/ Language: Русский / Genre:humor_prose, / Series: Удивительные похождения Штирлица

Похождения штандартенфюрера CC фон Штирлица

Павел Асс

Сенсационный роман всех времён и народов, состоящий из девяти книг («Как размножаются ёжики», «Операция «Шнапс», «Конец императора кукурузы», «Корейский вопрос», «Шпион, который любил тушёнку», «Вторая молодость», «Штурм Татуина», «Губернатор пятьдесят первого штата», «Вперед в будущее») повествует об удивительных похождениях штандартенфюрера СС фон Штирлица во время и после войны, далеко не похожих на приключения его в фильме «Семнадцать мгновений весны», и иных произведениях старого, доброго времени…

Павел Николаевич Асс,

Нестор Онуфриевич Бегемотов

ПОХОЖДЕНИЯ ШТАНДАРТЕНФЮРЕРА CC ФОН ШТИРЛИЦА

Книга первая. ШТИРЛИЦ, ИЛИ КАК РАЗМНОЖАЮТСЯ ЁЖИКИ

ПРОЛОГ

За окном шел снег и рота красноармейцев.

Иосиф Виссарионович отвернулся от окна и спросил:

— Товарищ Жюков, вас еще не убили?

— Нет, товарищ Сталин.

— Тогда дайте закурить.

Жуков покорно вздохнул, достал из правого кармана коробку «Казбека» и протянул Сталину. Покрошив несколько папирос в трубку, главнокомандующий задумчиво прикурил от протянутой спички.

Через десять минут он спросил:

— А как там дела на Западном фронте?

— Воюют, — просто ответил Жуков.

— А как чувствует себя товарищ Исаев?

— Ему трудно, — печально сказал Жуков.

— Это хорошо, — сказал Сталин, — у меня для него есть новое задание…

А за окном шел снег и рота красноармейцев.

ГЛАВА 1. ДОБРЕЙШЕЙ ДУШИ ЧЕЛОВЕК

Низкий закопченный потолок кабачка «Три поросенка» был почти черным от сажи, стены были изрисованы сценами из знаменитой сказки, в честь которой был назван кабачок. Кормили в кабачке не очень хорошо, поили еще хуже, но это не отпугивало его завсегдатаев. Отпугивало их другое. С недавних пор в кабачок повадился заглядывать штандартенфюрер СС фон Штирлиц.

Вот и сейчас он сидел у дальнего столика, который был заставлен едой на семерых, а бутылками на восьмерых. Штирлиц был один и никого не ждал. Иногда ему становилось скучно, он вытаскивал из кармана маузер с дарственной надписью «Чекисту Исаеву за освобождение Дальнего Востока от Феликса Эдмундовича Дзержинского» и с меткостью истинного Ворошиловского стрелка расстреливал затаившихся по углам тараканов.

— Развели тут! — орал он. — Бардак!

И действительно, в кабаке был бардак.

Пол был залит дешевым вином, заплеван и завален окурками. Создавалось впечатление, что каждый считал своим долгом если не наблевать на пол, то хотя бы плюнуть или что-нибудь пролить. То и дело, ступая по лужам и матерясь, проходили офицеры. За соседним столиком четверо эсэсовцев грязно приставали к смазливой официантке. Ей это нравилось, и она глупо хихикала. В углу, уткнувшись лицом в салат из кальмаров, валялся пьяный унтер-офицер без сапог, но в подтяжках. Иногда он начинал недовольно ворочаться и издавал громкие неприличные звуки. Два фронтовика, попивая шнапс у стойки, тихо разговаривали о событиях на Курской дуге. Молоденький лейтенантик в компании двух девушек подозрительной наружности громко распинался о том, какой он молодец, и как хорошо он стреляет из пистолета.

Штирлиц отпил из кружки большой глоток пива, поковырялся вилкой в банке тушенки и пристальным взором оглядел окружающую действительность разлагающейся Германии, изредка задерживая взгляд на некоторых выдающихся подробностях снующих между столиками официанток.

— Какие сволочи эти русские, — неожиданно для всех сказал молоденький лейтенантик, — я бы их всех ставил через одного и стрелял по очереди.

В помещении воцарилась тишина. Все посмотрели на Штирлица. Штирлиц выплюнул кусок тушенки, встал, и, опрокинув три столика, строевым шагом подошел к зарвавшемуся лейтенанту.

— Свинья фашистская, — процедил он и влепил лейтенанту пощечину.

— Простите, я не совсем понимаю… — пролепетал оторопевший лейтенант.

Штирлиц вышел из себя и, схватив табуретку, обрушил ее на голову незадачливому лейтенанту. Лейтенант упал, и Штирлиц начал злобно пинать его ногами.

— Я — русский разведчик Исаев и не позволю грязному немецкому псу оскорблять русского офицера!

Четверо эсэсовцев бросились разнимать дерущихся. Развеселившегося Штирлица оттащили от стонущего лейтенанта и, чтобы успокоить, предложили выпить за Родину, за Сталина.

— Да, — сказал Штирлиц, немного успокоившись. Он выпил кружку шнапса, рыжий эсэсовец с готовностью налил вторую, Штирлиц выпил еще. Лейтенант стал ему неинтересен.

— Ну как же можно, — шепнул один из фронтовиков рыдающему лейтенанту, — при самом Штирлице говорить такое о русских, да еще и в таких выражениях! Я бы вас на его месте убил.

— Штирлиц — добрая душа, — вздохнул второй фронтовик, — я помню три дня назад тут били японского шпиона, так все били ногами, а Штирлиц — нет.

— Добрейший человек, — подтвердил первый фронтовик, и они вывели лейтенанта на свежий воздух.

Штирлиц, обнявшись с эсэсовцами, громко пел «Гитлер зольдатен».

Пьяный унтер-офицер поднял голову из салата, обвел зал мутным взглядом и восторженно заорал:

— Хайль Гитлер!

Весь зал вскочил, вскинув руки. Стены задрожали от ответного рева:

— Зик хайль!!!

А Штирлиц к этому времени уже спал. Снились ему соловьи, русское поле и березки. Снились ему голые девки, купающиеся в озере, а он подглядывал за ними из кустов.

Сейчас он спит. Но ровно через сорок две минуты он проснется, чтобы отправиться в Рейх на свою нелегкую работу.

ГЛАВА 2. МЕЛКИЙ ПАКОСТНИК

В кабинете Мюллера стоял сейф, в котором Мюллер хранил дела на всех сотрудников Рейха. Он часто с любовью залезал в свой сейф за очередным делом, чтобы пополнить его, восстановить в памяти, просто полистать или привести в действие. Но последнее случалось редко, ибо Мюллер, как истинный коллекционер, не любил расставаться с делами своих подопечных. Сейфы с делами были почти у всех сотрудников рейха, кроме Штирлица, но такого обширного собрания сочинений не было ни у кого, даже у самого Кальтенбруннера. Это было маленькое и невинное хобби шефа гестапо. В его коллекции были Гиммлер, Геббельс, Шелленберг, Борман, Штирлиц и даже сам Кальтенбруннер.

Обергруппенфюрер сидел у камина и листал дело Бормана. Это было одно из самых объемных дел в его сейфе. Мюллер насвистывал арию Мефистофеля из «Фауста» и перечитывал любимые строки.

Партайгеноссе Борман был мелкий пакостник. Если Борману не удавалось досадить кому-нибудь, он считал прожитый день пропавшим. Если же получалось кому-то нагадить, Борман засыпал спокойно, с доброй счастливой улыбкой на лице. Любимая собачка Бормана, которая жила у него в кабинете, кусала офицеров за ноги, и поэтому всем приходилось ходить по Рейху в высоких сапогах. Мюллер, у которого было плоскостопие, от этого очень страдал. Однажды он имел неосторожность зайти в кабинет к Борману в кедах и был злостно укушен за левую ногу. Собачку пришлось отравить. С тех пор они с Борманом стали злейшими врагами.

Борман был любитель подкладывать кнопки на стулья, рисовать на спинах офицеров мелом неприличные слова, натягивать в темных коридорах сложные системы веревочек, споткнувшись о которые, несчастная жертва в лучшем случае падала или обливалась водой, в худшем — получала по голове кирпичом.

Особенной любовью Бормана пользовались ватерклозеты. Какие только гадости он не писал на дверях и стенах об офицерах Рейха, а иногда перерисовывал из французских бульварных журналов непристойные картинки. Под одной из таких картинок один раз он подписал «Это Ева Браун». Фюрер оскорбился и поручил ему же, Борману, выяснить, кто это сделал. Два месяца все в Рейхе пресмыкались перед Борманом, а Штирлиц даже придумал версию, чтобы оградить себя от подозрений, из которой следовало, что это сделал китайский шпион. В конце концов пострадал адмирал Канарис, который неосторожно выиграл у Бормана в преферанс его новую секретаршу.

Секретарши были второй страстью Бормана. Он то и дело увольнял одних и нанимал других, менялся секретаршами с Гиммлером, Шелленбергом, просил подарить секретаршу Мюллера, но Мюллер отказал.

В Рейхе Бормана не любили, но побаивались. Кому же приятно видеть на стене сортира свое имя рядом с чужими?

Борман был толст, лыс и злопамятен.

Мюллер закрыл папку, похлопал по синей обложке и сказал, довольный собой:

— Хорошее дельце. Интересно, что сказал бы по этому поводу Кальтенбруннер?

А сам Борман был в это время занят делами. Острым ножом он вырезал на двери туалета надпись:

«Штирлиц — скотина и русский шпион».

Удовлетворенно чмокнув, Борман дернул за веревочку и вышел. Он тщательно вымыл руки и с чувством выполненного долга направился в свой кабинет. День обещал быть удачным.

В кабинете Борман открыл сейф, запертый на семь секретных замков и просунул голову внутрь. Вчера он повесил в сейфе табличку на русском языке: «Руским развечикам смареть заприщено!!!» Кто-то жирным красным карандашом исправил орфографические ошибки и подписал: «Борман — дурак». Борман достал русско-немецкий словарь, перевел и логически помыслил:

«Кто-то исправил ошибки… Значит кто-то залез в сейф… Это не я… Скорее всего, это русский шпион… И плюс ко всему он лично знает Бормана. Следовательно, Борман его тоже знает. Кого я, Борман, знаю из русских разведчиков?»

Борман надолго задумался. Через полчаса он догадался поискать отпечатки пальцев. Еще через полчаса он их нашел. Отпечатки были четкими и жирными, видимо русский разведчик перед тем, как залезть в сейф, ел тушенку. Банка из-под тушенки стояла тут же, в сейфе.

«Здесь чувствуется работа Штирлица. Интересно, что сказал бы по этому поводу Кальтенбруннер?»

Борман вздохнул. Со Штирлицем связываться не стоило, все равно чего-нибудь придумает, еще и сам виноват окажешься. Это знали все.

Борман еще раз вздохнул и достал из сейфа дело пастора Шлага. За пастором Шлагом он следил давно и с интересом. Этот человек имел обширную женскую агентуру. Пастор бегал за любыми женщинами: старыми и молодыми, красивыми и не очень, замужними и наоборот. И женщины отвечали ему взаимностью, что Бормана, которого женщины не любили, очень удивляло и даже сердило.

«Зачем одному человеку столько женщин? Я понимаю, если бы они были, во-первых, секретаршами, во-вторых, у меня. А так… Наверно, он работает на чью-то разведку. Скорее всего, это не наша разведка. Следовательно, иностранная, — Борман поднял палец вверх, — его надо пощупать…»

И Борман, позвонив Айсману, отдал распоряжения.

От сильного удара ноги дверь распахнулась, и в кабинет вошел хмурый и заспанный Штирлиц.

— Борман! Дай закурить!

«У Штирлица кончились папиросы, — подумал Борман, протягивая портсигар с профилем Фюрера, — значит, он много курил. Много курят, когда думают. Значит, он много думал. Штирлиц просто так не думает. Следовательно, он что-то замышляет».

И Борман посмотрел в честные глаза Штирлица.

— Как дела?

— Плохо.

«Я, как всегда, прав! — обрадовался Борман. — Точно что-то замышляет! Надо его пощупать».

— Не хочешь ли кофе?

— Нет, — Штирлица передернуло. — Лучше пива.

Борман нажал на кнопку, и вошла секретарша, которую Штирлиц раньше не видел.

— Новенькая?

— Да, — похвалился Борман.

— А ничего, — одобрил Штирлиц.

— Мне тоже нравится, — сказал польщенный Борман. — Пива принеси, дорогая.

— Слушаюсь, партайгеноссе.

Секретарша принесла пива и стала ждать дальнейших распоряжений.

— Можешь идти, — махнул рукой Борман.

Секретарша, разочарованно покачивая бедрами, вышла. Штирлиц оторвал взгляд от двери и взял кружку с пивом.

— Садись, — предложил Борман, подставляя стул.

Штирлиц привычным жестом смахнул со стула кнопки и сел.

«Заметил, — ядовито подумал Борман, — Штирлица на кнопки не возьмешь. Чувствуется рука Москвы».

Глаза Штирлица потеплели.

— Хорошее пиво, — сказал он.

«Темнит, сукин кот. Обмануть хочет. Нет, брат Исаев, не на того напал. А не сыграть ли мне с ним шутку? Что если ему очень тонко намекнуть, что им интересуется Ева Браун?»

— Штирлиц! А ведь вами интересуется Ева Браун! — вскричал Борман.

Штирлиц поперхнулся. С Евой Браун он встречался всего один раз, и тот на приеме у Фюрера. Штирлиц был о себе высокого мнения, как о мужчине, но эта мысль никогда не приходила ему в голову.

«Ева Браун может стать ценным агентом. Надо запросить Центр».

Штирлиц встал и высморкался в занавеску.

«Клюнет или нет?» — подумал Борман.

Штирлиц посмотрел в окно.

— Какие ножки у этой крошки! — сказал он стихами. — Смотри, Борман.

Борман достал из стола цейсовский бинокль и подошел к Штирлицу. Минуту они молчали. За это время Штирлиц успел обдумать слова Бормана, а Борман догадался, что Штирлиц его отвлек.

«Водит за нос», — подумал Борман и ловко перевел разговор в другое русло.

— Послушай, Штирлиц, у тебя такие обширные связи. Не мог бы ты достать такую маленькую умненькую собачку с острыми зубами?

— Могу.

«Этот все может», — подумал Борман.

Штирлиц часто обещал что-либо Борману, как, впрочем, и всем остальным, но никогда ничего не делал.

— Ну мне пора.

Штирлиц стрельнул у Бормана еще парочку сигарет, механически сунул лежащее на столе дело подмышку и направился к выходу.

Борман бросился к столу и резко открыл верхний ящик. Около самой двери в десяти сантиметрах от пола натянулась бельевая веревка. Штирлиц ловко перепрыгнул через нее и, сказав «До свидания», скрылся за дверью.

«Профессионал!» — простонал Борман.

Да, Штирлиц был профессионалом. Он не стал листать украденное дело в коридоре, как поступил бы на его месте английский или парагвайский шпион, а выбрал самое укромное место в Рейхе.

Войдя в ватерклозет, Штирлиц обнаружил свежую надпись «Штирлиц — скотина и русский шпион». Штирлиц старательно зачеркнул слово «шпион» и надписал слово «разведчик», а внизу приписал «Борман — тоже скотина».

Здесь же он пролистал дело пастора Шлага. В голове его начал созревать еще неясный, но уже план.

ГЛАВА 3. ПРОВАЛ АГЕНТА 008

Когда Айсман разбудил его, был уже конец рабочего дня. Штирлиц вышел на улицу, вынул пачку «Беломора» и прикурил у часового. Чеканя шаг, прошла рота эсэсовцев, проехал бронетранспортер, обдав Штирлица брызгами.

«Скоты, — подумал Штирлиц, — нажрались и разъезжают. Вас бы на фронт, вшей кормить…»

При слове «кормить» Штирлицу захотелось тушенки. Он притушил папиросу, сунул ее назад в пачку, сплюнул два раза под ноги и решил сходить в ресторан.

Шагая по вечернему Берлину, Штирлиц думал о разных неприятных вещах. Во-первых, кончался «Беломор» и его приходилось экономить, что для Штирлица, не привыкшего себя ограничивать, было невыносимо. Во-вторых, интересно, какую информацию он может получить от Евы Браун, и разрешит ли Центр контакт. И, наконец, радистка Штирлица внезапно заболела и просилась домой, к мужу. Обо всех трех вещах следовало сообщить Центру. А на связь с Центром Штирлиц выходить не любил.

Раздумья Штирлица отвлекла группа молодых разряженных женщин, которые, громко хихикая, курили на углу и смотрели в его сторону.

«Шлюхи», — подумал Штирлиц.

«Штирлиц», — подумали шлюхи.

— Штирлиц! А не в ресторан ли ты идешь? — спросила одна из них, кокетливо поправляя прическу.

— Пойдем, — сказал галантный Штирлиц и взял ее под руку.

Американский агент 008, которому обычно поручались самые трудные дела, был заброшен в Берлин, чтобы выяснить, что так долго делает в германии русский агент по фамилии Штирлиц, а заодно попытаться перевербовать его. Агенту такие дела были привычны. На днях он как раз перевербовал пакистанского шпиона, который работал секретарем дуче в Италии. Штирлиц тоже представлялся агенту легкой добычей. За два дня агент 008 сумел выследить Штирлица и собрать на него настолько обширное досье, что этому позавидовал бы сам Мюллер.

Агент 008 следил за Штирлицем от самого Рейхстага. Когда Штирлиц вошел со своей дамой в ресторан, агент слез с велосипеда и прицепил его замком к урне. Всунув швейцару пятидолларовую бумажку, он закурил гаванскую сигару и вошел в зал. Выбрав столик около Штирлица, агент сел, положил ноги на стол и щелкнул пальцами:

— Бармен! Виски с содовой!

Двое гестаповцев около сцены, где высоко подкидывая прелестные ножки, танцевали канкан, переглянулись.

— По-моему, это американский агент, — шепнул один, — слишком нахальный. Запиши на всякий случай его фамилию.

Второй, более увлеченный девочками из варьете, чем какими-то американскими агентами, механически кивнул и заорал:

— Бис!

Штирлиц, обняв свою подругу, держал в руке стакан водки и увлеченно читал ей стихи Баркова в своем переводе. Сидящий рядом седой генерал пытался явно придуманными рассказами о своих похождениях на фронте очаровать молодую девушку и временами заглушал Штирлица. Штирлиц уже несколько раз недовольно поглядел в его сторону, но из уважения к сединам ругаться не стал.

Агент 008 достал зажигалку, сделал три фотоснимка и прикурил.

— Вот вылезу из окопа на бруствер, — хриплым пьяным голосом вещал надоевший всем генерал, — а по полю партизаны. Пули вокруг свищут, а я саблю наголо, ору «Заряжай!» А по мне из пулемета — тра-та-та…

Громкий хохот подвыпивших эсэсовцев у окна перекрыл его слова.

— Совсем заврался, старый осел!

Генерал оглянулся и понял, что смеются над ним. Он вскочил, опрокинув стол, и выхватил саблю.

— Это ты, тыловая крыса, меня, боевого генерала!..

Сидящие в зале фронтовики, видя, что обижают их генерала, вскочили и схватились за оружие. Эсэсовцы тоже.

— Господа! Успокойтесь! — вскричал конферансье на сцене. — Мы все защитники Фюрера и великого Рейха, и в тылу, и на фронте.

Штирлиц, уже вытащивший из кармана кастет, не смог успокоиться и излил свой гнев на официанта:

— Почему пиво разбавлено?

— Но ведь вы его даже не попробовали, господин штандартенфюрер!

— Молчать! — и Штирлиц вмазал официанту кастетом. Он не любил доставать кастет просто так.

Официант перелетел через столик генерала и упал на колени его дамы. Дама завизжала, как поросенок, из которого хозяин решил сделать жаркое. Генерал снова вскочил.

— Это ты, тыловая крыса, меня, боевого генерала!..

Он в ярости схватил официанта и тоже вмазал.

Официант въехал головой в живот эсэсовцу. Тот согнулся пополам и заорал:

— Наших бьют!

Его товарищи кинулись на генерала, фронтовики встали на защиту, и завязалась обычная драка.

Как всегда, Штирлиц был ни при чем. Он спрятал кастет и достал браунинг с дарственной надписью «Штандартенфюреру СС фон Штирлицу от любимого Фюрера». Закричав «Наших бьют!», Штирлиц открыл стрельбу по люстрам. Девочки из варьете с визгом разбежались. Конферансье стащили со сцены и начали топтать ногами. Его визг был еще более душераздирающим, чем у генеральской дамы. До смерти перепуганный оркестр заиграл вдруг «Дунайские волны». Генерал размахивал саблей и кричал:

— Это вы, тыловые крысы, меня, боевого генерала!..

Когда у Штирлица кончились патроны, ни одна люстра уже не светила. Штирлиц закричал:

— Прекратить драку! — и бросился разнимать спорщиков.

Послышался звон разбитой посуды и сдавленный вопль, как будто кому-то попали по голове бутылкой.

— Полиция! — раздался крик.

Приехавшие полицейские начали с того, что выпустили по обойме поверх голов дерущихся. Беснующаяся толпа постепенно успокаивалась. Тех, кто не успокаивался, успокаивали. Зажгли свет. Затем вышел обер-лейтенант.

— Спокойно! Всем оставаться на своих местах!

И всех забрали.

После этого полицейские и оставшиеся в живых официанты вынесли трупы. Среди погибших оказался и агент 008. Ему случайно попали по голове бутылкой из-под шампанского. Так закончил свою карьеру знаменитый агент.

Всех арестованных погрузили по машинам и развезли по разным полицейским участкам. Штирлиц и боевой генерал попали в одну машину. Генерал не унимался:

— Это вы, тыловые крысы, меня, боевого генерала!..

— Дайте ему по голове, — равнодушно сказал Штирлиц.

Обер-лейтенант с удовольствием исполнил просьбу. Генерал изумленно замолчал.

Скоро они подъехали к полицейскому участку.

Штирлица посадили в камеру. Немного походив из угла в угол, он начал выбивать на стене надпись «Здесь был Штирлиц», но его прервали.

— Арестованный Штирлиц, на выход.

Хмурый конвоир с перевязанной щекой отвел его в кабинет на допрос. За столом сидел обрюзгший майор и пил кофе.

— Фамилия?

— Штирлиц.

— Может ты и Штирлиц, а может и не Штирлиц. Кто тебя знает? Может ты русский шпион?

Штирлиц подошел ближе и сел.

— Слушай, майор, не возникай. Я в гневе страшен.

Майор, не ожидавший такого нахальства, разинул рот. А Штирлиц издевательским голосом продолжал:

— Ты мне сейчас кофейку обеспечь, а потом позвони моему другу Мюллеру. А иначе я могу тебе и морду твою свинскую набить…

Штирлиц еще бы долго изгалялся, полицию он не любил с детства, но майор вдруг стукнул кулаком по столу, так что чашечка с кофе подпрыгнула, и заорал:

— Молчать!!!

— Не ори, — попросил Штирлиц.

— Встать, когда разговариваешь с офицером!

Штирлиц был спокоен, как дохлый лев.

— Я штандартенфюрер СС фон Штирлиц, — по слогам произнес он, — не люблю, когда в моем присутствии орут всякие мерзавцы. Я требую кофе и Мюллера. Иначе объявляю голодовку сроком на двести дней. Неужели ваша дурная голова не в состоянии понять, что стоит позвонить моему любимому другу детства Мюллеру, и я, наконец, больше не буду иметь удовольствие видеть вашу гнусную рожу.

Завернув такую блестящую фразу, Штирлиц про себя порадовался и гордо улыбнулся.

Майор позеленел от злости.

— Молчать!!!

Штирлицу майор совсем перестал нравиться. Он собрался дать обнаглевшему полицейскому в зубы и дал. Конвоиры бросились к Штирлицу, но опоздали. Майор ударился о висящий на стене портрет Фюрера в полный рост. Портрет упал.

Штирлиц, отбросив конвоиров, гневно закричал:

— Оскорблять моего любимого Фюрера! Да я теперь сам не уйду отсюда, не начистив ваши легавые морды!

С большим трудом разбушевавшегося Штирлица водворили обратно в камеру. Штирлиц долго буянил, бил каблуками в дверь, ругался на неизвестном языке, потом немного успокоился и запел:

— Замучен в тяжелой неволе…

Очнувшийся майор нервно почесал в затылке, где от удара о портрет Фюрера вздулась огромная шишка.

«Чертов Фюрер, теперь месяц болеть будет. Не портрет, а сплошное недоразумение».

Майор походил по кабинету.

— Как бы чего не случилось… Мюллер шутить не любит… Что скажет по этому поводу Кальтенбруннер?… Может все-таки позвонить… На всякий случай…

И он позвонил Мюллеру. Шеф гестапо сказал «Ну, ну» и положил трубку. Майор, пожелтевший от страха, не знал, куда деваться. Он ходил из угла в угол, изредка посматривая на злополучный портрет фюрера и потирая шишку на голове.

Через полчаса приехал сытый и добродушный Мюллер.

— Какой Штирлиц? А, друг моего детства… Так что же вы его сразу не отпустили?

— Что вы, обергруппенфюрер! А вдруг он русский шпион?

Мюллер загадочно улыбнулся.

Они спустились в подвал к Штирлицу. Майор робко постучал в закрытую дверь, за которой Штирлиц горлопанил очередную песню. Штирлиц ответил коротко, тремя словами. Майор долго и униженно умолял Штирлица извинить его, глупого легавого кретина, и через полчаса Штирлиц его простил.

Он вышел из камеры и, не обращая внимания на стоящего на коленях майора, сердечно поздоровался с Мюллером. Старые друзья обнялись. Вспомнили детство. Штирлиц пожаловался, что его здесь обижали и плохо кормили. Майор от стыда желал провалиться сквозь землю.

Мюллер и Штирлиц вышли.

— Штирлиц, как же вас угораздило попасть в этот гадюшник?

— Так получилось. Был в ресторане с одной… Ну вы ее не знаете… Тут вдруг драка, а разве прилично, когда при даме драка? Полез разнимать. Никогда, дружище, не разнимайте дерущихся. Неблагодарные скоты!

Голос Штирлица звенел от неподдельного негодования.

«Штирлиц, — улыбался Мюллер, — столько лет живет в Германии, а до сих пор не научился нормально говорить по-немецки. И откуда только у него этот ужасный рязанский акцент? Нет, пока Штирлиц трезв, с ним просто противно разговаривать. Вот когда выпьет, да, он говорит, как коренной берлинец. Пожалуй, надо выпить».

— Кстати, Штирлиц…

Они переглянулись.

— Что за вопрос?!

Друзья детства понимали друг друга с полуслова. Мюллер взял Штирлица под руку, и они направились в ближайший ресторан.

ГЛАВА 4. В БУНКЕРЕ ГИТЛЕРА

В бункере Гитлера уже третий час длилось совещание. За круглым дубовым столом восседали высшие офицеры Рейха. Под портретом великого Фюрера сидел сам великий Фюрер, грустный и задумчивый. На него никто не обращал внимания. Обсуждалось два вопроса: почему немецкие войска потерпели поражение на Курской дуге, и как бы напроситься к Штирлицу на день рождения.

— Мало танков, — гундосил Гиммлер.

«А в штабе много идиотов», — думал всезнающий Мюллер.

— Мало самолетов…

Генерал фон Шварцкопфман встал, прокашлялся, высморкался в зеленый носовой платок и прохрипел:

— Господа! На Курской дуге мы потерпели поражение вовсе не из-за того, что было мало танков и самолетов, которых у нас, слава богу, хватает, а из-за наглости русских партизан. Командующему немецкими войсками на Курской дуге генерал-фельдмаршалу фон Клюге они подложили, извиняюсь, на сидение, Ёжика…

Все оживились.

— Да, да, господа! Русского Ёжика! Вследствие этого командующий упал со стула и получил ранение. И без мудрого руководства немецкие солдаты, — генерал вытер слезу, — не знали, куда стрелять.

Борман мерзко ухмыльнулся. Это по его приказу фон Клюге подложили Ёжика. Шутка удалась.

— Так, — сказал Гитлер.

Воцарилась тишина.

«Почему я импотент?» — горько подумал Фюрер.

Через несколько секунд умному Геббельсу случайно пришла в голову мысль.

— Надо уничтожить партизан, и мы захватим Россию.

— Не проще ли уничтожить Ёжиков? — предложил Гиммлер.

— Так, — сказал Гитлер.

Все снова замолчали.

«Ну почему же я импотент», — страдал великий Фюрер.

— Надо вывести всех Ёжиков из России, — глубокомысленно сказал Геринг.

— И тогда в России нарушится биологическое равновесие, — подхватил Гиммлер, — и партизаны перемрут с голоду.

— Гениально! — восхитился подхалим Шелленберг.

— И мы тогда покажем русским еще одну Курскую дугу и еще один Сталинград.

— Гениально! — орал Шелленберг.

— Так.

Гитлер поднялся, обошел стол, встал за спиной Бормана и похлопал его по потной лысине.

«Господи! Ну, почему же я импотент? Почему не он, не Геббельс, а именно я?»

И Фюрер пошел к Еве Браун. Все проводили его сочувствующими взглядами.

Дверь за Гитлером закрылась. Разговор возобновился.

— Предлагаю закодировать операцию словом «Игельс», — предложил Геббельс.

— Я — за, — сказал Мюллер, которому было все равно.

— Шелленберг, — попросил Гиммлер, — доставайте.

Шелленберг достал из-за пазухи бутылку армянского коньяка и разлил в рюмочки. Хватило на всех, а то, что осталось, Шелленберг вылил себе в рот.

— Предлагаю выпить за операцию «Игельс»!

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату ворвался Штирлиц. Все тут же сели. Штирлиц услышал только несколько последних слов.

«Скрывают», — подумал он и решил сделать вид, что он зашел просто так. Штирлиц подошел к сейфу, достал отмычки и в гробовой тишине вскрыл его. Он копался минут пять, но ничего нового не нашел.

«Бездельники», — подумал Штирлиц и с шумом захлопнул дверцу.

— Товарищ Штирлиц, — послышался осторожный голос Геринга, у которого недавно пропала половина доклада Фюреру, а вторая половина оказалась сильно испачканной, — когда берете документики из сейфа, возвращайте обратно и не пачкайте, пожалуйста.

— Нужны мне ваши документы, — обиделся Штирлиц, — у меня своих хватает.

Он подошел к столу, отнял у Геббельса рюмку и провозгласил:

— За моего любимого Фюрера!

С недовольными лицами все выпили. Обделенный Геббельс обиженно посопел, достал бутылку шнапса и отхлебнул прямо из горлышка.

— Хайль! — и Штирлиц вышел.

От шнапса Геббельса передернуло так, что он подумал: «Яка гарна горилка!»

— На чем мы остановились? — спросил он, вытирая рот рукавом мундира.

— На операции «Игельс», — сказал Шелленберг.

Дверь снова внезапно приотворилась, и в нее просунулась довольная физиономия Штирлица.

— Да, господа, я, когда вошел, забыл поздороваться!

— Здравствуй, здравствуй, — сказал вежливый Мюллер.

Штирлиц еще раз закрыл дверь и ушел. Подслушивать под дверью он считал ниже своего достоинства.

Гиммлер встал, обошел стол и выглянул за дверь. Убедившись, что Штирлица поблизости нет, он оглядел своих соратников и, прищурившись, спросил:

— Кстати, господа, о Штирлице: как бы нам попасть к нему на день рождения?

— Предлагаю на халяву, — сказал Геббельс, — заодно и подарок покупать не надо.

Гиммлер взял из хрустальной вазы большое красное яблоко, с хрустом откусил половину, и, жуя, сказал:

— У меня на складе завалялся маленький списанный бронетранспортерчик человек на десять-двенадцать… Поедем на нем, а потом подарим Штирлицу… Все равно выбрасывать.

Все потянулись за яблоками.

— А как назад? — спросил Геринг.

— Назад нас отвезут.

Они еще немного посплетничали, Борман похвалился новой секретаршей. Разговор зашел о женщинах, перекинулся на французскую порнографию, а потом у каждого нашлись свои дела.

ГЛАВА 5. ВЕРБОВКА ПАСТОРА ШЛАГА

Засунув руки в карманы, Штирлиц шел по коридору. Его настроение было на редкость веселым, что случалось с ним редко. Центр, наконец-то, ответил на его запросы, прислал посылку с папиросами и вскоре обещал прислать новую радистку.

Из-за двери с надписью «Гестапо» доносились жалобные стенания, словно за этой дверью кому-то дали в нос.

«Странный кабинет, — подумал Штирлиц, — здесь постоянно кого-то бьют».

Дверь со скрипом отворилась, и Штирлиц увидел своего хорошего друга Айсмана. Штирлиц не без удовольствия вспомнил, как на прошлой неделе они разгромили публичный дом, хозяин которого оказался евреем.

— А, Штирлиц! — единственный глаз Айсмана радостно засверкал, — ты-то мне как раз и нужен. Вопросик есть. Столица Советского Союза из шести букв на «Мы». А?

— Не знаю. Мадрид, наверно.

— Подходит.

Айсман вписал «Мадрид».

— Кого бьем? — деловито поинтересовался Штирлиц, прикуривая.

Айсман потянулся за «Беломором».

— Есть тут один. Некто пастор Шлаг.

Они вошли в кабинет. Два потных дюжих гестаповца методично избивали толстенького человечка в рясе. На лице человечка застыло покорное благочестивое выражение.

— В чем тебя обвиняют, скотина? — орал гестаповец. — За что тебя взяли? Где твое дело?

— Вот, — сказал Айсман, — Борман дал распоряжение пощупать, а дело потеряли. А этот гад не сознается, в чем виноват.

— В чем тебя обвиняют? — хором надрывались гестаповцы.

Пастор молчал. Штирлиц вспомнил про дело этого пастора, которое он когда-то где-то видел.

— Отдай его мне, Айсман, — попросил он.

— Зачем тебе эта толстая свинья?

— На Бормана похож.

Айсман захохотал. Гестаповцы доставили Шлага в кабинет Штирлица. Пастор стоял по стойке «смирно». Штирлиц присел на край раскладушки и пристально посмотрел на пастора.

— Садитесь.

— Спасибо, я постою.

— Садитесь, черт вас возьми.

Пастор Шлаг устало опустился на табуретку.

— Чаю хотите? — спросил Штирлиц и налил ему стакан холодного чая.

Они говорили около получаса. Штирлицу пастор понравился. Шлаг, без сомнения, был умен, а его размышления о женщинах привели Штирлица в восторг.

— Все это хорошо, — сказал Штирлиц, — а все-таки, пастор, на кого вы работаете?

— Господин штандартенфюрер! Я готов работать на кого угодно и, честное слово, я ни в чем не виноват.

— Прекрасно, — сказал Штирлиц, — вы будете работать на меня.

Он достал папку с надписью «Дело N 148».

— Это я взял у гестапо ваше дело. Почитайте!

Пастор просмотрел дело. Дойдя до места, где его обвиняли в работе на чью-то разведку, он удивленно приподнял брови.

— И с чего они взяли, что я на кого-то работаю? Ведь это же ерунда!

— Теперь вы работаете на меня, — напомнил Штирлиц.

— Да, да, конечно.

— Пастор, а зачем вам так много женщин?

— Это мои прихожане, — потупил очи пастор Шлаг, — вернее, прихожанки.

— А сколько вам лет?

— Зимой будет пятьдесят два.

— А почему вы до сих пор не женитесь?

Пастор Шлаг смущенно покраснел.

— Я еще слишком молод, чтобы думать о женщинах.

Штирлиц повертел в руке карандаш и выписал пропуск.

— Вы свободны. Когда понадобитесь, я вас найду. Если кто будет приставать, ссылайтесь на меня, я им морду набью, они меня знают.

Пастор долго благодарил Штирлица и, не веря еще, что он, наконец-то, свободен, ушел.

Штирлиц потянулся, зевнул и лег на раскладушку. В его голове созревал колоссальный план. Он задремал. Вдруг в кабинет ворвался Айсман.

— Ты что, его отпустил?

— Кого? — сонно спросил Штирлиц.

— Этого пастора вонючего…

— Он раскололся, — скучая, сказал великолепный Штирлиц, — и даже согласился стать моим агентом.

Айсман уважительно посмотрел на Штирлица и поправил черную повязку на глазу.

— Да, Штирлиц, однако, умеешь ты работать с людьми.

Они попили чаю, Айсман рассказал пару новых хамских проделок Бормана и посоветовал остерегаться садиться на второй от двери унитаз.

Так они просидели до конца рабочего дня.

ГЛАВА 6. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ШТИРЛИЦА

Штирлиц родился в январе, но свой день рождения отмечал Первого Мая, чтобы показать свою солидарность с международным рабочим классом. В прошлом году, в этот день он пригласил одного Мюллера, но по гнусной инициативе Гиммлера, к нему домой заявилась вся верхушка Рейха, которая считала своим долгом поздравить его с праздником, и каждый, как бы издеваясь, дарил то портрет Сталина, то кирзовые сапоги, то полное собрание сочинений Карла Маркса на китайском языке, а Борман даже сподобился подарить свою старую секретаршу. Этого Штирлиц ему простить не смог. Секретаршу он тут же вручил Шелленбергу, который за это подмешал Борману в нарзан немного пургену.

Один только добрый и интеллигентный Мюллер преподнес Штирлицу подшивку французской порнографии за 1917 год.

Все было бы ничего, если бы офицеры не укушались до свинского состояния и не загадили Штирлицу всю квартиру. Штирлицу не было жалко разбитой хрустальной люстры, сервиза, поломанной мебели, но это было дело принципа, и на этот раз Штирлиц приглашать никого не стал. Он со всех сторон обдумал свое положение и предусмотрительно решил отметить день рождения на даче в обществе пастора Шлага и его прихожанок, скрывшись тем самым от непрошенных гостей.

Стол поставили буквой «Ш». Довольный Штирлиц щедро раздавал указания и, хотя его никто не слушал, чувствовал себя большим начальником. Агентура пастора Шлага, одетая в белые переднички, хлопотала на кухне, накрывала на стол, с восторгом ловила каждое слово господина штандартенфюрера.

Английский агент, загримированный под женщину и тоже в белом передничке, кропотливо маскировал по углам микрофоны. Сердце его пело. Он, наконец-то, вышел на самого Штирлица.

Автобус с женщинами приехал всего три часа назад. Любопытные женские лица выглядывали из окон автобуса на вышедшего им навстречу Штирлица. Он был в халате, распахнутом на волосатой груди. На его голове была натянута сеточка. Зачем, Штирлиц не знал, но он видел точно такую же у Шелленберга.

Сегодня Штирлиц снова принимал ванну.

Пастор Шлаг вылез из кабины и отдал честь.

— Сколько? — спросил Штирлиц, бросая быстрый взгляд на автобус.

— Двадцать одна.

— Очко, — порадовался Штирлиц.

— Двадцать проверенных агентов и одна новенькая, — сказал пастор Шлаг, розовощеко улыбаясь.

— Командуйте, — разрешил Штирлиц.

Пастор Шлаг набрал полную грудь воздуха и препротивным голосом заорал:

— В одну шеренгу становись!

— Становись, становись… — отозвалось эхо, и в кустах что-то зашуршало.

Женщины, хихикая и переговариваясь, вылезли из автобуса, и через двадцать минут пастору удалось их построить.

Штирлиц принял боевой вид и сказал:

— На первый второй рассчитайсь! Первые номера — на кухню, вторые — накрывать на стол.

Женщины сновали туда-сюда, а Штирлиц и пастор Шлаг играли в подкидного дурака на щелбаны. Когда все было накрыто, Штирлиц сел во главе стола, а пастор Шлаг оправил белую манишку и поднял бокал шампанского.

Внезапно во дворе заурчал мотор. Штирлиц посмотрел в окно. Из подъехавшего бронетранспортера вылезал Борман. Дача была оцеплена эсэсовцами. Эсэсовцы сидели на всех деревьях, в кустах, на крыше и в других интересных местах. Практичный Шелленберг хотел застичь Штирлица врасплох и еще за неделю велел окружить дачу. Из бронетранспортера выползли Гиммлер и Геббельс, и Штирлиц смачно плюнул на только что вымытый пол. Гиммлер, уже порядком набравшийся (по дороге они заехали в женский концлагерь, и комендант угостил их наливочкой), убеждал Геббельса, что Штирлицу будет в три раза приятней, если бронетранспортер заедет прямо в дом.

Штирлиц умел сдерживать свои чувства.

— Заразы!!!

Он схватил бутылку шампанского и метнул в сервант. Посыпались осколки.

— Я тоже не люблю шампанское, — сказал подошедший Мюллер. Офицеры весело рассаживались за столом, обнимая прихожанок пастора Шлага, Борман потянулся за гусем с яблоками и опрокинул канистру с квасом.

Мюллер преподнес Штирлицу букет красных роз.

— Предлагаю, — заорал Геббельс, — выпить за истинного патриота Рейха, штандартенфюрера СС фон Штирлица.

— Хайль Штирлиц! — закричали гости.

Мрачный Штирлиц один за другим кушал из большого серебряного блюда пельмени.

Шелленберг привстал, потянулся за куском торта, Борман подложил ему большую кнопку. Шелленберг подскочил до потолка и приземлился на стол, опрокинув на Гиммлера трехлитровую банку с майонезом. Нерастерявшийся Гиммлер, не разобрав, кто это сделал, дал в нос сидящему рядом Герингу. Тот опрокинулся вместе с креслом.

Штирлиц наливал Мюллеру очередную стопку коньяка.

Опрокинутый Геринг подполз к столу и попытался встать. Вставая, он зацепился головой за ногу Геббельса, который произносил тост, и приподнял его над столом. Геббельс, ничего не понимая, закричал «На помощь!» и упал на стол. Женщины зашлись от смеха.

Мюллер наливал Штирлицу очередную стопку коньяка.

Геббельс, угодивший лицом в блюдо с карпами, пытался доказать ничего не понимающим рыбам превосходство арийской расы над всеми другими и агитировал записываться в «Гитлерюгенд».

Укушавшийся адъютант Гиммлера по имени Фриц, шатаясь, подошел к Штирлицу и стал поздравлять его с днем рождения.

— Я восхищаюсь вами, господин штандартенфюрер! Вы — мой идеал контрразведчика!

Они выпили на брудершафт.

Мюллер, которому понравилась сидящая рядом блондинка, посмотрел на часы и сказал:

— По-моему, нам пора спать.

Гиммлер встал и покачал перед носом Штирлица указательным пальцем:

— А все-таки, Штирлиц, вы бо-ольшая свинья, пытались от нас скрыться на даче…

— Извинитесь! — возмутился адъютант Фриц и влепил Гиммлеру пощечину.

— Извините меня, Штирлиц, — сказал Гиммлер.

Пьяный Борман обходил стол и по очереди пытался завести знакомство с женщинами. От него несло водкой и чесноком, и женщины с отвращением отталкивали его. Английский агент спрятался от Бормана под столом.

Не солоно хлебавши, Борман сел рядом с пастором Шлагом.

— Б-борман, — сказал Борман, протягивая потную ладонь.

Они познакомились и выпили. Закусили. Еще выпили. Вскоре пастор Шлаг, подтягивая в терцию с Борманом, запел:

— От Москвы до Британских морей…

Вольф, Холтофф и фон Шварцкопфман затеяли преферанс. Пулю писали мелом на полу. Фон Шварцкопфман проигрывал и ругался. Вокруг них столпилось большинство женщин, они с азартом наблюдали за игрой и подсказывали незадачливому фон Шварцкопфману.

Гиммлеру стало плохо, он залез под стол и заснул, потеснив английского агента.

Штирлиц вспомнил, что сегодня у него день рождения. Он с отвращением оглядел зал и понял, что праздник испорчен.

«Их бы собрать всех гадов где-нибудь… Только не на моей даче… И запалить фитиль у ящика с динамитом…» — устало подумал Штирлиц.

Он плюнул в Геринга, прихватил с собой бутылку портвейна и направился в туалет отдохнуть от вульгарного шума.

Из-под стола вылез английский агент и по-пластунски пополз в том же направлении.

Туалет Штирлица был отделан югославским кафелем. Рядом с бассейном стоял голубой финский унитаз. Штирлиц присел, подпер щеку кулаком и задумался, глядя на репродукцию картины Левитана «Русская осень». Штирлицу вспомнилась родная деревня, стог сена, девушка с родинкой на левой груди.

«Черт возьми, — подумал Штирлиц, — кругом одни жиды!»

И тут ему пришла в голову мысль поздравить Центр со своим днем рождения. Штирлиц попытался вспомнить, куда он прошлый раз засунул рацию. Ни под умывальником, ни в бачке он ее не нашел. Зато в самом унитазе обнаружил нечто похожее. По крайней мере, это нечто было со знаком качества.

«Феликсу от Юстаса. Совершенно секретно, — передавал Штирлиц открытым текстом. — Поздравляю со своим днем рождения, желаю счастья в труде и в личной жизни. Юстас».

Центр не отвечал.

«Заснули они там что ли?» — подумал Штирлиц и повторил сообщение.

Было похоже, что в Центре уже отметили день рождения, надрались и спят. Штирлиц огорчился, что там надрались без него. И выключил рацию.

«Понавешали тут!» — он дернул за веревочку, бачок заурчал.

Английский агент за дверью сменил кассету. Неудовлетворенный Штирлиц пнул дверь ногой, дверь ударила агента по носу, и Штирлиц, забыв бутылку портвейна, пошел к столу.

Агент, потирая распухший нос, вошел в туалет.

«Где он прячет рацию?»

Агент стал искать и сразу нашел бутылку портвейна.

Борман, напоив пастора Шлага так, что тот упал под стол, привязал его шнурки к ножке стола и, потирая руки, по привычке пошел в туалет. В туалете английский агент пил портвейн.

— П-пардон, мадам, — сказал Борман, закрыл дверь и тупо уставился на букву «М».

«У Штирлица перепутаны таблички на дверях. На женском туалете висит табличка «М». Тут надо подумать. Что скажет по этому поводу Кальтенбруннер?»

Задумчивый Борман взвесил все «за» и «против», загнул три пальца и поменял таблички. Потом подумал, что сделал доброе дело, и поменял таблички назад.

— Люблю порядок, — сказал он вслух и вошел в другую дверь.

Раздался визг, и Борман вышел с отпечатком ладони на правой щеке.

«Левша, — подумал Борман, — ничего не понимаю!»

И обиженный Борман пошел в сад.

В зале все уже спали. Генерал фон Шварцкопфман во сне бормотал:

«Шесть пикей — «Сталинград». Куда вы с бубями, ваши не лезут…»

И только Штирлиц сидел в углу и при свете торшера читал Есенина. — Нет, не могу я видеть вас — Так говорил я в самом деле, И не один, а сотню раз, — А вы — и верить не хотели…

ГЛАВА 7. ХОТЕЛ ПРОСТО ПОПИТЬ ПИВА…

Мостовая блестела после дождя, но солнце уже освещало мрачные берлинские улицы и предвещало прекрасный день. Выставленный кем-то в открытое окно репродуктор на всю улицу пел женским голосом о том, как хорошо, когда над Германией светит солнышко, и рядом с тобой — твой милый.

«Не плохо бы съездить на пляж», — подумал Штирлиц, останавливаясь у пивного ларька.

Последнее время русский разведчик чувствовал себя очень уставшим. Все его замучили: Центр, который обещал прислать новую радистку, но не торопился выполнять обещание, пастор Шлаг, который почему-то решил, что Штирлицу нужны женщины и присылал их к нему прямо на работу. А уж об офицерах Рейха и говорить не приходится! Они Штирлица прямо-таки достали!

— Пиво есть? — спросил Штирлиц у молоденькой миловидной продавщицы.

— Да, господин Зенгель.

— Не называй меня, девочка, Зенгелем, — попросил Штирлиц, — моя новая кличка в контрразведке — господин Бользен.

— А вы не называйте меня девочкой, господин Бонзель.

— Согласен, — улыбнулся Штирлиц и поцеловал ее в ухо. — «Жигулевского» нет?

— Только «Баварское», — вздохнула продавщица.

— «Жигулевского» нет, очередей нет! — привычно повозмущался Штирлиц. — Что за страна!

— Ох, и не говорите, господин Бользен! Как только люди тут живут!

— Мне двадцать штук.

Штирлиц погрузил в рюкзак ящик пива и подал девушке пять марок.

— Сдачи не надо!

Бутылки радостно позванивали у Штирлица за спиной, навевая самые приятные мысли. Штирлиц любил путь домой, когда за спиной громыхает рюкзак с пивом, а в голове царит предвкушение приятного времяпровождения. В такие минуты ностальгия по Родине отступала. Штирлиц вспомнил, как четырнадцать лет назад, в Урюпинске, он купил, отстояв полтора часа в очереди, пять литров пива в целлофановый пакет и, когда нес его домой, выпил все по дороге, так как в пакете обнаружились дырки.

Невероятно, но этот полиэтиленовый пакет буквально преследовал Штирлица в первые месяцы его пребывания в Германии. Что-то еще он оставил в те далекие годы в славном городе Урюпинске, но что, Штирлиц вспомнить не мог, потому что друзья-чекисты избили его до потери сознания, и так замутненного после пяти литров пива.

— Если бы я послал Айсмана за пивом, — подумал Штирлиц вслух, — и он бы его не принес, я бы его убил.

С некоторых пор Штирлиц для конспирации думал вслух. Чего только не узнавали его соратники по партии о себе в такие минуты.

Привычно открыв ногой дверь в подъезд, Штирлиц начал подниматься по лестнице.

— Папаша! Закурить не найдется?

Штирлиц поднял взгляд. Три подростка с нашивками «Гитлерюгенда» сидели на подоконнике со смазливой девчонкой. Один из них бренчал на гитаре. Опорожненная бутылка дешевого вина валялась на полу.

«Тоже мне, пионеры!» — подумал Штирлиц, протягивая папиросу.

— А теперь спичку!

«Нарываются», — подумал Штирлиц, протягивая коробок.

— А что у тебя в рюкзаке?

— Пиво.

— Снимай рюкзак!

Штирлиц вздохнул и снял рюкзак, достал кастет, но подумав «Все-таки дети», положил обратно. Штирлиц любил детей.

— Долго еще ждать? — спросил обнаглевший юнец.

Звонкой оплеухой Штирлиц сшиб его с подоконника, ловко подхватил за шкирку и мощным пинком запустил его по лестнице.

Оторопевшие подростки хотели ускользнуть на верхний этаж, но ни один из них не покинул место инцидента без помощи Штирлица.

— Сколько лет? — спросил Штирлиц, взяв испуганную девчонку за подбородок.

— Семнадцать…

— Пиво будешь? Пошли.

В прихожей было накурено. Здесь же стояли черные лакированные сапоги с надетой на них фуражкой.

«Не иначе как Айсман, — подумал Штирлиц. — Больше трех бутылок не дам. Старая халява!»

Он пнул фуражку ногой, сдернул с вешалки грязные портянки Айсмана, и, прислушиваясь к доносившейся матерщине, прошел в комнату.

Айсман, упираясь пятками в свежую скатерть, развалился в кресле, обнимал двух красоток и рассказывал похабные анекдоты. В этом он был большой дока и порой смешил даже Штирлица, который, как чекист, стремился быть невозмутимым.

— Айсман! — рассвирепел Штирлиц. — Ты почему сам разулся, а баб не разул?!

— А может тебе их еще и раздеть? — отозвался Айсман.

Не отвечая, Штирлиц подошел к столу, спихнул ноги Айсмана, поставил на стол стакан из кармана и налил коньяка. Закусив огурчиком, который ему услужливо протянула одна из красоток, Штирлиц сказал:

— Сам раздену, если надо будет.

Тут в комнату вошла девушка с лестницы. Она тащила за собой громыхающий рюкзак.

— Пиво! — возрадовался Айсман, вскакивая с кресла и, мгновенно растеряв свой респектабельный вид, в три прыжка оказался у рюкзака. — А это что за лапочка?

— Познакомься, — сказал Штирлиц. — Как тебя зовут?

— Элена, — пролепетала девочка.

— Элена — это хорошо! — довольный Айсман доставал бутылки и расставлял их на полу, как фельдфебель расставляет своих солдат на плацу. — Чисто немецкое имя. А вот это, — он указал на своих красоток, — Эльза и Гретхен, или нет, наоборот, Гретхен и Эльза. Или… Впрочем, это не важно.

Они сели за стол и стали пить пиво из бутылок. Штирлиц давно научил офицеров Рейха пить прямо из горла, ссылаясь на свои хорошие манеры.

Айсман занялся Эленой и полез к ней под юбку. Элена смущалась и создавала видимость, что ничего особенного не происходит.

— Люблю молоденьких девочек, — пояснил Айсман Штирлицу.

— А я люблю Фюрера! — флегматично сказал Штирлиц.

— И я тоже! — поддакнула Элена.

— Фюрера каждая собака любит. Ты меня полюби, — не унимался Айсман, пытаясь раздеть сопротивляющуюся Элену, которая стеснялась Штирлица.

— Ну, — говорил Айсман, делая вид, что теряет над собой контроль. — В этом же нет ничего плохого. Вот был вчера в офицерском клубе, там такой стриптиз показывали, мы так нажрались.

— Подумаешь стриптиз! — сказала одна из красоток, кажется Эльза, оставив Штирлица на некоторое время в покое. — Я лучше могу!

— Посмотрим, — сказал Айсман.

«Опять бардак, — подумал Штирлиц. — А ведь хотел просто попить пива! В этой Германии все не как у людей…»

Штирлиц вздохнул, встал, подошел к радиоприемнику. Радио Берлина, охрипнув от чревовещаний доктора Геббельса, передавало спортивные новости. Штирлиц покрутил ручку громкости, заглушив ржание Айсмана.

Репродуктор, подрагивая мембраной, бодрым молодцеватым фальцетом бубнил:

— Сегодня в семнадцать тридцать по Берлинскому времени состоится футбольный матч на кубок «Седьмая улыбка Евы Браун» между нашими любимыми командами «Морские львы» и «Небесный эдельвейс».

— Айсман! Ты любишь «Морских львов»? — спросил Штирлиц, возвратившись в кресло.

— Не пробовал, — всхрапнул Айсман, поглаживая колени Элены.

— Как я тебе нравлюсь, Штирлиц? — вызывающе помахала ножкой голая Эльза на столе. — Лучше мой стриптиз, чем тот, который видел Айсман?

— Не люблю стриптиз, — сознался морально устойчивый Штирлиц. — Люблю футбол.

— О! — воскликнул Айсман. — Женский футбол — это хорошо! Помню в Мадриде там были такие клевые телки! У одной во время игры порвались трусы. Весь стадион оборжался!

— Какой женский футбол? — поморщился Штирлиц. — Ему предлагают сходить на матч, а он хочет какие-то трусы!

— Отличная идея! — вскочил Айсман. — И как она пришла к тебе в голову? Я бы не додумался! А за кого будем болеть?

— Не знаю. Давай подкинем десять пфефингов, — Штирлиц всегда называл немецкие пфенниги по-разному, всенародно объясняя это презрением к мелким монеткам, а на самом деле потому что не мог запомнить это слово. — Если орел — «Небесные львы», решка — «Морской эдельвейс».

— Монетка есть? — спросил Айсман у Элены. — О, отлично!

Он подкинул монету и полез доставать ее из-под дивана.

— Скоро там? — поинтересовался Штирлиц.

— У, черт! — запыхтел Айсман. — Я, кажется, застрял.

Женщины с радостным визгом, как будто они этого долго ждали, бросились к ногам Айсмана.

— А-а-а! — орал тот, отбрыкиваясь, и в конце концов вылез пыльный и озадаченный.

— Не нашел. Но, по-моему, это был орел.

— Элена! — скомандовал Штирлиц. — Достань!

Девушка полезла под диван. Айсман с вожделением разглядывал ее стройные ножки и белые трусики.

— Что хорошо в женщинах, так это их нижнее белье, — шепнул он на ухо Штирлицу.

— Фу, — сказал Штирлиц. — Эй, под диваном! Сколько там пофингов?

— Десять пфеннигов!

Элена вылезла из-под дивана.

— Возьми себе на мороженое, — сказал добрый Штирлиц.

— А как лежало? — волновался Айсман, проявляя профессиональное любопытство. — Орлом или решкой?

— Кажется, орлом.

— Я же говорил! — воскликнул обрадованный офицер. — И стоило проверять!

— Значит, — решил Штирлиц, — болеем за «Морских львов». Предлагаю сделать флаг.

Он поднял с пола юбку Эльзы, которая, сидя на столе, болтала ногами.

— Это, пожалуй, нам подойдет.

Айсман залез на окно, сорвал шторы, отодрал карниз.

— Древко для флага, — пояснил он.

Они раскрасили юбку в цвета любимой команды. Штирлиц свернул из жести огромный рупор. Айсман принес из туалета две мотоциклетные цепи.

— А с вами можно? — попросилась Гретхен, поправляя прическу перед разбитым зеркалом на стене.

— Нет. В футбол играют настоящие мужчины. Женщинам там не место.

— Вы же не играть идете, а смотреть, — капризничала Гретхен, — мы тоже хотим посмотреть! Ну, Штирлиц! Ну, Айсман!

— Может возьмем? — предложил Айсман шепотом.

— Женолюб! — так же шепотом ответил Штирлиц и громко спросил. — Кто тебе, Эльза, сказал, что мы не будем играть?

— Еще как будем! — пропел Айсман, проверяя цепи на прочность.

— Я не Эльза, я Гретхен, — закапризничала девушка. — Ну, Штирлиц! Мы хотим с вами сходить на футбол.

— Сходите лучше на стриптиз, — присоветовал Штирлиц, — ключи на гвозде, потом закроете квартиру. И чтоб везде навести полный порядок!.. Элена! Оставишь на столе свой телефон.

ГЛАВА 8. ФУТБОЛ

Они прогромыхали по лестнице и сели на мотоцикл Айсмана, отличающийся отсутствием глушителя и смрадным выхлопным дымом. Айсман заправлял его ворованным авиационным бензином и постоянно ругался с полицией. Полиция не любила Айсмана.

С треском они промчались по улицам. Штирлиц размахивал флагом и орал, вспоминая золотое детство:

Я не люблю тех дураков,
Которые не любят «Львов»!
В Берлине нет спокон веков
Команды лучше «Морских львов»!

Через пятнадцать минут они подкатили к разукрашенным воротам центрального стадиона имени речи Фюрера на пятом съезде НСДАП.

Тут же подскочил чернявый мужичок с пачкой билетов.

— Господа офицеры! Могу уступить два билета по двадцать пять марок.

— Спекулянт что ли? — подозрительно прищурив глаза, спросил Штирлиц. — Айсман, дай ему по чайнику.

Айсман махнул цепью, спекулянт рухнул на мостовую с разбитой головой.

Расталкивая толпу, приятели прорвались к проходной.

— Ваши билеты! — потребовал контролер с перебитым носом и фигурой боксера.

— Какие билеты! Не видишь, мы с флагом! Айсман, дай ему по чайнику!

— Проходите, не задерживайте! — вовремя сориентировался боксер.

— Дяденька, — подергал Штирлица за штанину мальчуган с перепачканным сажей лицом и в клетчатой рубашке. — Проведите на матч…

— Этот шкет со мной, — обронил Штирлиц.

К Айсману подскочили эсэсовцы.

— Слушай, Айсман, мы с тобой старые друзья. Драка будет?

— Штирлиц кастет взял, — доверительно сообщил Айсман. — Я тоже.

— А за какую команду он будет болеть?

— Флаг видишь?

— «Морские львы»? Ну, спасибо тебе, Айсман.

Эсэсовцы побежали на свои места, оповещая своих приятелей о полученной информации.

Штирлиц зашел на трибуну и выбрал самые лучшие места.

— Еврей? — спросил он у сидящего толстячка, который вдруг отчего-то оживленно замотал головой. — А почему не в концлагере? Айсман, непорядок!

— Аусвайс! — заорал Айсман, замахиваясь цепью.

— Я, я… — залепетал толстячок. — Садитесь, господин штандартенфюрер.

— Один, — проговорил Штирлиц, усаживаясь на освободившуюся лавку, — а занимает три места! Садись, Айсман.

Разложив цепи, Айсман сел.

— Пить хочется, — сказал он, поворачивая голову то вправо, то влево и как бы кого-то высматривая в толпе. — Эй, шкет, сгоняй за пивом!

Паренек, которого Штирлиц провел через проходную, лихо козырнул и помчался в буфет.

— Быстро бегает, а? — Айсман пощелкал пальцами. — О, началось!

Штирлиц зорко смотрел, как на поле выбегают футболисты. Капитаны пожали друг другу руки. Штирлиц засвистел.

На противоположной трибуне забеспокоились эсэсовцы.

— «Морские львы»! — скандировали они, преданно глядя в сторону Штирлица.

На трибуне Штирлица моряки стали переругиваться с летчиками.

— «Морские львы» — самая лучшая команда!

— Для уборки сортиров, — отвечали летчики.

— Господа, вы все свиньи! И «Эдельвейсы» ваши тоже!

Прибежал шкет и доложил, что без денег пива не дают.

— А ты сказал, что ты от меня? — рассердился Айсман.

— Да, господин офицер.

— У, скоты! Пойду разберусь!

— Айсман, сиди. Сейчас начнется самое интересное.

Айсман выделил мальчику пять марок.

— Если хоть одну разобьешь, будешь иметь дело с гестапо!

Гестаповцы, постепенно занявшие места вокруг и разогнавшие штатских, подобострастно захохотали. Айсман победно приосанился, взял цепь, в очередной раз проверил ее на прочность и сказал Штирлицу:

— Хороша! Как девушка!

Заметив Штирлица, подбежал репортер в кожаной куртке, увешанный фотоаппаратами с длинными объективами, отчего он был похож на кактус.

— Господин Штирлиц, — он протянул микрофон, — как вы считаете, чем окончится матч?

Штирлиц повернулся к Айсману.

— Тут чем-то запахло! По-моему, вот от этого, в кожаном.

Штирлиц не любил репортеров после того, как они не упомянули, когда брали интервью у Фюрера, что легендарный труд «Майн кампф» был написан в соавторстве со Штирлицем.

Айсман отпихнул репортера, тот поскользнулся на арбузной корке и упал в первый ряд.

Раздался пронзительный свисток судьи. Футболисты начали пинать ногами мяч и друг друга. Моряки и летчики продолжали ругаться, переходя к все более замысловатым эпитетам. Гестаповцы осмеивали и тех и других, эсэсовцы обидно свистели. На матч никто внимания не обращал. Но перейти от оскорблений к делу никто не решался, пока молчал Штирлиц.

Айсмановский паренек принес пива и пять марок.

— Они сказали, что извиняются. Они не знали, что господин Айсман просит пиво для господина Штирлица.

— Молодец, — похлопал по зардевшейся от восторга щеке Айсман. — Вырастешь, гестаповцем станешь! Штирлиц, пиво пришло!

Штирлиц открыл о край лавки первую бутылку и запрокинул голову. Пока он пил, царило томительное молчание. Гестаповцы жадным взглядом следили, как бутыль опорожняется.

— Угощайтесь, друзья, — сказал подобревший Штирлиц, оторвавшись от бутылки. Гестаповцы потянулись к ящику.

Репортер, выбравшись из первого ряда, пронзительно закричал, взвизгивая на каждой гласной:

— На стадионе пить спиртные напитки запрещено! Полиция! Тут распивают алкоголь!

Гестаповцы щелкнули зубами, как затворами.

Штирлиц снова отнял бутылку ото рта, отер губы и проговорил:

— Он меня утомил.

— У, гад! — заорал Айсман и, размахивая цепью, бросился к репортеру, сигая через ступеньки. За ним летели негодующие гестаповцы.

Штирлиц встал на трибуне и начал размахивать флагом. Это был сигнал.

Началась всеобщая драка. Моряки месили летчиков, те — моряков, эсэсовцы и гестаповцы — и тех и других, и еще штатских. Каждый занимался своим делом.

Душа Штирлица ликовала.

Он схватил цепь, закрутил ее над головой, уподобляясь вертолету, и в несколько прыжков спрыгнул на поле.

Под руководством капитанов команды молотили по ненавистным рожам соперников и судьи.

Штирлиц пробрался к судье, поднял его за майку и прохрипел:

— Ты почему плохо судишь? И почему один? Должно быть три судьи! Где еще два?

— Их забрали на фронт! — страдал бедный судья, — не бейте меня по лицу, у меня дети и плоскостопие!

— Тоже мне, дальтоник! — воскликнул Штирлиц и, подхватив мяч, понесся к вражеским воротам. Долбанув вратаря по голове цепью, Штирлиц мастерски забил гол.

— Гол! — заревел он.

— Гол!!! — отозвался стадион.

На табло загорелась огромная цифра «1».

Среди дерущихся футболистов замелькала полицейская форма.

— Руки! — орал капрал. — За голову! Куда?!!!

Штирлиц полез на ворота. Четверо полицейских повисли у него на ногах, как кокосовые орехи. Штирлиц отбрыкивался и кричал:

— Скоты! Легавые морды! Ненавижу!

Со Штирлица стащили сапог, а он с ловкостью орангутанга залез на перекладину и стал бить цепью всех, кто к нему приближался.

На поле въехали еще четыре полицейских машины. На трибуне Айсман орал в рупор отборнейшие ругательства и, если бы не перевязанный глаз, сошел бы за Геббельса. К воротам Штирлица дюжие полицейские тащили брандспойт.

Неожиданно Штирлиц заметил на своем носке дырку, сквозь которую просвечивалась грязная пятка.

— Отдайте сапог, и вам ничего не будет! — крикнул он.

Десятка три полицейских окружили ворота.

— Слезай, хулиган!

Штирлиц спрыгнул и начал крушить цепью по наглым полицейским.

Побоище продолжалось минут пять. Штирлиц, к великому облегчению полицейских, споткнулся, его повалили на траву, отобрали цепь и связали.

Перевернутого вверх ногами Штирлица понесли в машину, а он смотрел как на трибуне Айсман выламывает со своей бригадой скамьи и устраивает настоящую баррикаду. «Часов пять продержится,» — с надеждой подумал Штирлиц. Его бросили в машину вместе с десятком других правонарушителей. Через минуту машина быстро уехала с поля, так как майор, руководящий операцией, боялся, что пленных могут освободить.

ГЛАВА 9. ОШИБКА ТРЕЗВОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО

В полицейском участке перед захваченными хулиганами извинились.

— Господа болельщики! Администрация просит прощения за отсутствие удобных одиночных камер. Не далее как вчера состоялась забастовка проституток Берлина, и камеры переполнены.

— Небось опять понизили зарплату, — мрачно сострил Штирлиц. — И куда только смотрит профсоюз? За какие-то вонючие десять марок обслуживать вшивых немецких солдат!

Майор, снявший фуражку и оказавшийся внезапно белобрысым и ушастым, вытер лоб рукавом мундира и с интересом посмотрел на Штирлица.

— Вас я буду допрашивать первым, — сказал он Штирлицу.

— Попробовал бы не допросить!

— Пожалуйста, пройдемся в мой кабинет.

Штирлиц, отталкивая конвоиров, послушно прошел в кабинет.

Майор сел за стол. Штирлиц посмотрел на висящий на стене портрет Фюрера и подумал: «Господи! И тут Фюрер! Прям культ личности какой-то!»

— За кого болели, господин штандартенфюрер?

— «Морские львы».

— О! — восхитился полицейский. — Отто, два кофе!

Толстый бритый под машинку фельдфебель принес три кофе.

— Какой был счет, когда вас забрали?

— Один-ноль в мою пользу.

— Класс! — возрадовался майор. — Отто, две сигары! Однако, футбол нынче стал уже не тот.

— Да, — согласился Штирлиц. — Вот, я помню, был в Мадриде на женском футболе, там были такие клевые телки. У одной во время матча порвались трусы и отлетела застежка на лифчике. Весь стадион визжал от восторга.

Майор заржал, представив эту картину, и чем-то напомнил Штирлицу Айсмана.

— Да вы остряк, господин штандартенфюрер! Будьте любезны назвать свою фамилию.

Бритый фельдфебель с хлюпом допил кофе и застучал на пишущей машинке.

— Фон Штирлиц, — скромно сказал Штирлиц.

— Да вы действительно шутник! Ну, а на самом деле?

— Штирлиц.

— Слушайте, давайте отставим шутки в сторону. Я же на работе.

Штирлиц пожал плечами.

— Неужели вы думаете, — убедительно сказал майор, — что я не видел самого Штирлица? Да, я его не видел! Но много о нем слышал. Вот на днях, — майор невольно понизил голос, — 172-е отделение задержало Штирлица. Это был такой широкоплечий великан, светловолосый, с открытым честным выражением лица. Словом, истинный ариец. Мне майор 172-го отделения рассказывал, что Штирлиц там такое устроил, хуже, чем русские под Сталинградом! Его только сам Мюллер смог успокоить! Все мы очень любим Штирлица!

— Я рад, — сказал польщенный Штирлиц, — но Штирлиц — это все-таки я.

— Ну, батенька, у вас мания величия! Какой же вы Штирлиц? Вы же на него совершенно не похожи.

— А кто же я тогда? — спросил Штирлиц.

— Ну, не знаю… Но не Штирлиц, это точно! Посудите сами, сегодня вы скажете, что вы — Штирлиц, завтра — Адольф Гитлер, послезавтра — Эйфелева башня…

— А что, — сказал Штирлиц, гася бычок от сигары, — Эйфелева башня — в этом что-то есть… Но пока что я хотел бы остаться Штирлицем.

Майор нервно забарабанил пальцами по столу. Фельдфебель Отто наклонился к майору и жарко зашептал на ухо:

— Господин майор, среди помешанных психов и буйные встречаются! Его же в психбольницу надо — а ну как сейчас все начнет крушить!

Штирлиц равнодушно достал пачку «Беломора» и прикурил папиросу. Натренированное ухо русского разведчика легко могло расслышать любой шепот, но Штирлиц никогда этим не пользовался.

— Гм… — пробурчал майор, с опаской глядя на Штирлица. — Кстати, господин штандартенфюрер, работа у вас не из легких, наверное, сильно устаете… Я мог бы устроить вас на некоторое время отдохнуть в загородный пансионат. Представьте себе: свежий воздух, парное молоко к завтраку, никаких бомбежек… Там может и имя свое вспомните…

— Тс-с-с! — Отто из-за спины Штирлица поднес палец к губам и сделал зверское лицо.

— Парное молоко?… — задумчиво пробормотал Штирлиц, почесывая подбородок. — А пиво там есть?

— Конечно!

Майор энергично закивал головой, улыбаясь опасному собеседнику, и, чтобы не рисковать, тут же добавил:

— И вино! И водочка!

— Согласен, — сломался Штирлиц.

Через пять минут крытая полицейская машина уже везла Штирлица в пригород Берлина. Штирлица сопровождали два полицейских, удивительно похожих на Отто и, соответственно, друг на друга. Русский разведчик предложил им сыграть в очко и, когда машина подъехала к психиатрической лечебнице, выиграл семь марок.

ГЛАВА 10. ТРИ ГИТЛЕРА И ОДИН ШТИРЛИЦ

Кабинет главного врача психиатрической лечебницы имени Второго съезда НСДАП напоминал бы зал Дрезденской галереи, если бы не решетки на окнах. На обитых дубом стенах висело множество портретов: от лошади Александра Македонского до господа бога. Штирлиц с интересом осмотрелся.

Главный врач Арнольд фон Швацц в роскошном белом халате и внешностью мясника, с красной рожей, пропитыми глазами и в золотом пенсне на носу, встал, оперся на стол руками и дыхнул на Штирлица перегаром.

— Э… Как мне сказали, господин Штирлиц?

— Без сомнения, — уверенно подтвердил Штирлиц.

— А я — Арнольд фон Швацц, главный врач в этом заведении.

— Еврей? — прищурился Штирлиц.

— Что вы! Истинный ариец! Не обязательно ведь каждому врачу быть евреем.

— Вот и я думаю, — сказал Штирлиц, — почему это среди врачей одни евреи?

— Не все. У нас еще есть, например, три итальянца, два австрийца, японец и даже один уругваец, — заметил фон Швацц, улыбаясь. — Значит, вы и есть фон Штирлиц?

— Штандартенфюрер СС, — подтвердил Штирлиц. — Меня сегодня об этом уже раз десять спрашивали. Могу и морду набить!

— Послушайте, почему бы вам не быть Бонапартом? У нас по нему документации два ящика, вам и самому будет интересно почитать. Да и компания неплохая — Бонапартов у нас уже штук двадцать. Можно в футбол играть…

— На фиг мне ваши Бонапарты! — возмутился Штирлиц. — Я сам себе Штирлиц.

— Очень хорошо. Прошу вас, покажите язык… У вас в родне никто не болел венерическими заболеваниями?

— Нет, — признался Штирлиц.

— Вы алкоголик?

— Нет, конечно. Но привык пить, начиная с утра.

— Вот как? Мне нравятся такие пациенты.

Главврач залез в стол и извлек оттуда початую бутылку французского коньяка.

— Не откажетесь? Я так и думал… Мне презентовал ее один господин, который поначалу считал себя аргентинским шпионом, а потом переквалифицировался в Бонапарты. Давайте выпьем за то, чтобы каждый мог быть тем, кем он хочет быть.

— Например, Эйфелевой башней.

— Вот именно!

Покончив с оформлением нового пациента доктор фон Швацц проводил Штирлица к домохозяйке. Штирлиц получил полосатую пижаму с длинными рукавами и рулон туалетной бумаги.

— Возьмите еще рулончик, господин штандартенфюрер, — посоветовала сестра-домохозяйка, пожилая женщина с располагающей внешностью.

— Здесь что, плохо кормят? Как в Рейхе?

— Наоборот! Потому и советую. У нас вам будет очень хорошо! Вас будут прекрасно кормить, одевать…

— Что, и задницу у меня будете подтирать?

Сестра деликатно посмеялась незамысловатой шутке больного.

Обвешенного шестью рулонами туалетной бумаги Штирлица проводили в его палату. Когда Штирлиц увидел в палате трех Фюреров в больничных халатах, он ничем не выдал своего удивления.

— Хайль Гитлер! — проорал он, вытаращив глаза и выбросив вперед руку.

— Хайль! — ответили трое одновременно.

У всех троих было бледное худое лицо, челка, спадающая на лоб, черные усики и тупое выражение лица.

— Узнаю моего любимца Штирлица, — сказал один из Гитлеров.

— Здорово, дружище Штирлиц, — воскликнул второй.

— Присаживайтесь, Штирлиц, — отозвался третий, отодвигая стул. — Мы как раз изволили нарисовать пулю, и нам не хватает партнера.

— Пробовали предложить Кальтенбруннеру (он в соседней палате), но этот гад зачитался порнографическим романом, — сказал второй Гитлер.

Штирлиц закинул туалетную бумагу в угол, где уже была свалена целая куча рулонов, и подсел к столу.

— Вас как различают? — спросил он. — По именам или по фамилиям?

Больные переглянулись.

— Гитлеры мы, — сказали они хором. — Адольфы.

— Отлично, — сказал Штирлиц. — Я буду вас по номерам звать. Ты, — он ткнул пальцем, — будешь Фюрер-Первый, ты — Фюрер-Второй, ты — Фюрер-Третий. Смотрите, не перепутайте!

— Не перепутаем!

— Так вот. Меньше, чем по пять пфефингов, я играть не согласен, — сурово предупредил Штирлиц.

— Обижаете, — развел руками Фюрер-Третий.

Через полтора часа Штирлиц снял с вождей германской нации двадцать три марки и отправился спать.

— Чистое постельное белье — это хорошо, а то спишь постоянно, как в свинарнике…

Фюреры хотели что-то поддакнуть, но после произнесенных русским разведчиком слов тут же раздался его громкий храп.

Во сне Штирлиц гулял по вечернему Урюпинску и везде, куда только он не бросал своего спокойного взгляда, он видел Фюреров: гуляющих с Евами Браунами или с собакой, постригающих газоны или разговаривающих с Герингами. Со всеми Штирлиц здоровался по-простому, без всяких там «Хайль!» и вскидываний руки, и все отвечали ему вежливо:

— Добрый вечер, товарищ Штирлиц, не правда ли прекрасная погода? А не читали ли вы последний доклад Великого Сталина?

— Как же, как же, — отвечал Штирлиц. — Конечно, еще вчера взял и не прочитал этот самый доклад!

Штирлиц был совершенно счастлив. Потому что он был наконец-то на пенсии.

ГЛАВА 11. В ПСИХУШКЕ

Штирлица разбудил осторожный шорох возле кровати. Он приоткрыл веки и сразу же понял, что наступило утро.

Изящная медсестра, блондинка с роскошным бюстом, ставила на столик возле кровати Штирлица завтрак: крутое яйцо в блестящей подставочке, парное молоко в граненом стакане и дымящуюся чашку кофе.

— Не изволите ли откушать, господин Штирлиц? — томно спросила медсестра.

— Это что, завтрак? — поинтересовался Штирлиц. — А где прожаренный бифштекс? Где обещанная кружка пива?

— Ну, господин штандартенфюрер, — делая Штирлицу глазки, проворковала девушка. — Даже сами Адольфы Гитлеры не кушают по утрам мясо.

— Хм… Кстати, а где они?

— Умываются.

— Ишь, чистоплюи! — буркнул Штирлиц и подумал, что неплохо бы тоже умыться.

Русский разведчик сходил в ванную комнату, где налил на полу целую лужу, поиграв с фюрерами в войну. Они повеселились от души: обрызгали все стены и опрокинули друг на друга несколько ушатов воды. Наконец, мокрые и довольные, они вернулись в палату и изволили откушать. Штирлиц намусорил на пол скорлупой от яйца. «Могли бы и почистить,» — проворчал он. Одного яйца ему показалось мало, и он съел яйца Фюрера-Первого и Фюрера-Третьего. Второй Гитлер успел сожрать яйцо сам, за что получил от Штирлица подзатыльник.

— Обжоры! — ругался Штирлиц, — вас трое, а я тут один!..

После завтрака господин штандартенфюрер, отдыхая, прошелся по прекрасно ухоженному саду, впервые за последние десять лет понюхал розы, решил при первой же возможности подарить розы своей радистке. Потом вспомнил, что радистки у него нет. Тогда, огорчившись, разведчик нарвал роз и подарил их знакомой медсестре, ущипнув ее при этом за пышный зад. И вернулся в палату.

К приходу Штирлица Фюреры уже приготовили стол для преферанса и, коротая время, обсуждали, поимеет ли Штирлиц медсестру, как, где и как скоро.

— А вот и Штирлиц! — Фюрер-Первый радостно запрыгал на стуле. — Мы намереваемся крупно отыграться.

— На одну лапу играть собираетесь? — хмуро сострил Штирлиц. — Ладно, раздавай.

Фюрер-Второй начал раздавать карты. Фюрер-Третий, дрожа от нетерпения и подпрыгивая на месте, щипал себя за усики.

Во дворе зафырчал мотор.

— Еще кого-то привезли, — сказал Фюрер-Второй, кидая последнюю карту.

Штирлиц глянул в окно. Внизу стояла правительственная машина Гитлера с полным эскортом телохранителей. Сам Адольф Гитлер, размахивая руками, о чем-то разговаривал с перепуганным фон Шваццем.

— Э, — сказал Штирлиц. — Еще одного вашего привезли.

Фюреры, опрокидывая друг друга, бросились к окну.

— Никак Гитлер? — молвил Третий Фюрер.

— Почти как настоящий, — согласился Первый.

— И с ним еще толпа, — закричал Фюрер-Второй. — Геббельс, Геринг, Гиммлер…

— Сплошное «Г», — с неудовольствием заявил Штирлиц. — Не успели за стол сесть, они тут как тут.

Минуты через три Адольф Гитлер уже входил в палату к Штирлицу.

— Штирлиц! — не скрывая радости, бросился он к русскому разведчику. — Ну как же можно? У нас такие проблемы с русскими на фронте, такие непорядки в Рейхе! А вы тут в преферанс балуетесь!

— Вот именно! — поддакнули остальные Фюреры. — В преферанс балуетесь!

— Нет, это просто не по-партийному! — размахивая руками кричал Гитлер, взвизгивая в конце каждой фразы. — Я прошу вас: немедленно одевайтесь и поедем на шашлычок. Я приказал — коньяк уже разлили… Вы же знаете, какие скоты меня окружают! Им никому нельзя верить! — голос Гитлера снизился до шепота.

— Кальтенбруннер в соседней палате, — сказал Третий Фюрер, — такой гад. Все время французские порнографические романы читает, ни разу в преферанс с нами не сыграл.

— Может он не Кальтенбруннер, а марокканский шпион, — предположил Фюрер Второй.

— Или афганский? — подхватил мысль Фюрер Первый.

Штирлиц нахмурился: один из вышеупомянутых «скотов» — рейхсфюрер Геринг — показался в проеме двери. Челюсть Геринга отвисла на добрых два пальца. Озираясь по сторонам, Геринг увидел рулоны туалетной бумаги и, издав непередаваемый рык, устремился к ней.

— Штирлиц! Подарите!

Невменяемый Геринг опустился на колени, быстро запихивая туалетную бумагу под мундир.

— Да, мой Фюрер, вы правы, — согласился Штирлиц, с отвращением глядя на запихивающего рулоны за пазуху Геринга. — Я схожу за формой.

У порога его встретил улыбающийся во весь рот Арнольд фон Швацц.

— Ну, вы и шутник, господин штандартенфюрер, — обрадовался он при виде Штирлица. — Надо ж такое придумать: Эйфелева башня!

— Не подлизывайся, — сказал Штирлиц. — Здесь не так уж и хорошо. Пивом, например, так и не угостили.

— Это мы сейчас быстренько организуем!

— Потом, — махнул рукой русский разведчик. — В Рейхе нас с фюрером коньячок ждет, а смешивать — самое последнее дело.

— Да-да, вы правы, господин Штирлиц!

— Где моя форма?

— Одну минуту, медсестра вас проводит.

Штирлиц похлопал медсестру по пухлой щечке, и они пошли за формой.

Доктор фон Швацц вошел в палату и оторопел. На него смотрели сразу четыре Гитлера с неразличимыми челками, усиками и выражениями лиц.

— А-а… — ахнул главврач. — Господин… Фюрер…

— Да? — отозвались все четверо.

— Э-э… — пролепетал доктор фон Швацц и вывалился в коридор.

Он понял, что ему никогда не узнать, который из Гитлеров настоящий. Как можно было пускать великого Фюрера в палату к этим придуркам? Что же теперь будет? Это же конец великому Третьему Рейху и его, Арнольда фон Швацца, карьере! Ведь теперь он не сможет выбрать настоящего Фюрера из этих четверых. Вдруг наружу выйдет не Адольф Гитлер, а сумасшедший!

Пот ручьем лил по лицу главврача.

— Как же быть? — мучился доктор. — Может приказать медсестре раздеться, а потом посмотреть на реакцию Фюреров. Настоящий Гитлер должен быть импотентом… А вдруг они все четверо — импотенты?

В конце коридора появился радостный Штирлиц. На его щеке красовался красный отпечаток женских губ. Разведчик насвистывал марш «Прощание славянки» и бодро делал отмашку рукой.

— Господин Штирлиц! — бросился к нему фон Швацц. — Помогите!

И фон Швацц стал на ходу объяснять ситуацию.

— Разберемся, — сказал Штирлиц и толкнул дверь палаты.

Адольфы сидели за столом и играли в дурака.

Штирлиц, не задумываясь, подошел к одному из них и, смешав карты на столе, заявил:

— Пойдемте, мой Фюрер, нас ждут дела в Рейхе.

— Как вы узнали его, господин штандартенфюрер? — шепотом спросил главврач.

— Какая ерунда, — отмахнулся Штирлиц. — Настоящий — это тот, кто в форме. А кто в халатах — те ваши.

— Ах! — радостно удивился доктор. — Ну конечно! И как я сразу не догадался! Заходите к нам еще, господин фон Штирлиц! Очень будем рады!

— Как-нибудь загляну. Будь здоров…

В дороге Фюрер стал снова жаловаться на своих соратников.

— Вы себе представить, Штирлиц, не можете, как они мне все надоели. Борман постоянно подкладывает на мой стол порнографические журналы, а этот, — Фюрер ткнул указательным пальцем в Геринга, сидевшего на переднем сидении, — постоянно уносит мои вещи. Якобы для будущего музея Адольфа Гитлера. А сам ходит в моем галстуке. Сегодня утром хотел подписать доклад — так обыскался пишущей ручки.

Геринг обиженно сопел, не поворачиваясь назад. Он боялся Штирлица.

— Да, этот Геринг — изрядная свинья, — поддержал Штирлиц любимого Фюрера и дал Герингу звонкий подзатыльник.

Мимо проносились берлинские улицы, а Штирлицу снова стало скучно. «Ностальгия», — подумал он, откинувшись на пахнущее крокодилом кожаное сидение.

Но это была его работа. И, вздохнув, он заставил себя думать о Победе, о русских танках на улицах Берлина, а также о том, как плохо ему здесь, среди скотов, без радистки.

ГЛАВА 12. НОВАЯ РАДИСТКА

Встреча с новой радисткой была назначена на пляже. Предыдущая радистка Штирлица неожиданно ушла в декрет и ее отправили на Большую Землю. Штирлицу очень недоставало радистки, и в Центре было решено прислать ему новую.

Чтобы не привлекать внимания, Штирлиц не стал ходить по пляжу в мундире, а разделся и решил искупаться. Жаркое солнце поливало землю своими лучами, как кипятком, и от одной мысли о купании уже становилось легко и приятно на душе. Зажав двумя пальцами нос, Штирлиц нырнул в воду. Вода была теплая, прозрачная, и он несколько минут позволил себе понежиться. Штирлиц лежал на спине и слегка шевелил пальцами. Через час, посмотрев на часы, он вылез из воды, зашел в кабинку, выжал свои семейные трусы и причесался.

Он шел по пляжу, насвистывая, как было условленно с Центром, «Интернационал» и среди многих девушек пытался найти русскую радистку, полагаясь на свою интуицию. Интуиция Штирлица никогда не подводила.

Русская радистка стояла у пивного ларька в броско-красном купальнике со звездой на левой груди. В одной руке она держала газету «Правда», а в другой — чемоданчик с рацией и ситцевое платье.

Штирлиц три раза обошел вокруг пивного ларька. Слежки не было. Он не мог рисковать новым агентом.

Радистка Штирлицу понравилась.

— Вы не скажете, который час? — спросил он. Это был пароль.

— Я оставила часы в Москве, — с готовностью ответила радистка.

Штирлиц взял ее под руку, и они прогулялись по пляжу.

— Позагораем?

Радистка кивнула.

Они сплавали до буйков, позагорали, поговорили о погоде в Москве, отослали радиограмму в центр об успешном прибытии радистки, Штирлиц рассказал пару скользких анекдотов. Она деликатно посмеялась, и Штирлиц пригласил ее в ресторан.

— Одну минуту, я только переоденусь.

Штирлиц заехал домой и ровно через минуту вышел в черном, только что постиранном фраке. Этого с ним не случалось с 39-го года.

Когда цивильный Штирлиц с радисткой зашли в ресторан, по залу пронесся удивленный стон.

На полусогнутых подскочил развязный официант с еврейской физиономией.

— Вам как всегда, господин штандартенфюрер? Графин водки и банку тушенки?

Штирлиц наклонился к радистке:

— Хочешь тушенки?

Та отрицательно покачала головой.

— Наглец, — вскипел Штирлиц, — ты что, скотина, не видишь, что я с дамой?

Чтобы загладить свой промах, официант подхалимски захихикал и мерзким голосом спросил:

— У вас опять новенькая?

— Да. Новая радистка, — сказал Штирлиц. Он взял у дамы меню и грязным обгрызенным ногтем отчеркнул добрую половину. — Нам этого… И еще…

— Понимаю, — понимающе ухмыльнулся официант и побежал на кухню.

— Что ты понимаешь, мерзавец? — закричал Штирлиц вдогонку, — коньяку мне и шампанского даме! И чтоб сию минуту! — он повернулся к радистке, — официанты в Германии такие свиньи, вы уж его извините.

И Штирлиц поцеловал радистке руку.

Весь зал сидел с отвисшими челюстями. Пакистанский шпион снимал это невиданное событие на киноаппарат. Агент гестапо ковырял пальцем в носу: «А что скажет по этому поводу Кальтенбруннер?»

Двое эсэсовцев, ожидая драки, достали недавно отлитые кастеты. Все находились в томительном ожидании.

Штирлиц заказал вальс «Амурские волны» и пригласил радистку на тур.

«Ну, сейчас начнется!» — потерли руки эсэсовцы. Теперь им было все ясно.

Но вальс кончился, Штирлиц проводил даму на место, а драки все не было и не было.

Завсегдатаи были совсем шокированы когда Штирлиц заплатил по счету и, подав даме руку, направился к выходу. Эсэсовец сказал, что это был не Штирлиц, а кто-то другой, агент гестапо возразил, и через минуту началась драка.

Машина Штирлица остановилась у дома, в котором Штирлиц снял квартиру для своей новой сотрудницы. Штирлиц помог даме выйти и они поднялись на третий этаж.

— Куда деть это? — спросила радистка, приподняв тяжелый чемодан с рацией.

— Положите на антресоль, — нежно сказал Штирлиц, — а я сварю кофе.

Радистка прошла в комнату, переоделась в форму лейтенанта войск связи, села к столу, достала наган и, разобрав, начала его чистить.

Вошел Штирлиц с подносом кофе и сел напротив.

Попив кофе, они послушали Чайковского.

— Ну мне пора, — заторопился Штирлиц. Ему не хотелось уходить, и он тянул время.

— Ну я пошел.

Радистка вздохнула.

— А может еще кофе? — спросил Штирлиц, робкий, как школьник.

Радистка кивнула, и он остался.

— Как вас зовут, — поинтересовался Штирлиц.

— Катя.

— Катюша, значит! Хорошее имя. Чисто русское. А меня Штирлиц.

И он пошел варить кофе.

ГЛАВА 13. ШТИРЛИЦ УСТРАИВАЕТ ВЕЧЕРИНКУ

«Операция «Игельс». Что, черт возьми, они имели ввиду? Что эти гнусные рожи задумали?»

Штирлиц сидел у себя дома, у камина, и курил трубку. На его коленях лежал томик Сталина, открытый на 57 странице. Штирлиц для конспирации делал вид, что читает. Никто не должен был знать, что он сейчас погружен в раздумья.

«А что если в войну должна вступить Япония или Уругвай?»

Штирлиц набил новую трубку, взял из камина уголек и, прикурив, стал пускать колечки. Он знал, что без его участия родине будет плохо.

«Эти негодяи что-то задумали и от меня скрывают. Даже Мюллер молчит. Надо их всех убрать, и все будет в полном порядке. А для этого надо собрать всю верхушку Рейха вместе, например, в церкви у Шлага, приманить их наличием женщин и водки и взорвать! Динамит у меня есть…»

В голове Штирлица нарисовался четкий план. Теперь он знал, что делать.

«А потом я узнаю, что такое операция «Игельс» и доложу Центру».

В дверь позвонили.

— Кто там?

— Свои!

«Айсман», — подумал Штирлиц.

Горничная открыла дверь.

— Здравствуй, милашка, — сказал Айсман и, похлопав ее по щеке, устремился в туалет. Из туалета донесся его облегченный голос:

— Между прочим, вы не слышали, Штирлиц, Борман налил в чернильницу Герингу серной кислоты, и тот испортил докладную Фюреру!

Айсман вошел в комнату, поправляя подтяжки.

— Понаставили, сволочи, платных сортиров за 10 пфефингов, я и думаю, дай зайду к Штирлицу, — следуя примеру Штирлица, который никак не мог запомнить слово «пфенниг», все в Рейхе, и Айсман первый, называли мелкие монетки «пфефингами», «пофингами» и «фенингами». — Где тут у тебя «Беломорчик»?

Штирлиц кивнул на сервант.

Айсман выдвинул ящик, положил пачку «Беломора» в карман мундира и достал папиросу из уже открытой пачки.

Горничная, прекрасно зная привычки господина штандартенфюрера, внесла поднос с кофе.

— Айсман, — спросил Штирлиц, — как вы относитесь к женщинам?

— Я к ним не отношусь, — сострил Айсман. — А когда?

— Например, в четверг.

— А где?

— В церкви моего пастора.

— В церкви? — с сомнением спросил Айсман.

— А что? — сказал атеист Штирлиц, — он к четвергу ее переоборудует, пригласим еще кого-нибудь, чтобы потом не было сплетен.

— Бормана будем приглашать?

— Обязательно. Без него скучно.

Айсман составил списки, кого приглашать, а кого не надо. Штирлиц одобрил оба списка, прекрасно зная, что те, кого не пригласят, явятся сами.

Когда Айсман ушел, Штирлиц снова потянулся за томиком Сталина.

— Интересно, что скажет по этому поводу Кальтенбруннер?

Часы пробили одиннадцать. Через пять минут к нему постучалась горничная, хорошо знающая привычки Штирлица.

ГЛАВА 14. КАК РАЗМНОЖАЮТСЯ ЁЖИКИ

Хитроумный Борман слюнявил химический карандаш и почерком Евы Браун писал послание Штирлицу.

«Дорогой Штирлиц! Я вами весьма интересуюсь. Приходите сегодня по адресу Штандарт-штрассе, 15. Нетерпеливо жду. Е. Б».

— Краткость — сестра таланта, — порадовался Борман и, повизгивая от восторга, написал на конверте «Штирлицу».

Борман все тщательно обдумал. Эта шутка должна была стать апофеозом его творческой деятельности, его лебединой песней. По указанному адресу все было устроено так, что обратно Штирлица принесли бы на носилках. Борман тихо хрюкнул и представил в уме эту картину.

Причесанный Штирлиц с букетом роз и во фраке входит в дом номер 15. Дверь за ним закрывается. Штирлиц нежным голосом зовет в темноту: «Евочка!.». И падает, поскользнувшись на натертом оливковым маслом полу. При падении он задевает за веревочку, и на него падает небольшая пудовая гиря. Большую Борман достать не смог. Двухпудовую, правда, он видел у Геринга, но тот, обозленный проделкой с чернильницей, выставил Бормана за дверь.

Итак, как только гиря падает на Штирлица, дверь автоматически запирается, срабатывает часовой механизм, и открывается газовая камера.

— Хы, хы! — зашелся от смеха Борман и осекся. — А что если Штирлиц не поймет, что такое «Е. Б».?

Борман задумался.

— Штирлиц тогда никогда не пойдет по этому адресу…

Партайгеноссе представил, как в дом никто не входит, гиря не падает, газовая камера простаивает. А ведь на ее испытание Борман угробил половину 6 барака концлагеря «Равенсбрюк»!

С досады Борман чесал лысину до тех пор, пока его не осенило. Он снова обслюнявил карандаш, зачеркнул слово «Штирлицу» и подписал «Штирлицу от Евы Браун».

— Теперь все в порядке!

Да, эта шутка должна была стать самой веселой шуткой Бормана.

Партайгеноссе встал и взглянул на часы. Пора было ехать на званный вечер, организованный Штирлицем.

Борман сел в машину, щелчком по макушке дал шоферу понять, что надо ехать. Машина поехала.

Подкатив к церкви, Борман открыл дверцу и, уже занося ногу на тротуар, обнаружил, что забыл письмо на столе.

«Вовремя вспомнил, — похвалил он себя, — грех еще жаловаться на память».

Ему пришлось вернуться за письмом, и поэтому он опоздал.

Штирлиц нервничал. Его настораживало отсутствие Бормана, который был ему необходим для начала задуманной операции. Рядом с задумчивым Штирлицем сидел Мюллер, проверяя на свет кружку с пивом.

— Что бы вы не говорили, Штирлиц, — скептически сказал он, — а баварское пиво в три раза лучше жигулевского.

— Ясный пень, — буркнул Штирлиц, — но где же Борман? Небось опять задумал очередную гадость!

— Ежу понятно, — согласился Мюллер, — он без этого не может.

«Причем здесь еж?» — задумался Штирлиц. Это слово он уже где-то слышал. И тут он догадался. Ведь «еж» — по-немецки «игель»! А «Ёжики» — «игельс»! А именно так называлась таинственная операция вермахта, над разгадкой которой он так долго бился. Штирлица сбило множественное число.

«Что-то связано с Ёжиками! Ну, теперь я у них все выпытаю».

— Ежу? — переспросил Штирлиц.

— Да, да, этому, с иголками…

— Кстати, Мюллер, а как же тогда размножаются Ёжики?

— Спросите у Кальтенбруннера.

— А он скажет?

— Никто не знает, что скажет Кальтенбруннер, — философски изрек Мюллер, — а все-таки, Штирлиц, что бы вы не говорили, баварское пиво даже в шесть раз лучше жигулевского.

— Ясный пень, — буркнул Штирлиц и замолчал.

Вокруг Штирлица кругами бродил восхищенный адъютант Гиммлера Фриц, старательно прислушиваясь к каждому слову своего кумира.

— Ясный пень, — конспектировал он.

Английский агент фотографировал из-за алтаря странички записной книжки Фрица.

В зале было довольно-таки мало офицеров. Большинству захотелось попробовать себя в роли исповедников, и они разбрелись по комнаткам вместе с прихожанками пастора Шлага.

Остальные развлекались как умели.

Геринг и Геббельс раскачивали за руки за ноги Шелленберга, а Гиммлер считал:

— Айн, цвай, драйн!

Чем-то недовольный Шелленберг, крича, что он готов жизнь отдать за великого Фюрера, перелетел через алтарь и оседлал английского агента.

— Н-но! — заорал Шелленберг. — Эскадрон, за мной!

Английский агент для конспирации сделал вид, что он ничего не заметил.

Геринг и Геббельс оттащили Шелленберга от агента, и снова послышалось:

— Айн, цвай, драйн!

Агент предусмотрительно шмыгнул за портьеру.

Айсман и Холтофф поглощали огромный торт, запивая его коньяком.

— А!!! — раздалось над ухом Штирлица. Ни один мускул не дрогнул на лице русского разведчика. Ну, конечно же, это был Борман.

«Пора уходить», — подумал Штирлиц. Ему осталось увести Мюллера и пастора Шлага, и можно было взрывать.

Ковыряя в зубах, Борман позвал:

— Штирлиц, мне надо сказать вам нечто интересное…

— Борман, а как размножаются Ёжики?

Борман опешил.

— Ну, это… — он сделал неопределенный жест руками, — еж приводит ежиху, и это… — Борман повторил свой жест.

— Понятно, — кивнул Штирлиц, — вы тоже не знаете. А как вы думаете, где Ёжики размножаются быстрее, в России или в Германии?

— Да не волнуйтесь вы, Штирлиц! Вывезут их всех из России! Уже эшелон едет.

Штирлиц откинулся в кресле.

«Эшелон! Вывезут из России! Да, но ведь тогда в России нарушится биологическое равновесие, и мы, русские, умрем с голоду!»

— Штирлиц, — бубнил Борман, — отойдем, мне надо сказать вам что-то важное…

— Отстань, — отмахнулся Штирлиц.

В его голове шла огромная мыслительная работа. Штирлиц понял, что спасти Ёжиков намного важнее, чем уничтожить кучку пьяных офицеров, которые и так когда-нибудь умрут.

Борман, видя что Штирлицу не до него, огляделся вокруг и заметил Фрица.

«Адъютант Гиммлера», — подумал он и позвал:

— Фриц! На минуточку!

И схватив пальцами за медную пуговицу на мундире адъютанта, жарко зашептал:

— Фриц! Вы хотите помочь Штирлицу?

— Ясный пень! Это мой лучший друг. Я с ним даже пил на брудершафт.

— Понимаете ли, у Штирлица связь с Евой Браун…

— Понимаю, — кивнул Фриц.

— А об этом проведал сам Кальтенбруннер. Может случиться беда. Надо спасти Штирлица!

— Я готов, — вытянулся Фриц.

— Передайте Штирлицу это письмо.

Борман оторвал пуговицу на мундире Фрица и тайком сунул ему за пазуху конверт.

Штирлиц пробирался к выходу.

Окрыленный Фриц догнал его только около двери.

— Господин штандартенфюрер, я должен…

— Ничего вы мне не должны! — оттолкнул его Штирлиц, — пьяная свинья.

На улице к Штирлицу пристал патруль.

— Позвольте документы, господин офицер! — сказал плешивый капрал.

— Да пошел ты… — Штирлицу было некогда.

Капрал открыл русско-немецкий разговорник.

— Похоже, что это Штирлиц, — произнес он, глядя вслед уходящему разведчику.

«Я — пьяная свинья?» — удивился Фриц, прислонясь к портьере. У него стали заплетаться мысли.

Английский агент внимательно следил за происходящими событиями. Он вышел из-за портьеры и, оправляя передничек, кокетливо позвал:

— Господин адъютант Гиммлера, не могли бы вы уделить мне несколько минут.

— Извините, фройлен, мне надо спасти Штирлица.

Ударом профессионального боксера «фройлен» свалила адъютанта на пол. Потирая ушибленный кулак, агент присел над бездыханным телом и привычно ознакомился с содержимым карманов. Кроме письма, он прихватил двадцать пфеннигов, коробок спичек и гаечный ключ.

Прочитав письмо, агент поздравил себя с повышением и удачно проведенной операцией в Берлине. Не зря он столько дней был переодет женщиной.

На Штандарт-штрассе, агент быстро нашел дом номер 15.

— Вот и все, — сказал счастливый агент и зашел в дом.

Дверь за ним закрылась.

Это была самая удачная шутка Бормана…

ГЛАВА 15. ПЕРВАЯ ГРАНАТА

Штирлиц лежал на пригорке, на развилке железной дороги, и смотрел в бездонное голубое небо. Этот день мог стать последним днем в его жизни. Но Штирлиц был спокоен, потому что знал, что выполняет свой долг, долг не только перед Родиной, но прежде всего перед самим собой.

Штирлиц прикурил последнюю «Беломорину», смял пачку и протер ею ствол крупнокалиберного пулемета.

На горизонте показался эшелон с Ёжиками.

— А я так и не успел бросить курить, — вздохнул Штирлиц и щелкнул затвором.

Паровоз поравнялся со Штирлицем, и Штирлиц бросил первую гранату.

ЭПИЛОГ

За окном шел дождь и рота красноармейцев.

Иосиф Виссарионович отвернулся от окна и спросил:

— Товарищ Жуков, вас еще не убили?

— Нет, товарищ Сталин.

— Тогда дайте закурить.

Жуков покорно вздохнул, достал из правого кармана коробку «Казбека» и протянул Сталину. Покрошив несколько папирос в трубку, главнокомандующий задумчиво прикурил от протянутой спички.

Через десять минут он спросил:

— А как там дела на Западном фронте?

— Воюют, — просто ответил Жуков.

— А как чувствует себя товарищ Исаев?

— Он опять совершил подвиг, — печально сказал Жуков.

— Вот это хорошо, — сказал Сталин, — я думаю, что его стоит повысить в звании.

— И я того же мнения, товарищ главнокомандующий, — поддержал вождя Жуков. — Мне кажется, что он достоин звания группенфюрера СС.

— Группенфюрер? — задумался Сталин. — Это хорошо. У меня для него есть новое задание…

А за окном шел дождь.

Горе-писатели и их писанина

Критическая статья на роман «Штирлиц, или как размножаются Ёжики»

Доктор философских наук

Адам Арнольдович Кронштейн

В последнее время много развелось бумагомарателей, которые, взяв в руки обгрызенный карандаш и возомнив себя Ильфом и Петровым, поганят, я не боюсь этого слова, лучшие традиции советской литературы и пишут псевдо-романы, чуждые советскому народу.

Как вы уже догадались, я веду речь о романе «Штирлиц, или как размножаются Ёжики», который «создали» некто П. Асс и Н. Бегемотов.

Дабы вы прониклись моим негодованием, я постараюсь наиболее логично осветить, чем оно вызвано. Критическую статью я написал в форме письма к вышеупомянутым литераторам.

Неуважаемые господа Асс и Бегемотов!

Я построил свою критику в виде вопросов. Ответов от вас не требуется, ибо во-первых, и так все ясно, а во-вторых, у вас не должно быть слов.

Да, я имел несчастье прочитать ваш подлый роман, и уже с названия я понял, что он не имеет никакой художественной ценности, а с политической точки зрения является просто оголтелым происком идей империализма. «Штирлиц, или как размножаются Ёжики». Что за намеки! Вы хотите сказать, что Штирлиц был причастен к размножению Ёжиков? Или Ёжики своим размножением помогали Штирлицу в его работе?

Теперь о предисловии. Предисловие — от двух русских слов — «Перед» и «Слово», То есть то, что перед словами — это короткий рассказ о том, что будет, или чего не будет в книге. У вас же там герои Советского Союза Сталин И. В. и тов. Жуков (имя и отчество я забыл) ведут беседу о Штирлице. Кстати, почему Жуков назван «Жюковым»? Тут грамматическая ошибка. И вообще, здесь нет никакой исторической правды. Всем известно, что герой Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин, во-первых, курил не «Казбек», а «Беломорканал», как и Штирлиц, а во-вторых, никогда не был в то время (1943 год) героем Советского Союза, о чем в книге не сказано ни слова. И вообще, ваше предисловие надо было бы назвать прологом!

Особенно меня возмутила ваша донельзя неграмотная первая глава. Я поручил моему немецкому другу доктору философии Иосифу Кацману обегать весь Берлин, как восточный, так и западный, что он и сделал, но кабачка «Три поросенка» он не нашел. Были «Три селедки», но это не в Берлине, а в Подмосковье, и тот уже прикрыли. Это форменное безобразие. (Я имею ввиду вашу книжонку.) Почему наш русский разведчик пьет в вашей первой главе, извиняюсь, как лошадь? Он что, дома не напился? А в конце главы, когда Штирлиц засыпает, что он видит во сне? Не Родину, не Сталина, и даже не Ворошилова, а каких-то голых девок, к тому же наверняка немецких, т. к. русские девушки не опустились бы до купания в озере без купальников. Это клевета на советских девушек!

Вторая глава тоже возмутительна, как и все остальные! Мюллер показан этаким добродушненьким папашей Мюллером. А ведь это был зверюга, гестаповец и садист. Все ходили у него под колпаком. Вот Борман показан хорошо, тут я доволен. Русского языка он действительно не знал. А вот как Штирлиц открыл его сейф? Я прочитал каждую страницу по два раза, но объяснения этому так и не нашел.

Впрочем, все это бледнеет перед третьей главой. Штирлиц в ресторане! Да еще и со шлюхой! Аморальщина! А как же моральный кодекс строителя коммунизма? Может вам его процитировать? Не бойтесь, не буду. Я думаю, вы и так осознали, что советский разведчик не мог идти в ресторан с проституткой. Ведь он мог заразиться СПИДом и не выполнить поставленной перед ним задачи! Наверняка, эта достойная женщина была агентом Штирлица. А вот официанты в Германии, действительно, редкостные свиньи — это я узнавал.

В четвертой главе фюрер изображен импотентом. Я пролистал двенадцатитомник профессора Блюмберга и трехтомник доктора Кацмана, лучших специалистов по Третьему рейху. У них есть ссылки на Геббельса, где тот называет Адольфа Гитлера отцом германской нации. А как он мог быть отцом, будучи импотентом? Не понимаю. Хотя, это его личные трудности.

Пятая глава обвиняет Штирлица в пособничестве фашистскому палачу Айсману при разгроме еврейского публичного дома. Протестую! Штирлиц был интернационалистом, и с таким же успехом мог разгромить и немецкий публичный дом. А почему Штирлиц называет Мадрид столицей Советского Союза? Это абсурд.

День рождения Штирлица, описанный в шестой главе, меня просто потряс. Вы что, принимаете своих читателей за дураков? Или за кретинов? Неужели вы думаете, что приличный человек не отличит Расула Гамзатова от Есенина? Это я про стихотворение в конце главы, которое вы почему-то приписываете Есенину. А «Капитанскую дочку» не Чехов написал? Про Чехова я пошутил. И еще, кто ударил Бормана в туалете? С этими туалетами я вообще запутался. И зачем Борман вышел в сад? Там что, тоже был нужник? Зачем он там, если есть туалеты в доме?

В седьмой главе вы совсем скатились до маразма. Вначале упоминаются какие-то господа Зенгель, Бользен и Бонзель. Кто это такие? Почему их нет в следующих главах? Зачем было вводить в роман новых героев, а потом их не использовать? Это литературно безграмотно! Дальше — больше. Штирлиц вспоминает, как его били чекисты. Вздор! ЧК — не «Гестапо»! У нас людей не бьют! Затем у вас проводится странная аналогия между «Гитлерюгендом» и Всесоюзной Пионерской организации им. В. И.Ленина! Я тоже в детстве был пионером, мы никогда не пили дешевое вино, не курили и даже не играли на гитаре. Как же эти фашистские дети могут быть похожи на Советских пионеров? И, наконец, совсем ужас! Просто низкосортная пошлятина, граничащая с порнографией! Айсман, голые красотки, женские трусы! Фу! Отвратительно.

Восьмая глава описывает футбольный матч. Цитирую: «— Еврей? — спросил Штирлиц…» Что это значит? Вы обвиняете Штирлица в антисемитизме! А ведь Штирлиц был коммунист, и, следовательно, интернационалист. Такого просто не могло случиться, а если и случилось, то, наверняка, русский разведчик конспирировался перед фашистами, ибо известно, что в нацистской Германии евреев сильно преследовали. И вам об этом следовало бы написать. А кроме того, Штирлиц не мог написать с Гитлером мерзкую книгу «Майн кампф»! Это же фашистская программная книга! Как у нас, коммунистов, «Капитал» классиков марксизма-ленинизма К. Маркса и Ф. Энгельса.

Девятую главу я не понял. Как это полицейские не поверили Штирлицу, что он — Штирлиц? У него ведь должны были быть документы. И можно было опять вызвать Мюллера, как в третьей главе…

Десятая глава — дурдом! Опять «— Еврей? — прищурился Штирлиц». Это уже было в восьмой главе. Зачем повторяться? И три фюрера! Неужели они все были одинаковые? Одинаковых людей не бывает!

В одиннадцатой главе Штирлиц постоянно пристает к медсестре. Такого быть не могло! Это очень пошло. И потом, как умудрились перепутать фюреров? Психи были в халатах, настоящий Гитлер — в форме! Это младенцу понятно.

Глава двенадцатая, как и все прочие — возмутительная. Насколько я понимаю, в предыдущих главах действие происходило в Берлине. А тут вдруг появляется пляж! Разве в Берлине есть море? Кроме того, русская радистка не могла быть в купальнике со звездой на груди и держать в руке газету «Правда», ведь ее тут же раскрыла бы немецкая контрразведка. И почему не уточняется, какие скользкие анигдоты рассказал ей Штирлиц? Я очень люблю анекдоты, и мне было обидно, что ни одного анегдота не приведено. Если будете переписывать роман, то вставьте в это место какой-нибудь онекдот. Следующий вопрос: откуда эсэсовцы узнали о драке, для чего предусмотрительно отлили недавно отлитые кастеты? И кто такой Кальтенбруннер, чье мнение по этому поводу так всех волнует?

Тринадцатая глава хорошая, хоть и несчастливое число. Действительно, доктор Кацман мне рассказывал, что туалеты в Берлине платные, и если в кармане нет мелочи, то приходится искать подъезд. Слава Богу, в Москве до этого пока не додумались. Приятно также, что Штирлиц улучает минутку посидеть с томиком И. В.Сталина в руках.

Четырнадцатая глава тоже ничего, по сравнению со всеми остальными. Но как все-таки размножаются Ёжики? Где Штирлиц достал баварское пиво? Что подразумевается под словами «Ясный пень»? Зачем английскому агенту был нужен Штирлиц и его связь с Евой Браун? Чьим агентом был адъютант Фриц? Разве «Ёжики» по-немецки «Игельс»? Неужели все русские Ёжики уместились в один эшелон? Неужели их у нас так мало осталось? Куда же смотрит охрана природы? И куда Штирлиц послал немецкий патруль? Как я уже писал, отвечать на эти вопросы не обязательно.

Последнюю, пятнадцатую главу вообще нельзя назвать главой. Это один абзац. Его и критиковать-то не хочется.

В эпилоге вы допускаете все те же ошибки, которые уже сделали в предисловии.

Вот теперь все. Надеюсь, что после этой принципиальной и умной критики вы уже никогда не осмелитесь взять в руки перо и сесть за другой, быть может еще более гнусный, роман.

Я понимаю еще, если бы «Штирлица» написал Юлиан Семенов, у него бы это получилось хорошо. И роман бы был хороший. Впрочем, у него и так есть роман, но называется он по-другому. А именно, «Семнадцать мгновений весны».

Так что я советую всем читателям, дабы избавиться от эмоционального влияния романа «Штирлица», достать что-нибудь из Семенова и тщательно прочитать. В отличие от негодяев Асса и Бегемотова это очень умный и хороший писатель!

Д-р А. Кронштейн

Берлин 15.12.86.

Книга вторая. ОПЕРАЦИЯ «ШНАПС»

ПРОЛОГ

За окном стояла весна и рота красноармейцев.

Великий Учитель тихо отошел от окна, сурово посмотрел на развалившегося в кресле Жукова и причмокнув спросил, надеясь на положительный ответ:

— Товарищ Жюков, вас еще не убили?

— Нет, товарищ Сталин, — радостно ответил маршал.

Сталин еще раз подошел к окну, c любопытством посмотрел вниз, достал трубку и прищурившись сказал:

— Тогда, дайте закурить!

Георгий Константинович немного помедлил, потом подумал: «Давать или не давать? А если «давать», то что: «Беломор» или «Герцеговину»? «Герцеговина» — дороже!» — и, решив, что «Беломор» — дешевле, вытащил пачку и протянул ее Сталину.

Генералиссимус подозрительно посмотрел на Жукова, взял папиросу, разломал ее, забил трубку табаком, и, прикуривая, поинтересовался:

— А как там дела на Западном фронте?

— На каком фронте? — удивился Жуков.

— Ах, да… — задумчиво произнес главнокомандующий. — А как там чувствует себя господин Штирлиц? То есть, я хотел сказать, товарищ Исаев?

— Он много работает, — сказал Жуков сдавленным голосом.

— Это харошо… У меня для нэго есть новое задание.

А за окном стояла весна и рота красноармейцев.

ГЛАВА 1. ВЕСНА СОРОК ПЯТОГО

— Господин Штирлиц!

— Да, фрау Заурих!

— Посмотрите на этот первый весенний цветочек!

— Послушайте, фрау, бросьте, бросьте…

— Зря вы так. Посмотрите! Какая прелесть!

— Гадость!

— А вам бы все тушенку, да водку!

— Да, где она — тушенка? В этой проклятой Германии не то, что тушенки — сала невозможно достать, — пробурчал Штирлиц, прищурившись от яркого весеннего солнца. — Кстати, дорогушечка, вы не могли бы достать хотя бы пару ящичков? Уж, больно есть хочется!

— Да где уж мне!

— Да, сейчас весна сорок пятого, а не осень сорок первого…

Штирлиц повторно прищурил глаза, посмотрел на небо так, как будто видел его в последний раз и, одевая перчатки, резко сказал:

— Хватит, поехали!

— Как жаль! А здесь так хорошо и красиво, — уныло пролепетала фрау Заурих и покорно пошла за Штирлицем.

— Красиво там, где есть тушенка, — пробурчал штандартенфюрер. — А есть она только в «Трех поросятах»…

— В «Трех поросятах?»

— Да… К вечеру там соберется веселая компания!

ГЛАВА 2. СКАНДАЛ В «ТРЕХ ПОРОСЯТАХ»

Полдень.

Кабачок «Три поросенка».

За одним из столиков — Геббельс и Борман. Пьяные в «доску».

— Только Маркс — истинный диалектик! — орал Борман, сотрясая своим голосом полки с водкой и самогоном.

— Ваш Маркс, Борман — жирная свинья, впрочем как и вы, — визжал Геббельс, истинный знаток трудов Ленина.

— Что вы сказали? Повторите!

— Что слышали!

— Ах ты, жирная харя, ты с кем разговариваешь?

— C жирной свиньей и скотиной, — прошипел доктор Геббельс.

Борман незаметно вздрогнул и ему показалось, что голова Геббельса чертовски смахивает на голову кобры, готовой броситься в атаку. Однако рейхсляйтер вовремя спохватился и обеими руками схватил Геббельса за горло и принялся яростно душить новоиспеченного защитника ленинских трудов. Геббельс, извиваясь как урюпинская болотная гадюка, вырывался и кричал:

— Только Ленин — истинный диалектик!

Подбежавший официант, c явно воронежской физиономией, убирая разбитые стекла и опрокинутые тарелки, шепнул Борману:

— За яблочко, рейхсляйтер, за яблочко его!

— Не учи меня душить, скотина! — заорал Борман и ударил несчастного кельнера в место чуть ниже пояса. От нестерпимой боли бедный парень взвыл и на чистом русском языке заорал:

— Фашистская сволочь и свинья!

Борман не обращал на него никакого внимания. Он весь был прикован к горлу Геббельса. Несмотря на то, что рейхсляйтер понял, что официант — русский шпион, он воспользовался его советом, в результате несчастный Геббельс уже не мог орать. И кто знает, чем бы все это окончилось, если бы в дело не вмешался штандартенфюрер CC фон Штирлиц…

Штирлиц, как всегда спокойный, вытащил из правого кармана мундира свой любимый кастет, сжал его в правой руке так, что его рязанская физиономия превратилась в рожу головореза гестаповских застенков и направился к дерущимся. Через секунду Борман даже не понял, почему вместо костлявого горла Геббельса в его руках оказалась бутылка армянского коньяка и очень сильно болело правое ухо, а сам он был далеко не за своим столиком… Расправившись с Борманом, Штирлиц принялся мутузить Геббельса с удвоенной силой опытного боксера киевского чемпионата по боксу. Когда Штирлиц понял, что гений нацистской пропаганды может не выдержать, он швырнул избитое тело за стойку бара откуда, кроме грохота, послышалась отборная русская ругань с нежным, украинским акцентом.

Неожиданно в кабачке появился Гитлер.

— Что вы себе позволяете, штандартенфюрер, — закричал он, увидев окровавленные руки разведчика — вы что сошли с ума? Или белены, батенька, объелись? Вы на кого руки поднимаете?

— Но, мой фюрер…

— Молчать! Я вам запрещаю! Слышите, запрещаю говорить! Как стоишь, гад, перед фюрером!?

После последних слов посетители кабачка вскочили и хором заорали:

— Хайль Гитлер!

— То-то! — Фюрер радостно заморгал глазками. — Будете, впредь, хотя бы замечать любимого фюрера. Распустились тут без меня… Исаев, а что вы здесь делаете?

— Простите, мой фюрер, я не понимаю, — c физиономией напакостившего школьника пробурчал штандартенфюрер.

— Бросьте притворяться, И-са-ев, — по слогам произнес Гитлер. — Ну да ладно, вы, я вижу, трезвый, в отличие от избитых вами грязных свиней?

— Мой фюрер…

— Оставьте, товарищ, эпитеты и звания. Я тоже, как и вы, трезв как стеклышко. Давайте выпьем! Официант! Бутылку водки, банку тушенки и тарелочку супа. И быстро!

Они сели за столик и, как старые добрые друзья, принялись болтать о погоде в Германии, Англии, Америке… дойдя до России Гитлер загадочно улыбнулся и, приблизившись к Штирлицу, шепотом спросил:

— А, что господин Бользен, московский климат мягче, чем берлинский?

Штирлиц был непробиваем:

— В Москве, мой фюрер, слишком холодно…

Его оборвал кельнер:

— Ваш заказ, господа.

— Ты как обслуживаешь, скотина?! — заорал Штирлиц, увидев, что кельнер засунул палец в тарелку с супом.

— Простите, — извиняясь, пролепетал официант. — Палец нарывает, и доктор рекомендовал держать его постоянно в тепле.

— Свинья! В таком случае ты бы лучше заткнул его в свой жирный зад! — прокричал глава Третьего Рейха и вождь великой Арийской расы.

— Мой фюрер, я так и делаю, когда не обслуживаю клиентов.

Штирлиц встал. Достал любимый кастет и, схватив официанта зашкирку, вмазал ему по физиономии с такой силой, что тот вылетел из кабачка на улицу, разбив при этом изящную витрину.

«Что скажет по этому поводу Кальтенбруннер?» — подумал Гитлер.

— Не обращайте на него внимания, мой фюрер. Они здесь совершенно освинели. Эти сволочи совершенно забыли, что здесь им не сортир за десять пфеннигов и не народные магазины, — вещал Штирлиц, глядя на Гитлера и заставляя его краснеть. — Они забыли, мой фюрер, прежде всего самих себя.

— Хороший удар! — сказал Гитлер, приступая к супу.

Когда с супом было покончено, от тушенки осталась только банка, а от водки бутылка, очнулись Борман и Геббельс.

— Разрешите, мой фюрер, присоединиться к вам, — проговорил рейхсляйтер Германии. — Прошу прощения за мое хамское поведение. Но доктор Геббельс совершенно не может понять, что от меня сбежала моя любимая секретарша.

— Причем тут секретарша? — заурчал Геббельс. — Мы с вами были не согласны по принципиальным вопросам диалектики.

— Оставьте ваши споры, господа и товарищи! — остановил их Гитлер. — Водка и тушенка вас помирят. Кельнер, еще водки! Еще тушенки!

Появившийся ниоткуда Мюллер, никого не спрашивая, сел за столик, щелкнув пальцем, подозвал официанта, что-то шепнул ему и, обратившись к Гитлеру, сказал:

— Мой фюрер, мы перерыли весь Берлин, перекрыты все основные магистрали и подъезды к городу, арестовано более пяти тысяч человек, убит мой хороший друг и соратник по борьбе, на ноги поднято все Гестапо и берлинская полиция, плюс ко всему этому, я уже третьи сутки не спал…

— Что все это значит, группенфюрер? — вскричал взбешенный фюрер.

— Это значит, мой фюрер, что секретаршу Бормана до сих пор найти не удалось! Вот.

— Какую секретаршу Бормана? — прохрипел Гитлер. — И причем здесь я?

— Как! Я думал, что вы в курсе, мой фюрер! Об этом весь Берлин знает!

— Фюрер не обязан знать о всех пропавших секретаршах Германии! — воскликнул взбешенный Гитлер.

— Успокойтесь, мой фюрер, еще немного и мы найдем ее, — как ни в чем не бывало, продолжал Мюллер. — Я бы просил вашего согласия на разрешение подключить к поискам товарища Исаева, то есть Штирлица — c ним дело пойдет быстрее.

«Ну почему же я импотент?» — безнадежно подумал Гитлер, а вслух сказал: — Да ради бога, только меня оставьте в покое, — и вырвал на стол.

Неожиданно вскочил Геббельс и закричал тонким писклявым голосом:

— Эта жирная свинья ничего не может делать! Он даже собственную секретаршу упустил!

Борман покраснел.

Штирлиц спокойно встал, достал из левого кармана кастет и вмазал Геббельсу по физиономии и по почкам. Шеф пропаганды свалился под стол и на него уже никто не обращал внимания, а Борман, в благодарность, заказал для Штирлица еще одну бутылку водки и банку тушенки.

Прошло тридцать минут и в кабачок нагрянули Шелленберг с Холтофом.

— Ну как? — спросил Мюллер голосом коровы, не кормленной третьи сутки.

— Глухо, — ответил Шелленберг голосом Мюллера.

— Глухо, — подтвердил Холтоф, подражая Шелленбергу.

Борман не выдержал и несчастный Холтоф получил страшной силы удар по голове бутылкой французского коньяка.

— Разгильдяи! — c раздражением в голосе сказал рейхсляйтер. — Если к вечеру вы не найдете мою любимую Анхен, к утру вы будете в казематах Мюллера, в местах, где воняют не только носки!

— Успокойся, Мартин, — потирая руки, пробубнил в доску пьяный Мюллер. — За это дело теперь возьмется Штирлиц. Вы же прекрасно знаете, что он прославлен у нас логикой и усердием.

— Будем надеяться.

ГЛАВА 3. НОВОЕ ЗАДАНИЕ

«Юстас — Алексу.

Гитлер доверил мне найти пропавшую секретаршу Бормана (она же моя связная с Центром). Приступая к этому серьезному заданию, прошу дополнительных санкций Центра на особые полномочия в обращении с Катериной, которая оставила свой боевой пост в трудную для нашей Родины минуту.

Юстас».

Штирлиц передавал эту шифровку третий раз. Ответа не было. «Уснули они там что ли? — думал он. — Ведь сегодня далеко не пятница!» И только поздно ночью он услышал долгожданные позывные. Диктор говорил их четким и ровным голосом, смысл которого понимал только он — Юстас.

«Алекс — Юстасу.

Юстас, вы — осел. Козлова никуда не пропадала. Она получила новое задание. Попробуйте связаться с ней через нашего нового, присланного к вам агента. Оставьте в покое придурка Гитлера. У нас для вас есть новое задание.

По нашим сведениям среди высших руководителей Рейха ведутся подлые разговоры о поставке в CCCP крупной партии шнапса. Вам необходимо выяснить:

1. Являются ли данные сведения — дезинформацией;

2. Если это не дезинформация, выяснить, кто именно из высших бонс ведет двойную игру с Москвой и водкой, т. e. c шнапсом;

3. Наказать виновных.

Кроме этого, верните документы, пропавшие из сейфа Гитлера — люди волнуются…

Алекс».

Задание, полученное Штирлицем из Центра было сложным и необычным. Сложным — потому что он точно знал, что информацией о такой крупной партии шнапса может владеть только Геббельс — истинный знаток выпивки и украинской горилки; выходить же с ним на контакт означало — провал, так как после «Трех поросят» Геббельс совершенно перестал с ним разговаривать. Необычным — потому, что Штирлиц ненавидел шнапс (это знали и в Центре). Штирлица сильно удивил, тот факт, что именно ему было поручено такое секретное задание. И все эти обстоятельства, c которыми можно было бы смириться осенью сорок первого, совершенно выбивали его из сил весной сорок пятого, когда ему было глубоко наплевать на все задания.

— Они что, свихнулись там, что ли? — сурово произнес Максим Максимович. — Ведь сейчас весна сорок пятого!

Кроме этого, Штирлица не на шутку встревожило, что Анхен тоже получила задание, информацию о котором Штирлицу не сообщили. «Стерва! — подумал он. — Как она могла? Продаться этой жирной свинье! Убью!» Мысли не покидали его всю ночь. Но утром, решив, что задание Центра важнее сексуальных инстинктов, Штирлиц настроил рацию для вызова нового связного.

Шла весна сорок пятого…

ГЛАВА 4. МАРТИН РЕЙХСТАГОВИЧ БОРМАН

Вечером Геббельс получил письмо следующего содержания:

Мой друг!

Я вчера была в театре, где впервые увидела Вас! В этом письме я не в силах передать Вам все мои чувства любви и нежности, впитавшиеся в мою душу после Вашего выступления в театре. Ваш нежный голос проник в меня до такой степени, что я готова встретиться с Вами через неделю в 17.00 у Бранденбургских ворот возле здания «Берлинжилстройпроектсантехканализация» и передать Вам мою любовь.

Искренне Ваша Марта Зюгерс.

Марта Зюгерс (она же Мария Сукина) была новой связной Штирлица. Разведчик не нашел другого способа связаться с Геббельсом, как написать ему это письмо. Это было рискованным шагом, так как Марта была с Украины, и Геббельс мог бы это пронюхать в любой момент. Последствия всего этого Штирлицу представлялись довольно ужасными. Штирлиц понимал, что был на грани провала. Делу мог помочь только Мартин Борман, c которым у Штирлица были хорошие отношения. И полковник Исаев решил записаться на прием к Борману, предварительно написав следующее письмо:

Дорогой партайгеноссе!

Мне стало известно, из источников близких к журналистским третьих стран, что за нашей спиной ведется двойная игра: в Россию собираются поставить крупную партию шнапса. В этой авантюре, в этом грязном деле участвуют представители высшего командования, а также лица, известные не только мне, но и Вам, что меня, как офицера Рейха и патриота Германии, не может не волновать. Прошу помощи для обезвреживания врагов Рейха и нации.

Штандартенфюрер CC, Ваш Штирлиц.

Борман был удивлен, что Штирлиц не ворвался к нему в кабинет, как это он обычно делал, а записался на прием, как это делают все честные немецкие граждане. «Значит, — подумал Борман, — дело серьезное» Но так как Борман был мелким пакостником, он решил продержать Штирлица в приемной ровно столько, сколько не мог бы выдержать даже Кальтенбруннер. Последствия этого не заставили себя ждать: взбешенный Штирлиц выбил дверь и голосом загнанного зверя прохрипел:

— Господин рейхсляйтер! Я не могу больше, как свинья, ждать пока вы соизволите пообщаться с моей персоной, в то время когда за нашей спиной идет двойная игра!

— Успокойтесь, штандартенфюрер, прошу вас, садитесь, — спокойно сказал Борман. — Что вы имеете в виду под «двойной игрой»?

Штирлиц привычным жестом смахнул со стула кнопки, сел и положил на стол папку с письмом.

— Что это? — спросил мелкий пакостник.

— Прочитай, узнаешь! — грубо ответил Штирлиц.

Борман открыл папку и принялся за чтение письма. Читал он долго… Долго, то ли от того, что не понимал смысла написанного, то ли для того, чтобы подольше помутузить Штирлица с ожиданием ответа.

Прошел час. Борман читал.

Прошло два часа. Борман читал. Штирлиц полез в карман за кастетом.

Прошло два с половиной часа. Борман, синий от ударов, хрипя и проклиная все на свете, лежал под столом, не в силах подняться и вызвать охрану.

ГЛАВА 5. ОШИБКА ГЕББЕЛЬСА

После неудачной аудиенции с Борманом, Штирлиц решил пойти к Гитлеру. Письмо, как и в прошлый раз, он решил не писать, считая, что Гитлер и без письма поймет, где двойная игра, а где партия шнапса.

…Поздно ночью, когда в бункере Гитлера в очередной раз прорвало канализацию, а Ева Браун испытывала блаженство от чар любви с Геббельсом, и Геринг в третий раз слушал магнитофонную запись концерта ансамбля песни и пляски вооруженных сил CCCP, появился неотразимый Штирлиц. Сдав дежурному два автомата Калашникова, армейский пулемет и две гранаты, он зашел в бункер Гитлера.

— Разрешите, мой фюрер? — спросил Штирлиц голосом преданной собаки.

— А, Исаев! Проходи! — радостно заморгал глазками Гитлер. — Максимыч! Какими судьбами?!

Ни один мускул не дрогнул на лице легендарного русского разведчика и, лишь машинально, его крепкая рука полезла в карман за кастетом. Гитлер это заметил и успел предупредить:

— Оставьте ваши выходки для Геббельса, штандартенфюрер!

— Прошу прощения, мой фюрер, но я как раз по поводу Геббельса. Эта скотина ведет двойную игру и пытается переправить крупную партию шнапса в Россию.

— Что это за бред, господин Исаев?! Объяснитесь! Какой еще шнапс?

— Мой фюрер, это не бред. Информация, которую я получил по хорошо проверенным каналам, не может быть подвергнута никакому сомнению, даже вашему, дорогой Адольф! — и Штирлиц вытянулся по стойке «смирно».

Гнев Гитлера превзошел все границы:

— Какое ты, русская свинья, имеешь право называть меня «Дорогой Адольф…»?! Это позволено только моей любимой Евочке Браун!

— Вы — слепец, мой фюрер. Ваша Ева сейчас в одной постели с вашим любимчиком Геббельсом!

— Молчать! Я вам запрещаю говорить, слышите, запрещаю! — прохрипел Гитлер, рыгая на Штирлица пену.

Прошло десять минут, Гитлер вызвал своего любимого адъютанта и они вместе со Штирлицем направились в апартаменты Евы Браун.

28 февраля 1945 года

(23 часа 17 минут)

Штирлиц ударом левой ноги вышиб дверь в спальню Евы Браун, которая спала в объятиях тощего Геббельса. Увидев своего милого Адольфа, она была удивлена, что он ворвался к ней без стука:

— Мог бы и постучаться.

— И ты смеешь мне такое говорить?

— А что, собственно, такое произошло?

— Молчать! Взять его! — показывая на Геббельса, закричал Гитлер.

Адъютант Гитлера, видя как беспокоен его шеф, ласково лизнул щечку фюрера и тихо прошептал:

— Дорогая, ну стоит ли волновать себя! Это все пустяки! Главное — наша любовь вечна!

Натренированные уши Штирлица услышали это и советский разведчик был не на шутку смущен.

— Так! — уже более спокойно сказал Гитлер.

Штирлиц все понял. Достав из правого кармана свой любимый кастет, он привел несчастного доктора в чувства, напоминающие предсмертные судороги, надел на свою жертву наручники и совершенно голого потащил по темным коридорам бункера по направлению, которое было известно лишь Штирлицу и Мюллеру…

ГЛАВА 6. ПЫТКА НОСКАМИ

В застенках Гестапо, в камере нижнего яруса третий день шла пытка носками. Несчастная жертва в виде доктора Геббельса, связанная по рукам и ногам, нюхала старые, грубые носки Штирлица и Мюллера. Мюллер, мастер своего дела, был неотразим:

— Кто из твоих сослуживцев участвовал в операции «Шнапс»? Кто подстрекал Даллеса и английских свиней к переправке партии в Россию? Отвечай, сволочь! — кричал Мюллер, подставляя носки к Геббельсу.

Геббельс молчал. Не помогал и любимый кастет Штирлица. Не помогали и портянки Гитлера, одолженные у него накануне. Геббельс был несгибаем:

— Я люблю любимого фюрера! Я был всегда предан ему.

Внезапно в камере появился Гитлер. Зажав нос, он подошел к Геббельсу, посмотрев на него с полным равнодушием и, обернувшись к Штирлицу, спросил:

— Ну что, Максимыч?

— Молчит.

— Молчит, — подтвердил Мюллер.

— А мои портянки? — спросил Гитлер.

— Не помогают, мой фюрер, — c сожалением в голосе сказал Штирлиц.

Гитлер устало посмотрел на Штирлица, перекинул взгляд на Мюллера и, плюнув в лицо Геббельса, спокойно произнес:

— Хорошо, развяжите его, мы его заставим заговорить. Максимыч, он поступает в ваше распоряжение. Разбудите его совесть! Объясните ему, что нехорошо торговать шнапсом, когда нам самим нечего пить!

— Слушаюсь, мой фюрер! — протараторил Штирлиц.

Гитлер ушел. За ним ушел Мюллер. В камере остались Штирлиц и Геббельс. И тут Геббельс не выдержал:

— Мой фюрер! Я все скажу, только уберите от меня эту русскую свинью!

Нервы стойкого разведчика не выдержали. Он достал кастет и принялся избивать отца немецкой пропаганды и агитации с такой силой, что его крики были услышаны Мюллером и Гитлером, которые быстро вернулись в камеру.

— Господин Исаев, прекратите! — заорал запыхавшийся Гитлер. — Я вам предоставил его не для мордобития.

— Но мой фюрер?..

— Молчать!

Геббельс со слезами на глазах подполз к фюреру и голосом забитого козленка заблеял:

— Мой фюрер, я во всем сознаюсь! Я все, все скажу! В операции «Шнапс» участвовал бригаденфюрер Шелленберг и некто пастор Шлаг. Клянусь родной Украиной — это правда!

— Клево! — обрадовался Штирлиц.

Гитлер заморгал глазками, поднял несчастного Геббельса с заплеванного пола, поцеловал его в щечку и тихо сказал:

— Вы всегда были преданы мне, мой друг. Я прощаю вас, — и, подумав, добавил: — Но только за операцию «Шнапс»! За ваши любовные похождения с Евочкой, вы еще ответите мне и всей Германии!

ГЛАВА 7. ВАЖНОЕ СОВЕЩАНИЕ

В бункере Гитлера после очередного прорыва канализации проходило важное совещание. Обсуждалось два вопроса: о безалаберном отношении к своим обязанностям сантехников рейхсканцелярии и алкогольном заговоре против фюрера и нации. На совещании присутствовали: штандартенфюрер CC фон Штирлиц, группенфюрер CC Мюллер, генерал Канарис, переодетые в немецкую форму русские, английские и американские разведчики, Гитлер, Гиммлер, Борман, стенографистки, другие официальные и случайно зашедшие лица. Кроме этого, на совещание были приглашены: пастор Шлаг, Шелленберг, Ева Браун, Марта Зюгерс, провинившиеся сантехники.

Гитлер был в бешенстве. Три стенографистки не успевали записывать его пространственную речь:

— В то время, когда Германия переживает тяжелые дни, а в моем бункере чуть ли не каждый день рвет канализацию, среди нас отыскиваются алкоголики, отказывающиеся думать о трезвых мыслях, рождающихся в умной голове великого фюрера для спасения бункера и нации… В то время, когда я всего себя отдаю народу, находятся двурушники в виде небезызвестного доктора Геббельса, пытавшегося переправить в Россию партию шнапса за рубли. Мало этого, нашлись дегенераты, готовые помочь этому грязному делу. Валютчики и спекулянты! Разгильдяи и бездельники! У меня больше нет слов для названия такого рода предателей! Но благодаря пытке носками и штандартенфюреру CC полковнику Исае… то есть, я хотел сказать, Штирлицу, заговор был раскрыт! Доктор Геббельс, как вы могли, батенька, дойти до такого? Что вы думали в тот момент когда вашими поступками руководила рука Москвы? И это после нашей многолетней дружбы!

— Мой фюрер, — рыдал Геббельс, — этого больше никогда не повторится!

— А вы, грязные свиньи, — продолжал Адольф Гитлер, подходя к Шелленбергу и пастору Шлагу. — Как вы могли предать родного фюрера, до какой же это степени надо докатиться, чтобы стать такими дегенератами как вы? Вы, подлые твари, стали прислужниками поганых вражеских разведок…

В углу, где стояли переодетые разведчики, послышался ропот возмущения и недовольства, даже Штирлиц нахмурил брови, но сдержал себя и не полез за кастетом.

Гитлер понял, что переусердствовал и попытался исправить создавшуюся ситуацию:

— Прошу прощения, — пролепетал он, — я хотел сказать «врагов нацизма и Рейха».

Наконец очередь дошла до сантехников. Увидев их, Гитлер был взбешен до крайности, не помог даже его любимый адъютант:

— До каких пор в моем бункере будет вонять городскими помоями? Твари! Твари и разгильдяи! — орал глава Третьего Рейха!

Его прервал Штирлиц:

— Мой фюрер, позвольте попросить вас передать этих подонков в мое распоряжение, я научу их ремонтировать не только японские унитазы!

— Если это не повредит нашей канализации…

— Смею уверить вас, что хуже вонять не будет! — прокричал Штирлиц и вытянулся по стойке «смирно».

— Я доверяю вам, мой друг, — спокойно сказал Гитлер и нежно, по отечески, похлопал Штирлица по щеке.

ГЛАВА 8. СКАНДАЛ В ЖКУ

В Берлинском жилищно-коммунальном управлении Ди Штиллештрасского района был переполох. В управление нагрянул штандартенфюрер CC фон Штирлиц. C собою он привез роту эсэсовцев и, скованных наручниками, провинившихся сантехников. Начальник управления Барбара Крайн была не на шутку напугана: Штирлиц зверствовал как мог, его ярости не было предела.

— Вонючие фашистские свиньи, — орал он. — В бункере из-за вашей безалаберности скоро придется ходить в противогазах. Я вас научу чистить сортиры…

— Но, господин Штирлиц… — пыталась оправдываться Барбара Крайн, от которой несло конским навозом.

— Молчать! — перебил ее Штирлиц. — Ты, девочка, видно не понимаешь, c кем имеешь дело?! — и Штирлиц, как бы подкрепляя свои слова конкретными действиями, принялся избивать несчастных сантехников.

Прошел час. Штирлиц устал и решил отдохнуть.

— Барбара, принесите мне кофе.

— Кофе нет, но есть отличный грузинский чай! Фрау Анхен привезла нам с фронта отличный чай!

Штирлиц подумал, что он уже когда-то слышал это имя. Память разведчика была на пределе. Но он не стал поддаваться первым чувствам и деликатно спросил:

— Послушайте, как вас там… Барбара, а какое настоящее имя этой Анхен? Может Катя Козлова?

— Простите, господин штандартенфюрер, не могу знать! — прочеканила Барбара. — Она у нас работает недавно. Но, впрочем, она скоро появится и, думаю, вы сами у нее спросите.

Штирлиц лениво взглянул на Барбару, опустил свой суровый взгляд на ее прелестные ножки и по-русски сказал:

— Изнасиловать бы тебя, крошка, но под двести семнадцатую можно залететь.

— Простите, я не понимаю! — промычала, испуганная Барбара, прекрасно поняв Штирлица.

— Тем хуже для тебя!

Штирлиц решил подождать, тем более времени у него было предостаточно, так как сантехники еще не очухались, да и сам он устал и решил поспать.

— Барбара, разбудите меня когда появится ваша Анхен, она меня очень интересует… — зевая пробубнил Штирлиц и уснул.

А была весна и за окном управления стояла рота эсэсовцев…

Штирлиц проснулся и увидел глаза — это были глаза любимой Катюши.

— Любовь моя! — прошептала она.

— Солнце мое! — прошептал Штирлиц.

— Как я долго тебя не видела!

— Наверное, целую вечность!

— Любимый мой, люби меня! Я принадлежу только тебе!

И Штирлиц забыл все: и толстую свинью Бормана, и новое секретное задание Центра, и придурка Геббельса, и Барбару Крайн, подслушивающую под дверью.

«На каком это они языке трепятся?» — подумала Барбара.

«Что это за тварь там подслушивает под дверью?» — подумал Штирлиц и выстрелил в дверь: пуля прошла насквозь и угодила в нежное, молодое, нацистское сердце Барбары, которая успела прошептать:

— На русском! — и скончалась в предсмертных судорогах.

— Не обращай внимания! — сказал Штирлиц, целуя Катюшу. — И легендарные разведчики отдали себя в чары волшебной любви…

ГЛАВА 9. НА ГРАНИ ПРОВАЛА

Йозеф Геббельс пришел к Бранденбургским воротам в назначенный день, ровно в 17.00. Прошло полчаса. Марта не появлялась.

«Шо це такэ?! Письмо написано человеком, который, чувствуется, не обманывает!» — думал он, вспоминая все хвалебные в свой адрес слова и эпитеты.

И только через час он увидел направляющуюся к нему девушку.

«Ничего!» — подумал Геббельс, глядя на Марту.

«Ну, и придурок!» — подумала Мария Сукина, глядя на великого доктора Германии, а вслух сказала:

— Хайль! Это я писала письмо.

— Дорогая моя! Ну, сколько же можно ждать?!

— Прости меня и заткнись! — сухо оборвала она его.

Подхватив Марту за руку, Геббельс повел ее в кино. Шла картина «Девушка моей мечты». Геббельсу этот фильм ужасно не нравился. Но, что не сделаешь ради любимой девушки! И он терпел…

К утру на столе Гиммлера лежали фотографии со сценами «любовных» встреч.

Гиммлер с Шелленбергом потирали руки. Они были готовы растоптать бывшего компаньона, не брезгуя никакими средствами.

— Я представляю лицо фюрера в момент, когда он увидит эту кинопленку, — то и дело повторял Шелленберг. — Наш доктор теперь за все поплатится! Скотина!

— Послушайте, Шелленберг, но вы же, и только вы, были автором операции «Шнапс», — орал Гиммлер. — И если расследование зайдет далеко, то дело может дойти и до меня! А это, вы сами понимаете — стыд и позор!

— У меня есть надежное прикрытие.

— Что вы имеете ввиду?

— Я продумал все. Поставкой шнапса в Россию занимался генерал Вольф, не так ли?! Он и сейчас прорабатывает все детали этой операции с американцами, совершенно не подозревая о случившемся провале. Это первое… Второе. Через специально подобранных подставных лиц продуманы каналы прикрытия; последнее доверено Штирлицу, который, в соответствии с задуманным планом, выводит Шлага на связь с наиболее крупными швейцарскими ликероводочными комбинатами… И, наконец, самое главное, если операция «Шнапс» — провалена («Геббельс, конечно же, трус и подлый предатель!» — подумал Шелленберг) и, извиняюсь, придурок Геббельс вышел из игры, поставим в Россию, например, армянский коньяк, цистерны с которым давно стоят на границе Швейцарии с Германией и ждут своих российских потребителей.

— Это безумие, Шелленберг!

— Рейхсфюрер, нашим алиби будет являться генерал Вольф, который, в случае необходимости, выйдет из игры также как и доктор Геббельс…

— Ваше алиби, ваше… — оборвал его Гиммлер. — Неутомимый подхалим вытянулся по стойке смирно, давая понять любимому шефу свое бескомпромиссное согласие. Рейхсфюрер заметил это и не поленился похвалить своего любимчика:

— Молодец!

«Молодец — в смысле «дурак»!» — предположил Шелленберг, а вслух прочеканил: — Рейхсфюрер, ради вас — хоть в Сибирь!

— Будет тебе еще Сибирь…

Неожиданно открылась дверь и в кабинет вбежал Штирлиц.

— Рейхсфюрер! — задыхаясь, заорал он. — Можете меня считать сумасшедшим, но с сегодняшнего утра — мы все «под колпаком» у Мюллера! Вы, надеюсь, знаете что это такое?! — Штирлиц сделал особо шпионское выражение лица.

— Что все это значит, господин Штирлиц?! — прямо глядя в честные глаза Штирлица, заорал испуганный Гиммлер.

— Объяснитесь! — подхватил подхалим первой гильдии Шелленберг.

— Я сегодня узнал от Кальтенбруннера о том, что Мюллер, негласно, снимает отпечатки пальцев со всех сотрудников аппаратов СД и Гестапо. Дорогой рейхсфюрер, что-то затевается! — шепотом пробубнил Штирлиц.

— Но почему же эта полицейская ищейка не сообщила об этом мне? — c удивлением прошипел Гиммлер.

— Этого я не могу знать! — устало промолвил Штирлиц.

— Шелленберг, а что вы думаете по этому поводу? — спросил Гиммлер, пытаясь хоть как-то решить идиотскую проблему.

— Я думаю, — c умным видом начал Шелленберг, — что в этом деле может быть замешан только Геринг, так как Геббельс вышел из игры, фюреру не до этого — у него проблемы в семейной жизни, а Борман занят своей пропавшей секретаршей.

Штирлиц загадочно улыбнулся.

— Кроме этого, — продолжал Шелленберг, — только у Геринга очень хорошие связи с Мюллером. Вы конечно же помните, господа, что именно Геринг в 1942 году достал Мюллеру открытку на «Мерседес» по цене, над которой можно было бы долго ржать, так как по тем временам это было смехотворно дешево.

Наступило молчание. Гиммлер и Штирлиц пытались анализировать все то, что сказал великий подхалим Германии. Штирлиц думал о том, что и в самом деле, Борману в это время было не до мелких пакостей. А у фюрера — разборки с Евой Браун. Значит, вполне логично допустить тот факт, что именно Герингу могла в голову прийти такая дурацкая мысль. Штирлиц также знал, что у Шелленберга имеются серьезные основания недолюбливать Геринга, так как последний, незадолго до Дня рождения фюрера, не достал Шелленбергу китайский гарнитур, хотя и пообещал. «Поэтому, — думал Штирлиц, — если подходить к делу с другого конца, то вполне возможно предположить, что отпечатки снимаются для выявления русского резидента в аппаратах СД и Гестапо. И, кроме того, удивление на этих двух гнусных рожах не что иное, как подделка, если не у Шелленберга, то у Гиммлера — точно!» И Штирлиц решил пощупать за «жабры» эту скользкую очкастую рыбку:

— Рейхсфюрер, у меня другая точка зрения!

— Другая? Какая же? — загадочно улыбнулся Гиммлер.

И по этой улыбке подлеца и негодяя, Штирлиц понял, что он был прав. «Да, они хотят вывести на «чистую воду» русского резидента!» — подумал Штирлиц и шепотом ответил:

— Я думаю, что Геринг и Борман задумали это вместе и пытаются найти след сбежавшей секретарши.

— Но не в Гестапо же?! — хором заорали Гиммлер и Шелленберг.

— Рейхсфюрер, дело очень тонкое. У Бормана есть все основания считать меня главным похитителем его секретарши, так как именно я ее ему привел. Это знает и Мюллер. Поэтому то Борман и доверил это дело провести Герингу, а Геринг — Мюллеру, как своему старому дружку. Мюллер же, рассказал Кальтенбруннеру, у которого я только что был.

— Но почему он вам раскрыл карты? — спокойно спросил Гиммлер.

— Очень просто, рейхсфюрер. Когда я зашел к нему в кабинет, то первое, что я увидел это колбасу и «анисовую», которые пожирал Кальтенбруннер. Я спросил у него вежливо: «Послушайте вы, слизняк из детской песочницы! Где вы достали «анисовую», в то время когда вся Германия страдает без выпивки?!» Вместо ответа, он вылил мне в лицо содержимое стакана (именно тогда я понял, что он лумзал «анисовую»). Я, как вы сами понимаете, не выдержал и достал свой любимый кастет… Что было дальше, вы, наверное, догадываетесь… Рейхсфюрер, простите меня, но я выбил ранее сказанные мною сведения от Кальтенбруннера!

— Вы — идиот, Исаев! — заорал Гиммлер.

— Дорогой Штирлиц, за вашу карьеру я больше не дам и ломанного гроша! — заскалил зубы Шелленберг и получил по ним от Штирлица тем же кастетом, каким был зверски избит Кальтенбруннер.

— Прекратите распускать руки! — заорал Гиммлер.

— Извините меня, дорогой рейхсфюрер, но я не сдержался… — убирая кастет проговорил Штирлиц.

— Значит, вы думаете, — не обращая внимания на стонущего Шелленберга, продолжал Гиммлер, — что все исходит от Бормана?

— Несомненно, рейхсфюрер! От этой жирной свиньи, сами понимаете, можно ожидать любую гадость! — прочеканил Штирлиц и коечего добавил в адрес Бормана, далеко не на немецком языке.

В углу послышались стоны, приходившего в сознание, Шелленберга. Гиммлер, c абсолютным безразличием, посмотрел на него, поднял вверх указательный палец правой руки и, махая им, загадочно прошептал:

— Господа! Не дадим жирным свиньям делать мелкие и крупные пакости в моем аппарате! Действуйте, Штирлиц!

Штирлиц вышел. Шелленберг, увидев это, уже вдогонку ему крикнул:

— Грязная, русская свинья!

Штирлиц, на его счастье, не слышал этого — Штирлиц несся по коридорам Гестапо к телефонам правительственной связи. Штирлиц искал мира с Борманом…

ГЛАВА 10. РАЗГОВОР C БОРМАНОМ

В пункте правительственной связи был бардак. Молодые офицеры CC в очередной раз отмечали День рождения Красной армии и Военно-морского флота. Телефоны, сделанные из слоновой кости, были замызганы тушенкой и остатками от рыбных консервов. В углу валялся седой лейтенант, рыгающий на портрет фюрера, который уже давно слетел со стены и лежал на полу. Небритый майор сморкался на один из пультов управления связи с бункером Гитлера. Три офицера, ни на кого не обращая внимания, соревновались в плевках по портрету Гиммлера, в результате, вместо изображения строгой физиономии отца полицейских Германии, виднелось грязное, свисающее пятно, от которого тошнило.

Штирлиц сделал вид, что случайно, заглянул в комнату.

— Это что за свинство?! — заорал он и достал свой любимый кастет.

Когда все офицеры были вышвырнуты, Штирлиц связался с Борманом:

— Послушай, Борман, давай мириться?!

— Кто это? — пробурчал Борман.

— Кто? Кто — идиот? Твой друг и соратник по борьбе! — возмутился Штирлиц.

— Какой еще соратник?

— Борман, хватит притворяться!

— Молодой человек, положите трубку и не мешайте работать. Здесь — Рейх, а не Гавайские острова!

— Борман, это же я — Штирлиц!

— Штирлиц?! — удивился партайгеноссе.

— Да ты что? Пьяный что ли?

— А-а! Штирлиц! Штирлиц — ты скотина и русский шпион!

— Ну, вот — узнал, наконец-таки! Борман, давай мириться?

— А ты больше не будешь драться?

— Больше не буду!

— Ну, тогда давай!

— Борман, — заговорщески начал Штирлиц. — У меня есть к тебе дело. Ты хочешь получить назад свою секретаршу?

— Анхен?

— Анхен, Анхен…

— Конечно же хочу! А где она? — причмокивая в трубку, спросил Борман.

— Жду тебя сегодня в 23.00 у Рейхстага, — вместо ответа сказал Штирлиц.

— Но, это же поздно!

— Ничего, ради Анхен — не поспишь! — Обрезал Штирлиц и положил трубку.

ГЛАВА 11. ОСКОРБЛЕННЫЙ РАЗВЕДЧИК

Когда Мюллер сверял отпечатки пальцев на стакане, оставленном Штирлицем после попойки в кабачке «Три поросенка» с отпечатками на русской рации, недавно найденной на помойке возле здания Рейхстага, его поразило их сходство. «Вот тебе, и друг детства!» — подумал Мюллер и вызвал своего адъютанта.

— Немедленно роту солдат на квартиру Штирлица! — нервно проговорил Мюллер.

— Простите, я не ослышался? На квартиру штандартенфюрера Исае… то есть Штирлица?

— Да, да, осел! Прочисти уши! Немедленно его арестовать!

— Слушаюсь, группенфюрер!

Мюллер потирал руки. «Ну вот, теперь он никуда не уйдет!» — радостно подумал он.

А Штирлиц в это время вместе с Борманом ехал в «Три поросенка». Друзья решили пропустить по стаканчику шнапса и отметить заключенную сделку: Штирлиц передавал Борману Анхен, а Борман в свою очередь — карту с указанием мест дислокации цистерн со шнапсом и армянским коньяком на границе Германии со Швейцарией.

Подъехав к кабачку, друзья увидели Анхен, стоявшую у входа и, видимо, давно ожидавшую их. Радости Бормана не было предела:

— Анхен, как я долго ждал вас! — вскричал рейхсляйтер, прижимая к себе русскую разведчицу.

Штирлиц видел это. Ревность взяла верх над Штирлицем и он прошипел:

— Партайгеноссе, будьте добры, документики!

— Они в машине, в бардачке, — прогнусавил Борман и пригласил Анхен в кабачок.

Штирлиц вытащил документы, на всякий случай, их перефотографировал, завел авто, и вскоре подъехал к одному из городских телефонных автоматов. Новое послание Центру на этот раз было сформулировано в форме отчета:

«Юстас — Алексу.

Ваше задание выполнено.

Операция «Шнапс» провалена. Виновные наказаны (Была проведена пытка носками, и не только…)

Документы, взятые в сейфе Гитлера, возвращены.

Отправляю вам карту дислокации спиртных напитков на территориях вражеских государств.

Жду вашего нового задания.

Юстас».

Ответ, как ни странно, пришел быстро:

«Алекс — Юстасу

Юстас, вы — осел. Какого черта, вы занимаетесь розыском дурацких карт, годных лишь сами знаете для чего…

За выполненное задание награждаем вас почетной грамотой.

Поручаем вам новое задание. Используйте свое влияние на фюрера для достижения следующих целей:

1. Выяснить, куда собирается эвакуироваться верхушка Третьего Рейха в случае разгрома Берлина.

2. Выяснить, в каких банках и под чьими именами находится золото партии (Бормана).

PS!: За драку, учиненную в неком кабачке, объявляем вам строгий выговор с занесением в личное дело.

Алекс».

Прочитав шифровку, Штирлиц был возмущен до крайности:

— Это кто — осел? — орал он. — Это я — осел? До каких пор они будут издеваться надо мной? Выговор! Да плевал я на ваш выговор! Они сами не знают, чего хотят! Нет, сейчас далеко не осень сорок первого!

Штирлиц решил повести машину в какое-нибудь укромное местечко, где бы он мог успокоиться и спокойно поразмышлять о новом, «дурацком» задании Центра, и вообще о нужности его работы весной сорок пятого, когда Анхен, наверняка, втюрилась в Бормана.

ГЛАВА 12. СПЯЩИЙ РАЗВЕДЧИК

Штирлиц стоял на берегу Одера и смотрел в даль. «Нет, это не Волга», — подумал он и вполголоса запел:

Летят утки,
Летят утки
И два гу-у-ся…

Вдруг он замолк, увидев недалеко от себя толстенького человечка, сидевшего у самой воды и строящего песочные замки. Это удивило Штирлица, так как дул ветер и было ужасно холодно. Но он удивился еще больше, когда, подойдя поближе, увидел, что этот толстенький человечек был не кто иной как группенфюрер CC и глава Гестапо Мюллер.

— Группенфюрер, вы ли это?! — спросил Штирлиц.

Мюллер от неожиданности подпрыгнул. Увидев Штирлица, он покраснел, промямлил что-то невнятное, собрал кое-какие свои вещички, включая детский совочек, вскочил и бросился наутек.

— Эй, послушайте! Куда вы? — бросил ему вдогонку Штирлиц.

Но Мюллер бежал так быстро, что Штирлиц решил не преследовать его.

«Чудеса!» — подумал Штирлиц и направился обратно к машине. Но завести ее он не смог. Разведчика сморила усталость и он решил поспать. Штирлиц знал, что через двенадцать часов он проснется и начнет выполнять новое задание Центра.

…Прошло двенадцать часов. Но Штирлиц спал. Слишком напряженными были последние дни. И даже выработанная годами профессиональная привычка не могла пробудить его. Полковник Исаев спал! Он спал и даже не знал, что именно сейчас поднято на ноги все Гестапо, разыскивая его. Он спал и не знал, что перекрыты все границы, а пограничникам разосланы фотографии с его рязанской физиономией и пометкой «Особо опасный преступник». Он спал и не мог предположить, что Мюллер именно в эти минуты докладывает Гитлеру о разоблачении в аппарате CC русского резидента, а Шелленберг, моя ноги Гиммлеру, грызет себе ногти, получая по физиономии от своего шефа. Он спал и не видел, как Геббельс прыгает от радости и пьет, давно не первую, бутылку шнапса за здоровье Сталина, а Борман отдает последние распоряжения об устройстве русского резидента в одном из лучших концлагерей Германии.

В Рейхе Штирлица ненавидели все. Мало этого, многие догадывались о его, далеко не немецком, происхождении. Однако этот факт, который давно бы привел к провалу любого другого шпиона, не мешал полковнику Исаеву работать, отдыхать, любить Анхен, постоянно втюриваться в Еву Браун, ненавидеть Гитлера, жрать тушенку и успешно выполнять новые задания Центра.

ГЛАВА 13. ГЕРИНГ И ВКП(Б)

Геринг, как верно просчитал Штирлиц, был совершенно не причастен к снятию отпечатков пальцев в аппаратах CC и Гестапо. Он даже и не думал об этом. Геринг, который давно уже понял, что война проиграна, сидел у себя в кабинете и кормил русской селедкой любимую собаку, облизывая свои нежные, корявые, жирные пальчики. Несчастный Геринг, которого вчера на совещании у фюрера мерзко оскорбили, думал о том кошмаре, ожидавшем его, когда в Берлине начнет громыхать русская канонада. Геринг решил спасаться. Он давно предполагал, что Штирлиц — переодетый русский шпион. Более того, он точно знал, что не кто иной, как полковник Исаев, может помочь ему спасти свою шкуру. «Если Штирлиц — русский резидент, — размышлял Геринг, — а русские вот-вот будут в Берлине, то нет ничего проще, как вступить, пока не поздно, в их чертову партию. Сейчас или никогда!! Война проиграна. Лучше быть коммунистом, а не собачкой на побегушках у этого шизофреника». И он решил провести совещание среди офицеров, которым особенно доверял.

Когда все были в сборе, он решил отложить в сторону все нацистские словечки и без предисловий начал проводить первое, среди офицеров такого ранга, партийное собрание:

— Товарищи! — все были ошарашены. — Да, вы не ослышались — то-ва-ри-щи! Сейчас, когда ясно, что Германия со всеми ее шизофрениками и идиотами выходит из игры, а фанатик Гитлер утратил свое влияние в народе, я не вижу другого выхода, как сложить с себя всякие полномочия и вступить в нашу родную, ленинскую, народную партию!

В кабинете, где проходило совещание, прошел шорох волнения и недопонимания. Некоторые офицеры тут же покончили жизнь самоубийством. Послышались робкие крики:

— Это… предательство!

— Я, — спокойно продолжал Геринг, — как истинный патриот, и в душе с рождения коммунист, конечно же не могу прямо заявить о своем выходе из игры. Но, мои дорогие товарищи и друзья, если не сегодня — завтра будет поздно. По моим тайным каналам нам стало известно, что Борман собирается переправить все золото партии в свои надежные банки в Швейцарии, — послышались еще выстрелы и крики отчаяния. Геринг был непробиваем: — И нет никакой возможности воспрепятствовать этому. Товарищи, Борман слишком глуп для бегства из Германии, когда в нее войдут русские танки и слишком умен для того, чтобы мы могли его одурачить! Денег нет! Продолжать борьбу — полная бессмыслица! Быть верным идиоту и импотенту фюреру — значит стать таким же как он! Бежать из Рейха — догонят и, мало этого, изуродуют физиономию. В этой ситуации предлагаю следующее. Первое. Связаться со штандартенфюрером, простите, товарищем Исаевым (только дурак его еще считает офицером CC — каждому здравомыслящему солдату Германии давно ясно, что он никто иной, как советский шпион, простите, наш товарищ по партии). Второе. По моим каналам, из Москвы были переданы бланки заявлений для вступления в члены ВКП(б), мы размножили их. Я думаю, хватит на всех, — и, посмотрев на несколько наповал убитых офицеров, добавил: — И даже еще останется. Да, я предлагаю всем вступить в ленинскую гвардию, чтобы хоть на время спасти наши, давно никому ненужные, жизни.

Речь Геринга была равносильна ночному кошмару. Но те офицеры, которые решили сохранить себе жизнь, покорно взяли бланки заявлений и принялись их заполнять. Среди них был и сам Геринг. Когда все бланки были сданы, Геринг с важным видом встал и, как на торжественных коммунистических собраниях, четко проговорил:

— Товарищи! Поздравляю вас со вступлением в ленинскую партию, партию мира и труда! Предлагаю выдвинуть в качестве кандидатуры на пост первого секретаря партийной ячейки нацистской коммунистической партии труда (НКПТ) себя. Будем голосовать или как?

Все офицеры хором ответили: «Или как!»

— Какие будут вопросы? — голосом бюрократа спросил Геринг.

Молоденький офицер поднял руку, встал и недвусмысленно спросил:

— Товарищ Геринг, я насчет партийных взносов. Зарплата, наверняка, будет маленькая, а платить, как я слышал, надо рублями, а нашими марками обклеиваются городские сортиры. Как быть?

— В свое время, мы подумаем и об этом, — пробурчал Геринг, махнув на всех рукой, давая понять, что партийное собрание окончено.

После долгих, продолжительных аплодисментов, все разошлись по домам.

ГЛАВА 14. ПРОВАЛ

Прошло двадцать семь часов и Штирлиц проснулся. Ни о чем не подозревая, он поехал к Мюллеру. Штирлиц намеревался получить хоть какие-нибудь разъяснения по поводу новых увлечений группенфюрера, свидетелем которых он вчера был на Одере. «Старик совсем свихнулся, — думал Штирлиц, закуривая «Беломор» и заводя мотор».

Подъезжая к зданию Гестапо, советский разведчик почувствовал что-то неладное, так как за ним, явно, была устроена слежка. Когда до Гестапо оставался всего один квартал, Штирлиц остановил машину. Взглянув в зеркало, он понял, что не ошибся — старенький «Москвич», преследовавший его, остановился метрах в двадцати от его новенького «Мерседеса». «Точно, следят, — подумал Штирлиц, выходя из машины и направляясь к «Москвичу», в котором сидели головорезы из подвалов Мюллера. — Четверо! — сосчитал Штирлиц и полез в карман за любимым кастетом».

Агенты Мюллера, которым было поручено следить за Штирлицем, не на шутку перепугались, так как лицо штандартенфюрера ясно говорило о его, далеко не мирных, намерениях и, естественно, бросились врассыпную. Штирлиц был неотразим. И когда он догнал одну из своих жертв, он принялся мутузить ее с такой силой, что крики несчастного были слышны даже в подвалах Мюллера, который незамедлительно примчался на помощь своему сотруднику.

— Господин Штирлиц, — запыхаясь проговорил Мюллер, — прошу вас, оставьте его.

Но Штирлиц был неумолим — в ход пошли ноги.

— Штандартенфюрер, немедленно прекратить! На вас люди смотрят!

Штирлиц был непробиваем:

— Группенфюрер, эта скотина следила за мной! Я пытаюсь выяснить, кто за этим, черт возьми, стоит!

— Это я ему приказал! — сказал Мюллер, но посмотрев на Штирлица, понял, что поторопился.

Штирлиц прекратил избиение.

— Вы?

— Да, я.

— Ах ты, старый, жирный свинтус!

И Штирлиц с тем же усердием, выдержкой и хладнокровием принялся избивать своего, уже бывшего, старого друга, который все же успел громовым голосом заорать:

— На по-о-о-мощь!

Через минуту к месту происшествия подбежала рота эсэсовцев, а Штирлиц, связанный, очутился в той же камере, в какой недавно сам пытал Геббельса.

Очнувшись, Штирлиц понял, что это был провал.

ГЛАВА 15. ПЕРЕГОВОРЫ В ШВЕЙЦАРИИ И СМЕРТЬ ПРОФЕССОРА ПЛЕЙШНЕРА

Генерал Карл Вольф чувствовал себя ужасно скверно. Его друг и соратник по борьбе — подполковник Фриц Гад, уже давно валялся в ногах своего шефа и храпел, облизывая грязные сапоги Вольфа. Кроме подполковника, в ногах у генерала лежали выпитые бутылки из под шнапса, пустые пивные банки, а также американский разведчик Даллес со своими помощниками. «Нет, Швейцария явно успокаивает нервы и деморализует энергию. Поэтому-то и переговоры заходят в тупик! Черт, ведь мы уже, насколько мне не изменяет память, пятый день пьем!» — размышлял Вольф, цедя холодненькое пиво, закусывая черной икоркой, намазанной на нежный, только что испеченный хлеб.

Генерал был прав. Переговоры между Германией и Америкой о поставке в Россию крупной партии шнапса зашли в тупик, и не только потому, что американская сторона не соглашалась с условиями Германии, а Вольф никак не мог сторговаться с Даллесом, но и потому, что особняк, в котором проходили беседы, находился как раз напротив одного из лучших баров Берна «Буль-буль». И само собой, высокопоставленные дипломаты, не смогли уйти от соблазна…

Пастор Шлаг, приехавший в Берн специально для сбора информации о ходе переговоров, был крайне удивлен тем обстоятельством, что на пленке, полученной им из самых надежных источников, не содержалось никакой полезной информации, так как на ней кроме фраз типа «Ты меня уважаешь?!» или «А я тебе говорю, пей!», ничего не было. «Что скажет по этому поводу Кальтенбруннер?» — постоянно спрашивал себя пастор, но зная, что он никогда этого не узнает, решил лично все проверить.

Увидев описанную выше картину, пастор был потрясен:

— Дети мои! — воскликнул он. — Надо меньше пить!

— Уйди старик, я сегодня грустен! — устало протянул Вольф и вырвал на Даллеса.

Ошарашенный пастор Шлаг вылетел из здания и направился на почту, где в особо зашифрованной форме передал в Берлин, бригаденфюреру Шелленбергу следующую телеграмму:

Бригаденфюрер!

Переговоры между Вольфом и Даллесом зашли в тупик по причине пьянства, организованного, как мне кажется, Вольфом. Прошу последнего немедленно вызвать в Рейх и провести с ним профилактическую беседу в одном из берлинских медвытрезвителей».

Шлаг.

Пастор ждал новых указаний и, c чувством выполненного долга, решил прогуляться по весеннему Берну. Он шел и, вдыхая аромат свободы и тепла, думал о великой Германии, которая будет также свободна, когда в Россию будет отправлена хотя бы небольшая партия шнапса.

Проходя по Цветочной улице, он увидел толпу возле дома, где в окне четвертого этажа стоял невзрачный старик, который совершенно безразлично смотрел вниз на любопытных швейцарцев.

«Странно, — подумал пастор, — что это он там делает?»

— Придурок, уже восьмой раз прыгает! — крикнул кто-то из толпы.

Старик еще раз посмотрел вниз, снял очки, закурил сигарету и легко, «рыбкой», прыгнул вниз. Собравшиеся ротозеи лениво подошли к неподвижно лежащему телу, кто-то пощупал пульс и сказал:

— Нет, все еще живой!

Старик встал, отряхнул с себя пыль и снова направился к дому, повергая толпу в изумление. Когда он опять показался на окне, внизу, кроме пастора Шлага, уже никого не было. Но старик был слишком упрям — он снова снял очки, закурил сигарету и также, не обращая внимания на суетливую жизнь, прыгнул вниз.

Когда Шлаг подошел к нему, он понял, что на этот раз старик был мертв. Пастор перевернул его к себе лицом и изумился — перед ним был профессор Плейшнер, агент Штирлица и Москвы.

— Ужасная смерть! — немного подумав, сказал пастор и ушел восвояси.

ГЛАВА 16. ГИТЛЕР ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Гитлер стоял на коленях перед Евой Браун и просил у нее прощение:

— Евочка, родная моя! Прошу тебя, помилосердствуй, душечка! Это все он, подлый Исаев вынудил применить к нему пытку носками!

— Не смейте говорить о Штирлице в таком тоне! — давая смачную пощечину Гитлеру заорала Ева Браун.

— Евочка! Я же люблю тебя! — продолжал Гитлер. — Ну, что тебе Геббельс или Штирлиц, ведь я, и только я, подарил тебе все твои счастливые ночи!

— Хватит говорить гадости, Адольф! — оборвала его Ева. — Доктор Геббельс не сделал вам ни малейшего вреда! Он такой милый… И даже если вы нас застали врасплох, то это еще ни о чем не говорит! Мы с ним обсуждали важные государственные дела, и поверьте, Адольф, эти «дела» важны не только для меня и него, но, прежде всего — для вас и для всей Германии!

— Евочка моя… — мямлил Гитлер.

— За, что мне такое наказание? — орала Ева Браун, сотрясая своим голосом бетонные стены бункера. — Мне, которая всю себя отдает ради того, чтоб этот придурок был счастлив?

— Евочка моя… — бубнил Гитлер, обнимая прелестные ножки Евы.

Вдруг в бункер вбежал запыхавшийся Борман. Увидев Гитлера, стоящего на коленях перед Евой Браун, он не удержался и заржал как спесивый мерин. Гитлер опомнился, встал, принял обычный для себя вид и подойдя к Борману, плюнул ему в лицо. Борман не ожидал этого и плюнул в лицо Гитлера, сказав при этом:

— Вот мы и квиты, мой фюрер!

— Что вы себе позволяете, господин рейхсляйтер? — вытирая физиономию и моргая глазками, закричал Гитлер.

— Ничего я себе не позволяю! — вытирая лицо и передразнивая вождя нации сказал Борман.

Но Гитлер сдержал себя, так как прекрасно понимал, что он во многом зависит от Бормана, у которого находилось практически все золото партии, поэтому он подошел к Еве и попросил ее удалиться.

— Я слушаю вас, господин рейхсляйтер! — сказал фюрер после того, как Ева Браун, заплаканная, ушла в свои апартаменты.

— Да, плохо вы обращаетесь со своей возлюбленной.

Гитлер стиснул зубы.

— Но я не за этим пришел!

— А за чем же еще? — ехидно спросил Гитлер.

— Дело в том, что мы, наконец, арестовали Штирлица!

— Как? Уже?

— Да, мой фюрер, он вот уже как два часа находится в подвалах старика Мюллера.

Гитлер недоверчиво посмотрел на Бормана.

— Что вы предлагаете с ним делать?

— А вы?

— Я, собственно говоря, хотел бы переговорить с ним. Можно? — Борман недоверчиво посмотрел на Гитлера.

— Переговорить?

— Да!

— О чем можно разговаривать с этой шпионской свиньей? — c ненавистью произнес Борман.

— Есть о чем, — сказал Гитлер и вызвал своего любимого адъютанта.

ГЛАВА 17. ФАШИСТСКАЯ ТВАРЬ

Штирлиц лежал на грязной кушетке в камере третьего яруса Гестапо, в той самой, где недавно он устроил пытку носками над Геббельсом. Штирлиц смотрел в потолок. Потолок был серый, и казалось, такой же грязный как и кушетка, как и заплеванный, как будто специально кем-то пол, как и тускнеющие под замасленной лампой стены. «А это уже провал! — подумал Штирлиц. — И самое главное, Кэт окончательно втюрится в Бормана! Гад! Это все он подстроил — любитель мелких пакостей! Фашистская тварь! Как я их всех ненавижу!»

Штирлица терзали смутные сомнения относительно внезапного заключения его в ту же самую камеру, где он пытал доктора Геббельса, плюс еще ко всему, ужасно ныла разбитая во вчерашней драке челюсть. Но эти неприятности, которые, несомненно, привели бы любого другого разведчика в полное отчаяние, ни в коем случае не смутили Штирлица. Более того, он даже не поперхнулся, когда дверь в камеру внезапно открылась и на пороге стояли сияющий Мюллер и моргающий глазками Гитлер.

Гитлер брезгливо обошел камеру, c пониманием посмотрел на орудия пыток и, высморкавшись себе в рукав, обращаясь к Штирлицу, ехидно спросил:

— Что, голубец мой сизокрылый, попался?

Штирлиц решил идти напролом и вытянув правую руку вперед, как на параде заорал:

— Хайль Гитлер!

Мюллер был ошарашен и пробубнил что-то невнятное.

— Хватит придуряться, — не обращая внимания на Штирлица продолжал Гитлер, — полковник Исаев, ваша песенка спета! Вы разоблачены!

Мюллер повеселел.

— Мой фюрер, вы во власти грязных сплетен и слухов, которые преподносятся вам жирными свиньями, известными мне с детских лет, — c гордым видом сказал советский разведчик.

Мюллер побледнел.

— Послушайте, господин Штирлиц! — продолжал любимый фюрер. — Зачем притворяться? Признайтесь, что комедия с Геббельсом была устроена вами только для того, чтобы опорочить меня в глазах моей любимой Евочки, в то время когда вы, и только вы, делили с ней постель? Признайтесь, и вы будете прощены! Я хочу знать всю правду!

Глаза Мюллера сначала покраснели, потом побледнели, стали коричневыми и постепенно налились оттенком гнойного цвета, в результате чего лицо группенфюрера приобрело мертвецки пьяный вид, однако это не помешало ему тихо заметить:

— Мой фюрер, мы его обвиняем не в этом!

Гитлер был ошарашен.

— Только я, слышите, только я, знаю в чем его обвиняют! — заорал любимый фюрер и смачно плюнул в лицо Мюллера.

Штирлиц решил не упустить момента понравиться Гитлеру:

— Разрешите, мой фюрер?! — спокойно сказал он, взвешивая в правой руке свой любимый кастет.

— Только не больно! — равнодушно прогнусавил Гитлер, махнув рукой на Мюллера.

«Сейчас будут бить!» — подумал Мюллер и получил первый мощный удар в нос.

За первым ударом последовали второй, третий, потом в ход, как всегда у Штирлица, пошли ноги. Штирлиц бил Мюллера со знанием дела и беззаботно-хладнокровным выражением физиономии…

— Довольно! — сказал Гитлер, отрывая распоясавшегося Штирлица от Мюллера. — Итак, продолжим! Вы спали с Евой? Отвечайте?

— Мой фюрер, вопрос, как вы сами понимаете, слишком конфиденциальный. Пусть эта жирная свинья уберется отсюда! — показывая на Мюллера, сказал Штирлиц.

Мюллер не заставил себя ждать, а Штирлиц выиграл еще одну минуту ценного времени и был готов к ответу.

— Ну, так как? Будете говорить? — спросил Гитлер прямо глядя на Штирлица.

— Мой фюрер, прошу меня простить, но все это — чистая правда! Да, я любил и люблю Еву. Кроме того, ночи, проведенные с ней, были прекрасны!

— Что вы сказа…

— Да, мой фюрер, эти ночи мне не забыть никогда!

Фюрер расплакался. Штирлиц принялся его успокаивать. Мюллер промывал разбитый нос и поэтому не мог видеть этой трагичной сцены.

«Ну почему же я импотент?» — думал Гитлер.

«Потому что ты придурок!» — думал Штирлиц, поглаживая черный чубчик на голове Гитлера.

Прошло несколько минут и Гитлер взял себя в руки. Вытерев сопливым рукавом пиджака слезы, он спросил:

— А что она говорила обо мне?

— Вам надо лечиться, мой фюрер!

— Да, она права! — сказал глава Третьего Рейха и покрасневший вышел вон.

Дверь тут же, чьей-то подлой рукой была заперта на ключ.

Штирлиц подошел к двери и попробовал ее толкнуть — дверь не поддавалась. Тогда Штирлиц со всей силы ударил по ней ногой — дверь не поддавалась. Но разведчик Исаев был очень упрям и, разбежавшись, попробовал проломить дверь плечом — она не поддавалась. «Закрыто!» — подумал Штирлиц.

Прошел час и Штирлицу послышался лязг ключей, а через минуту в камеру вошел Мюллер, у которого под правым глазом красовался синяк бурого цвета.

— Штандартенфюрер, вы свободны! Я только что получил приказ фюрера о вашем освобождении!

— Скотина, ты мне еще ответишь за все! — заорал Штирлиц, ясно понимая, что никто иной как Мюллер запер дверь.

— Вы забываетесь, Штирлиц! Я старше вас по званию и, в конце концов, по возрасту!

— Да, пошел ты! — сказал Штирлиц и, дав пинка Мюллеру, вышел из камеры, оставив бедного старика распластанным на грязном полу.

ГЛАВА 18. ВОСПОМИНАНИЯ

Штирлиц решил отдохнуть и поэтому направился в свой любимый кабачок «Три поросенка». Заказав, как всегда, три банки тушенки, пачку «Беломора» и бутылку водки, он сел за свой столик и принялся с животным аппетитом ухлестывать тушенку, чем обратил на себя внимание не только посетителей кабачка, но и фрау Заурих, которая играла в покер со старым, тускнеющим генералом.

— Господин Бользен, можно с вами посидеть? — спросила фрау Заурих, подсаживаясь к Штирлицу.

— Валяйте! — процедил Штирлиц и выпил стакан водки.

— Вы плохо выглядите!

— Хорошо, что еще живу!

— Трудное время?

— Гадкое время!

— Родные пишут?

— Пишут!

— Все хорошо?

— Да, ну их! — махнул рукой Штирлиц.

— Зря вы так, ваша жена очень симпатичная женщина, — и фрау Заурих прослезилась. — Тогда, в тридцать третьем, она была так добра ко мне. Вы помните, в то время меня бросил мой неповторимый Герберт.

— Успокойтесь, найдете себе другого.

— Да, где уж мне!

— Не расстраивайтесь! Жизнь прекрасна! — сказал Штирлиц и выпил еще один стакан водки.

— Расскажите что-нибудь о себе, господин Бользен. Вы так интересно рассказываете.

Штирлиц недоверчиво посмотрел на Заурих. Особой враждебности он к ней не испытывал. Открыв еще одну банку тушенки, Штирлиц налил водки, выпил, закусил и рассказал вот такую байку:

— В 1922 году, когда наша революция, как вы знаете, победила, ЧК меня направила на работу в Кремль для выявления особо опасных врагов советской власти среди членов политбюро. Да, это было в 1922 году. Москва! Эх, фрау Заурих, знаете ли вы, что такое Москва?! Именно тогда я впервые увидел товарища Ленина. Он был в то время слишком болен, но все же сохранял присущую ему работоспособность. Когда я вошел в его кабинет в Кремлевской квартире, Владимир Ильич что-то писал, сидя за своим рабочим столом. Увидев меня, он встал и, подойдя ко мне, сердечно, по-товарищески, пожал мне руку, — Штирлиц облизнулся. — И прямо глядя в мои честные глаза, мягко спросил:

«Товарищ Исаев, вы к нам, как мне сказал Феликс Эдмундович, присланы для оперативной проверки?»

«Да, Владимир Ильич!» — ответил я ему.

«Ну что ж, батенька, тогда приступайте к работе! Может начнете с меня?»

«Ну что вы, Владимир Ильич…» — прошептал я краснея.

«А вы, батенька, не смущайтесь! — засовывая пальцы в жакетку, сказал он. — Время сейчас такое! Доверять никому нельзя! Даже мне! — И Владимир Ильич улыбнулся. — Ах, фрау Заурих, какая это была улыбка! — Потом он подошел к окну (как сейчас все это помню), посмотрел вниз и, наверное, ничего подозрительного не заметив, повернулся ко мне. — «Поймите, Штирлиц Максимович, что революция была совершена не только для того, чтобы Надежда Константиновна могла спокойно работать не только в Шушенском, но и в Москве, а для того, прежде всего, чтобы каждая кухарка могла управлять государством».

«Я понимаю, Владимир Ильич…»

«Ничегошеньки вы, батенька, не понимаете! Революция порождает не только своих героев…»

И Владимир Ильич гордо посмотрел на меня.

«Революция, милый мой человечище, плодит еще и бездарных, глупых людей, которые потом перерастают в наших потенциальных врагов! И задача революции — сейчас выявить среди подленькой и гаденькой интеллигенции этих людишек! Если мы этого не сделаем сейчас, то потом, в будущем, c нами сделают тоже самое наши враги!»

Он подошел к сейфу, открыл его, вытащил оттуда графин, наполненный какой-то белой, прозрачной жидкостью, достал два граненых стакана, поставил все это на свой рабочий стол и, прямо глядя в мои глаза, спросил:

«Пить будете?»

«Пить?» — переспросил я его.

«Да, батенька, пить! И не что-нибудь, а настоящую воронежскую самогоночку! — И Владимир Ильич облизнулся. — Мне ее вчера прислали из коммуны «Заря коммунизма».

«Но, у вас же ранение, Владимир Ильич!»

«Пустяки! Забудем про это!»

И я, фрау Заурих, даже находясь на работе, не сдержался. Выпить с Лениным! О, для меня, молодого сотрудника ЧК, это было величайшей честью! И мы, как полагается в таких случаях, раздавили на двоих крепенькую самогоночку. Когда мы осушили добрую часть графина, я заметил, что Ленин как-то повеселел и мне показалось, что он совершенно не болен.

«А что, батенька, — спросил он у меня, — не махнуть ли нам на рыбалку?! Вот так — все бросить и на рыбалку! А?»

«Но революция, Владимир Ильич…»

«Ах, да, да — революция! Да кому она нужна, эта революция!» — Ленин налил мне еще стаканчик. — «Революция нужна прежде всего идиотам и бюрократам, вроде Троцкого. Кстати, товарищ Исаев, займитесь им!» — И Ленин что-то черкнул в свою записную книжку. — «Понимаете ли, его нужно расстрелять, а еще лучше повесить вверх ногами!»

А глаза — такие добрые, добрые… Нет, фрау Заурих, Ленин — это был человек! Человек с большой буквы!

— Я слышала, — проснулась фрау Заурих, — что он был импотентом?

— У каждого свои недостатки… — задумчиво произнес Штирлиц и выпил последний стакан водки.

ГЛАВА 19. ГЕРИНГ — АГЕНТ ШТИРЛИЦА

Геринг вызвал к себе Штирлица. Правда, сделать это было делом нелегким. Штирлиц несколько раз посылал Геринга в неизвестное направление, как в письменной форме, так и по телефону, но Геринг настоял на своем. Штандартенфюрер согласился встретиться с ним только после того, как Геринг пообещал ему достать ящик отличной французской тушенки. Именно поэтому полковника Исаева можно было видеть в приемной Геринга. Когда Штирлица пригласили, наконец, в кабинет маршала авиации, он зашел туда с явным намерением набить кому-нибудь морду, что ясно было выражено на лице разведчика и по приготовленному для этой процедуры любимому кастету.

— Здравствуйте, товарищ Исаев! — дрожащим голосом, на ломаном русском языке произнес Геринг.

— Прекратите, господин маршал, издеваться!

— А я, дорогой мой, и не издеваюсь! Я вам не маршал, а ваш товарищ по партии! — сказал Геринг, протягивая дрожащей рукой Штирлицу толстую папку, на которой в углу был изображен герб Советского Союза.

— Что это?

— А вы посмотрите!

Просмотрев содержимое папки, Штирлиц опешил и даже спрятал свой любимый кастет.

— Как? Вы секретарь НКПТ?

— Именно!

— Поздравляю вас, товарищ Геринг! Давно пора!

— Означают ли ваши слова, что я и мои доверенные офицеры приняты в ВКП(б)?

Штирлиц загадочно улыбнулся.

— Дорогой мой! — начал Штирлиц. — Партия — это не сброд психов вроде придурка Рибентропа или фаната Геббельса! Партия — это организация в которой действует единый Закон — Закон Братской Любви! — И Штирлиц еще раз вспомнил Ленина.

— Я понимаю…

Партия — это сила класса и дело класса! Вот, что такое партия! — Штирлиц принял особо бюрократическое выражение лица. — Я, конечно, со своей стороны, еще раз просмотрю все эти бумаги и постараюсь что-нибудь для вас сделать.

— Хорошо! Два ящика тушенки! — начал торговаться бывший маршал авиации Германии.

— Как! Вы мне пытаетесь всучить взятку?

— Ну, что вы, товарищ Исаев…

— Именно взятку!

— Три ящика!

— Дело очень сложное… — промямлил Штирлиц.

— Четыре!

— Конечно, надо подумать, обмозговать столь щекотливое дело.

— Четыре ящика и триста пачек «Беломора»!

— Хорошо! Но товар вперед! Вы мне товар — я вам партийные билетики! По рукам?

— По рукам! — сказал сияющий Геринг, провожая Штирлица до двери.

— Да, чуть было не забыл, так как вы теперь наш человек, даю вам первое партийное задание.

— Я вас внимательно слушаю, товарищ Исаев.

— Подготовьте документы, раскрывающие всю деятельность Бормана. Особенно меня интересует вопрос, связанный с золотом партии. Кроме этого, постарайтесь выяснить куда верхушка собирается смыться, когда здесь будут наши.

— Но, штандартенфюрер…

— Никаких но!

— Я просто хотел сказать, что это задание не совсем для нашего управления… — уныло пролепетал Геринг.

— Вы что, отказываетесь? — закричал возмущенный Штирлиц.

— Товарищ Исаев, мне, как коммунисту, будет стыдно перед самим собой и перед моими новыми товарищами по партии в случае, если я не смогу выполнить задание такой важности. Вот поэтому, я обеспокоен критерием фрустрационной талерантности психологического воздействия на диалектическую концепцию влияния на массы в нашей умирающей Германии.

Штирлиц опешил и, простояв в нерешительности двадцать минут, сказал:

— Как понос изо рта, господин фельдмаршал! Вы далеко пойдете по нашей иерархической лестнице, идите по ней и никуда не сворачивайте, как завещал великий Ленин!

— Слушаюсь, товарищ полковник!

— Выполняйте задание! — четко сказал Штирлиц и вышел из кабинета.

ГЛАВА 20. ПОСЛЕДНЕЕ МГНОВЕНИЕ ВЕСНЫ

Вольф возвращался из Швейцарии на поезде «Берн — Берлин», у которого был отцеплен последний вагон, а вместо него была прикреплена цистерна с отличным армянским коньяком — все, чего сумел добиться от американцев Вольф. Гиммлер знал это и готов был сгореть от стыда. Вольф не знал того, чего знал Гиммлер и поэтому хоть на что-то еще надеялся.

Но ни Карл Вольф, ни Генрих Гиммлер, ни Вальтер Шелленберг даже не могли предположить, что в тот момент, когда поезд «Берн — Берлин» прибудет в конечный пункт своего назначения, в Берлине уже будет громыхать русская канонада, а цистерна с армянским коньяком войдет в историю, так как в ней вся элита Германии вместе со Штирлицем благополучно переправится на Кубу, где окончательно наступит разгром Третьего Рейха.

ЭПИЛОГ

За окном стояла весна, радистка Кэт и рота красноармейцев.

Товарищ Сталин отошел от окна, посмотрел на наглого Жукова, мирно похрапывающего в кресле, разбудил его и спросил:

— Простите, не найдется ли папироски, товарищ Жюков?

Жуков злобно взглянул на Верховного, для виду порылся в карманах и не найдя ничего, кроме носового платка и рубля мелочью, ответил:

— Папиросы уже того… кончились!

Сталин протяжно вздохнул, опять подошел к окну, открыл ставни и, обращаясь к радистке Кэт, сказал:

— Товарищ девюшка, не найдется ли папироски для товарища Сталина?

Катюша порылась в карманах и найдя пачку «Беломора», протянула ее Сталину, заметив при этом:

— Я не девюшка! Я Катя Козлова!

— Хорошо Катя, товарищ Берия займется вами и выяснит кто Катя, а кто Козлова! — пригрозил главнокомандующий и c грохотом закрыл окно.

— Товарищ Сталин, дайте закурить! — неожиданно сказал Жуков, увидев у генералиссимуса пачку «Беломора».

Сталин ухмыльнулся, протянул Жукову папиросу, погрозил ему пальцем и, прикуривая трубку, поинтересовался:

— А как там дела на Западном фронте?

Вместо ответа Жуков уставился в потолок.

— Ах, да… А как там чувствует себя товарищ Исаев? Он по-прежнему много работает?

Жуков злобно взглянул на Сталина.

— Это харошо. У меня для нэго есть новое задание.

А за окном стояла весна, радистка Кэт и рота красноармейцев…

Книга третья. КОНЕЦ ИМПЕРАТОРА КУКУРУЗЫ

ПРОЛОГ

За окном шел снег и Юрий Гагарин.

Никита Сергеевич отошел от окна, посмотрел на обрюзгшего Брежнева, мирно похрапывающего в кресле, разбудил его и, тупо уставившись в глаза будущего генерального секретаря ЦК КПСС, спросил:

— Леонид Ильич, вы все еще спите?

Брежнев слегка приоткрыл левый глаз и, глядя в пустоту, сказал:

— Спю, Никита Сергеевич! Спю, дорогой мой человек, спю!

Хрущев хмыкнул, зевнул и, качая головой, тихо прошептал:

— Ну, что ж, тогда спите дальше.

Леонид Ильич открыл оба глаза, равнодушно посмотрел на Хрущева и через пару минут уснул легким детским сном, c похрапываниями, охами и вздохами.

Хрущев еще раз подошел к окну, посмотрел на Юрия Алексеевича Гагарина, шагающего кругами по Красной площади, беззвучно открыл ставни и, когда первый космонавт поравнялся с ним, великий прародитель кукурузы поинтересовался:

— Юрий Алексеевич, лапочка, а вам не надоело?

— Чего не надоело? — удивился космонавт.

— Ну, это?

— Чего это?

— Ну, в том смысле… шагать! Шагать вам не надоело, погодка-то холодная?!

Юрий Алексеевич остановился, посмотрел на Хрущева, ухмыльнулся и, сделав злобное лицо, закричал так, что из окон ГУМа высунулись любопытные физиономии, в очередной раз посмотреть и послушать первого космонавта:

— Нет, Никита Сергеевич! Конечно же не надоело! Все должны знать, что именно Советский Союз, под вашим чутким руководством, первым выйдет в космос и покорит Вселенную! Слава КПСС!

— Ну, что ж, тогда шагайте дальше, — равнодушно сказал Хрущев и закрыл окно.

Неожиданно проснулся Брежнев. Глядя в честные и простые глаза Хрущева, он спросил:

— Что случилось, Никита Сергеевич?

— Ничегось, Леонид Ильич, спите!

— Все шагает?

— Шагает…

— Кстати, вчера звонил Жуков и спрашивал о дальнейшей судьбе полковника Исаева, то бишь, как его… Штирлица.

— Какого еще там Штирлица? — удивленно спросил Хрущев.

— Какого? Какого? — передразнивая Хрущева, пробурчал Брежнев. — Того самого!

— Ах, да! — Первый на минуту задумался, еще раз посмотрел на Брежнева, плюнул на пол и, вдруг, начал плясать украинского гопака, напевая при этом:

— А мы дадим ему новое задание! А мы дадим ему новое задание…

А за окном шел дождь и Юрий Гагарин…

ГЛАВА 1. ДУРДОМ И МАРТИН РЕЙХСТАГОВИЧ БОРМАН

Мартин Рейхстагович стоял в очереди за колбасой и проклинал тот день, когда он решился вновь отправиться вместе со Штирлицем в Россию. Дул московский холодный ветер, доставляя Борману немало хлопот, так как его старый, уже давно изношенный костюм рейхсляйтера пришел в состояние тряпки, выброшенной после мытья особо грязного пола. И только колбаса еще хоть как-то ободряла мелкого пакостника.

Колбаса! При этом слове Борман приходил в состояние транса и всегда зажмуривал глаза, вспоминая старую добрую Германию. Очередь двигалась медленно, что Бормана очень сильно раздражало. Раздражало его и то, что колбаса, ради которой он так долго искал деньги, попрошайничая в подворотнях и на вокзалах, проносилась мимо в сетках, авоськах и сумках ее счастливых обладателей, дождавшихся своей очереди.

«Гады, подлые гады! — думал Борман. — Никчемные людишки! Знали бы они, кто сейчас стоит вместе с ними…»

Когда перед Борманом оставалось три человека, колбаса кончилась. Бывший рейхсляйтер взвыл и, расталкивая толпу, бросился в магазин. Голод сморил мелкого пакостника и убил в нем рассудок. Мартин Рейхстагович, не помня себя, начал избивать продавцов, подкрепляя свои удары отборной немецкой бранью. Было бы ясно, чем бы все это закончилось, если бы появился Штирлиц. Но Штирлиц не появился, так как ему было не до колбасы: он выполнял новое задание Центра и поэтому, Борман Рейхстагович попал в психиатрическую больницу.

Дул холодный московский ветер. Из окна дурдома были очень хорошо видны окрестности. Борман стоял возле окна и смотрел на этот странный и чуждый ему город. Рядом с ним стояли: седеющий старик, называющий себя Наполеоном, молодой человек — Трижды Герой Мира, а также Президент Рузвельт, Премьер Уинстон Черчиль, Капитан Флинт и много других знаменитостей.

Мелкий пакостник долго доказывал медперсоналу о своем арийском происхождении и, видя, что ему верят только потому, что считают его идиотом, он больше уже не убеждал в этом никого, тем более, что его признания сулили немало неприятностей: Президент Рузвельт, узнав, что к ним прибыл Борман, влепил ему пощечину, подкрепляя ее словами:

— Грязная фашистская сволочь! Я тебя научу любить Америку!

Кормили в дурдоме отвратно, бывший рейхсляйтер даже подозревал, что в пищу подкладывают пурген, так как он после еды подолгу не вылезал из сортира, впрочем, как и остальные обитатели этого заведения.

Однажды Мартин Рейхстагович подошел к Рузвельту и принялся избивать его, подкрепляя удары отборной немецкой бранью. Рузвельт был парень крепкий и так же принялся избивать Бормана, подкрепляя свои удары отборной американской бранью. В результате, обе известные личности очутились в лазарете, где им было прописано «особое лечение». Именно тогда Борман понял, что единственный выход из этого ада — побег.

ГЛАВА 2. НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ПРЕЛЕСТИ И НОВОЕ ЗАДАНИЕ ЦЕНТРА

Штирлиц уже третьи сутки был в состоянии высшей степени трезвости. Полковник Исаев выполнял очередное задание Центра. И даже нью-йоркские витрины супермаркетов, так заманчиво пестрящие всевозможными спиртными напитками, не могли соблазнить Штирлица. Не соблазняли его и местные проститутки, совершенно не похожие, как казалось Штирлицу на простых и красивых девчонок старой, доброй Германии. Кроме этого, Штирлиц ужасно скучал по Кэт, немного вспоминал Марию Сукину, и почти забыл Барбару Крайн, так жестоко убитую им в одном из жилищно-коммунальных управлений Берлина… Но вся эта лирика совершенно не касалась нового задания.

Задание, данное ему Центром, было в высшей степени сложным. Штирлиц несколько раз перечитывал только что полученную шифровку:

«Алекс — Юстасу.

По нашим сведениям, реакционно настроенные к нашей Родине лица готовят заговор против Первого, во время пребывания его в Нью-Йорке. Готовится провокация с целью оскорбления советского лидера во время его выступления на трибуне Организации Объединенных Наций.

Вам необходимо выяснить:

1. Являются ли наши сведения подлинной информацией.

2. Если «да», то кто за этим стоит.

3. Наказать виновных.

4. Сообщить по второму каналу связи о выполнении задания.

Алекс».

В Нью-Йорке шел дождь. Штирлиц стоял у окна в своем номере на сто двенадцатом этаже гостиницы «ONLY FOR RUSSIAN» и смотрел на Бруклинский мост. Вдали виднелись небоскребы, заманивающие к себе своей роскошью. Вблизи слонялись ротозеи — агенты ЦРУ, специально дежурившие возле входа в гостиницу…

Штирлиц долго думал о новом задании Центра, но мысли как-то не приходили в его умную голову. Легендарный советский разведчик устал. Время брало свое.

Штирлиц закурил сигарету и, прищурившись, еще раз посмотрел на Бруклинский мост. Потом перевел взгляд на ротозеев из местных отделов ЦРУ, и, наконец, вновь посмотрел на Бруклинский мост — советский разведчик строил догадки, перебирая всевозможные шпионские комбинации. Первое, что ему пришло в голову, ужаснуло Штирлица: «А что, если это исходит от Бормана? Такие пакости похожи на его почерк… После того как я потерял его в Москве, прошло, по крайней мере, лет пять-шесть. — Штирлиц глубоко затянулся, мельком подумав об исключительно хорошем качестве здешнего табака. — А что, это мысль! Надо послать Центру шифровку с запросом о местонахождении Бормана…»

Штирлиц вызвал связную и продиктовал очередное послание Центру:

«Юстас — Алексу.

Приступая к новому заданию и понимая его сверхсекретность и важность, прошу Центр сообщить мне о местонахождении бывшего рейхсляйтера Германии Мартина Бормана.

Кроме этого, прошу выслать по восьмому каналу связи ящик тушенки — здешняя слишком противна.

Юстас».

ГЛАВА 3. НИКИТА СЕРГЕЕВИЧ ХРУЩЕВ И ЛЕОНИД ИЛЬИЧ БРЕЖНЕВ

Никита Сергеевич Хрущев сидел в своем любимом кресле и готовился к предстоящему выступлению в ООН. Хрущев писал доклад. Настроение у него было ужасное, так как доклад не получался: слова слипались друг с другом и, вместо простых, понятных каждому простому человеку, фраз, получались громоздкие словосочетания, очень похожие на ругательства. Но Никита Сергеевич не унывал — советский лидер был твердо уверен в том, что все равно его слушать никто не будет, он также не забывал и о том, что из Главного управления разведки ему сообщили о готовившемся публичном оскорблении советского лидера в Нью-Йорке.

«Як хватили, — думал Хрущев. — Оскорблять меня! Я им покажу «Кузькину мать»! Гхады! Проклятые капиталисты! Ишь че удумали?!»

Постепенно Хрущев пришел в состояние бешенства. Решив, что дальше работать бесполезно, он открыл бутылку виски и, прямо из горлышка, выпил добрую ее часть.

В это время в дверь постучали и в кабинет Первого вошел Леонид Ильич.

— Никита Сергеевич, — сказал он, протягивая Первому мятую бумажку, — шифровка от Штирлица из Нью-Йорка.

— Якая еще там шифровка? — удивился Хрущев.

— От Штирлица.

— От якакого еще там Штирлица?

— От полковника Исаева, — поправил Брежнев.

— Ах, да! Цэ по поводу новохо задания!

Прочитав шифровку, Хрущев взревел, и так как рядом никого больше не было, решил спустить свой гнев на Брежнева, чего тот, естественно, не ожидал и был сильно удивлен тем обстоятельством, что получил смачный удар в физиономию, в область, чуть правее левого глаза.

— Ой! — вскрикнул Брежнев. — За что же, батенька, вы меня так?

Никита Сергеевич не ответил и влепил охающему Брежневу мощную пощечину.

Леонид Ильич не выдержал и метким ударом в челюсть свалил Первого на пол, оставив его лежать в таком состоянии до того момента, пока тот не очухался.

— Простите, Леонид Ильич, нервы!

— Нервы! Нервы! У всех — нервы! Но нельзя же, милый мой, так!

— Конечно же нельзя! Но вы послушайте, чехо вин пишет! «Пришлите ящик тушенки», так как «здешняя», видите ли, «противна»!

— Что же здесь непонятного? Человек хочет есть!

— Вы так думаете? — удивился Хрущев.

— Конечно. Империалистические продукты надоели советскому человеку и он тянется к простой, понятной пище!

— Хорошо! Вышлите ему этот ящик! Бог с ним! Но при чем здесь Борман? Мы же ему дали задание выяснить, кто намеревается меня оскорбить?

— Штирлиц — умный человек. Если он просит сообщить ему о местонахождении Бормана, значит последний замешан в деле, — глубокомысленно изрек Брежнев.

— Вот оно что? — удивился Хрущев.

— Вот оно что! Вот оно что! Заладили! Бормана искать надо!

— Бормана? — переспросил Никита Сергеевич. — Но кто такой Борман?

— Вы тупеете на глазах, дорогой мой человек! Борман — это Борман!

— Ах, да! — вспомнил Хрущев.

— Ах, да! Ах, да! — передразнил Брежнев. — Какие будут указания?

— Какие указания? Какие указания… Найдите этого, как его… Бормана!

— Это все?

— Все!

— Гениально!

— Послушайте, товарищ Брежнев, хватит паясничать! — заорал Хрущев.

— Слушай-ка ты, кукурузная свиноматка, прекрати на меня орать!

— Чавось? Чехо ты сказал?

— Заткни пасть!

— Свою заткни!

И тут нервы Хрущева, и так расшатанные нелепой шифровкой, не выдержали. Хрущев вцепился обеими руками в горло будущего Генерального секретаря. Но Брежнев был парень крепкий и, четким ударом по почкам, заставил Никиту Сергеевича взвыть:

— Я тебе покажу «Кузькину мать»!

Но дать ответный удар Никита Сергеевич уже не мог. Он упал к ногам Брежнева и уснул.

Леонид Ильич плюнул на распластанное тело и тихо вышел из кабинета, отправившись выполнять указания Первого.

А за окном шел дождь и Юрий Гагарин.

ГЛАВА 4. ПОБЕГ

Мартину Рейхстаговичу приснился ужасный сон. Как будто он купался в молочных реках старой доброй Германии, а за ним следила притаившаяся в кустах Ева Браун, пытаясь пристрелить его из снайперской винтовки. В момент выстрела Борман проснулся… После этого отвратительного сна рейхсляйтер почувствовал себя довольно скверно. К тому же, ему не давал покоя синяк под правым глазом, доставшийся от Наполеона во время традиционной очереди в сортир. Кроме этого, покой Бормана нарушала задница, истыканная уколами со всевозможными успокаивающими средствами. Зад у Бормана болел, но это обстоятельство, мешавшее ему спать на спине, было лишь маленькой долей тех больших неприятностей, которые он мог бы приобрести, если бы его побег не удался. План побега был, как и все гениальное, до безумия прост. Борман должен был заманить в сортир главного врача, где его поджидал бы Рузвельт с кирпичом. Все было бы хорошо, если бы Борман не узнал от того же главного врача о том, что было сделано с парнем, называющим себя «Трижды Герой Мира», который пытался совершить побег, но безуспешно. Парня поймали на Курском вокзале, когда объявившийся «Трижды Герой Мира» пытался требовать от милиционера свои ордена, якобы украденные у него неким перуанским шпионом. Но представитель власти оказался далеко не глупым человеком и воспринял все всерьез, в результате чего «Герой Мира» очутился в том же заведении, откуда бежал. Здесь ему были оказаны почести, соответствующие его положению. Он был отправлен в лазарет, где ему каждый час вводили в заднюю часть тела дистиллированную воду, посредством шприца и длинной иголки.

Думая о своем заде, Борман, как бы мысленно, чувствовал зад этого парня. Это Мартина Рейхстаговича очень сильно беспокоило. Однако, мысль о побеге не покидала его, тем более, что некий старик из второй палаты, называющий себя Уинстоном Черчилем, пообещал устроить над Борманом суд и привести в исполнение приговор, который уже заранее был вынесен — двадцать пять ударов в нижнюю челюсть, посредством, специально приготовленного для этой экзекуции, кастета. Кастетов же Борман не любил.

Поздно ночью, когда обитателям дурдома снился семнадцатый сон из одного достаточно известного сериала о советском шпионе, Мартин Рейхстагович решился на побег. Он давно думал над планом Рузвельта — план был хорош, но Рузвельта не хотелось брать с собой. И поэтому, Борман приготовил новый план побега.

Ночью, ударом ноги вышибается окно в процедурном кабинете и через него готовится выход во двор, посредством мощнейшего удара по стальной решетке, прикрепленной к окну.

Окно находилось на четвертом этаже. Это долго смущало мелкого пакостника, так как он с детства боялся высоты. Но после долгих размышлений, он нашел выход — из пододеяльника, простыни и наволочки должна быть скручена неплохая веревка.

Дул холодный московский ветер, его порывы достигали стальных прутьев решетки, издавая таинственный свист, который будоражил мелкого пакостника, рождая в нем чувство страха. Но страх предстоящей экзекуции был несоизмеримо больше и поэтому, Борман решился идти напролом.

— Сейчас или никогда! — прошептал он и ударил табуреткой по голове невинного санитара так, что тот не успел даже ойкнуть.

Мартин Рейхстагович на минуту затаился. В палате был полумрак, и только огромная тень Бормана дрожала на стене в такт постукиванию зубов.

Отдышавшись, Борман поставил оглушенного санитара «раком» и вместе с ним вышиб стальную решетку. Путь к свободе был открыт и Мартин Рейхстагович не заставил себя ждать.

ГЛАВА 5. УЗНИК БУТЫРСКОЙ ТЮРЬМЫ

«Никогда не прощу себе той гаденькой нелепости, которую совершил я на Кубе! Никогда, батеньки мои, никогда! Это же надо, заядрени его мать, поддаться такой ловушке! Я же еще с тридцать третьего знал, что Штирлиц — это не Штирлиц, а полковник, да какой там полковник, тогда он не был полковником… Не важно! Исаев — он и есть Исаев! Ну, хоть бы пива тогда дал! Ан, нет! Заколотил в ящик — и в Москву! И это та скотина, что всегда соблазняла мою жену! И это тот человек, которому я доверял и нежно, no-отечески любил! Гад! Тварь! Подлый трус и предатель, и еще этот… как его… злыдня… вот!» — думал узник Бутырской тюрьмы Адольф Гитлер.

Гитлер был не похож на самого себя. Его былые важные усы поседели и осопливились тринадцатилетним слоем грязи и пыли, оседавшей на бывшего фюрера c 1945 года. Пол в камере был грязный и скользкий. По стенам прокладывали себе караванные пути таинственные насекомые, неизвестные по сей день просвещенной науке. Весь вид Гитлера как бы сливался со всей этой грязью и зловонием. И только грустные глазки, горящие в таинственном мраке темницы, оставались такими же, какими они были тогда, в сорок пятом, когда фюрер стоял на коленях перед Евой Браун и просил у нее вечной любви, несмотря на свою импотенцию.

«Какая подлость с его стороны! — плакал Адольф. — Какая непростительная самоуверенность с моей! Ну, хоть пива бы дал! Скотина! Russisch Schwein! Schwein! И это после всего того, что я сделал ему хорошего! Да я его бы мог сгноить в казематах Мюллера в один присест, как гноят меня здесь! А он, скотина, даже пива не дал!»

Гитлер посмотрел на алюминиевую кружку, стоящую рядом с парашей, и еще раз вспомнил о кубинском пиве, думая про содержимое этой кружки — тухлая вода, разведенная слабым раствором рыбьего жира, марганцовки, свежего парного молока и шампанского. Такую адскую жидкость, специально для Гитлера, придумал Сталин и ее, вот уже тринадцатый год, подавали к завтраку, обеду и ужину великого фюрера.

Но не только питье беспокоило Адольфа. Еда, которой его пичкали все эти годы, была приготовлена на основании особых рецептов, разработанных Министерством здравоохранения еще в 1947 году. Автором и душой проекта был Штирлиц. На завтрак Гитлеру подавали полусвежую тушенку, пропитанную особым раствором рыбьего жира. На обед — суп из говядины, предварительно обжаренной в рыбьем жире. На ужин — свежую тушенку, пропитанную слабым раствором марганца, серной кислоты, мышьяка и другой гадости, о которой знал только Штирлиц.

Сталин, изучив рецепты полковника Исаева, присвоил ему звание Героя Советского Союза, c вручением ему золотой звезды и двух ящиков отборной «магаданской» тушенки, где на банке было выгравировано:

Made in Magadan

Special for shtandartenfurer SS fon Shtirlitz

Штирлиц тогда прослезился и, вытянувшись по стойке «смирно», прокричал:

— Служу Советскому Союзу! Слава ВКП(бе), Родине и Сталину!

За неправильное произношение слова «бе» и немецкий акцент в слове «Сталину», Штирлиц был отправлен на работу в Антарктиду, на поиск укрывшегося там троцкистско-зиновьевского блока.

Но таинственный узник бутырской тюрьмы всего этого не знал и поэтому, не мог насладиться тем обстоятельством, что Штирлиц чуть не окоченел во льдах Антарктики, откуда еле унес ноги в 1953 году, и то благодаря смерти Великого учителя.

В воскресенье десятого, ноября одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, в полночь, дверь в камеру Гитлера открылась, и на пороге показался грузный человек, лет сорока, c физиономией головореза и руками, напоминающими пятидесятикилограммовые гантели.

— Гражданин Гитлер, на допрос! — заревел он голосом, из-за которого у несчастного фюрера произошел сердечный приступ.

Когда Гитлер очнулся, он почувствовал себя привязанным к стулу, увидел ту же наглую физиономию, яркий свет и Никиту Сергеевича Хрущева, сидящего за большим письменным столом.

Гитлер сразу узнал его. Еще тогда, в 1955 году, когда он получил единственную посылку из Аргентины от Евы Браун, он увидел, как на обертке, в которую были завернуты бананы, красовалось простое лицо советского лидера с большим кукурузным початком в руках. Вот и сейчас, тоже лицо смотрело на унылого Гитлера, пронзая его гадкой улыбкой и безжалостью.

Хрущев встал, подошел к Адольфу Гитлеру, плюнул ему в лицо и сказал:

— Ну что, будем говорить?

Гитлер заморгал глазками и, плача, на русско-немецком языке сказал:

— Я не знаю, о чем говорить!

— Ах, ты не знаешь, собака?

— Клянусь Евой Браун!

— Он не знает!

Хрущев сделал невидимый жест, и Гитлер получил жесткий удар по почкам.

Никита Сергеевич застыл в улыбке и прорычал:

— Как я тэбэ нэнавижу! Ну что, будешь говорить?

— Буду! — простонал бывший правитель Третьего Рейха.

— То-то! Говори, скотобас!

— О чем говорить?

— Ах, ты не знаешь о чем говорить? — и Первый вновь сделал невидимый жест.

Гитлер взвыл и громовым голосом закричал:

— На по-о-о-мощь!

— Ори, ори, арийская cpaka! Здесь тебе помогу только я! Ну что, будешь говорить!

— Буду! — снова заблеял Гитлер.

Хрущев вновь встал, подошел к хныкающему Гитлеру и тупо уставился в его глаза. Ни капельки жалости не пробудилось у закаленного коммуниста. Было видно, что это ему даже доставляет удовольствие. Никита Сергеевич, после стычки с Брежневым, был ужасно зол и решил отыграться на несчастном узнике Бутырской тюрьмы. Поэтому, он опять плюнул в грязное лицо Адольфа и диким голосом закричал:

— Ховори, сволочь!

Фюрер вздрогнул и потерял сознание. Когда он пришел в себя, то снова увидел те же мрачные стены своей камеры, смазливую лампу, алюминиевую кружку с тухлой водой, тарелку с тушенкой и грузного парня с резиновой дубинкой и звериными глазами.

— Штирлиц — скотина и русский шпион! — прошептал Адольф Гитлер и во второй раз потерял сознание.

ГЛАВА 6. СТРОГИЙ ВЫГОВОР

Штирлиц в сорок третий раз перечитывал только что полученную шифровку и никак не мог понять ее смысла.

«Алекс — Юстасу.

Юстас, вы — осел!

Алекс».

Сорок три сигареты были выкурены, бутылка отличного американского бренди выпита, двенадцать банок тушенки съедено, однако, смысл шифровки ускользал от Штирлица. Но помня о долге перед Родиной, Штирлиц вызвал связную. «Выдержка — оборотная сторона стремительности!» — подумал полковник Исаев и продиктовал Родине следующее послание:

«Юстас — Алексу.

Сам — дурак!

Юстас».

Центр не замедлил с ответом:

«Алекс — Юстасу.

Вы что себе позволяете?

Алекс».

Штирлиц опять ничего не понял, но помня о долге, ответил:

«Юстас — Алексу.

Пошел вон, дурак!

Юстас».

Центр молчал…

Центральное разведывательное управление США, перехватывающее все послания Штирлица Центру и Центра — Штирлицу, тоже ничего не понимало. Весь отдел дешифровки был поднят на ноги, но безуспешно. Глава отдела, Стерлядь Джекобс недоумевал: «Очевидно, русские придумали какой-то новый код. Все может быть! А может, просто игра? А может… Впрочем, не такие они тупые, чтобы дойти до такой степени»

Но раздумья Джекобса были прерваны неожиданным появлением его помощника.

— Мистер Джекобс, на проводе президент США…

— Что вы сказали?..

— Президент хочет с вами говорить.

Стерлядь вздохнул, машинально вытер пот со лба и взял трубку.

— Господин Джекобс?

— Да, господин президент…

— Вам было поручено выяснить смысл последних радиограмм русских.

— Да, господин президент…

— Вы на пути к разгадке?

— Да, господин президент…

— Вы думаете это серьезно?

— Да, господин президент… — Джекобс еще раз вытер пот со лба.

— Что вы заладили одно и то же? И вообще, вы там в своем уме?

— Да, господин президент…

— Да катитесь вы к черту! — сказал Дуайт Эйзенхауэр и повесил трубку.

— Да, господин президент, — сказал Джекобс и тоже повесил трубку.

Тридцать минут шеф отдела дешифровки сидел в оцепенении. Он второй раз разговаривал с президентом США и никак не мог овладеть собой. Кроме слов «Да, господин президент…» при звонках подобного рода он говорить не мог. Это его сильно удручало, и он каждый раз проклинал себя за это. И поэтому, когда снова вошел его помощник, взгляд Джекобса не предвещал ничего хорошего, а правая рука как-то произвольно сжалась в кулак. Джекобс встал, подошел к своему помощнику и врезал ему поддых. Парень взвыл и упал.

Через минуту Джекобс подошел к неподвижно лежащему телу и вылил на него графин воды. Когда тело очнулось, шеф отдела спросил:

— Ну, что там еще?

— Новая шифровка русских, — простонало тело, протягивая Джекобсу листок бумаги.

— Можете идти!

— Слушаюсь!

Джекобс сел за свой рабочий стол, закурил сигару и прочитал следующее послание Центра Штирлицу:

«Алекс — Юстасу.

1. Юстас, мало того, что вы — осел, вы еще и полный идиот. И это после стольких лет работы в разведке. Да вы представляете себе, что вы натворили?! Вы — дебил! Объявляем вам строгий выговор с лишением месячного пайка, а именно — тушенки.

2. Продолжайте работать по новому заданию.

3. Местонахождение Бормана пока неизвестно.

4. После выполнения задания, вам надлежит явиться в Москву. C вами хочет поговорить Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев. (Кастетов с собой не брать!)

5. Первый очень недоволен теми эпитетами, которые вы послали ему в своих трех последних шифровках.

Подписал за пьяного Алекса — Брежнев».

Джекобс потерял сознание и упал под стол, где и пролежал до утра, несмотря на то, что ему вновь звонил президент.

Прочитав послание Центра, Штирлиц решил отдохнуть и прогуляться по Нью-йоркскими улицам. Он в третий раз подошел к газетному киоску и попросил свежий номер «Правды». Киоскер — агент ЦРУ решился, наконец, спросить:

— Товарищ Исаев, вы третий раз смотрите газету и не покупаете ее. Почему?

Ни один мускул не дрогнул на лице легендарного разведчика. Пронзив своим коварным взглядом киоскера, он загадочно сказал:

— Я ищу некролог.

— Но некрологи же печатаются на последней странице.

— Тот некролог, который я ищу, будет на первой.

— Вы ждете смерти Хрущева?

Штирлиц не ответил, загадочно улыбнулся, снова отдал газету и ушел.

…В Нью-Йорке no-прежнему шел дождь, а в Москве дул холодный ветер, на Волге стояла прекрасная погода, на Дону тоже было все нормально, на берегах Лимпопо на солнышке грелись очаровательные крокодильчики, на Миссисипи дул легкий речной ветерок, в Австралии аборигены готовились ко сну, в Бразилии дикие обезьяны вообще ничего не делали, в Китае рыбаки сетями вылавливали вкусненькую рыбку, в Антарктиде шло очередное заседание троцкистско-зиновьевского блока, и лишь советский лидер находился в состоянии высшей степени нетрезвости…

ГЛАВА 7. ЧЕГО НЕ МОЖЕТ УРУГВАЙСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

«Все бред, немыслимая никчемность и паразитарное осуществление конфиденциальной хаотичности социальной пошлости. Высшая степень идиотии — есть прагматическая необустроенность диалектики и ее связь с классами. Чистота — есть продукт дезинтарной антисанитарии марксистско-ленинской философии. А что есть деньги? Хрен без палочки! Что есть мысль? Одухотворенная чистота поноса без счастья! Построение здания — смесь бетона, слизи и грязи! Люди, жалкие людишки — бред. Все бред, и только бред» — размышлял Мартин Рейхстагович, прося милостыню, сидя у мавзолея на Красной площади.

Только здесь мелкий пакостник наконец понял разницу между рублем и долларом. Только здесь, он наконец ощутил разницу между ударом по левой щеке правым кулаком и ударом по правой щеке левым.

Люди шли и шли… Бывшая кепочка рейхсляйтера была наполнена жалкими пятаками и дорогими центами. Никто не обращал на него внимания. И все было бы хорошо, если бы Борман не решился закурить. Он забыл прочитать, висевший у ГУМа плакат с надписью:

На Красной площади не курят!

Борман закурил сигарету, вдохнул легкий ее аромат и даже не заметил, как получил поддых от мощного парня — агента КГБ, маячившего у него под глазами третий час.

— Ты что, скотина, по-русски читать не умеешь?

— А в чем, собственно говоря, дело? — спросил удивленный Борман.

— Он еще и спрашивает! — сказал не менее удивленный агент КГБ и влепил очередную затрещину.

— Вы не имеете права! — запищал Борман.

— Имею, — сказал агент и мастерски врезал ногой в пах по-прежнему недоумевающему Борману.

— Да за что же, черт вас возьми?!

Агент КГБ, он же полковник срочной службы Григорий Мордобитов сделал довольную гримасу и надел на правую руку перчатку, предварительно вложив туда свинцовый кастет.

Борман видел все это и понял, что дело принимает серьезный оборот. Видели это и ротозеи, слоняющиеся по Красной площади, и молодые влюбленные парочки, зашедшие сюда, поглазеть на Ульянова-Ленина, и пенсионеры, и школьники, и студенты, и члены национальной Лиги Советского Союза «Ленин — не импотент, а просто больной человек!», и даже агенты ЦРУ, Великобритании, Франции, Германии, молодой еще тогда Республики Зимбабве и других разведок. Видел это и Юрий Алексеевич Гагарин. Все они собрались вокруг Бормана и ждали занимательного представления. Полковник Мордобитов не заставил себя ждать. Очередной удар он решил нанести в область, чуть ниже пояса. Борман взвыл и принялся материться на немецком языке. Мордобитов не знал немецкого языка, но его обучали в школе КГБ, где привили ненависть ко всем чуждым языкам, и поэтому, немного подумав, он повторно нанес удар в то же место. В толпе послышались радостные рукоплескания. Кто-то, очень порядочный на вид подошел к Мордобитову и крепко, no-товарищески, пожал ему руку, похлопав его по щеке и сказав:

— Вот такие мальчики восславят нашу Родину!

Видя такую поддержку, Мордобитов зажал жалкое горло Бормана в своих руках и принялся душить его. Изрыгая пену, Борман кричал:

— Помилосердствуйте, соотечественники!

Германские агенты молча стояли и не могли ничего сделать.

Гришка Мордобитов еще с детства был далеко не глупым парнем и решил отпустить несчастного, так как мог его задушить до смерти, и тем самым оградить себя от удовольствия издеваться над ним дальше. Положив несчастного лицом вниз, он врезал ему по почкам с двух сторон…

Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы в Кремле не открылась форточка и из нее не высунулась кричавшая лысая голова:

— Товарищи, дорогие мои, ну разве ж можно так?! По почкам же это очень больно! Надо просто, по морде, по морде и по-жестче!

Все были удивлены, узнав в кричавшем, Никиту Сергеевича Хрущева.

— А кого бьем? — спросила голова.

— Он курил на Красной площади, — крикнули из толпы.

— Так дайте ему еще и приведите ко мне на допрос.

— Слушаюсь, товарищ Первый секретарь! — сказал Григорий Мордобитов и мощным ударом в нижнюю челюсть заставил несчастного Бормана встать на колени.

— Я больше не буду! — заплакал мелкий пакостник.

— Там разберутся, — сказал Мордобитов и поволок за собой стонавшее тело…

…В кабинете Первого, кроме самого Первого, были Леонид Ильич Брежнев, Константин Устинович Черненко, Юрий Владимирович Андропов, Жуков, Микоян, Пельше, работники ЦК, секретари, секретарши, графин самогонки, икра черная, икра красная, икра баклажановая, рябчики в слоновом соусе, лягушатина в масле, говядина в виде тушенки, суп с фрикадельками, суп гороховый, уха из отборных сортов осетрины, грибки, запеченные в сметанном соусе, цыплята табака, рагу из баранины, обыкновенные русские пельмени, две банки консервов «Завтрак туриста», кильки в томатном соусе, пакетик молока, бутылочка кефира, черный бразильский хлеб, израильский кофе, английское какао и нежный, ароматный Южно-Африканский черный чай. Проходило важное совещание на тему: до какой степени дошли советские граждане, что курят на Красной площади.

— Товарищи, оказывается среди нас есть такие товарищи, что нам совсем не товарищи, — начал Брежнев.

— Товарищи, моя однако, возмущается! — подхватил Черненко.

— Сажать таких надо! — задумчиво изрек Андропов.

— Может, позвать Штирлица? — помыслил вслух Жуков.

Пельше посмотрел на Хрущева, перевел взгляд на Брежнева и, остановившись на Жукове, спросил:

— А может?..

— Ни к чему! — ответил Жуков.

— А если попробовать?..

— Не выйдет!

— А может, попытаться?..

— А вот это рискните! — сказал Жуков, и Пельше вышел.

Через минуту он вернулся вместе с Григорием Мордобитовым и грузным человеком, лет пятидесяти, c окровавленной физиономией и грустным выражением лица.

— Это он? — спросил Жуков.

— Да это же Борман! — удивился Леонид Ильич и, подойдя к Мартину Рейхстаговичу, плюнул ему в лицо, от чего тот заплакал. — Скотина, да тебя же ищет Штирлиц!

Полковник Мордобитов, вытянувшись, строго, как на параде, отчеканил:

— Это я его нашел!

— Где? — спросил Жуков.

— На Красной площади. Он там курил и просил подаяние.

Неожиданно вскочил Хрущев. Услышав про подаяние, он швырнул графин с самогонкой в несчастного Бормана, закричав при этом:

— В камеру пыток его!

Леонид Ильич, решив, что дело может принять нежелательный для него оборот, сказал:

— Сергеич, этот человек связан каким-то странным образом с новым заданием Центра, порученным Штирлицу.

— Кто такой Штирлиц? — спросил Хрущев, повергая тем самым всех в удивление.

Брежнев с ненавистью взглянул на Хрущева и тихо сказал:

— Это не важно. Но этот человек может повлиять на исход вашей встречи в Нью-Йорке.

Никита Сергеевич подошел к дурно пахнущему Борману, тупо уставился в его глаза, плюнул в них и, обращаясь ко всем, спросил:

— Неужели эта шалава может повлиять на исход советско-американской встречи?

Все молчали.

Наконец, Леонид Ильич, решив, что надо продолжать совещание, сказал:

— Товарищи, как бы там ни было, мы собрались для того, чтобы выяснить, до какой степени могли дойти советские граждане, чтобы позволить себе курить на Красной площади.

В кабинете сразу произошло оживление. Приглашенные принялись за свои обязанности, c присущей им партийной честностью и демократическим централизмом. В результате, уже через десять минут все было съедено и выпито.

Никита Сергеевич, как всегда в доску пьяный, подошел к Жукову, обнял его и поцеловал в губы, причмокивая при этом:

— Как же я тебя люблю, дорогой мой Георгий Константинович! Нет, ты ответь мне! Слышишь, ты ответь мне! Неужели эта собака хочет меня оскорбить?

Странным образом, произнося эти пьяные слова, палец Хрущева показывал на Пельше.

— Ну что вы, Никита Сергеевич? Товарищ Пельше и в мыслях даже не держит против вас зла.

Пельше слышал все это. Он подошел к Жукову и, несмотря на то, что болел гриппом, плюнул в лицо маршала заразной жидкостью.

— Это кто — собака?! — заорал Пельше.

— Простите, я вовсе не имел в виду вас!

— Ты что, тварь, будешь мне лапшу на уши вешать?! — сказал Пельше и слегка врезал по физиономии Жукова.

Началась драка. Но это обстоятельство, которое могло привести в состояние транса уругвайское правительство, никоим образом не коснулось советского, так как драка возникла между всеми приглашенными, по причинам неизвестным никому.

Борман, видя все это, потерял сознание и его уволок на Лубянку полковник Мордобитов.

ГЛАВА 8. СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

В то время, когда на Марсе красные пески заманивали к себе летящие мимо метеориты, на Венере парился известняк, на Меркурии плавился алюминий, а на Плутоне вообще ничего не происходило, в Самаре, близ деревни Переносово, шел снег.

Мюллер стоял и смотрел в бездонное голубое небо. Мюллер был грустен. Его любимый совочек неизвестно кем был украден. И вот он стоял здесь и проклинал всех и вся. Рядом с ним стояли: одноглазая каналья Айсман, неутомимый подхалим Шелленберг, Карл Вольф, полураздетый пастор Шлаг, в плавках и валенках молодой и загорелый Холтоф, исхудавший Кальтенбруннер, а так же одна из пропавших секретарш Бормана, красотка «Тетя Фига». Все они стояли и смотрели в бездонное голубое небо. Все они, еще вчера узники магаданской тюрьмы, а сегодня — советские граждане, стояли и молились небу, проклиная штандартенфюрера CC фон Штирлица.

Холтоф подошел к Тете Фиге и начал ее соблазнять:

— Дорогуша, отдайся, я все прощу!

Элегантный Шелленберг, услышав это, залепил Холтофу пощечину, сказав при этом:

— Дорогуша, ты кому собираешься отдаться? Придурку в плавках или выпускнику Лондонского колледжа?

Тетя Фига удивилась и кокетливо произнесла:

— Господа, я вообще не собираюсь никому отдаваться. Я честная женщина и не могу работать в таких условиях!

— Какой слог! — закричал Кальтенбруннер и всем своим телом бросился на красотку.

— Ой! — закричала она.

— Все будет хорошо, — сказал Кальтенбруннер, облизывая девушку.

Шелленберг отошел в сторону, но Холтоф, не ожидавший такой наглости, попробовал вмешаться, за что получил профессиональный удар в висок от пастора Шлага.

— Побойся бога, сын мой! — умоляюще пролепетал пастор, нанося еще один удар, уже в челюсть.

Холтоф отошел в сторону.

Бывший генерал Карл Вольф, пока Кальтенбруннер наслаждался любовью красотки Тети Фиги, мочился в снег. Казалось, что из него выходили все запасы, накопленные за долгое пребывание в магаданских застенках. Прошло двадцать минут, но Карл Вольф продолжал мочиться на снег. Мюллер уныло смотрел на него и, наконец, не выдержав, сказал:

— А шли бы вы, дружище, в сортир.

Вольф очень культурно послал Мюллера на три буквы. Несмотря на свою тупость, Мюллер понял это и мирно потупил глазки.

А на Марс по-прежнему падали метеориты, Луна вращалась вокруг Земли, создавая на ней отливы и приливы, Сатурн извергал титановые газы, Уран спокойно вращался по своей орбите. И только Кальтенбруннер жадно впитывал в себя молодость, красоту и безумную страсть Тети Фиги. Снег, лежащий под ними, мирно таял, испаряя тепло и нежность жаждущих тел…

…Вечерело. Кальтенбруннер кончил, Вольф отмочился, пастор Шлаг продолжал молиться, Вальтер Шелленберг соблазнял Тетю Фигу, Айсман с Холтофом купались в проруби, а Мюллер строил снежные замки. Никто и не заметил, как вдали показался самолет американской авиакомпании «RUSSIAN — THE BEST MANS IN WORLD». Самолет приземлился и из него вышла рота американских солдат под командованием майора в отставке, товарища Керенского.

— За мной! — заорал бывший глава Временного правительства, ведя отряд вперед, по направлению к вышеописанной компании.

Мюллер первым увидел направляющихся к ним вооруженных солдат.

— Amac! — крикнул он.

Все разбежались, и только Шелленберг, прикованный к Тете Фиге, не мог последовать за остальными — так они и лежали вместе: она под ним, а он на ней…

Керенский, подойдя к влюбленным, брезгливо посмотрел на них и сказал:

— Товарищи, ну как же можно в такой, черт подери, мороз заниматься любовью?

Вальтер уныло взглянул на длинное лицо говорившего, плюнул в него и ответил:

— А пошел ты к чертовой матери!

— Как? Вы же нас сами вызвали! А теперь посылаете черти куда!

Шелленберг удивленно посмотрел на Александра Керенского, представил в нем Александра Македонского, и в мгновение отцепился от красотки Фиги.

— Господа, это же американцы! Наше письмо дошло до них! Да здравствует американское правительство и героическая армия! — орал Шелленберг, на ходу застегивая ширинку.

Все снова сбежались и принялись целовать американцев. Мюллер прослезился и, не подумав, подарил Керенскому свою любимую ложечку, которая на цепочке болталась на шее. Тетя Фига тут же отдалась одному из солдат. Холтоф снял свои плавки и обменял их на отличные штаны, а у Айсмана от счастья лопнула повязка, и взору всех предстал совершенно здоровый глаз, пустивший скупую мужскую слезу. Пастор Шлаг, Кальтенбруннер, Карл Вольф и Вальтер Шелленберг не могли прийти в себя и лежали в бессознательном состоянии.

Прошел час, заревели моторы, самолет поднялся в бездонное голубое небо и скрылся в облаках, унося с собой жалких людишек, когда-то творящих политику Третьего и Четвертого Рейхов.

ГЛАВА 9. ШТИРЛИЦ И ПРЕЗИДЕНТ

Штирлиц мерным шагом шел по столице Соединенных Штатов Америки. Ничто не могло смутить советского разведчика. И даже форма полкового комиссара, надетая специально к празднику Советской Армии и Военно-морского Флота, нисколько не стесняла его — Максим Максимович Исаев был очень горд, идя по чуждым улицам империалистического города, тем, что жители Вашингтона смотрели на него, как на идиота.

Пройдя центральную улицу, Штирлиц вышел к Белому дому. Здесь он немного постоял, выкурил бразильскую сигару, затянул потуже ремень и маршем, c песней, направился к оплоту империализма:

Мы красные кавалеристы, и про нас
Былинники речистые ведут рассказ
О том, как в ночи ясные,
О том, как в дни ненастные…

Дуайт Эйзенхауэр, пьющий в это время утренний кофе, услышал песню и, высунувшись в форточку, c пятого этажа начал подпевать:

…Вэдии Бюдьенный нас смэлэе в бой

Пуст гром грэмитт, пускай поджар крюгомм
Ми беззавэтние герои всэ…

Штирлиц тепло, по-товарищески помахал ему ручкой.

— Hello! — поприветствовал президент США.

— Good morning! — ответил на приветствие Штирлиц.

— How are you?

— Very well! Do you speak Russian?

— Yes. And are you?

— И я тоже!

— Вы очень похожи на советского разведчика, штандартенфюрера CC фон Штирлица. Это вы?

— Нет, это не я. Я — полковник Исаев. Вы меня с кем-то перепутали.

— Говорите громче, ничего не слышно, — заорал президент, когда мимо Белого дома проезжал советский танк.

— Что?!

— Говорите громче!

— У вас тут наши танки ходят! — порадовался Штирлиц за свою Родину.

— Это подарок из Москвы.

— Говорите громче!

— Что?

— Говорите громче! — надрывал глотку Максим Максимович.

— Вы ко мне?

— К вам.

— По какому вопросу?

— Говорите громче!

— Что?!

— Говорите громче, ничего не слышно!

— Я тоже ничего не слышу! — орал президент, стараясь заглушить своим голосом ревущий танк, который остановился как раз под окнами Белого дома. Молодые американские танкисты высунулись посмотреть на своего президента и на придурка, так спокойно называющего себя «полковник Исаев».

Максим Максимович, решив, что в таких условиях вести переговоры с главой правительства США невозможно, вытащил из правого кармана галифе разрывную гранату, выдернул кольцо и c криком «Ура», бросил в танк.

Танкисты, как зайцы, разбежались врассыпную, а на месте, где раньше стоял танк, образовалась глубокая воронка.

— Отличные у вас гранаты, — угрюмо сказал президент и прикусил себе язык.

— Не жалуемся, — радостно сказал Штирлиц, вытирая сажу со лба.

— Так вы ко мне?

— К вам.

— По какому вопросу?

— Послушайте, господин президент, я в разведке не первый год, и не привык разговаривать с лицами вашего ранга, черт подери, стоя, как идиот, внизу, под окнами!

— Что вы предлагаете?

— Может, я поднимусь к вам, наверх?

— Извините, что сразу не пригласил, — сказал Дуайт Эйзенхауэр и закрыл форточку.

Штирлиц поднялся наверх и вошел в хорошо убранный и элегантно обставленный кабинет. Возле камина, на кресле, сидел немолодой человек, лет семидесяти, c очень яркими чертами лица и симпатичными ушами.

«Президент», — догадался Штирлиц.

«Штирлиц», — понял президент.

Два великих человека понимали друг друга без слов. Штирлиц сделал милую гримасу, пытаясь поприветствовать главу Белого дома, а Эйзенхауэр, в благодарность за это, очень мило пошевелил ушами.

«Хитрец», — подумал Эйзенхауэр.

«Хитрюга», — подумал Штирлиц.

Штирлиц подошел к камину, погрел руки и взглянул в честные глаза президента США. Президент ответил тем же. Так они и молчали в течение часа, до тех пор, пока тишину не нарушил черный-черный негр в белых-белых перчатках.

«Лакей», — сообразил Штирлиц.

«Штирлиц», — недвусмысленно подумал лакей.

«Откуда он меня может знать?» — подумал Штирлиц.

«От верблюда!» — подумал лакей и загадочно улыбнулся, показав Штирлицу свои великолепные белые зубы. Затем он тихим шагом подошел к президенту и что-то шепнул ему на ухо. Эйзенхауэр легким движением руки дал ему понять, что он может быть свободен и, обращаясь к Штирлицу, сказал:

— Мне только что сообщили, что пятнадцатого сентября к нам прибудет глава вашего правительства. Вы, наверное, по этому поводу пришли ко мне?

— Как вам сказать?

— Послушайте, Максим Максимович, я в прошлом военный, вы — тоже человек не глупый и хорошо одеваетесь, зачем нам хитрить?

— Я просто хотел сказать…

— Вот этого не надо.

— Ну, тогда…

— А зачем?

— Чтобы не осложнять…

— Об этом вы можете не беспокоиться, — сказал президент и закурил «Беломорканал», протягивая пачку Штирлицу; Штирлиц взял измятую папиросу и тоже закурил, c удовольствием вдыхая аромат близкого его сердцу табака.

— Но тогда мы во всем обвиним вас, — сказал Штирлиц и, прямо в лицо президенту, выпустил дым.

— Нас? — покашливая, спросил президент.

— А кого же еще?

— Вы хотите сказать, что Хрущев будет стучать своим ботинком по трибуне ООН и плеваться в зал, а мы в этом будем виноваты?!

— C чего вы взяли, что он будет стучать? — недоумевая, спросил Штирлиц.

— А что же по-вашему он будет там делать? — высморкавшись, сказал Эйзенхауэр.

Штирлиц пренебрежительно посмотрел на него, тоже высморкался и ответил:

— Никита Сергеевич, расстрендить Кузькину мать, будет произносить речь за мир и процветание во всем мире!

— Какую мать?

— Кузькину мать!

— Вы что, надо мной издеваетесь?! — возмутился Эйзенхауэр.

— Простите, я не хотел вас обидеть, — потупив глазки, сказал Штирлиц. — Это русский сленг и любимое выражение Никиты Сергеевича.

— А-а-а! — протянул президент.

Прошел еще один час. Тот же лакей принес кофе. Штирлиц отпил глоток и его чуть не вырвало.

— Что это за гадостью вас поят?! — возмутился он.

— Это же кофе, — извиняясь, сказал лакей.

— Меня таким суррогатом даже в нацистских застенках не поили! — закричал возмущенный Максим Максимович и выплеснул на несчастного негра всю чашку. Тот что-то пробормотал на уругвайском языке с легким перуанским акцентом и, еще раз извиняясь, вышел.

Эйзенхауэр тоже извинился перед Штирлицем. Штирлиц простил ему и не стал доставать свой любимый кастет.

«Классно было бы, если бы я врезал ему!» — подумал полковник Исаев.

«Руки не доросли!» — подумал президент США, а вслух сказал: — Максим Максимович, мы с вами умные люди и зачем осложнять отношения из-за какой-то чашки кофе?

— Хорошо. Ну, допустим, вы все уже знаете. Допустим, вы даже знаете то, о чем я даже не догадываюсь. Допустим, Хрущев будет себя вести безобразно в зале ООН. Я здесь не за этим. — И Штирлиц протянул президенту шифровку с заданием Центра.

Эйзенхауэр внимательно прочитал уже знакомый ему текст и, усмехнувшись, сказал:

— Вы хотите найти Бормана?

— Вы умный человек. Мы прекрасно понимаем друг друга. Вы знаете, где он?

— Знаю, — сказал Дуайт, шевеля ушами.

Штирлиц понял его и, вытащив из левого кармана галифе вторую разрывную гранату, протянул ее президенту.

— Годится! — сказал президент, пряча гранату в бронированный сейф. — Борман находится в вашем ведомстве, в параллельной камере с Гитлером.

— Благодарю вас, — сказал Штирлиц и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Придя в свой номер, Штирлиц передал Родине следующее послание:

«Юстас — Алексу.

По моим сведениям Борман находится в Бутырской тюрьме. Прошу провести с ним оперативную работу и выяснить, связан ли он с американской разведкой.

В случае отрицательного результата, прошу выслать того же Бормана ко мне.

Извиняюсь за те оскорбления, которые я нанес Первому. Это была роковая ошибка. Впредь, такое не повторится. Даю слово.

Юстас».

ГЛАВА 10. РЕЦЕПТЫ ПАРТИЙНОЙ КУХНИ

В то время, когда Гитлер ужинал, Борман страдал от голода — Мартина Рейхстаговича уже вторые сутки не кормили. Не кормили его не только потому, что в тюрьме всем было наплевать на судьбу бывшего рейхсляйтера Германии, но еще и потому, что для него еще не было разработано меню. Сталин умер. Штирлиц был в Америке. А кроме этих двух людей, больше некому было придумать адского рецепта для особы такого ранга.

Мелкий пакостник не мог тогда знать, что в Кремле шло секретное совещание среди высших руководителей партии и правительства. Обсуждался единственный вопрос: «Чем кормить Бормана?»

Хрущев, который был мастак до всяких пакостей, был в роли предводителя:

— Товарищи, вопрос, как вы все понимаете, очень сложный. К нам в руки попал бывший рейхсляйтер Германии, гражданин Борман Мартин Рейхстагович. Сейчас он находится в Бутырской тюрьме, там же, где и гражданин Гитлер. C Гитлером все ясно, но чем кормить Бормана? Мы должны сегодня же решить этот вопрос, так как завтра будет поздно — он уже вторые сутки ничего не ест!

Хрущев вытер пот со лба, высморкался, налил себе стакан самогонки, выпил, рыгнул и пьяным взглядом окинул присутствующих: рядом с ним сидел Брежнев и что-то рисовал, Микоян играл в карты с Пельше, Андропов и Черненко играли в домино, и только Жуков сидел в задумчивости…

Казалось, что всем не было никакого дела до обсуждаемой проблемы. Хрущеву это не понравилось. Тогда он встал, взял в руки графин и запустил его в Пельше. Пельше ловко нагнулся, и графин пролетел мимо, разбившись о портрет Ленина.

— Никита Сергеевич, вы что себе позволяете? Вы что — против Ленина? Против партии? — заорал возмущенный Леонид Ильич.

Никита Сергеевич покраснел и сказал:

— Простите, я не сдержался…

— Вечно вы — «не сдержался», «не сдержался». Лечиться надо! — и Брежнев покрутил пальцем у виска, давая понять Хрущеву, что он полный идиот. — Ладно, что там у вас?

Первый секретарь еще раз повторил свою вступительную речь. Брежнев и все остальные очень внимательно выслушали ее. Слово взял Жуков.

— Товарищи, я предлагаю связаться со Штирлицем. Только он может решить эту проблему.

— Однако, мы и сами не дураки! Причем здесь какой-то Штирлиц! — сказал Черненко.

— Правильно, Константин Устинович, — подхватил Андропов. — Надо самим что-нибудь придумать!

— Товарищ Пельше, а что вы думаете по этому поводу? — осмелился спросить Хрущев.

— Я? Я того же мнения, что и Леонид Ильич!

Брежнев слегка улыбнулся и незаметным взглядом поблагодарил за такое доверие:

— Но пасаран!

— Но пасаран! — ответил Пельше.

Хрущев оскалил зубы и начал скрежетать ими, затем нажал кнопку под столом и вызвал дежурного охраны:

— Принесите еще графин самогонки!

— Слушаюсь, товарищ Первый секретарь! — ответил охранник. Через минуту он вернулся с бутылкой водки.

— Самогонка кончилась, товарищ Хрущев, осталась только водка.

— Как кончилась?! — удивился Никита Сергеевич.

— Молча!

— Что значит — молча?!

— А то и значит — молча! Пейте, что вам дают! Пока по голове не получили!

— Что вы себе позво…

Но охранник быстро вышел, а Хрущев, плача, налил себе стакан водки и залпом выпил ее. Брежнев брезгливо посмотрел на него и сказал:

— Никита Сергеевич, а у вас есть какие-нибудь предложения?

— Есть, батенька, есть!

— Ну, что ж, дорогой мой человек, мы вас внимательно слушаем.

— На завтрак я предлагаю давать кукурузный початок, настоянный на конской моче, — начал Хрущев. — На обед суп из кукурузы и конского навоза. На ужин — то же, что и на завтрак.

— Вы это сами придумали? — спросил Брежнев.

— Сам, батенька, сам! — и Никита Сергеевич налил себе еще стакан водки.

— Вы много пьете! — сказал Андропов.

— А ты мне не указывай! Слышишь?! Не указывай! Не указывай, я тебе говорю! Шо смотришь то, а?! Ты чего пасешь?! А мне плевать на твое мнение! Понял? Нет?! — и Хрущева вырвало на стол.

— Леонид Ильич, я прошу вас оградить меня от этих пьяных выходок! — закричал возмущенный Юрий Владимирович.

— Товарищ Хрущев, не забывайте, что вы — коммунист! — заорал Брежнев, залезая под стол.

— Простите, Леонид Ильич, я опять не сдержался.

В это время пришел Суслов.

— Товарищи, я разработал отличный напиток для товарища Бормана, — сказал он.

— Какой еще там напиток?! — спросил Хрущев, вылезая из-под стола.

— Здравствуйте, Никита Сергеевич! Чертовски отвратительная вещь!

— Что еще за вещь? — закряхтел Брежнев, высовываясь из-под того же стола.

— Здравствуйте, Леонид Ильич! Вещь — адская! Вам она не понравится. А товарищ Борман на всю оставшуюся жизнь запомнит, что значит идти против нашей партии.

— Мы вас внимательно слушаем! — сказал Леонид Ильич. — Вы присаживайтесь.

Суслов сел рядом с Андроповым, открыл папку, достал исписанный листок бумаги и сказал:

— Я назвал это «От Суслова — Борману»! Рецепт приготовления очень простой: литр «Пшеничной» водки смешивается с литром виноградного сока. Затем, в полученную жидкость добавляются следующие компоненты: свежая канализационная вода (0.25 литра), раствор новокаина (0.25 литра), перекись водорода (0.5 литра), гематоген (0.5 литра), коровья моча (0.25 литра) и, наконец, рюмка «Бургундского», соль, сахар, перец — по вкусу. Все это тщательно перемешивается и отстаивается. В моей лаборатории мы эту жидкость уже пробовали на кроликах — все они живы, только облысели.

Хрущева еще раз вырвало, Брежнев последовал его примеру. Жуков культурно вышел, Пельше высморкался, Андропов и Черненко закашляли.

Первым оправился Брежнев:

— Ну, что ж, товарищи, Никита Сергеевич знает, как кормить арестованного, товарищ Суслов знает, как поить его. Я думаю, пора голосовать. Кто против такой кормежки, прошу поднять хвосты! — Брежнев оглядел присутствующих и улыбнулся. — Хвостов нет, значит все — «за». На этом и закончим.

…В полночь дверь в камеру Бормана открылась. Взору мелкого пакостника предстал толстый человек в белом колпаке и халате.

«Повар, — догадался Мартин Рейхстагович. — Ну, наконец-то, а то так и копыта отбросить недолго!»

— Твоя жратва! — брезгливо сказал повар и поставил миску с кукурузными початками и кружку с какой-то жидкостью, от которой исходило ужасное зловоние.

Повар вышел и поэтому не мог слышать звериного рева мелкого пакостника, который чуть не сошел с ума, выпив глоток напитка «От Суслова — Борману». Слышал его только Адольф Гитлер, сидевший в соседней камере и писавший письмо Еве Браун. Узнав знакомый рев, Гитлер насторожился. Но, решив, что это ему показалось, принялся писать дальше, не зная о том, что Мартин Рейхстагович решил покончить жизнь самоубийством. И кто знает, чем бы все это могло кончиться, если бы в Бутырскую тюрьму не приехал Леонид Ильич Брежнев, у которого созрел дьявольский план по смещению Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

ГЛАВА 11. РОКОВОЙ ИСХОД ВСТРЕЧИ C МЮЛЛЕРОМ

Успех любого предприятия зависит от конкретного участия в нем тех или иных индивидуалов. Индивидуалами рождаются, а не становятся. И поэтому, все то, что сделал Штирлиц для провала выступления Хрущева, было защитой как самого себя, так и Леонида Ильича Брежнева. Штирлиц давно понял, что новое задание Центра нужно истолковывать совершенно иначе.

24.05.59 (5 часов утра)

После очередной попойки Штирлиц решил опохмелиться. Но что-то не складывалось так, как хотелось бы. И поэтому, голова разведчика болела также, как и его мочевой пузырь. Не складывались не только обстоятельства, позволяющие сбить головную боль, разведчик не мог ощутить связи между Хрущевым и Эйзенхауэром, Борманом и Брежневым, и вообще, Москвой и Нью-Йорком. Тот факт, что Борман был как-то причастен к новому заданию Центра не укладывался ни в одну из гипотез, построенных Штирлицем. «Что, черт подери, эти злыдни задумали?» — подумал полковник Исаев и открыл еще одну банку пива.

Штирлиц знал, что Хрущев мог бы и без Брежнева начать переговоры с американцами. Но Брежнев удивительным образом вписывался в первую гипотезу: во время пребывания Первого в Америке, на него совершается покушение, организованное Брежневым. Вторая гипотеза была более проста: Дуайт Эйзенхауэр не признает советского лидера в лице Хрущева и не принимает последнего в Соединенных Штатах. Третья гипотеза была связана с Борманом: Борман приезжает вместе с Хрущевым в Америку и является его гидом; затем Борман, будучи не Борманом, а одним из деятелей ЦК, позорит советского лидера перед лицом капиталистической общественности.

Все эти три гипотезы были связаны с Брежневым и поэтому Штирлиц решил ставить карту на него. Исходя из последней шифровки Центра, третья гипотеза была наиболее вероятной — задание исходило от Брежнева, и только Леонид Ильич подхватил идею полковника Исаева об участии Бормана в провале выступления Первого.

— Да, это может плохо кончиться, — тихо сказал Штирлиц, стоя перед унитазом.

В Нью-Йорке шел дождь. Город готовился к приему советских гостей. Повсюду были развешаны плакаты с приветственными надписями.

Мюллер шел по Двенадцатой авеню и плевался. «Как они любят этих русских и как я их ненавижу!» — думал бывший шеф Гестапо и вождь Четвертого Рейха, разглядывая шикарный плакат с надписью:

Да здравствует Кукурузный король!

Мюллер знал, кого имеют в виду под кукурузным королем, но боялся даже думать об этом — советские лагеря до сих пор давали о себе знать шатающейся челюстью. И поэтому Мюллер сдержался и не плюнул на плакат. Он решил зайти в кафе и что-нибудь перекусить. Денег было мало, но на бутерброд с черной икрой и бутылку виски хватило. Он сел за дальний столик и принялся цедить бодрящий напиток. Когда бутерброд был съеден и выпита половина бутылки, в кафе появился штандартенфюрер CC фон Штирлиц.

Штирлиц не сразу признал в седом старике бывшего вождя Четвертого Рейха, но Мюллер понял, кто подходит к его столику и поэтому насторожился.

— Разрешите? — вежливо сказал Штирлиц, усаживаясь за столик Мюллера.

«Наверно, он меня не признал», — подумал Мюллер и кивком головы дал свое согласие.

Штирлиц щелкнул пальцами, подозвал официанта, заказал три банки тушенки и бутылку водки и принялся жадными глазами рассматривать уставшее лицо Мюллера.

«Вот теперь точно! Сомнений быть не может — это Штирлиц! Тушенку и водку поглощает только он. Возможно, сейчас будут бить». — Мюллер тоже впялился в суровое лицо Штирлица и начал усиленно стучать зубами.

— Простите, может мы с вами где-нибудь раньше встречались? — начал Штирлиц.

Мюллер промолчал. Он боялся, что его голос может выдать его и поэтому решил занять выжидательную позицию.

Штирлиц повторил свой вопрос на русском языке. Мюллер промолчал.

«А c другой стороны, все равно я влип. От Штирлица вряд ли уйдешь. Он зануда известный», — подумал Мюллер и выпил еще одну рюмку виски.

Штирлиц повторил свой вопрос на немецком языке. Мюллер решил, что дальше молчать бесполезно и сказал:

— Да, это — я!

— Кто — ты?!

— Неужели, я так изменился?

— Я не понимаю, о чем вы говорите?

Вежливый Штирлиц сделал деликатный жест и слегка шлепнул подошедшего официанта, который принес его заказ. Открыв банку тушенки и налив стакан водки, полковник Исаев еще раз сказал:

— Дружище, я не понимаю, о чем вы говорите?

— Да это же я — Мюллер!

Штирлиц еще раз посмотрел на старика, засунул руку в карман, нащупал свой любимый кастет и сказал:

— Мюллер? Какими судьбами?! Ты в Нью-Йорке? Вот не думал?! Выпустили тебя, да?

Старые друзья обнялись. Радости Штирлица не было предела, а Мюллер, видя такой поворот дела, рассказал про свой украденный совочек, на что Штирлиц ответил:

— Дружище, а ты совсем не изменился! Все также возишься в песочнице?

— Да я…

— Да ладно тебе! — и Штирлиц похлопал старого друга по плечу. — Ты здесь один?

— Как тебе сказать…

— Говори все, без утайки. — Штирлиц опять нащупал свой любимый кастет. — А не то побью!

Мюллер давно заметил, как Штирлиц залезает в карман, где у него несомненно лежит кастет, и поэтому сказал:

— В Америку нас переправил товарищ Керенский.

— Какой товарищ?!

— Керенский. Это тот самый…

— А кого это «вас»?

— Кого, кого? Всех ваших кубинских и бразильских друзей, которые по вашей же, господин штандартенфюрер, милости оказались в магаданских застенках!

— И что, Кальтенбруннер с вами?!

— И Кальтенбруннер, и Холтоф, и Айсман, и даже красавица Тетя Фига — здесь, в Нью-Йорке.

Штирлиц задумался. Все это могло послужить неплохим козырем в игре, задуманной Брежневым. И поэтому полковник Исаев, закурив папиросу, сказал:

— Немедленно едем к вашим друзьям!

— Я не думаю, что это им понравится, — грубо промолвил Мюллер.

— А их об этом и спрашивать никто не будет, — грубо сказал Штирлиц и въехал кастетом по истрепанной физиономии Мюллера, повергая его в безграничное изумление. — Еще нужны объяснения?!

Мюллер расплакался.

— На Кубе — били. В Магадане — сломали челюсть. А теперь, здесь вы теребите мою физиономию. Как вам не стыдно?!

— О совести заговорил? А что ты думал тогда, в Германии, когда закрыл дверь после ухода Гитлера? А тогда, когда я томился в застенках твоего хренового Четвертого Рейха? Помнишь, собака?! — И Штирлиц вмазал еще раз.

Мюллер завыл, а Максим Максимович налил себе еще стакан водки.

— Ну что, я тебя убедил? — спросил он.

— Вполне.

— Тогда едем.

…Александр Керенский лежал в одной постели с Тетей Фигой. Керенский был стар, но красотка Фига не замечала этого. Этот мужчина заманивал к себе какой-то внутренней силой, порождающей неукротимую энергию молодого, влюбленного болвана, c которым спала красотка намедни.

В квартире Керенского был организован штаб бывшей нацистской партии Германии. Сюда съезжались все бывшие представители Вермахта.

— Так это все ваши штучки, товарищ-господин бывший глава Временного правительства? — На пороге стоял восхитительный Штирлиц с гранатой в руках.

— O, my God! — успел пропищать Александр Керенский. Граната разорвалась как раз под его задом.

Все остальные «рыбками» повыпрыгивали из окон четырнадцатого этажа.

— Развели тут бардак! — злобно прорычал Штирлиц, вытирая с мундира что-то похожее на кал.

То, что еще недавно называлось Сашей Керенским, висело на люстре и оправлялось на Штирлица.

— Прекратите, товарищ Керенский, заниматься хреновиной! — грозно сказал Штирлиц.

— Максим ты не прав! Ты что наделал?! — прошипела губа бывшего главы Временного правительства.

— Я всегда прав! — сказал Штирлиц. — Что это вы тута развели? Фашистский гадюшник? Ты что же это, опять вдарился в политику?

— Максим… или как там тебя еще… Петька, Отто… или этот, ну как его — Штирлиц, ты, еще раз повторяю, не прав! У нас здесь был творческий вечер Александры Пахмутовой.

— Какой еще там Ахмутовой? Тут все видно невооруженным глазом — фашистский гадюшник тут у вас, вот.

Мюллер, торчавший у Штирлица все это время подмышкой, тихо шепнул:

— Товарищ Штирлиц, я забыл вам сказать, Сашка что-то знает про Хрущева, а точнее про его приезд в USA.

Рука Штирлица самопроизвольно полезла за кастетом.

«Сейчас будут бить!» — подумало тело и упало вместе с люстрой к ногам Штирлица.

Но Максим Максимович сдержался, что случалось с ним редко, и только тихо спросил, пытаясь настроить свой голос на добродушную волну:

— Что тебе, контра, известно про Хрущева?

Губа открылась и сказала:

— Пока ты здесь занимаешься погромом, лысый едет к ООН!

— Черт, не успел! — пробубнил Штирлиц. — Ну, не успел, так не успел… Ладно… Извините, что побеспокоил. Я просто так зашел.

ГЛАВА 12. ТАМ, ГДЕ БЕССИЛЕН МИНЗДРАВ

«А это уже серьезно!» — подумал Штирлиц.

Едкий смог от дымящейся сигареты глубоко проник в его легкие и разведчик косо посмотрел на грязный потолок.

«Да-а, видимо, это никогда не кончится…» — мрачно насторожился Штирлиц и сделал еще одно усилие.

Мирно капала вода из крана, по потолку мелькали гадкие тени. Штирлиц вновь закурил. Сигарета показалась ему менее приятной, однако он продолжал втягивать в свои легкие этот острый, едкий дым, пытаясь сбить ужасное напряжение.

…Прошло двадцать минут. Мускулы легендарного разведчика всех времен и народов были на пределе.

— Черт! — прошипел он. — Должен же быть в этом хоть кто-нибудь виноват?! Но кто? Кто? Кто эта собака?

Штирлицу показалось, что напряжение на минуту утихло, однако этот факт не помешал закурить ему третью сигарету и мускулы Максима Максимовича снова были на пределе.

— Скоты! — закричал он в пустоту. — Га-а-а-а-а-ды!

Что-то ужасное, отчаянное, жаркое, безвыходное было в этом крике. Но стены были глухи и помочь в этот момент Исаеву никто не мог, даже Минздрав, тем более, что последнему было далеко наплевать на временное напряжение мускул легендарного шпиона.

Вечерело. В номер Штирлица откуда-то из далекой России ворвались стихи великого Пушкина:

Вечер зимний, вьюга воет,
Снег безжалостный идет…

Разведчик почувствовал жар и нестерпимую усталость. Ноги сводило судорогой. Со лба стекали холодные струйки пота. Штирлиц вдруг понял, что это конец.

«Говорил же Мюллер, предупреждал! — горько подумал он. — О-о-о! Как это все-таки жестоко! И самое главное — низко! Низко!»

— Да, поймите же вы, наконец! Я не выдержу этого! — прокричал Штирлиц.

Это уже был крик не человека, это был рев быка, которого вот-вот должны были зарезать. Это был крик дикого слона, увидевшего подлую кобру. Это был крик загнанной лошади, раненного кабана. Это был крик тигра, нечаянно наступившего на раскаленное золото.

«Да, Мюллер был прав, что нужно…» — Мысль куда-то унеслась и на смену ей пришло еще одно кажущееся облегчение, но только кажущееся… Прошла минута и Штирлиц вновь почувствовал что-то ужасное. Ему показалось, что его душит кобра. И тогда… он собрал все свои последние силы и закричал:

— Мюллер! Дружище! Ты был прав! Надо чаще принимать слабительное! Запор — вещь серьезная! — внезапно все кончилось и Максим Максимович почувствовал величайшее облегчение.

Штирлиц закурил пятнадцатую сигарету и c чувством выполненного долга развернул свежий номер «Morning Star».

ГЛАВА 13. ТАЙНАЯ СИЛА КАЛЬТЕНБРУННЕРА

Бронированный автомобиль Первого секретаря ЦК КПСС с огромной скоростью несся из международного аэропорта «Кеннеди» к Нью-Йорку.

Никита Сергеевич был очень хмур, настроение, в политическом и идеологическом смысле, было ужасным — мало того, что не было никаких вестей от Штирлица, а тут еще эта шутка с колбасой, которую советское правительство решило в качестве экстренной помощи отправить голодающему народу Кубы; вместо того, чтобы принять ее и поблагодарить кого следует, кубинский лидер, а именно — Фидель Кастро, прислал лично Хрущеву следующую нагло-оскорбительную телеграмму:

Все в порядке. В вашем кале глистов и иной заразы не обнаружено.

«Скоты, — думал Никита Сергеевич. — Он хочет сказать, что мы им не колбасу выслали, а гавно. Следовательно и все, что мы делаем для их сраной Кубы — тоже понос. Ну, я им покажу Кузькину мать! Я им дам котях! Я вам такой Карибский кризис устрою, что до конца жизни Бермудский треугольник помнить будете!»

Суслов, сидевший рядом с Первым, противно чмокал губами и внимательно перечитывал засаленные листки бумаги.

«Не замышляет ли этот гений сапога и гороха против меня какую-нибудь пакость! — c ужасом подумал Хрущев и легко, ради проверки, врезал своему ближайшему соратнику по челюсти.

— Суслов, твою мать! Ты енто о чем думаешь?

— О вашем докладе в ООН, Никиточка Серге-е-е-ич!

— О моем докладе?

— Угу!

— Ну, и что же ты там, смерд, надумал?

— А ничего… Так… кое-какие замечания… вообще-то все нормально, есть слог, стиль, другие подобные штучки…

— Шож тебе еще, псина, надо?

— Никиш, а ты не обзывайся! Че обзываешься-то? Вот ты пишешь «вжопу вас всех без хрена с палочкой…» или «А на срать я хотел на весь ваш империализм…»

— Ну…

— Баранку гну! Тупак безграмотный! «В жопу» пишется раздельно, а «насрать» — вместе!

— А пошел ты! — зевнул Хрущев и лениво отвел взгляд к окну.

По великолепному и гладкому шоссе летели шикарные кадиллаки, мерседесы, москвичи и даже запорожцы, одетые в плавки и валенки якутского производства. Вместе с ними довольно быстро двигался и бронированный «запорожец» советского правительства, управляемый лиловым негром в белых перчатках.

Никита Сергеевич немного позавидовал этой веселой стране, увидев такое обилие шикарных машин, и впал в уныние, но вспомнив, что сегодня он им задаст «жару», пришел в свое обычное состояние. Шофер — лиловый негр в белых перчатках непринужденно вел бронированный «Запорожец» к Белому дому, туда, где Хрущева должны встретить так, как этого заслуживает особа такого ранга, как глава правительства Великого Совдепа. Этот факт Хрущева на минуту развеселил, но посмотрев на угрюмого Суслова и на грузного лилового негра, товарищ Первый снова впал в уныние и скуку.

«Эх, Федя, Федя! Ну разве ж можно так шутить! — подумал Хрущев. — Ну, неужели для этого мы тебя засылали на Кубу?»

— А что, Штирлиц встречался с Федькой-то? — спросил Никита Сергеевич у Суслова.

— А как же, благодаря Федору Макаровичу и была отправлена вся верхушка Третьего Рейха в места, не столь отдаленные; Штирлиц руководил этим делом, Федька помогал.

— А теперь позорит нас на весь мир.

— Это вы про колбасу?

— А про что же еще то? Про ее родимую!

— Не знаю, как можно спутать колбасу с калом?

— А какая колбаса то была? — Никита Сергеевич вытер свою потную лысину замасленной рубашкой Суслова.

— «Останкинская». Зажрались! А помните, когда мы послали… дай бог памяти, четыре года назад, Шампанское в Англию? Что они нам сказали?

— Ну, чего? Не помню я!

— Як же ты не помнишь, Никита?

— А-а! — рассмеялся Хрущев. — Они нам прислали заключение медицинской экспертизы Центральной Лондонской клиники, как щаз помню:

Уважаемый господин Хрущев!

Вашу мочу мы подвергли тщательному анализу. Все в норме. Сахара нет, белков нет!

— А ты говоришь — колбаса! Над нами весь мир ржет! Придурок ты! — Суслов не на шутку рассвирепел.

— Это кто — придурок?! Ты кому такие вещи говоришь?

— Тебе, тварь!

— Ну ты, фраер, заткнись, щас как дам больно!

— Господа, — на чистом русском языке проговорил шофер. — На вас же люди смотрят!

И действительно, по обеим сторонам автомобильной магистрали толпились любопытные американцы с цветами, Пепси-колой, сосисками, сардельками, тушенками, очаровательными проститутками и кубинскими сигарами.

У Хрущева засверкали глаза, когда он увидел транспаранты алого цвета с надписью:

Товарищи, через двадцать лет наше поколение будет жить при коммунизме!

Догоним и перегоним Америку!

— Сусликов, твою мать! Я не пойму, мы где: в Нью-Йорке, в Москве или еще где?!

— В Штатах мы, в них родимых. Просто эти проклятые капиталисты нашего языка не знают, вот и вывесили КПСС знает что.

— Издеваются, — пробурчал Хрущев.

— Что по этому поводу скажет Кальтенбруннер! — неожиданно для себя и для Хрущева сказал Суслов.

— Чего?! — хором прокричали Хрущев и лиловый негр.

— Ой, простите, товарищ Первый секретарь. Это у меня так… просто вылетело, сам не знаю, почему. Наверное, все из-за Штирлица! — и Суслов мирно потупил глазки.

— Смотри у меня, харя! Давно сортир не драил? — Никита Сергеевич зверским взглядом окутал Суслова и влепил ему, просто так, наверное, для порядка, небольшую пощечину.

Суслов расплакался. Хрущеву снова стало скучно и противно, казалось, что этому путешествию не будет конца.

«Ну, Федька, смотри у меня! Я умею сажать не только кукурузу! Я найду на тебя управу!» — Никита Сергеевич еще раз вытер свою лысину и мельком плюнул в морду Суслову, который удивился этому необычайно и заплакал сильнее.

— Плачь, плачь, срачная задница, Нью-Йорк слезам не верит! Эти сытые хари еще будут возносить меня на самые высокие пьедесталы! Я буду учить их строить социализм! — Хрущев посмотрел в окно и наивно заулыбался. Толпа скучных американцев не заметила его улыбки и продолжала с удивительным бесстрастием пожирать сардельки. — Сусликов, твою мать! А выпустили ли почтовую марку с моей xa… физиономией, в честь моего приезда в Штаты?

— Выпустили, выпустили, — заплаканным голосом сказал Суслов.

— Ну и что же?

— «Ну и что же?» — передразнил Суслов.

— Ты чо дразнися? А?! Я тэбе спрашиваю, берут марки-то?

— Не-а!

— Чавось?

— Нет, говорю тебе, не берут! На хрена им, Никита, нужны твои марки! Их и приклеить то никуда нельзя!

— А шо ж, трудно сробить шо ли? Харькни, да клеи себе, на здоровье, хоть на задницу.

— Да плюют то не туда, куда надо…

Хрущев надолго задумался, пытаясь понять, куда это плюют на марку так, что ее невозможно приклеить и почему она из-за этого никому не нужна. «Не понятно, — подумал Хрущев. — Надо спросить у Штирлица. Но что бы по этому поводу скажет Кальтенбруннер? Стоп! Какой еще там Кальтенбруннер? Причем здесь он? И вообще, кто он такой?!»

— А кто такой Кальтенбруннер? — поинтересовался Никита Сергеевич.

— А бог его знает! — сказал приглушенный голос из багажника.

— Кто это? — хором спросили Хрущев и Суслов.

— Так это же я, Пельше.

— Пельше, твою мать, ты чего там делаешь? Полезай сюды! Ты то мне как раз и нужен. Шофер, останови машину! Эй вы, там, оглохли, что ли? Stop car! Stop! I sad, чувырло!

Автомобиль остановился, из багажника вылез дорогой товарищ Пельше. Через минуту с грохотом открылся капот и из-под радиатора начал выползать Борман.

— Здравствуйте, Никита Сергеевич! — поздоровался Пельше.

— Guten Tag! — поприветствовал Мартин Рейхстагович.

— Хиллоу, халлоу! — неохотно поздоровался Хрущев. — Живо в машину, тут люди кругом, еще покалечат не на шутку.

Автомобиль вновь тронулся, дорогой товарищ Пельше начал записывать очередное послание Центра Штирлицу:

«Алекс — Юстасу.

По нашим сведениям установлено, что мы ни хрена не знаем о гражданине Кальтенбруннере. Однако, среди членов ЦК, как зараза, распространяется страшная болезнь, суть которой состоит из двух вещей:

1. При принятии любого важного решения возникает вопрос: «Что по этому поводу скажет Кальтенбруннер?»

2. Кальтенбруннера никто не знает и в глаза его никогда не видели.

Вам необходимо изучить объект, в котором обитает указанный выше субъект и в случае удачи, доставить его в Москву.

Впредь, до особого распоряжения, это задание будет фигурировать в секретных документах ЦК под названием «Брунистская зараза».

Алекс».

— А что вы там делали, в багажнике? — спросил Никита Сергеевич. — И кто это с вами, говорящий по-перуански?

— Так работа же у меня такая, — гордо сказал Пельше. — А это Борман! И говорит он не по-аргентински, как вы изволили выразиться, а по-китайски. Он немец английского происхождения, бывший фашист и рейхсляйтер. Хотя Андропов говорит, что он наш человек и работает на его ведомство давно.

— А-а! — протянул Хрущев. — Это тот, который побирался у меня под носом! Дорогой товарищ Пельше, а на хрена он нам?

— Нужен, Никита, нужен! — Пельше тоже стало жарко и он открыл окно. — Я тебе потом расскажу.

Вдруг Пельше увидел плакат с надписью:

Колхозники Техасщины,

Мичиганщины и Примиссисипья!

Дадим трехлетку досрочно!

«Бред какой-то!» — подумал дорогой товарищ Пельше и закрыл окно. От этого плаката ему стало как-то холодно, в глазах появился туман.

Когда автомобиль главы Советского правительства подъехал к Нью-Йорку, Пельше торжественно обратился к Хрущеву:

— Никита, помни, что ты представляешь великую страну! Веди себя достойно, кедами по трибуне не стучи, гопака не пляши! Не матерись… И вообще, веди себя в рамочках.

— Ты кого это, cpaka срачная с хреном безмозглым, учишь? — культурно оборвал его Хрущев. — Я без тебя знаю, как мне себя вести с этими проклятыми янки.

Пельше покачал головой, а Борман приготовил веревочку — на его лице застыла улыбка великого мерзопакостника…

Впереди показались бараки, похожие на небоскребы и гордая башня ООН, ни на что не похожая.

ГЛАВА 14. НАД ЧЕМ СМЕЮТСЯ ШПИОНЫ

В эту ночь Штирлиц не спал. Великое потрясение постигло легендарного разведчика. Чудовищные душевные муки одолевали его четкий и холодный рассудок. «Что делала эта грязная фашистская сволочь под карбюратором? Что эти злыдни замышляют? На кого делать ставку? На лысого или на толстого? И что, наконец, означает эта шифровка?» — думал он, сидя на унитазе и читая вечернюю «MORNING STAR».

Но Родина ждала твердых решений от своего кумира и Штирлиц ровно в три часа ночи вызвал радистку.

«Юстас — Алексу.

Все в порядке, против вас никто ничего не замышляет, можете спокойно работать. Товарищу Федору Остаповичу Русову объявлен строгий выговор и лишение квартальной премии, и вообще, этого Kacmpy мы поставили на вид. Так что все негры довольны. Кроме этого, я лично заставил его сожрать сто килограммов «Останкинской».

Кальтенбрунер находится в Берлине, вся информация о нем у товарища Хонекера (говорят, что он, Хонекер, голубой, но мой вам совет: не верить этим слухам. Вы меня понимаете?). В случае необходимости, готов вылететь за ним немедленно».

Юстас».

Через пять минут в номере Штирлица раздался телефонный звонок и кто-то, голосом Никиты Сергеевича, прошипел:

«Алекс — Юстасу.

Ответственность за провокацию при моем выступлении в ООН полностью ложится на вас.

В случае каких-либо инцидентов — получите по роже.

За поклеп на моего друга, товарища, партнера и брата — товарища Хонекера ответите по всем статьям, в том числе и по двести семнадцатой.

Алекс».

— Слушаюсь, товарищ Первый! — отрапортовал Штирлиц, но, услышав короткие гудки, добавил: — Дебил, тебя еще, лысый, научат говорить со мной!

Молодая радистка услужливо на подносе принесла Штирлицу банку тушенки. Максим Максимович подобрел, Хрущев стал ему неинтересен.

— Тебя как звать то? — участливо спросил Штирлиц, поглаживая грязной рукой нежное бедро девушки.

— Так… Маруся же я.

— Маруся! Это хорошо! Ну что ж, Маруся, давай-ка займемся тем, чем все нормальное человечество занимается в это время! — полковник Исаев украдкой посмотрел на часы. Стрелки показывали 3.20. Штирлиц разделся и прижал к себе груди девушки, смущенная радистка кокетливо прошептала «Не надо!» и полностью отдалась.

В это время Шлаг, лежащий под ванной в номере Штирлица неожиданно для себя проснулся. Быстро умывшись, он здесь же, под ванной, одел новую сутану и пополз к Штирлицу.

— Ну, что ты вся сжимаешься, девочка моя, расслабься! — страстно шептал разведчик, облизывая девушку.

— Штирлиц! Вы слышите меня? — глухо проговорил пастор Шлаг, уже лежащий под диваном влюбленных.

— Кто это? — насторожился разведчик.

— Это я, Шлаг, — пробубнил все тот же противный и глухой голос.

— Дебил, ты что здесь делаешь? — надевая штаны, спросил Штирлиц.

— Послушайте, я в разведке не первый год, — цитируя Штирлица, начал Шлаг. — Я не позволю оскорблять себя, как вы выразились, идиотом. Я к вам от Бормана и товарища Брежнева.

— Ты чего, папаша, совсем обурел?! Тоже мне святоша! — полковник Исаев машинально полез за кастетом.

«Сейчас будут бить!» — подумал пастор. Но удара не последовало.

— От кого? От Бормана? — Максим Максимович спрятал кастет и вытащил толстого Шлага за несколько уцелевших волос на его безобразной лысине. — Ну, чего надо?

— Послушайте, я все слышал и все знаю! Я ехал вместе с ними к ООН.

— Вместе с ними? Где же ты, дружище, там уместился?

— Пустяки! Но если вас это интересует, то в промежутке между аккумулятором и карданным валом! — гордо заявил пастор Шлаг.

— Да, тяжело, наверное, было. Ну, так что ж ты там, собака, слышал?

— Во время выступления вашего, ну, этого, лысого, тама, — пастор показал куда-то пальцем, — сработает одно из адских устройств Бормана. Кроме этого, Леонид Ильич передал вам вот этот пакет.

Штирлиц вскрыл большой конверт, в котором, кроме фальшивых долларов, лежало несколько исписанных листков бумаги и отпечатанная на пишущей машинке записка:

Максим Максимович!

Если вы хотите участвовать в финале, подложите эти бумаги к докладу Первого. За мной дело не станет.

Вы меня понимаете?

Ваш дорогой Леонид Ильич.

Полковник Исаев бегло прочитал указанные документы и от души рассмеялся. Взглянув на пастора, он прошипел:

— Что ты, собака, имеешь против моего любимого друга Бормана? А?! Иди и помогай ему! Чем больше сработает его адских устройств в ихнем гадюшнике, тем лучше!

Пастор, потянув за собой весьма длинную сутану, мирно удалился, не забыв отрапортовать:

— Служу полковнику Исаеву!

Штирлиц еще немного поржал, посмотрел на часы и принялся за прерванное важное дело. Маруся встрепенулась и ласково заморгала глазками.

ГЛАВА 15. КОНЦЕРТ ПО ЗАЯВКАМ ШПИОНСКИХ ТОВАРИЩЕЙ

— Дорогие мои! Товарищи ньюйоркцы, Нью-Йорки и граждане прилегающих улиц, кварталов, округов, районов, городов, селений и прилегающих к ним штатов! Я пришел сюды не для того, чтобы восхвалять вашу страну! Нет! В жопу всех вас, дорогие мои! Насрать мне на ваш проклятый капитализм! Я здесь для того, яночки родные мои, чтобы прославить свою страну! — Никита Сергеевич дрожащей рукой вытер потную лысину и тайком взглянул в зал ООН. Все были ошарашены. У Эйзенхауэра, сидящего в первом ряду, отвисла челюсть. Поборов невольное смущение перед таким сенсационным вниманием, Хрущев продолжил: — Я — человек простой, и не люблю громких фраз. Я вот тут когда ехал в Нью-Йорк, видел как ваши мерзкие челюсти поедали достаточно жирненькие сарделечки. Да, у нас этого нет, но я, товарищи янки, люблю социализм. Так вот, до каких пор, заедрени вашу мать и статую, вы будете порочить наше советско-социалистическое отечество? Вы — мелкие людишки и подлые подхалимы. — Хрущев уверенно показал пальцем в зал. — Вы — те, кто сегодня порочит меня, а завтра пьет со мной шнапс или водку. Вы — лицемеры и мерзопакостники. Вы — прохиндеи и политические проститутки. Вы — рогоносцы и скотобазы. Вы — гибриды мертвой кобылицы и живой курицы. Вы — голландские петухи, выращенные в Тюменской области на китайском корме…

Зал пришел в волнение, атмосфера становилась взрывоопасной. Господин Эйзенхауэр приказал своему помощнику принести ведро тухлых яиц и ящик прошлогодних помидоров.

— Скоты, вы хотите Кубу? Получите! — Никита Сергеевич скрутил две фиги на правой руке и показал это произведение залу. Все открыли рты. — Я вам покажу Кузькину мать! Я вам устрою капитализм в мировом масштабе! Мировой революции захотели? Вы ее получите! Это я вам обещаю.

Принесли помидоры и яйца.

— Вы — шпионы вражеских разведок, сейчас я к вам обращаюсь! Накось, выкусите! — произведение неформального искусства было изображено уже на двух руках. — Карибский кризис — это наша проблема, и не суйте свои грязные, вонючие срачки, а также гриппозные нюхательники туда, где и без вас воняет.

Первый помидор, брошенный «навесиком», мягкой посадкой приземлился на лысину Хрущева, струйки пахучей жидкости разбрелись по лицу и легко, мягко, и терпко стекали на доклад главы советского правительства. Послышался робкий смех, переходящий в оглушающий ропот. Пресс-атташе республики Зимбабве не выдержал и культурно вышел. Но он был один. Его никто не поддержал.

— Стыдно! А еще, президент! Тоже мне нашел солиста группы «Самоцветы»! Придурок, ты хоть знаешь, что по этому поводу может сказать Кальтенбруннер? — крикнул Хрущев, обращаясь к Эйзенхауэру, но вдруг, на минуту задумался, пытаясь понять, почему это он опять вспомнил Кальтенбруннера. И тут сработало одно из адских устройств великого мерзопакостника: трибуна развалилась и кто-то подлой рукой Бормана незаметно для всех стянул штаны Хрущева. Полуголый, в плавках «ADIDAS», Никита Сергеевич ничего не мог понять. Доклад он крепко держал в руке, но строчки сливались между собой и читать становилось все труднее. Зал ликовал. Один из представителей народной республики Ангола высморкался. Эйзенхауэр метким ударом бросил яйцо, удар оказался удачным и его яйцо угодило прямо в левый глаз Хрущева. Но Никита Сергеевич, сделав вид, что ничего не произошло, продолжил:

— Товарищи! Вы думаете, что вам здесь концерт группы «Scorpions»? Нет, вы глубоко ошибаетесь! Шоу Бенни Хилла я вам здесь показывать не намерен! — зал рукоплескал. Второй представитель республики Ангола сделал изящную улыбку и показал первому представителю республики Южная Корея свои изящные белые зубы. — Таким поведением вы позорите прежде всего себя, а не меня. Наберитесь хотя бы такта и выслушайте до конца мой доклад.

— Какого конца? — кто-то крикнул из зала.

— Звери! — рыдал Хрущев.

Но никто его уже не слушал: яйца, помидоры, пустые банки из-под пива, бутылки, остатки сарделек и сосисок летели к трибуне. Никита Сергеевич чувствовал себя полным идиотом и гневно вспоминал Штирлица. В конце концов он решил, что пора сматываться и на прощание, сняв башмак фирмы «Salamandra», стукнул им по грязному полу и громко бросил в зал свою историческую фразу:

— Ну я вам еще покажу Кузькину мать!

Мелкий пакостник, стоявший на оконной перекладине тридцатого этажа здания ООН потирал руки. Прошедший день можно было считать удачным. Борман, раскрыв парашют, прыгнул вниз и полетел куда-то на северо-восток, где его ждал Штирлиц.

ГЛАВА 16. ВЕЛИКОЕ ПРИЗНАНИЕ ГИТЛЕРА

Холод, проникающий в полумрак Бутырской тюрьмы не был бы сильно ощутимым, если бы окно камеры Гитлера было нормальным, вместо этого на месте окна виднелась безобразная дыра, в которую проникали все атмосферные осадки, наблюдавшиеся в январе одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

Адольф высунул свою изнуренную мордашку в эту дыру и увидел мрачные улицы чуждого ему города. Стало скучно и невыносимо, проступили еще несколько закругленных седин.

Внезапно в камеру вошел надзиратель. Злополучная баланда, которой пичкали несчастного фюрера, была поставлена на парашу.

— А твой друг, как его — Борман, уже на свободе! Один ты, придурок, сидишь тут. Ничего, скоро и твоя очередь.

«Es ist kalt!» — подумал Гитлер, а вслух сказал: — Как вы говорите? Простите, но я плохо понимать по-русски.

— Гитлер капут! — c издевкой сказал надзиратель. — Послушайте, товарищ фюрер, когда вас будут расстреливать, вас спросят, каково ваше последнее желание. Так вот, скажите, чтобы мне повысили зарплату; зовут меня Петя Рукомойников. Запомнила, фашистская?

— Хорошо… — прошептал Адольф Гитлер и принялся за баланду.

— Приятного аппетита! — C пренебрежением пожелал Рукомойников, когда увидел, что фюрер нечаянно засунул ложку в чан с дерьмом. — Да, холодновато здесь у тебя и окошко, я смотрю, не по сезону сделано. Эх паря, что ж ты полез-то в эту войну?

Петька закурил «Беломорину» и посмотрел на фюрера, устало пожирающего баланду.

Делать было нечего, но настроение было хорошее и располагало к беседе.

— Да, кстати, Гитлер Адольфович, вы вон на то окно, наверное, частенько смотрите? Небось, кроме этого здесь делать больше нечего? Ублюдкина-то знаете?

— Какого еще там Ублюдкина? — жуя хрен с сыром, спросил фюрер.

— Который жил как раз против нашей тюрьмы. Вон его окно.

— А-а, общались, батенька, мы с ним, общались!

— Ну так вот, — c хохотом произнес Петька, — теперь он живет как раз против своего дома.

Гитлер чуть не подавился и теперь уже рукой попал в чан с дерьмом:

— Как, и его забрали?

— Забрали!

— За что же?

— За общение с тобой, придурок! Эх, да ладно, че это я c тобой здесь треплюсь? Того и гляди еще и меня засадят в этот сортир…

Рукомойников вышел, оставив за собой свист ветра и унылую тоску. Гитлер доел баланду и вновь посмотрел на улицу. Ему стало немного жаль Ублюдкина — полулысого человека с бормановским типом лица. «Скотина, хоть бы пива дал! Вот интересно, что бы по поводу этого Ублюдкина сказал Кальтенбруннер?» Вспомнились строчки Пушкина:

Вечер зимний, вьюга воет,
Снег безжалостный идет…

Гитлер пустил слезу и не услышал, как дверь в камеру открылась и на пороге, как Ёжик в тумане, проступил Брежнев. Посмотрев на фюрера, он, издеваясь, продолжил:

Непогода важно стонет,
Песни зимние поет.

Гитлер заморгал глазками и вытер слезу. Леонид Ильич подошел к нему и по-отечески похлопал его по щечке, заметив при этом:

— Мужайтесь, мой фюрер, сейчас я вас буду щиссен.

— Как? Уже?

— А вы как думали? Церемониться с вами что ли? Товарищ Рукомойников, зайдите сюда на пару минут!

Вошел Рукомойников, волоча за собой пулемет «Максим».

— К стенке, скотина! — крикнул он, прислоняя фюрера к параше.

— O, mein God! — всплакнул Адольф Гитлер и затряс коленками.

Рукомойников принялся налаживать пулемет. Когда все было готово, в камеру вошел пастор Шлаг; посмотрев на фюрера, он прошептал:

— Мужайтесь, сын мой, все кончено, Господь, надеюсь, простит вас за все грехи, что совершил ты, скотина, на этой грешной земле.

— Спасибо, отец мой! — ответил Гитлер и вытер слезу.

Рукомойников дернул затвор, Леонид Ильич поднял руку и приказал:

— Готовьсь! Целься! Огонь!

Прозвучала беспорядочная стрельба. Камера наполнилась густым дымом, завоняло порохом.

— Черт! — заругался Рукомойников, заставив перекреститься пастора Шлага. — Опять заело! Наверное, патроны сырые!

— Вечно вы, товарищ, подводите меня, — сказал дорогой Леонид Ильич и дал понять Шлагу и Петьке удалиться.

Гитлер пришел в себя и попытался понять, где это он — в аду или в раю. Увидев грязные стены, он понял что в аду. «А где же черт?» — подумал Адольф Гитлер, разглядывая среди густого дыма прислужника дьявола; вместо этого, постепенно вырисовывалась тускнеющая физиономия Леонида Ильича.

— Я здесь, мой фюрер! Мы решили вам дать шанс.

— O, mein God! Только не надо меня больше щиссен! Bitte! Я прошу вас!

— Хорошо, хорошо! А теперь, мой фюрер, слушайте меня внимательно. Чтобы спасти вашу жалкую шкуренцию, вы должны подписать этот документ.

Гитлер взял листок бумаги на котором по-немецки с баварским акцентом было написано:

Объяснительная

Я, Адольф Гитлер, бывший глава Третьего Рейха, будучи в здравом уме, без принуждения и пытки, в ясном сознании признаю, что Никита Сергеевич Хрущев был моим тайным агентом в Советской России в период c 1933 по 1945 год с подпольной кличкой «Лысый».

А. Гитлер

Январь 1964 года.

— А чего тут подписывать, это и так правда!

— Как? — изумился Брежнев.

— А вы не знали? Ну знаете ли, батенька, видно сразу, что вы в политике недавно, — сказал Гитлер и подписал документ.

За окном шел снег.

ГЛАВА 17. ГЕНСЕК В ОТСТАВКЕ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГЕНСЕК!

Никита Сергеевич сидел в своем кремлевском кресле и занимался одновременно пятью делами: курил сигару, писал квартальный отчет, цедил виски, жрал половником черную икру и старался не замечать только что зашедшего к нему Брежнева.

«Тоже мне Цезарь,» — подумал Леонид Ильич.

— Ну что там еще? — спросил Хрущев.

— Все! — ответил сияющий Брежнев. — Король умер, да здравствует король!

Бумага, которую протянул Хрущеву Брежнев, воняла бутырским сортиром. Это Первый секретарь понял сразу. Но кроме этого, он отдал себе отчет в том, что пришел конец его политической карьеры. Документ, который прочитал Никита Сергеевич, был ужасным приговором.

— Брехня! — спокойно сказал Генсек. — Да, кстати, Леонид Ильич, я тут собирался в Сочи! Надо бы отдохнуть! Устал я от этой работы…

— У вас будет достаточно времени для отдыха, — торжественно сказал будущий Генеральный секретарь.

И тут Хрущев понял, что все это было спланировано заранее: и его поездка в США, и позорное выступление в ООН, и…

Никита Сергеевич нажал кнопку и вызвал секретаршу.

— Вот что, милая моя, закажите-ка билет на самолет в Сочи первым же рейсом.

— Все уже готово, товарищ бывший Первый секретарь, — сказала Катя Козлова, — заказное такси ждет внизу. Скатертью дорожка!

ЭПИЛОГ

За окном шел снег и Юрий Гагарин.

Леонид Ильич лениво опустился в кресло и, крякнув, спросил стоящего у окна Черненко:

— Константин Устинович, а что, товарища Штирлица еще не убили?

— Однако, не знает моя? Надо у Пельше спросить! — ответил Черненко.

— У дорогого товарища Пельше?

— Да. А у кого же еще? На то он и Пельше, чтобы все знать.

— Пельше, Пельше… — генсек на минуту задумался и вызвал своего помощника.

Вошел аккуратный человек пожилых лет, очень похожий на Леонида Ильича, но с физиономией Бормана.

— Вот что, Мартин Рейхстагович, — сказал четырежды герой Советского Союза, — узнайте-ка, где находится товарищ Пельше и пригласите его к нам.

Борман покорно кивнул и вышел, не забыв при этом рассыпать канцелярские кнопки на стул, на котором обычно сидит Константин Устинович.

— Однако, не понимает моя, зачем нам Штииц? — садясь на стул, удивился Черненко, и громко ойкнул от боли, поразившей его зад посредством кнопок Бормана. — Однако, Брежнев Леонидыч, этот фашист со своими кнопочными штучками мне порядочком надоел! Весь задник мой истыкан, как паровоз…

— До свадьбы заживет! Тем более все это мелочи по сравнению с тем, что я хочу вам сказать… Дело в том, что для товарища штандартефюрера Исаева есть новое задание, — тихо произнес Генеральный секретарь, мельком представив себя в облике пятнадцати Героя Социалистического труда и тринадцати Героя Советского Союза.

— И я того же мнения, дорогой мой товарищ Леонид Ильич.

А за окном шел снег и Юрий Гагарин.

Книга четвертая. КОРЕЙСКИЙ ВОПРОС

ОТ АВТОРОВ

Написав роман «Как размножаются ежики», мы не собирались возвращаться к этой теме, если бы не настоятельные просьбы одного московского издательства. Повинуясь им, мы приостановили свой роман этого десятилетия, именуемый «Поросята», и разродились «Корейским вопросом». Годы шли, мы постарели, постарел и наш герой. Теперь он стал пенсионером и от долгого проживания в нашей родной стране изрядно «осоветился». Это не свидетельствует о его падении, в какой-то мере и здесь происходит очередное становление нашего Штирлица. С годами образ его становится все более душевным, объемным и притягательным, на сколько бы лет он ни смотрелся. Мы будем признательны, если читатель не станет искать в этой части подобие нашей первой удачи (или неудачи). Или, более того, отголосок или альтернативу многочисленных продолжений, написанных известными и не известными нам авторами. Мы их все равно не читали. Думается, что у нас получился совершенно другой роман, также как и мы по каким-то причинам стали совершенно другими людьми.

П. Асс, Н. Бегемотов

ПРОЛОГ. СТРАНА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА

За окном ходили кругами охранники и часы на Спасской башне Кремля. Все охранники были в милицейской форме и, чтобы не выделяться из толпы, имели хмурые и заспанные лица. Цоканье подкованных каблуков звучало гораздо громче тиканья часов, но внезапно часы встрепенулись и громко пробили полдень.

— Послушай, Сусликов… — молвил развалившийся в мягком кресле Генеральный Секретарь.

Суслов отвернулся от окна.

— Я не Сусликов, Леонид Ильич, я — Суслов, — вежливо, стараясь не обидеть лидера Партии, поправил Суслов.

— Послушай, Суслов, — не обиделся Леонид Ильич, — а как там поживает наш лучший советский разведчик Штирлиц?

— Он на пенсии, Леонид Ильич.

— Как на пенсии? — удивился Брежнев. — И сколько же ему лет?

— Около семидесяти.

— Мне тоже уже давно около семидесяти, а я все еще на своем посту! Если человек нужен Партии, Родине и делу Мира, какое право он имеет уходить на пенсию?

— Вы совершенно правы, дорогой Леонид Ильич!

— Надо найти товарища Штирлица. Для него нашлось новое, чрезвычайно важное задание!

— Будет исполнено, найдем! — подобострастно кивнул Суслов и вышел из кабинета.

А за окном отсвечивали на солнце охранники в милицейской форме и часы на Спасской башне Кремля.

ГЛАВА 1. РУССКИЙ РАЗВЕДЧИК НА ПЕНСИИ

— Максим Максимыч, твой ход! — азартно выкрикнул старик Панкратыч, взмахнув длинными руками.

Все пенсионеры терпеливо уставились на названного в ожидании — какую кость он выложит на стол?

Максим Максимыч Исаев был пожилым крепышом с открытым волевым лицом и бдительными глазами разведчика. Он действительно всю свою жизнь провел в контрразведке, более того, это был лучший разведчик всех времен и народов, человек-легенда. Расскажи об этом его партнерам по домино, они бы только посмеялись и не поверили. Легенда не может сидеть возле дома и курить со стариками на лавочке.

Выйдя на пенсию, Исаев до сих пор чувствовал себя засекреченным агентом. Никто из его приятелей пенсионеров не знал, кто он есть на самом деле. Бытовало мнение, что в годы войны Максим Максимович длительное время был в немецком тылу, поскольку, выпив, говорил исключительно по-немецки. Эта особенность, да еще сдержанный, невозмутимый нрав привели к тому, что соседи прозвали его в шутку «Штирлицем», на что Исаев никак не реагировал, потому что привык.

Штирлиц взъерошил свои еще густые волосы и, грохнув о стол ладонью, хрипло сказал:

— Рыба!

Старики повскакивали с лавочек и стали обсуждать, как не надо было ходить до того, как Штирлиц сделал «рыбу». Штирлиц усмехнулся, встал из-за перекошенного стола, сколоченного под открытым небом из занозистых досок, собрал в карман со стола монетки, потянулся и захотел пива.

— Панкратыч, одолжи рубль до понедельника! С пенсии отдам, гадом буду!

— Извини, Максим Максимыч, — старик Панкратыч развел своими длинными руками, — я на мели.

— Все вы тут на мели, — буркнул Штирлиц, — как пароходы в луже!

Может быть у кого-нибудь здесь и был рубль, но просить его у бережливых стариков было бесполезно, поскольку отдавать долги Штирлиц считал ниже своего достоинства.

Легендарный разведчик взял свой костыль, прислоненный к дереву, и побрел домой, где, как помнится, у него стояло на балконе несколько пустых бутылок.

Лифт, как было заведено в стране развитого социализма, не работал. Штирлиц, болезненно кряхтя, стал подниматься по лестнице на пятый этаж. Проходя мимо почтового ящика, он даже не обернулся. Газет он не выписывал, потому что почту воровали, и не читал, опасаясь испортить зрение мелким шрифтом. Работая в разведке, он и тогда избегал всяческих шифровок и мелкого убористого почерка. А что касается писем, так их никто ему не писал, ибо Штирлиц был круглым сиротой.

Открыв отмычкой дверь своей квартиры, Штирлиц прошел на балкон, где, покопавшись в куче разного хлама, извлек пять пивных бутылок. У одной было отбито горлышко и Штирлиц, с сожалением покачав головой, запустил ею с балкона.

— Вот ведь зараза! — сердито молвил Исаев. — Тут едва на одну бутылку наберется, а мне хочется как минимум пять!

Как Герой Советского Союза, Штирлиц получал персональную пенсию, но и эта пенсия разлеталась в две недели. Ему вспомнилась его молодость, прошедшая в Германии сороковых годов. Денег можно было стрельнуть в Рейхе у любого, все знали Штирлица в лицо и давали не только быстро, но и как бы охотно. Да и «Центр» ежемесячно подбрасывал кругленькие суммы на вербовку агентов. Золотое время! А какое было в Германии пиво!.. Теперь там социализм, и пиво, наверно, тоже социалистическое…

Штирлиц сглотнул старческую слюну, побросал бутылки в авоську и неспешно двинулся в магазин. Бутылки он решил сдать, а на вырученные деньги посетить пивную «Красная шапочка».

Не так давно на город, как кирпич на голову, упала ранняя весна, апрельское небо все еще было затянуло свинцовыми облаками, но на деревьях уже проклевывались острые листочки, подобные зеленым буденовкам.

Штирлиц шел по улице, старательно обходя лужи, но не прохожих. Если кто-нибудь из встречных подворачивался ему под локоть, того Штирлиц с ворчанием толкал прямо в грязь:

— Ну, чего толкаетесь-то? Думаете, раз человек стар, то можно его и с асфальтом сровнять? А я за вас воевал! Кровь свою проливал на чужбине!

На вид Штирлиц вовсе не казался старым, а имел вид пьяного работяги. Возражать такому было опасно — кому охота нарваться на ответный поток матерной брани, а то получить по морде, на что советские работяги большие мастера? Глаза у Штирлица были задумчивыми — такой как даст по голове, очень даже запросто.

Постукивая костылем, русский разведчик вошел в винный магазин, где толпилась неорганизованная толпа галдящих граждан, прорывающихся к прилавку.

Костыль, кстати, у Штирлица был особенный. Его подарил знаменитому советскому агенту сам Никита Сергеевич Хрущев. Палка костыля была выполнена из красного дерева, внутри — полая и залита свинцом, а массивный загнутый набалдашник — из красной меди. Красный цвет очень нравился Штирлицу. Во-первых, красиво и по-пролетарски, во-вторых, не видно крови, если дать кому-нибудь по голове.

Не обращая внимания на очередь, словно он шел по пустынному пляжу, Штирлиц пробился к продавщице и уверенно выставил на прилавок свои бутылки.

— Куда без очереди? — препротивным голосом заорал на него здоровенный и красномордый детина с пудовыми кулаками. — В репу захотел, старикан?

— Это вы мне? — язвительно поинтересовался Штирлиц, становясь к нему в пол-оборота.

— Тебе, старый козел!

Штирлиц ядовито ухмыльнулся, давно уже на него так не нарывались.

— Я не козел! — процедил сквозь зубы вежливый Штирлиц. — Я Герой Советского Союза, ветеран войны! Мне не только можно, но и нужно брать все без очереди!.. Спасибо, милая, — Штирлиц принял от продавщицы мелочь и снова повернулся к здоровяку. — Понял, засранец?

— Все вы ветеринары! — не унимался здоровяк. — Небось в тылу отсиживался, да консервы американские жрал, а теперь без очереди лезет! У меня у самого отец воевал!..

Теперь, когда Штирлиц избавился от стесняющих его бутылок, которые в пылу спора могли разбиться, и засунул мелочь в карман, лицо его разительно изменилось. Прищурившись, словно прицелившись из нагана, он с размаху дал своим примечательным костылем в орущую красную морду. Удар профессионала тут же прекратил зловонные потоки брани, детина повалился на пол, и толпа стала спешно его затаптывать, чтобы оказаться поближе к прилавку. В который раз Штирлиц убедился, что костыль гораздо сподручнее, чем любимый кастет.

Бывший разведчик не стал ждать, когда в винном начнется драка между агрессивными алкашами, и поспешно вышел из магазина. Лет двадцать назад, он, может быть, устроил бы там антиалкогольный погром, но сейчас решил не разменивать свою жизнь на такие мелочи.

— Девяносто две копейки, — пересчитал он мелочь из кармана. — Всего на четыре кружки! Вот ведь черт, а до пенсии еще целая неделя!

Штирлиц еще что-то бубнил себе под нос, а ноги уже сами несли его знакомой дорогой в пивную.

Пройдя мимо двух розовощеких пионеров, Штирлиц посетовал, что подрастающее поколение совсем перестали воспитывать. Давно уже Штирлица не приглашали в школы на «встречу с ветераном», а эти встречи для него были небольшим подспорьем — во время рассказов можно было пить чай с пряниками и вареньем, таким образом сэкономив на обеде пару рублей.

Здесь мысли Штирлица автоматически вернулись к занимательному вопросу — почему ему платят такую маленькую пенсию? Ответ на этот вопрос Штирлиц знал. Лично ему могли бы дать любую, но тогда вокруг всем стало бы обидно и завидно, а это уже никак недопустимо в стране всеобщего равенства.

ГЛАВА 2. В ПОИСКАХ ПРЕМИИ

В пивной было грязно и накурено, но посетители этого уже давно не замечали. В воздухе висел тошнотворный запах: коктейль пива, воблы и пота отдыхающих тружеников. По облезлым и давно не крашенным стенам, ничуть не таясь, маневрировали когорты крупных тараканов. Посетители и тараканы мирно сосуществовали под одной крышей.

— Сегодня пиво разбавляют или не доливают? — деловито спросил Штирлиц, входя в заведение.

— Разбавляют! — ответили ему хором пьющие мужички. — И не доливают!

Штирлиц поприветствовал знакомых, которые пропустили его без очереди к пивному автомату, и налил четыре кружки.

Прихватив несколько соленых баранок, Штирлиц встал у дальнего столика, и только там как следует огляделся. Опять сработала его многолетняя привычка проверять, нет ли за ним хвоста.

Штирлиц глазом опытного резидента определил контингент посетителей. Слева от него четверо молодых парней потихоньку разбавляли пиво водкой и спорили о пост-модерне. Пятый, интеллигентного вида очкарик, что-то бурча себе под нос, чистил дохлого окунька, видимо, найденного здесь же. За соседним столом справа веселая компания обсуждала достоинства какой-то блондинки, с которой все находились в каких-то запутанных отношениях. В другой компании забавлялись тем, что по очереди рассказывали друг другу похабные анекдоты и громко ржали, поощряя друг друга, хотя почти все анекдоты были абсолютно несмешными. Изредка, правда, попадался хороший анекдот о разведчике Штирлице.

— Идет Штирлиц по коридору, а на встречу ему Борман, — взахлеб рассказывал один из компании. — Штирлиц, вы еврей? — спрашивает Борман…

«И это знают», — усмехнулся Штирлиц. Он уже давно привык к своей популярности и чувствовал себя народным героем. Однажды даже пошутил — «Народ и Штирлиц — едины».

Он отхлебнул от кружки большой глоток, потом повернул голову налево, улыбка сползла с его лица, Штирлиц остолбенел.

Возле самой стены, в полумраке, все такой же толстый, лысый, с отвисшими щеками и слюнявыми губами стоял… Борман!

От неожиданности Штирлиц икнул и залпом выпил кружку.

«Это Борман или только похож на Бормана?» — спросил себя Штирлиц.

Борман прислушивался к очередному анекдоту, тихо хрюкал и отпивал из кружки маленькими глоточками.

«Точно Борман! — убедился Штирлиц, услышав такое знакомое ему хрюканье. — Но что он тут делает? Неужели решился приехать интуристом? Нет, интурист не зашел бы в этот пивняк. Этот пивняк засекречен, его и местные-то не все знают… Неужели этот фашист живет здесь, в Советском Союзе?»

Ничего не подозревающий толстяк, в котором Штирлиц признал Бормана, достал кошелек и стал выуживать из него скомканный рубль, намереваясь взять еще пива.

«Умно, — похвалил Бормана опытный разведчик. — В то время, как этого гада ищут по всему белому свету, он прячется там, где его меньше всего будут искать! В Москве!»

Потрясенный ожившим призраком Бормана, Штирлиц выпил еще одну кружку, да так, что и сам не заметил этого.

«И куда только смотрит КГБ? Оголтелый нацист, зарвавшийся убийца разгуливает по улицам, а всем по-фигу! Надо бы настучать, куда следует».

Штирлиц был патриотом. Решив заложить Бормана, он с хрустом надкусил баранку и запил ее третьей кружкой. На душе его потеплело.

«А что, хорошая мысль! — похвалил он себя. — Денег ни хрена нет. Если я сдам Органам такого важного преступника, неужели они не отвалят мне премию? Наверняка за такие вещи дают какую-нибудь специальную премию… Имени Павлика Морозова, например… А ведь я еще дома знал, что четырех кружек мне не хватит, надо по крайней мере пять! Вот ведь, как предчувствовал!»

Разведчик опрокинул последнюю кружку, наблюдая как по стенкам стекают остатки пива, и решительно выскочил из пивной. Конечно же, у него была уже не та хватка, что раньше, но профессионал и на пенсии остается профессионалом!

— Стоп! — осадил себя Штирлиц. — А вдруг, пока я буду бегать за чекистами, Борман возьмет и смоется? Нет! Надо остаться и выследить, где эта свинья нашла себе логово!

Штирлиц присел на скамейку под деревом, закурил «Беломорину» и стал терпеливо следить за выходом. Ждать пришлось недолго. Минут через сорок Борман, ковыряя в зубах обгоревшей спичкой, вышел на свежий воздух и, покачиваясь, зашагал по улице. Штирлиц незаметно пошел за ним след в след, даже если Борман наступал в лужи.

Бывший партайгеноссе, как ни в чем не бывало, посетил продуктовый магазин, где без очереди, помахивая какой-то книжечкой, купил докторской колбасы, два пакета вчерашнего молока и черного хлеба.

Потом постоял у газетного стенда, читая статью в «Правде». Прочитав и неопределенно хмыкнув, сел в троллейбус и проехал ровно две остановки.

Размахивая сумкой с продуктами во все стороны и ни разу не обернувшись, Борман вошел в пятиэтажную «хрущебу», поднялся на второй этаж и скрылся в квартире.

— Квартира номер восемь, — запомнил Штирлиц и предусмотрительно записал номер на ладони. — Ничего не боится, гад! Ну-ну! Посмотрим, что ты запоешь на Лубянке!

Через полчаса Штирлиц был в своей альма-матер. Показав часовому удостоверение Почетного Чекиста, Штирлиц прошел в приемную, проскочил мимо изумленной секретарши и без стука вошел в кабинет какого-то генерала.

— Товарищ, вы кто? — строго спросил генерал.

— Я — Штирлиц! У меня дело особой важности! Пришел сообщить, что встретил в Москве бывшего партайгеноссе Бормана!

— Штирлиц? Вы — тот самый Штирлиц?

— Вот именно! Тот самый Штирлиц, и встретил того самого Бормана! Дайте мне двух чекистов с двумя заряженными наганами, через полчаса я приведу к вам этого фашиста!

— Одну минуту, товарищ Штирлиц, присаживайтесь…

Генерал взял телефонную трубку и набрал двухзначный номер.

— Юрий Владимирович? Задников вас беспокоит… Нашелся Штирлиц, которого вы приказали разыскать. Да нет, не из вытрезвителя, сам пришел! Так точно! Слушаюсь, будем ждать…

Штирлиц непонимающе посмотрел на генерала Задникова.

— Вам удобно? — спросил генерал, честно глядя на Штирлица. — Кофе хотите?

— Какой, в задницу, кофе, когда Борман на свободе?! Я его еще в годы войны два раза пытался взорвать динамитом, а вы тут расселись, как на именинах!.. А так, кофе, конечно, хочу!

Генерал, не обидевшись на тираду Штирлица, нажал кнопку на селекторе и заказал:

— Три кофе.

— А третий кому? — спросил Штирлиц, закидывая ногу на ногу.

— Третий для меня!

В дверях появился суровый человек в штатском.

— Юрий Владимирович! — вскочил генерал. — Вот он, тот самый Штирлиц.

— Андропов, — представился шеф КГБ.

— Штирлиц, — разведчик пожал протянутую руку.

Генеральская секретарша внесла поднос с дымящимися чашечками кофе. Никто из мужчин не сказал ни слова, пока она не ушла.

«Немая, наверное», — подумал Штирлиц и с уважением посмотрел на Андропова.

ГЛАВА 3. БОРМАН НИКОМУ НЕ НУЖЕН

— Искренне рад, что лично познакомился с вами еще при жизни, — витиевато произнес Юрий Владимирович. — Вы ушли на пенсию во времена моего предшественника, я уж думал, не судьба! Для меня это большая честь — лично познакомиться со знаменитым разведчиком Штирлицем!

Юрий Владимирович говорил с такой неподдельной искренностью, что на мгновение у Штирлица даже промелькнула мысль — не хочет ли он взять у него автограф?

Андропов хотел, но потом решил, что автограф Штирлица можно будет выдрать из его досье.

— Да что вы все обо мне! — бросил Штирлиц. — Пора бы вам лично познакомиться со знаменитым фашистским палачом Борманом!

Выпалив последнюю фразу, Штирлиц осторожно отпил глоточек кофе. Кофе был ароматным и вкусным, как раз таким, к какому он привык в Германии.

— Что нам до Бормана? Борман нам ни к чему, — ласково покачал головой Андропов. — Нам именно вы нужны!

— Как это, ни к чему? — патриотично возмутился Штирлиц. — Ну знаете ли!..

— Борман был советским разведчиком, только еще более законспирированным, чем вы. Настоящая его фамилия Сидоров.

Штирлиц поперхнулся.

— Да, да, — подтвердил генерал. — Неужели вы думали, что в Рейхе на нас работал один Штирлиц?

— Честно говоря, я и до сих пор так думаю, — обидчиво сказал разведчик. — Кроме меня там были только идиоты и садисты.

— Многие только притворялись садистами, чтобы никто не заподозрил в них наших агентов. В нашем деле, знаете ли, приходится идти на компромиссы, — вежливо сказал Юрий Владимирович.

— Хитро! — признал Штирлиц. — А Адольф Гитлер не из наших?

— Гитлер? Нет. Даю вам слово.

— А я так и думал! — Штирлиц снова отпил кофе. — Ну, и зачем я вам понадобился?

— Для вас, товарищ Штирлиц, снова есть важное задание. Родина без вас, как без рук.

— В тылу врага?

— Нет. В тылу друга. Надо помочь корейским товарищам. У них там возникли бо-ольшие проблемы.

Штирлиц допил кофе и похвалил:

— Кофе у вас что надо!

— Турецкий, — доложил генерал Задников. — Еще изволите?

— Не откажусь, — и Штирлиц придвинул к себе чашечку генерала. — Ну, и какие у них там проблемы?

— Видите ли, сведения эти совершенно секретные! Даже я, руководитель Органов, не знаю в чем суть дела. Давайте, мы вот что с вами сделаем. Давайте, мы сейчас поедем в Кремль, к товарищу Брежневу, он вам все и расскажет. Он один в курсе дела.

— К Брежневу? Хорошо, поедем к Брежневу, — согласился Штирлиц, вставая. — Надеюсь, хоть там покормят.

ГЛАВА 4. ДЛЯ ШТИРЛИЦА — ЗАДАНИЕ, А ПОВАРУ МЕДАЛЬ!

Дверь была обита красным бархатом и позолочена. Сначала за нею послышалось чье-то посапывание, потом появился и сам Генеральный Секретарь в расшитой золотом косоворотке.

— А! Это и есть наш легендарный герой Штирлиц! — воскликнул Брежнев, горячо пожав руку разведчику и смачно чмокнув его в заросшую щеку. — Наслышан, наслышан! Совсем недавно смотрел про тебя фильм. Что-то ты не сильно на себя похож? Постарел, что ли?

— Старость — не радость, — нашелся Штирлиц и тоже звонко поцеловал Брежнева в щеку.

— Это точно, — осклабился Леонид Ильич. — А фильм хороший про тебя сняли. Правдивый. Сусликов!

— Я не Сусликов, а Суслов, — поправил Суслов.

— Да, Суслов. Надо бы дать этому артисту… как там его… ну, который Штирлица играл, звание народного…

— Да он и так народный.

— Ну, медаль…

— Медаль дадим, — пообещал Суслов.

— А настоящему Штирлицу, вот этому — Героя Советского Союза. Страна должна знать своих героев в лицо.

— Он и так Герой, — вставил Андропов.

— А, здравствуй, Антонов, я тебя что-то не сразу заметил, — Брежнев полез целоваться к руководителю КГБ. Андропов брезгливо уклонился.

— Ну, гости дорогие, — добродушно повел рукой Генеральный Секретарь, — раз вы все здесь, прошу за стол!

Гости прошли за красную дверь и оказались в другой зале. Не трудно было заметить, что длинный стол уже сервирован и накрыт роскошно.

Штирлиц прошел к столу и увидел в хрустальной вазе икру. Штирлиц уже давно не видел икры, поэтому, едва присев, сразу взял кусок хлеба и толстым слоем намазал бутерброд сначала черной, а потом красной. Симпатичная горничная, напомнившая Штирлицу одну из его многочисленных радисток, налила дорогому гостю душистой водки.

— Хорошо у вас тут, Леонид Ильич, — заметил Штирлиц, приподнимая рюмку. — Ваше здоровье!

— Непременно, — кивнул Леонид Ильич и, насупив могучие брови, тоже опрокинул рюмочку.

Штирлиц забрал у девушки бутылку и налил себе еще.

— И шнапс у вас ничего! — похвалил он. — Разве сравнишь с немецким! Помню, пили мы в Рейхе, ну такая гадость! Только у нас в России могут делать такой вкусный и нажористый!

— Из личных погребов, сам настаивал, — обрадовано засопел Брежнев. — Рекомендую отведать ломтик от поросенка. Смотри, какая румяная корочка!

Долго Штирлица упрашивать не пришлось. Он пододвинул блюдо с поросенком к себе и приступил к его уничтожению. Поросенок, что и говорить, был восхитителен!

— Ваш повар — молодец! — с набитым ртом обронил Штирлиц.

— Ну так! — многозначительно молвил Брежнев, с умилением глядя на бывшего разведчика.

Было чему подивиться — Штирлиц поглощал провизию, не останавливаясь ни на минуту, даже чтоб откашляться. Он в два счета обглодал поросенка, сожрал целую вазу салата, похватал с китайского блюда пельменей, щедро запивал все это водкой. Последнюю он без особых раздумий, смешивал с армянским коньяком, ничуть при этом не страдая.

Брежнев, Суслов и Андропов смотрели на него с изумлением.

«Кто хорошо ест, тот хорошо работает». - думал шеф КГБ.

«Хорошо, что не Штирлиц у нас Генеральный Секретарь, — думал Суслов. — Штирлица бы народ не прокормил».

«Неужели народ у них так голодает?» — мог бы подумать Генеральный Секретарь, но не подумал.

— Да, повар-то у нас ничего! — после долгого молчания произнес Брежнев. — Сусликов!

— Я — Суслов!

— Повару надо дать медаль.

— Так точно!

Наконец, Штирлицу показалось, что он сыт. Разведчик потянулся, ухватил с вазы яблоко и отодвинулся от стола.

— Можно подавать десерт! — оглянулся он на горничную. — Мне тройной кофе в большую чашку. И чтобы ложечка была серебряная.

— Леонид Ильич, — сказал Андропов. — Надо бы поговорить о деле.

Штирлиц осоловело посмотрел на Андропова и мягко осадил шефа КГБ.

— О деле надо говорить после десерта, когда мы перейдем на мягкий диванчик и закурим гаванские сигары.

Андропов нахмурился, бросив осторожный взгляд на Брежнева.

— Дело говорит, — вяло кивнул тот. Андропов вздохнул.

Молоденькая прислуга унесла грязную посуду и объедки, сменила скатерть, заляпанную Штирлицем, и принесла десерт. Штирлиц получил заказанную чашку кофе, хлебнул, зажмурился от удовольствия и взял в ладонь огромный кусок шоколада.

— Помню, в столовой Рейха продавался отменный шоколад, — доверительно сказал он Брежневу. — Жаль вас там не было, а то попробовали бы.

— Сусликов…

— Суслов я, товарищ Брежнев!

— Ну, Суслов, какая, хрен, разница? — Брежнев глянул на своего соратника. — Слушай, может мне книжку написать о том, как я работал в немецком тылу с товарищем Штирлицем? Один из нас — резидент, весь такой засекреченный, работает под прикрытием, а другой у него — агентом. Или наоборот…

— Но вы же не работали в немецком тылу! — возразил Суслов.

— Я и на Малой Земле не работал, — возразил в ответ Леонид Ильич. — Подумай об этом, Сусликов… Хорошая книжка может получиться… Слышь, Штирлиц, анекдот знаешь?

— Ну?

— Идет по коридору Леонид Ильич, а навстречу ему — Пельше. «Товарищ Плейшнер, вы, случайно, не еврей?» — спрашивает Леонид Ильич…

— Товарищ Брежнев! — снова возник Андропов. — Надо бы о деле поговорить, а то темнеет уже!

— О каком еще деле? — удивился Ильич.

— О секретном задании, которое надо поручить товарищу Штирлицу. Чтобы он его выполнил. Для корейских товарищей!

— Ах, да! Как же, секретное задание! — Брежнев с трудом поднялся с диванчика и взмахнул рукой. — Пройдемте, ребята, в мой рабочий кабинет. Слышь, Штирлиц, у меня такой кабинет — закачаешься!..

ГЛАВА 5. КОНТУРЫ ВАЖНОГО ЗАДАНИЯ

Все прошли в кабинет Брежнева. Это был просторный зал, в котором можно было бы давать бал-маскарад с фейерверком. В центре зала стоял уставленный чернильницами и телефонами рабочий стол Леонида Ильича. Телефоны эти никогда не звонили, а в чернильницах плескались дохлые мухи. На селекторе работала только одна кнопка, она нажималась, когда Генеральному Секретарю требовалось подкрепиться.

Вокруг этого удивительного стола стояли мягкие диванчики, на одном из которых тут же оказался Штирлиц. В зале царил приятный полумрак, в колонках тихо поигрывал старина Моцарт, навевая лирическое настроение. Штирлиц с громким хлюпом отхлебывал из фарфоровой чашечки ароматный кофе.

— Ну, теперь можно и о делах поговорить, — разрешил он.

— Андреев, — сказал Леонид Ильич, обращаясь к Андропову, — Расскажи товарищу разведчику о деле.

— Но, Леонид Ильич, — Андропов вежливо улыбнулся, — это же дело государственной важности, о нем знаете только вы, так как оно чрезвычайно секретное.

— Что ты говоришь? — удивился Брежнев. — Что-то я о нем ничего не знаю! А почему?

— Понятия не имею, я думал, вы в курсе, — молвил Андропов, пожимая могучими плечами чекиста. — Разве корейский посол вам ничего о нем не сказал?

— Нет, — Брежнев сдвинул брови к переносице и пошамкал челюстью. — Ни слова не сказал, негодяй.

— Надо было ему иголкой под ногти, — добродушно посоветовал Штирлиц, — сразу бы все и выложил!

— Напрашивается вот какой вывод, — вмешался Суслов. — Задание настолько секретное, что о нем вообще никто не должен знать. Я думаю, товарищу Штирлицу имеет смысл направиться в Корею, встретиться там с товарищем Ким Ир Сеном и до тонкостей у него все разузнать. Тогда он сможет выполнить это секретное задание!

— Сусликов дело говорит, — похвалил Брежнев. — Андронов, надо бы Штирлицу выделить парочку помощников из твоего ведомства.

— Выделим, Леонид Ильич, — кивнул шеф КГБ. — Я Штирлицу готов десятерых дать! Заодно поучатся, как надо работать.

— Эй, остановите каток! — воскликнул Штирлиц, которому вовсе не улыбалось, чтобы за каждым его шагом следили молодцы Андропова. — Мне помощников не надо! Я плохо срабатываюсь с людьми, у меня характер скверный!

— Да будет вам, Исаев! У вас просто ангельский характер! — с глумливой улыбочкой заметил Суслов.

— И кроме того, — продолжал аргументировать Штирлиц, — я — профессионал! Зачем мне нужен кто-то еще?

— Ну и что? — спросил Брежнев. — Я тоже профессионал, но у меня есть помощники… Вот, Сусликов, например… Нет, Штирлиц, без помощников нельзя. Корейцы могут не так понять. Скажут, Брежнев такой жмот, людей для нас пожалел…

— Ну тогда, — Штирлиц пошел на компромисс, — давайте я возьму себе в помощь Бормана.

— Одного?

— Он десятерых стоит. Главное у Бормана — это воображение! К тому же, он мой старый знакомый, с ним мне будет намного легче выполнить такое тяжелое и ответственное задание.

— Борман… Какая странная фамилия, — протянул Леонид Ильич. — Он что, еврей?

— Нет, он немец, — сказал Штирлиц.

— Русский он, — добавил Андропов. — Сидоров его фамилия.

— Это хорошо, что не еврей. Ты, Штирлиц, долго жил в Германии, небось не любишь евреев-то? Все фашисты их страсть как не любили.

— Я интернационалист! — возразил Штирлиц. — Я никого не люблю!

— Значит, еврейский вопрос тебя не волнует?

— Ясный пень! Меня даже женщины уже не волнуют!

Глубокомысленно покачав головой, Брежнев обратился к Суслову:

— А этот еврей со сложной фамилией Солженицын, которую я никак не могу запомнить, пишет, что это очень животрепещущий еврейский вопрос в нашей социалистической стране… Вот ведь врун!

— Нас сейчас больше волнует корейский вопрос, — сказал Андропов, переводя разговор в деловое русло.

— Дык, кто спорит? — согласился Леонид Ильич. — Корейцы, они тоже, того… Как евреи…

ГЛАВА 6. РЕЛИГИЯ ТОВАРИЩА БОРМАНА

Штирлиц встретился с Борманом на Патриарших прудах. Приятели обнялись и сели на скамеечку. Предложение Штирлица Борман выслушал сдержанно и отреагировал на него престранно. Минут пять он отрицательно качал головой, потом стал ковырять в носу пальцем, но Штирлиц не терял надежды. Он чувствовал себя на подъеме.

В кармане разведчика хрустели две пачки полусотенных купюр, выданных во время вчерашней встречи. Одну из них ему торжественно и под расписку вручил шеф КГБ Андропов, другую сунул на прощанье в карман Леонид Ильич Брежнев. Этой, второй, особенно не терпелось в заточении, в кармане. Пора было пойти выпить пива, но Борман упрямился, как осел в перегруженной повозке.

— Знаешь, Штирлиц, — Борман задумчиво посмотрел на поверхность пруда, по которой скользили два лебедя — белый и черный. — Если честно, мне никогда не нравилась эта работа.

— Да брось ты, Борман! Ты — самый классный агент! Я на любого в Рейхе мог подумать, что он русский агент, но чтобы ты!

— Это так, но ради того, чтоб так замаскироваться, приходилось каждый день изображать из себя ублюдка…

— Но у тебя это так хорошо получалось!

— Нет, Штирлиц, — Борман кинул лебедям кусок булки, и те начали из-за него драку. — И не упрашивай! Я с этим покончил. Работа на Органы — погони, перестрелки, убийства… Теперь это не для меня. Нам религия не разрешает убивать.

— Какая еще религия?

— Слыхал о Кришне? Я тут познакомился с одним кришнаитом, очень симпатичная оказалась религия. Я теперь почти просветлился, полностью раскаялся и за старое не возьмусь.

Глаза Бормана при этих словах были предельно чисты, но Штирлиц, который листал дело на Бормана в КГБ, не поверил ни слову. Даже здесь, в своей родной стране, Борман не мыслил своего существования без каких-нибудь гадостей. Соседке снизу, которая с ним не слишком приветливо поздоровалась, он облил вывешенное на балконе белье фиолетовыми чернилами. Другому соседу, который распускал о нем слухи, утверждая, что в годы войны Борман работал на фашистов, однажды темной ночью проколол шины у старенького «Запорожца».

Жалобы на Сидорова попадали в милицию каждую неделю. А иногда приходили прямо на Лубянку, на что чекисты только посмеивались. Понятно, что жить рядом с Борманом-Сидоровым не сахар, но надо же ему где-нибудь жить!

Все это Штирлиц хорошо знал, но Борману говорить ничего не стал. Зачем сообщать человеку, что он у тебя на крючке?

— Харе Кришна! — воскликнул Штирлиц. — Кто говорит об убийствах? Специально мы убивать никого не будем. Война, слава КПСС, давно кончилась. Наша цель в Корее — просто оказать братскую помощь товарищу Ким Ир Сену. Ты только представь! Бесплатно съездим на Восток, посетим буддистские храмы, пообщаемся с настоящими кришнаитами!

— Ты серьезно?

— Ясный пень! — от нарастающего нетерпения Штирлиц вскочил. — Когда еще представится такая возможность? Денег на билет у тебя все равно никогда не будет. А Корея — это, брат, родина учения Кришны!

— Не может быть! Однажды у меня была знакомая в общежитии, я ее консультировал по немецкому, так там было полно этих корейцев, и все жарили на кухне селедку. Ну и запах от нее, боже! И ни одного кришнаита среди них не было!

— Ты что, мне не веришь?

— Да нет, я верю… Штирлиц, я бы с радостью, но у меня семья, дети…

С понимающей улыбкой Штирлиц посмотрел на Бормана.

— У тебя четыре семьи, — уточнил он. — И в каждой дети. Но все семьи ты бросил и никогда не платил алиментов. И только с последней семьей живешь, так как у них квартира хорошая.

— Откуда?… — опешил Борман.

— Ты, профессионал, спрашиваешь у меня, профессионала?

— Понятно, — взволнованно засопел в ответ Борман.

— Борман, ты меня знаешь, и знаешь очень давно, я не люблю давить на людей! Но представь себе на минуту, что твои дети, которые давно уже не дети, узнают, где живет их драгоценный папаша, и приедут из разных городов к тебе, так сказать, погостить?

Борман содрогнулся, а Штирлиц стал ковать Бормана, пока тот был горячий.

— Что тут думать! Ты же не навсегда уезжаешь. За пару недель, я уверен, мы выполним задание, еще пару недель пошатаемся по храмам, пообщаемся с твоими кришнаитами, — Штирлиц щелкнул себя пальцем по горлу, — и вернешься домой к своей семье Сидоровых, как огурчик.

— Да стар я уже для всего этого…

— А вот этого возражения я категорически не принимаю! — строго прикрикнул Штирлиц. — Мы с тобой старые, закаленные большевики. В наши годы мы крепки, как дубы, не то что эта молодежь, которая уже в пятьдесят загибается от болезней. Комсомольцы хреновы!

— Твои доводы просто неотразимы, — признал Борман.

— Борман, ты еще этого не понимаешь, но ты мой единственный, последний друг. Кому, как не нам, взяться за это дело! Знаешь, я уже чувствую себя помолодевшим лет на двадцать! — Штирлиц молодцевато вскочил со скамейки, задорно схватил камешек и запустил в окно проезжавшего мимо троллейбуса.

Не обращая внимания на звон разбитого стекла и пронзительную трель милиционера, Штирлиц резюмировал:

— Леонид Ильич Брежнев будет нами доволен!

— Видел я этого Брежнева в телевизоре, мне он совсем не понравился.

— Мне он тоже раньше не особо нравился, а на деле оказался чутким, душевным человеком. Встретил меня, как сына… И чтобы я не слышал о нем никаких гадостей! — пригрозил Штирлиц и показал Борману жилистый кулак.

— Да ладно тебе, Штирлиц, насрать мне на этого Брежнева! — Борман тоже встал. — Слушай, а что корейцы дадут Брежневу, если мы задание выполним?

— Да ничего не дадут! Для Брежнева главное — это дело Мира.

— Совсем съехал, — молвил Борман, но Штирлиц снова показал ему кулак, и Борман счел за лучшее сменить тему.

— Так когда, ты говоришь, мы едем?

— Завтра, — бросил Штирлиц. — Скажи, Борман, а пиво кришнаиты пьют?

— Пьют, — с достоинством отозвался Борман. — Это же не пристрелить кого-нибудь, а просто попить пива…

— Не вмазать ли нам в таком случае по паре пенных кружечек? — разведчик похрустел в кармане деньгами, выданными в КГБ, и извлек из пачки на свет полусотенную. — Видал?

— Ого! Отчего ж тогда не вмазать! — согласился Борман, и они направились пить разбавленное пиво.

ГЛАВА 7. КОРЕЯ — СТРАНА ИДЕЙ ЧУЧХЕ

В восемь утра Штирлиц и Борман были уже в Пхеньяне. Встретил их кореец, который отвез разведчиков в забронированный для них номер самой лучшей гостиницы.

Мальчики в расшитых золотом ливреях принесли в номер багаж — два залатанных походных рюкзака. В рюкзаке Штирлица находилось снаряжение, необходимое для террористов и диверсантов, в том числе два килограмма пластиковой взрывчатки, стальные, остро отточенные ножи, три пистолета, патроны, консервы «По-флотски», десять банок китайской тушенки, и, кроме этого, три блока папирос «Беломор», три самых увесистых кастета Штирлица и карта Кореи с умными пометками Андропова, которую Штирлиц забыл выбросить в самолете.

Содержимое диверсионного рюкзака Бормана было покрыто густым и зловонным мраком. Зловонным от того, что от рюкзака чем-то явственно воняло, но чем — было непонятно.

Номер Штирлицу понравился. Пушистый ковер лежал на полу, по углам на мраморных подставочках стояли две пальмы в кадках, на стенках висели гирлянды живых цветов.

Усевшись за стол, друзья решили перекусить консервами, когда в номер вошли двое. От Советского посольства в Корее их встречал дипломат Петров, а от корейских товарищей — чекист Пак Хен Чхор.

Представившись, Петров стал сразу оправдываться.

— Извините, что не встретили вас в аэропорту, боялись, что вас могут вычислить южно-корейские шпионы.

— Да, ничего, — бросил Штирлиц, — присаживайтесь, порубаем консервов.

— Консервы — потом. Гостиница вас устраивает?

— Нормальная гостиница, — буркнул Штирлиц, переходя для разговора на мягкий диван. — А то я думал, привезут в какой-нибудь гадюшник.

— Чхангвансанская гостиница — самая лучшая гостиница в Корее, — гордо заявил корейский чекист Пак Хен Чхор. — Из ее окон открывается изумительный вид на фонтаны.

Борман, который по дороге из аэропорта внимательно высматривал кришнаитов и не обнаружил ни одного, спросил:

— Э… Товарищ Пак Хер Чхон…

— Называйте меня просто Пак.

— Товарищ Просто Пак, а где тут у вас собираются кришнаиты?

— Кто? — изумился Пак.

— Кришнаиты. Или, на худой конец, дзен-буддисты.

— Товарищ Борман, — сурово сказал корейский чекист, — у нас в стране народ, вдохновленный идеями чучхе, строит социализм. Ни кришнаитов, ни буддистов у нас нет и быть не может.

Лысая голова Бормана вопросительно повернулась к Штирлицу.

— Когда нам дадут задание? — тут же спросил Штирлиц.

— Чуть позже, — широко улыбнулся Пак. — На сегодня у нас запланирован ряд мероприятий. Я покажу вам нашу замечательную столицу, расскажу о Корее, мы посетим музеи боевой славы, преклоним колени перед памятниками наших социалистических завоеваний. Одним словом, вас надо как следует подковать в плане идей чучхе. И, наконец, вечером мы посетим хороший ресторан, где поужинаем.

Штирлиц, который во время перечисления мероприятий мрачнел с каждой фразой, при слове «ресторан» захлопнул рот и взглянул на представителя Советского посольства Петрова.

— Это действительно хороший ресторан, — кивнул Петров. — Кормят там вкусно, как на убой.

— Я назначен вашим гидом, и если что-нибудь будет непонятно, я все толково объясню, — пообещал Пак.

— Где этот узкоглазый так хорошо насобачился говорить по-русски? — равнодушно спросил сам себя Штирлиц, не замечая что говорит вслух.

— Я учился в Москве, — ответил Пак на первый вопрос.

Через пять минут они спустились вниз, где их ждала черная лакированная «Чайка». Шофер с третьей попытки завел мотор, и представительная машина ровно помчалась по широким пхеньянским улицам.

— Корея расположена в восточной части Азиатского материка, — начал Пак свой долгий рассказ. — Она занимает Корейский полуостров, протянутый с севера на юг, с прилегающими к нему 4198 островами и островками.

— Сколько, сколько островков? — не поверил Борман.

— Заткнись, — процедил Штирлиц.

— Площадь Кореи составляет 222209 квадратных километров, из которых на северную часть КНДР приходится 122762 квадратных километра.

— Сколько, сколько километров? — не унимался Борман.

— На севере Корея граничит с Китаем и Советским Союзом. Климат типичный умеренный, среднегодовая температура воздуха — от 8 до 12 градусов, среднегодовое количество осадков — 1120 миллиметров.

— Штирлиц, — Борман наклонился к уху разведчика. — На хрена нам это все нужно?

— Ну ты спросил! Да для того, чтобы нас подковать, чтоб мы в лепешку расшиблись, выполняя для них секретное задание!

— Вот оно что! Это новые подходы, — покачал головой Борман и спросил: — Сколько, сколько миллиметров?

Пак отвечал на все вопросы Бормана, начиная уже недоумевать, насколько же эти русские могут быть такими тупыми.

— Пхеньян — столица Корейской Народно-Демократической Республики. Пхеньян находится на равнине, лежащей в устье реки Тэдон. Само название города означает «широкая земля».

— Широка страна моя родная! — глумливо пропел Борман.

— Верно подмечено, — подхватил Пак. — Великий вождь Президент Ким Ир Сен указывал: «Пхеньян — сердце корейского народа, столица социалистической Родины, очаг нашей революции». А вот и первый объект, с которого наши советские друзья начнут знакомство с сердцем корейского народа!

Машина остановилась, Пак вышел.

— Я бы предпочел начать знакомство с ресторана, — хмуро бросил Штирлиц Петрову.

— Товарищ Штирлиц, не осложняйте международные отношения, — попросил Петров. — Корейский народ очень гордится своими памятниками, своим социализмом и своим Великим вождем. Кстати, не вздумайте назвать его просто Ким Ир Сеном. Надо говорить: Великий вождь Президент Ким Ир Сен. На самом деле, это уменьшительно-ласкательный титул. Полностью он звучит так: «Генеральный Секретарь ЦК Трудовой Партии Кореи и Президент КНДР, Великий вождь и любимый руководитель, товарищ Ким Ир Сен».

Штирлиц злобно посмотрел на лоснящееся лицо представителя посольства. Петров был одет в строгий черный костюм, на лацкане пиджака краснели два значка — один с Ильичем в кепке, другой с портретом Ким Ир Сена в позолоченной рамке. Толстыми пальцами с коротко подстриженными ногтями Петров держал сигарету «Данхилл», которую время от времени подносил ко рту и делал легкую затяжку. У Штирлица так и чесались кулаки дать этому поганцу по раскормленной морде.

Русский разведчик пересилил себя, вздохнул, и вылез из «Чайки». Остальные последовали за ним.

— Монументальный скульптурный ансамбль на холме Мансу! — гордо объявил Пак Хен Чхор.

— Ансамбль песни и пляски, — шепотом съязвил неугомонный Борман.

— В апреле 1972 года корейский народ воздвиг этот памятник с единодушным желанием и стремлением передать навеки бессмертные революционные заслуги Великого вождя Президента Ким Ир Сена и завершить из поколения в поколение начатое им великое революционное дело чучхе!

Штирлиц посмотрел на памятник. Великий вождь в длинном плаще стоял на постаменте, положив левую руку на задницу. Другая рука уверенно указывала народу путь вперед, в светлое будущее. Монумент живо напомнил разведчику родные памятники Ленину. Слева и справа от памятника Ким Ир Сену под гигантскими флагами был изображен корейский народ — с пулеметами, гранатами, ружьями. Суровые лица, казалось, говорили: «Смерть фашистским оккупантам!»

— Товарищ Пак, а что это за лозунг? — спросил Борман.

— «Чучхе и чхюлима», — прочитал Пак.

— А что это такое?

— Самостоятельность и независимость, — привычно перевел Штирлиц, хотя корейский язык никогда не изучал.

Пак уважительно посмотрел на русского разведчика.

— А на этих транспарантах? — любопытству Бормана не было предела.

— Я что тебе, нумизмат? — огрызнулся Штирлиц. — В смысле — полиглот… Спроси у Пака.

— Очень правильный вопрос! — вдохновился Пак. — Я вижу, вы начинаете проникаться нашими идеями. Слева написано «Да здравствует Полководец Ким Ир Сен!», а справа — «Выгоним янки и объединим Родину!».

— А что, разве Корея оккупирована американцами? — поинтересовался Борман.

— Конечно! Это Южная Корея! Там засели империалисты, они мешают объединить нашу многострадальную Родину, наши южные соотечественники от этого сильно страдают. Но мы не должны терять надежды. Вот что сказал по этому поводу наш любимый товарищ и дорогой руководитель Ким Ир Сен: «Все соотечественники на Севере и на Юге Кореи должны с уверенностью в скорейшем объединении Родины настойчивее вести священную патриотическую борьбу против империализма США, за спасение Родины и самостоятельное воссоединение страны!»

— Это ты наизусть? — изумился Борман.

— Конечно, — серьезно кивнул стриженной головой товарищ Пак. — Я знаю все речи и изречения нашего любимого вождя…

— Да, корейцы — умный народ, — покачал головой Штирлиц. — Но не все…

— Я вообще-то хотел спросить, не написано ли где-нибудь среди этих лозунгов, как пройти в туалет? — сказал Борман, скромно потупившись.

Петров подпрыгнул на месте и выронил сигарету, а Пак сначала сделал вид, что не понял по-русски. Борман повторил свой вопрос снова, и, наконец, его отвезли к уютному подвальчику.

Через пять минут бывший партайгеноссе выскочил из подвальчика с вытаращенными глазами.

— Что с тобой? — спросил Штирлиц.

— Штирлиц, ты мне не поверишь! — взахлеб сообщил Борман. — У них там в сортире стоит столик из слоновой кости, а на нем живые цветы и портрет какого-то корейца в золотой рамке!

— В туалете? — от изумления Штирлиц широко открыл рот, напоминая больного, пришедшего к дантисту.

— Что же тут удивительного? — вмешался дипломатичный Петров. — Это специальный столик для Великого и любимого вождя Президента Ким Ир Сена, вдруг он зайдет в этот туалет? Кстати, такие же столики стоят в автобусах и в метро, в любом из учреждений. Возле столика обычно ставят стул и места эти никем не занимаются. Великий вождь может в любом месте, куда бы он ни попал, присесть и отдохнуть, вдохнуть запах свежих цветов… И нечему тут удивляться!

— Потрясающе! — выдохнул Штирлиц. — Какая у вас богатая страна! В каждом сортире… В каждом автобусе…

— Пойдемте, товарищи, в машину, — устало сказал кореец Пак.

Все пятеро снова сели в «Чайку» и поехали дальше осматривать исторические места, отражающие славный путь революционной борьбы, пройденный корейским народом под руководством Великого вождя Президента Ким Ир Сена.

В музее революции Штирлица поразили шедевры корейской живописи — «Родной вождь, впереди линия фронта», «Лично взяв в руки пулемет», «Надо показать, на что способен кореец». Скульптура «Товарищ Верховный Главнокомандующий осматривает фронт» тоже была хороша.

Борману, напротив, не нравилось ничего! Увидев замечательный плакат «Четвертуем американский империализм везде в мире», он с характерным для него похрюкиванием предложил империализм не четвертовать, а сразу же кастрировать.

Раз десять Штирлиц порывался сбежать, но бдительный Петров вежливо ловил его за руку и напоминал о ресторане, который они посетят после осмотра. Впрочем, как бы ни был Петров бдителен, где ему было уследить за Штирлицем! Каждые десять минут русский разведчик отворачивался и прикладывался к фляге со старорусской водкой.

Даже Борман этого не замечал, он продолжал веселиться от души. На Тэсонсанском кладбище революционеров Борман осведомился, не продают ли здесь пиво. Осматривая Выставку Дружбы между народами, спросил, есть ли в Пхеньяне публичные дома. Вопросы бывшего партайгеноссе вызывали зубовный скрежет у товарища Пака, а Петров стал опасаться, что после этой экскурсии Корея пришлет Советскому правительству ноту протеста и начнет строить капитализм.

Целый день «Чайка» моталась по улицам корейской столицы. Русским разведчикам показали Университет имени Ким Ир Сена, Высшую партийную школу имени Ким Ир Сена и Стадион имени Ким Ир Сена. Пак предлагал показать еще и Площадь имени Ким Ир Сена, но Штирлиц отказался наотрез, пригрозив, что в этом случае пристрелит своего гида, как бродячего музыканта.

Наконец, когда уже стемнело, уставших до полусмерти Штирлица и Бормана, у которых в голове уже все перемешалось, привезли в ресторан «Чхонрю», напоминавший большое красивое судно, что стоит на реке Потхон.

— Это лучший ресторан Пхеньяна! — похвалился Пак Хен Чхор.

Петров шепотом прокомментировал:

— Нас поведут в зал «для дорогих товарищей». Обедать в этом зале — большая честь. Я прошу, ведите себя как следует! Прошу не только от себя лично, но и от всего советского посольства, — попросил Петров, прижимая обе руки к груди.

— Меня еще будут учить, как себя вести в ресторане! — возмутился Штирлиц. — Да я в ресторанах жрал больше, чем ты, Петров, за свою жизнь просто завтракал, обедал и ужинал!

За время экскурсии представитель посольства ужасно надоел разведчику. Несколько раз Штирлиц уже поднимал костыль, но, уважая «дипломатическую неприкосновенность», сдерживался.

В любом из ресторанов, где бывал Штирлиц, обычно происходили драки. Почему? Это для Штирлица было загадкой. При виде этого ресторана «для дорогих товарищей» у разведчика также появилось предчувствие, что драки не миновать. А раз уж драка неизбежна, то Штирлиц дал себе слово при первой же удобной возможности дать этому неприятному Петрову по голове.

Гостей провели в зал и усадили за стол. Быстрые и услужливые официантки, ловко снуя между столиками, принесли на подносах дымящийся спецзаказ.

— Это еще что такое? — строго спросил Штирлиц, приоткрыв крышку на кастрюле и вдохнув аромат незнакомого блюда.

— Синсолло, — сказал товарищ Пак и облизнулся. — Всемирно известное корейское национальное блюдо. Дорогих гостей из-за границы всегда им угощают. Такой деликатес, вы пальчики оближете!

— Первый раз слышу, — сказал Штирлиц. — Но на всякий случай надо вымыть руки…

— А это — одно из любимейших блюд корейского народа — куксу. Его можно полить кунжутным маслом и специями, будет очень вкусно.

— На лапшу похоже, — заметил Борман, потирая руки. — Одна моя знакомая, я консультировал ее по немецкому языку, всегда варила мне после этого лапшу…

— После чего «этого»? — саркастически бросил Штирлиц.

Пак, произнося непонятные слова, показывал пальцем на расставленные блюда корейской кухни.

— Теперь, когда вы так все хорошо объяснили, могу я наконец начать есть? — спросил русский разведчик.

— Да-да, пожалуйста…

Борман с опаской смотрел на накрытый стол, потом наклонился к Штирлицу.

— Была у меня одна знакомая, жила в общежитии, там было полно корейцев, они так мерзко жарили селедку! Это такой запах!

— Да брось ты, забудь, — посоветовал Штирлиц. — А как тут у вас насчет выпить? Или в стране идей чучхе это не принято?

— Как же, как же! — воскликнул Пак, просияв. — Есть национальные напитки — камчжу, чхончжу, знаменитый ликер «камхорно», женьшеневая водка.

Борман взял бутылку водки. Внутри плавал корешок женьшеня.

— Не процедили самогон-то, — грустно сказал Борман. — У меня был приятель, врач из морга, так он очень любил пить спирт, в котором плавала разная заспиртованная гадость — лягушки, крысы…

— Фу! — передернулся Петров. — Я лучше выпью ликера.

— Ликер «камхорно» лекарственный, — похвалился Пак. — Он сделан из настоя свежей ююбы, нарезанной сушеной хурмы без косточек, имбиря, разделенного на шесть кусков яблока и груши без кожицы. При перегонке используют мед и воробейник красно-корневый. Крепость сильная, но нет едкого вкуса.

— Очень интересно, — сказал Штирлиц, наливая водки себе и Борману.

Приятели отведали корейскую кухню. Штирлицу особенно понравилось мясо, поджаренное на огне, напоминающее родной советский шашлык. Борман съел три огромных тарелки лапши куксу, отчего его живот раздулся, как у клопа. Всю закусь с непонятными названиями они щедро запивали корейскими напитками, впрочем, отдавая предпочтение женьшеневой водке.

— Знаешь, Штирлиц, — с набитым ртом проговорил Борман. — Мне начинает нравиться в Корее.

— Еще бы! — ответил Штирлиц. — Разве бы я посоветовал тебе что-то плохое? Слушай, Пак!

— Да, товарищ Штирлиц!

— Не пойми меня превратно, но я хочу выпить за здоровье Великого вождя Президента Ким Ир Сена! — Штирлиц поднял рюмку.

— Спасибо! — взволнованно воскликнул Пак. — За это только стоя!

Они встали и, со звоном сдвинув большие рюмки, выпили стоя.

— Хорошо пошла! — выдохнул Штирлиц. Его глаза светились молодым задорным блеском. Но из присутствующих один только Борман догадывался, что это предвещает.

— Еще по одной за то же самое! — сказал разведчик, подливая корейцу полную рюмку. — Отказываться выпивать за Ким Ир Сена нельзя! А теперь — за Корею единую и неделимую, от моря и до моря!

Кореец Пак склонился к уху Петрова.

— Похоже, товарищ Штирлиц проникся духом идей чучхе и вполне готов к встрече с Великим вождем.

Петров осоловевшими глазами глянул на Штирлица, пытаясь определить, действительно ли он проникся духом идей чучхе, потом кивнул.

На десерт принесли огромный торт, весь залитый кремом. В центре стояла шоколадная фигурка Ким Ир Сена.

— Этот торт называется «Корея»! — объявил Пак. — Подается только самым дорогим из «дорогих товарищей»!

— Чрезвычайно аппетитный торт, — добавил Петров и потянулся за фигуркой Ким Ир Сена. — Мне довелось попробовать такой только один раз…

Петров ухватил жирными руками Великого вождя за ноги, поднес ко рту и с треском откусил голову. Штирлиц, который сам любил шоколад, рассвирепел.

— Ах ты скотина! Откусывать голову Великому вождю товарищу Президенту Ким Ир Сену! Пак, это ж святотатство! У, гад!

И Штирлиц, перегнувшись через стол, дал представителю посольства в измазанную шоколадом физиономию. Петров повалился на пол вместе со стулом.

— Я, собственно, не понимаю… — Петров, хватаясь за скатерть, сделал попытку подняться, но Штирлиц уже выскочил из-за стола.

— Он не понимает! — с благородным негодованием вскричал разведчик и, схватив Петрова за волосы, дал ему в живот.

Кулак разведчика был подобен молоту, Петров поперхнулся. Следующий удар по наковальне — в пах — заставил Петрова согнуться пополам. Штирлицу оставалось только развернуть бедного дипломата и наподдать ногой под зад так, чтобы советский представитель пролетел по залу, сбил с ног официанта и угодил головой в кастрюлю синсолло на одном из столов. Так Штирлиц и сделал.

Сидящие за столом корейские «дорогие товарищи» вскочили и, без расспросов, набросились с кулаками на Петрова. Официант, сбитый во время полета, облил других «дорогих товарищей». Здесь начали бить официанта. Две группы дерущихся быстро перемешались и вскоре мутузили друг друга. Все, как один, корейцы изображали из себя каратистов, высоко подкидывали ноги и издавали дикие вопли.

Через секунду весь зал был вовлечен в свирепую драку.

— Я так и знал, — сказал Штирлиц пьяному Паку. — По этим ресторанам ходят одни драчуны, и всегда какой-нибудь козел начинает потасовку. Как ты думаешь, Пак, надо их разнимать? Или, хрен с ними, пусть дерутся?

— У… — промычал Пак в ответ что-то неразборчивое и свалился под стол.

Штирлиц схватил костыль и бросился в толпу. Раздавая удары костылем налево и направо, от которых корейцы падали, как перезревшие груши с яблони, Штирлиц проложил себе дорогу на ку