/ Language: Русский / Genre:nonf_biography,

В Море Погасли Огни

Петр Капица


Капица Петр Иосифович

В море погасли огни

Петр Иосифович Капица

В море погасли огни

В основе этой документальной повести лежат записи, которые вел Петр Капица, служивший на Балтийском флоте в пору блокады Ленинграда. В книге рассказано о героизме балтийских моряков, о трудных осенних месяцах сорок первого года, о том, как была переброшена в район Ораниенбаума армия, нанесшая удар по врагу зимой сорок четвертого.

Автор раскрывает характеры людей, которые через самые тяжелые испытания блокады пронесли непоколебимую веру в нашу победу.

СОДЕРЖАНИЕ

Четыре тетради ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

Блаженны неведающие

Десант

Под толщей воды

Мы прорываем сети

Ленинградские встречи

Корабли идут по минным полям

Рассказ морского пехотинца

Рассказ катерников

Рассказ пассажира

Моряки покидают корабли ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ

Типография шхерного отряда

Остров погибших женихов

Вылазка в Ленинград

Петергофский десант

Море выручило

Рассказ лейтенанта Панцирного

Морж уплывает в разведку ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ

Боевые будни

В дальнем дозоре

На минном поле

Мы покидаем острова

Прорыв на Ханко

Военком с Даго

В штормовом море

Невезучие

Холодно и голодно

Гангутский линкор

Последний переход с Ханко

В торосах ТЕТРАДЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Блокадная зима ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ

За кольцом блокады

Снова в Ленинграде

Лебяженская республика

Четверо на дне моря

Рота особого назначения

Удар из "котла"

В озерных зарослях ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

ЧЕТЫРЕ ТЕТРАДИ

В апреле 1942 года я покинул блокадный Ленинград и восемнадцать месяцев не видел его. И вот теперь, на третьем году войны, возвращаюсь в родной город. Блокада еще не снята, хотя поезда уже проникают в Ленинград по узкой простреливаемой полоске земли у Ладожского озера.

Мне удалось раздобыть место в транспортном самолете, который наполнен ящиками с авиационными приборами. Меня посадили около иллюминатора и сказали:

- Не давайте ящикам съезжать с места... В случае чего - просигнальте механику.

Вскоре я почувствовал, как самолет побежал по взлетной полосе и оторвался от земли. Почти надо мной в своем "гнезде" сидел стрелок - радист. Я видел только его унты.

От нечего делать я смотрел в иллюминатор. Набрав высоту, мы летели выше облаков. Казалось, что над нами сверкали белизной нетронутые снега. Здесь светило солнце, в безмятежном сиянии покоились сугробы. Моторы гудели ровно, почти монотонно, вызывая дремоту...

Но что это? Самолет как - то странно качнулся и начал проваливаться. Сидевший вверху стрелок - радист беспокойно заворочался. Послышался стрекот его пальбы из пулемета. Вниз посыпались гильзы. Запахло порохом.

Видно, нас обнаружили барражирующие над линией фронта истребители противника. Я невольно вжался в закуток между ящиками, надеясь, что здесь пули не зацепят меня, и с бьющимся сердцем ждал беспорядочного падения.

Стрелок - радист перестал отстреливаться. Дневной свет в иллюминаторе померк, все заволокла серая муть. "Вошли в облака, - догадался я. - Теперь истребители не решатся преследовать нас, можно столкнуться".

В облачной мути мы летели минут пятнадцать. Затем в иллюминаторе опять засиял солнечный свет, и я увидел внизу россыпь домов, широкую ленту реки. Это был Ленинград. Сверху казалось, что он остался таким, каким был. Ничто не изменилось в его контурах, только погасшими свечками торчали заводские трубы.

Но позже, когда с аэродрома на автобусе повезли вновь прибывших пассажиров, я увидел, что окраинные улицы превратились в пустыри и огороды. Многие деревянные дома были разобраны и пошли на топливо, лишь кое - где одиноко среди черных грядок торчали кирпичные здания.

Пешеходы попадались редко, и почти все они - мужчины и женщины - были в военной форме. Неужели в городе совсем не осталось гражданского населения?

На мосту через Неву в гранитных полукружьях торчали длинноствольные зенитки, а возле них стояли зенитчицы в касках.

Марсово поле было разделано под огороды. Здесь виднелись окопы и зенитные автоматы.

В комендатуре на мое удостоверение личности поставили ленинградский штамп, который часто изменялся, чтобы лазутчики противника не могли воспользоваться старыми удостоверениями. Теперь, войдя в состав ленинградского гарнизона, я мог свободно ходить по городу.

Первым делом я, конечно, отправился по Садовой улице на Невский. Когда - то этот перекресток у Публичной библиотеки был самым шумным. Здесь вереницами мчались легковые машины, звенели трамваи, сновали троллейбусы, автобусы, а на панелях невозможно было пробиться сквозь толпы пешеходов. В центре пересекающихся улиц стояли самые расторопные и сообразительные регулировщики движения. Сейчас же перекресток выглядел пустынным, лишь изредка пробегали грузовики, которым прежде запрещено было показываться на Невском, да тихо полз обшарпанный трамвай, с разбитыми стеклами, посеченный осколками. Пешеходы деловито шагали по менее опасной при артобстреле стороне.

Развороченная крыша Гостиного двора и его закопченные стены напоминали о бушевавшем здесь пожаре. Витрины знаменитого Елисеевского магазина были заколочены досками, из - под которых сыпались опилки.

Без клодтовских коней сиротливым казался Аничков мост через Фонтанку. Скульптуры сняли еще в первую военную осень и зарыли поблизости, в Саду отдыха.

Неожиданно начался артиллерийский обстрел. Снаряд, пролетевший над Невским, с грохотом разорвался в районе Конюшенной площади. Минут через пять просвистел второй снаряд. Его взрыв прогремел в другом месте - где - то у Московского вокзала.

Я повернул к каналу Грибоедова. Надо было засветло попасть домой.

- Вот ведь гады, опять по нервам бьют, - сказал артиллерист, перешедший со мной на менее опасную сторону проспекта.

- Как это по нервам? - не понял я его.

- Дают по выстрелу из орудий разных батарей, чтобы трудней было засечь их. Только население терроризируют: невозможно предусмотреть, куда упадет следующий снаряд. Всюду его жди...

Наш "недоскреб" - так называли дом на канале Грибоедова, где в надстроенных этажах жили писатели, - внешне выглядел нетронутым, хотя из писем я знал, что в него попало два снаряда.

Поднявшись по крутой лестнице на пятый этаж, я по темному коридору на ощупь добрался до своей двери. Ключ (я его носил с собой всю войну) долго не проворачивался в замке. Но вот наконец послышался щелчок, и дверь отворилась.

Электричество не зажглось. Дневной свет проникал лишь в щели фанеры, которой были заколочены окна. Я прошел в свой кабинет и распахнул окно.

Мне думалось, что я увижу захламленное, затянутое паутиной логово, но в комнате сохранился довоенный порядок. Только слой пыли покрывал письменный стол, лампу, чехол пишущей машинки и кресло. И на полу катались крупные клубки тополиного пуха.

"Как он проникал сюда? - не мог понять я. - Ага, вон в то отверстие у нижнего края фанеры, где отломился уголок. Значит, сюда задувал ветер и свободно гулял по комнате".

Неожиданно над моей головой послышался щебет. На книжной полке сидел крохотный воробышек и что - то сердитое выговаривал мне на своем языке. Видно, требовал, чтобы я немедля закрыл окно и покинул помещение, давно занятое им.

- Как же ты уцелел, воробышек? - изумился я.

Воробей не пожелал мне отвечать. Растопырив крылышки, он боком передвигался по краю полки, готовый защищать свое жилье.

Я покрошил ему хлеба на стол и сказал:

- Клюй, братец, вволю. Придется, видно, нам вместе жить. Но чем же ты питался в голодную пору?

Тут я приметил, что отставшие у пола обои сильно издырявлены.

- Э! Да ты, брат, сообразительный, - невольно вырвалось у меня. Значит, в трудные дни клейстер выклевывал? Молодчина. Спасибо, что выжил! Нам, ленинградцам, нельзя отчаиваться.

Воробышек уже не обращал на меня внимания. Слетев на стол, он жадно клевал крошки хлеба. Вскоре к нему присоединилась еще одна серая птаха, влетевшая в окно.

- О, да вы тут всей семьей обосновались! Если вас много - мне не прокормить.

Я вытащил из чемодана электрический фонарик, сходил в кухню и отвернул водопроводный кран. Он засопел и выпустил струйку заржавленной воды. Я дождался, когда вода очистится, наполнил ею блюдечко и принес птахам. Но они пить не стали, ведь внизу был полноводный канал.

Я не стал разглядывать, в какое состояние пришли вещи, простоявшие две зимы в не отапливаемой квартире, а решил первым делом проверить тайник со шкатулкой. Меня тревожила судьба дневников. В четырех тетрадях были записи, которые я не решался возить с собой. Уезжая из Ленинграда в апреле 1942 года, я надумал спрятать их понадежней. Уложив дневники в железную шкатулку, я обернул ее клеенкой, снес в дровяной сарай, где хранился всякий хлам. Смерзшуюся землю пришлось долбить ломом. Я с трудом выкопал небольшую яму в правом углу сарая, уложил в нее шкатулку, присыпал землей и придавил большим камнем.

Позже я ругал себя: "Зря закопал, мог бы захватить с собой и отправить жене на Урал".

Взяв ломик, я спустился вниз, открыл сарай и на - правился в правый угол. Камень лежал на месте. А рядом стояла забытая мной лопата.

Сарай, видимо, затапливало, клеенка от сырости заплесневела. Шкатулка была красной от ржавчины. Я встряхнул ее, тетради не шелохнулись.

Дома я с трудом открыл шкатулку, подмокшие дневники разбухли. Многие страницы тетрадей склеились, чернила расплылись и проступили на оборотную сторону. Слившихся строчек почти невозможно было разобрать.

Их теперь не восстановишь. А ведь как я оберегал! Прятал в противогазную сумку и всегда носил ее на себе, а по ночам укладывал ее под голову рядом с пистолетом! Неужели напрасно рисковал: не уходил в убежище во время бомбежек и артиллерийских обстрелов, а садился за стол и, пользуясь свободными минутами, делал торопливые записи. Зимой от холода коченели пальцы, становились как крючья. Приходилось согревать дыханием, чтобы они крепче держали перо. А скольких занятых людей заставлял сидеть по ночам у коптилки и рассказывать!

Такое ощущение дурноты от невозвратимой потери у меня уже однажды было. До войны я вез машинистке свернутую в трубочку рукопись рассказа, на который потратил не менее сотни ночей. В толкучке переполненного вагона сверток, видно, выпал из кармана, а может, его вытащили. Спохватился я, когда трамвай ушел.

И вот тогда, горюя и злясь на себя, я две недели не мог взяться за перо. Потом попытался восстановить написанное, но у меня получился совсем иной рассказ, первый вариант погиб навсегда.

А тут нужно восстановить слово в слово, чтобы остались мысли, настроение самых трудных блокадных дней и стиль записей: Хватит ли у меня терпения? Может, лучше заново написать все, что еще свежо в памяти?

Сперва я решил просушить тетради, а затем засесть в пустующей квартире за расшифровку слившихся строчек. "Но стоит ли заниматься столь кропотливым делом? - брали сомнения. - Ведь записи были беглыми, необдуманными, а суждения скороспелыми и не очень объективными. Мне видна была лишь малая частица войны. К тому же я редко пользовался документами, а больше рассказами участников. А известно, что очевидцы фантазируют, выдают за правду то, что им померещилось. Может быть, в документах все выглядит по иному?"

Так рассуждая, я отложил тетрадки. И вот набрался духу и решился привести в порядок дневники лишь сейчас, спустя чуть ли не тридцать лет.

Война мне часто видится во сне. Порой я начинаю путать: было ли это наяву или пригрезилось? Поэтому я обложил себя справочниками, сборниками документов и мемуарами. Мне то и дело хочется заглянуть в какую-нибудь из книг и узнать: а что в эти дни переживали немцы или о чем думали в нашем штабе? Как это оценивают историки?

Так что прошу у читателя прощения за неожиданные справки и отступления. Я не могу без них обойтись.

БЛАЖЕННЫ НЕВЕДАЮЩИЕ

1 июля 1941 года. Десятый день войны. Плавбазе подводных лодок "Полярная звезда" приказано покинуть Таллиннский рейд и перейти в Лужскую губу.

Мы знаем, что противник ночами забросал фарватеры минами разных систем. По кораблям уже разошлась весть о подорвавшихся на минах крейсере "Максим Горький" и эсминце "Гневный". Но "матку" подводных лодок сопровождает почему - то весьма странное охранение: впереди пыхтят старенький тихоходный тральщик и чумазый буксир, а позади на длинном манильском канате тащатся два рейдовых катера и баркас.

"Полярная звезда" "чапает" парадным ходом - шесть - семь узлов по спокойному, мутноватому Балтийскому морю.

Вечером радио сообщило, что наши войска оставили столицу Латвии Ригу. Невольно возникли мысли: "Не поэтому ли мы покинули Таллиннский рейд? Неужели столь быстро будет взята и столица Эстонии?"

После ужина начальник политотдела бригады подводных лодок полковой комиссар Бобков начал записывать домашние адреса тех, кто до похода не служил на "Полярной звезде". Подсев ко мне, он заметил:

- Я смотрю, вы веселы. Разве не страшно? Или храбритесь?

- Не вижу причины для уныния, - ответил я. - А для чего вам понадобился мой ленинградский адрес?

- Всякое может случиться, - неопределенно ответил он. - Переход серьезный, я бы даже сказал - опасный.

- Думаете, Лужская губа будет занята противником раньше, чем придем туда?

- Не шутите. Скоро поймете, о чем я говорю, - негромко сказал Бобков. В случае тревоги ваше место по боевому расписанию - на корме, у четырехствольного зенитного пулемета.

- Но я не умею с ним обращаться.

- Научитесь. У пулемета опытный расчет. Было бы хотение.

Мне показалось, что полковой комиссар преувеличивает опасность, желая подтянуть политработников, подготовить ко всяким неожиданностям. Про себя же я подумал: "Ничего с нами не случится. Мы же идем не в район боевых действий, а в тыл".

Белые ночи еще не кончились. Над морем застыла какая - то белесая мгла. Вокруг - ни звезды, ни огонька. Только на востоке над полоской берегового леса розовел отсвет пожарища.

Вечер был тихим, безветренным, море едва колыхалось за кормой. Старпом вышел проверить, не просвечивают ли задраенные иллюминаторы. У меня еще не было постоянного жилья на "Полярной звезде", я обратился к нему с просьбой поселить в такую каюту, где я мог бы побыть наедине с собой и кое - что записать.

- Есть такая, - ответил тот. - Только не знаю, понравится ли. В ней жили два политрука, они ушли в автономное плаванье. Вернутся не скоро.

- Понравится, - легкомысленно ответил я, - при условии, конечно, что вы больше никого не поселите.

- О, это я вам могу обещать, - заверил старпом со странной готовностью.

Он подозвал дежурившего по кораблю старшину, отдал ему ключ и приказал отвести меня в каюту.

Мы спустились по одному трапу, потом по другому, прошли коридором и очутились в ярко освещенном закутке. Здесь, прислонясь спиной к стенке, на корточках сидел матрос и читал книжку. При нашем появлении он встал и вытянул руки по швам.

- Что это за пост? - спросил я.

- Первой важности, - ответил старшина. - В случае пожара - надо затопить. Внизу пороховой погреб.

"Так вот почему никто не просится в эту каюту", - понял я, но отступать было поздно.

Старшина открыл дверь и зажег свет. Я увидел длинную, со скошенной переборкой каюту. В ней были две койки, расположенные одна над другой, кресло и большой письменный стол, по которому суетливо бегали длинноногие рыжие тараканы.

- Сейчас вам принесут белье, - пообещал старшина и, пожелав спокойного отдыха, ушел.

Сев в кресло, я стал измываться над собой:

- Живешь в отдельной каюте. Люкс получил! Радуйся. Тебе повезло, лучшего гроба не придумаешь. Площадка в жерле вулкана против него - ничто. Там бы ты прежде услышал гул и подземные толчки, а здесь взлетишь вверх тормашками и охнуть не успеешь. Красота!

"Боли не почувствуешь, - утешал я себя. - Осколочное ранение хуже, особенно тяжелое. Калекой останешься. А тут уснул и не проснулся. Собрать тебя воедино будет невозможно".

Трюмный принес белье - наволочку и две простыни. Застелив простыней жесткий, набитый мелкой пробкой матрац, я разделся и улегся на нижней койке.

В каюте с задраенными иллюминаторами было душно. Я долго ворочался, не в силах заснуть.

Мое "оморячивание" началось всего лишь год назад: после войны с белофиннами некоторые ленинградские писатели получили флотские звания и стали проходить военные сборы в частях Балтийского флота. Меня вместе с двумя драматургами, написавшими сценарий фильма "Балтийцы" - Алексеем Зиновьевым и Александром Штейном, - вызвали во второй флотский экипаж, переодели в морскую форму и отправили в плавание на многопалубном учебном судне "Свирь".

Из нас троих знатоком военно-морской службы считался Алексей Зиновьев, служивший в царском флоте матросом. Но он, как мы потом выяснили, все перезабыл и имел серьезнейший недостаток: перед большим начальством вытягивался в струнку и буквально немел. Так что все переговоры приходилось вести не ему - батальонному комиссару, а нам - старшим политрукам.

Явившись на "Свирь" с увесистыми чемоданами, мы сразу же попали в неловкое положение: Зиновьев, чтобы показать морскую лихость, взбежал по трапу, бросил чемодан под ноги, ловко козырнул и протянул руку стоявшему у трапа старшине. Тот, не приняв его руки, сухо козырнул в ответ и, подождав, когда мы поднимемся, спросил:

- Вам к кому, товарищи политработники?

К кому же нам? К командиру корабля, конечно, - решили мы. Но того на корабле не оказалось. Нас провели к вахтенному офицеру.

Старший лейтенант, с повязкой дежурного на рукаве, оказывается, наблюдал за нами.

- Вы впервые на военном корабле? - спросил он.

- Почему вы решили, что впервые? - обиделся Зиновьев.

- Видите ли, на военно-морском флоте первым долгом приветствуют флаг корабля, а не старшину. Вы ведь по званию старший.

Зиновьев начал пространно объясняться, а мы со Штейном сознались, что только недавно надели военно-морскую форму.

В длинном списке дежурный нашел номера наших кают и выдал ключи сопровождающему старшине.

Меня с Зиновьевым поместили в двойной каюте, а Штейна - в соседней.

Когда мы остались втроем, Алексей Зиновьев принялся упрекать нас:

- Зря сознались, что не моряки. У вас же золото на рукавах. Две с половиной нашивки! Большое звание. На флоте не любят людей, которым легко достаются нашивки. За вами будут следить и высмеивать. Не вздумайте только пойти на клотик пить чай. Клотик находится на самой вершине мачты, И помните, что на корабле все называется по - иному. Лестницу, например, здесь зовут трапом, уборную - гальюном, скамейку - банкой, стену - переборкой, пол - палубой, порог - комингсом...

Он бы еще долго хвастался знанием морской терминологии, если это не надоело бы Штейну и тот не без ехидства спросил:

- А ты учитываешь, что устав уже новый? А то научишь нас такому... всех со скандалом спишут с корабля.

В обеденный час в неловком положении очутился Штейн. Придя в кают компанию первым и увидев в фаянсовых мисках аппетитно пахнущий флотский борщ, Александр Петрович поспешил усесться за стол. Для полного удовольствия он вытащил из кармана газету и по гражданской привычке принялся есть и одновременно читать.

Когда мы с Зиновьевым появились в кают - компании, то за спиной Штейна уже толпилось человек двенадцать моряков. Следя в тишине за увлекшимся едой старшим политруком, они жестами приказали нам помалкивать.

Оказывается, по морским традициям за стол садятся только после приглашения старшего командира. Поведение Александра Петровича было нарушением этикета и выдавало его невежество.

Почувствовав неладное, Штейн наконец оторвался от газеты и, обернувшись, увидел перед собой моряков, глядевших на него с осуждением. Лицо Александра Петровича мгновенно сделалось такой же окраски, как борщ. Драматург быстро бросил ложку на стол, вытер салфеткой губы, поднялся и, став позади нас, сделал вид, что так же томится в ожидании, как и другие.

Это вызвало дружный смех. А когда он утих, послышался четкий голос старпома:

- Прошу к столу!

С этого дня у нас началось нечто похожее на водобоязнь. Опасаясь вновь опростоволоситься и прослыть профанами, мы условились приглядываться к старослужащим, подражать им и ничего не делать прежде других. И все же утром, когда были собраны все на верхней палубе на подъем флага, опять обмишурились.

Нас поставили рядом с преподавательским составом морских училищ. Услышав команду: "На флаг смирно!", мы, как и соседи, вскинули правую руку к козырьку и, задрав голову, стали смотреть на медленно плывший вверх флаг. Оказывается, этого не следовало делать. Надо было просто стоять "лицом внутрь корабля". Опять мы приметили косые взгляды в нашу сторону и нелестные отзывы:

- Шпаки береговые!

После плавания на "Свири" и походов на остров Валаам, где проходили морскую практику, мы уже сами с пренебрежением относились к жителям суши.

Осмелев, я даже взялся писать историю Щ-311, воевавшей в зиму 1939 года в Ботническом, заливе. Для этого мне больше месяца пришлось прожить в бригаде подводных лодок.

В мае я снял с себя военно-морскую форму, а в июне неожиданно началась война. Недолго размышляя, я отправился в Пубалт.

- А вы зачем явились? - удивились там. - Мы вас не вызывали.

- Но, надеюсь, вызовете? Так лучше скорей, чем зря томиться.

- Значит, хотите добровольно? И куда же?

- К подводникам, - не раздумывая ответил я.

- Есть, хорошо. Можем послать сегодня же. Идите получать предписание ночным поездом выезжайте в Таллинн.

Вспоминая прощание с женой и сыном, который никак не мог проснуться, я еще долго ворочался на жесткой койке, а когда уснул, то показалось, будто в ту же секунду раздались звонки громкого боя.

По трапам и палубе загромыхали тяжелые матросские сапоги.

"Тревога", - сообразил я и начал быстро одеваться.

У четырехствольного пулемета на корме я, конечно, появился позже всех.

Над морем стоял плотный туман, в десяти метрах ничего не было видно. Часы показывали четверть седьмого.

- Что случилось? - спросил я у пулеметчика.

- Всплывшую мину заметили, - ответил первый номер. - Проходим буй с ревуном.

Я услышал тягучее мычание справа. Этот буй сообщал, что правей его опасная отмель.

Унылое мычание буя, повторявшееся через равные промежутки, навевало тоску и усиливало тревожное ожидание. Корабль шел медленнее обычного.

Туман наполз на залив ночью и был так густ, что во мгле мы потеряли и тральщик, и буксир.

Матросы, усевшиеся на спущенный с катера "тузик", поймали блуждающую мину, сорванную с якоря, и, отбуксировав ее в сторону, уничтожили подрывным патроном.

Тяжелый гул прокатился по заливу. Туман рассеялся. Мы увидели закачавшийся буй и серебристое пятно на месте взрыва. Затем словно кисейной занавеской затянуло это место и туман как бы стал гуще.

Когда матросы вернулись на "тузике", тревога несколько улеглась, но "Полярная звезда" скорости не прибавляла. На мостике стоял не вахтенный штурман, а сам командир плавбазы - капитан - лейтенант Климов, бородач богатырского сложения. По тревоге он вышел на мостик в зеленой каске зенитчиков и поэтому походил на царя морских глубин.

Трубным голосом приказав катерникам выйти вперед и смотреть во все глаза, капитан - лейтенант настороженно вел за ними "Полярную звезду".

На верхней палубе вдоль бортов лежали наблюдатели и всматривались сквозь молочную пелену, не покажется ли где рогатый купол мины или глазок перископа.

На корме у четырехствольного пулемета нас было трое: я, белобрысый старшина, занявший место первого номера, и вестовой кают - компании, набиравший патронами пустые ленты. Четырехствольный пулемет я видел впервые, поэтому попросил старшину показать, как закладываются ленты с патронами, как нужно целиться и стрелять.

- На мое обучение ушло минут тридцать; потом началось томительное ожидание, так как готовности "номер один" не снималась.

Перед обедом мы расслышали далекие, раздававшиеся через равные промежутки времени тягучие гудки. Нас настигал какой - то корабль. Чтобы не столкнуться с ним, па "Полярной звезде" стали давать ответные гудки.

С мостика послышался зычный голос командира:

- На корме смотреть лучше!

Но как мы ни вглядывались, за туманной завесой ничего не было видно. Только минут через пятнадцать совсем близко выплыл из "молока" коричневатый силуэт крупного транспорта.

Неведомое судно шло в трех или четырех кабельтовых мористее. Его скорость была вдвое больше нашей. Обгоняя нас, оно скользило за белесой пеленой, подобно тени на экране. Разглядеть его как следует не сумел даже дальномерщик.

Удаляясь, силуэт судна постепенно стал тускнеть и вскоре словно мираж растворился в тумане.

Мы продолжали двигаться малой скоростью. Внезапно впереди всколыхнулась завеса, раздался взрыв. А затем, минуты через две, послышались частые тревожные гудки...

Мы поняли: обогнавшее нас судно либо наскочило на мину, либо торпедировано подводной лодкой.

На "Полярной звезде" дали задний ход... Загрохотала толстая стальная цепь... В воду полетел якорь.

Мы остановились. Гудков больше не было. Слышалось какое - то странное сопение и свист.

"Что случилось с судном, обогнавшим нас? Не тонут ли впереди люди?" эти мысли тревожили каждого.

С мостика послышался приказ:

- Первому катеру ходить вокруг, второму - пройти вперед... выяснить обстановку.

Один из катеров, выполняя приказ, быстро ушел в туман, другой стал ходить по кругу. Если бы поблизости пряталась немецкая субмарина, то она не решилась бы высунуть перископ и выйти на курс атаки. Впрочем, в таком тумане никакая вражеская субмарина не осмелилась бы нападать. В перископ ничего не разглядишь. Главной опасностью были мины. Где они тут таятся?

На "Полярной звезде" стали бить в колокол, чтобы кто-нибудь не налетел в тумане. Все продолжали наблюдать за морем и вслушиваться.

Ко мне подошел рыжеусый политотделец, с которым я был знаком с довоенного времени. Почти шепотом он спросил:

- Погляди... ничего не замечаешь?

- А что я должен заметить?

Он взял мою руку и приложил к своему бедру. Сквозь сукно брюк я ощутил, как какие - то мышцы его ноги бьются мелкой дрожью.

- Что с тобой? - спросил я.

- Ничего не могу поделать, - ответил он. - Бьется и бьется! А мне приказано быть с комендорами. Хоть внешне - то не заметно?

- Со стороны ты кажешься спокойным. Только губы побледнели.

- Тут побледнеешь, - сказал он. - Сидим на пороховой бочке: трюмы доверху заполнены торпедами. Боевой запас всей бригады. Стоит вблизи взорваться мине, от нас и пуговиц не останется, - печально заключил политотделец и ушел к своим комендорам на носовую палубу.

Лишь после разговора с ним я стал понимать, почему так посерьезнели и стали почти землистого цвета лица моряков. Но мне почему - то не было страшно, наоборот, я чувствовал веселое возбуждение.

Катер, ходивший в разведку, вскоре вернулся. Его командир доложил, что, кроме большого количества Оглушенной рыбы и обломков каких - то ящиков, он ничего на воде не обнаружил. Мешает туман.

Подошло обеденное время. Подул слабый ветерок, туман стал слоиться, рассеиваться. "Полярная звезда" продолжала стоять на месте, а катера зигзагами ходили вокруг нее.

"Бачковой тревоги" в этот день не играли. Обед проходил без обычной суеты в три очереди: одни питались, другие стояли на своих местах и наблюдали за морем. Комендоры обедали на носовой палубе прямо у пушек.

Я последним явился в кают - компанию. Наскоро съел остывший борщ, рагу, а остальное время потратил на записи.

Когда я вернулся на кормовую палубу, горизонт уже очистился. Дальномерщик доложил командиру, что на зюйде показались дымы каких - то кораблей.

Вскоре и мы разглядели на горизонте силуэты тральщиков и миноносцев.

- Конвой идет, - определил старшина. - Видно, охраняют турбоэлектроход. Вон тот, белый. С ними тральщики и малые охотники.

Конвойные корабли переговаривались меж собой световыми сигналами. Вспышки прыгали над ними, как солнечные зайчики.

Передний миноносец, не разобрав, движемся мы или нет, просемафорил: "Ваш путь ведет к опасности".

Мы ратьером ответили, что ждем тральщиков.

Тотчас же от конвоя отделились два тральщика и морской охотник. Приблизясь к нам, они поставили тралы и пошли впереди.

"Полярная звезда" стремилась не отставать и точней идти по серебристой протраленной полосе.

Не прошли мы так и пятиста метров, как с тральщика в мегафон закричали:

- Стоп! Задний ход!

Чуть ли не под носом "Полярной звезды" трал подцепил мину.

Наша смерть была черной, рогатой и полукруглой. Она еще не успела обрасти ракушками и зловеще поблескивала жирно смазанными боками.

Пока мы стояли, минеры освободили трал от мины, оттащили ее подальше и попросили комендоров морского охотника расстрелять.

Катерники со второго выстрела попали в мину. Сверкнул огонь. Высокий столб воды поднялся к небу... Воздух жарко ударил нам в лица...

Ночью мы подошли к берегу и бросили якорь в бухте против затемненного поселка.

Здесь, посреди бухты, "Полярная звезда" была заманчивой мишенью субмарин и торпедных катеров. Утром мы подтянулись к недавно построенному пирсу и приткнулись к стенке. Но левый борт "Полярной звезды" все равно оставался плохо прикрытым. Надо было обращаться к командованию с просьбой поставить хоть какие-нибудь боны и противолодочные сети.

Первыми отправились на берег командир бригады подводных лодок, начальник штаба и политотдельцы. Им надо было представиться местным властям.

Я сошел на берег вместе с командиром корабля капитан - лейтенантом Климовым, который спешил на телеграф.

Поселок оказался небольшим. Он вырос здесь за последние два - три года. Среди песков и горы опилок виднелась лесопилка, а вокруг нее - деревянные домишки и длинные дощатые бараки.

- В бараках живут заключенные. Они тут порт строят, - объяснил мне Климов.

У него всюду были знакомые. Работавшие в карьере мужчины и женщины то и дело окликали Климова:

- Здорово, борода!

- Здравствуй, дядя Саша! Ишь как вырядился! А тебе морская форма идет прямо пират. Воюешь, что ли?

- Воюю. И вам бы советовал. Довольно клопов кормить и в песочек играть, - в тон друзьям отвечал капитан - лейтенант. - Проситесь на флот, отпустят.

- Просились уже. Да наше начальство чего - то волынит. Похлопотал бы ты за нас, дядя Саша, по старой памяти.

- Ладно, попробую.

Когда мы отошли от карьера, я спросил у Климова:

- Откуда они вас знают?

Он повернул ко мне свою щекастую, загорелую докрасна бородатую физиономию и, сощурив хитроватые глаза так, что остались одни щелочки, ответил:

- Не хотелось мне рассказывать. Писатели - народ опасный. Да уж ладно, знайте. Я сам вон в том дворце жил и баланду хлебал. Правда, полного срока не отсидел: за ударную работу раньше отпустили. Но на свою подводную лодку не попал, пришлось тараканьей бочкой командовать. Парадный ход шесть узлов.

По пути я узнал, что Климов прежде был капельмейстером флотского духового оркестра. Эта должность ему показалась унизительной, он решил командовать кораблем. Нелегко было бросить оркестр и пойти в училище. Но бородач добился своего: через несколько лет стал командиром "малютки". И вот тут ему не повезло.

В один из вечеров его подводная лодка, выходя на рейд, столкнулась с катером линкора. От резкого толчка Климов вылетел за борт, а его "малютка", набрав в открытый рубочный люк воды, затонула.

Место оказалось неглубокое. Из воды торчала верхушка рубки. Климов подплыл к ней, вновь занял свое место на мостике и принялся сигналить, чтобы скорей пришла помощь.

К счастью, спасательное судно оказалось близко. Первым хотели снять с мостика командира, но он стал отбиваться:

- Не сойду, пока не поднимете лодку... Не дамся!

"Малютку" довольно быстро подняли на поверхность, все же несколько подводников погибли. Климову за аварию дали три года тюрьмы.

На телеграфе мы с капитан - лейтенантом поспешили . известить свои семьи о том, что остались живы и здоровы, точно жены знали, какой опасности мы подвергались недавно. ДЕСАНТ

4 июля. Там, где река Луга впадает в море, образовался пресноводный залив, похожий на тихую заводь, заросшую ряской и лилиями. На отмелях в илистое дно вбиты толстые колья, меж которых в воде установлены рыбацкие сети. На колья то и дело садятся чайки. Поглядывая, нет ли вблизи опасности, прожорливые птицы нагло обворовывают сети. Их никто не отгоняет.

Вдоль правого, более глубокого берега реки стоят на небольшом расстоянии друг от друга подводные лодки - "щуки" и "малютки", пришедшие раньше нас в Лужскую губу.

Корабли покрыты зеленоватыми маскировочными сетями. Сами же подводники обосновались на берегу. Чтобы не спать в тесных отсеках железных коробок, они поставили в кустарниках палатки и готовят пищу в котлах, подвешенных над костром.

Многие краснофлотцы тут же на мостках стирают белье, купаются в реке. Другие, словно дачники, загорают на песчаных обрывах. Выстиранные тельняшки, наволочки и простыни сохнут на ветках кустов либо просто на траве.

- Классическая маскировка!

- Это наш командир придумал, - не без гордости сказал боцман "щуки", всерьез приняв мою похвалу. - Никто не подумает, что здесь укрываются корабли подводного флота. Скорей похоже на лагерь изыскателей или полевых рабочих.

- Лучше бы не суетиться у кораблей, так было бы надежней.

Сказав это, все же я сам не выдержал: разделся до трусов и спустился к воде. Ведь на этой реке прошло все мое детство. Правда, не здесь, у моря, а около города Луги, где река были с такими же песчаными обрывами и тихими заводями, окруженными кустарниками.

Я с наслаждением выкупался, выстирал майку и повесил ее на куст сушиться.

Подводники по морскому обычаю пригласили меня отобедать. Мы ели из металлических мисок тут же у костра. Суп и каша, заправленная мясными консервами, хотя и попахивали дымом, все же казались на свежем воздухе необычайно вкусными.

К импровизированному камбузу прибежали из поселка воинственные мальчишки, вооруженные деревянными пистолетами и саблями. Коки наполнили им миски супом, выдали ложки, началось пиршество.

Когда - то вот такими же босоногими мальчишками мы ватагой подходили к полевым красноармейским кухням в надежде получить остатки супа из воблы или чечевичной каши. За это готовы были выскребать котлы, мыть манерки и ложки. Сейчас ребята не голодны, но уплетают обед подводников с восхищением и азартом.

От зеленой лужайки, над которой искрясь струился нагретый солнцем воздух, веяло покоем мирных дней. Не хотелось верить в то, что где - то люди в этот час истекают кровью, стонут от боли, задыхаются в пороховом чаду, умирают. Только пришедший с плавбазы замполит Дивизиона "щук" вернул нас к суровой действительности.

- По всему фронту наши войска ведут тяжелые бои, - сказал он.

- И опять отступаем? - спросил я.

- Прямо не сказано, но флажки на карте пришлось передвинуть, так как названы новые места, где идут бои.

Сразу настроение упало. Я натянул на себя еще влажную майку, оделся и пошел на "Полярную звезду".

У редактора многотиражной газеты старшего политрука Баланухина рот полон металлических зубов, а редкие рыжеватые волосы всегда торчали задиристым петушиным хохолком. Редакторская работа его тяготила, так как он не имел вкуса к слову и плохо понимал, какой должна быть печатная газета. Мое появление на базе обрадовало Баланухина. Он принес мне весь собранный материал, чтобы я "чуточку подправил".

Никакой правке статьи и заметки не поддавались, их надо было переписывать. Я провозился с ними до вечера.

На залив тем временем надвинулись грозовые фиолетовые тучи. В каюте духота сделалась невозможной. Иллюминатора на корабле в вечернее время не откроешь: соблюдалось строгое затемнение. Пришлось оставить работу и выбраться подышать воздухом наверх.

Когда я проходил мимо кают - компании, то увидел, что Баланухин сидит около вентилятора и преспокойно играет в шахматы. Я тотчас же вернулся в каюту, собрал все отредактированные и неотредактированные заметки и отнес беззаботному редактору. Тот, даже не взглянув на них, сказал:

- Ладно, оставьте здесь.

С верхней палубы я увидел далекий пожар на берегу - дымчато-красная шапка повисла над лесом. Запаха дыма я не ощущал, но воздух крутом был каким - то застойным.

Наконец сверкнула молния, прогремел гром и хлынул обильный ливень, похожий на водопад.

На палубу повыскакивали из машинного отделения, из кочегарки и трюмов полуголые матросы и принялись как дикари плясать под серебристым потоком.

Мне тоже захотелось смыть с себя липкий пот. Не раздумывая долго, я разулся, сбросил с себя китель, брюки и, оставив одежду в тамбуре, выбежал босиком под хлесткие прохладные струи...

Приняв небесный душ, я освеженным и благодушным вернулся в кают компанию. Но здесь меня встретил недовольный Баланухин.

- Почему вы не все отредактировали? - строго спросил он.

- Захотелось в шахматы сыграть, - ответил я.

- Вы, наверное, забываете, что сейчас война, - начал было выговаривать редактор, но я остановил его.

- Война для всех. Если вы редактор, так будьте любезны редактировать, а не прохлаждаться в кают - компании.

- А вы не указывайте старшим. Вас мне в помощь прикомандировали.

- Я ни к кому не прикомандирован и старшим вас не считаю.

Чтобы выяснить наши отношения, мы пошли к начальнику политотдела. Тот внимательно выслушал нас и вынес решение:

- С завтрашнего дня вы, товарищ писатель, будете подписывать газету, а Баланухину мы найдем другое занятие. Может, на первое время вам понадобится его помощь?

- Нет, - ответил я, - обойдусь.

6 июля. Необдуманно отказавшись от помощи Баланухина, я совершил ошибку. Старший политрук выклянчивал заметки даже у таких людей, которые с курсантских времен не брались за перо, а я этого не умел. Приходилось беседовать, брать интервью и делать из них статьи и заметки.

В общем, я стал не только редактором, но и рассыльным, секретарем редакции, корректором, хроникером и автором почти всех статей.

Наша "Полярка" должна поить, кормить, снабжать электроэнергией, снарядами и торпедами весь выводок "щук", и "малюток". Делалось это ночью, чтобы авиация противника не приметила притопленных стальных "деток" прильнувших к борту "матки".

Ночи светлые, только на час или два наступают зеленовато - голубоватые сумерки. Обслуживающим специалистам приходилось торопиться, чтобы первые лучи солнца не застали подводных лодок около "Полярной звезды".

Сегодня принимали, боезапас две "щуки". Они уходят в Балтийское море, в тыл противника. Я заглянул в трюм, откуда на талях вытаскивали длинные стальные торпеды, и, увидев, что этими зловеще поблескивающими гигантскими сигарами заполнены стеллажи, ощутил неприятную дрожь в ногах. Рефлекс невольного страха сработал у меня с запозданием.

Утром над нами показался едва приметный серебристый самолет. Наблюдатели его обнаружили по белесой струйке пара в блекло - голубом небе. Фашистский разведчик, похожий на продолговатую раму, блестел на солнце, а наблюдателям показалось, что он сигналит желтыми ракетами.

Огонь по "раме" открыли лишь береговые зенитчики, а шесть пушек "Полярной звезды" отмолчались. Противник не должен догадываться, какой корабль стоит у стенки недостроенного порта.

Приметив разрывы зенитных снарядов, немецкий разведчик круто взмыл вверх и еще раз прошелся над Усть-Лугой, видимо фотографируя ее.

"Наверное, такие же самолеты летают над Ленинградом подумалось мне. - А может, уже сбрасывают бомбы. Что - то давно не было из дому вестей".

8 июля. Последние известия по радио не радуют: противник продолжает продвигаться по нашей земле. Не придется ли и нам воевать на суше?

На "Полярной звезде" уже создан десантный отряд. Я тоже хожу обучаться штыковому бою, стрельбе из пулемета и бросать гранаты.

Из Усть-Луги началась эвакуация детей. Их увозят на грузовых машинах.

М - 90 вернулась с позиции. У нее было всего две торпеды, и ни одной не удалось выпустить по кораблям противника. Ночи белые, даже на зарядку аккумуляторов не всплывешь.

Однажды М - 90 приметила вражеский самолет. Пока летчик разворачивался для атаки, она ушла под воду. Самолет принялся бросать бомбы на фарватер. Ему на помощь примчались катера - охотники. От взрывов некуда было укрыться. Хорошо, что командиру "малютки" пришла смелая мысль свернуть с фарватера и лечь на грунт в таком месте, где глубина была небольшой, опасной для плавания.

Катерники не догадались искать подводную лодку на мелководье. Растратив глубинные бомбы на фарватере, они некоторое время дрейфовали, прислушивались к шумам под водой, а затем, видимо решив, что летчику померещилось, ушли.

Я побывал на "щуке", которая уходит в дальний поход. Сигарообразное стальное тело ее разделено на отсеки: торпедные, электромоторный, дизельный, аккумуляторный. Все отсеки в походе наглухо задраиваются. Не будь переговорных труб, люди одного отсека не знали бы, что делается в другом. Приказания, поступающие из центрального поста, объединяют их и помогают действовать слаженно.

Не только на "малютках", но и на "щуках" тесно. На всю команду не хватает узких коек, хотя они расположены в два этажа одна над другой. Матросы - торпедисты в походе спят, лежа на запасных торпедах.

Когда "щука" погружалась на дно залива, я ощутил, как на перевале в горах, перемену давления.

10 июля. Жарища невозможная! Как люди воюют на суше! Мы здесь у моря изнываем. Сидишь в каюте - майка мокрая, чувствуешь, как по груди струится пот. От частого умывания солоноватой водой лоб саднит.

Наш комбриг наголо побрился, ходит по кораблю в одних трусах. Подражая ему, сбрили волосы и "флажки". Так мы называем флагманских специалистов.

Наш десантный отряд первую половину дня обучался ползать, бросать боевые гранаты и колоть штыком. Я так перепачкался в глине, что с трудом отчистил китель.

Во второй половине дня над заливом скопились тучи. Вечер был темней обычного. Мы проводили двух "щук", ушедших к берегам противника, и на корабле наступила тишина.

Я стал готовить материал для очередного номера газеты. Но в каюте сидеть не мог: от духоты становилось дурно, выбрался подышать свежим воздухом на верхнюю палубу, а там чуть ли не по ногам промчалось семейство визгливых крыс. Я невольно отскочил к фальшборту.

- Не к добру крысы носятся, - сказал бродивший по кораблю механик Ерышканов. - Сегодня в парикмахерской крыса с зеркала свалилась. Такой визг подняла, что намыленный штурман, а за ним и парикмахер в панике в коридор выскочили. Если крысы бесятся, обязательно что-нибудь на корабле произойдет.

Этот низкорослый и серолицый механик не только суеверен, но и недоверчив. Его больше всех беспокоит живучесть корабля. Ерышканов ни минуты не может посидеть на месте, он излазал все закоулки трюмов и, делая ежедневные обходы, не дает покоя трюмным старшинам. Хорошо, что есть такие беспокойные люди на корабле!

13 июля. Жара продолжает донимать нас. На реку уже не ходим, а прыгаем в воду прямо с трапа.

На заливе полный штиль. Вода теплая, сколько ни плавай - не охлаждает. Подобной жары давно не было в наших краях. Ночью, когда иллюминаторы наглухо задраены, в каютах можно задохнуться. Мы вытаскиваем матрацы на верхнюю палубу и спим в одних трусах под открытым небом.

Гитлеровцы уже приблизились к Пскову. В Эстонии они захватили Тарту. Если немецкие моточасти будут двигаться таким же темпом, то дня через два их нужно ждать в Усть-Луге.

Но мы никуда не собираемся уходить. Получен приказ, запрещающий самовольные отходы и эвакуации. За трусость - расстрел.

Вечером с мостика "Полярной звезды" я видел, как над Котлами кружились "юнкерсы". До нас доносились глухие удары, точно огромная ладонь хлопала по земле.

- Бомбят, гады, - объяснил дальномерщик. - Как вороны кружат, уже третья стая.

Из Ленинграда я наконец получил телеграмму, объясняющую, почему нет писем из дома. Оказывается, Союз писателей эвакуировал детей и жен в Гаврилово. На карте я с трудом разыскал этот город в Ярославской области.

История повторяется. В первую мировую войну вместе с матерью, братишками и сестренкой мы почти два года скитались по стране в товарных теплушках. Мне тогда было пять лет, и сыну моему пятый пошел. Каковы будут скитания эвакуированных нового поколения?

15 июля. В Лужскую губу, после двадцатидневного пребывания на позициях, пришли три подводные лодки. Мы их встретили торжественно: на "Полярной звезде" был сыгран большой сбор, духовой оркестр грянул марш.

Подводные лодки сильно обшарпаны. Краска на бортах обтерлась, всюду ржавые пятна. Швартовые тросы стали огненно - рыжего цвета.

У подводников, почти три недели не видевших солнца, бледные, обросшие бородами лица. Одежда мятая, словно жеваная.

На позиции они прокляли белые ночи. Всплывать удавалось лишь на два часа в сутки. Не успевали полностью заряжать аккумуляторы.

Во время перехода в Лужскую губу замучили частые воздушные тревоги, то и дело приходилось погружаться.

Готовясь к торжественному обеду, прибывшие подводники побывали в бане, побрились и принялись наглаживать парадные форменки. И в этот час радист штаба получил тревожную весть: где - то у Гдова линию фронта прорвала танковая группа гитлеровцев, переодетых в красноармейскую форму. Фашисты появились и на приморском шоссе.

Торжественный обед, конечно, был отменен. Прибывшие подводники получили приказ уйти в Кронштадт.

На "Полярной звезде" стали собирать десант для высадки на берег.

Я был назначен замполитом в третий взвод.

- В нем собрана вся корабельная интеллигенция, - не без ехидства пояснил оперативник, формировавший десант. - Бойцы прямо для вас подобраны.

Оказывается, в третий взвод вошли все музыканты духового оркестра, писари политотдела, почтарь, киномеханик и наборщик типографии. В общем, на берег сплавлялись те, без кого, по мнению штабников, спокойно можно обходиться на базе.

Мне хотелось уйти с десантом, но возмутило отношение к печатной газете.

- Наборщика надо оставить на корабле, - сказал я.

- Приказа менять не будем, - высокомерно ответил оперативник.

Я пошел в политотдел. Бобкова на месте не оказалось, он отбыл в политуправление. А его заместитель не решился спорить со штабниками.

Третьим взводом командовал худощавый старший лейтенант Муранов специалист по связи. Он представления не имел, что надо делать бойцам на суше, но готов был сразиться с любым противником.

Нас переодели в синие рабочие комбинезоны, выдали винтовки, ручные пулеметы и по три гранаты на человека.

На шлюпках, которые буксировали катера, десант высадился на лесистый берег.

Захватив походную рацию, резиновые мешки с пресной водой, сухари, консервы и патроны, мы пешком двинулись через захламленный лес к приморскому шоссе и там заняли оборону согласно плану.

Окопов мы не рыли. К чему они? Да и лопат не было. Пулеметчики замаскировались ветвями, а остальные бойцы прятались за деревьями, поглядывая на дорогу.

Если бы появились танки, мы бы ничего не смогли сделать с ними. Но тогда думалось, что наш десант - грозная сила.

Старший лейтенант ушел в соседний взвод договариваться о сигнализации, а я взялся проверять посты и секреты.

Трое музыкантов ухитрились раздобыть в поход спирту; расположившись в зарослях папоротника, как на пикнике, они выпили и закусили НЗ. Затем, заложив в гранаты запалы и опоясавшись пулеметными лентами,

они возомнили себя "братишками" времен гражданской войны: ходили косолапя, никого не желали слушать и требовали, чтобы их немедля послали в разведку. У этих "братишек" заряженные гранаты были так подвешены на ремнях, что стукались одна о другую и могли взорваться в любую минуту.

Мне пришлось силой разоружить музыкантов, арестовать и здесь же в лесу уложить спать под наблюдением двух часовых, охранявших походную рацию и наши боезапасы.

Другие бойцы донимали меня вопросами: что делать, если появятся танки? А я и сам не знал.

На всякий случай все же посоветовал бойцам связать гранаты по три штуки вместе. Ничем другим они бы не смогли остановить танки.

Не будь комаров, лесная жизнь могла бы стать сносной. Но комариные полчища не давали покоя. Их назойливые пискливые голоса, укусы, от которых нестерпимо зудела кожа, доводили десантников до отчаяния. Небольшой ночной дождь не избавил нас от кровопийц. Они проникали в любую щелку, ухищрялись кусать сквозь комбинезон. Бойцы в кровь расчесывали шеи, лица, исхлестывали себя колючими ветками.

Проверяя посты и следя за дорогой, я до утра сновал по лесу. К рассвету так измотался, что ноги сами подкосились. Опустившись под огромной елью на колени, я ткнулся лбом в мох. В таком положении проспал. наверное, минут пятнадцать. Когда я очнулся, то был мокрым от дождя и руки покрылись волдырями. Умывание холодной водой мне не помогло. Лишь одеколон , немного ослабил зуд.

Утром, взглянув на потемневшие от бессонной ночи и опухшие от волдырей лица бойцов, старший лейтенант Муранов приказал построить из ветвей несколько шалашей, в которых можно было бы по очереди отдыхать.

Но и в шалашах от комаров не было покоя. Их пришлось выкуривать дымом.

Мне удалось поспать несколько часов на открытой полянке у дороги. В местах, продуваемых ветерком, комары не водились.

16 июля. Раздобыв несколько лопат, мы начали рыть щели для укрытий. На наше счастье, вражеские танки на приморском шоссе не появлялись. Старший лейтенант стал подумывать, нельзя ли заминировать дорогу. Но чем?

Ночью на участке соседнего взвода послышалась частая пальба. По тревоге мы подняли свой взвод и заняли места у дороги.

Не прошло и трех минут, как послышался визг тормозов. Почти передо мной остановилась легковая машина. Мы окружили ее и, открыв дверцы, вытащили насмерть перепуганного начфина, его охранника и шофера. Двое из них были ранены в ноги, так как бойцы стреляли по шинам.

Недоразумение произошло по вине начфина. Он вез "денежное довольствие" - довольно крупную сумму. Увидев на дороге странно замаскированных людей в комбинезонах, начфин принял их за бандитов и приказал шоферу гнать машину на предельной скорости. Тут и началась пальба.

Отправив пострадавших в санчасть, мы не отдыхали до утра, потому что принялись строить шлагбаум.

Вот как приобретается опыт войны. Неужели всюду так?

18 июля. Сегодня, когда мы рыли окопы в лесу, появился рассерженный Бобков. Полковой комиссар, оказывается, привез из Кронштадта приказ Военного совета о моем назначении редактором многотиражной газеты. Не застав меня на месте, он решил, что в погоне за романтикой десантной жизни я бросил газету на произвол судьбы.

- Товарищ старший политрук, немедля возвращайтесь на базу и займитесь своим прямым делом, - увидев меня, приказал Бобков. - И больше прошу без моего разрешения не покидать базу.

Не понимая, почему полковой комиссар говорит со мной таким официальным тоном, я все же решил обратиться к нему с просьбой:

- Разрешите захватить с собой и наборщика? Я без него не справлюсь.

- А он что здесь делает? С вами напросился?

- Никак нет.

Я рассказал о своем протесте, высокомерном ответе штабников и нерешительности заместителя начпо. Это привело в ярость Бобкова.

- Ну, погоди, я им устрою баню, - пообещал он. - Научу уважать советскую печать!

27 июля. Вчера из лесу вернулись на корабль и наши десантники. Их сменила сухопутная часть, охраняющая приморское шоссе.

Сегодня трюмы нашей "Полярки" пополнились новыми торпедами, притащенными на барже из Таллинна.

Обычная пороховая бочка - ничто по сравнению с этой бывшей царской яхтой. Если какому - либо шальному летчику взбредет с малой высоты сбросить бомбу, то он и сам будет уничтожен мощной взрывной волной.

Разведка противника навряд ли догадывается, какой корабль стоит рядом с землечерпалкой и водолазными ботами, иначе нас бы давно разбомбили. Бомбардировщики гитлеровцев не раз уже пролетали над заливом и сбрасывали, свой груз где - то в Котлах.

Когда мы уйдем отсюда? Нельзя же столько времени мозолить глаза воздушной разведке гитлеровцев. Наверное, чуткие цейсовские объективы уже засекли всплывавшие подводные лодки. Настанет день, когда немцы разберутся в снимках и прикажут бомбардировщикам очистить Лужскую губу.

Ночи стали прохладными, а мы по привычке выносим на верхнюю палубу постели и укладываемся рядами. Неожиданно ночью из Таллинна прибыл командир бригады. Подняв всех на ноги, он принялся распекать распустившихся "дачников" и одному из штабников влепил двое суток ареста.

Теперь по кораблю строгий приказ: всем спать по своим каютам и кубрикам. ПОД ТОЛЩЕЙ ВОДЫ

30 июля. Сегодня в кают - компании появились два незнакомых мне подводника - в новых топорщившихся кителях без нашивок. Один из них был белобрыс и бледен, другой, наголо остриженный, казалось, только что вернулся с курорта: круглое лицо его пылало от красновато - шоколадного загара. Они сели за стол против меня и за обедом как - то странно вели себя: принюхивались то к хлебу, то к ложке, то к борщу. Наконец круглолицый спросил:

- Товарищ старший политрук, скажите: борщ ничем не пахнет?

- Нет, вполне доброкачественный.

- А нам все время чудится соляр. На всю жизнь, видно, наглотались.

Выяснилось, что передо мной сидят недавно спасшиеся с торпедированной гитлеровцами "малютки" старший лейтенант Дьяков и механик его подводной лодки Виктор Шиляев. Как только закончился обед, я, конечно, потащил обоих в свою каюту и там, зная, что во время войны не смогу напечатать их рассказ в газете, все же записал его со всеми подробностями.

Случилось это так.

Командир подводной лодки М - 94 старший лейтенант Дьяков получил приказание занять позицию у Абоских шхер в Балтийском море.

20 июля в полночь, следуя за подводной лодкой М - 98, которой командовал капитан - лейтенант Беззубников, Дьяков повел свою "малютку" через пролив Соэла-Вяйн в море.

Впереди "малютки" шли катера "рыбинцы", тащившие за собой тралы. Катера с тралами не могли дать хода больше трех узлов. Под дизелями таким ходом не пойдешь, подводным лодкам пришлось перейти на электродвигатели.

Ночь была теплая. Слабый ветер доносил с островов запахи сосны и перестоявшихся некошеных трав. Казалось, что никакая опасность не грозит кораблям, так как хорошо были видны посты береговой обороны островов.

На рассвете, пройдя сложный фарватер, "рыбинцы" подняли тралы и, распрощавшись с подводниками, ушли в Триги.

М - 94 и М - 98 некоторое время шли на небольшом расстоянии друг от друга. Дьяков приказал запустить дизель, чтобы привести в порядок разрядившиеся аккумуляторные батареи.

За нордовой вехой с шарами командиры помахали друг другу руками, и каждый стал действовать самостоятельно. Отсюда их пути расходились.

Дьяков решил идти в надводном положении к остовой вехе. Шел средним ходом, так как дизель еще не прогрелся. Впереди было много отмелей. Чтобы обойти их, старший лейтенант выбрал короткий путь - фарватер у берега, на котором недавно была атакована торпедой подводная лодка С - 9. Торпеда в "эску" не попала. Взорвалась на каменистой отмели.

"Не будет же немецкая субмарина болтаться столько времени на опасном месте, - думал Дьяков, продолжая вести корабль в надводном положении. - За отмелями погружусь на перископную глубину и к вечеру доберусь до позиций".

Кроме него, на мостике было еще три человека: штурман корабля - старший лейтенант Шпаковский, сигнальщик - старшина второй статьи Компаниец и поднявшийся снизу покурить старшина группы мотористов Лаптев.

Грохот взрыва под кормой нарушил тишину утра. Дьякова отбросило под козырек и грохочущим потоком, падающим с высоты, прижало к стенке. Ухватившись руками за край козырька, старший лейтенант оттолкнулся ногами и выскочил из - под водопада...

Вокруг пузырилась и кипела вода. Бурно вырывался из глубины соляр, "малютка" кормой опускалась на дно. "Подорвалась на мине", - подумал Дьяков.

Метрах в двадцати от себя он увидел Лаптева и штурмана. Шпаковский, наверное, был ранен, потому что кружил на месте, опустив лицо в воду. Старший лейтенант хотел поспешить на помощь, но его вдруг обдало волной и ослепило соляром.

Куда теперь плыть, Дьяков не знал. Сначала надо было освободиться от намокшей одежды, тянувшей вниз.

То окунаясь, то всплывая, чтобы глотнуть воздуха, он стащил с себя китель, фуфайку и ботинки. К нему подплыл старшина Лаптев и спросил:

- Вам помочь?

- Не надо, спешите к штурману.

- Шпаковского уже не видно, он утонул, - сказал Лаптев.

Над водой виднелся нос затонувшей "малютки", они вместе направились к нему и в это время услышали голос:

- Товарищи, помогите... не могу больше - тянет на дно!

Это кричал сигнальщик Компанией. Дьяков и Лаптев подплыли к нему и подхватили один левой, другой правой рукой.

Компаниец, оказывается, успел снять только бушлат. Одежда и сапоги тянули его вниз.

Помогая друг другу, они втроем вскарабкались на нос подводной лодки и принялись стучать кулаками по стальному корпусу: не отзовутся ли оставшиеся внутри товарищи? Но никто им не отвечал.

"Наверное, погибли, - подумал Дьяков. - Как же нам теперь добраться до острова?"

Вдали виднелась М - 98. Подводники сорвали с себя мокрые тельняшки. Сигнальщик, взяв их в обе руки, просигналил Беззубникову, чтобы тот выслал шлюпку.

После взрыва подводная лодка М - 98, видимо из предосторожности, приняла балласт, потому что была при - топлена - виднелась только рубка и тонкая кромка палубы. Сигналы на ней поняли и стали надувать резиновую шлюпку.

И в это время Дьяков увидел невдалеке глазок перископа третьей подводной лодки.

"Вот кто нас торпедировал", - понял он.

Гитлеровская субмарина двигалась под водой в сторону М - 98. Товарищей надо было предупредить.

Компаниец вновь замахал тельняшками, как сигнальными флажками, и просемафорил: "На вас идет в атаку подводная лодка".

На М - 98 поняли его. Спустив на воду шлюпку с матросом, они начали маневрировать, меняя скорости.

Выпущенная гитлеровцами торпеда не попала в цель: проскочив мимо М 98, она с раскатистым грохотом взорвалась па отмели, подняв вверх столб воды, дыма и грязи.

Матрос с М - 98 вскоре подплыл на резиновой шлюпке к пострадавшим и снял их с носа затонувшего корабля. Затем, прижимаясь к берегу, пошел навстречу баркасу, вышедшему с поста береговой обороны острова Эзель.

У больших валунов, выглядывавших из воды, подводники покинули резиновую шлюпку и перебрались в надежный деревянный баркас. А матрос с М - 98, выполнив приказ, отправился на свой корабль.

В момент взрыва крышка верхнего рубочного люка М - 94 захлопнулась сама, но не плотно: сквозь щели прорывалась вода и хлестала в центральный отсек.

Старший рулевой Холоденко, стоявший на вахте, кинулся по трапу наверх. Он мог бы спастись через рубку, но, вспомнив об оставшихся товарищах, плотно задраил верхний люк и крикнул сменщику Шипунову:

- Прикрой вентиляцию!

Из соседнего отсека неожиданно хлынул соляр. Они вместе бросились к переборке, задраили вход и закрыли глазок.

Ни вода, ни соляр больше не поступали.

В носовой части корабля от сильного сотрясения лопнули электрические лампочки, стало темно. Людей, находившихся здесь, оглушило; палуба стала крениться. Все, что не было закреплено, скатилось к кормовым переборкам.

Первым очнулся командир отделения гидроакустиков Малышенко. Ему показалось, что в отсеке не хватает воздуха. Цепляясь за выступы, он подобрался к регулятору и, не мешкая, дал в отсек противодавление. Воздуха стало поступать больше, чем нужно.

Механик подводной лодки капитан - лейтенант Шиляев после ночной вахты спал во втором отсеке на диване. От сильного толчка на него с верхней койки свалился боцман Трифонов, и они вместе покатились по палубе.

В отсеке было темно. Ничего не понимая спросонья, механик спросил:

- Что случилось? Где мы?

- Кажется, на дне, - ответил боцман. - Похоже, что на мине подорвались.

Откуда - то доносился шипящий свист. Сильно давило на уши.

"Какой - то чудак дал противодавление, - понял Шиляев. - Надо остановить".

- Стоп! Прекратить подачу воздуха, - крикнул он и сам кинулся к клинкету вентиляции. Но в темноте рука наткнулась на что - то острое и так заныла от боли, что ее свело. Закончить работу помог боцман.

Из первого отсека, оказавшегося почти над головой, послышался топот и какая - то возня. Кто - то отдраивал люк. Во второй отсек один за другим спустились торпедисты Митрофанов и Голиков.

- У нас из - под настила показалась вода с соля - ром, - сообщил Митрофанов.

- Задраивать переборку, - приказал механик и, когда приказание было выполнено, спросил у боцмана: - Сколько теперь у нас народу?

- Пять человек, - ответил Трифонов. - Вы, я, акустик Малышенко и торпедисты. Кто - то есть и в центральном отсеке, слышны голоса.

"Что же предпринять? - задумался капитан - лейтенант. - Теперь я здесь старший".

Из истории подводного плавания он знал несколько случаев, когда люди спасались через торпедные аппараты. Почему бы не попытать счастья?

- Все ли у нас имеют индивидуальные спасательные маски? - спросил Шиляев.

- Не все, - ответил боцман. - Нет у вас и у торпедистов.

- В первом отсеке найдутся запасные, я знаю, где они, - сказал старшина торпедистов Митрофанов.

Механик через глазок посмотрел в первый отсек. Там уцелела крохотная электролампочка боевого освещения. Света от нее немного, но он позволял разглядеть - воды в отсеке мало.

- Of драить вход, - приказал Шиляев.

Вдвоем со старшиной, хватаясь за выступы и трубы, они пробрались в первый отсек. Найдя запасные маски, механик негромко спросил у торпедиста:

- Сумеете ли через аппарат пропустить нас?

Старшина не сразу ответил. Он осмотрел аппарат, проверил его действие, с недоумением взглянул на приборы и лишь затем доложил:

- Ничего не получается, слишком большой дифферент.

- Ну что ж, значит, этот путь отпадает, - не без огорчения сказал механик. - Попробуем шлюзоваться через рубку.

Когда они собрались уходить, старшина приметил в хранилище уцелевший анкерок с красным вином.

- Может, захватим с собой? - спросил он.

Механику очень хотелось глотнуть вина. Во рту все пересохло. Но он боялся, что хмель толкнет на необдуманные поступки, сдержался и решительно сказал:

- Запрещаю! Не трогать!

Они выбрались из отсека и вновь накрепко задраили его.

Из центрального отсека доносился непонятный шум.

- Что там стряслось? - спросил Шиляев у боцмана.

- Не пойму, - ответил тот. - Спорят вроде. Механик открыл глазок в центральный отсек и спросил:

- Кто жив?

- Шипунов, Линьков и я, - ответил ему старший рулевой Холоденко.

- Чего вы расшумелись?

- Да вот тут Линьков... испугался, что ли? Чудить начал.

- Много у вас воды?

- Пустяки, успели перекрыть.

- Откройте переборку.

- Не позволю! - вдруг запротестовал старшина трюмных Линьков. - У вас вода. Хотите, чтоб и мы погибли?.. Не положено открывать.

- Как же вы без нас спасетесь? И насчет воды фантазируете. Поглядите в глазок, - принялся убеждать механик.

- Ничего в темноте не увидишь, не открою! - упорствовал Линьков.

С исполнительным старшиной действительно что - то случилось. Он никогда прежде не позволял себе так говорить. Неужели от страха потерял рассудок? "Надо отстранить", - решил капитан - лейтенант и твердым голосом приказал:

- Краснофлотец Холоденко, назначаю вас моим помощником по спасательным работам. Выполняйте приказание.

- Есть! - ответил тот и, отстранив Линькова, отдраил вход.

В центральном отсеке собралось восемь человек. От пролитого электролита, соединившегося с водой, начал выделяться хлор. Становилось трудно дышать.

Капитан - лейтенант проверил, на какой глубине находится подводная лодка. В первом отсеке глубомер показывал восемь метров, а в центральном двадцать. Какому из них верить? Не испортились ли оба? Взглянув на штурманскую карту и прочитав последнюю запись в бортовом журнале, Шиляев понял, что подводная лодка находится недалеко от берега. Если выберемся из отсека - подберут. Но как это лучше сделать?

Капитан - лейтенанту невероятно захотелось курить. Хоть бы одну папиросу - сразу бы он привел мысли в порядок...

"Не смей, - тут же приказал сам себе. - Если ты закуришь, то дисциплину начнут нарушать и другие. Потерпи!"

Он стал вспоминать инструкцию, как можно спастись через рубку способом шлюзования: опустить тубус... взять буй с буйрепом, всех собрать в рубке... Но поместятся ли восемь человек? Ведь второго сеанса не будет. Оставшиеся погибнут.

Отвергая все сомнения, он уже твердым голосом начал отдавать приказания. Краснофлотцы ждали решительных действий. Уверенность механика взбодрила их. Распоряжения Шиляева выполнялись быстро и точно. Люди поверили - он спасет их.

Объяснив, как будет проходить вся процедура шлюзования, Шиляев приказал всем снять обувь и остаться лишь в легких комбинезонах.

Пока шли приготовления к спасению, он уничтожил секретную документацию и повесил на грудь аварийный фонарик.

Невдалеке послышался шум моторов.

- Наши катера пришли спасать, - обрадовались подводники.

Никто из них, конечно, не догадался, что вблизи прошла подводная лодка противника. А когда послышался сильный взрыв, все недоуменно переглянулись: никак бомбят?

- Не обращать внимания! - приказал Шиляев. - Опробовать индивидуальные спасательные приборы!

Все люди были натренированы. Они быстро проверили маски и действие кислородных баллонов. Приборы оказались исправными.

- Теперь в рубку! - скомандовал механик. - Старайтесь так разместиться, чтобы всем хватило места.

Для восьми человек рубка, конечно, была тесной. Двое старшин вместе с боцманом заняли ступеньки трапа, остальные как можно плотней прижались друг к другу. Шиляев с трудом протиснулся к ним.

Задраив нижний люк и дав противодавление, механик, как на учениях, ровным голосом сказал:

- Боцман выходит первым, за ним Холоденко, Митрофанов, Малышенко, Шипунов, Голиков и Линьков. Я покину корабль последним. Не торопитесь выскакивать наверх. Мы пустим буй. Помните: на буйрепе есть мусинги... задерживайтесь хоть несколько секунд, иначе раздует... Заболеете кессонной болезнью.

- Товарищи, а я ведь плавать не умею, - вдруг сознался Линьков. Утону... поддержите наверху.

- Не канючить! - прервал его механик. - Моряки не оставляют товарища в беде, боцман и Холоденко поддержат. Всем надеть маски и включить кислород, приказал он. - Головы выше!

Капитан - лейтенант стремился подбодрить товарищей.

Надев маску, Шиляев стал заполнять рубку забортной водой. Вода проникала снизу и поднималась все выше и выше. Вот она дошла до пояса... до груди... Погас фонарик, стало темно... Дыхание участилось...

Вскоре зашевелился на трапе боцман - стало быть, вода дошла доверху. Теперь нетрудно будет отдраивать верхний люк и выпустить буй с тридцатиметровым буйрепом.

В рубке чуть посветлело - значит, люк открылся. Подводники один за другим стали покидать рубку. Видимо, от напряжения Шиляева вдруг оставили силы, он на какой - то миг потерял сознание, опустился на колени...

Когда механик очнулся, рубка уже опустела. Сквозь толщу воды сверху пробивался луч солнца. Шиляев пошарил рукой вокруг себя. И вдруг наткнулся на скорчившегося Линькова. Тот не решался покинуть корабль. Капитан лейтенант подтолкнул его к выходу.

Спровадив последнего, механик еще раз обшарил всю рубку, затем взялся за буйреп и не спеша сам стал подниматься на поверхность.

Всплыв, Шиляев снял маску и спросил:

- Кто не вышел?

- Линьков, - ответил боцман. - Он тут всплыл было, да на радостях рано снял маску... его опять утянуло вниз.

- Выловить! - приказал капитан - лейтенант.

Но вытаскивать "утопленника" не пришлось. Он сам выплыл из глубины.

Не желая погибать, Линьков под водой надел маску, выпил из нее соленую воду и включил кислород. Старшину выкинуло на поверхность.

Товарищи, подхватив неудачливого старшину, стали подсаживать его на торчавший из воды нос М - 94, но подводная лодка почему - то вдруг стала медленно погружаться и ушла под воду. Пришлось всем собраться в одно место и, поддерживая Линькова, вплавь направиться к берегу.

Плыли они до тех пор, пока их не подобрал баркас берегового поста, прибывший через час после взрыва. МЫ ПРОРЫВАЕМ СЕТИ

9 августа. Сегодня подул ветер и небо хмурилось с утра. Корабль даже у стенки раскачивало.

Перед обедом, когда в кают - компании накрыли стол, неожиданно появились члены военно-полевого суда, чтобы провести открытое заседание.

По сигналу в кают - компании были собраны все моряки, свободные от вахты. Нарезанный хлеб, расставленные приборы и тарелки вестовые накрыли второй белой скатертью. Так как все почему - то говорили вполголоса и шепотом, создалось впечатление, что на столе лежит длинный покойник, накрытый саваном.

За шахматный столик уселись два военюриста и старший политрук. Председатель военно-полевого суда, зачитывая обвинительный акт, вместо "уже" все время говорил "вже". Моторист "Полярной звезды" Рюмшин обвинялся в невыполнении приказа во время воздушной тревоги.

Моторист невысок, ершист, с твердым, упрямым подбородком. Свидетели подтверждают его строптивость и нежелание подчиняться старшине.

Военно-полевой суд совещался недолго и тут же вынес приговор: "...к высшей мере наказания - расстрелу".

В кают - компании наступила небывалая тишина.

У приговоренного побелели губы. Он стоял как пораженный громом. Потом, не обращая внимания на часовых, перешел к другой переборке и опустился в одно из свободных кресел. Видимо, ноги его не держали. Он уже был наполовину мертв.

- Сменить часовых! - послышалась команда.

В кают - компанию вошли пехотинцы с винтовками. Рюмшин, взглянув на них, поднялся и, словно слепой, касаясь рукой переборки, пошел к трапу.

На широком трапе стояли его товарищи - мотористы. Сочувствуя Рюмшину, они совали ему в руки папиросы, печенье, а он от всего отказывался, ему ничего уже было не нужно.

12 августа. Нашим подводникам наконец повезло: Щ-307 в том же районе, где погибла М - 94, торпедировала гитлеровскую субмарину, повадившуюся разбойничать у пролива Соэла-Вяйн. От взрыва субмарина вздыбилась, показала нос, рубку со свастикой и ушла на дно.

Боевой счет открыт.

Несколько наших подводных лодок теперь ходят к базам противника с рогатым грузом. Они скрытно ставят на фарватерах минные банки. Это важная работа. Гитлеровцы могут пострадать больше, чем от торпедных атак.

14 августа. Ночь не спали: тревога за тревогой. Противник недалеко - в каких-нибудь пятидесяти километрах. Над заливом то и дело проносятся бомбардировщики. Нас пока не трогают. Летают бомбить рабочие команды ленинградцев, которые роют противотанковые рвы и устанавливают надолбы на подступах к городу. Скоро бомбардировщики накинутся и на нас. Надо быть готовым ко всему.

Все сухопутные дороги к Таллинну отрезаны, остался один путь - Финский залив. Но он опасен. На фарватерах столько мин, что некоторые узости залива напоминают суп с клецками. Уже несколько кораблей подорвались и затонули.

15 августа. Проснувшись, мы ловим последние известия по радио. Вчера наши войска оставили Смоленск, сегодня - Кировоград и Первомайск. Гитлеровцы перешли на юге Буг. Одесса, как и Таллинн, окружена. Но по Черному морю можно уйти на Кавказ, а по Финскому заливу куда? Противник захватил оба берега, может обстреливать фарватеры из пушек.

16 августа. Фронт приблизился. Ночью с фок - мачты я видел вспышки орудийной стрельбы.

Поздно вечером гитлеровский летчик сбросил над заливом осветительную ракету. Она плавно опускалась на парашюте, освещая наш корабль.

У борта "Полярной звезды" стояла подводная лодка. Не засек ли ее разведчик? Тогда нам будет жарко. Гитлеровцы бросят сюда все самолеты.

Подводные лодки ненавистны противнику, они незаметно пробираются на его коммуникации, неожиданно нападают на корабли и топят их. А "матка" подводных лодок, которая кормит и снабжает торпедами большой выводок стальных птенцов, заслуживает того, чтобы на нее была брошена вся бомбардировочная авиация. Тот, кто потопит "матку", получит высшую награду - железный крест.

Ночь с 16 на 17 августа. Сегодня прямо над нами загорелись две осветительные бомбы. Их яркий, какой - то неживой свет выхватил из тьмы всю акваторию порта.

К счастью, две "щуки", бравшие из цистерны "Полярной звезды" соляр, уже отошли от борта. Но успели ли они погрузиться под воду?

Где - то за Усть-Лугой большой пожар. Вижу зарево и высокие языки пламени. Сейчас два часа ночи. Сквозь редкие облака проглядывают звезды и тускло светит месяц.

Я дежурю по кораблю. Следим не только за воздухом, но и за водой. По радио из штаба нас предупредили, что возможно нападение с моря. Разведка заметила в заливе торпедные катера противника.

17 августа, 14 часов. Только что нас атаковали три бомбардировщика. Они вышли из - под солнца и, спикировав, сбросили на "Полярную звезду" двенадцать бомб. Нападение было столь неожиданным, что зенитчики не успели открыть заградительный огонь.

Бомбы падали с тягучими воплями, но ни одна не попала в корабль: две взорвались на суше, остальные в воде. Некоторые из них упали невдалеке от борта.

Всплыло очень много оглушенной салаки. Большой судак и два крупных окуня кружили на поверхности воды, плавая вверх брюхом. Матросы с катеров запустили моторы и принялись сачками вылавливать оглушенную рыбу.

- На ужин поджарка будет, - говорили они.

С землечерпалки, которая стояла в заливе в пяти кабельтовых от нас, просемафорили: "Попала бомба. Убит рабочий, ранена женщина. Необходима скорая помощь, вышлите врача". Наш врач отправился на землечерпалку.

Я сошел на берег - поглядеть на огромные воронки. Голубовато - серая глина разбросана на десятки метров.

На земле валяются еще горячие, с рваными боками стальные осколки. По их толщине наши минеры определили, что бомбы были весом по пятьсот килограммов.

17 августа, 17 часов. Наблюдатели заметили приближающихся "козлов" пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Шесть пушек "Полярной звезды" открыли заградительный огонь. Вскоре к ним присоединились и зенитные пулеметы...

Два гитлеровца все же пробились сквозь огненную густую завесу и сбросили бомбы, но опять ни одна не попала в корабль.

Наш кормовой пулемет обдало жидкой грязью, поднятой взрывом со дна. Меня и обоих пулеметчиков с ног до головы заляпало неприятно пахнущим илом.

На корабле появился первый раненый. Это был зенитчик. Ему сверху не то пулей, не то осколком пробило плечо. Комендор не мог выйти из шока. Он жмурил глаза и дрожал. А кровь хлестала из небольшой раны.

Врач еще не вернулся с землечерпалки. Рану обрабатывал фельдшер.

Видно, гитлеровцы поняли, какой корабль стоит без движения в Лужской губе. Оставаться у стенки нам теперь нельзя. "Полярная звезда" запустила машины и выбралась в залив. Здесь в случае нападения можно маневрировать.

17 августа, 20 часов. Над нами появились бомбардировщики. Они ходили по кругу. Я насчитал двенадцать самолетов и почувствовал дрожь в ногах.

Такой скорострельной пальбы наши зенитки еще никогда не открывали. Снаряд посылался за снарядом. Вокруг стоял невообразимый грохот - невозможно было разобрать отрывистых команд и докладов. Люди понимали друг друга по жестам.

Темные и рыжеватые комки густо испятнали небо перед самолетами. Не решаясь на пикирование в лоб, гитлеровские летчики разошлись по звеньям и начали заходить для атак с разных сторон.

Посыпались бомбы с большой высоты. Их отвратительный вой, казалось, проникал в мозг и кровь, сверлил кости. Невольно охватывал страх, появилось желание сжаться в комок, втиснуться в любую щель. Но где спрячешься на корабле? Остается только одно: отбиваться, не обращая внимания ни на что.

Я напряженно следил за тем, как бомбы отделялись от самолетов, и по их полету старался угадать, куда они упадут. Если стабилизаторы были выше головок - недолет, если ниже - перелет. Но когда бомбы летели и я стабилизаторов не видел - замирало сердце. Сейчас сверкнет и...

Хорошо, что мы обрели маневренность. "Полярная звезда" то двигалась вперед, то отрабатывала задний ход, то разворачивалась.

Бомбы падали так близко, что обдавали палубы грязью и осколками. Корабль вздрагивал от взрывов, стонал и скрипел. И мы невольно думали: только бы не сдетонировали торпедные взрыватели!

Стволы наших пушек раскалились. Снарядов уже осталось мало. Надо было подготовить новые и подать из погреба наверх.

Мне приказали оставить кормовой пулемет и создать живой конвейер от погреба до носовой палубы для передачи снарядов.

Я заглянул в кают - компанию. Там сидели с носилками восемь музыкантов в белых халатах. По боевому расписанию они превратились в санитаров. В закрытом помещении, когда ничего не делаешь, страшней, чем наверху: вслушиваешься в шум боя и ждешь гибели. В эту минуту послышался вой падающих бомб. Он нарастал, заглушал грохот боя. Музыканты втянули головы в плечи и невольно закрыли глаза...

Взрывы встряхнули корабль. Висевший на переборке репродуктор сорвался с крюка и упал на голову кларнетисту. Тот повалился на палубу и, не открывая глаз, завопил:

- Убит... я убит!

Перепуганный кларнетист был столь комичен, что, несмотря на драматизм нашего положения, вызвал дружный смех. Нервам полезна разрядка.

Я растолковал музыкантам, что нужно делать, и мы создали живую цепь от погреба до носовой палубы.

Вскоре послышался отбой воздушной тревоги. Когда я, мокрый от пота, вышел наверх, то увидел на берегу два больших костра. Это догорали сбитые нашими комендорами "юнкерсы".

Прилетят ли сегодня еще раз?

Мы наспех поужинали и принялись набивать пулеметные ленты, подготовлять снаряды в ожидании нового налета. Настроение у всех возбужденное: люди больше обычного разговаривают, много курят, беспричинно смеются.

Многие понимают, что "Полярная звезда" спаслась чудом. Следующий налет может стать последним.

17 августа, 21 час. К "Полярной звезде" подошел катер. На нем командир дивизиона подводных лодок - круглолицый капитан третьего ранга Владимир Алексеевич Егоров, воевавший добровольцем в Испании. Он обеспокоен налетом авиации. По тревоге его "щуки" успели погрузиться под воду. Но беспорядочно сброшенные гитлеровскими летчиками бомбы чуть не погубили одну из них. Близким взрывом "щуку" так подбросило, что она едва не опрокинулась.

- Нужно ждать худшего, - сказал комдив. - Не сегодня, так завтра они здесь разбомбят все, что увидят. Надо связаться со штабом и покинуть бухту ночью. Утром будет поздно.

Радисты базы немедленно связались со штабом флота, но определенного ответа не получили. Видимо, на месте не было того, кто мог распоряжаться.

- Я слетаю туда на мотоцикле, - решил Егоров.

Решительный комдив, погрузив мотоцикл на катер, переправил его на берег и укатил по приморскому шоссе. Мы остались ждать.

18 августа, 9 часов. "Добро" получено. Приказано быть готовым к отходу в 24 часа. За нами придут тральщики.

Молодец Егоров, быстро добился нужного приказа!

В полночь тральщики не пришли. В Лужскую губу примчался морской охотник и предупредил, что к отходу нужно быть готовыми в 2 часа.

Когда подошли тральщики, выяснилось, что нам без лоцмана не выйти из Лужской губы, так как она закрыта противолодочными сетями. А когда и где будешь искать лоцмана? Пришлось выходить без него. Не зная прохода, мы, конечно, днищем зацепили сеть и потащили ее за собой.

Пока освобождались от стеклянных шаров сети, начало светать. В путь за тральщиками "Полярная звезда" двинулась только в шестом часу. Но на этом наши злоключения не кончились. Минут через двадцать на быстроходном катере нас нагнал вернувшийся из Кронштадта Егоров. Он был рассержен.

- Что же вы не дождались меня? Думаете, для вас одних хлопотал? Поворачивайте! - потребовал он. - Без тральщиков подводные лодки не поведу. Тут могут быть мины.

И всем кораблям пришлось поворачивать назад. Настроение было препаршивое. Казалось, что мы уже вырвались из смертельно опасной бухты, и вот вновь надо возвращаться к Усть-Луге. Уже рассвело, сейчас над Лужской губой появятся бомбардировщики. Они увидят нас и, конечно, не отвяжутся...

Стоя на своих постах, мы с волнением всматривались в розоватое безоблачное небо. Нервы были напряжены до предела.

Самолет появился не с той стороны, с которой мы ждали. Его заметили зенитчики тральщика и сразу же открыли заградительный огонь. Гитлеровский разведчик сделал круг на недосягаемом для снарядов расстоянии и скрылся за черневшей на берегу кромкой леса.

Он, конечно, приведет за собой бомбардировщиков.

Но вот показались черные рубки трех подводных лодок. Под охраной катеров они двигались навстречу.

"Полярная звезда" и тральщики вновь развернулись на сто восемьдесят градусов. Наконец все корабли каравана, построясь в походный ордер, легли курсом на Ленинград. Если бы не бестолковщина, мы бы ушли

из Лужской губы в темное время. Теперь же нам достанется в пути...

Когда я делал в кают - компании эту запись, раздался грохот носовых пушек и звонки громкого боя. Захлопнув тетрадь, я бегом кинулся к трапу... Послышался свист падающих бомб.

От нескольких взрывов корабль закачался, дрожа мелкой дрожью.

"Не попали, мимо", - отметил я про себя.

Оказывается, самолет ринулся на нас из - под солнца. Его не сразу заметили. Но огонь открыли своевременно. Он не сумел прицельно сбросить бомбы.

Больше я не спущусь в кают - компанию. В конце концов, можно делать записки и здесь - у кормового пулемета.

Сейчас мы проходим Копорскую губу и не видим погони.

18 августа, 17 часов. Благополучно прошли Шепелевский маяк, оставив его справа.

У Толбухинского маяка, который виднелся слева, все наблюдатели радостно вздохнули: "Живем! Теперь никто не решится нагнать нас". Здесь гитлеровцев встретят наши истребители и зенитные снаряды фортов.

Пройдя Кронштадт, мы узнали, что утром был большой налет авиации на Усть-Лугу. Более сорока самолетов сбрасывали бомбы и обстреливали дома и причалы. Пикирующие бомбардировщики утопили землечерпалку, плавучую мастерскую, водолазный бот и несколько баркасов - в общем, все, что было на воде.

Нам повезло. Мы ушли своевременно.

За двое суток непрестанных тревог многие люди так похудели, обросли бородами и потемнели, что стали неузнаваемы.

Сейчас мы стоим в "ковше" невдалеке от Морского канала, вместе с недостроенными коробками кораблей и минзагом. В городе уже дважды объявлялась воздушная тревога, но нас она мало волнует. Тут, на окраине Ленинграда, сверху нас не сразу разыщешь. ЛЕНИНГРАДСКИЕ ВСТРЕЧИ

19 августа. "Матка" подводных лодок "Полярная звезда" стоит у парапета в Неве. Над нами, словно туши голубовато - серых слонов, висят аэростаты. Их много, целое стадо. Аэростаты должны помешать пикирующим бомбардировщикам снижаться над целью.

Воздушные тревоги объявляются по радио довольно часто, но ни одна бомба еще не упала на улицы города. В небе по утрам появляются едва приметные одинокие разведчики. Они летят на большой высоте, поблескивая на солнце серебристыми плоскостями. Зенитки поднимают бессмысленную пальбу. Видно, как снаряды взрываются, не долетев до цели. Создается впечатление, что кто - то швыряет в самолеты снежками.

Не прошло и двух месяцев войны, а в нашей жизни многое переменилось. Гитлеровцы уже захватили Латвию, Литву, окружили столицу Эстонии, подходят к Ленинграду. Балтийскому флоту больше отступать некуда.

Ко мне в каюту зашел комиссар дивизиона "малюток" и, смутясь, сказал:

- Слушай, будь друг, тут - у нас трудное дело... нужно известить жену погибшего штурмана. Пока мы здесь, пусть хлопочет пенсию, поможем.

- Н - да - а, невеселое поручение! Она хоть что-нибудь знает?

- В том - то и дело - ничего! Думает, подводная лодка в автономном плавании, поэтому от мужа письма не идут. Пойдем вместе, а? Помоги. Ты ведь писатель, знаешь, что в таких случаях говорят.

- Почему решил, что я знаю? Наоборот - абсолютно непригоден.

- Все - таки тонкости души по твоей специальности.... Скорей уловишь, в каком она состоянии. А я ведь и жениться не успел. Какая - то робость перед женщинами, И смерть слез боюсь.

Честно говоря, и меня женские слезы всегда обескураживали, никогда я не знал, какие слова нужно говорить в таких случаях, но комиссар так упрашивал, что пришлось дать согласие.

Положив в небольшой брезентовый чемодан несколько банок фруктового экстракта и сгущенного молока, головку сыра, немного печенья и шоколаду, которые остались от походных пайков, мы в трамвае поехали в другой конец города.

Улицы всюду были людными, словно не убавилось, а прибавилось населения в городе. Почти у каждого ленинградца, будь то мужчина или женщина, сбоку висела на лямке сумка противогаза.

День выдался теплый и солнечный. В садиках было полно играющих детишек.

- Почему их не вывезли? - недоумевал я. - Нельзя таких малышей оставлять в городе. Натерпятся они страха.

- А что сделаешь? Мамаши противятся, - ответил комиссар. - "Одних ребят не отпустим", - говорят, а сами не хотят эвакуироваться. Надоело уговаривать.

Прежде чем пойти в дом к жене штурмана, мы решили сперва заглянуть в садик. И правильно сделали. Комиссар издали узнал молодую мамашу.

- Здесь она, - сказал он. - Вон за девочкой бежит... белая кофточка на ней.

Я увидел худенькую блондинку с растрепанными волосами. На вид ей было не более двадцати двух лет. Топоча белыми теннисными туфлями, она гналась по дорожке за крошечной девочкой в короткой юбчонке, а та, восторженно взвизгивая, убегала от нее...

Но вот раскрасневшаяся мамаша настигла малышку, подхватила на руки и закружилась... Они обе весело смеялись.

И тут я понял, как трудно будет сказать им горькую правду. Прямо так не подойдешь, не огорошишь недоброй вестью.

- Смотри, сколько народу вокруг, - в тревоге сказал комиссар. - Надо бы увести домой. Если заплачет, толпа соберется, а это ни к чему.

- Ты подойди и скажи, что надо аттестат заполнить, понадобятся ее документы, - посоветовал я. - На улице-де неудобно.

- Хорошо. Бери чемодан, я поговорю с ней. Мы прошли в садик, он впереди, а я на некотором расстоянии от него.

Поздоровавшись с женой штурмана, комиссар как бы между прочим сказал:

- А у меня к вам небольшое дело. Надо переписать денежный аттестат. Он у вас с собой?

- Нет, - растерялась женщина, - я документов не ношу. Придется сбегать домой. На кого бы девочку оставить?

И она глазами стала искать знакомых.

- Возьмите девочку с собой, - посоветовал комиссар. - Мы тут ей гостинцев принесли...

Он повернулся ко мне, собираясь нас познакомить. Но жена штурмана, взглянув на меня, вдруг все поняла. Она не закричала, нет, а лишь сдавленно сказала: "Ой, что - то с Борей случилось!" - и опустилась на бровку дорожки.

От недоброго предчувствия у нее отнялись ноги. Они ей не подчинялись. Она с трудом поднялась только с нашей помощью.

Взяв под руки, мы повели ее домой. Девочка уцепилась за руку комиссара, жалостливо смотрела на мать и спрашивала:

- Ты ножку ушибла, да? Тебе больно?...

А та, в несколько минут постарев, шла стиснув зубы.

Только дома, узнав подробности о гибели мужа, она дала волю слезам. А мы стояли истуканами, не зная, как быть, какие слова говорить в утешение. Хорошо, что в квартире оказалась соседка. Сердобольная женщина принесла валерьянки и накапала в стакан с водой. Жена штурмана выпила ее судорожными глотками. Мы слышали, как стучали ее зубы о стекло стакана.

Валерьянка, конечно, не успокоила. Соседка движением головы указала, чтобы мы удалились. Минуты через две она вышла в коридор и шепнула:

- Пусть выплачется. А вы идите. Я присмотрю за девочкой.

Комиссар объяснил ей, какие справки нужно добыть для получения пенсии, и, отдав принесенные продукты, пообещал зайти на следующий день.

На улице он с укором взглянул на меня и сказал:

- Эх, писатель, совсем ты не годишься для этих дел!

20 августа. В Ленинграде строгое затемнение. На улицах больше не горят фонари. Окна домов не отражаются в каналах золотистыми бликами: они наглухо задрапированы шторами из плотной бумаги.

Трамваи, в которых светятся синие лампочки, ползут по улицам, как видения подводного царства. Пассажиры с синими лицами похожи на утопленников.

Автомобили имеют только два рыбьих глаза, тускло освещающих асфальт перед колесами.

В облачные вечера город погружается в непроницаемую мглу. В первые минуты, когда глаза еще не привыкли ко тьме, идешь как слепой с вытянутыми вперед руками. Чтобы пешеходы не сталкивались, выпущены специальные обработанные фосфором значки, которые едва приметно мерцают.

Во время воздушных тревог даже курить на улице воспрещается. Обязательно окликнет дежурный.

В городе введен комендантский час. Если хочешь куда-нибудь пойти после двенадцати, нужно знать пароль.

По ночам улицы пусты. Только у ворот домов, под синими лампочками, сидят дежурные, обычно женщины или подростки. Они следят, чтобы из окон даже в щелочки не проникал свет.

По вечерам на набережной Невы полно женщин. Они приходят поглядеть на корабли и моряков.

У парапетов виднеются во тьме притихшие парочки. У кораблей слышится смех, позванивание гитар и мандолин. На катерах играют патефоны. Война войной, а жизнь требует свое.

Моряков, сменившихся с вахты, невозможно удержать на кораблях, под разными предлогами они стремятся на берег. Катерники прямо с борта перемахивают через парапет, где их ждут знакомые девушки. Дежурные лишь предупреждают: "Любезничать любезничай, но по первому сигналу будь на корабле!"

Командиры стараются не замечать мелких нарушений, многие сами не прочь хоть полчасика побыть с любимыми на берегу. Только неисправимые холостяки недовольно ворчат о нарушении морского порядка.

Набережная мгновенно пустеет, когда громкоговорители объявляют воздушную тревогу. Моряки бегом устремляются на свои посты, а женщины - в противоположную сторону: туда, где горят синие огоньки бомбоубежищ.

Через три - четыре минуты все замирает в городе, только шарят по небу зеленоватые щупальца прожекторов да слышится четкое постукивание метронома, отсчитывающего секунды.

Медная песня горниста - отбой воздушной тревоги - радует и веселит. Набережная опять делается многолюдной.

И днем около кораблей стоят родственники моряков. Приходят старики узнать: не встречался ли кто с их сыновьями? Почему нет писем? Матросы как могут успокаивают их:

- Сейчас не до писем. А в море, как известно, почтовых ящиков нет.

В один из дней в толпе среди любопытных женщин, наблюдавших за жизнью матросов на "Полярной звезде", я узнал свою давнюю знакомую - Аулю Н.

В юные годы казалось, что меня влечет к ней. Это было летом. Мне тогда шел шестнадцатый год, а ей - пятнадцатый. Впрочем, вначале я встречался не с Аулей, а с ее черноглазой сестрой Тусей. Но однажды та не пришла на свидание, вместо нее явилась Ауля и смущенно сказала:

- Туся сегодня не может... к ней из Ленинграда Вовка приехал.

Ауля пришла в хорошо отглаженном платье с белым воротничком. Волосы ее были украшены пышным бантом. Такая тщательная подготовка к свиданию польстила мне. Ничего, что вместо одной пришла другая. Мне ведь и Ауля нравилась.

Мы пошли с ней по просеке невдалеке от дачи, в которой на лето разместился ленинградский детдом. Одной из воспитательниц его была мамаша сестер Н. Она не позволяла своим дочерям далеко уходить от усадьбы. Они обязаны были находиться на таком расстоянии, чтобы могли услышать ее голос.

Девочка шла молча и то ли от страха, то ли от волнения часто облизывала губы, точно хотела пить. Луна светила слишком ярко, нас могли увидеть из окон дома. Мы спрятались в тень двух сросшихся берез. И Ауля вдруг шепотом предупредила:

- Туся заругает, если узнает, что мы целовались.

- А мы ей не скажем, - пообещал я.

Неумело поцеловавшись несколько раз, мы разошлись по домам радостно потрясенными, словно постигли сладкую тайну взрослых.

Второе свидание под березками было последним: детдом покидал летний лагерь. Прощаясь, мы дали клятву писать письма друг другу каждый день. В сентябре клятва выполнялась довольно аккуратно: письма приходили через день, а в декабре - через неделю, а к весне переписка сошла на нет. Мы не встречались более пятнадцати лет. Хотя Ауля, несколько раздобрев, обрела более пышные формы, все же в ней что - то осталось от той наивной девочки с косичками.

Сойдя на берег, я остановился невдалеке от Аули и попытался перехватить ее взгляд. Она это почувствовала и, видимо приняв меня за навязчивого нахала моряка, недовольно нахмурилась. Но любопытство все же заставило ее взглянуть на меня... И вдруг суровость словно сдуло с лица, морщинки на лбу разгладились и глаза засветились.

- Ой, Пека, ты моряком стал! Тебе очень идет морская форма.

Радуясь встрече, она подхватила меня под руку и потянула из толпы зевак в сторону.

- Ну, рассказывай... что ты? Как ты? Есть ли жена, дети?

Мои ответы были короткими.

- Есть сын, он сейчас с женой в эвакуации. Моряком стал недавно. Ну, а как ты... Туся?

- У нас без катастроф. Окончили школу, вузы, но рано повыскакивали замуж.

- Счастлива?

- На такие вопросы сразу не отвечают. Семейная жизнь - дело сложное. Ты меня проводишь? Я здесь недалеко живу.

Мы прошли с ней несколько улиц Васильевского острова, вспоминая старых знакомых, и остановились на углу Первой линии. Здесь Ауля сказала:

- Сегодня вечером ко мне зайдет Туся. Если захочешь увидеть, приходи к семи. Вот тот дом, четвертый этаж...

Назвав номер квартиры, она ушла, а я постоял еще немного и посмотрел, в какой подъезд Ауля войдет.

Возвращаясь на корабль, я пытался понять: осталась ли хоть частица юношеского чувства? Нет, встреча не взволновала, хотя любопытно было узнать, изменились ли сестры. Когда - то Туся видела во мне и сверстниках - лужанах невежественных провинциалов, которых пыталась учить хорошим манерам. Она ведь была девочкой из большого города! Какой же стала теперь эта гордячка?

Вечером, тщательно выбрившись и подшив свежий подворотничок, я отправился на Первую линию. По пути заглянул в кондитерскую. В магазине все полки были пусты. Продавщица вытащила из - под прилавка выцветшую коробку дорогих конфет.

- Раньше не брали таких дорогих, а тут словно с ума посходили, что не выставь - нарасхват. Для фронтовиков под прилавком держу, - сообщила она по секрету. - Две последние остались.

- Что же вы завтра будете делать?

- Эвакуируюсь, - со вздохом ответила она.

Сестры уже ожидали меня. Они явно готовились к встрече: у обеих аккуратно были уложены волосы. Младшая надела цветастое шелковое платье, а старшая - бархатное. Но темное платье не могло скрыть расплывшейся талии Туси. Напудренная, с подкрашенными губами, она выглядела старше своих лет. Косметика не стерла морщинок у глаз и рта. Туся жеманно протянула руку и спросила:

- Надеюсь, научился целовать дамам ручки?

- К сожалению, еще не освоил, - как бы сокрушаясь, признался я и запросто пожал ей руку.

- Да, да... очень мало изменился, - заключила Туся. - Ауля права. Скажи, а ты в военных делах что-нибудь понимаешь?

- Смотря в каких.

- Скоро немцы будут в Ленинграде?

- Я думаю, что они попадут сюда только пленными.

- Вы, военные, льстите себе. А мы думаем другое. Уже никто не верит в то, что будете воевать на чужой территории. На своей бы удержаться! За каких-нибудь полтора месяца немцы уничтожили нашу авиацию и

танки... Восстановить потери невозможно. В Ленинграде сами рабочие разобрали станки в цехах и эвакуировались куда - то на Урал. А ведь могли выпускать и самолеты и танки.

- Эвакуация заводов в тыл - мудрейшее решение, - возразил я. - Они там будут восстановлены и в спокойной обстановке начнут выпускать продукцию.

- А разумные люди говорят, что наша промышленность разгромлена до прихода немцев. Они идут беспрепятственно, а вы все хвастаетесь.

Таких резких суждений о ходе войны я еще не слышал. Навряд ли Туся самостоятельно пришла к таким умозаключениям. Она и прежде умела подхватывать чужие мысли и выдавать за свои. Значит, в городе существуют люди, которые поддаются панике. Их надо терпеливо убеждать.

- И немцы уже близко, - подхватила Ауля. - Копальщиц противотанковых рвов фрицы забросали листовками: "Ленинградские дамочки, не копайте ямочки. Убегайте, любочки, шейте модны юбочки. Скоро встретимся".

- Ну и что же, дамочки вернулись домой и шьют новые платья для встречи? - уже обозлясь, спросил я.

- Мы не шьем, как видишь, ходим в старых. Но хотим, чтобы мужчины не пятились бесконечно, - так же зло ответила Туся. - Куда вы денетесь теперь на своих кораблях?

- Если плохо будет - пойдем воевать на сушу. Но этот ответ, конечно, не успокоил сестер. Я ушел от них с недобрым чувством.

21 августа. Я видел, как по Невскому, в сопровождении мамаш и бабушек, шли пешком на вокзал мальчишки и девчонки лет семи - восьми. За их спинами, как у солдат, топорщились разноцветные вещевые мешки, на которых крупными буквами были вышиты имена и фамилии владельцев. У некоторых ребят и матерей лица были заплаканными.

У Тучкова моста шла погрузка эвакуирующихся. На длинную деревянную баржу по шатким сходням мужчины таскали чемоданы и большие мягкие тюки.

Невдалеке дымил речной буксир. Это он, сперва по Неве, потом по рекам и каналам Мариинской системы, потащит эту баржу. Против течения она будет ползти по воде медленно. Вот ее - то могут разбомбить "юнкерсы". Цель огромная, и маневрировать трудно.

Вчера на экстренном заседании партийного актива Ленинграда выступил командующий Ленинградским фронтом Ворошилов. Он сообщил, что отчаянно сражавшиеся войска лужской линии обороны обойдены гитлеровцами с юго-востока и юго-запада. Непосредственная опасность нависла над Ленинградом. Немцы сосредоточили на подступах очень много самолетов и танков. Нужно ждать, что на город обрушится лавина огня. Необходимо, не теряя ни одного часа, готовить все мужское население, способное взять в руки оружие, к боям на ближних подступах и... на улицах города.

Значит, опасность очень велика, раз открыто говорится об этом.

Всех подводников инструкторы обучают штыковому бою. Неужели нам придется сойти с кораблей на сушу и драться на улицах?

22 августа. Вчера я в своей газете опубликовал обращение Военного совета фронта, горкома партии и Ленинградского Совета депутатов трудящихся к населению Ленинграда:

"Встанем как один на защиту своего города, своих очагов, своих семей, своей чести и свободы. Выполним наш священный долг советских патриотов и будем неукротимы в борьбе с лютым и ненавистным врагом, будем бдительны и беспощадны в борьбе с трусами, паникерами и дезертирами, установим строжайший революционный порядок..."

Из Ленинграда никакими силами нельзя было выдворить семьи военных. Сопротивлялись и жены и мужья. Никто не верил, что гитлеровцы могут так близко подойти к городу. Теперь поверили, но... кажется, поздно.

Подводники получили несколько вагонов для эвакуации семей. Мне и комиссару "малюток" поручено проследить, чтобы не были забыты жены и дети погибших товарищей. Взяв грузовую машину, мы с рассвета до полудня объехали всех вдов, помогли им собрать по несколько чемоданов, узлов и перевезли на Московский вокзал к эшелону.

Все платформы и обширные дворы вокзала переполнены беженцами. Всюду груды вещей. Утомленные лица женщин, детей. Многие из них не спали всю ночь. Напуганные слухами, томимые неизвестностью, они издергались, без слез не могут разговаривать.

На Москву поезда уже не идут, потому что гитлеровцы подошли к Чудову. Открыт путь только по Северной дороге на Мгу. Туда отправляется эшелон за эшелоном. Но успеют ли железнодорожники вывезти такую массу пассажиров?

Рассказывают, что вчера вечером женщины повытаскивали из вагонов каких - то толстомордых парней, стремившихся удрать из города, избили их и прогнали с перрона.

Матери, спасающие своих детей, свирепы. Они никого не пощадят.

Мы уехали на корабль, только когда убедились, что эшелон действительно отправился на Мгу. Успеет ли он проскочить опасную зону?

Вечер сегодня необыкновенно темный, над Васильевским островом нависли облака. Самолеты не летают, поэтому лучи прожекторов не бороздят небо. Кажется, что, утопая во тьме, Ленинград затих, вслушиваясь, откуда приближается враг. КОРАБЛИ ИДУТ ПО МИННЫМ ПОЛЯМ

25 августа. Несколько недель балтийцы сковывали под Таллинном крупные соединения гитлеровцев, не давая им захватить Эстонию, но сил не хватило. Дни Таллинна сочтены. Гитлеровцы прорвались к пригородам. Не сегодня завтра будет приказ об эвакуации базы Балтийского флота. А там в бухтах и на рейдах скопилось более двухсот различных кораблей. На них нужно перебросить моряков и пехотинцев, оборонявших столицу Эстонии.

Не устроят ли гитлеровцы второй Дюнкерк? Ведь в узостях Финского залива они смогут по всему пути обстреливать корабли из пушек. В Дюнкерке англичанам помогала авиация, а наши истребители не долетят до Таллинна, а если и долетят, то воевать не смогут, у них не хватит горючего. Значит, "юнкерсы" будут пикировать почти безнаказанно. Мощный зенитный огонь только на кораблях эскадры.

28 августа. Да, случилось то, чего мы опасались. Корабли Балтийского флота, загруженные войсками сухопутной армии, покинули Таллинн и по минным полям прорываются к Кронштадту. Какие там потери - неизвестно.

На помощь отступающим из Ленинграда идут все имеющиеся в наличии спасательные суда. Мне удалось устроиться на портовый морской буксир. Мы идем встречать наши подводные лодки.

День пасмурный, но среди рваных облаков виднеются синие просветы. Порой выглядывает солнце, которое не согревает на ветру. Наш буксир мощный. Его машины развили такую скорость, что мы обогнали все тихоходные суда и вырвались вперед.

Кронштадтский рейд выглядит пустынным, только кое - где виднеются баржи с аэростатами да в стороне от фарватера высится брандвахта. В ней, говорят, хранятся мины.

За островом Лавенсаари нас обогнала эскадрилья истребителей.

- И - 15... "Чайки", - определил пожилой боцман буксира, служивший прежде на эскадре.

Вскоре мы увидели на горизонте много дымов, затем показались силуэты кораблей. Их было много. Боцман смотрел в бинокль и вслух называл имена:

- Крейсер "Киров"... Лидер "Ленинград"... Миноносец "Суровый"...

Меня всегда поражало умение старых моряков узнавать корабли по силуэтам издали. Я и в этот раз позавидовал боцману.

Все, кто был на буксире, выстроились по борту, приветствуя израненные в боях корабли.

На "Кирове" развевался флаг комфлота. Разбрасывая форштевнем воду, крейсер шел полным ходом.

Заметно было, что некоторым кораблям досталось в пути: одни неестественно зарывались носом в волны, Другие шли кренясь, третьи утеряли ход, их тащили на буксирах. Среди кораблей эскадры были и наши "эски" и "щуки".

Мы хотели повернуть, чтобы присоединиться к ним, но получили строгий приказ: "Немедленно следовать на Гогланд, в распоряжение спасательного отряда".

Эту запись я делаю на высокой бухте манильского троса. Видимо, мне повезло, нашему брату все нужно видеть собственными глазами.

1 сентября. Три дня я не мог взяться за перо Не до этого было, да и руки дрожали. В ушах все еще звучат стоны и крики о помощи, рев выходящих из пикирования "юнкерсов", взрывы бомб, хлопанье зениток и вой сирен. За два дня я такого насмотрелся, что и представить себе не мог.

Сегодня я немного поспал и могу отнестись ко всему спокойней. Но с чего начать? Мне, наверное, еще долго будут мерещиться барахтающиеся в море люди.

Редактор газеты "Красный Балтийский флот" полковой комиссар Бороздкин рассказал, что 27 августа Таллинн уже горел. Стало пасмурно. Невольно охватывало тоскливое чувство, и было такое состояние, какое ощущаешь лишь во время солнечного затмения.

По улицам уже трудно было пробиваться. Все они оказались забитыми отступающими войсками. Беспрерывными потоками к гаваням двигались батальоны потемневших от пыли и копоти пехотинцев, санитарные машины, фургоны, повозки, походные кухни, пушки, двуколки...

Журналисты и писатели устремились в Минную гавань, где стояла "Вирония". Это судно, имевшее почти лебединую осанку, еще недавно плавало с туристами по линии Рига - Стокгольм - Хельсинки. В дни войны его просторные каюты заняли оперативные отделы штаба флота. Писатели не раз бывали на "Виронии". Узнав, что штабисты ее покинули, пишущая братия поспешила занять освободившиеся каюты. Приятней эвакуироваться в комфортабельных условиях! Никому и в голову не пришло, что штабной корабль в первую очередь привлечет внимание противника.

Ночь провели почти по-туристски. Утром литераторы собрались в кают компании позавтракать. Здесь Бороздкин встретил редактора ленинградского журнала "Литературный современник" Филиппа Князева и литературоведа профессора Ореста Цехновицера. Они оба были возбуждены, так как побывали на самом краю обороны. Цехновицеру, прибывшему в батальон морской пехоты для "устной пропаганды", пришлось заменить убитого комиссара. Взяв в руки гранату, с которой не умел обращаться, он повел моряков в атаку и захватил оставленные окопы.

Среди литераторов Бороздкин увидел почти всех своих штатных сотрудников.

- Вы что - с ума посходили! - закричал он на них. - А если "Виронию" подобьют, кто газету выпускать будет? Немедля рассредоточиться по другим кораблям.

Прозаику Евгению Соболевскому и поэтам Юрию Инге и Николаю Брауну он приказал отправиться в Купеческую гавань на ледокол "Вольдемарес". Остальных же распределил по другим кораблям. Его сотрудники неохотно покидали "Виронию", а теперь радуются, что не остались на ней, так как первым кораблем, утопленным авиацией противника, оказалась "Вирония". Правда, и "Вольдемарес" не дошел до Кронштадта, но он пострадал позже.

Еще в Таллинне, при посадке на корабли, многие пехотинцы на всякий случай разулись и сидели на палубе босыми. Увидев в небе самолеты, они свешивали ноги за борт. Стоило "юнкерсам" пойти в пике, как некоторые из бойцов "солдатиком" летели в воду...

Бомбы в корабли не попадали, и они продолжали двигаться заданным курсом. А те из пассажиров, кто поспешил прыгнуть за борт, оставались в воде и кляли все на свете.

Вначале плававших подбирали катера, но вскоре их палубы оказались переполненными. Спасенных прямо на ходу пересаживали на транспорты. Вновь попав на судно, поплававшие пехотинцы уже держались на нем до последней минуты. Быстро они постигли психологию моряков, на практике убедились, что палуба всегда надежней моря.

За двухсуточный переход многие хлебнули соленой воды - и не всем удалось спастись. Только среди сотрудников флотской газеты погибло более двадцати человек. Из писателей в Ленинград не вернулись Евгений Соболевский, Юрий Инге, Марк Гейзель, Орест Цехновицер, Филипп Князев, Андрей Селифонов и молодой поэт Василий Скрылев.

Я заглянул в воспоминания начальника штаба Краснознаменного Балтийского флота адмирала Пантелеева, выпущенные военным издательством в 1965 году. Вот что Юрий Александрович написал о таллиннском переходе:

"Рано утром 26 августа получаем приказ Ставки: эвакуировать Главную базу флота, войска доставить в Ленинград для усиления его обороны. Все, что нельзя вывезти, уничтожить...

Задача ясна, но в нашем распоряжении так мало времени. За одни сутки надо подготовить к переходу весь флот. А это более ста вымпелов! За это время войска должны отойти с фронта, - значит, потребуется какое - то прикрытие. Надо погрузить на корабли десятки тысяч людей и наиболее ценное имущество, разработать маршрут и план перехода.

Нам придется идти узким заливом, южный и северный берега которого уже в руках противника, расположившего на них свои аэродромы и батареи...

Серьезной опасностью на переходе в Кронштадт мы считаем мины заграждения и авиационные бомбы. Днем можно маневрировать, уклоняясь от бомб самолетов и обходя плавающие мины. А как быть ночью, когда мины не разглядеть? Мнение единодушное: основное минное поле противника на меридиане мыса Юминда форсировать в светлое время суток. Комфлот с этим предложением согласился, утвердив наши расчеты...

...В те дни комфлот авиацией не распоряжался. Более того, даже главком Северо-западного направления не смог выделить десяток истребителей, чтобы прикрыть флот на переходе в светлое время суток. Ведь решалась судьба Ленинграда, и мы спешили к нему на помощь. Флоту оставалось, опираясь на свои силы, быстрее прорываться на восток...

...Все транспортные и вспомогательные суда мы распределили на четыре конвоя. Каждый конвой имел свое непосредственное охранение и должен был идти строго за выделенными ему тральщиками. Боевые корабли находились в отряде главных сил, в отряде прикрытия и в арьергарде. Эти три отряда боевых кораблей тоже нуждались в тральщиках. Сколько же тральщиков требовалось для обеспечения перехода ста девяноста различных кораблей, в том числе семидесяти крупных транспортов (больше шести тысяч тонн водоизмещением), по фарватеру в три кабельтовых?

Все наши флотские наставления и несложные расчеты очень быстро ответили на этот вопрос: нужно не менее ста тральщиков! Мы же имели всего десять базовых и семнадцать тихоходных, немореходных тральщиков, то есть фактически одну четверть потребности. Количество же мин, поставленных фашистами, нам никто не мог сообщить, но по нашим расчетам оно достигало четырех тысяч. (К сожалению, наши расчеты в дальнейшем полностью подтвердились.)"

Как проходили последние дни обороны Таллинна и переход кораблей, я пытался узнать у многих людей. Но удалось записать лишь несколько воспоминаний. РАССКАЗ МОРСКОГО ПЕХОТИНЦА

Совершенно неожиданно на буксире появился старший краснофлотец Холоденко, плававший рулевым на торпедированной М - 94. Он был в выгоревшей и сильно потрепанной форме морского пехотинца: в защитных брюках и гимнастерке, воротничок которой был распахнут, чтобы видны были синие полоски тельняшки, в серых от пыли обмотках и грубых ботинках. На плече у него висел немецкий автомат, а на флотском ремне - фляга, финский нож и две гранаты.

- Разыскивал своих и вдруг вижу буксир подплавский, - сказал он. - Я, конечно, прямо с пирса - скок на корму. Приятно у своих очутиться!

Его обступили матросы буксира, угостили флотским табаком и принялись расспрашивать, кого Холоденко видел на сухопутном фронте. Но тот ничего не успел им рассказать, так как раздался сигнал тревоги и матросы буксира разбежались по местам. На корме остались лишь мы вдвоем.

- Как же ты в морскую пехоту попал? - спросил я у Холоденко.

- Очень просто, - ответил он. - Еще в Лужской губе наши ребята сговорились проситься на сухопутный фронт. Нанервничались мы на затонувшей М - 94. Казалось, что в любом месте на суше безопасней. Особенно старшина трюмных старался. Ну тот, что не умел плавать, Линьков его фамилия. "На берегу, - говорит, - если ранят, то в кусты можно спрятаться. Тебя подберут и в госпиталь доставят. А у нас, у подводников, - без царапины каюк. Один ошибся - все погибай".

Но нас не требовалось уговаривать. Сами примерно так же думали. Каждый рапорт написал: "Прошу - де откомандировать на сухопутный фронт, позор в такое время в резерве отсиживаться. Заверяю командование, что не опозорю звание моряка - подводника, покажу, как за честь родины дерутся балтийцы".

Наши рапорты сперва и читать не стали, а потом вдруг, как припекло, нас за два часа переодели, выдали винтовки, гранаты, каски и на грузовиках отвезли к только что нарытым окопам последнего заслона.

Ребята с М - 94 решили не разлучаться, крайний блиндаж заняли. Он соединялся с общим окопом узким проходом. Не успели мы расположиться, как фрицы принялись передний край обрабатывать - закидали нас снарядами и минами разных калибров. Ох и противно же визжат стальные поросята! И рвутся так, что душа в пятки уходит и в ушах звенит. Втиснули мы голову в плечи, пробуем так сжаться, чтоб всем телом под каской укрыться, ждем прямого попадания и думаем: "А на подводной лодке все же спокойней было".

На нас камни, комки земли сыплются, а мы не шелохнемся. Фрицы, видно, решили, что прихлопнули всех. Прекратили из пушек и минометов палить, пошли в атаку. На животах автоматы держат, шагают и поливают во все стороны. Я тут и крикнул:

- Братва, не торопись. Вспомни фильм "Мы из "Кронштадта". Подготовься к встрече!

Вставили наши ребята в гранаты запалы, патроны перед собой разложили, финские ножи в песок повтыкали и ждут.

Мы со старшиной Митрофановым за пулемет легли. Ленту вставили и ждем, чтобы фрицы поближе подошли. Смотрим, где они гуще идут. Совсем забыли, что во время опасности наш Линьков дуреет. Он вдруг поднялся во весь рост, заорал, как психопат, и гранату кинул. Она, конечно, не долетела до атакующих, разорвалась тут же за бруствером. Но фрицы нас приметили и стали обходить, брать в клещи. Пришлось отбиваться не в лоб, а с перебежками.

Кое - как атаку отбили. Автоматчики откатились и, видно, опять попросили свою артиллерию по нашим окопам шандарахнуть.

Вторым или третьим снарядом наш пулемет накрыло. Меня землей засыпало. Очухался я, выплюнул изо рта песок, глаза протер и спрашиваю:

- А где же мой напарник старшина Митрофанов?

Линьков, казалось, спокойно поднял лежавшую рядом со мной еще живую оторванную руку старшины... Да, да, живую! У нее шевелились пальцы и, видно, каждая жилка тряслась. И крови было немного.

- Вот что от Митрофанова осталось, - сказал старшина трюмных. Сам вдруг затрясся, в голос заплакал и принялся каяться: - Простите меня, ребята, что я вас на сухопутный сманил. В лодке не разорвало бы.

Мы его, конечно, успокаивать не стали, не до переживаний было.

- Надо, ребята, уходить, - сказал Малышенко. - Без пулемета нам несдобровать - живыми в плен попадем.

Отошли мы в общий окоп, а там пусто - не предупредив - нас, пехотинцы отошли. Артиллерийская пальба прекратилась, видим, автоматчики с тыла обходят.

- А ну, ребята, ползком к лесу! - скомандовал Малышенко.

Поползли мы по скошенному полю. Об острую стерню руки искровенили, одежду порвали, но все же ушли от автоматчиков. Собрались на опушке леса и не знаем, что делать. Отрезанными оказались. К нам еще какие - то пехотинцы присоединились. Сандружинница с ними.

- Давайте руки перевяжу, - говорит.

- Плюнь, сестренка, не до царапин сейчас. Надо к своим пробиваться. Кто у вас из командиров остался? Пусть выводит.

- Никого здесь нет. Командуйте, моряки, - просит она. - Вы народ отчаянный, с вами пробьемся.

Пришлось мне командование на себя взять. Поснимали мы с убитых гранаты, оружие, патроны собрали. На всех винтовок не хватило. Решили вперед пустить ребят с гранатами и штыками, а позади тех, кто имел карабины и пистолеты. Направление взяли по ручному компасу, который был у акустика Малышенко, и, как только стемнело, двинулись по краю опушки.

Вскоре лесок кончился. Впереди - ровное поле. Надо бы ползти по нему, а мы шагали слегка лишь пригибаясь. Гитлеровцы ракетами нас осветили.

- Ложись! - кричу. - Вправо отползай!

А у Линькова нервы опять подвели: он вскочил и... бегом назад. Бежит, а его прожекторный луч преследует. Недолго парень метался - светящиеся пули прошили.

- Видите, что с трусами бывает, - заметил я. - Слушать только команду!

Мы выждали некоторое время и, как фрицы угомонились, поползли по своему направлению. Малышенко мне свой компас отдал.

Подобрались мы к траншее. Видим силуэты трех фрицев у пулемета. Я тронул Малышенко за плечо и шепчу: "Давай вместе гранаты кинем!" Надо бы на коленку лишь подняться, а он во весь рост встал... И фриц по нему очередь дал. Но моя граната свое дело сделала: пулеметчиков раскидало. Тут вскочили остальные и кинулись в траншею...

Рукопашный бой был недолгим. Гитлеровцев в траншее оказалось немного. Мы их штыками и ножами истребили, но и сами многих потеряли. В общем к условленной березовой рощице прорвалось лишь одиннадцать парней и девушка медичка, которая за мной увязалась.

У нас так во рту пересохло, что мы тут же напились из придорожной лужи и, не мешкая, пошли дальше. Гитлеровцы больше нам не попадались.

К рассвету мы вышли к дачному поселку, где по асфальтированной дороге среди повозок двигались в сторону моря артиллеристы и пехотинцы. Паники не было. Просто, оставив заслоны, отступали очень усталые люди.

Мы пошли за пехотинцами, шагавшими без строя. Гитлеровские снаряды пролетали над нашими головами и рвались где - то на рейде.

В потоке отступающих добрались до Минной гавани. Там уже шла посадка на транспорты. Народу уйма. Все норовят попасть первыми. Боцманы в свои дудки свистят, порядок наводят. С рейда миноносцы по берегу палят. Самолеты кружат. Не поймешь: какие из них свои, какие чужие?

Как - то так получилось, что в сутолоке я потерял медичку и ребят, с которыми пробился из окружения.

Поискал я их, поискал и устроился на сетьевике. Доплелся до краснофлотского кубрика и там свалился на рундук. Ух. как я утомился за двое суток! Спал вмертвую, ни пальбы, ни взрывов не слышал, так что о переходе ничего путного не могу рассказать. Меня разбудили у самого Гогланда и высадили с пассажирами на пирс. Сетьевик ушел спасать тонущих. РАССКАЗ КАТЕРНИКОВ

Катера МО - малые охотники, предназначенные для охоты за подводными лодками, сопровождали и охраняли почти все крупные корабли. Их командиры со своих мостиков видели многие трагедии перехода. Вот что мне рассказал командир МО - 407 старший лейтенант Воробьев:

"Наш брат катерники - народ замотанный. Ни днем ни ночью покоя не имеем. Гоняет всякий, кому вздумается.

26 августа я стоял около штабного корабля "Пикер". Поздно вечером мне приказали идти к острову Найсаар, разыскать стоявший там транспорт и отправить его в бухту Копли.

Ночь темная, штормовая. Катер бьет волной, заливает. Я все же добрался до острова, нашел транспорт и передал капитану приказание. А тот слушать не хочет. Без буксира, говорит, не пойду.

Ну что мне делать? Вернулся назад. А у пирса - пусто, ни кораблей, ни катеров. Куда они делись? С трудом нахожу дежурного, он по секрету сообщил: ушли укрываться от шторма к острову Аэгна.

- Иди к лидеру "Минск", - посоветовал он. - Начальник штаба флота на нем.

Опять ухожу в темень. Меня в лоб бьет волной и поливает с головы до ног. Я веду катер на поиск и кляну все на свете.

Часа через полтора нахожу наконец "Минск". Он на якоре. Думал, дадут отдышаться и соснуть часок. Не тут - то было! Новое задание: иди на запад к передовым траншеям, разузнай обстановку и захвати раненых.

- А где эта передовая? - спрашиваю. - Я ведь не воевал на суше.

Мне назвали полуостров. В сердцах я так рванул с места, что чуть не таранил рейдовый катер, укрывавшийся за кормой лидера.

Ну, думаю, больше на глаза начальству не попадусь. Приткнусь где-нибудь и дам команде отдохнуть.

Подхожу к полуострову. Там эстонская шхуна на мели застряла. Не то сама выскочила, не то штормом выкинуло. На шхуне полно раненых - матросы и солдаты. Легкораненые вплавь добрались до берега, бродят по пляжу в белых повязках. Костер развести опасаются, - противник близко.

Подойти к борту шхуны не могу: слишком мелко, боюсь винты поломать. Приказал на шлюпках раненых переправлять. А чтобы времени понапрасну не терять - послал своего помощника и сигнальщика на разведку.

Работали три шлюпки. Раненых разместили в кубриках и каютах. И всю верхнюю палубу заняли. Остальных девать некуда. Но не бросишь же своих на расправу фашистам! Не знаю, что делать с ними. Но тут мои разведчики на водолазном боте возвращаются. Нашли его в бухточке и всех с пляжа подобрали.

К утру ветер несколько стих. Море стало успокаиваться. Я взял бот и шлюпки на буксир, потащил к "Минску".

Подхожу к лидеру, докладываю обстановку и спрашиваю: куда деть раненых?

Мне приказывают высадить их на тральщик и миноносец "Скорый". А тут, как назло, обстрел. Один из тральщиков ход дал, отказался принимать раненых. Другой взял только со шлюпок и с бота.

Миноносец "Скорый" тоже снялся с якоря, но для нас застопорил ход. Командир кричит в мегафон:

- Подходи к борту, быстрей перебрасывай.

Я мигом к нему. Зацепился и давай раненых передавать. Тут вдруг один снаряд метрах в сорока плюхается... вверх столб воды поднимает. Второй...

Командир миноносца кричит: "В вилку берут... отваливай!" И ход дает. Старшины мои чего - то замешкались, швартовы порвало, катер не так развернулся... В суете миноносец зацепил нас носом, проломил восьмиместный кубрик и потянул за собой... Чуть катер не опрокинул. Хорошо, что МО деревянный, плавает, как пробка. Удержались.

Пришлось отойти подальше от маневрирующих кораблей и падавших снарядов, чтобы завести на пробоину пластырь.

На пластырь пошли два одеяла, вся фанера и лист железа. Механик, повиснув над бортом, помогал боцману и старшинам.

С заплатой на боку катер имел весьма неказистый вид. Меня запросили:

- Сумеете ли идти своим ходом?

- Сумею, - ответил я. - Дойду.

- Тогда заправляйтесь горючим, пойдете в охранение "малютки".

И мне назначили место в походном ордере.

Отходившие с фронта войска с ходу грузились на транспорты.

В непрерывном грохоте артиллерии трудно было расслышать человеческие голоса. Но паники и суматохи не наблюдалось. Боцманы жестами руководили посадкой, а уставшие пехотинцы безропотно им подчинялись. Поднявшись по трапам и заняв отведенные места, они мгновенно засыпали. Никакая сила уже не могла разбудить вышедших из многодневных боев солдат.

Загруженные транспорты отваливали от пирсов и уходили в море. Бой не прекращался. Крейсер и миноносец, курсируя по заливу, били из пушек по противнику, не позволяя ему ворваться в город, подойти к пристаням.

В двенадцатом часу по условленному сигналу стали сниматься с якорей многопалубные океанские транспорты и выстраиваться в кильватер за тихоходными тральщиками "ижорцами" и "рыбинцами". Издали казалось, что за крошечными птенцами выводком плывут дородные гусыни.

Охранять перегруженные суда отправились пять катеров МО и миноносец "Свирепый".

В два часа в путь отправился второй караван. В это время в небе показались немецкие самолеты - разведчики.

Минеры заканчивали свою работу: вверх взлетали склады и причалы в портах. Минные заградители сбрасывали свой груз, чтобы противник не сразу мог войти в бухты.

Таллинн горел. Густой и черный дым так застилал солнце, что едва приметны были его контуры. Днем стало пасмурно, словно наступила ночь.

В четыре часа двинулись в путь главные силы Балтийского флота: крейсер "Киров", лидер "Ленинград", эскадренные миноносцы и подводные лодки.

Я нашел подводную лодку "малютку" и занял свое место левее ее.

Последними покидали Таллиннский рейд корабли прикрытия - лидер "Минск", быстроходные эсминцы, тральщики, сторожевики, минзаги и катера. Дав последний залп по противнику, отряд развил хорошую скорость и стал догонять нас.

Вскоре авиация принялась бомбить тихоходы, а с наступлением сумерек фрицы начали обстреливать из береговых батарей.

"Киров" и миноносцы открыли по правому берегу ответный огонь. А нам, катерникам, приказали поставить дымовую завесу.

Грохоту было много. Потом стемнело, надобность в дымзавесах отпала. Я вернулся к "малютке".

Вскоре корабли застопорили ход, в воду полетели якоря. Многие останавливались прямо на минных полях. Подводная лодка пошла дальше.

То впереди, то позади раздавались взрывы. Но что в темноте происходило - трудно было понять. Горизонт то и дело озарялся вспышками..."

Подробней рассказал об этой ночи и следующем дне командир катера МО 210 лейтенант Валентин Панцирный.

"Мы покинули Таллиннский рейд с кораблями последнего каравана. Катера нашего дивизиона шли в охранении старых миноносцев типа "Новик". Я был в распоряжении командира миноносца "Артем".

Мы шли концевыми. Крупные транспорты двигались за тральщиками впереди. Темнота надвигалась быстро. В сумерках мы видели перед собой силуэты впереди идущих кораблей и пенистый кильватерный след.

Вскоре горизонт озарился огромной вспышкой и до нас докатился протяжный гул, похожий на раскаты грома. Мы в это время уже находились за маяком Кэри. Корабли почему - то начали замедлять ход и через каких-нибудь полчаса совсем остановились. Это было опасно.

Я недоумевал: "Кто это так распорядился? Ведь в училище нам вдалбливали, что ни в коем случае нельзя останавливаться на минном поле. Надо быстрей идти вперед, только вперед. Иначе мы становимся неподвижными мишенями".

Корабли все же продолжали стоять. До нас доносились какие - то неясные человеческие голоса: не то крики о помощи, не то команды.

Командир миноносца "Калинин" в мегафон приказал катеру МО - 211 пойти вперед и выяснить, что там случилось.

Катер ушел и довольно быстро вернулся. Командир МО - 211 подошел почти вплотную к "Калинину" и стал докладывать. О чем он говорил, я не разобрал, потому что в этот момент вспышка выхватила из тьмы и катер, и миноносец. Она была такой резкой, что я на время ослеп. Грохот ударил в уши, и горячая воздушная волна чуть не сбросила меня с мостика...

Когда я вновь обрел зрение, то был потрясен: на том месте, где еще недавно виднелись миноносец и катер, было пусто, только что - то хлюпало и клокотало в волнах. Не доверяя своему зрению, я дал ход катеру и пошел вперед, чтобы убедиться: не мерещится ли мне?

Зрение мое восстановилось, я хорошо видел, как в пузырящейся воде крутились обломки, тряпки и барахтались люди. Мои матросы начали подбирать тонущих. И в это время море вновь озарилось яркой вспышкой... Один за другим прогрохотали два мощных взрыва.

Почти одновременно подорвались мой "Артем" и "Володарский". Мне показалось, что их торпедировали. Велев приготовить глубинные бомбы, я ринулся в ту часть моря, где, по моим расчетам, могла находиться немецкая субмарина. Но разве во тьме разглядишь перископ или след от него?

Чтобы пугнуть гитлеровских подводников, я сбросил несколько глубинных бомб и вернулся к месту катастрофы. Из пучины, проглотившей корабли, бурно всплывал мазут и пузырился среди барахтавшихся в воде людей...

- Разъедает глаза... скорей вытаскивайте! - кричали плававшие.

Мои краснофлотцы, привязав к бросательным концам пробковые круги, стали выуживать тех, кто имел силы уцепиться. Одним из первых они вытащили старшину радистов Сорокина. Он плавал на МО - 211.

- Где ваш катер? - спросил я у него.

- Не знаю, меня снесло с палубы, - ответил Сорокин. - Я поплыл к "Артему" и опять попал в беду.

Спасенные просили пить. Их тошнило. Мазут разъедал глаза. И нечем было промывать. У нас кончилась пресная вода.

Подобрав из воды человек пятьдесят, я решил самостоятельно догнать корабли, ушедшие дальше, так как охранять мне уже было некого.

Несмотря на мглу, лишь изредка озаряемую вспышками взрывов, я шел полным ходом мимо застывших на минном поле транспортов. Чтобы не налететь в темноте на всплывшую мину, я выставил на носу двух впередсмотрящих, самых зорких старшин.

Часа через два мы увидели на горизонте силуэты крупных кораблей. "Эскадра", - догадался я, и дальше идти не решился. Малым кораблям в ночное время без вызова запрещено подходить к миноносцам и крейсерам. Они могут принять тебя за противника и расстрелять без предупреждения.

Выключив моторы, я стал ждать рассвета. Вскоре нас придрейфовало к МО 142. Он, оказывается, шел в конвое эскадры, но из - за течи и повреждения мотора отстал, а теперь, так же как я, боялся приблизиться к своему конвою.

- Кто там впереди? - спросил я у командира катера.

- "Киров", "Ленинград" и новые миноносцы. Стариков почти не осталось. Собственными глазами видел, как погиб "Яков Свердлов".

МО - 142, оказывается, находился в каких - то двух кабельтовых от "Якова Свердлова". В девятом часу наблюдатели заметили в море всплывшие мины и как бы след перископа подводной лодки. Командир МО - 142 на всякий случай поднял сигнал: "Вижу подводную лодку противника", прибавил ход и кинулся в погоню, сбрасывая на ходу глубинные бомбы.

"Яков Свердлов" тоже поднял сигнал "Э", дал несколько гудков и вышел на бомбометание; он, видимо, сбросил только одну малую бомбу, потому что вспучилась вода и послышался глухой звук, а затем вдруг взвился у правого борта "Якова Свердлова" столб пламени и мощный взрыв почти переломил корабль. Нос и корма миноносца были задраны, а на середине уже перекатывались волны.

Корма миноносца все больше задиралась вверх, стали оголяться винты... с палубы посыпались в воду люди, а вместе с ними и... глубинные бомбы, приготовленные к сбрасыванию. Одна из этих бомб взорвалась почти у борта МО - 142. Его так тряхнуло, что заглох левый мотор и появилась течь.

Катерникам одновременно пришлось исправлять свои повреждения и подбирать утопающих. Так они отстали от своего конвоя и вынуждены были лечь в дрейф.

- Какие-нибудь корабли ушли дальше? - поинтересовался я.

- Навряд ли, - ответил командир МО - 142. - Мы обогнали все караваны.

- Почему эскадра остановилась?

- Говорят, что где - то показались торпедные катера. На крейсере, видно, ждут рассвета.

- Очень остроумно! Ведь любому курсанту известно, что самое лучшее время для такого перехода - темная ночь. В темноте, какой бы ни был путь, отделаемся меньшими потерями.

- Командующий на крейсере, иди посоветуй, как ему действовать, - не без издевки предложил мне командир МО - 142.

До рассвета было часа четыре. Я разрешил большей части команды отдыхать, а сам оставался на мостике. Под утро услышал за кормой далекие неясные крики с моря.

"Тонут. И спасать, видно, некому", - подумал я и объявил тревогу. Катер направил в сторону криков.

По пути попадались плывущие в воде бескозырки, шляпки, чемоданы, обломки дерева. Наконец увидели людей, повисших на перевернутых шлюпках, плотах, бревнах и... всплывших минах. Некоторые раненые были в гипсовых повязках.

- Спасите!.. Нет сил... скорей! - кричали они.

Все они были с затонувшего ночью транспорта. От холода и усталости мужчины и женщины с трудом говорили.

Вода в этом участке моря была такой прозрачной, что я с мостика разглядел темневшие на глубине рогатые шары.

Избегая опасных мест, мы стали выуживать обессиленных пловцов. Трем мужчинам, висевшим на минах, боцман крикнул:

- Эй, на минах! Довольно обниматься, бросайте своих красавиц, добирайтесь вплавь. Мы к вам подходить не будем.

Двое бросили мины. По - собачьи молотя по воде руками и ногами, они добрались до перевернутой шлюпки, а затем - до брошенных им пробковых кругов. Но солдат, у которого на спине торчал вещевой мешок, никак не мог расстаться со своей спасительницей. Он тонким голосом запричитал:

- Ой, милые! Ой, родные!.. Ой, не умею плавать!

Боцман толкнул к нему длинную доску. Но она, видно, показалась солдату ненадежной. Он продолжал висеть на мине и выкрикивать:

- Ой, не сдюжит ваша доска... посылайте лодку!

А я в это время заметил движение кораблей эскадры: они снимались с якорей и выстраивались за медленно двигавшимися тральщиками.

- Пошли, больше возиться некогда, - громко сказал я. - Не хочет плыть, пусть остается на мине. А наш сигнальщик в шутку выкрикнул:

- Эй, пехота, смотри, мина задымилась... Сейчас взорвется!

Это подействовало. Солдат бросил мину и, держась за доску, поплыл к пробковому кругу. Когда его подняли на палубу, раздался смех. Пехотинец оказался бережливым: кроме вещевого мешка он сохранил еще и кирзовые сапоги. Они у него за ушки были привязаны к поясному ремню. Бедолага заранее разулся.

- Утром у меня тоже катер был нагружен до отказа, - вставил старший лейтенант Воробьев. - Я подошел к транспорту, чтобы передать спасенных, но у него борт высокий, на ходу не высадишь. Вижу, за транспортом буксир чапает. На нем легковая машина, шкафы какие - то, комод. Требую остановиться. А усач с мостика басит:

- Не могу, на борту имущество! Отвечай потом! Я обозлился:

- Ах ты сволочь! - кричу. - Ему, видишь, вещи дороже людей! Сейчас же застопори ход, а то из пулемета чесану!

Усач видит, что я не шучу: комендор наводит пулемет. Чертыхаясь и тряся усами, он, как бешеный, сбросил с кормы шкафы и принял от меня добрую половину спасенных.

- Молодец! - похвалил я его и, увидев свою "малютку", помчался к ней.

Утро выдалось малооблачным. Нас принялась бомбить авиация. Зенитчики едва успевали отбиваться. Краска на раскаленных пушках горела.

Я подобрал еще несколько человек из воды. С плававшей деревянной крестовины двух женщин снял. Одна была беременной, тошнить ее начало. Думал, роды начнутся, но ничего, обошлось". "

РАССКАЗ ПАССАЖИРА

На острове Гогланд оказалось много полуголых мужчин и женщин. Их высаживали на сушу катера, сновавшие между островом и тонущими транспортами.

Я подошел к бледнолицему мужчине лет сорока. Стоя в трусиках, - он сушил на ветках сосенки только что выжатую серую фуфайку. Представившись ему, я попросил:

- Расскажите, пожалуйста, на каком корабле вы плыли и как попали на остров? Но прежде всего... позвольте узнать ваше имя.

- К чему вам мое имя? Я героических поступков не совершил, был обычным пассажиром на ледоколе "Вольдемарес", - ответил мужчина. - Ставьте, как в таких случаях принято, - "пассажир Н". Это совпадает с моим именем. Я на короткое время прибыл в Таллинн, и сразу же пришлось эвакуироваться. На ледоколе пассажиров собралось много. Все в каютах не разместились. Я остался на палубе.

Первое время мы плыли за вереницей больших судов спокойно. Артиллерийский обстрел начался часов в шесть. Почти одновременно появились и самолеты.

За нами вслед шло госпитальное судно. Стоило ему отклониться в сторону, как раздался взрыв и судно, накренясь, стало тонуть.

- Надо спасать их! - закричал я. - Спустите шлюпки!

Капитан ледокола, услышав наши голоса, в рупор прокричал:

- Очистить палубу... всем пассажирам вниз!

Я послушно начал спускаться вниз по трапу. Вдруг почувствовал сильный толчок... наш ледокол словно подпрыгнул и затрясся в грохоте. Взрывной волной, поднявшей угольную пыль, меня вновь выкинуло на верхнюю палубу.

Вскочив на ноги, я стал осматриваться. Ледокол сильно накренился. Мина, видно, взорвалась под угольной ямой, потому что оседала черная пыль, трещавшая на зубах.

Одни люди возились со шлюпками, другие, надев спасательные пояса, прыгали в воду, третьи суетились, не зная, что предпринять.

Я решил снять с себя лишнюю одежду. Остался в трусах и... фуфайке, полагая, что в ней будет теплей в воде.

На палубе грудой лежали деревянные плотики, заготовленные командой на всякий случай. Я вытащил один из них и подошел к борту. Мутная и вспененная вода была близко: до нее осталось не более метра. Я столкнул плотик и прыгнул сам.

Плотик на воде не хотел подчиниться мне: то он вставал на дыбы, то увертывался из - под рук и переворачивался. Это продолжалось до тех пор, пока я не догадался лечь на него животом и грудью. У меня появилась надежная опора и свободными оставались руки и ноги.

На сильно накренившейся палубе ледокола появились две женщины. Они не решались прыгать. Я им посоветовал скорей сбросить плотики и отплыть в сторону. Я где - то читал, что тонущие корабли увлекают за собой в воронку все, что находится рядом.

Женщины не прыгнули, а как - то сползли в воду и, молотя ногами, поплыли в сторону от тонущего судна.

Я не видел, как ледокол ушел под воду, слышал лишь за спиной его предсмертное сопение и страшный гул вытесняемого из трюмов воздуха.

Когда я оглянулся, то на месте ледокола крутилась огромная засасывающая воронка. Булькая и чмокая, она заглатывала все, что попадало в жерло... Выплывали из пучины только деревянные обломки.

Мы плавали, держась за доски и плотики, часа полтора. Потом нас подобрали шлюпки с номерного транспорта. У меня еще сохранились силы: сам вскарабкался по штормтрапу на высокий борт.

На транспорте нам выдали сухую одежду. Мне досталась рубашка из "беу" и хлопчатобумажные штаны.

Вместе с другими спасенными я устроился на решетке машинного отделения. Отогревшись, начал дремать, так как уже надвинулась ночь. Но какой сон, когда то и дело вздрагиваешь от толчков и недалеких взрывов!

Утром опять начались налеты авиации. Капитан нашего транспорта оказался опытным моряком: маневрируя, он уклонялся от падавших бомб и вел судно вперед. Думалось, что с ним мы благополучно дойдем до Ленинграда. Но не тут - то было! К концу дня прямо у борта упала бомба. В трюмы хлынула вода.

Капитана сбросило с мостика взрывной волной. Началась неразбериха. Пробоину никто не заделывал. Какие - то моряки бросились на талях спускать шлюпки, переполненные людьми. Делали это столь неумело, что, коснувшись воды, шлюпки переворачивались. Тонущие хватались друг за друга, захлебывались, кричали...

В воду полетели спасательные круги, пояса... Бросали их кому вздумается и так бестолково, что на транспорте почти не осталось спасательных средств.

Начали сталкивать в воду большие плоты. Не рассчитывая попасть на них, я спустился в трюм и раздобыл длинную доску. Стоило вынести ее наверх, как в доску вцепились какие - то пехотинцы и стали вырывать ее у меня. Возмутясь, я зычно заорал на них:

- Прекратить панику... Отпустить доску!

Приказной тон подействовал магически. Военные, видно, жаждали услышать команду, потому что сразу вытянули руки по швам.

Почувствовав, что они ждут моих распоряжений, я строго сказал:

- Доску сбрасываю я. Вы прыгайте рядом. Как только ухватимся - полным ходом плывем в сторону. Кто держится левой - гребет правой рукой. И наоборот. Ясно?

- Ясно, - хором ответили пехотинцы.

Нос нашего транспорта все больше и больше погружался. Крен становился опасным. Я бросил доску и вместе с пехотинцами прыгнул за борт... Вцепясь в доску, мы полным ходом поплыли в сторону от тонущего судна. Моя команда работала усердно: гребли не только руками, но и ногами молотили, что было силы.

Отплыв на изрядное расстояние, мы остановились отдохнуть. И в это время увидели, как вздыбилась корма транспорта. Судно почти встало на попа и... с грохотом, звоном упало плашмя.

Поднялась гора вспененной воды и брызг. Когда она опала, то на поверхности крутились только обломки. Транспорт наш ушел на дно.

По недавнему опыту я знал, что одиночек спасают в последнюю очередь, поэтому предложил своим парням плыть к плоту, на котором виднелись люди.

Плыли мы не спеша, чтобы не расходовать попусту силы.

На плоту ничком лежали несколько раненых в мокрых кровоточащих повязках и женщины, не умеющие плавать. Вокруг из воды торчали головы и голые плечи десятка мужчин, державшихся за края плота.

Все вползти на плот не могли, под нашей тяжестью он ушел бы под воду. Видно, от нервного напряжения я стал необыкновенно болтлив: подбадривал не умевших плавать, поучал, как действовать державшимся за плот, словно был специалистом по кораблекрушениям. И меня люди слушались. Что им оставалось делать?

Дрейфуя, мы подбирали спасательные круги, обломки бревен. Приспосабливали их так, чтобы удобней было держаться на воде.

Плавали мы долго, а помощь не приходила. В стороне виднелись черными точками одиночки, имевшие спасательные пояса. Они не стремились сблизиться с нами, боясь, что кто-нибудь повиснет на них.

Пролетавший самолет сделал один заход, из пулеметов обстрелял плававших и улетел дальше.

Вода в море была холодной. Пальцы, державшиеся за бревна и доски, уже с трудом разгибались. Ноги становились деревянными.

Я видел, как некоторые товарищи по несчастью начинают дремать на зыбкой волне.

- Товарищи, не засыпать! - призвал я. - Шевелите пальцами и бейте ногами по воде. Хоть немножко согревайтесь.

Но не все вняли совету. Равнодушие уже охватило слабых. Им не хотелось нарушать блаженного забытья. Засыпая, люди расслабляли руки, опуская их, и незаметно погружались в воду. Глянешь, а на том месте, где виднелась сникшая голова, уже нет никого. Пустота.

Часа через два мы услышали стук моторов и увидели вдали мачты двух шхун.

- К нам идут... к нам! - сипло выкрикнул я. И вот тут что - то со мной произошло. Видимо, я потерял сознание.

Очнувшись, я увидел борт шхуны и толстый канат перед глазами. Я ухватился за него. Но пальцы не сгибались. Когда канат потянули, он выскользнул из моих рук.

Со шхуны мне крикнули:

- Обвяжи канат вокруг пояса!

Я обмотал себя канатом и кое - как закрепил конец над плечом.

Меня вытянули из воды и оставили отлеживаться на палубе, так как вся команда была занята спасением других.

Отдышавшись, я принялся стягивать с себя прилипшие холодным пластырем штаны и фуфайку. С трудом освободившись от них, ползком добрался до моторного отделения, откуда веяло машинным теплом. Здесь мне налили полкружки водки. Я выпил ее залпом и лег. Но ничто не могло согреть меня, зубы стучали и озноб сотрясал все внутри.

Когда я несколько успокоился, то почувствовал тупую боль в боку, ломоту и саднящий зуд в ногах. Я, видимо, поранился, плавая в обломках.

Все дальнейшее происходило как в бреду. Ночью комиссар судна втолкнул вниз рыжего эстонца - шкипера шхуны - и сказал:

- Стерегите этого подлеца. Он нарочно ходил вокруг Гогланда, надумал удрать в Таллинн. Видите, у него там семья! А у нас будто нет ни детей, ни жен. Кто тут знает штурманское дело?

Среди спасенных был второй штурман с транспорта. Его увели наверх. Вскоре наша шхуна вошла в бухту Гогланда. Здесь арестованный шкипер заплакал. Он понял, что теперь не скоро попадет домой. А мы обрадовались суше. И поспешили на остров. Теперь обсушусь и отправлюсь дальше. Я коренной ленинградец. МОРЯКИ ПОКИДАЮТ КОРАБЛИ

3 сентября. Корабли эскадры уже несколько дней находятся в Кронштадте, а с запада то и дело показываются отставшие транспорты, обгорелые, с продырявленными и посеченными осколками бортами и трубами. Одни из них "чапают" своим ходом, другие - с помощью буксиров.

Жители Кронштадта целые дни толпятся около Усть-Рогатки, в Петровском парке, на Ленинградской пристани, чтобы хоть что-нибудь разузнать о своих родных не вернувшихся с моря.

Пассажиров высаживают на берег и группами а тридцать - сорок человек отправляют во флотский экипаж на санобработку.

У прибывших женщин ничего из одежды не осталось, они почти голые, их можно везти только в закрытых машинах. Мужчины двигаются пешком. Они обросли бородами, бредут осунувшиеся, усталые мимо толпящихся кронштадтцев и словно не слышат их причитаний:

- Миленькие, кто видел Сидельникова?.. Валентина Сидельникова!

- Нет ли сослуживцев мичмана Гришакова? Его ждут дети.

- Кто плавал с Кузьмой Никоновым? Он был механиком на "Кооперации".

- Где Лившиц? Хоть что-нибудь о Боре Лившице!

- Паша... Паша Голиков! Где мой Виталька? Ты что - меня, Дусю, не узнаешь? Он же с тобой плавал!

- Да не кричи, узнаю, - доносится хриплый и усталый голос. - Чурахин видел, как его подбирали. На острове, наверное. Не сегодня - завтра снимут.

А стоит кому из бредущих уверенно ответить: "Видел, разговаривал... завтра дома будет", как кронштадтцы толпой набрасываются на моряка, надеясь, что и их он обрадует доброй вестью. Но добрых вестей мало. И люди стоят в ожидании. Даже ночью они не расходятся.

Прибывших из Таллинна в экипаже опрашивают, заносят в списки и отправляют в баню. После санобработки морякам выдают полагающееся по званию обмундирование. Многие из них остались без кораблей. Их нужно как можно скорей пристроить к делу. Идет формирование бригад морской пехоты, и это облегчает задачу.

Хуже с гражданским населением Прибалтики. Куда денешь сотни женщин, детей, стариков? Многие из них получили ранения. У прибалтов не осталось ни крова, ни денег, ни одежды, ни пищи. Их даже в Ленинград в таком виде не отправишь.

Кронштадтцы собирают одежду, белье, постели, устраивают в школах, клубах, учреждениях госпитали, общежития, швейные мастерские. Мужчины чинят койки, сколачивают топчаны, женщины шьют белье, подгоняют по росту добытую одежду.

Свободные моряки и старшеклассники на старых катерах и баржах уходят на южный берег залива и снимают урожай с покинутых огородов. Они привозят зеленую, не завязавшуюся в кочаны капусту, мелкий картофель, брюкву и все сдают в общий котел.

Такое бывает только во время народных бедствий.

5 сентября. Вот опять я на "Полярной звезде" в своей неуютной каюте.

Большая половина уцелевших кораблей Балтийского флота рассредоточена по Неве. Морские зенитчики ведут огонь по самолетам, пикирующим на мосты.

Нам уже известно, что подводников объединяют в одну бригаду. К чему лишние штабы, политотделы, многотиражные газеты? Наш комиссар Бобков получил новое назначение. Значит, скоро и я покину "Полярную звезду". Куда же пошлют? Наверное, в морскую пехоту. Сегодня мы уже отправляли па фронт первый отряд.

Над Невой моросил теплый грибной дождь, когда репродукторы передали команду:

- Всем, кто уходит на сухопутный фронт, выйти с вещами на построение!

На фронт уходят те, без кого можно обойтись на "матке" подводных лодок. Набралась целая рота.

Засвистели боцманские дудки, на верхней палубе старшины и краснофлотцы прощаются с командирами.

- Прощай, батя! - кричат они Климову на мостик.

Капитан - лейтенант, тряся бородой, отвечает:

- Бейте гадов, чтоб ни Невы, ни Берлина не увидели!

Ко мне подходит печатник Цыганок. Глаза, его неестественно блестят, попахивает спиртным.

- Никак выпил? - удивляюсь я, зная его тихий нрав и трезвость.

- На промывку шрифта спирт выписывали, - сознался он. - Не оставлять же на "Полярке". Он обнял меня и прослезился.

- Ну желаю тебе удачи, - сказал я на прощанье. - Скоро и нас спишут на сушу.

На панелях толпятся любопытные ленинградцы. Краснофлотцы и старшины в черных бушлатах и бескозырках выстроились на набережной лицом к кораблю.

Произносятся последние речи, но что говорят выступающие, я не слышу. Потом строй рассыпается, с корабля сбегают остающиеся... И опять крепкие объятия. Может, навсегда расстаются "годки", вместе плававшие и отбивавшиеся от врагов на море. Трудно разобрать - от дождя ли, от слез ли лица у балтийцев мокрые.

Но довольно прощаний! Немцы близко: уже подходят к пригородам Ленинграда. Раздается команда:

- Становись!

Моряки выстраиваются на мостовой в четыре шеренги. У каждого за плечами винтовка.

- Нале - во! Шагом... арш!

Грянул оркестр. Качнулись штыки. И моряки, гулко печатая шаг, двинулись в путь. В последний раз матросы взглянули на родной корабль, на его флаг и, словно сговорившись, сорвали с голов бескозырки и замахали на прощание так, что ленточки защелкали как бичи.

Говорят, что они сегодня же вступят в бой.

7 сентября. Корабль заметно опустел. В вышине над городом барражируют "миги". Их моторы ревут громче, чем на других истребителях.

С севера, востока и юга доносится артиллерийская канонада. Гитлеровцы приблизились к городу с трех сторон. Их снаряды уже рвутся у пятой ГЭС, у завода "Большевик", на товарной станции Витебская - сортировочная.

Ко мне в каюту пришел попрощаться комиссар Боб - ков. Он уходит в разведотдел и берет с собой одного из наших политработников.

- Может, и мне место найдется? - спрашиваю я.

- С удовольствием взял бы, - отвечает он, - но тебя отзывает Пубалт. Сдавай редакционное имущество и собирайся в Кронштадт.

- Что мне там уготовано?

- Не знаю. Явишься к полковому комиссару Добролюбову. Должен тебя предупредить: в Кронштадт, возможно, придется путешествовать под обстрелом.

Оказывается, моторизованные гитлеровские дивизии уже прорвались к Тосно, Пушкину, Урицку, показались у Нового Петергофа.

Попрощавшись с комиссаром, я до вечера сдавал редакционное имущество и запасы бумаги.

9 сентября. За двое суток не удалось поспать и двух часов. Беспрерывные воздушные тревоги. С постели поднимают звонки громкого боя. Вскакиваешь и бежишь на свое место по расписанию. А там стоишь у кормового пулемета и смотришь, как щупальца прожекторов ловят мелькающие, похожие на моль самолеты. Вокруг грохот зенитных пушек.

Гитлеровская авиация второй день бомбит город. Вчера во многих районах бушевали пожары. Особенно сильно горели Бадаевские склады. С мостика "Полярной звезды" можно было разглядеть пламя и поднимающиеся вверх клубы черного жирного дыма. Пожар не унимался всю ночь. Толстенный, черный столб дыма поднялся до облаков, окрашенных в багровый цвет.

Утром я решил съездить к пожарищу, которое, говорят, бушует почти на трех квадратных километрах.

В царские времена Бадаевские склады прославились тем, что в них расплодились десятки тысяч крыс, с которыми купцы не могли справиться. Когда длиннохвостые твари рано утром лавиной шли к Неве на водопой, на их пути все замирало: останавливались трамваи, застывали в неподвижности извозчики, прятались пешеходы. Обитательниц складов опасно было обозлить, они бы, разорвав человека и коня на клочки, не оставили бы и следа.

После революции в годы гражданской войны склады опустели и крысы пропали. Теперь в этих каменных строениях, с черными толевыми крышами, хранились солидные запасы муки и сахара.

Море огня я увидел издали. Трамваи дальше не шли. Район был оцеплен пожарными и войсками. Я с трудом пробился к добровольцам, вытаскивавшим всю ночь мешки из крайних полуразрушенных складов. Даже в сотне метров от огня жара была нестерпимая.

Спасенный обгорелый сахар походил на грязный пористый снег. Его скребли лопатами и грузили на трехтонки. Но это была малая толика из того, что находилось на складах.

Несмотря на то, что еще вечером сюда были стянуты почти все пожарные части города и работало более сорока брандспойтов, поливавших семиметровой высоты костер длинными струями воды, пламя не удалось сбить. Подвели толевые крыши складов: от нескольких тысяч сброшенных зажигательных бомб они запылали одновременно и создали сплошное море огня.

Расплавленный сахар, словно раскаленная коричневая лава, ручьями вытекал на соседние улицы, сжигая на своем пути все, что ему попадалось. По расплавленному сахару то и дело пробегали синие огни, лава вздувалась пузырями и, лопаясь, распространяла сладковатый противный смрад. Многим пожарникам пришлось работать в противогазах.

Нельзя во время войны в одном месте хранить столько припасов. В пламени погибли тысячи тонн муки и сахара. Где их теперь раздобудешь? Говорят, что все южные и восточные железнодорожные пути к Ленинграду перерезаны, северные - тоже. Гитлеровцы заняли Шлиссельбург. Остался не очень удобный водный путь через Ладожское озеро. Но разве по этой полоске обстреливаемой воды малыми кораблями - плоскодонными баржами, речными буксирами и катерами - снабдишь большой город?

Несмотря на массовую эвакуацию, в Ленинграде полно людей. В нем, кроме своих жителей, застряли еще беженцы из Прибалтики, Псковщины и пригородов. Одних малых детишек не вывезено четыреста тысяч. Им потребуются озера молока. А где его надоишь? Коров в совхозах осталось немного. Летающих цистерн еще нет, с Вологды не подвезешь.

В продуктовых магазинах совсем опустели полки. Лишь кое - где видны пачки цикория, горчицы, желатина, клейстера для обоев. Но и их расхватывают. Если не пробьем хоть узкой дороги по суше, наголодаются питерцы.

ТИПОГРАФИЯ ШХЕРНОГО ОТРЯДА

12 сентября. Мы отошли с Васильевского острова, когда стемнело, надеясь в затишье проскочить в Кронштадт. Но вдруг по всему городу завыли сирены, а через минуту поднялась зенитная стрельба.

Катер шел по Неве, озаряемой вспышками разрывов. Я всматривался в небо, но самолетов не видел. Казалось, что среди рваных облаков лопаются звезды.

Справа от нас взлетела цепочка красных огней. Она неслась в сторону Балтийского завода.

- Ракетчик на цель наводит! - высказал догадку рулевой.

- Ракеты летят с крыши углового дома, - определил батальонный комиссар. - Надо поймать лазутчика... Остановите катер!

"Каэмка" подошла к берегу. Выхватив пистолеты, мы выбрались на гранитный парапет, соскочили на панель и группой устремились к угловому дому.

У ворот нас встретила дежурная - пожилая женщина с противогазом на боку и красной повязкой на рукаве.

- Кто у вас с крыши сигналит? - заорал на нее батальонный комиссар, размахивавший наганом. Дежурная испуганно начала оправдываться:

- Я не отходила... Я все время тут. На крыше другие дежурят.

Узнав, по какой лестнице попадают на крышу, мы, перескакивая через несколько ступенек, взбежали наверх и прошли на чердак.

Там над ящиком с песком едва светился фонарь "летучая мышь". Две бледные девицы, прижавшись к стояку, с тревогой прислушивались к вою моторов и грохоту зениток.

- Дежурные! - окликнул батальонный комиссар. - Кто у вас тут был?

. - Минька дворничихин. Он никого не слушается... По крыше ходит.

В чердачное окно мы взглянули на крышу. Невдалеке, почти на краю ската, стоял небольшой парнишка и, чем - то размахивая, восторженно вопил:

- Сбили... Наши сбили! Вон горит и падает! Его лицо, озаряемое вспышками разрывов, сияло. А что он держал в руках, разобрать было трудно.

- А ну, давай сюда! - грозным голосом приказал батальонный комиссар.

- Чего? - не расслышав, переспросил парнишка.

- Марш сюда, говорят!

Когда парнишка приблизился, батальонный комиссар схватил его за руку и потребовал:

- Показывай, что у тебя!

Но у парнишки в руках была не ракетница, а железные клещи для обезвреживания "зажигалок".

- Кто с вашей крыши ракеты пускал?

- Никто. Я тут один. Это вон с той, - начал оправдываться парнишка, показывая на соседнюю крышу. - Там дядька за трубой сидел. Он в кулак курил, а потом пулять начал... Я думал - по самолетам.

Мы стали вглядываться в крышу затемненного здания. Но разве наводчик станет ждать, когда придут за ним и схватят. Он, конечно, исчез.

Велев ребятам немедленно сообщить в милицию о ракетчике, мы вернулись на катер и двинулись вниз по Неве.

В городе возникло много пожаров. Небо над нами постепенно розовело, а на востоке оно стало багровым.

Затемненный катер шел с предосторожностями, чтобы в темноте не наткнуться на встречное судно.

Простор залива встретил нас громовыми раскатами. Одновременно стреляли из тяжелых орудий Кронштадт, форты и корабли. Впереди то и дело мелькали оранжевые вспышки. Жерла орудий изрыгали воющий, визжащий, сотрясающий воздух металл. Огромный купол неба исчертили огненные траектории. Артиллерия северных фортов палила в сторону реки Сестры, а Кронштадт и корабли - по Петергофу и соседним пригородам.

- Ну и бьют! - сказал кто - то за моей спиной. - Снарядов не жалеют. Видно, немцы сильно прут. Сколько их намолотили, а все не остановить.

Вскоре мы вошли в зону такого невообразимого грохота, что не слышали собственных голосов.

Я посмотрел в сторону Ленинграда. Налет авиации продолжался, В небе метались лучи прожекторов. Пожары не унимались, над городом стояло зарево.

Наш катер, стороной обходя стреляющие корабли, лавируя между транспортами и баржами, сигналя постам наблюдения, миновал Морские ворота и доставил нас в Итальянский пруд к штабной пристани.

Затемненное здание штаба снаружи казалось необитаемым. Под синей лампочкой я заметил часового в каске. Он жестом показал, куда нужно идти.

В вестибюле тоже стояли часовые с полуавтоматами, а у телефонов сидели строгие старшины.

Интендант с тремя серебристыми нашивками, проверив наши предписания, коротко сказал:

- Проходите.

Оставив чемодан в закутке раздевалки, я отправился разыскивать второй отдел политуправления.

В тускло освещенный коридор доносился стрекот пишущих машинок, громкие голоса оперативников, диктующих приказы, звонки телефонов, какое - то гудение, дробный стук ключей радистов. Висел слоистый табачный дым.

В комнатах политуправления взлохмаченные инструкторы сидели в расстегнутых кителях. Одни принимали по .телефонам донесения, другие сами печатали на машинках сводки, третьи, зарывшись в бумаги, что - то писали. Я обратился к инструктору по печати, который, чуть ли не водя носом по узкой полоске бумаги, вычитывал гранки воззвания моряков к ленинградцам. Оторвавшись от чтения, он некоторое время близоруко смотрел на меня и не понимал, чего я от него хочу, а постигнув, неохотно поднялся и сказал:

- Пройдем к полковому комиссару.

Он провел меня в небольшую комнату к начальнику второго отдела Добролюбову. Полковой только что вернулся с фронта и был возбужден.

- Писателю не здесь, а на Пулковских высотах следовало быть! воскликнул он.

- С охотой, но... меня послали сюда.

- Это не к вам лично. Но стоило бы посмотреть, как герой гражданской войны Клим Ворошилов у Пулковских высот с моряками в атаку ходил!

Эта весть не вызвала у меня восторга.

- Неужели так плохи наши дела, что главнокомандующий вынужден ходить в атаку? - с тревогой спросил я.

Мой вопрос смутил полкового комиссара, он поспешил отпустить инструктора и, когда мы остались вдвоем, доверительно сообщил:

- Положение очень тяжелое. Фашист, сволочь, прет и прет. Измолотим одну дивизию - на подходе другая! Гитлер пообещал, что после взятия Ленинграда кончится война. Вот они и лезут. Прямо одержимые! Наша первая бригада с ходу в бой вступила. Третий день дерется на Пулковских высотах. Положение отчаянное. Устали орлы, на ногах едва держатся. Ворошилов, видно, решил взбодрить. Схватил винтовку и пошел впереди. У комбрига дух захватило: "А вдруг убьют маршала, - беды не оберешься!" Подобрал самых отчаянных ребят и кинулся прикрывать Климента Ефремовича. В общем, страху натерпелись и он и комиссар. Но Ворошилов воодушевил моряков - за день больше десяти атак отбили!

- Что же будет дальше?

- Все решат ближайшие дни, а может, и часы. Флот не жалеет снарядов. Слышите, как бьют крейсеры и линкор?

От стрельбы тяжелых батарей дребезжали в рамах стекла и мигала электрическая лампочка под потолком, Полковой комиссар вдруг стал официальным.

- Вас, как имеющего уже некий опыт войны, мы назначаем редактором многотиражной газеты воюющих кораблей, - сказал он. - Соединение сборное. В него входят корабли разных ОВРов - рижского, таллиннского, выборгского, кронштадтского. Будете выпускать газету для сторожевиков, минных заградителей, тральщиков, сетьевиков, спасателей и морских охотников. Кораблей, как видите, много. Но в соединении нет ни типографии, ни наборщиков, а газету надо выпускать немедля.

- Как же я это сделаю?

- Могу подсказать некие ходы. Здесь, на рейде, как мне докладывали, болтается баржа, прибывшая из Трон-зунда. На ней редактор и имущество газеты шхерного отряда. Разыщите эту баржу и посмотрите, что вам может пригодиться. Редактора отошлете в наше распоряжение.

- Есть, - сказал я, хотя представления не имел, как сумею наладить немедленный выпуск газеты.

Уже надвигалась ночь. Артиллерия фортов и кораблей продолжала бить по южному берегу. Было тревожно и душно, как перед грозой. "Неужели и ночью передышки не будет?" - невольно подумалось мне.

В темноте я с трудом разыскал у Петровского парка здание кронштадтского ОВРа. Начальник политотдела полковой комиссар Ильин еще не спал. Это был невысокий, круглолицый человек с тусклыми глазами и глухим голосом.

- А - а, редактора прислали... Очень хорошо. Когда же мы газету начнем выпускать? Меня уже теребят.

- А у вас есть хоть какое-нибудь типографское оборудование? - спросил я, надеясь на чудо.

- Типографское? - переспросил он. - Нет, даже простого ротатора не имеем. Политотдел сборный, имущества много, но все какое - то не то.

Где же вы намереваетесь газету печатать?

- А это уж ваше дело. Может быть, городская типография возьмет? Но у нас нет денег.

- На первое время мне нужны два - три сотрудника.

- Сотрудников найдем, - уверил он. - Построим завтра вновь прибывших и спросим, кто с газетами имел дело. А пока можете взять старшину Петра Клецко. Он у нас по печати: за газетами ездит, почту разносит...

Поняв, что в газетном деле начпо ничего не смыслит и серьезной помощи не окажет, я решил дождаться утра.

- Куда разрешите устроиться на ночь? - спросил я у него.

Начпо вызвал старшину, сидевшего за пишущей машинкой в приемной. Тот взял у меня аттестат на питание и отвел в одну из комнат политотдельцев. В ней стояло три койки. На крайней спал старший политрук из морской погранохраны. Это я определил по нашивкам на рукавах кителя, висевшего на спинке стула. Несмотря на грохот тяжелой артиллерии и позвякивание стекол в окне, он спал на спине с открытым ртом, словно убитый.

Я разделся, погасил свет и лег на койку у стены, которая от мощных залпов вздрагивала, источая запах известки.

На новом месте не спалось. Лишь временами охватывало какое - то странное оцепенение. Мне мерещилось, что я плыву по штормовому, грохочущему морю и не могу удержаться на койке, потому что руки не подчиняются мне... Я падаю и не могу достигнуть палубы, вместо нее - свистящая пустота.

К утру стрельба как будто несколько стихла и стекла окон перестали дребезжать.

"Видно, стреляю! малым калибром с залива, - соображал я. - А может, немцы уже ворвались на улицы Ленинграда, не будешь же палить двенадцатидюймовыми снарядами по домам".

Со двора послышалось нарастающее завывание сирены. Захлопали двери. Снизу донесся топот многих ног.

Вскочив, я быстро оделся и хотел бежать. Но куда? Зачем? Здесь я не был "расписан", не имел своего поста, как на "Полярной звезде".

- Куда тут деваться во время тревог? - спросил я у соседа по койке.

Тот зевнул, потянулся и, закурив, ответил:

- Вчера в Петровский парк загоняли. Там наши бомбоубежища.

Видя, что старший политрук никуда не спешит, я тоже остался в здании.

Воздушная тревога длилась недолго. Не успел я побриться, как по радио разнеслась песня горниста, играющего отбой.

Отыскав секретаря политотдела, я попросил вызвать почтаря. Ко мне явился главстаршина в поношенном бушлате и черных краснофлотских брюках, заправленных в голенища кирзаков. Внешность его была какой - то стариковской, хотя ему не было и тридцати лет. Старили главстаршину мешки под глазами и стертые зубы, державшие обгорелую трубку. Мне показалось, что этот морячина попал в ОВР из торгового флота. На малых судах боцманы и механики любят напускать на себя солидность морских волков.

- Где вы до войны плавали? - спросил я.

- На Балтике. И на островах служил. Морское дело знаю, могу исполнить любую работу. Можете проверить. Морских волков узнают по аппетиту и беспробудному сну. Всеми этими качествами я обладаю в полной мере.

Главстаршина, поняв, что я не кадровик, что передо мной можно не тянуться, распустил язык. Он явно рисовался, изображая развязного эрудита. Видно было, что это тертый калач.

- Говорят, вы стихи пишете? - поинтересовался я.

- Могу.

- В газете приходилось работать?

- Было дело. На Гогланде за редактора многотиражку подписывал.

- Почему же вас почтальоном сделали?

- В политотделе думают, что это самая близкая к писательскому труду деятельность.

Клецко был старожилом в соединении, он знал, где и что можно добыть и к кому обратиться. В первый день я не уловил в нем швейковских задатков и предложил:

- Пойдете в секретари многотиражки?

- Хоть сейчас! Надоело с почтальонской сумкой таскаться и всюду слышать одни попреки: "Где мои письма? Куда их деваете?" - точно я их сам пишу или рву. Один даже сказал: "Он их выбрасывает, чтобы меньше бегать". А разве я виноват, что письма плохо ходят? Прихожу на камбуз, а кок "расхода" не оставил. "Я тебя, гада, кормить не буду. Отдай письмо". А где я его возьму?..

- Значит, договорились, - перебил я главстаршину. - Сейчас же отправляйтесь и доложите начальству, что слагаете с себя почтальонские обязанности и переходите в мое подчинение. Как только сдадите сумку, будем действовать сообща. Нам надо разыскать на рейде СБ-1. Для этого хорошо бы раздобыть небольшой катеришко. Кто здесь катерами распоряжается?

- Штаб. Но лучше пойти к командиру базы ОВРа - интенданту третьего ранга Белозерову. У него свои катера. Сходим вместе, а то он на меня накинется, подумает, что я сам к вам напросился.

Не теряя времени, мы зашагали к начальнику базы. В приемной нас остановил толстощекий старшина:

- Сейчас нельзя, начальник занят.

- У меня нет времени ждать, - сказал я и решительно направился к двери. Клецко отстал, он не решался без вызова показаться на глаза начальству.

В небольшой комнате за столом сидел белобрысый, почти безбровый интендант с бледным лицом и перебирал бумаги. Мельком взглянув на меня, он буркнул:

- Занят. Придите позже.

Но я сделал вид, что не расслышал его, представился. Интендант сразу же поднялся. Видимо, в его расчеты не входило обострение отношений с будущим редактором газеты. Из сурового он стал приветливым.

- Очень рад. Чем могу служить? - спросил интендант. А узнав, для какой цели мне понадобился катер, он даже обрадовался: - Давно мечтаю заиметь свою типографию, а то бегай, выпрашивай каждый бланк. А тут и ведомости сможем отпечатать, и накладные...

Я не стал возражать. Зачем же с первой встречи портить отношения? И решил, что теперь можно поговорить и о Петре Клецко.

- Да сделайте милость, забирайте. Только наплачетесь вы с ним, предупредил Белозеров. - Чистый Швейк! Впрочем, такой вам может сгодиться. Ему все баковые сплетни известны. Один вашу газету заполнит.

В общем, забирайте, а для порядка прикомандирую вам своего помощника по строевой. Вы только разыщите баржу и приберите ее имущество к рукам, а разгрузку и доставку возложите на Макарова. Он все произведет в лучшем виде.

Интендант Макаров оказался расторопным человеком. Без всяких возражений он отправился со мной на Петровскую пристань.

Проходя через сад, затененный огромными дубами, кленами и серебристыми тополями, мы остановились перед памятником Петру Первому, сооруженному ровно сто лет назад.

"Оборону флота и сего места держать до последней силы и живота, аки наипервейшее дело", - прочитал я петровский завет.

Сумеем ли мы его выполнить? Опасность, нависшая над Кронштадтом и Ленинградом, видно, не убавилась. Артиллерия кораблей и фортов продолжала бить по побережью. От частых залпов, сотрясающих воздух, осыпалась листва с деревьев и, кружась, падала на землю.

У пристани стоял небольшой железный катер. На нем мы и отправились на розыски баржи шхерного отряда.

В заливе виднелось много разномастных барж, они были рассредоточены по всему плесу. Небольшие деревянные баржи стояли на отмелях, выпустив вверх аэростаты, а большие железные покачивались на якорях на изрядном расстоянии друг от друга.

- В них снаряды и бомбы с прибалтийских баз, - объяснил Макаров. Близко во время обстрела лучше не подходить.

Ветер вздымал небольшую волну, но мы его не чувствовали. Мне стало жарко. Расстегнув ворот кителя, я в бинокль разглядывал каждую баржу.

СБ - 1 мы нашли на восточном рейде. Она стояла на якоре. По борту ходил часовой с винтовкой.

- Кто идет? - окликнул он, становясь наизготовку.

- Свои, - ответил Макаров и, не обращая внимания на протесты растерявшегося часового, приказал рулевому подойти к борту.

Зацепившись крюком за баржу, я увидел выглянувшего из трюма пограничника со "шпалой" в петлицах.

- Здесь типография шхерного отряда? - спросил я у него.

- Здесь, - отозвался пограничник. - И не только типография, но и вся редакция. Наконец - то вспомнили. Мы вас давно ждем.

- Меня не укоряйте, - остановил я его. - К Пубалту имею такое же отношение, как и вы. В Кронштадте и суток не пробыл. Мне приказано принять имущество газеты, а вас отослать в отдел печати.

- Ну что ж, принимайте, - огорченно сказал он. - Всегда так, сработаешься с людьми, а тебя сразу в другое место.

Он провел меня по шаткому трапу в свой отсек баржи. Там на грудах бумаги сидели три девушки в тельняшках и черных юбках, подпоясанных широкими матросскими ремнями. Две из них при свете лампочки разбирали шрифт и раскладывали по ящикам кассы, третья что - то писала. При нашем появлении они встали и вытянули руки по швам.

- Садитесь, - с досадой сказал редактор. - Я же вам говорил, что во время работ начальство не приветствуют. - И, обратясь ко мне, добавил: - Вот видите - на барже два номера газеты выпустили.

- А где отпечатали?

- На этой "американке", - показал старший политрук на небольшой печатный станок, установленный в углу.

- А других типографских машин вы не вывезли?

- Нет. Для походной редакции и этой достаточно. Зато шрифтов у нас много. Да что я рассказываю... Вот список редакционного имущества. Проверяйте.

И он протянул мне развернутый лист бумаги. Занявшись проверкой, я натолкнулся на четыре кучки гранат и патронов.

- Мое войско вооружилось, - смущенно ответил старший политрук. - Ждали нападения катеров. Решили живыми не сдаваться.

Одна из девушек вдруг поднялась и спросила:

- Товарищ старший политрук, разрешите обратиться?

- Обращайтесь.

- Мы просим послать нас на сухопутный фронт. Надоело на этой проклятой барже сидеть.

- Теперь с рапортами не ко мне, а к другому старшему политруку, объяснил редактор, указывая на меня. - Вы перешли в его подчинение... Как он решит.

Девушка решительно шагнула ко мне и протянула три рапорта.

- А что вы на фронте намерены делать? - спросил я.

- Здесь на барже мы оказывали первую помощь раненым. И видно, не плохо, врач похвалил. Кроме того, мы стрелять умеем.

- А в редакции работать больше не желаете?

- А кому нужна будет теперь газета, на закрутку что ли?

- Понадобится в любом случае. Без газеты не обойтись.

- А у нас здесь даже курящие не брали. Говорят, бумага толстая.

- Значит, плохую газету выпускали.

- Как плохую? - захорохорился редактор. - Сам последние сводки по радио принимал, свежими печатал.

- Да не в укор вам, - поспешил я успокоить его. - Просто объясняю, какой газета должна быть в принципе.

- Все равно хотим на фронт, - продолжали твердить свое девушки.

Их упрямство вывело меня из терпения, и я строго заметил:

- А с дисциплиной у вас неважно дело обстоит. Военные люди находятся там, куда их ставят. Понятно? Где вы их взяли? - спросил я у редактора.

- В Выборге мобилизовали... двух наборщиц и корректора. До этого военной службы не проходили. А насчет дисциплины вы правы, есть распущенность.

- Остаетесь в типографии, - сказал я девушкам. - А если понадобимся на фронте, пойдем вместе.

Девушки обиженно умолкли и стали укладывать свои вещи.

В редакционный отсек спустился и интендант Макаров. Он уже успел облазить всю баржу и пришел не одни, а с хитроватым техником - интендантом шхерного отряда.

- Мы беспризорные, отряда нашего уже не существует, - пожаловался снабженец. - Вы теперь наши хозяева. Так забирайте со всеми потрохами. Сколько же можно тут болтаться под обстрелом! Еще утопят.

- Но на всех у меня нет полномочий.

- А всего - то всего - два бойца осталось от команды, я да жратвы немного в ящиках.

- Но зачем мне баржа?

- Не вам, а для базы пригодится, - негромко вставил Макаров. - Вы только распишитесь, что приняли в свое распоряжение имущество типографии и... личный состав. А все остальное мы сами оформим.

Он дал мне расписаться в каких - то двух ведомостях и сказал:

- А теперь можете отправляться по своим делам. Все сделаем в наилучшем виде. Можете не беспокоиться.

Мне и в голову не могло прийти, что в такое тревожное время интенданты пойдут на какую - то махинацию.

Попрощавшись с девушками и печатником, редактор подхватил свой потертый чемоданишко, полевую сумку, и вместе со мной перебрался на катер.

Катер, обходя стороной корабли, ведущие бой с берегом, проскочил морские ворота и доставил нас в Итальянский пруд.

В Пубалте мы нашли только инструктора по печати.

- Все в разгоне, - сказал он. - Немцы усиливают нажим. Сегодня, видно, критический день.

Он тут же при мне передал редактору шхерного отряда предписание явиться во вновь сформированную бригаду морской пехоты, а у меня спросил:

- А вашу газету когда получим?

- Через день или два, - пообещал я.

Нашему соединению приказано морем перебросить в Ленинград две дивизии с Ораниенбаумского "пятачка". Для этой операции подбираются только плоскодонные суда с мелкой осадкой - канонерские лодки, быстроходные тральщики, сторожевики и баржи с буксирами, способные ходить не по главному фарватеру, а и по другим участкам залива, не помеченным вехами.

На две дивизии надо послать много судов. Как же с такой армадой произведешь тайную переброску войск? Пришлось для каждого судна определять точный час подхода к пирсам, составлять график быстрой погрузки и определять пути ночного перехода.

Все штабисты и политработники заняты предстоящей операцией. Начальство не загрузило лишь редактора газеты. Но разве будешь бездельничать? Я закрылся в своей комнате и под пальбу артиллерии написал передовицу. Начиналась она так:

"Над Ленинградом нависла смертельная опасность. Очумелые гитлеровские орды, несмотря на огромные потери, прут и прут. Они несут на штыках рабство, нищету и позор. Неужели мы позволим фашистской чуме осквернить город революции, город Ленина?

Да никогда!

Ни шагу назад. Враг должен быть остановлен! А если мы его пропустим нас проклянут матери, жены, дети. Нам не простят позора.

Только победа!

Грозен народ в своем гневе. На защиту Ленинграда выйдут все от мала до велика. Пока бьется наше сердце, пока видят глаза, а руки держат оружие, не бывать фашистской сволочи на Невском!

Никакой пощады врагу!

Не будем жалеть ни свинца, ни стали, ни пороху. Пусть гитлеровцы дрогнут от страха и захлебнутся кровью! Иного выхода у нас нет..."

Не успел я поставить завершающего восклицания, как послышался стук в дверь. За мной прибежал секретарь политотдела.

- Срочно к бригадному комиссару! - сказал он.

"Видно, выговор получу, что своевременно не представился", - подумал я. И захватив с собой передовицу, поспешил в штабную половину здания.

Меня встретил черноглазый бригадный комиссар. Он явно куда - то спешил, был в кожаном реглане и высоких охотничьих сапогах.

- Радун, - коротко назвал он себя после моего представления. - Мне доложили, что типография уже прибыла. Сумеете сегодня выпустить газету?

- Навряд ли, - ответил я. - Надо установить "американку", разложить шрифты... Да и материала нет.

- Не очень - то вы мобильны, - заметил бригадный комиссар. - А нам позарез необходимо печатное слово.

- Может, листовку? - нерешительно предложил я.

- Хм, листовку?.. А знаете, это еще лучше! Когда текст будет?

- Он готов.

Я показал ему незаконченную передовицу. Он тут же бегло прочитал ее и сказал:

- Мне нравится. Но не слишком ли краски сгустили?

- А разве у нас лучше положение? Правда и откровенность действуют сильней.

- Ладно, подписываю, - согласился он с таким видом, точно бросался в омут будущих неприятностей. - Сколько к ночи дадите экземпляров?

- Две тысячи, - наобум пообещал я.

- Действуйте. Листовки раздадим бойцам на наших кораблях.

Типографское имущество прибыло на двух грузовиках. Его разместили в бывшей шкиперской кладовой.

Я собрал свое "войско" и, рассказав о готовящейся переброске стрелковых дивизий на помощь Ленинграду, спросил:

- Сумеете сегодня для этих бойцов напечатать листовки?

- Дайте текст, наберем за два часа, - ответила рослая наборщица Тоня Белоусова. - Ведь так, Катя? - спросила она подругу.

- Так, - отозвалась несловоохотливая Катя Логачева, прикрывая ладошкой рот. У нее не хватало двух передних зубов, и она все время пыталась скрыть свой недостаток.

- Какой разговор! Бойцы кровь проливают, а мы что же - прохлаждаться будем? - добавила корректор Раиса Справцева. - Сделаем.

- Ну, а мы - как прикажут, - сказал худощавый тихоня печатник Архипов. - Помогите только станину развернуть.

- Тогда за работу! - скомандовал я.

Наборщицы, распаковав плоские ящики со шрифтами, принялись набирать текст листовки, а Клецко с Архиповым занялись установкой "американки".

Через два с половиной часа наша редакция стала выдавать листовки, сильно пахнущие керосином и краской.

- Хорошо, что с типографским душком, - нахваливал Клецко. - На закурку не пойдут.

Его почтальонский опыт нам очень пригодился: Клецко знал, куда и каким людям надо вручать пачки листовок, чтобы они попали на корабли, участвующие в операции.

С последними пакетами я сам отправился в Ораниенбаум.

Погрузка войск шла на всех пирсах. Затемнение строго соблюдалось. На верхних палубах не разрешалось курить даже в кулак. Нетерпеливые бойцы роптали, а опытные следили за ними и приговаривали:

- Лучше потерпеть часок, чем под обстрел попасть, да еще на воде.

Разведка противника еще не приметила погрузки. По всему южному побережью шла пальба, а на ораниенбаумской пристани еще ни один снаряд не разорвался.

Корабли принимали бойцов с вооружением и немедля уходили в залив, а их место занимали новые тральщики, сторожевики и канонерские лодки.

Я понимал, что на затемненных палубах бойцы листовок не прочтут, поэтому весь оставшийся тираж отдал политрукам стрелковых батальонов, которые переправлялись во вторую и третью очередь.

Первая ночь прошла благополучно, лишь в полдень гитлеровцы обстреляли ораниенбаумский порт. Но весьма неточно: ни корабли, ни хорошо укрытые в верхнем парке бойцы не пострадали.

16 сентября. Порывистый ветер гонит изодранные тучи. Временами хлещет дождь. Земля промокла, стоят лужи. Наступившую темноту разрывают вспышки орудийных залпов. Стреляют корабли и все северные форты.

Я знаю, что сейчас в этой воющей и грохочущей мгле, раскачиваясь на волнах, идут переполненные войсками наши сетьевики, тральщики и баржи. Всю ночь они будут переправлять войска в Ленинград. Пока переброска идет без потерь.

18 сентября. То, что нам сообщили, не решаюсь даже доверить тетради. Впрочем, если это произойдет, уже не будет тайной. Мой долг зафиксировать, как это было.

Полчаса назад Радун собрал политотдельцев и приглушенным голосом сказал:

- Мы должны быть готовы к самому худшему, хотя командование не собирается отдавать Ленинград. На случай, если немцы прорвутся в город, на предприятиях созданы "тройки" по уничтожению всего того, что не должно попасть в руки противнику. Будут заминированы заводы, мосты, крупные здания. К этому должен подготовиться и флот. Короче говоря, на каждого из вас заготовлен конверт. Распечатаете только тогда, когда получите приказ. Каждый будет отвечать за потопление конкретного корабля. Мы обязаны сделать фарватер непроходимым, ни один наш корабль не должен достаться Гитлеру.

Ошеломленные неожиданной вестью, первые секунды мы не могли вымолвить слова, ждали, что еще скажет Радун. А он стоял бледный и молчал. Наконец поднялся старший политрук Филиппов и осевшим голосом спросил:

- Куда деть команду перед потоплением корабля?

- В море возьмете только необходимых. Перед потоплением погрузите людей на катера или шлюпки, захватите оставшийся провиант и оружие. Всем нужно вернуться в Кронштадт, а если не будет такой возможности - высаживайтесь на берег и действуйте самостоятельным отрядом. Задача: уничтожить больше живой силы противника. Под руинами Ленинграда должна погибнуть армия оккупантов.

Других вопросов не было. Мы разошлись с тяжелым чувством на душе. Каждый понимал, что критический момент может настать в любой час. Надо к нему подготовиться.

Вернувшись, я разобрал и смазал маслом пистолет. Собрал весь запас патронов. Что же еще захватить с собой? Тетрадь и блокнот. Их я заверну в резиновую маску противогаза и буду носить в сумке. Еще понадобятся спички и папиросы. В случае беды - нормы снабжения сократятся. Надо бы добыть сухарей или галет. Поговорю об этом на корабле.

20 сентября. Вчера на Котлин упали первые бомбы. Одна разорвалась невдалеке от Петровского парка. Осколком убило школьницу, которая смотрела в окно.

На "Марат", стрелявший с канала по берегу, напала авиация. На борту линкора разорвались бомбы. Но он пришел в Кронштадт своим ходом. Здесь будет ремонтироваться. ОСТРОВ ПОГИБШИХ ЖЕНИХОВ

21 сентября. Прошло только три месяца войны, а такое ощущение, что мы воюем давно. Очень уж много было тревог, бессонных ночей, обстрелов и бомбежек. Мирная жизнь и покой вспоминаются как нечто далекое, несбыточное.

Кронштадт с его фортами мешает немцам продвигаться к Ленинграду. Гитлер отдал приказ: "Сравнять остров Котлин с водой". Сегодня мы ощутили действие этого приказа.

С утра верстался номер многотиражки, посвященной итогам трехмесячной борьбы. И вдруг в репродуктор послышался голос местного диктора:

- Воздушная тревога! Воздушная тревога! Всем в укрытие!

Мы слышали не раз подобные призывы, поэтому не кинулись в убежище. Петровского парка, а остались работать в здании.

Вскоре послышалась частая пальба зениток и гудение моторов. Шум нарастал, надвигался... Я выглянул в окно - и увидел наползавшую с моря тучу черных крестов. Это были "юнкерсы" и "мессершмитты". Их было много. Они шли волнами...

Грохот зениток стал таким, что казалось, будто рушится раздираемое над головой небо. С противным воем и свистом посыпались бомбы. Я отпрянул от окна и крикнул своему "войску":

- На улицу! В здании задавит обломками...

Мы выскочили во двор. И тотчас же попятились под навес у входа. Сверху падали горячие, зазубренные осколки зенитных снарядов. Они звякали о булыжник, разбрызгивали лужицы.

Многие овровцы жалели, что своевременно не укрылись в земляных щелях парка. Теперь туда не пройдешь, свалят осколки.

А черные самолеты, как стаи воронья, продолжали кружить над Кронштадтом.

В угол парка упала бомба огромной силы. Воздушной волной всех нас повалило... Когда я вскочил на ноги, то увидел, как через каменное здание перелетела во двор добрая треть ствола расщепленного дерева, вырванного с корнем. Кора на нем висела длинными вожжами, а ствол белел, как обнаженная кость.

Плохо человеку, когда он не у пулемета и не у пушки, а вынужден, изнывая от ожидания, вслушиваться в свист бомб и думать: "Вдруг не убьет, а лишь поранит, сделает уродом или калекой на всю жизнь. Лучше смерть, но какая бесславная и бессмысленная!"

Налет длился минут пятнадцать, а нам он показался изнурительным часом. Наступившая тишина не могла успокоить возбужденного сердца.

Вернувшись со двора, мы увидели в типографии разбросанную бумагу и перевернутый верстак. Все покрывали известковая пыль и обломки обвалившейся штукатурки. Стекол в окнах не было, они начисто вылетели.

Осколками стекла и штукатурки повредило шрифты в подготовленной к печати полосе. Девушкам пришлось вооружиться шильями и выковыривать изувеченные литеры, заменять их новыми.

Ходивший на разведку Клецко вернулся с невеселыми вестями.

- Обеда сегодня не будет, - сообщил он. - Нет ни воды, ни света. Все, что варилось и жарилось, - пойдет в помойку. Сейчас только унесли двух коков. Во время налета они смотрели в окна. Одному осколком стекла вышибло глаз, другому лицо порезало. В открытые котлы и противни тоже попало стекло. Обед выдадут сухим пайком...

Но не успел он, рассказать о том, что видел, как опять раздался сигнал тревоги. На этот раз мы бегом устремились в Петровский парк и забились в щели под землей.

Тошно прятаться в укрытии и не знать, что творится над тобой. Доносятся лишь глухие удары, от которых колеблется почва, и сверху за ворот сыплется песок. Иногда врываются отсветы взрывов и с грохотом рушатся деревья.

В парке мы натерпелись такого страха, что больше сюда нас не заманишь ни уговорами, ни приказом. Все бомбы, не попавшие в цеха Морского завода и в пирсы Усть-Рогатки, падали на нас. Они вонзались под корни деревьев, вздымали к небу тополя, дубы или, застряв в глубине, хранили молчание.

Что это за бомбы? Может, замедленного действия? Лучше быть подальше от них.

Во время третьего налета мы понеслись в ров у Якорной площади. Там под толщей земли была вырыта узкая, как туннель, пещера. Но она оказалась плохим бомбоубежищем. Строители не сообразили установить вентиляцию. Людей в пещеру набилось столько, что женщины и дети стали задыхаться, терять сознание. Пришлось их выносить на свежий воздух и под грохот бомбежки приводить в сознание.

Потом мы укрывались в цементных трубах, приготовленных для канализации, и к вечеру поняли, что в Кронштадте очень мало надежных бомбоубежищ. Населению, да и военным, деваться некуда.

Штаб ОВРа и политотдел, чтобы не быть погребенными под обломками зданий, еще днем перебрались в казематы Кроншлота. И мне приказано явиться туда же, найти место для типографии и перевезти ее на остров.

Как только отпечатаем тираж газеты, парни примутся разбирать "американку", а девушки - упаковывать шрифты для нового и, видимо, самого опасного путешествия.

Довезем ли мы свое имущество до Кроншлота? Не утопить бы его в пути. Хотя бы ночью налетов не было.

В городе разрушено много домов. Краснофлотцы разбирают на улицах завалы. После отбытия штаба и политотдела старшим в базе остался Белозеров. Его нервы не выдержали дневной бомбежки. Я встретил Белозерова во дворе без кителя, в белой рубашке с разодранным воротом, таким пьяным, что разговаривать о чем - либо было бесполезно. Он покачивался, бормотал что то невнятное и утирал тыльной стороной кисти слезы.

Где я возьму людей на погрузку? Самим нам не справиться.

22 сентября. Грузчиков не достал. Пришлось одному отправиться в политотдел на стареньком рейдовом катере. До Кроншлота недалеко, но мы добирались минут двадцать, потому что вдруг начали вздыматься белые "свечки". Это гитлеровцы из дальнобойных орудий били по рейду, Морзаводу и улицам Кронштадта.

Снаряды с визгом проносились над головой. От разрывов на Морзаводе поднималась красная кирпичная пыль.

Проскочив опасное место, мы укрылись в кроншлотской бухточке.

Кроншлот - это искусственный островок перед входом в Петровскую гавань. Говорят, что он держится на сваях, вбитых в грунт еще в петровские времена.

Если смотреть на Кроншлот сверху, то по форме своей он напоминает огромную вытянутую каплю с круглым глазом в середине - неглубоким затоном, в который могут заходить катера и буксиры.

На островке всего четыре строения. На самом кончике капли - почти дачный домишко с верандой. У бухты - эллинг для небольших судов и двухэтажное круглое здание с крохотными комнатами.

На самой широкой части Кроншлота высится солидное главное здание с глубокими подвалами - казематами. Со стороны моря оно облицовано толстенным слоем гранита. Петр Первый, точно предвидя будущие обстрелы и бомбежки, строил его прочно и надежно. Стены здания имеют чуть ли не четырехметровую толщину: два метра кирпичной кладки и почти столько же отесанного гранита. Около здания на поляне высажены клены.

В главном здании под землей в казематах расположился штаб. В первом этаже политотдел, а в верхних помещениях - кубрики краснофлотцев, старшин и командиров.

Мне отведено место в обширной комнате со сводчатым потолком. В ней двенадцать коек, выстроившихся в три ряда. Заняв свою койку, я отправился к начпо и доложил, как обстоит дело с вывозом типографии. Он выразил недовольство и нехотя позвонил командиру базы, обязав его доставить типографию в Кроншлот.

- А вы оставайтесь здесь, - предложил Ильин. - В шестнадцать часов будет совещание политработников. Подготовьтесь сообщить о планах газеты.

Прошедшей ночью я не сомкнул глаз. Смертельно хотелось спать. От начпо прошел прямо в кубрик и не раздеваясь улегся на койку. Несмотря на продолжавшийся обстрел, я мгновенно уснул. Человек способен привыкнуть ко всему.

Проснулся от сотрясений. Было уже три часа дня.

Гитлеровцы опять устроили массовый налет авиации на Кронштадт. Кроншлот они не трогали. Только случайно какой - то самолет обронил бомбу на отмели у маяка.

С Кроншлота мы спокойно наблюдали за тем, что творилось на рейде и в воздухе. Сегодня впервые вступили в бой над морем шесть краснозвездных истребителей. Они, как юркие коршуны, врывались в строй бомбардировщиков и клевали их то с одной стороны, то с другой, не давая прицельно бомбить. Порой нападали с такой яростью, что из бомбардировщиков валил дым. "Юнкерсы" взрывались в воздухе, пылая падали в воду.

Итог удивительный: не потеряв ни одного истребителя, советские летчики сбили восемь "юнкерсов". Где же держали этих асов? Почему их не посылали в бой раньше?

По подсчетам штаба, вчера на Котлин нападало сто восемьдесят самолетов. А нам показалось, что их было несколько сотен. Ведь небо потемнело.

Вчера сильно досталось линкору "Октябрьская революция". Он шел по Морскому каналу и вел огонь из двенадцатидюймовых пушек по берегу, захваченному противником. На траверзе Петергофа на него напала эскадрилья пикирующих бомбардировщиков. Линкор мгновенно открыл зенитный огонь. Все же одному бомбардировщику удалось прорваться... Бомбы угодили в носовую часть корабля и разворотили железную палубу. Но линкор не потерял боеспособности: продолжал стрелять, дошел до Кронштадта и здесь встал на ремонт.

Кроме линкора на рейде пострадали эсминцы "Грозящий" и "Сильный", плавбаза подводников "Смольный" и развалился от взрыва старенький транспорт "Мария".

Сегодня снаряды попали в цеха Морзавода, разрушили стенку дока. Среди рабочих много убитых и раненых. Артиллерийский налет был неожиданным, судостроители не успели укрыться в земляных щелях.

23 сентября. Тяжелейший для флота день.

Утро выдалось теплым и ясным, почти безоблачным. Такая погода в сентябре - редкость, но она не радовала кронштадтцев: ждали воздушных налетов.

Чтобы противник не видел целей, моряки подожгли дымовые шашки. Кронштадт и его рейд словно окутало белой кисеей.

Немецкая дальнобойная артиллерия стреляла то по рейду, то по городу. Несколько раз появлялись бомбардировщики, но зенитчики не дали им прицельно бомбить.

Время подошло к обеду. Выйдя из каземата на свежий воздух, я уселся на гранитный парапет и, любуясь ставшим невдалеке у Усть-Рогатки линкором "Марат", закурил.

Со всех сторон завыли сирены. На Кронштадт надвигалась очередная туча самолетов. Понимая, что им незачем бомбить Кроншлот, я не ушел в укрытие.

Загрохотали зенитки кораблей. В небе перед самолетами запрыгали белые мячики разрывов.

- Ура! Попали! - закричал краснофлотец, остановившийся рядом со мной.

Один из "юнкерсов", задымившись, вышел из строя. Он метался, чтобы сбить пламя, но ярко вспыхнул и упал в море.

Остальные же бомбардировщики, несмотря на ураганный заградительный огонь, продолжали двигаться по курсу. Только у Кронштадта они разделились на несколько групп и стали заходить на пикирование.

Я видел, как зенитчики линкора "Марат" усилили огонь. Вверх, навстречу пикировщикам, понеслись цепочки огненных трасс...

Послышались взрывы бомб где - то у подплава. И вдруг на носовой палубе "Марата" вспыхнул слепящий огонь... Вверх взвилось острое пламя и рассыпалось искрами... На Кроншлот накатился двойной взрыв.

Как на экране я увидел медленно поднявшуюся носовую башню линкора с тремя двенадцатидюймовыми пушками и отделившуюся от корабля фок - мачту, с ее мостиками и площадками, сплошь облепленную людьми в белых робах... Фок мачта переломилась на несколько частей и вместе с башней рухнула в воду. Взметнувшиеся брызги, пар и дым обволокли корабль...

Я невольно зажмурился. А когда вновь открыл глаза, то увидел осевший на грунт линкор с начисто оторванным носом. На нем не было ни кривой трубы, ни толстенной фок - мачты, ни передней стальной башни с тремя пушками. Корабль парил, а вокруг него вода кишела плавающими людьми.

Кроншлотцы, узнав о взрыве на линкоре, выскочили из укрытий. Но чем мы могли помочь маратовцам? Только несколько человек, вскочив на рейдовый катер, помчались спасать тонущих.

Воздушный налет продолжался. В бой опять вступили шесть наших ястребков. Они сбили несколько пикировщиков, но разве этим восполнишь потери? Настроение у всех подавленное.

Совещание политработников было коротким. Я решил проведать свое "войско", оставшееся в Кронштадте.

На рейдовом катере, под сильным обстрелом, мы добрались до Петровской пристани. Там несколько линкоровцев переносили с баркаса трупы товарищей и укладывали в кузова грузовиков.

Многотиражку на "Марате" редактировал кинодраматург Иоганн Зельцер. Всего лишь несколько дней назад я видел его в Пубалте. Шутя он похвастался, что во время тревог находится на самом высоком месте, в зенитном расчете на фок - мачте. Фок - мачта затонула. Куда же делся Зельцер?

Я спросил у мичмана, руководившего похоронной командой, не знает ли он о судьбе редактора многотиражки.

- Слышал... Политотдельцы говорили... в подъемнике застрял. И до верха не добрался, - ответил линкоровец и вдруг разрыдался. - У меня там такой друг погиб, что в жисть не найдешь.

Тут же я узнал, что "Марат" несколько дней назад в Морском канале уже пострадал от обстрела и бомбежки. У Усть-Рогатки его ремонтировали рабочие Морзавода. Перед обедом они все собрались в Красном уголке. Немецкая бомба угодила прямо в снарядный погреб. От взрыва сдетонировавшего боезапаса и оторвало линкору нос. Все, кто был в этой части корабля, погибли.

В типографии я застал лишь половину своего "войска", На узлах, засыпанных обломками штукатурки, лежали в шинелях девушки и дремали. При моем появлении они даже не поднялись.

- Когда вы нас заберете? - спросила корректор. - Лежим второй день без дела... И погибнешь неизвестно за что. Нынче думали, потолок рухнет, всех засыпало.

- Сегодня постараюсь забрать. А где мужчины?

- Ушли за сухим пайком. Опять ни обеда, ни ужина, - пожаловалась Тоня. - Хоть бы в поварихи взяли.

Я отправился к Белозерову и не ушел от него, пока он не выделил пятитонку и команду грузчиков.

Нам удивительно повезло: за пятнадцать минут шоферы успели доставить имущество на пристань, а там - сгрузить на готовый к отходу катер. Когда одновременно начался обстрел и воздушный налет, мы уже были в бухте Кроншлота.

Здесь краснофлотцы поставили "американку" на деревянные салазки и затащили в самую глубь подземного каземата главного здания.

Я думал, что мрачные стены каземата вызовут уныние у девушек, а они, очутившись в тиши толстенного подземелья, повеселели.

- Ой, как здесь хорошо, словно в глубоком тылу очутились! оглядевшись, воскликнула Рая Справцева. - Сюда осколки не влетят. Даже стрельбы не слышно.

- Теперь меня отсюда и на обед не выманишь, - призналась Тоня Белоусова. - Думалось, пришел конец жизни, ан нет, поживем еще!

Практичная Катя Логачева спросила у меня:

- А где здесь койки или топчаны достают? Она решила не на день, не на два обосноваться в каземате.

- Обойдемся без коек, - поспешила сказать Тоня, боясь, что я их отправлю в кубрик, приготовленный на третьем этаже. - На фанеру матрацы положим.

Парни тоже не захотели поселиться в кубрике.

- Мы где-нибудь сбоку, за "американкой" устроимся, - сказал печатник Архипов. - Мне ведь вручную придется печатать, а в кубрике не выспишься: то по тревоге поднимут, то на погрузку пошлют.

- Мне там писать негде будет, - вставил Петр Клецко. - Да и дежурить заставят...

- Ладно, обосновывайтесь здесь, - разрешил я, так как и сам не прочь был остаться в каземате.

Сейчас мое утомленное "войско" спит вповалку на узлах и развернутых матрацах. Бодрствую лишь я один, потому что делаю эту запись в дневнике.

24 сентября. Оказывается, вчера поздно вечером, когда я вел дневник, еще раз налетела авиация и натворила много бед. Но до меня через толстые стены не донеслось ни единого звука. Репродуктор, объявлявший тревогу, умышленно был отключен, чтобы мои парни и девчата могли спокойно выспаться.

На Кронштадт налетело 272 самолета, из них сбито только четырнадцать. В городе сильно пострадали госпиталь и цеха Морзавода, а флот понес тяжелейшие потери. Кроме "Марата", сел на грунт с затопленной кормой лидер "Минск", повреждены, но остались на ходу крейсер "Киров", эсминец "Грозный", бывшая царская яхта "Штандарт", переделанная в минный заградитель.

Сегодня дует холодный ветер, временами накрапывает дождь, низко бегут облака. Самолеты не могут летать. Их заменила дальнобойная артиллерия, она бьет по рейду и Кронштадту.

Два шальных снаряда угодили в гранитную стену главного здания Кроншлота. Стена оказалась такой прочной, что увесистые снаряды, словно мячики, отскочили в сторону и разорвались в камнях на отмели.

Молодец Петр Первый, построил домину так, что мы благодарим его через двести с лишним лет!

Как был воздвигнут Кроншлот, я узнал только вчера. Оказывается, Петр Первый строил его поспешно и тайно, чтобы надежно оградить будущую столицу от набегов вражеских кораблей. Он сам промеривал лотом глубины в заливе и нашел подходящую отмель в версте от южной оконечности Котлина. Фарватер как раз проходил между нею и островом.

Мысль была проста: если на отмели построить надежный форт, вооруженный пушками, то ни один корабль дальше не проскочит. Он попадет под перекрестный огонь и вынужден будет за двадцать пять верст до Санкт - Петербурга вступить в бой.

Строительство форта Петр поручил энергичному Меншикову. Тот, получив в свое распоряжение дешевую рабочую силу - солдат двух полков, той же осенью принялся на южном берегу залива валить строевой лес, тесать бревна, сколачивать сани и клети. Как только залив сковало прочным льдом, Меншиков все заготовленные материалы на лошадях подтянул к отмели.

Одни солдаты у него вбивали сваи, другие, заполнив клети камнями, сталкивали их в проруби. Так постепенно образовался искусственный остров, на котором и была воздвигнута толстостенная круглая башня, начиненная пушками.

Сперва первый форт назвали "Кроншлоссом", что по-русски означало "Коронный ключ". Но позже эта небольшая крепость обрела постоянное название "Кроншлот", что означает - "Коронный замок".

От взрывов наш "замок" чуть колышется, точно палуба большого корабля. Видно, подгнили какие - то сваи. Но все равно мы себя здесь чувствуем лучше, нежели в Кронштадте.

На южном берегу не угасают костры. Гитлеровцы не успокаиваются, они все еще надеются смять наши войска хотя бы на Ораниенбаумском "пятачке". Если им это удастся - плохо будет Кронштадту! Гитлеровцы смогут стрелять в упор.

Нашу типографию шутники назвали "подпольной". Военкоров вдруг развелось больше, чем нужно. Они являются по два - три человека, но, конечно, без корреспонденции. Главная цель прихода: взглянуть на девчат. Как бы ни было тяжело, они рады позубоскалить и вскружить голову какой-нибудь Тоне или Раечке. Отваживает этих "корреспондентов" Клецко. Он дает гостям бумагу, карандаш и заставляет писать заметки, а это действует безотказно: у "корреспондентов", оказывается, нет никакого времени, они стремятся скорей улизнуть.

Нужно сказать, что женщины никогда не служили на этом островке, лишь за бельем прибывали пожилые прачки. Поэтому моряки издавна прозвали Кроншлот "островом погибших женихов". Здесь они редко получали увольнительные и девушками любовались только в бинокль. Поэтому две наборщицы и молодой корректор вызывали повышенный интерес.

В бухту Кроншлота то и дело заходят катера МО пополнить боезапас, получить свежий хлеб, сыр, консервы. Для них в клубе беспрестанно крутят старые кинокартины.

Стоянка недолгая, но моряку и за эти минуты хочется как можно больше вкусить береговых радостей: катерники набиваются в клуб и с затаенным дыханием смотрят на недавнюю мирную жизнь, похожую теперь на сон. Досмотреть картину до конца редко кому удается, так как от дверей через каждые пятнадцать - двадцать минут доносятся голоса дежурных:

- Сто двенадцатый - на выход.

- Зенитчикам - построиться на берегу.

- Двести восьмой - через пять минут отходим.

Зрители неохотно поднимаются и бегут к выходу. Ряды скамеек пустеют, но через некоторое время заполняются новыми катерниками.

Я заметил, чем труднее людям на войне, тем больше их тянет к зрелищам, к музыке и танцам. Почти на каждой короткой стоянке появляются баяны, гитары, мандолины. Катерники выносят из кубриков патефоны и на пирсах, а то и на парапетах отбивают чечетку или русского.

Сегодня в Кроншлоте появилась фронтовая бригада ленинградской эстрады. Народу в зал набилось до отказа. Краснофлотцы сидели на полу и стояли вдоль стен.

Надев бушлаты и бескозырки, два пожилых актера спели старые матросские песни. Затем выступила танцевальная пара с таборными танцами. Черноглазая артистка так лихо трясла плечиками и грудью, что вызвала овацию. Ее долго не отпускали со сцены, заставляя каждый танец повторять на бис.

Закончился концерт сатирическими куплетами о четырех "Г" - Гитлере, Геринге, Геббельсе, Гессе. Куплеты были по-солдатски грубыми и не очень остроумными, но оттого, что их исполнял унылый и тощий детина, они вызывали взрывы смеха и аплодисменты.

Артистов моряки гурьбой провожали на катер, а они, глядя на далекие пожары на петергофском берегу и беспрерывно взлетающие ракеты, спрашивали:

- В Кронштадте менее опасно, чем у вас? Кроншлотцам не хотелось их огорчать, и они без зазрения совести врали:

- Ну конечно, там Дом флота имеет хорошее убежище. Но вы и нас не забывайте, приезжайте еще.

26 сентября. Вчера весь день прошел без налетов авиации. Воспользовавшись передышкой, начальство устроило "переселение народов". Вся жилплощадь Кроншлота распределена по - иному.

Мне и секретарю партийной комиссии, батальонному комиссару Власову, отведена отдельная комната на втором этаже круглого здания, у входа в бухту. Комната небольшая, в нее с трудом вместились две койки и столик. Здесь будут храниться все наши материалы.

Власов - тусклый блондин с бледной и вытянутой физиономией. На щеках и подбородке у него какое - то подобие растительности - кустики бесцветных щетинок. Подозреваю, что он обходится без бритвы. По виду Власову лет тридцать пять. Он почти не улыбается, всегда серьезен. Видимо, эта черта и выдвинула его в секретари партийной комиссии.

У Власова хозяйственные задатки: он натаскал к круглой печке дров, раздобыл чернил и завалил стол папками.

- Никого из посторонних не оставляй здесь, - предупредил он меня. - Все дела секретные.

- Как же тут вместе работать? - спросил я у него. - У тебя, наверное, заседание за заседанием, а мне уединиться необходимо.

- Особо мешать не буду, - пообещал он. - Я больше в разъездах. Заседания провожу на местах, с привлечением актива. Вот и сегодня укачу на острова, а тебе своего бывшего помощника подкину. Послал человека по делу на юр, или, как его называют, Ораниенбаумский "пятачок", а там парня захомутали. Отбить не могу, только с отчетом прислали, несколько часов побудет здесь, очухается и опять - на сухопутный фронт.

Вечером пришел ночевать старший политрук в матросском бушлате, подпоясанный широким ремнем, в кирзовых сапогах. Прямо комиссар гражданской войны! В его усталом лице мелькнуло что - то знакомое. Я всмотрелся.

- Не узнаешь? - спросил он. - Витьку Наумова признать не можешь?

В бравом морячине трудно было узнать тощего институтского баскетболиста, с которым мы играли в одной команде, но я сделал вид, что сразу узнал его.

- Года три, наверное, по спортзалам с тобой разъезжали. Но понять не могу, кто тебя моряком сделал? Специальность ведь у тебя другая.

- На партработу взяли, а во время войны с финнами - на флот мобилизовали. С тех пор кителя не снимал. Надо бы вспрыснуть нашу встречу.

Он вытащил из вещевого мешка немецкую флягу и, поставив на стол, сообщил:

- Трофейный шнапс. И закуска имеется. - Наумов высыпал из мешка килограмма два картошки. - Разведчики на ничейном поле накопали. Приходится с боем картошку добывать.

В круглой печке - голландке догорали дрова. Я закопал в горячую золу десяток картофелин и поинтересовался делами на Ораниенбаумском "пятачке".

- Какой же он "пятачок"! - возмутился Наумов. - На нем несколько Нью-Йорков и государство Монако разместить можно. По дуге шестьдесят километров, в глубину - двадцать пять. Немцы "котлом" назвали. Я в этот котел случайно угодил.

Он рассказал, как послали его вручать партийные билеты морякам, ушедшим с кораблей на сухопутный фронт. На командном пункте у Петергофа Наумова задержал бригадный комиссар, прибывший с большими полномочиями. Не желая ничего выслушивать, он тут же назначил старшего политрука комиссаром отряда и послал на развилку дорог задерживать беспорядочно отступавших бойцов Восьмой армии.

- А ты что - отбиться не мог? - спросил я у Наумова.

- Тут, когда все взвинчены, возражать не моги - под горячую руку расстреляют. Говорю "есть", повернулся, щелкнул каблуками и пошел. Наше дело солдатское.

Когда испеклась картошка, я открыл банку консервов и разлил по стаканам шнапс. Мы чокнулись и одним махом выпили его. Мой институтский товарищ быстро захмелел.

- Задерживали мы вконец измученных бойцов, - понизив голос, заговорил он. - Еще бы! Всю Прибалтику прошли с боями. В некоторых полках по двести триста бойцов осталось. А тут от Ленинграда отрезали, в мешок попали. Растерялись многие. Пришлось чуть ли не каждого встряхивать и крепкое слово в ход пускать. В общем, наберем сотни полторы бойцов, дадим им командира, политрука и отправляем в обескровленные полки. А какая помощь от таких наспех сколоченных рот? К тому же плохо вооруженных? У немцев танков, снарядов и мин до дуры, а мы патронов вволю не имеем, пять снарядов на пушку даем. Хорошо, что наших моряков прислали да еще курсантов Петергофской школы пограничников. Эти стойкие. Фрицы боятся "черных дьяволов". Но батальоны морской пехоты с каждым днем редеют, в строю и трети бойцов не осталось. Хорошо, что корабельная артиллерия помогает.

- Значит, положение остается угрожающим?

- Да, и очень. Особенно для Кронштадта. Если не заставим гитлеровцев закопаться в землю, худо нам будет. ВЫЛАЗКА В ЛЕНИНГРАД

29 сентября. Для многотиражки необходимы клише. Без них у газеты непривлекательный вид. Кронштадтская типография клише не изготовляет, за ними надо отправляться в Ленинград. А это не легкое путешествие. Хотя залив между Ленинградом и Кронштадтом наш, все же продвигаться по нему так же опасно, как и на передовой. Немецкие снаряды достают всюду.

Стоит на фарватере показаться кораблю, как через несколько минут над ним появляются самолеты или рвутся снаряды. Поэтому в светлое время мало кто пробирается в Ленинград, разве только на быстроходных катерах, по которым немцы редко стреляют, так как попасть в юркий катер трудно - он ведь может покинуть фарватер и маневрировать где угодно.

Вчера в Ленинград отправлялся штабной катер. Я напросился в пассажиры. Мы вышли на рассвете по северному фарватеру. Минут через десять попали под артиллерийский обстрел, но очень ловко улизнули из опасной зоны. В Неву вошли без всяких приключений.

В Ленинграде, несмотря на обстрелы и налеты авиации, на улицах людно. Мужчины и женщины стоят в очередях у закусочных, столовых, пивных и у газетных киосков.

Многие женщины выглядят нарядными, точно они собрались на бал или в театр. Мне навстречу попалась бывшая сослуживица по Дому книги. На ней элегантный темный костюм и удивительно белая кофточка с кружевным воротничком. Любопытствуя, я спросил:

- Что случилось, почему ленинградки вдруг стали франтихами?

Она объяснила по - своему:

- Никакие не франтихи. Просто не хотим остаться в затрапезном. А то некоторые берегли, берегли, приходят на свою улицу, а вместо дома развалины. Так что лучше быть нарядной.

Я побывал дома на канале Грибоедова. В квартире пусто. Окна раскрыты настежь. Может быть, поэтому все стекла целы. Как мы были наивны, наклеивая на них бумажные полоски. Для взрывной волны они не помеха.

Я зашел к соседу - товарищу по перу. Он каким - то чудом оказался дома, расхаживал в халате. Сосед выглядел так, словно он перенес очень тяжелую болезнь: исхудал, оброс щетиной, в углах рта залегли морщинки.

Оказывается, он попал в писательский взвод ополчения, чуть не оказался в окружении, но благополучно вышел из него, пешком добрался до окраины города и в трамвае вернулся домой.

- Немцы от нас в километре были, - сказал он. - С моим зрением, правда, не разглядишь, да я еще очки разбил. Но другие ясно видели, как фрицы перебегали.

В углу его комнаты стояла давно не чищенная, заржавленная винтовка.

- А где теперь ваша воинская часть? - спросил я. Он ответить не мог.

- Многие из наших дошли до трамвайной остановки и поехали по домам. Наверное, повестки пришлют.

Он, оказывается, не знал ни воинского устава, ни того, как нужно обращаться с винтовкой.

Неужели и другие подразделения ополченческой дивизии имели столь необученных и не приспособленных к окопной жизни людей? Разве таким выстоять против дисциплинированных, вымуштрованных и натренированных убийц, против танков и самоходных орудий?

Я посоветовал соседу немедля отправляться с винтовкой в военкомат и сказать, что он только что вышел из окружения и разыскивает свою часть, иначе, если нарвется на формалиста, его обвинят в дезертирстве.

У соседа от волнения выступили на лбу и носу капельки пота. Ему и в голову не приходило, что можно сделать такой несправедливый вывод. Не мог же он воевать с разбитыми стеклами очков!.

Я, видно, слишком зло высмеял его доводы, потому что ополченец мгновенно посерьезнел и пообещал сегодня же вычистить винтовку и сходить в военкомат. Если там будут люди разумные, то его используют в газете. К штыковым атакам он явно не приспособлен.

Два дня назад нелепо погиб ленинградский прозаик Иван Молчанов, написавший роман "Крестьяне". Это был человек отчаянной смелости. Где - то под Ленинградом он остановил бегущих бойцов, пристыдил их и сам повел в атаку. Атака оказалась успешной, она помогла закрепиться другим ротам. За это Молчанова представили к награде. На радостях он угостил своих однополчан водкой и поехал на легковой машине по городу. На Литейном проспекте машина с ходу врезалась в чугунный столб. Молчанов получил сотрясение мозга и, не приходя в сознание, скончался. Глупейшая смерть!

Из Ленинграда не хочется уезжать. Так бы и стоял у гранитного парапета и без конца любовался городом! Но война вскоре напомнила о себе: со всех сторон одновременно заголосили сирены.

Еще днем, получив клише, я договорился со старшиной кронштадтского рейдового катера, что в двадцать часов он захватит меня у набережной Красного флота. Но остаться у парапета мне не позволили настойчивые дежурные соседнего дома. Они требовали, чтобы я укрылся в бомбоубежище.

Спорить с ними не стоило, так как еще не было и девятнадцати часов. Я прошел во двор и остановился у входа в подвал. Сюда сбегались женщины с ребятишками, ковыляли старики с заветным портфелем или саквояжем. В них обычно хранились ценности и документы.

В подвал забираться не хотелось, я стал к стене и закурил. На меня сразу же зашикала дворничиха:

- Брось! Фриц увидит. Курить нельзя.

Пришлось папиросу скрыть в кулаке и курить как на передовой.

Зенитная пальба началась чуть раньше бомбежки.

Все загромыхало вокруг, и в стеклах верхних окон домов замелькали отражения разноцветных вспышек. Какая - то старуха, став на колени посреди двора и воздев руки к небу, принялась громко молиться. А когда грохот усилился, она не выдержала: поднялась и стремглав бросилась в бомбоубежище. И вот в такой, казалось, неподходящий момент вдруг раздался дружный хохот.

- Что, бабуся, и на бога не понадеялась? - спросил парень в рабочей куртке.

- Да разве при таком грохоте он услышит! - добавил другой.

И все вновь громко засмеялись.

Катер подошел в условленное время. Прямо с парапета я перебрался на палубу, и мы помчались вниз по Неве. Спускаться в каюту не хотелось, я остался стоять у мостика.

Вода в Неве, без отражений бликов городских огней, казалась мертвой, похожей на деготь. Дома высились как дикие скалы в широком ущелье, ни одного золотистого огонька. Только кое - где голубоватое сияние одиноких синих лампочек. Густая, вязкая тьма навалилась на город. Отсветы пожаров не окрашивали облаков, а запах гари все же ощущался.

В заливе вода засеребрилась. Видно, где - то за облаками сияла луна и ее процеженный свет отражался в море.

Катер шел северным фарватером. Старшина, стоявший у штурвала, все время был начеку: следил за южным берегом - не появится ли луч прожектора.

Неужели мы не прогоним гитлеровцев из Петергофа и Стрельны? Нельзя их оставлять на южном берегу, прямой наводкой будут расстреливать. Особенно достанется крупным кораблям. Для них существует только один путь - Морской канал. Залив вокруг мелководен, корабли с большой осадкой не проведешь. Значит, все время придется рисковать, идти в узости канала под огнем. Не плаванье, а гроб с музыкой!

- Воздух! - выкрикнул впередсмотрящий.

Самолета он не видел, а уловил нарастающее нытье моторов.

Я тоже стал смотреть вверх, прислушиваясь к звуку, напоминавшему противное зудение бормашины.

В небе над заливом облака рассеялись. Крупная красновато - оранжевая луна как бы глядела на нас сквозь кисею. Море она не освещала. Может быть, поэтому самолет - разведчик нас не приметил и принялся обстреливать из пулеметов баржу с аэростатчиками, стоявшую посреди залива.

Сверху стремились трассирующие пули. Казалось, что осыпается звездная пыль, хотя сами звезды не проглядывались.

В темном небе осветился аэростат. Он вдруг вспыхнул и, теряя контуры, стал падать...

Где - то заработала скорострельная пушка и быстро замолкла. Вдруг, чихнув два раза, заглох мотор нашего катера.

- Что-нибудь серьезное? - спросил я у старшины.

- Шут его знает! - ответил тот. - Вот не на месте забарахлил! Может, бензин с водой? Надо бы поглядеть, но лампочку включишь - с берега заметят. Вытаскивай брезент! - приказал он механику.

Развернув брезент, катерники накрыли им моторный отсек; светя лампочкой, стали копаться в механизме. Меня попросили наблюдать за морем.

Я поднялся на мостик дрейфующего катера, стал всматриваться в темноту. Вблизи не было ни барж, ни кораблей. А на далеком берегу взлетали время от времени ракеты.

Прошло минут двадцать... полчаса, а ' катерники, чертыхаясь, продолжали возиться с мотором. С севера сперва задувал едва ощутимый ветер, но через час он стал пронизывающим. Появились барашки. Катер заметно гнало к берегу. Мы прошли мимо вехи, поставленной на отмели, вскоре она оказалась позади, а затем - совсем растворилась во тьме. Я сказал об этом старшине. Тот поглядел в сторону Стрельны и заключил:

- До берега далеко, ветром не скоро пригонит. Управимся!

И он опять забрался под брезент помогать мотористам.

Я продрог на мостике, пришлось спуститься и искать укрытия от ветра.

Неожиданно на берегу запрыгали огоньки. Донесся гул частых выстрелов и довольно близких разрывов. Видно, какое - то судно появилось в Морском канале и немцы принялись его обстреливать.

Напрягая зрение, я стал вглядываться в волны, но обстреливаемого судна не увидел, а то, что удалось

разглядеть во тьме, не обрадовало. Снаряды рвались довольно близко от нас.

Я опять вызвал старшину катера и посоветовал бросить якорь.

- А у нас такого якоря, чтобы в заливе стоять, не имеется, - ответил он. - Да и во время обстрела лучше дрейфовать. Фрицам к волне и ветру не приспособиться, промажут.

Я прислушивался к тому, как катерники под брезентом звякали железом, злился на них, но ничем не мог помочь.

Прошло, наверное, еще минут тридцать, а то и сорок, наконец мотор перестал чихать, застучал ровно и бесперебойно.

В Кронштадт мы пришли глубокой ночью. В Кроншлоте я очутился только утром. И здесь почувствовал себя таким утомленным, словно совершил опасное многодневное путешествие. ПЕТЕРГОФСКИЙ ДЕСАНТ

1 октября. Дни стоят теплые. Деревья еще в зеленой листве.

Вчера ночью шел бой очень близко от Ораниенбаума. Из Кронштадта видны были вспышки разрывов, а пулеметная пальба доносилась довольно явственно. Неужели немцы и здесь выйдут к морю?

Сегодня светит солнце. Пальба не прекращается: бьет из тяжелых пушек "Октябрьская революция" и ей вторят форты.

4 октября, 24 часа. Сегодня полнолуние. Море серебрится. Ночь такая светлая, что на берегу можно разглядеть каждый камешек.

Вчера немецкая артиллерия из Петергофа обстреливала Кронштадт беглым огнем. Снаряды рвались на территории Морзавода, в Петровском парке, на улице Ленина. Есть убитые и раненые среди гражданского населения. На телеграфе я видел плачущих женщин, которые посылали телеграммы мужьям о гибели детей.

Город встревожен, многие кронштадтцы в ожидании обстрелов и бомбежек не спят в домах, устраиваются в глубоких траншеях, прикрытых железными листами, ночуют в подвале церкви или сидят с детьми около пещер, вырытых во рву у Якорной площади.

5 октября. Утром по неосторожности пострадал наш печатник Архипов. Он печатал листовку. Вдруг вздумалось ему поправить неровный листок. "Американка" же продолжала работать. Рука вмиг была прижата к талеру. Послышался крик - на белый лист брызнула кровь. Текст листовки остался на коже посиневшей кисти. Распорот большой палец. Пришлось отправить в госпиталь.

Как я теперь обойдусь без печатника? Пока листовки печатает Тоня Белоусова - самая рослая из девчат. У нее густые, пышные золотисто каштановые волосы, могучий торс и сильные руки крестьянки. Смеется она, забавно оттопыривая верхнюю губу. Говорит с олонецкими присказками, чуть окая. Но она девица норовистая, навряд ли согласится вручную печатать газету. Придется приспособить Клецко,

5 октября, 21 час. За сегодняшний день делаю вторую запись. Дело в том, что газету мы не можем печатать, пока ее не прочтет комиссар. А Радун все время в разъездах. Наконец перед обедом узнаю, что он прибыл на Кроншлот. Хватаю оттиски полос и мчусь в приемную.

Адъютант останавливает:

- Бригадный комиссар занят, никого не принимает.

- Доложите, что я по неотложному делу. Адъютант нехотя уходит в кабинет комиссара и через минуту возвращается.

- Идите.

Бригадный комиссар что - то пишет. Его круглая, коротко остриженная голова низко склонена над бумагой. Радун - бывший работник Главного политуправления: руководил флотской комсомолией. Мы с ним ровесники, поэтому я держусь при нем, как привык держаться в комсомоле. А это ему не нравится. Он умен, но заносчив, не похож на комиссаров, которых мы знаем по литературе и кино. Не отрывая глаз от бумаги, Радун сердито спрашивает:

- Что у вас там загорелось?

- Горит газета, - отвечаю я. - Второй день лежит сверстанная и ждет разрешения на выпуск.

- Сейчас не до многотиражки... Решается судьба Ленинграда. Разве не сказали, что я занят! - оторвавшись от бумаги, повышает голос Радун.

Его воспаленные глаза мечут искры. Но я не тушуюсь и говорю:

- Именно в такой момент газета должна воодушевлять бойцов. Если вы не имеете возможности прочитать, поручите кому-нибудь другому.

- Вы что - пришли меня учить?

- Нет. Я лишь говорю о том, что должен знать каждый политработник.

Радун вскакивает. Он готов крикнуть: "Кругом, марш!" Но сдерживает себя и холодно говорит:

- Оставьте оттиски... Вызову, когда понадобитесь.

Щелкаю каблуками, поворачиваюсь и ухожу.

Военный человек должен уметь подавлять в себе неприязнь к иному начальнику, даже когда его распирает от возмущения. Если он забывает об этом - йотом сожалеет. Я еще не научился вести себя соответствующим образом.

Комиссар вызвал перед ужином. Я пришел к нему подтянутым, чтобы не дать возможности придраться. Радун, казалось, забыл о недавней стычке. Возвращая подписанные оттиски, он как бы невзначай говорит:

- Маловато у вас боевых эпизодов. Видно, потому, что не бываете в море. Недостаток надо исправить. Оденьтесь по - походному, сегодня пойдете на МО 412 с десантом.

При этом пытливо посмотрел на меня. Радун думал, что я начну отбиваться от опасного похода. Но у меня не дрогнул ни один мускул на лице, я лишь спросил:

- Разрешите узнать задачу десанта и где мне придется высаживаться?

Радун охотно объяснил, что катерам нашего соединения приказано скрытно перебросить десантников на петергофский берег. Тут же принялся рассказывать, какие бойцы отобраны из добровольцев на кораблях и в учебном отряде. По его словам, это были богатыри. Цель ночной операции - отвлечь как можно больше сил противника и очистить южное побережье, чтобы по Морскому каналу могли беспрепятственно ходить корабли.

- А для воодушевления скажите бойцам, что одновременно с суши, с севера и юга, ударят пехотинцы девятнадцатого стрелкового корпуса, - посоветовал он. - Танкисты со стороны Ленинграда прорвут линию фронта и соединятся с десантом. Самому вам незачем высаживаться. Вернетесь назад. Ясно?

- Вполне, - сказал я и, разъяренный, ушел от него.

И вот сейчас сижу и думаю: "Зачем он меня посылает, раз не надо высаживаться и воевать? Для укрощения строптивости? Или проверка выдержки и смелости? Ладно, в пылу боя я же могу увлечься и уйти с десантом? В порыве мало ли что бывает. Пусть останется Радун без редактора".

Если не судьба воевать дальше - прощайте, мама, Валя, сынка!

Эту тетрадь прошу передать брату Александру. Он сейчас партизанит в лужских лесах.

6 октября. Вернулся с моря окоченевшим. Прочел последнюю запись, и стало неловко: распрощался, оставил завещание, а все прошло без единой царапины, и никуда я не делся.

Вчерашний вечер выдался холодным. Дул резкий ледяной ветер. На мокрых мостках выступала изморозь.

"Что же надеть? - размышлял я. - Если катер подобьют и мы очутимся в воде, то лучше быть в такой одежде, которая легко снимается. Впрочем, ни одетым, ни голым в ледяной воде много не наплаваешь. Лучше быть в теплом".

Одевшись по - походному и вооружившись пистолетом "ТТ", я отправился на морской охотник.

Почти в полночь пять катеров МО вышли из кроншлотской бухточки и затемненными направились к ленинградской пристани.

В море не было ни огонька, только на стрельнинском и петергофском побережье время от времени взлетали ракеты. Ветер стихал, но был каким - то остро пронизывающим. Впередсмотрящие невольно поеживались. Меня тоже пробирала дрожь.

У ленинградской пристани скопилось двадцать пять "каэмок" - деревянных катеров, на которых можно было разместить по взводу десантников, - два бронекатера с шестидюймовыми пушками, штабной ЗК. и шесть больших шлюпок. Здесь не разрешалось громко разговаривать, подавать звонки и другие сигналы. Погрузка шла в темноте. Только изредка доносились звяканье железа о железо, поскрипывание дерева и приглушенные голоса боцманов.

Все получили строгое предупреждение: в море не курить.

На "каэмках" разместили пять рот десантников. Все они одеты во флотские бушлаты и черные брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

Моряков собирались одеть в защитную армейскую форму, но они стали доказывать, что бескозырки и черные бушлаты для ночного десанта больше подходят.

- А в тельняшке теплей, - уверяли они. - Она привычней нашему брату.

- Ну, если привычней, оставайтесь во флотском, - согласилось начальство.

Первыми двинулись в путь пять "каэмок". Они обязаны были в случае необходимости прикрыть десантные суда дымовой завесой.

В третьем часу ночи все катера МО и двадцать "каэмок", опустив глушители в воду, запустили моторы и поотрядно двинулись в путь. Впереди шли морские охотники, а за ними, строго в кильватер, по четыре "каэмки" с десантниками.

Я стоял на мостике с командиром МО и недоумевал: "Как же мне выполнить приказ комиссара - воодушевить бойцов?"

- Это, видимо, придется делать при высадке. Запаситесь на всякий случай рупором, - порекомендовал старший лейтенант Воробьев.

Я попросил боцмана принести запасной рупор и стал всматриваться в темноту.

Гитлеровцы, видимо, не ожидали ночного нападения. На берегу с прежней методичностью взлетали и гасли осветительные ракеты.

Когда отряд подошел к главному фарватеру, сразу же открыли артиллерийскую пальбу форты, а затем тральщики и миноносцы, стоявшие посреди залива. В небе загудели бомбардировщики.

Темный берег засветился короткими вспышками. Казалось, что в парке и на пляжах неожиданно возникали костры и рассыпались.

Пальба нарастала. Под громоподобный гул и вспышки, похожие на молнии, над нашими головами с визгом и воем проносились потоки тяжелых снарядов, словно там, наверху, мчались с лязгом один за другим бешеные эшелоны и с грохотом опрокидывались, создавая месиво из земли, дыма, пламени.

Катера перестроились по фронту, и все разом ринулись к петергофскому берегу.

Я взглянул на часы со светящимся циферблатом. Было половина пятого утра. Воодушевлять десантников не пришлось. В таком грохоте меня бы никто не услышал.

Подавленные мощным огнем, немцы, окопавшиеся на берегу, некоторое время не стреляли по десантникам. Передовым "каэмкам" удалось беспрепятственно высадить разведчиков у петергофской пристани.

Моряков - разведчиков огнем встретили только у небольшого каменного здания пристани. Там вдруг ожили два пулемета, но их быстро подавили гранатами.

К захваченной пристани устремились катера с командованием отряда, минометчики и саперы. Здесь суша выступала далеко в залив и глубина была такая, что катера могли подходить вплотную к нагромождению камней.

Мы приближались к берегу почти против дворца Монплезир. Нам было известно, что в этом месте отмель обширная. Десантникам придется не менее сотни метров идти по пояс в воде.

Как только огонь фортов и кораблей переместился в глубь немецкой обороны, начали постепенно оживать береговые дзоты и пулеметные гнезда. В глубине парка, где - то у каскада "Шахматная гора", вдруг запульсировали огни, словно там заработали светящиеся фонтаны, посылавшие в залив струи разноцветных брызг.

Пальба и сверкание роящихся огней не вызывали страха, наоборот будоражили кровь, пьянили, словно катера мчались на какое - то буйное веселье с шумным фейерверком. Казалось, что потоки цветных шмелей, проносящихся над катером, не несут увечья и смерти.

Но вот рядом со мной охнул комендор, присел на корточки, схватившись за горло. Ракета на миг осветила его бледное испуганное лицо и кровь, струившуюся между пальцев.

Я помог перетащить его к кормовому люку и крикнул вниз:

- Окажите раненому помощь!

Но никто не отозвался. Остановив пробегавшего кока, я приказал ему спуститься с раненым в кают - компанию и оказать первую помощь, сам же вернулся к впередсмотрящим. Они уже промеряли футштоками глубины.

- Стоп! - крикнул вдруг старшина. - Сто восемьдесят.

Катер мгновенно застопорил ход и, пятясь, открыл огонь по берегу.

У "каэмок" осадка была меньшей, они пошли дальше. Остановились от нас вдали.

Десантники прямо с бортов попрыгали в воду и, держа над головой винтовки, по грудь в воде двинулись к берегу...

Высадив всех, "каэмки" стали отходить. Одна из них замешкалась и застряла на отмели. Мы видели, как катерники, спрыгнув в воду, руками сталкивали свое суденышко на более глубокое место.

Застрявшую "каэмку" на миг осветил луч прожектора. Он проскочил было левей, но опять вернулся и заметался на отмели, выхватывая из тьмы то согнутых пулеметчиков, кативших по воде "Максимы", то минометчиков, несущих ящики с минами, то карабкавшихся на берег стрелков.

По нашей отмели били скрытые у верхнего дворца пушки.

Застрявшая "каэмка" минуты через две вспыхнула и загорелась ярким пламенем, освещая черную воду и каменный берег.

Отстреливаясь, катера отступали из опасной зоны в глубь залива.

Высадка десантников продолжалась. У берега загорелся еще какой - то катер.

Два снаряда разорвались вблизи от нашего МО, но луч прожектора не настиг его. Мы были уже у фарватера и, убавив ход, могли наблюдать за тем, что творится на берегу.

Бой в Нижнем парке разрастался. Около дворцов Эрмитаж и Марли рвались гранаты, то и дело слышалось "ура".

У Большого каскада и дворца Монплезир меж деревьев метались огни, беспрестанно взлетали освети - тельные ракеты и усиливалась пулеметная и винтовочная пальба.

А пассажирская пристань оставалась темной. "Вот куда теперь следовало бы высаживаться", - подумалось мне. Но десантники, видимо, уже все были высажены, так как наш катер получил приказ по радио вернуться домой. Я еще раз взглянул на отмель у Эрмитажа. Там какое - то суденышко догорало на воде.

Когда мы подходили к Кронштадту, уже занимался рассвет.

Спать не хотелось. Тревожила судьба десанта: "Удалось ли морякам прорваться на соединение с бойцами сухопутного фронта?"

Надеясь хоть что-нибудь узнать, я спустился в каземат оперативных дежурных, где была открыта специальная радиовахта для связи с десантом.

Но от десантников еще не поступало вестей.

- Видно, горячо там... Все еще дерутся, - сказал оперативный дежурный. - Вот светлей станет, разберутся, где свои, а где чужие. Скорей бы сообщили, какая часть Петергофа захвачена. Пора боезапас подбрасывать, а не знаю куда.

От этого же оперативного дежурного я узнал, что на фарватере из воды подобраны два катерника, плывшие в Кронштадт.

Не раздумывая, я помчался в медпункт, куда доставили спасенных. Там сидели завернутые в одеяла молодой лейтенант Гавриков, недавно окончивший военно-морское училище, и краснофлотец Малогон, Несмотря

на выпитый кофе со спиртом и растирания, обоих моряков бил озноб, да так, что лязгали зубы.

- Никак не могу согреться, - с запинками сказал лейтенант. - Вода очень холодная, до костей пробрало.

На мои вопросы спасенные отвечали односложно. Но я был настойчив необходимо было написать о них в газету. Другого материала пока не было. Из того, что я узнал от них, получился небольшой рассказ. МОРЕ ВЫРУЧИЛО

Во время ночного десанта краснофлотец Сергей Малогон стоял на носу катера впередсмотрящим. Он следил за всем, что происходило на воде, и промерял 'футштоком глубины.

Первая группа десанта высадилась почти без выстрелов. Но когда к каменной отмели подходил катер Малогона, противник уже всполошился и строчил по десантникам из пулеметов.

Метрах в ста от берега катер наткнулся на подводные камни и застрял.

Десантники спрыгнули в воду и бегом устремились вперед. Казалось, что опустевший катер сам сойдет с отмели. Но не тут - то было: нос прочно засел на камнях.

Малогон в одежде соскочил в воду и, напрягаясь, принялся сталкивать свое суденышко.

Под нажимом сильных рук нос катера сполз с камней. Теперь судно могло отработать задний ход.

Вдруг рядом стали рваться снаряды, вздымая столбы воды и грязи. Малогон, уцепившись за край палубы, хотел рывком вскарабкаться на нее, но в это время нос катера от набежавшей волны задрался вверх и краснофлотец сорвался...

В горячке боя никто на судне не заметил, что Малогон остался в воде. Катер ушел в глубь залива и больше не возвращался.

"Что теперь делать? - в тревоге думал краснофлотец. - Может, догнать десантников и присоединиться к ним?" Он уже собрался выйти на берег, но в это мгновение ракета осветила перебегавших между деревьев автоматчиков в стальных касках. "Фрицы, - понял Малогон. - Без оружия выходить бессмысленно: попадешь в плен. Как быть?"

Пятясь, он забрался поглубже в воду и начал озираться. Левее Малогон заметил неподвижный силуэт "каэмки".

"Никак застряла", - обрадовался он и поспешил к катеру.

"Каэмка", поврежденная снарядом, застряла на подводных камнях. Стоя по грудь в воде, командир катера лейтенант Гавриков пытался столкнуть ее на глубокое место. Боцман и моторист возились с заглохшим мотором.

Малогон взялся помогать. Вдвоем они столкнули "каэмку" с камней и поторопились вскарабкаться на борт...

Но тут еще один снаряд угодил в середину судна. Сильный взрыв отбросил моряков в воду.

На катере вспыхнул бензин и, растекаясь по воде, осветил все вокруг. Стало жарко от огня. Вблизи рвались снаряды.

Малогон помог подняться на ноги Гаврикову, и они вдвоем, по горло в воде, поспешили отойти в темную часть отмели.

Боцман и моторист "каэмки", видимо, погибли. Судно от новых попаданий стало разваливаться.

- Куда же мы теперь денемся? - спросил Малогон у лейтенанта.

- В нашем положении только море может выручить, - ответил тот. Плавать умеешь?

- Слабовато. Вон там у катера я видел спасательные пояса.

- Сходи подбери, - велел Гавриков.

Краснофлотец ушел, а лейтенант, добравшись до нагромождения камней, попытался снять тяжелые рыбацкие сапоги. Но его усилия ни к чему не привели: намокшая кожа выскальзывала из рук.

Малогон вернулся минут через пять и протянул лейтенанту спасательный круг. Пробковый пояс он надел на себя.

- Оставь себе, - сказал Гавриков. - У меня капковый бушлат. Он часа четыре продержит на воде.

- Неужели так долго придется плыть?

- Сколько выйдет.

Они помогли друг другу снять сапоги. Вышли на глубину и не спеша поплыли в сторону Кронштадта.

На берегу грохотал бой, мелькали вспышки разрывов, доносилась частая пальба, а в море было тихо, темно и очень холодно.

От ледяной воды ломило руки, сводило челюсти. Но моряки не сдавались холоду - делали широкие гребки и плыли вперед.

Иногда они останавливались отдохнуть. Растирали один другому плечи и ноги. Всякий раз лейтенант подбадривал краснофлотца:

- До фарватера уже совсем немного осталось. Держись, Малогон.

Они плыли долго. Остывавшее тело деревенело. От мелькания невысоких волн мутило. Пальцы совсем не шевелились. Хотелось безвольно опустить руки, закрыть глаза и хоть немного вздремнуть.

- Что - то спать хочется, - во время короткого отдыха сознался краснофлотец. - Глаза сами закрываются.

- Не вздумай! - прикрикнул на него Гавриков. - На дно пойдешь. Вон катер идет.

Но лейтенанту померещилось, фарватер был пустынным.

Морской охотник их заметил только на рассвете. Катерники едва шевелили руками, но все же плыли. Они не хотели сдаваться смерти.

Сами пловцы не могли ухватиться за протянутые им концы. Пальцы уже не действовали. Кронштадтцев подхватили несколько рук и втащили на палубу МО.

Спасенных немедля спустили в кают - компанию катера, а там боцман и два комендора, надев шерстяные перчатки, смоченные спиртом, принялись растирать их тела.

Так два бойца, избравшие вместо плена море, остались жить.

7 октября. Пока газета печаталась, я лег вздремнуть и... словно провалился в бездну.

Днем меня растормошил печатник:

- Товарищ редактор, вставайте, проспите обед.

После ночной операции в горле саднило, как при ангине, голова была тяжелой. Я не говорил, а хрипел.

- Что слышно о десанте? - спросил я.

- Ничего пока не известно, - ответил Клецко. - В штабе и политотделе все хмурые. Кажется, нет связи. Катер Панцирного ушел в Петергоф.

Обедать мне не хотелось. Я отправился в политотдел. Там действительно у многих было подавленное настроение. Оказывается, с суши ни танкистам, ни пехотинцам не удалось прорвать линию немецкой обороны и соединиться с десантом. Слишком обескровленными оказались наши дивизии, отступавшие по Прибалтике с тяжелыми боями, в них не осталось и трети бойцов. А главное дал себя знать острый недостаток снарядов, бомб и мин. Мы не могли подавить немецкие батареи и танковые заслоны. Моряки, попавшие в гущу хорошо вооруженных вражеских полков, дерутся одни. Каково их положение, никому не известно. Коротковолновые радиостанции молчат. Видимо, повреждены или утоплены при высадке.

- Как же помогают десантникам? - спросил я.

Мне никто не ответил. Без слов было понятно, что моряки попали в тяжелое положение. Им нечем обороняться против танков. Винтовочной пулей бронированную машину не остановишь. А гранаты, наверное, израсходованы в начале боя. Вместе со стрелками необходимо было перебросить на берег и комендоров, вооруженных хотя бы легкими противотанковыми пушками. А теперь их не высадишь. Гитлеровцы начеку. Хорошо, если десантники захватили большой плацдарм.

Я вышел на улицу и, пройдя к посту наблюдения, стал всматриваться в петергофский берег. Издали казалось, что в Нижнем парке, ярко расцвеченном осенью, полное затишье, что там нет ни наших моряков, ни немцев.

"Куда делись десантники? Может, лежат в обороне у пристани и надеются, что вместе с боезапасом им подкинут новых бойцов, или прорвались к аэродрому, как было намечено, и ждут армейцев? Сколько их осталось? Куда укрыли раненых?"

Вопросов возникало много, и все они оставались без ответа. На траверзе Петергофа, маневрируя и ставя дымзавесы, зигзагами ходили наши разведывательные катера. Изредка они стреляли. Но вот один из катеров, словно наткнувшись на белый столб, возникший из воды, закружил на месте... Другой потянул за собой пушистый хвост, прикрывая его дымовой завесой.

У меня не было бинокля. Желая узнать, что случилось в заливе, я поднялся на вышку. Там старшина обеспокоено наблюдал за происходящим.

- Подбили "мошку", кажется тонет, - сказал он. Я взял от него бинокль, но в белесом дыму ничего не мог разглядеть.

- Удалось ли хоть одному подойти к берегу? - спросил я у старшины.

- Нет. Куда ни ткнутся, всюду стреляют. А наши не выходят на берег. И ракет не видно.

Вскоре в кроншлотскую бухту вернулся МО - 210. Катерники были злы и малоразговорчивы. Им не удалось сгрузить боезапас десантникам.

- Не видно их, - хмуро сказал лейтенант Панцирный. - А в штабе решили, что мы струсили. Прислали командира дивизиона. Он храбро пошел и... угробил четыреста двенадцатый.

На МО - 412 я ходил ночью. Весть о его гибели потрясла меня. Я попросил подробней рассказать о случившемся. РАССКАЗ ЛЕЙТЕНАНТА ПАНЦИРНОГО

Ночью я был на высадке десанта. Вернулся в шесть. Только прилег, часу не проспал, уже тормошат. Командир ОВРа к себе вызывает.

Иду к нему. Капитан второго ранга Святов посмотрел на меня, переставил на столе чернильницу и, не поднимая глаз, говорит:

- Назначаю вас старшим. Пойдете с МО - 232, бронекатером и двумя "каэмками" к петергофской пристани. Надо срочно подбросить боезапас десантникам.

- С десантом связь установлена? - спрашиваю я.

- Пока нет, - ответил он коротко. - Когда сгрузите боезапас, "каэмки" и МО отошлете, а сами останетесь для связи.

- К кому там обратиться?

- Прямо сгружайте.

Поняв, что капитан второго ранга не знает обстановки, я, как полагается, сказал "есть" и - бегом на катер.

Подхожу к пассажирской пристани. Там меня уже ждут катера.

Собираю командиров, объясняю им задачу, а самого гложет мысль: "Ты же ничего не знаешь. Не обманывай, надо разведать обстановку". Поэтому я их не взял с собой, а приказал подойти к Петергофу через час.

Оставив катера, я лег курсом прямо на петергофскую пристань и приказал наблюдателям получше всматриваться, особенно в нагромождение камней.

Ни на пристани, ни под пристанью никто не показывался. Это меня насторожило. Если пристань в руках десантников, то почему они не дают знать о себе?

Круто развернувшись, я пошел влево.

Берег по - прежнему был пустынен. Даже вороны и чайки не летали. Что за чертовщина?

Дохожу до крупных камней, торчавших из воды у Старого Петергофа, поворачиваю на обратный курс. Внимательно вглядываюсь в набережную у Эрмитажа, в деревья у дворца Марли, в кусты у пляжа - ни единой души!

Вновь подхожу на довольно близкое расстояние к полоске земли с пристанью, выдвинутой в залив. Неужели и на этот раз никто не покажется?

Пристань пустынна. Около каменного домишки мои наблюдатели приметили на земле неподвижных людей.

- Мертвые, - сказал один из них, - не шевелятся.

Прохожу дальше, всматриваюсь в открытые террасы Монплезира, в его пристройки. Приземистый каменный дворец удобен для обороны. Не здесь ли находятся наши?

Даю ракету в надежде вызвать ответный сигнал. Напрасно. Монплезир молчит.

Странно, не могли же разом погибнуть немцы и наши все до одного? Откуда - то наблюдают за мной. Но откуда?

- Смотреть лучше! - приказываю наблюдателям. Поворачиваю, иду назад малым ходом и думаю:

"Сейчас фрицы ударят по катеру. Неужели не соблазнятся?"

- Есть! - кричит наблюдатель. - Засек. Наверху, левей главного каскада, в кустах танк. Он поворачивал ствол пушки в нашу сторону.

Значит, противник прячется, держит катер на прицеле, но не стреляет, боится обнаружить себя. Как бы вызвать огонь скрытых батарей и засечь их?

Вижу - мои катера приближаются. Значит, уже прошел час. Поворачиваю, чтобы встретить и предупредить их. И тут фрицы не выдержали: дают залп по катеру. Стреляют пушки, скрытые у каскада "Золотая горка", и танк. Столбы разрывов поднимаются за кормой.

"Недолет, - соображаю я. - Сейчас ударят с опережением". Резко снижаю ход. "Свечки" поднялись из воды впереди. Чтобы не получилось накрытия, круто изменяю направление и мчусь назад к пристани.

Фрицы, не понимая моего маневра, умолкают.

Я сбрасываю одну за другой пять дымовых шашек - и ходу. Ветер гонит на меня дым, прикрывает.

Сообщаю по радио в штаб, что был обстрелян, и не вижу на пристани десантников. В ответ получаю грозное указание: "Выполняйте приказ".

Делать нечего, иду к своим катерам. МО посылаю влево вести дуэль с обнаруженным танком и время от времени возобновлять дымзавесы. Бронекатер отправляю вправо. У него более мощная пушка, пусть подавит огонь обнаруженной батареи. "Каэмкам" приказываю подойти вплотную к пристани и сбросить боезапас, никого не ожидая. Сам готовлюсь прикрыть их.

До пристани остается метров сорок. И вдруг раздается треск автоматов. Под пристанью засада.

Автоматчики, укрываясь за переплетениями толстых деревянных свай, бьют короткими очередями. "Каэмки" под огнем круто разворачиваются и, не сбросив груза, уходят.

Я приказываю своим пулеметчикам открыть огонь по автоматчикам. А надо было ударить из пушки зажигательными. Пусть бы фрицы поплясали под горящим настилом. Но сразу не сообразил.

На "каэмках" появились раненые. Вновь связываюсь по радио со штабом. Мне разрешают отпустить "каэмки", а самому продолжать разведывать огневые точки противника.

Отослав все катера в Кронштадт, я решил поглумиться над фрицами. Выскочу из дымзавесы, открою беглую пальбу из пушки и смотрю, где сверкнут ответные выстрелы, а затем - опять в дымзавесу.

Гитлеровцы, видимо, обозлились, принялись палить по катеру с разных сторон. А нам это на руку: помечаем на карте новые огневые точки противника.

Израсходовав снаряды и дымшашки, мы отошли подальше от берега и стали ходить переменными курсами и скоростями. А фрицы еще долго не могли угомониться: продолжали стрелять по катеру. Они смолкли, только когда увидели, что от Кроншлота идут ко мне пять морских охотников.

На МО - 412 прибыл сам командир дивизиона - капитан - лейтенант Резниченко. Он остер на язык, не прочь похвастаться удалью. Я стал было докладывать ему о засаде и танках, а он, насмешливо взглянув на меня, перебил:

- Смотри, лейтенант, как это делают мужчины.

И, не слушая больше меня, повел катера прямо к пристани. Но, конечно, не дошел до нее. Первый же снаряд угодил в МО - 412 и разворотил корму. Катер, закружив на месте, стал тонуть. Хорошо, что командиры других МО поверили мне, они успели поставить дым - завесы и спасти тонущих.

Катера дивизиона Резниченко там еще остались, но они навряд ли найдут десантников.

8 октября. И к ужину ничего не удалось узнать. Наши самолеты кружили над Петергофом, но десантников не обнаружили.

Командование решило под покровом ночи в разные участки парка забросить разведчиков. Нельзя же оставаться в неведении.

Все, конечно, понимали, что противник предельно насторожен. Лишь чудом можно проскочить беспрестанно освещаемую береговую полосу. Но иного выхода не оставалось, хотя людей не хватало, приходилось рисковать ими, посылать почти на верную смерть.

У нас в Кроншлоте подготовили две группы разведчиков. Командирами назначили политработников: начальника кроншлотского клуба Василя Грищенко и недавно прибывшего политрука Воронина, служившего в Ораниенбауме.

Младший политрук Грищенко рыжеват. Его лицо и шею густо покрывают веснушки. На островке он руководит самодеятельностью, добывает новые кинокартины, книги и привозит в клуб артистов. В Кроншлоте к нему прилипло не очень лестное прозвище - начальник канители. Но он не обижается на шутников и отвечает:

- Без моей канители вы тут от скуки тиной бы заросли.

Грищенко часто возил молодых краснофлотцев на экскурсии в Петергоф. Он хорошо знает, где расположены дворцы, куда ведут аллеи и дорожки в Верхнем саду и Нижнем парке. Поэтому его и назначили руководить группой разведчиков.

Младший политрук отобрал в свою группу четырех моряков, которых знал по Кроншлоту, а Воронину достались пехотинцы.

Каждый отряд получил по два катера: один бронированный, с пушкой и пулеметами, другой невооруженный, с малой осадкой. Командирам катеров приказали высадить разведчиков бесшумно, а если они будут обнаружены, то не оставлять в воде, а подобрать и доставить в Кроншлот.

Разведчики разместились на малых катерах и в двадцать три часа двинулись в путь по темному заливу. Бронекатера, как охранники, пошли рядом.

Мы ждали их всю ночь. Под утро вернулась только первая группа. Ее постигла неудача.

Я отыскал трех разведчиков на камбузе. Переодетые в сухое, они прямо из бачка деревянными ложками хлебали горячие щи.

- Никак не согреться, - сказал Грищенко. - И проголодались сильно.

0т него я узнал, что катера сумели подобраться в темноте к отмелям. Разведчики не прыгали в воду, а сползали.

- Когда я соскочил, в воде захватило дух, такой она была холодной, слова вымолвить не мог, - вспоминал Грищенко. - Чтобы не упасть, шли прощупывая дно. Холода уже не чувствовалось. Даже жарко стало. Ветер, тьма. В одной руке у меня ракетница, в другой - пистолет. Осталось каких-нибудь метров семьдесят до берега. Вдруг ракета из кустов вылетела. Помигала и погасла. Сразу же еще три зажглось. Мы присели. Из воды только головы торчали. Но нас приметили. Застучали пулеметы. Стреляли трассирующими пулями. Прямо снопы огня обрушились. Вижу - плохо наше дело, скрытой высадки не получилось. Двигаться вперед бессмысленно. Убьют или в плен захватят. "Назад!" - кричу ребятам и начинаю отступать. Звягинцев возьми и во весь рост поднимись. Пуля сразу бок прошила. Мы его схватили и потянули на глубину. Там наш катер качается. Не успел отойти, пробоины получил. Мотор заглох, и моторист ранен. На счастье, бронекатер вблизи оказался. Он подобрал нас и вытащил подбитый катер из - под обстрела. В пути еще одного ранило. Трех человек зря покалечили и ничего не узнали.

О второй группе не было слышно до полудня. Только после обеда стало известно, что в кронштадтский госпиталь доставлен раненый Воронин.

Вместе с работником штаба я отправился в госпиталь. Главврач не хотел нас пропускать.

- Говорить не может, - уверял он нас. - Челюстное ранение.

- Но писать - то он может. Очень важно немедленно получить сведения.

Мы объяснили, кто такой Воронин и что он делал ночью. Главврач в конце концов пропустил обоих, взяв слово, что мы долго не будем утомлять больного.

Голова и лицо Воронина были забинтованы. По лихорадочному блеску глаз чувствовалось, что у него высокая температура.

Мы интересовались: слышит ли он нас?

Воронин сомкнул веки.

- Сумеете отвечать на вопросы письменно?

Раненый кивнул головой.

Вместе мы приподняли его и посадили так, чтобы удобно было писать. Я отдал свой блокнот и вложил в руку карандаш.

- Напишите, как высадились?

Тяжело дыша и морщась, Воронин принялся писать. Почерк у него был неразборчивый, но мы тут же расшифровывали написанное.

"Нас обнаружили после высадки минут через десять. Осветили и открыли пулеметный огонь. Двух ранили. Я хотел их вернуть на катер, но деревянный и бронированный уже отошли в глубь залива".

- Катерники что - струсили?

"Не знаю. Но вблизи их не оказалось, - продолжал писать Воронин. Ракетой я не мог их вызвать, так как при высадке обронил ракетницу".

- Как действовали потом?

"Я послал одного из уцелевших бойцов связаться с десантниками. Он не дошел до берега. Был сбит в воду. Я хотел помочь ему, но самого ранило. Пуля попала в рот и выбила зубы. Больше отдавать команды я не мог. Все бойцы оказались ранеными. Взявшись за руки, мы отошли в темноту и по горло в воде стали продвигаться вдоль берега в сторону Старого Петергофа".

- Что вам удалось увидеть?

"Ничего, - писал Воронин. - Никто с берега нам не просигналил. А катера ходили далеко. До каменных ряжей мы добирались три часа. Бойцы дальше идти не могли. Я повытаскивал их из воды и уложил на камни. А сам, велев им ждать, ушел за помощью. По воде я добрался до передового окопа Ораниенбаумского "пятачка". Там наши моряки оказали мне помощь и на катере отправили в Кронштадт".

- Что сталось с вашими товарищами?

"За ними ушли бойцы береговой обороны. Нашли их или нет, я не знаю, так как отбыл в госпиталь".

Работник штаба велел Воронину расписаться на каждой страничке и спрятал мой блокнот в свою сумку.

Ночью, кроме кроншлотских разведчиков, еще высаживалось несколько групп из Кронштадта и Ленинграда. И всех их постигла неудача. Противник, боясь нападения, чуть ли не через каждые пятьдесят метров выставил в секретах пулеметчиков и ракетчиков с автоматами. Гитлеровцы были бдительны, не смыкали глаз всю ночь.

Надо было придумать что - то необычное, чего противник не мог предвидеть. Поступило несколько предложений, но лишь одно попытались осуществить. Позже, призвав на помощь воображение, я написал об этой операции рассказ. МОРЖ УПЛЫВАЕТ В РАЗВЕДКУ

В строевой и хозяйственной команде островка политруком был старый ленинградец Николай Бочкарев. Работал он с рассвета дотемна, а когда в бухточке скапливалось много катеров, то и ночью поднимал людей на аврал и сам становился в баталерке к весам.

Спал политрук меньше других, но всегда имел бодрый и даже какой - то лучезарный вид. Этому, конечно, немало способствовали утренние купания. В любую погоду Бочкарев в одних трусах, накинув на плечи только полотенце и шинель, спускался по каменистому откосу к морю, оставляя одежду на валуне, и не спеша входил в воду, окунался и плыл. Ни ветер, ни град, ни стужа не могли остановить его. Поплавав в ледяной воде, он на берегу спокойно растирал полотенцем тело до красноты, на несколько минут забегал в свою каюту в домике у поста наблюдения и выходил завтракать в хорошо отутюженных брюках, опрятном кителе и ботинках, надраенных до зеркального блеска.

Его купания не нравились строевику Грушкову. Однажды в кают - компании он при всех сказал политруку:

- Баловством занимаетесь во время войны. А вдруг простудитесь или ревматизм, что тогда? - Подумают - нарочно плавал. За это и в трибунал угодить можно. Так что советую прекратить плаванье и не соблазнять других.

- Вы что - всерьез? - спросил удивленный Бочка - рев. - Плаванье на флоте не запрещено.

И политрук продолжал купаться по утрам.

Когда понадобились разведчики, Грушков вспомнил о нем и как бы невзначай спросил у начальника штаба:

- А почему бы вам не послать в Петергоф Бочка - рева? Довольно ему холодной водой баловаться, пусть на деле покажет свою закалку.

- Верно, - обрадовался начштаба. - Вплавь можно незаметно проникнуть. Спасибо, что подсказали. Пришлите мне Бочкарева.

Политрука разыскали в кубрике. Он проводил беседу. Пришлось прервать занятие и пойти к начальству. В штабе Бочкареву объяснили, какие трудности надо преодолеть, и предложили до наступления темноты продумать план ночной разведки.

Вернувшись в свою тесную комнату, политрук расстегнул воротник кителя и, потирая ладонью лысину, принялся вслух рассуждать:

- Что я им придумаю? Ишь хитрецы: "Надеемся на смышленость питерца". А вы знаете, что питерец никогда подобными делами не занимался? Слесарил себе в механосборочном, заседал в партийном бюро да баловался зимним купанием в клубной секции "моржей".

Бочкарева не пугал риск предстоящей разведки. Но хотелось задание не провалить и оставить хоть какой-нибудь шанс на спасение.

За его окном топтался рыжеватый пушистый голубь, круглый, как шар, с розовым клювом и розовыми ножками. Он склонил голову набок. Глаз его был в золотистых кружочках. Рыжий в полдень прилетал сюда поживиться крошками. Он и сегодня ждал гостинца.

- Эх, брат, позабыл я про тебя, ничего не захватил, - сожалея, сказал политрук. - Что, голодновато становится? Нечего клевать? Боюсь, что скоро тебя с Сизухой ощиплют и в общий котел отправят.

Бочкарез порылся в тумбочке и, найдя обломок печенья, высунул руку за форточку и стал крошить его на подоконник.

Видя, как голубь жадно хватает крошки, он подумал: "А ведь ты, Рыжик, можешь мне пригодиться! Ра - чию с радистом не надо брать, и связь будет надежней. Ты верен своей Сизухе, обязательно в гнездо вернешься. Выходит, я зря ругал старшину Кургапкина".

Голуби на островке никому не мешали. Они жили на чердаке главного здания и кормились у камбуза. Правда, их недолюбливал санинструктор и называл "грязной птицей". Но и он только грозился перестрелять голубей, а сам ждал решительных действий от других.

Голуби были довольно неопрятными и шумными птицами. Они не вили гнезда, а лепили его из своего помета. Пачкали подоконники и часто дрались. За малейшую провинность Рыжик устраивал выволочку своей Сизухе: свирепо клевал подругу и так трепал за хохол, что она от изнеможения валилась с ног. Но Рыжик долго сердиться не мог, он был отходчив: тут же начинал, надув шею и развернув хвост, вертеться мелким бесом, ворковать, раскланиваться...

Голуби развлекали моряков на этом клочке земли, окруженном водой. Больше всех голубями занимался старшина Кургапкин.

"А ведь Кургапкин на гражданке где - то под Петергофом жил, - вспомнил политрук. - Пляжи и парк ему знакомы. Может, мы вдвоем управимся?"

Мысль, возникшая неожиданно, толкнула Бочкарева на решительные действия. Он разыскал старшину Кургапкина, исполнявшего обязанности киномеханика.

- Вы, - как мне помнится, просились на сухопутный фронт?

- Так точно.

- Командование удовлетворяет вашу просьбу: сегодня ночью пойдете со мной на разведку.

Часа через два Бочкарев доложил командованию, как он намерен действовать в разведке. Начштаба одобрил использование легких водолазных костюмов с кислородными масками и голубей, но тут же поинтересовался:

- А они дадутся кому-нибудь помимо Кургапкина?

- Кок Савушкин их подкармливает. Голуби из рук у него клюют.

- Добро, - удовлетворенно сказал начштаба, видя, что у политрука все продумано до мелочей. - Только есть ли смысл всю операцию без единого звука проводить? Усложните поиск. Лучше, после того как вы укроетесь в кустах, шумнуть, - устроить демонстрацию неудачной высадки. Авось наши покажутся у залива или дадут знать о себе каким-нибудь другим образом,

Условясь о световых сигналах, начштаба приказал разведчикам готовиться к выходу в залив.

Сборы были недолгими. Старшина Кургапкин посадил Рыжика в небольшую круглую корзину с крышкой, которая до половины входила в спасательный крут и могла держаться на воде.

Надев теплое егерское белье, свитера, разведчики натянули на себя непромокаемые противоипритные костюмы, добытые у начхима, спрятали в резиновые кисеты электрические фонарики, стекла которых были оклеены черной бумагой, пропускающей лишь тоненький лучик света, и выкурили по последней папиросе.

На траверз Старого Петергофа их доставила "каэмка" с заглушенными моторами.

В заливе было темно. В небе, затянутом облаками, не просматривалась ни одна звездочка. С северо-запада дул холодный ветер, вздымавший небольшую волну. Южный берег по всей длине то и дело освещался блеклым светом ракет: стоило ракете погаснуть в одном месте, как в другом взлетала новая.

Катерники спустили на воду надувную десантную шлюпку, усадили в нее разведчиков, подали им голубя и пожелали счастливого плаванья.

Кургапкин оттолкнулся от "каэмки", а Бочкарев начал грести широколопастными короткими веслами. Ветер, дувший разведчикам в спину, помогал двигаться с хорошей скоростью.

- Минут через пятнадцать будем у Рыбачьей пристаньки, - определил старшина. - Там камыш, он нас прикроет. А в Ленинграде сейчас воздушный налет, - вдруг добавил он.

С залива хорошо был виден затемненный город и розовое пятно зарева над ним. Где - то на Васильевском острове горели дома и отблески пламени отражались на облаках. А над Выборгской стороной в темном небе вспыхивали яркие звезды и гасли.

"Зенитчики отбиваются", - подумал политрук.

Неожиданно по заливу скользнул прожекторный луч. Разведчики прижались к холодному днищу лодки. Они не поднимали голов до тех пор, пока не погас свет. В заливе стало темней.

- Не снесло ли нас ветром? - спросил политрук.

- Есть малость, - ответил старшина. - Надо чуть левей. Дайте я погребу.

Вскоре они остановились. Дальше двигаться в лодке было рискованно.

Бочкарев поставил корзинку с голубем в спасательный круг и шепнул:

- Приготовиться. Будем стравлять воздух.

Натянув на себя маски, они включили кислородные приборы. Аппараты действовали хорошо: дышалось легко. Затем разведчики открыли клапаны резиновой лодки. Воздух, испуская слабое шипение, начал выходить, а лодка, теряя плавучесть, постепенно опускалась на дно.

Минуты через три разведчики ощутили ногами твердый грунт. Вода скрыла их из виду. Осторожно передвигаясь вперед, они потащили за собой почти затонувшую лодку и спасательный круг с голубем.

На отмели, где вода была по грудь, они остановились, сняли маски и стали прислушиваться. Кругом было тихо.

Бочкарев вытащил из резинового кисета электрический фонарик и, держа его так, чтобы свет был виден только с моря, несколько раз щелкнул выключателем. Это означало: "Дошли благополучно".

Из парка вырвался яркий луч света. Пронизав тьму, он принялся шарить по заливу и сразу же наткнулся на буруны морских охотников, мчавшихся к петергофской пристани и к Монплезиру.

Из парка ударила пушка, затарахтели пулеметы. Замелькали огни.

Разведчики, оставив в воде под камнем резиновую лодку, выползли к прибрежным валунам, спрятали в камышах корзину с голубем и стали наблюдать за суетой на берегу. Они видели, как пулеметы роями выпускали в море светящихся жуков, как из дотов цепочкой вылетали снаряды и вычерчивали огненные пунктиры. Но на опушках парка и на пляжах, освещаемых ракетами, никто не показывался.

Бочкарев вглядывался в каждый куст и валун. Одно место ему показалось подозрительным. Он дождался взлета новой ракеты и в ее мертвящем, словно лунном свете рассмотрел окопчик с навесом из камыша и бледное лицо человека в каске, лежащего за пулеметом.

Политрук толкнул старшину и показал рукой, куда надо глядеть.

Когда очередная ракета осветила берег, они оба убедились, что в окопчике сидят два гитлеровца.

- Давайте их снимем, пока идет стрельба, - приникнув к уху политрука, шепнул старшина.

- Заходи слева, я справа. Нападем одновременно.

Взяв в зубы ножи, прижимаясь к земле, они поползли меж валунов.

Перестрелка с катерами продолжалась.

"Молодец начштаба, - подумал политрук. - Вовремя катера стали изображать высадку десанта".

Всякий раз, как взлетали ракеты, разведчики прижимались к камням и лежали неподвижно. Желтоватые противоипритные костюмы были хорошей маскировкой на песке.

Приблизясь с разных сторон к окопчику, разведчики одновременно поднялись и, как только взлетела очередная ракета, навалились на гитлеровцев. Нападение было столь неожиданным, что один пулеметчик даже не шелохнулся, а другой, повернувшись на спину, хотел было позвать на помощь, но старшина, схватив горсть сырого песку, забил им раскрытый рот фашиста.

Покончив с гитлеровцами, разведчики набросили на себя их маскировочные плащ - палатки и смело прошли в кустарник. От холода или волнения старшину трясло.

В первые минуты среди деревьев трудно было что - либо разглядеть. От света ракет и взрывов тени меняли места, переплетались, делались то длинными, то короткими. Вдруг справа послышался всплеск. Какой - то человек упал с косогора в канаву, поднялся и опять свалился в воду. Он никак не мог подняться.

Свет ракеты осветил его. "В бушлате... свой", - обрадовался Бочкарев.

Они ползком подобрались к человеку, помогли ему выбраться из канавы и осветили тоненьким лучиком электрического фонарика. Это был худощавый краснофлотец, совсем еще мальчик. Лицо его горело от жара.

"Ранен, бредовое состояние", - понял политрук. Он взвалил краснофлотца на спину и отнес в окопчик.

С помощью старшины Бочкарев разжал краснофлотцу зубы и дал ему глотнуть шнапсу из фляги, найденной у убитого гитлеровца.

Краснофлотец вскоре пришел в себя и что - то пробормотал. Политрук наклонился к нему и спросил:

- Откуда ты? Где ваш батальон?

Краснофлотец отвечал невнятно. Бочкарев с трудом разобрал, что командир убит еще при высадке, что всюду танки... Нужны гранаты и пушки.

- Наши залегли, - едва шевеля запекшимися губами, бормотал раненый. Радиста убили, я дополз один... Дайте красную ракету...

- Что же нам теперь делать? - шепотом спросил старшина у политрука.

- Его надо в госпиталь. Иди накачивай лодку.

Старшина, решив, что на этом их разведка и кончится, поспешил выполнять приказание. Когда он вернулся из камышей к окопчику, то увидел, как политрук заканчивает перевязывать краснофлотца.

Они вдвоем перенесли раненого в лодку и укрыли немецкой шинелью. Усадив старшину за весла, Бочка - рев сказал:

- Как отойдешь подальше, просигналь фонариком, подберут.

- А вы как же? - недоумевая, спросил Кургапкин.

- Вплавь доберусь, не беспокойся. Я еще поищу наших.

Сказав это, Бочкарев протащил лодку к чистой воде, а там шепнул:

- Если осветят - не шевелитесь.

Убедившись, что лодка благополучно удаляется, политрук подобрал корзину с голубем и поспешил скрыться в кустарнике.

Дозорные катера, всю ночь дрейфовавшие на траверзе Старого Петергофа, подобрали резиновую лодку со старшиной и раненым матросом, впавшим в беспамятство.

Утром прилетел Рыжик и принес коротенькое донесение: "От десанта осталась небольшая группа. Нет патронов и еды".

"Все же молодец наш морж! - с гордостью думали мы. - Сумел одолеть все преграды и прислать донесение". Никто, конечно, не надеялся, что политрук вернется из разведки.

И вдруг глубокой ночью разбудили звонки громкого боя. Тревогу поднял часовой, стоявший на каменистом берегу у зенитного пулемета. Боец увидел, как у самого маяка из воды поднялся человек и, спотыкаясь, чуть ли не на четвереньках стал приближаться. Дав сигнал тревоги, часовой заорал:

- Стой!.. Стой, стрелять буду!

- Сколько можно в одного человека стрелять! По голосу часовой узнал Бочкарева.

- Прошу прощения, - смущенно пробормотал он и тут же радостно прокричал: - Отбой тревоги! Полный порядок... Товарищ политрук с разведки вернулся!

Матроса не удивило, что политрук Бочкарев в такую стужу стоит в одних трусах.

Узнав о появлении Бочкарева, я кинулся в санчасть. Там наш врач и фельдшер в четыре руки растирали покрасневшее тело политрука какой - то мазью, пахнувшей скипидаром. Бочкарев громко стонал и охал, словно парился на верхнем полке в бане, трудно было понять: больно ему или приятно?

Когда Бочкарев несколько согрелся, я спросил:

- Что-нибудь узнали? Как там наши?

- Плохо им, - ответил он, - но дрались. Никто не вышел с поднятыми руками, не сдался. Два дня не подпускали к себе фрицев. И танки не могли взять. А ведь у ребят не хватало ни гранат, ни патронов. Приходилось в бою добывать.

- Почему же они не выходили на берег?

- По многим причинам. Командиру полковнику Ворожилову пуля в сердце угодила в самом начале высадки. Командование на себя взял комиссар Петрухин. Десантники, кроме пристани, с ходу захватили Монплезир, Эрмитаж и Марли. Если бы они остались во дворцах, то получили бы подкрепление и боезапасы. Но им было предписано выйти к аэродрому. Они и пошли пробиваться. Захватили Шахматную гору, с боем приблизились к Большому дворцу, в Верхний сад и... попали в танковую засаду. Танки - полукольцом, простреливают каждый метр. С голыми руками на них не пойдешь. И назад дорогу отрезали: автоматчики с тыла по Нижнему парку обошли...

Я наткнулся на ребят, окопавшихся в развалинах Воронихинской колоннады. К концу ночи прямо на них выполз. Они меня за немца приняли: "Хенде хох!" требуют, а я по-русски: "Не стреляйте, свой... политрук с Кроншлота". У мичмана, который был у них за старшего, еще юмора хватило спросить: "А кто там у вас начальником канители?" - "Грищенко", - отвечаю. "Верно, соглашается он. - Подползай, только не вздумай стрелять, гранату брошу!"

Подползаю. А у них в живых четыре человека. И у всех ранения. Ребята голодные, измученные. А у меня, кроме шнапса, ничего с собой. Выпили они по глотку и говорят: "Пока совсем не рассвело, собери с мертвых оружие. Мы уже ползать не в силах".

Пополз я, два автомата подобрал, сумку патронами набил. А с едой плохо, только в мешке убитого краснофлотца банку консервов и два сухаря нашел.

Возвращаюсь, а ребята, видимо, понадеялись на меня, спят. Бодрствовать больше не смогли. Кто где лежал, так и ткнулся носом.

Стал я их охранять. Как покажутся фрицы - даю короткую очередь и отползаю за другой камень.

Утром радио загорланило на русском языке: "Рус, если хочешь жить, сдавайся. Подними руки на голову и выходи. В плену накормят". Но никто конечно не вышел.

В полдень, увидев, что гитлеровцы скапливаются у Золотой горы, я растолкал ребят. Они ополоснули лица водой из канавы, разделили на всех банку консервов, съели по полсухаря и залегли в круговую оборону. Атакующих встретили так, что во второй раз им не захотелось наступать. Но мы трех человек потеряли. Остались в живых я и старшина.

Гитлеровцы, понадеявшись, что мы сами выдохнемся и выйдем сдаваться, больше серьезных атак не предпринимали. Как только наступили сумерки, я зову старшину: "Давай пробираться к морю". А он не хочет: "Иди один, мне не доплыть". - "Так у нас не делается, говорю. Я тебя по воде вдоль берега дотащу к нашим".

Поползли мы. У Вольера в перестрелку попали. Вскрикнул мой старшина и не встает. Смотрю - разрывной пулей висок размозжило. Дальше пополз один. В воду у камышей, как черепаха, на животе вполз. Добрался до глубины, хотел маску надеть, но не пришлось: кислородный прибор пулями повредило.

Пошел я по горло в воде вдоль берега. Добрался до таких мест, где до Кроншлота ближе было. Сбросил с себя мешавшую одежду и поплыл.

Одно могу сказать - наши балтийцы великое дело сделали. Гитлеровцы за эти дни поняли, с какими людьми им придется драться. Страх заставит их зарыться в землю. Вот увидите...

Политрук раскраснелся, он говорил с нами так, словно выступал на большом митинге.

- Товарищи, прекратите... - потребовал врач. - У него жар, нужен покой.

Несмотря на морскую закалку, политрук заболел двухсторонним воспалением легких. Его сообщение о десантниках в официальные донесения не попало. "Мало ли чего человек наговорит в бредовом состоянии". Но я поверил Бочкареву. Такое в бредовом состоянии не придумаешь.

Сегодня в Нижнем парке стрельба затихла.

БОЕВЫЕ БУДНИ

10 октября. Густо посыпался снег. Он покрыл толстым слоем землю, выбелил палубы и надстройки катеров, прибрежные камни. На один час в Кроншлот пришла зима. Но к обеду она отступила. Опять вернулась осень, на деревьях еще держится листва.

Какой - то шальной "юнкере" утром сбросил на наш островок "пятисотку". Бомба угодила прямо в середину затона и разорвалась, облепив грязью берег и катера, стоявшие у пристани, смела с борта краснофлотца. Это вторая бомба, упавшая на Кроншлот. Семнадцать дней самолеты противника не трогали нас.

- Да за что вас бомбить? - как бы недоумевая, спрашивают на кораблях. Вы противнику не помеха.

Моряки шутят зло. Но они в какой - то степени правы. В нашем разросшемся хозяйстве еще много неполадок. Вся беда в том, что в одно соединение собраны корабли и люди разных ОВРов. Большие и маленькие начальники еще не присмотрелись друг к другу, действуют как в плохо сыгранной футбольной команде. Оперативные дежурные, послав в дозоры тихоходные тральщики, нередко забывают подбросить им горючее и продукты. Добывай откуда хочешь. А охраняемый участок покинуть нельзя, - взыщут строго. Если рация вышла из строя - беда: о малом сторожевике могут и не вспомнить.

На днях я побывал на ТЩ-67. Это бывший буксирный пароход. Комиссар на корабле - старый комсомолец. У него мощный боцманский голос, борцовская фигура, а на голове - копна жестких, чуть рыжеватых волос. В первые дни войны его назначили в замполиты на судно, которое по мобилизационному плану должно было стать тральщиком.

На призывном пункте он познакомился со своим командиром - лейтенантом запаса Чирковым, прежде плававшим на катерах. Вместе они получили обмундирование и отправились в Свирицу.

Увидев у речной пристани свой корабль, Соловьев сильно огорчился, но не показал вида, что расстроен. Зато Чирков закрыл рукой глаза и простонал:

- Ну и подсунули же нам кораблик! На такой калоше стыдно на люди показаться.

Но выбора не было. Пришлось принимать грязное чудовище. Это был сильно захламленный чумазый буксирный пароходишко, таскавший по Ладоге и Свири груженые баржи. К тому же он оказался экспериментальным, нестандартным экземпляром "Ижорца". Буксир со стапелей сошел уродцем, имеющим задранный нос и дифферент на корму. При легком ветре по его палубе гуляла вода, а в свежую погоду по корме перекатывались волны.

"Ижорец" отправили в Шлиссельбург. На заводе его вооружили 45 миллиметровой пушкой, станковым пулеметом и чуть изменили фальшборт на корме. С этой поры буксир получил военный флаг и стал называться ТЩ-67.

По штату тихоходному тральщику полагалась команда в тридцать один человек. Куда деть людей? Ведь прежде на буксире размещалось только четырнадцать речников.

В первую очередь пришлось взяться за очистку трюмов и подсобных помещений. Грязь выносили корзинами и ведрами. Все стены и палубы выскребли, продраили, вымыли каустиком и заново покрасили. Койки в кубриках поставили в три яруса. Они оказались такими узкими, что свисали края пробкового матраца. И все же двум человекам негде было преклонить голову. Радист спал скрючившись в рубке, а кок - под шлюпкой на палубе.

Кадровых военных моряков оказалось всего шесть человек, остальные речники и пожилые рабочие Шлиссельбургского завода.

Трудно было в первое время с необученными людьми. Рулевые прежде водили свои буксиры только по вешкам или береговым ориентирам. Они никогда не имели дела с компасом. В Финском заливе оба рулевых растерялись: во время первого перехода из Невы в Кронштадт сошли с фарватера и заблудились, не могли найти пирса. Не повезло и с сигнальщиком. Он пришел на корабль в фасонистой мичманке и назвался командиром отделения сигнальщиков, но потом выяснилось, что он представления не имел, как надо действовать ратьером и семафорить флажками. Во время его работы с мостков соседних тральщиков обычно кричали: "Уберите мельницу! Не понимаем его... Какую - то чушь порет!"

Когда Соловьев взял в оборот сигнальщика, то выяснилось, что прежде он плавал коком, а при увольнении из флота уговорил писаря произвести его в сигнальщики.

Пришлось почти весь состав переучивать. На своем месте были только механики: они знали машины "Ижорца" и умели их ремонтировать.

ТЩ-67 очищал фарватеры от мин, переправлял войска, вытаскивал из зон обстрела железные баржи с бомбами, буксировал подбитые корабли, спасал тонущих, отбиваясь от самолетов и катеров противника.

В последний раз он почти три недели бессменно нес ночной дозор у южной оконечности острова Гогланд. А там мин, как клецок в супе, и финны с немцами норовят новых набросать. Не раз приходилось отгонять ночные гидросамолеты, отмечать буйками опасные места, а утром тралить.

В течение восемнадцати дней воду, еду и уголь бывшие речники добывали сами. Вместо отдыха одна часть матросов днем отправлялась в лес по грибы и ягоды, а другая - к затонувшему у берега транспорту. В трюмах транспорта остались уголь, консервы, мешки с подмокшей мукой и крупами. Их выуживали крюками. Пресную воду добывали из колодца на берегу и, став цепочкой, ведрами передавали на корабль. А когда Чирков по радио запросил смену, то вызвал у оперативного гнев. "Не занимайте эфир пустыми разговорами, ответил он. - Ждите приказа".

ТЩ-67 вновь уходит на острова, имея десятисуточный запас горючего и пищи. Надо этих работяг взять под особое наблюдение.

12 октября. Ко мне в редакцию пришел невысокий бледнолицый, почти мальчишеского вида светловолосый лейтенант. Назвавшись Александром Твороговым, он сказал:

- Я с погибшего МО - 203. Может, вас заинтересует тог что было с нами?

И он рассказал о пережитой ночи. Вечером я закрылся в своей комнате и, чтобы не забыть, набросал очерк.

В ДАЛЬНЕМ ДОЗОРЕ

Уже темнело, а двум морским охотникам путь предстоял не близкий. Из базы они должны были пройти миль тридцать, выбраться на передовую линию морского фронта и всю ночь оберегать проходы среди минных полей,

На мостике МО - 203 стояли в шлемах и капковых бушлатах командир катера лейтенант Власов и его молодой помощник - лейтенант Творогов, исполнявший обязанности штурмана, и сигнальщик Чередниченко.

Ветер бил в лицо, обдавал холодной водой.

Вскоре стало так темно, что катер, шедший впереди, потерялся. Пришлось идти вслепую, строго по курсу.

Вот уже пройден один поворот, второй, третий. Творогов решил доложить, что через пять минут выйдут па участок дозора. И вдруг он ощутил резкий толчок. Лейтенант невольно присел и зажмурился, а когда открыл глаза после взрыва, то увидел падающий на него огромный столб воды, пронизанный фиолетово - желтым пламенем. Творогов инстинктивно вобрал голову в плечи и ухватился за поручни.

Катер накренился на левый борт. На миг стало тихо, а затем послышалась громкая пальба крупнокалиберного пулемета.

"Почему стреляют без команды? - не мог понять лейтенант. - Ну конечно, пулемет все время был на "товсь", наверное что-нибудь нажало на гашетку".

Оживший пулемет, точно решив самостоятельно отбиваться от невидимого врага, продолжал выпускать в ночь длинную струю зеленых и красных трассирующих пуль. И некому было его остановить. Вся корма от левого крыла мостика до правой пулеметной тумбы оказалась оторванной.

Лейтенант ощупал себя, посмотрел по сторонам. Откуда - то с моря донесся голос командира. Трудно было понять, что он кричит. Творогов лишь уловил обрывок фразы: "...Задраить горловины!.."

Для спасения катера и людей надо было немедля действовать. А Творогову не верилось, что катер подорвался и тонет. Но, увидев одного из краснофлотцев, готового прыгнуть за борт, он вдруг понял: все обязанности командира теперь лежат на нем. Лейтенант приложил руки рупором ко рту и крикнул:

- В воду не бросаться! Всем на правый борт! Властность его голоса почувствовал и краснофлотец. Он по привычке вытянулся и машинально ответил:

- Есть не бросаться!

На носу катера начали собираться оставшиеся люди. Лейтенант, сойдя с мостика, пересчитал их и приказал задраить переборки и горловины.

Командир катера лейтенант Власов от сильного толчка при взрыве вылетел за борт. На миг он потерял сознание, но холодная вода быстро привела его в чувство.

Капковый бушлат хорошо держал лейтенанта на поверхности. Власов ухватился за плавающий вблизи спасательный круг. Думая, что на катере некому распорядиться, он из воды стал отдавать приказания.

Волной и ветром его относило от катера. Недалеко бился в воде моторист Мельников.

- Держись! - крикнул Власов и поспешил на помощь краснофлотцу.

Он дал мотористу ухватиться за спасательный круг и сам поплыл рядом.

- Товарищ лейтенант, далеко ли до берега? - спросил Мельников.

- Берег не спасение, - ответил тот. - На южной стороне немцы, на северной - финны. Нас обязательно подберут, - твердо прибавил он, хотя катер скрылся из виду.

"К подорвавшемуся катеру должен подойти головной, он, конечно, слышал взрыв, - думал Власов. - Но как дать знать, что мы здесь находимся?"

Бурки давно слетели с его ног. Но что - то тянуло вниз. Лейтенант пощупал рукой. "Пистолет! - обрадовался он. - Надо оставить только два патрона на всякий случай..." И он одной рукой стал высвобождать из намокшей кобуры пистолет.

На поврежденном катере из машинного отделения на верхнюю палубу выбрались двое старшин. Там, оказывается, вспыхнул пожар. Они потушили его. Но одному из них обожгло лицо и руки. Старшины были одеты в легкие хлопчатобумажные комбинезоны, которые насквозь промокли. Творогов молча сбросил с себя капковый бушлат и отдал его мотористу с обожженным лицом.

- Товарищ лейтенант, - сказал другой старшина, - я плохо плаваю, долго не продержусь.

На катере остался только один пробковый круг, все остальное унесло в море. Творогов отдал этот последний Круг продрогшему старшине и, сняв с себя меховую телогрейку, накинул ему на плечи.

- Товарищ лейтенант, а как же вы?

- Ничего... обойдусь.

Крен катера становился угрожающим. Где же головной? Он ведь слышал взрыв?

- Разрешите выстрелить из пушки, - попросил комендор.

Творогов был против стрельбы, он не хотел привлекать внимание противника. Чтобы уменьшить крен, лейтенант приказал всем лечь по правому борту. Люди послушно выполнили его требование.

Один из механиков спросил:

- Где мы находимся?

Лейтенант спокойным голосом объяснил и добавил:

- Если к нам подойдет противник, - живыми не сдадимся! Пушки и пулеметы у нас действуют.

- Есть еще и гранаты, - добавил комсорг.

Катер раскачивался на черной воде и все больше и больше кренился.

Минуты тянулись необычайно долго. Лейтенант не выдержал тягостного молчания и приказал сигнальщику:

- Товарищ Помялов, достаньте из ходовой рубки ракеты.

Помялов исчез. Через несколько минут он вернулся и передал лейтенанту две ракеты и ракетницу.

Творогов выстрелил. Желтый шарик медленно покатился ввысь, оставляя за собой светлую дорожку, и рассыпался золотым дождем.

Лейтенант выпустил еще ракету. Наконец вдалеке показывается маленькая точка.

- Наши идут! - обрадовались краснофлотцы.

Головной катер приближался невыносимо медленно. Шторм и темнота мешали ему подойти вплотную.

Творогов крикнул командиру головного охотника, чтобы тот подходил лагом и с правого борта, иначе поврежденный катер перевернется. И вдруг набежавшая волна бросила головной катер. Он ткнулся форштевнем в правую скулу изувеченного катера.

От удара крен еще больше увеличился. Катер почти лег на борт. Уже ясно был виден его киль.

Творогов приказал товарищам ухватиться за леера и повиснуть на борту, чтобы удержать катер подольше хотя бы в этом положении.

На головном катере надумали подать швартовы. Но шторм усиливался. Швартовы скоро лопнули.

Творогов принял рискованное решение: "Надо бросаться за борт, пусть вылавливают по одному". Командир головного катера согласился с ним.

- Давайте первого!

- Первым прыгает краснофлотец Помялов! - объявляет экипажу Творогов.

Помялов, с трудом удерживая равновесие, молча попрощался со всеми и прыгнул в откатывающуюся волну. Она подхватила его, обволокла пеной и унесла.

Все напряженно следили за тем, как Помялов боролся с морем. Через несколько минут с головного катера донеслось:

- Выловлен! Давайте второго!

Вторым поднялся плечистый и рослый командир отделения рулевых старшина Панфилов.

- До встречи, товарищи! Прощай, катер!

Потеряв равновесие, он плашмя упал между волнами. Его накрыл тяжелый вал, бросил на борт, и... рулевой пропал, больше не показывался.

- Внимание! - сдавленным голосом произнес Творогов. - Третьим прыгает воентехник Фадеев!..

Один за другим люди покидали тонущий катер. На борту остались только Творогов и комсорг Чередниченко. Раньше, чем прыгнуть, Чередниченко пробрался в радиорубку: не заперт ли там радист? Потом постучал в кубрик: не отзовется ли кто?

- Мною проверены радиорубка и кубрики, - доложил он лейтенанту. - Людей не осталось.

- В воду! - поторопил его лейтенант.

На опустевшем обломке катера остается один Творогов. Прощаясь с кораблем, он последний раз прошел в штурманскую рубку и, стоя по пояс в воде, начал вспоминать: что еще нужно сделать?

"Снять и разорвать карту. Вот так! Здесь папка с секретными документами. Сжечь?.. Спички подмокли. Надо утопить. Где же взять балласт?.." Он привязал покрепче к папке мраморную подставку чернильного Прибора и бросил за борт.

Ходить по палубе уже было трудно, лейтенант пополз, цепко держась за снасти, выступы, леерные стойки, еще раз проверил все помещения. И только после этого, сложив руки рупором, прокричал:

- Оставляю катер последним!

- Прыгай - ай! - донеслось в ответ.

Творогов снял высокие морские сапоги и соскользнул за борт.

Скачала ему плылось легко. Но дрейфующий катер не приближался, а, подгоняемый ветром, уходил в сторону. Творогов потерял дыхание. Налетевшая волна перекатилась через голову. Лейтенант глотнул соленой воды и чуть не захлебнулся.

- На катере!.. Вас относит, подходите ближе - е! - стал взывать Творогов.

На морском охотнике, видимо, услышали его, катер стал приближаться.

До него уже осталось не более трех метров. Рядом шлепнулся спасательный круг, привязанный к бросательному концу. Но сил больше не было. Творогов отдал их в борьбе с волнами. Руки и ноги не слушались его. В отчаянии лейтенант сделал последнее усилие. Вот он уже у самого спасательного круга, надо лишь ухватиться. Творогов вытянул руку и... ушел под воду.

"Конец", - решил Творогов, но, вспомнив мать, ее скорбные глаза, жену Нину, у которой скоро должен появиться ребенок, он приказал себе: "Борись, нельзя умирать!" Затем принялся работать плечами, головой, всем корпусом... Он стремительно вылетел на поверхность моря у спасательного круга, просунул в него руку и связал пальцы в крепкий замок.

Его так и вытащили на катер вместе с кругом. И с трудом разжали руки.

Он лежал на палубе, не в силах встать на ноги. Неожиданно с моря раздался выстрел, за ним другой, третий... Творогов поднял голову.

- Это Власов из пистолета, - определил он. - Спасите!

Лейтенант с трудом поднялся на колени, и в этот момент увидел, как катер перевернулся вверх килем и медленно ушел в пучину.

Творогов заплакал. Плакать, когда гибнет родной корабль, моряку не стыдно. Терять корабль почти так же тяжело, как терять любимую жену или детей.

Не вытирая слез, лейтенант доплелся до люка и спустился в кубрик. Там краснофлотцы помогли ему

стянуть мокрые брюки, фуфайку и белье. Воентехник Фадеев накинул на его плечи шинель и дал выпить спирту. Спирт теплом растекся внутри, но твердый ком, образовавшийся в горле, долго не размягчался.

13 октября. В свою комнату мне приходится подниматься по крутой деревянной лестнице, похожей на корабельный трап. Комната неуютна, поэтому в ней я бываю редко. Спать прихожу только во втором часу ночи.

Единственное окно в комнате наглухо завешено байковым одеялом. Перед сном я приподнимаю его нижний край и закрепляю булавкой. Пусть утром, когда не работает движок, будет хоть немного светлей. Зажигать коптилку не хочется, от нее неприятный запах копоти.

Просыпаюсь обычно в шестом часу от сотрясающего стены грохота артиллерии или от голоса диктора, читающего сводку Совинформбюро. Сводку я слушаю внимательно. Она определяет настроение на весь день.

Сегодня весьма неприятные вести: наши войска покинули Орел и Брянск.

В передовой "Правды" говорится о смертельной опасности, нависшей над Москвой.

14 октября. Задул норд - ост. Вихри кружат сухой мелкий снег. Холодно. Ветер разгуливает по коридорам нашего домишки, свистит в щелях окон, гремит жестью на крыше.

Я затопил круглую печь. Огонь гудит, сотрясая дверцу. Сухие еловые поленья потрескивают. Приятно в такой день сидеть у огня, имея над головой крышу. А каково тем, кто в открытом окопе? Впрочем, вьюга донимает не только наших бойцов, достается и фрицам.

Сегодня нет ни стрельбы, ни воздушных тревог. Я бы мог спокойно редактировать заметки, собранные на кораблях, но гложет тревога. Наши войска отходят к Москве, они покинули Вязьму. Чего доброго, гитлеровцы скоро подберутся и к стенам столицы. Не потому ли они притихли у Невы, что концентрируют силы на главном направлении?

Получил письмо от жены, написанное ровно месяц назад из Гаврилова Яма. Эвакуированные женщины взволнованы первыми бомбежками Ленинграда. Жена ежедневно ждет телеграмм. А их не берут, телеграф перегружен военными депешами.

Уезжая из Ленинграда, женщины были уверены, что скоро вернутся домой, и не захватили зимней одежды. Как они перезимуют без нее? Гаврилов - Ям уже начали бомбить. Эвакуированных опять погрузят в вагоны и отправят в глубь страны. Куда же теперь писать Письма? НА МИННОМ ПОЛЕ

В октябре 1941 года в открытое море ходили только наши подводные лодки. Они плавали не под водой, а в чертовой ухе, насыщенной минами.

Что же об этих походах можно найти в иностранных источниках? Я заглянул в книгу Ю.Ровера "Опыт боевого использования советских подводных лодок во второй мировой войне". Автор явно нам не сочувствует, но вот что он написал:

"Даже перемена мест швартовки подводных лодок на Неве или переходы с ленинградских судоверфей в Кронштадт были уже значительной боевой операцией, поскольку немецкая армия с берега залива могла обстреливать Морской канал, ведущий в Ленинград. Переходы из Кронштадта в передовую базу флота - остров Лавенсаари - также были во многих местах опасны из - за собственных старых минных полей, новых финских и немецких минных заграждений. У острова Лавенсаари подводные лодки вынуждены были следовать через минное поле "Зееигель", которое было особенно насыщено минами, затем надлежало обойти стороной минное поле, расположенное севернее мыса Юминда-Нина, и наконец пройти минное заграждение "Нас-хорн".

В 1943 году, в дополнение к немецким и финским минам, была поставлена противолодочная сеть между Таллинном и Поркала-Удом".

Другой военный историк, Юрг Майстер, тоже сообщает любопытнейшие факты:

"5-й флотилией тральщиков были поставлены большие минные поля, простиравшиеся от южной оконечности Аландских островов до литовско-латвийской границы, и защитные заграждения перед портами Мемель, Пиллау и Кольберг. Эти заграждения "Вартбург" были совершенно не нужны, так как советские подводные лодки никогда не заходили так далеко на юг. Более того, эти минные поля затрудняли действия немцев и были причиной гибели 10 немецких торговых судов и 2 военных кораблей еще в 1941 году.

И это не все: по настоянию немцев шведы в пределах своих собственных территориальных вод в дополнение к немецким поставили свое минное поле, на котором подорвались и затонули три немецких минных заградителя. Между тем русские не потеряли ни одного корабля на всех этих минных полях, на сооружение которых было затрачено столько средств".

Финны неохотно ставили мины, стеснявшие свободу действий собственных кораблей, но гитлеровцы заставили их поставить минные поля "Капитола", "Куола-маньярви", а позже - "Вальярви" и "Муолаа".

После захвата эстонского побережья, в августе 1941 года, немецкие корабли поставили добавочные заграждения "Юминда" и "Кобра".

А всего в Финском заливе и Балтийском море было девятнадцать густонасыщенных минных полей.

15 октября. После ухода флота из Таллинна подводным лодкам беда. Их под конвоем в ночное время проводят из Ленинграда в Кронштадт, а из Кронштадта к островам. Там они день отстаиваются в укрытии, а на вторую ночь уходят дальше - в просторы Балтийского моря. Это самая трудная часть перехода.

12 октября за быстроходными тральщиками шли в надводном положении "малютки" и "щуки", охраняемые катерами. МО - 311 шел справа от подводной лодки на таком расстоянии, чтобы рулевой видел силуэт "щуки". На траверзе острова Мохни катер словно наткнулся на огненную стену. От сильного толчка в форштевень все, кто был на мостике, полетели вниз. Остался только рулевой Семенов, державшийся за штурвал. Краснофлотцу показалось, что в нос катера попал откуда - то прилетевший снаряд. Чувствуя, что катер закружило в образовавшейся воронке, он поставил рукоятку машинного телеграфа на "стоп" и стал вглядываться: куда же подевались его товарищи?

Глухой взрыв со слабой вспышкой не вызвал тревоги у командира конвоя. В эту ночь не раз в параванах тральщиков рвались минные защитники. Не снижая хода, корабли уходили все дальше и дальше.

На подорвавшемся катере рулевой с трудом разглядел командира, лежавшего на палубе. Он спустился вниз и поднял лейтенанта. Тот был оглушен падением, так как ударился лицом о крышку люка. Пробормотав что - то невнятное, лейтенант Боков сделал два шага и, потеряв сознание, повалился на палубу.

Хорошо, что на борту были командир звена старший лейтенант Бочанов и военком дивизиона старший политрук Жамкочьян. Выскочив из кормового люка, они не понимали, что произошло. Приказав сыграть аварийную тревогу, Бочанов поднялся на мостик и отсюда увидел, что нос МО начисто оторван.

Началась борьба за живучесть катера. Под напором волн могла рухнуть передняя переборка машинного отделения, в которое просачивалась вода. За нее и взялись в первую очередь: конопатили щели, подтащили щиты, подпорки и клинья. Одновременно начала работать помпа.

Очнувшись, командир катера прошел в радиорубку. Там светилась аварийная лампочка. Радист Фарафонов, увидев кровь на лице лейтенанта, отдал ему свой носовой платок и спросил:

- Сколько еще продержимся на плаву?

Он был уверен, что катер тонет, но не покидал своего поста, так как надеялся связаться с ушедшим вперед конвоем.

- Не беспокойся, еще поплаваем, - ответил Боков. - Как у тебя связь?

- Неважно. Видно, что - то с антенной. Фарафонов вышел на палубу и во тьме разглядел витки антенны на перебитой рее. Вместе с командиром он распутал антенну, натянул ее и закрепил. Вернувшись в рубку, Фарафонов принялся отстукивать свои позывные. Но ему никто не отвечал.

"Может, не понимают", - подумал радист. Руки у него дрожали. Чтобы успокоиться, он сделал несколько глубоких вдохов и вновь взялся стучать ключом.

Катерники, крепившие внизу переборки, с опаской поглядывали на прибывавшую воду. Помпа не успевала ее откачивать. К ним на помощь спустился военком.

- А ну запустим вторую помпу! - предложил он и сам стал откачивать воду.

Механикам удалось запустить два мотора. Катер задрожал, как живое существо. Это взбодрило моряков. Решили задним ходом выбраться на фарватер и там дождаться возвращения конвоя.

Определившись по звездам, командир звена высчитал, куда и на какое расстояние ветром могло снести дрейфующий катер, затем поднялся на мостик и осторожно кормой вперед повел подбитое судно.

До фарватера они добирались долго - больше часа. Помпы не успевали откачивать воду. Она все прибывала и прибывала.

Во мгле наблюдатели вдруг увидели смутный силуэт большого корабля. Решив, что это вражеский миноносец, Бочанов сыграл тревогу и обратился ко всем:

- А ну, братцы, не подкачать! Живыми не сдадимся.

Краснофлотцы и старшины заняли свои боевые места и приготовились встретить огнем во много раз сильнейшего противника.

Но тревога была напрасной. Краешек луны, выглянувший из - под облаков, осветил свои тральщики, возвращавшиеся на Гогланд. Бочанов принялся кричать в мегафон и сигналить ручным фонариком.

Тральщики прошли мимо, но потом один из них замедлил ход, вернулся к подбитому катеру и забрал пострадавших.

18 октября. Вечером вместе с политотдельцами я смотрел старый кинофильм "Большая жизнь". Какой обаятельный актер Алейников! Смотришь на недавнюю нашу жизнь и невольно думаешь: "Сколько мы перенесли всего, только начали мало-мальски жить по-человечески - и опять все летит к чертям!"

Война идет в Донбассе, в Крыму. Взорван Днепрострой. Вновь вылезли из воды камни днепровских порогов. Гитлер стремится отбросить нас к лучине!

В Москве патриоты целыми семьями уходят на фронт.

МЫ ПОКИДАЕМ ОСТРОВА

23 октября. Вчера гитлеровцы заняли последний остров Моондзундского архипелага. Гарнизоны Эзеля и Даго, оставшиеся в глубоком тылу после ухода нашего флота из Таллинна, героически сражались почти два месяца.

Из политдонесения я узнал, что ленинградский писатель - маринист Всеволод Вальде в самые тяжелые дни вел в газете островов сатирический отдел "Прямой наводкой". Его стихи и чуть грубоватые юмористические миниатюры вызывали в окопах хохот. А позже, когда стало очень трудно, взял винтовку и ушел к бойцам передовой линии обороны.

Я хорошо знал этого спокойного и немногословного моряка, попыхивающего трубкой. Вместе с ним мы добровольно пришли на флот и отправились в Таллинн. При мне его назначили на Даго, и мы распрощались с ним в политуправлении. Жив ли Всеволод? Удалось ли ему перебраться на Ханко? Впрочем, и на Ханко не спасение. Пока держались Эзель, Даго и Осмуссар, все вместе они представляли грозную силу и контролировали вход в Финский залив. Теперь ханковцы остались одни.

После войны стало известно, что для захвата островов Моондзундского архипелага гитлеровцам пришлось собрать солидные силы. Была даже совместно с финнами разработана операция "Северный ветер". Для ее проведения в море вышло двадцать три корабля. Два финских броненосца - "Ильмаринен" и "Вейнемайнен", немецкий минный заградитель "Бруммер", девять сторожевых кораблей, финские ледоколы "Екарху" и "Тармо" и другие вспомогательные суда. Они должны были высадить десант на остров Даго, в районе мыса Ристна, но не дошли до него, потому что в двадцати двух милях юго-западнее Уте броненосец "Ильмаринен" вдруг подорвался на мине.

Получив пробоину в кормовой части, корабль мгновенно опрокинулся и в течение нескольких минут затонул. Спасти удалось только сто тридцать три человека, остальные двести семьдесят человек погибли.

Потрясенные финны, боясь новых потерь, приказали своим кораблям вернуться.

Юрг Майстер об этом походе написал:

"Операция "Северный ветер" была одной из самых бессмысленных, она лишь вызвала потери и усилила в финнах отрицательное отношение к чересчур сложным комбинациям".

Опасаясь, что русская эскадра Балтийского флота попытается помочь гарнизону Даго, а затем - прорваться на запад, гитлеровцы в конце сентября создали свой Балтийский флот под командованием вице-адмирала Цилиакса. В него вошли крупные боевые корабли, такие же как "Тирпиц", "Нюрнберг", "Адмирал Шеер", "Кельн", и эскадренные миноносцы. Но, как известно, морской бой не состоялся.

ПРОРЫВ НА ХАНКО

24 октября. Есть приказ Ставки снять наши войска с Ханко, Бьеркского архипелага и всех островов, кроме Лавенсаари, и переправить в Ленинград для концентрации сил. Морской фронт суживается.

К разведывательному походу на Ханко готовятся три быстроходных тральщика и восемь катеров МО. Их загружают снарядами, бензином, табаком, подарками. На каждый тральщик по семьдесят тонн. Сумеют ли они пройти через минные поля?

25 октября. Чудеса творятся на этом свете. Уже не гитлеровцы, а мы пошли в наступление. Наши тральщики и катера участвуют в высадке десанта на левый берег Невы.

На захваченном плацдарме идет непрерывный и ожесточенный бой. Даже линкор "Октябрьская революция" из канала бьет по берегу главным калибром.

Наши катера продолжают подбрасывать войска на левый берег Невы. Потери большие. Гитлеровцам удалось сконцентрировать огонь на этом "пятачке" и отбить наше наступление. Но кровь пролита не зря. Дивизии противника, которые могли быть переброшены под Москву, скованы активными действиями Ленинградского фронта.

28 октября. Наши тральщики, ушедшие на Ханко, вернулись с батальоном автоматчиков. Но командирам досталось, они не выполнили главной задачи: не проверили фарватер тралами.

Как это было, я узнал у военкома БТЩ-118 Ивана Клычкова.

- Наш тральщик был загружен авиационным бензином, поэтому мы шли концевыми, - сказал он. - За ночь добрались до Сескара. День отстояли в укрытии острова, а как только стемнело - пошли дальше.

У Гогланда встретили однотипные тральщики нашего дивизиона "Патрон" и 217-й. Им поручено было проводить нас в самом опасном месте. Так как оба они были без груза, то вышли в голову, чтобы первыми прощупывать путь на минном поле. Это невеселое занятие. Я знаю, что такое ждать удара рогатого дьявола. Слух обострен, нервы напряжены.

Все, даже кому положено отдыхать, в таком переходе стараются быть на верхней палубе, потому что при взрыве из внутренних помещений можешь не выйти. Но так как мы шли концевыми, а на мостике стоять в темноте скучно и холодно, я спустился в каюту погреться и сделать запись в дневник политработы.

Так увлекся писаниной, что не расслышал глухого взрыва и лишь почувствовал, что машина заглохла. В это время за мной прибежал запыхавшийся краснофлотец.

- Капитан - лейтенант, на мостик просят! - сказал он.

Одеваюсь потеплей и поднимаюсь наверх. Командир корабля взволнован.

- Только что впереди подорвался "Патрон", - вполголоса сообщил он. - А мы без хода. Поршень заклинило. Нам нельзя отставать. Подумают, струсили.

Я, не мешкая, - в машинное отделение. Там жарища, механики полуголыми копошатся. Спрашиваю:

- Почему хода нет?

- Перегрев, - отвечает механик. - Шли самым полным... машина раскалилась. Чуть остынет - наладим. Через десять минут пойдем.

Чтобы не сидеть над душой, я поднялся на мостик. Тьма была такой, что мы с командиром ничего не могли разглядеть впереди.

Скоро машина заработала. Обходя БЩ-217, мы видели, как катера вылавливают из воды людей затонувшего "Патрона". "Ух и холодна же сейчас вода!" - подумалось мне. И от одной мысли по коже мурашки заходили.

Головные тральщики оторвались от нас на изрядное расстояние. Чтобы нагнать их, мы шли полным ходом и трала, конечно, не поставили.

Нагнали не скоро, часа через полтора. Дальше двигались вместе три тральщика в кильватер и охотники по бокам. Оказывается, и передние шли без тралов, хотели до рассвета форсированным ходом пройти мимо опасных берегов.

У ханковских минных полей нас встретил сторожевик "Лайна". Финны, видно, не ждали, что кто-нибудь дерзнет пройти по минным полям в эти места, и не погасили своих маяков. Поэтому мы благополучно прошли к Ханко и укрылись за скалами.

Утром пристань стала людной. Ханковцы приходили убедиться: действительно ли к ним пробились корабли из Ленинграда? Радовались бурно: обнимали, качали нас, при этом выкрикивали:

- Теперь мы не одни. Балтийский флот с нами!

Сначала на тральщики хотели погрузить женщин, детей и раненых, но пришел приказ взять на борт батальон хорошо вооруженных пехотинцев.

Мы приняли на борт двести пятьдесят бойцов со всем вооружением, другие корабли примерно столько же. Как только стемнело, двинулись в обратный путь. И опять проскочили опасное место полным ходом.

У Лавенсаари нам навстречу попались свои БТЩ. Увидев, что мы возвращаемся с Ханко невредимыми, да еще с войсками, командиры кораблей выстроили свои команды по бортам и встретили нас приветственным "ура!".

Приятно, когда тебя так встречают.

Конец ночи мы простояли на якоре в Кронштадте. А на рассвете высадили батальон ханковцев в Ораниенбауме. Прямо с кораблей они двинулись в бой.

30 октября. После ужина я на катере отправился в Кронштадт, был в Доме флота. Там видел Всеволода Вишневского и всю писательскую группу, приписанную к политуправлению. Флотские литераторы собираются вместе со штабом покинуть Кронштадт и поселиться в Ленинграде на Васильевском острове.

По неосторожности я сказал, что не понимаю писателей - маринистов, обитающих на суше и появляющихся на кораблях в роли пассажиров и гостей. Надо иметь конкретное дело, быть участником, а не наблюдателем.

Вишневский вспыхнул и спросил:

- Надеюсь, ко мне это не относится?

И, не дождавшись ответа, горячась, принялся рассказывать, где и когда он плавал и на каких кораблях. Я не рад был, что затеял этот разговор.

Все крупные корабли покидают Кронштадт. Они будут рассредоточены по Неве и станут плавучими артиллерийскими батареями обороны города.

Переезд штаба и политуправления Балтийского флота в Ленинград расстроил некоторых кронштадтцев и вызвал разговоры: "Не к добру начальство удочки сматывает. Видно, зимой нам достанется. По льду к Котлину легче пробраться".

1 ноября. Сегодня мягкий зимний день. Снег влажный, тает.

Все пристани и пирсы в Кронштадте заняты разгружающимися транспортами, баржами, прибывшими с Бьеркского архипелага. По трапам выводят на берег лошадей, выкатывают легкие пушки, повозки. Лебедки и краны вытаскивают из трюмов ящики, бочки, мешки.

Многие из островитян в странной форме: шинели на них серые солдатские, а брюки и шапки черные - матросские. Лица бледные, небритые видно, во время перехода сильно качало, многих пошатывает, как после болезни.

Встретил лейтенанта Панцирного. Он рассказал, как проходила эвакуация:

- Прошлой ночью сильно штормило. Мой МО шел в охранении сетевого заградителя "Азимута". К утру ветер стих. Мне приказали войти в бухту Тиуриссари и связаться с начальством на берегу. Этой бухты я не знал, поэтому сыграл аврал и вошел со всеми предосторожностями и пришвартовался к пристани.

Сойдя на остров, - продолжал Панцирный, - я доложил начальству о прибытии кораблей. Мне сказали, чтобы я на катер никого не брал, на нем - де пойдет командный состав - штабные работники. Надо подготовить каюты и восьмиместный кубрик.

- Есть, - сказал я. - Будет сделано.

Возвращаюсь в бухту, а там уже полно разных судов. К моему катеру швартуются чумазые "ижорцы". Думаю: "зажмут, не выберешься". И пока была узенькая лазейка, я по этой полоске свободной воды выскользнул из тесного окружения и стал в сторонке, почти посреди бухты, на якорь.

Суда подходили к пристани, принимали людей, снаряжение и, не мешкая, уходили из бухты.

Зная, что катеру придется торчать здесь до конца погрузки, я разрешил команде пообедать, а свободным от вахты - отдохнуть.

У самого, после штормовой ночи, глаза тоже слипались. Оставив на мостике помощника, я, не раздеваясь, завалился на койку и минут семьдесят задавал храпака.

Когда меня разбудили, все транспорты, "ижорцы" и буксиры с баржами уже ушли. Бухта опустела, кроме моего МО - ни одного корабля. А войска подходят. Постепенно на берегу скопилось много пехотинцев.

Ночь холодная. Светит луна. Пехотинцы, постукивая сапогами, толпятся на пристани и ждут. Наконец они теряют терпение и кричат:

- Эй, морячки! Чего вы там чикаетесь? Подходите, забирайте нас.

- Мы не вас ждем, - отвечает боцман.

- Как это не нас? А ну, подходи! - закричал кто - то приказным начальническим голосом. - Нечего волыниться!

Тут мне пришлось встрять в разговор и объяснить, что мы в распоряжении командования и самовольничать не можем.

- А мы вас из пулеметов пригласим, - пригрозил тот же решительный голос. - Хотите продержать нас на острове, пока противник огня не откроет?

- Один катер вас не устроит. Мы больше сотни человек не возьмем, принялся я объяснять пехотинцам. - Надо ждать крупных транспортов.

- Сколько же мы тут будем стоять?

- На берегу начальство, поговорите с ним.

Ведя дипломатические переговоры, я все время поглядывал на горизонт в надежде увидеть корабли. Переговоры, конечно, велись на языке, далеком от дипломатического. Пехотинцы меня крыли на чем свет стоит. Наконец предъявили ультиматум:

- Эй ты, шапка с капустой! На размышления даем десять минут. А потом пеняй на себя!

Для подкрепления угрозы сухопутчики выкатили на край пристани два "Максима".

Что мне делать? Удрать - рискованно: из пулеметов верхнюю команду побьют. А подойти к берегу еще опасней: хлынут толпой на катер - со всеми потрохами на дно уйдем. Моментик, нужно сказать, не из веселых.

К счастью, сигнальщик приметил в темноте силуэты кораблей, приближавшихся к бухте. Я, конечно, в мегафон оповещаю пехотинцев. Те ликуют, шапки вверх подбрасывают. И никому из них и в голову не пришло извиниться.

В бухту вошли крупные морские буксиры и катера "рыбинцы". Они забрали всех пехотинцев и ушли. А мой катер остался посреди бухты. У меня кет приказа уходить.

"Этак противника дождешься и в плен угодишь. Нет, ждать больше нельзя, - решаю я, - довольно".

Направил катер к берегу, сошел на пристань и бегом к блиндажу начальства. А там никого. Вокруг горы изуродованных повозок, машин. У разбитой походной кухни понурая собака бродит. Позвал ее к себе, не пошла, за своего не признала. Я сложил руки рупором и давай кричать:

- Кто здесь живой?.. Выходи!

Мне только эхо из лесу отозвалось да собака тявкнула.

Подошли помощник и механик катера. "Не надрывайся, - говорят. - Надо караван догнать и узнать, как быть, иначе погибнем. А здесь ходить нельзя, заминировано, наверное".

В это время в бухту заскочила "каэмка".

- Вы чего застряли? - спросил командир "каэмки".

- Начальство ждем.

- Все на штабном ушли. Меня послали подобрать, если кто случайно застрял. Можете уходить.

Включив все три мотора, настигаю головной катер. На мостике рядом с командиром стоит тот штабник, который велел мне ждать. Я к нему с претензией:

- Почему бросили, не предупредили?

- Ах, черт, совсем из головы вылетело, - сознался он. И не извинился.

2 ноября. Катерники, побывавшие на Ханко, тайком показали мне выпущенную на полуострове озорную листовку, похожую на письмо запорожцев турецкому султану. Она написана в ответ на призыв бывшего царского конюшего барона Маннергейма сдаваться в плен. Сочинили ее поэт Михаил Дудин, художник Пророков и сотрудники многотиражки.

В верхней части листовки изображен царь Николай Второй, а в нижней Гитлер. На обоих рисунках Маннергейм благоговейно лижет голые зады.

Листовка адресуется: "Его величеству прихвостню хвоста ее светлости кобылы императора Николая, сиятельному палачу финского народа, светлейшему обер-шлюхе берлинского двора, кавалеру бриллиантового, железного и соснового креста - барону фон Маннергейму".

"Тебе шлем мы ответное слово, - писали ханковцы. - Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении, вместо обычной брани, ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.

Хитро загнул, старче!.."

Дальше шли не очень цензурные выражения, а после них - предупреждение:

"Сунешься с моря - ответим морем свинца!

Сунешься с земли - взлетишь на воздух!

Сунешься с воздуха - вгоним в землю!"

Подписана листовка 10 октября, то есть в день, когда ханковцы еще не знали, сумеют ли наши корабли пробиться к ним.

ВОЕНКОМ С ДАГО

3 ноября. Меня познакомили с прибывшим на тральщике военкомом артиллеристов острова Даго Павлом Ивановичем Цыгановым. Он невысок, плотен, почти толст. Говорит быстро, отрывисто, не считается с правилами грамматики. Лицо скуластое, глаза черные, живые. Волосы ежом.

Я попросил его рассказать о своей жизни и обо всем, что он пережил на Даго.

- На военную службу я попал из батраков, был полуграмотным, - признался Цыганов. - Специальность и образование на флоте получил. В Кронштадте впервые обувь по ноге надел и крепкую красивую одежду. Краснофлотская форма меня покорила. Я решил навсегда остаться моряком.

Пять лет плавал сигнальщиком на тральцах. Все старшинские звания получил. Серьезным стал, женился. Послали меня на курсы политработников. Когда их кончил, мне присвоили звание политрука и отправили служить в Эстонию.

В Палдиски я поехал с женой и сыном Юркой, но жить с ними мне не пришлось. Под новый, сороковой год всю нашу береговую батарею переправили на остров Даго. Там на мысе мы должны были построить доты и установить дальнобойные пушки.

Зима. Холод. Сильные ветры. Кругом снег, камни и сосны. Селений поблизости нет, только хутора эстонские. Пришлось жить в палатках. Проснешься, а на волосах иней.

Мерзлую землю долбить нечем - лом да лопата. Ни валенок, ни шуб. Даже рукавиц брезентовых не хватило. А мороз сорок градусов. На тачках колеса не вертятся.

Мы ни одного дня не пропустили, рыли траншеи, цементом заливали. Отогревались у костров и печурок. Хотели свой мыс сделать неприступным.

Когда снег сошел, мы благоустройством занялись. Красный уголок построили, кинокартины крутили. К нам со всех хуторов эстонцы на велосипедах съезжались. Фильмы мы им показывали, но к батарее близко не подпускали.

Потом меня перевели на мыс Тахкун. Там стотридцатки устанавливали. У меня зимний опыт был, да и командира батареи хорошего прислали - старшего лейтенанта Галанина. Умный, спокойный. Знал, как строить, как пушки ставить и как из них стрелять.

Здесь близко поселок был. Я вызвал жену с Юркой и поселил у эстонки. Обедать и ужинать домой забегал.

Построили мы крепкие, непробойные доты. Но пушки еще на времянках стояли, когда началась война.

Вечером я с самодеятельностью в городишко Керло отправился. Но долго веселиться не пришлось: объявили тревогу. Мы все вернулись на батарею и были в готовности номер два. Но если бы в эту ночь напала на нас авиация, то одной бомбы хватило бы, чтобы вывести из строя батарею. Доты стояли пустыми.

Утром нам боезапаса подбросили. Думаем: "К чему бы? Учения, видно, будут".

В двенадцать дня забежал домой пообедать. Включил приемник, слышу: Гитлер напал! Мне аж жарко стало. Взглянул на жену и говорю:

- Укладывай чемоданы, вам с Юркой уезжать надо.

- Никуда мы без тебя не поедем, - заупрямилась она. - Я войны не боюсь.

А у самой губы трясутся. В глазах слезы.

- Будь умницей, - говорю. - Остров передовой линией морского фронта станет. Снаряды здесь землю перепашут. Вас в доты не укроешь. Уезжай на Волгу и живи там у наших.

Схватил фуражку и, не дослушав радио, бегом на батарею. Там митинг собрал. Решили немедля приступить к работе и не прекращать, пока пушки в дотах не укроем.

Семьдесят часов мы не спали, но пушки на железобетон поставили. Палаточный лагерь снесли и глубокие землянки, блиндажи построили. Склады тоже в землю укрыли. В общем, привели батарею в полную боевую готовность.

Второго числа буксир достали, чтобы семьи на материк перебросить. Жены плакали, некоторых не оторвать было от мужей. Но все уехали. Сразу у нас на сердце отлегло: хоть их бомбить не будут.

Зажили мы холостяцкой боевой жизнью. В первые дни тревожила только авиация. Но бомбы большого вреда не причиняли, лишь песок разбрасывали да воронки оставляли. А война все разгоралась. Немцы Латвию заняли, Таллинн окружили. Пробовали на нас с моря нападать, но обожглись: пушки точно били, с двух - трех выстрелов корабль накрывали.

Очень мне нравился наш старший лейтенант. В бою спокоен, голоса не меняет. Молодец! И командиров орудий хладнокровию научил. А для артиллериста это наипервейшее дело. Не суетись - будешь стрелять без промаха. И мне при таком командире легче моральный дух поддерживать. Когда флот ушел из Таллинна, бойцы не унывали, хотя понимали, что остались в глубоком тылу противника.

Островное командование, конечно, сделало ошибку, приказав войскам Эзеля отходить и закрепляться на полуострове Сырве. Лучше было бы с полным вооружением к нам переправиться, собрать на Даго крепкий кулак и обороняться: не подпускать ни с материка, ни с моря. Нам бы ханковцы и осмуссарцы помогли. Они же крепко держались, их никто не сумел взять. А мы разрознили силы. Некоторые батареи на Эзеле в одиночку дрались. К нам пробились несколько бойцов, рассказывали, как авиация головы поднять не давала, на бреющем обстреливала и мелкие бомбы сбрасывала.

Расправившись с эзельцами, гитлеровцы неделю готовились, а 12 октября с разных сторон ринулись на нас. Нашей батарее пришлось вести огонь по москитной флотилии, которая с Вормсисаари и других островов к Ристне устремилась. Мотоботы вразброд идут. Целая армада! Галанин возьмет на прицел суденышко с десантниками и как бы про себя говорит: "Пошлем штучку на примерку".

Удивительно, до чего точно бил. Видишь, всплеснуло около мотобота, а вторым выстрелом - в щепки разнесло. Мы изрядно потрепали флотилию десантников. Ни одному мотоботу не удалось пробиться к нам.

Но не всюду оборона на острове оказалась прочной. В восточной части немцы нащупали слабое место. Ночью высадились на Даго.

О продвижении противника мы узнавали от бойцов, пробиравшихся к нам. Сначала приплелись вконец измученные люди сорок второй батареи. Они с боем прорвали кольцо окружения и, слыша, что мы еще сражаемся, решили присоединиться к нам.

Бойцов привел старший лейтенант Китаев. Все они очень устали, были голодны, прямо валились с ног. Мы их накормили обедом и устроили отдыхать в укрытии.

Немцы все подбрасывали новые подкрепления. Восемнадцатого им удалось прорвать линию обороны мыса Тахкун. Они начали заходить с фланга, чтобы отрезать нас от пристани. Мы получаем приказ: "Снарядов не жалеть. Стрелять до последнего".

Открываем ураганный огонь и всю ночь без отдыха бьем по гитлеровцам.

От беспрестанного огня орудия раскалились. К стволам нельзя подойти близко. В дотах жара, дышать нечем. А комендоры не жаловались. Работали полуголыми. От копоти черными как черти стали и одним только интересовались: "Куда стреляем? Корректируют ли наш огонь?"

Старший лейтенант Галанин не любил стрелять по площади. У него в трех местах корректировщики сидели. И сам в перископ наблюдал. Он уже двое суток не спал, на ногах стоять не мог: то почти на перископе висит, то опустится на колени, спиной в стенку упрется и командует. Все расчеты в уме делал. Телефонисты его с полуслова понимали.

Подающие механизмы нагрузки не выдержали: стали выходить из строя. Артиллеристы перешли на ручную подачу. В расчете первой стотридцатки Степанов устали не знал. Здоровенный парнюга! Тяжелые снаряды играючи принимал и с ходу заталкивал. Я У него спрашиваю:

- Устал?

Он черный как негр, только зубами блеснул.

- Нет, - говорит. - Пусть фрицы и не надеются, сил у меня хватит.

А ребята из расчета смеются:

- Наш Степанов может так снаряд подать, что он без пороха из ствола вылетит.

В общем, не унывали, никто сдаваться не думал.

Днем немцы принялись из минометов по нашей батарее бить. Воют мины противно, разрываются, словно кашляют. Во все стороны осколки разбрасывают. Но у нас все в укрытии. Никто не пострадал.

Потом авиацию напустили. Мы от нее из пулеметов отбивались. Раз даже по "мессершмиттам", летевшим с моря, из пушек залп дали.

Больше с моря они уже не налетали, но бомбили нас долго, носа не давали высунуть. А улетали - мы опять за свое: из всех пушек огонь открывали. Выдержали и самую тяжелую бомбежку.

Девятнадцатого ночью у нас боезапас к концу подошел, только по снаряду на пушку осталось.

Забили мы стволы прибрежным песком, протянули от спусковых механизмов длинные тросы, вышли из дотов и в узкой траншее залегли.

Галанин скомандовать не может: слезы его душат. А ведь какой крепкий человек был! Нервы не выдержали. Я вместо него скомандовал:

- Залп!

Дернули комендоры за тросы - и последний раз грохнули наши пушки, озарив небо и лес оранжевым пламенем. Залп был раскатистым, потому что разворотило все стволы. Пушки непригодными стали.

Начальство нам приказало отходить к маяку.(Пообещало, что там будут ждать мотоботы.

Мы собрались у КП. Подсчитали - все пятьдесят человек налицо.

Разобрали мы ручное оружие, сумки от противогазов патронами заполнили, гранатами увешались и, выдвинув вперед разведку, пошли к маяку.

Маяк не светился. Он был давно погашен. Но мы точно вышли к крайней полоске полуострова. Смотрим - море пустынно, никаких посудин. Даже лодок не видно.

Уже третий час ночи. Вокруг стрельба, ракеты взлетают. Какие - то бойцы бегут. Видят, что мы в морской форме, спрашивают: "Где тут на пароходы грузятся?" - "Не знаем, говорим, сами ищем".

Час ждем, два. Мотоботов нет. Скоро светать начнет. Летчики увидят нас - истребят. Без зениток их не отгонишь.

Я предложил вернуться на свою батарею, залечь в траншеи и отбиваться. Все - таки не зря погибнем. Но командир так устал, что никуда идти не пожелал. Уселся под сосну, закрыл глаза и спит.

Оказывается, если человек сильно спать хочет, то на все ему наплевать, даже плен и смерть не пугают. Я принялся тормошить Галанина, а он уже ничего не чувствует, словно обмер или сознание потерял: глаза крепко сомкнуты, побледнел, от толчков всхрапывает.

На востоке полоска высветилась. Ко мне младший сержант Концов подходит.

- Товарищ военком, здесь дольше оставаться нельзя. Отпустите меня с десятью бойцами - партизанить будем.

- А вы уверены в ребятах? Сумеют партизанскую жизнь выдержать?

- Уверен. Мы третий год вместе служим, как братья стали.

Ну что ж, думаю, пусть идут и воюют. Такие крепыши, если обозлишь, многих фрицев истребят. Не скоро их поймаешь и обезвредишь.

- Идите, говорю, партизаньте. Но дисциплину и морское братство не забывайте.

- Будьте спокойны, не подведем, - отвечает. - Все уже обговорено.

Поцеловал я младшего сержанта и говорю:

- Уходите потихоньку, чтобы другим души не бередить.

Осталось нас сорок человек. Светать начало. Вот - вот фрицы огонь по отряду откроют, а нам отвечать нечем. Гранаты далеко не полетят.

Галанина не растормошить. Единолично принимаю решение вернуться на батарею. Оставляю на берегу двух связных, приказываю уложить старшего лейтенанта на плащ - палатку и по очереди нести.

Вернулись мы на батарею, круговую оборону заняли, два зенитных пулемета в укрытии установили. Ждем налета авиации, а на душе нехорошо: "Неужели нас бросили на острове и никакие корабли не подойдут?" Тошно воевать с такой мыслью.

Вдруг связной прибегает. Голос радостный:

- Мотоботы в море показались... К маяку подходят.

Я давай Галанина будить. Думаю - поспал и хватит. А его так разморило, что глаза открыть не может. Ни ноги, ни руки не подчиняются.

- Уходите, - говорит, - я здесь останусь. Не возитесь со мной.

Но разве бросишь товарища. Мы его на руки под - хватили - и бегом к морю.

Подходим к маяку и видим: мотоботы вдали стоят, к берегу приблизиться не могут. Обмелело вокруг, из воды камни торчат.

У нас два топора были и тесак. Мы давай в лесу сухостой валить и плоты на берегу вязать.

Наша работа привлекла к себе внимание бойцов, отбившихся от своих частей. Окружили, не дают плоты на воду спустить, отталкивают краснофлотцев, торопятся вскочить первыми.

Пришлось вытащить пистолет и стеной выставить вооруженных краснофлотцев. Только после этого удалось плоты на воду поставить.

Заняли мы четыре мотобота и двинулись в море. Прошли мили три, видим, с норда два "лаптя" - финские гидросамолеты - летят. Притаились мы, а они снизились - и давай из пулеметов поливать.

Пули зажигательные, деревянные мотоботы задымились. Раненые кричат... Пламя показалось. А летчики совсем обнаглели. Один снизился так, что на вираже чуть крылом мачту не зацепил. Мы стали из пистолетов и винтовок отбиваться...

Когда улетели "лапти", моряки загасили пламя и принялись дыры затыкать. На четырех мотоботах шесть убитых насчитали и восемнадцать раненых.

- Через час новые прилетят и все расчехвостят, - сказал мичман, командир мотоботчиков. - Глупо в светлое время без зениток в море болтаться, верная смерть. К берегу лучше вернуться, пока моторы работают. Темноты дождемся.

Я не стал возражать. Не гибнуть же так бесславно в море.

Вернулись мы уже не к маяку, а в небольшую, но глубокую бухту. Мотоботы, ставшие за мыском, ветвями замаскировали.

Мой командир живым оказался. Он на мотоботе спал и во время налета не проснулся. Зато отдохнул. Опять принялся командовать и о бойцах заботиться, не только о своих, но и о приблудных. Откуда - то их больше сотни набежало. Все на мотоботы просятся.

Выставив боевое охранение, мы перевязали раненых, похоронили убитых. Когда начало темнеть, без суеты стали размещать бойцов. На каждый мотобот устроили по семьдесят человек.

Мотоботы вышли в море перегруженными. Галанин был на переднем, а я на замыкающем. У нас пулеметной пулей разбило компас, поэтому мы старались не упускать из виду впереди идущих.

Огней не зажигали. В море становилось все темней и темней. Подул ветер. Начало качать. Слышу - в трюме вода с плеском перекатывается. Где - то течь. Спускаюсь вниз, пробую поднять бойцов, а многих из них укачало. Им свет немил, ничего слушать не хотят.

Внизу душно. Выбрался я наверх, вглядываюсь во тьму и среди волн мотоботов не вижу.

- Куда они делись? - спрашиваю.

- Отстали мы от них, - ответил старшина, стоявший за штурвалом. - У нас скорость снизилась...

- Час от часу не легче! Куда же мы теперь идем?

- Стараюсь по звездам старое направление держать, - отвечает мотоботчик. - Да что - то мало их сегодня. Облака закрывают.

Остались мы в разбушевавшемся море одни. Куда идем - не знаем. Вокруг пена, брызги, ветер свистит. Нигде проблеска не видно. Худо без компаса ночью в море. А тут мне докладывают: помпа из строя выбыла. Обозлился я. Аврал объявил. Всех, кто мог двигаться, заставил с ведрами в трюм спуститься и цепочку образовать.

Принялись бойцы воду вычерпывать, по цепочке передавать и за борт выплескивать. А вода не убывает. Уже в моторном отделении из - под настила выступила, к мотору подбирается.

Спустился я к механику. У него перегретый мотор то и дело глохнет. Вода с борта на борт перекатывается. Шипит от прикосновения к горячему металлу, паром все обволакивает. "Не взорваться бы нам", - подумал я и велел мотор заглушить. Пусть остынет.

Стало тихо внизу. Только слышно, как воду черпают да за борт выплескивают.

Пришел я на мостик и стал рядом со старшиной.

Нас по воле ветра гнало. В глазах пена да черные провалы, лицо брызгами обдавало...

Вдруг примечаю впереди странный бурун. Словно прибойная полоса белеет. Течение какое - то появилось. Подхватило наше суденышко и потянуло прямо на бурун.

- Все наверх! - кричу. - Держаться крепче!

Мотобот на мель вынесло. Днище за грунт цепляется. Суденышко трясется, словно телега на булыжной мостовой.

Люди снизу на верхнюю палубу повыскакивали.

Вдруг стоп: мотобот между двух больших камней застрял. От толчка я упал. И другие на ногах не удержались. Палуба накренилась, и через нее пошли волны перекатываться, людей смывать...

Меня к накрененному борту поволокло. Я за крышку люка уцепился, но чувствую - не удержусь: пальцы опухли, плохо сгибаются. Рядом, гляжу, краснофлотец Титов в кнехт уперся. Я попросил:

- Держи за ворот!

Он парень ловкий: вцепился в мой воротник и продержал до тех пор, пока я для ног опору нашел.

Суденышко от напора воды стонет, трещит... Вот - вот развалится.

Думаю: "Людей надо спасать, на камни высаживать". Я приказал Титову взять конец троса и тянуть его к большой плоской скале, торчавшей справа.

Краснофлотец не струсил: обвязался тросом и прыгнул в бушующий перекат. Он выполнил приказание: добрался до скалы, вскарабкался на нее и закрепил трос.

По этому тросу стал я переправлять людей с борта на скалу. Нашлись самоотверженные смельчаки, которые, держась за трос, на крякушках переносили раненых.

Скала оказалась большой - прямо каменный островок с замшелыми расселинами. Подсчитал я всех собравшихся, - пятерых не хватает. Их, видно, в первый момент в море унесло.

На островке укрыться некуда: ветер продувает со всех сторон. А у нас половина мокрых и полуголых. Их лихорадит, зубы от озноба стучат.

Мотобот уже трещал вовсю. Я попросил раздетых краснофлотцев еще раз пробраться к нему и раздобыть матрацы, одеяла и все, что осталось из одежды. Ребята, правда, матюгнулись, но выполнили мою просьбу: побывали на мотоботе и, держась за трос, переправили одеяла, матрацы, старые ватники и белье. Заодно захватили оставшиеся патроны и винтовки.

Раненых мы уложили на матрацы и укрыли одеялами. Потом вытащили из воды какую - то корягу, собрали щепок, посыпали их порохом, добытым из патронов, и развели костер. В первую очередь дали обогреться тем, кто долго в воде был.

Неожиданно раздался тягучий треск. Наш мотобот течением и волнами на части разодрало. Морякам удалось забагрить лишь обломок привального бруса да несколько досок. Порубив их на дрова, бойцы поддерживали костер и обогревались как могли. Я стою один на краю скалы и думаю: "Куда нас принесло? Не Финляндия ли это? Что дальше делать? На чем выберемся из шхер?"

- Катер в море! - вдруг закричал кто - то из бойцов. А я вижу - катер не наш.

- Разобрать оружие! - приказываю. - Будем отбиваться.

На счастье, финны не заметили нас. Вскоре катер исчез с горизонта.

В полдень наблюдатели заметили проходивший вдали МО. Я приказал дать залп из винтовок. Катерники услышали стрельбу. Стали приближаться, нацелив на нас пушку и пулеметы.

Я велел сигнальщику просемафорить: "Мы с Даго. Есть раненые. Просим помощи".

На МО поняли нас и запросили: "Какие глубины? Можем ли подойти?"

Я, конечно, ответил, что кругом отмель, подойти навряд ли удастся.

Командир МО прислал шлюпку с двумя старшинами. Те отыскали удобный проход к камням, торчавшим из воды на краю отмели. От нас к камням можно было добраться только через перекат. Шлюпку здесь бы опрокинуло. Пришлось вновь натягивать трос и канат, который доставили катерники, и раненых переносить на крякушках.

Второе переселение прошло живей. Холодная вода уже не страшила.

- Теперь - то мы спасены, - радовались бойцы. - Согреемся.

МО оказался сторожевиком ханковцев. Если бы мы не дали залпа, наблюдатель не приметил бы нас за буруном.

Катерники накормили нас и всех мокрых пустили сушиться в моторные отсеки. Остальных разместили в кубриках и кают - компании. В общем, поступили по - братски.

А вот что сталось с мотоботом, на котором был Галанин, - узнать не удалось. Видно, погиб.

4 ноября. Кроншлот имеет два маяка. Один темно - красный, обшитый железом, стоит у затона на узкой полоске земли. Другой - белый, высится на отмели за

главным зданием. Несмотря на то что в море давно погашены навигационные огни, эти маяки время от времени по ночам посылают лучи света в темное море.

Так было и сегодня. Один из маяков засветился, дав возможность определиться кораблям, возвращавшимся с Ханко.

С далекого полуострова пришли два миноносца, минный заградитель, пять быстроходных тральщиков и пять охотников. Они доставили более четырех тысяч ханковцев и два дивизиона полевой артиллерии с боезапасом.

Финны в этот раз приметили, что на Ханко пробились русские корабли. Они обстреляли их с берега и погасили маяки.

На обратном пути в параванах и тралах кораблей взорвалось шестнадцать мин. Командира дивизиона тральщиков Лихолетова, который был на носу "Гака", так ударило снизу в пятки, что он не может ходить.

Ночь на 7 ноября. Наступает двадцать четвертая годовщина Октябрьской революции. Какой это прежде был торжественный праздник в нашем городе! Огнями сиял Невский. На Неве стояли корабли, обвешанные гирляндами электрических лампочек. Набережные становились шумными и многолюдными. Сейчас город утопает во мгле и никто не ликует в нем.

Говорят, что вчера гитлеровцы сбросили на Ленинград листовки: "Ленинградские бабешки, ждите большой бомбежки". И они напали на разные районы города. Из Кроншлота мы видели, как вспыхивали и гасли в синем небе зенитные разрывы.

Кронштадт приготовил гостинец гитлеровцам. Ровно в полночь корабли, стоявшие на рейде, и форты открыли ураганный огонь по берегу, занятому оккупантами. Стреляли все пушки. Ожил даже подбитый "Марат", сидящий на грунте невдалеке от Петровского парка. Его дальнобойные пушки так грохнули, что в моей комнате со звоном вылетело из окна стекло. Тяжелые снаряды, словно вагонетки со взрывчаткой, с визгом и воем проносились над нашими головами и разрывались где - то далеко за Петергофом. Огонь корректировался нашими разведчиками, так что посыльные Балтийского флота находили гитлеровцев и выковыривали их на поверхность из самых глубоких нор.

У нас на Кроншлоте вывешены разноцветные праздничные флаги и на обед выдан портвейн - по четверти стакана на брата.

Бухту затянуло льдом. На улице пурга, ветер. Из Ханко только что прошли на Ленинград миноносец "Суровый" и четыре тральщика. На Неве они высадят еще тысячу двести ханковцев. Вернулись не все корабли, ходившие на далекий полуостров. Миноносец "Сметливый" подорвался на мине.

Тральщик "Гафель" и охотники подобрали из воды более четырехсот бойцов и вернулись на Ханко.

Кому тепло и веселье на праздник, а кому ледяное купанье и ожидание нового перехода по минным полям.

7 ноября. Сегодня на Красной площади в Москве состоялся традиционный парад войск. Это здорово! Гитлеровцы раструбили на весь мир, что они уже входят в Москву, а Москва не желает нарушать традиций и устраивает парады.

По радио передали речь Сталина. Всего, что он говорил, мы не расслышали, слишком много помех в эфире, но смысл речи уловили: фашисты грозятся истребить непокорных советских людей, мы вызов принимаем. Пощады не будет, станем уничтожать оккупантов где только возможно.

В этой войне решит все не только техника, но и нервы.

Сегодня вернулся из госпиталя печатник Архипов, Рука у него уже действует.

В ШТОРМОВОМ МОРЕ

9 ноября. Пришла зима. Метет поземка. По заливу плывут льдины. Вода темно - серебристого цвета. Небо серое, мутное.

В окно мне видны ворота кроншлотского затона, вышка наблюдательного поста, сигнальщик в белом полушубке. За вышкой - край замерзающего залива, корабли у стенки, здание штаба у Итальянского пруда. Правее - Петровский парк. На грунте сидит покалеченный "Марат", вернее две трети его, носовой части нет. Вспыхивают яркие огни автогена. После праздничной стрельбы на линкоре разошлись швы. Автогенщики их сваривают.

На берегу груда рваного, покореженного железа и стали - это останки носовой части корабля, вытащенные из воды.

Кронштадт опоясывается траншеями береговой обороны. Вокруг всего острова строятся доты, дзоты, устанавливаются пушки. Я вижу, как в Петровском парке бойцы в зимних ушанках и серых ватниках долбят мерзлую землю, таскают бревна, цемент, двутавровое железо, листы броняжки.

Когда корабли уйдут зимовать в Ленинград и залив замерзнет, гитлеровцы, конечно, попытаются захватить Котлин по льду. Кроншлот будет препятствием на их пути. Ему может здорово достаться. Мне приказано сворачивать типографию и готовиться к переезду в Кронштадт, на старое место. Мое "войско" недовольно. Здесь, в глубине каземата, они обжились и привыкли к жизни без бомбежек. Но делать нечего, надо разбирать "американку".

10 ноября. Почти все наши сторожевики, спасательные суда и тральщики в море. Некому раздавать отпечатанную газету.

Сегодня уходит на Ханко новый отряд. У меня возникла мысль: не попытаться ли с пачками свежей газеты сходить на Гогланд?

Я пошел к начальнику политотдела и доложил:

- Отпечатанный тираж некуда девать, все корабли в море.

- А вы переправьте с кем-нибудь газету на Гогланд, - посоветовал Ильин.

- Кто же там ее распределит? Разрешите мне самому пойти, - попросил я. - Пока типографию не перебросят в Кронштадт, мне тут абсолютно нечего делать.

Начпо кряхтел и покашливал, он не решался без комиссара отпустить редактора. А Радун был на Гогланде. Я пустил в ход хитрость:

- Там я наберу свежего материала и согласую с комиссаром, как его подать в газете.

Этот довод Ильину показался более веским. Ему нравилось, когда я согласовывал материал с комиссаром.

- Ладно, отправляйтесь, - сказал он. - Только не более трех суток. Пятнадцатого должна выйти газета.

11 ноября. Я устроился на МО - 409. Командиром на этом катере лейтенант Федоров. Он мне разрешил занять его тесную каютку. Во время похода он всю ночь будет стоять на мостике.

В два часа ночи тральщики вывели нас за кромку льда.

В нашем отряде четыре тральщика, эсминец "Стойкий", минный заградитель "Урал", госпитальный транспорт "Жданов", лидер "Ленинград" и пять катеров МО.

Крупные корабли двинулись в путь строем кильватер, а наши катера шли по бокам.

Ночь выдалась тихой, морозной. Светила луна. Море едва колыхалось.

Я часа два стоял на мостике, потом отправился спать.

Корабли шли всю ночь и утром очутились около Гогланда. Это довольно солидный, поросший лесом остров.

Эскадра стала на якорь, а катера МО несут охрану.

Я высадился на берег. Радун, увидев меня, похвалил:

- Молодец редактор! Хорошо, что сам газету привез. Политработникам нужно оморячиваться. Хочешь на Ханко сходить?

- Я с этой целью и прибыл сюда.

- Тогда отправляйся с этим же конвоем. Вернешься с первой оказией.

Раздав газеты комиссарам отрядов и дивизионов, я вернулся на МО - 409.

12 ноября. Синоптики предупреждали о перемене погоды, но командир отряда, который находится на эсминце "Стойкий", недоверчиво отнесся к сообщению. В восемнадцать часов он поднял сигнал "сниматься с якоря". Корабли, построившись в походный ордер, легли курсом на Ханко.

Погода начала портиться катастрофически: через час на море уже бушевал шторм в семь баллов, а через два - видимость ухудшилась до такой степени, что даже с близкого расстояния трудно было различить впереди идущие корабли.

Флагман зажег кильватерные огни, но и это не помогло, вскоре отряд вынужден был застопорить ход, так как пропали во мгле тральщики. Двигаться дальше без тралов командир отряда не осмелился.

Катер наш так мотало, что командир эсминца сжалился и приказал стать к нему на бакштов. Лейтенант Федоров, конечно, обрадовался, но и на бакштове стоять было трудно - дергало зверски и заливало.

Ветер усилился. В полночь получили приказание командира звена, находившегося на борту МО - 402, взять и его на бакштов. От тяжести двух катеров канат оборвался. Пришлось уступить место МО - 402, так как у него в запасе был стальной трос. Но и стальной трос не выдержал двойной нагрузки: лопнул как нитка. Мы чуть не столкнулись, едва разошлись. Пришлось коротать ночь в подвижном дозоре.

Не знаю, как я выжил в эту ночь. Все кругом грохотало, стонало, завывало. Вода летела снизу и сверху, застывала на одежде ледяной коркой. Отдыхать никто, конечно, не мог. На койке можно было удержаться только привязанным. Душу и кишки выворачивало.

Лишь в седьмом часу утра мы получили приказание флагмана: передать БТЩ - 211, чтобы он вышел в голову отряда и лег курсом на Гогланд.

Предельно измотанными мы возвратились назад. Штаб совершил явную ошибку, выпустив корабли в неблагоприятную погоду в открытое море. Больше всех досталось, конечно, катерникам.

Трюмы нашего МО полны воды. Форпик затопило, катер миль десять клевал носом. Хорошо, что в тесной бухте Гогланда рядом оказалось спасательное судно. Его мощные насосы быстро откачали воду.

Чуть живым и насквозь промокшим я сошел на берег и с трудом добрался до землянки комендантской команды. Здесь переоделся в сухое и повалился спать.

Во сне мерещилось, что и нары подо мной кренятся, как палуба в бурю.

13 ноября. В полдень ветер изменил направление и начал утихать. Но синоптики хорошей погоды не обещали. Радун, узнав, в каком виде я вернулся, запретил идти в новый поход.

- Не хочу терять редактора, - сказал он. - На Ханко пойдешь в следующий раз.

Так что мне не пришлось быть свидетелем событий этой трагической ночи. Все, что происходило в море, я узнал от командиров МО, которые ничего от меня не утаили.

В сумерки корабли снялись с якорей и вновь двинулись в путь в прежнем порядке. Большой участок залива прошли спокойно. Взрывы раздались, только когда начали форсировать обширное минное поле "Юминда", перегородившее залив.

Первая мина взорвалась в трале БТЩ, никому не причинив вреда. Второй взрыв произошел через полтора часа в параване лидера "Ленинград". Вмятина в левом борту и сотрясение заставили корабль снизить ход. Передние корабли три тральщика, миноносец "Стойкий" и минзаг "Урал" - продолжали идти прежней скоростью. Через некоторое время они скрылись в темноте. С поврежденным лидером остался транспорт "Жданов" и три катера МО.

Лейтенант Федоров в вахтенном журнале записал:

"Ленинград" и "Жданов" застопорили машины. Лидер парит. Он получил повреждение от мины, взорвавшейся в параване. Мы охраняем остановившиеся корабли. Видимость хорошая.

03.00. Меня и командира МО - 306 старшего лейтенанта Карповича пригласили на борт лидера. Мы поднялись по штормтрапу. Капитан третьего ранга сказал, что дальше лидер двигаться не может, в левом машинном отделении пробоина и вышли из строя гирокомпас и лаг, вынужден вернуться на Гогланд. Так как нет тральщиков, впереди пойдет транспорт "Жданов". Мне и Карповичу приказано идти в охранении.

04.00. Развернулись. "Жданов" и "Ленинград" легли курсом на Гогланд.

04.50. Сигнальщик доложил: "Справа по борту вижу плавающую мину". Я успел отвернуть и разойтись с ней.

05.00. Идем по минному полю. Глухой взрыв у транспорта "Жданов". Корабль кренится на левый борт. Взрывом у него разворотило бак. Я пошел на сближение. До транспорта осталось около ста метров, когда впередсмотрящий доложил: "По носу мина".

- Я дал полный назад, - отложив вахтенный журнал, стал рассказывать Федоров, - и тут услышал предупреждение смотрящего на корме: "В пятнадцати метрах мина". Пришлось отработать вперед и застопорить моторы, потому что слева плавала еще одна мина. К этой мине приближался МО - 402. Громким голосом я предупредил старшего лейтенанта Власова, тот успел остановить катер в каких-нибудь трех метрах от мины.

Что было потом, я узнал от старшего лейтенанта Власова:

- Выбравшись из опасного места, мы по носу обошли тонущий транспорт и принялись спасать людей. Всего подобрали четырнадцать человек. Пассажиров на "Жданове" не было. Он шел пустым. Вскоре транспорт стал резко крениться на правый борт, с грохотом опрокинулся и, показав киль, ушел под воду. Командир "Ленинграда" приказал мне догнать ушедшие корабли и передать, что лидер находится в бедственном положении: без тральщиков не сможет уйти с минного поля. К этому времени поднялся ветер. Чтобы догнать отряд, я дал максимальный ход...

Зря старший лейтенант спешил, рискуя подорваться на всплывших минах. Командир "Ленинграда", не осмотревшись как следует, начал бить тревогу, хотя положение корабля не было столь бедственным, как ему казалось. По радио он сообщил флагману: "Самостоятельно идти не могу. Нуждаюсь в помощи". И командир отряда, боясь потерять лидера, принял решение всем идти на помощь "Ленинграду". Достаточно же было послать пару тральщиков, а остальным двигаться дальше.

В этом походе участвовал БТЩ - 118. На Гогланде я встретил военкома Клычкова. Старший политрук со злостью сказал:

- Прошли мы самые опасные минные поля, добрались почти до Наргена, осталась меньшая часть пути... И вдруг на - поворачивай назад. Что за чертовщина? Какой умник распорядился? Но приказ есть приказ. Пришлось вытащить трал, развернуться и чапать обратно. Операция сорвана. Теперь жди хорошей погоды. Опять штормить начало.

Холод сегодня такой, что брызги застывают на лету.

14 ноября. Отрядом уже командует новый человек - капитан второго ранга Нарыков. Вчера он собрал командиров кораблей - участников похода. Узнав, каково состояние механизмов, он предупредил:

- В третьей попытке нельзя повторять ошибок двух предыдущих. Только вперед! Ни в коем случае не возвращаться.

Он не предполагал, что этот переход будет самым тяжелым. Вот что записал лейтенант Федоров:

"18.30. Отряд лег курсом на вест. Впереди четыре БТЩ, два миноносца, "Суровый" и "Гордый", две подлодки - Л - 2 и "малютка", минный заградитель "Урал" и шесть МО. Мое место у левого борта миноносца "Гордый". Сильный ветер и волнение. Видимость плохая.

14 ноября. 00.30. Начали форсировать минное поле.

00.35. Первый взрыв. Столб огня и воды. В отряде повреждений нет, идем той же скоростью.

00.37. Второй взрыв в параване.

00.41. Третий взрыв у БТЩ по корме.

00.50. Подорвался МО. Вверх взлетает его боезапас. Столб цветных огней держится минуты три. Почти одновременно взорвалась мина у тральщика "Верп", за ней другая. Спасение людей берет на себя МО - 402. Мы идем дальше.

01.01. Взрыв мины у миноносца "Суровый". Корабль запарил и остановился. Я продолжал движение в охранении "Гордого".

01.30. Получил приказание с "Сурового" подойти к его правому борту. Отряд продолжает движение.

01.35. Ко мне на борт с миноносца "Суровый" пересел командир отряда капитан второго ранга Нарыков. От него получил приказ догнать ушедшие корабли.

01.39. Лег на курс 288°, по которому ушел отряд.

01.57. Отряда не обнаружил. Получил приказание повернуть обратно и найти "Сурового".

О дальнейшем рассказал старший лейтенант Власов, пришедший вместе с Федоровым:

- На минном поле остались только мы, миноносец "Суровый" и подводная лодка Л - 2. Начал подбирать людей с "Верпа". Они плавали в дымящейся воде. Вытаскивать было трудно: все окоченели, сами ухватиться за спасательный круг не могли. "Суровый" приказал мне подойти к его левому борту. Даю ход. Впередсмотрящий докладывает: "По носу мины". Делаю разворот вправо. Опять впереди мина и какой - то буек. Невероятное скопление всплывших мин. Обхожу "Сурового" с кормы. Вдруг раздались два взрыва около Л - 2. На катер полетели осколки. С миноносца передали приказание: подойти к Л - 2 и снять раненых. Из воды виднелась только рубка подводной лодки. Люди толпились на мостике. Мой сигнальщик заметил всплывшие мины. С подводной лодки тоже предупредили: "Не подходите! С левого борта мины!" Я спрашиваю у подводников: "Есть ли у вас ход?" - "Есть", - отвечают. "Подходите к "Суровому", - посоветовал я и сам отправился к миноносцу. В темноте не заметил, как краснофлотцы с палубы "Сурового" футштоками отталкивали от борта мину, проводя ее за корму. Застопорить хода не смог, по инерции понесло бы прямо на футштоки. Выход единственный: полный вперед, право на борт. Так и делаю. При повороте стукаюсь кормой о шлюпку, спущенную с миноносца, и разбиваю ее в щепы. Но все облегченно вздыхают - мина обойдена...

Лейтенант Федоров только в третьем часу разыскал оставленные на минном поле миноносец и подводную лодку. Вот что он запомнил:

- Подошли к "Суровому". Командир миноносца в рупор доложил командиру отряда Нарыкову о серьезных повреждениях в корпусе и пожаре в кочегарке. Ликвидировать пожар можно только затоплением кочегарки. Своим ходом миноносец идти не может, а на буксире вести некому. На рыков приказал подготовить миноносец к затоплению, а мне велел очистить корму от глубинных бомб и боезапаса, чтобы облегчить катер. Я должен был взять людей с миноносца. Но сколько мы их возьмем вдвоем с Власовым? Куда денутся остальные? Я приказал боцману Огурцову сколоть лед с палубы. Нарост был толстым - пять - шесть сантиметров. Первым пошел снимать людей с миноносца МО - 402. По пути он захватил четырех человек с Л - 2. На катер Власова село человек семьдесят. В это время сигнальщик доложил, что с правого борта показались два неизвестных корабля. На миноносце сразу же сыграли боевую тревогу. Но это были наши БТЩ. Нарыков приказал передать светофором на тральщики, чтобы они немедленно подошли и сняли с миноносца людей.

- Один из тральщиков подошел к миноносцу и начал принимать людей. У меня на катере собралось больше ста человек, - вновь вступил в разговор Власов. - Катер так сел, что привальный брус оказался под водой. Боясь перевернуться, подошел ко второму тральщику и попросил принять от меня хотя бы часть людей. Командир БТЩ не возражал. Но не успел я пересадить и сорока человек, как раздалась команда, чтобы все отошли от миноносца. Тральщик дал ход, я тоже не стал задерживаться.

- Издали мы смотрели на красавца Балтики, и сердце болело, - признался Федоров. - "Суровый" словно лебедь покачивается на черных волнах. Этот корабль мог бы еще воевать, а пришлось его губить. Невольно хотелось крикнуть: "Не взрывайте, пусть в бою погибнет!" Но мы молчали... От первого взрыва "Суровый" лишь вздрогнул и слегка накренился. Не желал тонуть. Через две минуты второй взрыв. "Суровый", словно живое существо, вздохнул последний раз и начал погружаться. Вскоре воды Балтики сомкнулись над ним...

Корабли, спасавшие людей, опять вынуждены были повернуть к Гогланду. На траверз Таллинна удалось выйти только эсминцу "Гордый", минному заградителю "Урал", двум МО и тральщику.

Об их судьбе я узнал от Радуна. Его потрясла гибель военкома "Гордого" батальонного комиссара Сахно и командира - капитана третьего ранга Ефета.

В четвертом часу ночи "Гордый" по какой - то причине сошел с протраленной полосы, уклонился влево и вскоре наткнулся на мину. Она сработала у него в параване. Была сыграна аварийная тревога. Повреждение оказалось небольшим, его можно было устранить на ходу. Но эсминцу не повезло - через несколько минут у того же левого борта раздался второй, более мощный взрыв.

Корабль подбросило, он зарылся носом в волны и остановился. Машины не действовали.

На мостик прибежал механик и доложил командиру, что в районе четвертого орудия огромная пробоина. Заделать ее невозможно. А с кормы и носа докладывали о всплывших минах, которые ветром несло на корабль. Капитан третьего ранга Ефет приказал выставить по борту матросов с шестами и отводить мины за корму. Затем, взяв мегафон, крикнул командиру приближающегося минзага:

- На "Урале"! Проходите стороной. Не приближайтесь, здесь мины. Пришлите катера МО. Пусть заберут людей!

Своим офицерам Ефет скомандовал:

- Спустить шлюпки. Произвести посадку людей. Мы с комиссаром уходим последними.

Один из МО, подойдя к борту "Гордого", снял семьдесят два человека. Шлюпки тоже были заполнены людьми. К эсминцу подошел второй МО. Едва на катер успели перебраться несколько матросов, как раздался новый взрыв...

Последняя мина нанесла смертельную рану. Миноносец вздыбился и стал медленно погружаться в воду.

Катерники слышали, как военком Сахно запел "Интернационал". Офицеры и матросы, оставшиеся на эсминце, подхватили гимн. Их голоса были громкими.

Катерники сняли шапки. Кто - то с высоко задранного носа "Гордого" надрывным голосом крикнул:

- Прощайте, товарищи!

И эсминец скрылся под волнами в семи милях севернее острова Найсаар.

Подобрав плававших людей, катера помчались догонять ушедшие вперед корабли.

К Ханко пришли лишь БТЩ - 215, "Урал" и два МО.

16 ноября. Я вернулся в Кроншлот на посыльном катере. Шторм не унимается, залив весь в барашках.

Первым делом я, конечно, набросился на центральные газеты, которых накопилась целая пачка.

Одна весть очень неприятная: гитлеровцы захватили Тихвин. Перерезана железная дорога, по которой перевозились грузы к Ладожскому озеру. Скоро нечем будет кормить население. Сокращен и наш паек.

Англичане и американцы обещают нам открыть второй фронт. Сталин назвал Черчилля "старым боевым конем", тот тоже не пожалел комплиментов. Рузвельт желает личных контактов. Похоже, что у нас налаживаются взаимоотношения с союзниками.

Гитлер в эти дни выступал по радио, уверил, что он не хотел войны, вступил в нее, опасаясь нападения, и жаловался на осеннее бездорожье, мешающее наступать.

После отбоя тревоги я поспешил на свежий воздух.

Над отмелью светился наш маяк. Воздух чист и прозрачен. Небо покрыто яркими звездами. И не оттого ли, что после душного каземата легко дышалось, на душе вдруг стало радостно, точно уже наступил перелом в войне и близилась победа.

Кроншлотские матросы и командиры тешат себя приятными выдумками, рассказывают о морских пехотинцах, которые по ночам пробираются в немецкие траншеи и опустошают их, о похитителях генералов, о "катюше" - сверхмощном миномете, который одним залпом истребляет целый полк противника и мгновенно исчезает. Что легенда, что правда - не поймешь.

17 ноября. Ночью из Ленинграда на тральщике прибыл Власов. Он измучен и голоден. Говорит, что гитлеровцы ночью и днем обстреливают город.

Во многих домах нет света и воды. Уголь кончается, дрова не завезены. Но хуже всего с едой. Нормы трижды снижены, но и этих продуктов не выдают. Некоторые на день получают только сто пятьдесят граммов хлеба.

От его рассказов испортилось настроение, спать уже не хотелось. А тут еще обстрел начался: снаряды летят через Кроншлот и взрываются в Кронштадте.

18 ноября. Недавно прекратилась навигация на Ладоге. Баржи вмерзли в лед. Это была опасная, но единственная дорога, по которой шли все грузы в осажденный город. Сейчас в Ленинград можно попасть только по воздуху.

Голод надвинулся и на Кронштадт. Здесь еще недавно были большие запасы муки, мяса, рыбы, жиров, квашеной капусты. Но пришлось поделиться с Ленинградом: по ночам на буксирах и транспортах вывозятся мешки с мукой, бочки с рыбой и жирами, туши свинины. Склады и холодильники почти опустели.

У нас тоже паек сильно урезан. На весь день получаем триста граммов хлеба, а на обед - мутный супчик да две - три ложки каши. Детские порции. Картофеля давно не видели. Особо сильно страдают от недоедания здоровяки комендоры, которых подбирают на флот по росту и могучим бицепсам. Пустые супчики им только желудки растравляют, вызывают еще большее желание съесть что-нибудь поосновательнее.

На Кроншлоте зенитчики поймали бродячую собаку, развели костер в камнях, на шомполах нажарили шашлыков и съели. За это им влетело от Ильина.

19 ноября. Двенадцать командиров и краснофлотцев наших тральщиков награждены орденами. Эти люди каждый день рискуют жизнью. Тральщики идут по минным полям впереди всех кораблей. Они взлетают на воздух первыми.

Среди награжденных командир отряда тральщиков капитан третьего ранга Лихолетов и военком Корнилов. В двух последних переходах они совсем не спали. Мины рвались в тралах, в параванах и под кораблями. Лихолетов бессменно стоял на мостике, обдаваемый брызгами, а когда становилось невмоготу - согревался водкой. Сейчас командир и военком охают от ревматических болей в суставах. Кроме того, у Лихолетова воспаление седалищного нерва, а он шутит:

- Не пойму, чего бы болеть седалищному нерву? Ведь ни разу за весь путь не присел.

У Лихолетова на груди орден Боевого Красного Знамени за участие в боях на стороне республиканской Испании. Он храбрый и бравый моряк.

Военком Корнилов небольшого роста. У него опухшее, болезненно желтое лицо и сильно поредевшая шевелюра. Полковой комиссар умеет постоять за себя и за своих людей. Когда его обвиняют в том, что в походах на кораблях мало проводится бесед и лекций, Корнилов не оправдывается, он вежливо приглашает:

- Сходите с нами в поход и покажите, как надо привлечь внимание слушателей, когда они сидят навострив уши и ждут: не послышится ли стук мины о днище. У меня что - то не получается. Видно, таланта нет.

На тральщиках больше, чем на других кораблях, моряков торгового флота. Это люди пожилые, вволю хлебнувшие морской скитальческой жизни. Здоровье не ахти какое, да и нервы подрасшатались в переходах по минным полям. Им бы надо отоспаться, отдохнуть, но обстановка не позволяет. Надо опять идти на Ханко, нельзя же оставлять ослабленный гарнизон зимовать в далеком тылу противника.

Экипажам тральщиков говорят:

- Сходите последний раз на Ханко - будете отдыхать всю зиму.

НЕВЕЗУЧИЕ

Есть люди, о которых говорят, что они невезучие, с ними опасно плавать - обязательно что - либо случится.

В отряде траления застрял в резерве старший политрук. Кто - то из его приятелей в шутку пустил слух, что стоит Никифорову появиться на тральщике, как корабль в скором времени взлетает на воздух. Некоторые это восприняли всерьез. Командиры тральщиков, услышав, что к ним хотят прислать Никифорова, бегут к военкому отряда Корнилову и просят:

- Выручи, пожалуйста. Пусть пришлют любого другого, только не Никифорова. Сразу дух команды подорвете. Он невезучий.

- Ну что с ними делать? - спросил как - то у меня Корнилов. - Не должен я поддерживать суеверных. И в то же время понимаю командиров. Такое назначение определенно вызовет уныние среди матросов, в поход пойдут как обреченные. А комиссары у нас для другой цели - должны поднимать боевой дух.

- А вы пустите слух, что он везучий, - посоветовал я. - Ведь другие в этих же обстоятельствах гибли, а он остался жив.

Мой путь однажды пересекся с путем Никифорова. Он был замполитом на тральщике "Бугель", который в памятное для меня туманное утро прямо под носом "Полярной звезды" затралил немецкую мину и уничтожил. Если бы "Бугель" не сумел ее подцепить, то от "матки" подводных лодок остались бы одни щепки да клочья. Наши трюмы были начинены торпедами. Тральщик нас спас, но сам через несколько недель подорвался.

Об этом случае Никифоров рассказывал посмеиваясь:

- Я прошел на корму выкурить папиросу. Затянулся раза два, и вдруг так толкнуло в ноги, что я взлетел выше брызг, взметнувшихся от взрыва, перекувырнулся и в воду вошел головой. Всплываю - вокруг темно. Надо мной не то крыша, не то какое - то помещение. Что за чертовщина? Барахтаюсь. Вдруг вижу - светится щель. Я к ней. Голова пролезает, а туловище не очень. Пришлось продираться в дыру с острыми, рваными краями. Все брюки на себе разодрал. Едва вырвался из железных когтей, как попал в образовавшуюся воронку: закружило и на такую глубину затянуло, что я рывками гребу, гребу, а конца нет... У меня уж и в висках стучит, грудь распирает... Вот - вот разорвет или глотну воды. Сознание стал терять... И тут меня вынесло на поверхность...

Кругом плеск, стоны, крики, а я отдышаться не могу. Подплывает ко мне начхим и кричит: "Василий Никифорович, вы что - ранены?" А я и сам не знаю. Ощупал ноги - целы, только на бедре саднит. Вдруг в боку кольнуло. "Ну, думаю, беда - кишки вывалились". Хватаюсь за живот, а он упругий, мышцы смог напружинить. Потрогал лицо - нос и подбородок на месте. На радостях подобрал я два буя и поплыл с ними спасать тонущих...

Его, оказывается, накрыло кормой, так как корабль от взрыва переломился пополам. Хорошо, что в днище оказалась рваная дыра. Никифоров через нее и выбрался наружу. Спасти удалось только половину команды. Все, кто был в нижних отсеках, погибли.

- Не верьте травилам, что тринадцатое число, да еще в понедельник, несчастливое. Суеверная чепуха! - уверял, посмеиваясь, Никифоров. - У меня все перемены и несчастья связаны с другим числом: двадцать четвертого марта я пришел на "Бугель", двадцать четвертого августа тонул на нем, из госпиталя выписали двадцать четвертого сентября, а на "Патроне" подорвался двадцать четвертого октября. Для меня это число памятное, только не могу установить везучее оно или наоборот.

Второй раз Никифоров тонул в такой холод, что люди через десять пятнадцать минут плаванья в холодной воде превращались в мертвые поплавки. Они не шли на дно только потому, что на поверхности их держали капковые бушлаты. Никифоров был выловлен последним. От холода так свело челюсти, что он не мог вымолвить слова. Пришлось черенком ложки разжимать рот, чтобы вылить в него стакан водки.

Переодевшись в сухое, Никифоров завалился спать. Утром он встал с койки таким, словно и не плавал в ледяном месиве и не превращался в сосульку. Даже головной боли он не почувствовал, лишь лихорадка обметала губы.

Здоровяку Никифорову, конечно, везет. После всех передряг старший политрук краснощек, бодр, не жалуется ни на расстройство нервной системы, ни на бес"жницу. И смеется громче других, чем коробит слух моряков, оставшихся без кораблей.

- Ему бы не смеяться, а всплакнуть надо, - сказал один из них. - Это все отзовется, пусть не радуется.

Но Никифоров не унывает. Он получает назначение на лучший тральщик отряда - БТЩ - 205. Как его встретят на корабле?

Самое важное, что он жив, не утерял боевого духа и полон энергии.

Вот другому балтийцу - капитан - лейтенанту Дьякову - потрясающе не везет.

Я уже писал в дневнике, как спасся он и его товарищи с торпедированной подводной лодки М - 94.

Нового корабля Дьякову не дали, а послали служить старпомом на "эску" более крупную подводную лодку. На этой "эске" дела не ладились, за какие то нарушения командир и военком получили по выговору. Наказание их расстроило, а позже заставило пойти на ненужный риск.

Перед самой годовщиной Октябрьской революции "эска" получила приказ выйти на позицию. И тут, словно нарочно, у механика корабля флюсом раздуло щеку, а командира - капитана третьего ранга Рогачевского - свалил грипп. У обоих поднялась температура. О происшествии следовало бы доложить командованию, но не решились. "Нужно же так, чтоб сразу оба заболели! Еще подумают - струсили или хотим праздник дома встретить".

- Все же на два - три дня следовало бы задержаться, - настаивал старпом Дьяков.

- Нет, нет, у меня грипп всегда затяжной - недели две держится, - не принимал возражений командир. - Как-нибудь перемаюсь.

За весь переход Рогачевский ни разу не вышел на мостик и механик отлеживался на койке, измученный зубной болью. Дьякову пришлось работать за троих. Хорошо, что он был опытным человеком.

Когда пришли на позицию, разыгрался шторм небывалой силы. Трудно было ходить под перископом: подводную лодку раскачивало, вдавливало волнами и выбрасывало на поверхность.

Пришлось волей - неволей уйти на глубину и лечь на грунт. Но и на дне моря не было покоя, "эску" встряхивало, ворочало, подбрасывало.

На подводном корабле без кислорода долго не продержишься. Прошел день, два... дышать стало трудно. Да и определиться требовалось - корабль течением могло снести с курса.

В ночь на 7 ноября Рогачевский почувствовал облегчение. Температура почти пришла в норму. Он пригласил к себе старпома и сказал:

- Разбудите меня на рассвете, в шесть. Надо всплывать, а то люди едва шевелятся. Да и на поиск пора.

Ровно в шесть утра Дьяков разбудил капитана третьего ранга, но тот с трудом поднял голову.

- Мутит, - пожаловался Рогачевский. - Неважно себя чувствую, часок еще полежу.

Но, видно, ему было не до сна. К семи часам он оделся по - штормовому, прошел в боевую рубку и слабым голосом отдал команду:

- По местам стоять... к всплытию!

Подводный корабль оторвался от грунта и медленно всплыл.

Шторм не унимался. Тяжелые волны набросились на высунувшуюся из воды "эску". Они с грохотом разбивались о рубку и бурно перекатывались через надстройку. Все же Рогачевский приказал отдраить верхний рубочный люк.

Дьяков, как положено в таких случаях старпому, занял свое место в центральном отсеке. Он видел, как в люке один за другим скрылись командир, штурман и два вахтенных матроса. В это время тяжелая волна с такой силой обрушилась на подводную лодку, что вниз полетел сигнальщик, не успевший выбраться наружу, и "зека" стала проваливаться...

В центральный отсек водопадом хлынула холодная морская вода. Стоя уже почти по колено в ней, Дьяков услышал тревожный голос:

- Проваливаемся... Четыре... шесть метров.

- Задраить верхний рубочный люк! - закричал старпом. - Продуть главный балласт аварийным!

Другого решения в такой момент не примешь. Старшины и матросы не мешкая выполнили приказание. Подводная лодка быстро выровнялась и по - прежнему стала покачиваться на поверхности бушующего моря.

"Как там наверху наши? - в тревоге подумал старпом. - Сумели ли удержаться?" Несмотря на то что все действовали согласованно и молниеносно, прошло все же не менее двух - трех минут.

Дьяков сам поднялся по трапу, отдраил верхний рубочный люк и высунулся из него по пояс.

На море еще держалась мгла. Вокруг ходили, приплясывая, водяные горы с белыми вершинами. Набрав полные легкие воздуху, старпом принялся кричать:

- Товарищ капитан третьего ранга! Рогачевский! Штурман Милованов!

Ему никто не откликнулся. "Смыло", - ужаснувшись, подумал Дьяков. Но он еще надеялся, что товарищи удержались и ждут помощи. Цепко хватаясь за поручни, он пробрался на мостик.

Тяжелые валы продолжали накатываться на подводную лодку. Они больно хлестали ледяными брызгами в лицо, обдавали старпома сверху, снизу, норовя сбить с ног и утащить в море.

С трудом удерживаясь на мостике, он стал осматривать корабль. Глаза его уже привыкли ко мгле. Старпом разглядел пушку, часть палубы. Людей нигде не было. Дьяков вновь принялся звать товарищей. Но ему воем и грохотом отвечало море.

Сорвав голос, старпом спустился в центральный отсек и доложил военкому о случившемся. Тот растерялся, предложил первое, что пришло на ум:

- Они, наверное, еще плавают. Давай поднимемся наверх, привяжемся и включим прожектор. Может, увидим их где-нибудь в волнах.

- Я тоже об этом думал. Но на позиции запрещается зажигать огни. Погубим и себя и корабль, - сказал Дьяков. - Да и вряд ли их найдем. Лодка пробыла под водой более трех минут. Если бы они удержались на мостике, то захлебнулись. А если сразу смыло, то их не быстро найдешь. Нас снесло с того места и ветром и течением. А в такой холодной воде долго не продержишься... прошло уже больше двадцати минут. Они окоченели.

- Но как же без командира и штурмана? - спросил военком.

- Придется мне за всех, - ответил старпом. - Попали мы в передрягу! Ведь просил командира: "Доложи по начальству. Полежишь в госпитале, обождем несколько дней". Нет, заупрямился, точно сам на смерть просился. А теперь и поиска не ведем, и людей погубили...

Сетования облегчения не принесли. Старпом и комиссар понимали, что бессмысленно в такую волну ходить под перископом, и они решили отлежаться на грунте, пока море не успокоится.

Хриплым голосом Дьяков стал подавать команды. Подводная лодка медленно погрузилась на пятидесятиметровую глубину и наткнулась на крупные камни. Здесь хоть было и тише, но "эску" то поднимало волнением, то опускало так, что она скрипела, стонала и содрогалась. Вдруг что - то в корме треснуло.

"Неужели винт сломался? - подумал Дьяков. - Тогда совсем беда - домой не дойдем".

Он немного продул цистерны и стал искать новое место. Наконец нашел гладкое дно на шестидесятиметровой глубине. Сюда достигали лишь слабые отголоски шторма.

Море несколько успокоилось лишь к утру следующего дня. Подводники всплыли и обнаружили, что один винт у них сломан. Немедля связались по радио со штабом и доложили о случившемся. Из Ленинграда пришел короткий приказ: "Взять курс на Кронштадт". И больше ни слова.

Домой возвращались, запустив только один двигатель. Чудом прошли опасные воды и лишь на траверзе Петергофа, когда казалось, что уже попали домой, внезапно обстреляла немецкая артиллерия. К счастью, ни одним осколком корабль не тронуло.

Обычно подводников, возвращавшихся с позиций, в Ленинграде принимали торжественно: играл оркестр, выходило приветствовать начальство. А едва двигавшуюся "эску" никто не встретил. Это был дурной признак.

Пришвартовавшись к плавбазе "Смольный", стоявшей на Неве около площади Декабристов, Дьяков поспешил с докладом к начальству.

В салоне у командира бригады подводных лодок почему - то были собраны командиры дивизионов. Старпома они встретили холодно, без обычных шуток и рукопожатий.

- Докладывайте, как потеряли командира? - хмуро сказал комбриг и даже не предложил снять реглан.

Стоя перед товарищами - подводниками как на суде, Дьяков осипшим голосом стал подробно рассказывать о случившемся в штормовом море.

Не дослушав его до конца, военком бригады вдруг поднялся и начал натягивать на себя шинель. Он, оказывается, спешил на военный совет, там ждали донесений о злополучной "эске".

- Каково будет наше резюме? - спросил он у комбрига.

- Доложи, что не все меры для спасения были приняты, - ответил тот, не глядя на старпома "эски".

Комиссар, козырнув, вышел. А потрясенный Дьяков, и прежде не отличавшийся ораторскими способностями, сумел лишь шепотом спросить:

- Почему не все? С чего вы взяли? Комбриг не удостоил его ответом. Но один из капитанов третьего ранга строго заметил:

- Надо было поискать, хотя бы для очистки совести. У нас принято: погибай, а товарища выручай.

- Неправильно говорите, - возразил ему другой. - bull; Подводник в первую очередь должен думать о выполнении приказа. Войны без жертв не бывает. Я так полагаю, что старпом не имел права покидать пост в центральном отсеке. На розыски надо было послать другого. А если бы и Дьякова волной смыло? Значит, корабль погибай без командира?

Они спорили, возражая один другому, словно находились на теоретических занятиях и разбирали казуистическую задачу. Но вряд ли кто из них захотел бы очутиться в положении старпома. И все же, по словам комдивов, получалось, что если не в том, то в чем - то другом капитан - лейтенант виноват.

- Тогда отдайте меня под суд! - наконец не выдержав, потребовал Дьяков.

Но и под суд отдавать старпома не было оснований: он умышленно не нарушил ни устава, ни инструкций. Можно было только посочувствовать ему.

Сочувствия, конечно, никто не высказал.

Я видел сильно изменившегося, словно пришибленного беспощадностью товарищеских суждений капитан - лейтенанта. Подводник стал не в меру обидчивым и подозрительным. Рассказав мне эту историю, он насторожился и ждал: не найду ли я какой-нибудь ошибки в его действиях?

Трудно человеку жить, когда его несправедливо в чем - то обвиняют, а он неспособен убедить, доказать, что чист перед своей совестью. Всякий другой, очутись в положении Дьякова, навряд ли действовал бы смелей и успешней. Его бы надо успокоить, поощрить, но в такую трудную пору не до сантиментов. Война нас огрубила.

&

ХОЛОДНО И ГОЛОДНО

20 ноября. Пришла зима. Что она несет нам? В Ленинграде уже начался голод, люди умирают от истощения.

Голод ощущаем и мы, так как получаем на день триста граммов хлеба. Даже не верится, что еще недавно на флоте хлеб выдавался не порциями, а вволю сколько кто съест.

У нас, у военных, есть приварок: два раза в день получаем хотя и жидкий, но суп, да еще на второе две - три ложки каши или черных макарон с маслом. А как существуют ленинградцы? Им выдают только по сто двадцать пять граммов черного хлеба и больше ничего.

За офицерами и старшинами, у которых семьи остались в Ленинграде, приходится следить, чтобы они съедали свои порции, иначе выйдут из строя. Они ведь прячут хлеб, масло, макароны, сахар и тайком передают семьям. Эти мизерные порции навряд ли помогут голодающим, но понять отцов и мужей можно. Они готовы жертвовать собой, чтобы не видеть страданий близких.

21 ноября. Немцы не могут угомониться, они обстреливают голодающих, разрушают дома, чтобы оставить людей без крова и тепла.

Сегодня по тяжелым батареям вели огонь миноносцы и линкор "Марат". От залпов его главного калибра сотрясается наш домишко.

Когда наблюдаешь стрельбу линкора с Кроншлота, то вначале видишь яркую вспышку, потом желтоватое, почти оранжевое облако газов и лишь затем в уши ударяет грохот. Снаряды проносятся над нами и так далеко улетают на сушу, что разрывов мы не слышим.

На Кронштадт и Кроншлот надвигается промозглый туман. На заливе стоит лед с синими проплешинами чистой воды. Хорошо, что у меня есть дрова. Сейчас натоплю печку и станет тепло.

22 ноября. С Гогланда вернулся инструктор нашего политотдела старший политрук Филиппов. Он плавал на катерах и на тральщиках, не пробившихся на Ханко. Хлебнул такой походной жизни, что в корне изменил свое мнение о людях малых кораблей, а плавающих на тральщиках считает героями.

- Их можно сравнить только с летчиками, сознательно идущими на таран, говорит он. - И положение летчика предпочтительней: он может хорошо разглядеть цель и выбирает момент удара. Тральщик же, который волочит за собой трал, идет своим корпусом на невидимую мину. Удар неожиданный. Тут на парашюте не спасешься. Корабль подбрасывает и разламывает. Люди сразу попадают в ледяную воду. Они барахтаются, спешат отплыть подальше от тонущего корабля, чтобы не за