/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Хроники разбитого зеркала

Мартлет и Змей

Олег Яковлев

Злые, страшные дела творятся в чужих землях, лежащих за пределами нашего мира. Люди и эльфы начали беспощадную схватку, хотя только недавно закончилась большая война между разными расами, населяющими иной мир. Танкред Огненный Змей, барон Теала, желает безграничной власти. Эльф лорд Найллё Тень Крыльев преследует свои интересы, желая войны между государством эльфов Конкром и государством людей Ронстрадом, король которого просто исчез не без чужого вмешательства. Новая война… И вновь льется кровь, и вновь кто-то радостно потирает руки в предвкушении успеха. И расправляет зловещие крылья Черный Лебедь…

Владимир Торин, Олег Яковлев

Мартлет и Змей

leaving home…

and God is on your side

dividing sparrows from the nightingales

watching all the time

dividing water from the burning fire… inside

Посвящается Энну…

Самой лучшей Веронике на свете.

Старое зеркало все еще не собрано, на месте многих осколков – черные провалы, и вы, хоть и разбираете уже среди них некий образ, при всем этом отчетливо осознаете, что отразившаяся картина – не полная. Понимание вновь ускользает от вас, и вы, кляня всё и вся, берете изрезанными руками новый осколок, чтобы вставить его на нужное место в почерневшую от времени раму. Что там скрывается в нем, затертом столь некстати брызнувшей с вашего пальца кровью?

Птицы… Их много, и они кричат, заметив опасность. Змея крадется к их гнездам, в которых лежат еще не вылупившиеся птенцы… Или же нет? Кровавая капля стекает по осколку, и вы видите, что гнездо это вовсе не птичье – в нем лежат разбитые острыми клювами змеиные яйца. Так что же – отражения лгут? И где тогда истина?

Глава 1

Шпионские игры

Из тех, кто играет в игры,
Лишь мы все знаем ответы.
Но пусть колют острые иглы,
Блестят, как глаза, монеты.
Позабыв, что невидим соперник,
В шкафу ты скрыться пытался,
Но не нужно ему твоих денег,
Нож у горла. Попался! Попался!
Пари заключал ты напрасно,
Ведь кобольд прячется лучше.
В эти «прятки» играть с ним опасно:
Проигрывать он не приучен…

«Прятки с кобольдами». Старая баллада

За 13 дней до Лебединой Песни

Восток королевства Ронстрад. Баронство Теальское. Теал

Это был городок узких улочек и красных черепичных крыш. Из-за непомерной тесноты верхние этажи домов почти соприкасались, нависая над переулками, отчего здесь всегда царили тени. Кое-где высились круглые башни с тонкими шпилями, на которых на ветру поскрипывали разномастные фигурки флюгеров. Были тут и металлические птицы: зяблики, жаворонки и голуби; были различные животные: ушастые зайцы и лисицы; над зданием ратуши на Часовой башне потягивал спинку флюгер-кот. С каждой двери скалились кованые тролльи морды дверных молотков, а оконные рамы украшали резные листья и цветы. Как и в любом уважающем себя городе, здесь была своя площадь, хоть и одна-единственная, окруженная со всех сторон домами, – то был рынок. На него и выходили окна ратуши, которую горожане по известной причине прозывали Домом-с-Часами. Городок был окружен зубчатыми стенами с высокими башнями, а над крышами домов возвышался могучий замок, вотчина местного барона. Примерно в центре города располагался небольшой парк, разбитый вокруг старого пруда.

В общем, Теал был самым обыкновенным провинциальным городом Ронстрада, но события, которые должны были вскоре развернуться здесь, отнюдь не обещали быть тривиальными. О них и пойдет речь.

Утро того дня было самым обычным, как и последующий за ним долгий, по-осеннему унылый день. Наша история расскажет о том, что произошло перед самым закатом, о том человеке, который к ночи оказался в городе, и обо всем случившемся после…

Итак, когда колокол над ратушей пробил девять часов, ленивые стражники Теала уже начали потирать руки, готовясь наконец затворить застоявшиеся за день городские ворота. Каждый в черно-багряной служивой форме да с алебардой у плеча уже предвкушал столь долгожданную партию в кости в караулке, когда к воротам подъехал крестьянин в запыленном шерстяном кафтане, штанах грубой выделки и кожаной шапке. Приезжий гордо восседал на расхлябанной вдрызг телеге. За спиной бедняка громоздились мешки – судя по характерным выпуклостям, набитые овощами. Впряженная в телегу худющая лошадь неторопливо перебирала копытами по избитому тракту, низко, словно в печали, опустив голову, и лениво отмахивалась хвостом от назойливых мух.

– Эгей, бездельники! – послышалось с воза. – Погодь закрывать! Надо человека пропустить…

Обладатель хриплого баса несколько приподнялся на козлах, помахав рукой в сторону ворот, сразу за которыми уже виднелись узкие мощеные улочки славного города Теала.

Человек, подъехавший в столь неподходящий час к южным воротам, являлся достаточно крупным мужчиной с неряшливой черной бородой во всю широкую немытую физиономию. Грубые распухшие руки возничего все были в засохшей земле, а уж навозом от него несло не менее чем на добрых полмили. Подобные невзрачные типы были не редкостью среди крестьян, что возделывают окрестные поля, принадлежащие благородным сеньорам.

– Кого это там несет? – донеслось со стены в ответ. – Грам, ты, что ли?

– А то! – Возничий хлопнул себя рукой по боку, искренне обрадовавшись. – Говорил я Филу Пятаку: меня в городе каждая собака знает, а он не верил, мерзавец…

– Я тебе покажу собаку! – Другой стражник угрожающе двинулся из ворот навстречу телеге, взвалив на плечо алебарду. – Живо учуешь, почем нынче лихо. Подорожную давай! И объясняй, зачем в Теал-то к ночи проникнуть пытаешься!

– Какая еще подорожная, Джонни Хетчинсон? – прищурившись, крестьянин узнал старого знакомого.

Стражник раньше нередко получал втихую с полмешка капусты за беспошлинный проезд в город от Грама, но теперь он и не подумал протянуть руку за специально приготовленной мздой. Привратник хмуро оглядывал крестьянина из-под сдвинутого назад шлема.

Чернобородый немытый деревенщина выкатил глаза на лоб, что жаба в городском парковом пруду, почесал в затылке, разгоняя вшей, но так ни к какому определенному выводу прийти и не смог – по бестолковому лицу было отчетливо видно: думать он не шибко горазд.

– Эээ… – протянул он. – Что это за новшества такие неслыханные? Как, бишь, грамоту ты назвал?

– А то ты не в соседней деревне живешь-обитаешь, аль новости с языков не слетают, как голуби с крыш славного Теала? – Стражник подозрительно взглянул на приезжего. – Эх, не знай я тебя лично, Дарил Грам, сидеть бы тебе нынче в тюремной камере, как вражескому шпиону злющему.

И без того недоуменное одутловатое лицо крестьянина перекосило, как от зеленой дыни:

– Аки шпиону? Да что ж это делается-то, народ честной? Да чтобы я, да супротив короля, батюшки нашего…

– Тссс! – цыкнул на него старый знакомец, опасливо озираясь – не услыхал ли кто. – Про короля вообще теперь помалкивай, а то как бы чего… Теал, знаешь ли, теперь вольный город, вот так-то, а негодяйского Инстрельда здесь знать не знают и помнить не помнят. А тех, кто помнит… что с ними делают, можешь сам поглядеть, когда мимо рыночной площади проезжать будешь! Висельников издалека видно. Только не говори потом, что я не предупреждал…

Крестьянин испуганно вжал голову в плечи, затем расхрабрился и, придумав новую патриотическую речь, более, по его мнению, уместную, промямлил:

– Дык я это… Да чтобы я, да супротив господина барона… Да здравствует наш благородный сэр Джон Бремер Теальский, да продлит милосердный Хранн его дни!

– Дарил, чтоб тебя! Да ты нынче прям в тюрягу-то просишься, кабы не я… Помер господин барон, мир его праху. Убит в Гортене мерзкими королевскими прихвостнями, понял?! Нынче Теалом владеет его светлость барон Танкред, запомни это, а то головы тебе не сносить. Эх, не будь я такой к тебе добрый сегодня…

Немытый крестьянин снял шапку, поднялся на козлах и низко поклонился в пояс, выражая признательность.

– Дык я это, – язык еле ворочался у него во рту, явно одеревенев от услышанного, – в долгу-то не останусь. Репы, лучка, мясца вяленого… Как через недельки полторы на рынок-то повезу, Джонни Хетчинсон, тебя точно не забуду, ты ж меня знаешь…

– Ну-ну… Двигай давай, некогда мне тут с тобой лясы точить. – Стражник сделал недвусмысленный знак алебардой в сторону ворот, требуя проезжать.

Крестьянин взялся за вожжи, и худая лошадка неторопливо потащила телегу в город. Уже проезжая мимо солдат, Дарил обернулся, точно вспомнив что-то:

– А бургомистр-то наш как, светлость ратушная, Штефан Фальк?

– Да никак. Шею себе сломал нечаянным образом на похоронах господина барона. А тебе зачем?

– Дык это, дело у меня одно к нему было – задолжал я малек, но раз ужо так, то, верно, оно и к лучшему…

Стражник Хетчинсон громко расхохотался. Стоявшие рядом его товарищи по службе также не остались в долгу.

– Эх, и удачливый же ты малый! Новый бургомистр Теала – сам господин Олаф, смотри, ему не задолжай! А то тоже споткнешься, как под ноги не гляди. Ха-ха-ха…

Дарил Грам вполголоса прикрикнул на лошадь, чтобы та пошла резвее, торопясь побыстрее скрыться от продолжающих гоготать во всю глотку стражников.

Телега, громыхая, двигалась по центральной улице Теала, которую городские жители раньше гордо величали «Королевской», а нынче, в духе последних событий, переименовали в «Свободную». Впрочем, от изменения названия шире она не стала – свободно проехать по мостовой по-прежнему было возможно лишь двум телегам в ряд или четырем-пяти всадникам, если потесниться. Не доезжая до рыночной площади, Дарил Грам повернул на Можжевельную улицу, решив сделать небольшой крюк до Кожевенной, резонно рассудив, что не стоит лишний раз появляться в центре, где, скорее всего, сейчас битком набито баронских солдат. Подозревать его вряд ли станут, но вот схватить «для острастки» вполне могут, если не проявлять должной осторожности. Множество агентов прокололись как раз на обыкновенной глупости и излишней самоуверенности, а не на вражеских доносах.

Впрочем, заглянуть на площадь и, по возможности, узнать среди повешенных «изменников» верных слуг его величества все же стоило, но позже, когда его основная миссия будет выполнена точно и в срок. А для этого необходимо было появиться в нужном месте в указанный час, который наступит уже очень скоро. Впрочем, пока еще времени у него хватало.

Телега въехала во двор грязного трактира, остановившись под самой вывеской, на которой красовалась наполовину стершаяся надпись «Бритый Гном», а ниже – прибитая доска с грубо намалеванным рисунком какой-то морды. Хозяин трактира, старый пройдоха Кром Бреггер, утверждал, что это настоящий рисунок гнома с натуры, сделанный им самим сразу после того, как оный гном заложил при игре в кости свою бороду, затем проигрался в хлам и был вынужден дать себя обрить. Впрочем, в этот рассказ, ставший одной из главных баек трактира, мало кто верил. Во-первых, попробуй-ка найди настоящего гнома на Кожевенной улице, во-вторых, с трудом верится, что гном позволил добровольно себя обрить, а в-третьих, Кром совсем не умеет рисовать, об этом весь Теал знает.

– Здорово живешь, Кром! – Дарил пересек наполненный посетителями зал и бросил пару медяков на липкую от пролитого эля трактирную стойку перед хозяином. – Как насчет комнаты для старого друга?

– В чащу таких друзей, – совсем не по-приятельски отозвался тот. – Грам, ты из какой дыры выполз, никак полгода носа не показывал?!

– Огороды, старина Кром, что ж делать-то? Сею, подвязываю, поливаю, собираю – все как обычно. Это ты тут сиднем сидишь, денежки с нас сшибаешь, а овоща сочного кто растить будет? Опять же я…

– Ах, значит, ты полагаешь, я тут харчи проедаю?! – возмутился трактирщик. – Сам ты бездельник, чтоб тебя. С мое б попахал…

Бородач примирительно улыбнулся широченной улыбкой – показались неухоженные гнилые зубы:

– Ну ладно, что ты завелся? Будет тебе брехать-то на посетителей… Жена как? Дети?

– Здоровы все. Твоя что?

– Да что моя – дома оставил, как и всегда. Не женское дело по трактирам ходить, а то еще увидит меня здесь с какой-нибудь бабой…

Кром сперва заулыбался во весь рот, затем разразился хохотом. Дарил тоже хохотнул, для компании.

– Тебе эля или покрепче чего? – Трактирщик наконец обратил внимание на деньги, лежавшие перед ним.

– Да не-е, устал я сегодня, – ответил Грам. – Дай лучше ключ от чердака, знаю, он у тебя завсегда пустует. Поживу у тебя с недельку.

– Лады, оставлю за тобой чердак. Но двух медных тенриев нынче за него мало, давай три.

– С какого это раза?

– А не твое дело, попробуй дешевле найди, – насупился трактирщик, затем тихо добавил, чтобы никто из посетителей не услышал: – Ладно, только для тебя за два… – и протянул ржавый ключ. – Налог мне подняли, вот цены-то и растут…

– Когда подняли? – поинтересовался Дарил. – Только тебе или всем?

– Да я сначала тоже думал, что одному мне… Но нет, похоже, что всем. И не только трактирам, но и постоялым дворам тоже, и мастеровым. Как все случилось, мы поначалу-то думали, что снизят налог, раз королевскую пошлину отменили, ан нет, вот оно как вышло-то боком.

– А что господин барон? Али не защитит?

– А что он сделает, коли брат родной городом заправляет? Скотина ненасытная… – Тут Кром зажал рот рукой, поняв, что сболтнул лишнего. – Иди уже спать, Грам! Сами тут как-нибудь разберемся, без советчиков…

– Да я что, я спросил только.

Дарил торопливо зашагал к лестнице, ведущей на второй этаж и далее на чердак, где располагались привычные для него покои. В прошлом он уже не раз останавливался здесь.

В маленькой чердачной комнате все осталось таким же, как и полгода назад, когда у него в последний раз были дела в Теале. Низкий потолок, расположенный под крутым углом, достаточно большое круглое окно с противоположной от двери стороны – впору человеку пролезть, нехитрая обстановка: кровать да стол. На кровати – рваный соломенный тюфяк. Ни одеял, ни пуховых подушек на чердачную комнату не полагалось, дабы паразитов не разводить; о перине можно было даже и не мечтать. Впрочем, убрано в комнатке было чисто, и на том спасибо.

Недолго думая, Дарил уселся на кровать и бросил на стол вместительный дорожный тюк. Развернув его, он достал хлебную лепешку, головку сыра и немного сала. За время, проведенное в тайной страже его величества, Дарил привык к самой разнообразной пище – от богатейших пиров до тюремного хлеба с водой. Сегодняшний ужин определенно был не из худших в его карьере.

Подкрепившись, «крестьянин» достал из кармана рваного кафтана совсем непривычную для своего мнимого положения вещь – металлические часы сложной конструкции, отделанные богатой золотой гравировкой. На лицевой стороне прибора красовались гномьи руны, а между ними – маленькие, движимые таинственным механизмом стрелки; изделие было настоящим произведением искусства подгорного народа. Мало кто в Ронстраде мог похвастаться такими часами, и один из немногих экземпляров принадлежал ему, как, впрочем, и многие другие необычные вещи. Тайная стража Бремеров, доведись ее агентам заполучить Дарила, очень бы удивилась содержимому его карманов. Впрочем, такие люди, как Дарил Грам (а это вряд ли было его настоящее имя), не имели привычки попадаться в руки врагов. Он входил в Первую Дюжину, а это что-то да значило. Никто, кроме разве что самого сеньора Прево, главы тайной стражи королевства, не знал в лицо агентов из Первой Дюжины, конспирация была абсолютной, все задания передавались через тайную систему связей и надежных осведомителей, а выполнялись неизменно четко в срок и исключительно профессионально.

Итак, Дарил Грам сидел на кровати в чердачной каморке трактира «Бритый Гном» и смотрел на часовой механизм, дожидаясь, пока маленькая стрелка совместится с большой напротив руны «Yt». Как только стрелки соприкоснулись, он встал, подошел к закрытому ставнями окну и попытался открыть его. Это оказалось непростым делом – створки слегка заклинило, пришлось использовать небольшой кинжал, спрятанный за голенищем сапога. После нескольких уверенных движений ножом ставни наконец распахнулись, впустив в комнатушку свежий ночной воздух.

Достав из котомки небольшую свечу, Дарил расположил ее на столе, напротив проема окна, и поджег при помощи весьма полезного в дороге прибора – взводного кремневого огнива, или, как его называли между собой королевские агенты, «зажигалки». Фитилек привычно вспыхнул, на его вершине заплясал небольшой огонек. Для того, кто сегодня должен наблюдать за окном со стороны улицы, это был весьма понятный знак. Выразив про себя надежду, что все пройдет в точности, как было условлено накануне, Дарил принялся собираться на дело. Первой исчезла большая черная борода – отправилась под кровать до лучших времен, затем при помощи нехитрых предметов и грима нос пополнился горбинкой, глаза поменяли цвет с серого на зеленый, лицо заметно помолодело, а ногти на руках из обломанных крестьянских огрызков превратились в длинные и ухоженные, как у приличных горожан. На столе остались лежать кривые и желтые зубы, а во рту шпиона чудесным образом все зубы оказались целыми, ровными и блестящими, как серебряные тенрии. Также из-за щек были убраны две бархатные подушечки, и лицо Дарила заметно сузилось. Длинные черные волосы он стянул ремешком. Теперь в этом преобразившемся человеке было ни за что не узнать давешнего крестьянина: утонченное лицо с благородными чертами и гордым опасным блеском в умных глазах никак нельзя было спутать с тем, что было представлено стражникам и трактирщику.

Рваный кафтан он сменил на поношенный, но, видно, сшитый у хорошего портного черный камзол, а простые штаны – на соответствующие камзолу по стилю. Обувь пришлось оставить как есть, таскать с собой множество сменных пар не представлялось возможным – сапоги просто избавились от излишней грязи. Перевоплощение закончилось водружением на голову серой шляпы с высокой тульей и короткими загнутыми полями. Достав из кармана миниатюрное зеркальце, Грам придирчиво оглядел себя, затем, удовлетворившись увиденным, подошел к окну и одним легким движением вылез на крышу.

Над Теалом царила ночь, в небе светила полная луна, озаряя высокие шпили и флюгерные фигурки на крышах домов своим тусклым сиянием. Неслышно преодолев несколько шагов по черепице в сторону темного переулка, Дарил аккуратно спустился вниз, используя в качестве ступеней оконные карнизы. Через минуту по мостовой уже шагал ничем не примечательный человек из городских, по виду – ни дать ни взять обыкновенный проходимец с темным прошлым и мутным настоящим, коих полно на ночных улицах Теала…

Дарил неспешно шагал по тонущим во мраке переулкам, внимательным взглядом отмечая про себя произошедшие в городе изменения. Ночные улицы были пустынны, прохожих совсем не было видно, а те двое, что все-таки попались ему навстречу, поспешили скорее отойти в сторону, скрывшись между домами. В глаза бросалось обилие мусора под окнами. Город и прежде не отличался чистотой, но теперь и вовсе превратился в нечто неприличное. Если центральные мощеные улочки еще кое-как убирались, то проулки и ходы меж домами были завалены чем попало. Раньше Теал подметали по ночам, но теперь до мусора никому не было дела, и вскоре стало понятно почему.

Навстречу Дарилу вышел отряд городской стражи – примерно с десяток воинов. Грам надвинул на глаза шляпу и тихонечко свернул в сторону, практически слившись со стеной. Конвой этот оказался далеко не обычным – он состоял из самых настоящих воинов-орков, и Дарил даже глаза протер от удивления. Крепкого сложения клыкастые здоровяки шагали по мостовой, никого не таясь, обвешанные оружием с головы до ног; на щитах у них красовался герб Танкреда – огненный змей на фоне серой городской стены. Конечно, слухи о связях нового теальского барона с кланами зеленокожих из долины Грифонов ходили и раньше, но вот увидеть такое воочию… Неудивительно, что жителей теперь на улицах почти не видать.

То, что он наблюдал и слышал в городе, все больше наполняло его беспокойством. А ведь есть еще эта миссия, с которой он был послан сюда, и если то, что ему предстоит узнать, окажется правдой, тогда королевские дела совсем плохи…

Орки шумно протопали мимо, так и не заметив одинокой фигуры в темном камзоле, застывшей у стены. Дарил Грам мысленно поблагодарил Хранна за обилие помоев в канавах, аромат которых свел чуткий орочий нюх на нет, и свернул с Кожевенной в сторону рынка. Найти нужный дом ему не составило труда. Мрачные серые стены, накрепко закрытые ставнями окна – но в подвальчике этого здания горел свет, а изнутри доносилась громкая музыка. Дарил отворил дверь и спустился в харчевню. На стенах и низком потолке плясали тени и красноватые отсветы. Здесь было шумно, дымно, а еще людно, хотя посетителей все же было не столь много, как когда-то. За столами сидели люди и орки, горланили похабные песни и пили громадными кружками эль; кое-где в мисках дымилось жаркое. Сказать по правде, это место походило на грязную заплеванную конуру, но, собственно, оно на большее и не претендовало.

Грам выбрал свободный стол и тоже заказал эля. Три кружки. Одну подвинул к себе, отхлебнул, а две другие поставил напротив пустого стула. После чего принялся ждать.

Впрочем, спокойно посидеть ему не дали. Очень некстати к нему развязно направилась довольно неприятная компания какого-то отребья: трое оборванцев являлись обладателями весьма недружелюбных физиономий, на которых гармонично сочетались старые шрамы и свежие кровоподтеки. Судя по красочному состоянию этих любителей задирать честных людей, зубов у них, не приведи Хранн, оставалось с десяток на троих, да и те не желали надолго задерживаться во рту у своих хозяев.

Огромный одноглазый битюг, судя по всему, заводила в этой троице, попытался завязать разговор:

– Эй, чё расселся, здесь наше место с Крысом и Мышем, – такая тирада тяжело далась натруженному разуму забияки, отчего тот сразу же посмурнел, наливаясь злостью.

– Ах да, конечно, здесь же написано. – Дарил улыбнулся, указав пальцем на пошлую надпись, нацарапанную на столе одним из «остроумных» завсегдатаев. – Как это я сразу не догадался?

Ответ поставил задиру в тупик, читать он явно не умел, но замешательство длилось недолго.

– Да он же издевается, Белкинс! – послышалось сзади от второго громилы.

– Точно, издевается, гад, – поддержал третий.

Воодушевленный поддержкой задира оперся руками на стол, дыхнув перегаром прямо в лицо Дарилу:

– По-доброму свалишь аль как? – На сплющенной физиономии Белкинса заиграла наглая улыбка. – Эль можешь оставить…

Все последующее произошло за доли секунды, да так, что Белкинс даже не успел моргнуть своим единственным глазом. В кисть ему вошел тонкий кинжал, пригвоздив руку к столу. Еще один нож в тот же миг оказался у его горла. Потенциальная «жертва» при этом даже не удосужилась привстать со стула. По харчевне разнесся дикий крик боли, на который посетители никак не отреагировали – похоже, потасовки с жертвами здесь были обычным делом.

– Ну что, я могу допить свой эль? – спросил «разрешения» Дарил.

– Ммммм… Ааааа! Гад, пусти, больно! – обреченно вопил Белкинс, в то время как Крыс с Мышем, его верные приятели, уже поспешили ретироваться в другой угол харчевни, усесться на свои места и завязать непринужденный разговор – вроде как они там все время и сидели.

Грам молча выдернул нож из руки громилы, спокойно вытер окровавленное лезвие о его куртку, затем вернул нож обратно за голенище правого сапога и не спеша отхлебнул эля из кружки. Второй кинжал при этом медленно оторвался от горла задиры.

– Можешь идти.

Рычащий от боли Белкинс не замедлил воспользоваться столь любезно предоставленной возможностью и отступил прочь, затравленно оглядываясь и измеряя Дарила испуганным взглядом. Что-то было в этом медленно пьющем эль незнакомце такое, что говорило: «Еще один шаг, и ты будешь труп». Становиться трупом сегодня никому не хотелось.

Грам сделал еще один глоток из своей кружки, наблюдая за посетителями харчевни в привычном для него ожидании…

Наконец дверь открылась, и вошел молодой господин в щегольском наряде, как говорится, «с иголочки». Расшитый серебром камзол и богатую шляпу дополняли пурпурный плащ с пелериной и меч в добротных ножнах на поясе. Судя по виду, посетитель был явно из благородных, которые вообще-то не жаловали это заведение. Незнакомец огляделся, мысленно пересчитывая кружки эля на столах и сравнивая их с числом посетителей, затем, остановившись взглядом на столе Дарила, сделал для себя правильный вывод и подошел ближе.

– Господин Хенкс?

– Да, это я, – ответил Дарил. – Присаживайтесь, сэр Конор.

– Вы… вы знаете, кто я? – В глазах молодого человека возникло замешательство.

– А разве это относится к делу? И потом, вы ведь тоже знаете, кто я.

– Да, конечно, но мне обещали анонимность…

– Давайте к сути, – перебил его Дарил, – я очень занят, знаете ли.

– Хорошо. – Собеседник наконец уселся напротив, дрожащей от волнения рукой взявшись за одну из свободных кружек эля. – Мне поручено передать вам следующее. Интересующая вас личность прибывает в Теал завтра на рассвете, сейчас она остановилась в какой-то деревушке в двух милях от города. К сожалению, я не сумел выяснить местоположение точно, задавать вопросы опасно, а сам барон не распространялся на этот счет. Завтра люди Бремеров встретят ее на тракте и сопроводят.

– Значит, переговоры состоятся?

– По моим сведениям – да.

– В замке Бренхолл?

– Скорее всего.

– Танкред будет присутствовать?

– Не знаю. Думаю, это зависит от важности посланника. Знаете, я не слишком разбираюсь в этих титулах, вроде бы господин Олаф называл его то ли «сааран», то ли «саэран».

– Саэгран? – Дарил едва не поперхнулся элем. – Вы уверены в этом?

– Да, мне кажется, именно так он его называл.

– Хорошо, сэр Конор. Последний вопрос – в каком помещении замка Танкред принимает важных персон?

– Красная гостиная, это в правом крыле донжона. По главной лестнице на второй этаж и затем направо.

– Ясно. – Дарил Грам отмечал для себя услышанное. – Вы принесли то, что от вас требовалось?

– Да, конечно. Вот. – На стол лег тугой сверток. – Здесь все: и карта, и пароли стражи, и слепки.

Сверток перекочевал внутрь черного камзола. Дарил поднялся.

– Благодарю вас, Конор Бремер. – В руку предателя упал туго набитый кошелек. – Надеюсь, этого хватит на то, чтобы уладить все ваши затруднения с господином Олафом. Я слышал, он слишком скор на расправу и не прощает долги…

Рука, принявшая деньги, дернулась, как от укуса змеи.

– Откуда?! Откуда вам все это известно? – Голос Конора Бремера, кузена и неверного вассала барона Танкреда, задрожал.

Но таинственного собеседника уже и след простыл, он исчез, словно призрак, захлопнув за собой дверь харчевни. Вопрос повис в воздухе, а на столе остался стоять недопитый эль.

* * *

На следующий день, ранним утром, барон Танкред Огненный Змей, кутающийся от осенней сырости в подбитый лисьим мехом бордовый плащ, в сопровождении немногочисленной личной охраны выехал в направлении леса Утгарта через северные ворота своего замка Бренхолл. Огромная решетка замковых врат со скрежетом поднялась, пропуская вооруженных всадников, затем медленно опустилась, когда те проехали. Путь процессии лежал через подъемный мост над глубоким рвом, наполненным водой.

Тракт петлял в тени угрюмых хвойных деревьев старого леса, и лошадиные копыта привычно месили дорожную грязь, когда это случилось. Они появились внезапно, возникнув точно из воздуха, четыре призрачных всадника в длинных черных плащах с капюшонами на головах. Их белоснежные кони выглядели стройными и быстрыми, словно горячие южные скакуны, и одновременно казались сильными и выносливыми, как северные лошади, привыкшие носить на себе тяжеловооруженных рыцарей. Было в этих животных нечто чужое, непривычное… Быть может, пристальный разумный взгляд или весьма странная для лошадей кошачья грация. Сами незнакомцы, со слегка загнутыми мечами в ножнах на поясе, сидели в седле неподвижно, как влитые. Чужаки напоминали гигантские шахматные фигуры смешанной масти: черный всадник – белый конь.

Один из незнакомцев выехал вперед, сразу направившись к самому барону. Подъехав ближе, он сбросил капюшон. Лицо предводителя этих черных теней походило на непроницаемую маску и в то же время казалось сказочно красивым, с невероятно тонкими выразительными чертами. Слегка вьющиеся огненно-рыжие волосы сходились на затылке, скрепленные вместе длинной черной иглой с головкой в виде сложившего крылья лебедя. Тот же лебедь, только расправивший крылья, в качестве герба красовался на камзоле изумрудного бархата, проглядывающего под плащом.

– Лорд Бремер, позвольте поприветствовать вас от имени нашего Дома. – Речь чужака прозвучала с легким акцентом, весьма непривычным для человеческого слуха. Гласные звуки несколько растягивались, а согласные смягчались, в результате слова звучали мелодично. – Черный Лебедь простирает над вами крылья и шлет свои искренние пожелания мира, процветания и Вечных Лет.

Барон почтительно склонил голову:

– Да пребудет с вами и вашим Домом благословение вашей Богини, благородный ал. Да продлит она своею милостью годы благородного лорда Найллё.

В ярких зеленых глазах чужака пробежала мгновенная искра, будто луч солнца коснулся изумрудной грани – на одно стремительное, как удар сердца, мгновение показалось, что он удивился, но в следующий миг кивнул в ответ на учтивые слова:

– Милорд Найллё возложил на меня честь говорить от его имени. Я – ал Неллике из Дома Черного Лебедя, саэгран лорда Найллё Тень Крыльев и командир Певчих Птиц, его избранной стражи.

– Окажите мне честь принять вас под сводами моего дома, достопочтенный саэгран Неллике. Мой замок Бренхолл находится в получасе пути отсюда.

– С готовностью разделю с вами этот путь, благородный лорд Танкред, дабы исполнить волю моего лорда и донести до вас его слово.

Сказав это, рыжеволосый накинул длинный капюшон на голову и тронул поводья. Конь саэграна поравнялся со скакуном Танкреда, и отряд двинулся по направлению к замку.

* * *

Дарил Грам лежал в укромном месте напротив одной из бойниц надвратного выступа в замке Бренхолл. Это было удобное и безопасное место для ожидания. Охрана замка поднималась сюда только в случае объявления тревоги, к тому же, услышав шаги по лестнице, всегда была возможность выскользнуть через окно на черепичную крышу, а оттуда пробраться на стену. Помимо этого, отсюда открывался прекрасный вид на северо-восточный лесной тракт, по которому сегодня утром выехал встретить таинственного переговорщика Танкред Огненный Змей. Теперь Дарил ждал его возвращения.

Остатка прошедшей ночи едва хватило, чтобы замести следы в «Бритом Гноме», разбудить под утро знакомого мастера по металлу для того, чтобы тот сделал нужные ключи по добытым слепкам, и тайно проникнуть в самую охраняемую область Теала – замок Бренхолл. Дарил не слишком любил похваляться своими достижениями, но это проникновение определенно следовало занести в учебники шпионского искусства, если, конечно, такие когда-нибудь издадут. Он бесшумно переплыл ров, дыша через соломинку, при помощи «кошки» забрался на внешнюю стену замка, прекрасно сориентировался наверху по переданной ему накануне карте и, наконец, нашел для своей лежки место столь же удобное, сколь и безопасное, где смог даже поспать пару часов. И при всем этом остался совершенно незамеченным. Да, ему было чем гордиться…

Дарил лениво наблюдал за трактом, когда внизу, на лестнице, послышался шум. Кто-то, грохоча ногами, поднимался наверх, вполголоса ворча и ругаясь. Что ж, пришло время воспользоваться запасным путем отхода. Шпион быстро поднялся и подошел к окну. Осторожно высунувшись из него, он убедился в том, что никто за ним не наблюдает, затем ухватился за карниз и проворно подтянулся на крышу. Затем лег на нее, вслушиваясь в происходящее в караулке.

Неизвестный наконец поднялся по лестнице, устав и запыхавшись, о чем свидетельствовали учащенное дыхание и шаркающие шаги подкованных солдатских сапог по каменному полу.

– Кхе, – послышался разговор воина с самим собой, – а не пойти ли вам, господин сержант, в вонючую орочью задницу? Стоять на этом бансротовом посту еще пять часов – увольте, где же обещанные выходные? И где моя надбавка к жалованью, где, я вас спрашиваю? Ах, нету, говорите? Тогда идите в эту самую вонючую задницу, а я покудова подремлю здесь немного…

Через некоторое время снизу уже послышался раскатистый храп – бравый вояка уснул, как убитый. Дарил мысленно усмехнулся: спать на посту – этому не обучают ни в одном гарнизоне, но отчего-то почти каждый заправский служивый владеет данным приемом в совершенстве. Грам осторожно свесился с карниза и заглянул в караулку. Да, все было именно так: баронский солдат спал, подложив свернутый плащ под голову, и при всем этом громко храпел. Дарил воспользовался моментом и бесшумно проник обратно в башню. В правой руке у него появился кляп, в левой – веревка. Борьба была недолгой – спросонья, да еще получив удар по голове, теалец так ничего и не понял, пока не оказался связанным по рукам и ногам, при этом оставшись в одной нижней рубахе и штанах-брэ. Дарил поблагодарил случай за предоставленную возможность облачиться в цвета Бремеров и принялся переодеваться. Черный камзол и штаны были вышвырнуты на крышу, а сам агент предстал уже в образе сонного стражника в черно-багряной тунике, вишневых штанах, заправленных в высокие остроносые сапоги, и кожаном подшлемном капюшоне. Также он не забыл о доспехах: блестящая полукираса-набрюшник заняла свое место, как и стальные наколенники и налокотники. Опоясавшись ременной перевязью с мечом и нахлобучив на голову неудобный шлем-салад, он повернулся к пленнику:

– Лежи тихо, и я сохраню тебе жизнь. Будешь буянить – закончишь свои дни здесь.

Испуганный солдат кивнул и что-то промычал через кляп. В это время снаружи пропел рог, и Дарил бросился к окну. И вовремя – со стороны тракта на мост уже въезжали всадники: телохранители барона и среди них сам барон. Оставаясь незамеченным, Грам внимательно осматривал проезжающих внизу людей… Впрочем, не все из всадников были людьми. Четыре таинственные фигуры в длинных черных плащах, восседающие на белоснежных конях, вызвали у него резонное подозрение. Что они там прячут, под этими капюшонами, если не свои лица? Лица эльфов…

Снова осмотрев связанного стражника, лишний раз убеждаясь в надежности веревок и кляпа, Дарил подошел к лестнице и начал спускаться. Пришла пора действовать…

Барон и его гость сидели в удобных резных креслах напротив камина. Чужак буквально пронзал хозяина Красной гостиной взглядом и, казалось, вообще не моргал, обследуя каждый дюйм его лица и одеяний. Танкред Огненный Змей был молод, обманчиво молод – это саэгран понял сразу, ведь и сам он отнюдь не выглядел на свои четыре с небольшим сотни лет. Но если эльф старел в десятки раз медленнее людей по причине того, что был таким рожден (для его народа и шесть сотен лет – ничем не примечательный возраст), то человеку помогла магия – чувствовалось, что это – жестокое, беспощадное колдовство, которое однажды обязательно потребует от хозяина платы. Барон Бремер являлся обладателем худого бледного лица, жизнь в котором будто бы заснула: кожа была суха, без единой кровинки, – так выдавало себя магическое воздействие, и если бы не глаза, которые буквально искрились и горели, можно было бы принять этого человека за движущегося, говорящего и даже дышащего покойника, что, конечно же, встречается крайне редко. Смолистые волосы Огненного Змея были прямы и доходили ему до груди, обрамляя лицо в некое подобие черной арки. Высокий лоб, прямой нос и тонкие губы – все это в сочетании создавало лицо довольно красивого человека, но то выражение, которое, казалось, ни за что невозможно стереть с него, все портило. Безжалостность в глазах, презрение в морщинках уголков глаз и едва заметных складочках губ, чопорность и горделивость приподнятой головы. Несмотря на то что бы о себе ни думал Танкред Бремер, он был открытой книгой – для того, конечно, кто умеет прекрасно читать и улавливать скрытый подтекст между строк. Чародей был облачен в алую бархатную мантию с вышитым на груди золотыми нитями змеем, свернувшимся в клубок. Остроконечной шляпы, неотъемлемой части привычных одеяний ронстрадских чародеев, Танкред не жаловал, считая ее, по меньшей мере, попросту неудобной, а по большей – дурацкой до невозможности.

Мантия барона как нельзя лучше гармонировала с обстановкой Красной гостиной – стены здесь были сложены из красного кирпича, и даже мебель была обита бархатной тканью различных оттенков рыжего и багрового. Яркие свечи и огонь в громадном камине дополняли окружающую обстановку отблесками настоящего пламени.

Гость Танкреда, облаченный в зеленый камзол, выглядел здесь абсолютно неуместно и дико и, судя по всему, должен был чувствовать себя достаточно неуютно. Но эльф оставался спокоен и держался непринужденно, а все его эмоции по-прежнему скрывала непроницаемая маска холодности и отстраненности. Ни единый мускул не шевелился на вытянутом лице, и только слова будто сами по себе срывались с тонких поджатых губ:

– Скажите, барон, каковы ваши цели?

– Независимость Теала, само собой.

– Но вы же понимаете, что при заключаемом соглашении абсолютной независимости быть не может? – Эльф задал коварный вопрос, внимательно наблюдая за реакцией барона.

– Для Теала покровительство эльфийского Дома предпочтительнее тирании Лоранов. Я верю в благородство ваших правителей. – Танкред играл превосходно, с легкостью источая учтивые слова и обещания, но собеседник упорно не желал принимать все за чистую монету.

– Лорду Найллё придутся по вкусу ваши слова, но я должен буду предостеречь и его, и вас. Этот союз обременяет стороны взаимными обязательствами и не дает никаких гарантий. Готовы ли вы заплатить вашу часть цены?

– Несомненно.

– Тогда необходимо напомнить, что другие эльфийские Дома не должны ничего знать о нашем союзе. Эс-Кайнт Витал Лунный Свет тоже.

– Насколько я понимаю, Черный Лебедь находится в той же ситуации, что и Теал? – в свою очередь осторожно прощупал реакцию собеседника Огненный Змей.

– Вы очень умны, лорд Танкред. – В голосе эльфа прозвучало уважение, но барон не поверил ни единому слову, догадавшись, что у этой фразы есть и другой подтекст. – Знаете, у нас в Конкре есть одна поговорка, я попробую передать ее суть для вас, – саэгран позволил себе небольшую паузу, затем продолжил: – Возрадуйся уму собеседника, которого посылает тебе Тиена, но помни, сколь часто пытливый ум идет рука об руку с хитростью и коварством.

Барон усмехнулся.

– Должен отдать должное вашей проницательности, благородный ал Неллике, или, как вас называют там, в вашем Конкре… Неллике Остроклюв. – Огненный Змей лукаво прищурился, наблюдая за лицом собеседника с пристальностью филина, завидевшего мышь.

Чего только стоило барону раздобыть эти сведения, какие нечеловеческие (в прямом смысле) усилия пришлось приложить, на какие жертвы пойти только лишь для того, чтобы бросить вот так вот одну-единственную фразу. А ведь и вправду очень красноречивое прозвище – и вряд ли благородный ал получил его просто так. Эльфийский посланник может в одну секунду его хвалить, а уже в следующую заклевать в спину.

Казалось, прежде невозмутимый эльф вздрогнул. Впрочем, наверное, это все же была игра света и тени на его чересчур правильном бесстрастном лице. Доброжелательная улыбка понемногу сползла с тонких губ и растворилась в холодной усмешке. Саэгран остановил свой немигающий взгляд напротив глаз барона, и Танкреда в этот самый миг посетило довольно неприятное чувство: будто глядишь в зеркало, зная при этом, что твое отражение изучает тебя так же, как и ты его.

– Не стоит играть в эти игры с друзьями, лорд Танкред, – холодно и с расстановкой проговорил эльф, – приберегите свой талант для наших общих врагов.

– Значит, наша основная цель – стравить наших недругов между собой. Король Ронстрада узнает о том, что эльфы из Конкра, – примирительно кивнул собеседнику Огненный Змей, – творят бесчинства на земле королевства, и разбираться, что это за эльфы конкретно, он не будет. Вы для него, уж не в обиду будет сказано, все под одним стягом. И все это фактически означает начало коварной оккупации со стороны Эс-Кайнта. Инстрельд Лоран будет вынужден ответить на провокацию, начав трубить собор рыцарей Ронстрада. После он нападет на владения в Конкре. Витал Эстарион не сможет не ответить ему контратакой, и в борьбе двух львов погибнут они оба. Черный Лебедь расправит крылья и выйдет из тени Дубового трона, а Теал сбросит железный ошейник Гортена. Все очень просто…

Танкред уже почти пожалел о том, что попытался спровоцировать эльфа, но теперь увидел, что все-таки добился своего – остроухий действительно будет думать, что ему, барону Теальскому, известно о делах Черного Лебедя гораздо больше, чем есть на самом деле. Это станет его подстраховкой на случай, если союзники вздумают им крутить. И пусть для этого он отчаянно рисковал своим осведомителем…

– Все верно, лорд Танкред, вы ничего не упустили…

– Но это долгосрочный план. Есть более насущные вопросы. – Танкред Огненный Змей осторожно заглянул в глаза собеседнику, надеясь почувствовать подвох, но эльфийский саэгран был по-прежнему непроницаем. – Как скоро я могу рассчитывать на вашу помощь? Если дурак Сноббери пронюхает…

Тут эльф напрягся, медленно повернул голову в сторону открытого окна и застыл, словно заметив что-то недоступное обычному взгляду:

– Нас подслушивают.

– Не может быть! – Танкред изумленно приподнял бровь. – Я поставил магические барьеры!

– Не стоит слишком полагаться на магию, ее легко обмануть… – Саэгран Черного Лебедя вскочил, выхватив из ножен меч.

Танкред тоже поднялся, попытавшись при помощи магии обострить свой слух. Едва заклинание сорвалось с губ, он тоже услышал. Услышал шаги по крыше. Кто-то только что стоял на карнизе за окном!

– Он был здесь! – Эльф уже выглядывал в окно. – Я чувствую его запах!

– Весьма интересно, – пробормотал барон.

– Надеюсь, это не ваши штучки, лорд Танкред. – Голос Неллике превратился из мелодичного в резкий и грубый. Саэгран внимательно разглядывал в руках обрывок прочной веревки, ловко пойманный в последний момент, – неведомый шпион резанул по канату ножом, убегая, но эльф успел подхватить тонкую петлю в воздухе. Он вернулся к камину и сел в свое кресло. – Если вы думаете таким образом надавить на нас, то милорду Найллё это очень не понравится.

– Надеюсь, столь незначительное происшествие не омрачит нашей дружбы, дорогой гость, – парировал барон. – Я сам разберусь с этим досадным недоразумением.

Он дернул за сигнальный колокольчик над камином, и практически сразу в зал вбежал стражник в черно-багровой тунике.

– Командира стражи ко мне! Живо! – рявкнул Танкред.

Командир охраны замка Бренхолл был близким родственником барона, будучи женатым на младшей из двух дочерей его брата, покойного Джона Бремера, что, впрочем, никоим образом не уберегло верного вассала от гнева Танкреда. Как только маркиз Луазар вошел в гостиную, на него моментально обрушилось все недовольство барона:

– Сегренальд! Как это понимать?! – Голос Танкреда гремел. – В моем замке королевский шпион, и он до сих пор жив!

– Я… Я немедленно разберусь с этим, Танкред.

– Конечно, разберешься. – Барон зловеще усмехнулся, сплетая в руке небольшой огненный шар.

Еще секунда – и шар отправился в путь, на встречу со своей жертвой. В последний момент лепестки пламени развернулись в воздухе полыхающим бутоном, немного не долетев до перепуганного до смерти командира охраны. Тот успел закрыть лицо руками, получив сильные ожоги кистей, и застонал от боли.

– Я даю тебе последнюю возможность доказать свою верность. – Барон был явно удовлетворен произведенным эффектом. – Перекрыть все выходы из замка немедленно! Патрули на стены и под стены тоже! Пересчитать всех! Проверить каждого! Выполняй.

Маркиз Луазар, сжав зубы от боли, почтительно поклонился и выбежал, из коридора тут же послышались крики и приказания – командир стражи замка вымещал злобу на подчиненных. Барон улыбнулся, обратив взгляд на собеседника-эльфа, который все это время провел в кресле, повернувшись спиной к двери:

– Итак, предлагаю продолжить наш разговор, благородный ал Неллике. Прошу вас простить мне эту неловкую ситуацию. Вы позволите? – Барон протянул руку, чтобы забрать у эльфа найденный тем обрывок веревки.

– Конечно, лорд Танкред. Я не сомневаюсь, что этот инцидент будет исчерпан и вражеского лазутчика постигнет заслуженная кара…

* * *

Маленькая синяя птица высоко парила в хмуром осеннем небе над замком Бренхолл, кружа среди вспухших, будто от болезни, налившихся чернотой туч. Перышки и раздвоенный хвост ее отливали глубоким сапфировым блеском; у крылатого создания не было лапок – лишь два клочка мягкого пуха на их месте. Время от времени птица опускалась ниже, почти касаясь острыми, точно ласточкиными, крыльями зубцов на стенах, каминных труб и шпилей. Затем она направлялась к черепичным крышам и окошкам чердаков, где почти задевала перьями бешено крутящиеся на северном ветру кованые голуби-флюгеры, судя по всему, принимая их за своих собратьев. Прекрасное пернатое существо очень хотело бы поиграть с ними, сорвать эту неведомо зачем усевшуюся на крыши и башни стаю в воздух, повести ее за собой высоко в небо, туда, где вот-вот уже должны были засверкать молнии и взорваться оглушительные громовые раскаты. Сердце небесного шторма было единственным местом, где оно могло почувствовать себя дома. Но птица понимала: штормового гнезда ей не видать еще множество гроз, потому что вернуться ей не позволят. Она не корила тех, кто повелевал ею, – как можно упрекать ветер за то, что он треплет облака в небе, или же приближающуюся зиму за то, что скоро на землю хлопьями полетит снег? Есть те, кто парит среди туч, и есть те, кто отдает им приказы.

Тут птица заметила в открытом окне второго этажа башни замка две фигуры – мужчину и женщину. Интересно, что они там делают, эти не умеющие ни летать, ни понимать возвышенную музыку трелей создания? О чем говорят? Быть может, они расскажут что-нибудь интересное? Повинуясь чутью и тонкому слуху, птица устремилась к распахнутым витражным ставням. А там, в едва освещенной и заставленной массивными комодами комнатушке, и в самом деле происходил весьма интригующий разговор.

Широкоплечий мужчина в свободной белой рубахе с закатанными до локтей кружевными рукавами сидел на краю кровати, которая занимала почти третью часть свободного места; синий камзол с отделкой серебром на воротнике и манжетах лежал у него на коленях. У мужчины было открытое честное лицо, сейчас, правда, перекошенное от боли. Длинные волосы сходились в хвост, перехваченный синим ремешком. Лицо мужчины то и дело кривилось, а губы сжимались – было видно, что он страдает.

Большие и глубокие женские глаза были полны ласки и заботы. Леди лет примерно тридцати, красивая, но очень печальная, склонилась над раненым, поставив перед собой табурет, на котором были тесно расставлены различные флаконы, зелья из трав и лекарственные смеси. Ее сиреневое платье полностью отвечало столь редкой в провинции столичной моде: длинный подол, высокий поясок, широкие рукава с кружевными манжетами. Все это дополняла убранная наверх высокая прическа с жемчужной сеточкой.

– Я знала, что все это добром не кончится. Вспомните мои предчувствия, Сегренальд, они не обманывали!

Теплые женские руки осторожно коснулись обожженных кистей маркиза, втирая в них лечебную мазь. Но даже такое аккуратное действие отозвалось резкой болью – вспухшая волдырями кожа пылала, словно ее только что сунули в раскаленное масло. Но помимо боли душу жгло жестокое унижение – родственник безжалостно расправился с ним в присутствии чужака.

– Только не говорите ничего Луизе, умоляю. – Казалось, мысль о том, что молодая жена, носящая под сердцем его ребенка, узнает о случившемся, заботила Сегренальда гораздо сильнее, чем ожоги. – Ей сейчас совсем нельзя волноваться…

– Эх, Нальди, Нальди, ну что же вы так неосторожно? Ведь можно было как-то и поберечь себя, поостеречься. Но вы неисправимы и всегда за все желаете отвечать сами, на свою беду!

– С ним невозможно быть осторожным, Софи. Это все равно что сидеть на сундуке, полном алхимических зелий, – никогда не знаешь, что произойдет в следующую секунду, но при этом одно ты усвоил прекрасно: ничего хорошего тебя точно не ждет…

Леди Софи, прекрасный облик которой несколько портили ранние, не по годам, прорезавшие лицо морщины, старый кривой шрам на левой скуле да несколько свежих царапин на щеках, лишь тяжело вздохнула – без сомнения, кузина барона сама чувствовала то же самое: за долгие годы, проведенные в замке Бренхолл, она так и не сумела свыкнуться с жестоким и циничным нравом своего кузена. Пока был жив старший из братьев Бремеров, Джон, всегда оставалась надежда, что в последний момент глава семьи вступится за своих родственников, случалось даже, что он так и делал, одергивая не в меру распалившегося Олафа, гораздо реже – Танкреда. Но теперь, со смертью старого барона, вся семья оказалась во власти у Огненного Змея, который придерживался своего собственного, зачастую весьма бессердечного понимания фамильной верности и родственной любви.

– Здесь вы ошибаетесь, друг мой. – Леди отставила в сторону флакон с мазью и взялась за распаренную над миской с горячей водой полосу белой ткани. – Потерпите, сейчас будет больно…

Сегренальд сжал зубы, чтобы не закричать, когда она стала медленно оборачивать его руки повязками.

– Насколько я знаю Танкреда, – продолжала Софи, – он всегда очень последователен в своих мерзостях. Для того, кто не ведает о том, что движет Змеем, его действия, наверное, могут показаться спонтанными, но поверьте – все это напускное. Каждый его шаг, любой ненароком брошенный взгляд, каждая вспышка якобы гнева – лишь часть очередного злодейского плана, который он претворяет в жизнь.

– Вы рисуете его этаким всезнающим и наделенным безграничной мудростью демоном. – Маркиз усмехнулся невеселой улыбкой – порой он и сам считал точно так же, чего скрывать. – Но он все-таки человек и, как и любой человек, способен разгневаться, сказать лишнее, ошибиться. Он не всесилен, Софи! Он всего лишь… Ааааа!

Кузина барона закончила обматывать бинты вокруг его обожженных кистей и крепко затянула узлы на ткани:

– Ну-ну, мой хороший, потерпите чуть-чуть. Еще немного, и все…

Леди ушла в себя, погрузившись в воспоминания, – с ней это часто случалось. В эти мгновения она казалась окружающим мертвой куклой, не осознающей ничего кругом, будто душа ее покинула тело и устремилась прочь, туда, где плещутся волны забвения, подтачивающие берега воспоминаний. Вот и сейчас, пока руки сами заканчивали свою работу, ее и без того бледное лицо стало походить на тень: зрачки остановились, веки перестали моргать, лишь губы тихо-тихо шептали на одном дыхании:

– Знаете, я ведь тоже когда-то считала его простым человеком, тоже, наивная, думала, что сумею перехитрить Танкреда Бремера, обвести его вокруг пальца. Нальди, меня выдали замуж, когда мне было всего пятнадцать, я очень боялась – еще бы, супруг был старше на целых двадцать лет. Но мой Патрик, да присмотрит за ним милосердный Хранн в Краю-Откуда-Не-Возвращаются, оказался добрым, заботливым и любящим мужем. Сноббери, они все такие – настоящие рыцари. Я испытывала к Патрику истинное чувство, и он относился ко мне как к величайшей в мире драгоценности, в его обществе я чувствовала себя истинной леди. Не то что здесь, в Бренхолле, где мужчины доведены до положения безропотных слуг, а женщины, все до одной, уподобились рыночным торговкам, готовым выцарапать друг дружке глаза в попытках урвать себе хоть немного житейского счастья.

– Вы не слишком добры к своей семье, – заметил маркиз. – Под сводами Бренхолла есть достойные леди и благородные мужи…

– Полноте, Нальди, какая семья?! Эти голодные крысы, что начинают грызть друг друга, стоит им только почувствовать тень угрозы? Или же злобные коты, стерегущие этих самых крыс? За редким исключением. – Софи яростно сжала кулачки, отведя взгляд в сторону. – Нет, только там, в Реггере, у меня была семья, как и то, что зовется счастьем. Лили и Сеймус, наши с Патриком дети, – тому подтверждение. Но даже там, в самый счастливый час, засыпая рядом с мужем и колыбелью, я всегда чувствовала на себе этот жуткий взгляд – я знала: мой демон неотступно следит за мной, он видит каждый мой шаг, слышит малейшее дыхание и даже биение сердца. Он, словно скупой ростовщик, подсчитывает все те крупицы добра, что мне достались, чтобы после заставить меня заплатить за все с избытком. Я еще глупо надеялась, что все обойдется, что он не достанет ни меня, ни детей за стенами замка, полного солдат моего мужа. Как же я ошибалась! Как же ошибалась!

– Софи, не плачьте, не надо. – Сегренальд неловко попытался обнять ее забинтованной рукой за плечи, понимая, что быстро успокоить собеседницу ему не удастся – каждый раз, когда та вспоминала о покойном муже, это заканчивалось долгими рыданиями, в том числе и у него на плече. – Мы выстоим, моя храбрая Софи. Мы защитим от него наших детей.

Тут дверь в комнату неожиданно открылась, и оба собеседника вздрогнули от испуга – кто бы ни вошел, он точно слышал обрывок их разговора, а значит, все сказанное непременно дойдет до Танкреда, так уж было заведено в Бренхолле. В первый миг Сегренальд Луазар невольно спрятал под камзол перевязанные кисти – ему совсем не хотелось лишний раз показывать кому бы то ни было свою слабость.

В комнату, шелестя подолом платья, прошествовала леди Кэтрин, исполнявшая в семействе Бремеров роль няньки, и заговорщики облегченно перевели дух. Все знали, что в семейных интригах и кознях супруга лорда Конора Бремера, брата Софи, никогда не принимала участия, являя собой незыблемый нейтралитет и сомкнутые уста во всем, что не затрагивало интересов младших членов рода и их воспитания. Это была сухощавая, бойкая и вечно куда-то спешащая дама лет сорока. Она носила строгие одежды, подчеркивающие ее неприязнь к различным вольностям и распущенности, и сейчас была облачена в темно-фиолетовое, цвета чернил, платье с вышивкой в виде цветов по подолу и на облегающих рукавах. Черные волосы Кэтрин были собраны вместе и сходились в высокую прическу. Лицо леди было узким и немного напоминало острие ножа: пронзительный взгляд черных глаз, тонкий нос и неизменно хмурое выражение.

– Вас не слышал только призрак с чердака над башней Марго! – Казалось, что строго поджатые тонкие губы даже не шевельнулись, когда она произнесла это. Присутствие леди Кэтрин заставляло даже взрослых людей чувствовать себя маленькими провинившимися детьми. – Еще остались, оказывается, глупые птички, беззаботно воркующие под крышей Бренхолла.

– Кэтрин, как я рада, что это ты! – Софи успокоилась, но сердце еще бешено колотилось от пережитого испуга. – Я уже думала, я думала…

– А вот не нужно радоваться, Софи. Поскольку я не буду молчать и скажу вам все, что думаю. – Леди Кэтрин, подобно стремительному вихрю, пронеслась к открытому окну и притворила створки – страдая от болей в спине, она терпеть не могла сквозняки. Тем более окно в ее понимании было очередным ухом, которое впитывает в себя все, что из него вылетает. – Быть может, хватит?! Оставьте уже эти свои исповеди друг другу – однажды закончится все тем, что кто-нибудь услышит, и каждого из вас лишат детей. Этого добиваетесь?

– Мы же знаем, вы нас не выдадите, Кэти. – Сегренальд вымученно улыбнулся ей.

– Так это правду говорят? – Леди Кэтрин уперла руки в бока с таким видом, будто маркиз Луазар не выполнил дополнительное задание по наукам или музицированию. – Он что, действительно вас чуть не убил?

– Преувеличивают, как и всегда, – скривившись от боли, ответил маркиз.

– Нальди, не глупите, – нахмурилась Софи, – это же Кэти. Ей вы можете доверять…

– Все настолько плохо? – Леди Кэтрин взглянула на золовку.

Та только кивнула, оторвав полный участия взгляд от маркиза:

– Да он едва сдерживает себя, чтобы не взвыть на весь замок. Уж я-то знаю.

– Софи, прошу, не нужно. – Сегренальд нахмурился.

– Что? Не нужно?! – Казалось, самообладание совершенно оставило леди. – Не нужно что?! Послушайте, до каких пор мы будем терпеть это?! Сколько еще будем принимать как должное и закрывать глаза на подобные выходки?! Сколько еще слез нужно пролить, сколько боли вынести, скольких мужей похоронить, чтобы хоть кто-нибудь из обитающих в этом замке сказал «хватит»?! Если у здешних мужчин недостает смелости, может быть, мне самой пора взять в руки кинжал и вонзить его куда следует?!

– Софи, не нужно, вы только сделаете хуже, – тихо попросил маркиз.

Конечно же, он знал, что она ничего не предпримет. И что самое обидное, Танкред тоже отлично это знал, прекрасно представляя, чего можно ожидать от его вспыльчивой и малахольной кузины. Огненный Змей до поры терпит ненавидящую его родственницу. Пока не пристроит ее детей, возможно. Пустая и бессильная кукла с вырывающимися изредка на свободу вспышками безумия – вот что такое в его понимании леди Софи. Покричит, как и всегда, может, даже отправится в кабинет Танкреда, Логово Змея, и устроит там истерику, после чего слуги отволокут бедняжку в ее комнату и запрут на пару дней по приказу барона, как это уже не раз бывало. А Кэтрин… Та еще больше его боится. Старший Бремер без труда держит с виду независимую и своевольную жену лорда Конора на привязи: дети – вот ключи от замков на ее кандалах. Она никогда ничего не сделает против воли Змея, опасаясь, что пострадают младшие. У Танкреда для каждого члена рода Бремеров выкован свой цепной поводок, и Сегренальд с обреченностью понимал, что его собственный должен был вот-вот появиться на свет.

К сожалению, других союзников в замке у него нет: от остальных родственников лучше и вовсе держаться подальше – выдадут и не постесняются. Конечно же, женщины ни в чем не виноваты. Если бы… Если бы только он, Сегренальд, хоть как-то мог поквитаться с их демоном, если бы ему хоть на секунду представилась такая возможность, он не преминул бы использовать свой шанс. Даже если это стоило бы ему собственной жизни – плевать. Жизнь его еще не родившегося ребенка, которого носит Луиза, в тысячу крат дороже.

– Подумай о детях, дорогая, – поддержала маркиза Кэтрин. – Танкред не пощадит их, если ты что-нибудь попытаешься ему сделать. Он и так уже искоса поглядывает на Сеймуса, и, смею заметить, это весьма дурной знак.

– Хранн Милосердный! Синена Заступница! Сеймус! – Безутешная Софи снова ударилась в рыдания. – Мой бедный, несчастный Сеймус! А Лили? Кэти, милая! Ей же уже пятнадцать! Даже подумать страшно! Ровно столько же, сколько было и мне, когда…

– Хватит реветь, дуреха. Зачем лить слезы, если ты все равно ничего не сделаешь? – Леди Кэтрин даже зажала плачущей родственнице рот своей тонкой ладонью. Но слова ее вовсе не успокоили Софи – они показались ей ужасными. Должно быть, от той безжалостности в ее голосе, а может, и из-за их правдивости. – Если Танкред уже решил что-то, то так и будет, уж поверь мне, и ты ему никак не воспротивишься. Так зачем мучить себя понапрасну. Нужно смириться и жить дальше…

– Ну и черства же у тебя душа, Кэти! – Софи гневно сорвала ее руку со своего лица и отстранилась.

На миг показалось, будто что-то так ужалило Кэтрин, что она вздрогнула всем телом. В первую секунду ее глаза подернулись яростью, смешанной с болью, но в следующее мгновение эта неожиданная вспышка исчезла. Леди вновь представляла собой образец непоколебимости и каменного спокойствия.

– Пусть так, милая Софи, – согласилась она, и голос ее был столь же жестким, как удары по щекам плашмя холодным клинком. – Но при этом я прекрасно отдаю себе отчет в происходящем и умею себя сдерживать. И не бегаю ночами по коридорам в отличие от тебя, непрестанно зовущей своего покойного Патрика.

Софи не ответила, взгляд ее теперь был направлен куда-то мимо обвинительницы. То ли она глядела на дверь за ее спиной, то ли сквозь нее. Глаза вдовы опустели, а лицо утратило любой признак эмоций. Она вновь ушла в себя, погрузившись внутрь собственного сознания, точно в глубокий пруд. Ее внезапные вспышки отчуждения стали уже привычными для всех жителей Бренхолла. И это была одна из причин, почему безумную кузину барона никто не воспринимал всерьез. Даже родные дети относились к ней снисходительно. «А что с мамой?» – спрашивали они. «Мама больна», – отвечали им.

– Ну вот, опять, – мрачно констатировала леди Кэтрин и подошла к золовке.

Маркиз поднялся и помог ей уложить Софи на кровать. Самое верное сейчас было оставить бедняжку на какое-то время в ее комнате. Вскоре она снова придет в себя, будто ничего и не случилось.

– Кэти, поглядите, какая красивая птица за окном. – Забинтованной рукой Сегренальд указал на бьющуюся в прикрытые витражные створки птаху. – Совсем как ласточка, но перышки такие синие, будто кусочек неба погожим летним днем. Да это же мартлет!

– Мартлет? – удивилась Кэтрин. Конечно же, она сама не раз читала детям высокопарные старые баллады о храбрых рыцарях, прекрасных дамах и волшебных птицах без лапок, которые спят прямо посреди облаков, не опускаясь на ветки, как прочие птахи, и появляются там, где вскоре должен пролиться дождь. Но вот увидеть такое чудо воочию… – Мартлет – к дождю… – Она вспомнила старинную поговорку.

– Не только. – Голубые глаза маркиза сверкнули какой-то бессильной яростью, но в то же время и странной, безумной надеждой. – Еще он приносит беды… беды хозяину дома, над которым кружит…

* * *

Танкред Бремер спускался все ниже и ниже в гнетущую полутьму узкой винтовой лестницы дозорной башни. Длинная мантия время от времени цеплялась за торчащие кривые плиты, мешая идти, тогда Огненный Змей ругался вполголоса, чихвостя криворуких зодчих, возводивших это сооружение, но проклятия барона не могли бы вызвать у неведомых строителей даже слабенький насморк – башню заложили еще при прадеде Танкреда, князе Эрике. Это походящее на огромное веретено каменное строение призвано было исполнять дозорные функции – на самой его вершине располагалась вместительная смотровая площадка, где постоянно караулили двое стражников, наблюдая за окрестностями замка в увеличительные смотровые трубы. Также там находился колокол набата. Поскольку объект был стратегически важный, у входа в башню всегда стояла охрана, и посторонних внутрь не пускали.

При этом мало кто догадывался, что у башни есть и еще одно предназначение, тайное. Здесь была тюрьма. Самая таинственная из темниц Бренхолла, о ее существовании знали лишь немногие посвященные, а об узниках, сидящих в ней, – лишь только Танкред Бремер да его личный слуга Харнет. Даже братья нынешнего барона ведать не ведали о том, кто заточен в подземельях под дозорной башней Бренхолла. С давних пор это было владение Танкреда, его персональная вотчина. Ходили слухи, что Огненный Змей хранит здесь свои самые важные колдовские секреты, и любой, кто посмеет войти в святая святых, будет мгновенно испепелен чудовищной силы охранным заклятием, которое Танкред наложил на вход в подземелье. Впрочем, среди этих намеренно распущенных и непомерно раздутых слухов была некоторая доля правды – смертельно опасное заклятие там действительно было.

Наконец долгий спуск в темноту завершился, барон прошествовал по узкому пологому коридору. Факелы, развешенные в специальных кольцах, тут же сами собой вспыхнули и зачадили, едва Огненный Змей оказался рядом. В какой-то миг Танкред остановился напротив одной из массивных железных дверей, что были расположены по обеим сторонам коридора.

– Carpere. – Как только слова заклятия слетели с губ, нужная дверь осветилась изнутри – из узкой щели над порогом просочилось багровое сияние. – Carpere Clave.

Раздался щелчок, ему воспоследовал скрежет незримых засовов, и подземелье наполнилось жутким плачущим визгом металла, поцеловавшего металл. Через мгновение дверь начала открываться. Теперь оставалось самое сложное, то, что было заготовлено для излишне любопытных заезжих магов, если бы один из них отважился сунуться, куда не просят.

– Carpere Clave. – Волшебник слегка придержал дыхание, подготавливая финальное заклятие. – Afferre mortem de visitator molestus![1] Магическое свечение тут же исчезло. Танкред толкнул дверь, и та с легкостью распахнулась. Затхлый воздух каземата сопровождался вонью тления – подземелье дышало смертью, словно старый откопанный гроб. Лицо барона скривилось от отвращения. Из камеры на него взглянула непроглядная тьма, яростно горящая парой зловещих янтарно-желтых глаз.

– Ты пришшшел…

– Пришел. – Барон сделал быстрый пасс, словно перебирая пальцами подол легкой текучей драпировки, и зажег перед собой на ладони огненный шар.

Магическое пламя сбросило завесу тьмы, явив взору огромную пятиконечную звезду-печать, заключенную в три круга с извилистыми символами утерянного языка в ключевых точках и сопряжениях линий. Это была печать-ловушка, призванная удерживать внутри сгорбленную человеческую фигуру, сжавшуюся на самом ее краю в дальнем углу подземелья. Черные волосы наливались смолью и были столь длинны, что узник мог бы закутаться в них, словно в плащ. Он казался высохшим, словно обтянутый серой сморщенной кожей скелет, и только взгляд, исполненный злобы, ярости и неукротимого голода, был по-прежнему полон жизни.

– Сотня и пять десятков кромешных ночей… И столько же холодных черных дней ты не приходил… – Мягкий, как бархатная подушка, и совсем не вяжущийся с внешним видом говорившего голос ни в чем не упрекал, просто констатировал данность. – Зачем сегодня я стал тебе нужен?

– А разве нужен сыну повод, чтобы повидать отца? – усмехнулся Танкред.

В ответ желтые глаза подернулись красной пленкой, а в голосе узника зазвучала ненависть; уродливые костлявые пальцы сжались в кулаки:

– Какой ты мне сын? Какой сын может так поступать со своим отцом?!

– Ты сам выбрал себе такую жизнь, разве нет? – Барон прищурился. – Ведь именно это теперь тебя больше всего угнетает?

– Что ты знаешь об угнетении, глупец? Что ты знаешь о жизни?.. Я думал, что выбирал жизнь, а выбрал смерть… Вечную смерть, проклятую вечность смерти… Скажи мне, почему, когда ты приходил раньше, ты не говорил ни слова? Отчего сейчас снизошел? Что изменилось?

Носферату поднялся, расправив худые плечи. На нем был полуистлевший и посеревший от времени камзол старого покроя. Даже в таком жалком и ничтожном состоянии вампир излучал холодную угрозу, рассеивая кругом ужас, и Танкред невольно поежился, тяготясь присутствием нежити в двух шагах от себя.

– Ха-ха-ха! Ты все еще боишься меня, сын… Даже такого, каким ты меня сделал…

– Ты сам себя таким сделал!!! – Слова яростными плевками сорвались с губ Танкреда, сын не пытался оправдать себя за отца, это было истинной правдой.

– Почему ты не убил меня тогда, двадцать лет назад? Почему, Тан? – На один миг Танкреду показалось, что с ним и впрямь говорит отец. – Почему держишь здесь? Зачем?.. Хотя я все же догадываюсь зачем… Если бы только Джон знал…

– Ты сам мог сказать ему это, – воспоминания причиняли боль, как и всегда, – но сказал мне. Почему?

– Я боялся… Боялся, что он узнает… кем стал его отец… Что перестанет гордиться мной…

– И потому выбрал меня. Бесчестного и беспринципного в твоем понимании. Ведь так?

Вампир тяжело вздохнул, выпуская из сморщенных иссушенных легких пыльный воздух:

– Так. Только ты мог понять меня, понять, почему я на это пошел…

– Нет. И не думай, что сможешь обмануть меня. Неужто ты забыл, что во мне течет твоя кровь? Неужто полагал, что у меня, твоей наивной жертвы, было недостаточно времени, чтобы разгадать все детали заговора, в котором мне отвели незавидную роль? Ты рассчитывал использовать меня, именно я был тем, кому было уготовлено место на алтаре, чья кровь должна была пролиться во имя твоих зловещих планов, упырь! Я все знаю… Так что даже не думай меня обмануть.

Тщедушная фигура дернулась, как от удара плетью, и сжалась на краю пентаграммы, не в силах высунуть руку даже на дюйм за нее, чтобы хотя бы опереться на стену.

– Не говори так!

Но барон уже не мог остановиться:

– Ты всегда считал меня никчемным, я был для тебя обузой, и вот, когда ты задумал свою дурацкую месть Лоранам, именно мной ты решил за нее расплатиться! Чтобы не переплатить! Ты бы исполнил свой мерзкий план и ушел, а моя голова осталась бы там, выставленной напоказ, наколотой на пику в проклятом Гортене! А Джон стал бы править Теалом, свободным и сильным. – Вампир забился в самый угол печати, прикрываясь руками под напором этих ужасных слов. – Но все пошло не так, как тебе хотелось, и нынче судьбе стало угодно, чтобы я, а не Джон, встал во главе Теала и поднял знамя восстания! Да, Джон мертв, и не думай, что это я его убил, я никогда не опущусь до твоей подлости, отец. Он доблестно погиб, сражаясь за наше дело. А я ему не препятствовал. Понял?!

Последние слова просто сломали тщедушное тело, из горла вырвался звериный рык, и чудовище сделало обреченный бросок в сторону мага. Танкред с легкостью отразил эту нелепую атаку, прошептав всего одно короткое слово заклятия. Вампира швырнуло о каменный пол, послышался хруст ломающихся костей. Ему вторили жалкие стоны.

– Ненавижу тебя! – сплюнул в сторону бывшего отца Танкред. – Ты будешь вечно страдать, как заслужил! А я не дам тебе покоя, Сэмюель!

С этими словами он подошел ближе и, вытащив ритуальный кинжал, вогнал его в самый центр начертанной на полу печати. Клинок со странной легкостью вошел в ледяной камень полуистершейся плиты, пригвоздив к ней тень отца Танкреда. Слова заклятия замкнули ловушку – вампир дернулся, будто пронзенный насквозь, затем медленно поднялся и склонился перед своим хозяином.

– Я слушаю тебя, Ветер-в-Ночи… Приказывай…

– Найди мне того, кто скрывается в замке. Того, кто обронил вот это. – Танкред достал из-за пояса и протянул вампиру обрывок веревки. – Найди и убей.

Худая серая тварь молча подхватила предмет, обнюхала его и завыла, оглашая подземелье криком вечной тоски и боли…

Дарил осторожно крался вдоль длинного коридора, прислушиваясь к окружающим звукам и собственному дыханию. К счастью, в ночной тиши не было слышно неуклюжих шагов баронских патрулей и мягкой поступи агентов тайной стражи Бремеров. Но вместе с тем это было и странно, учитывая то, что ему довелось пережить днем, когда весь замок превратился в развороченный улей. Его искали везде, во всех углах, всех комнатах и переходах, везде, где только можно было представить, даже в тюремных камерах и канализационных колодцах. И непременно нашли бы, не будь он агентом Первой Дюжины. Он мастерски обманул их, обвел вокруг пальца, как беспомощных котят, даже сам принял активное участие в собственных поисках. Некоторое время никто ничего даже не подозревал, и он в составе спонтанной поисковой группы из замковой стражи обшаривал многочисленные подвалы Бренхолла, затем один из агентов решил все-таки уточнить, кто он такой, сопроводив в укромное место. Зря. С тех пор Дарил выдавал себя уже за агента тайной стражи Бремеров, а незадачливый дознаватель отправился в нишу за портьерой в коридоре третьего этажа с перерезанным горлом. Его тело нашли только под вечер, но к тому времени Грам уже успел обосноваться в таком укромном углу, где искать его было все равно что разыскивать черного ворона в ночном небе. Место это было библиотекой Бренхолла. Он великолепно провел время, копаясь в пыльных фолиантах под неусыпной охраной четырех балбесов, расположившихся у ее входа. Конечно, откуда им было знать, что входить в зал библиотеки можно не только через дверь… Грам сомневался, что даже сами бароны Бремеры ведали об этом секретном ходе, настолько он оказался заброшенным, когда ему удалось его обнаружить и воспользоваться им по назначению.

Таким образом, он переждал день, успешно избежав поимки, – самое опасное время, и теперь, воспользовавшись глубокой ночью, что уже опустилась на Бренхолл, Дарил рассчитывал найти способ выбраться из превратившегося в ловушку баронского замка.

Задание свое он блестяще выполнил, раздобыв важные сведения о тайных переговорах барона с эльфами, которые надумали стравить короля Ронстрада и Эс-Кайнта Конкра. Теперь следовало донести эти знания до нужных людей – его связной, господин Сплетня, будет ждать в условленном месте, на перекрестке трех дорог, у старого указателя «Броды. Семнадцатая миля». А после нужно будет отправиться в Реггер, правитель которого, граф Сноббери, хоть и болван редкостный, но при этом верный вассал короля. Его имя упоминалось в разговоре Танкреда с этим… саэграном Остроклювом, а значит, и его требуется предупредить о грозящей опасности. Но для начала необходимо было каким-то способом покинуть замок.

Кто-то может сказать, что выйти откуда-то всегда проще, чем войти. Но если учесть, что входил ты никем не замеченный и знать о тебе никто не знал, а вот на выходе караулят уже персонально тебя, то задача совсем не покажется вам такой легкой. Именно поэтому Дарил ничуть не расслаблялся, постепенно пробираясь по внутренним помещениям замка к его внешней стене. По его расчетам, именно здесь, в окрестностях северных врат, было проще перелезть наружу и вплавь пересечь окружавший замок ров. Главное – точно рассчитать расстояние и время. Стражи у ворот, само собой, предостаточно, да вот следят они наверняка в основном за самими воротами, а те, кто призван смотреть на стены (Дарил не сомневался, что замок оцеплен), просматривают лишь свой участок, а как раз за воротами не следят. Главное будет попасть именно в этот узкий стык наблюдения…

Строя далекоидущие планы, шпион свернул за очередной угол и только тут ощутил неладное. У Дарила было прекрасное чутье, он узнавал слежку в момент, что называется, «спиной чуял», но на этот раз сигнал об опасности пришел слишком поздно. Спина похолодела, от неожиданности Грам споткнулся и тут же, повинуясь инстинкту, перекувыркнулся вперед и вскочил на ноги. И вовремя!

Кто-то бросился на него сзади, настолько быстрый, что превосходной реакции тайного агента едва хватило, чтобы увернуться. Дарил молниеносно выхватил нож из-за голенища, нанеся удар в пустоту. Но неведомого противника уже не было там, где мелькнула серая тень. Дарил резко развернулся, одновременно полоснув ножом окружающую тьму. На этот раз удар пришелся в цель, но легче от этого не стало. Вместо того чтобы упасть на пол с перерезанным горлом, противник бросился на него, обхватив руками за плечи и потянув его вниз. Из разрубленного горла врага фонтаном хлестала кровь, но чудовищной силы мышцы сдавили Грама так, что тот не мог пошевелить ни правой, ни левой рукой. Кровь противника брызнула в лицо, попадая в рот и застилая глаза. Одновременно перед взором Дарила встала бледная, абсолютно лишенная морщин нечеловеческая морда, озаренная страшным блеском янтарно-кровавых глаз. У монстра были невероятно длинные черные волосы. Существо открыло жуткую пасть, обнажив острые, как иглы, клыки. Дарил невольно вздрогнул, осознав, кто сейчас перед ним. Видя его страх, вампир ухмыльнулся и направил свои зубы на беззащитную шею; из мерзкой пасти на пол начала капать кровяная слюна.

Дарил Грам, собрав всю оставшуюся волю в кулак, невероятным образом сумел вывернуть правую ногу, нанеся удар коленом в живот ненасытной твари. Вампир отлетел в сторону, и лишь только хватка чудовищных пальцев ослабла, нож, который так и оставался зажатым в правой руке, совершил разворот в воздухе и без остановки вонзился в голову вампира, пробив лобовую кость страшной силы ударом. Чудовище завыло, словно побитый пес, и поползло в сторону, стремясь скрыться во тьме коридора.

Дарил не стал преследовать упыря, его согнуло пополам и вырвало. Вырвало ядовитой вампирской кровью, которой он успел наглотаться. Но сейчас Грам не мог себе позволить даже минуты слабости – в любой момент чудовище могло прийти в себя и вернуться. На то, что вампир умрет, нельзя было рассчитывать ни при каких обстоятельствах: чтобы упокоить такого монстра, необходим добрый осиновый кол или клинок, смазанный зельем из белладонны и крови мертвеца, ничего из этого у него не было, а все остальное лишь причинит неживому боль или создаст временные неудобства. На негнущихся ногах, шатаясь, шпион двинулся вниз по коридору, в противоположную сторону от той, куда убрался вампир…

* * *

Свинцовые тучи уже набухли настолько, что стали походить на посеревшие животы, вздувшиеся у сотен мертвецов: они больше были не в силах сдерживать в себе всю ту влагу, что давила из них вот уже вторые сутки, но по какой-то странной причине дождь все не начинался. Необъятная черно-серая масса, протянувшаяся от одного края ночного горизонта до другого, угрожающе нависла над замком Бренхолл, словно тяжелый плащ, наброшенный на баронство и окружающие его земли. Время от времени тучи пронзались белесыми росчерками молний, следом гулко накатывал гром – и все это без единой дождевой капли! Воздух стал настолько сухим и пыльным, что срывалось дыхание. Но хуже всего было ожидание – чувство, что нечто ужасное вот-вот должно начаться, но каждый раз неизбежная развязка отчего-то откладывалась.

– Скорее бы уже дождь, до чего тяжко, – хрипло произнес Сегренальд Луазар, стоя у открытого окна.

Весь вечер его мучил кашель – то ли от пыли, что почти осязаемо висела в предгрозовом воздухе, то ли – но он не хотел об этом думать – всему виной начинающаяся простуда. Заболеть было очень некстати – на завтра назначена охота, и его отсутствие вряд ли будет воспринято правильно, скорее придется ехать больным, а это означало вымокнуть, измотаться и окончательно свалиться в постель. А ведь Луизе нужен уход, он должен быть рядом с ней столько времени, сколько возможно.

Маркиз обернулся и бросил полный любви и участия взгляд на спящую жену. Женщина лежала на широкой кровати с пологом, укрытая теплым шерстяным одеялом, ее каштановые волосы раскинулись распущенными длинными прядями по подушкам, а грудь тяжело вздымалась – пыльный воздух мешал ей спать, несмотря на открытое окно. Если бы он только мог, то руками собрал бы всю эту пыль и разогнал проклятые тучи, если бы он только мог…

Красавица Луиза влюбила его в себя с первого взгляда. Едва Сегренальд увидел ее три года тому назад на званом балу в Теале, прекрасную в своем темно-зеленом платье, скромную, но в то же время сверкающую, подобно луне в тихую звездную ночь, как сразу же понял – это его судьба. Тогда он пригласил ее на танец, и это был лучший вечер в жизни маркиза – он влюбился впервые за свои двадцать пять лет, и Луиза ответила ему взаимностью. Ради своей любви он был готов на все, но, к сожалению, дать сеньор де Луазар мог немного – его отец был младшим (и, как поговаривали, «не совсем законным») сыном прежнего герцога Хианского, получив от владетельного лорда в наследство небольшой замок (или, точнее, одиноко стоящую башню) на задворках герцогства и титул маркиза. Замок отец умудрился промотать – после смерти родителей сыну пришлось продать его, чтобы рассчитаться с многочисленными долгами. У Сегренальда остался лишь титул – пустой звук, если его нечем подкрепить: ни деньгами, ни землями маркиз похвастать не мог. Оставалось предложить лишь свою честь, беззаветное сердце и верную руку, что он и сделал, отправившись на прием к отцу Луизы, барону Джону Бремеру.

К его удивлению – а маркиз был не из тех, кто склонен обманываться, – барон согласился. Счастью Сегренальда не было предела – их свадьбу сыграли уже через месяц, и сеньор де Луазар породнился с сюзеренами Теала. Лишь много позже он узнал, чем была вызвана подобная поспешность – как оказалось, путем интриг Джон и Танкред намеревались выдать Луизу за сына герцога Элагонского, но в дело неожиданно вмешался король и наложил запрет на этот брак. Бремерам пришлось скрипнуть зубами и быстро, как сказали бы шпионы, «спрятать все дело за портьеру», выбрав для невесты куда как более скромную партию. Впрочем, маркиза мало волновали подозрения Инстрельда Лорана и далекоидущие планы Бремеров, он просто хотел счастья для себя и своей любимой.

Очень скоро Сегренальду пришлось ощутить на себе всю цену этого счастья. Жизнь в Бренхолле оказалась постоянным хождением по краю обрыва, в который то и дело сталкивали на твоих глазах тела неугодных. Впасть в немилость к барону Джону, навлечь на себя яростный гнев Олафа или, что было самым опасным, узнать, что ты стал частью очередного зловещего плана среднего брата Бремера – все это не оставляло родственникам и домочадцам ни минуты покоя; каждый здесь опасался за свою жизнь и жизнь близких, каждый боялся и шарахался от малейшего шороха в темном углу. Маркизу не понадобилось много времени, чтобы разобраться, кто же всему виной – за спиной недовольства Джона и безнаказанности Олафа всегда оказывался подлинный интриган и кукловод, Танкред Огненный Змей. Не будь его, Бремеры оказались бы самым обычным семейством, со своими жестокостями и мрачными традициями, коих полно в Ронстраде, а Бренхолл остался бы самым обычным баронским замком, а не Гнездом Змея, как называли его за глаза сейчас.

С тех пор, как Луиза забеременела, страхи Сегренальда за благополучие жены и будущего ребенка лишь возросли. В уши словно ревели десятки труб – все они голосили об одном: как только родится ребенок, Танкред найдет для него место в своих жутких планах, придумает, как использовать…

За окном в очередной раз сверкнула молния, «стрела Аллайан», как называли ее в народе, – и грянул гром. Маркиз Луазар облокотился о раму, наблюдая за первыми каплями дождя, уже несущимися к земле. Дождь все-таки начался, к лучшему или худшему – кто знает. В любом случае ожидание всегда гнетет сильнее. Только тут Сегренальд понял, что на самом деле непосильным грузом давило на его плечи – то были вовсе не пыльный воздух и надвигающаяся гроза, скорее это был рок, который олицетворял собой нынешний хозяин Бренхолла барон Танкред. Сегренальд сжал зубы: если бы все его печали можно было смыть этим дождем, если бы…

Хуже всего было то, что, осознавая всю гнетущую тяжесть ситуации, в которой он оказался, маркиз просто не знал, что ему предпринять. Нет, трусом Луазар не был, во всяком случае, в том, что касалось его собственной жизни. В нерешительности и колебаниях он также не был замечен – недаром барон назначил его командовать гарнизоном Бренхолла. Но здесь была не война, не рыцарский поединок и даже не поиск прокравшегося в замок убийцы. Когда этот самый убийца и есть твой родственник, твой сеньор и глава твоей семьи, любой может растеряться и впасть в уныние. Когда он уже прокрался и в любой момент готов застыть над твоей кроватью с кинжалом или подтолкнуть тебя в спину, спускающегося по лестнице, или добавить немного яду в кубок, тобой овладевает истинное отчаяние…

Дождь наконец хлынул – потоки ливня в мгновение ока превратились в стремительный водопад, прямо на глазах затапливающий внутренний двор замка. Стук капель по крышам слился с громовыми раскатами и стал похож на барабанную дробь. В лицо дыхнуло осенним холодом. И тут Сегренальд увидел то, что вызвало у него искреннее восхищение: в вышине, посреди изрыгающих черноту небес и бьющих оттуда ледяных хлыстов, кружила птица. Казалось, непогода была ей нипочем – она не боялась замочить перья, попасть в разряд молнии или повредить крылья – гроза была ее истинной стихией, ее единственным домом. Птица то взмывала высоко в небо, теряясь среди черных туч, то вновь пикировала вниз, почти задевая крыльями шпили башен Бренхолла.

– Я же тебя уже видел сегодня… – задумчиво пробормотал маркиз, следя за полетом прекрасного небесного танцора. – Мартлет, приносящий беды… Кому ты их сегодня принес, малыш?

Словно в ответ на его слова птица начала стремительно приближаться. Сегренальд невольно отпрянул от окна и попытался закрыть ставни, как будто это могло спасти, отвести прочь беду от Луизы и ребенка. Именно такая мысль первой пришла ему в голову. Но мартлет оказался быстрее: пока маркиз возился с непослушными створками, птица уже влетела в комнату и закружилась по ней, трепеща мокрыми крыльями.

– Что тебе от меня нужно?! – яростно прошипел Луазар, словно птица могла ответить. Луиза все еще спала, спал и ребенок у нее под сердцем. – Улетай! Нам не нужны твои беды, незваный гость, убирайся!

Маленькая безногая птичка что-то невнятно чирикнула на своем птичьем языке – какая-то вещь, зажатая в клюве, помешала ей исполнить ровную звонкую трель. Ничуть не опасаясь шипящего на нее человека, она подлетела к нему вплотную и зависла в воздухе, быстро махая крыльями. Только сейчас Сегренальд заметил, что пернатое создание сжимает в клюве не что иное, как свиток. Сам не понимая, что делает, маркиз протянул вперед руку, и птица выпустила свою ношу. Свиток лег в ладонь, а мартлет стремительно вылетел в окно – задерживаться в душном и тесном помещении дольше, чем требовалось, он не собирался.

Маркиз посмотрел на Луизу – та так и не проснулась, и он мысленно поблагодарил Хранна за это. Не стоит ей волноваться из-за всяких глупых оживших суеверий, которые приносят загадочные послания. Дрожащей рукой Сегренальд развернул необычную бумагу с красноватым блеском, будто выкованную из тонкого медного листа:

«Если вам дороги жизни вашей жены и ребенка, если вы хотите поквитаться с тем, кого ненавидите, будьте завтра в полдень у лесного озера на севере от лощины Двух Желудей. Вы знаете, что принести с собой…»

Подписи не было. Маркиз перечитал все еще раз. Затем еще. Его кулаки сжались от гнева. Ловушка! Несомненно, это Танкред решил проверить его и прислал птицу… Или же нет. Барон могуществен, но и враги у него под стать. Если кто-то из них желает использовать его, Луазара, ненависть к Танкреду… Если этот кто-то настолько умен и влиятелен, что сумел распознать его истинное отношение к главе семейства, то это может быть той самой надеждой на избавление, которой ему так не хватало все это время. Таинственный доброжелатель прекрасно осведомлен о назначенной на завтра охоте – это тоже заставляет задуматься. И думать здесь нужно быстрее…

* * *

Дарил шагал под дождем, как в бреду. Широкий тракт, окруженный поросшими мокнущим лесом холмами, озаряла полная луна, но сегодня он видел лишь небольшой ее отсвет, бросаемый на самый край дороги, – разум накрывала кровавая пелена, а тело билось в жестокой лихорадке. Руки его дрожали, скованные жутким ознобом, словно он удосужился опустить их в бочку со льдом, и дело было отнюдь не в дожде или холодном ветре. Дарил сжимал и разжимал замерзшие пальцы, судорожно тер их, прятал под одежду, пытался дышать на них, но ничего не помогало. С остервенением он дергал руками, словно кто-то невидимый тянул его, как марионетку, за незримые, но болезненные нити нервов. Заметь его кто-нибудь сейчас со стороны, точно подумал бы, что это бредет безумец и лучше держаться от него подальше.

Глаза начали нестерпимо болеть и наполнились жгучей влагой. Из-за этого он постоянно конвульсивно моргал и дергал при этом головой, пытаясь отогнать откуда-то взявшийся мерзкий назойливый шум. Было такое ощущение, что в голове его поселилось не менее десятка разъяренных жуков, и каждый считает своим долгом как можно громче жужжать и жужжать, ползая туда-сюда внутри черепной коробки. Виски и лоб будто налились свинцом, он пытался прикладывать пальцы к надбровным дугам, но тут же болезненно их отдергивал, поскольку каждое такое прикосновение отдавалось еще более сильной и давящей болью. После того как тайный агент его величества покинул замок, в голове его не сформировалось ни единой правильной, завершенной мысли, весь рационализм и способность к здравому рассуждению испарились, оставили его, будто предатели-актеришки из разваливающегося неудачливого цирка.

Дарил шагал вперед, подчас останавливаясь, чтобы сплюнуть на землю. Он не замечал, что его слюна уже стала багрово-красного цвета. Десны начали кровоточить, как и легкие, и гортань, но при этом язык оставался совершенно сухим – он покрылся черным налетом. Создавалось такое жуткое ощущение, что он зачем-то сунул его в склянку, полную комаров, где те не замедлили высосать из него всю кровь.

Королевский агент вышел на развилку, перед ним лежал новый тракт на Дайкан, но направился он не на восток, к Граду Харлейва, а на север, в сторону Реггера. Он уже не помнил, каким образом выбрался из проклятого замка Бренхолл, не помнил, что произошло там. Из всего множества причин, следствий и событий в голове осталась одна-единственная мысль, скорее даже не мысль, а пульсирующий в венах полузвериный инстинкт – обязательно нужно дойти… куда-то дойти и донести нечто важное. Что именно донести, Дарил Грам уже не помнил, почти не помнил, с каждым новым шагом забывая и то, кто он сам такой…

Глава 2

Загнать зверя, или Сердце-замок

Рога ревут, рога кричат,
Копыта по земле стучат,
А шавки землю роют, а шавки громко лают…
Ты сам в седле, копье в руке
И лук в чехле, колчан в петле,
А шавки громко лают, а шавки вновь кусают…
Кабан бежит, кабан хрипит,
Щетина, вздыбившись, торчит,
А шавки за загривок – хвать, а шавки шкуру будут рвать…
Копье в боку и в пятаку, где силы взять? Лежу в снегу,
А шавки станут шкуру рвать – с еще живого обдирать…

Старая охотничья баллада

За 11 дней до Лебединой Песни. Раннее утро

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Танкред Огненный Змей сидел в своем кабинете в замке Бренхолл, обложившись свитками и старинными фолиантами. За окнами было еще темно, но барон был не из тех разбалованных вельмож, которые считают своим долгом валяться в постели до полудня, а потом только идти на прогулку по замковому парку. Признаться, этой ночью он и вовсе не ложился. Сперва контролировал, чтобы никто из родственников не покинул своей комнаты, когда вампир бродил по замку, после отправил изуродованную нежить обратно в каземат залечивать раны. Тот не справился со своей задачей – не убил чужого агента, но Танкреда уже занимали новые планы.

Мрачность стен кабинета нисколько не смущала барона, можно сказать, он ее даже не замечал, в отличие от любого, кто сюда заходил. Дрожащие огоньки свеч на расставленных по углам комнаты подсвечниках создавали больше теней, нежели света. Книжные шкафы громоздились множеством этажей-полок, заставленных древними рукописными произведениями и предметами магической науки. Лишь здесь барон Бремер чувствовал себя уютно – это место домочадцы называли Логовом Змея, но лишь шепотом. Конечно же, Танкред слышал об этом, и ему, нужно признать, подобное прозвище нравилось.

Сейчас барон был очень занят: одна из деталей плана не пожелала становиться на свое место, и ему срочно требовалось найти ей замену. Один момент все никак не сходился, и Танкред уже начал задумываться: быть может, он просто не там ищет? Не те бумаги штудирует вот уже третий час? Где же найти ответ?..

В двери кабинета негромко постучали, они отворились, и, отбросив в сторону бордовый полог портьеры, в Логово Змея вошел родственник барона, маркиз Луазар. Сейчас он был уже переодет для охоты. Алый камзол скрывал могучую, но похрипывающую от неверного дыхания грудь, а черный капюшон с пелериной был закреплен на широких, но ссутуленных плечах. На лице маркиза застыло выражение глубокой усталости, а мешки под глазами и некоторая бледность свидетельствовали о недосыпании и даже голоде – и правда, последнее время лорд Луазар никак не мог заснуть, а в горло и кусок не лез. Танкред с жестоким удовлетворением отметил, что руки его родственника скрыты перчатками, чтобы не показывать окружающим жуткие ожоги и перебинтованные кисти. В руках маркиз что-то держал.

– Слушаю тебя, Сегренальд. И лучше бы дело было действительно срочным.

– Танкред, я ни за какие богатства не стал бы отвлекать вас от ваших дел понапрасну, но в замок принесли послание.

Маркиз поставил на столик перед бароном небольшой ларец с наброшенной на него тонкой, почти воздушной серебристой тканью. Танкред сорвал платок. На черном дереве крышки и боков сундучка глаз поражала изящная вязь резьбы, изображающая череду небольших, но реалистичных до жути картин. На одной была показана птица-лебедь, терзающая клювом мертвое тело посреди поля боя, на другой она кормила своих птенцов частями покойника, третья открывала чудовищную сцену: черный лебедь вырывал куски мяса из груди еще живого воина, распростертого на земле. В глазах резного бедняги обреченность и ужас смешались с невыносимой болью. Его лицо было дико искажено, поедаемый заживо неистово кричал, и барону уже начало чудиться, что он и вправду слышит мучительный крик.

– Весьма мрачно, если позволите заметить, Танкред. – Маркиз Луазар оторвал родственника от созерцания подарка.

– Верно, мой добрый Сегренальд, так и есть. Но при всей мрачности этой вещицы нельзя не отметить, что в ней что-то есть. Некий жест, некий призыв… мне кажется, что сами эти деревянные стенки – часть послания, его, так сказать, вступление. Что ж, поглядим, что внутри… Постой-ка, а это еще что? – Барон уже было откинул крышку, когда увидел осторожно просунутый под серебряными крючками свиток. Осторожно, чтобы не повредить тончайшую, отливающую странным алым блеском бумагу, он извлек письмо и развернул его:

«Уважаемый лорд Танкред, примите мое глубочайшее почтение и окажите честь, приняв сей скромный дар. После нашего с вами волнительного и захватывающего разговора, при котором я убедился, что нить ваших мыслей длинна и сплетается в клубок мудрости и дальновидности, а речи ваши достойны быть занесены в хроники ведения величайших бесед, я не мог не оказать вам знак внимания в доказательство того, что мои намерения серьезны и искренни.

Должен заметить, что ваши познания о моем Доме и обо мне лично меня несказанно удивили и обрадовали – до чего же приятно иметь дело с осведомленным собеседником. Но при этом я не могу не сказать, что ваши слова заставили меня кое о чем задуматься. Я просто восхищен вашим умением заводить друзей, лорд Танкред, и полагаю, что вы захотите поближе познакомиться с тем, кто предал меня и столь верно служил вам.

Долгих вам лет под солнцем и благополучия в вашем доме.

Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев».

– Что ж, мне одному кажется, что теперь он упоминает свое прозвище мне в угрозу? – проворчал Танкред, открывая ларец. – Остроклюв, тоже мне…

Серебристые крючки со звоном выпрыгнули из пазов, и тяжелая крышка медленно откинулась на не издавших ни единого скрипа петлях. Внутри ларец был обит темно-красным бархатом, и почти все место в нем занимал один-единственный предмет, в значении которого не могло быть сомнений.

Танкред вздрогнул и нахмурился.

– О, Хранн Великий! – Сегренальд отпрянул от ларца, быстро-быстро осеняя себя знамением бога-покровителя. – Они прислали вам голову, Танкред!

– Правда? Да неужто мои собственные глаза вырезаны и покоятся в кубке на столе? – Барон скривился и кончиками пальцев брезгливо вытащил «подарок» за длинные светлые волосы. Показалось узкое, как клин, лицо, белое, словно камень; если бы не запекшаяся кровь, мягкость кожи и жуткая вонь тленности и смерти, то можно было бы подумать, что ему прислали голову, отсеченную у статуи. Глаза мертвеца были затянуты поволокой и выражали немыслимое удивление – еще бы, кто бы не был удивлен, когда ему ни с того ни с сего решили отрубить голову. Тонкие губы искривлены в неприятной гримасе агонии, а из-под окровавленных локонов выглядывали два кончика слегка заостренных ушей странной нечеловеческой формы. Эльф. Некогда эта голова принадлежала эльфу. Стало очевидным, что Неллике понял: Танкред за его спиной тайно договорился с одним из его приближенных, и решил наказать предателя, при этом запугав своего «союзника» Бремера.

– Это не Певчая Птичка. – Облегченно вздохнув, барон усмехнулся и положил голову обратно в ларец, не преминув захлопнуть крышку.

– Что все это значит, Танкред? – пораженно воскликнул маркиз Луазар. Он был еще немного не в себе после увиденного. И без того болезненные руки дрожали.

– Это значит, что мне дают понять: «Берегись, мы не такие глупцы, как ты полагал». Чувствую, что скоро придется высылать войско в Хоэр. Бансрот их подери, этих союзников, – хуже открытых врагов. Нужны гарантии… Нужно как-то ограничить их притязания… Я что-то читал о теории выбивания стены из-за спины противника, образно выражаясь, конечно, но говорят, что это воистину лишает глупцов уверенности и самовлюбленного настроя… Стена, выбиваемая из-за спины… Да-да…

– Хоэр! – воскликнул Сегренальд. – Вы хотите отправить наших воинов в эти дебри?! Говорят, что даже воздух и вода в беззвучно текущих ручьях Чернолесья таят в себе угрозу и предостережение! А сколько же под теми зловещими кронами водится злобных тварей, начиная с орков и заканчивая легендарным василиском. А еще эти эльфы! Кто их знает, с их темным нравом. Они же все безумцы как один! Вы поглядите только: прислали вам голову своего, только чтобы испугать, а на что они пойдут, если выступить против них, я даже боюсь подумать и…

– Постой-ка, Сегренальд! – Танкред резко обернулся к малодушному родственнику. В глазах его отчетливо читалась странная веселость: было похоже, что в этот самый миг он понял нечто такое, над чем ломал голову довольно долгое время. Но при этом он еще не до конца был уверен в правильности своего мимолетного вывода… – Что ты там сказал о василиске?

– Эээ… О василиске? Да это всего лишь легенда, – нахмурился Сегренальд, припоминая, – вопрос застал его врасплох. – Я слышал, что где-то в Чернолесье, там, где… эээ… течет река с водою алою, как кровь, свил себе гнездо среди дюжин мертвых деревьев огромный змей, василиск, прародитель всего скользкого рода, и неизвестно, жив ли он еще или же нет. Но всяк знает: то место гиблое как для людей, так и для зверья. Думаю, в нашей библиотеке можно и не такое прочесть. Вот, кажется, и все, что я знаю…

– Любопытно… весьма любопытно, – пробормотал Танкред, вновь повернувшись к родственнику спиной. – Благодарю тебя, Сегренальд, ты мне очень помог.

– Но я не…

– Все, ты можешь идти. – Танкред хотел поскорее избавиться от маркиза, чтобы все должным образом проверить.

Лорд Луазар счел неожиданную перемену настроения родственника неким благом, сродни долгожданному избавлению из плена, и поспешил скрыться из кабинета барона. Никто в Бренхолле не любил оставаться наедине с главой семейства дольше, чем того требовал долг, Сегренальд не был исключением.

* * *

С громким лаем и визгом пара псов пронеслась по опущенному мосту северных врат замка и устремилась дальше по грунтовой дороге под нависающую тень деревьев. Следом за псами, поднимая копытами коней пыль, проскакали благородные охотники: лорды Бренхолла, их ближние друзья и однощитные рыцари, допущенные к охоте.

Оба лорда были облачены в изящные охотничьи костюмы: бархатные камзолы со свободными рукавами и разрезами на боках. У обоих на перевязи справа висели изящные белоснежные рога, обвитые золотыми кольцами, а мечи в дорогих ножнах покоились слева.

Путь охотников пролегал через мрачный замковый парк. То, что за ним заботливо ухаживают, могло выдать лишь наличие удобной дороги, низкие ветви деревьев над которой были спилены, чтобы благородные всадники не задевали их своими головами. Вот, пожалуй, и все, что отличало парк от граничащего с ним леса.

Псы-аланы[2] – два больших зверя белой и черной масти – радовались возможности покинуть каменные стены замка и размять соскучившиеся по траве лапы. Они с шумом гоняли лесных птиц, рыская в кустарнике и носясь кругами меж деревьев.

Огромные буки и грабы перемежались стройной ольхой и тонкими ясенями. Осенние кроны сменили цвет своих листьев на желтый; дул довольно прохладный ветер. Небо было серым и хмурым, каждую минуту грозил начаться дождь, и охотники набросили на голову капюшоны.

Невдалеке послышалось журчание воды. Выехав из-под деревьев, лорды со свитой оказались на берегу сонной речушки, поросшей кувшинками и высоким камышом по берегам. Это был Илдер, именно таким неказистым являлся он в этих землях, неподалеку от своего истока.

Услышав ржание коней и лай собак, испуганные утки взвились в затянутое тучами утреннее небо, а духи-корриганы стремительно попрятались в свои гнезда под камнями.

– Что, благородный Олаф, неужель боитесь сапожки намочить?! – задиристо воскликнул лорд в алом камзоле и черном капюшоне с пелериной на плечах. Черные высокие сапоги с золочеными шпорами упирались в стремена. Весь его вид представлял собой взбудораженность предстоящей травлей и нервозность охоты. Лорд с нетерпением глядел на родственника.

– Это я выбираю вам, маркиз, женушку среди уток. Какие вам больше по душе: серые или рыжие? – в тон ему ответил родственник в пурпурном камзоле и такого же цвета шапероне.

Его широкое лицо выражало недовольство и раздражение, а в узких маленьких глазках читалась злость. Маркиз привык к подобному взгляду. Олаф Бремер, младший из трех братьев Бремеров и нынешний бургомистр Теала, никогда не менял этого выражения, представляясь всем грубым и неприятным человеком, – таким он, впрочем, и был – достойным членом древнего рода Бремеров. Когда говорят, что у кого-то неприятная отталкивающая внешность, то многие считают, что и человек должен быть при этом злым и жестоким. Это неправда, точнее, не всегда правда. Олаф Бремер прекрасно соответствовал своей внешности: он был полноват и низок ростом – на голову ниже Сегренальда Луазара – и оттого в душе ненавидел всех высоких и стройных. Лицо его будто бы само невольно просило не глядеть на него долго: в жесткости черт Олаф мог соперничать с замшелым камнем, а учитывая «мох» его щетины, сравнение было как нельзя более удачным.

– Я поспешу напомнить вам, уважаемый градоправитель, что ваша дражайшая племянница Луиза уже является моей горячо любимой супругой. Полагаю, что второй моей жены она не потерпит, да мы ведь и не шейхи из пустынного Ан-Хара, чтобы у нас было много жен, верно?!

Свита не смела встревать в разговор господ: рассерженный тон лорда Луазара и изничтожающие насмешки лорда Бремера не позволяли им даже помыслить о том, чтобы развязать языки. Рыцари и их пажи предусмотрительно молчали, боясь, как бы настроение лордов не перекинулось на них самих.

– Экий вы подкаблучник, Сегренальд, – недобро усмехнулся Олаф. – Ни шагу не можете ступить без указки Луизы. Глядишь, если так пойдет, и на охоту будете выезжать вместе с супругой!

Лорд Луазар не оценил шутки и дал шпоры. Его конь, поднимая копытами тучи брызг, начал движение к противоположному берегу. Псы маркиза устремились за ним.

– Вперед! – Младший брат барона указал свите на реку и сам поспешил «намочить сапожки».

Всадники пустили коней вброд, преодолевая мутную воду и разросшиеся растения. Течение здесь было настолько сонным и ленивым, что казалось, можно спокойно поставить посреди реки низкий столик с кубком вина, и вино ни за что не прольется…

Оказавшись на другом берегу, охотники продолжили путь по дороге. Ухоженный парк сменился по-настоящему диким лесом. Деревья здесь были высоки и разлаписты, а заросли колючего кустарника с каждым футом становились все более непролазными.

Река являлась природной границей, разделявшей парк Бренхолла и хмурый лес Утгарта, получившего свое имя в честь некоего старого гнома, что когда-то обитал со своими сыновьями в глухой чащобе. В народе верили, что он происходил из рода меняющих облик, то есть оборотней… Но и помимо сказочных перевертышей лес был не особо-то гостеприимным местом – слишком много нечисти водилось под его кронами. Кусты терновника были полны жилищ разнообразных духов, так же как и корни деревьев и их черные дупла. В плетеных гнездах обитали воро́ны, что оглашали лес хриплым карканьем.

Всадники держали путь немногим более пятнадцати минут и вскоре выехали на опушку, где остановили коней. Здесь собрались уже около трех десятков пеших охотников: псари, следопыты и слуги. Собравшиеся на поляне люди были облачены в длинные одежды: зеленые и коричневые котты до колен с удобными узкими рукавами, пелерины и капюшоны, концы которых были заправлены за пояс, чтобы не цепляться за ветви деревьев. У каждого в чехле находился кинжал на случай столкновения со зверем вплотную. Вооружены охотники были рогатинами с острыми наконечниками и короткими копьями, некоторые сжимали в руках луки и арбалеты. Никак не менее четырех десятков псов различных пород неприкаянно ворчали в стороне, ожидая начала охоты. Собаки маркиза тут же устремились к товарищам, виляя хвостами.

На опушке были разожжены костры, охотники грелись подле них. Здесь же присутствовал и главный ловчий барона, лесничий Малкольм Турк. Его седые волосы и борода были жутко спутаны, а на лице темнели морщины, но свое дело он знал хорошо. Повадки зверя старик изучил куда лучше, чем придворный этикет, должно быть, поэтому в замке он чувствовал себя не слишком-то уютно. Зато здесь, среди коряг и кустов, он был истинно в своей тарелке. Чаща была его домом, здесь он знал каждую тропу, каждое дерево. Никто не мог заготовить зверя лучше, чем старый Турк, за что он не зря получал свое жалованье и пользовался уважением как любителей псовой охоты, мужчин из семьи Бремеров, так и предпочитающих соколиную охоту леди. Помимо ухода за угодьями, старик и его люди стояли на страже леса, отлавливая, кроме зверья, еще и браконьеров.

И хоть барон Танкред сам охотиться не любил, считая это увлечение излишней тратой времени и сил, да к тому же неоправданным риском, но всякому запрещал убивать диких зверей в своем лесу. За браконьерство он карал столь же строго, как и все остальные вельможи Ронстрада, почитающие охотничьи угодья, расположенные в непосредственной близости от родового замка, личной неприкосновенной собственностью. Так, однажды лесники барона поймали в чаще двух простолюдинов, подстреливших косулю. Помнится, злобный Олаф придумал им весьма веселое наказание: с разрешения Танкреда его младший брат заставил бедняг охотиться друг на друга до тех пор, пока один не прирезал ножом другого. Победителя же, в свою очередь, стражники повесили на Дубе Справедливости в Теале за убийство. Так что редко кто отваживался преступить границы этого леса, направив стрелу на оленей его светлости.

Давно в замке не объявляли травлю, целых три седмицы никто из родственников барона не мог допроситься позволения протрубить в рог с Охотничьей башни, поэтому старый лесник несказанно обрадовался, когда получил весть от Олафа Бремера. Главный ловчий еще к ночи отправился в лес, чтобы заготовить зверя. Сейчас все уже было исполнено, и он подошел к господам, склонившись в поклоне.

– Где он, Малкольм? – спросил Олаф, не слезая с коня.

Рыцари за его спиной поспешили утолить жажду водой и вином из бурдюков – они знали, что погоня будет долгой и утомительной.

– Вепрь рыщет на севере, близ лощины Двух Желудей, милорд. Прикажете начать травлю?

Олаф грозно оглядел поляну, поудобнее перехватил копье и кивнул.

Ловчий направился к псарям, отдал им приказ, и те спустили собак.

Свора, состоящая из трех десятков борзых и гончих и пары аланов маркиза, рванулась под деревья, и ее хозяева тут же отстали. Заливистый лай говорил о том, что собаки уже почуяли зверя, несмотря даже на то, что охотники едва лишь направили их на след.

– Вперед, Олаф! – Маркиз поднял копье. – Загоним-ка нашего клыкастого друга!

– Так уж и быть, Сегренальд. – Олаф рванул шпоры и устремился вперед. – Но первый удар по загривку вепря – мой!

– Это мы еще поглядим, чей удар будет первым, – прошептал Сегренальд и последовал за родственником.

Свита веселой и шумной гурьбой двинулась следом. Рыцари начали преследование, а оба лорда были уже далеко впереди всех, будто бы обезумев от чувства соперничества и азарта погони. Их кони летели корпус в корпус, их взгляды были устремлены лишь на неверную лесную землю. Вскоре другие охотники сильно отстали. Псы подвывали где-то в чаще, к лаю примешался еще один звук: низкий, утробный и ворчливый – голос зверя. На пути лордам попались тела двух разодранных на куски собак.

«Слава Хранну, это не мои!» – подумал Сегренальд.

Олаф неистово гнал коня, помимо шпор используя еще и хлыст. Лорд Луазар никак не мог его догнать. Погоня была утомительной, хотя только началась. Вепрь несся в чащу, гонимый псами, выхоленной сворой Бремеров. Всадники следовали на рев аланов (эти собаки не просто лаяли, их голоса походили на львиный рык), их взмыленные кони исходили пеной. Лишь краешком глаза Сегренальду удалось один раз заприметить бурую шкуру вепря, после чего тот снова скрылся из виду. Во время погони маркизу попались еще три собаки, растерзанные чудовищными клыками.

Завидев, что впереди земля обрывается, лорд Луазар натянул поводья, но не успел вовремя остановить коня, и его скакун перелетел через край урочища. Совершив длинный прыжок, конь приземлился на ноги уже на дне распадка – благо, склон был пологим, а ложбина – неглубокой. То была лощина Двух Желудей – окруженная деревьями прогалина меж холмов. Дно ее было покрыто ковром из опавших листьев, в некоторых местах были грязные лужи – идеальное место для дикого кабана. Примерно в середине впадины гордо произрастали два могучих дуба с объемистыми кронами и множеством узловатых корней, выбивающихся из-под земли.

Маркиз больше не слышал собачьего лая. Он огляделся и с удивлением понял, что остался один. Олаф, который до этого несся впереди него, куда-то исчез: затихло болезненное ржание его лошади, не было слышно ругани, которой сопровождались подгонявшие ее удары хлыстом.

Спокойная лощина могла таить в себе любую опасность, и Сегренальд, согнувшись в седле, вглядывался в следы на влажной земле. Крепче сжав копье, несмотря на боль от ожогов, маркиз направил коня медленным осторожным шагом, особое внимание уделяя корням деревьев. Ничто не выдавало присутствия зверя, ни один куст ежевики не шевельнулся, ни одна веточка на земле не треснула – лес здесь будто спал. Постепенно Сегренальд оказался в самом центре прогалины, и если на опушке солнце еще кое-как светило, с трудом пробиваясь сквозь пелену серых туч, то здесь царил полумрак, создаваемый красно-золотистой листвой над головой.

Маркиз так и не услышал ни звука – вепрь не зарычал, не фыркнул… Охотник даже не понял, как монстр смог подкрасться незамеченным. Конь вдруг дико заржал. Неожиданный удар последовал сбоку, и он был настолько силен, что лорд вылетел из седла и упал на траву. По спине будто прошлись вишневыми дубинками – она вся превратилась в один сплошной ушиб, но он, слава Хранну, не сломал себе шею и, кажется, мог даже двигаться. Ножны с клинком валялись в стороне – при падении каким-то образом порвался ремень перевязи.

Конь маркиза был менее удачлив – бедное животное с жутким хрипом рухнуло, а на его боку зияла огромная рваная рана, оставленная клыками чудовища. Обреченный скакун несколько раз дернулся в конвульсиях и перестал шевелиться.

Вепрь глядел на распростертого человека и рыл копытом землю. Сегренальд остался один на один со зверем. Огромная туша размером едва ли не с медведя, каждый клык с руку длиной, жесткая бурая щетина торчит во все стороны. Лорд схватил лежавшее подле копье и осторожно поднялся на ноги. Рука его нашаривала что-то на поясе…

Рог коснулся губ, и маркиз Луазар затрубил, прося помощи. Никто не ответил! Никто… кроме зверя. Вепрь ринулся к нему. Опытный охотник бросился в сторону, не преминув ткнуть противника копьем. Неудача! Шкура кабана оказалась слишком крепкой, и наконечник лишь проскользнул по его кривому боку.

– Ну, хоть кто-нибудь!

Маркиз трубил в рог, но никто не отвечал.

В какой-то момент зверь повернулся и вновь ринулся на него… Выставленное вперед копье при столкновении сломалось у наконечника, и охотник не успел отскочить. Клык прорезал ногу, и Сегренальд закричал от боли. Он упал наземь… Штанина была мокра от крови, рану нестерпимо жгло. Только чудо позволило ему не потерять сознание. В глазах все поплыло, но – странное дело – зверя перед собой лорд видел четко. Он понимал, что следующее столкновение станет для него последним. Где же все?! Где же охотники и псы, где его верные аланы?!

Зверь возмущенно фыркал в стороне, он почему-то не спешил бросаться вперед и расправляться со своей раненой жертвой. Он стоял в нескольких шагах от маркиза и неистово мотал огромной головой. Несколько маленьких существ, каждое с палец размером и в темно-зеленых нарядах, вырывали у него из спины шерсть, другие кололи его елочными иглами в черный пятак, от чего вепрь и фыркал. Сегренальд подумал было, что глаза начали ему изменять из-за раны и ему уже мерещится неизвестно что! Чудеса, да и только! Судя по всему, лесные духи ярткины зачем-то решили ему помочь! Но ведь это невозможно! Ярткины, или «зеленые плащики», – злые духи, это ведь именно они обычно заманивают заблудившихся путников в чащу на растерзание диких зверей или к глубокому темному оврагу! Сейчас же они всеми силами пытались помешать вепрю напасть на человека.

Выяснять причины, движущие крохотным народцем, у Сегренальда что-то не было особого желания, он пополз к мечу, цепляясь за корни, торчащие из земли. За ним оставался кровавый след. Но тут он услышал наконец звук, которого ждал больше всего, – приближающийся стук копыт! На поляну выскочил Олаф, в руке его было копье. Ярткины тут же исчезли, скрывшись в траве и опавших листьях.

Вепрь будто бы не замечал появления в лощине еще одного человека и вновь повернулся к Сегренальду. Создалось впечатление, что зверь в сговоре с родственником, хоть эта мысль и казалась глупой.

Было видно, что маркиз долго не продержится в одиночку, но Олаф не спешил ему помогать. Он остановил коня с подветренной стороны, чтобы кабан не учуял его запаха, и стал просто любоваться огромным зверем и измученным родственником. Подлый лорд лениво опустил копье, в то время как у маркиза оставался в руках лишь обломок древка, который ни за что не выдержал бы веса и ярости вепря. Да, лорд Луазар представлял сейчас собой довольно жалкое зрелище: весь камзол перепачкан в земле и крови, к одежде прицепились листья, а капюшон мокр от пота. На ноге – жгучая рана, волосы спутались, а дыхание стало прерывистым и лихорадочным.

Олаф широко улыбался.

– Что ты делаешь?! – закричал Сегренальд. – Помоги же!

Олаф был посредственным охотником, и ему было далеко до родственника. Младший брат Бремер быстро загорался опасной забавой, но так же быстро и уставал от нее, предпочитая поскорее вернуться в замок. Сегренальда он не любил так же, как, должно быть, и всех остальных, – то есть из простого человеконенавистничества. Но главной причиной была зависть – муж его племянницы с легкостью управлялся с охотничьим копьем и ему ничего не стоило различить едва заметные следы на неверной, обманчивой земле, в то время как сам Олаф ничего там не мог рассмотреть, как ни пытался.

И теперь он был на высоте, а Сегренальд повержен. Ныне он получал непередаваемое удовольствие, свысока глядя на то, как зверь роет землю изогнутыми клыками и угрожающе фыркает, приближаясь к неудачливому охотнику.

Сэр Луазар полз по земле, пока не уперся спиной в толстое дерево. Вепрь встал напротив.

– Олаф, помоги! – вновь закричал Сегренальд, когда вепрь с налитыми кровью безумными глазами ринулся к нему. Животное было ранено – на боку его виднелись кровавые следы от собачьих укусов – и от того еще свирепее.

Негодяй Олаф даже не подумал шевельнуться. Он просто сидел в седле, перехватив копье обеими руками, чтобы напасть на вепря, видимо, когда тот разделается с Сегренальдом.

Зверь бросился на лорда, и в последний миг маркиз успел уклониться в сторону, при этом выставив перед собой древко копья с острым обломанным концом. Зверь грудью налетел на деревяшку, и она неглубоко вошла в его тело. Своим клыком он застрял в крепкой коре дерева. Оказавшись в ловушке, вепрь начал яростно биться, исходя слюной и криками. Его копыта врывались в землю, оставляя в ней глубокие следы. Лорд отполз немного в сторону.

Зверь еще несколько раз с силой дернулся и оказался на свободе.

Сегренальд уже успел мысленно проститься с любимой женой Луизой, с неродившимся ребенком и с милой леди Софи, которая стала ему почти что сестрой. Маркиз крепко сжал зубы и заставил себя не зажмуривать глаза. Не потерять достоинство он мог, лишь бросившись в самоубийственную атаку с кинжалом на огромного вепря – до меча он так и не дополз. Короткий клинок – все, что у него осталось, и он не смог бы причинить сильного вреда такому огромному кабану. Но это не значило, что лорд Луазар погибнет, уползая, как трус. Чтобы он показал слабость перед этим ублюдком Бремером? Да никогда!

Но ни честь, ни жизнь потерять Сегренальду не пришлось – вдруг свистнула стрела. Она пролетела мимо, но зверь резко остановился. За первой пропела еще одна, глухо вонзившись в дерево. Издали послышался лай собак.

Вепрь выпучил глаза и ринулся прочь, в спасительную тень деревьев. Олаф разочарованно хмыкнул, насмешливо глядя на пребывающего в состоянии оцепенения Сегренальда: мол, ничего, в следующий раз непременно… Он пришпорил коня и направил его в чащу – теперь у него было явное преимущество, а младший брат Бремер привык добиваться своего любой ценой.

Ловчие выбежали в лощину всего через несколько мгновений после того, как огромный кабан вновь скрылся из виду. Собаки не собирались останавливаться здесь и помчались вслед за вепрем. Охотники осматривались – не притаился ли где зверь. Среди всех был лесничий, он держал стрелу на луке, готовясь чуть что выстрелить. Старый Малкольм мгновенно оценил ситуацию и бросился к лежащему на земле лорду. В руках его появился бурдюк с вином. Вырвав затычку, старик наклонил горлышко к иссушенным губам сэра Луазара.

– Милорд, нужно перевязать вашу ногу. – Лесничий достал откуда-то полотняные бинты и тут же принялся умело перевязывать рану на ноге, подложив под повязку какие-то листья. Боль не прошла, наоборот, началось непрекращающееся жжение, но кровь остановилась.

– Где мои псы? – хрипло выдавил Сегренальд – сердце все еще бешено колотилось, в горле пересохло, будто он только что пробежал не менее десяти миль. – Где Хтош и Ревен?

Малкольм оглянулся на псарей и крикнул, требуя собак лорда. Их подвели на поводке. Оба алана жалобно скулили, будто прося прощения, что не пришли своему господину на помощь. Они начали лизать его руки, и он ласково потрепал их по загривку – странно, но собачьи языки не ухудшали его боль от ожогов в кистях.

– Ну-ну, мальчики…

Только сейчас из-за деревьев выскочили два всадника. Пара рыцарей из свиты маркиза и Олафа безуспешно рыскали по лесу в поисках вепря. Увидев одного из своих предводителей раненным и на земле, они взволнованно устремились к нему, лорд раздраженно поднял руку, призывая их остановиться. Он продолжал гладить собак, все его внимание было занято ими.

– Что с тобой случилось, Хтош? – спросил большого поджарого черного алана маркиз. – А с тобой, Ревен? – Белый алан также не смог ответить.

– Кто-то перебил им нюх, подсыпав в еду молотого перца. – Старый лесничий положил ладони псам на головы, погладил мокрые носы. Они даже заворчали от удовольствия.

– Кто? – только и спросил сэр Луазар, и так зная ответ.

Ублюдок… Интересно, если проткнуть его копьем и выдать все как несчастный случай, ему поверят? Должно быть, это всего лишь вопрос любви Танкреда к своему младшему брату…

– Не знаю, милорд, но нюх я им вернул. Теперь они помогут вам в поисках этого вепря.

– Что ты такое говоришь, лесник? – удивился кто-то из рыцарей.

– Лорд изранен, ему нужно вернуться в замок! – вторил другой.

Рыцарям было обидно, что им не улыбнулась сегодня удача, но жизнь члена семьи Бремеров важнее. Сегренальд печалился лишь оттого, что они не его так ценят и уважают, а боятся его грозного и безжалостного родственника Танкреда. Что ж, он понимал их, ведь сам боялся барона.

– Я не возвращаюсь в Бренхолл, – сказал он.

– Но вы ведь ранены, милорд!

Сегренальд не ответил. Опираясь на рогатину, он с трудом поднялся на ноги. Старик-лесничий поддержал его под руку.

– Помогите сесть в седло! Я продолжу погоню.

Маркизу подвели лошадь, подали меч. Печально взглянув на тело своего убитого скакуна, он взобрался в седло, взял поводья и выхватил из рук слуги новое копье. Сегренальд пришпорил коня, но даже такое легкое движение ногой причинило ужасную боль. Ничего, он добудет сегодня клыки этого вепря. И быстрее Олафа. А потом как-нибудь заколет ими мерзавца-родственничка, который спокойно глядел, как он умирает.

Конь понес Сегренальда в ту сторону, где исчез Бремер…

Вскоре он нагнал Олафа. Помогли собаки. Вернувшие себе превосходный нюх аланы доказали свое звание лучших следопытов и преследователей. Пурпурный камзол Бремера показался впереди, среди деревьев.

Всадник не двигался, он стоял на самой северной границе леса. Олаф и не заметил, насколько далеко завела его погоня за зверем. Копыта застучали за спиной, сливаясь с рычанием двух охотничьих псов.

Не оборачиваясь, Олаф насмешливо произнес:

– Что так долго, добрый Сегренальд? Я уж устал ждать.

– Отчего же вы ждете? – Сэр Луазар поравнялся с градоправителем Теала.

Олаф копьем указал на простирающиеся впереди поля. Деревья леса Утгарта стояли стеной, отбрасывая тень на чужие владения.

Только сейчас Сегренальд заметил, что небо, до этого временами исходившее мерзкими каплями редкой мороси, начало менять свое настроение. Капли начинающегося дождя стали падать постоянно, они назойливо попадали на лицо, неприятно стекая вместе с грязью. Лорд лишь сильнее натянул капюшон.

Баронский брат глядел в землю перед собой, там действительно был четкий след – вепрь прошел этим путем. Он покинул лес и направился в глубь пшеничных полей. Примерно в трех милях севернее виднелись редкие крестьянские хижины, еще дальше на фоне грозового горизонта можно было различить крылья мельницы.

– Чего улыбаетесь, Олаф? – не глядя на родственника, зло спросил Сегренальд. – Так рады, что я жив?

– Рад, что кабан смог вас обхитрить, дорогой родич, – ехидно растягивая слова, ответил Олаф. – Фактически зверь покинул земли баронства, а мой славный братец Танкред не велел никому из родственников оставлять без его ведома границы наших владений.

Так оно и было: барон Бремер пекся о безопасности и благополучии своей семьи. Попросту же говоря, они все были у него на коротком поводке, под постоянным присмотром и без его позволения не смели ступить даже на шаг в сторону.

– Надо же… – пробормотал Сегренальд, вглядываясь в кабаний след.

За спиной зазвучали веселые переклички рожков, чье-то гулкое пение, и вскоре к границе леса вырвались десятки рыцарей – почти вся свита. За ними выбежали и следопыты с ловчими, а слуги несли богатую добычу: двух больших оленей и косулю, а зайцев же вообще было не счесть.

Лорд Луазар хмуро поглядел на них.

– Где вы были? – спросил он. – Почему не пришли на зов?

– Мы не слышали рога, милорд, – ответил один из них.

– Мы охотились, милорд, – добавил другой. – Глядите, сколько добычи!

– Я полагал, что у нас сегодня война с «черным зверем»[3], – оборвал их маркиз.

– Но нам был дан приказ идти на оленей… – попытался оправдаться рыцарь, бросив удивленный взгляд на Олафа.

Лицо Сегренальда при этих словах исказилось злобой, он уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться у самого Олафа, какое он имел право так поступить, когда его отвлекли.

Из кроны дерева, под которым они стояли, вылетела птица, похожая на ласточку. Звонко чирикнув, она залилась радостной трелью. Сегренальд вздрогнул от неожиданности, лицо его тут же побелело так, словно он вспомнил о некоем важном деле.

– Экая небыль, – восхитился старый Малкольм Турк – он и его люди как раз вышли из леса. – Тридцать лет не видал мартлетов. А вы знаете, милорд, что…

– …его пение – к дождю, – устало вздохнул Сегренальд. – Лучше бы не знал.

И тут же будто хмурые тучи услышали маркиза – морось участилась…

– Вот уж спасибо! – проворчал Олаф. Мокнуть ему совсем не хотелось.

Маркиз направил коня к полю. Люди недоуменно поглядели на баронского брата: что прикажет? Но тот лишь усмехнулся и, повернув скакуна, скрылся в лесу.

– За мной, верные охотники! – воскликнул сэр Луазар, и рыцари и следопыты были вынуждены последовать за ним.

Кабан совсем недавно вышел из леса. Он боялся и был ранен, он хрипел, роняя слюну и оставляя следы на земле и запах в траве. Собаки чуяли зверя и рвались вперед.

– Спустить псов, – приказал лорд, но псари не спешили отпускать поводки.

– Мы не поскачем дальше! – расхрабрился кто-то из свиты. – Барон запретил, милорд.

Сегренальд обернулся:

– Продолжаем охоту! – Даже дождь не был помехой настойчивости и решительности маркиза. – Мы должны поймать его!

– Но мы в чужих владениях, милорд! – отвечали рыцари. – Если граф Сноббери вышлет своих воинов, мы можем попасть в плен!

Здесь располагались поля графа Реггерского: граница баронства проходила межой леса. Вепрь рвался в глубь полей, будто чуя, что именно тут ему удастся ускользнуть. Хитрюга…

Лорд, не задумываясь, устремился дальше. Его люди взволнованно переглянулись и ринулись следом. Но вовсе не за тем, чтобы помочь ему, а чтобы догнать и уговорить остановиться:

– Полноте вам, сударь! Зверь ушел, нам нипочем его не настичь, да и дождь идет! До грозы бы в замок успеть вернуться!

– Я достану его! – непреклонно заверил маркиз. – Возвращайтесь в Бренхолл, неженки, я привезу вам к ужину этого кабана!

Маркиз пришпорил коня и, даже не оглянувшись, поскакал дальше. Следом за ним помчались два его верных пса – Хтош и Ревен, могучие звери-аланы…

В полном одиночестве Сегренальд все же настиг зверя. Это произошло всего в двух милях от кромки леса Утгарта. Вепрь потерял много крови – пережил несколько схваток с баронской сворой – и последнего столкновения с двумя грозными псами уже не выдержал. В груди его торчал обломок копейного древка маркиза. Посреди поля во время начинающегося дождя Ревен острейшими клыками схватил зверя за ухо, а Хтош мертвой хваткой вцепился ему в загривок. Пытаясь сбросить их с себя, дико ревя, вепрь начал кататься по земле. Тут-то его брюхо и настигло копье подоспевшего лорда Луазара. Сердце зверя истекало кровью, смешиваясь с грязью и дождевой водой посреди пшеничного поля.

Оставив собак охранять тушу вепря – Сегренальд знал, что верные любимцы ни за что не подпустят к себе чужака, – маркиз поспешил вернуться в лес. Как он и полагал, главный лесничий его светлости Танкреда ждал его. Старик стоял на месте, сомкнув на груди руки, закутавшись в длинный зеленый плащ и набросив капюшон низко на лицо. Была видна лишь длинная косматая борода. Дождь стекал с лесничего, как с поросшего мхом старого камня.

– Был ли удачен ваш поиск, милорд? – справился Малкольм, поднимая взгляд.

– Ты найдешь тушу в паре миль отсюда. Доставь ее в замок…

– Слушаюсь, милорд, – кивнул старик. – Я прямо сейчас отправлю людей…

– Нет, – неумолимо оборвал его маркиз. – Ты сам должен пойти с ними. Приведешь моих псов. Я больше никому не доверяю, тем более что они разорвут любого, кто посмеет прикоснуться к моей добыче. Тебя же они любят, ты их вылечил…

Старик прищурился – нечто в глазах сэра Луазара говорило о том, что тот что-то скрывает.

– Слушаюсь, милорд. – Лесничий вынужденно кивнул, хоть и был очень недоволен приказом. Еще бы, ведь от его светлости Танкреда он получил особое указание: ни на миг не оставлять без присмотра Сегренальда Луазара. И он упускает его из виду вот уже второй раз.

Лорд пришпорил коня и поскакал в лес. Не проехав и мили, он осмотрелся и свернул на запад, к озерам. Дождь все усиливался, сверкнула молния, в сером от туч небе грянул гром. Маркиз скакал еще около двадцати минут, пока наконец не выехал к большому озеру.

На заросших травой берегах росли хмурые ивы, макающие свои тонкие длинные ветви в воду. В тени деревьев располагался молчаливый лагерь, кажущийся издалека туманным наваждением. Призрачные шатры легкой серебристой ткани тонули в туманной дымке неподалеку, и подступы к ним все заросли цветущим чертополохом. Подле шатров не было видно ни души.

Дождь будто был не властен на берегах озера – сухую землю надежно скрывали густые кроны деревьев, зато поверхность его вод расходилась кругами. Хлюпанье капель разносилось далеко окрест…

– Я рад вам, маркиз Луазар, – раздался звонкий, как звук столкновения клинков, голос сбоку.

Сегренальд вздрогнул и повернул голову. На большом камне, подступающем к самой воде, сидела высокая фигура в черном плаще с капюшоном. Сапоги и окантовку плаща украшала затейливая вязь, а на вычурной тисненой перевязи висели темно-зеленые ножны, обшитые бархатом и изукрашенные драгоценными камнями; в них покоился немного искривленный меч, напоминающий саблю восточной ковки. Длинные рыжие волосы незнакомца выбивались из-под капюшона, также был виден узкий, точеный подбородок.

Сегренальд направил коня к ожидающей его черной фигуре.

– Саграэн Неллике, если не ошибаюсь? – уточнил маркиз, подъехав к берегу.

– Все верно, милорд. – Собеседник нежно поглаживал сиреневый цветок чертополоха, растущий подле камня. Его невесомый пурпурный пух, казалось, отвечал прикосновениям и будто бы тянулся к пальцам эльфа.

– Я принес вам кое-что… – Сегренальд расстегнул на груди две пуговицы алого камзола и достал некий свиток. – Это план замка Бренхолл – полагаю, он вам пригодится…

– Премного благодарен, маркиз Луазар. – Рука в белоснежной перчатке, да такой тонкой, что сквозь материал проступали очертания изящных пальцев, потянулась к бумаге. Но родственник барона Бремера не спешил отдавать то, что привез. Его кое-что интересовало:

– Это ведь вы заставили ярткинов спасти меня? – Маркиз вспомнил, как кабан едва не убил его и о своем странном избавлении. – И мартлет – ваш посланец… Говорят, что только эльфы могут повелевать духами леса…

– Всего лишь хотел заручиться вашей дружбой. – Эльф явно над ним насмехался. Вот чего-чего, а дружбы с этим человеком он мог преспокойно избежать. – Голос мартлета необычайно приятен слуху.

– Вы же не скажете мне правду? – глядя исподлобья, спросил сэр Луазар. – Не так ли?

– Как и вы… – ответил саэгран. – Вы боитесь признаться, зачем все же решились помочь Дому Черного Лебедя.

– Вовсе нет, – зло ответил маркиз, срывая с левой руки перчатку и разматывая повязки. – Полюбуйтесь!

Его рука – кисть и пальцы – были жестоко обожжены. Жуткая оплавившаяся кожа могла напугать кого угодно, но эльф лишь улыбнулся. Он присутствовал, когда Танкред Бремер сделал это, и догадывался, что периодически маркиз испытывает такую дикую боль, будто колдовской огонь раз за разом вновь и вновь нестерпимо обжигает успевшую слегка зажить кожу. Леди Софи помазала ему руки целебными мазями, и на время боль утихла… лишь до утра, и тогда ей пришлось повторить перевязку.

– Мы ведь оба знаем, что не это ваша причина. – Голос эльфа стал недобрым.

Маркиз знал свою истинную причину, по которой решил предать Танкреда, но никому не собирался ее выдавать, а уж тем более этой опасной и совершенно незнакомой личности. Лорд Луазар задумчиво глядел на воду и не сразу понял, что в ней что-то не так. Лишь спустя какое-то время до него дошло, что вся вода в озере была черного цвета. Не как смола, конечно, но как сумерки! Как черно-синие сумерки…

– Что вы сделали с озером? – Почему-то маркиз ни секунды не сомневался, что все это проделки эльфов.

– Знаете, маркиз, – Саэгран поднял голову, показалось светлое лицо, прекрасное и в то же время жестокое, глубокие зеленые глаза блеснули сталью, – Черный Лебедь живет лишь на черной воде.

– Я не знаю, что это должно значить, почтенный, но мне уже пора. Меня могут хватиться в замке… и еще… должен вас огорчить, господин Неллике, но в вашем стане – предатель.

– Да, я знаю. – Эльф кивнул, а на губах его расплылась ядовитая усмешка. – Его голову сегодня должны были передать вашему благородному родственнику.

– Нет, это не предатель. Я точно знаю…

Тут уж глаза саэграна загорелись. Он даже придвинулся вперед.

– Откуда вы знаете, лорд Луазар? Кто же подлинный изменник?

– Танкред сам сказал, что голова не его. Со мной он не поделился подробностями, но он обмолвился… там что-то было… – как же его?.. – что-то о певчих птичках, вроде бы, но вряд ли вам это поможет.

– Певчие Птицы? – Эльф вскочил на ноги. – Вы уверены?

– Да, кажется, именно так и сказал Танкред, когда увидел ваш подарок. Что ж, мне нужно возвращаться в Бренхолл. Я не смогу больше встречаться с вами лично – это слишком опасно. Как мы будем поддерживать связь?

Саэгран вытянул перед собой раскрытую руку. В тот же миг из ивовой кроны вылетела синяя птица и с легким щебетом, быстро-быстро махая крылышками, зависла в воздухе над его ладонью.

Маркиз кивнул, отдал собеседнику свиток и, повернув коня, поскакал в Бренхолл. Эльф задумчиво глядел ему вслед.

«Певчие Птицы»…

* * *

Танкред Огненный Змей подошел к большому древнему панно, занимавшему всю северную стену его кабинета. Помнится, еще с самого детства он часами стоял здесь, разглядывая ничего не говорящие ему имена, закончившиеся годы жизни и ставшие для его предков последней чертой годы смерти. Среди цветочного узора и вязи плюща можно было различить, словно некое свидетельство о причастности к какому-то преступлению, всех, кто имел какое бы то ни было отношение к их семейству. Для него, тогдашнего мальчишки, это было самым ценным сокровищем из всех – родовое дерево, где в самом низу (тогда) стояли имена младших детей рода: Джона и Олафа, а посередине его, Танкреда, имя. Полотно это было магическим, и оно всегда само себя писало: новые имена и даты появлялись на нем в случае рождения, смерти или брака. Помимо этого гобелен с годами рос, точно живой, удлиняясь, и сейчас, в шестьсот пятьдесят втором году от основания Гортена, нижним краем он уже лежал на три фута на паркетном полу. Здесь значились имена нынешних детей Бремеров.

Для Танкреда это панно было бо́льшим, нежели просто тканой настенной картиной: когда он разглядывал эти надписи и узоры, в его ушах явно звучали звон клинков, крики новорожденных и предсмертные хрипы. Несколько имен для него были здесь особенными: на одни он глядел дольше других, неизвестно зачем, даже для себя самого, пытаясь понять их обладателей, а другие вообще игнорировал, делая вид, что их там и нет вовсе. К последним можно было причислить имена покойного, но без даты смерти, Сэмюеля Бремера, отца Танкреда, и Роланда Бремера, Черного Рыцаря, единственного сына Огненного Змея. Хотя в случае с Роландом порой барон все же малодушно поглядывал на его имя: если появится дата смерти, то он первым узнает, что сын умер… но пока что мерзавец, где бы он ни был, дышал полной грудью и топтал землю, пусть заберут его вороны в Край-Откуда-Не-Возвращаются за измену отцовской воле.

На самом верху родового древа, под сводчатым потолком, ветвистой старописью было выведено: «Древний и славный род Бремеров». Барон усмехнулся – славный, как же! Каждое из поколений древнего рода совершало такие поступки, что любой благородный и честный человек, имея таких предков, бросился бы на собственный меч от стыда. О нет, он не был честным – он был одним из них. Одним из десятков имен, принесших замку Бренхолл и городу Теалу славу дикого оскалившегося волка, которого невозможно укротить, невозможно приручить, подавая кости с господского стола, как невозможно и заставить лизать руки властителя.

Танкред провел тонким длинным пальцем по наполовину истершемуся имени в самом центре родового древа: «Эрик Бремер, Василиск». Достопочтенный прадед, заставивший тогдашнего короля, Инстрельда II, позволить роду Бремеров перестроить этот самый замок, несмотря на монаршую нездоровую боязнь мятежей и больших крепостей в окраинных провинциях. Ты ведь не будешь спорить, старик, что тебе просто повезло? Или совсем наоборот – не повезло, это уж как смотреть.

Огненный Змей отошел от панно, сел в кресло и вновь взялся за книгу, старую и написанную замысловатым языком. Легенды его рода… Раньше он никогда не прикасался к этой, в его понимании, бесполезной и отнимающей драгоценное время трухе веков, ведь, по его разумению, все, что скрывалось под темно-красной кожаной обложкой с изображением змея, кусающего себя за хвост, было не более чем надуманными и не имеющими ничего общего с реальностью сказками. Сегодня же, еще с самого утра, он, не отвлекаясь, проштудировал ее страницу за страницей, теряясь в мрачных гравюрах, полных скрытых подтекстов и символизма, вязи украшений текста, в которых были зашифрованы какие-то даты и места, геральдических художествах заглавных букв и, что самое мучительное, в неразборчивом кривом почерке.

Перечитав в очередной раз наиболее заинтересовавший его отрывок и кивнув своим мыслям, Танкред вырвал страничку, с которой только что ознакомился, и, сложив ее несколько раз, поднес бумагу к свече. Спустя мгновения в руке Огненного Змея осталась лишь горстка пепла. Даже не подумав обжечься, глава рода Бремеров перетер пепел меж ладоней и развеял его…

– Дедушка! Дедушка! – В кабинет вбежали дети. Три девочки и два мальчика.

Барон широко улыбнулся маленьким гостям. У него было замечательное настроение.

– Как ваши дела, родные мои?

– Ты вернулся, дедушка! – радостно воскликнул мальчик лет семи, черноволосый и ясноглазый. – Расскажи нам о столице!

– О столице, Роджер? – Тут уж Танкред нахмурился – откуда дети знают, где он был?! А ведь он-то полагал, что все просчитал: загнав вампира обратно в каземат, заперся в башне, наказав никому его не тревожить, оттуда через портал перешел в Гортенский лес, где находится поместье герцога Валора; разговор с герцогом Хианским. Беседа с Рейне Анекто; убийство старика барона Хилдфоста… Чтобы направить заговор в нужное русло, ему хватило каких-то нескольких часов – одной-единственной ночи после переговоров с Неллике Остроклювом. Вот так и делаются дела, когда все тщательно выверено и спланировано. Если бы еще здесь, в Теале, можно было все разрешить столь же просто…

– Деда, ты ведь из Гортена? – спросила девочка постарше, ее длинные светлые волосы были сплетены в длинную косу, перевитую алыми лентами.

– С чего ты взяла, милая Марго? – улыбнулся ей Огненный Змей.

– Старик Харнет сказал… – бойко ответил высокий стройный парень, который уже готовился стать достойным воином семейства Бремеров. Ему было пятнадцать лет, но мысленно, в своих мечтах, он совершил уже все возможные подвиги, требуемые от рыцаря.

– Говоришь, Харнет сказал, Сеймус? – В глазах барона пробежал злой блеск.

– Ого, какая шкатулка красивая! – восторженно воскликнула вдруг Марго, пытаясь поближе рассмотреть резьбу на черном дереве эльфийского подарка. – Это из Гортена?!

Танкред поспешил набросить на ларец серебристую ткань, которой тот был изначально обернут, чтобы скрыть ужасные гравюры от детских глаз.

– Вы знаете, внуки, к чему приводит людей любопытство? – хитро усмехнувшись, спросил барон. – Никогда не суйте свои носики в чужие дела, если не хотите, чтобы…

– Дети! – раздался вдруг суровый женский голос от дверей.

На пороге стояла высокая немолодая уже леди в строгом платье, волосы ее были увязаны в аккуратную прическу. Эта дама являла собой некий антипод неряшливости, являясь блюстителем всяческих правил.

– Рада вас видеть, Танкред. С возвращением, – поприветствовала барона леди Кэтрин, отчего Танкреда перекосило от злости – неужели весь замок уже знает, что его ночью не было в замке?

Дама тем временем повернулась к детям:

– Дедушка устал после приезда! Дайте ему отдохнуть!

– Ничего, милая, они мне не докучают.

– И все же. Я бы предпочла, чтобы они пошли заниматься. У них еще по три учебных часа перед ужином.

Все пятеро детей, тоскливо склонив головы, под присмотром суровых глаз своей воспитательницы направились к двери.

– Дай им немного серебра, дорогая Кэтрин. Я слышал, что на улице Бреккери в «Кремовом Лепестке Добкина» хозяин испек по новому чудесному рецепту такие замечательные пирожные, которых можно съесть добрую сотню и не заметить. Только не заходите к этому прощелыге Брауну из «Войны Тортов», что на углу Вязовой и Свободной, – говорят, что он жулик, и все его сладости – не более чем искусно наведенная иллюзия. Тоже мне…

Глаза юных Бремеров загорелись было счастьем, но так же быстро и угасли, стоило им посмотреть на тонкие поджатые губы воспитательницы и ощутить на себе пронзительный, как сама совесть, взгляд. В тенях под глазами строгой леди застыла угроза наказания. Хоть эти дети и были из богатого рода властителей, в обязанном вассалитете у которого находилось множество других семей, они не часто могли насладиться простыми радостями жизни, такими как сладости. Супруга лорда Конора Бремера, кузена его светлости барона, леди Кэтрин, под чьей опекой находились все младшие члены семейства, боясь увидеть пробуждение отличительных черт рода в молодых отпрысках, не спускала им ни малейшей шалости и многого не позволяла. Дети боялись ее так же, как и ночной грозы за окном: они пока не понимали, что она всего лишь пытается спасти их от того порока, в который впадает со временем каждый из членов семейства, один за другим попадая в плен неимоверного тщеславия, алчности и жестокости…

– Они плохо себя ведут и еще будут получать поощрения?

– Пусть купят себе сладостей, Кэтрин, неужели я должен повторять дважды?

– Нет, вы не должны, Танкред. – На грозную леди было страшно смотреть – она имела свое мнение и не считала нужным это скрывать. Барон не смог сдержать усмешки от проказливой мысли, что, будь ее воля, она бы сейчас немедленно поставила его самого в угол на зерно коленями, заперла на день в чулане или лично исполосовала всю спину плетью. – Дети, за мной. И нечего коситься на дедушку – избавить вас от уроков не в его власти.

– Да, Кэтрин, еще одно… – Барон остановил родственницу. – Позови сюда Харнета…

* * *

Леди Сесилия, баронесса Бремер, видела в свое высокое окно башни, как через замковый двор стремительно идет человек в длинной алой мантии и подбитом мехом темно-бордовом плаще. Узнав эту широкую, будто скользящую походку и невыносимые для нее черты, она вздрогнула. Словно почувствовав ее испуг, идущий внизу человек вдруг поднял взгляд к окну и посмотрел на нее. В следующий миг его внимание отвлек шум у ворот (раздались звуки рогов – должно быть, это в замок возвращались с охоты), он отвернулся, а еще через пару мгновений совсем скрылся из виду.

Леди так и стояла, глядя пустым равнодушным взглядом на нависшие над Бренхоллом тучи. Шел дождь. А на ее душе всегда было хмуро, и дело было отнюдь не в гнетущем недуге. Точнее, не только в нем. Конечно, лихорадка, бессонница ночью и удушливая дрема днем, странный озноб, настигающий ее всякий раз примерно в полдень, да еще несколько проявлений болезни заставляли ее чувствовать порой, будто она медленно умирает, как от проказы, но то, что творилось у нее в сердце, нельзя было сравнить ни с чем. Она ненавидела этот замок, его мрачные стены, грязный внутренний двор, снующих по коридорам слуг, походящих на тени. Она ненавидела свою башню, куда ее поселил супруг с лживыми словами: «Это все для твоего же блага. Чтобы ты была в покое, родная, и никто не мешал твоему выздоровлению». Когда людям говорят подобные слова, самое время бежать, не оглядываясь, – баронесса это знала, но ничего не могла поделать, и ей пришлось смириться. Ныне она обреталась в этой комнатке, где все уставлено дорогими и красивыми вещами, где множество платьев в сундуках и шкафах, где анхарские ковры и золотые блюда, где вино и фрукты. Даже канарейка в клетке… Хранн Великий, как же она ненавидит эту канарейку с ее неизменным до тошноты репертуаром – интересно, если ей в клювик воткнуть иглу, она запоет хоть немного по-другому? Все здесь было сделано, чтобы создать уют, но тем не менее это была тюрьма, откуда ее редко выпускают. Каземат на вершине башни, куда вход ведет даже не из коридоров донжона, а из внутреннего двора. Теперь это место так и называют: «Башня Баронессы»… Леди Сесилия ненавидела все это. Ненавидела Софи, кричавшую по ночам и бродившую по переходам замка, ненавидела детей, которые, шутя, стучали кочергой в стену – услышит ли их бабушка? Мелкие поганцы, она их превосходно слышала. Она знала многое из того, что родственники предпочли бы скрыть, она знала и такое, от чего многие пришли бы в ужас. Слуга Танкреда Харнет, вечно бормочущий себе под нос о каких-то убийствах. Олаф, угрожающий Конору жестокой расправой, если тот не вернет ему какой-то должок. Сам Конор, выпытывающий у стражников и Сегренальда Луазара пароли, чтобы, без сомнения, их потом продать кому-нибудь. Супруга Конора, Кэтрин, плетью бьющая до крови в чулане кого-то из детей. Сегренальд Луазар, вечно жалующийся и строящий заведомо обреченные на провал планы по освобождению «из плена» Танкреда, при непременном условии собственной печальной гибели, будто в подобном он видел некую романтику, страдалец и тупица. Об остальных и говорить нечего – настолько их чаяния и поступки мелочны и жалки. Благодаря системе дымоходов, которые походили на специально построенные слуховые коридоры и окна, леди Сесилия слышала всех. Всех, кроме него. Лишь Танкред молчал – все всегда происходило у него в голове, которая одновременно представляла собой мрачную кладовку различных тайн, темный закоулок, где он кого-то убивал, дворцовые залы, где он кого-то предавал, и поля сражений, на которых он кого-то с кем-то стравливал…

За спиной раздались звон ключей и скрип двери. Она так и не обернулась.

– Ты только вернулся в Бренхолл, Танкред, – холодно проговорила баронесса, продолжая невидяще глядеть в окно, – но ты видишь, что делает каждое твое появление? Они все боятся тебя, и я… – ее плечи вздрогнули, – тоже тебя боюсь.

– Дети не боятся меня, Сесил, – отпарировал барон. – Они любят меня, а я их.

– Дети еще ничего не понимают, – с болью в голосе сказала женщина, оборачиваясь к нему.

На вид ей можно было дать лет тридцать, не больше. Болезнь, которую баронесса мысленно сравнивала с проказой, в отличие от оной, со временем делала ее все моложе, прекраснее и свежее, но все же оставляла на ней свой мрачный отпечаток: нездоровая бледность лица, слегка зеленоватые сухие губы, черные синяки под глазами, будто она долгое время провела запертой в каком-нибудь темном подземелье, не видя солнца и не ощущая его теплых лучей. Пышное белое платье и белый корсет придавали ей одновременно и величественность королевы, и угрюмость призрака.

– Как ты можешь бояться меня? – Огненный Змей скрестил руки в широких рукавах алой мантии на груди. – Я причинил тебе зло?

– Ты сделал так, что я себя боюсь! Себя! – Баронесса сорвалась на крик, в приступе безумия вонзив вдруг длинные заостренные ногти в свое красивое белоснежное лицо. Танкред равнодушно смотрел, как из тонких порезов медленно катятся багровые капли. Кровь очень походила на людскую, но в то же время она была несколько гуще и темнее. Нет, она уже не была людской. Ни капли людской крови в этом теле. – Это из-за твоих дел меня прокляла та цыганка. Именно ты ей чем-то насолил, и теперь я плачу твой долг! Но почему я?!

Когда-то Танкред действительно что-то не поделил с одним цыганским семейством, и молодая девушка-чайори решила отомстить обидчику: она явилась в замок и напросилась на аудиенцию. Но лишь завидев Огненного Змея, тут же, как безумная, бросилась к нему с ножом. Ее остановили, но она все же успела нечаянно оцарапать супругу барона. С того самого дня странный недуг преследовал бедную женщину. И теперь Танкреду даже не нужен был ключ, чтобы запирать жену в башне – она сама боялась выходить оттуда.

– Я пришел сказать, что ничего страшного не случится, если ты присоединишься к нам за ужином, – сказал барон, глядя, как порезы на глазах затягиваются и сглаживаются. Спустя пару мгновений на бледной коже не осталось и следа того, что она была распорота, лишь восемь тонких багровых дорожек протянулись от слегка выступающих скул к тонкому подбородку и высокой красивой шее. Несколько алых капель впитались в высокий белый воротник ее платья.

– Ты не понимаешь, Тан! Я пытаюсь до тебя достучаться, а ты не слышишь!!! «Ничего страшного не произойдет…» Уже произошло! Я проклята! Мне пятьдесят лет! Пятьдесят! – леди Сесилия бросилась к нему. Почти вплотную придвинулась к его лицу и ткнула себе в щеку указательным пальцем. – Смотри, Тан, мне пятьдесят лет, а я выгляжу моложе Луизы, которой двадцать пять! Моя кожа… моя кровь… они иссушают мою душу! Я не хочу жить! – Леди закрыла лицо ладонями, слезы потекли из глаз. Какое-то время она тихо плакала, но вдруг опустила руки, во влажных фиалково-синих глазах вспыхнули искорки гнева. – Это все ты! Ты! Это все твоя вина… Проклятый…

Он схватил ее за руки, притянул к себе, сжал в крепких объятиях. Сначала она пыталась высвободиться, но спустя пару секунд перестала биться, только плакала, заливая его грудь слезами.

– Ты знаешь, моя дорогая Сесил, за всю историю нашего славного мира было несколько Про́клятых, тех, кто по достоинству заслуживал подобное прозвище, но я – не из них. Мои деяния не столь масштабны. Вот если бы я сровнял Гортен с землей, тогда… Аааа! – барон закончил свою речь криком.

Причиной тому послужило то, что она вдруг крепко схватила его острыми ногтями за грудь, за то место, где должно было быть сердце.

– У тебя нет его, – сказала баронесса мертвенным голосом, спадая на хриплый шепот, – у тебя нет сердца.

Танкреду было очень больно, он чувствовал, как по коже течет кровь, как тонкая шелковая ткань рубахи под мантией пропитывается ею, но он ничего не делал – просто смотрел в глаза жене.

– Тогда, когда я тебя впервые встретила, ты был самовлюбленным, черствым, подлым, но у тебя сердце билось. Билось, горя яростью! Поэтому я и подпала под твои чары, под твою страсть, сгорела в твоем огне без следа! Ты и тогда околдовал меня! Но я не жалела. Я тебя любила… Ты ведь тоже любил меня – я это чувствовала мельчайшей частицей своего существа. А теперь ты стал таким же, как тот эльф из ужасных историй северных варваров. Тот, у которого вместо сердца кусок льда, а вместо крови – вода из замерзшего озера! Только не хватает жутких шрамов на лице. Хочешь?

Обезумевшая леди протянула руку и провела ногтем вдоль самой его щеки, но кожи так и не коснулась. Она отдернула руку и отступила от супруга на шаг. Гнев в ее глазах сменился отчаянием, точеной ладошкой она прикрыла губы, испугавшись…

– Я на миг представила себе, – она шептала так тихо, что Танкред едва мог разобрать слова, – как кровь потечет у тебя по лицу, какой у нее вкус, какой запах. Я ухожу, да, Тан? – Мольба и непонимание появились в пронзительном взгляде леди. – Ухожу за край? Уже?

Безжалостный супруг не ответил, лишь повернулся к ней спиной и направился к двери. У самого выхода из комнаты он остановился на миг и хладнокровно сказал, точно отвесил равнодушную пощечину:

– Я жду тебя к ужину.

Он вышел из комнаты, больше не глядя на нее, и затворил за собой дверь. Леди Сесилия без сил опустилась на дорогой зеленый ковер, устилающий холодный каменный пол. Она плакала, она хотела умереть, но вдруг подняла не видящий ничего кругом взгляд.

– Это все ты и твои чары… Ты заколдовал меня, любовь моя, – прошептала она. – Я тоже заколдую тебя, иначе какая из меня леди Бремер.

Баронесса поднялась на ноги, расправила скомкавшийся подол белого платья, подошла к большому серебряному зеркалу, висевшему на стене. Стараясь не замечать того, что ее образ почти исчез, оставив лишь иногда появляющиеся контуры (которые, она чувствовала, скоро тоже исчезнут), леди Сесилия поправила прическу и открыла небольшую круглую шкатулочку. Использовав пудру, румяна и различные тени, она нарисовала на лбу, у глаз и у крыльев носа несколько морщинок, провела мелованной краской по прядям смолистых волос, придав им достаточную седину. После чего, получив необходимый результат, баронесса закрыла шкатулочку и направилась к выходу, поддерживая подол платья. В этот момент она яростно подумала, что пусть только Танкред заикнется за столом о ее гриме, как она тут же вонзит ему в сердце нож для рыбы. Вдохновленная этой мыслью леди Бремер отворила дверь, вышла и закрыла ее за собой. Звук шагов изящных туфелек на высоких каблучках стихал, удаляясь вниз…

Было уже восемь часов вечера. Ужин проходил в обеденном зале, где трижды в день собиралась вся семья Бремеров. Сегодня здесь были и вассалы владетелей Теала, вернувшиеся с охоты. На стенах висели щиты с гербами многочисленных родов, которые в Гортене считались не слишком-то благородными, но в Теале, как любил поговаривать барон, этим семействам было самое место. Ярко горел камин, подле него, грея бока и задумчиво глядя на пламя, будто видя там что-то, недоступное прочим, устроились две огромные собаки – аланы маркиза Луазара. Там же располагались кресла разной высоты с вырезанными на спинках именами для каждого члена семейства, шахматный столик и цимбалы, на которых порой играла леди Гвинет, старшая дочь покойного барона Джона. По сути, обеденный зал был также и гостиной, где Бремеры любили проводить время долгими вечерами перед тем, как отправиться на покой.

Но самым примечательным предметом под этими сводами был огромный стол. Это была, должно быть, самая старая вещь если не в Теале, то в Бренхолле точно. Еще в те времена, когда здесь был небольшой построенный из дерева холл, а о замке пока никто и не мыслил, тогдашний глава семьи заказал стол у северных резчиков. Истарские мастера справились блестяще: его дубовую столешницу покрывала удивительная вязь рисунка. В дереве было изображено древнее сражение, в котором сошлись две величественные рати: воины в гравированных доспехах с флагами и гербами-во́ронами и всадники с изображением самой быстрой птицы – стрижа. Ныне никто уж и не знал, что это за армии, когда и где происходила битва. На самом же деле здесь было показано одно из главных противостояний двух домов: Варлау, семейства Райвена, Короля-вампира, и Керге-р’ина, рода Корригана, короля ар-ка.

Но сейчас уже никому не было дела до битв минувших дней, до ушедших в прошлое властителей, их вековой вражды и сгинувших на полях сражений армий. Этим вечером старый дубовый стол был заставлен блюдами с мясом, рыбой, пирогами и соусами. Почетное место в центре занимала огромная туша вепря, убитого маркизом Луазаром. Олаф, признаться, к ней и не притронулся. В графинах блестело вино, а разнообразные пирожные громоздились целыми пирамидами. Бремеры были в сборе, даже баронесса, последнее время не покидавшая свою комнату в башне из-за болезни, присоединилась к остальным.

Слуги и поварята старались как можно расторопнее выполнять указания и все время держали ухо востро, чтобы не попасться под горячую руку господ и не спровоцировать гнев барона.

Танкред Огненный Змей восседал во главе стола. По левую руку от него находилась его супруга, баронесса Сесилия, дальше сидели леди Гвинет, старшая дочь покойного лорда Джона, и ее супруг, граф Гарольд Уинтер, очередной бедняга, которому не посчастливилось связать себя родством с этим семейством. С графом соседствовал Сегренальд Луазар, муж младшей дочери Джона, леди Луизы; обремененная будущим ребенком дама находилась тут же, рядом с мужем. Подле леди Луизы сидела леди Софи, кузина барона Танкреда.

С другой стороны от главы рода было пустое место, которое никто никогда не занимал. Танкред очень злился, когда кто-нибудь хотя бы притрагивался к этому стулу с высокой резной спинкой и обивкой из черного бархата. Стул этот принадлежал единственному сыну барона и леди Сесилии, Роланду Бремеру, которого не было сейчас ни в замке Бренхолл, ни в самом Теале. Где именно он находился, не знал никто из присутствующих, поскольку десять лет назад, смертельно рассорившись с отцом, юноша просто взял и сбежал из замка и больше никогда здесь не появлялся. В тот памятный вечер Роланд явился к батюшке с заявлением, что вступает в некое тайное братство рыцарей, а Танкред как до́лжно воспринял стремление сына: попытался запереть его в башне, пока тот «не очнется от мальчишеского авантюрного бреда». Но гордец Роланд был не из тех, кому можно вот так просто угрожать и указывать, – он бросил в лицо Танкреду, что пусть только отец попытается его задержать, он воспримет это как вызов своей рыцарской чести. От такой неслыханной наглости Огненный Змей, понятное дело, рассвирепел и в пылу ссоры закричал, что отрекается от такого сына, – Роланд был единственным человеком, способным вывести хладнокровного и рассудительного барона из себя. Сын не остался в долгу и осыпал отца такими прозвищами, что слышавшие их родственники и слуги поспешили притвориться, будто замок полностью вымер и от них не осталось даже призраков. Разразилась неслыханная буря. Роланд выбежал из Логова Змея и бросился собирать вещи, а Танкред, опустошенный и с разбитым сердцем, просто опустился в кресло, едва дыша, – первый и единственный удар его хватил из-за родного сына. Простившись с матерью и дядей Джоном (с отцом даже не подумал), Роланд Бремер навсегда покинул Бренхолл. Все полагали, что Танкред никого так не ненавидит, как блудного сына, поэтому обитое черным бархатом кресло в столовой воспринимали словно некий памятник, своеобразное напоминание барону собственных чувств к предателю его надежд. Они ошибались…

Сразу за пустым местом сидел Олаф, младший брат Танкреда и новый бургомистр Теала. Рядом с ним располагались места лорда Конора, еще одного кузена барона, и его супруги леди Кэтрин, подле которой находились все дети семейства Бремеров: семилетний Роджер, десятилетняя Марго, одиннадцатилетняя Джоанна, пятнадцатилетние близнецы Сеймус и Лили. Все они и сидели с этого края стола, уминая еду каждый за троих, ведь сегодня был тяжелый, утомительный и не очень веселый день, лишенный любых игр, забав и всяческих приключений, а вместо этого насыщенный необычайно скучными учебными часами. С противоположной стороны стола уместились молчаливые и хмурые гости, рыцари Теала.

Этот ужин ничем не отличался от предыдущего, и все шло своим чередом. Лорд Танкред снисходительно улыбнулся, глядя, как леди Кэтрин бранит свою дочурку Джоанну за то, что та на некий вопрос маленького двоюродного брата Роджера ответила какой-то грубостью.

– Ну же, Кэтрин, – сказал барон, – нельзя же быть такой серьезной!

Танкред всегда относился к малышам с большей симпатией, нежели к остальным родственникам и даже собственному сыну, и многое им прощал…

– Глядишь, братец, – вставил Олаф, наливая себе в хрустальный бокал вина из графина, – скоро даже солдаты будут строиться, лишь заслышав голос нашей дорогой родственницы.

Супруг леди Кэтрин, лорд Конор, ничего не ответил на насмешку в адрес жены. В его памяти еще довольно четко стояли угрозы новоявленного городского бургомистра. И чудом (а точнее, посредством предательства) появившиеся у него вчера сто золотых еще звенели в ушах, когда Олаф их пересчитывал, проверяя до последней монетки возвращенный долг. Но его сестра, леди Софи, вступилась за жену брата (они были лучшими подругами, да и спускать мерзкому Олафу она не собиралась).

– Ничуть не смешно, дорогой кузен, – хмуро сказала она. – Я так чувствую, что солдаты скоро будут строиться и в наших спальнях, поскольку они уже стоят на страже у каждых дверей и во всех кабинетах. Будто мест других нет…

Танкред ничего не сказал на эти слова, передавая малышке Марго кусочек пирога с рыбой и громко хваля главного повара, высунувшего нос из дверей, – благо, ужин барону нравился. Несмотря на расхожее в народе мнение, человечиной он не питался.

– Совершенно с тобой согласна, тетушка, – поддержала леди Луиза. – Я тоже не могла их не заметить! Они повсюду ходят за нами по пятам. Один наглец-сержант попытался было приставить ко мне своих головорезов, когда мы с Клархен собирались идти в город, посидеть в парке у пруда. Ты ничего не хочешь мне объяснить, дорогой? – Брови дамы были гневно нахмурены, а серо-голубые глаза смотрели куда-то на пляску огоньков на канделябре большой люстры, подвешенной под высоким потолком, даже не думая оделить взглядом виноватого супруга.

Сегренальд Луазар, командир всей замковой стражи, вздрогнул, бросил мимолетный взгляд на барона, словно ожидая от того разрешения говорить, и дрожащим голосом ответил жене:

– Ну, дорогая, это нужно, чтобы мы все могли чувствовать себя в безопа…

– Я всегда чувствовала себя в полнейшей безопасности! – перебила супруга леди Луиза. – А от твоих головорезов просто житья нет!

Было видно, что безбоязненно высказывать свое мнение здесь могут лишь женщины, а мужчины все как один стараются держать вилки и ножи покрепче, чтобы не выдать предательского звона о посуду – дрожь в пальцах была весьма расхожей хворью в семействе Бремеров, и ее обострения всякий раз приходились на моменты близкого присутствия Танкреда.

– Когда мы гуляли по нашему замковому парку, – начала Лили, дочь леди Софи, – то видели воинов даже на деревьях! Они походили на больших глупых птиц. Мы попросили их покурлыкать, а они только разозлились… Зануды…

В ее озорном голоске прозвучал такой искренний восторг, что Танкред невольно улыбнулся. Он отметил, что Лили очень подросла и как раз входит в тот самый возраст, когда можно очень выгодно выдать ее замуж. Вот только за кого? Может, за сына герцога Хианского?..

– Да, – добавил брат Лили, Сеймус, – у них были луки, и они были одеты в зеленые плащи с капюшонами. Они прятались от кого-то или следили за кем-то…

А вот от этого нужно поскорее избавиться, нахмурился барон. Слишком уж болтлив и слишком уж слушает свою мамочку, разнесчастную малахольную вдовушку Софи. Отправить его в какой-нибудь далекий орден… например, в Синюю Розу. К тому же тамошний магистр, старикашка де Трибор, на коротком поводке и не сможет отказать. А парень действительно глазаст – обнаружил замаскированных ребят. Неужели кто-то мог бы предположить, что он, Танкред, позволит кому бы то ни было к себе подобраться? Ни на кого нельзя рассчитывать, никому нельзя верить. В особенности мерзким длинноухим чужакам, которые должны были стать верными союзниками, а отчего-то сделались головной болью. Солдаты в плащах должны были предугадать малейший признак проникновения в парк Бренхолла эльфийских шпионов…

В двери раздался стук. Личный слуга барона, старик Харнет, отчего-то весь вечер не отнимавший платка ото рта, получив дозволение господина, пошел открывать. В зал вбежал один из капитанов армии Теала, звеня доспехом и оттопырив в сторону меч в ножнах, чтобы не путался под ногами. Он бросился сразу же к барону, не боясь навлечь на себя его гнев.

– Ну, что я и говорила! – взвилась леди Луиза.

– Ваша светлость, – прошептал, склонившись к самому уху барона, капитан, – спешу вам доложить: на землях баронства появился Черный Рыцарь.

– Что?! – воскликнул Танкред. Побелевшие пальцы до боли сжали вилку. У леди Сесилии, напротив, оная выпала из вздрогнувшей руки. – Схватить мерзавца! Немедленно! Привести ко мне!

– Понял, ваша светлость, – ответил капитан и уже направился выполнять приказ, когда окрик барона его остановил:

– Да, Джон, если будет сопротивляться, убейте мерзавца…

Леди Сесилия потеряла сознание и безвольно опала в кресле.

* * *

Солдаты, посланные бароном Танкредом, вскоре увидели могучего боевого коня вороного окраса, медленно перебирающего копытами по тракту. В седле восседал высокий широкоплечий человек, кутающийся в длинный черный плащ со сброшенным на плечи капюшоном. В седельную петлицу был вставлен большой полуторный меч, шлем свисал на ремнях сбоку.

В нескольких футах позади него на стройной длинноногой кобыле ехал верный оруженосец, сжимающий в руке рыцарское копье непроглядного чернильного цвета, еще два были глубоко воткнуты в петлицы у седла. Свободной рукой оруженосец держал поводья двух тягловых лошадей, несущих на себе дорожные мешки и сундуки со скарбом господина. На черных флажках и лентах, трепещущих на ветру, можно было разглядеть цветочную вязь, образующую монограмму «Р. Б.».

– Это он! Безземельный! – Предводитель отряда, капитан Джон Кейлем, мог и не говорить этого – солдаты отлично видели рыцаря, неспешно едущего навстречу.

Странник оглядывал окружающие земли, глубоко вдыхая местные запахи, словно они чем-то отличались от ароматов в тех местах, откуда он прибыл. Низко опустив голову и едва не клонясь к самой земле, он порой вглядывался в дорогу, засыпанную опавшими листьями, будто здесь они имели какой-то свой собственный, совершенно иной цвет. Шелест колосьев на полях и крон деревьев интересовал его не меньше. Звуки, запахи, закатный солнечный свет… Все было другим, таким далеким и почти забытым. Когда возвращаешься домой после долгого отсутствия, то еще не знаешь, что уже в душе стал чужаком, а уж если проходит целых десять лет, ты будто никогда и не бывал здесь раньше…

– Попробует сбежать – убить, – приказал капитан. – Вздумает оказать сопротивление – убить. За мной.

Отряд пустил коней быстрой рысью и вскоре каждый из баронских воинов смог разглядеть лицо незваного гостя.

Ему было тридцать лет или около того. Смолистые волосы увязаны в длинный хвост, трижды перехваченный черными лентами. Высокий лоб, прямой нос, тонкие губы и заостренная клинышком борода. Фиалково-синие глаза внимательно, словно боясь упустить что-то, осматривают поля, будто и не замечая скачущих навстречу солдат.

Удивленные крестьяне отрывались от работы на поле, прикладывая руку козырьком к глазам, чтобы не слепило заходящее солнце. Землепашцы смотрели на Черного Рыцаря и его коня, неспешно перебиравшего копытами, – хозяин предоставил животному полную свободу, отложив поводья ему на шею.

– Видишь, Гарнум, идут нас пленять, – сказал рыцарь скакуну, кивками приветствуя крестьян. Те, что стояли ближе к тракту, почтительно снимали шапки, некоторые склонились в поклоне.

– Не бойся, Нерин, – негромко проговорил странник, обращаясь к спутнику.

Парень и не боялся – будучи еще мальчишкой, сын крестьянина, он видел, как отца поволокли на дыбу только из-за того, что тот недостаточно низко склонился перед проезжающим по дороге тогда еще не бароном, но все равно властителем, Танкредом Огненным Змеем. Черный Рыцарь взял мальчишку себе в услужение, и оруженосец прошел с ним не одно сражение, оставив за спиной долгие походы и много лет у моста… Парень давно не боялся баронских вояк.

– Стой, чужеземец! – приказал капитан Кейлем, когда всадники окружили рыцаря и его слугу.

Крестьяне тут же вернулись к работе, боясь разогнуть спину и бросить лишний взгляд на злого офицера, – в памяти каждого тут же отозвались верные друзья и бессменные спутники баронских солдат.

Рыцарь легонько тронул коня, и тот остановился.

– Джонни Кейлем! – воскликнул странник. – А ты, как я погляжу, продвинулся по службе. А ведь, помнится, воду лошадям таскал, спотыкался…

– Зачем проник ты на земли баронства Теальского? Что тебе здесь нужно, Черный Рыцарь? – Церемониться с преступником и вспоминать прошлое доверенный баронский офицер не собирался – благо Джон Кейлем был в милости у его светлости, в то время как чужак – наоборот.

Странник молчал, глядя куда-то поверх плеча капитана – на недалекие стены Теала.

– Ты знаешь, что ты – объявленный враг баронства? Знаешь, что являешься преступником, за чью голову обещана награда?

Рыцарь не отвечал.

– Нам приказано препроводить тебя в Бренхолл. Если будешь оказывать сопротивление, отрежем твою голову и выставим ее на колу посреди торговой площади, ты понял меня, Черный Душегуб?

– Полагаю, что, когда простолюдин вроде тебя, Джон, смеет заговаривать с рыцарем, он должен обращаться к нему «сэр» и на «вы».

– Что? – Капитан побагровел. – Чтобы я какому-то преступнику говорил «вы»? Я знаю лишь пятерых, достойных именоваться рыцарями! Пять великих героев, служащих баронству Теальскому. Все остальные – преступники и лицемеры!

– Правда? – В голосе «преступника и лицемера» отсутствовало всяческое удивление или заинтересованность. – И кто же они? Могу я узнать их имена?

– Сэр Тарольд Логайнен, более известный как Рыцарь Червленого Сердца, – начал гордо перечислять имена капитан, – сэр Раймонд де Роли, более известный как Рыцарь Перепелицы, сэр Балеан Неорейский, он же – Безобетный Рыцарь, кроме того, сэр Годри Баринджер, Рыцарь Галлеанский, и сэр Персиваль Готлоу, более известный как…

– Рыцарь Трех Копий, – закончил странствующий паладин. – Что ж, имена действительно известные и почитаемые среди рыцарских рядов. Значит, честь моя не пострадает, если я вызову их всех.

– Что? – расхохотался капитан; воины поддержали. – Ты вызовешь их? Да ты знаешь, что Рыцарь Перепелицы в одиночку победил великана Норрета, жившего на самом юге баронства, у подножий Хребта Дрикха? Что остальные не уступают ему ни в силе, ни в храбрости? Знаешь, что…

– Знаю, я отлично наслышан об их подвигах.

– А что же совершили вы, «сэр рыцарь»? – спросил, будто ядом сплюнул, капитан Кейлем. – Какие из ваших подвигов занесены в летописи? О чем поется в балладах?

– Я не собираюсь перечислять вам свои заслуги – это недостойно рыцаря.

– Как же! «Недостойно», слыхали, ребята? Но судить не нам, а его светлости барону Танкреду. Ты согласен, чтобы тебя препроводили под конвоем в Бренхолл?

– Да, – коротко ответил сэр Безземельный.

– Что ж, тогда отдай свой меч.

– Попробуйте взять, – равнодушие на лице рыцаря сменилось гневным блеском в глазах. Слишком знакомым блеском…

Солдаты в нерешительности посмотрели на своего офицера. Несмотря на горделивые слова их командира, они все были наслышаны о деяниях ужасного Черного Рыцаря, и не всегда они, эти самые деяния, отличались от страшных сказок.

– Ладно, меч можешь оставить при себе, но без глупостей, иначе… выволочем тебя в пыли, а после выставим твой щит на всеобщее посмешище на торговой площади Теала. И это все после того, конечно, как тебя самого повесят на Дубе Справедливости.

– Так его еще не срубили?

– С чего это? Самых отъявленных преступников вешают на нем до сих пор на потеху народу. – Джон Кейлем повернул коня в сторону города. – В путь!

Он тронул лошадь, конвой и пленник двинулись следом. За ними поволочились и оруженосец, на которого никто не обратил внимания, и два груженных рыцарскими вещами коня-тяжеловоза.

За весь путь до городских стен он так и не проронил ни слова. Со всех сторон Черного Рыцаря и его верного оруженосца плотно окружали пленившие его теальские воины. Их было почти три десятка, посланных схватить одного-единственного рыцаря. Да уж, сэра Безземельного здесь ценили. Подумав так, странствующий паладин невесело усмехнулся в свою аккуратную бороду.

Баронский капитан не отводил глаз от пленника, он сам и его воины чуть что сразу хватались за мечи – они прекрасно знали, на что способен этот человек в черном плаще. Убийца и душегуб, на совести которого множество смертей верных слуг его светлости; за голову негодяя самим бароном Танкредом назначена весьма круглая сумма в золотых тенриях – пять сотен монет. Но даже эти немалые деньги давно уже не прельщали смельчаков – рассказывают, что сложивших свои головы при попытке схватить Черного Рыцаря было немногим меньше, чем золотых в награде.

Но сегодня пленник не предпринимал попыток сбежать или освободиться – он покорно ехал в окружении конвоя, время от времени поводя хмурым взором по сторонам, словно пытаясь восстановить в памяти каждую мелочь, каждое подросшее деревце, каждый затертый камень на дороге. От взгляда этих фиалково-синих глаз многим становилось не по себе – окрестные крестьяне опускали взор, а воины старались смотреть куда-то на руки рыцаря, на плащ, на его коня, лишь бы не на лицо. О да, он был слишком похож. Наверное, он и сам не осознавал, насколько похож, но солдат это сходство пугало до дрожи в ногах. Пугало даже сильнее, чем зловещая репутация Черного Душегуба, которая, надо сказать, большей частью была злостной и отвратительной клеветой.

Под мерный цокот копыт конвой подъехал к городской стене Теала. Рыцарь вздрогнул – сердце в груди предательски застучало, а губы зашептали забытые слова обетов. Как же он любил этот серый камень, эти остроконечные башенки, эти гордые флаги, этот величественный замок вдали. Все это у него отняли. От всего этого он отказался, но так и не смог забыть. Он всегда знал, что никакие подвиги, никакие клятвы никогда не заменят ему этих стен. Его сердце навеки осталось здесь, и теперь он возвращался, чтобы вновь обрести себя.

Обшитые железом ворота распахнулись, и всадники въехали в город.

– Надень капюшон, сэр псовый рыцарь, – потребовал капитан Кейлем. – И поглубже натяни его на свое мерзкое лицо. Если не хочешь, чтобы люди разорвали тебя на куски за все твои злодеяния.

Видят боги, офицер не посмел бы даже помыслить о том, чтобы скрестить меч с Черным Рыцарем. Но этого, хвала Хранну, и не требовалось. Господин барон всегда защитит своего верного слугу, а силенок у него побольше, чем у какого-то там рыцаря-бродяги.

– Как ты смеешь оскорблять рыцаря? – равнодушно поинтересовался в ответ тот, кого называли Черным Душегубом. – Как смеешь указывать рыцарю, что и как ему делать, негодяй?

– Это приказ его светлости Танкреда Бремера, – нахмурился капитан, – он не обсуждается. Если ты не подчинишься, я имею указания…

– Боится. Что ж, ожидаемо, – усмехнулся рыцарь, медленно надевая на голову капюшон.

– Очень хорошо, – удовлетворенно прокомментировал Кейлем, давая знак двигаться дальше.

Процессия перестроилась по трое всадников в ряд – главная улица Теала не позволяла держать более широкий строй. Вороной рыцарский конь неторопливо застучал копытами по мостовой, солдаты двинулись рядом.

Они проехали по бывшей Королевской улице, ныне гордо именовавшейся Свободной, до самого рынка, где посреди площади возвышался знаменитый на весь Теал Дуб Справедливости. Сегодня справедливость явно торжествовала – с могучих ветвей старого дерева свисало несколько веревок, на каждой из которых зловеще раскачивалось мертвое человеческое тело. Ветер разносил тошнотворный запах по всей площади, на которой тем не менее ни на миг не прекращалась бойкая торговля – десятки крестьянских телег были выставлены друг за другом, между этими импровизированными прилавками бродили и торговались деловитые горожане. Не отвлекаясь на покойников и хрипло каркающих ворон, сотни которых расположились на ветвях дерева, они занимались своими делами.

– Узнаю славных теальцев, – проворчал Черный Рыцарь. – За грош и сами удавятся, и других удавят, в то время как ни за что не обратят внимания, если подле них душат кого-то другого. Этому Дубу лет триста, и не припомню, чтобы хоть раз на нем кто-нибудь не висел.

– Скоро и тебе приготовят местечко, – съязвил капитан. – С северной стороны не советую – оттуда ветер всегда сильнее, лучше на южной висеть. Там, правда, вчера трех предателей вздернули, ну да, как говорится, в тесноте, да не в обиде!

Солдаты громко заржали.

– Отвечать на оскорбления смерда – значит ставить себя в один ряд с ним, – пространно продекламировал Черный Рыцарь. – Оскорбивший рыцаря смерд достоин либо удара мечом, либо удара плетью. Позже я предоставлю вам выбор, капитан.

– С радостью поговорим об этом после того, как тебя самого вздернут на Дубе, – не остался в долгу Кейлем.

С рыночной площади всадники повернули на идущую дугой улицу Василиска, которая выводила на вторую часть Свободной, а оттуда уже прямо к замку Бренхолл. Ехали медленно, Черный Рыцарь все время осматривался, вспоминая знакомые очертания зданий. Сколько же он не был здесь и как же он соскучился по этому городу…

Постепенно вдоль дороги стала собираться толпа – привлеченные слухами горожане выбежали посмотреть на ужасного Черного Душегуба, наконец-то попавшего в руки баронского правосудия. Вид у преступника и впрямь был жутким – громадный черный конь, вороненый шлем с длинным смолистым плюмажем висит у седла, чернильного цвета плащ и капюшон на голове, под которым царят сумерки. Словно злодей, сошедший со страниц страшных сказок про предавших свой обет рыцарей. И что с того, что за всю жизнь этот человек на самом деле не предал ни одного обета – кое-кто постарался, чтобы Черного Рыцаря в Теале ненавидели даже более люто, чем кошмарного некроманта Деккера. От одного его вида женщины бледнели и падали в обморок, дети прятались за спинами отцов, отцы же о чем-то тихо переговаривались между собой, время от времени бросая на пленника косые, полные злорадной ненависти взгляды. У кого-то Черный Душегуб отнял брата, у кого-то отца, у кого-то сына. Очень многие исчезновения досужие городские сплетники приписывали этому искусственно созданному образу демона в человеческом обличье.

Черный Рыцарь видел все это, но не держал на людей зла. Он знал, что так будет, ведь виной всему один человек… один-единственный, чтоб ему провалиться в бездну и сгинуть там. Что ж, скоро он его увидит, и он очень хорошо представлял себе, что именно от него услышит, потому что этот человек нипочем не мог измениться – он слишком хорошо его знал. И все же, едва конвой выехал к Ровной улице, что с одной стороны была ограждена домами горожан, а с другой – рвом и стеной, разделяющими Теал и Бренхолл, волнение комом подступило к горлу. Когда-то давно этот человек был ему дорог. Его мнение было дороже для Черного Рыцаря, чем жизнь, важнее, чем честь, ценнее и ближе, чем все, чем он когда-то владел. Как же давно это было…

Мост, неглубокий ров, полный мутной зеленоватой воды, решетки врат… Он уже не смотрел по сторонам. Все внимание рыцаря устремилось на одинокую фигуру в просторной алой мантии и теплом бордовом плаще, отороченном мехом. Встречавший его человек застыл у ворот.

Капитан спрыгнул с коня, торопясь преклонить колено перед своим господином, но волшебник лишь отмахнулся от него, веля воинам убираться прочь. Кейлем и его солдаты почтительно выстроились перед замком, около рва, оруженосец сэра Безземельного остался там же, сгибаясь под тяжестью мрачного копья своего господина. В ворота Бренхолла Черный Рыцарь въехал один.

– Здравствуй, Роланд, – холодно поприветствовал странника Танкред.

– И ты здравствуй, отец, – не теплее ответил рыцарь, слезая с коня.

Капюшон наконец-то покинул голову воина, явив на свет лицо, на котором застыло выражение человека, пытающегося не выдать чувств и с трудом сдерживающего крики от пыток. Они были очень похожи. Но при этом их лица были отражением противоположных характеров, где баронские подлость и коварство ни за что не могли победить благородство и открытость в чертах его сына. Единственное, что было общим, – это твердость глаз, жесткость скул и напряженность лбов, будто выкованных из металла.

– Давно мы с тобой не виделись, – хмуро заметил Огненный Змей, сверля Черного Рыцаря пронзительным взглядом.

– Давно, – не стал спорить сын.

– Явился молить о моем прощении? – злобно прищурился владыка Теала.

– Если и просить, то не у тебя, – ответил странник. – Могу я увидеть моего дядю Джона и мою мать?

– Нет, не можешь, – отказал Танкред.

– Могу я узнать причину? – В душе у рыцаря защемило тревожное предчувствие.

– Это твое право по крови, Роланд Бремер, – сказал барон, и от этих слов Черного Рыцаря передернуло: слишком давно он не слышал, чтобы его называли родным именем, с тех самых пор, как он покинул свой дом. – Мой старший брат Джон мертв, а твоя мать… она не хочет никого видеть.

– Что ты сделал с ними, подлец?! – Голос Роланда сорвался. – Что?!

– Они сами решили свою судьбу, сын. Я не настолько злодей, чтобы губить близких мне людей, – Танкред невесело усмехнулся, – хотя многие здесь думают именно так. – Барон холодно посмотрел на сына, в глазах которого ясно читалась ненависть. – Джон погиб от руки твоего дружка, Ильдиара де Нота. Поединок был честным, но у брата не было шансов против первого меча Ронстрада. Ведь тот владел силой пламени.

– Не может быть. – Черный Рыцарь побледнел. – Сэр Ильдиар – благородный рыцарь, он никогда бы не стал…

– Думаю, что я позволю тебе посетить могилу дяди, – снисходительно разрешил Танкред.

– А мама? Что с ней? – непередаваемая тревога сквозила в голосе сына.

– Когда ты покинул нас, она не смогла этого вынести, – слова отца жестоким ядом опаляли сердце Роланда. – Сесилия начала болеть, а вскоре повредилась и рассудком. С тех пор она сторонится людей. Иногда я заставляю ее присутствовать на важных обедах, но лицезреть ее страдания при этом для меня с каждым разом все более невыносимо.

– Нет… – Рыцарь дрожал, будто его нагим засунули в ледяной каземат. – Ты лжешь! Ты всегда мне лгал!

– Разве? – Танкред невесело усмехнулся. – Нет, это ты обманул меня.

– Я? – поразился рыцарь, ни разу в жизни никому не солгавший. – Я обманул?

– Ты растоптал мою веру в тебя, сын.

– Я никогда не стану таким, как ты. – В фиалковых зрачках сверкнула старая, закостеневшая решимость.

Барон злобно прищурился, вспоминая их последний разговор. Да, десять лет назад Роланд ответил ему именно так. Слова были теми же и даже сейчас ранили не менее больно.

– Ты – мое самое большое разочарование, Роланд. – Огненный Змей больше не смотрел на сына, голос барона стал безразличным и холодным. – Я ничуть не жалею, что отрекся от тебя. За все эти годы я ни разу не вспоминал тебя добрым словом.

– Отец… – Рыцарь запнулся, все слова застыли у него в горле.

Он знал, что так будет, но все равно оказался не готов к тому, что услышал. Все эти бансротовы годы надежда, как оказалось, все еще теплилась в самой глубине его сердца. Теперь у него ничего не осталось. Один лишь пепел и пустота внутри. На глаза сами собой навернулись слезы. Одна непослушная соленая капля сорвалась и потекла по его пылающей щеке. Роланд медленно облизнул губы, вспоминая забытый соленый вкус.

– Я вызвал всех твоих рыцарей, барон. – Черный Рыцарь надел капюшон, чтобы этот ужасный человек не увидел, насколько ему сейчас больно. – Я требую поединка с каждым из них по очереди или со всеми сразу.

– Очередная глупость с твоей стороны, – усмехнулся Танкред, безошибочно отметив причину, по которой сын спрятал лицо, – не думай, что это поднимет тебя в моих глазах. Не думай, что меня огорчит твоя смерть.

Барон развернулся и пошагал к донжону. Черный Рыцарь вскочил в седло, оруженосец подъехал и склонил голову в ожидании приказаний. Черные флажки на копьях трепетали на ветру…

Глава 3

Черные крылья над черной водой

Да не выклюет Черный Лебедь мне глаз,
И в сердце мое не войдет его клюв.
Я молитвой прощальной встречаю закат
И по жизни ушедшей слез лишних не лью.
Гладь воды – ограненный золой антрацит,
Черный Лебедь сегодня клюет с моих рук.
Кто уходит – того с бедой смерть разлучит,
Кто остался – пожнет вдоволь горя и мук.

Отрывок из эльфийской айлы «Черный Лебедь»

За 10 дней до Лебединой Песни

Черный берег. В лесу Утгарта

В предутренней полутьме шатра раздался негромкий щелчок. За ним последовало едва различимое шуршание, говорящее о том, что изящный механизм, спрятанный в ларчике с тонкой резьбой, ожил. Это было истинное произведение искусства, привезенное издалека и единственное в своем роде. Кто-то из невежд мог бы назвать предмет, стоявший на походном столике, часами, но он был бы прав лишь в малой степени. Другой, завидев, как крышка сундучка открывается, а на небольшом крутящемся постаменте выдвигается маленькая резная фигурка в виде птицы с длинной изящной шеей, предположил бы, что глядит на прекрасную дорогую игрушку вроде «танцующей пастушки». Третий, заслышав, как валик внутри механизма завертелся, приводя в движение рычажки, в то время как небольшие мехи начали нагнетаться, готовясь родить звук, назвал бы это музыкальной шкатулкой. И никто из них не угадал бы полностью, хоть все вместе они б и подошли к истине очень близко.

Маленькие трости, сокрытые в глубинах этого механического чуда, начали открывать и закрывать воздушные клапаны ряда тонких трубок, и в тишину шатра полилась мелодия. Любой неподготовленный слушатель тут же обозвал бы это резким немузыкальным шумом, но тот, кому принадлежала столь редкая и ценная вещь, считал птичьи крики, перемежавшиеся жутким шипением, наисладчайшим из всего, что могли бы сыграть барды и менестрели. Вырезанный из черного дерева лебедь открывал и закрывал клюв, крутясь на своем помосте, а хозяин шатра тихо лежал и наслаждался его голосом. Этот ларец, который передавался в его семье от отца к сыну уже восьмое поколение, назывался Виллаэ, что значит «Певучая шкатулка», и, по сути, являлся небольшим переносным орга́ном, подобные которому жители Ронстрада называют грубым словом «шарманка». Основными отличиями Певучей шкатулки от шарманок людей, помимо ее изящной формы, было то, что не нужно было крутить ручку, чтобы воспроизвести звук, а всего лишь завести ее ключом, настроив на определенное время, которое отмерялось крошечными песочными часами в сложном механическом чреве ларца.

Медленно, словно не желая просыпаться, в шатер проникало утро, и холодный свет лишь осторожно подглядывал в тщательно прикрытый плотным пологом вход. Богатая, но строгая обстановка шатра выдавала то, что его хозяин не только благородных кровей, но при этом является и военачальником: с роскошью ковров, пуховых подушек и драгоценным собранием вин в глиняных бутылках, расставленных на специальном стеллаже, соседствовали карты и планы, расстеленные на походном письменном столе. На стойках располагалось боевое облачение: невиданные для жителей Ронстрада латы и оружие. Если сильно напрячь зрение в темноте, то можно было различить множество бумаг и документов, подписанных: «Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев». И правда, здесь обитал Страж Дома, главнокомандующий войсками Черного Лебедя и доверенное лицо самого лорда.

В правом дальнем от входа углу шатра было установлено свитое из лозы и крытое мягкими, словно цветочный пух, одеялами ложе. Мужчина лежал на нем с закрытыми глазами, хоть и не спал – он наслаждался мелодией, льющейся из Виллаэ, и тонул в ней. Музыка эта горячила сердце саэграна, а пение Черного Лебедя отзывалось в его душе эхом. В такие мгновения он чувствовал свое с ним единство, ему казалось, что он даже начинает понимать птичий язык, что еще миг, и он сам вскрикнет по-лебединому, вогнав в безысходный ужас и врагов, и своих подчиненных. Ведь недаром его предки были одной из тех семей, которые основали их Дом и которые научились призывать Черного Лебедя. Но власть досталась другому роду – истинная несправедливость, как считал саэгран.

Наслаждаясь музыкой, Неллике в очередной раз за последние богатые на события дни с удовольствием отметил все преимущества стоянки лагерем на враждебной земле перед расположением в поселении Дома, что выражалось хотя бы в том, что лорд Найллё Тень Крыльев находился в данный момент на значительно большем расстоянии, чем расстояние, которое ноги его главнокомандующего способны прошагать для утреннего доклада. Посему Остроклюву не придется, скрипя зубами, выслушивать очередную порцию недовольства, которую глава Дома привычно изливал с утра на окружающих, – хвала милосердной Тиене, сегодня это будет не он, Неллике.

Все еще продолжая лежать, эльф провел рукой по лицу, смахивая холодные капли пота, которые в сумраке шатра больше напоминали кровавые слезы, текущие по впавшим щекам и теряющиеся в рассыпавшихся по серебристой подушке длинных огнистых локонах. Его тонкие поджатые губы привычно прошептали слова древней айлы, больше похожие на утреннюю молитву:

Черный лебедь живет лишь на черной воде,
Взмахом крыльев судьбы знак являет он мне.
Да сокроет меня от злых чар его тень
И проводит на берег, встречая свой день.

Решительно прогнав остатки сна, одним легким движением эльф поднялся. Наскоро ополоснув лицо ледяной водой из заготовленной чаши, Неллике надел поверх уже бывшей на нем черной туники длинную серебристую кольчугу со столь тонким плетением колец, что она походила на невесомую ткань. После этого он обратил свой взор на доспехи, аккуратно сложенные подле ложа. Подобному облачению позавидовал бы любой, кому только посчастливилось бы взглянуть на него: выполненное по личному заказу Неллике у подгорных мастеров Дор-Тегли, оно являло собой одновременно и непробиваемую мощь, и легкое изящество. Ну, и еще оно хранило множество своих секретов…

Этот доспех больше походил на разумное существо, нежели на обычную кованую сталь, и стоило только Неллике приложить кирасу к груди, как та ожила: с легким шорохом задвигались скрытые механизмы, крошечные шестеренки и рычажки – пластины начали соединяться между собой. Можно было подумать, что это не саэгран облачается в доспех, а латы сами поглощают эльфа – куда там ронстрадским паладинам, которые не могут без помощи оруженосцев надеть свою неудобную сталь. Выемки поползли в пазы, надежно соединяя грудную часть со спинной. Сегмент за сегментом металл начал покрывать тело саэграна: наручи, перчатки с суставными пальцами, наплечники, поножи и остроносые латные башмаки, которые выглядели стройнее и изящнее даже праздничных сапожков ронстрадского дворянства. Уже по самое горло скрывшись под сталью, Неллике еще некоторое время стоял неподвижно, позволяя сотням крошечных шестеренок докрутиться, всем штырькам встать на свои места в пазах, а крючкам защелкнуться. Когда стих последний шорох, доспех будто бы начал плавиться и потек, убирая с глаз все видимые щели и сочленения; на их месте стала прорисовываться тонкая нить серебряной гравировки. Финальный штрих обозначило изображение цветка чертополоха на груди. Пришел черед и оружию – длинный, слегка изогнутый меч в ножнах занял свое место у левого бедра. Затем эльф взял в руки плащ из черного бархата с золотистой каймой и рельефным гербом-лебедем на спине; еще одно движение ушло на то, чтобы закрепить его на плечах, воспользовавшись застежкой в виде птичьего клюва. Шлем с гравировкой в виде оперенных крыльев саэгран взял на сгиб локтя.

Только после этого Неллике Остроклюв отдернул полог и впустил в шатер уже утомившийся стоять за порогом солнечный свет. Эльф вышел и задернул за собой проем. Он будто и не заметил пристального взгляда больших лазурных глаз, что вонзались ему в спину. С ложа раздался шорох одеял, и из постели вынырнула красивая обнаженная женщина. За несколько мгновений она облачилась в длинное платье цвета сумерек и растворилась во тьме шатра.

Эльф вышел под неприветливое осеннее небо, при этом глаза его ни мгновения не щурились от поднимавшегося на востоке светила, ни единый мускул на лице не дрогнул от налетевшего ветра, лишь ноздри слегка расширились, вдыхая окружающие запахи. Пахло лесом, опавшими листьями и прошедшим накануне дождем.

В десяти шагах стоял высокий воин в кольчужном доспехе, скрытом под черным плащом, – было видно, что он находится здесь уже давно, ожидая, пока его господин покинет шатер. У эльфа были длинные волосы цвета остывшего пепла, выбивавшиеся из-под капюшона. О прищуренный взгляд можно было порезаться, а на лице застыло выражение, какое бывает у волка, которого посадили на цепь: не подходи ближе – схватит за горло. Больше всего этот эльф напоминал раненого серого хищника, находящегося в рабстве, и предводитель испытывал истинное наслаждение от этой звериной ярости и мощи, которую он, Неллике, держал под каблуком. Но сейчас, учитывая весть, которую принес Сегренальд Луазар, рыжеволосый углядел в своем подчиненном нечто подозрительное.

– Тебя что-то тревожит, Келльне? – Саэгран кивнул одному из своих старших стражей. – Минувшая ночь оставила на твоем лице отпечаток волнения.

Страж замешкался – едва ли на пару мгновений, но Неллике успел уловить его неуверенность и беспокойство, которые воин до этого хорошо прятал за строгой выправкой и показным рвением.

– Сегодня еще один, – коротко доложил Келльне. – Полагаю, вам нужно взглянуть на это.

– Веди.

Ни тени недоумения не отразилось на бесстрастном лице саэграна. Он уже прекрасно знал, что там увидит. То же самое, что и вчера, и еще три дня назад, с тех самых пор, как они встали лагерем на берегу озера в лесу Утгарта, и воды его почернели благодаря магии Велланте и жуткому алтарю, тайно доставленному сюда из Хоэра. Старая традиция, уходящая корнями в темные времена Исхода, будь она неладна. Ему приходится иметь дело с древними суевериями, мешающими истинной цели. Все эти глупые страхи здесь и сейчас обрели плоть, при этом они были лишь предрассудками, не более того.

Два эльфа пересекли просторную поляну, пройдя между двух рядов сливавшихся с бледной мглой дымчато-серебристых шатров, вокруг которых было настолько тихо, словно и не было поблизости никого. Тем не менее саэгран знал, что совсем рядом течет обычная лагерная жизнь: пополняют запасы дров и воды, на кострах готовят пищу, сменяются караулы, с заданий возвращаются дозоры, готовятся к выходу рейдовые отряды и наблюдатели. Призрачная туманная дымка, повисшая над самим лагерем, скрывала бо́льшую часть движений внутри, искажая саму суть происходящего и давая плоть иллюзии, а истинное положение дел можно было различить разве что с десяти шагов. Напади враг – с виду пустынный лагерь обернется для него неприятным сюрпризом, да и чужой шпион, коли ему доведется проникнуть сюда, будет легко введен в заблуждение.

Саэгран и его спутник проходили между шатров, то и дело отмечая выступающие, словно из пустоты, силуэты спешащих стражей, очертания костров, повозок и лошадей. Все воины были при доспехах и оружии – предводитель требовал, чтобы здесь, на враждебной земле, каждый из них был готов вступить в бой при первой мелькнувшей среди деревьев опасности. Всего в лагере располагалось пять десятков воинов: разведчики, следопыты, мастера убийств и проникновений, непревзойденные лучники, даже несколько чародеек – вся Избранная Стража лорда Найллё, которой единолично командовал Неллике Остроклюв.

Его титул звучал как «достойный вести за собой», это была наивысшая ступень, на которую только может подняться страж; в землях Конкра саэграны не только командовали армиями Дома, но и, случалось, правили от имени своего лорда. За каждого из своих стражей эльф мог поручиться лично – он отбирал себе воинов сам, и боевое мастерство здесь было далеко не единственным критерием: не менее ценились «особые» умения вроде бесшумной стрельбы или знания ядов и, конечно же, верность как Дому, так и лично ему, Остроклюву. Про Неллике за глаза говорили, что он не из тех, кто отождествляет цели и интересы Дома со своими. Тем не менее Найллё Тень Крыльев весьма ценил своего военачальника главным образом за его неразборчивость в средствах и непреклонную волю в достижении поставленной цели – если саэгран брался за какое-нибудь дело, то неизменно доводил его до конца, чего бы это ни стоило ему самому и его воинам. Любые потери, любые принесенные жертвы, с его точки зрения, были оправданны, если в результате он поднимался выше в глазах своего лорда, если власть его Дома и его личная укреплялись.

Вот и сейчас, когда Дом Черного Лебедя повел рискованную игру, ответственным за исход всего предприятия лорд назначил не кого иного, как Неллике. Остроклюв понимал, что это не столько честь, сколько здравый смысл, не говоря уже о том, что в случае провала именно им пожертвуют в первую очередь. И все же он взялся за эту миссию – интересы Дома в очередной раз совпали с его собственными планами. Более того, скажем откровенно, изначально это был именно его план. Милорд Найллё в своем высокомерии даже не задумывался о том, сколько лет ушло у его ближайшего советника на то, чтобы внушить своему повелителю мысли, которые теперь воплощались в жизнь.

Саэгран и страж давно уже оставили позади лагерь и теперь шли вдоль заросшего камышом берега озера, воды которого были столь же черны, сколь и крылья ворона в темную ночь. Это была необычная вода – ни единого всплеска невозможно было заметить там, где переливался под солнечными лучами гладкий и непрозрачный антрацит. Ни мошкары, ни рыб, ни уток, ни вездесущих жуков-плавунцов – совсем никакого движения: озеро не пускало к себе живых. У него был только один хозяин, пришедший оттуда, где нет ни биения сердца, ни исходящего изо рта пара, и именно его образ принял на свою сигну их Дом.

Даже просто идти вдоль берега было тяжело. Едва эльфы приблизились к черной воде, как на грудь словно упал тяжелый камень: дыхание сделалось порывистым и хриплым, а легкие будто сжались под невидимыми тисками. Говорили, что у тех, кто проводил ночь у черной воды, сердце останавливалось навсегда. Так это или нет, доподлинно неизвестно, но желающих проверить не возникало уже давно – никто по своей воле не пожелал бы уснуть на этом про́клятом берегу.

Само собой, тело, лежащее в камышах, не оказалось здесь по собственной воле. Некоторое время Неллике рассматривал мертвеца, распростертого в высокой траве. Небольшого роста, худощавый и без одежды, как и полагается жертве ритуала. Лица не разобрать – сплошная кровавая маска: изрезанная кожа, ошметки щек, кость, проглядывающая на выпирающих скулах, и пробитый на макушке череп. Грудь выглядела не лучше: на месте сердца – рваная рана, еще одна ниже, там, где находится, вернее, находилась до этого печень.

– Черный Лебедь – благородная птица и очень разборчив в еде, он не клюет застарелое мясо, когда рядом есть лакомство повкуснее, – продолжая разглядывать обезображенное тело, произнес Остроклюв. – Печень, сердце и мозг жертвы – вот его первые предпочтения. Я насмотрелся подобного в Хоэре уже после того, как отец милорда Найллё, старый лорд Наиль, под страхом смерти запретил ритуальные жертвоприношения. Считалось, что если скормить Черному Лебедю первенца, то он покарает весь род твоего врага. И тому подобная чушь, в которую темный народ упрямо продолжает верить спустя века. Но и после запрета подобное продолжало встречаться еще несколько десятков лет.

– До тех пор, пока Черный Лебедь не перестал приходить, – кивнул Келльне. Страж старался выглядеть невозмутимым, но внутри у него все дрожало – он был не в силах взирать на подобное столь же спокойно, как его саэгран. – Но почему же сейчас это вновь происходит? Почему здесь, вдали от нашего Дома?

– Вот этот вопрос меня как раз волнует меньше всего. – Неллике подошел ближе и носком сапога аккуратно, словно опасаясь испачкать его в крови и грязи, перевернул тело. Мертвец нехотя сменил свое положение. Все верно, раны оказались сквозными. Собственно, иного Остроклюв и не ожидал.

– Тогда к чему все эти изыскания, мой саэгран? Вы же сами поручили мне следить за озером и осматривать берег каждое утро…

– И как успехи? – язвительно осведомился Неллике.

От его усмешки страж вздрогнул – когда командир так улыбался кому-то, это не предвещало ничего хорошего. Последний раз он видел подобную улыбку на лице саэграна перед тем, как тот отдал приказ дотла выжечь охотничью хижину на южной опушке этого леса – никто из обитавших в ней людей не ушел живым. Но там был враг, который однажды мог обнаружить лагерь, а здесь – лишь тот, кто служит своему Дому верой и правдой.

– Я… я расставил стражей по восточному берегу, у каждого был свой участок, я лично проверил. Озеро просматривалось прекрасно, но ночью вода настолько сливается с тьмой, что проскользнуть мимо не составит труда, а узреть плывущую по воде птицу – это вообще невозможно. Я полагался на слух, но ни один из стражей ничего не услышал, даже ал Сейте, лучший из моих следопытов. Мой саэгран, если вы позволите… – страж замялся, набираясь решимости сказать то, с чего хотел сразу начать.

– Продолжай.

– Я понимаю, что это может прозвучать чересчур резко, но… я полагаю, когда подобное происходит неподалеку от лагеря, это значит, что мы столкнулись с силами, которые нам неподконтрольны. Возможно, ими руководит кто-то другой…

– Ты понимаешь, что это значит? – Неллике резко повернулся к нему. В голосе саэграна прозвучал гнев. – Кто конкретно у тебя на подозрении?

– Эээ… Я бы не сказал, что сейчас могу что-нибудь предъявить, но советовал бы понаблюдать за Велланте и ее сестрами. От чародейства добра никогда не было, как говорят на севере.

– Ты ведь из Дома Ночного Волка, не так ли? И что, не скучаешь по родным местам? – Неллике словно бы невзначай вспомнил о происхождении своего стража. На самом деле он всегда держал в памяти сведения о каждом из своих подчиненных, знал наперечет их друзей, семьи, родство, привычки.

– Мой Дом – Черный Лебедь, – вскинулся страж. – И другого не будет, клянусь! Мой саэгран, если вы полагаете…

– Оставь это. – Остроклюв легко добился замешательства подчиненного и спутал его чувства, сделав для себя пару отметок насчет ала Келльне, изгнанника-душегуба, семьдесят лет назад нашедшего себе приют под крылом у Черного Лебедя. Да, вряд ли этот может быть настоящим предателем, хоть уже один раз и предал свой Дом: слишком плохо играет, ложь выступает у него на лице, как румянец у влюбленной алаэ[4]. Нет, нужно искать дальше, а жаль – все было бы так просто…

– Я всегда был верен Черному Лебедю! Да продлит всемилостивая Тиена дни милорда Найллё, и ниспошлет Черный Лебедь свою благодать…

– Еще одно слово, и я скормлю тебя этой птице, – зло оборвал его Неллике. – Тело опознали?

– Там сложно что-либо опознать, мой саэгран, – переведя дух, собрался с мыслями Келльне, – но он точно не из наших. Этот эльф…

– Эльф?! – Брови саэграна поползли вверх – услышанное было настолько невероятным, что он не смог скрыть свое удивление. – Откуда здесь взяться эльфу чужого Дома?

– Истинно так. Два предыдущих тела принадлежали людям, мы полагали…

– Собрать мой ближайший Совет. Немедленно! – Неллике резко повернулся и зашагал прочь. Если бы кто-то в этот момент посмел заглянуть в его пылающие злобой глаза, то поразился бы, насколько быстро ярость может изменить их цвет с привычного зеленого на кроваво-красный…

Рыжеволосый эльф стоял на северо-восточной окраине лагеря, где невысокий холм, заросший потерявшими большую часть листвы вязами и пожухшей осокой, обрывался, почти отвесно уходя вниз. Взгляд его медленно скользил по опустошенной, словно выжженной огнем, еще совсем недавно цветущей земле, что вся в комьях сажи спускалась к черной глади озера и заросшему камышом берегу. Именно тут десять дней тому назад возвышался темный алтарь, когда его силу выпустила на волю чародейка Велланте. Именно здесь, а не на Совете Домов, они бросили вызов правителям Конкра. Сейчас он не испытывал ни угрызений совести, ни страха, ни сожаления – странно было бы ощущать подобное после стольких лет вынашивания так далеко идущих планов. Своими руками он пробудил к жизни то, что эту самую жизнь приемлет лишь в виде отвратительной трапезы, наслаждаясь остывшей плотью. Но их Дом всегда шел своим путем, и те, кто был настолько жесток, чтобы изгнать его предков в мрачный Хоэр, прекрасно знали, что однажды им придется ответить. Ответить за все. Но именно он, а не возомнивший о себе лорд, который всю свою жизнь привык спускать тетивы чужими, а если точнее, его, Неллике, руками, вскоре восстановит справедливость и отомстит.

История Дома Черного Лебедя началась пять сотен лет назад, сразу после Погибельной Смуты. Много крови пролилось в Конкре, многие семьи лишились близких, матери потеряли детей, дети – матерей и отцов, но больше всего погибших было на юге, в тех лесах, что до войны считались благословенными самой Тиеной уголками. Теперь на их месте зияли плеши пожарищ, немногие уцелевшие вековые деревья, утратившие своих сородичей, высились одинокими черными великанами посреди бескрайнего кладбища, в которое превратились вечнозеленые леса южного Конкра. Многие поселения были сожжены дотла и разрушены. Уцелевшие эльфы с семьями и детьми ютились в шатрах и землянках, многие даже не имели возможности обеспечить своих близких едой – почти все плодовые деревья погибли, а дичь большей частью ушла на север. Когда же наступила зима, голод и смерть не хуже, чем в годы войны, прошлись своими серпами по несчастным.

Мертингер, Лорд-Регент Конкра, первые годы правил железной рукой и безжалостно подавлял любое проявление недовольства и новой смуты. В своей власти он опирался на лояльных глав Домов (а нелояльных к тому времени уже не осталось в живых) и прежде всего – на Иньян, лишенную сердца ведьму из Дома Вечного Света. А между тем эти эльфы, эти «предатели» и «мятежники», всего лишь хотели немного еды и теплого крова. На севере и востоке Конкра всего этого было в избытке, но делились им неохотно. Слишком свежа еще была кровь на руках у многих. Когда мечи и копья «драконов» расправились с бунтом, уцелевшие бежали. Но вовсе не на север, где их никто не ждал. Измученные, израненные, голодные, они прошли через занесенные снегом перевалы на юг, в Хоэр. Темный негостеприимный лес принял их, хоть многие и нашли свою смерть под его кронами. Остальные научились в нем жить, стали лучше понимать его враждебную силу и даже обращать ее себе во благо. Они подняли на свою сигну самое ужасное из существ, его населявших. С тех пор на пурпурном стяге распростер свои крылья и слал проклятия ненавистному Конкру кошмарный Черный Лебедь – тот, кто питается еще теплой плотью и остановившимися сердцами, а сам обитает на зыбкой грани между жизнью и смертью.

Взгляд Неллике Остроклюва застыл на черной глади, что скрывалась в повисшей над водой туманной дымке. Выбранное им озеро располагалось в самом сердце древнего леса Утгарта. Оно было не слишком большим – за пару часов можно было без спешки обойти его кругом, – но глубоким, а если учесть ту сущность, что пробила в нем брешь после их ритуала, то и вовсе бездонным. Эльф попытался разглядеть в стелящемся мареве силуэт черной птицы, на мгновение ему даже показалось, что он увидел высоко поднятую изогнутую шею и сверкнувшие красным рубины глаз, точь-в-точь как на старом мозаичном панно в главной приемной зале Карнин-Вэлла, замка Тень Крыльев, но видение тут же исчезло, растворившись в белесой сырости тумана и черноте воды. Ничего, они еще встретятся, он в этом не сомневался.

– Саэгран Неллике, все уже собрались, – раздалось сзади, и Остроклюв нехотя обернулся.

Прибывший страж склонился в поклоне. За его спиной едва можно было заметить теряющиеся среди стволов дубов и вязов шатры из призрачной ткани. Для охотника пришло время проверить свои силки и расставить новые…

В шатер Певчих Птиц саэгран вошел последним. Все кресла здесь уже были заняты, кроме одного, больше напоминавшего насест в виде двух сложенных оперенных крыльев, с узким сиденьем и инструктированными серебром перьями на подлокотниках. Отстегнув плащ и поджав ноги, Остроклюв разместился на этом троне, который к тому же еще и несколько возвышался над остальными. Вообще-то восседать в этом кресле полагалось лорду, но сейчас Неллике явно хотел лишний раз подчеркнуть всем присутствующим, что Найллё Тень Крыльев далеко, а вот он, саэгран, – ближе не бывает.

– Итак…

Неллике обвел взглядом свой Совет. Шестеро старших стражей и одна чародейка расположились на своих креслах-насестах подобным образом, все – его доверенные лица, его командиры. На каждого из них он до недавнего времени полагался как на себя самого.

– Мои верные стражи и, конечно же, прекрасная Велланте, – скупой кивок в сторону сидящей по правую руку фаворитки, – сегодня у меня было несколько причин, чтобы собрать вас.

Певчие Птицы молчали. Остроклюв тем временем придирчиво осматривал каждого, словно мясник, скользящий оценивающим взглядом по лежащим перед ним на столе нарубленным кускам свежего мяса. Мол, та требуха пойдет на суп, эти невзрачные обрезки перемолоть вместе с хрящами, вон из того куска выйдет недурное жаркое, а вот и аппетитный окорок – пожалуй, закоптим. Каждый из его старших стражей был способен на многое, но важнее была специализация, то, в чем другие спасуют, а вот он – преуспеет. Вечно задумчивый с виду Феахе был превосходным «бесшумным» стрелком из лука, коих, может, и немало в эльфийских лесах, но, что важнее, лучник мог научить других стрелять столь же метко и тихо, как и он сам. Приземистый и вечно взирающий на всех исподлобья Рилле считался мастером проникновений. Он привык менять внешность, сливаться с толпой и в совершенстве владел языками: людским, орочьим и Дор-Тегли. Келльне лучше всех знал, как «убедить» в тщетности молчания самого стойкого из пленных, и был хорош в бою на мечах. Высокий и стройный Альвин обладал изворотливым умом, его советы порой приносили пользы не меньше, чем доблесть ала Тарве, этого воплощения бесстрашия и готовности пролить кровь в любой ситуации. А бывший воспитанник храма Тиены, Мелле Молчаливый, был не красноречивее статуи, но когда он извлекал из ножен свои короткие клинки, любые слова уже становились излишними. Он был убийцей, лучшим из тех, которых можно было найти в темных лесах за Кряжем, и Неллике, конечно же, отыскал его. Пришлось применить немало влияния, чтобы прикрыть тянувшийся за этим эльфом шлейф заказных смертей, в том числе очень известных в Хоэре и Конкре фамилий. Что уж говорить о Велланте, чародейка стоила гораздо больше всех остальных вместе взятых. Она была не просто соратницей, а шла с Остроклювом с самого начала его карьеры. Тонкий ум, блестящие магические способности и изумительной красоты тело – что может быть более ценным. Или более опасным…

Да, каждый из них был ему нужен: пропади хоть один элемент из плетения этой дорогой кольчуги, которую он выковал для себя, все планы могут пойти прахом. И все же иногда приходится вырывать даже собственный зуб или отрезать палец, если он заражен болезнью. В его стан проникла именно такая болезнь, и имя ей – измена. Измена не Дому, не лорду, хотя и этого нельзя исключать: кто-то из них, из этих семи самых доверенных, самых близких, предал его лично. Танкред слишком хорошо осведомлен о происходящем в лагере – послание, доставленное изменником с той стороны, лишь подтверждает эти уже успевшие окрепнуть подозрения.

Хвала Тиене, он сделал свой ход до того, как стало слишком поздно. Как и следовало ожидать, в окружении врага нашлись люди, недовольные бароном, и Неллике не преминул воспользоваться чужими слабостями. К его огромному негодованию, оказалось, что и Огненный Змей сумел провернуть с ним тот же прием. Впрочем, у Остроклюва, как сам он полагал, все-таки было одно преимущество перед своим «верным союзником» – ему было известно о своем отступнике, а вот Танкред пока не догадывался о том, что его предали.

– Для начала я желаю выслушать ваши доклады о том, как претворяется в жизнь наш с вами план и пожелания милорда Найллё, – словно специально принизив значение данного дела, произнес Неллике.

– Если будет позволено, я скажу, – процедил со своего кресла Рилле, отвечающий в лагере за разведку.

Саэгран кивнул, и страж продолжил:

– Мои следопыты закончили исследование местности, теперь у нас есть подробный план как города Теала, так и его окрестностей, от самых каменоломен на юге до Реггера на севере. К сожалению, пока ни одному из наблюдателей не удалось проникнуть в Бренхолл: замок стерегут гораздо тщательнее, чем город, а вы приказали действовать только наверняка. Так же проведено детальное изучение леса Утгарта, и здесь следует отметить некоторые древние легенды, которые нашли весьма неожиданное подтверждение.

– Схема укреплений замка у меня уже есть. – Саэгран достал и нарочито небрежно швырнул доставленный предателем свиток в руки удивленному Рилле – тем не менее тот ловко поймал бумаги. – А все легенды оставьте бардам. Меня интересует настоящее.

– Случается, старые легенды оживают, – раздался тихий и исполненный загадочности женский голос.

Чародейка никогда не изменяла своему образу хранительницы запретного знания и неведомой никому печали, как и не носила ярких нарядов, предпочитая праздничным одеждам простые черные платья. Остроклюв полагал, что это ее поведение являлось не чем иным, как неосознанным подражанием Иньян, Хозяйке Ночи, первой из ведьм Конкра.

– Легенды восстают ото сна, когда мы прилагаем должные усилия, чтобы разбудить их.

Саэгран бросил раздраженный взгляд в ее сторону: не нужно. Не сейчас.

– Речь о хранителе этого леса, древнем эгаре[5] из рода предгорных гномов, по имени Утгарт. Мне удалось выяснить, что он далеко не так мертв, как долгое время считалось. Более того, у отродья тегли есть двое не менее кошмарных сыновей, Уриг и Гарт, так вот, этих и вовсе отыскать не сложно – бродят по округе в зверином обличье, ни от кого не таясь, в отличие от их батюшки, который не показывался на свет вот уже несколько веков.

– Это уже интересно, – кивнул Неллике, – разыщите выродков и приведите сюда. Всегда полезно иметь про запас несколько стрел.

Рилле приложил руку к сердцу, показывая, что понял приказ.

– Кто еще готов держать слово? – Саэгран посмотрел на остальных.

– Если позволите, – вкрадчиво начал Альвин, политический советник, – наши позиции в Хоэре по-прежнему сильны, и милорд оказывает полную поддержку всем начинаниям благородного ала Неллике. В случае успеха Тень Крыльев обещает предоставить свои войска для расширения миссии. Между тем хочу отметить, что в настоящий момент лорд не расценивает наши действия как безупречные и пока не решается поддержать открыто.

– Его «решительность» мне прекрасно известна, – поморщился Остроклюв. – Что остальные?

– Саэграны выжидают, как и Голоса Леса. Конечно, если нам удастся закрепить успех, кое-кто будет рад принять участие в дележе. Но я бы не доверял этим посылам. Они полны коварства и яда. Считаю, что в вопросах войны нам стоит опираться исключительно на Тень Крыльев, не вступая в сепаратные переговоры, и продолжать говорить от его имени – тогда появится возможность направить интересы остальных в нужное нам русло.

– Что Конкр? – прищурившись, задал вопрос Неллике.

– При Дворе ходят слухи, что Верховный Лорд подозревает наш Дом, мой саэгран. До сей поры его недовольство не вылилось в решительность, но существует опасность обострения ситуации. Остальные Дома не станут вмешиваться в это дело, а играть на их противоречиях с Домом Лунного Света в ближайшее время будет затруднительно. Пока все были заняты историей с Чашей, это развязывало нам руки, предоставляя свободу действий, но сейчас ситуация изменилась. Я бы сказал, не лучшим для нас образом. Если дойдет до худшего, то первый удар по нам будет нанесен в Хоэре, лорд Найллё постарается путать следы, насколько это возможно, но смею заверить, ставить успех миссии превыше собственной власти в Доме он не рискнет. Если Эс-Кайнт спустит хаэтанов с цепи, он сделает все что угодно, чтобы защититься… даже отречется от нас.

– Черный Лебедь защитит свой Дом и своих детей, – уверенно произнес Тарве.

Остроклюв молчал – ничего нового для себя он пока не услышал.

– Но есть и хорошие вести. Лорд Мертингер исчез. Никто не знает, когда и в какую сторону он отбыл, но в Конкре его потеряли. В случае обострения отношений между нашими Домами Витал Лунный Свет не сможет рассчитывать на своего Дракона. Полагаю, в отсутствие Первого Меча значимых военных шагов им предпринято не будет. Местонахождение лорда Мертингера – вот основная интрига, которая сейчас заботит Великие Дома. Кроме того, зашевелился Культ.

– Что тебе известно об этом? – вскинул бровь Неллике.

Культом Тиены называлась самая тайная организация в Конкре. Кое-кто даже считал ее вторым, истинным хозяином вечнозеленых лесов. Ведь Эс-Кайнту Виталу лишь служат, а богине Времени – поклоняются. И нет среди эльфов таких, кто отрицал бы веру в Тиену, хоть и понимают благородные алы ее промысел каждый по-своему. Одновременно с тем о Культе было почти ничего не известно: ни кто стоит во главе тайного братства, ни какие цели преследуют его адепты. Лишь изредка в местах загадочных смертей или рядом с чудесным образом возвращенными эльфам святынями находили знак: песочные часы в двойном круге. Этот символ знал каждый, но посвященных в его тайну можно было пересчитать по пальцам.

– Среди простонародья распространяются слухи о том, что близится Вельмериллен[6]. В то же время другие сказания твердят о возвращении Тиены. Число бардов и самозваных пророков растет, как грибница дождливым летом, сочиняются как новые айлы, так и вытаскиваются на свет старые пророчества, предрекающие для детей Тиены ужасные беды и испытания. Фанатизм среди низших слоев уже достиг небывалых высот. Эту силу остается только направить, когда придет время. И если это не деятельность Культа, мой саэгран, то я ничего не смыслю в политике.

– Я смотрю, мы прекрасно осведомлены о делах Конкра, – несколько отстраненно отметил Неллике.

– Это часть моей службы, саэгран. – Эльф вопросительно посмотрел на своего командира, все еще не понимая, к чему тот клонит. – Если вы желаете…

– Я не собираюсь ничего желать, страж, – неожиданно бросил предводитель. – Кто доставляет тебе эти сведения?

– Вести приносят орлы, пешего сообщения у нас нет, вам это прекрасно известно. – Альвин настороженно замолчал, словно следопыт, только что ступивший на лед и с тревогой ожидающий характерного треска.

– Сколько всего у нас птиц? – Саэгран обратился к Келльне, в обязанности которого, помимо поддержания внутреннего порядка, входило обеспечение лагеря всем необходимым.

Келльне подался вперед в кресле:

– У нас шесть орлов для дальних перелетов и еще мартлеты.

– Мартлеты – дети бури, они нипочем не разорвут своих поводков, – словно уловив мысли саэграна, тихо напомнила Велланте.

– Певчие птички меня не волнуют. – Неллике нахмурился, явно не одобряя того, что эльфийка влезает со своими ненужными замечаниями. – Орлы. Перережьте глотки пятерым из шести. Последнего – в клетку. И охранять! Не приведи Тиена, взлетит…

– Будет исполнено. – Страж несколько поспешно приложил правую руку к сердцу.

Неллике отметил, что при всем показном спокойствии пальцы ала Келльне слегка подрагивали от напряжения. Затем он перевел взгляд на Альвина – тот и вовсе не сумел скрыть своих чувств: губы стража сжались от гнева, а лицо побледнело. Боится разоблачения? Возможно, но саэгран все еще не был в этом уверен.

– Осмелюсь заметить, что так мы рискуем совсем остаться без внешних сведений, – все же решился выступить эльф, защищая свои позиции.

– Лучше ослепнуть на один глаз, чем лишиться головы ненароком, – назидательно заметил Неллике. – Кто-то еще желает высказаться?

– У меня новостей немного, – взял слово Феахе, командир лучников, сейчас отвечающий за безопасность лагеря. – Туман над шатрами хорошо нас скрывает от посторонних глаз, но патрули уже предотвратили проникновение троих вражеских лазутчиков, причем один из них успел подобраться к самому озеру. Пусть на них и не было знаков различия, я полагаю, что это воины местного барона, Танкреда Бремера. Он явно желает знать, где мы находимся.

– В следующий раз доставьте одного мне, – хищно улыбнулся Келльне, любитель пыток.

– Не нужно. – Остроклюв отнесся к предложению стража без интереса. Зачем ему эти пленные, если есть шпион в самом замке? – Ничего нового от этих ничтожеств, не способных сделать свою работу как следует, мы не узнаем. Что еще?

– Мои воины заняты тренировками с утра до ночи, – раздался гулкий бас ала Тарве. – Мы продолжаем отрабатывать штурм, хотя местность и не позволяет должным образом отобразить нужной высоты стены. Приходится ограничиваться предгорьями, а путь до окраин Хребта Дрикха неблизкий. В целях повышения мастерства и экономии времени я прошу вашего разрешения организовать там временный лагерь.

– Нет. – Неллике не раздумывал ни секунды. – Никаких дополнительных лагерей.

– Но тогда мои стражи не смогут…

– У твоих стражей была возможность все отработать еще в Хоэре, – оборвал его саэгран. – К тому же эти игры уже пора прекращать. Готовь свой отряд к выступлению на рассвете. Будет вам «тренировка».

«И этого нельзя упускать из виду. – Взгляд предводителя оценивающе остановился на Тарве, словно пытаясь прожечь его крепкую фигуру насквозь. – Так ли уж он прямолинеен и прост, как кажется? Или же это лишь талантливая, удобная маска, за которой скрывается изворотливый и коварный ум? Обводить меня вокруг пальца столько лет? Слишком сложно? Отнюдь, если он настоящий мастер. Все сложные построения только на первый взгляд кажутся таковыми. А если не он, то кто? Кто же из них предатель? Кто?!»

– Стражи будут готовы выступить утром. – Ал Тарве приложил руку к сердцу. – Да направит наши мечи Черный Лебедь.

– Он самый. Вот что нам с вами необходимо сейчас обсудить, – все еще погруженный в свои мысли, отстраненно произнес Остроклюв.

– Мое задание? – не понял страж.

– Нет. – Саэгран посмотрел направо, туда, где на своем насесте сидела чародейка. – Думаю, пришла пора поговорить о Черном Лебеде. – Неллике намеренно рисковал, раскрывая часть своих планов, но если не сказать ничего, то у предателя вполне могут возникнуть подозрения, и тогда он затаится, чего Остроклюву совсем не хотелось. К тому же изменник и так уже мог все знать. Саэгран не спускал взгляда с одетой в черное платье волшебницы. – Велланте, расскажи нам о проведенном ритуале. Только прошу, без всех этих древних пророчеств и тайн, покрытых замшелым мраком.

– Я постараюсь быть краткой, мой саэгран, – отозвалась эльфийка. – Три дня назад мы совершили то, ради чего и пришли сюда. Древнее про… Скажем так, магические изыскания сестер Дома позволили мне пробудить силу, которая станет основой нашего могущества в лесу Утгарта. Ритуал над черным алтарем был повторен второй раз за пять сотен лет, и его сила вняла нашим молитвам. Благородные алы! Прошу вас воспринять эту новость с присущей вам стойкостью и пониманием. Черный Лебедь с нами!

– Черный Лебедь всегда там, где его Дом, – пробормотал ал Тарве, остальные сочли за лучшее промолчать.

– Я говорю не о символах веры или поднятых над пустыми головами стягах. – Чародейка смерила стража презрительным взглядом – она явно была невысокого мнения о его способностях понимать очевидные вещи. – Речь о той силе, что реальнее всех ваших кошмаров, что появляется по ночам и требует свежего мяса.

– Скольких уже принесли в жертву? – отрешенно поинтересовался Феахе.

Саэгран наблюдал за каждым – реакции, выражения лиц, слова. Каждый жест сейчас был важен, каждый брошенный ненароком взгляд…

– Пять одновременно. И еще два после, – прохрипел со своего кресла Меле. Молчаливый, до сих пор не проронивший ни слова. Его голос был вечно осипшим и приглушенным, а каждое слово отдавалось в гортани болью, отчего страж и не любил светских бесед, – всему виной была рана, жуткий шрам, пересекающий горло. Казалось странным, как после такого вообще можно было остаться в живых.

– Я должна поблагодарить ала Мелле за помощь. – Чародейка чуть заметно кивнула немногословному стражу. – Мои сестры очень признательны ему за… предоставленный материал.

– Жертвоприношения? Осмелюсь напомнить, что указ главы Дома на сей счет был принят двести лет назад и не отменен до сих пор… – Альвин запнулся. – Надеюсь, милорд Найллё в курсе того, что здесь происходит?

– Конечно, – солгал Неллике, лишний раз укрепляясь в подозрениях насчет своего политического советника. Альвин явно служит не ему одному. Вот только не похоже, что теальскому барону. – Лорд лично согласовал со мной проведение ритуала. Это его решение.

– Мы были вынуждены ограничиться людьми, хотя изначально я и не была уверена в успехе, – тем временем продолжила чародейка. – Несмотря на мои просьбы, саэгран запретил окроплять алтарь эльфийской кровью.

– Потому что я смотрю несколько дальше этих ваших бессмысленных традиций и глупых суеверий, – прокомментировал ее слова Остроклюв, скривив губы в презрительной усмешке. – Как выяснилось, мясо людей не менее хорошее на вкус.

– Да, жертвы были приняты благосклонно, – подтвердила Велланте. – Наш покровитель оказал нам великую честь, избрав это озеро своим домом.

– Черный Лебедь? Но это же… невероятно! – воодушевился ал Тарве. – Но почему об этом не объявили стражам? Подобная весть наполнит сердца эльфов отвагой, а души – яростью и жаждой битвы!

– А еще страхом, непониманием и предрассудками, – прохрипел Мелле. – Страж храбр ровно настолько, насколько готов презреть свой страх. Но вся храбрость отлетает к Тиене, как только этот самый страх вырастает на голову выше…

Убийца недобро оглядывал каждого из своих соратников, включая и саэграна. Неллике давно привык к его тяжелому взгляду, как и к пренебрежительному отношению этого угрюмого эльфа к остальным стражам. Он бы весьма удивился, если бы услышал из уст Молчаливого нечто большее, чем очередную грубость. Можно сказать, это была его привилегия в присутствии саэграна. Однако не все из находившихся здесь полагали так же.

– Если благородный ал считает стражей Дома трусами, мой меч готов вырезать эти слова из его глотки! – в ярости вскочил излишне вспыльчивый Тарве.

Феахе и Рилле поднялись с ним вместе, выражая согласие и поддержку. Руки стражей одновременно опустились на рукояти мечей, как это было принято при вызове на поединок.

– Не утомляйте меня подобными выходками. – Неллике раздраженно махнул рукой, обрывая вот-вот готовую вспыхнуть распрю. – Ал Мелле несколько неразборчив в словах, но отдадим нашему другу должное – выбирать ему особо не из чего. – Усмешка саэграна предназначалась скорее для некстати вступившихся за свою честь воинов, чем для не проронившего больше ни слова в ответ недобро глядевшего на всех эльфа.

Трое уязвленных стражей поспешили опуститься обратно в кресла. Пойти против воли саэграна никто из них не посмел. Настаивать сейчас означало лишь уронить свою честь еще больше.

– Тревоги стражей – не более чем рябь на воде. Меня же волнует то, что скрывает ее глубина. – Остроклюв прищурился. Сейчас он переходил к основной части поставленного здесь действа. – Что насчет последней жертвы, моя дорогая Велланте? Этой ночью? Мне интересно.

– Мой саэгран, я сама хотела доложить вам о постигшей нас неудаче, но причины пока остаются невыясненными. Я отдала приказ сестрам проверить возможные ошибки в подготовке и проведении ритуала. Не позднее вечера сего дня я представлю вам подробный доклад…

– Не утруждайтесь, алаэ, я уже все там осмотрел. Лично, – с деланой заботой в голосе проговорил Остроклюв.

– Но… Что вы осмотрели, мой саэгран? – Эльфийка недоуменно подняла бровь. Неужели действительно не знает? Неллике в этом очень сомневался, ожидая от нее совсем другой реакции. – Последняя жертва не была принята, и мы…

– Не была принята? Что это значит? – Теперь уже настал черед Остроклюву удивляться.

Саэгран невольно перевел взгляд на подозрительно притихшего, словно мышь в норе, Келльне – может, тот хочет что-то добавить? Но страж молчал, должно быть, обдумывая только что услышанное.

– Черный Лебедь не пришел на наш зов, – склонила голову чародейка. – Впервые жертва осталась нетронутой.

– Вы ошибаетесь. – Неллике задумался, взяв длинную паузу. – Этой ночью Черный Лебедь не остался голодным. Выходит, жертва была не одна…

– Не одна?! – Велланте изменилась в лице, ее чувства можно было определить как смесь гнева и страха.

– Вот именно. Но кто тогда принес ту, вторую жертву, которую и избрал Черный Лебедь? Келльне!

– Мой саэгран, – страж выглядел растерянным, – я не могу знать, мои изыскания…

– К Про́клятому твои изыскания! – одернул подчиненного Неллике. Сейчас он чувствовал то же самое, что и на берегу, обнаружив тело эльфа. Нить понимания подоплеки происходящих событий ускользала от Остроклюва, вытекала, словно вода сквозь пальцы, и именно это приводило его в ярость. – Как этот эльф оказался в моем лагере и кто из вас, просвети меня Тиена, вздумал скормить его Черному Лебедю?! Келльне, мое терпение не безгранично!

– Есть одна деталь, мой саэгран. Я полагаю, это может быть важным, – словно бы вспомнив о чем-то, страж поспешно вытащил из сумки на поясе небольшой предмет, блеснувший в тусклом пламени свечей, и протянул своему предводителю. Извлеченной вещью оказался небольшой, в палец толщиной, серебристый медальон на длинной и тонкой цепочке. – Я обнаружил это сегодня утром, сразу после того, как вы покинули берег. Что-то сверкнуло в воде, рядом с телом, я нагнулся посмотреть, и – вот…

Неллике принял из руки стража предмет и осмотрел его. Два серебристых птичьих крыла сходились вместе, переплетаясь перьями и образуя что-то вроде замка́, подобно тому, как эльф может сложить пальцы обеих рук вместе. Ниже крыльев крепилось кольцо, в которое была продета порванная сейчас цепочка из тонких, почти невесомых звеньев того же серебристого с синим отливом цвета, что и сам амулет, – Неллике сразу узнал лунное серебро, очень редкий и благородный металл, который люди и гномы зовут мифрилом. Стоит такая вещь целое состояние, как полный доспех работы Тегли или клинок самой лучшей, закаленной в ледяных водах Стрибора стали. Неудивительно, что страж решил оставить ее себе, попытавшись скрыть находку от своего командира. Только страх и замешательство вынудили сейчас Келльне отдать эту вещь. Итак, одним меньше. Тот, кто запросто позарился на сверкающую безделушку, вряд ли настолько умен, чтобы дурачить его, Остроклюва, столько времени. Если, конечно, все это не часть очередной умелой игры с целью отвести от себя истинные подозрения.

Саэгран провел пальцем по рельефной огранке медальона – тут непременно должен быть секрет, такие вещи не служат украшением, да и обстоятельства, при которых его обнаружили, наталкивают на определенные мысли. Через пару секунд его усилия увенчались успехом – внутри драгоценного изделия раздался глухой щелчок, и створки крыльев плавно разжались, обнаружив тайник. В нем оказалось послание – свиток тончайшего непромокаемого пергамента, испещренный едва различимыми символами, который легко развернулся в руках эльфа. Неллике поднес свиток ближе к свече, внимательно разглядывая. Буквы выглядели привычными, эльфийскими, но вот слова отличались полной бессвязностью.

– Альвин, взгляни на это. – Саэгран протянул найденную записку стражу.

– Мы имеем дело с неким шифром. – Тот весьма озадаченно повертел в руках послание. – Припоминаю, я встречал такое раньше. Позволю себе предположить, что подобная тайнопись известна еще со времен Исхода и зовется «Алтейне», по имени ее создателя. Когда-то ее часто использовали в своих посланиях странствующие барды Дома Поющих Ветвей, отчего даже долго считалось, что это тайный стихотворный язык.

– Ты можешь это прочесть?

– Боюсь, это невозможно, – возразил страж. – Отличительной особенностью данного шифра является наличие ключа, без которого разгадать значение слов не легче, чем отыскать нору Черного Лиса. Ключом может быть как одно-единственное слово, так и целая айла.

– Ты хочешь сказать, что тот, кто знает нужный набор слов, – тут же заинтересовался глава разведчиков Рилле, бросив взгляд на загадочный текст, – может прочесть его столь же легко, как самое обыкновенное письмо?

– Вот именно.

– Но это же значит… – Теперь уже подался вперед Феахе, пытаясь разглядеть послание в руках у Альвина. Само собой, он ничего не понял из всего этого нагромождения перепутанных букв.

– Это значит, – саэгран протянул руку и поспешно забрал свиток; на его худощавое лицо легла зловещая тень, – что среди нас есть тот, кто способен либо написать, либо прочесть подобное. И этот кто-то отнюдь не желает делиться со мной своим знанием.

– Мой саэгран, позвольте мне провести обыск вещей всех стражей, ночевавших сегодня в лагере, – начал Келльне, но Остроклюв лишь усмехнулся. Он прекрасно понимал, где именно надо искать.

– Нет. – Неллике поднялся. – Изыскания насчет озера и покойника-эльфа свернуть, стражам ничего не сообщать. А с этим, – он показал всем свернутый в трубочку пергамент, – я разберусь сам. Все свободны.

* * *

Все та же вода, тот же берег. Его звали господином Жаворонком, но это было не настоящее имя. Темная фигура в длинном плаще с накинутым на лицо капюшоном застыла на обрыве, вглядываясь в черноту водной глади. Время клонилось к ночи, и вездесущий туман сливался с густыми, как болотная жижа, сумерками, превращая воздух над озером в непроницаемую хмарь. Тот, кто смотрел вперед, умел ждать. Он делал то, что должен, и не испытывал при этом ни колебаний, ни страха.

Связной выдал себя. Кто-то то ли подкупил его, то ли запугал, но сперва он на мгновение болезненно дернул левым веком и лишь после этого сказал нужные слова. В прозвучавшем пароле был скрытый подтекст – наниматель тайно предупреждал его, что связной представляет опасность. Господин Жаворонок убил его. Обыскав труп на берегу озера, он не нашел послания. Тогда ему оставалось лишь избавиться от тела. Идея запутать, заставить Остроклюва поломать себе голову возникла внезапно. Жаворонок раздел мертвого связного, изувечил ему до неузнаваемости лицо ножом, после чего сымитировал канонические следы трапезы легендарного чудовища. Он полагал, что это испугает Неллике, но даже на миг не мог предположить, что все совпадет настолько странным и попросту невозможным образом: оказалось, что Остроклюв уже несколько дней сам занимался тем, что привечал монстра, скармливая ему людей. И теперь он полагает одно из двух: или что кто-то еще приносит жертвы, намереваясь переманить тварь, или Лебедь сам набросился на неизвестно откуда появившегося в лагере чужака. Хотя нет. Этот вариант отпадает: Неллике не мог не учесть, что труп был раздет. Значит, остается только чья-то жертва. Это приведет его к мысли, что кто-то действует за его спиной. Он снова начнет искать предателя!

Это была первая крупная ошибка господина Жаворонка, и ему было за нее мучительно стыдно перед собой. А теперь еще и медальон, который он – как же так вышло?! – проглядел. Остроклюв перехватил предназначавшееся ему письмо. Хорошо еще, что он ни за что не раскроет шифр. Об этом можно не волноваться, но при этом и он, господин Жаворонок, едва не утратил суть того, что скрывало в себе послание. Судьба вмешалась в планы, подставив ему подножку совпадения и подтолкнув в спину подлым стечением обстоятельств… Тщетно сейчас возносить мольбы и бросать проклятия – Тиена пожелала, чтобы случилось именно так, значит, так ей было угодно. Следовать избранному пути всегда и во всем – вот он, залог обретения ее воли. Он следовал.

Хвала богине, глаза ее слуги успели запечатлеть в памяти текст послания, и теперь он может приступить к исполнению следующей части своего плана. Незнакомец в плаще обернулся и бесшумно зашагал прочь сквозь клочья тумана, обходя заросший камышом берег…

Тем же вечером другой эльф стоял на противоположном берегу того же озера. Его рыжие, слегка вьющиеся волосы волнами ложились на плечи, резкие глаза и острый выступающий подбородок вкупе с опустившимися сумерками делали его похожим на какого-нибудь лесного духа, эвива или кахера. Как и все обитатели лесов, дух этот не был ни злым, ни добрым. Это люди любят навешивать ярлыки, как на бутылки с вином, и видеть вокруг вечную борьбу великого добра с не менее великим злом. Лес же живет совсем по другим законам. Есть охотник, и есть добыча. Есть семья, и есть Дом. Есть пища, и есть тот, кто ею скоро станет. Все просто – проще не бывает. Странно, что это не всем понятно, словно тем зайцам, которые так и норовят уйти прочь с лисьей тропы. Им ли не знать, что лисица хитрее их и только того и ждет.

Но если в исходе противостояния Неллике не сомневался, то во всем остальном сложившаяся ситуация приводила его в тихую ярость – предатель, один из его ближайших соратников, был все еще жив. Эта презренная тварь еще дышала и продолжала путать его планы, отравляя тем самым ему жизнь. Больше всего на свете саэграну хотелось убить всех шестерых, пусть даже пятеро из них окажутся невиновны. Злость эта полыхала в его душе, не находя выхода, ведь внешне он оставался спокоен и вежлив с каждым из них. Останавливало одно – именно такой исход будет означать полную победу его врага. Не того, что затаился рядом, а другого – истинного. Нет, он не безумец, чтобы отрубить себе обе руки, оставшись ни с чем. А значит, назойливую мышь все же придется выманивать из норы, вместо того чтобы обрушить на нее весь холм целиком.

Мотив. Мотив! Только сейчас Остроклюв понял, что начал действовать не с той стороны. Весь день он пытался спровоцировать изменника, заставить его совершить неверный шаг и тем самым выдать себя. Но этот путь зыбок – под подозрение неизбежно попадают другие, не все из стражей действуют безупречно, почти каждому есть, о чем сожалеть и что от него скрывать. У настоящего предателя, в отличие от остальных, должна быть причина. С какой стати кому-то из старших стражей его предавать? Ненависть? Зависть? Личная неприязнь? Смешно. Подобное не возникает на пустом месте, он бы почувствовал изменения в отношении к себе с чьей-либо стороны. Богатство? Власть? Да что вообще мог пообещать эльфу теальский баронишка, судьба которого уже предрешена? Если предатель не полный болван, то пойти на посулы правителя людей он не мог. Любой Дом из Конкра с легкостью может предложить ему больше… Да! Вот же он, ответ!

Остроклюв даже прошептал слова благодарственной молитвы Тиене за ниспосланное разуму просветление. Теперь кое-что вставало на свои места, как нужные куски цветного камня в разбитом панно. Изменник предал его, но вовсе не Танкреду Теальскому. За спиной негодяя стоит кто-то из лордов Конкра. Кто-то, чей посланник и попал на обед к Черному Лебедю этой ночью! Это была вовсе не жертва, хоть отсутствие одежды и нанесенные птицей раны ввели его стражей и его самого в заблуждение.

Усмешка исказила утонувшее в сумерках худое лицо. Понять своего врага – уже наполовину победить его. Эльф поддел ногой одинокий камень и пнул его в застывшую воду. Тот плюхнулся почти беззвучно – странно, по антрацитовой глади и не подумали расходиться круги.

За 7 дней до Лебединой Песни

Окраина леса Утгарта, деревушка Тирсби. Баронство Теальское

Под угрюмыми сводами деревенской часовни было непривычно тесно. Люди стояли и сидели на лавках настолько плотно, что детей приходилось брать на руки, дабы вместить всех желающих. Часовня внутри представляла собой вытянутый прямоугольный неф, оканчивающийся скругленной восточной частью – апсидой – и выступающим из нее венцом трех капелл, в каждой из которых во мраке застыли статуи святых: Бриниана Праведника, Трейве Меченосца и Джона Мученика. Под сводами царил сумрак; свет масляных лампад и свечей был не в силах его развеять, а кадильницы и вовсе не горели, лишь тлея и заполняя часовню запахом священного ладана. Два ряда по восемь толстых колонн проходили от врат и притвора до восточного фронтона и пресвитерия, помогая стенам удерживать покатую черепичную крышу, которая регулярно давала течь и требовала ремонта. В Ронстраде храмы чаще всего посвящались Хранну, покровителю королевства, этот не был исключением, поэтому над его входным портиком располагался барельеф в виде меча, направленного клинком вниз и обвитого колючим стеблем розы, а на каменном постаменте алтаря возлежали символы бога-воителя: ритуальный меч, удивительно походивший на настоящий боевой, но вырезанный из вяза, и чаша-потир с клубящейся в ней бледной дымкой; оба предмета тонули в ковре из розовых лепестков.

Немолодой приходской священник из Тирсби, отец Тилл, подчиненный дайканской епархии и тамошнему епископу Генриху де Бизу, служил здесь ежедневные мессы, по мере сил своих неся слово божье в темные крестьянские души, благословляя, охлаждая людские сердца или же, напротив, разгорячая их для праведных деяний. Сейчас же проповедник не выглядел готовым поделиться с деревенскими жителями своим бесстрашием и искренней верой в то, что бог защитит и оборонит, поскольку нельзя разделить с кем-нибудь то, чего не имеешь сам.

Обычно прихожане расходились сразу после вечерней службы, но сейчас люди отчего-то не торопились идти по домам и продолжали сидеть, словно ждали от отца Тилла еще одной проповеди. Священник только что закончил вечерню словами отпуста, прощального благословения, но никто из прихожан не двинулся с места, все по-прежнему молча взирали на застывшую подле дубового пюпитра фигуру в черной рясе. Тот небольшой участок пресвитерия, где лежали на постаменте бессмертные символы Хранна, являлся самым освещенным местом в часовне – лампада, свесившаяся на цепи со сводов, походила на комок света, притягивающий к себе немигающие взгляды, словно насекомых в ночи.

– Дети мои, примите благословение отца нашего Хранна, да защитит он всех вас! Меч и Роза! – Голос священника дрогнул. Невзирая на канон, он решил еще раз попрощаться с прихожанами, ведь как любил поговаривать его преосвященство Генрих Дайканский: «Слишком много благословений быть не может». – Идите, дети мои. Хранн с вами.

– Примите у меня исповедь, отче! – раздался голос Питера Брека по прозвищу Заплата, башмачных дел мастера из деревни. Что-что, но в грехах каяться, было прекрасно видно, он сейчас хотел меньше всего: в той резкости, с которой прозвучало его прошение, нельзя было не уловить страх и острое желание найти повод, чтобы задержаться под священными сводами. Рядом с пожилым мастером сидели его жена, дородная женщина лет сорока, и трое детей. Младшему из мальчишек было не более десяти лет, старшему – почти пятнадцать.

– Помилуйте, разве сегодня воскресный день или Благая Седмица? – Священник сжал корешок Святого Писания так крепко, что у него даже побелели пальцы. – Час вечерни отошел. Идите, дети мои, идите, не призывайте беду…

– Да что ж вы, не видите?! Он же сам боится! – прокричал кто-то у самых врат часовни.

Там находился притвор, небольшая часть церкви, которую нельзя было пересекать неверующим, оглашенным, различным отлученным, вроде цыган, людям, уличенным в преступлениях, подозреваемым в ведовстве и нищим. В темном проеме входной арки, прислонившись спиной к одной из начальных колонн и опираясь на кривой ивовый посох, стояла высокая фигура; на голове ее высилась остроконечная шляпа с широкими полями, которую говорившая даже не подумала снять, когда переступала порог святого места. Отец Тилл недовольно поморщился, не в силах скрыть своих чувств. Так вести себя в божьем храме могла только Полли Уэнелли по прозвищу Кривая Ива. Все знали, что, потеряв мужа под Дайканом, эта молодая женщина утратила и всякий стыд: не расчесывала волосы, намеренно пугала деревенских детей жуткими россказнями, разводила черных котов, говорят, что даже якшалась с лесными духами и промышляла наговорами, в общем – ведьма. И куда только старейшина смотрит?!

– Что ты такое несешь, женщина?! – возмутился рыжебородый Том Греммер, человек набожный и состоятельный: одних коров у него три, а уж коз и баранов – так по десятку. С пятью малыми детьми все хозяйство сам держит – жену-то, говаривают, сгнобил, работать заставлял с утра до ночи, она и сбежала от него, бедняжка, в Страну-Без-Забот, мир ее праху. Впрочем, может, ничего такого и не было, а померла его Хелен от лихорадки болотной. Зависть людская, она и не такое придумает.

– Что я несу? – ядовито скривилась Полли, исказив свое довольно симпатичное лицо. – Да то и несу, что только выйдет из лесу кошмарное лихо, так Храннов хлыщ в свой погреб-то и залезет и там вином монастырским зальется по самые уши! Позабыв, к слову, обо всех вас… его детях

– Уймись, ведьма! На святого человека клевещешь…

– Клевещу? А вы спросите, отчего его так качает прямо с утра, уж не сам ли Хранн Всеблагой под руку слугу своего подталкивает да духом хмельным из его уст святых-непорочных на люд честной дышит?

– Не богохульствуй! – грозно, как ему самому показалось, пристыдил нахалку святой отец. – Вера моя крепка, как и рука, коей, Хранн свидетель, не дрогнув, отряжу тебе Семнадцать Шипов Розы[7] за такие слова!

– Ишь ты, раскипелся, точно котел на огне! – не унималась Кривая Ива.

Народ в храме зашушукался – в прежние дни мерзавку бы живо поставили на место, но сейчас многим здесь казалось, что есть в ее словах изрядная доля правды.

– Не дрогнув, говоришь, отче?..

– И то верно, – поддержал ведьму Питер, – чудища богомерзкие по окрестностям рыщут, из лесов вышедши, а церковь наша, да простит меня милосердный Хранн, даже грехов добрым чадам своим отпустить не желает, прогоняет из стен своих… Ведь сказано было, что «Дом божий – убежище для любого страждущего»! Где еще укрыться от кошмаров лихих, как не здесь?!

Словно в подтверждение его слов откуда-то с улицы, кажется, со стороны леса, раздался одинокий тоскливый вой. Все до единого прихожане стали торопливо осенять себя знамением Хранна, некоторые дети заплакали, а священник настолько сжался от страха, что почти слился со своим пюпитром. Святое Писание он вжимал в грудь, точно щит.

И только острая на язык ведьма расхохоталась:

– Чего ж вы трясетесь, как огоньки свечей на ветру? Аль нет уже ему веры, защитничку вашему? – Длинный палец с острым ногтем ткнул в святого отца. – А ведь то воют еще не сами Твари-из-Ночи, жуткие и злобные, а простой серый волчище, блуждающий по лесу.

– А тебе что за прок нас стыдить, окаянная? – Мэри, жена Питера, поднялась с лавки и уперла руки в бока. – Неужто сердце твое черствое сжалилось над нами? Хочешь помочь своим колдовством от нечисти коварной? Вот уж не поверю!

– Одумайтесь, дети мои! Ибо сказано в Святом Писании: «И да не примут сил других ваши души, отвернувшись от церкви, – тут же продекламировал отец Тилл, недвусмысленно указывая на ведьмины посулы, – а того, кто ввести вас во грех возжелает, отриньте, ибо яд – слова его!»

В подтверждение своих речей священник высоко поднял над собой ритуальный меч. Народ почтительно закивал и вновь стал осенять себя святым знамением.

– Вот уж не было печали! – оскалилась ведьма. – Нужны вы мне! Не видела от вас помощи раньше ни мне, ни семье моей, покудова сама всех не схоронила. И сло́ва доброго не дождалась от вас, проказа на ваши головы! Но теперь-то и за вами пришли. Всех заберут…

– Ну все, хватит! – На ноги поднялся старейшина деревни, а кроме того, кузнец, Уильям Горт, истинный гигант с кулаками под стать плечам, и, расталкивая других, двинулся к молодой ведьме.

Остальные прихожане одобрительно зашумели – слушать Полли Уэнелли и ее угрозы им было не менее жутко, чем ожидать приближавшейся ночи, когда темная сила из древнего леса Утгарта вновь выйдет на деревенские улицы и начнет творить свои злодеяния. Кошмар повторялся вот уже третий день. На первое утро нашли на улице мертвыми двух несчастных, Тима Блейона и его молодую жену. Они лежали в лужах крови, их тела были жутко истерзаны: у Тима была оторвана голова, а у его супруги – обе ноги. Недостающие части валялись в грязи в десятке шагов от них. Дверь в доме покойных была распахнута настежь – бедняг тащили по мокрой земле. Судя по виду ран, все это сделал огромный зверь, но ни волк, ни медведь не смогли бы так подкрасться и совершить что-нибудь подобное, не оставив никаких следов. Поэтому каждый из деревни искренне считал душегубов демонами.

На вторую ночь жертвой неведомых монстров стал Бертрам-охотник. Тут уж теория с диким зверем совсем отпала. Не могло неразумное животное сперва открыть ворота ограды вокруг дома, а затем и запертую на засов дверь самого дома. Старик был найден на полу, а все его конечности были отделены от тела и лежали, аккуратно разложенные в нескольких дюймах от причитающихся им мест. Печень его была кем-то выгрызена, и снова ни следа убийц. Но теперь всему ужасному происшествию был свидетель. Единственная дочь охотника, Салли-Прикуси-Язык, спрятавшаяся в погребе, видела тварей, но от пережитого ужаса за одну эту ночь и поседела, и говорить разучилась. Никто так и не смог узнать, кто это заявился к ним в дом.

И все это не считая еще трех человек, которые сгинули в лесу. Товарищ старейшины, кузнец из Кэт-Уиллоу, соседнего поселения, рассказал, что и у них люди пропадают, и в других деревнях, что близ леса Утгарта, тоже. Страх надежно поселился в душах крестьян. Детей даже днем не отпускали никуда одних, многие забросили свои привычные заботы и не казали носа из дому. Но чего таить, все понимали: двери и засовы тварям не преграда.

– Да только знаю я, что это за лихо лесное! – выкрикнула ведьма, уже пятясь к выходу. – И помяните слова мои: прочь все бегите, покуда целы! И не помогут против твари жуткой ни вилы, ни топоры! Порождениям ночи не страшна сталь простая. Надежда только на стрелы серебряные! А молитвы… ими только крыс и мышей глухих изгонять.

Полли Уэнелли скрылась за дверью, а растревоженный народ все не успокаивался. У ведьмы хватило храбрости высказать то, о чем остальные в страхе молчали: Хранн вовсе не защитит их. А ночь уже лилась в проем церковных врат вместе с туманом. Скоро… очень скоро…

– Мама, мне страшно, – прошептала девочка десяти лет.

Мать принялась гладить ее по голове, утешая.

– Не плачь, дитя, – попытался успокоить ребенка кто-то рядом. – В храм божий не войти прислужнику зла! Ведьма просто пугает. Она злая, малышка, потому что ее никто не любит.

– А ежели она все же права? – засомневался Питер, прижимая к себе детей. Те уже рыдали в голос. – Как бы безумные угрозы Кривой Ивы не оказалось правдой! Нам нужно оружие против тварей…

– Нет у нас серебряных стрел, даже ложки серебряной, и той – нету! – в отчаянии воскликнул зажиточный Йон Бреннен, у которого-то как раз серебро и водилось, да только тратить его из-за слов какой-то ведьмы рассудительному человеку отнюдь не хотелось.

– За солдатами надо послать! К самому барону идти! – предложил однорукий ветеран Хоган, служивший в молодости в теальской страже. Как руку-то потерял, так со службы его и прогнали, но прежней выправки бывший вояка не утратил, и лучше него в военном деле в деревне никто не смыслил. – Пришлет господин Танкред нам с десяток своих арбалетчиков, да лукарей два с половиной десятка, и все – нет больше лиха лесного!

– Так солдаты же не так просто придут, – возразил Йон. – Как на постой встанут, так всей нашей деревне и разорение. Кур порежут, коз, баранов зажарят и сожрут! Людей из домов повыгоняют! Солдаты – они хуже тех орков! Прячь от них потом наших дочерей и те крохи, что у нас есть… Чего захотят, то и отнимут!

– У некоторых и того нет, что у тебя… – скривился его сосед, Персли Уэйб, у которого все хозяйство – крохотный огород да пара гусей. – Отдать солдатам гуся или помереть от лап неведомых тварей? Да я первый избавителю того гуся зажарю…

– Да полно вам, может, обойдется еще, – прогремел старейшина: как и все кузнецы, он больше верил в ковкость металла, чем в бабкины сказки. – Небось то разбойники по лесам рыщут. Страхом решили народ взять. Негодяи из шайки Серого Ренти.

– Да что им от нас надобно, разбойникам-то? – вскинулась Мэри, жена башмачника. – Взять у нас, почитай, нечего, вот в Теале – дело другое…

– А то и ждут лихие люди, что мы в храме всю ночь просидим, а они тем временем по нашим домам, хлевам да птичникам пройдутся! И ведьму эту, видать, они к нам подослали! – Вдовец Том Греммер поднялся на ноги. – Вы как хотите, соседушки, а я домой пойду, на засовы запрусь и целее буду! А утром детей к тетке отправлю в Кэт-Уиллоу, да, может, и сам ее навещу…

Том и его дети пробрались через толпу и вышли из часовни, за ними потянулись другие – почти половина прихода. Пока спорили, туман лишь стал гуще, ночь уже полностью вступила в свои права, а на небе взошла луна. Тощая и бледная, что блин, раскатанный на ведьминой сковороде и сбоку надкушенный чьей-то пастью.

– Идите с Хранном, дети мои, – тихо напутствовал уходящих отец Тилл уже в третий раз. Но теперь он уже и сам был не рад, что люди расходятся – а что, если заглянет то зло посреди ночи в его келью? Уж больно страшно было смотреть на изуродованное тело бедного Тима Блейона и трупы других бедняг. Точно он до сих пор глядит на тех мертвецов – так и стоит весь ужас перед глазами! Тут уж одним потиром вина не обойдешься, три-четыре надо бы нацедить, только чтобы уснуть.

Бо́льшая часть прихожан вышла, в храме осталась лишь горстка людей, продолжавших неистово молиться. Все опустились на колени. Святой отец спустился со своего возвышения и подошел ближе, двумя руками сжимая ритуальный меч крестовиной вверх. Повернувшись к алтарю лицом и встав на колени, он присоединился к молитве. Он знал, что так поддержит этих людей, да и самому подле них было не так страшно. Когда рядом с тобой кто-то дышит, когда ты чувствуешь его тепло и слышишь его шепот, то и страх делится на всех. Слова защитной молитвы звучали в полупустом нефе, освещенном дрожащим светом немногих оставшихся гореть свечей:

– Хранн Всеблагой! Снизойди к чадам Своим, грешным! Помоги нам, недостойным сынам Твоим, избавь от наветов вражьих и от темного колдовства, ведовства, чародейства и от дум лукавых, да не возмогут они причинить никакого зла. Хранн Защитник, светом сияния Твоего сохрани нас на утро, на день, на вечер, на сон грядущий и силой благости Твоей отврати всякие злые напасти, силу нечистую и демонское искушение. На то есть воля Твоя – навеки и впредь. Меч и Роза.

И молитва действовала! Хранн снизошел, несмотря на злобные ведьмины посулы! Пока не отзвучали слова обращения к богу, и вправду ничего дурного не произошло. Но вот только стоило им затихнуть…

Откуда-то с улицы долетел душераздирающий крик. Затем второй. Этот уже превратился в непрекращающиеся безумные вопли. Длились они целую минуту, никак не меньше. Кричала женщина, сначала от ужаса, а затем от боли. После чего все опять стихло, словно ничего и не было. Отмучилась…

Отец Тилл первым опомнился и кинулся к вратам часовни – они же были до сих пор открыты! Дрожащими руками он затворил створки и стал запирать ржавые засовы, но те не поддавались. В конце концов, помянув несколько раз Бансрота (приняв грех на душу!), ему удалось совладать с непослушным железом. Прихожане – всего полтора десятка, среди которых были женщины и дети, – в ужасе прижались друг к другу, шепча молитвы.

– Молитесь! Молитесь! – только и смог сказать священник.

Язык его онемел, словно святой отец только что выпил терпкой хмельной настойки, коей славилась на всю округу та самая злокозненная ведьма, что приходила сегодня в храм. Предупреждала… О чем же она предупреждала?

– Хранн Всеблагой! Снизойди… – начала маленькая четырехлетняя девочка с заплаканным лицом.

Она еще не слишком хорошо понимала значения всего того, что говорила, но чувствовала, что именно эти странные заумные слова, которым учила ее мать, – то единственное, что нужно сейчас сказать.

И тут раздался жуткой силы удар в двери. Створки дрогнули, но устояли.

– Помоги нам, недостойным…

Со второго удара врата не выдержали и рухнули, засовы отлетели прочь, словно сплетенные из ивовых прутьев. Свечи погасли все как одна, задутые налетевшим порывом ветра.

– Избавь от наветов вражьих…

С ужасом, застывшим в глазах, святой отец поднял перед собой ритуальный меч – жалкая деревяшка, что она могла против…

– И от темного колдовства…

Удар блеснувших когтей разорвал тело священника пополам, кровь окропила пол и колонны.

– Да не возмогут причинить никакого зла…

Разломанные на куски лавки и скамьи с грохотом полетели в стороны, люди зашлись в обреченных криках и плаче…

– Отврати всякие злые несчастия…

Все тише и тише звучали слова молитвы, вопли боли и предсмертные крики заглушили все.

– Силу нечистую и демонское искушение…

Того, что ворвалось в храм, ничуть не смутили святые символы или мнимая людьми неприкасаемость дома божьего. Вряд ли оно просто хотело есть, скорее звериное сердце горячил вид крови, а душу жгла жажда убийства.

– На то есть воля твоя…

Губы девочки еще шептали, но она уже была мертва…

– Меч и Роза, – раздался хриплый голос, принадлежавший ворвавшейся твари.

За канонической фразой последовал дикий хохот, походивший на скрежет металла по камню, – монстру показалось весьма остроумным и логичным завершить молитву ребенка. В опустившейся после на часовню полной тишине кто-то негромко рычал и отвратительно чавкал.

За 8 дней до Лебединой Песни

В лесу Утгарта, неподалеку от Теала

Погожим осенним днем две фигуры неспешно шли вдоль заросшей кустарником лесной опушки, оставив позади одинокий каменный особняк, пристроившийся в низине неподалеку от уходящего на север тракта. Один из путников кутался в черный плащ, укрывавший его с головы до пят, другой был облачен в красную бархатную мантию заклинателя огня. У первого из-под плаща выступали ножны с мечом, а за спиной висел сложносоставной лук в черном чехле. Он уверенно и даже несколько расслабленно ступал высокими сапогами по мокрой после недавно прошедшего дождя траве. Второй выглядел безоружным, да и вовсе одетым не по погоде – похоже, он и не собирался сегодня бродить по лесу в своих роскошных туфлях из нежно-алой кожи молодого грифона. Ему было зябко.

– Не желаете ли все же проследовать в мое поместье, господин Жаворонок? – еще раз повторил свое предложение Огненный Змей. – Там мы могли бы поговорить в более… гм… уютной обстановке.

– Благодарю, лорд Танкред. – Эльф предпочел вежливо отказаться, свернув между делом с опушки в урочище, дальний край которого терялся в непроглядной чаще. – Птице, знаете ли, тесно даже в самой роскошной клетке. Куда как приятнее пройтись по осеннему лесу, вы не находите?

Танкред скривился – он отнюдь не разделял мнения своего спутника о пеших прогулках. Ветви деревьев, протягивавшие к его лицу свои корявые лапы; поваленные и поросшие осклизлым мхом стволы; выглядывавшие из пестрого лиственного ковра вездесущие корни – ничего более неприятного, чем ежеминутно цепляться подолом бархатной мантии за коряги и сучья, сейчас он не мог себе даже представить. Очередная ветка немилосердно хлестнула барона по щеке, чудом не попав в глаз. Огненный Змей вскрикнул и вполголоса выругался, уязвленно отметив снисходительно-насмешливую улыбку на эльфийском лице. Отчего-то всем остроухим, куда ни плюнь, доставляет немалое удовольствие ставить его в неудобное положение. Видимо, такова сущность их прогнивших от лживого благородства и приторной учтивости душ.

– Хорошо, я с удовольствием составлю вам компанию. – Танкред чуть слышно прошептал слова простого заклятия, и тут же окантовка его мантии чуть приподнялась над землей.

С этого момента алая ткань, словно наделенная собственной волей, стала избегать не нужных ей стычек с коварными сучьями. Идти стало заметно легче. Если бы еще не эта сырость под ногами, проникающая даже сквозь плотную кожу остроносых туфель…

– Я продолжаю следить за действиями Остроклюва в соответствии с нашим с вами договором, господин барон, – произнес эльф, после чего сделал паузу, предоставляя Огненному Змею возможность задать все интересующие его вопросы.

– Нападения на лесников и охотников – его рук дело? – спросил Танкред, вспомнив последний доклад своего главного ловчего, старого Турка.

– Думаю, да. Пока что это отдельные вылазки с целью скрыть от вас местоположение лагеря.

– Целесообразно ли продолжать эти пустые траты моих людей?

– Чем дольше он будет уверен в своей неуязвимости, тем лучше. В противном случае саэгран скорее всего перейдет к тактике террора, тогда окрестности леса Утгарта могут и вовсе обезлюдеть, – предупредил господин Жаворонок. – Хочу вам напомнить, что Остроклюв пришел сюда надолго. Этот его лагерь – вовсе не временная стоянка, скорее операционная база будущей армии вторжения, и аппетиты Черного Лебедя с каждым днем будут расти.

– Чего он добивается этим? Должен же у него быть некий план действий…

– Изначально лорд Найллё хотел войны между Конкром и Ронстрадом, глава Дома задумывал эту вылазку как грандиозную провокацию, но с Хоэром вот уже несколько дней нет никакого сообщения, причем с недавних пор я склонен подозревать в причинах такого состояния дел самого саэграна. О планах Остроклюва мне почти ничего не известно, я могу только догадываться, что они несколько разнятся с намерениями лорда.

– Мы можем сыграть на противоречиях Неллике и его лорда? – поинтересовался Змей.

– Очень сложно, – ответил эльф. – Я уверен, что их планы хоть и могут отличаться в деталях, но ни один из этих двоих не станет вам другом, лорд Танкред. Пытаться передать весть в Хоэр или Конкр сейчас будет означать выдать себя – Остроклюв и так полон ненужных подозрений. – Господин Жаворонок остановился, что-то разглядывая у себя под ногами. – Он несколько раз за эти дни пытался спровоцировать меня. Он точно знает, что кто-то из ближайшего окружения его предал.

– Но разве вы не обезопасили себя, как говорили мне в прошлый раз? – искренне удивился Танкред. – Я полагал, что та голова, присланная мне в подарок, высказалась весьма красноречиво…

– Он ошибся, и он знает это, – эльф резко повернулся и посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Он больше не желает выставлять себя дураком. Этот эльф еще опаснее, чем вы думаете, лорд Танкред. Ал Неллике – из тех, кто всегда завершает начатое, он не щадит никого: ни врагов, ни друзей. Остроклюв не отягощен излишними проявлениями благородства и без колебаний ударит в спину или добьет упавшего. Но в первую очередь он расправляется с теми, кто плетет заговоры против него самого. Я рискую больше, чем вы, но, можете мне поверить, вашу судьбу он уже для себя решил.

– В таком случае как так случилось, что вы ведете свою игру против него? – даже не думая реагировать на угрозы, прищурился Змей.

– Не будем вдаваться в мои причины, – эльф отвел взгляд и вновь зашагал вперед по едва заметной тропе меж корней высоких кленов. – Вам достаточно знать, что провал его планов в моих интересах.

– А его смерть?

– Она желательна, но это не основное. Если бы смерть одного саэграна могла все решить, мой покровитель избрал бы этот путь. Необходимо избавить эти земли от самого присутствия гостей из Хоэра. Насколько я понимаю, в этом ваши цели совпадают с моими.

– Вы полностью правы, господин Жаворонок, – поддержал Танкред, – и позвольте поблагодарить вас за откровенность, я очень ценю это. Чтобы победить наших врагов, мы должны полностью доверять друг другу.

– Оставьте свои комплименты для дамских ушей, барон, – нахмурился эльф. – Помните, я просил вас об одной услуге?

– Конечно, – кивнул Змей. – Вы принесли образец?

– Да. Вот он.

Господин Жаворонок раскрыл ладонь и протянул вещь Танкреду. Барон осторожно взял ее и с неподдельным интересом принялся разглядывать. Это был голубоватый кристалл правильной формы размером не больше мизинца, на гранях которого искрами переливался солнечный свет. При всей своей кажущейся прозрачности это было отнюдь не стекло – поднеся кристалл к глазу, Огненный Змей ничего не смог разглядеть сквозь него, как будто по мере приближения внутри таинственной драгоценности вырастал непроглядный мрак.

– Так вот что используют ваши ведьмы для своего колдовства, – проговорил Змей. – Занятная вещица…

– Не пытайтесь исследовать его колдовские свойства, барон, – усмехнулся эльф. – Все-таки это не настоящий кристалл, а очень хорошая копия. К несчастью, у меня всего один такой.

– А сколько нужно? – Танкред тут же утратил интерес к поддельному артефакту. К его разочарованию примешивалось и раздражение: бансротовы эльфы опять провели его – он-то рассчитывал на настоящий кристалл!

– Полагаю, в ларце у Неллике их может быть не менее трех сотен. Лучше сделать четыреста, чтобы с запасом.

– И тогда вы сможете подменить их… – Танкред даже потер руки от удовольствия, – тем самым лишив своего господина всей мощи магии времени. Это звучит весьма многообещающе. Но… Куда вы денете настоящие кристаллы? Я мог бы заплатить вам за каждый…

– Не пытайтесь делать мне подобных предложений, лорд Танкред, – холодно остановил его эльф. – Для вас неважно, куда они уйдут. Достаточно того, что в нужный момент у Остроклюва их не будет.

– Конечно-конечно… – Танкред поспешил сделать вид, что на все согласен. – Четыреста безделушек, говорите? Я вам их предоставлю.

Черный берег. В лесу Утгарта

Смотреть в глаза зверю может не каждый. Конечно, если этот зверь не ваша домашняя кошка, уличная собака или пугливая мышь, на пару секунд выглянувшая из-под скрипящей половицы. Если это настоящий зверь, именно Зверь с большой буквы, не признающий правил и не чтящий никаких законов, то без страха смотреть на его оскаленную пасть может лишь равный. Или безумец, что часто одно и то же. А чтобы беседовать с медведем, находясь на расстоянии удара его когтей, нужно быть умалишенным в крайней степени. Кажущаяся неповоротливость этого хищника не должна вас обманывать – при всей своей огромной массе он невероятно проворен, а в рывке – быстр и неостановим. Не стоит уповать на оружие и доспехи – какими бы прочными ни были ваши латы, они не спасут от медвежьих объятий. Ни один клинок не позволит вам нанести зверю рану, достаточную для того, чтобы убить его на месте. Даже будучи смертельно раненным (сраженный идеальным ударом в голову, сердце или позвоночник), медведь все равно успеет убить вас. В общем, если вы имели несчастье оказаться лицом к лицу с бурым лесным хищником, спасти вас может лишь чудо.

Неллике Остроклюв стоял напротив не одного – двух зверей, в одиночку встретив их на залитой солнцем поляне, что находилась севернее эльфийского лагеря. Стройные сосны поднимались ввысь по уходящему вдаль холму, перемежаясь со сбросившими летнее платье дубами и кленами; усыпанная листьями и хвоей земля уже почти лишилась травы, а низкорослый кустарник – зелени. Громадные туши медведей находились на расстоянии двух футов от саэграна, их бурые шкуры лоснились от росы, могучие лапы угрожающе разрывали когтями землю, а косматые морды то и дело резко поворачивались в стороны, словно властелинам леса что-то сильно мешало и, помимо прочего, приводило в безумную ярость.

– К чему эта мерзость, эльф? – прорычал один из медведей, угрожающе приподнявшись на задних лапах и тут же опустившись обратно. – Эта бансротова петля на моей шее… Аэгхррр! Я не вижу ее, но чувствую, что она есть!

– Всего лишь простая мера предосторожности. – Неллике демонстративно погладил ребристое стальное кольцо на указательном пальце, от чего у первого из медведей из горла вырвался хрип, а лапы забились, словно у юродивого в припадке. Эльф тут же отпустил руку и многозначительно улыбнулся – могучему зверю сразу стало легче дышать. – Ведите себя прилично, друзья мои, и я не стану использовать эту силу. И верно, к чему эти никому не нужные угрозы, друг Уриг?

– Ты нам не друг, эльф, – злобно прорычал совсем еще недавно судорожно хватавший пастью воздух оборотень.

– Друзья так не поступают, – подал голос второй из эгаров, Гарт.

В его голосе было меньше рычания и больше, как могло показаться на первый взгляд, рассудительности и благоразумия. Впрочем, на самом деле они не так уж и отличались друг от друга, эти двое братьев-медведей: показная ярость Урига была не менее фальшивой, чем покладистость Гарта – и тот, и другой, не задумываясь, вонзили бы когти в спину эльфу, если бы Остроклюв оказался настолько глуп, чтобы предоставить своим протеже подобную возможность. В то же самое время они понимали, что пока что эльфы нужны им, так же как и они сами нужны эльфам. Но запас прочности у этого странного союза был не слишком велик.

– Мы тебе не какие-то безмозглые твари, – добавил Уриг, – нам по три сотни лет, и мы не позволим…

– Вот именно, вот именно, – перебил его эльф, продолжая улыбаться. Выражение его лица и расплывшиеся в усмешке губы раздражали эгаров, и саэгран прекрасно осознавал это. – Будь вы обычным зверьем, я бы не утруждал себя разговорами, а попросту посадил на цепь. Зная повадки зверя, его реакцию всегда можно предугадать, но вы – случай особый.

– У нас с тобой уговор, – угрюмо напомнил Гарт.

– Который ни к чему вас не обязывает, не так ли? – задав вопрос, Неллике вовсе не собирался дожидаться ответа. – Это мы, эльфы, чтим соглашения, вам же для уважения не помешает и копье в брюхе…

– Мы уважаем твою силу, Остроклюв, – опустил морду Уриг, – мы не станем нарушать договоренность.

– Вы хорошо поработали в деревне, в этой… Тирсби. Мне докладывают, что по всей западной окраине леса крестьяне покидают свои дома. – Саэгран перевел разговор на другую тему, и медведи несколько успокоились. – Большинство бежит в страхе, бросая огороды, имущество и скот. Я отдал приказ поджигать опустевшие деревни. Очень скоро мы очистим лес от людей.

– Нам это по нраву, эльф, – удовлетворенно прорычал Уриг.

– Как мы и условились, – добавил Гарт, – тебе – страх, нам – лес. Никто больше не станет пугать зверей, ставить капканы и рубить деревья. Никто из двуногих не зайдет в нашу чащу…

Эльф вновь улыбнулся, доверчивость эгаров его порой поражала – при всей своей свирепости они напоминали детей: злобных, обидчивых и наивных.

– Мне только непонятно, почему вы сами не могли очистить лес от этих пугливых крестьян? – поинтересовался Неллике.

– Мы могли, – рыкнул Уриг.

– Мы хотели, – подтвердил Гарт, – но на место крестьян пришли бы солдаты. Большой человек из высокого замка прислал бы своих стрелков, прислал бы мерзких магов с их молниями, мороками и огнем…

– По нашим следам пустили бы охотников, злющих псов, быстрых коршунов…

– Люди бы засыпали тропы острым железом, а лес – подожгли…

– Нас бы выследили…

– Нас бы нашли, нам бы пришлось бежать и скитаться…

– Но мы знаем, что ты победишь человека из замка, и мы пойдем за тобой, потому что с тобой пришла сила…

– Но этот лес ты оставишь нам…

– Хватит, – грубо прервал поток их красноречия эльф, – возможно, я больше поверю в ваши мотивы, если вы скажете, за что ненавидите большого человека из замка.

– Эльф мудр и видит медвежьи души насквозь, – прорычал Уриг.

– Эльф знает о нашей старой ненависти, – согласился Гарт.

– Этот большой человек – ужасный человек. Его называют Змеем.

– Он коварен и злобен, как тысяча рыщущих демонов из пламенной бездны.

– Он устилает полы в своем замке медвежьими шкурами!

– А медвежье мясо он ест на завтрак!

– И запивает медвежьей кровью, отчего и живет так долго!

– Говорят, что если медведь только посмотрит ему в глаза, так сразу окаменеет.

– А наши имена он вырезал алыми буквами на своем жутком котле, в котором варит страшное зелье…

– Что это за чушь?! – Неллике слушал и все больше не верил своим ушам, пока истина не открылась ему – треклятые звери вздумали потешаться над ним!

Да уж, эгары умели преподносить сюрпризы – нельзя принимать их за обычных лесных тварей, ни на секунду нельзя. Саэгран всмотрелся в оскаленные медвежьи пасти – казалось, они вовсю хохочут над ним. Подслеповатые глазки щурились от презрения – оборотни с лихвой отплатили ему за унижение, преподнесенное им вначале.

– Вам бы двоим в бродячем цирке выступать, – зло процедил эльф. – Говорят, люди ловят подобных вам веселых медведей и дрессируют, заставляя потешать публику. Весьма занятный варварский обычай.

– Аэгхррр!!! – взъярились сразу оба эгара.

Еще немного – и страх перед магической петлей на шее растаял бы в накатившей внезапно ярости, как снег исчезает в ярком пламени костра.

– Не вздумай, эльф! – зарычал Уриг.

– Не уподобляйся злейшим врагам нашего рода – проклятым ар-ка! – грозно добавил Гарт.

– Ар-ка? Говорят, Танкред привечает цыган и раздает им вольности, – усмехнулся Неллике, – не в этом ли кроется ваша истинная причина помогать мне?

– Если желаешь знать, то слушай, – склонил косматую голову Уриг, а Гарт продолжил:

– Жестокосердные ар-ка водят медведей за собой на ярмарках и праздниках на потеху толпе. Медведей! Тех гордецов, кто никогда не склонит головы перед своим врагом, тех, кто властвует у себя в лесу безраздельно! Но эти демоны умеют сломить самого сильного из нашего рода. Сначала пойманного зверя кормят соленой рыбой, затем не дают пить. После чего подсовывают крепкий эль вместо воды, и несчастный хищник вынужден пить это пойло, после чего быстро хмелеет и впадает в беспамятство. Пользуясь его полной беспомощностью, мерзкие ар-ка ломают медведю зубы стальными клещами, с мясом вырывают когти на лапах и продевают в носовой хрящ железное кольцо. Когда зверь просыпается, он испытывает такую боль, что даже не пытается напасть на своих жестоких хозяев. Его душа ломается, а тело продолжает жить, терзаемое страданиями. А эти твари водят несчастного за собой и потешаются! Не произноси их имен перед нами более!

– Выполняйте все, о чем мы условились, и можете перегрызть глотки хоть всем ар-ка в этом Теале, – пообещал Остроклюв. – Мне нужен их страх. Об остальном я позабочусь сам.

– Помни, эльф. Ты обещал нам, – прорычали эгары и неспешно направились в лес, то и дело оборачиваясь и бросая злобные взгляды на стоявшего без движения эльфа.

Лишь только они совсем исчезли из виду, Неллике позволил себе повернуться и зашагал в лагерь.

Глава 4

Верный граф, или Вонзить клыки

Ночь опустилась – не стало дня,
Я умер сегодня – нет больше меня.
Сверкают клыки, как кошмарные сны,
Чью гибель приблизит свет полной луны?
Постой, не спеши ты меня проклинать —
Как будто я сам за себя мог решать!
Сомкнулись зубы на горле моем,
Теперь живу ночью, как раньше жил днем.
Что делать, как жить мне, кто даст мне ответ?
Одно только ясно: ты, друг мой, обед…

«Жалобы оборотня». Страшная сказка

За 9 дней до Лебединой Песни

Восток королевства Ронстрад. Графство Реггерское. Замок Реггер

Худой бледный человек сидел в библиотеке замка Реггер и перебирал книги, разыскивая ответ на свой главный вопрос: «Что со мной?» Лихорадка уже отступила, дав начало неутолимому, все более и более растущему и гнетущему чувству голода, но разум при этом вернул себе способность мыслить хладнокровно. Возникли вопросы, тревожные и страшные. В поисках ответов на них он буквально силой ворвался в архивные помещения замка, до смерти перепугав своим бледным видом библиотекарей. Одному Хранну ведомо, почему они не позвали на помощь охрану, но Дарил Грам уже не мог найти в себе силы возносить хвалу богам. Бесполезные книги отлетали прочь, с раздражением отбрасываемые, а одним довольно-таки увесистым томом уже успел получить господин реггерский архивариус.

Но вот, похоже, то, что нужно: «История неизвестного очарованного».

«Когда-то их были тысячи, я помню те времена… Ночные странники, охотники, убийцы и… властители. Мы охраняли их границы, мы работали на их землях, строили им замки. Когда-то весь север был под их властью. Откуда они пришли, неизвестно, но куда они исчезли, помнят летописи. Легионы Темной Империи прошлись по их владениям, собирая дань крови и с них – господ, и с нас – вассалов. Три десятка замков лежат в руинах с тех давних пор, а простой народ уже не помнит о своих правителях, считая их жалких потомков грязной, отвратной нечистой силой. Возможно, таковыми они и являются. Не мне судить…

Я помню лишь, что под властью Короля всем жилось нормально – не хуже и не лучше, чем сейчас, чем через десять лет или столетие спустя, я уверен. Они были жестоки? Весьма. Они правили огнем и мечом? Несомненно. Они убивали непокорных, жестоко убивали? Бесспорно. Так, спросите вы меня, почему я жалею об их уходе? Отвечу: то, как они правили, ни в какое сравнение не встает с тем, что они давали. Долгие века они защищали людей от агрессивного южного завоевателя. Защищали от нечисти, от драконов. Они щедро награждали, и люди с радостью сражались и умирали за них. Величайшие герои их племени забыты, величайшие их достижения попраны.

Двадцать восемь замков стояло на землях нынешних Срединных равнин. Полусотня мощнейших цитаделей, оплотов Полной Луны, что не пускала на равнину голодных до человеческого мяса северных ледяных драконов и алчных, жаждущих золота и богатств южных, огнедышащих. Именно один из числа вампиров изгнал последнего дракона с равнины в горы. Как это обычно и случалось, доблесть рождается в простых сердцах, а умирает в благородных. Помнится, сам Король сделал героя своим сенешалем, и тот начал новый род. Один из многих, что сгинули бесследно… почти бесследно. Если я вас спрошу, знакомы ли вам такие имена: Райвен Коготь Ворона, Корвин Трезубец, Валлик ван Кирстен, Ллар Вейленс Про́клятый, Эррахия Лишенный… Конечно, нет, ответите вы. И будете совершенно искренни – вы не могли о них слышать, потому что их и нет. Нет для современного Ронстрада, нет для его нынешних обитателей…

А ведь подумать только: их история довольно захватывающа, она холодит кровь, и та, словно почуяв недоброе, течет все медленнее… сердце начинает то подрагивать, то подчас срываться в безудержный бег. О, они были умельцы проделывать такое. Они пили кровь. Да, совершенно верно – глаза вас не обманывают, именно это я и написал. Пили кровь. Наслаждались ею, она давала им жизнь, давала удовлетворение их темным желаниям.

Валленти – называли их тогда. Вампиры – так называют их сейчас. Вот кем были они. Вот кем были наши господа. Благородные сюзерены, лорды-носферату, а над ними стоял сам Король-вампир, могучее существо, сильнее которого не было и не будет в мире…

Итак, те давние имена… Райвен Варлау – он же Коготь Ворона, сотворивший всех прочих. Одних он обратил, другие рождались. Те обращали новых, у тех рождались их вампирские отпрыски, захватывавшие власть над вольными северными танствами на Срединных равнинах… Так появилось королевство, которого упрямо не замечала Темная Империя (делая вид, что подобная ересь, как держава нетопырей, сама по себе невозможна), но не гномы. О, тегли никогда не упускали выгоду, если почуяли ее где-то на грани своего алчного нюха. Они торговали с носферату, они воевали вместе с ними. Чудесное оружие было сковано для наших сюзеренов. А что говорить о латах, защищающих от дневного света? Да, казна Тэриона, ныне разграбленная истинными силами тьмы, была заполнена до краев во многом благодаря Королю Варлау и его лордам.

Корвин Мареш по прозвищу Трезубец – это и есть тот самый сенешаль Короля, изгнавший последнего дракона с равнин в Хребет Дрикха. Самый благородный из валленти – «высших», он всячески поддерживал своих людей. Одаривал их, ценил их, помогал им. Помнил, наверное, как сам вышел из ниоткуда. И хоть он уже тогда стоял выше «живых» (вампиры, даже неблагородные, стояли выше нас на иерархической лестнице Королевства Ворона), все же к нам, людям, он чувствовал странную привязанность.

Как держалось королевство, где правили сотни кровососов и жили тысячи? Откуда они брали столько жертв для своих пиров? Эгину, простые вампиры неблагородных кровей, проживали свои жизни, не многим отличавшиеся от наших: в среднем около ста лет, после чего их тела чахли и усыхали. Монарх запрещал им пить кровь людей, и они питались животной, что не могло не сказаться на их силе, ловкости и… выживаемости. При рождении с ними делали что-то, что унимало в них жажду крови, и мы могли жить с ними бок о бок, в соседних домах, под одной крышей. За века подобного «сожительства» уже никто не обращал внимания на то, у кого в кубке вино, а у кого – свиная кровь. Что же касается благородных, то… люди, бесспорно, отправлялись к ним на стол, но по большей степени это были преступники и различные отбросы. Такого, чтобы посреди ночи в чей-то дом врывались слуги Короля и его лордов и насильно забирали кого-то, не было. Что довольно странно, если учесть их силу и могущество.

Были, правда, и тираны, и сумасшедшие предатели среди них. Самый известный – Лазар Эррахия, которого называли Лишенный. Правил он близ болот, возле западной оконечности Хребта Дрикха. К его замку люди не приближались на сотню миль. Все тракты, ведущие к Агаш-минору, логову тьмы, были вымощены костями и политы кровью, и это не бардовская метафора – все было именно так. Обозленный на себя и весь окружающий мир вампирский лорд был вне закона. Он занимался запрещенным официальными указами обращением, он убивал сотнями и был истинным зверем. На него ходили войной, но победить не могли. Сокрушил его сам Король…

За века правления валленти против них несколько раз поднимали восстания. И люди, и эгину, алчущие власти. Все были подавлены… кровью.

Представьте себе только: весь юго-восток погряз в мятеже, города во власти простых вампиров. Люди поддерживают «грязных», пытаясь и себе урвать куш.

Вдруг посреди одного из городков откуда ни возьмись возникают семеро воинов. Семь фигур, облаченных в черные плащи, у каждого – молодое бледное лицо, светящиеся в ночи глаза, длинные черные волосы, белоснежные клыки… Семеро. Семь самых могучих вампиров после Короля Варлау. Они пришли наказывать отступников и молились тьме, но даже она не спасет, если ты – один из них. Сенешали Короля Райвена не просто убьют тебя, они выпьют тебя досуха, не оставив даже капли крови в твоем теле. И поэтому остерегайся затевать заговоры и поднимать мятежи против Короля-вампира.

Те, кто видел Когтя Ворона в истинной ярости, ничего уже не поведают о своих чувствах… Один из таких случаев был, когда враги убили его любимую Мадалину. Обезумевший от горя и ярости Король казнил двух своих сыновей… Когда он увидел, что натворил, проклял себя на самую постыдную гибель в мире, но Анку, дух смерти, так и не приехал за ним на своей телеге.

И вот, в последней битве, когда все ждали своего Короля, он так и не явился. Легионы Таргеноса Завоевателя сломили, уничтожили армии вампиров и их вассалов-танов. С этого момента началось очень быстрое падение некогда могущественнейшего народа…

А до прихода Великого Легата Империи было время ночных битв. Представьте себе широкую долину, обрамленную лесами, где-то вдали течет река. На небе показалась луна, ветер колышет высокий ковыль… На холм на вороном коне въезжает всадник на коне, в тяжелом облачении. Черная одежда: мантия и плащ; серебряные пластинчатые латы. На лицо опущено забрало в виде клюва ворона – пугающее и вместе с тем завораживающее своей отделкой. В одной руке – длинный прямой меч с гардой в виде крыльев черной птицы, в другой рыцарь сжимает каплевидный щит с рельефным гербом: черным вороном. Воин вглядывается в даль. Ночью он видит превосходно, к тому же светит луна – вся долина залита бледным сиянием, и кажется, что ковыль – вовсе не ковыль, а огромное глубокое озеро, разводимое волнами на ветру.

Вдруг конь вздрагивает – на противоположной стороне долины из леса выезжают рыцари, облаченные в одежды и плащи различных оттенков зеленого, много рыцарей – сотни… На стягах, флажках тяжелых копий, попонах коней и щитах множество гербов, но все объединяет в себе необычный узор в виде волнистого изгиба – символическое изображение порыва ветра – символ династического дома Керге-р’ин, тех, кого называют ар-ка. Завидев рыцаря-ворона, их командиры отдают приказ об атаке. Мелодично и порывисто играет сложный струнный инструмент, и, подзадоривая себя громкими непонятными кличами, рыцари-ар-ка шпорят коней и несутся вперед, к нему.

Всадник с вороном на гербе что-то шепчет, и в тот же миг над его головой в воздухе появляются птицы. Много птиц – сотни, может, тысячи. И все – черные, все – лоскуты непроглядного мрака на фоне ночного неба. Они кружат над ним, издают громкие звуки, ждут чего-то.

Рыцарь-ворон вскидывает меч, и спустя несколько мгновений за ним появляются его всадники. Их семеро. Один из них держит большой алый стяг с изображенной на нем черной геральдической птицей. Слышно лишь, как ткань, громко хлопая, полощется на ветру…

На холм поднимаются все новые рыцари. Все – в черных и багровых одеждах, все облачены в серебряные латы и глухие шлемы с остроклювыми забралами.

Рыцарь-ворон шпорит своего коня и направляет его вниз, в долину, навстречу вражескому воинству, край которого еще не вышел из леса, – там уже идут пешие порядки. Семеро отстают от него лишь на миг, на один корпус коня. Они скачут, а с холма вниз, за их спиной, подобно лавине, несутся ровные ряды бронированной кавалерии…

Картина, достойная холста… Жаль, что ее никто не увидит, хотя, может, конечно, найдется храбрец, который посмеет войти когда-нибудь в Его покинутый опустевший замок.

Теперь нет таких битв. Таких красивых… Каждая битва могла быть воспета в балладе, и она была… Эхо от них – лишь жалкие и грубые гномьи саги да цыганские песни, не способные в полной мере описать всю ту прелесть, все то изящество, с которыми мечи скрещивались с мечами, а от метких ударов волшебного оружия враги рассыпались прахом…»

– Да что же это такое! – Дарил Грам отшвырнул книгу подальше. – Выспренные излияния каких-то подхалимов и лизоблюдов! Где ответ – что делать и как с этим бороться?!

Из множества книг он узнал лишь, что все, что ныне говорят в народе о вампирах, – правда. Почти все… Они боятся солнечного света (как и их предки), они боятся святых деревьев – осин. Никакие храмы, кладбища и прочие «святые» места для них не преграда. Лишь освященная монахами Синены вода способна их обжечь… Из всех металлов нынешние неживые, уподобившись древним владыкам, предпочитают серебро, так как считают, что это кровь луны, которой они поклоняются. Многие верят, что их сотворил сам Бансрот из крови своей матери, пролитой на плиты Гинд-Ракушта, первого людского города, но это лишь одна из версий.

Вампиры способны менять облик, превращаться в летучих мышей, с которыми они всегда чувствовали некое родство. Древние, прожившие многие века, могут облекаться в туман, то есть становиться полуматериальными, если можно так выразиться. Одна из важных вампирских способностей – возможность очаровать. Они могут влюблять в себя взглядом.

Они не умирают от старости, они пьют кровь, они убивают людей… Эти три особенности делают их в глазах простого человека ужасными порождениями болот – нетопырями… А если учесть превращение в летучих мышей и сон в гробу (последнее – чистая выдумка, не имевшая под собой никакой подоплеки – только совсем не уважающий себя вампир будет не то что спать, даже ложиться в гроб!), то нечего удивляться, что наполовину сказочные трактаты охотников на ведьм пользуются славой не меньшей, чем каноны и догмы церкви…

В общем, одни толки, предположения, слухи, занесенные в архивы и трактаты, чьими-то досужими руками снабженные атмосферой кошмара, ужаса и мистики, проиллюстрированные откровенно гротескными и отталкивающими гравюрами, но несущие в себе грош полезной информации…

Сведенные судорогой пальцы с силой вонзились в какой-то древний том, в ярости прорывая обложку. Нестриженые ногти затрещали, ломаясь, но Дарил Грам этого не почувствовал…

– Я принес еще книг, как вы просили. – Худой, как жердь, библиотекарь торопливо (даже слишком торопливо) выложил на стол кипу фолиантов. – Здесь записи времен Тирны, господин Фрост.

Ах, вот оно что! Значит, его здесь знали, поэтому и не выгнали сразу прочь. Повезло, что и говорить. Вспомнить бы еще, когда и зачем он был здесь раньше. И почему под чужим именем. В памяти всплывали отдельные образы и не всегда к месту, а большую часть прошлого как будто задернули тонкой непрозрачной вуалью – вроде стоит только протянуть руку и отдернуть, но… Рука не дотягивается, а воспоминания куда-то проваливаются, уплывая в небытие. Но свое имя он помнит! Хотя… вряд ли оно тоже является настоящим. Осознание этого факта пришло внезапно и заставило пальцы, спешно листающие принесенные бумаги, предательски задрожать.

– Бансротова лихорадка! – яростно воскликнул человек с болезненно бледной кожей. – Где же ответ?!

Испуганный библиотекарь поспешил удалиться, шаркая старой обувью по дощатому полу. Дарил взял в руки очередную книгу. В тот же миг наружу выпал клочок бумаги, заложенный кем-то между страниц.

«Сим я завершаю свою жизнь. Охотник поймал свою жертву, но добытые сведения стоили гораздо больше, чем я мог предположить… Помните о том, что написано здесь, и пусть это поможет вам больше, чем мне, – тогда моя смерть не будет напрасной…

Все, что они говорят, – ложь! Лицемерные слова тех, кто был истинно под властью кровососов, слова тех, кого они подчинили и заставили себе поклоняться. Было именно так: в дома заходили, людей уволакивали силой, и больше о них ничего не было слышно. Множество из нас закончили свои жизни под клыками древних (и не очень) вампиров. Единственное правило было тогда, единственный закон: если на тебя нападает эгину, то есть простой, неблагородный, ты можешь защититься, и за его убийство тебе ничего не будет, но на валленти, благородного, ты не имеешь права поднимать руку.

Таны людей, вассалы кровососов, служили им лишь из страха, а уже после – в надежде получить от короля Райвена Варлау и его верных слуг защиту от имперских легионов.

Вампиры – это твари, которые не только могут заковать в кандалы твое тело, в их власти проделать то же и с твоим сознанием. Ты будешь раболепно им служить, поклоняться, как богам, в то самое время, как истинный ты ненавидишь их всей душой, боишься их и испытываешь к ним отвращение и единственное желание: пронзить их сердце колом или выставить их на очистительный солнечный свет.

Они были убийцами и тиранами, и в битвах их не было ничего красивого, но, хвала богам, как и любые тираны, они ушли в безвестность и исчезли до скончания дней, я надеюсь… Все же наш благородный Король-В-Изгнании Корриган Керге-р’ин хоть посмертно, но все же поквитался с тварями.

С проявлениями вампиризма можно бороться лишь при помощи осиновых кольев, Плачущего оружия, святой воды…»

– Нет, нет и нет!!! – Очередные кипы старых бумаг полетели прочь со стола. – Глупец, твоя смерть была напрасной. Ты мне ничем не помог…

Дарил обхватил руками голову и застонал. Со стен библиотеки на него удивленно смотрели мрачные портреты в рамах и не менее мрачные гобелены. Среди картин встречались изображения мудрых магов, графов и даже королей. Но дать ответ на один-единственный мучивший обреченного вопрос никто из них, само собой, был не в силах.

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Его светлость барон Бремер недовольно мерил шагами паркет в Красной гостиной своего замка Бренхолл. Ему совсем не нравилось то, что он сейчас услышал, но открыто возражать лорд не спешил. Остроухий собеседник сидел напротив, удобно устроившись в уже знакомом ему кресле с резной спинкой в виде сплетенных между собой витых змей и, терпеливо выжидая, наблюдал за терзаемым сомнениями хозяином замка. Надо сказать, это наблюдение доставляло ему немалое удовольствие.

– Вы требуете от меня слишком многого, ал Неллике, – наконец сказал Танкред, – я пока не готов к таким решительным действиям.

– Напротив, мой лорд требует от вас слишком малого, барон, – в голосе эльфа прозвучали стальные нотки, – вы же не хотите в решающий момент остаться без нашей поддержки?

– Вы шантажируете меня, – констатировал Танкред; собеседник не стал опровергать эти слова. – Но зачем? Атака на Реггер столь малыми силами никак не может быть успешной, и вам это прекрасно известно.

Огненный Змей получил множество докладов о том, как много остроухих разведчиков уже проникло на территорию королевства. Пусть тех и сложно было обнаружить, но столько иголок, сколько эльфов сейчас на востоке Ронстрада, в стоге сена не утаишь. А раз столь активно шпионят, значит, им уже известно соотношение сил и гарнизонов в замках. Тайная кампания Леса взошла на свой пик.

– Мы понимаем ваше беспокойство, лорд Танкред, – смягчил тон эльфийский саэгран, – но прошу вас помнить, что мы делаем общее дело, и наши с вами действия должны быть направлены на достижение общей цели.

– Я не понимаю, чем атака на Реггер может помочь нашему делу! – раздраженно сказал барон. – Я не намерен рисковать из-за этого Теалом!

– Мы дадим вам гарантии, лорд Танкред, – заявил эльф. – Лорд Найллё уполномочил меня направить вам в помощь сотню мастеров клинка и столько же мастеров лука. И это только авангард нашей армии.

– Мастера? И зачем мне эти кузнецы и флетчеры? – оскалился Танкред; собеседник не оценил шутки. – То есть вы займете мой Теал, пока я буду проливать кровь под Реггером? – барон язвительно усмехнулся. – Вы меня что, за дурака принимаете?

– Ну что вы, – ал Неллике улыбнулся, поднявшись со своего кресла, – удар по Реггеру будет лишь отвлекающим ходом. Мы не просим вас бросать туда все силы, рисковать своим владением и уж тем более – собственной жизнью. Пошлите кого-нибудь… незначительного. Нам важно выманить графа Сноббери из его укреплений.

– Ах, вот оно что, – барон тоже заулыбался. – Это же совсем другое дело! Мне становится по душе ваш план, благородный ал. – Огненный Змей протянул эльфу руку в знак согласия.

Саэгран легко пожал широкую ладонь Танкреда своей хрупкой на вид ладонью. Но, несмотря на изящную тонкость эльфийских пальцев, барон ощутил, как его сильную руку словно сдавили железные тиски, при этом такие же клещи незримо сомкнулись и на его горле.

Графство Реггерское. Замок Реггер

Граф Уильям Сноббери, правитель графства Реггер и владелец одноименного замка, пребывал у себя в обеденном зале, расположившись за длинным столом, и предавался своему любимому занятию – утолял жажду. На столе перед графом привычно стояла полупустая бутылка сархидского темного и одинокий пузатый кубок. По правую руку от графа неизменно находился слуга, готовый по первому слову своего господина отправиться в погреб за очередной бутылкой. То и дело Сноббери наливал себе вина и пил, намереваясь сегодня, по видимости, набраться до поросячьего визга. Такого с ним давно уже не бывало, хотя выпивал граф Реггерский регулярно.

Вот и сейчас напиться графу никак не удавалось – он пил и злился оттого, что не пьянеет. А повод был. Из Гортена пришли нехорошие вести: в столице ни много ни мало – мятеж против короля! Что в таких случаях следовало предпринять, сэр Уильям даже представить себе не мог. Собрать войско и выступить на Гортен? Но чем он поможет его величеству в одиночку? Присоединиться к королевской армии? Но где она, эта армия, и кто ею командует? И что, если он найдет эту армию, но это будут переодетые лживые мятежники? Оставаться здесь, в Реггере? Но тогда он сам все равно что мятежник, бросил своего короля. Эх, кто бы подсказал, как правильно поступить. Нерешительность, сомнения и угрызения совести по очереди мучили лорда Сноббери. Потому граф и пил беспробудно, тщетно пытаясь отыскать истину на дне бутылки.

В дверь постучали и тут же вошли. Так позволял себе входить только волшебник Моран. Граф оторвал мутный (как ему самому казалось) взор от кубка – да, это и в самом деле был маг. У облаченного в алую мантию заклинателя огня Морана Искряка были все черты характера, присущие среднему представителю его Школы: некоторая дикость в манерах и поведении, вспыльчивость (в особенности, когда не соглашаются с его мнением) и недюжинное упрямство. Но на этот раз чародей (и по совместительству лучший друг графа) определенно был чем-то взволнован – это легко читалось на его хмуром задумчивом лице.

– Ваша светлость, в замке кое-что стряслось! – с ходу заявил придворный маг.

– Ик… Что? – Граф тут же потерял все с таким трудом достигнутые крохи опьянения. – Проклятье! В Хиане совсем вино разучились делать! Моран! С таким же успехом можно воду из лужи пить! У тебя должны быть какие-нибудь заклятия для повышения крепости напитков…

– Ваша светлость! – маг ничуть не смутился. – У нас…

– Да, да, я слышал, – прервал его лорд Сноббери, – давай, говори.

– Сэр Фрост в нашем замке, ваша светлость! – доложил маг.

– Как? – Глаза графа широко раскрылись от удивления. – Королевский ревизор? В моем замке?! Почему сразу не доложил?! – От волнения сэр Уильям даже вскочил со стула.

– Я сам только что узнал, ваша светлость. Он прибыл тайно и сейчас проверяет… – маг замолчал, не зная, как сказать. Он и сам был весьма удивлен объектом ревизии.

– Что проверяет?!! – не выдержал граф Реггерский.

– Библиотеку, – озадаченно ответил Моран.

– Проверяет библиотеку?! – Граф от неожиданности упал обратно на стул. – Что ему там понадобилось, подери его Бансрот?

– Не могу знать, ваша светлость. Господин архивариус докладывает, что сэр Фрост просто в ярости, рвет и мечет.

У графа тревожно кольнуло под сердцем.

– Приведи его ко мне! – Лорд Сноббери поднялся на ноги. – Нет. Подожди. Я сам туда спущусь…

…Дарил взял со стола очередной пергамент. Этот выглядел по-настоящему старым (вероятно, подлинник). Даже буквы в тексте, и те частью писались иначе, чем сейчас. А некоторые символы он и вовсе не узнавал.

«Записи на староимперском!» – догадался попавший в передрягу шпион.

И тут же вспомнил, что откуда-то знает этот мертвый язык. Что ж, посмотрим…

«Дорогой патриций! Если ты читаешь эти строки, значит, со мной все действительно плохо. Некоторое время я еще надеялся, что это обычная болотная лихорадка и вскоре я пойду на поправку стараниями мэтра Юстиниана. Но теперь я все чаще предполагаю худшее. Я приказал слугам закрыть меня в этом винном погребе под старой ареной заброшенной магической прецептории и не открывать, если только мэтр не сочтет это возможным. Он тоже здесь, рядом со мной и моими тетрадями, я в очередной раз восхищаюсь его храбростью и пытливым умом истинного ученого мужа. Он не перестает подбадривать меня, но я-то знаю, что все уже бесполезно.

Я потерял свою душу там, на болотах. В этих сумрачных краях, на проклятом Синеной севере, всегда подстерегает опасность. Подстерегла она и меня. Со мной был десяток легионеров из пятой центурии, они-то и прикончили тварь. Но перед смертью она прыгнула, задев меня, как мне показалось, странным оружием – металлическими кузнечными клещами. Впрочем, это могли быть и зубы. Когда гладуис Марка Гностиса пробил монстру горло, фонтаном брызнула почти черная кровь. Попало мне на лицо, пришлось даже отплевываться… Мерзость и мерзостные земли! В который раз я восхищаюсь мудростью нашего Императора, направившего сюда сразу три легиона. Очистить эту дикую территорию от скверны – что может быть достойнее для истинного патриция? Пусть даже на это уйдет не одна сотня лет, великие дела наши будут помнить благодарные жители этих несчастных провинций.

Но мне уже не придется пожать плоды нашей славы. Мэтр Юстиниан рассказал мне все, что знал сам о «Nos Feratum», или в просторечии «недуге не-жизни», «вампиризме». Снадобья от него нет. Единственное утешение – зараженный в большинстве случаев остается жив. Впрочем, утешение слабое. Ибо жизнью данное состояние далее не считается. Происходит трансформа, несовместимая с сохранением прежней личности. Стирается память, изменяются ценности и приоритеты. Главным в «новом» существовании становится «Atrum» – кровяной голод. Организм жертвы оказывается неспособным сам поддерживать здоровый кровоток – сердечная мышца вскоре перестает сокращаться (это один из самых важных признаков завершения трансформы). Дабы не испытывать боли и не погибнуть, зараженный вынужден пить свежую кровь не реже одного раза в день. Данная потребность стимулирует еще большее чувство голода. Мне кажется, что именно это чувство я уже, пока еще слабо, но ощущаю в себе…

…Бедный, бедный мэтр Юстиниан. Он знал, на что шел…

…Я снова берусь за перо, но мысли мои скачут, как бешеные. Я теряю нить. Забыл, что хотел написать…

…Зачем-то я вновь взялся за эту бумагу. Голод все сильнее, а склеп заперт. Кто запер дверь? Зачем? Нужно найти способ вырваться отсюда, иначе…»

Дарил Грам оторвал взгляд от бумаги. Неужели все тщетно? Неужели он тоже станет чудовищем? Или уже стал? Где этот библиотекарь, он хоть и худой, но жажда уже превращается в беду. Пусть принесет вина, да. Пока что еще вина…

Библиотекарь и впрямь возник словно из ниоткуда, незаметно вынырнув из-за громадных стеллажей с книгами.

– Господин Фрост, к вам его светлость граф Реггерский.

– Пошел прочь, я сам в состоянии себя представить! – раздраженно рыкнул сэр Уильям, еще не появившийся, но уже отчетливо громыхающий сапогами по узкой лесенке, ведущей в библиотеку. – Представлять меня в моем собственном замке! Вечно эти невежды норовят выслужиться!

Библиотекарь поспешил исчезнуть, и Дарил Грам перевел взгляд на вошедшего графа. Это был немолодой уже человек крепкого сложения, впрочем, отягощенный объемистым животом. Он являлся обладателем широкого лица, вся нижняя половина которого была скрыта пышной темно-русой бородой. Длинные вьющиеся волосы рассыпались по могучим плечам. Граф был облачен в желтый камзол с алыми фестонами, расшитый серебряными розами. Серебряные розы на красно-желтом фоне – символ графов Реггерских, неожиданно пришли на помощь воспоминания. Никак не ожидав таких сюрпризов от памяти, бывший шпион вздрогнул. Реггер! Было же что-то еще! Что-то очень важное, связанное именно с Реггером! Дарил как мог напряг свой разум, пытаясь ухватиться за ускользающие образы, но тщетно…

– Сэр Фрост, вы снова в моем замке, – между тем произнес граф Сноббери, пододвигая стул и усаживаясь напротив Дарила. – Я не преминул спуститься и поприветствовать вас лично, как только узнал. Смею предположить, что вы, как и в предыдущий раз, находитесь здесь по важному королевскому делу…

Бледное лицо как-то странно уставилось на графа. Как будто сразу несколько разных сил боролись внутри этого человека. Так оно, впрочем, и было. Дарил все еще пытался вспомнить, где же он видел своего нежданного гостя, в дополнение к этому некое необъяснимое чувство упрямо твердило ему о чем-то крайне важном, связанном именно с Реггером и его графом. Кроме того, Дарил все сильнее ощущал голод, а Сноббери выглядел весьма аппетитно. Особенно вот эта сладкая пульсирующая артерия чуть ниже двойного подбородка…

Должно быть, голод явственно прочитался в помутневших глазах Дарила, потому что сэр Уильям испуганно отпрянул:

– Господин Фрост! Да на вас лица нет! – Граф вновь подался вперед, пытаясь разглядеть что-то в бледном облике «королевского ревизора». – Если хотите, я могу позвать своего лекаря…

– Нет!!! – Леденящий душу окрик заставил Сноббери застыть на месте, при этом бледная рука молниеносно метнулась к графу и сомкнулась на его горле. – Как же хочется… пить.

Дарил мотнул головой, словно прогоняя нахлынувшее наваждение. Он уже явственно ощущал, как привлекательно пульсирует живительная кровь прямо под его пальцами. От отвращения к самому себе его чуть не вырвало. Но полученная встряска дала о себе знать неожиданным образом. Внезапно он вспомнил. Не все, но многое. Да, эта встреча и в самом деле была очень важна. Реггер! Королевство в опасности! А у него есть долг перед Ронстрадом. Очень важно было донести сведения именно в Реггер…

– Слушай меня, граф. – Рука Дарила по-прежнему крепко держала Сноббери за горло, но взгляд прояснился. – Теал. Измена. Атакуй прямо сейчас, не то будет поздно. Есть нечто, слишком важное, чтобы медлить. Я… я уже обречен. То, что я говорю сейчас, – возможно, последнее, что я смогу сказать. Не верь Танкреду. Он предал короля, предал Ронстрад. Он привел в страну чужаков… Арррр!!!

Близость крови и растущий голод стали невыносимы. Дарил понял, что еще мгновение – и он сорвется. Рука разжалась, выпустив тут же зашедшегося в кашле графа. Бледная фигура поднялась и метнулась в сторону пыльных стеллажей.

– Запомни, что я сейчас сказал, Сноббери! – донеслось до сэра Уильяма. – Эти сведения слишком дорого мне стоили…

На миг Дарилу показалось странным подобное стечение обстоятельств – всего полчаса назад он читал записку обреченного охотника на вампиров ар-ка, который тоже пожертвовал жизнью ради сведений. История повторялась…

Граф обернулся. В помещении никого не было.

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

В дверь осторожно постучали. Танкред Бремер нехотя оторвался от изучения расходных смет и доходных бумаг – война дело дорогое, а деньги, как известно, любят счет. Барон старался по мере сил лично контролировать финансовые потоки Теала – в таком щекотливом вопросе даже родному брату слишком доверять не следовало. Танкред как раз нашел одну нестыковку между заявленной оружейной сметой и реальными выплатами городским оружейникам, когда его мысли прервали столь наглым образом.

Одним из самых ужасных проклятий этого замка для Огненного Змея являлся отнюдь не погреб под башней Горбуна, где была заперта дюжина кровожадных призраков, а то, что в собственном кабинете никогда нельзя спокойно поработать – всегда прервут!

В дверь постучали еще раз.

– Входите, забери вас Бансрот, и молите Девятерых, чтобы ваше дело было действительно важным! – Барон вынужденно оторвался от дел, отодвигая бумаги.

В кабинет вошел граф Гарольд Уинтер, муж старшей из дочерей покойного Джона, Гвинет. Это был человек среднего роста, среднего телосложения и среднего ума, в общем – средний во всем. Совесть у него тоже была на соответствующем уровне – ее было достаточно, чтобы неприязненно наблюдать за всеми преступлениями Бремеров, но не хватало на то, чтобы сказать им решительное «нет». По знатности рода графы Уинтеры стояли даже выше семейства Бремеров, но всем их «графством» был один-единственный небольшой замок, в то время как владетели Теальские управляли целой провинцией и были очень влиятельны. Именно по этой причине Гарольд Уинтер в свое время счел за счастье породниться с баронами, о чем после не раз пожалел. Но вырваться из стальных объятий хозяев Теала оказалось выше его сил.

– Милорд, вы посылали за мной, – осторожно начал граф.

Этих вызовов в Логово Змея в семье особенно боялись – в гневе Танкред не щадил даже своих ближайших родственников. Тот же Сегренальд Луазар, будучи обычно на хорошем счету у барона, не так давно получил страшные ожоги кистей за какую-то оплошность перед главой семейства.

– Да, Гарольд. Проходи, присаживайся. – Барон был сама любезность. Куда только подевалось все его раздражение?

Танкред даже сам встал и придвинул стул для родственника.

– Благодарю, Танкред. – Граф Уинтер присел на краешек стула с противоположной стороны рабочего стола Огненного Змея.

– Как Гвинет? – поинтересовался барон.

– Благодарю, хорошо, – ответил озадаченный граф – Танкред хоть и любил интересоваться делами семьи, обычно проделывал это в гораздо более грубой форме. – Роджер тоже молодцом – растет настоящим мужчиной.

– Да уж, всего семь лет, а меч из руки не выпускает, правда, деревянный, но это ведь и не важно, верно? – Огненный Змей добродушно рассмеялся, вспомнив о проделках внучатого племянника. – Достойная смена подрастает, а, граф?

– Вашими заботами, господин барон, – поддакнул Гарольд.

– Это точно! – согласился Танкред. – Все о вас же пекусь, все о семье. Скоро мой Теал станет сильным и независимым, и это прекрасное наследство останется нашим детям, Уинтер. А со временем – не сегодня и не завтра, конечно, надо реально смотреть на вещи, – но однажды… да, однажды мы, Бремеры, примерим на себя королевскую корону. Представляешь, Гарольд? Королевство Теальское! Звучит? Как считаешь?

– Я думаю, что это великая цель, господин барон, – согласился граф Уинтер, – ради нее стоит жить.

– И не только жить, – довольно мрачно добавил барон. Впрочем, через мгновение на его губах вновь появилась приторная улыбка. – Я вызвал вас, граф, потому что хочу поручить вам одно очень важное дело.

– Какое дело? – Лорд Уинтер напрягся.

– Это часть нашей общей великой цели, Гарольд, – начал Танкред, – и я вижу, что ты готов исполнить свой долг перед семьей и Теалом.

Гарольд был не готов, поэтому… тут же кивнул в знак согласия.

– Я назначаю тебя командующим нашей армией, – продолжил барон, – и поручаю взять штурмом замок Реггер.

– Но… почему я? – удивился Гарольд. К его удивлению примешивался и страх: штурм – это битва, битва – это солдаты, мечи и стрелы, все вышеперечисленное – соответственно, трупы. А где трупы, там… риск для жизни! Но почему он? Ведь опыта боевых действий у него никакого, а Танкред нипочем не пощадит того, кто подвел его. Впрочем, отказаться было еще опасней. – Я никогда не командовал армией, да и вообще о войне знаю разве что по турнирам…

– Да, именно ты, – подтвердил барон. – Я хочу, чтобы во главе войска обязательно стоял кто-то из Бремеров. Сегренальд и Олаф нужны мне здесь, а Конору я даже свой ночной горшок вынести не доверю. Естественно, будешь действовать по разработанному мной плану. Самодеятельности с твоей стороны быть не должно.

– Понимаю, – облегченно вздохнул Уинтер. Больше всего граф боялся, что ему придется самому заниматься этой стратегией, в которой он был ни в зуб ногой.

– Сноббери туп, как пробка, – наставительно заметил Огненный Змей, – по сравнению с ним даже ты выглядишь гением тактики. К тому же он ничего не подозревает. Мы скажем ему, что направляемся в Гортен на помощь королю, и попросим остановиться в его замке на одну ночь. Он сам откроет нам ворота и сдаст замок. И когда Реггер будет контролироваться из Теала, наша мощь возрастет многократно. Кстати, это еще одна причина, по которой я отправляю с войском тебя, а не Олафа. Моего братца Сноббери на полет стрелы к своему замку не подпустит.

– Хороший план, господин барон, – неуверенно согласился граф.

– Именно, – улыбнулся Танкред, – иди, принимай войска. Твой лагерь разбит под восточными стенами.

По-прежнему неуверенный, но в то же время воодушевленный, словно азартный игрок, поставивший на кон больше, чем имеет, Гарольд Уинтер вышел из кабинета барона.

– Болван, – прорычал ему вслед Танкред, – не вздумай подвести меня.

Все должно было пройти именно так, как решил он, а не по дурацкому эльфийскому плану. Неллике хотел заполучить Реггер для себя, не растрачивая своих сил на штурм, но при этом высокомерный наглец даже не догадывался, что и барон Бремер умеет вышивать интригами узоры на спинах врагов. На самом деле Огненный Змей прекрасно знал, что не сегодня завтра Сноббери нападет на него в любом случае, так как Теал, объявив себя вольным городом, фактически поднял мятеж против Ронстрада, а граф Реггерский, как всем известно, верен трону Лоранов до последнего самого глупого и напыщенного вздоха. При условии гарантированной атаки Сноббери Танкред хотел быть точно уверенным во времени этой атаки, чтобы иметь возможность как следует подготовиться для встречи дорогого гостя. Но, что важнее, столь хитрая провокация, как нападение на Реггер, позволила бы барону Бремеру выбрать для себя наивыгоднейший исход от будущей атаки графа, так как Танкред фактически сам ее и организовал: именно он рассчитывал потери и самолично писал будущий план действий для предсказуемого, как тролль в брачный период, Сноббери.

Итак, оба варианта: поражение Гарольда и последующая за ним атака графа, и поражение графа и захват Гарольдом Реггера несли немалые выгоды лично Танкреду. В первом случае барон избавляется от орков, на которых уже начинают роптать горожане, и переметнувшихся бывших королевских отрядов, в которых он не уверен, – Огненному Змею почему-то казалось, что при первом же голосе монарших труб эти мерзавцы тут же предадут его. Вольные Теальские Полки, хм… И тогда барон пустит пыль в глаза наглецу Остроклюву – фактически он выполнит условие, поставленное эльфом: предоставит ему пустой замок.

Но вот во втором случае: если неудачнику Гарольду все же удастся взять штурмом Реггер, чего исключать нельзя, ведь Королевский Болван недаром носит свое прозвище, Танкред станет единоличным обладателем соседнего замка. Что ж, он не будет спешить отдавать его эльфу, пользуясь Реггером как рычагом управления настроениями Неллике… А это уже дарит совершенно иные преимущества…

В общем, настроение у Танкреда Огненного Змея заметно улучшилось.

За 8 дней до Лебединой Песни

Графство Реггерское. Замок Реггер

Терзаемый растущим внутренним голодом и дурными предчувствиями Дарил Грам выбрался из замка Реггер через главные ворота. Никто из стражников даже не окликнул его – в дневное время ворота вотчины Уильяма Сноббери стояли открытыми, и в них разрешалось входить всем желающим, будь то окрестные крестьяне со своими жалобами, королевские вестовые с важными донесениями или заезжие купцы с телегами, груженными товарами. Стражники лишь смотрели, чтобы прибывшие не проносили с собой оружия без должного на то разрешения. Подобная безалаберность объяснялась долгими годами мирной жизни и добродушным характером графа Сноббери, не верящего всерьез ни в злые козни врагов, ни в шпионаж, ни в предательство. Война с нежитью, не так давно прокатившаяся по Ронстраду с запада на восток, обошла Реггерское графство стороной и, хоть и вынудила Сноббери всерьез задуматься об укреплении замка, в целом ничего не изменила в образе жизни его подданных. Здешний народ, как и в прежние времена, был этаким «провинциальным лентяем», для которого вести из столицы были не более чем пугающими сказками. В местных харчевнях завсегдатаями обсуждались не новости с полей сражений, а урожаи с крестьянских пашен и огородов – эти насущные вопросы волновали людей куда больше.

Дарил Грам лишь укоризненно покачал головой, глядя на сонных зевающих стражников, покидая замок, – эти бездельники проспят даже новое пришествие Бансрота, не говоря уже об агентах Бремеров.

«Нет, полагаться на графа и его олухов решительно нельзя», – подумал Дарил.

А значит, опять все необходимые меры придется принимать тайной страже Ронстрада, а в частности – ему. Недаром же он состоит в Первой Дюжине.

Тут Грам поймал себя на мысли, что по-прежнему считает себя тайным агентом, несмотря на все, что с ним случилось. А что, собственно, и случилось-то? Ну да, он превратился в существо с насущной потребностью в свежей крови. Но, по мнению Дарила, это был еще не повод отказываться от себя самого. Шпион понимал, что если он предаст свою память (которую удалось вернуть с таким превеликим трудом, да и то не полностью) и оставит королевскую службу, то ему будет только одна дорога: стать чудовищем, мерзким ненасытным упырем, достойным только осинового кола в грудь. Нет, он собирался остаться человеком, пусть даже и в теле вампира. Он не сдастся. Как говорили в тайной страже, бывших агентов не бывает, разве что на кладбище, да и те шпионят у Карнуса. А значит, ему нужно в Теал, в это логово врагов королевства, нужно расстроить зловещие планы предателей Ронстрада и защитить верных слуг его величества. В Теале еще должен пребывать его связной, господин Сплетня, через него Дарил войдет в контакт с Прево, а уж Черный Пес (так шпионы называли между собой сеньора Каземата) обязательно придумает, как лучше применить его новые способности. Пока же придется действовать на свой страх и риск, потому как время не ждет.

Обдумывая свое положение, Дарил уходил все дальше от Реггера на юг, ноги несли его в сторону Теала, следуя по заросшей лесной дороге через Утгарт. Шпион справедливо решил, что на тракте, который петлял вдоль северного берега Илдера, ему сейчас делать нечего – там слишком легко оказаться замеченным. По иронии судьбы, теперь он припоминал даже это: именно так он добрался до Реггера два дня тому назад, будучи в полном бреду и не понимая, что же с ним происходит. Теперь ничего не ускользало от его взора, сознание стало ясным, как день. Если бы еще не этот мучительный голод, который беспокоил Дарила все сильнее. И свет. Тайный королевский агент начал замечать, что слишком часто щурится, а голова начинает тяжелеть и болеть, когда он выходит из-под тени древесных крон и попадает на солнечный свет. Как там говорилось в книге? «Они сражались при лунном свете». Да уж, следуя логике и учитывая записи из библиотеки, дневное светило вот-вот превратится в его злейшего врага. Как будто мало ему других неприятностей…

Было уже около одиннадцати часов дня, когда идти по дороге стало совсем невыносимо. Солнечный свет немилосердно резал глаза, жег раскаленным огнем бледную кожу. Его мутило, к горлу подкатывала тошнота, а в виски будто бы вонзились два кинжала, с каждым мгновением вкручивающиеся в череп все глубже. Лихорадка возвращалась к нему, будто позабывшая что-то дома перед долгой дорогой старая ведьма. А ведь он наивно полагал, что худшее уже позади, что недуг оставил его, что тело, словно бы час за часом поджариваемое на медленном огне, теперь может обрести покой. Но нет, все вернулось… Конечности одеревенели, суставы заплыли, и Дарил продолжал двигаться лишь неимоверным усилием воли. Со стороны это, должно быть, выглядело столь же потешно, как и отвратительно: он дергался всем телом, совершая каждый шаг, будто позабыв, как нужно идти, что для этого требуется сгибать и как становиться. Он походил на плохо выполненную марионетку в руках неумелого фигляра с подагрическими пальцами. Скорее повинуясь звериным инстинктам, которые всегда помогали ему выживать, чем логике и трезвому разуму, превозмогая боль, Дарил сошел с дороги, углубляясь в лес, чтобы укрыться среди деревьев. На многих из них еще сохранилась желто-красная осенняя листва, и это стало для него спасением. В погруженной в тени лощине у основания большого дуба, меж его корней, шпион недолго думая соорудил себе нехитрый шалаш из поваленных стволов и обломанных сучьев. Здесь, на влажной земле и сохранившей прохладу ночи траве, положив на поросший мхом корень голову, которая сейчас казалась ему кожаным бурдюком, полным кипящей крови, бедняга решил переждать полдень. Хранн Великий, когда же ему в последний раз было так жарко и душно?! Создавалось ощущение, будто он попал в пустыню, где нет ни оазисов, ни воды, а лицо грызет едкая песчаная пыль. И ведь это осень! На самом деле Дарил и не догадывался, насколько ему повезло: солнце даже не показывалось из-за туч, и было довольно прохладно; любой другой сейчас поспешил бы укрыться где-нибудь от промозглого влажного ветра и мороси. Но для него полдень превратился в подлинную каторгу. Ему казалось, что лучи – это когти, которые протянулись к нему и пытаются ухватить за горло. Он тяжело, хрипло дышал, выпуская из легких воздух с таким звуком, будто в них пробоина. Бред начал вытеснять цельные, завершенные мысли, и вскоре в сознании ничего не осталось, кроме каких-то беспорядочных отрывков.

Но время шло… Часы отзывались в душе, и поджидавший его в засаде огненный небесный хищник, устав от своего караула, начал медленно отползать. Тени стали расти и густеть, а воздух постепенно охладел еще сильнее…

Боль отступала, лихорадка вновь заперла за собой двери его сознания и куда-то вышла. В голове в очередной раз начался обдуманный и цельный процесс мышления. Но голод все сильнее терзал его, поэтому, как только стемнело, Дарил выбрался из своего укрытия и вышел на охоту. Он с удовлетворением отметил, что глаза стали прекрасно видеть в темноте, как будто вокруг был день. Ноги, прежде бывшие словно ватными, теперь непривычно мягко ступали по жухлой опавшей листве, в походке неожиданно появились невиданные ранее легкость и грация. Сумерки накрывали его, будто мягким шелковистым плащом. Эх, если бы еще он так не хотел есть… Отныне голод и жажда слились воедино, заглушая все. Ему уже стало казаться, что приступ начинается снова, но здесь уже были совершенно другие ощущения: судорогой свело горло, во рту все пересохло, а в ушах начало звенеть. Дарил с тревогой предчувствовал, что это только начало. А потом его посетило жуткое, но в той же степени и успокаивающее чувство. Как будто что-то завершилось, некий план подошел к логической развязке, и он сам вдруг стал тем, чья жизнь до этого момента напоминает некую книгу в заплечном мешке, которую ты читал совсем недавно, но которую при этом совершенно точно нельзя спутать с собственной историей. Изменение… Трансформа… Третьи сутки пошли после того, как тварь в коридоре Бренхолла попотчевала его своей гнилой кровью… Что-то подсказывало ему, что все: книга былого закрыта, уступая место книге грядущего, которая походит на старый молитвенник, в котором каждый из псалмов – реквием по твоей собственной душе. Дарил заставил себя перестать об этом думать, ведь так недолго и рассудка лишиться – последнего, чем он еще мог похвастаться. Ему казалось, что если он начнет сейчас заниматься самокопанием и заглянет внутрь себя, то не увидит ничего, кроме огромного погоста, где на каждом из надгробий стоит одно и то же имя. Трансформа завершалась. Теперь ему нужна была настоящая свежая кровь, и ему придется ее добыть любым способом. Обманывать себя Дарил не привык: он и раньше не сильно-то отличался высокими моральными ценностями, перерезая глотки во имя короны… ничего не изменится, лишь теперь он будет подставлять под эти самые перерезанные глотки свои губы.

В ту ночь бывшему агенту удалось поймать двух кроликов голыми руками (кто бы знал, откуда взялась подобная ловкость). Он высосал их досуха, оставив лишь сморщенные тушки. Но это лишь немного притупило мучившую его боль. Вампиру требовалось больше, чем кровь животных. К счастью или несчастью, людей в ночном лесу не оказалось, и Дарил заставил себя бежать дальше на юг, подгоняемый жутким голодом…

* * *

Ранним утром в широко раскрытые ворота замка Реггер въехал тяжеловооруженный всадник в сопровождении конного оруженосца и двух десятков пеших воинов. Рыцарь был с ног до головы облачен в полный латный доспех, слева к седлу был приторочен тяжелый полуторный меч, а на перевязи красовались длинный кинжал и меч с геральдическими узорами на гарде. Шлем с закрытым забралом новоприбывший держал у локтя правой руки, левая в стальной рукавице сжимала поводья закованного в броню боевого коня в бело-синей попоне, расшитой красными маками. Не отстающий от рыцаря ни на шаг молодой оруженосец, одетый в цвета своего господина, «боролся» с тяжелым боевым копьем с развевающимся флажком наверху, стараясь держать его ровнее, но ветер был явно сильнее юноши. Пешие воины, идущие следом, не обладали ни доспехами, ни вооружением, подобным рыцарскому. Все их облачение – цветная туника, под которой у некоторых проглядывал ржавый стальной нагрудник, и оружие – охотничий лук за спиной да копье в руке, кое у кого на поясе висел еще и кинжал. У одного из крестьян с собой был даже меч, правда, короткий, не чета господскому клинку.

Навстречу благородному всаднику вышел сам хозяин замка, кутавшийся в красно-желтый гербовый плащ и при оружии: граф придерживал ладонью великолепный меч с крестовиной гарды и рукоятью в виде трех цветков розы, сходящихся к центру стеблями.

– Уильям, задери тебя медведь! – громогласно поздоровался приезжий рыцарь, слезая с коня. – Я до самых пяток рад видеть тебя в добром здравии, старый пропойца!

– Бертран! Мерзавец! Как всегда, первым явился! – Граф Сноббери подошел ближе и дружески хлопнул старого боевого товарища и верного вассала по плечу. – В следующий раз буду тебя последним оповещать, а не то конец моему погребу – винному клуракану вешаться придется!

– А ты как думал?! – во всю могучую глотку прогремел рыцарь. – Чтобы Бертран де Ланар гостил в замке у Уильяма Сноббери и не попировал как следует? Как там этот несносный болтун Моран? Где ошивается, позвольте узнать, его магическое сиятельство? Отчего не встречает старого друга?!

– Этот Моран, чтоб моль побила его любимую мантию, совсем утратил совесть и еще вчера улепетнул к своему давнему приятелю Штилю, такому же несносному болтуну и утомительному зануде в остроконечной шляпе, – проворчал Сноббери. – Но я не жалуюсь – отдыхаю от его вечных наставлений и нескончаемого трепа. Мы и без него славненько попируем. Ну да ладно… Скольких верных воинов ты привел?

– Со мной мой Марко, – графский вассал кивнул на хмурого парнишку-оруженосца, – и еще двадцать три мерзавца. Все с вооружением – не ахти какое, конечно, но не в латы же моих свиней наряжать! – Рыцарь громко, на весь двор, расхохотался собственной грубой шутке. – А чего будет-то?

– Война, Бертран, – граф не смеялся, – война будет.

– С орками? – радостно хохотнул Ланар. – Давненько мы им соли в глотки не заталкивали!

– Вроде того, – не стал раньше времени раскрывать военных секретов граф.

– Или мертвяки пожаловали? – не унимался рыцарь. – Прошлую-то гулянку, у Дайкана, мы с тобой, помнится, пропустили…

– Не пропустили, а выполняли королевский приказ, – пробурчал Сноббери.

Он и сам злился всякий раз, когда вспоминал о том деле. Магистр ордена Синей Розы Рамон де Трибор, в чей полк они должны были войти, прислал графу весьма пространный приказ выдвигаться в сторону Про́клятых. «Встретим на балу у Хедвиги весь Умбрельштад», – писал в своем послании главнокомандующий королевскими войсками. В результате, когда вся армия Лилии и Льва сражалась у стен Восточного Дайкана, Сноббери со своим отрядом бодро маршировал в сторону Умбрельштадской крепости, намереваясь, по всей видимости, взять ее в одиночку. Говорят, когда его величеству доложили о произошедшем, то король поначалу впал в ярость, но затем расхохотался, публично назвав графа Уильяма «своим верным болваном Сноббери». Негодяй же де Трибор утверждал, что попросту не догадался четко расписать графу верное направление. Зная нелюбовь к себе лично со стороны вспыльчивого магистра Таласской Розы, граф Реггерский резонно принял эту его «недогадливость» на свой счет. Недаром Уильяма Сноббери при гортенском дворе теперь иначе как болваном не называют. А виноват-то во всем мерзавец де Трибор, но пойди это сейчас кому докажи. Репутация – штука тонкая.

– Ну да, приказ, как же. В орочью задницу запихать такой приказ, граф! Там ему самое место! – яростно прогремел Бертран.

– На этот раз командую я, – заверил его Сноббери, – и никаких де Триборов…

* * *

Дарил бежал через лес, наблюдая, как небо на востоке окрашивается красным рассветным заревом. Пока еще солнечный свет был мягким, но уже через час надо будет вновь искать укрытие. Кровяной голод пульсировал в груди, каждое движение отдавалось жестокой, терзающей судорогой. Понемногу вампир свыкся с ней, насколько это вообще было возможно. То и дело Дарил бросал голодный взгляд на дорогу, петляющую слева. Так он выискивал себе пищу. Сейчас он убил бы родную мать (если, конечно, она у него была, этого вампир не помнил), чтобы утолить свою жажду. Сопротивляться столь сильному порыву казалось просто невозможным.

Внезапно ветер донес до его ноздрей знакомые запахи. Люди! Много людей! Кровавая слюна моментально выделилась во рту и закапала на одежду. Дарил бросился в сторону раздававшихся голосов с удвоенной силой и чуть было не выскочил на открытое место, сгорая от нетерпения, но в последний миг все-таки заставил себя остановиться и осмотреться. И вовремя. На просторной поляне, примыкающей к лесной дороге, расположился крупный военный лагерь. Ткань множества шатров чуть колыхалась на ветру, мокрая от росы. Примерно в центре возвышался флагшток, на нем двуязыкий флаг – вьющий кольца огненный змей, закрывающий серую городскую стену на закатном багряном поле. Бремеры! Отлично, значит, угрызения совести его мучить не будут.

Судя по красному зареву на востоке, времени было около шести часов утра, и лагерь еще спал. Дарил осторожно прокрался вдоль опушки леса, выискивая часовых. Через некоторое время он нашел то, что искал, – нагло храпящего в кустах вояку, беззаботно лежавшего на спине. Тот был облачен в тунику цвета Бремеров, черную с красным, высокие сапоги и какой-никакой доспех. Под головой у воина была самая мягкая из возможных перин: металлический шлем-салад, который он уже достаточно нагрел своей щекой. Брошенная алебарда валялась рядом. Лицо нерадивого солдата выражало полную безмятежность – ему явно снилось нечто более приятное, чем возможный окрик сержанта за наплевательское несение службы. Пригнувшись на всякий случай, Дарил подобрался ближе и мощным движением запихал соне в рот кляп из оторванной полы плаща. Едва не задохнувшийся теалец тут же проснулся и даже что-то замычал, но Дарил уже успел крепко связать ему руки за спиной и проворно потащил отчаянно упиравшуюся жертву в лес.

Успешно скрывшись от посторонних глаз, вампир посадил человека перед собой на землю. О том, что солдата хватятся, бывший шпион особо не беспокоился – брошенные шлем и алебарда, которые Дарил не забыл зашвырнуть в кусты поближе к лагерю, скажут его командирам лишь то, что негодяй дезертировал ночью и искать его следует скорее на дороге в Теал, чем в лесной чаще.

Вытащив у жертвы кляп, Дарил довольно усмехнулся. Голод все так же продолжал терзать его, но вампиру самому стало интересно, сколько времени он сможет себя контролировать. К тому же он чувствовал, что человеческая кровь – это именно та грань, перейдя которую возврата уже не будет. Прагматичный шпион понимал: не то чтобы у него был выбор, но все же… Вампир старался запомнить, кем он должен остаться, несмотря ни на что. Он – из Первой Дюжины, один из лучших агентов Ронстрада, верная опора и последний аргумент трона. Он сделает все, чтобы уничтожить врагов королевства! А для этого ему очень важно помнить о своей миссии…

– Кхе… кхе… кто вы? Зачем я вам нужен? – Теалец оказался молодым парнем с довольно широким лицом и понятным страхом в глубоко посаженных глазах. – Отпустите меня…

– Отпущу, – солгал Дарил, сглатывая слюну, – если ответишь на все вопросы.

– Я… я ничего не знаю, сэр, – для вида чуть замялся незадачливый воин, прекрасно понимая сам, что сейчас все расскажет этому страшному незнакомцу с горящими желтизной глазами и бледной кожей.

– Чья это армия? Кто ею командует? – резко спросил бывший шпион.

– Ээээ… это армия вольного города Теала, а командует ею сэр Гарольд Уинтер, – обреченно ответил пленник. – Пожалуйста, не говорите моему сержанту, что я вам все рассказал!

– Если будешь хорошо себя вести, – ухмыльнулся Дарил. – Какова численность вашего отряда? Из каких полков состоит?

– Первый и второй Вольные Теальские Полки, – пролепетал дрожавший от страха теалец, – бывшие «королевские», – зачем-то уточнил пленник, как будто надеясь, что это его спасет.

– Ага, предатели, нарушившие присягу, – язвительно констатировал Дарил Грам. – Кто еще?

– Добровольная городская дружина. Под командованием Серого Ренти.

– Хм… разбойники, значит, – бывший шпион прекрасно помнил, кем является Серый Лис Ренти Хейман: бандитом был, бандитом и помрет, пусть даже на службе у барона. – Это все?

– Нет! – испуганно вымолвил теалец. – Еще орки…

– Орки?! – Дарил искренне удивился: насколько ему удалось выяснить в замке Бренхолл, Танкред очень дорожил своими лучшими головорезами из долины Грифонов. – Под началом у графа Уинтера? Что они здесь делают?

– Их ведет некий Лерко, человек барона. Они не очень-то ладят с графом, как я слышал, – словно оправдываясь, сказал пленник. – Я честно не знаю. Орки идут нам вслед, в двух часах перехода. Иногда их разведчики заходят в лагерь. Ох, и воняет же от них!

– В какую сторону вы направляетесь?

– Я не знаю, сэр. Я простой солдат – куда скажут, туда и иду, – парень испуганно заморгал, – честное слово! Я бы сказал, если бы знал!

– Ясно. Что-нибудь еще сообщить хочешь? – Дарил желал как можно скорее закончить допрос – сдерживать голод становилось все труднее и труднее.

Пленник с ужасом взглянул на своего похитителя. Хоть тот и говорил связно, в широко раскрытых янтарных глазах ясно читалось безумие. И еще эти слюни. Жуткие кровавые слюни, текущие изо рта, в котором скрывались… клыки?

– Пожалуйста! Отпустите меня! – отчаянно взмолился парень, понимая, что это его последние слова.

– Конечно-конечно, – солгал Дарил.

За 7 дней до Лебединой Песни. Графство Реггерское

Лес Утгарта. Неподалеку от поворота на Тенборроу,

в пяти милях от Реггера. Лагерь теальских войск

Граф Гарольд Уинтер был занят крайне важным делом – он проводил военное совещание у себя в шатре. О том, что любой уважающий себя предводитель просто обязан проводить военные совещания, Гарольд когда-то давно прочитал в затрепанной старинной книге, рассказывающей о славных рыцарских походах прошлого. Вообще-то граф, как и большинство представителей его сословия, писанину особо не жаловал, но эту книгу все же прочел, уж больно понравилось название. «Величие ронстрадского рыцарства», вроде бы так называлась книга, хотя Гарольд мог и ошибаться, ведь читал он ее очень давно. В принципе все его военные познания сейчас определялись тем прочтением. Как бы то ни было, проведение совещания перед битвой в книге считалось не менее важным, чем победа в сражении. Говорилось даже, что «как совет проведешь, так и пойдет вся кампания». А еще, если после боя спросят, кто, мол, руководил, кто планировал победоносную атаку, вот тут опять-таки проведенное совещание и поможет. Чтобы ни у кого даже сомнений не возникало в руководящей роли великого полководца.

На совет к графу Уинтеру прибыли все его командиры. Здесь были оба капитана Вольных Теальских Полков, перешедших на сторону Бремеров в первый же день мятежа. Тут же присутствовал бандитский главарь Ренти Хейман по кличке Серый Лис или просто Серый Ренти, в прошлом часто исполнявший для семейства из Бренхолла самые разные темные поручения. Ну и, конечно, свободный охотник Лерко Кривой Зуб, весьма неприятная, с точки зрения графа, личность, якшающаяся накоротке с орками, но при этом слывшая ближайшим доверенным лицом (если такое вообще возможно) самого барона Танкреда Огненного Змея.

Для проведения столь важного мероприятия по приказу графа в его шатре был накрыт большой стол с яствами и напитками. Поначалу Гарольд хотел расстелить на столе походную карту, но нужного размера карты, к сожалению, в обозе не нашлось (как, впрочем, не нашлось и никакой другой карты), и посему граф распорядился накрыть стол обычным полотном, для пущей солидности уставив его своим лучшим вином и закусками.

– Господа! – Граф торжественно уселся во главе стола и сделал собравшимся знак рукой. – Прошу всех садиться.

– Мы сюда чего, пить пришли? – Кривой Зуб смерил графа Уинтера презрительным взглядом. – По-моему, господин барон вам ясно все разъяснил…

– Необходимо уточнить детали, – ответил Гарольд.

Развязная манера общения «сеньора Лерко» не просто приводила графа в ярость, за время похода он успел возненавидеть этого человека. Если бы не четкий приказ Танкреда, он бы давно уже избавился от охотника.

– Какие детали? Сколько еще нужно стереть штанов, чтобы понять очевидные вещи? – оскалился Лерко, сверкнув отвратительными кривыми зубами, за что, надо сказать, и получил свое прозвище еще в детстве.

Рядом громко заржал Серый Ренти, шутка ему очень понравилась, но при этом бандитский главарь первым поспешил развалиться на приготовленном для него стуле и налить себе полный бокал вина. Остальные последовали его примеру.

Граф Уинтер нахмурился:

– Сегодня нам предстоит одержать победу во славу Теала…

– Во славу господина барона! – поправил графа Лерко.

– Да, конечно, – Гарольд запнулся. – Во славу его светлости Танкреда Теальского. И мы не подведем его светлость! – громко воскликнул граф и замолчал.

– И это все? Я могу идти? – съязвил Кривой Зуб.

Ренти опять захихикал, промочив горло вином. Капитаны тем временем молча занялись едой, выжидая, когда закончится перепалка. Гарольд Уинтер просто побагровел от злости.

– Сеньор Лерко! – Граф повысил голос. – Я требую от вас соблюдения дисциплины! Господин Танкред поставил во главе армии меня, а не вас!

– Конечно-конечно… – пробормотал охотник, – проводите ваше совещание, граф.

– Доложите обстановку в лагере, – потребовал Гарольд. Ему необходимо было время, чтобы перевести дух.

Поднялся Крей Бриниан, капитан Первого Вольного Полка, немолодой крепко сбитый офицер, привыкший во всем следовать приказам и не проявлять излишней инициативы. Верность Бремерам он не оспаривал никогда, даже во времена королевской службы, оставшейся теперь в прошлом.

– Господин граф, мои солдаты полны решимости выполнить любую поставленную господином бароном задачу. Мы целиком и полностью преданы делу его светлости. Обстановка в лагере стабильная. Дезертирства имеют место быть, но носят единичный характер.

– Сколько солдат у вас пропало? – недовольно поинтересовался граф.

– Трое. Мы считаем, что все они подались в Теал. Я предлагал снарядить погоню, но…

– Ваше разгильдяйство соперничает лишь с вашей глупостью, капитан, – изничтожающе бросил Лерко. – Если бы беглецы отправились в сторону Теала, мои зеленокожие уже натянули бы их кожу на барабаны. Они не могли проскочить мимо ищеек орков!

– Но тогда остается Реггер, – неуверенно пробормотал капитан Крей.

– Нет, в Реггере их тоже не наблюдали, – отозвался Ренти Хейман. – Утром я получил доклад от моих людей в замке: перебежчиков никто не видел.

– Что это все значит, господа? – требовательно поинтересовался граф Уинтер. – Не могли же они сквозь землю провалиться?!

– Я могу предположить, что по пятам за нами следует опасная группа. Следопыты, – предположил Кривой Зуб. – Прячутся слишком хорошо, чтобы мои парни их учуяли. Но следы все же оставляют. – С этими словами Лерко достал из кармана грязный обрывок черно-багряной туники и положил на стол, прямо на блюдо с фруктами. Ткань вся оказалась запачкана высохшей кровью.

– По крайней мере, судьба одного из сбежавших мне абсолютно ясна, – добавил охотник.

– Он был убит? – ужаснулся граф.

– Ну, конечно, всегда есть вероятность, что он сам напоролся на сук, разорвал на себе одежду и умудрился спрятать собственный труп, – усмехнулся Лерко, – но я бы не стал сильно на это рассчитывать.

– Значит, враг знает о нашем приближении? – обреченно спросил сэр Уинтер.

– Не торопись пачкать штаны, граф, – в очередной раз съязвил Кривой Зуб, – мы не знаем, кто там скрывается в лесах. Для Сноббери это слишком умный ход, чтобы ему его присваивать.

– В замке о нас ничего не знают, – соглашаясь, добавил Ренти. – Мой человек занимался этим вопросом. Но. Есть и кое-что неприятное для нас: очень похоже, что наш болван Сноббери собирает войска. Вчера в Реггер прибыл Бертран де Ланар, по моим данным, остальные вассалы графа уже в пути.

– Но это… О ужас! – Гарольд Уинтер вздрогнул. – Как же теперь быть? Как же мой план захвата Реггера?

– План его светлости барона Танкреда! – осек графа Кривой Зуб.

– Ну да… Конечно же, план его светлости… Как теперь быть?

– План остается в силе, – заявил Лерко. – Сноббери не успеет собрать войска, к тому же он ничего не знает о нас. И, самое главное, он ничего не знает о моих парнях из долины Грифонов. Это наш козырь. Будем действовать в точности так, как наметил господин барон. Вы, граф, вместе с двумя Вольными Полками подходите к Реггеру и проситесь к Сноббери на постой, при этом утверждаете, что идете в Гортен. Головорезы Ренти тем временем перекрывают дороги, чтобы никто не мог ни покинуть Реггер, ни проникнуть туда без нашего ведома. Несколько особо лихих парней при этом войдут в замок вместе с охраной графа под видом солдат. Те, что уже внутри, пусть тоже в нужный час девок не обжимают… – Услышав эти слова, Ренти противно захихикал, на что Кривой Зуб тут же повернулся и злобно на него цыкнул. – Ровно в полночь вы откроете нам ворота, и мои орки вырежут всех. Не бойтесь, граф, вас не тронут. Если, конечно, будете сидеть тихо и вести себя в соответствии с нашим планом, – зловеще оскалился Лерко. – Всем все ясно? Граф? Ренти? Тогда все свободны.

Граф Гарольд Уинтер покинул свой собственный шатер, пребывая в глубокой задумчивости. Почему-то в книге военные совещания завершались совсем не так, как в жизни.

Графство Реггерское. Замок Реггер

Из окна своего кабинета на втором этаже донжона граф Сноббери с нескрываемым недовольством наблюдал, как теальцы располагаются во дворе его замка. Основная часть их армии встала под стенами, но графа Уинтера и его свиту (ну и рожи у этих теальских пехотинцев – вылитые бандиты с большой дороги) он обязан был принять как подобает. Бансрот подери, не мог же он просто так отказать в постое королевским полкам! Тем более сейчас, когда его величеству столь необходимы подкрепления. И все же… Беспокойство не покидало графа, странные предостережения сэра Фроста все никак не шли из его головы. Предательство в Теале? Возможно ли? Хранн свидетель, граф собирался отнестись к этой угрозе со всей серьезностью, он даже начал стягивать войска в замок, но вот теперь впустил возможного врага к себе в дом. Но может ли граф Уинтер, его старый сосед, всегда такой вежливый и обходительный, в одночасье вдруг стать предателем? Вот если бы армию возглавлял сам Танкред или его брат, Олаф, – тогда да. Сомнения продолжали грызть душу графа Реггерского, но он никак не мог решиться что-либо предпринять для разрешения ситуации.

Внезапно сэр Уильям понял, что не один в комнате. Граф обернулся – в дальнем темном углу, рядом с дверью, в кресле сидел человек, закутанный в порванный в нескольких местах плащ с накинутым на лицо капюшоном.

– Что еще за фокусы? – воскликнул граф, он был готов поклясться, что только что, кроме него, здесь никого не было. – Что вы себе позволяете, сударь? – Пылающий гневом сэр Сноббери двинулся к незнакомцу.

– Стой! – Резкий окрик незваного гостя заставил графа застыть на полпути. – Стоять, я сказал! Стой, где стоишь, Сноббери, для твоего же блага…

Не может быть! Сэр Уильям в тот же час узнал этот резковатый голос, хоть в нем и появились какие-то странные шипящие нотки. Перед ним был давешний королевский ревизор Фрост, или как там его на самом деле зовут.

– Грам. Дарил Грам, – словно угадав мысли графа Сноббери, представился вампир, – мы с вами уже знакомы.

– Что все это значит?! – в ярости воскликнул сэр Уильям.

– Это значит, что ты плохо внемлешь моим советам, граф, – зловеще прошептал ревизор. – Ты впустил врагов короля в Реггер. Я предупреждал тебя…

– Почему я должен тебе верить? – резонно заметил Сноббери, тайком осматривая комнату в поисках оружия.

– Потому что, кроме меня, тебе никто не поможет, – зло ответил Дарил, на миг из-под черного капюшона показалось исхудавшее бледное лицо и тускло сверкнули клыки, – а мое терпение уже на исходе…

– Ты! – Граф в ужасе отшатнулся, осеняя и себя, и собеседника знаком Хранна, – ревизор даже не поморщился. – Ты… не человек.

– Да. И нет. Сложно сказать, – задумчиво ответил незваный гость. – Скажем так: я не совсем человек. Да хватит уже это делать – хотел бы причинить тебе вред, граф, эти бессмысленные символы меня бы не остановили! Прими, что я не вошел через двери и что я… другой. Но это не имеет отношения к делу. Королевство в опасности, граф! Твой замок завтра будет украшать флаг Танкреда, если не выслушаешь меня.

– Флаг Танкреда? – Несмотря на весь кошмар ситуации, расхохотался Сноббери. Похоже, это существо, которое прикидывалось королевским ревизором, попросту безумно: как можно даже подумать такое? – Да у меня в замке четыре сотни солдат и еще Бертран со своими ребятами. Им нас не одолеть. Даже если граф Уинтер окажется отпетым негодяем и предаст законы гостеприимства, у него же нет шансов! В замке всего двадцать теальцев, остальные под стенами. Но даже с учетом оных у меня почти вдвое больше людей!

– Замок наводнен вражескими агентами, – поморщился Дарил, очень не любивший, когда недооценивают врага, – а дороги перекрыты разбойничьими шайками – ты не получишь подкреплений вовремя…

– Да незачем мне ждать подкреплений! – взорвался праведным гневом Сноббери, в полной уверенности прервав тираду гостя. – Пусть Гарольд Уинтер только дернется, я ему сразу голову оторву!

– …и еще полторы сотни матерых орков, если не больше, – зло закончил Дарил.

– Орки? Под Реггером? Не может быть! – Граф не хотел верить.

– Ты будешь меня слушать или нет?! – Дарил Грам зловеще поднялся, окончательно теряя терпение. – И пора тебе, граф, наконец закрыть ворота.

Уильям Сноббери обреченно кивнул, соглашаясь. Вряд ли у него сейчас был выбор, надо признать…

* * *

Этой ночью в замке Реггер мало кто спал. Как только стемнело, граф Сноббери собрал у себя своих самых надежных офицеров и сэра Бертрана. Сэр Уильям кратко и по существу обрисовал каждому его задачи (в точности как его самого перед этим проинструктировал Дарил), и замок наполнился тайными приготовлениями. Посвящать в детали происходящего рядовой состав Грам строго-настрого запретил, опасаясь предательства. Вражескими агентами ревизор пообещал заняться сам, но честно предупредил, что всех негодяев он вряд ли сумеет обезвредить. Посему существовала большая вероятность того, что враг сможет узнать о том, что замок спешно готовится к ночному штурму. Но Дарил возлагал большие надежды на то, что времени менять план у теальцев уже не осталось. Впрочем, у людей Сноббери времени тоже было в обрез.

На ворота граф отправил Бертрана и два десятка своих самых опытных ветеранов. Они должны были сменить караульных и любой ценой не допустить захвата врат агентами Бремеров. Еще одна группа в три десятка солдат под началом опытного лейтенанта Луиса Риди взяла под плотное наблюдение графа Уинтера и его людей. Сам граф Сноббери направился в казармы проконтролировать общее выдвижение. Согласно плану Дарила, войска должны были занять стены сразу же, как только враги атакуют ворота. Все капитаны были проинструктированы соответствующим образом, каждый четко знал свои позиции и время выхода, чтобы не создавать ночью неразберихи на радость врагу. Наконец все было готово, и потянулись томительные минуты ожидания.

Когда песочные часы в очередной раз перевернулись, указывая полночь, у графа Уильяма даже кольнуло под сердцем. Начнут или нет? А вдруг сэр Фрост ошибался и удара следует ждать с другой стороны? Но нет – у ворот замка и в самом деле раздались крики и лязг мечей. Быстро надев шлем и выхватив меч, Сноббери бросился туда, где кипела схватка.

Когда граф выскочил во двор, все уже было кончено. У ворот лежало несколько тел в желто-красных туниках – все нападавшие оказались одетыми так же, как и защитники Реггера. Видимо, так они планировали незамеченными подобраться к страже.

– Уильям, мы тут повеселились слегка, – довольно ухмылялся де Ланар, откинув забрало шлема. – Всего пятеро их и было-то. Я смотрю: идут, гады. Мы им – пароль, мол. А они за мечи. Так у меня арбалетчики на втором этаже сидели, по команде сразу и положили всех.

– Молодец, Бертран, – похвалил граф, – но смотри в оба, не расслабляйся.

Рыцарь рубанул мечом перед собой, показывая, что все под контролем:

– Пусть только сунутся – нашинкуем всех, граф.

В это время к Сноббери подбежал запыхавшийся солдат:

– Ваша светлость! Лейтенант Риди просит передать вам, что граф Уинтер арестован, а его люди разоружены. Они оказали сопротивление.

– Каковы наши потери? – хмуро спросил Сноббери.

– Мы потеряли троих. У теальцев пятеро убитых, остальные сдались вашей светлости.

– Неплохо, – похвалил граф. – Передай лейтенанту, пусть сопроводит пленных в каземат. Графу Уинтеру предоставить отдельные апартаменты, – Сноббери злорадно усмехнулся, – посырее и погрязнее, по возможности. Да, и крысоловки со всего замка туда опорожните…

– Будет исполнено, ваша светлость!

– Бертран! – Граф вернулся к воротам.

Де Ланар был тут же, рядом, – разминался с мечом, крутя в воздухе боевые размахи и проводя выпады.

– Бертран, готовься встречать орков. Все помнишь?

– Так точно, граф. Угостим зеленых, как условились. Мало нечисти не покажется. – Рыцарь опустил забрало шлема и пошел к решеткам, гремя латными сапогами.

Из казарм уже выбегали поднятые по часам солдаты, облаченные в легкие доспехи: кто с мечом, кто с луком, кто с арбалетом.

– На стены! Все на стены, лентяи! – зарычал на них Сноббери, подгоняя.

Замок был готов встретить вражеский штурм во всеоружии.

И враг не заставил себя долго ждать. Из чернильной темноты появились рослые фигуры орков и сразу же перебежками направились к воротам замка. Возглавлял зеленокожих человек в зеленом кафтане и с коротким самострелом в руках. Оказавшись перед воротами, он осторожно постучал.

– Кто идет? – отозвался специально для этого проинструктированный стражник.

– Свои, болван, – прошипел Лерко, – именем барона Танкреда!

– Слава барону! – раздалось в ответ.

Ворота открылись, впуская незваных гостей. Орки, держа оружие на изготовку, один за другим проходили через узкий коридор привратной башни. Решетки оказались поднятыми, как и было условлено. Человек, открывший ворота, вел захватчиков за собой.

В проеме впереди уже показался внутренний двор замка, когда Лерко заподозрил неладное.

– Эй! Ты вообще кто такой? Я тебя не помню! – Охотник схватил за плечо стражника и резко повернул его к себе.

Солдат испуганно заморгал, затем отчаянным рывком вырвался из удерживавших его рук и бегом бросился во двор.

– Стой! – закричал ему вслед Лерко, быстрым движением вскидывая самострел.

Палец охотника легко нажал спусковой крючок – бесшумный болт вонзился в спину солдату, и тот упал, издав тихий стон. Но тут вдруг как по команде начали опускаться решетки: внутренняя и внешняя.

– Вперед! – заорал Кривой Зуб. – Вперед! Решетки держите!

Внешняя решетка была слишком тяжелой – она с громким лязгом опустилась, раздавив двух зеленокожих. Все дальнейшие попытки поднять ее силами тех, кто остался снаружи, оказались тщетными – вошедший внутрь отряд вмиг оказался отрезанным от основных сил. Однако внутреннюю решетку орки смогли удержать – трое здоровяков что было силы уперлись в нее спинами, приняв на себя весь чудовищный вес. Но нескольким зеленокожим бойцам во главе с Лерко удалось воспользоваться ситуацией и прорваться во внутренний двор. Вскоре орки, удерживавшие решетку, не выдержали, впившиеся в тела зубья опустились на окровавленные камни, раздавив храбрецов. Судьба тех, кто оказался запертым во вратном коридоре, была предрешена – из щелей в потолке просвистели смертоносные арбалетные болты, не оставляя оркам никаких шансов выжить.

Во дворе тех, кто прорвался, встретили сэр Бертран и граф Реггерский вместе с двумя десятками своих солдат. Завязалась кровавая схватка, в которой сэр Уильям получил страшный удар ятаганом по голове. Шлем треснул, и в глазах помутнело. Граф упал, но приближенные тут же вынесли его из боя и вскоре привели в чувство. Зеленокожие сражались отчаянно, но силы были не равны – внутрь прорвалось всего восемь из них и Лерко. Де Ланар в бою зарубил теальского охотника, перед этим получив от того стремительный удар ножом в сочленение латных пластин под самым плечом. Вскоре все нападавшие были уничтожены. Потери реггерцев составили пятнадцать человек убитыми и ранеными, граф вскоре пришел в себя и вновь встал во главе обороны. Страшно представить, что бы случилось, прорвись в замок хотя бы сотня орков. Но сейчас, лишившись руководства, они бесславно гибли под стенами от метких стрел лучников и арбалетчиков графа. Защитники сбросили вниз множество факелов, так что штурмующие, не имевшие, к слову, ни лестниц, ни веревок, для них были как на ладони. Вскоре избиение превратилось в повальное бегство. Зеленокожие воины показывали спины, скрываясь в непроглядной ночи.

В то же время с запада к замку подошли первый и второй Вольные Теальские Полки, которые, по замыслу Танкреда, должны были закрепить успех, войдя в Реггер вслед за орочьми отрядами. Сноббери не стал утруждать себя подготовкой еще одной хитроумной ловушки – граф вошел во вкус сражения, и ему захотелось честной победы.

Ворота замка раскрылись, и навстречу удивленным теальцам вышли стройные ряды солдат реггерского гарнизона под предводительством самого сэра Уильяма. Никак не ожидавшие такого поворота событий теальцы попросту сдались на милость победителей, чем немало разочаровали Сноббери и де Ланара.

Разгром был полным. Помимо графа Уинтера, в плен к графу Реггерскому попали более сотни теальских солдат, еще два десятка сложили головы. С полсотни орков обнаружили мертвыми и умирающими. Их предводитель, Лерко Кривой Зуб, погиб. Деморализованные и рассеянные по всему графству уцелевшие зеленокожие не спешили возвращаться в Теал, справедливо ожидая возмездия со стороны Танкреда. Многие из них мелкими бандами направились в родную долину Грифонов, большей частью сгинув по пути в многочисленных стычках с королевскими войсками и баронскими отрядами. Потери понесли и разбойники – на следующий день сэр Уильям собрал пять десятков легкой конницы и решил «прогуляться» по окрестным дорогам, тем самым наведя относительный порядок в своем графстве. Ему даже удалось выловить Серого Лиса Ренти: бандитский главарь не сдался без боя, и вскоре владетель Реггерский велел повесить его на высоком дереве недалеко от ворот замка.

Общие потери Сноббери были просто смехотворны: около четырех десятков солдат убитыми и ранеными, а с учетом полученных подкреплений (остальные вассалы сэра Уильяма вскоре все собрались в Реггере) граф даже, напротив, значительно увеличил свои силы.

Безгранично уверившись в себе и в своих возможностях, к тому же глубоко оскорбленный вероломством барона Танкреда Сноббери решил собственноручно нанести поражение правителю Теала.

За 5 дней до Лебединой Песни

Графство Реггерское. Замок Реггер

На второй день после провалившегося штурма Гарольда Уинтера армия сэра Сноббери была готова выступить из замка Реггер в сторону Бренхолла. А Дарила Грама уже не было рядом, чтобы образумить излишне самоуверенного графа. Прикидывавшийся ревизором гость покинул Реггер накануне и скрылся в неизвестном направлении.

Было раннее утро. Уильям, граф Реггерский, сеньор Сноббери, рыцарь его королевского величества, непослушными дрожащими пальцами пытался справиться с застежками на доспехе. Графу попалась наконец нормальная во всех пониманиях бутылка вина. В голове сейчас все несколько путалось, а руки, известное дело, не слушались своего хозяина.

Верный оруженосец графа, парень семнадцати лет, безуспешно пытался помочь своему господину облачиться, но злосчастный доспех упорно не желал налезать, а раздражение графа росло. Латы, которые Уильям Сноббери надевал для отражения подлого штурма теальцев, были изрублены и измяты, поэтому пришлось влезать в старые доспехи, в которые он не облачался с самого лета.

– Вике! Что ты там копаешься?! В поход выступаем, все уже собрались, а я тут как девица на выданье – ни дать ни взять платье примеряю! Да сколько можно-то?

– Ваша светлость, не извольте гневаться, боюсь, придется сменить крепежные ремни на кирасе, а что касается поножей, то позвольте, я поищу другие…

– Вижу, ты вконец разленился на мирных харчах, Вике. Помню, в дайканскую кампанию ты меня за десять минут облачал.

– Должен сказать, вы неплохо поправились со времен дайканской кампании, ваша светлость, – парировал оруженосец, продолжая свои натужные попытки затянуть кожаные ремни. – Да, кроме того, уже тогда шлем настолько сжимал вам голову, что ваш поход был вовсе не к Дайкану…

– Еще хоть слово, и отдам тебя псам, негодник, – пропыхтел сэр Уильям.

Граф Реггерский любил этого мальчишку, как сына, поэтому многое ему позволял.

– Но вы же не будете спорить, если я попрошу вас взять меня с собой? Потому как в походе всегда нужен кто-то здравомыслящий и…

– А, ладно, – граф Сноббери раздраженно махнул рукой, и железная кираса с грохотом упала на каменный пол, – к Про́клятому этот доспех. Отнесешь его к оружейнику, пусть перекует. Давай сюда шлем. И меч. Что? Как это не знаешь? Где мой меч Роз, укуси меня грифон?!!

– …Быть может, мне пришла пора подыскать нового командира гарнизона? Реггер заслуживает более… зрячего коменданта.

– Сеньор, да откуда же я мог знать? – начал оправдываться дряхлый полуслепой старик, который в руке едва мог удержать кубок с вином – уже не говоря о мече. – В наших краях последний раз живого орка лет десять назад видели. Я не понимаю, как им удалось пройти незамеченными через заставы, – это или магия, или еще что…

Оправдывавшийся командир гарнизона выглядел растерянным под грозными взорами графа и его вассалов-рыцарей – ночь штурма могла стоить старому сэру Винзелю его полувековой карьеры: Сноббери не любил, когда его ставили в дурацкое положение. И пусть это происходило постоянно, но как же он этого не любил…

Три дня назад граф и его солдаты убили немало орков у стен Реггера, нескольким удалось даже прорваться во двор. А уж если бы не вовремя полученное предупреждение сэра Фроста, то, считай, пиши пропало… Так этот негодяй еще смеет отрицать свою виновность! Поди, просидели исправно получающие жалованье разведчики в какой-нибудь таверне у «Старой Ольховины» или в «Зайце», загуляли с картами, костями и Веллинским, а сейчас пытаются выкрутиться. А старик и вовсе проспал весь штурм и при этом еще имел наглость жаловаться на жуткий шум со двора.

– Я сам недавно вернулся с границы, потому могу ответственно доложить – там мышь не проскочит! – подтвердил всегда веселый и не менее пьяный сэр Бертран де Ланар, широко усмехнувшись. – Там льву дорога! Для мыши пугливой слишком широка дверца!

– Вот я и говорю, – прошамкал беззубый старик, – сэр, что не представляю, как они здесь оказались! – Винзель возмущенно и при этом удивленно потряс редкой седой бородой. Он не оценил грубого юмора де Ланара.

– Все! Хватит! – оборвал его сэр Уильям. – Эти мыши не только проскочили, но и корчили мне рожи прямо под стенами. Мы посреди ночи справились с целым войском нечестивцев, а вы еще смеете оправдывать своих бездельников? Отправляйтесь в свою каморку, капитан, и там и дрыхните дальше сколько душе угодно.

Офицеры и рыцари нахмурились все как один.

– Мы выступаем на Теал – вот где логово изменников короля, – продолжил граф. – Не зря командовал войском не кто иной, как родственник барона Танкреда Бремера, граф Уинтер. В Реггере я оставлю сотню воинов. Ими будешь командовать ты, Бертран.

– Эээ, то есть как, Уильям, ты не берешь меня в поход? – Рыцарь обиделся не на шутку.

– Замок мерзацам нипочем не взять, если только кто-нибудь не вздумает открыть им ворота, – нахмурился граф. – Но все равно нужно, чтобы тот, на кого я могу положиться, остался охранять мой дом. – Сноббери весьма красноречиво не удостоил притихшего сэра Винзеля взглядом.

– Ну и пусть его охраняет Джеффри графини! Зачем я здесь нужен?! – запальчиво воскликнул сэр де Ланар.

И будто в воду глядел – в это самое время дверь распахнулась, и в зал влетела взъерошенная женщина с маленькой белой собачкой на руках – супруга графа. Графиня Реггерская, обладательница пышных форм и взбалмошного характера, ни в грош не ставила своего мужа, считая себя настоящей хозяйкой в замке. А ее супруг, человек мягкий и уступчивый, во всем потакал ей.

– Ах, вот ты где, Уилл!!! Ты, конечно же, не знаешь, что случилось! – с ходу выпалила графиня и, не дождавшись ответа, затараторила: – У Джеффри несварение, ему пучит животик, нам срочно нужно на свежий воздух, а нас не пускают!!!

Графиня протянула вперед руки, демонстрируя всем собравшимся грустную мордашку своего любимца. Любимец лениво тявкнул, выражая свое возмущение происходящим.

Граф замялся, не зная, что ответить. В принципе он был храбрым человеком, и те, кто лично знал сеньора Сноббери, могли это подтвердить. Но была одна вещь, которой граф боялся больше, чем всех разъяренных орков с поднятыми некромантами мертвяками вместе взятыми, – супружницкого гнева. Яростный напор жены не просто пугал его, а вгонял в глубокий ступор. Достойно отвечать ей он так и не научился за все годы семейной жизни.

– Где, Бансрот подери его, Моран? – сквозь зубы еле слышно прорычал граф. Только придворный маг обычно умел помочь ему выйти из ситуации, когда супруга начинала закатывать сцены.

– Обещал прибыть к ужину, – с безжалостной улыбкой таким же шепотом ответил верный Вике.

Граф понял, что сегодня он с женой один на один, да еще и без разделительного барьера.

– Каролина, дорогая, замок осажден орками, – голос сэра Уильяма звучал умоляюще – он не стал уточнять, что орки уже пожаловали к нему в гости, а теперь, разбитые, рыщут в округе. После неожиданной и подлой атаки теальцев граф перестал доверять всякому, кто стучится в его ворота, которые, к слову, он велел запереть, и никого, без его личного на то разрешения, не впускать и не выпускать. – Погуляйте во дворике…

– Во дворике?!! – возмутилась графиня. – Но там же грязно! Там гуляют потные стражники, от которых отвратительно… пахнет! Правда, Джеффри?

Джеффри тявкнул в подтверждение этих слов. Было видно, что он возмущен не меньше своей хозяйки, красноречиво махая хвостом. В этот миг граф очень захотел жареной собачатины…

Офицеры молча наблюдали за семейной сценой и не вмешивались. К подобным перепалкам они привыкли.

– Но, радость моя, ты же понимаешь, как там опасно? – Граф уже не просто умолял, он не находил себе места от необходимости возражать жене.

– Фи! Какие-то орки! Да Джеффри их одной лапкой, не то что вы…

Граф загрустил, лихорадочно продумывая план ответа жене… отказа жене… дабы выгулять ее треклятую собачку, чтоб у нее вся шерсть повылазила. Тут ему в голову пришла спасительная идея.

– Любимая, я лично готов возглавить отряд. – Сэр Сноббери весь засветился энтузиазмом; офицеры и де Ланар подняли одинаковые удивленные взгляды. – Мы выйдем первыми, ударим по оркам и порубим их, превращая их зловонные тела в кровавый фарш, а вы с Джеффри пойдете следом. Только не позволяй ему нюхать трупы – у орков бывают блохи.

Лицо графини перекосилось от отвращения:

– Уильям! Неужели ты думаешь, что я пойду с тобой смотреть на эту гадкую кровь и вонючие трупы? Ты смерти моей захотел? Джеффри хватит удар от таких запахов, неужели ты не понимаешь?!!

– Но, дорогая…

– Нет! Мы будем гулять во дворике!

Жена гордо удалилась из главного зала.

– Браво, сэр Уильям, – усмехнулся Бертран де Ланар. – Браво!

Граф облегченно вздохнул.

Глава 5

Родственные узы

Род славный и древний бесстрашных мужей,
Отчаянных танов, лесных королей.
Лишь храбрость и сила, и ум, и расчет.
Кровь духов озерных в их жилах течет.
Род славный и древний жестоких людей,
Они эту землю считают своей.
Холодное сердце, как камень в груди.
Кто смеет перечить – пощады не жди.
Род славный и древний голодных зверей,
Нет их ненасытней, и нет их хитрей…

«Род славный и древний». Тиснение на обложке родовой книги Бремеров

За 7 дней до Лебединой Песни. Ночь

Баронство Теальское. Замок Бренхолл

Звезды попрятались за тучами, дул влажный ветер, сметая с крыш и ветвей деревьев капли недавно прошедшего дождя. Двойка черных коней процокала подковами по мокрым плитам внутреннего двора Бренхолла, взметая во все стороны воду из луж, и вытащила карету по опущенному мосту замка в спящий город.

Окна большинства домов были закрыты ставнями, и лишь с редкого чердака или из одинокой комнатки лился дрожащий свечной свет.

На передке кареты, подле кучера, сгорбившись и кутаясь от ночной прохлады в черный плащ с гербом Бремеров на плече, сидел личный слуга Танкреда, старик Харнет, выглядывавший в темных переулках, мимо которых они проезжали, любое подозрительное движение, точно облезлый кот, спрыгнувший со своей крыши в город и начавший охоту на крыс. На запятках стояли два лакея, один из которых был обычным слугой, в обязанности которого входило сопровождать господина, а другой являлся агентом тайной баронской стражи, готовый в любой момент защитить людей, сидящих внутри экипажа. На дверцах кареты был нарисован герб: огненный змей, свернувшийся кольцом, а гордые султаны на головах лошадей состояли из черных и багровых перьев.

Пятна крови… застаревшие коричневые пятна крови на сиденье, полу и дверце – должно быть, здесь кого-то убили, Сегренальд мог только догадываться об этом. Маркиз Луазар глядел прямо перед собой, но не в глаза собеседнику, а несколько в сторону, согласно этикету и манерам высшего света, при этом боковым зрением стараясь различить столь ненавистные для него черты.

Танкред Огненный Змей сидел напротив, и его лицо скрывалось в потемках. Было невозможно понять, о чем он думает. Сегренальд крепко сжимал на левом плече заколку, удерживавшую плащ, вроде бы ненавязчиво, но контуры его пальцев в перчатках от напряжения заметно проступили сквозь тонкий шелк. Родственник барона был готов ко всему: быть может, великий интриган из него и не вышел, но он ведь не глупец, носящий на плечах вместо головы большую тыкву! Лишь получив от Огненного Змея приглашение составить ему компанию в освежающей ночной прогулке по окрестностям Теала, он тут же догадался, что его ожидает. Червь страха уже достаточно изрыл душу маркиза, но противиться не оставляющему выбора приглашению он не посмел. И теперь ему оставалось лишь ждать, пока его труп с перерезанным горлом сбросят где-нибудь в болотистых распадках у истоков Илдера. Раскрыли… его раскрыли…

Танкред оказался хитрее, изворотливее, он или предугадал его действия, или просто все понял – недаром все время игнорировал его за ужином. Даже когда Сегренальд протянул ему белоснежный платок, чтобы тот обтер пролитое вино, барон не глянул в его сторону, с каменным видом ожидая, пока старый Харнет сподобится подковылять к нему и сделать всю работу. Так и сидел несколько минут в запачканном камзоле, пока слуга не явился в обеденный зал после какого-то очередного поручения. Уже тогда маркиз Луазар исполнился отчаянием, ожиданием неизбежного и чувством обреченности.

Его перебинтованные руки дрожали, но уже не от боли ожогов, а голос был неровен и подчас срывался на чрезмерную визгливость или же исходил хрипотой. Этого тоже нельзя было не заметить. Как и его повышенного внимания к жене. Никогда он еще так не ухаживал за ней в этом зале, никогда не выказывал стольких знаков любви и привязанности, кроме как наедине. Запуганный родственник Танкреда Бремера не мог спокойно сидеть подле своей ни о чем не подозревавшей супруги, такой чистой и лишенной пороков. Глядеть, как она весело и невинно обменивается шутками и извечными женскими сплетнями с Гвинет и Кэтрин, было выше его сил. Его любимая Луиза. Его маленькая нежная леди… Хранн Великий, если хотя бы один волосок упадет с ее головки, он этого не переживет. А эта округлость живота супруги, что выступает из-под ее платья! Где-то там, внутри, сидит его ребенок – его храбрец-сын или красавица-дочка, – дитя, которому суждено появиться на свет здесь, в зловещем Бренхолле, под мрачными сводами черных аркад на глазах всех этих убийц и лжецов в бархатных одеждах, что глядят с запыленных картин и гобеленов, его предков Бремеров. Сегренальд сделал бы все, чтобы спасти свою жену и ребенка, – именно они были для него истинной семьей, а не те десятки витиеватых, но безликих имен на древе «Славного и древнего рода Бремеров», коих Танкред не упускает ни единого случая вспомнить и превознести на словах.

Тогда, за ужином, маркиз действительно предавался отчаянию, но сейчас он был готов. Готов ко всему, к любой неожиданности. И пусть он сегодня отдаст богу душу, главное, что его беременная жена будет жива, главное, что с каждым вылетающим из-под колес кареты мгновением он, способный заразить опасностью и ее, укатывает все дальше. Мстить из-за него племяннице Огненный Змей не станет, почему-то в этом маркиз Луазар был уверен.

– Сегренальд, – прервал молчание Танкред, – отчего ты не скажешь ни слова! Молчишь, точно я везу тебя прямиком на каменоломни за какое-то ужасное преступление.

«Верно подмечено, – мысленно согласился родственник Огненного Змея. – Как раз о каменоломнях я и не подумал. Кто когда-нибудь узнает, что я затерян в шахтах среди каторжников? Превосходный сундук, куда можно упрятать подальше от глаз очередную сломавшуюся куклу».

Маркиз не ответил, и барон продолжал:

– Неужто ты до сих пор обижаешься на меня из-за столь незначительных ожогов? – Казалось, удивлению Танкреда не было предела. – Быть может, мне удастся их залечить. Позволь, я погляжу на твои руки…

Огненный Змей наклонился к родственнику и схватил его за запястья. Заботой в этом жесте и не пахло – это напоминало пытку. Сегренальд в голос зарычал от боли.

– Заберите руки прочь! – Душа маркиза и без того пребывала в таком смятении, что он уже не задумывался, как глава семейства может воспринять его грубый ответ. Ему стало откровенно все равно. – От вас мне ничего не нужно! Не прикасайтесь ко мне!

– Ну-ну, мой дорогой Сегренальд. Не нужно так говорить, прошу тебя. – Танкред отчего-то и не думал впадать в гнев, напротив, его голос – странное дело – слегка потеплел, и в нем появились нотки уже неподдельного внимания. – Да, я признаю, что причинил тебе… некоторую боль. И я прошу тебя, прими мои искренние извинения. Но должен тебя уверить, дорогой Сегренальд, что ты, и никто иной, первым должен был понять весь смысл моего поступка.

– Да, я прекрасно понял. – Маркиз и не думал успокаиваться. Лицо Танкреда выражало заинтересованность – он не перебивал. – Вы меня едва не убили только ради того, чтобы доказать своему гостю силу вашего безграничного влияния в стенах Бренхолла! Пестрым и широким жестом вы не оставили, должно быть, у него и тени сомнения, что любая провинность каждого в вашем окружении будет мгновенно и жестоко наказана. Но при этом я всегда полагал, что уже давно перестал быть мальчишкой, выпоротым в качестве показной отцовской строгости. Я, выходит, опасно заблуждался, что имею при вашем дворе, Танкред, кое-какие привилегии и заслуживаю уважения. А вы унизили меня, словно грязного простолюдина, перед каким-то чужаком!

– Ах, мой дорогой Сегренальд, ты настолько умен и рассудителен, что, без сомнения, смог различить саму суть. Но должен тебя заверить, что тот мой гость сам требовал подтверждения моего, как ты выразился, влияния, и, увы, мне пришлось бы его доказывать в любом случае. И поверь мне, прошу тебя, что, будь на твоем месте даже Олаф, моя рука бы не дрогнула. Того требовали обстоятельства, того требовал момент. Я еще раз приношу тебе свои извинения, Сегренальд. Я даже вытащил тебя в такой час из постели и затеял всю эту поездку во многом ради этого разговора. Кто-то даже полагает – ты можешь поверить в такое?! – что муки совести мне не присущи, а со стыдом нас так и вовсе не представляли друг другу. Они ошибаются! И мне действительно стыдно перед тобой за свой поступок. Прошу тебя, Сегренальд, что я могу сделать ради твоего прощения?

Маркиз Луазар задумался. Спокойные и рассудительные речи барона привели его в замешательство. Еще минуту назад он полагал, что его везут либо убивать, либо заковывать в каторжный ошейник. Теперь же ночь преподнесла ему тревожную неожиданность в виде столь не присущих Танкреду заверений.

«Интересно, – подумал Сегренальд, – а вообще кто-нибудь когда-нибудь слышал от этого человека слова извинений? Что же это все может значить? Неужели барон говорит правду, а меня так и не раскрыли? Неужели уже скрученная петля на моей шее распадается, и я могу рассчитывать на глубокий вздох облегчения? Или же коварный и подлый Огненный Змей все знает до мельчайших подробностей и сейчас играет со мной, как кошка с мышью?»

Отлично зная Танкреда Бремера, маркиз Луазар сделал вывод, что второй вариант более вероятен. Что ж, он тоже умеет играть роли и притворяться.

– Расскажите мне о вашем госте. Я не выдам вашей тайны. Я просто хочу увериться, что моя жертва, – он кивнул на перебинтованные руки, – была не напрасна. Этот мрачный эльф, приславший вам ту жуткую голову в ларце. Что у вас с ним могут быть за дела? Он ведь чужак да еще, как я понял, редкостный проходимец и безжалостный убийца – кто же присылает отрубленные головы?! И что вы обсуждаете с ним?

Танкред рассмеялся:

– Твое любопытство, Сегренальд, когда-нибудь сыграет тебе плохую службу. Но раз уж я обещал выполнить любую твою прихоть ради прощения, изволь… Мой гость прибыл издалека, чтобы стать мне верным союзником, но все обернулось совсем по-другому. Голод прикормленной птицы оказался сильнее, чем я ожидал, и одних моих хлебных крошек ей стало мало. Подавай ей, видишь ли, мою собственную кровь и плоть. Подавай ей мое гнездо! Птичка оказалась амбициозной и хищной…

– Но их ведь только четверо! – с наигранной наивностью воскликнул Сегренальд. – Что они вам смогут сделать?!

– О, их намного больше, и они совсем близко. Быть может, в эти мгновения десятки их, а может, и сотни неотрывно глядят на стены Теала и плетут в мыслях козни против меня или претворяют в жизнь очередную подлость. Но я сам виноват – нужно было осмотрительнее выбирать тех, кого приглашаешь в свой дом. Знай я тогда, чем все обернется, даже на полет стрелы не подпустил бы к землям баронства этот сброд.

– Быть может, пора противостоять им?!

– И что же ты предлагаешь, мой храбрый Сегренальд?

– Я предлагаю трубить армейский сбор, начать призывать добровольцев. Не побоюсь предположить, что можно было бы ввести в Теале комендантский час, усилить посты стражи и участить патрули. Направить разъезды по всем дорогам, обыскивать деревню за деревней, поле за полем, но найти и отловить всех чужаков. Послать лесничих и следопытов в дебри Утгарта – быть может, эльфы скрываются под сенью древних деревьев.

– Ты прекрасно знаешь свое дело, Сегренальд. Лучшего командира стражи и предводителя моей армии не сыскать, но комендантский час и травля по лесам – это слишком рискованно, можно побудить эльфов к открытой атаке.

– Но что же вы предпримете?! Позволите им топтать нашу землю?

– Нет, конечно. Пока что у нас есть определенное соглашение. И пусть оно не в мою пользу, но все же по-всякому лучше безжалостной резни, сожженных полей, разоренных деревень баронства и Теала в огне, верно? Пока что я пристану на условия саэграна Неллике. Сделаю все, как мы условились. Одной отрезанной головы достаточно… Но это до тех лишь пор, пока я не получу кое-что – некое тайное оружие. Завтра из Дайкана должен прийти груз огнистых зелий, мой подарочек для обнаглевших чужаков. Его доставят по северной дороге, самому близкому пути, и у меня уже, признаюсь тебе, мой добрый Сегренальд, давно руки чешутся применить его против эльфов…

Карета встала, и в стенку прямо над ухом Сегренальда постучали – Харнет давал знак своему господину, что они прибыли на место.

– Где мы? – Маркиз Луазар начал взволнованно вглядываться в окно, но смог различить в ночи лишь отблески больших костров и несколько десятков фигур. Снаружи доносились крики, детский плач и женские увещевания. Если глаза ему не изменяли, то здесь было очень много людей, вдалеке чернели силуэты больших фургонов.

– Успокойся, Сегренальд, – велел Танкред. – И молчи. Не смей встревать.

К карете подошел человек и, остановившись напротив дверцы, склонился в поклоне:

– Ваша светлость.

Это был доверенный офицер Огненного Змея – маркиз Луазар узнал эту весьма неприятную личность, которая могла исполнить совершенно любое, даже самое немыслимое преступление, оправдывая это приказом Танкреда Бремера. Капитан Джон Кейлем… Но что он делает здесь в такое время? Кажется, карета стояла за городом, в небольшом отдалении от дороги.

– Джон, будь так любезен, представь нашего друга, – приказал барон, и тут Сегренальд увидел еще одного человека, стоявшего подле кареты.

Капитан отошел в сторону и указал на высокую фигуру в черном плаще и широкополой шляпе со скошенной тульей. Нижнюю часть лица незнакомца скрывала повязка.

– Меня не нужно представлять, Огненный Змей, – ровным голосом, в котором не было и крупицы страха перед владетелем Теала, проговорил «друг». – Мой чин – в трех лепестках, мое имя – в цветке.

– Лилиан Грей. – Танкред растянул губы в медоточивой улыбке. – Конечно же, я не мог не слышать о первом из числа фанатиков Гортенского Патриархата. Но что привело тебя и твоих… хм… спутников на мои земли? Близ Гортена ведьмы перевелись? Или за дровами для очистительных костров теперь отправляются в лес Утгарта?

– Не нужно шутить со мной, Огненный Змей, ты прекрасно все знаешь, – ответил охотник на ведьм голосом, в котором слышался скрип петель затворяемой «железной девы». – Я преследовал преступников и ведунов по новому восточному тракту до самого Теала. Но вот все никак не могу понять, отчего, когда я наконец настиг еретиков, твои люди мешают мне выполнить долг, наложенный самой святой матерью-церковью.

Сегренальд пригляделся и увидел в стороне почти два десятка коленопреклоненных людей, низко опустивших головы. За спиной каждого из бедняг застыл человек в плаще и шляпе, с мечом, приставленным к его шее. Маркиз ничего не понимал.

– Что совершили эти люди? Какие законы преступили? – Танкред всем своим видом давал понять, что ему непередаваемо скучно.

– Согласно новым законам и «Указу о Волшебстве» все практикующие магию без патента и разрешения от Единой Магической Конгрегации, что в Таласе, считаются преступниками и подлежат смерти через сожжение на костре. Все их вещи тоже подлежат сожжению. Лишь огонь может очистить от греховности и…

– Хранн Великий! – Танкред зевнул. – Сегренальд, ты случайно не знаешь, когда же этот святой человек наконец заткнется?

– Понятия не имею, Танкред, – поддержал игру родственника маркиз. – Святость, должно быть, подразумевает длинный и унылый язык.

– Ха! Ты, несомненно, прав, друг мой!

– Ты бы поостерегся, Огненный Змей. – Лилиан Грей угрожающе шагнул ближе, на что капитан Кейлем тут же отреагировал, преградив ему дорогу мечом. Охотнику на ведьм оставалось только словами отвечать на оскорбления. – Скоро и за тобой придут. Жаль, что у меня нет подписанного Патриархатом приказа, иначе твоя голова уже переселилась бы в мешок. Маги огня объявлены на землях королевства вне закона или ты не знал об этом? Разве не читал «Указа о Волшебстве»?

– К сожалению, мой дорогой Лилиан Грей, я знаю, что ты весьма занятой человек, а времени, чтобы убраться из моего баронства, у тебя не так уж и много, иначе я бы пригласил тебя в мой город за тем лишь, чтобы лично продемонстрировать пятерых храбрецов, пытавшихся… хм… рассказать мне поподробнее, ну, ты понимаешь, что-то о том указе, о котором ты сейчас толкуешь. Дуб Справедливости, нужно признать, и не таких видывал, но в следующий раз, когда твои хозяева пришлют по мою голову своих… святых братьев с подписанными приказами, давайте им с собой моток веревки – пенька нынче дорогая, а петли вить, знаешь ли, – дело неблагодарное и утомительное.

– Ты волен угрожать, Огненный Змей, пока твои губы шевелятся, но мне нет дела до слов еретика. Прошу в последний раз: убери своих солдат, дай моим людям закончить начатое. Костры уже разожжены, все пройдет быстро.

– Они на моей земле.

– Они – преступники!

– Здесь – нет. В Теале я решаю, кто преступник.

– Они – цыгане! У каждого на плече тавро королевской тайной стражи в виде колеса! И без запрещенного занятия магией они виновны в конокрадстве, похищении детей, быть может, даже убийствах!

– Вам пора, Грей. – Танкред показал, что разговор закончен. – Капитан Кейлем, вы с двумя вашими отрядами проводите господ до границы баронства, но так, чтобы у них не было охоты разгуливать по моим дорогам в поисках каких-нибудь прачек, которым простыни стирать в реке помогают запрещенные духи.

– Слушаюсь, милорд. Будет исполнено. – Капитан недвусмысленно двинул мечом, заставляя охотника на ведьм отступить.

– Не будь слишком уверен в высоте и ширине своих стен, Огненный Змей. И за тобой придут. Моли Хранна Всеблагого, чтобы это был не я.

– Удачной дороги. Мои наилучшие пожелания отцу Мариусу и его Патриархату.

Грей развернулся и направился к коню. Его люди последовали за своим предводителем, оставив уже смирившихся со своей судьбой цыган в недоумении. Охотники на ведьм вскочили в седла и направили скакунов к главной дороге. За ними потянулись баронские всадники с капитаном Кейлемом во главе.

К карете подошел старый цыган и склонил голову в поклоне:

– Да благословит тебя Ветрокрылая Аллайан за то, что ты сделал, Танкред Бремер. Наши дочери и сыновья будут молиться за тебя и твое семейство.

– Мне не нужны их молитвы, – отрезал барон. – Мне нужно, чтобы ты сделал то, о чем мы с тобой договаривались. Ты помнишь, старый Карэм, что требуется от тебя и твоих родичей?

– «Милая Катарина», я все помню. Пока петух не пропоет трижды, все будет исполнено, Танкред Бремер.

– Вот и славно, – проворчал Танкред. – Вы можете ввести свои фургоны в город. Стража предупреждена. Восточный пустырь у стены в вашем распоряжении.

– Благодарю. – Старик кивнул еще раз и направился к табору.

– Харнет! – воскликнул Танкред. – В Бренхолл!

Карета тронулась.

– Позвольте заметить, Танкред, что отпустить этих охотников на ведьм после того, что их предводитель здесь наговорил, было в некотором роде ошибкой… Кто знает, может, в действительности именно этому безумному парню и будет велено схватить вас.

– Ах, мой милый Сегренальд, – холодно улыбнулся Танкред. – Неужели ты еще не понял, что я не совершаю ошибок?

Маркиз Луазар вздрогнул. Он все понял.

* * *

Леди Софи Бремер была готова. Только Хранн и ее покойный муж знали, сколько лет она копила в себе отчаяние, чтобы набраться храбрости на то, чего не сделает никто другой под этой треклятой крышей.

Она стояла в полной темноте, прячась за тяжелой портьерой в кабинете Танкреда. В руке ее был острый нож, а в сердце – решимость. Сейчас она изменит все. Один удар, один выпад, пронзающий ненавистную грудь, и все станет по-другому. С его гибелью тень, укутавшая замок непроницаемым покрывалом, рассеется, и каждый из обитателей Бренхолла сможет наконец проснуться от ужасного, мучительного и никак не заканчивавшегося кошмара. Танкред Бремер… это имя было серебряным ножом ненависти выгравировано в ее душе. А он… он глядел на нее всегда с презрением и унизительной снисходительностью! Что ж, сегодня ему придется за это ответить.

Полчаса назад она и правда даже не предполагала, что окажется в темном кабинете барона, примерив на себя личину убийцы. Не многим больше часа назад она была примерной матерью, добропорядочной женщиной и воспитанной леди. Она спела на ночь своей дочери Лили «Балладу о сэре Квентине из Маленверна», подыгрывая себе на небольшой серебряной арфе, после чего, уложив дочь спать, отправилась в свою спальню. Затворив за собой дверь и заперев ее на ключ, она тут же ринулась к кровати. Весь день сердце леди билось от ожидания того момента, когда она сможет наконец остаться наедине со своим мужем. Душа стонала о том, как она соскучилась по милому Патрику, по его лицу, по нежным рукам и заботливому взгляду. Как же ей не хватало его ласки и заботы. Его защиты…

Леди Софи дрожащими пальцами разожгла свечи в комнате, после чего встала перед кроватью на колени и выволокла из-под нее большой, окованный металлом сундук. Затем сорвала с золотой цепочки на шее ключ и вставила его в замочную скважину. Крышка со скрипом откинулась, и она наконец увидела своего Патрика. Осторожно взяв за затылок череп, Софи даже залюбовалась им – она не замечала гладкой холодной кости: для нее это было лицо – такое родное, такое желанное и страстное. Спустя некоторое время леди вытащила наружу весь скелет своего мужа и переодела его в пурпурный (под цвет ее платья) камзол, сменивший синюю котту с бурым мехом.

– Как же тебе, должно быть, холодно на том свете, мой милый Патрик, – прошептала она, обняв себя за плечо костяной рукой в бархатной перчатке. – Но и я здесь совсем замерзла без тебя…

Конечно же, леди Софи знала, что ее муж умер, но она не хотела мириться с этим. В ее душе в жестокой схватке с болью сошлась обида. Обида на супруга. Еще бы – он ведь бросил ее, оставив одну на растерзание недругам, отдал прямо в лапы Танкреду.

«В случае кончины супруга вдове и детям, кои считаются наследниками рода Бремеров по праву рождения, надлежит вернуться в замок Бренхолл, чтобы восстановить родственные узы на семейном древе», – вот те роковые слова из свадебного договора между Бремерами и Сноббери, благодаря которым даже на расстоянии в сотню миль от Теала леди Софи всегда до боли ясно ощущала кованый ошейник и кандалы на запястьях.

Она молила графа Уильяма позволить ей и его племянникам остаться в Реггере, она ползала перед ним на коленях, но он не внял. Он даже не глядел ей в глаза – попросту не смел. Она помнила тот ужасный день, будто он был вчера. Сразу после похорон появилась карета. Слуги затаскивали сундуки с уже уложенными вещами на крышу, ларцы поменьше крепили на запятках. Графа Уильяма Сноббери не было видно, будто после разговора с ней он заперся в своей комнате, стараясь не слышать ничего и ни о чем не думать.

Зато она слышала крики его супруги. Каролина Реггерская всегда была добра к ней, приняв, как родную сестру. Помнится, сразу после свадьбы Софи очень ее боялась, и ее страхи были понятны: какая-то беременная девчонка появилась в единоличных владениях графини; у младшего брата ее супруга вот-вот должен был родиться наследник, в то время как у нее самой детей не было. И наследник этот должен был в будущем стать графом Реггерским, лишив ее привилегий и всех прав на владение. В свой первый вечер в замке супруга Софи, конечно же, еще не могла знать, что добрее души, чем у Каролины Сноббери, не найти на сотню миль в округе. Именно та научила тогдашнюю пятнадцатилетнюю Софи быть истинной леди, настоящей дамой, которой будут беспрекословно подчиняться слуги и внимать даже чужие лорды за дипломатическим столом в отсутствие супруга. Каролина помогла ей стать хорошей матерью и заботливой женой. Каролина любила ее. И теперь под ее негодующие крики и проклятия Софи насильно волокли из замка двое солдат Бремеров. А черная карета, стоявшая во внутреннем дворе Реггера, дожидалась молодую вдову, точно эшафотный помост. Ее и служанку с младенцами усадили в карету, дверцы заперли, чтобы она не выскочила на ходу. Напротив сидел Олаф Бремер, человек, которому не было свойственно ничего доброго. Подлый, безжалостный выродок… До того момента она его просто не любила. Что ж, в тот день ненависть наполнила ее до краев.

– Ах, моя дорогая кузина, как же я рад вам, – сказал Олаф и попытался поцеловать ее.

Она оттолкнула его, а он в ответ ударил ее, до крови разбив губу.

Ничего не понимающие, но чувствующие боль своей матери младенцы заплакали. Испуганная служанка пыталась их успокоить, она даже на мгновение не смела отвести взгляд от закутанных в пеленки детей. Господские дела ее не касались – да и что она могла сделать?

– Заткни их, иначе я сам сделаю это. – Олаф со злобой выхватил из-под плаща кинжал и занес над детьми.

Софи бросилась вперед, намереваясь закрыть их собой. Тогда она не понимала, что младший баронский брат ни за что не нарушит волю Джона Бремера и не посмеет причинить вреда племянникам владыки Теала, – она по-настоящему испугалась, а мерзавец, получавший истинное удовольствие от мук родственницы, ударил ее наотмашь кинжалом по лицу. Острая стальная кромка лишь слегка задела скулу и щеку леди, но при этом оставила навсегда свой знак – вечное напоминание и заверение в том, что она ничего не посмеет сделать своим мучителям.

Дорога в Теал с Олафом оказалась самой долгой поездкой в ее жизни. И пусть расстояние было не слишком велико, для нее оно превратилось в вечность, а тракт Семи Желудей, протянувшийся через лес Утгарта на юг, к Теалу, превратился в путь, ведущий к ее личной пропасти.

– Мерзкие Сноббери, – усмехнулся Олаф, вытирая белым платком окровавленный кинжал. – Мнящие себя рыцарями, но при этом неспособные и слова сказать против Бремеров. Чего стоят все их хваленые обеты, дорогая кузина, когда у нас есть подписанные бумаги?! Ха!

Его колючий взгляд пронизывал вжавшуюся в каретное сиденье кузину, тихо стонавшую от боли. Леди Софи зажимала ладонью рану на лице, но кровь просачивалась сквозь пальцы и стекала на рукава платья.

– Этот болван Уильям! – Олаф все продолжал глумиться над дорогими для Софи людьми, при этом издеваясь над ней самой. – Он еще не понимает, что согласно брачному договору все его графство после смерти переходит к детям Бремеров. Как там зовут твоего щенка, Софи? Сеймус? Сеймус Бремер, граф Реггерский… Всего лишь на день. До того момента, как подпишет бумаги о присоединении графства к баронству Теальскому. Тогда Реггер станет вотчиной Джонни. Это если Джонни доживет, конечно. Или Танкреда, если и он доживет. Я полагаю, все тут понимают, кто станет настоящим бароном Теальским? А эта корова! Каролина Сноббери, столь же бесплодная и пустая, как иссушенный колодец. Скажу тебе по секрету, идею и воплощение плана, позволившего лишить ее возможности родить, нельзя назвать как-то иначе, нежели искусством интриги. И проделать все это так, чтобы Моран Искряк, этот их придворный маг, фокусник и фигляр, тупица и болван, даже не заподозрил ничего! Конечно, Тан был бы не слишком рад, узнай он, что я все тебе рассказал, но именно ты, моя милая кузина, предоставила нам Реггер на шитой подушечке – осталось лишь немного подождать… А Патрик… твой нежный, разлюбезный Патрик… Что ты так удивленно глядишь на меня, сестренка?! Хе-хе… Он так ничего и не понял, когда ему перереза́ли горло. Знаешь, когда я плюнул в его мертвое лицо, я даже подумал… Ах ты…

Софи с безумным криком набросилась на него и начала бить и царапать, как безумная, но, конечно же, она была не соперницей Олафу, сильному и злобному, словно тролль Гримбольд из-под теальского моста. Он набросился на нее, как зверь.

Тогда он ее так избил, что Софи пришла в себя лишь спустя четыре дня уже в своей комнате в Бренхолле. Синяки и переломы полностью зажили лишь через полтора месяца. В замке все сделали вид, что ничего не произошло, но самое ужасное, что играть в эту игру пришлось и ей самой, иначе она рисковала жизнью детей. И тогда, в момент пробуждения под ненавистной крышей родного замка, она, леди Софи, пришла в себя, оставив часть своей души в той самой карете, что привезла ее в Теал, в той самой карете, где она узнала правду. Безумная и неполноценная новая Софи Бремер (уже не Сноббери) осталась в замке своих предков. А та, недостающая часть ее сущности так и осталась в виде призрака в проклятой карете. Там, на полу, стенках и сиденье еще можно разглядеть, если присмотреться, засохшие коричневые следы ее крови.

Четырнадцать лет она прожила в Бренхолле после гибели мужа, но никто не знал, что однажды ее безумие вспыхнуло с такой яростью, что решение вернуть себе похороненного супруга показалось ей весьма правильным и логичным. Одной ночью она выбралась из замка и прискакала в Реггер. Там, в родовом склепе Сноббери, ее уже ждал графский маг Моран Искряк в ночном колпаке и плаще, накинутом поверх ночной сорочки.

– Что вы собираетесь делать, миледи? – спросил он ее, зевая. – Отчего вы подняли меня посреди ночи и заставили явиться в это жуткое место?

– Я собираюсь забрать Патрика, и ты, волшебник, мне в этом поможешь. – В голосе Софи не было привычной мелодичности и мягкости. Сейчас в нем звучал рык хищной львицы, которому нельзя было противостоять.

– Но что… – ничего не понимал маг. – Зачем вам это? Образумьтесь, миледи. Он уже давно мертв. Вы должны смириться…

– Ты поможешь мне. – Софи не спрашивала – она утверждала. – А взамен я расскажу кое-что важное для тебя.

– Но некромантия… – На лице мага застыл ужас. – Я не изучал ее и не смогу вам помочь… Вы же должны понимать, что это ни к чему не приведет и… костер. Меня сожгут…

– Ты – маг огня. Тебя не сожгут, – отрезала леди. – И это вовсе не некромантия. Мне просто нужен мой Патрик. И магия твоя потребуется только, чтобы связать его кости, чтобы он не рассыпался. Вот и все. Справишься?

– Полагаю, да, но…

– Тебе будет интересно узнать, отчего у леди Лин нет детей? Я знаю ответ. Просто потому, что у нее глупейший из всех придворных магов! Вы слышали, мэтр, о некоем Моране Искряке, который проглядел отраву, убившую в его госпоже, Коралине Сноббери, способность давать жизнь? Это все Танкред и Олаф… Ищи яд, проклятие или что-то связанное с ведовством… А теперь… Ты поможешь мне или нет?!

Пораженный ее словами Моран помог ей. Он открыл саркофаг. Сшил заклятием все кости ее покойного мужа и помог доставить их в Бренхолл. С того самого дня Софи хранила останки своего Патрика, доставая его из сундука под кроватью почти каждый вечер и часами разговаривая с ним. И сегодня она наконец решилась… Патрик добавил ей уверенности…

Безумная Софи – так звали ее за глаза. Даже слуги, даже горожане в Теале. Мерзавцы и злословцы! Конечно же, она знала о своем прозвище. Никто не верил, что она способна на нечто большее, нежели на сожаления, жалобы и истерики. Как же все они удивятся тому, что ей по силам действительно решительный поступок. Кэтрин… она еще насмехалась над Софи, говорила, что она бегает по коридорам замка и воет, как привидение. Сегренальд… хоть он и верный друг, но считает, что от нее нет никакой пользы. В его глазах читается усталость всякий раз, как она начинает ему плакаться. Что ж, хватит! Довольно! Скоро они все узнают! Первым будет Танкред, а потом и Олаф. Она так решила, и Патрик был не против…

Из коридора послышались шаги. Софи вздрогнула и покрепче сжала кинжал. Она даже затаила дыхание, чтобы невзначай не всколыхнуть бархатный полог, находившийся прямо перед ее лицом. Дверь отворилась, и кто-то вошел. О, эту походку она бы узнала даже во сне. Едва слышное пошаркивание подошв остроконечных сапожков, легонькое позвякивание цепочек и пряжек. Софи уже подняла свое оружие, готовясь выпрыгнуть из укрытия, когда уловила что-то еще. И это нечто заставило ее остановиться, застыть на месте, боясь пошевелиться. Хриплое посвистывающее дыхание и острый запах лука…

Танкред был не один. Войдя в кабинет, он первым делом взглядом зажег все свечи, расставленные в резных подсвечниках-змеях на столах, у конторок и в специальных нишах в стенах. Треском поленьев на заклинание мага огня ответил камин. Барон сел в свое любимое обитое огненно-рыжим бархатом кресло и уставился на танцующие в очаге языки пламени.

Следом за ним в кабинет вошел Харнет – о, тот, в отличие от господина, ходил совершенно бесшумно, словно крадущийся кот, и когда нужно, казалось, мог сдерживать даже приступы своего жуткого чихания. Это от него всегда за милю пахло луком… Старик прислуживал еще отцу Танкреда, покойному барону Сэмюелю, а уж после как бы в наследство перешел к его среднему сыну, Огненному Змею. Софи, как и остальные члены семейства Бремеров, из тех, кто вырос в замке, Конор, Гвинет и Луиза, с самого детства не любила слугу и побаивалась его. Они постоянно, что бы ни делали, где бы ни разгуливали по замку или за его пределами, ощущали на себе этот взгляд, пристальный и прищуренный вкривь так, что один глаз старика казался намного больше другого. Софи прекрасно помнила, как, бывало, шла по галерее Пяти Колонн или коридору Шитых Подушек и оказывалась лицом к лицу с Харнетом, угрюмым, как пыльный чулан, и доброжелательным, как промозглый сквозняк. Даже тогда, когда они еще были детьми, старик выглядел совсем как и сейчас, разве что морщин на его лице было поменьше, да и в длинных увязанных вместе назад волосах среди седины проглядывали пряди цвета воронова крыла. И тогда она застывала на месте, не в силах отвести взгляда от сухой, словно корка хлеба, фигуры в неприглядной серой ливрее, точно подпадала под какое-то проклятие, которое никак не позволяло ей пошевелиться. Тогда старик приближался, измерял ее своим испытующим взглядом, похожим на мышеловку, которая вызывает у мыши мгновенную смерть одним только своим видом, ронял скрипучим голосом нечто вроде: «Не шали» или «Я все видел», и проходил мимо. А она, глупая испуганная девчонка, все продолжала стоять еще некоторое время даже после того, как жуткая фигура исчезала за углом. По спине бегали мурашки, а она все гадала, что конкретно он видел, за какую из ее невинных шалостей ей придется понести наказание. А после бежала к маме – рядом с ней ей ничего не грозило, даже старый Харнет.

С годами, конечно, страх подрастерялся, как горох из дырявого мешка. Бояться сейчас Харнета было так же странно и нелепо, как и бояться призраков в чулане или кобольдов на чердаке, – он навсегда остался всего лишь детским страхом, но сейчас, когда она заготовила очередную… «шалость», застыв с кинжалом в руке за портьерой в кабинете Танкреда, она вдруг снова почувствовала себя маленькой одинокой девочкой, стоящей в пустом коридоре под пристальным взглядом слуги.

Харнет тем временем подошел к господину и начал свои обычные вечерние заботы. Сперва он стянул с ног Танкреда один сапог, затем второй и, набив обувь сухой паклей, чтобы они как следует просушились, поставил у камина.

– И вы полагаете, что это сработает, господин? – обронил слуга, наливая барону в кубок горячего грогу. В воздух поднялся пряный винный аромат.

– Замолчи, чтоб тебя… – шикнул на старика Танкред. – Совсем из ума выжил? Или я мало прижег тебе язык? Обсуждать дела, когда любой может подслушать? Ты заставляешь меня пожалеть, что я вернул тебе способность говорить.

– Прошу простить, господин, забылся… – поспешно сказал Харнет и начал ворчать себе под нос: – Просто туфли уже три дня высохнуть не могут, теперь и сапоги промокли – с этими всеми… блужданиями и встречами вы совсем себя не щадите – так простыть и слечь недолго…

– Circulus Silentium, – произнес барон, и на комнату опустился «круг тишины», весьма полезное заклятие, если ты полагаешь, что подле может находиться кое-кто с хорошим слухом, и тебе вовсе не хочется, чтобы он подставлял свои уши под твои тайны. Обычно «круг тишины» накладывался на стены комнаты, в которой находился заклинатель, если дело происходило под крышей, незримой пленкой обволакивая пол и потолок, залепляя все входы и выходы, смотровые и слуховые щели, даже потайные ходы и замочные скважины, не оставляя возможности звуку просочиться наружу.

Сейчас все было так же, но Танкред, конечно же, не догадывался, что кое-кто уже проник сюда, в поле действия заклятия, и прекрасно все слышит, поэтому он и сказал то, из-за чего леди Софи напрочь забыла о своих изначальных планах.

– Сегренальд умрет в муках, – сказал барон, позволяя слуге себя переодеть. – И я сейчас в раздумьях, мой старый добрый Харнет. Я разрываюсь между жгучим порошком в постель и заколдованным плащом, который разорвет его на части.

– Зачем все настолько усложнять, господин?

Старик начал распутывать завязки на мантии повелителя – с этим делом он, нужно признаться, справлялся не лучшим образом. Кривые подагрические пальцы не слушались, и слуга все никак не мог совладать со шнурками.

– Эх, помню еще те славные времена, когда в моде были яды. Вы знаете, ваша светлость, что когда-то я знал рецепт семидесяти семи ядовитых смесей? Прекрасно помню тот веселый пир, на который ваш достойный батюшка, да не выберется он из своего склепа, пригласил всех тех, кого не любил из высшего света Теала и других городов. Эти напыщенные вельможи были рады такому приглашению, а господин Сэмюель был вынужден перешагнуть через себя и вытерпеть их удушающее присутствие. Все дело заключалось в пари…

– Пари? – Танкред оживился – он не знал этой истории.

– Все верно, ваша светлость. И я имею честь поведать вам, что сам был его участником. Мы с вашим дражайшим батюшкой заключили спор. Он никак не мог поверить мне, что я знаю ровно семьдесят семь различных ядов и ни одним меньше. Тогда он пригласил как раз семьдесят семь гостей, а мне надлежало подсыпать каждому в еду предназначенную лишь ему отраву. Азарт в душах господина и его верного слуги разгорелся так, что даже победа в споре уже не была столь уж важна, – нас захватил сам процесс. Ну и взмок же я, признаюсь вам, милорд, в ту ночь на кухне. Все руки стер себе до кровавых волдырей от пестика, которым я толок «приправы» к своим блюдам. Я был настолько изможден, что уже полагал: все, еще немного, и я слягу в постель, но то самое, о чем я говорил, суть этой захватывающей игры не давала мне опустить руки.

– И что же? – поинтересовался Танкред. – Кто выиграл?

– Вынужден признать – я ведь честный слуга, – ваш покойный батюшка.

– Как же так вышло? Все же ты не знаешь ровно семьдесят семь ядов?

– Отнюдь, ваша светлость. Просто один из гостей так и не добрался до отравленного вина – он подавился рыбной костью и задохнулся.

– Как печально! – расхохотался барон. – Да, действительно славные времена. Батюшка, да не выпустит его на свободу хладный камень, был истинным выдумщиком и затейником.

– Это верно, ваша светлость. – Старик мечтательно прикрыл глаза. – Дни моей молодости…

– Но вернемся к Сегренальду, Харнет. Я знаю, что ты приверженец старых, классических методов вроде удавки, кинжала и яда, но для коварного предателя, этого мерзкого змееныша, который продал свою родню, не может быть столь простой и милосердной смерти.

– Вы правы… – Слуга задумался. – А что, если натравить на него его же псов? Этих двух зверюг, которых он так любит. Вам и вашей магии, полагаю, по силам затуманить им разум…

– Ты прав, Харнет. Замечательная идея! Ты доказываешь уже второй раз, что я не зря исцелил твой язык. Значит, решено: псы!

– Постойте, господин, – пропыхтел Харнет, стягивая с Танкреда мантию. Вместо нее он набросил на плечи хозяина теплую вечернюю накидку. – Неужто вы уже сейчас знаете, что на нашу уловку попадется именно маркиз Луазар? Вы совсем забыли о своем брате!

– Я ни о чем не забыл. – Барон нахмурился. – И у Олафа столько же шансов вскоре отправиться на тот свет, как и у Сегренальда. Признаюсь тебе, что этого мерзкого пройдоху, нашего нового бургомистра, я бы прикончил с большей радостью. Мне его эти выходки уже скоро будут ночью сниться, как и те толпы, что ходят жаловаться…

– Но позвольте, господин, никто ведь даже близко не приближается к воротам Бренхолла с жалобами на вашего брата! Они боятся!

– Еще бы… но могли бы. Я так и вижу стенающие толпы под окнами замка. Народное терпение, оно, знаешь ли, мой старый добрый Харнет, как туман, повисший над городом. И с каждым новым днем правления Олафа оно все тает. Теальцы над собой подобного обращения бесконечно терпеть не будут. Вскоре, можешь мне поверить, моего дорогого братца выловят из колодца или еще нечто в том же духе… И поделом ему. Мерзкий Копатель…

– Олаф Копатель Бремер, – задумчиво произнес Харнет, готовя вечернее омовение для ног господина. К очагу он приставил небольшую лохань, куда начал наливать раскаленный грог – Танкред полагал, что этот напиток прекрасно согревает и молодит не только изнутри. – Вы уверены, что он действительно работает на тайную стражу его величества? Неужто он настолько все мастерски проворачивает уже который год, что никто ничего даже не заподозрил?

– Весьма жестокое разочарование, – подтвердил барон, осторожно опуская голые ступни в лохань, полную раскаленного грога. – Но сомнений быть не может. Его выдал сам Бриар Каземат, наш любезный сеньор Прево, под воздействием зелья правды. Значит, все так и есть. Олаф служит трону, шпионит в Теале и Бренхолле и носит дурацкое прозвище Копатель, полученное, должно быть, оттого, что он уже долгое время подкапывается под меня. Мерзавец…

– Тогда отчего же вы подумали на маркиза Луазара, если у вас есть столь подходящий кандидат?

– Сегренальд очень странно ведет себя в последнее время. Зачем он с такой настойчивостью отослал лесничего во время охоты? Что он делал все это время в лесу?

– Но ведь и ваш брат был в лесу совершенно один! И у него было не меньше времени, чтобы встретиться с Неллике.

– Предать трон – не то же самое, что предать эльфам. Но смею тебя заверить, Харнет, вскоре все выяснится. Если нападут на карету на южной дороге, то это будет последнее, что Олаф Копатель провернул, и я заставлю его подавиться его же собственным языком. Если же прихвостни Неллике нападут на карету, едущую по северному тракту, тогда Сегренальд пойдет на обед своим псам…

– А что вы собираетесь делать с теми ужасами леса, о которых шепчутся на улицах? С этим также нужно разобраться: уже дюжину человек нашли разорванными на куски у полей Хетвиста и Бона, что примыкают к лесу Утгарта. Они все ближе к городу…

– Сейчас, Харнет, я отправляюсь спать. – Танкред вытащил пропаренные ноги из лохани, и слуга незамедлительно обтер их куском мягкой ткани, после чего надел на них сухие теплые туфли с острыми носками. – Утром пусть явится ко мне наш разлюбезный лесничий Малкольм. Ему ответ держать…

Барон поднялся из кресла и направился к двери. Слуга вздохнул и начал задувать свечи – господин всегда зажигает их при помощи своего колдовского дара, но тушить их все никак не озаботится…

Вскоре дверь скрипнула и захлопнулась, и леди Софи вновь осталась в кабинете Танкреда в полном одиночестве и кромешной темноте. Быстро выскользнув из-за портьеры, она бросилась к выходу из Логова Змея, и пусть сегодня она не сделала того, что собиралась, но это и не важно – она спасет Сегренальда, она расскажет ему все, что услышала здесь. И если он действительно раскрывает секреты Танкреда каким-то эльфам, то пусть расскажет им про южную дорогу – тогда он снимет с себя все подозрения родственника, и мерзкий Олаф наконец поплатится за все свои злодеяния. Леди Софи была полна решимости – именно такой ею, она верила, ее любимый Патрик был бы восхищен и гордился.

За 6 дней до Лебединой Песни

Черный берег. В лесу Утгарта

Саэгран сидел за походным письменным столом у себя в шатре и внимательно, строчка за строчкой, переписывал на чистый пергамент крохотный свиток, лежавший рядом. Скорее даже перерисовывал, так как записываемые слова представляли собой случайный набор запечатленных на бумаге символов, положение знаков не имело ничего общего с языком. Не было в них строгого размера и элегантности, присущего стихотворным строфам, не наблюдалось ничего похожего на внутренний ритм, по которому, словно кусочки мозаики, собираются тягучие келлейне, нерифмованные айлы, популярные среди простых эльфов. Ничего этого здесь не было. Только лишь безымянные символы, по нелепой случайности, происками темного колдовства или же посредством четко выверенной изощренным разумом схемы обернувшиеся вдруг знакомыми глазу буквами. Те, кто понимал тайну этих загадочных знаков, называли подобные записи шифром.

Закончив копировать таинственное послание, найденное в медальоне у мертвеца на берегу черного озера, Неллике Остроклюв еще раз пробежался глазами по ничего не желавшим ему открывать строчкам. Нужна была хоть какая-то зацепка, тот самый тоненький кончик нити, потянув за который можно распутать кажущийся несокрушимым узел. Если, конечно, все это не фальшивка, подброшенная ему предателем, чтобы отнять у него время и увести со следа. Но для обмана слишком уж хороша вещица – Неллике невольно перевел взгляд на чудесный медальон, лежавший тут же, на столе. Вычурные птичьи крылья отливали лунным серебром в неярком дневном свете, проникавшем сквозь ткань шатра. Птичьи крылья. Птичка… Это не может быть простой, ничего не значащей случайностью. Форма крылышек на медальоне была довольно необычной: она подчеркивала силуэт оперения определенной птицы, но вот какой же?..

Совет Остроклюва носил весьма поэтичное имя Певчих Птиц. В послании от агента в стане барона Танкреда было именно это – упоминание певчих, то есть одного из членов совета. И это, и многое другое – все указывало на предателя в числе старших стражей. Один из семи или, скорее, шести – чародейку Велланте все же стоило бы исключить. Нет, саэгран вовсе не собирался оправдывать ту, что делила с ним ложе, исключительно за ее красоту и умение в плотских утехах. Но у предпочитавшей черные платья ведьмы было меньше всего возможностей вести против него игру – она чаще других была рядом с ним, фактически Остроклюв контролировал каждый шаг эльфийки, особенно с тех пор, как начал подозревать измену. Его поведение вызывало у Велланте искреннее недоумение и в некотором роде даже обиду. Он дорожил ею, как дорожил другими своими вещами, оружием, трофеями или же украшениями. Она любила его – он это знал и умело пользовался этим своим знанием. Она не могла предать, покуда он не давал ей для этого повода.

Значит, одна из шести птичек мужского рода. Но чьи же это крылья на медальоне? Эльф еще раз осмотрел драгоценность – он помнил сотни самых разных птиц, но этой не узнавал. Разве что… Разве что эта птица не живет в лесах и в Конкре не является частым гостем. Тем более странно и наводит на подозрение. К тому же искать нужно именно Певчую. Не так уж и много таких на самом деле…

Остроклюв поднялся из-за стола, подошел к стоящему на земле резному сундуку, в котором он хранил все ценные, не терпящие постороннего взгляда вещи, и, приложив к замочной скважине перстень, открыл его. Порывшись там немного, саэгран наконец извлек то, что искал, – небольшую шкатулку. Деревянный каркас, выполненный из драгоценного белого дуба, обрамляли золотые и серебряные вставки в виде выпуклых изображений певчих птиц, прикоснувшись пальцем к каждой из которых можно было услышать прекрасную трель, пойманный птичий голос, заключенный в плоть дерева при помощи магического заклятия. Еще в юности Остроклюв как настоящий ценитель подобных вещей, увидев шкатулку в доме одного из своих друзей, не смог отвести взгляда. Осознавая, что фамильные драгоценности не продают и не дарят, он даже не пытался купить ее – через несколько лет его бывший друг сгинул, не оставив наследников, а всем его имуществом согласно так кстати оставленному завещанию отныне распоряжался не кто иной, как Неллике. Столько смертей, столько слез, столько горя, и все – из-за одной шкатулки. Но тот, кто посмеется над подобным, тот ничего не понимает в искусстве. Сейчас древний ларец должен был оказать ему помощь, что, по мнению саэграна, просто свидетельствовало о том, что Тиена не случайно послала ему однажды этот прекрасный дар. Угрызений совести он не испытывал вовсе, полагая, что пороки и страсти эльфов, так же, как и их благородные порывы, – всего лишь инструменты в руках божественного провидения.

Саэгран сидел за столом и разглядывал силуэты птиц, изображения которых появлялись и исчезали перед ним, когда он неспешно вращал шкатулку в руках. Каждое из певчих созданий пело ему своим прекрасным голоском, после чего умолкало, освобождая место для следующего пернатого артиста. Остроклюв раз за разом вспоминал каждую из птиц и все больше мрачнел, покуда до его ушей не долетело звонкое «уии-ик», а следом – звонкая и длинная трель. Это пел маленький пестро-серый аудэ, иначе – жаворонок. Неллике улыбнулся, прослушав всю птичью мелодию до конца. Все сходилось. Пальцы ощупывали выпуклые крылышки жаворонка на шкатулке, касаясь резных перьев и тончайших пушинок. Крылья на медальоне были точно такими же и принадлежали именно этой неяркой полевой птичке, которая терпеть не может густых зеленых лесов. Теперь у него было имя, а значит, он наконец-то ухватился за ту неуловимую нить, что приведет к разгадке.

Оставалось только проверить это смелое предположение. Саэгран еще раз тщательно изучил первую строку послания: она была несколько отделена от остальных строчек. Что обычно пишут в начале письма? Правильно – почти всегда приветствие или обращение. Где-то здесь должно быть тайное имя того, кому оно предназначено. И если искомого получателя зовут жаворонком, то…

Неллике одно за другим перебирал зашифрованные слова, сравнивая их по числу символов. Сперва он уже было решил, что все его построения рассыпались прахом, – ни одно сочетание не подходило под нужный размер. Но тут же разум озарила догадка: всего лишь добавим частицу «ал», и вот – слово тут же встало на свое законное место! Отталкиваясь от него и добавив некоторую долю фантазии, Остроклюв быстро расшифровал остальные слова в первой строчке. Получилось:

«Вехае теа, алауде, ди скрайве аэссе мейра!»[8]

Залюбовавшись результатом, Неллике тем не менее сразу отметил, что дальше расшифровать послание подобным образом уже не получится – ключей для остальных строк у него не было. В теории, используя слова первой строки, можно получить исходный ключ, раскрывающий шифр. Скорее всего, это будет первая строка некоей айлы, и если ему вдруг удастся найти ее текст, то станет возможным прочесть и остальное письмо. Впрочем, Остроклюв не слишком надеялся на подобное – вполне может статься, что нужная айла писалась специально для этого послания, тогда вряд ли он сможет ее где-то прочесть или услышать. Но и уже полученный результат впечатлял – он знает имя предателя! Теперь остается только решить, как лучше использовать это немалое знание.

В это самое время эльф услышал хлопанье крыльев и звонкую призывную трель, прозвучавшую у входа в шатер. Неллике поднялся из-за стола и сделал шаг к пологу, незамедлительно откинув в сторону дневную полупрозрачную ткань, прикрывавшую внутреннее убранство шатра скорее от л