приятно познакомиться. Я Маор, — представился он, добродушно посмеиваясь. Дети присоединились: раздалось тихое сдержанное хихиканье.

Чувствуя себя бестолковым здоровым увальнем, Кангасск присел на песок рядом с ними, благо чуть показавшееся над горизонтом солнце не успело еще раскалить пустыню.

Маор был учтив, как все Странники. Каждое действие он объяснял по-омнисийски, чтобы Кангасску, единственному, не говорящему на языке Ле'Рока, было понятно. А уж терпению, с каким он отвечал на все возникавшие у наблюдателей вопросы, мог позавидовать любой городской мастер. Казалось, у старика в запасе вечность и детское любопытство, равно как и шалости, нисколько не докучает ему…

Вначале Маор «слушал арен». Он водил рукой по песку, пересыпал его между пальцами, а «услышав» что-то, резко разворачивался и решительно переходил на новое место; Кан и ребятишки спешили следом. Бродить пришлось долго, пока старик не нашел ту самую заветную «линию воды», что, видимо, означало глубокий горизонт почвы под толщей песка, где вода была заперта, как в ловушке.

Маор простер над песком морщинистые ладони, и тот поплыл, как вязкая жидкость, постепенно обретая стеклянистый блеск и ленивой воронкой уходя вглубь. Наверху арен, переведенный во второй аспект, застыл прозрачной чашей. Спиральный тоннель колодца мерцал в солнечных лучах. Дна уже не было видно, но оно продолжало опускаться — песок хрустел… Магия так и пульсировала, проходя через распростертые руки Маора. И когда Странник снял воздействие, откуда-то снизу послышалось журчание прибывающей воды.

На глазах у изумленного Кангасска стеклянная чаша наполнилась доверху. Последний жест: поверх нового колодца легла тяжелая монолитная крышка, призванная защитить воду от жадных лучей солнца.

«Пустыня щедра, — объяснял Кангасску Маор. — Только человек несведущий думает, что в ней нет воды. На самом деле под нами плещется целое пресное море. Размером с сам Кулдаган…»

После долгих объяснений Кан понял, как работает и поддерживает себя окольцованная горами пустыня… Горы. Их вершины холодны и концентрируют облачную влагу, и та бежит вниз, в обсидиановые пещеры, которые пронизывают дно Кулдагана, как вены и артерии пронизывают человеческое тело. Каждый, кто ступает по арену, ходит над водой…

Кан задал Маору куда больше вопросов, чем кто-либо из наблюдавших открытие колодца детей. И старик терпеливо и обстоятельно отвечал на каждый. Даже если вопрос был, по меркам Странников, неимоверно глуп: например, с той самой минуты, как Кангасск впервые увидел монолитные домики в лагере, ему не давала покоя мысль о странничьих городах…

«У нас нет городов, — покачал головой Маор. — Мы бродим по пустыне, следуем голосу арена. Когда он зовет нас в путь, мы не оставляем за собой ничего: мы развеиваем стекло и монолит в песок, и он занимает свое место в пустыне — складывает барханы и дюны… Нет, ты не найдешь брошенных монолитных городов…»

Вот так… Кангасск невольно позавидовал такой свободе, когда нет тяжкого груза ни на плечах, ни на сердце. И всюду, куда бы не вел тебя твой путь, есть арен — песок, стекло и монолит. И дом, и оружие, и колодец с водой… Всё же Странники — удивительные люди…

Горячо поблагодарив Маора, Кангасск побежал искать Владу: предчувствие подсказывало, что сейчас для разговора самое время. Харуспекс как назло вещал о чем угодно, кроме того, что касалось пропавших Хор или сына миродержцев — в этом направлении для холодного обсидиана лежал беспросветный мрак…

— А, Кангасск! — Влада улыбнулась подбежавшему Ученику. — Доброе утро.

— Утро доброе! — бодро ответствовал он и сам поразился легкости, с которой произнес эти слова: гнетущее предчувствие войны, которое здесь почти не ощущалось, на Юге не давало ему даже лишний раз вздохнуть свободно, не то что искренне пожелать кому-то доброго утра…

— Вижу, тебе лучше, — порадовалась за своего Ученика Владислава и ласково взъерошила ему волосы.

— Я видел, как открывают колодец! — по-детски похвастался Кан, но тут же спохватился и, кашлянув, перешел на более серьезный тон: — Учитель, что я должен делать? Я хочу помочь чем-нибудь.

— Хм… — Влада задумалась; окинула взглядом лагерь. — Особой помощи здесь не требуется, да и тяжело найти сейчас занятие для того, кто не знаком с метаморфозами арена…

— Ну хоть что-нибудь, — пожал плечами Кан. — Не могу же я просто сидеть сложа руки.

— Тогда ты можешь встретить новоприбывших. Согласно арену, они придут с северо-запада где-то через пару часов.

— Э-э… просто встретить?.. я хотел сказать, ты тоже умеешь «слушать арен», как Маор?.. — договорив, Кан устыдился; вот что получается, когда пытаешься выдать два вопроса сразу.

— Да, я умею слушать арен, как любой Странник старше пяти лет от роду, — Влада ответила совершенно спокойно: хороший учитель знает, когда нужно сознательно не заметить промах ученика… — А насчет новоприбывших… да, просто встреть их. Думаю, вам будет о чем поговорить. Это семья нарратов. Они редко появляются на людях и никогда — без причины.

— Нарраты? — переспросил Кангасск. — Что это значит?

— Ну… — Владислава тихо усмехнулась. — Вообще, считается, что «наррат» происходит от фразы «на арен рато», что значит «беседующий с ареном»… — бессмертная Странница пожала плечами. — Но мне кажется, надо смотреть на вещи проще: дымчатый обсидиан, на котором стоит вся пустыня, называется «нарра»…

— Нарра… дымчатый обсидиан… — задумчиво повторил Кангасск. — Что это значит?

— Не забивай голову, — Влада похлопала его по плечу. — Просто иди и встреть их… Кстати, они спрашивали о тебе…

Озадаченный, Кангасск направился к северо-западному краю лагеря, где монолитные улицы вгрызались в пустыню, как пирсы — в море, и терялись в ней. Маленькие Странники, слишком юные, чтобы волноваться о монолитном оружии, с веселыми криками носились здесь, играли во что-то. На языке Омниса карапузы пока не говорили, и через полчаса у Кангасска, сидевшего в тени под монолитным козырьком одинокого дома, уже голова трещала от громких детских криков, всех этих бесконечных «Лоч, лоч!» и «Оло олоро арен!»… Судя по всему, радостное «Лоч!», раздававшееся после каждой игры, должно было означать «победитель»… большего Кан разобрать не сумел.

Солнце поднималось выше… Кангасск весь взмок под одеждой. Что ж, оружейнику к жаре не привыкать. Зато угомонились дети и, оставив песок, начавший жечь руки, всей стайкой перебежали под защиту монолитных стен лагеря. Веселые крики затихли вдали, и Кан вздохнул с облегчением, потому что наконец-то остался один, в тишине.

Глядя в даль, он думал о загадочных нарратах, отчего-то так интересовавшихся его скромной персоной. Харуспекс, естественно, смиренно молчал… но когда на вершину ближайшего бархана поднялись девять крохотных человеческих фигурок, сердце так и дрогнуло в счастливом предчувствии…

Они приближались неспешно. Рифленые подошвы ботинок — каждая сложена из упругих чешуй какой-то неимоверно опасной твари, безымянной для горожан, — мерно печатали песок. Такие ботинки надежно защищают ноги даже в середине дня: тогда, когда на раскаленном песке смело можно жарить яичницу… и обычный шаг они сразу меняют на твердый, странничий — это Кан испытал на себе… И все же от этих людей веяло чем-то особым, чего Кангасску никогда не постичь…

Нарратов было девять. Двое — совсем малыши — ковыляли чуть поодаль; похоже, их утомил долгий переход: головы опущены, ноги заплетаются…

Даже когда вся девятка подошла ближе, Кангасск не сумел узнать их: путешествуя по песчаным пустошам, Странники по самые глаза заматывают лицо синарой — шерстяным шарфом, призванным защитить легкие от въедливой пыли, которую вместе с песком поднимает ветер. В лагере, где Странники словно невидимой стеной отгородились от ветра, синар никто не носил. Потому нарратам не составило особого труда узнать Кангасска.

…Сразу несколько молодых голосов прокричали его имя. Трое нарратов — самые нетерпеливые — отделились от группы и припустили бегом, разбрасывая в стороны сыпучий арен. Обступив Кангасска, они дружно сняли синары, открыв солнцу улыбчивые загорелые лица.

— Узнал? — лукаво спросил один.

— Узнал, конечно! — рассмеялся Кангасск.

— Ло-о-оч! — радостно прокричали все трое и заключили старого друга в объятия.

Пока Кангасска дружески трепали и хлопали по спине, он запоздало осознал, что «лоч» означает «ура»…

Подошли остальные нарраты… Кангасск не верил своим глазам: ему всегда казалось, что его учителями были случайные Странники, волей судьбы оказавшиеся в Арен-кастеле; он и представить не мог, что на самом деле все они — одна семья. Невелл и Лиона — первые учителя маленького Кана — оказались братом и сестрой, детьми Осаро. Супругу Невелла — Синну — он встречал в оружейной пару раз, как и мужа Лионы — молчаливого Рауля. Эти двое не приходились Кану учителями и вообще разительно отличались от детей и внуков старика Осаро.

Из всей девятки Кангасск не знал только малышей: Тиор и Лия родились всего несколько лет назад и еще ни разу не были в городе. Что же до трех молодых Странников, которые узнали Кана первыми, то Сенэй и его младшая сестра Киррала оказались детьми Лионы, а Ригон — сыном Невелла… Оставалось только развести руками и потребовать объяснений, но это Кангасск решил отложить на пару часов: сейчас он был просто рад встрече и не хотел омрачать эту радость своей подозрительностью и неуместным любопытством.

В лагере на новоприбывших нарратов смотрели с восхищением, как на героев, а Ученик миродержцев, затесавшийся в их компанию, в глазах простых Странников и вовсе вознесся до заоблачных высот.

Подняв из арена собственный монолитный дом, нарраты расположились на отдых. Среди старых знакомых Кан чувствовал себя своим, и на сердце у него еще никогда не было так легко. Он сидел вместе с молодежью, и пожилые Странники обращались к нему как к сыну. Разговоры шли о чем угодно, только не о войне; то и дело возникало ощущение, что Кулдаган — некая страна, выпавшая из общего хода времени, как часто бывает в столь любимых Дэлэмэром фантастических книжках…

Странница Лиона — первый учитель Кангасска — помнила его еще совсем мальчишкой и теперь увлеченно расспрашивала его о том, как сложилась его жизнь…

Почувствовав подходящий момент, Кан спросил об Осаро. Легкая печаль колыхнула мир, установившийся было в его сердце. Кажется, он уже знал ответ, до того, как тот прозвучал, просто верить себе не хотел…

— Он ушел в арен… — тихо произнесла Киррала.

— Давно?.. — спросил Кангасск, чувствуя, как в горле наливается тяжестью ком.

— Давно, Кангасск, — мягко отозвалась Лиона, сжав его руку.

Больше никто не говорил о смерти Осаро. Кан даже рад был этому: он хотел помнить сурового старика живым. И, честно говоря, не мог представить себе, что он «ушел»…

Через несколько минут разговор увел собеседников далеко от печальной темы и в нем вновь зазвучали радостные нотки. Кан вспомнил, как встретил Сенэя. Им обоим тогда было по четырнадцать лет. Ровесники моментально поссорились и назначили друг другу «встречу» за городом. Побит был Кангасск, конечно же, после чего над нелепостью сражения долго смеялись оба. С тех пор Сенэй не просто сменил гнев на милость: он приходил в Арен-кастель еще трижды, принося своему городскому приятелю-ученику пустынные легенды и делясь боевым опытом; так что Кан бывал бит еще не раз, но уже в учебных целях. Кангасск искренне считал Сенэя другом, не надеясь, что молодой Странник и о нем самом думает так же; просто любому изгою приятно верить, что у него есть друзья, пусть и где-то очень далеко.

— …Я ведь так и не сказал тебе, за что побил тебя в первый раз, — ностальгично улыбнулся Сенэй, скрестив на груди руки.

— Мы же поссорились… — простодушно отмахнулся Кан.

— Я затеял эту ссору специально, — Сенэй покачал головой. — Я очень ревновал тебя к деду. Он только и говорил тогда, что о тебе…

— Что? — Кангасск не поверил, нервно рассмеялся. Он ни за что бы не подумал, что занимал столь большое место в мыслях старика.

— Да, — кивнул Сенэй, посерьезнев. — Ты тоже наррат, как и мы. Дед говорил, что весь арен в пустыне шептал о твоем рождении. И стоило деду увидеть тебя лично, как с тех пор любой разговор заканчивался хотя бы одним упоминанием о тебе. Я был очень… гордый подросток, считал себя центром мира и тому подобное… потому и решил задать тебе трёпку, уж прости… Мне потом стыдно было: когда я почувствовал, что дед был прав…

— Ну дела… — задумчиво протянул Кангасск. — И с чего Осаро решил, что я наррат?..

— Ты можешь видеть будущее, получать ответы на вопросы, которые еще не заданы… — с нежностью произнесла Киррала.

— Это не я, — решительно возразил Кан. Потянув за веревочку, он извлек из-за ворота куртки холодный обсидиан, — это все харуспекс…

Извлеченный на свет, харуспекс встретил несколько хмурых взглядов.

— Ты был нарратом еще до того, как к тебе попал этот камень, — покачал головой Сенэй. В этот момент парень был так похож на Осаро, что Кангасску стало не по себе.

— И поэтому… — он нервно сглотнул. — Ваша семья учила меня?

— Да, — кивнул Сенэй. — Но теперь у тебя есть такой Учитель, о котором можно только мечтать, потому мы тебе больше не нужны.

— Это замечательно, что ты попал к Владе, Кан, — сказала Лиона. — Она Странница и наррат, как и мы, хоть и оставила путь арена очень давно.

— И она друг Локи, — добавил Рауль, ее муж. Молчун, он говорил что-нибудь очень редко, и это придавало его словам особую ценность.

Раньше, сидя на стене Арен-кастеля, Кангасск Дэлэмэр всегда провожал заходящее солнце. Зрелище это неизменно великолепное… Алый свет сочится меж выступов гор Кольца и окрашивает дюны. На вечернем, светло-синем небе уже проступают многочисленные звезды, целые россыпи далеких миров…

Сейчас было далековато до захода солнца, хотя оно начало клониться к кромке гор, закрывающей в Кулдагане горизонт, но самые крупные звезды уже проступили сквозь густую небесную синеву: вдали от городов нечему затмевать настоящее небо…

Опустившись на одно колено, Кан коснулся ладонью песка. Тот был еще горяч и обжег неосторожную руку, как укусил.

«Наррат, — подумал Кангасск с горькой иронией. — Беседующий с ареном, знающий ответы на какие-то там вопросы… эх…» Опустив голову, он вздохнул. В последние два года Дэлэмэра не покидало ощущение, что все вокруг принимают его за кого-то другого…

Сенэй, Киррала и Ригон нашли своего городского друга в задумчивом настроении. К тому времени закатное солнце коснулось гор. Кан сидел на стремительно остывающем песке и, щурясь, смотрел на алые лучи, венчающие Пятую гору Кольца великолепной короной.

— Что грустишь, братишка? — спросила Киррала. Она всегда называла его так, а ее веселый и ласковый голосок во все времена заставлял хмурого Дэлэмэра улыбнуться.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Кангасск, приняв беспечный вид, — так, всякие бестолковые предчувствия…

— О чем? — с любопытством спросила девушка.

— Если б я знал, — рассмеявшись, Кангасск развел руками.

…Сенэй на весь этот спектакль смотрел, нахмурившись и скрестив руки на груди: в отличие от Кирралы, он не одобрял подобных игр в беспечность… хотя и понимал, что сестра просто пытается утешить приунывшего парня.

— Твой камень сейчас мешает тебе, — бесцеремонно вступил в разговор Сенэй, когда терпение у него лопнуло.

— Харуспекс? — Кан с сомнением пожал плечами.

— Да, — внук Осаро оставался убийственно серьезен. Сейчас он казался старше Ригона, Кирралы и самого Кангасска на целую жизнь. — Это хитрый камень, и сейчас он не собирается помогать тебе. Поэтому… — он встретился с Кангасском взглядом и изрек: — Слушай арен, наррат… Спроси его о том, что тревожит тебя.

Кан перевел взгляд на истоптанный песок под ногами. Он не Нэй Каргилл, чтобы объявлять ерундой то, чего он просто не понимает, и у него нет оснований не верить Сенэю… но он понятия не имел, как выполнить то, о чем его сейчас просят.

Тем не менее, уступив трем настойчивым взглядам, Кан опустился на колени и коснулся ладонями песка. Тот ответил легкой прохладой: солнце, питавшее его жаром, уже почти скрылось за горами Кольца…

Некоторое время Кангасск внимательно прислушивался. В какой-то момент мир звуков разделился для него — и по одну сторону остались далекие голоса Странников в лагере, по другую — подвывания ветра. Но в этом не было ничего необычного… «Хитрый камень» же проявил себя с самой подлой стороны: словно в насмешку над всеми усилиями своего хозяина, выдал ему целую россыпь предсказаний… о том, что странные отметины на песке — след вараньего хвоста, и что птица кекуль, пролетевшая сейчас над лагерем, закончит свои дни в зубах этого самого варана не позже, чем через пять минут… Когда подобные мелкие, бесполезные предсказания посыпались градом, Кангасск сдался…

— Ничего… — виновато произнес он, поднявшись на ноги и взглянув в глаза внуку Осаро.

Тот промолчал. Так и не сказав ни слова, он развернулся и пошел в лагерь.

— Не расстраивайся, Кан, — подбодрил его простодушный Ригон и, коснувшись плеча друга, отправился догонять Сенэя. По пути в лагерь двоюродные братья отчаянно спорили о чем-то… А там среди монолитных стен уже светились первые Южные лихтовые огни…

Киррала печально улыбнулась Кангасску. Он опустил плечи, вздохнул… Добрую девушку, звавшую его братом, Кан совершенно не хотел расстраивать…

— Кира, милая, — сказал он с улыбкой, — иди в лагерь… А я… я побуду один, попробую еще раз…

Кажется, она поверила. Или сделала вид, что поверила…

Истинная ночь вступала в свои права; тьма поглощала гигантские пространства, крала очертания… Подсвеченный Лихтами лагерь сиял, как маяк, в море непроглядного кулдаганского мрака. Если б не этот свет, Кангасск уже потерял бы всякое направление: он не Странник и не моряк, чтобы ориентироваться в ночи по звездам.

А ночь была безбрежна… это не тесная городская тьма, заполняющая пустоту меж стен, это настоящая ночь, когда небо — опрокинутая над головой чаша с яркими звездами, а на земле не видно дальше собственной руки.

В груди затрепетало настойчивое предчувствие, ясно говорившее о том, что нужно немедленно — лучше бегом — возвращаться в лагерь. Впервые Кангасск Дэлэмэр поступил вопреки холодному обсидиану: он остался…

— Парни, вы что, опять поссорились? — строго спросил Рауль, когда хмурые Ригон и Сенэй переступили порог дома и монолитная дверь хрустко захлопнулась за ними.

Братья, насупившись, посмотрели друг на друга.

— Мы разошлись во мнениях, — предельно дипломатично ответил Сенэй и, присев рядом с отцом, просто сменил тему: — А где все? — спросил он.

Дверь хлопнула снова, впустив в дом Кирралу. Ригон бросил на двоюродную сестру умоляющий взгляд; но она лишь пожала плечами и села напротив Сенэя. Ригон вздохнул и опустил голову.

— Тион и Лия — с другими детьми, в центре города; слушают сказания Маора… — ответила за Рауля Синна. — А Лиона с Невеллом ушли в пустыню — беседовать с ареном. Они хотели и вас взять с собой, но не дождались, — добавила она с укором.

— Вы в это время, ссорились, надо полагать, — вторил ей Рауль. — Вместо того, чтобы помочь… Нарраты…

Да, упрек был справедлив. Сенэй кивнул, признавая это.

…Рауль и Синна не были нарратами и, быть может, поэтому придавали дару семьи, принявшей их, особое значение. Будучи супругой или супругом человека, «беседующего с ареном», невозможно хотя бы раз не пожалеть о том, чего тебе не дано природой…

Пока мать Ригона и отец Сенэя и Кирралы сидели в доме, занятые изготовлением монолитного оружия (дело в это время рутинное для любого Странника), их дети должны были вершить саму судьбу Омниса, искать ответ на вопрос, который способен все изменить… быть там, среди голосов арена, вместе с Лионой и Невеллом… И вместо этого…

— Так. Вы сейчас помиритесь, парни, — непреклонным тоном заявил Рауль, — и вместе с Кирралой отправитесь туда, где должны быть.

Сенэй и Ригон покорно склонили головы; Киррала и вовсе покраснела до кончиков ушей.

Трое молодых нарратов уже откланялись и направились было к двери, как та, хрустя ареном, отошла в сторону: на пороге стояли Невелл и Лиона.

— Хорошо, что не пошли, — сказал молодежи Невелл. — Сегодня не наш день.

— Почему? — спросила Синна.

— Буря… — Лиона развела руками. — За лагерем пройти нельзя спокойно. Пожалуй, всех людей в лагере не хватит, чтобы усмирить такую…

Сенэй, Ригон и Киррала переменились в лице. Парни выбежали за дверь, не сказав ни слова; Киррала же сбивчивым голосом принялась объяснять старшим, что случилось.

…Монолитный городок, окруженный магическим запретом, был тих и спокоен в самом центре бури; она мельтешила над ним, закрывая звезды; она билась в незримую стену на его окраине… но за пределами лагеря словно разверзлась преисподняя…

…Никогда еще Сенэй не видел такой страшной, такой свирепой бури. Он шел сквозь нее медленно и упорно, вклинивая запрещающую магию между ней и собой — и маленькая область спокойствия опасно трепетала вокруг него, словно пламя, окружающее фитилек свечи.

…Только ночь, песок и вой ветра; Сенэй закрыл глаза — все равно ничего не видно, — но он чувствовал, что почти совсем рядом так же борется с бесноватым ареном Ригон, а позади, объединив усилия, идут его сестра, родители и дядя… тети Синны с ними нет; должно быть, сообщает сейчас о случившемся самой Владиславе…

Чувства, чувства… сквозь заполненное ареном пространство они на огромных расстояниях ясно различимы для любого Странника, и часто заменяют ему глаза…Кангасск… вздрагивающий, едва теплящийся живой огонек вдали… Успеть. Успеть до того, как этот огонек погаснет…

Множество мыслей вихрем пронеслось в голове Сенэя, и сердце испуганно сжалось, словно у летящего в пропасть. Все, что совсем недавно казалось важным, таяло на глазах; и скрытое поднималось из глубин, как скалы, вспарывая песчаный покров души… Из этой бури выйдет совсем другой Сенэй. Взрослый и мудрый. Со взглядом старика Осаро…

…Свернув в сторону, он поддержал ослабшего Ригона, и дальше двоюродные братья шли вместе, положив друг другу руки на плечи.

«Держись, Кангасск. Держись. Мы близко…»

…Голоса во тьме над головой…

— Как он?

— С ним все хорошо. Просто удивительно, что буря почти не коснулась его.

— Сейчас он просто спит.

Буря… постепенно возвращались воспоминания о произошедшем, проступая сквозь непроглядную тьму забвения, как скалы — сквозь безлунную, но звездную ночь…

Кангасск приоткрыл глаза и осторожно осмотрелся. Влада. Нарраты. Монолитные стены; и, конечно, извивающиеся стеклянные узоры по ним, будто кто-то стеклом рисовал по камню… «Приятно снова оказаться дома…» — пришла странная мысль… с каких это пор пустынный горожанин зовет монолитное странничье здание домом?..

Не сговариваясь, все обернулись к нему. Кан сел и слабо улыбнулся, чтобы показать, что с ним все в порядке, но, взглянув в глаза Учителю, живо припомнил все… улыбка исчезла с его лица…

— Я слышал шум города… в буре… — горячо прошептал Кангасск; горло першило, говорить в полный голос было невозможно.

— Буря часто создает звуковые иллюзии, — ласково сказала ему Синна; таким тоном говорят обычно с разволновавшимся ребенком или раненым. — Иногда она даже плачет, как маленькая девочка; и так похоже, что сердце кровью обливается… но это иллюзия.

— Не может быть. Я ничего не слышал, — хмыкнул на это Сенэй. Ригон и Киррала кивнули.

— Это не иллюзия, — покачал головой Кангасск. — Я спросил арен, где начнется война… просто потому, что обещал Киррале попробовать еще раз… Этот шум в буре… — он зажмурился и коснулся висков кончиками пальцев. — Это город. Большой. Очень большой. Многолюдный… — Кан открыл глаза и вновь встретился взглядом с Владой. Искреннее удивление миродержца простому смертному созерцать было жутковато.

— Какой это город? — тихий вопрос Учителя вывел его из этого замешательства.

— Торгор… — решительно выдохнул Кангасск. Словно звук погребального колокола, вырвалось в мир это слово. — Торгор… я бывал в нем вместе с мастером Эминдолом…

Все взгляды устремились на Ученика миродержцев. Под столь пристальным вниманием уверенность его пошатнулась.

— Но, Учитель… быть может… Синна права и мне действительно показалось… — осторожно произнес Кангасск.

— Знаешь, Кан… — задумчиво произнесла Влада; Кангасск при этом почувствовал, как его коснулось безмолвное восстанавливающее заклинание, наполняя энергией тело, смягчая песочное жжение в горле… — Мы с Серегом отчаялись узнать место открытия Провала. Потому я и решила обратиться к нарратам и к гадальщикам Таммара с этим вопросом, в надежде, что хотя бы они смогут прояснить ситуацию… Гадальщики работали над этим дольше; я выдала им кристалл звука для связи со мной… только сегодня он принес первые новости…

— Что они говорят? — жадно спросил Кангасск, подавшись вперед.

— Ничего утешительного… — покачала головой Владислава. Лица нарратов, стоявших за ее спиной, приняли скептическое выражение; Сенэй ухмыльнулся открыто… — Все харуспексы молчат о стабилизаторах. Не только об их настоящем и будущем, но и о прошлом… Выходит, то предчувствие, что спасло жизнь Астэр, было твое собственное; твой харуспекс не мог ничего тебе подсказать… — она пристально посмотрела на Ученика. — И ты не просто наррат, ты любимчик дымчатого обсидиана, раз сумел тогда воспользоваться им в такой дали от Кулдаганской Области…

— Воспользоваться дымчатым обсидианом? — переспросил Кангасск.

— Нарра… — Влада задумчиво подняла глаза к потолку, где вились, сплетаясь и разбегаясь в стороны, стеклянные узоры по черному монолиту. — Это четвертый аспект арена и, как можно представить, самый большой гадальный обсидиан в мире. И у тебя есть какое-то особое родство с ним…

Всеобщее молчание нарушил Сенэй:

— Дед говорил об этом, — сказал он, нахмурившись, словно пытался вспомнить сейчас что-то далекое. — Говорил о том, что когда Кангасск родился, весь арен Кулдагана словно сошел с ума: он приветствовал его… «будто бы нарра — живой человек, который может радоваться»… да, так дед сказал однажды. Он двадцать лет пытался разгадать эту тайну и оставил ее мне, когда ушел в арен…

…Желтые драконы впервые прилетели в Арен-кастель через неделю после того, как родился Кангасск… какой же силы должен был быть всплеск магии (или «радости» нарры, о которой твердил Осаро), чтобы дотянуться до Драконьих Островов и выманить оттуда этих любопытных тварей!..

Но почему…

Ответ пришел сразу же, стоило только задуматься…

— Я… — Кан запнулся. — Я знаю, почему…

— Да? — опешил Сенэй. Он даже невольно отступил на полшага.

— У меня нет никакого особого дара… Все дело в простом совпадении… — Кангасск с тяжелым вздохом поднялся на ноги и, окинув взглядом сосредоточенные лица, продолжил ровным, бесцветным голосом: — Я потомок Малкона… Потомок того, чья душа заперта в дымчатом обсидиане. И при этом наполовину Кулдаганец — это дало Малкону возможность говорить со мной через нарру. Думаю, он давно ни с кем не говорил… потому и был так рад мне…

— О чем вы говорили? — спросила Влада. Голос ее дрогнул; можно представить, каково ей лишний раз вспоминать о том, кто принял однажды такое тяжелое наказание и до сих пор страдает в обсидиановой тюрьме вместо нее…

— Он хочет, чтобы я пришел к нему. Еще пару недель назад я видел сон, где он назвал мне Пятую гору Кольца и сказал, что будет ждать…

— Но зачем?..

— Я не знаю…

Владислава Воительница положила руки Ученику на плечи.

— Совпадение… — невесело улыбнулась она, глядя в ясные зеленые глаза Кангасска. — Для тех, кто касался горящего обсидиана, не бывает совпадений…

— Но я не касался… — возразил было Кан.

— Я не о тебе… я о твоем отце… — вздохнула Влада и вновь обернулась к нарратам. — Друзья мои, — сказала она им, и в вечно юном ее голосе звучала горечь. — Война начнется в Торгоре. И пока враг не знает о таком оружии, как арен, у нас есть шанс удержать первую волну прорыва… Я хочу, чтобы вы возглавили армию Странников и вели ее так, как подсказывает вам нарра.

Нарраты склонили головы. Боль… боль и страдания предчувствовали они для этих двоих — Учителя и Ученика. И с этим предчувствием ничего нельзя было поделать…

— Да хранит тебя милость Локи, Владислава, — тихо и печально произнес Невелл.

— И тебя, Кан… — прошептал Сенэй, опустив глаза…

Глава двенадцатая. Договор

«Синеватые прожилки льда покрывают пористую твердь скалы, как рунная вязь… Пока меня не было, тепло приходило сюда. На краткий миг — и внезапно вернувшийся холод тут же прихватил его, заключил в эти льдистые узоры.

Рунная вязь… нечитаемые письмена. В солнечных бликах все они пульсируют, как живые…»

Словно завороженный, Максимилиан смотрел на легкие облачка пара, слетавшие с его губ. Он не сразу понял, что произносит вслух свои странные, бессвязные мысли… Он давно ни с кем не говорил…

«…Площадка… крохотное льдистое плато на небесной высоте… Трансволо — вот единственный способ добраться сюда. Моя кровь, однажды вмороженная в этот лед, до сих пор горит здесь алым цветком… Ее занесло снегом… совсем немного: слишком силен ветер, чтобы снег мог надолго задержаться здесь… Если я не потороплюсь, ветер и со мной справится, когда силы меня покинут…»

Тоска, жестокая и пронзительная, сковывала душу; внутренний холод, он всегда самый страшный… и слова — призраки нерожденных стихов — с ветром уносились прямо в небо…

Максимилиан рубил стальным лезвием мерцающие ледяные жилы — колкое крошево летело в стороны, словно бриллиантовый дождь…

«…Не упрямься, — отрешенно шептал замерзший мальчишка вековой скале. — Не надо… просто отдай мне Северную Хору…»

Как это было давно… умирая, Макс опустил стабилизатор в одно из углублений пористой скалы, не задумываясь над тем, легко ли будет вернуть его обратно. А скала вцепилась в гладкий камешек мертвой хваткой, заключив его в лед как величайшую драгоценность.

…Спрятав лезвие в диадемовые ножны посоха, Максимилиан сотворил Фиат-люкс; это удалось неожиданно легко: еще бы! ведь теперь Хора Солярис, что покоится в Торгоре, в трещине высохшего фонтана, в два раза ближе к этой горе, чем раньше. Но, быть может, дело не только в этом… Сын миродержцев, в пути исхудавший так, что на нем стала болтаться одежда, приобрел иную силу. Дело ли в крепнущей воле и растущем отчаянье… или же в происхождении… но Макс, пришедший сюда, стал сильнее, чем когда бы то ни было…

Стекающая с пальцев вода, едва миновав тепло магической сферы, вскоре застывала вновь — причудливыми сталагмитами на поверхности горной площадки. Фиат-люкс грел руки и душу. Глядя на него, Максимилиан немного пришел в себя, успокоился и перестал бросать непонятные слова на ветер. На гладкую Хору, удобно уместившуюся в ладони, он смотрел уже спокойно.

«Я устал… — только и подумал он. — Очень устал… Нужно закончить все это как можно скорее. Немного осталось…»

Прихватив молчащий посох и сжав в кулаке Лунарис, сын миродержцев шагнул в Провал. Не закрывая глаз: этот условный жест был ему больше не нужен, так же, как и время на подготовку трансволо: собираясь переместиться к этой скале, Макс без малейшего удивления обнаружил, что теперь оно достигло нуля. Как у Владиславы и Серега…

Багровая неподвижность вспыхнула перед взором Максимилиана. Вновь — солнце, застывшее в небесах на рассвете, и дождь, целую вечность летящий к земле.

И это то самое место… Возможно, поглядев по сторонам, Макс нашел бы свой прежний меч, потерянный в бою… Прежний… тот, что без гарды…

Устало опершись на диадемовый посох, Максимилиан стал ждать. А ждать пришлось совсем не долго…

…Такой пристальный взгляд почувствуешь и спиной… «Что ж… — вздохнув, подумал Макс. — Эльм Нарсул звали тебя, когда ты был человеком. Посмотрим, много ли в тебе от того человека осталось…»

Юный миродержец неспешно обернулся: все пятеро шутов уже были здесь: кто-то, должно быть, растревожил Провал недавно, раз они поспели так быстро… Шуты стояли совсем рядом — не далее трех шагов. Вряд ли Максу удалось бы уйти сейчас без боя. Да он и не собирался…

— Мальчик, ссславный мальчик… ты нас обидел… — зашипели сразу двое — уродливые, змееподобные близнецы с неподвижными глазами и тонкими серпиками ядовитых зубов, торчащих у каждого под нижней губой.

Седой горбун, стоявший поодаль от близнецов, лишь усмехнулся Максу, подняв над головой обе когтистые лапы… Миродержец болезненно скривился: правая половина лица и правая рука, перебитая когда-то страшным ударом, так и вспыхнули — слишком свежо еще было воспоминание…

Зеленоглазый шут так и не поднял капюшона, но само его присутствие, и тихий сип, сопровождавший каждый его вдох и выдох, холодили кровь… О, зеленое пламя глаз этого создания не забыть никому, кто их видел и сумел пережить их взгляд, не сойдя с ума…

…Единственный шут, еще сохранивший черты человека, выступил вперед и, глянув на Макса, расплылся в острозубой улыбке.

— Тебе не следовало возвращаться, мальчик, — сказал он хищным, елейным голосом. — Теперь ты не уйдешь… И быстро не умрешь тоже… — с этими словами он плавно повел рукой по воздуху, указывая на что-то.

Стигийские пауки, неслышно появившиеся рядом, сомкнули кольцо вокруг шутов и миродержца. Бежать теперь и вправду было некуда.

— Я не собирался убегать. Я пришел говорить с тобой, — твердо сказал Макс и, набравшись решимости, устремил взгляд прямо в янтарные глаза главного шута. — Тебя звали Эльм Нарсул когда-то…

— Заткнись… — прервал его шут; елейная ласковость голоса исчезла самым неожиданным образом. — Заткнись, ты, ничтожество!.. — он почти рычал; гнев сотрясал его человечье тело; пергаментную маску лица исказила злобная гримаса.

«Ты был человеком, — мысленно оценил Макс. — И сейчас ты очень похож на человека…»

— Я пришел дать тебе свободу, — продолжил сын миродержцев и добавил с особым ударением: — Эльм Нарсул…

— Ты?!! — вскричал шут, воздев к небу костлявые руки. — Да кто ты такой, чтобы даже заикаться о моей свободе?!! Чтобы смеяться надо мной?!! — Эльм не мог остановить бесконтрольного потока злости; его былое сверхъестественное величие таяло на глазах; злобное, испорченное, но неизменно человечье сознание проступало в нем все яснее. И трудно было выдумать более суровую пытку для этого существа, чем пообещать ему свободу и одновременно напомнить об утерянном прошлом…

…Пожалуй, даже одно слово «свобода», произнесенное в Провале, способно продлить жизнь на пару минут кому угодно, ибо надежда здесь загорается от искры… Но горе тому, кто исчерпает лимит терпения здешних обитателей и обманет их ожидания…

А пока, как бы ни мечтал Эльм Нарсул убить на месте проклятого наглеца, уже посмеявшегося над ним дважды, он не мог переступить через собственную надежду: а вдруг этот смертный действительно знает путь отсюда?.. тогда убей его — и будешь сожалеть об этом целую вечность…

Безумие, разразившееся в багровом мире, распространялось во все стороны, как волна, приводя в смятение каждую бессмертную тварь. Лишь одинокий мальчишка в заиндевевшем, набравшем снега плаще черного фарха оставался спокоен посреди этого бушующего моря…

— Я не шучу… — Макс показал открытую ладонь, на которой, гладкая и туманная, лежала Северная Хора…

Наступила мертвая тишина; все взгляды, мыслимые и немыслимые, устремились на стабилизатор. Вот уж чего не должно было быть здесь, да еще в руках у смертного мальчишки, так это Хоры…

— Маленький МИРОДЕРЖЕЦ… Каков!.. — усмехнулся Эльм Нарсул и заговорил с Максом совсем по-другому: — А я-то уже решил, что ты пришел подергать смерть за усы, как в прошлый раз… Так что ты задумал?

— Открыть Провал, как я уже сказал тебе, Эльм, — ответил Максимилиан, положив Лунарис обратно в карман куртки.

Эльм рассмеялся. Смех вышел безумным, но, опять-таки, человеческим…

— Думаешь, я не пытался? мы все не пытались? — бросил он и протянул, понизив голос: — Нееет, мальчик мой, эта тюрьма держит крепко…

— Выслушай меня, — спокойно прервал его Макс.

— Да-да, коне-ечно… — человеческие черты Эльма, проступившие было при мысли о свободе, начали таять, уступая место вековому безумию… это было опасно, учитывая, что до сих пор Эльм и только Эльм каким-то непостижимым образом удерживал армию кровожадных тварей от немедленной бесконтрольной атаки…

— Я не зря несу с собой этот камешек, — Максимилиан похлопал ладонью по карману с Хорой. Сухие научные слова зазвучали в этой неживой тиши хуже любого грохота: — Я поставлю их рядом, оба стабилизатора. Произойдет коллапс. И Омнис пошатнется… как три тысячи лет назад. А в месте коллапса грань между Провалом и реальным миром станет тоньше. По моим подсчетам, у тебя будет час, чтобы преодолеть барьер…

— Свобода… — пространно произнес Эльм, вновь оставив шутовские замашки. — Одно я хочу знать: зачем это тебе.

— Прорыв встретят миродержцы… — Максимилиан помедлил, прежде, чем произнести решающую фразу… Память сыграла с ним злую шутку… майский снег; теплая улыбка Серого Инквизитора; и этот маленький картонный прямоугольник, на котором изображены Владислава, Серег и смешной мальчонка, так похожий на них чертами лица… Теперь Макс произносил смертный приговор и ненавидел себя за это… — Я хочу, чтобы они были мертвы…

— О, это можно устроить, — мстительно улыбнулся Эльм Нарсул. — Я займусь Серегом. А о Хельге позаботятся мои стигийские друзья — у них на нее зуб, знаешь ли…

Макс машинально кивнул; его мысли были далеко, и слова произнесенного им приговора все еще звучали в ушах… Он даже не заметил, что Эльм назвал Владу иначе… да это было и не важно…

— Итак, мы заключили договор, мальчик, — подытожил Нарсул. — Ты можешь идти. Никто не тронет тебя, пока ты мой союзник… Пропустить его!..

Такого решения в Провале не ожидал никто… Стигийские пауки не спешили освобождать путь, а возмущенная четверка утративших всякий разум шутов даже подалась вперед, намереваясь немедленно разорвать безрассудного человечка на куски.

— Пропустить его! — вновь приказал Эльм Нарсул. — Я сказал, пропустить!!!

Недюжинная сила воли чувствовалась в этих словах. Ей-богу, настоящий Эльм был страшным человеком, умеющим подчинять и ломать других людей.

…Сейчас ему подчинились бессмертные твари Провала… даже стиги, чей разум не постичь, отступили, повинуясь приказу бывшего Охотника…

Уходя, потрясенный Максимилиан размышлял о том, какого врага собирается выпустить в мир — а что «договор», заключенный с Эльмом, после прорыва не продержится и секунды, сомневаться не приходилось. С этим существом новому хозяину Омниса еще придется встретиться, и не раз…

Глава тринадцатая. День смены эр

Кристаллы известили Торгор о прибытии высоких гостей за три минуты до самого прибытия. Владиславу и Кангасска встречала наспех собранная делегация, которую составляли Ваас Арникавадро — нынешний правитель города (что характерно, совершенно не похожий на своего Прародителя — Вадро) и несколько воинов, сохраняющих жизнь из числа амбасиатов, отвечающих за подготовку ополчения в Торгоре.

Владиславу Воительницу и ее Ученика проводили в главный зал Корты — Торгорского правительственного центра. Здание было древнее и поражало обилием разноцветных мозаик, выложенных из кусочков монолита, намертво вмурованных в стекло вместе с извивающимися песочными узорами, — похоже, очень давно кто-то приглашал для украшения Корты Странников… Что-то подсказывало Кангасску, что знаки, оставленные ими на полу и стенах, не просто красивые узоры… от них веяло духом нарры и дикого Кулдагана, а сами извивы всех трех аспектов арена напоминали громоздкие письмена. Просто удивительно, что мимо них равнодушно ходили сотни, может быть, даже тысячи лет, даже не задумываясь о том, что их можно прочитать… О Небеса… права была Астэр, когда говорила, что все самое замечательное случается именно тогда, когда у тебя ни на что нет времени…

— Нам придется немного подождать, Владислава… и Кангасск… — сказал Ваас; голос у молодого правителя был очень приятный и мягкий. — Остальные прибудут с минуты на минуту.

Ждать. Что ж…

Стеганые странничьи плащи и телогреи легли на спинки вычурных мягких кресел; Учитель и Ученик, расстегнув воротнички одинаковых оливково-зеленых рубашек, устроились на краю длинного стола и погрузились каждый в свои мысли… Молчаливое ожидание, против их воли, растянулось в вечность, хотя на самом деле не прошло и часа… Такой хмурой Владу Кангасск никогда не видел… да и сам он, наверное, выглядел не лучше. Потому Ваас и Сохраняющие Жизнь глядели на них с беспокойством, нарастающим от минуты к минуте.

Через четверть часа порог зала переступил Кангасск Абадар; он пересек зал размашистым твердым шагом и обошелся без приветствий — лишь кивнул, встретив взгляд своего младшего брата. Потом спешно прибыли Аранта и Марини (им, судя по всему, пришлось воспользоваться тридцатиминутным трансволо). Для остальных Кангассков, занятых в разных поселениях на территории старой и новой Ничейной Земли, а также для детей звезд настроили сдвоенные кристаллы, совмещающие в себе кристаллы звука и изображения.

Дольше всех задержался Серег; в конце концов, он появился буквально из воздуха, неся в волосах и на одежде белёсую пыль Провала…

Совещание началось…

Все слова, все жесты — отчаянные и решительные — доходили до сознания Кангасска словно сквозь липкий туман, успевая растерять по дороге внятность и смысл… Убаюканное было диким Кулдаганом, предчувствие нарастало вновь. Оно билось тревогой в сердце и виски, отдаваясь глухой болью. Оно неотвратимо звало за собой, как тогда, в Серой Башне. И вместе с ним ожило чувство, и тогда тянувшее Кангасска назад: чувство, что он не готов…

Когда Кан усилием воли заставил себя вернуться в реальность, его встретил мягкий свет Южных Лихтов, мерцающих под высоким сводчатым потолком зала; шаги уходящих отдавались эхом в его стенах… За столом остались только сам Кангасск, Влада и Серег. Дети звезд тоже присутствовали — незримо: сдвоенные кристаллы звука и изображения до сих пор лежали на столе, наблюдая… (что до кристаллов, предназначенных для братьев и сестер Кангасска, то их кто-то забрал с собой — надо думать, Абадар)…

— Прости, Учитель… — невпопад пробормотал Кангасск. — Я…

— Я знаю, Кан, — мягко сказала Влада. — Это ничего…

— С тобой мы все равно хотели поговорить отдельно, — подхватил Серег. И добавил, с особым ударением: — …последний Ученик миродержцев…

— Последний?! — отчаянно возмутился Кангасск и тут же сник: — Нет…

— Исход предстоящей битвы многое изменит для Омниса, но ничего — для нас, — покачала головой Владислава; грустная улыбка осветила ее лицо. — Мы должны найти сына там, в нашем мире, в нашей реальности. Должны быть с ним рядом…

— Понимаю… — вздохнул Кангасск, опуская плечи.

— Но это не значит, что мы бросим Омнис, — сурово сказал Серег. — Мы уйдем только тогда, когда опасность минует… А сейчас… — Серый Инквизитор решительно поднялся из-за стола. — Сейчас мы должны сделать все, что в наших силах: если мы найдем Хору Солярис в ближайшее время, Прорыва просто не будет

— Я могу помочь? — поднял глаза Кангасск.

— Останься здесь и попытайся дотянуться до нарры. Или Малкона, — сказала ему Влада, уже накидывая плащ поверх наполовину расстегнутой странничьей телогреи. — Спроси о местонахождении Хоры Солярис.

— Хорошо… — упавшим голосом произнес Кан. — Сделаю все возможное.

— Вот, возьми… — Серег вложил ему в ладонь изрядно потрепанный сдвоенный кристалл. — Свяжись со мной, если что.

Молча кивнув, Кангасск сжал холодный кристалл в кулаке. Смотреть, как покидают зал Влада и Серег, было неимоверно тяжело… так, будто уже сейчас миродержцы уходят навсегда… А они, бесшумно ступая по монолитной мозаике пола, обошли стол и забрали с собой кристаллы детей звезд. Серег — кристалл Ориона, Влада — кристалл Астэр… Символично. И печально…

Кангасск Дэлэмэр остался один… За высокими окнами зала потихоньку светлело небо, и хотя Жисмондин и Иринарх все еще сияли ярко, можно было видеть, что утро не за горами…

Даже сквозь двойные стекла, поднимаясь на нешуточную высоту последнего этажа Корты, с нижних улиц доносился оживленный шум ночного Торгора.

Кан ненавидел себя сейчас за свою беспомощность… Обхватив руками голову, он медленно опустился в свое кресло. Один за длинным столом, один в огромном зале, полном стеклянных и монолитных знаков… один в целом мире — этот наррат изо всех сил пытался изменить будущее: получить ответ на самый темный вопрос, который только можно было задать сейчас нарре: о том, где теперь искать солнечную хору и… сына миродержцев…

Судьба смеялась над Кангасском: пред мысленным взором каждый раз неизменно вставала тьма — и что-то алое, пульсирующее в такт чужому сердцу, горело в ней…

Кан бросался в эту тьму вновь и вновь… над ним шли часы… в стремительно светлеющем небе одна за другой пропали обе звезды истинной ночи — Жисмондин и Иринарх, а Пятая гора Кольца обзавелась тонкой короной занимающегося рассвета… Неожиданно расцвеченная алым тьма начала поддаваться; медленно, но верно, разом перестав быть непреступной преградой…

…Это можно было почувствовать… Не только наррат — каждый Странник почувствовал: под толщей арена что-то пробудилось от долгого, долгого сна и пришло в движение, откликнувшись на зов своего любимца — Кангасскнемершгхана…

…Ощущение… Знакомое, до ужаса знакомое… Подобное в свое время тянулось за маленьким отрядом из девяти амбасиатов сквозь всю Дикую Ничейную Землю: ощущение чужого взгляда, ищущего, враждебного, которое до предела обостряет все чувства: каждая тень настораживает, каждый шорох заставляет вздрогнуть… Сейчас все немного иначе, ибо ищущий взгляд разумен, но кому от этого легче…

Три тысячи лет ни один смертный и ни один бессмертный не ходил по Провалу ровным размеренным шагом, как шел сейчас Максимилиан. Никто из местных обитателей не следовал за ним, никто даже не наблюдал; неподвижное солнце висело в небе, неподвижный дождь — над землей… так откуда же это ощущение?.. Оно все сильнее и настойчивее, словно кто-то незримый и опасный ищет его во тьме…

Максимилиан зябко повел плечами и прибавил шагу. Кажется, он уже начинал догадываться, откуда все это… его действительно ищут… возможно, даже сами миродержцы. Остается надеяться на Горящий — что скроет от чужого взора, что выведет, как всегда выводил…

…Равнину перегораживала гигантская трещина. Сделав глубокий вдох, Макс осторожно приблизился к краю и глянул вниз. Везде, докуда только доставал свет багрового солнца, взгляд натыкался на густые переплетения усаженных крючковатыми шипами стеблей, каждый стебель толщиной с человеческую руку. Они душили друг друга, вонзали свои шипы в соседние стебли; цеплялись ими же за щербатый камень и тянулись вверх, в бесконечном стремлении выбраться из разлома, к свету. И те, кому это удавалось, раскрывались наверху зубастыми кожистыми цветами, лепестки которых готовы были одинаково жадно ловить как свет, так и живую добычу…

«И это вход в Торгор,» — покачал головой Максимилиан. Нравится ему это или нет, но это так…

Опустив капюшон на глаза и прикрыв рукавом лицо, чтобы не видеть больше этой зубастой пропасти, юный миродержец перешагнул безопасный край и полетел вниз…

…Картина плавно сменилась, как в дурном сне: Макс приземлился на мостовой Торгора; ступни отозвались острой болью, и он упал на колено. Машинально, даже не задумываясь, Максимилиан наложил восстанавливающее заклинание… и чуть не взвыл от боли, неожиданно пронзившей все тело!..

Теперь, когда расстояние меж двумя Хорами измерялось уже в десятках шагов, магическое напряжение стало просто чудовищным и причиняло боль уже само по себе, при любой попытке использовать магию.

…Это означало резкую смену планов… Рассчитывать перемещение из Провала в Омнис Максимилиан почти не умел. Зная лишь самые общие ориентиры, он отдавал себе отчет в том, что его выкинет, скорее всего, в случайном месте, где-то в Торгоре. Потому до фонтана он надеялся добраться уже на трансволо. Теперь же Макс ни за что не решился бы его использовать… Если уж слабенькое восстановительное заклинание способно причинить адскую боль, то такое мощное заклинание, как трансволо, должно попросту разорвать мага на куски… или нет… в любом случае, пробовать уже совершенно не хотелось…

Осмотревшись, Макс понял, что Торгор уже поднят по тревоге: всюду сновали Стражники в серых плащах с алым подкладом и Сохраняющие Жизнь, чьи мечи без гарды говорили сами за себя.

Если оценить плюсы, то боевые маги сейчас почти слепы — ищущую магию использовать сейчас травмоопасно, как и любую другую; а что же до Сохраняющих Жизнь — амбасиатов, так Максимилиану как амбасиату несравненно более сильному, ничего не стоит оставаться «невидимым» для их обостренных амбассой чувств, даже вовсю излучая тревогу и опасность… остальное довершит черный фарховый плащ…

Но есть и минусы, очень существенные минусы… ощущение, что кто-то незримый ищет и высматривает, становится все сильнее; честно говоря, оно уже так сильно, что начинает перерождаться в тошнотворный глубинный страх — это может означать только одно: если до сих пор Макса защищало что-то, то теперь эта защита трещит по швам и время пошло на минуты… И еще… небо светлеет!.. Совсем чуть-чуть — и уже никакой фарх не поможет: Макса будет видно без всякой магии и амбассы — невооруженным глазом…

Выбравшись из закутка, в который его забросило, Максимилиан поднялся на ближайшую крышу — плоскую и низкую, как во всех городских домах Кулдагана. На его счастье, благодаря тому, что сам дом стоял на возвышенности, вид с его крыши оказался прекрасный.

Глядя на открывшийся взору предутренний Торгор, Макс пытался разобраться, где он и куда ему теперь идти. Не так-то просто оказалось сопоставить местонахождение всеми забытого фонтана с запечатленной в памяти картой города…

…Пока Макс размышлял, полоса света коснулась верхних окон Корты — высочайшего здания Торгора… Для Кангасска, склонившегося над длинным столом в пустом зале, настало утро. Вокруг него уже начали гаснуть Лихты, в то время, как на нижних улицах города еще лежала ночь.

Максимилиан и Кангасскнемершгхан увидели свою цель одновременно; их мысли встретились — и пересохший фонтан на первом повороте Ардерской улицы предстал перед взором каждого… Тогда Макс, призвав на помощь все мастерство Лайнувера и Оазиса, бесшумно заскользил вдоль каменных стен в стремительно тающих городских тенях, а Кангасск прикосновением оживил сдвоенный кристалл в надежде как можно скорее связаться с Серегом…

— …Он здесь… — произнес Серег, обернувшись к Владе.

Молчаливые амбасиаты, окружавшие их, нахмурились и откинули капюшоны своих плащей — жест воинов, готовых к битве… Эти люди только что без слов заявили, что будут сражаться насмерть, до последней капли крови… И Кангасск Абадар был среди них…

— …Он принес Хору Лунарис… — вторила Серому Инквизитору Влада. — Передать по всем кристаллам полный запрет на магию! — сказала Воительница, повысив голос. Амбасиаты немедленно приступили к выполнению приказа. Глядя на их лица, суровые и сосредоточенные, видя дрожь пальцев, держащих сдвоенные кристаллы, можно было понять, что им больно, очень… Несмотря на то, что магия кристаллов — природная, противостояние Хор повлияло и на нее…

…Серег вздрогнул, как от удара, и прижал руку к груди, там, где сердце…

— Что с тобой? — бросилась к зажмурившемуся и шипящему от боли Инквизитору Влада.

— Ничего… — замотал головой тот. Лишь вытащив сдвоенный кристалл из нагрудного кармана куртки, он смог вздохнуть свободно и объяснить, в чем дело: — Это просто Кангасск… решил вызвать меня зачем-то…

Держа кристалл на вытянутой руке, Серег движением пальцев оживил его. В дрожащем тумане, полном учиненных хоровым напряжением помех, Ученика миродержцев едва можно было разглядеть; все фразы долетали обрывками… В голосе Кангасска сквозило с трудом сдерживаемое отчаянье…

— …Солярис… я знаю, где… — часть фразы пропала в свисте и шипении. — …фонтан…

— Какой еще фонтан?! — рыкнул на Ученика Серег, и не думая сдерживать эмоции.

— Высохший фонтан!.. — крикнул в ответ Кангасск, напрасно пытаясь перекричать хоровые помехи. — Стаб…р в трещине… трансволо…

— Нельзя сейчас в трансволо, дурень!! — в сердцах выговорил ему Серый Инквизитор.

— …ровал… — донеслось из кристалла.

— По нему я недавно прошел… — сказал Серег с досадой. И громко потребовал: — Где?! Какая улица?!.

— Я не знаю названия! — пришел отчаянный возглас… вновь шум… — Я могу… бежать туда…

— Так беги туда, гром тебя раздери!!! — взорвался Серый Инквизитор. — Беги, говорю!.. Мы тебя найдем! Кристалл не гаси!

— Понял!!! — проорал в ответ Кангасск.

Серег обернулся к Владе. Взгляды миродержцев встретились. О Небеса!.. Пятнадцать тысяч лет в глазах этих двоих не было столько жизни и надежды…

…Без лишних слов Серег сорвался с места и побежал. Владислава и Сохраняющие Жизнь поспешили за ним.

— Мы успеем! — крикнул Серый Инквизитор. — Никому не отставать!

Кристалл болезненно пульсировал в его руке, как если бы раскаленная игла пронзила ладонь и осталась в ней. Среди помех и шума мелькали порой картины ночного города, сквозь который бежал Кангасск. По мере того, как кристаллы Серега и Кана сближались, помех становилось все меньше, и если на первых этапах поиска главным был именно этот принцип «горячо-холодно», то после изображение стало достаточно четким, чтобы можно было узнать знакомые места. Это сильно облегчило задачу…

— Ардерская улица! — объявил Серег.

— За мной! — перехватила инициативу Влада, резко свернув вправо. Торгор она знала куда лучше правителя Севера и сейчас намеревалась срезать путь…

…В этой сумасшедшей гонке за собственным предчувствием Кангасск не сразу осознал, что город почти пуст… А ведь раньше никто, даже в самых бредовых фантазиях не мог бы представить себе пустой Торгор!.. Тревога, прозвучавшая для всех, кроме Ученика миродержцев, заставила улицы города опустеть в считанные мгновения. Теперь по безлюдным улицам шарил осмелевший пустынный ветер, который крал тепло разгоряченного бегущего парня. Глотая холодный воздух, Кан в какой-то момент с бессильной злостью подумал о теплых вещах, оставленных в главном зале Корты… а ведь плащ и телогрея из пустокорового войлока — защита не только от холода, но и частично от рубящих ударов…

Ну и где была раньше эта ясность мысли?!. Тогда Кангасск и не думал о том, что ему, возможно, придется сражаться — и с кем — с миродержцем!.. Теперь в случае чего острый, как бритва, клинок, встретит только тонкая рубашка…

Злость придала сил; Кан сумел заставить себя бежать еще быстрее. Толпа растерянных новобранцев с монолитными мечами, заполонившая узкий переулок возле оружейной, расступилась, пропуская взлохмаченного парня, в котором с трудом можно было узнать теперь всеми уважаемого Ученика. Скорее, он был похож на гонца: в одной руке горящий кристалл, в другой — меч в ножнах, снятый с пояса, чтобы не мешал при беге… Лишь один новобранец шепнул другому: «Это он. Это Кангасск Дэлэмэр». И толпа вновь сомкнулась за ним.

…Вот она — та улица, что предстала так ясно в видениях нарры… и вдали — поворот, за которым фонтан и солнечная Хора…

Где Серег? Где Влада? «Их нет… они не успеют…» — эта мысль ударила по сердцу, как хлыстом, заставив вновь подняться из каких-то неведомых глубин то самое: «Я не готов»…

Отчего-то Кангасск совершенно точно знал, не умом, а сердцем: он не соперник юному Максимилиану; более того — даже не помеха. Знал, что испытание, приготовленное судьбой, несравненно сильнее его. Несравненно. И победить в предстоящей борьбе невозможно в принципе. Да, Кангасск понимал все это прекрасно… и все же бежал… Зачем?..

Он уже не смотрел по сторонам, твердо зная, что миродержцы еще далеко… что он здесь один…

…Зацепившись плечом за что-то острое, Кан услышал только треск рвущейся рубашки — боли почти не почувствовал, хотя рукав окрасился кровью… он свернул в тот самый переулок…

Высокая, худощавая фигура в черном фарховом плаще склонилась над высохшим фонтаном…

Уже видя, что опоздал, Кангасск на бегу крикнул изо всех сил:

— Макс! Максимилиан!!! Сто-о-ой!

Сын миродержцев обернулся к нему, перехватил было поудобнее свой узорчатый диадемовый посох… но, передумав, усмехнулся и просто пропал… Никакой дрожи воздуха, как от трансволо, — будто сквозь землю провалился… Провал… вот почему это место так называется.

Кангасск без сил упал на колени перед фонтаном — и в тот же миг горящий кристалл, держать который было больно, со звоном разлетелся на сотни мелких и острых осколков — буквально взорвался… прямо в ладони…

Вскрикнув от боли, Кан прижал к груди искалеченную правую руку.

…По всем законам, мыслимым и немыслимым, он должен был быть уже мертв — одни Небеса знают, зачем Максимилиан пощадил Кангасска вместо того, чтобы закончить его жизнь одним ударом… Все еще не веря в то, что смерть обошла его стороной, Кан дрожащими пальцами левой руки вытаскивал осколки кристалла, впившиеся в ладонь руки правой. Меч, так и не покинувший своих ножен, лежал перед ним у бортика пустого фонтана.

— …Кан, ты ранен? — раздался над ним голос Учителя. Влада опустилась на колено рядом со своим Учеником. Должно быть, глядя на пропитавшийся кровью, натекшей с плеча и ладони, рукав рубашки, можно было подумать, что дело совсем плохо.

— Кристалл взорвался… — отрешенно пробормотал Кангасск.

Подошли амбасиаты, а с ними — Серег: его рука выглядела не лучше. Кровь капала с тонких длинных пальцев на камни мостовой, розовые в рассветных лучах…

— Это коллапс… — мрачно произнес Серый Инквизитор, подняв взор к чистому небу. — Хоры самоуничтожились. Вместе со всем, что было в тот момент магически активно в радиусе пятисот метров…

С этими словами он равнодушно посмотрел на свою ладонь, перепаханную осколками кристалла, и ухмыльнулся. Кангасск почувствовал какую-то странную дрожь вокруг; это не было магией, которую он знал раньше… это было что-то более древнее и могущественное…

Мягкое сияние окутало руку Серого Инквизитора, а когда оно исчезло, на ладони не осталось даже шрама — и осколки, несколько мгновений назад торчавшие из живой плоти, со звоном посыпались на мостовую.

— Дай руку… — сказала Кангасску Влада.

Удивительный свет залечил и его раны от осколков на ладони, и даже рану, о которой он забыл — на плече — о ней теперь напоминал лишь разорванный и напитанный кровью рукав рубашки.

— Что это? — прошептал Кангасск, подняв глаза на Учителя. — Магия?..

— Нет, — покачала головой Влада. — Это сила, которой был создан Омнис. Сила творения.

— Твой предок, Малкон, называл это немагическим вмешательством, — безжалостно уточнил Серег. — Знаешь, я до последнего момента надеялся, что удастся обойтись без этого… Теперь остается уповать на то, что без Хор это воздействие будет проще держать под контролем…

— Это своего рода иммунитет мира, Кан, — пояснила Владислава. — Как и в случае с живым организмом, иммунный ответ может выйти из-под контроля и поставить мир на грань гибели. Лучше вообще не прибегать к такой крайней мере… Но у нас уже просто нет выбора.

— Вы будете сражаться… этой силой? — спросил Кан. Он уже успел подняться на ноги и пристраивал меч на поясе.

— Да, — ответила Влада. — Мы попытаемся остановить Прорыв с ее помощью. Если это удастся, войны еще можно будет избежать.

Владислава обернулась к амбасиатам.

— Абадар, — сказала она; суровый воин кивнул, — ты знаешь, что делать. Прорыв начнется в течение часа…

Сохраняющие Жизнь исчезли, моментально затерявшись на тихих торгорских улицах. У фонтана остались только миродержцы и их последний Ученик…

— Ты видел его? — печально спросила Влада.

— Макса? — отозвался Кан и вздохнул: — Видел издали… Он исчез как-то странно…

— В Провал ушел, — заключил Серег и прошептал сокрушенно: — Что же ты делаешь, сын…

— Думаешь, он заодно с Эльмом и стигами? — спросила Влада.

— Да точно, что тут думать… — со стоном произнес Серег, сжав и разжав кулаки.

— Если бы мы только могли поговорить с ним, — опустив голову, сказала Владислава. — Если бы Макс только знал, что мы не враги ему… если бы вспомнил, что он наш сын…

Кангасск смотрел на своих Учителей, и множество противоречивых чувств боролось в его душе. «Я не готов» — вновь ясно осознал он; но взглянул на Владу, на Серега — и сердце его сжалось…

— Я поговорю с ним! — с жаром выпалил Кан.

Как ни странно, никто не стал возражать ему. Миродержцы переглянулись, потом посмотрели на него, внимательно, пристально — и во взглядах обоих читалось искреннее восхищение, гордость за того, кого они назвали своим Учеником. Первым заговорил Серег:

— Орион рассказывал, у тебя дар пробуждать в людях светлое, — сказал он сдержанно. Тем не менее, в устах обычно скупого на слова Серого Инквизитора это была высочайшая похвала. — Я думаю, у тебя получится…

— Кангасск… — Влада подошла к Ученику и положила ему руки на плечи. — Ты… ты необычный. Я всегда это знала, с первого дня, как увидела тебя в оружейной… Просто верь в себя…

— Хорошо, — с трудом произнес Кан; слова, казалось, застревали в горле. — Я сделаю все, что смогу.

— Тогда, пока есть время, мы расскажем тебе все, что ты должен знать о Провале…

Они сидели на краю пустой чаши фонтана; миродержцы говорили, Ученик слушал. В безлюдных переулках плакал ветер, и солнце медленно ползло вверх по небу. Старый Омнис доживал последние минуты… затянется война надолго или закончится сегодня же, а мир уже никогда не будет прежним…

Наконец все трое встали, готовые к битве: каждый — к своей… Время уходило, и Кан решился задать вопрос, мучивший его…

— А что… что если у меня ничего не получится? — осторожно спросил он.

— Ты, Кангасск Дэлэмэр, — Серег скрестил на груди руки, — спрашиваешь у нас разрешения убить нашего сына?

— Нет… я… — принялся было оправдываться Кан.

— Максимилиан не принадлежит Омнису, — бесцеремонно перебил его Серег. — Потому, умерев здесь, он лишь очнется в мире-первоисточнике. Просто выйдет из забытья.

— Но ты все же попробуй… — вступила Влада; голос ее дрогнул. — Просто попробуй поговорить с ним. Если он умрет, мы не узнаем, где искать его в нашем мире… и, возможно, уже никогда не найдем… Это единственное, что изменится, если Макс умрет здесь.

— Не думай об этом, — резко произнес Серег. Чего бы эму это ни стоило, он преодолел себя. — Думай о том, что если сумеешь до него достучаться, добудешь Омнису сильного союзника; а если просто убьешь, избавишь свой мир от сильного врага. Наш мир — это уже наше дело…

— Нет… — возразил Кангасск; не так уж часто он осмеливался возражать Серому Инквизитору. Сейчас он говорил смело и искренне: — Это и мое дело тоже. Я клялся себе никогда не предавать вас. Я клянусь снова… — он замолчал на миг: печальная мысль посетила его, и Кан произнес с горечью: — Если бы только мой отец знал, как он был неправ… Если бы только знал, чем готовы пожертвовать вы, чтобы спасти Омнис…

Миродержцы ничего не ответили, но в полной мере оценили этот искренний жест.

«Сайнар, ты мог бы гордиться таким сыном…» — подумала Влада. «Совсем как мой бедный Малкон…» — подумал Серег…

— …Провал открывается… — поднял голову Серый Инквизитор. — Мы защитим тебя, так что не смотри на тварей, просто беги вперед…

— Удачи, Кан, — горячо произнесла Влада и крепко обняла Ученика на прощание. — Пожалуйста, береги себя…

Чудовищный вой распорол торгорскую тишину. Багровый мир открывался в Омнисе, словно кровоточащая рана. И в его мертвом, неподвижном свете вскипела тьма…

Серег перехватил посох; Влада обнажила меч. Миродержцы разошлись в разные стороны, готовые принять каждый своих врагов. Вновь повеяло магией творения: Влада и Серег подняли над полем предстоящей битвы кристаллы детей звезд, молчавшие, а потому уцелевшие во время коллапса. Сейчас кристаллы ожили… страшную картину предстояло созерцать Ориону и Астэр… созерцать, не в состоянии ничем помочь своим создателям.

Свет окутал и Кангасска, защитив его от взора рвущихся в Омнис тварей. И уже целая светящаяся стена поднялась от земли до неба, отрезая всю Ардерскую улицу от окружающего мира: если повезет, здесь война и закончится, не выходя за пределы отмеченной миродержцами границы… Если повезет…

…Сдался последний барьер — и орда обитателей Провала хлынула в Омнис, готовая смести все на своем пути. Возможно, их было не так много, как казалось, ибо страх все увеличивает… но каждый стоил сотни обычных воинов и тысячи испуганных новобранцев. Кан видел стигов, которым нет описания; видел шутов, неспешно идущих навстречу Серегу… Ошеломленный произошедшим, Ученик миродержцев не уловил момента, когда все опустело и он остался наедине с подмиром.

Кангасск перешел на шаг и стал осматриваться вокруг, стараясь не думать о стремительно убегающем времени. Впрочем, оно-то как раз казалось неподвижным здесь. Неподвижно было солнце в небе; и дождь неподвижно висел над землей. Вдали застыл малиновый блик реки, берег которой и должен соответствовать Пятой горе Кольца — туда и направится Макс… чтобы добыть свое бессмертие. И Кангасск — чтобы остановить его.

Сориентировавшись, Кан вновь побежал.

…Капли дождя упали на лицо… молния полыхнула в небе… далекая лента реки замерцала в лучах восходящего солнца… Миры объединились — и время в Провале пришло в движение…

Глава четырнадцатая. Дымчатый обсидиан

Дождь прибивал к земле белёсую провальную пыль; чертил мокрые полосы по лицу. Даже ожив, багровый мир выглядел отчаянно чужим; уж лучше бы он молчал и не двигался, как раньше…

Макс прислонился спиной к скале, и черный фарх привычно слился с ее густой тенью. Уверяя себя, что он остановился здесь единственно для того, чтобы осмотреться, благо отсюда далеко видно, Максимилиан врал себе самому. Он устал. Сколь бы ни был силен дух миродержца, теперь ему приходилось считаться с физической усталостью молодого неокрепшего тела; в какой-то момент Макс понял, что если сейчас не остановится и не попьет воды, то просто упадет и уснет замертво — все-таки он не железный.

Времени было жаль, но что оставалось делать?.. Чтобы оправдать непредвиденную остановку, Макс, прихлебывая подслащенную диадемовым соком воду, внимательно изучал местность. Следует заметить, он не очень хорошо представлял, откуда начать поиски. Легенды Ордена говорили о Хоре Тенебрис довольно туманно, намекая то на Четвертую, то на Пятую горы Кольца, но ни одна не упоминала о том, как войти в хранилище источника магии. Горящий как назло упрямо молчал.

Максимилиан прилег прямо на землю, с наслаждением вытянув ноги, и положил за щеку листик хищного шалфея — столь любимый Серыми Охотниками стимулятор держал его на ногах последние три дня пути по Ничейной Земле, когда закончилась еда и при этом нужно было прибавить шагу. Сейчас юный миродержец справедливо решил поберечь остатки сил и не мчаться сломя голову к кулдаганским горам, а все-таки дождаться от Горящего очередного направляющего знака, а заодно отдохнуть немного.

…И знак пришел…

Максимилиан невольно вздрогнул, увидев бегущую через равнину человечью фигурку. Судя по оливково-зеленой рубашке, не обесцвеченной даже здешним багрянцем, это был тот самый парень, что звал его по имени там, у фонтана. Ученик миродержцев… или, говоря прямо, простой смертный. Хотя… не такой уж простой, если его появление насторожило Горящего и тогда, и сейчас.

…И, глядя на то, как уверенно парень бежит по направлению к реке, можно подумать, что он, в отличие от Макса, прекрасно знает, как пройти к Тенебрису…

Миродержец расплылся в улыбке. Улыбка получилась жуткая — и не только потому, что сок хищного шалфея ненадолго окрашивает зубы в красный цвет… Проводив Ученика взглядом, Максимилиан подобрал молчащий посох и отправился следом, по-прежнему держась в тени.

У самого берега Кан перешел на шаг, чтобы восстановить дыхание.

Багровая река звонко плескала на перекатах; трава дрожала на ветру; и скользкие камни, на которые крапал слепой дождь, мокро блестели на солнце… Движение… как он сразу не подумал об этом?.. В статичном мире знак Серега продержался бы еще многие тысячелетия, сейчас же время и дождь будут безжалостны…

Шагая вдоль берега вверх по течению реки, Кангасск уже готов был потерять надежду, но судьба оказалась благосклонна к нему: надпись, три тысячи лет назад выведенная куском угля на плоском камне, до сих пор противостояла летящей с неба воде. Ее можно было даже прочесть…

Castigo te non quod odio habeam, sed quod amem.

Этими словами Серый Инквизитор отметил вход в обсидиановые пещеры — темницу души своего несчастного Ученика…

«Наказываю тебя не потому, что ненавижу, а потому, что люблю,» — перевел Кангасск. Язык науки, мертвый язык еще в мире-первоисточнике… Человеку, год проведшему в Серой Башне, не составит труда перевести это… но понять…

Рукой писавшего эти слова двигала неизбывная скорбь… И понять ее по-настоящему можно только пережив подобное. А этого и врагу не пожелаешь…

Медленно, но верно дождь смоет древние письмена. Так умирает память о былом. Так уж сложилось, что все самое ценное и искреннее не живет вечно.

Бросив последний взгляд на тающие буквы, Кангасск принялся отсчитывать шаги: девять шагов на север, по мокрой бурой траве. На предпоследнем шаге Кан задумался над тем, давно ли прошел здесь Максимилиан: все-таки сыну миродержцев достался час форы… Дэлэмэр и представить не мог, что прибыл на место раньше… и даже не почувствовал, что в данный момент за ним внимательно наблюдают. Он сделал свой последний шаг…

Багровый мир поплыл перед глазами — и картина сменилась. Ей-богу, это перемещение напоминало какой-то неприятный сон…

Поначалу Кангасска окружала только темнота. Воздух же был неподвижен. Но совсем скоро потянуло сквозняком и появился первый цвет. Светился сам обсидиан. Дымчатый, весь в туманно-белых прожилках, он был здесь всюду. И обсидиановые пещеры, вопреки названию, напоминали скорее величественные дома Странников — с высокими купольными потолками и причудливыми наплывами по стенам. Здесь было красиво… и отчего-то невероятно спокойно. Так спокойно, что можно запросто забыть о войне, которая уже идет…

— Здравствуй, мальчик мой! — раздался знакомый голос.

Во всем мире он звучал лишь для одного наррата — Кангасска Дэлэмэра, в его мыслях, освещая чувством мира и покоя его душу.

— Здравствуй, Малкон… — мысленно приветствовал его Кан.

— Ты пришел… — в голосе Малконемершгхана чувствовалась улыбка. — Я так долго ждал тебя, что потерял счет годам…

— Малкон, скажи, как давно он был здесь? — с волнением спросил Кангасск.

— Кто? — послышалось в ответ.

— Сын миродержцев, Максимилиан… — нет, Кан еще не осознавал всего ужаса своей ошибки. — Он должен был прийти сюда раньше меня…

— Их маленький Макс нашелся… я рад за них… — с изумлением произнес пленник нарры. — Но его не было здесь. Никого не было. Только ты…

Противный холодок потянул свои тонкие лапки к самому сердцу…

Макс не приходил сюда… значит…

Кангасск сжал кулаки и тихонько застонал от отчаянья, беспрестанно повторяя про себя: «Что я наделал…» В глубине души билась последняя надежда, что еще можно исправить хоть что-нибудь… но он чувствовал — поздно. Слишком поздно.

Достигнув цели, холод предчувствия обернулся жгучим кипятком… Казалось, целое море его переливается в груди. Ни на одном языке это чувство не имеет названия… сводящий с ума концентрат вины, ненависти, раскаянья и бессмысленного желания человека, ступившего в пропасть, — зацепиться за край… Сквозь это чувство уже ничего не было слышно — ни нарры, ни собственного голоса разума.

Кангасску немалых усилий стоило перестать проклинать себя и взглянуть факту в лицо. Но он справился… так, раненый воин, преодолев боль, заставляет себя встать и поднять меч, даже если на победу нет никакой надежды. В этом весь человек — умеющий идти до конца…

Мягкое сияние дымчатого обсидиана очертило контур фигуры, закутанной в черный фарх… Устало вздохнув, Максимилиан оперся на посох и откинул капюшон…

Кангасск невольно вздрогнул, увидев грубые шрамы, покрывавшие правую половину лица сына миродержцев. Но даже со шрамами, даже в теле Милиана Корвуса, Макса было несложно узнать, вспомнив фотографию его, пятилетнего… Он похож. Не в точности, но похож. Так Хельга, возродившаяся в теле Владиславы из мира Ле'Рок, — тем не менее, похожа на саму себя… И этого не объяснить… Карие глаза Учителя смотрели на Кангасска с обезображенного шрамами лица, почти в точности повторяющего черты Серега. И коричневые кудри Влады обрамляли это лицо… Рядом с высоким (чуть ниже самого Серого Инквизитора) худощавым мальчишкой Кан казался низкорослым и крепким…

…Мальчишка… он выглядел усталым, раздраженным и озлобленным, но уж никак не опасным. Судя по внешности, легко обмануться… Это миродержец…

— Ты, должно быть, Кангасск Дэлэмэр, — тихо и бесстрастно произнес Максимилиан…

…Зоркий глаз мастера позволял ему по простейшим движениям определить, чего будет стоить в бою каждый человек. Порывистого, напряженного Дэлэмэра он оценил в этом плане весьма и весьма низко…

— …Плохи же дела у великих миродержцев, если они не нашли никого получше, чтобы выставить против меня, — с легкой иронией произнес Макс и вновь внимательно посмотрел на Кангасска…

…Простой смертный парень… Тяжелые пыльные ботинки; штаны из пустокоровой шерсти; зеленая рубашка, выбившаяся из-за пояса — рукав порван и пропитан кровью; обычный черный харуспекс, хоть и с открытой лицензией, висит меж ключиц… а взгляд у парня отчаянный…

— Уходи… — по-хорошему предложил Макс, внезапно почувствовав острое нежелание убивать этого человека. — Иди, я тебя не трону. Перешагнешь эту глыбу — вернешься в Провал, а там — все дороги твои… Ступай.

— Нет… — покачал головой Кангасск, хотя все его существо сейчас кричало и молило о спасении. — Я не уйду, Максимилиан…

— Тогда мне придется убить тебя, — пожал плечами миродержец. — Ты что, готов к этому?

— Я не боюсь смерти… — проронил Кан.

— Ага… — шумно выдохнул Максимилиан, расправляя плечи. Странная полуулыбка появилась на его лице. Из-под фарха показался и хищно блеснул черный харуспекс с алой сердцевиной, то самое «око войны»… — Ты врешь… — безошибочно заключил Макс. — Ох, не стоит врать человеку, носящему обсидиан. Особенно горящий… — он помедлил, наблюдая, прежде чем продолжить: — Не с легким же сердцем ты идешь на смерть, Кангасск Дэлэмэр. Слишком остро чувствуешь, что еще и не жил. Что не знал настоящей любви и не закончил в жизни ни одного дела… — Максимилиан говорил медленно, и каждое его слово, правдивое и безжалостное, резало по сердцу как ножом. — Я чувствую, как ты не хочешь умирать, зная, что этого у тебя никогда не будет… А я даю тебе выбор: ты все еще можешь просто уйти.

Кангасск вскинул голову и горько усмехнулся в ответ.

— Хочешь потягаться харуспексами? — сказал он с беспечностью человека, которому больше нечего терять. — Так я тоже скажу тебе кое-что. Ты — сын Влады и Серега. Тот самый. Потерянный еще в мире-первоисточнике. Тот самый, кого все эти тысячи лет они мечтали вернуть… Омнис был создан с мыслью о тебе. И ты отправляешь его на гибель вместе с теми, кто любит тебя больше жизни — с твоими родителями!.. — внезапно осознав, что уже не говорит, а кричит во весь голос, Кан замолк. — Что скажешь теперь? — хрипло произнес он. — Твой горящий обсидиан подтвердит, что я не вру. А теперь можешь зарубить меня насмерть, но от себя самого ты уже никуда не денешься.

— …Я убью тебя… — мстительно проговорил Макс. Туман в его душе всколыхнулся вновь; карие глаза потемнели, и гримаса ненависти исказила юное лицо. — А потом… потом буду править этим миром, будь он проклят!..

— Вернись к ним, Макс! — крикнул Кан, понимая, что время уходит. — Ты нужен им!..

Все напрасно…

«…что если у меня ничего не получится?» «…я не готов»…

Максимилиан перехватил посох — в тот же момент Кангасск потянулся к рукояти меча… он бы успел, будь перед ним обычный воин, даже такой бывалый, как Орион Джовиб… Но сейчас был не тот случай… Кан едва успел выдвинуть свой меч из ножен на длину ладони, как в воздухе сверкнул серебристый клинок Макса. Боль пришла мгновением позже — и Кангасск Дэлэмэр упал на колени, огласив обсидиановые своды истошным криком… Правая рука его была отрублена выше локтя, наискось — такую рану даже не зажмешь… а это значит… конец… и он, последний Ученик миродержцев, не сумел ничего сделать…

От чудовищной боли все плыло перед глазами; кровь хлестала из обрубка руки фонтаном — и силы таяли вместе с ней…

Максимилиан, спрятав клинок в ножны, перешагнул через лежащего на полу Кангасска… Туман уже схлынул — и миродержцу было даже жаль, что он не сдержался: этот парень не был помехой… честно говоря, он был просто беспомощен перед ним… Но, раздери его гром, он успел сделать свое дело: сказать эту проклятую правду… Правду…

И что теперь делать со всем этим?.. Что?!. Макс задавал этот вопрос кромешной тьме, вторгшейся в его душу, и с каждым разом он звучал все отчаяннее… Но ответ… он все-таки пришел. Не нарра и не Горящий подсказали его Максимилиану… нет, этот ответ родился в нем самом…

«Что ты хочешь попросить у меня, маленький Макс? — пришла затем чья-то мысль. — Я почти всесилен в пределах своей тюрьмы. Потому — проси… Что ты хочешь?»

И Максимилиан попросил. И просьба его была выполнена…

…Когда-то давно… сейчас кажется, что очень давно, почти в другом веке и уж точно в другой эре… Кангасск и Владислава под умирающим солнцем мира Сигиллан говорили о пути Сохраняющего Жизнь… «Если я вместо того, чтобы снести человеку голову, отрублю ему руку, что держит меч, это ли путь Сохраняющего Жизнь?» — такую фразу произнес тогда Кан, особо не задумываясь над ней.

Сейчас, угасая на холодном полу обсидианового дворца, Кангасск Дэлэмэр мимолетно вспомнил тот разговор и пожалел о сказанном.

…Не задавай судьбе вопросов: она ответит…

…Слезы по щекам… горячие… Макс не поверил вначале — прикоснулся руками к лицу… Действительно, слезы… И в глубине души странное, освобождающееся чувство… «Словно распускается лотос,» — подумалось вдруг… Он помнил. Помнил мир, где цвели чудесные лотосы в тихом пруду, окружавшем маленький дом. Это видение было первым, и оно было чарующе прекрасно… далекий мир звал его обратно, и Макс уже готов был откликнуться на зов, когда вспомнил… вспомнил о парне, медленно умирающем от потери крови, и о целом мире, вставшем на тот же путь…

Он не имеет права уйти. Не сейчас!

Максимилиан обернулся… сколько времени прошло?.. жив ли Кангасск Дэлэмэр еще?.. Подойдя ближе, Макс понял, что парень жив. Воли к жизни ему было не занимать, совсем как хрупким северным первоцветам: даже получив такую рану, он не сдался, и раз уж ее невозможно было зажать, то Кан исхитрился просто лечь набок, придавив собственным телом обрубок правой руки и остановив тем самым кровотечение.

Макс опустился рядом с раненым на одно колено… бледен, как смерть, выглядит хуже некуда… но, похоже, спасти его еще можно… Сын миродержцев немедленно снял с пояса флягу с аноком меллеосом и поднял хрусткую костяную крышку…

Услышав звук, столь одинокий и громкий в пустых обсидиановых залах, Кангасск чуть приоткрыл глаза.

— Макс… — беззвучно, одними губами произнес он. — Иди к ним…

— Я пойду, — неожиданно для Кана отозвался Максимилиан. Голос его дрожал. — А ты… ты будешь жить… Прости, если можешь…

Перевернув умирающего на спину, Макс как мог пережал рану и занес над ней открытую флягу… Что-то остановило его, когда он вдруг представил, что, даже выжив, парень навсегда останется калекой… по его вине… И вообще многое будет разрушено и искалечено по его вине, многое уже нельзя будет исправить, но он, сын миродержцев, Максимилиан, должен сделать все возможное.

Череда мыслей заняла в реальном времени какой-то миг… Отложив флягу, Максимилиан подобрал с пола мертвую руку Кангасска… Приставить ее обратно?.. почему хотя бы не попробовать?..

…Первые капли анока меллеоса упали на рану — и та мгновенно вспухла багровым рубцом. Вопреки ожиданиям, Кангасск не кричал, как все, кого когда-либо касалась панацея Гердона.

«Я возьму его боль…» — шепнул в мыслях Макса тот самый голос, и Макс молча кивнул в ответ…

Он истратил весь анок меллеос, который еще оставался в его фляге, пока рука окончательно приросла… Зрелище было удручающее… Максимилиан плохо понимал, зачем сделал это: гораздо проще было просто заживить рану на плече… Но почему-то это казалось очень и очень важным.

«Иди к ним, — сказал голос того, кого три тысячи лет назад люди знали как Малконемершгхана. — Ты нужен своим родителям, маленький Макс. Больше всего на свете нужен… А о Кангасске я позабочусь. С ним все будет хорошо»…

Высохшее море… Уже третий раз в жизни Кангасск посещал этот несуществующий, иллюзорный мир. Только если раньше он бродил здесь по соляным дюнам дна, то теперь — стоял на краю, и пропасть собственной пустой чаши зияла перед ним. Лишь где-то далеко, у самого дна, плескались серые грязные волны… нет, такому пространству никогда не наполниться — жизни не хватит…

— Ты жив, мальчик мой, — услышал Кан голос Малкона. И, обернувшись, увидел его самого. Призрак старика улыбался ему, но глаза его оставались печальны.

— А где Максимилиан? — спросил Кангасск; после того удара он не помнил почти ничего.

— Он там, где ему надлежит быть, — развел руками Малконемершгхан. — Со своими родителями.

— Ты дал ему бессмертие?.. — разочарованный, Кан опустил плечи.

— Он не просил о нем, — покачал головой Малкон.

— Что?.. Не… — Кангасск запнулся на полуслове. — А о чем тогда он просил?

— Он просил вернуть ему память.

Кан не верил своим ушам…

— Так просто?.. — только и произнес он.

— Нет, — возразил ему Малкон. — Я бы не сумел сделать этого против его воли. Воли миродержца. Но ты заставил его самого попросить меня об этом… — старик опустил глаза. — Бедный Макс… он не ведал, что творил, пока не помнил себя… теперь же он в ответе за это.

— Он справится, — с неожиданной уверенностью сказал Кангасск. — Я знаю.

Малконемершгхан с гордостью посмотрел на своего далекого потомка… так похожего на него самого в молодости…

— Ты не винишь его, — заметил старик.

— Некоторых вещей нельзя избежать, — Кан задумчиво коснулся своего харуспекса и добавил: — Мне так кажется… — он бросил короткий взгляд на дальний берег сухого моря и вновь обратил взор к Малкону. — Могу и я задать тебе вопрос?

— Задавай.

— Что мне делать теперь?..

Вопрос надолго повис в воздухе. Что-то подсказывало, что Малкон собирался поговорить с Кангасском именно об этом, но сейчас никак не решался начать разговор.

— Ты сам должен выбрать… — сказал Ученик Серега, поставив ногу на край соляной пропасти. — Ты можешь вернуться в свой мир сейчас, пройти Провал и присоединиться к другим воинам в битве. Тогда на защите Омниса будет одним мечом больше. Или… — он вновь помедлил. — Ты можешь занять мое место…

— Понимаю… — помрачнел Кангасск. — Ты был заключен здесь слишком долго…

— И был бы вечно, — мягко прервал его Малкон. — Я не выгадываю ничего для себя, мальчик мой. И даже если бы Максимилиан попросил о бессмертии, я бы не дал ему его.

— Да? — Кан удивленно поднял пересеченную шрамом бровь. В коротенькое слово он вложил, пожалуй, слишком много скепсиса.

— Как миродержец, он мог бы ходить по земле свободно, оставаясь при этом живой Хорой Тенебрис, — продолжал объяснять Малкон. — А я бы упокоился в мире… Но тогда миродержцам, всем троим, пришлось бы остаться здесь навечно. Родители не бросили бы сына, а сын не ушел бы, потому что с его уходом Омнис стал бы мертвым миром, «транзитным», как их называют. Без единого дыхания жизни… Я никогда не покарал бы их так, ни Хельгу, ни Серега, ни Макса. Они должны вернуться туда, где осталось их счастье. Уж кто-кто, а эти трое заслужили счастье…

— И остался я… — подытожил Кангасск.

— Ты, мой мальчик, особенный, — ласково улыбнулся Малкон. — Ты — связующая ниточка между Омнисом, миром Ле'Рок и мной, а я и нарра — неразделимы… были до сей поры… Ты унаследовал гигантскую чашу от своего отца. И связь с ареном — от матери… Я обладаю только первым качеством, Кан. Я не могу стабилизировать магию сам. Потому я заперт здесь, в лабиринтах нарры… Но ты — ты сам живой дымчатый обсидиан, как любой Кулдаганец, и ты будешь свободен. И бессмертен.

— Я понял… — неуверенно произнес Кангасск. — Кажется, понял… Но зачем?..

— Ты никогда не задумывался, отчего люди так ущербны по сравнению с простейшими магическими существами? Отчего они не могут стабилизировать магию? — спросил Малконемершгхан. — И отчего Странники — способны на это?..

— Да, но…

— А у меня было время подумать… — кивнул он. — Это похоже на болезнь, Кан. Она заразна и ей нет лечения… до тех пор… пока магия не начнет течь через людей… Когда я думал об этом, — Малкон сплел дрожащие от волнения пальцы рук, — я думал о счастье для своего мира. Я так радовался, когда родился ты — ключ к тому, чтобы люди смогли обрести то, что изначально их… и, быть может, когда-нибудь смогли исправить то, что я натворил… Но сейчас… сейчас вопрос стоит иначе.

— Хор больше нет. И все боевые маги мира беспомощны… — закончил за него Кан и поспешно заявил: — Я согласен. Что я должен делать?

— Ничего, — печально кивнул Малкон. — Достаточно твоего согласия. И твоей пустой чаши, — он указал рукой в сторону мертвого моря. — Одно но: ты маг, Кан. Это значит, хоровая болезнь затронула тебя еще сильнее, чем твоих Прародителей. Рядом с дымчатым обсидианом твой собственный стабилизатор восстановится, но это займет время.

— Много?

— Не знаю… Но ты не заметишь, как оно пролетит, это время: ты будешь спать.

Кан закусил губу… Время… Сколько? День-два?.. Сколько, когда вся магия мира нужна армии Омниса именно сейчас?..

— Хорошо… — сказал Кангасск.

— Тогда я свободен, мальчик мой, — вздохнул Малконемершгхан и повторил: — Свободен…

Он сделал шаг над пропастью, словно ее и не было, и обернулся, уже стоя над чудовищной высотой…

— Прости меня, — сказал он искренне. — Прости за то, что мои ошибки ложатся на твои плечи… Почему-то за грехи отцов всегда страдают дети… Так и Макс, пусть и невольно, но исправляет ошибки Серега… Будьте сильными вы оба. И пусть судьба наградит вас…

С этими словами он пропал. Душа, вынесшая больше, чем кто-либо из страдавших за Омнис, поднялась к далекому свету, свободе, покою… оставив позади того, кто еще и не представлял толком, какую ношу взвалил на плечи, а потому был грустен — и не более…

Поначалу ничего не изменилось в иллюзорном мире. Кангасск со вздохом опустился на безжизненную землю и стал смотреть вдаль. Лишь плеск и тусклое мерцание серых волн на дне чаши нарушали здесь всеобщую неподвижность и тишину. Даже высокое небо без солнца было светло и неизменно.

Но потом… Кан испуганно вскочил на ноги, почувствовав, как вздрогнула под ним земля. Спустя какие-то мгновения все вокруг затряслось, как в лихорадке. Пока Кангасск оглядывался по сторонам, тщетно пытаясь найти какое-нибудь укрытие, его взгляд упал на дно моря… бурля и вспениваясь, в него прибывала вода. Зрелище было жуткое, но еще страшнее становилось, если вспомнить, что вода здесь олицетворяет вполне реальную магию…

Она прибывала… На плоском, как стол, берегу некуда было деться, и, смирившись, Кан просто отрешенно смотрел, как наполняется его пустая чаша. Он не мог остановить это и изменить ничего не мог. И остался на месте даже когда вода, и не думая останавливаться, перевалила через край…

…А ведь это магия… когда магия переливается через край чаши, человек умирает… Максимилиан сейчас вспомнил бы седого, почерневшего лицом Пая, просившего перед смертью посадить для него диадемовое деревце… Кангасск Дэлэмэр же просто провалился во тьму, где мгновенно затихли все его мысли и все его страхи…

Глава пятнадцатая. Кулдаган, цветущий и зелёный

Арен, в своих четырех аспектах, которые есть песок, стекло, монолит и не называемый обычно нарра, помнит все, чего касался. В том числе и эту историю, произошедшую почти три тысячи лет назад…

Маленькая Влада училась «слушать арен»; четырехлетняя девчушка с самым сосредоточенным видом водила ладошками по песку и хмурила брови.

Солнце еще только поднималось над горами Кольца; пустыня была холодна и безмятежна. Наблюдали за такой самостоятельной, а потому такой забавной малышкой Ниермин, ее отец, и Лайоней, ее дед, сидя на пороге монолитного дома.

— Ты что-то задумчивый в последнее время, Ниермин, — обратился Лайоней к сыну на языке мира Ле'Рок. — Не хочешь сказать, что тебя тревожит?

— Влада, отец… — печально проронил Ниермин. — Ты пойми: мы с тобой, простые Странники, растим наррата. Я… — он вздохнул. — Мы понятия не имеем, как учить их детей. Пойми, я боюсь, мы с тобой сделаем что-нибудь неправильно.

— Ты всегда куда-то торопишься, сын, — задумчиво произнес Лайоней, набрав пустынного песку в ладонь. — Ты омрачаешь такой прекрасный день мыслями о том, чего еще не случилось.

— Но может случиться! — с жаром возразил Ниермин. — Разве мы не должны думать заранее? о ее будущем?

— Должны, — кивнул Лайоней с невозмутимым видом. — Но проблемы надо решать по мере их появления. А пока печалиться не о чем. Влада еще маленькая, пока она даже арен не умеет слушать, так что рано…

Степенные рассуждения деда бесцеремонно прервал радостный возглас внучки:

— Я слышала! Я слышала! — так маленькая Влада возвестила всему огромному безмолвному миру о посетившем ее открытии.

Ниермин, вдруг посерьезневший, подался вперед. Приняв обеспокоенность отца за искренний интерес, девочка шустро подбежала к нему и с радостью сообщила:

— Я слышала воду, — сказала она гордо. — Вода падала с неба прямо в песок! А пустыня! пустыня была зеленая!

— Аа… — с облегчением вздохнул Ниермин и тихо усмехнулся. — Так было, когда ты родилась… Весь Кулдаган зазеленел, а вода с неба — это дождь… тогда и вправду весь песок был мокрый.

…Четыре года назад это было… до сих пор ветер таскает по пустыне скомканные клочья сухой травы. Дождь длился тогда всего три дня, но этого хватило, чтобы весь Кулдаган покрылся толстым ковром молодой зелени: взошло и зацвело тогда все сразу и без разбора; все крохотные семена, занесенные сюда странствующими омнисийскими ветрами, пробудились к жизни.

Это было чудо.

Но Ниермин лукавил, говоря о том, что маленькая Влада родилась в тот день: на самом деле он и понятия не имел о том, когда она родилась и где ее семья… Они с Лайонеем просто нашли девочку в пустыне.

В засушливом и суровом Кулдагане оставленный без заботы ребенок не прожил бы и нескольких часов, но Владе повезло: среди расцветшего кругом зеленого великолепия, на краткие дни превратившего Кулдаган в рай, она чувствовала себя прекрасно.

Ниермин как сейчас помнил: над девочкой был сооружен небольшой монолитный навес от дождя и солнца — и на этом навесе сидели одуревшие от обилия свежей зелени, объевшиеся до полусмерти кекули… А рядом с кроваткой ребенка лежал скромный свиток… написанный рукой самого хозяина мира Ле'Рок и скрепленный его печатью!.. В нем говорилось о том, что девочку зовут Владислава (странное, по меркам Странников, имя) и по рождению она наррат. За чем следовала просьба, лично адресованная Лайонею и Ниермину, — позаботиться о благополучии девочки.

Лайоней воспринял миссию, которую возложил на них с сыном Локи, как величайший дар. Ниермин же терзался сомнениями по сей день: как ни любил он приемную дочку, он не мог отделаться от мысли, что как простой Странник, практически ничему не может научить маленького наррата, а возможность подвести самого Локи порой лишала его сна по ночам…

…Но сейчас Ниермин вздохнул с облегчением: пока никаких нарратских предсказаний — арен лишь освежил девочке память о ее собственном прошлом…

— Папа, папа! — Влада настойчиво подергала его за рукав.

— Да-да, я слушаю внимательно, — с улыбкой отозвался Странник.

— Так будет еще раз! — со всей серьезностью (той самой, что делает каменными и неживыми лица вещающих нарратов) произнесла маленькая Влада, и слова эти казались чужими в устах ребенка… — Через много лет Кулдаган зацветет снова. Тогда мой ученик проснется и выйдет из арена под дождь, а я не смогу его встретить.

Улыбка пропала с лица Ниермина.

— Иди в дом, Влада, — дрогнувшим голосом произнес он.

— …Похоже, ты зря беспокоился он ней, сын, — хитро прищурившись, улыбнулся ему Лайоней. — По всему выходит, нарратов не нужно учить предсказывать… так же, как варанов не нужно учить грызть кекулей… — он тихонько засмеялся. Ниермин же остался серьезен и погрузился в собственные мысли…

Кангасск Дэлэмэр спал и видел сны. В этих снах молочно-белые галактики, вращаясь, тянули друг к другу мерцающие звездные рукава сквозь пространства, невообразимые для человека. В этих снах он бродил по иным мирам и уже один, без Учителя, наблюдал за творениями других миродержцев, среди которых были непостижимо мудрые и непостижимо наивные, а еще — безумцы, и в мирах, управляемых ими жизнь была похожа на ночной кошмар. Видел Кан и транзитные миры. Тихие, безмолвные — и каждый походил на ком сухой глины, ждущей своего скульптора…

Снов было много; каждый оставлял в душе свой след; каждый отодвигал Омнис еще чуть дальше в темные закоулки памяти. Потому, когда началась пробуждение, Кангасск не сразу понял, что происходит с ним.

Темнота. Холод. Жажда. Влажный, холодный воздух, холодящий грудь изнутри. Ледяная вода, насквозь пропитавшая волосы и одежду… И еще… кажется, правая рука затекла, да так, что пальцы не слушаются.

…Вдруг отчаянно захотелось в тепло… и чтобы кто-нибудь принес горячего какао… Учитель… Влада… она бы принесла…

Застонав, Кангасск открыл глаза и сел, обхватив левой, послушной рукой колени. Его била дрожь, и вода, пропитавшая одежду и волосы, отбирала тепло все настойчивее. Но жажда была невыносима, и Кан пил эту воду, ледяную до боли в зубах…

Постепенно к нему возвращалась память. Ученичество. История со стабилизаторами. Провал. Максимилиан. Разговор с Малконом…

«…ты не заметишь этого времени: ты будешь спать…»

Стряхнув остатки сна, Кангасск вскочил на ноги. Сколько он провалялся тут в беспамятстве? Сколько… когда он нужен там, где идет война… Одна эта мысль заставила Кана сразу же забыть о холоде. Где-то минуту Ученик миродержцев с безумным видом оглядывался по сторонам, готовый бежать, сражаться… И он побежал бы сломя голову куда-нибудь, если бы было куда… Но сейчас его окружали высокие обсидиановые стены, исчервлённые гладкими ходами, по которым прибывала и уходила ледяная вода. Глядя на мягкое сияние нарры, Кангасск глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться, вспомнив о первой науке Ученика миродержцев — «умей ждать»…

Вода… Странник Маор рассказывал, что в обсидиановых лабиринтах под Кулдаганом плещется целое пресное море; влага облаков оседает на холодных пиках гор Кольца и бежит вниз по длинным извилистым ходам… Да-а… должно быть, сейчас над Пятой горой висит огромное облако!..

Кангасск зябко повел плечами: правая рука до сих пор была, как ватная; она висела плетью и почти ничего не чувствовала; пальцы не шевелились. Так иногда бывает, когда отлежишь во сне руку, — рука действительно становится, как чужая. Кан искренне полагал, что так и есть, пока не взглянул на нее… Плечо наискось перечеркивал уродливый бесформенный рубец, ниже него рука выглядела распухшей, а кожа приобретала неприятный синеватый оттенок.

Момент, который память милосердно спрятала подальше, развернулся перед мысленным взором во всех деталях: Макс отрубил ему эту руку, полоснув наискось, выше локтя, вот что Кан помнил точно. И как, скажите, можно приставить отрубленную руку на место, если вокруг тебя — только дикая, нестабилизированная магия?.. на работу же силы творения это не похоже (видимо, Макс не умел обращаться с нею) — слишком уж грубо и уродливо…

Кангасск тяжело вздохнул; отчего-то ему внезапно стало душно и тесно в этих стенах. И холод вновь дал о себе знать.

«Что ж, — мысленно усмехнулся Кан. — Если верить Малкону, я теперь сам себе стабилизатор… Хочу света — и точка!»

Миг спустя он уже поднял на ладони сияющий Лихт. Белый. Белый, как звезда, и так же, как она, не дающий ни тепла, ни холода… Яркие блики заплясали на прожилках и гладких наплывах дымчатого обсидиана, и высокий купол над головой, озаренный магическим светом, обрел совершенно особую красоту и величие.

Кангасск улыбнулся дрожащими, бледными от холода губами. Он сделал это! Вернул стабилизированную магию в мир… Немного поэкспериментировав со своим Лихтом, он сумел получить и тепло, и холод. Прекрасно: значит, ледяные и огненные сферы работают. И Зирорны… и все, что связано с термозаклинаниями. И боевые маги воюют сейчас в полную силу… Теперь можно подумать о том, как выбраться отсюда…

Вход в Провал — всего в двух шагах, конечно, но соваться туда сейчас было бы, скорее всего, безумием. Неизвестно еще, сколько прошло времени и что случилось в мире за это время. Возможно, шагнув в Провал, Кан оказался бы среди голодных стигов и безумствующих шутов. Глупо так рисковать собственной жизнью. И еще глупее — стабилизатором, который с этой жизнью связан. Потому Кан запретил себе даже помышлять сейчас о Провале.

Положив теплый Лихт в карман рубашки, чтобы согреться, он обошел свою тюрьму кругом — и рассмеялся, когда его осенило… Магия есть? — есть. Стабилизатор восстановлен? — восстановлен. Так значит, он, Кангасск Дэлэмэр, должен теперь управляться с ареном не хуже любого Странника, которому перевалило за пять лет; если даже и не клепать один за другим хрупкие монолитные мечи, то хотя бы легко перегонять один аспект арена в другой… и «слушать» его, конечно… Знать бы еще, как это все делается…

Похоже, самое время было вспомнить урок, преподанный в лагере стариком Маором… Шлепая тяжелыми ботинками по воде, которая покрывала весь пол и местами доходила до щиколоток, Кангасск подошел к ближайшей стене и, закрыв глаза, провел над ней ладонью. Ничто не мешало пробовать и ошибаться — ни единый звук не доходил сюда снаружи, кроме журчания воды. Прошло совсем немного времени, и Кан услышал его, арен… это было похоже на музыку, переливчатую и нежную, на фоне строгого узора которой вспыхивали то и дело отдельные своенравные ноты. Он повел рукой влево — и таких нот стало больше. Еще десять шагов, и Кангасск узнал, что это — дождь… снаружи идет дождь, это он понял ясно, так же как когда-то, услышав в буре шум города, безошибочно, по неизвестному наитию, определил, что это именно Торгор, хотя, к примеру, Мирумир и Аджайен шумны не менее…

Дождь?.. что ж, неплохо. Должно быть, это омнисийский дождь, по ту сторону Кольца. Прекрасно: новоиспеченному Страннику пока не улыбалось в одиночку пересекать Кулдаган, тем более, что телогрея и плащ его, наверное, до сих пор висят на спинке кресла в главном зале Корты. Остается выйти отсюда; так почему бы не проложить стеклянный тоннель прямо сквозь гору — так Маор делал колодец, разве что он переплавлял песок в стекло.

…Перегнать обсидиан в монолит оказалось несложно: достаточно было лишь пожелать — и серая масса нарры почернела под ладонью Кангасска, а музыкальный узор арена — сменился; мелодия стала более простой, местами — отрывистой… вот она — прочность и хрупкость монолита… Потом — стекло: переплетение высоких, напевных звуков. И — песок: бессвязная россыпь нот, готовых сложить любую мелодию…

Кангасск неспешно двигался вперед, осыпая стену перед собой. Странное дело: за его спиной все восстанавливало прежние формы… стало быть, сам нарра решил позаботиться о сохранности водных лабиринтов. Дымчатый обсидиан безропотно выпускал своего пленника в мир; Малконемершгхан и мечтать не мог об этом, а Кангасскнемершгхан шел просто, не встречая серьезных препятствий: музыка арена была у него в крови, как у любого, чей род идет из далекого мира Локи, и он, ничего не смыслящий в музыке, менял ее узор интуитивно… так крохотный кекуль, не задумываясь, бежит ко всему, что имеет зеленый цвет, и мастерски ощипывает колючки пустынных растений, пробираясь к сочной мякоти, хотя никто не учил его этому… и так крохотный варан, едва покинувший скорлупу, уже готов загрызть своего первого кекуля, приманив птичку зеленым гребешком на спине…

Свет резанул по глазам; в первые секунды Кангасск даже прикрыл их ладонью. Было больно; по щекам текли слезы, смешиваясь с теплым дождем… Сколько же надо проспать, чтобы настолько отвыкнуть от света?.. Дожидаясь, пока боль утихнет, и не отнимая ладони от лица, Кан опустился на колени: все-таки, с непривычки трансформация арена отняла у него слишком много сил.

— Папа, почему ты плачешь? — раздался робкий голосок.

— Что?.. — в недоумении проронил Кангасск, пытаясь разлепить веки, отчего слезы хлынули с новой силой.

— Папа, не плачь! — детский голос дрогнул, и Кан почувствовал, как кто-то доверчиво обнял его за шею и теплая детская щечка прижалась к его щеке.

— Это я от света… отвык… — запинаясь, проговорил Кангасск, еще не осознавая, к кому, собственно обращается. — Глаза болят…

Он попытался открыть глаза снова. На этот раз удалось. Зеленый мир плыл перед глазами, но лицо девочки можно было разглядеть… Рядом с ней опустился на колено Орион, сын звезд, и, потрепав ее по волосам, обратился к Кангасску:

— Это твоя дочь, Кан, — сказал он. — Твоя и Эдны. Ей двенадцать лет сейчас. Ее зовут Милия…

— Двенадцать… — отрешенно повторил Кангасск. — Сколько… сколько времени я спал?..

— Неполных тринадцать лет…

Еще не веря в произошедшее, Кан посмотрел на Милию. Да, это была его дочь… те же черты, просто копия: кровь Прародителей не перебьешь за каких-то два поколения. От Эдны девочке достались только хрупкая фигурка и голос, нежный и тихий…

Тринадцать лет… он долго молчал, пытаясь переварить услышанное…

— Милия, — Орион обратился к девочке, — твоему папе надо прийти в себя немного. Иди пока к Астэр и остальным, подожди нас…

— Хорошо, дядя Орион, — послушно кивнула Милия и убежала.

Сын звезд с грустной улыбкой посмотрел на Кангасска. После долгого молчания он сказал:

— Тебе тридцать три. Это возраст бессмертного — ты никогда уже не будешь выглядеть старше… — тут взгляд его упал на бесчувственную правую руку Кана. — Аа… — кивнул он. — Бедняга: и тебе досталось этой панацеи Гердона…

— Чего? — не понял Кангасск.

— Это средство такое… — начал объяснять сын звезд, осторожно прощупывая простеньким заклинанием распухшую, болезненно синюю руку. — Ускоряет регенерацию в тысячи раз… правда, побочных эффектов гора, и каждый страшней предыдущего… но без него мы бы войну не выиграли ни за что.

— Война закончилась? — спросил Кан.

— Да, конечно, — отозвался Орион. — Об этом мы поговорим еще… боль чувствуешь? — сказал он, поочередно сжимая неподвижные пальцы правой руки Кангасска.

— Нет… — ответил тот и поспешно спросил: — А где Влада, Серег, Макс?!.

— Ушли, — пожал плечами сын звезд и вздохнул. — В свой мир ушли. Все трое.

— Ясно… — Кангасск опустил голову и повторил: — Ясно…

— Они тебе письмо оставили, прочтешь потом… согнуть руку можешь?.. пальцами пошевелить?..

Кан честно попытался — не вышло — и отрицательно покачал головой.

— Плохо срослась, — с досадой оценил Орион, осторожно отпуская руку и помогая другу встать… — Нарушен отток лимфы, циркуляция крови, иннервация… восстановить можно, но времени уйдет немеряно: работа предстоит ювелирная… — он вздохнул и улыбнулся Кангасску: — А все-таки, как я рад, что ты снова с нами! — сказал сын звезд искренне и похлопал его по плечу. — Пойдем: тебя тут целая делегация встречает…

— Кто?

— Милия, мы с Астэр, тезка мой и трое Странников — твои старые знакомые…

Кан слабо улыбнулся и опустил глаза.

— …Погоди… — вдруг остановился он, указывая себе под ноги; от этого жеста во все стороны прыснули перепуганные желторотые кекули. — Это что, песок? Арен?.. Почему все зеленое?..

— Кулдаган расцвел, — бодро пояснил Орион. — Влада предсказала, что ты проснешься в день, когда расцветет Кулдаган… это предсказание старше тебя самого лет где-то на три тысячи… Ничего, Кан, день-другой — и от этого изобилия ничего не останется. Считай это знаком приветствия.

— Не поверишь, от чего я проснулся… — тихо засмеялся Кан.

— От чего?

— От холода и сырости… в общем, я лежал в огромной холодной луже.

— До сих пор мокрый…

Теперь засмеялись уже оба. Оба бессмертных…

Зеленый ковер, стелющийся по песку, мягко пружинил под ногами. Дождь продолжал крапать.

Орион и Кангасск прошли пешочком вдоль горы, туда, где еще издали виднелся черный с серыми прожилками монолитный дом, выстроенный с истинно нарратским размахом: купола, множество этажей, даже балконы…

Дети звезд ничуть не изменились с того дня, как он их в последний раз видел; и лишь взглянув в глаза Джовибу и трем Странникам, коими оказались Сенэй, Киррала и Ригон, Кангасск по-настоящему осознал, сколько времени прошло… Те, кого он помнил юными, предстали перед ним людьми за тридцать. Особенно тяжело было почему-то свыкнуться с новой внешностью Кирралы, которую Кан помнил хрупкой и гибкой девушкой восемнадцати лет; и странно было подумать, что сейчас у нее, наверное, уже есть свои дети. Возмужавший Сенэй стал еще больше похож на Осаро, даже голосом; к старости его уже, наверное, и вовсе не отличить будет от покойного деда. Ригон отчего-то изменился всех меньше, быть может, оттого, что тогда, тринадцать лет назад выглядел старше своего возраста; сейчас он окреп и посуровел лицом. Что до Ориона Джовиба, то, даже в обычной походной одежде этот малый выглядел бывалым пиратом; длинный белый шрам пересекал щеку и скрывался в густой курчавой бороде; должно быть, вылитый Зига-Зига теперь. Но, когда он на радостях бросился обнимать старого друга, попутно болтая всякую веселую чепуху, Кан тихо рассмеялся: это тот же мальчишка-Орион, и никакое время не властно над его беззаботным нравом.

— Здаррова, Кан!!! — проорал Джовиб во всю глотку; голос его с годами окреп, и теперь бородатый мореход без труда перекричал бы любой шторм или даже тысячу испуганных новобранцев. — Неплохо вздремнул!.. А чего седой-то, как лунь?..

— Седой? — переспросил Кангасск.

Орион Джовиб незамедлительно снял меч с пояса и, на две ладони выдвинув его из ножен, дал другу посмотреть на свое отражение в зеркально отполированной поверхности клинка…

Да, Кан был седой. Белоснежно-седой. Именно: как чистейший снег на горах… ни единого темного волоска. Но волосы ничуть не поредели и все так же смешно торчали во все стороны.

— Почему?.. — спросил он, рассеянно взъерошив рукой снежно-белую шевелюру.

— Похоже на последствие первой стадии передозировки магии, — профессионально заметил Орион, сын звезд, скрестив на груди руки.

Кан понимающе кивнул, вспомнив море, перелившееся через край чаши. Еще бы чуть-чуть — и… лучше об этом не думать…

— Здравствуй, Кангасск! — из дома вышла Астэр, а за ней — Милия.

— Здравствуй, Астэр! — улыбнулся в ответ Кан и робко встретился взглядом с дочерью. Ей-богу, теперь при любом воспоминании о ее матери у Дэлэмэра начинали гореть уши…

— Айда в дом! — Джовиб на радостях сгреб друга в охапку. — Ты, наверно, голодный до ужаса: почти что тринадцать лет не ел ничего!

Кангасск пожал плечами: вообще-то, не голодный нисколько, что странно… но отказываться не стал.

Так начался первый день его новой жизни, в который он услышал первые истории, призванные заполнить тринадцать лет темноты. Надо сказать, информацию ему выдавали очень осторожно, словно он месяц голодавший человек, которого надо поначалу отпаивать бульончиком, дабы он не умер, отведав чего-нибудь посерьезнее с непривычки.

Итак… война длилась семь лет. Из них два года — без магии вообще. Только когда стабилизатор Кангасска восстановился наполовину, магия начала работать, стали возможны первые, пока еще очень слабые заклинания. Но уже это было начало перелома, который должен был проложить путь к победе.

Если вернуться к самому первому дню, то дело было так… Миродержцы отступили под натиском врагов. Даже возвращение Максимилиана не спасло ситуацию. Тогда стиги и шуты опустошили Торгор и, прорвав сопротивление армии Странников и оставив в арене половину своей армии, покинули Кулдаган. На неделю наступило затишье. Перед бурей…

Эту неделю враги не сидели без дела… Изучив обстановку в Омнисе (в то время как раз был разгар пробуждения детей тьмы), они обратили ее себе на пользу, причем каждый на свой манер. Эльм Нарсул собрал под свое крыло многие тысячи темных созданий и каким-то непостижимым образом заставил их повиноваться себе. Что до стигийских пауков… то они скопировали их стратегию… И если замаскировавшегося под человека Темного без особых проблем вычислял и уничтожал любой Марнс, будь ему хоть шесть лет от роду, то на стига, принявшего человечье обличье, жители Марнадраккара никак не реагировали, и распознать его заранее было практически невозможно. Война перешла в новую стадию, отзвуки ее слышны по всему Омнису до сих пор.

И, если бы не возвращение магии… вряд ли эта война кончилась бы так скоро…

…Собственно, в первые два года, самые тяжелые из всех семи, ситуацию спасали изумрудные драконы. Тысячи и тысячи их прибыли на континент… Астэр была права насчет того, что они вернутся. И насчет причины возвращения — тоже… Первый же дракон заявил ей, что они вернулись ради Кангасска Дэлэмэра, которого чтили как «живой водопад белого света»… в последний раз столь высокого титула среди изумрудного народа удостаивался лишь легендарный пират и поэт Зига-Зига.

…Вечером, все еще пытаясь разобраться в услышанном за день, Кангасск стоял на монолитном балконе с витыми перилами и глядел на засыпающий Кулдаган… на свежую зелень ложился иней — бриллиантовое крошево, в которое опускающийся на пески холод превращал лиственную влагу.

Уединение последнего Ученика миродержцев нарушила Астэр, дочь звезд.

— Как дела, Кангасск? — спросила она и добавила тихо: — Я понимаю, тяжело, когда столько перемен сразу…

— Астэр… — перебил ее Кан.

— Да?

— Эдна… — хрипло произнес он и продолжил, прокашлявшись: — Где она?

Дочь звезд накрыла его руку, лежащую на перилах, своей.

— Она умерла… — сказала Астэр печально.

— Как это случилось? — упавшим голосом произнес Кангасск. — На войне?..

— Нет, Кан, — дочь звезд покачала головой. — Она умерла вскоре после рождения Милии… Понимаешь, горячая человечья кровь и холодная — драконья конфликтуют между собой… потому женщины-драконы почти всегда умирают, когда рождается ребенок-полукровка. С человеческими женщинами такое редко происходит: видимо, горячая кровь сильнее… Она не выжила. Без магии мы с Орионом мало чем могли помочь ей, а Влады и Серега не оказалось рядом… прости нас…

— … Вы не виноваты, — отрывисто произнес Кангасск Дэлэмэр после долгого молчания. — Извини… я должен побыть один… — и поспешил выйти за дверь.

Ночь он провел без сна. Слезы душили его, но никак не желали пролиться и облегчить страдания сердца… «Я убил ее… — повторял Кан тысячи раз. — Но, видит Небо, я не знал!.. не знал…»

Измученный, он заснул под утро. И когда в кромешную тьму его сна крадучись пробрался нежный аромат горячего какао, Кан потерялся во времени. Казалось, он сейчас откроет глаза посреди снежной равнины, на полпути к Серой Башне, и рядом будет Учитель… Влада… и она посмеется над ним, беспечно задремавшим на снегу…

Кангасск уже почти поверил, что так и будет… но, открыв глаза, увидел стеклянное окошко, монолитные стены и — улыбающуюся Милию с огромной кружкой горячего какао в маленьких ладошках…

— Доброе утро, папа! — сказала девочка весело. — Выпей какао…

Кан сел на кровати и, принимая кружку из рук дочери, виновато улыбнулся в ответ… Что-то дрогнуло в его груди — и, поставив нетронутую кружку на прикроватный столик, он обнял девочку так ласково, как только мог.

— Ты прости, что я проспал все это время, — сказал он невпопад. Просто нужно было сказать хоть что-нибудь.

— Это ничего, — беззаботно отозвалась Милия, доверчиво ткнувшись носом в его плечо. — Зато ты спас целый мир…

Кангасск, ничего не ответив, поцеловал дочь в лохматую макушку…

«Если бы я только мог спасти твою маму…» — с тоской подумал он, а вслух произнес:

— Я теперь всегда буду с тобой… правда-правда…

— Я знаю! — гордо сказала девочка. — Ты ведь бессмертный. Как Астэр и Орион…

Бессмертный… Маленькой Милии, дракону-полукровке, которую ожидает еще тысяча-другая лет жизни, это казалось прекрасным. Кангасску же стало жутко, когда он осознал свою судьбу в полной мере: пережить братьев и сестер… Джовиба… всех, кого знал до сих пор… и, в конце концов, саму Милию…

…Дети звезд, стоявшие у высокого окна в главном зале, не сговариваясь, обернулись к вошедшему Кангасску… Еще вчера бедняга выглядел потерянным и несчастным, сейчас же он просто сиял: улыбающийся, радостно-лохматый, он переступил порог монолитного зала, держа счастливую Милию на плече… Седые волосы, безжизненно повисшая правая рука… цветущий, веселый, Кангасск Дэлэмэр, казалось, вовсе не замечал этих следов, оставленных ему войной…

— Глянь за окошко, — сказал Орион, указывая большим пальцем себе за спину. — Похоже, мы исчерпали лимит кулдаганского гостеприимства…

Кан осторожно опустил на пол Милию и подошел посмотреть: за окном всюду, насколько хватало глаз, лежал белый снег. Зеленая трава, покрытая им, наверняка была уже мертва… и лишь Северные первоцветы, чьи семена, как и все остальные, притащил сюда бродяга-ветер, упрямо тянулись к восходящему солнцу, поднимаясь ввысь увенчанными белыми шапочками снега.

— Куда теперь? — спросил Кан.

— Куда хочешь… — развел руками Орион, сын звезд. — Хочешь посмотреть на свой родной Арен-кастель?

— Хочу.

Глава шестнадцатая. Эмэр

Караванщиков Кулдагана ожидает несколько дней разочарования, ибо, в связи с внезапным снегопадом, все чудесные теплые изделия из пустокоровой шерсти — будь то тончайшие пуховые платки или знаменитые на весь Север валенки, оказались на самих горожанах: выторговать что-нибудь шерстяное в ближайшее время вряд ли удастся. Первый же наррат, у которого ты спросишь о погоде на неделю, скажет: будет холодно и снежно, и никакое солнце не поможет, потому что на то воля арена.

Пригорюнятся караванщики, зато порадуются дети — их-то ждет великолепная неделя: целых семь дней можно будет носиться в пустокоровых валенках по хрустящему снегу, играть в снежки и выкапывать в сугробах впавших в спячку варанчиков, кекулей и диких драконов-зажигалок. И эти несколько дней, когда Кулдаган предстал перед ними вначале зеленым и цветущим, а потом — снежно-белым, дети пустыни будут вспоминать всю жизнь как чудо.

…Одетый в шерстяную телогрею и стеганый плащ, Кангасск Дэлэмэр выглядел совсем иначе. Седые волосы, самую малость выбивавшиеся из-под меховой шапки, уже не так бросались в глаза; страшный шрам на правой руке скрывался теперь аж под двумя рукавами — телогреи и плаща. Саму же руку Орион, сын звезд удобно положил на перевязь, чтобы та не висела безжизненной плетью; меч же Кан предусмотрительно перевесил на правый бок: одной рукой с катаной обращаться сложно, но можно вполне.

Жизнерадостная, раскрасневшаяся на морозе Милия не отходила от отца ни на шаг и, то и дело вскидывая голову, как любопытный суслик, обращая внимание Кангасска на необычайно интересные, с ее точки зрения, вещи, происходящие вокруг. Сходства с шустрым зверьком добавлял косматый меловой плащ, лежащий на плечах девочки.

…Путь от пятой горы до Арен-кастеля неблизкий, потому его решено было сократить через Провал. Вопреки опасениям Кангасска, подмир был чист… почти… вероятность нарваться на пару разбойников или одичавшего стига оставалась и здесь, но, по словам детей звезд, риск все равно был не так велик, как на самой обычной дороге…

Багровый мир предстал перед Кангасском неподвижным и безмолвным: когда его закрыли, все вернулось на круги своя — чужое солнце навсегда застыло в небесах, и дождь — на подлете к земле… Во время войны — в первые три ее года — Провал кое-как заменял армии Омниса трансволо, и следы солдатских сапог, которыми он весь был истоптан, остались запечатлены на бурой земле навеки.

По просьбе Кангасска, маленькая процессия вышла из Провала не у самых ворот Арен-кастеля, а чуть раньше и продолжила путь пешком.

Больше всех такой прогулке рада была Милия. А никогда не унывающий Джовиб, казалось, соревновался с нею в беспечной жизнерадостности на равных: два дракона, что тут скажешь… Глядя на чернобородого морехода, чей плащ был закидан снежками по самый капюшон, Кангасск едва ли не старцем себя чувствовал.

Раскопав посиневшими от холода ручищами здоровенный сугроб, Орион Джовиб спрятал что-то в ладонях и вразвалочку, будто ступал по палубе димарана в шторм, подошел к Милии.

— Смотри… — хитро подмигнув, произнес он и раскрыл ладони…

— Ой ты мой хорошенький!.. — в восторге и умилении протянула девочка, принимая живой подарок. — Пап, ты только глянь!

В детских ладошках, сложенных лодочкой, лежал самый настоящий, безмерно сонный от холода дракон-зажигалка. Он весь был нежно-голубого цвета и еще не носил чешуи: скорее всего, он всего каких-то пару дней назад вылупился из яйца — у него даже крылья не успели толком расправиться.

— Ох ты! — весело усмехнулся Кангасск. — У меня тоже когда-то был карманный дракон…

— Что значит — был? — лукаво произнесла Астэр. — Твой Игнис и сейчас жив и здоров.

Милия радостно закивала, подтверждая ее слова.

— А можно я оставлю себе этого малыша? — попросила девочка почти жалобно.

— Можно, конечно… — беззвучно рассмеялся Кангасск… К роли отца, запрещающего и разрешающего, он уже начинал понемногу привыкать…

За всеми этими разговорами Кан не заметил, как Арен-кастель, чьи смотровые башни, присыпанные сверху снегом, казались такими далекими, приблизился настолько, что уже можно было разглядеть людей на стенах. Форменные мажьи плащи говорили сами за себя…

— Я предупредил местную Сальваторию заранее, — пояснил Орион, сын звезд. — Нас уже ждут…

— Сальваторию? — Кан задумчиво поднял бровь.

— Ах да… — спохватился сын звезд. — Это объединенное название для всех боевых магов. В одну школу их смешать бы не удалось, да и ни к чему это… а вот поставить под одно знамя — пожалуйста. Сальватором нынче именуется любой боевой маг, будь он Серый Охотник, Алый Страж или амбасиат… Да, амбасиаты тоже, даже не «тоже», а «в первую очередь»: у этих людей стабилизатор был поврежден в меньшей степени, так что они вернулись к магии первыми… я помни эти амбасиатские боевые семерки…

Тем временем вся процессия миновала городские ворота…

…Несмотря на день — время в кулдаганских городах традиционно сонное — здесь с шумом, разбрасывая снег в разные стороны, носилась ребятня, да и взрослые то и дело брались за снежки; действительно, как можно спать, когда у тебя на глазах происходит чудо?!.

…Кангасск шел по родному городу, почти не изменившемуся за тринадцать лет, — и в душе его одно за другим просыпались воспоминания… далеко не всегда счастливые, но неизменно дорогие сердцу и памяти. Все самое лучшее, что случилось с ним, брало начало отсюда…

Погрузившись в собственные мысли, Кангасск как-то не сразу заметил, что люди, едва завидев его, бросают все свои дела, начинают шептаться, теснить друг друга в попытке высмотреть одного-единственного — и неизбежно сбиваются в шумную, беспокойную толпу… Когда Кан заметил это, у него мороз по коже пошел: память разом вернула самые худшие из детских воспоминаний, когда такая вот любопытная толпа собиралась поглазеть на них с матерью и маленький Кан не знал, как спастись, куда убежать от всеобщего назойливого внимания… Неужели, снова…

…Ничего не изменилось, разве что теперь, вместо ехидных замечаний, едких шуточек и фанатичных угроз со всех сторон звучали слова, наполненные восхищением и гордостью пополам с суеверным страхом. И эти слова были: «Ученик миродержцев» и «Эмэр»…

Растолкав зевак, вперед пробился вечный проповедник и по совместительству управляющий городом — Шалэм… Этого типа Кан всю жизнь сравнивал с шельмой — мелкой песочной змейкой, которая, при всей своей мелкости, плюет ядом на полтора метра, норовя попасть в лицо. Не смертельно, но отвратительно: два дня потом лежишь с температурой и не знаешь, как отмыться от этой гадости… Так вот, речи Шалэма всегда производили на Кангасска примерно такое впечатление.

И сейчас, когда Шалэм вновь набрал полную грудь воздуха и вдохновенно заговорил, Кан с усталым вздохом прикрыл глаза ладонью, как иногда делал Серег Серый Инквизитор, находясь в неопределенном состоянии духа — между гневом и огорчением.

— Жители Арен-кастеля! — порывисто жестикулируя, хорошо поставленным голосом вещал шель… Шалэм. — Перед вами стоит блудный сын нашего народа, после долгих скитаний вернувшийся на Родину! И мы гордимся им! Он герой, в веках прославивший Арен-кастель! С самими миродержцами плечом к плечу вставший против врага! Величайший сын Дэл и Эмэра, не правильностью черт, но правильностью дел доказавший свое право называться их потомком. И более того! — так… сейчас речь мэра должна плавно перейти в проповедь; это мы уже проходили… и точно: — Дети мои!! — возопил Шалэм. — Помните ли вы наши священные предания? А ведь говорится в них, что сами Прародители спускаются на грешную землю в смертном обличье, дабы помочь в беде своим потомкам! И я говорю вам!!! Человек, стоящий сейчас перед вами, не может быть никем иным!.. Это Эмэр, дети мои! Чтите Эмэра!!!

Толпа взорвалась радостными криками и подалась вперед… Те, кто только не плевал в Кангасска, пока тот жил в городе, сейчас готовы были целовать край его плаща; да что там — они отпихивали друг друга и мчались вперед в надежде просто дотронуться до живой легенды…

Нет уж… меньше всего Кангасску хотелось участвовать в этом безумии, но все пути к отступлению были уже отрезаны. Вряд ли следовало винить в том, что все так случилось, кого-либо, кроме лживой змеюки Шалэма… даже у Ориона, сына звезд вид был искренне растерянный: он ничего подобного не ожидал… А теперь… еще чуть — и Сальваторам придется вмешаться, чтобы никто не пострадал в этом столпотворении…

Тогда еще одно воспоминание, давнее и драгоценное, постучалось в его сердце… Он вспомнил, как пересекал вместе с Учителем торговую площадь Хандела, и толпа, так мешавшая продвигаться вперед Кану, совершенно не мешала Владе: люди расступались перед ней, словно обходя незримый, очерченный волей круг… да, это ведь даже не было магией, и когда Кан попросил научить его этому трюку, Влада сказала: «Строй стену между ними и собой». Помнится, у него ничего не получилось тогда — и воспоминание о самом событии отправилось в дальние архивы памяти, чтобы предстать перед мысленным взором Ученика тогда, когда он будет готов…

Сейчас…

«Не подходите…» — спокойно, без злобы подумал Кан, мысленно очертив по площади широкий круг, вместивший всю его маленькую процессию и немного свободного места про запас… И толпа остановилась… Люди по-прежнему восторженно кричали, хлопали в ладоши, толкали друг друга… но незримой границы не переступал никто…

— Изобретательно, — одним словом оценил произошедшее Сенэй. Все взгляды устремились на него. — Подобным образом Странник создает вокруг себя область спокойствия, когда идет сквозь бурю, — пояснил внук Осаро, — вот только я никогда не думал, что и к людям можно применить то же самое…

— Меня Влада научила, — сказал Кан. Нарраты понимающе закивали.

— И что теперь? — спросил Ригон.

Кангасск помедлил с ответом. В какой-то момент взгляд его упал на вывеску родной оружейной, видневшуюся в конце улицы; захотелось зайти, взглянуть на место, где провел половину сознательной жизни… быть может, даже встретить мастера Эминдола… Но, поразмыслив, Кан решил, что… пустое все это, и что это ему не нужно… Родной город обманул его ожидания так же, как когда-то — родной отец, а значит, ловить здесь больше нечего.

Развернувшись спиной к оружейной и Шалэму, Кангасск Дэлэмэр неспешно зашагал прочь из города. По пути назад он встретился взглядом со стоявшими на воротах Сальваторами, среди которых были женщины и мужчины… молодые и старые… Охотники, Стражи и амбасиаты… И взгляды бывалых вояк вызвали в душе Кана теплый отклик: они смотрели на него с уважением, немного — с сочувствием, но — как на равного; как на человека, а не на идола. Потому, молчаливо прощаясь, Кан отвесил им искренний ученический поклон — в знак признательности и уважения.

— …Зря я притащил вас в Арен-кастель. Простите… — сказал Кангасск своим спутникам, когда город остался позади.

— Кто ж знал! — хмыкнул Орион Джовиб, покачав головой. — Ничего, Кан. Не бери в голову.

— Странно это… — пожал плечами Кангасск. — Пока я жил там, на меня только не плевали, а теперь — объявляют Эмэром!.. Конечно, это все Шалэм — наврал людям с три короба… но люди-то — почему поверили?

— Толпа не помнит прошлого, — пространно произнесла Киррала.

— Если говорить конкретно о горожанах, то они и Прародителей-то толком не помнят… — недобро ухмыльнулся Сенэй.

— …Куда бы ты хотел теперь, Кан? — произнесла Астэр мягко, явно пытаясь сменить тему и не дать разгореться давней неприязни Странников к горожанам.

— Не знаю, — пожал плечами Ученик. — Теперь вы с Орионом решайте, куда.

— Тогда мы идем домой… — отозвался сын звезд.

Глава семнадцатая. Письма

Провал — поистине дырявый мир. Если попытаться сопоставить все его дыры с различными местами Омниса и совместить две карты — провальную и омнисийскую, — то получится невообразимо запутанный лабиринт: рядом встанут Пятая гора и Арен-кастель, Ивен и Столица, бухта Бенай и Черные Острова… Хорошо еще, что таких дыр — постоянных, а не временных, которые по своему усмотрению открывали и закрывали миродержцы, — мало — иначе даже в собственном доме никто уже не мог бы чувствовать себя в безопасности. Но все точки выхода, созданные вместе с Омнисом, остаются таковыми по сей день, не смещаясь и не увеличиваясь в количестве.

— Думаю, хватит с тебя экскурсий по Провалу, Кан, — решил Орион, сын звезд. Все ясно: когда голос бывшего пирата вновь обретает прежние нотки, спорить с ним уже бесполезно. — Ничего нового ты там не увидишь, да и переход до Юги далекий; зачем лишний раз искать себе на голову неприятности… тем более, с нами ребенок…

— Я не ребенок! — упрямо вставила свое слово Милия, чем вызвала улыбку отца.

— Юная леди… — на ходу, даже не сменив тона, поправил себя Орион и продолжил: — Думаю, все согласны взять трансволо до Цитадели?

Странники переглянулись. Сенэй весело подмигнул сестре:

— Ты стоишь на пороге своей мечты, Кира, — с теплом произнес он.

— Я всегда хотела взглянуть на мир за пределами Кольца, — сказала Киррала Кангасску. — Возьмешь меня с собой, братик?

— Возьму, — улыбнулся Кан в ответ. — Сенэй, Ригон… а вы?

— Да уж прогуляемся, — добродушно хмыкнул Ригон. — С твоей подачи, весь мир теперь открыт для Странников… хотя мне, к примеру, не очень-то уютно будет там, где нет арена…

Кангасск обернулся к сыну звезд.

— Погоди… — спохватился он. — Орион… ты сказал — до Цитадели? Что, запретный радиус убрали?

— Нет, — сын звезд пожал плечами. — Просто теперь его разрешено пересекать только бессмертным: то есть, нам с Астэр и тебе. И тем, кого мы решим взять с собой.

— Понятно… — кивнул Кангасск. Слово «бессмертный» в отношении себя он привычно пропустил мимо ушей, даже не задумавшись: слишком привык к осознанию того, что он, хоть и Ученик миродержцев, а человек самый обычный… Да и как можно просто взять и осознать свое бессмертие, не увидев даже, как на твоих глазах одно поколение людей сменяется другим?.. Никак… все это Дэлэмэру еще только предстоит испытать на себе…

Орион, сын звезд открыл трансволо — и звездные россыпи засияли в кромешной тьме, слагая незнакомый узор чужой Вселенной. Множество солнц… множество миров, обитаемых и необитаемых; живых и транзитных…

А потом — запах моря; прикосновение ветра; главный зал Цитадели, залитый ярким светом… Огромные окна распахнуты настежь; полупрозрачные шторы мягко хлопают по ветру и надуваются, как паруса.

Юга шумит где-то внизу, вдали… Конечно, война не обошла ее стороной; конечно, тринадцать лет изменили ее, но с высоты это тот же самый город, и в порту его, как и прежде, полным-полно парусных судов, лишь несколько белых пароходиков дымят вдали.

…Кангасск почувствовал мягкий толчок в сердце, которое тут же отозвалось болью… В груди тоскливо защемило, и он понял, почему…

Пустота.

Здесь, в Цитадели, в доме Учителя, хранившем прежний строгий и мудрый облик; дышавшем тайнами многих тысячелетий, не было самой Хельги-Влады. И это чувствовалось.

Острая, мучительная боль потери… Кан готов был упасть на колени и, воздев руки к небесам, звать, звать… «Учитель, Влаааадааааа!!!» Если бы только хоть раз увидеть ее… услышать от нее хоть одно, пусть и прощальное, слово…

— …мы с Орионом решили пока поберечь тебя, Кан… — оказывается, все это время Астэр что-то говорила ему, а он даже не слышал. — И правда: хватит с тебя торжественных встреч… Мои ученики хотели увидеться с тобой, но, думаю, это ждет до завтра… Скоро обед. Иди отдыхай в свою комнату; там ничего не изменилось за все эти годы… душ прими… вздремни немного…

— Нет, Астэр… — тяжело вздохнул Кангасск. — Нет… Письмо… Орион сказал, они оставили мне письмо…

— Ты хочешь прочесть его прямо сейчас? — с сомнением произнесла Астэр. — Думаешь, сейчас подходящее время?

— Да…

— Хорошо, — дочь звезд кивнула. — Пойдем со мной.

…Астэр шагала легко и плавно, и в каждом ее движении сквозило что-то знакомое… У кого-то еще Кан уже видел эту воинственную грацию, пугающую точность жестов и невероятную координацию движений… Даже Орион, сын звезд, у которого боевого опыта было не меньше, позволял себе порой и небрежную походку, и ленивую расслабленность. Для того же, чтобы контролировать каждое свое движение и следовать пути воина даже в обыденной жизни, требовалась, должно быть, невероятная сила воли.

…Ну конечно! Кан беззвучно усмехнулся, укорив себя за забывчивость: так двигалась Рейне, мать Флавуса Бриана!.. О Небеса… Флавус, Сильвия… Ивен… как давно это было… В другой жизни. В другом мире. Когда все казалось незыблемым и вечным. И Лихты четко делились на Южные и Северные…

— Мы пришли, — сказала Астэр, остановившись перед ореховой дверью, украшенной изображением какой-то исторической сцены. — Это моя комната.

— Я помню, — кивнул Кангасск. — Я был тут, когда пропал стабилизатор и ты лежала при смерти. Отчаянная была ситуация… семь Алых Стражников, Орион…

— Да… — мягко перебила его Астэр. — Прости, как-то вылетело из головы: конечно, ты помнишь…

Дочь звезд толкнула дверь и вошла в комнату, по пути снимая невзрачное медное колечко с пальца.

— Ради этого колечка Максимилиан отравил меня тогда, — пояснила Астэр Кангасску. — Это ключ… — она приложила кольцо к ровной на виде стене над своим письменным столом — и несколько камней отошли в сторону, открыв взору небольшую темную нишу. — Здесь до сих пор лежит Янтарная Скрижаль… с исчезновением Хор, Скрижали Влады и Серега теперь, пожалуй, самые ценные вещи на свете… и еще кое-что… вот, держи… — она вручила взволнованному Ученику пачку несколько пожелтевших листов и книгу с потертой обложкой, без названия. Этих вещей несколько лет не касалось заклинание ресторации, потому время так потрепало их.

— Это все?.. — Кангасск сам не понимал, зачем спрашивает.

— Максимилиан знал, что ты спросишь, — удивилась Астэр. — Скажи, вы, гадальщики, друг друга без слов понимаете?..

На это Кан ничего не ответил.

Заглянув в свой тайник еще раз, Астэр отдала Ученику последнее, что осталось ему от миродержцев: маленький невзрачный сверток.

— Что это? — с недоумением произнес Кангасск.

— Не знаю… — Астэр только пожала плечами.

До своей комнаты Кангасск Дэлэмэр не дошел. Сняв тяжелые сапоги и теплую верхнюю одежду, он забрался с ногами на подоконник: на головокружительной высоте сотня-какого-то этажа дышалось легче и свободнее, и если уж где читать прощальные слова Учителя, то только здесь.

«Здравствуй, дорогой Ученик.

Я пишу это письмо при свете белого Лихта, под высокими сводами нарры. Я сижу рядом с тобой, мой добрый Кангасск. Дымчатый обсидиан укрыл тебя тонкой тканью тумана, под которой ты дремлешь, не замечая времени, бегущего мимо. Твои волосы белы, как снег, и лицо твое бледно… и что за жуткий шрам оставил тебе наш Макс… прости его; я знаю, ты всегда умел прощать…

Война закончилась, Кан. И мы уходим туда, откуда пришли. Мне жаль одного: мы с Серегом многому не успели научить тебя. Конечно, несколько прощальных слов вряд ли восполнят эту потерю, но они должны быть сказаны.

То, что я расскажу тебе об Омнисе, не слышал еще ни один наш Ученик. И не должен был слышать… Но ты — последний. Тебе мы оставляем все. Потому — слушай…

…Подобно тому, как из одной клетки можно выстроить организм, из единого живого существа — частички населенного мира — можно выстроить целый мир. Потому что одна клетка помнит, каким было все тело, а одно живое существо помнит, каким был мир, в котором оно жило, дышало, чувствовало. Но живое, разумное помнит и иные миры — те, что скользили в его фантазиях, подобно призракам, и те, что крылись во мраке подсознания.

Потому Омнис похож на мир-первоисточник и потому же — не похож на него. И потому же есть в нем существа, острова и целые континенты, о которых мы не подозревали, пока они не предстали пред наши очи. И есть то, что получилось не таким, как мы хотели. Словно темные, постыдные мысли и страхи, которые мы когда-то изгнали и не хотели помнить, получили плоть и кровь, и свободу здесь. Видимо, так оно и было.

Мы принесли в Омнис все хорошее и все плохое, что ты видишь. Иначе и быть не могло.

Человек — дитя двух миров. Он всю жизнь балансирует на грани, на острие клинка, шаг за шагом проходя путь от рождения до смерти. По одну руку от него — пропасть космоса. По другую — беспросветная реальность. Именно от нее мы с Серегом пытались убежать в мир фантазий, снов, белого света… когда великое горе затмило нам небо собственного мира… Многие в наше время поступили так же: развив в себе „странствующую душу“. Это шаг в пропасть по другую сторону лезвия, Кан: мечтатель, человек со странствующей душой, постепенно теряет связь с реальностью. Его называют странным. Или и вовсе безумцем.

Потому, если увидишь безумца на площади, отнесись к нему с уважением, ибо в иных мирах, там, куда устремлены его грезы, он такой же миродержец, как я, Серег и наш Макс. Пред его взором проносятся тысячелетия в то время, как для тебя идут секунды. До сих пор и мы существовали так. И только теперь, когда наши раны излечены, когда наш сын снова с нами, мы можем вернуться и дать бой всем бедам, которые ждут нас дома… но вернемся к началам…

В миг, когда мир-первоисточник исчез для нас, отдалившись на миллионы светолет пустоты, мы потеряли связь с ним. Свободные и одинокие, мы долго блуждали во тьме меж звезд и однажды нашли мертвую планету, перелопаченную древней разрушительной войной, которую устроили здесь те, кто жил до вас, устроили, стерев ею саму память о том, кем они были. И здесь мы постарались забыться в творении. Создать мир, в котором отныне будем жить. И в котором людям никогда не знать безумия войны… Вы лучше, вы действительно лучше наших предков: вы по-доброму наивны, и демоническую жестокость в вас останавливает разум. Вы чисты и прекрасны, и даже самого отчаянного из вас возможно вернуть к добру за одну-единственную жизнь…

Но больным родителям никогда не произвести на свет здорового ребенка. Так и страдающим творцам не создать идеального мира: вы оказались искалечены по нашей вине — наши души, отравленные горем, сломали вас: единственные из всех живых существ Омниса, люди оказались неспособны стабилизировать природную магию: именно потому, что были сотворены по нашему образу и подобию.

Мы никогда не хотели быть для вас богами, ибо просто принесли сюда то, что сами знали когда-то. Что знали, о чем мечтали, чего боялись… Должно быть, и с нашим миром кто-то в свое время поступил так же.

Мы не боги, именно потому мы не нашли способа исцелить людей Омниса. Но мы старались искупить свою вину, хоть это и было похоже на предложение костылей калеке: мы возвели систему трех Хор, где было два стабилизатора, что уравновешивали друг друга. А потом научили себя радоваться тому, с каким увлечением юное человечество Омниса постигает хоровую магию, как с горечью улыбаются родители, когда их больной ребенок весело играет, держась на костылях…

Мы смирились с тем, что ваша болезнь неизлечима и закрыли глаза на лекарство, которое предлагал сам Омнис, а быть может, убитый войной мир, бывший до него: харуспексы. Более того: мы даже запретили их, когда ими стали пользоваться нечестные и жестокие, чтобы видеть будущее и вернее проворачивать свои дела, — они были настоящей чумой одно время, потому что поймать преступника, вооруженного предвиденьем, невероятно сложно. И я назначила за ношение харуспекса ссылку в рудники Люменика, а Серег — на лесоповал в самые лютые снежные земли…

И лично у тебя, Кангасск, я хочу попросить прощения: за Кулдаган. Твои родичи действительно пришли из мира Ле'Рок, как ни внушал им потом Серег забыть его. И пришли здоровыми, хоть и не умели копить амбассу, как жители Омниса. Но они повелевали ареном — и эта стабилизированная магия была их, их собственной, природной…

И… Омнис сломал их… Они оглохли к магии, как и наши люди. Словно болезнь была заразна… И только некоторые династии Странников сумели не поддаться этому и сохранить власть над ареном, и глядя на них можно было искренне поражаться тому, что может человек…

А теперь… когда не нужны больше камни, когда магия Омниса струится и стабилизируется сквозь тебя… Мы не знаем, что будет дальше. Кем станешь ты и каким сделаешь свой мир… Ведь ты теперь сильнее меня и Серега вместе взятых… не сокрушайся, что не умеешь пока ничего: у тебя впереди тысячи лет, чтобы узнать всё это. Ты будешь великим воином и магом, как и было тебе предсказано… помнишь, ведь: было…

И если наша сила была лишь в том, что мы принесли с собой, то твоя лежит у корней этого мира.

Воистину, ученик должен превзойти учителей, иначе зачем учить?..

Мы уходим. Вслед за нашим сыном. В тот мир, где мы родились. Я не знаю, будем ли мы помнить тебя, когда очнемся там. Надеюсь, будем.

Счастья тебе, дорогой Кангасск.

Влада.

Я мало что могу добавить к сказанному, Кан. Прости, что был суров с тобой, и если обидел чем…

Знай, я благодарен тебе за все. Орион прав: одним своим присутствием ты делаешь других светлее и лучше. Я стал лучше. Светлее — может быть…

Ты вернул мне сына, вернул мне потерянное счастье. И весь груз моих ошибок взвалил на свои плечи.

Спасибо тебе за все… Но дорого ли стоит „спасибо“ бывшего миродержца?.. Я твой должник навеки, и долг этот не оплатить. Надеюсь, его оплатит судьба…

Счастья тебе, Кангасск Дэлэмэр. И мира.

Серег»

«Куда же вы… — подумал Кангасск. — Вы ведь даже не знаете, что вас ждет там, в мире-первоисточнике… Куда…» Он не сдержался — крупная слеза сорвалась с ресниц и разбилась о желтый край странички. Заметив, что чернила поплыли, Кан бережно поправил письмо заклинанием ресторации.

Ему было тяжко на душе и плохо, но все же теперь он видел свет впереди. Или неясный отблеск света. Пройдет время — и он смирится, что все случилось так, как случилось.

Сменились эры — и мир не дрогнул. Он стоит так же, как и стоял. И, если глядеть с такой высоты, даже изменился не сильно.

«Странно, что от Макса ни слова…» — вдруг подумал Кан и, отложив в сторону письмо Влады и Серега, остановил взгляд на лежащей на коленях книге.

Что-то подсказывало, что изначально это была просто стопка листов, сшитая вручную, и только потом кто-то заключил ее в твердую обложку. Никакой надписи — лишь потертый бурый картон; особенно пострадали уголки: похоже, кто-то все время таскал книгу с собой.

Устроившись поудобнее, Кангасск открыл первую страницу.

«Письма к Кангасску Дэлэмэру.

Максимилиан Ворон, сын миродержцев»

Надпись была выведена железными чернилами[1]; те не поплыли, даже при том, что вся книга выглядела так, словно побывала не раз под дождем. Почерк выдавал неловкость пальцев: неудивительно, если вспомнить следы панацеи Гердона, оставшиеся на теле Макса. К тому же на некоторых страницах было заметно, что писал он левой рукой.

…Итак, целая пачка писем… От Максимилиана Кангасск не ожидал ничего подобного. Со смешанным чувством удивления и настороженности, он перевернул страницу…

«Здравствуй, друг мой…

Я осмелился в течение семи лет в своих письмах называть тебя так. Я говорил с тобой в своих мыслях, в своих стихах, в своих письмах… всегда, когда душа просила этого… Да, мои родители — лучшие на свете, но даже им я не могу сказать всего, что думаю и чувствую. По разным причинам. Чаще всего — оттого, что боюсь обидеть их чем-нибудь: я итак принес слишком много зла им и их миру. Я жизнь положу, чтобы исправить хотя бы часть содеянного, но, боюсь, и этого будет мало.

Я виноват и перед тобой, Кангасск Дэлэмэр. И прошу теперь только одного: выслушай меня.

Все письма мои к тебе я собрал под одной обложкой, не заботясь особо о порядке. Во-первых, дату я везде проставлял исправно, так что она не позволит тебе потерять нить истории. А во-вторых… знай, для нас с тобой, коснувшихся Горящего, нет случайностей. И каждый раз, открывая страницу наугад, ты будешь получать самое подходящее письмо.

Знаю, ты уже спросил о свертке. И не надо сильно думать над тем, что в нем. Горящий обсидиан, конечно. Я оставляю его тебе, потому что совсем недавно осознал все хитрые намерения этого харуспекса. Он не ленился править многие линии судьбы, начиная с Эрхабена (а может, и раньше), и все для того, чтобы попасть к тебе.

Не отрицай, сам знаешь…

Ты бессмертный. И ты лучший правитель мира, которого этот камень мог только пожелать. Не Орион; не Астэр, которые однажды покинут Омнис, чтобы отправиться к собственным звездам, а ты. Потому возьми его, храни его, используй его благосклонность на общее благо. Ты светлый человек — знай, кого попало изумрудные драконы не назовут „водопадом света“ — и Горящий не причинит тебе никакого вреда. Он вообще не причиняет вреда…

Это величайший магомеханизм — даже мои родители и их друг Локи не сумели постичь его, так он сложен и древен, — и, я думаю, единственная его цель: вести миры по верному пути развития… Я читал о Сигиллане в твоем дневнике и о других погибающих мирах: они зашли в тупик и пожирают сами себя, не в силах свернуть на верную дорогу. Горящий призван не дать миру зайти в тупик. И он использует любые средства. Мне выпала роль злого гения, который сумел вскрыть древний нарыв на теле Омниса — Провал, заполненный чуждыми ему тварями. Твоя роль — куда выше и благороднее, но она пока вне моего понимания.

Я склоняю перед тобой голову, Кангасск Дэлэмэр. И прошу еще раз: выслушай меня. Прочти все, что я написал здесь, и не суди слишком строго.

Макс М.»

Глава восемнадцатая. Как было предсказано

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15003 от п.м. [прихода миродержцев]

февраль, 26, Южный фронт, г. Люменик

Друг мой, если я скажу, что наши дела плохи, этого будет мало. Мои войска отступают; мы теряем малые города. Вражеская волна движется медленно, но верно. Надеюсь, нам удастся удержать Люменик.

Я сижу сейчас у окна Грандэ-башни — это недалеко от городской стены. Погода скверная; самый противный февраль, который только можно представить: идет мокрый снег с дождем; дороги повсюду размокли в грязь… Главные ворота открыты днем и ночью: поток людей вливается в них, как река.

Беженцы. Люди, потерявшие все. Изредка кто-нибудь поднимает взор ввысь… Знаю, прекрасно знаю, Грандэ-башня, величественная, сложенная из рыжего камня, привлекает внимание, но не могу отделаться от мысли, что эти люди видят меня. И винят во всем…

Это глупо с моей стороны — так думать: истинного виновника разразившейся войны знают только боевые маги — и они, как ни странно, не клянут меня, хотя уж им-то сам бог велел… падение хор низвело их до простых воинов с мечами и посохами и многим стоило жизни. Но за год с небольшим я не просто оправдал себя в их глазах, я заслужил их уважение. Как воин. Как полководец… на этом спасибо твоему брату Абадару, что воспитал таким Джуэла Хака — часть моей памяти, моя же заслуга — невелика.

…В соседней комнате спит твоя дочка. Чутко спит: должно быть, мое беспокойство передалось и ей…

Положение на моем фронте отчаянное, что уж говорить о боевом духе: он похож на вот эту слякотную погоду за окном; на дождь со снегом, который не кончается…

Вчера я собрал солдат на центральной площади, надеясь воодушевить их немного, и… не знаю уж, что меня к тому подтолкнуло, взял Милию с собой.

Я шел перед строем с ребенком на руках и говорил людям о смелости, чести, долге… представляю, как я выглядел тогда — ведь мне и самому всего шестнадцать… нелепо, должно быть… Но я видел: люди поднимали головы, и в глазах, которые раньше выражали лишь усталость и равнодушие, зажигался свет надежды…

Свет… вчера я впервые задумался над тем, что говорил мне о тебе Орион: ты меняешь людей, просто находясь рядом!.. Похоже, Милия унаследовала твой дар. И как же должны драконы верить в людей, чтобы отдать им такое сокровище!.. Добавлю: и выбрать из всех людей меня — охранять и защищать Милию Дэлэмэр…

Она прошла со мной год войны, и в пору, когда ни один уголок мира не безопасен, даже Башня, даже Цитадель, я никому ее не доверю, а надо будет — умру, чтобы защитить.

Но у нас есть надежда, друг мой. Люменик дышит надеждой. Даже у измученного мальчишки-Марнса, проверяющего людей на воротах, в глазах — надежда.

Спи крепко. Смотри звездные сны. Верни нам магию, Кангасск Дэлэмэр. Мы в тебя верим. Мы надеемся…

Макс М.»

Над Югой занималось утро, и золотые назарины на всех Холмах приветствовали его. Бирюзового цвета тримаран покидал тихую гавань, величественный и одинокий. Поодаль от берегов спокойное море, казалось, было усыпано белым крошевом, покачивающимся на волнах. Кангасск не сразу сообразил, что это чайки… Целые стаи их вспархивали перед тремя носами бирюзового тримарана и с протяжными криками кружились над ним.

Глядя в открытое окно на всю эту красоту, Кан здорово замерз, а потому, бросив последний взгляд на утренний город и море, он задвинул шторы и сел на кровати, накрыв плечи одеялом.

На тонконогом прикроватном столике лежала книга с письмами Максимилиана; прочтя сегодня еще одно, Кан решил повременить со следующим: итак перед глазами до сих пор стоит мерзлый февраль 15003 года и мерещится дым павших городов на горизонте… Определенно, откровения Макса можно адекватно воспринимать только в малых дозах… при этом невольно задумываешься: как он сам-то жил со всем этим?..

Взгляд упал на горящий обсидиан, что покоился рядом с книгой. Алая сердцевина харуспекса отражалась в лакированной поверхности столика. Свет, неподвижных, мертвенный… «Как в Провале,» — подумалось вдруг.

Повинуясь странному чувству, Кангасск поднял Горящий со стола и надел цепочку на шею… Миг назад этот харуспекс был мертв и холоден, но, коснувшись живой груди, немедля начал мерцать в такт бьющемуся сердцу.

Кан беззвучно рассмеялся… Ничего особенного он не почувствовал. Прежний же его харуспекс тоже никак не отозвался на появление рядом с ним Горящего; кажется, эти двое собирались мирно сосуществовать вместе, тактично не замечая друг друга.

И что дальше?.. Кангасск чувствовал себя потерянным как никогда. Раньше, когда рядом были Влада и Серег, Ученику миродержцев не приходилось особо задумываться над чем-либо. Великие и мудрые решали за него почти все.

Теперь же придется искать свой путь в жизни самому. С чего начать?..

Орион, сын звезд проснулся раньше, чем обычно: ему снилось что-то тревожное.

Дабы развеять оставшуюся от ночного сна тревогу, он направился на кухню — с твердым намерением выпить горячего чаю и закусить чего-нибудь. То, что чай уже вовсю кипел, а по кухне разносился приятный запах холостяцкой яичницы с салом, его приятно удивило… как и, то, что Кангасск Дэлэмэр, который вовсю хозяйничал на пустой кухне, проснулся в такую рань: обычно провинциального кулдаганца утром и вестью о конце света не поднять.

Бедняга Кан… Орион все никак не мог привыкнуть видеть его мужчиной за тридцать, седовласым и отмеченным панацеей Гердона. Ну не шел Дэлэмэру новый облик, да и в душе он, наверняка, до сих пор остался парнем двадцати одного года, у которого все впереди… ну ничего… лет через десять все сравняется — что значат для бессмертного какие-то десять лет?..

— Доброе утро! — приветствовал друга Орион.

— Утро доброе! — отозвался Кангасск. Надо признать, с лопаточкой для жарки левой рукой он управлялся довольно ловко. — Присаживайся, будем завтракать. Я как знал, что ты придешь — зажарил двойную порцию.

«Знал…» Понимающе кивнув, сын звезд привычно перевел взгляд на харуспекс Кана — и увидел, что теперь на груди друга рядом с обычным холодным обсидианом висит Горящий. И мерцает, в такт биению сердца. «Ну, Макс, нашел кому оставить Око Войны!» — ругнулся про себя Орион, но, подумав, что маленькому миродержцу виднее, вслух ничего не сказал.

Завтрак прошел безмятежно; все-таки в раннем утре есть своя прелесть — даже яичница кажется вкуснее, а чай — ароматнее.

— Как твоя рука, Кан? — поинтересовался Орион к концу чаепития.

— Ноет, — пожаловался тот, бросив краткий взгляд на свою руку, которая по-прежнему безжизненно висела на перевязи, распухшая настолько, что едва помещалась в рукав рубашки.

— Это хорошо, что ноет, — оценил сын звезд. — Значит чувствительность частично осталась. Думаю, лучше начать восстанавливать все как можно скорее.

Кангасск тихо усмехнулся.

— Ты чего? — спросил Орион.

— Вспомнил, как ты вылечил моего Игниса, — отозвался Кан. — Ты и меня планируешь положить на операционный стол?

— Нет, — сын звезд отрицательно покачал головой. — В этом нет необходимости. Коль уж стабилизатор у нас теперь естественный, даже большая доза магии тебе не повредит. К тому же, магическое воздействие куда тоньше, чем скальпель и нити.

— Уговорил, — засмеялся Кангасск. — Да, впрочем, я и так был согласен.

— Тогда не будем терять время даром, — не долго думая Орион одним большим глотком допил чай и поднялся из-за стола. — Пошли в лабораторию.

Кнопочка на панели спрунг-машины в Цитадели Влады была точно такая же, как в Серой Башне: кристальный кубик с заключенным в него значком, напоминающим по форме след птичьей лапки. Вот только в самой лаборатории Влады Кангасск ни разу не был и сейчас созерцал все это великолепие впервые. Здесь не было бьющего в глаза белого электрического света, нависающих потолков, однотонных стен… А были высокие, возносящиеся под потолок арчатые окна; изящные кованые подставки под Лихты, где эти трепетные белые огоньки казались заключенными в золотые клетки; металлические столы с витыми ножками, окрашенные под серебро… множество древних книг стояло в прозрачных, высоченных шкафах — и казалось, они парят в пространстве сами по себе. О Небеса! Если бы хоть один из тех, кто писал столь любимые когда-то Кангасском фантастические книжки, побывал здесь и видел все это великолепие своими глазами! Эдакий приют алхимика, несмотря на то, что техники здесь было не меньше, чем у Серега: просто каждый громоздкий аппарат был в то же время и произведением искусства: кто-то не поленился украсить его литыми узорами из летящих драконов, рычащих львов и гибких стеблей диадем… Здесь все дышало очарованием древности и восхищением наукой, подлинной, животрепещущей, вовсе не такой, какой ее представляют себе люди вроде Нея Каргилла.

И если святая святых — лаборатория Серега была отражением того, что он знал и видел в своем мире, то лаборатория Влады являла собой воплощенную мечту. Кангасск понятия не имел, откуда знает это. Почувствовал…

— Красиво? — довольно осведомился Орион, подбоченившись.

— Да, — отозвался Кан.

— Я здесь вырос, — весело усмехнулся сын звезд. — Кто еще может похвастаться таким волшебным детством, какое было у меня, даже и не знаю. Астэр первые десять лет жилось куда скучнее: все-таки, Серая Башня — не самое подходящее для ребенка место.

— Давно хотел спросить… — замялся Кангасск. — Насколько ты старше Астэр?

— На сорок лет, — беспечно пожал плечами сын звезд. — Какое это может иметь значение…

Действительно. Сорок — и многие тысячи… Никакого… И все же: когда-то Астэр была девчушкой десяти лет, и каким же взрослым ей тогда казался пятидесятилетний Орион…

— Присаживайся, — Орион пододвинул Кангасску стул и сам сел напротив. — Посмотрим, что можно сделать, чтобы вернуть твоей руке подвижность…

С истинно ученическим терпением Кан просидел так три часа, пока сын звезд колдовал над его рукой. Пожалев друга, боль он снял вообще, так что Кангасск не чувствовал ни как магия Ориона прокладывает крови новое русло, ни как ломаются и сращиваются вновь — уже правильно — кости, ни как тянутся связки…

Орион, сын звезд работал, как ювелир. Взгляд его был сосредоточенным и неподвижным; на лбу выступила испарина… Для него эти три часа, верно, и вовсе растянулись в вечность.

Наконец он поднял голову и сообщил:

— На сегодня все, Кан. Что-то я сломал и срастил, что-то поправил… всего за один раз не сделаешь. Сегодня пусть все заживает, завтра продолжим.

С этими словами он вновь положил руку Кангасска на перевязь и, поднявшись со стула, с наслаждением распрямил спину, в которой после долгого неподвижного сидения что-то тихонько хрустнуло.

— Отдыхай пока, — велел Орион непреклонным тоном врача и добавил, уже дружески: — Скоро должен быть настоящий завтрак. А там, поверь, тебе будет не до отдыха…

Слишком многое вместилось в этот день, Орион был прав. И весь день Кангасска не покидало какое-то тягостное чувство. Каждый взгляд, обращенный в его сторону, только добавлял в это чувство горечи…

…Завтрак прошел в обеденном зале, где собрались ученики Астэр и Ориона. Многие были совсем юны, Кан их не помнил, а кого-то и вовсе видел впервые, но старых знакомых было куда больше. Особенно поразил Кангасска состав нового Алого Совета.

Глава совета — подумать только! — Надин Мианна. Та белокурая малышка с чудесными синими глазами, хрупкая и волевая, словно Северный первоцвет, за тринадцать лет превратилась в ослепительной красоты девушку. Она говорила спокойно, разумно, ровно, но Кан чувствовал внутренний трепет ее души; он ничего не мог поделать с этим: два харуспекса и чаша амбассы, наполнившаяся вновь, обострили все его чувства до предела… Надин любила его когда-то, а первая любовь никогда не забывается…

Вторым в Совете был тот самый героический паренек — Мейли Виренс, — что выпрыгнул из окна при штурме Цитадели, чтобы предупредить Алую Стражу. Взрослый Мейли остался тонким и нескладным, как подросток — ненависть к оружию и тяжелым тренировкам, видимо, сказалась; даже в такой торжественном случае меча он с собой не взял. Истинный пацифист.

Что же до третьего советника, то им оказался Айнан Смальт! Тяжелые же, должно быть, времена настали для Омниса, если Верховная Фрументария допустила в Совет Алого Стражника. Но что-то подсказывало, что Айнан и в мирное время выступает в роли советника не хуже, чем любой фрументар.

Кангасск отвесил вежливый полупоклон повзрослевшему другу, на что Айнан громогласно рассмеялся и радостно сгреб Кана в охапку, крепко обняв его и дружески нахлопав по спине. Да, это все еще тот самый Айнан: людей искренних время совсем не меняет. Но даже в его взгляде было нечто, что заставило сердце болезненно сжаться…

…Потом был город. Юга разительно изменилась, если смотреть вблизи. Многое просто исчезло, многое — обветшало. Строительные леса высились всюду, порой заслоняя небо и расчерчивая его в клеточку. Еще немного — и город приобретет совершенно иной облик и все, что Кан помнил, будет так или иначе исправлено, замазано или снесено…

Процессия, которую возглавлял последний Ученик миродержцев с ликующим Игнисом на плече, получилась немаленькая (дети звезд, Милия, Джовиб, Странники и советники), так что прошлись только по центральной улице и по набережной, но впечатлений хватило с избытком.

Изменился не только город, но и сами люди — обладатели моряцких камзолов и городских оливково-зеленых рубашек: за исключением детей, почти все были отмечены панацеей Гердона. Порой по жутким шрамам и болезненной, скованной походке становилось ясно, что раны, которые человеку лечили аноком меллеосом, были наверняка смертельны.

«…Анок меллеос — штука страшная, — сказал на все это Орион, сын звезд. — Его последствия даже магией править тяжело…»

Кангасск отрешенно кивнул, подумав, что и война для больного мира оказалась такой же «панацеей». Провал, который Максимилиан назвал нарывом на теле Омниса, был вскрыт, вычищен, залечен… но последствия… Не только внешние: сама духовная атмосфера в Юге стала тяжелой, и лишь маленькие дети, знающие о войне только по рассказам взрослых, сияли в этих чувственных сумерках, как светлячки…

После обеда Кангасска оставили одного. Советники откланялись и вернулись к своим делам, Странники решили еще посмотреть город, Милия отправилась на занятия вместе с другими юными учениками Астэр.

Что же до двух Орионов, то те решили устроить себе хорошую тренировку с оружием. Кангасск сначала отказался идти с ними, подумав, какой там от него толк, от однорукого (правая рука все еще не двигалась и безжизненно висела на перевязи, представляя собой жалкое зрелище), но, оставшись наедине со своими мыслями и чувствами, чуть не взвыл от отчаянья и бросился в тренировочный зал со всех ног.

— Я передумал! Возьмите потренироваться! — заявил Кан с порога.

Оба Ориона удивленно переглянулись и, вновь обратив взоры к седому Ученику с душой мальчишки, расхохотались.

— Что я сказал-то? — смутился Кангасск.

— Ничего, — махнул рукой Джовиб. — Просто не ожидали от тебя такой прыти.

— Я, помнится, обещал научить тебя с саблей обращаться, — сказал Орион, сын звезд. — Катану тебе еще долго использовать не придется…

Передняя стена тренировочного зала была увешана самым разнообразным оружием. Не долго думая, сын звезд снял с нее приглянувшуюся ему саблю и с беспечным «Лови!..» бросил Кангасску.

— Ох… — перевел дух Кан, сумев ухватить летящую в него саблю за рукоять, и лишь присмотревшись, добавил весело: — Она не заточена, а я-то испугался…

— Конечно, не заточена, — невозмутимо заявил Орион, сын звезд. — Мы в тренировочном зале, а не на поле боя. — с этими словами он снял со стены еще одну саблю. — Эх, не жалую абордажных, — заметил он. — Хорошо, что нет тут этих тесаков… А теперь смотри и повторяй за мной…

Обращаться с саблей Кангасск немного умел, ибо хороший оружейник всегда имеет представление об оружии, которое делает и продает. Но это «немного» не шло ни в какое сравнение с тем, что показал ему сын звезд. Итак, учиться, учиться и еще раз учиться. И, быть может, через пару тысяч лет удастся сразиться с Орионом на равных… сейчас о паре тысяч лет думалось легко…

«Письма к Кангасску Дэлэмэру

год 15002 от п.м.

январь, 7, Юга

Она умерла. Умерла, Кангасск! И мы оба виноваты в этом, в равной степени — и ты, и я. Мучительная, бессмысленная смерть… Эдна, милая Эдна… она не заслужила такого…

Но если я любил ее, то ты… ты ее даже не знал!