/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Подробности Гражданской войны

Петр Ореховский


Петр Ореховский

Подробности Гражданской войны

Это было давно, в девяностые годы двадцатого века. О том времени не написано классических романов, газеты нескольких лет давности давно использованы по различным бытовым назначениям, а историки новейшего времени ещё не выработали единой линии к столь сложному объекту, ещё не полностью исчезнувшему из памяти забывчивых обывателей. В эту сказочную додефолтовую эпоху в России царили мир и социальная гармония, а излишки танков использовались исключительно для разрушения пришедших в ветхость гражданских зданий с последующим евроремонтом. Доходы российских граждан достигли необычайных высот, так что эти граждане с презрением отказывались от чёрного физического труда, и в строительстве были заняты южные корейцы, турки, украинцы, молдаване и представители других стран третьего мира. Российская армия и флот влились в европейские структуры и участвовали в борьбе против сербской тирании, помогая американцам в исторической цивилизационной миссии на Балканах. Молодая российская демократия, воздвигнутая на созданном путём ваучерной приватизации среднем классе, стремительно развивалась, являясь предметом белой зависти своих азиатских и европейских соседей, так что те даже стали запрещать у себя преподавание русского языка, чтобы их молодое поколение не узнало всей привлекательности новой России и не пошло бы по российскому пути.

1. ЖИВЫЕ ДЕНЬГИ

В одной из глухих российских провинций, в N-ской области, жили-были два единокровных брата Хитровы. Отец их умер, матери никогда не дружили, так что встречались братья редко. Старший из них, Борис, окончил в советское время политехнический институт и работал инженером на заводе, который строил ракеты. Ракеты летали в космос, и за это заводу выделяли квартиры, разные редкие потребительские продукты, которые нельзя было купить в обычном советском предприятии розничной торговли. Кроме того, на заводе была высокая зарплата, и можно было купить – но это уже по очереди – дефицитную автомашину

“Жигули”.

Младший брат, Сергей, после окончания школы не знал, куда ему поступать, поскольку плохо знал физику. Борис, который к тому времени уже окончил институт, пытался ему помочь, но, убедившись в запущенности случая, оставил свои попытки. “Иди ты, брат, на филологический или исторический, – сказал он. – Жизнь там голодная, зато интересная. Никогда не знаешь наперёд, где будешь работать. То ли учителем в школе, то ли сотрудником КГБ. Правда, наши советские девушки предпочитают ракетчиков или атомщиков, но зато среди учительниц богатый выбор невест”.

Сергей тогда ещё мало думал о девушках, но был весьма озабочен распределением. Ему хотелось остаться жить в областном центре. И поступил он на экономический факультет, а после окончания вуза стал работать в городском финансовом отделе. Зарабатывал мало, но на советскую жизнь хватало. Вдобавок мать его, оставшись вдовой в сорок лет, вскоре вышла замуж и переехала жить к новому мужу, так что главный вопрос человека социалистического – вопрос жилплощади – был у Сергея решён.

И жили себе братья не тужили, встречаясь по два-три раза в год.

Борис осознавал свою важность и социальный статус, ездил на собственных “Жигулях” и часто ужинал в ресторанах. Сергея он считал неудачником, с чем сам младший брат был совершенно согласен.

Настоящие люди должны были летать в космос, расщеплять атомные ядра, спускаться под воду или уж, по меньшей мере, тушить пожары, про что другие настоящие люди писали хорошую крепко сделанную литературу. Ни один нормальный мужчина не мечтал стать финансистом в советской стране. Но – что делать, вот так сложилось. Кому-то ведь всё-таки надо было считать неинтересные общественные социалистические деньги.

Наступили сказочные девяностые, и выяснилось, что космос для России

– убыточное предприятие. У Бориса стали всё чаще возникать материальные затруднения: у него к тому же росли двое детей от второй жены, и он платил алименты на содержание сына от своего первого брака. На заводе перестали платить зарплату. И вообще как-то отношение к ракетам изменилось.

Сергей же неожиданно для себя сделал карьеру. Его бывшие начальники разбежались: один стал начальником городской налоговой инспекции, заместитель заведующего горфо ушла в управление Центрального банка, ещё одна заместитель стала исполнительным директором банка коммерческого… Из тех же, кто остался, Сергей был чуть ли не самым опытным работником. Да ещё вдобавок – мужчина. И стал он начальником городского департамента финансов – так переименовали его бывшую службу. И правильно, что переименовали: был бы Сергей Хитров начальником отдела, ну и что? И совсем другое, когда он стал начальником департамента.

И мэр областного центра, который придумал новые названия, начал с того, что на сессии городского Совета сказал, что хочет быть мэром.

Что это за должность такая – глава городской администрации?

Сокращённо получается г-гад. Давайте сделаем, чтобы у нас глава города был мэр. И депутаты проголосовали за это единогласно.

Мэра тогдашнего звали Кидалов; в прошлом он работал вице-губернатором, и глава области поставил у руля местного самоуправления, как он сначала полагал, “своего человека”. Сергей про себя постоянно восхищался Кидаловым. Во-первых, он никогда не орал. Во-вторых, он существенно поднял мэрским людям, как за глаза называли служителей местного самоуправления обыватели, заработную плату. В-третьих, он так красиво рисовал городское будущее, что всем хотелось на него работать… тогда все работали, чтобы побыстрее увидеть, наконец, обещанное умными московскими людьми, выступавшими по каналам центрального телевидения, счастливое капиталистическое будущее. Кроме того, по местным телеканалам обещали такое же, если не более счастливое будущее местные люди. Им, правда, верилось меньше, чем московским: то ли потому, что местные были глупее, чем московские, то ли потому что местных хотя бы чуть-чуть знали, а московских не знали совсем.

Но у светлого будущего в городе, которым управлял мягкий умница

Кидалов, был враг, великий и ужасный, правящий N-ской областью с коммунистических времён губернатор Стояковский. Его традиционно ненавидели и боялись интеллигентные жители областного центра, поэтому все газеты и телеканалы, театры и университеты, школы и больницы постоянно объяснялись ему в любви, зачисляли его в почётные профессора, врачи и меценаты. Это настолько надоело промышленному пролетариату, что на выборах этот полностью несознательный класс неизменно голосовал против Стояковского. Последний натурально приходил в бешенство, затаивал зло, требовал от работников умственного труда новых подвигов в пропаганде его государственных заслуг и полагал, что козни против него строит неблагодарное местное самоуправление. Отчасти это было справедливо: в мэрии по заведенной традиции всегда держали фигу в кармане и вели с областью тихую непрекращающуюся холодную войну.

Конечно, это несколько противоречило общей весёлой и братской демократической атмосфере девяностых. Но случались в то время и такие вот воспаления, обусловленные отравляющим воздействием родимых пятен социализма.

Борис Хитров, на какое-то время совсем оставшись без денег, начал было опускаться. Заниматься частным извозом на собственных “Жигулях” ему претило, а его ракетные способности перестали представлять собой какую-либо рыночную ценность. Он стал попивать и бесцельно задерживаться на работе – очень не хотелось идти домой. Однако, осматриваясь по сторонам, он обнаружил, что цветные металлы, из которых они сооружали различные конструкции, остро нужны за рубежом,

– несчастная западная экономика просто задыхалась от нехватки цветных металлов, которые как попало валялись у него под ногами.

Разобравшись в дверях, ведущих на внешний рынок, он существенно поправил своё материальное положение, а заодно познакомился с интересными людьми в областном департаменте промышленности, которые помогли ему со всем этим, а потом уже, приглядевшись, пригласили

Бориса Хитрова на работу. Завод, на котором он числился, работал один день в неделю – так что Борис расстался с ним без сожалений.

Промышленную политику, которая заключалась в выбивании из бюджета ссуд для знакомых директоров, а теперь уже и владельцев убыточных предприятий, бывший ракетостроитель освоил легко. Встречная признательность тоже не заставила себя ждать. Единственное, что осталось загадкой для Хитрова-старшего, почему из федерального центра выделяют так мало средств для осуществления промышленной политики, и в конце концов он пришёл к выводу, что это происки американских и европейских империалистов, которые хотят уничтожить своих сильных российских конкурентов.

Присутствуя на аппаратных совещаниях и прочих разных мероприятиях областной администрации, Борис был потрясён волей и проницательностью губернатора. Бывало, он разносил крупных руководителей капиталистического хозяйства просто как мальчишек. Но был справедлив – зарплату в области платили приличную, хотя и с задержками. Естественно, что задержки возникали по вине предприятий областного центра: неаккуратно платили налоги эти предприятия, ракетный завод, можно сказать, и вообще их не платил. Даже от продажи на сторону своих цветных металлов. А мэрия их в этом покрывала – потому как кто же ещё мог тихо саботировать решения губернатора, как не они?

Встретились как-то Сергей с Борисом, на радостях от встречи даже хотели пива вместе выпить, да не получилось. Вечно у них возникали какие-то несостыковки: то Борис ходил в знатных ракетчиках, а Сергей в простых бухгалтерах, то Борис вдруг стал бедным инженером, а

Сергей – богатым финансистом, то вот теперь жизнь их развела по разные стороны баррикад… ну, то есть, по разные стороны гражданского мира. При этом оба успели выяснить, что на своих постах как могут исчерпывающе делают всё, чтобы город и область процветали.

В общем, из-за этих сложностей так и не выпили пива.

В былинные те времена в России очень любили осваивать новые финансовые инструменты, строить схемы и пирамиды, “из света в тень перелетая”1. Просто производить товары и потом продавать их друг другу российским людям было скучно, поэтому они придумывали длинные цепочки посредников. Скажем, решили поменяться своей продукцией два завода – автомобильный и кирпичный. Ничего, казалось бы, сложного: известно ведь, сколько стоит автомобиль, а сколько – кирпич, берём их цены и делим стоимость одного автомобиля на стоимость одного кирпича. Частное от этого деления покажет, сколько десятков тысяч кирпичей нужно будет поменять на этот автомобиль. И – кому это интересно?

А вот если автомобиль передать для обмена одной фирме, а кирпич передать другой фирме, то они могут их взять да и поменять друг на друга. Один автомобиль на один кирпич. Потом автомобиль продать ещё одной фирме, а разницу между ценой автомобиля и кирпича поделить между собой.

Конечно, кто-то при этом понесёт убыток. Но на то она и торговля: риск, конъюнктура и всё такое прочее. “При потере урожая минимальные потери должны быть”2. А вы как хотели? Зато – интересно.

Чиновникам тоже должно быть интересно, они такие же люди, как все.

Поэтому в середине девяностых годов в столице области N, как и во всей стране, широко практиковались зачётные схемы исполнения бюджета, а также официальные налоговые освобождения и другие, как выражались коллеги Хитрова, денежные суррогаты. Это позволяло обменивать налоги на бюджетные расходы в такой же пропорции, что и автомобиль на кирпич. Правда, сначала областные, а потом и городские депутаты приняли официальное постановление, разрешающее проведение взаимозачётов с дисконтом 30 процентов, что ограничивало потери бюджета одной третью. Проклятый частный сектор готов был работать за дисконт в 10%, да и в бюджете почти 70% составляли расходы на выплату заработной платы, что, конечно, мешало. Так что – нет предела совершенству, но есть объективные условия его достижения.

Необходимость платить зарплату учителям, врачам и работникам других важных профессий, по наивности или неизбежности связавшим свою жизнь с российским общественным сектором, приводила к потребности в так называемых “живых”, то есть выдаваемых на руки, наличных деньгах. Их так и называли потому, что покупательная способность денег

“мёртвых”, то есть зачётных, никак не соответствовала номиналу.

Сергей Хитров крутился изо всех сил, чтобы исполнить бюджет и одновременно провести все цепочки взаимозачётов, выстраиваемые заинтересованными коллегами, включая мэра. Зарплата выплачивалась с задержками максимум в месяц, и даже отпускные учителям и то выдавались вовремя.

А в области так не получалось. Борис Хитров, как и другие

“регионалы”, наряду с осуществлением эффективной промышленной политики весьма напряжённо работал над взаимозачётами, удивляясь, как сложно исполнять областной бюджет. Но денег на зарплату здесь постоянно не хватало, несмотря на то что по расходам областной бюджет постоянно шёл с большим опережением. В сёлах и городах N-ской области, где на фоне общей низкой заработной платы работники бюджетной сферы выглядели чуть ли не самыми обеспеченными, выплаты

“живых денег” задерживали на полгода и больше. Губернаторские структуры об этом глухо молчали, и лишь время от времени о таких случаях сообщала захмелевшая от свободы слова и совершенно распоясавшаяся жёлтая пресса, базировавшаяся в областном центре.

Скандальные публикации, порочащие достижения Стояковского в подъёме социальной сферы области, занимали, как правило, не более одной шестнадцатой печатного листа, конкурируя с женскими историями и перепечатками увлекательных заметок из Интернета. Борис, каждый раз натыкаясь на подобные заметки, вспоминал про своего брата с тихой ненавистью. Справедливо рассуждая, что в городе должно быть ещё меньше финансовых средств, чем в области, он не понимал, как городу удавалось выкручиваться из подобного положения. “Наверняка Серёжка там чего-то мухлюет, а Кидалов журналюг прикормил, вот у них отчётность и в порядке”, – скрежетал зубами по примеру губернатора

Борис Хитров.

Однако пресса придерживалась другого мнения, и наряду с маленькими заметками про область время от времени публиковала большие подвалы с победными реляциями о своевременной выплате зарплаты, проведении субботников и победе города во всероссийском конкурсе благоустройства. С этим что-то надо было делать… и Стояковский, выбрав момент, когда Хитров-младший был в областном финансовом управлении, потребовал, чтобы тот зашёл к нему на аудиенцию.

Отказаться Сергей Хитров не посмел, хотя, двигаясь по длинному коридору здания сталинской постройки, воздвигнутого, как и положено, на месте взорванного в годы борьбы с религиозным опиумом собора, гадал, зачем он понадобился великому и ужасному. И даже, будучи честным перед самим собой, констатировал, что немного трусит.

Стояковский же встретил его крайне радушно, очень хвалил за образцовую работу финансовой службы в городе – и, ничтоже сумняшеся, предложил Сергею перейти к нему на работу. По его словам выходило, что только такой почти идеальный работник, как Сергей Хитров, сможет наладить финансовую работу в пределах области N. “Я-то, положим, хорош, – подумал про себя оправившийся от испуга Хитров-младший, – да вот ты, Стояковский, подлец и тиран”. А вслух сказал:

– Очень вам благодарен за оказанное доверие. Вообще, работа в области – очень лестное предложение для меня и, конечно же, огромный шаг вперёд в моей финансовой карьере. Однако бросать город в сегодняшнем сложном положении было бы некрасиво. А лично по отношению к мэру, который мне установил очень приличную зарплату, ещё и непорядочно. Так что сожалею, но вынужден отказаться.

Стояковский мягко улыбнулся и сказал:

– Вот вы так говорите… но город-то вы не бросаете. Город-то в области. А насчёт Кидалова – так вы знаете, как он действительно к вам относится?

Хитров несколько расслабился, полагая, что разговор окончен, разулыбался Стояковскому в ответ и говорит:

– Думаю, что знаю.

– Нет, не знаете, – ещё слаще улыбнулся Стояковский. – А хотите узнать?

– Почему бы и нет? – немного сердито ответит Хитров-младший. Он про себя уже всё окончательно решил и начал немного раздражаться, полагая, что Стояковский просто ломает комедию, решив насплетничать на Кидалова ему, Хитрову. Тут же он подумал: “Ведь сейчас наврёт чего-нибудь… я был о его способностях лучшего мнения”.

А Стояковский попросил секретаря соединить его с Кидаловым и включил в своём телефоническом аппарате громкую связь, так что Сергей слышал каждое слово, которое говорил собеседник губернатора на другом конце провода.

– Как там у вас в городе с задержками зарплаты бюджетникам? – спросил Стояковский Кидалова.

– Есть, конечно, задержки… но небольшие. Сейчас на полмесяца врачам задержали. И себе заодно не платим, – гордо сообщил Кидалов.

– Это ничего, нынче в моде, чтобы чиновник был подтянутый, худой. На полмесяца – это немного. Хотя, учитывая ваши доходы, надо всё платить вовремя. А что твой новый начальник департамента, как его там?

– Хитров? – с полувопросительной интонацией подсказал губернатору мэр.

– Вот-вот. Хитров-то у тебя справляется? Мои-то вот областной облигационный займ подготовили, по примеру государственных краткосрочных обязательств. Вы не думаете активнее поработать с ценными бумагами?

– Да куда там… Хитрову дай бог с бюджетом справиться, а вы – про займы. Конечно же, молодой он ещё, многого не понимает. Соображает медленно, можно сказать, вообще некомпетентен. Я не финансист, и то уже во всем разобрался. Приходится постоянно вмешиваться, разъяснять, что делать. Как всегда, сам не вмешаешься, никто не сделает… да вы же знаете, у меня ваша школа. С Хитровым вот каждый день встречаемся, устал от него, да заменить некем.

– Главное, что бюджет исполняете. Успехов вам, докладывайте, если будут проблемы. А насчёт человека на место начальника департамента финансов – я подумаю. Может, и подберу кого по старой памяти. Нужно же выручать своего бывшего заместителя, – пошутил Стояковский.

Кидалов в телефонной трубке ещё долго кланялся и благодарил губернатора, но это Сергей Хитров слушал уже невнимательно. Сначала его как будто окатили ледяной водой, и он омертвел в кресле. Теперь же Хитров чувствовал, как кровь начинает приливать к голове.

Застучало в висках.

– Так что, пойдёте ко мне в главные финансисты? – спросил его

Стояковский.

– Мне надо подумать, – сохраняя остатки достоинства, ответил

Хитров-младший.

– Думайте… у вас есть два дня до конца недели. В понедельник скажете о своём решении. Как бы вам вообще без работы не остаться… при таком-то капитане команды, – оскалил зубы губернатор. – Второй раз я приглашать не буду.

Сергей Хитров вернулся на работу разозлённый и подавленный. На очередных встречах с мэром он внимательно присматривался к Кидалову.

Хитров неожиданно открыл, что пресловутая мягкость – всего лишь выработанная манера поведения, а не природное свойство этого человека. Кидалов много слушал других, но отнюдь не потому, что действительно интересовался мнением этих людей, а потому, что собирал сведения об их слабостях, – человек высказывающийся всегда больше открыт, чем человек молчащий. Свойство мэра, выслушав всех, поступать по-своему теперь Хитровым воспринималось не как умение синтезировать чужие мнения, но как элементарная хитрость.

Хитровым Кидалов не интересовался, как не интересовался, в сущности, реальным положением дел в финансовом департаменте. По-настоящему его интересовали только всё те же цепочки взаимозачётов, часть из которых он замыкал на строительные фирмы, оказывавшие городу услуги по ремонту дорог, мостов и городскому благоустройству. Хитров знал, что фактически эти фирмы принадлежали семье Кидалова в союзе с городским главным архитектором, от чего ему вдруг стало противно. А ведь до разговора со Стояковским ему отнюдь не было противно. Даже наоборот, как-то естественно и радостно – должны же нормальные люди иметь свои карманные деньги.

Промучившись выходные, он всё-таки позвонил Стояковскому и дал согласие на переход, выговорив себе отпуск. Со своего поста он ушёл легко: Кидалов подписал его заявление, ни о чём не спросив. Этим

Хитров был оскорблён дополнительно. Поэтому он уехал отдыхать в солнечную Турцию, в Кемер… а через три дня после его отъезда счета городской администрации были арестованы прокуратурой вместе с налоговой инспекцией, и задержки заработной платы быстро стали такими же, если не больше, чем в области. Заодно выяснилось, что успехи города в отсутствии долгов по зарплате во многом обуславливались тем, что Сергей Хитров лично договаривался с начальством Пенсионного фонда о том, чтобы пенсионные взносы за работающих бюджетников не перечислялись вовремя. Накопившаяся задолженность городом периодически покрывалась, иногда по некоторой, сравнительно небольшой её части, проводился взаимозачёт. Живых денег на выплаты мизерных пенсий у Фонда хватало, и бывший коллега, командующий пенсиями, смотрел на задолженность городских бюджетных учреждений сквозь пальцы.

На слово Хитрова полагались и в налоговой инспекции: оказалось, что, как и пенсии, бюджетные учреждения нередко не перечисляли подоходный налог с зарплаты своих сотрудников. Перед своим уходом Хитров поговорил и с налоговиками, и с коллегой из Пенсионного фонда, принёс свои извинения, объяснив, куда уходит, и даже сказав, почему.

Это произвело впечатление. Когда же Пенсионный и налоговики обратились за погашением долгов к Кидалову, тот пожал плечами и ответил, что “живых денег” в бюджете нет и вообще это не проблема, со временем рассчитаются. Это произвело ещё большее впечатление, и налоговики стали действовать.

…Услышав о ситуации, сложившейся в городе, Борис Хитров довольно ухмыльнулся и сказал сам себе: “Говорил же я, что всё там Серёжка мухлюет”.

Так оба брата оказались на службе в областной администрации. Старший брат признал квалификацию и статус младшего, и ничто уже не могло помешать им вместе выпивать демократический российский напиток пиво.

Так, бывало, позвонит младшему и говорит: “Сергей Михайлович, а вот на заводе номер такой-то ребята баню согрели, предлагают нам обновить”. И идут Сергей Михайлович с Борисом Михайловичем в баню, и берут по ходу с собой пива. А раньше вот и в баню вместе не ходили, и пива не пили. Такая вот ирония судьбы.

У Кидалова же после этого были вечные проблемы с бюджетом. Он помучился примерно с год и переехал в Москву – заниматься природными ресурсами, поскольку с природными ресурсами в России проблем не бывает. А Сергей Михайлович Хитров сказал своему брату, что так ему,

Кидалову, и надо, имея в виду, конечно же, тот отрезок жизни мэра, когда он ещё имел проблемы с бюджетом, а не тогда, когда он занялся распределением природных ресурсов. И в области установилась полная вертикаль власти – раз и окончательно навсегда, поскольку как только

Кидалов ушёл на пониженное повышение, Хитров-младший разобрался с долгами областного центра, и городские бюджетники получили наконец зарплату в полном объёме. И стало от этого гораздо веселее жить примерно шестидесяти тысячам человек.

А Хитров-старший продолжает заниматься промышленностью. Его ракетный завод так и не заработал. Зато он помог родному предприятию избавиться от ненужного здания в центре города, так что теперь там после ремонта сделали прекрасный ночной клуб для областной молодёжи.

Денег этот клуб приносит бюджету почти столько же, сколько ракетный завод.

2. РОЗА ВЕТРОВ

Богатые люди любят природу сильнее бедных и гнездятся в красивых сосновых ландшафтах недалеко от воды. Они строят большие одноместные дома, называют их коттеджами и тратят на дорогу в город от своего жилища почти час ездового времени. Перемещаются они либо на чём-то таком низко стелющемся, пригибающемся к самой дороге, как маленькая танкетка, либо на чём-то таком сильно возвышающимся над асфальтом, похожем на танк старой модели, имеющем суммарные очертания кирпича и поставленной на него половинки. Они сильно рискуют, развивая большую скорость, поскольку качество дорог, по которым они перемещаются, никак не соотносится с качеством их автомобилей, но богатый человек в России – рискованный человек. Им, конечно, ничего не стоило бы исправить дороги, потратив на это небольшие деньги из своих доходов, но гораздо интереснее объезжать ямы, сталкиваясь с другими автомобилями и заряжаясь приятными эмоциями. Этого, конечно же, абсолютно невозможно понять ограниченным западным людям, над несообразительностью которых так любят потешаться российские сатирики.

Борис Хитров, бывший ракетчик и нынешний областной чиновник, ехал отдохнуть на природе. То есть его везли, потому что сам он не относился к богатым людям. Намерения у них были что ни на есть самые простые: сготовить шашлык, выпить, посидеть у костра, погулять по лесу. Он дремал, откинувшись на заднем сиденье красивого автомобиля.

Несмотря на усиленную подвеску, периодически их подбрасывало, но закалённый командировочными поездками по региону Хитров не прерывал дремоты, амортизируя теменем и локтями.

Мимо расстилались поля и рощи, обретшие новых рачительных хозяев, напоминая о сказке про Кота в сапогах. Впрочем, богатым людям редко нужны сельхозугодья, за которые так переживали красные помещики из числа аграрного лобби. Человек, который много имеет, в России очень устаёт, потому что ему приходится много работать, изобретать, строить, создавать. Всё это происходит в кабинетах, где отсутствует солнце, от мерного гудения кондиционера трещит голова, на разные лады надрываются многочисленные телефоны, наконец, издавая неприличный звук страдающего запором человека, время от времени включается факс. Бедные счастливые люди этого не понимают: они гуляют по городу, приобретая здоровый румянец в городских парках, играют в боулинге, пьют пиво в итальянских пиццериях и угощают мороженым своих детей в кафе эмигрировавшего из Петербурга усталого богатого русского еврея Баскин-Роббинс. Поэтому богатые люди приобретают несколько гектаров леса, чтобы наконец побыть одним, вдали от дел и хотя бы чуть-чуть набраться здоровья, чтобы продолжать нести своё тяжкое бремя по обеспечению деньгами и работой счастливых бедных российских граждан.

Машина съехала с общественной трассы и пошла по неожиданно хорошей, хотя и узкой дороге. Отдыхающие въезжали на садовый участок одного из отобранных отечественной политико-экономической селекцией выдающегося представителя капиталистического труда.

– Здесь замечательная природа, – рассказывал проснувшемуся от прекратившейся тряски Хитрову хозяин автомобиля элитный капиталист

Голубев. – Спасибо тебе большое, что помог оформить участок.

– Природа – это, конечно, хорошо, – пробурчал Хитров. – А соседи кто?

– Хорошие ребята, даже в гости к друг другу ходим, раза два-три в год. Слева – Красных, справа – Белых, а вот в другую сторону, встык со мной – Черныш. У него на участке пруд оказался, правда, без рыбы.

У нас-то участки по реке, но мы часто к нему ходим купаться: у него ещё весь август и половину сентября вода тёплая.

– А что, бассейны с подогревом ещё не построили?

– Побойтесь бога, Борис Михайлович, всего полтора года, как осваиваемся, ещё не во всех комнатах нормальный интерьер сделали!

– Сауна хотя бы есть?

– Это конечно, всё как положено. И дизель собственный у каждого, так что всё по уму.

Был вечер пятницы. Шашлыки ожидали гостей. Мангал был поставлен на улице так, чтобы не дымило на дом, жилую площадь которого Хитров оценил в метров шестьсот. “Да уж, интерьеры тут заоформляешься.

Можно костюмированные балы устраивать”, – подумал он, располагаясь в комнате для гостей.

Переодевшись, он спустился в сауну, посидев там, принял душ, поднялся, опять переоделся и вышел в столовую, как раз к накрытому столу. Детей уже покормили и отправили заниматься своими делами.

Голубев, Хитров и ещё один гость Голубева, банкир Рабинович, сели к столу. Мясо, овощи и красное чилийское вино были выше всяких похвал.

Они поели, неспешно поговорили о литературе, живописи и социальной ответственности бизнеса: и Рабинович, и Голубев спонсировали массу культурных городских мероприятий, и в двадцать три часа разошлись спать.

Хитров проснулся по служебной привычке рано, но когда он спустился в столовую, оказалось, что все уже на ногах. Деловой мир требует жесткого распорядка, и, не сговариваясь, они втроём уже пили кофе.

Потом Хитров и Рабинович отправились гулять, а Голубев пошёл позаниматься с детьми и поставить греться сауну: было решено, что в этот раз они напарятся, как следует, потом уже хорошо поедят и выпьют, а к вечеру шофёр Голубева отвезёт их в город.

Хитров был плохо знаком с Рабиновичем, поэтому первое, чем они занялись, это стали искать общих знакомых. Искать пришлось недолго:

Рабинович хорошо знал брата Бориса Хитрова, который с недавних пор руководил комитетом по финансам в областной администрации.

– Ваш брат – мудрый человек, – банкир обрадовался возможности сказать комплимент родственнику собеседника, сделав тому приятное, – таких редко встречаешь.

Борис несколько ревниво относился к своему брату, вдобавок по русскому обычаю не любил, когда в ходе разговора хвалили не его, а его знакомого. Поэтому он несколько холодно заметил:

– Умный – может быть. Но – мудрый? Ему всего сорок лет. В такие годы человек ещё не может быть мудр.

– Возраст здесь, мне кажется, ни при чём…

– Тогда что вы имеете в виду?

– Видите ли, ваш брат обладает искусством брать у людей деньги, не унижаясь, и платить, не унижая. Это я считаю мудростью.

Хитров вежливо согласился, поняв, что после такой характеристики говорить о брате свысока с его стороны было бы уже очевидной глупостью. Дальше они мало разговаривали, вдобавок тропа стала подниматься в гору.

Они шли по смешанному лесу. Была уже середина мая, припекало солнце, и стояла редкая для леса настороженная тишина. Иногда слышалось карканье ворон, но весёлого щебетания птичек-невеличек, дробей желны или, тем более, утиного кряка до них не доносилось.

– Поди, скоро комары вылетят, несладко здесь Голубеву придётся, – чтобы поддержать разговор, сказал Хитров.

– Нет здесь комаров, не то что у нас в городе, – возразил Рабинович.

– Даже удивительно. То есть, конечно, они есть, но в очень даже небольших, можно сказать, приемлемых количествах – я как-то был здесь у приятелей в гостях в конце июня, в самый комариный сезон.

Так почти и не искусали.

– А в городе у вас что за комариное такое место?

– Да вот соблазнился, понимаете, предложением, построили хороший дом недалеко от моста, почти рядом с набережной. Но не учли розу ветров.

– То есть как это? – заинтриговался бывший ракетчик.

– А так это, что с двух сторон из четырёх, когда дуют ветры, на наш дом идут заводские газообразные выбросы. Иногда, поверите ли, просто дышать нечем.

– Это ещё ничего, – утешил его Хитров. – Я вот в советские времена был в Кемерове, там ещё тогда в центре города построили сливочный дом. Знаете, категории “дворянское гнездо”. И всё сделали правильно, просто сам Кемерово расположен в котловине, так что, с какой стороны ни подует, всё равно воняет, не то что у нас. Большая химия, очень большая.

– Само собой, бывает и хуже, – оптимистично заметил Рабинович. -

Однако вот объясните мне – там химия, и тучи комаров. А здесь – природа, и их очень мало. Я даже задумался тоже о том, чтобы здесь построиться, но пока денег не хватает, чтобы землю купить.

– Да, земля здесь дорогая, – важно подытожил их эколого-экономические наблюдения Хитров.

Они забрались на холм, куда их привела утоптанная тропинка. Холм, однако, оказался не холмом, а высоким речным откосом, резко обрывавшимся вниз к берегу. Кроме того, с другой стороны холма, почти противоположной той, с которой они пришли, с холма сползала бетонная дорога. Внизу на речном берегу да и вдоль дороги виднелись полуразрушенные останки каких-то инженерных сооружений.

– Вот ведь, только вид портят, – заметил Рабинович. – По-моему, это остатки причала.

– Может быть, – нехотя пробурчал Хитров.

С холма открывались прекрасные виды. Внизу блестела на солнце река; вода в ней казалась то синей, то зелёной и пускала зайчики в глаза смотревшему. Противоположный низкий берег был покрыт уже высокой травой, среди которой выделялись прошлогодние бархатные верхушки камыша. Ещё дальше подметал землю серебристый ивняк, над которым время от времени взлетали речные чайки. За ивняком виднелись непаханые и тоже зелёные поля, которые переходили в берёзово-тополиные рощи, среди которых виднелось несколько домов, обозначавших старый пионерский, а ныне современный то ли спортивный, то ли скаутский лагерь. Легко было представить, как в конце июня картина дополняется счастливым гомоном и беготней приехавших укреплять слабое городское здоровье различных хоккейных, боксёрских и прочих городских детских сборных.

Обернувшись назад, можно было увидеть светлую зелень берёзы и ольхи, тёмные кроны елей, светло-коричневые стволы и сочные кроны сосен. В то же время лес смотрелся не сплошным зелёным морем, но большими клочьями, разбросанными по одеялу земли. И даже в этих клочьях виднелись жёлтые участки погибших деревьев; ленивые лесники, видимо, не осуществляли положенные рубки ухода. Желтизна располагалась совершенно случайным образом, что придавало цветовой гамме леса дополнительную живописность.

– Смотрите, скопа, – сказал вдруг Хитров.

Над рекой, недалеко от их холма, описывал круги пернатый хищник.

– Говорят, их выпустили на заражённую рыбу охотиться, – ответил

Рабинович. – Но если он сюда добрался, значит, здесь тоже для него пища есть. Это как-то даже радует.

– В общем, да… – задумчиво сказал Хитров, и они стали спускаться с холма, возвращаясь к прогретой сауне и заждавшемуся Голубеву.

На обратном пути они почти не разговаривали. Оба вдруг заметили, что потратили довольно времени на прогулку, вдобавок поднялся ветерок, принёсший откуда-то с лесных полян запах прели и пыли. В результате они с радостью залезли в сауну, где Хитров сразу же стал обильно потеть. Спортивно выглядевший Голубев посмотрел на Хитрова одобрительно, отметил, что ему надо почаще париться, что это очень оздоравливает; Рабинович сказал, что дело хорошее, да вот некогда, а

Голубев ответил, что если человек чего-то хочет, то он всегда найдёт для этого время.

Как водится, сухой пар им скоро надоел, и на каменку полетело пиво.

С Хитрова лило ручьями, и он часть пива употребил вовнутрь.

Рабинович стал париться с помощью веника, потом его сменил Хитров, потом Голубев… Наконец они сделали первый перерыв, чтобы степенно поговорить в предбаннике за накрытым холодными закусками столом.

– Как вы относитесь к бане с девчонками? – спросил знакомых Голубев.

– Я – только за, – ответствовал Рабинович.

– Я – нейтрально, – сказал Хитров. – По-моему, мухи отдельно, суп отдельно. Лучше попариться, а потом можно и к девушкам.

– Вот-вот, я тоже так к этому относился, – сказал Голубев. – Теперь вот замечаю: раз в парную сходишь, другой… потом сажусь, бывает, и думаю – да что же это я? – такой грязный, что ли… А с девчонками как-то и при деле, и опять-таки повод снова помыться возникает.

– Так кто у нас хозяин? – заметил развеселившийся Рабинович. – Или это мы к тебе домой девушек должны были подвезти?

– Да нет, я не к тому… сейчас-то и поговорить можно. А так, когда парная дома, уже начинаешь относиться к этому не как к процессу, а как к действию. Так, словно накоротке душ принял. Баня же всё-таки требует отдохновения и включения.

Все коротко и легко задумались, переваривая сказанное. И в целом согласились с мыслью хозяина. И Голубеву было приятно.

Они допарились, домылись, отдохнули, переоделись, пообедали… Потом ещё посидели перед домом в шезлонгах, Голубев и Рабинович выкурили по сигаре. Хитров смотрел в голубое высокое небо и дремал, не думая ни о чём. Они прекрасно отдохнули. А потом шофёр отвёз их домой, вечер субботы каждый из них проводил в кругу семьи.

И наступила рабочая неделя, суета, дым от раскалившихся телефонов и прочей конторской оргтехники… И неделя прошла, оставив после себя ещё один маленький шаг страны к торжеству справедливости в мире, успокоению сирых и бездомных, укреплению престижа России на мировой арене и прочие столь же важные и нужные свершения, как положено отражённые и зафиксированные стоящими на страже свободы и демократии отечественными и зарубежными СМИ.

Хитров зашёл к брату, несколько панибратски уселся у него на край рабочего стола и сказал, прищурив левый глаз:

– А не выпить ли нам пива, брателло?

– У меня тут ещё пара смет лежит, – поморщился Сергей Хитров. – Не хочется на понедельник оставлять…

– Я вот в прошлую пятницу к Голубеву ездил. Между прочим, с

Рабиновичем познакомился. О тебе говорили. Интересно?

– Интересно, – сказал Хитров-младший.

– Тогда пойдём пива выпьем.

Так вот и соблазнил, оторвав от дел государственной важности и отсрочив тем самым неизбежное нервное и физическое истощение. И правильно сделал, поскольку всех надо беречь, но братьев своих – в первую очередь. И рассказал Борис Сергею о комплименте Рабиновича, сделав ему приятное. И расслабились братья, и разговор принял неспешный философский характер.

– Неподалёку от того места, где они свои имения получили, вообще-то, был испытательный стенд для ракетных двигателей, – сказал вдруг

Борис Хитров. – Удобно, грузили на баржи, доставляли до причала, перегружали на тягачи, поднимали вверх. Теперь там ничего не осталось, дорога разве что…

– То есть ты бывал в тех краях раньше?

– Бывал, бывал… Красивые места. У нашего завода там даже дом отдыха был неподалёку. Пошли как-то на лыжах, устали, пить очень хотелось, а снег такой белый-белый, красота…

– И что? – подтолкнул задумавшегося старшего брата Сергей.

– Да, несмотря на все мои предупреждения, что в снегу там чёрт-те что может быть, спутнички мои снежку поели. Один уже через год умер от рака, у другого от желудка одна четверть осталась. Полный инвалид.

– Что же там могло быть, в снегу?

– Так ведь ракетные топлива разные при испытаниях сжигали, и гептил тот же… а потом всё это оседало кругом. Но как оно оседало и распределялось по местности, никто же не знает. Я вот там тогда же по дурости неподалёку плавал летом – и ничего. Хорошо, понимаешь, никаких комаров – все передохли.

– Вместе с птицами, надо полагать?

– Птицы-то не дуры, они от такого грохота сразу же улетели подальше.

Зато сейчас вот возвращаются, я скопу видел. Значит, всё нормально.

– Так ты, получается, на наших миллионерах эксперимент ставишь?

Выживут – не выживут? – рассмеялся Сергей Хитров.

– А что такого, место красивое, снег зимой, надо полагать, они не едят. Потом, кто знает, может, уже разложилось всё давно. И вообще, чего ты смеёшься? Вон при коммунистах на противоположном берегу там пионерлагерь был, и ничего. До сих пор детей возят отдыхать.

Красивые места. Весь вопрос – в розе ветров… Я по старой памяти кое с кем переговорил, целевое назначение земель переоформили, ещё и бюджет на этом заработал, так что ты должен быть доволен…

И братья улыбнулись друг другу.

– Хорошая история, – сказал Сергей Хитров. – Жаль, рассказать никому нельзя.

– Разве что своему брату, – сказал Борис Хитров.

– Это точно, – ответил Сергей. – Знаешь, а ведь есть в этом что-то высшее, правильное…

– Так я и говорю. А ты не хотел пойти со мной пива выпить. Пятница, вечер, что ещё может быть лучше?

И они разошлись по домам. Сергей шёл, задумавшись о гармонии природы и человечества, и мысли ему по большей части приходили приятные. А ещё оттого ему было приятно, что не чувствовал он никакой классовой солидарности с людьми, подвергавшимися потенциальной опасности, ибо потенциальной опасности в России подвергаются все. Это скрепляет общество и элиту, и лишает всех плохого чувства зависти, порождая одну только радость, что ты ещё жив и здоров, поскольку ведь завтра этого уже может и не быть.

А Борис возвращался домой в хорошем настроении потому, что наконец поделился с кем-то своей историей, и его поняли. Он чувствовал лёгкий приятный хмель после трёх кружек пива и мурлыкал про себя старую песенку:

/

Светилась, падая, ракета,

А от неё бежал расчёт.

Кто хоть однажды видел это,

Тот хрен в ракетчики пойдёт.

/

3. ЛИФТ

Богатым и властным людям в России обычно не позволяется жить рядом с простым народом. Их депортируют за колючую проволоку в отдельно огороженные зоны, ставят по периметру телекамеры и датчики движения, за которыми наблюдают, удобно устроившись в мягких креслах, интеллигентные охранники, владеющие приемами восточных единоборств и подстриженные так, что на голове от удивления у них могут встать дыбом только брови. Элита России, посвятившая жизнь служению народу, за территорией зоны передвигается исключительно в сопровождении конвоя, поскольку умные талантливые люди так и норовят увернуться от своих обязанностей перед страной, посидеть в дешёвой закусочной, выпить народный кислый растворимый кофе из бумажного стаканчика или опрокинуть в себя разливного пива из полиэтиленового бокала, закусив горелой смесью соли, растительного масла, перца и крахмального клейстера, называемой чипсами. Но бдительные охранники разрушают эти незрелые порывы, заставляя соль земли русской запихивать в себя вонючий (а иногда и заплесневевший) французский сыр, пить чешское пиво с совершенно неприемлемым для большинства мужчин названием

“Козёл” и есть длинные, как сибирские километры, итальянские спагетти, которые так и норовят соскользнуть с вилки, как их на неё ни наматывай.

Многие богатые и властные люди примирились со своей горькой навязанной им родиной судьбой и безропотно несут тяжёлое бремя изолированных от общества и его простых удовольствий трудоголиков.

Дом – работа, работа – дом, кругом – конвой, куда тут ещё податься?

Редкие отпуска можно провести за границей, поскольку в России отдохнуть практически невозможно. Но есть ещё отдельные смельчаки, рискующие жить вне созданных резерваций для богатых, непосредственно смешиваясь с обывателями, время от времени передвигающиеся пешком и даже – в это трудно поверить! – примерно раз в месяц ездящие на общественном транспорте, повторяя подвиги первого секретаря

Московского горкома КПСС, а впоследствии самого демократического президента России, полностью искоренившего у себя различные народные привилегии3. При этом их почти не снимает местное или центральное телевидение, так что они могут толкаться, ругаться и наступать соседям на ноги при торможении или ускорении транспортного средства, наслаждаясь непривычной свободой и прячась от собственной охраны.

Таким вот авантюристом, жившим в массе народной, и был в душе Сергей

Михайлович Хитров. Он постоянно рисковал, проживая в своей старой двухкомнатной квартире на последнем этаже девятиэтажного дома, которую получил ещё в начале своей работы в горфо в советские времена. Тогда этот дом был приличным, и в него заселялись работящие интеллигентные люди. Но постепенно те, кто мог себе это позволить, строили себе новое жильё, так что незаметно в новых домах группировались новые интеллигентные и обеспеченные люди, а в старых домах оставались бывшие интеллигентные и теперь уже совсем необеспеченные люди. Они никак не могли договориться об оплате труда уборщицы, которая по графику должна была мыть их подъезд всего лишь один раз в месяц, потому что в жилищно-эксплуатационной конторе не хватало трёх четвертей уборщиц, половины дворников, трети слесарей, плотников и электриков. Были полностью заполнены только вакансии руководства, которые с начала девяностых годов занимались актуальнейшим в России искусством – реформировали ЖКХ. Поэтому граждане должны были скидываться между собой и платить уборщице дополнительно, чтобы она вспоминала про их подъезд хотя бы раз в неделю. Но договориться бывшие интеллигентные люди между собой не могли: то ли у них не хватало денег, то ли терпения. А может быть, они, как это и должно было произойти в процессе строительства гражданского общества, уже окончательно преодолели социальные перегородки и слились с народом, так что такие мелочи теперь вообще не привлекали их внимание. Поэтому стены подъезда были испещрены рисунками и занимательными лозунгами, отражающими потребность простых взрослых людей и молодежи в творчестве, под ногами идущих часто оказывались пустые консервные банки, которые жильцы пинали, а этого делать не стоило, ибо в них находилось множество сигаретных окурков и табачного пепла, на окнах лежало какое-нибудь тряпьё, потому что в подъезд время от времени заходили ночевать прохожие, которым лень было идти к себе домой до ближайшей теплотрассы.

Прохожие по мере сил помогали в уборке подъезда, собирая пустую стеклотару, которую щедрые жильцы подъезда не выбрасывали в мусоропровод, а выставляли с ним рядом, надеясь такими простыми языческими дарами задобрить бога уборщицы.

Конечно же, Сергей Хитров не мог допустить, чтобы его жена и ребёнок-подросток жили в таком полном экзотики, приключений и здоровых социальных нравов месте. Он построил для них квартиру в гетто, куда свезли часть богатых и властных людей. Район патрулировался усиленными нарядами милиции, ночью там не выключались ряды торшерных фонарей, среди которых не бывало разбитых, вдобавок на входе в каждый дом там сидел, пялясь в видеокамеры, консьерж.

Случайные люди там не ходили, и даже молодые красивые женщины с ярким макияжем и в обращающей на себя внимание одежде всегда подъезжали на хороших автомобилях с одними и теми же номерами, поскольку развлекать уставших от забот о родине новых русских интеллигентов должны были профессионалы из агентства с надёжной репутацией. Хитров знал, что его семье там нравится: как-никак их окружали люди своего круга, и можно было не опасаться того, что четырнадцатилетний подросток вдруг решит, что газовая камера из полиэтиленового мешка и клея “Момент” предоставляют гораздо более интересные ощущения, чем углублённое изучение математики и иностранных языков. В то же время сам Сергей Хитров во время рабочей недели частенько предпочитал оставаться ночевать в старой квартире.

Дело было даже не в том, что до нового жилья от работы было дальше, чем от старого, а он часто задерживался в департаменте финансов допоздна. Скорее ему нравилось ощущение сомнительной свободы, которое предоставляло ему отдельное от семьи временное проживание, когда его никто не спрашивал, как прошёл день, а он в ответ не должен был интересоваться домашними делами. Долгое пребывание в одиночестве ему тоже надоедало, однако временная самоизоляция придавала некоторую остроту его чувствам к жене, сыну, их новому дому, соседям и даже работе. Да, наверное, стоит сказать, что в описываемый момент жизни Сергей Хитров был влюблён.

Предметом его страсти была молоденькая продавщица большого книжного магазина. Хитров время от времени заходил туда полюбоваться на неё и даже несколько раз спрашивал её мнение по поводу тех или иных книжек. Как и большинство новоявленных отечественных менеджеров по продажам, её мало интересовало то, чем она торгует, однако Хитрова её библиодебилизм с сопутствующим преклонением перед отечественной детективной литературой только восхищали. “Наив, свежесть, неиспорченность сомнениями… какая радость жизни”, – думал он.

Романтика обожания начальником областного департамента финансов продавщицы книжного магазина имела свои законы. Хитров решил сам для себя, что он не может “просто так” познакомиться с ней, пригласив продавщицу в ресторан поужинать, и далее – провести ночь у себя в постели, как это сделало бы большинство мужчин на его месте. Поэтому он присылал ей роскошные букеты роз (пятьдесят долларов вместе со стоимостью доставки), которые продавщице вручали разные улыбающиеся посыльные, что смущало её наивный молодой разум: она не подозревала о службе доставки и полагала, что вручающие ей цветы мужчины и являются непосредственными поклонниками её красоты, купившие эти букеты тут же за углом. Правда, после третьего такого подарка она начала что-то подозревать, тем более что ей уже объяснили кое-что про её мозги, стоимость букетов и службу доставки её старшие и более опытные товарки. Хитров же, взяв столь высокий тон отношений, решительно не знал, что делать дальше. Он чувствовал, что увлекается работницей сферы интеллектуального обслуживания всё больше и что переход к более тесному общению может полностью разрушить его семью.

А Хитров дорожил своей семьёй, включавшей в себя, в частности, скреплявшие их брак деловые свойства его жены, которая оформила новое жильё и семейное транспортное средство, как и большую часть другого имущества, на своё имя. В конце концов, административно-хозяйственная деятельность Хитрова должна была приносить пользу кому-то ещё, кроме народа.

В этот тёплый июньский день Сергей Хитров по приглашению местного университета должен был поехать председательствовать в государственной аттестационной комиссии, что он делал всегда с удовольствием. Он любил простые радости, которые давала его должность. Если бы он не давал народу свои государственные деньги, в городах остановились бы заводы, в сёлах на поля не вышла бы фермерская техника, в больницах бы не лечили, а в школах бы не учили. Поэтому ему были рады во всех уголках области N, делились своими бедами и радостями и интересовались его здоровьем и подробностями служебной деятельности. Хитрову было приятно народное любопытство, и он охотно делился рассказами о сложностях формирования и исполнения областного бюджета, просвещая наивных провинциалов о злобных происках столичных олигархов, а также подвигах губернатора Стояковского и своих собственных в деле защиты

N-ских государственных финансов.

Студенты и студентки, защищающие диплом, также всегда были ему симпатичны. Их было слушать гораздо интереснее, чем его подчинённых, вечно пристававших к нему с бумагами, которые нужно было тщательно читать, а потом ещё и проверять их расчёты. Поэтому проведение ГАК

Сергей всегда рассматривал как однодневный отпуск: посмотреть на симпатичных молодых людей, посидеть на обеденном банкете… да и пораньше освободиться от всех дел. Он решил, что всё-таки созрел для разговора с продавщицей книг, так что думал заехать и в книжный магазин. Поэтому Хитров оделся в светлый костюм, белую рубашку и галстук цвета кофе со сливками, дополнив гардероб жёлтыми штиблетами и легким ароматом мужских духов. В таком виде он вышел на лестничную площадку и вызвал лифт.

Лифт в этом доме неоднократно ломался: жильцы любили его ловить, как пролетающую мимо муху, для чего в дверь просовывались руки, ноги, зонтики и прочие многочисленные препятствующие процессу закрывания предметы. В результате даже примитивная советская автоматика выходила из строя. Однако, демонстрируя жизнеспособность отечественной техники, которая давала сто очков вперёд любому западному изобретению в части ремонтопригодности, лифт продолжал ходить. Ездил он при этом медленно, время от времени застревая между этажами, однако автоматические двери закрывались относительно быстро. Многочисленные жильцы подъезда, где жил Хитров, любили пользоваться остатками советской роскоши перемещения между этажами.

Лифт могли увести из-под самого носа, поэтому при его вызове и последующей посадке медлить не следовало. Поэтому Хитров, выйдя из квартиры, первым делом нажал кнопку вызова лифта и только потом пошёл закрывать квартиру – эта привычка у него приобрела характер повседневного ритуала. Спускаться пешком, наблюдая все прелести внутридомовых мест общего пользования, у него не было никакой охоты.

Закрыв квартиру на положенные два замка в железной двери, он услышал шум открывшихся дверей лифта, поспешил вскочить внутрь и нажать кнопку первого этажа. Лифт тронулся.

Но что-то было не так. Хитров вдохнул воздух в лифте и задохнулся: его ноздри поразил тяжёлый кислый дух дерьма. Он опустил глаза и увидел в углу лифта вполне объёмную кучу, что свидетельствовало о том, что произвело это на божий свет не собака или кот, также в изобилии проживавшие в подъезде, но человеческое существо. Или корова, но это животное не поместилось бы в лифт. Судя по отсутствию мух, проделано это было максимум полчаса назад.

Хитров стоял не дыша и считал секунды, хотя он и без счёта знал, что с девятого этажа до первого их неоднократно отремонтированный лифт спускается за одну минуту сорок секунд. За этот, в общем, небольшой промежуток времени он прожил целую жизнь, полную возмущения, беспомощности, чудовищного унижения, приступа ужаснейшей мизантропии, ненависти к собственной родине, жалости к самому себе и много других сильных эмоций. Он был готов разрыдаться, убить первого попавшегося ему навстречу человека, сбросить нейтронные бомбы на все крупные российские города и выпустить весь имеющийся запас атомного российского оружия на все близ и далеко лежащие страны, уехать в

Австралию (там живут антиподы), покончить с собой, выпить литр водки и совершить много других не менее выдающихся поступков. Из лифта

Хитров вышел пошатываясь; если бы у него было слабое сердце, то ему было бы не избежать инфаркта. Минут пять он просто стоял у служебной машины, глубоко вдыхая смесь тополиного пуха, частичек углерода, бензолов, фенолов, синильной кислоты и прочих стойких и нестойких веществ, называемых городским воздухом. Слегка удивив шофёра, он сказал, что пройдётся по улице и чтобы тот забрал его в конце квартала.

Постепенно холодный пот, выступивший на лбу, высох, ледяные пальцы рук и ног согрелись на тёплом июньском воздухе, походка сделалась уверенной, и Сергей Хитров пришёл в себя. Ему смертельно хотелось выпить, но он, покорный долгу и традиции всех российских чиновников, сел-таки в автомобиль и поехал на встречу с будущими специалистами сферы финансов и кредита.

Защиту дипломных работ Сергей Хитров провёл в каком-то рваном ритме, мгновенно переходя от благожелательного тона некомпетентного высокопоставленного политического деятеля к злобным и точным вопросам оголодавшего, но недобитого очередным победившим новым прогрессивным общественным строем профессора. Всматриваясь в парадно одетую и приукрашенную ювелирными изделиями финансово-кредитную молодёжь, Хитров видел в своём воображении мальчиков со сбившимися набок галстуками и девушек с расстёгнутыми до упругого загорелого пупка блузками. Все они дружно, запрокинув головы, как издающий брачный крик марал, сосали пиво и прочие содержащие алкоголь жидкости. Но далее, вместо красивых рекламных сцен молодого задорного секса, его фантазия рисовала совершенно другие физиологические отправления, и он никак не мог избавиться от этих картин. Отнюдь не будучи ханжой, Хитров вопрошал себя, как так получилось, что особи мужского пола в России могли справлять малую нужду практически в любом месте… а ведь от малой нужды до большой

– всего один шаг. До первого перерыва он довёл до полуобморочного состояния и потолочной бледности трёх молодых и внешне весьма симпатичных, хотя и несколько нагловатых молодых людей, а одна девушка с красно-рыже-жёлтой шевелюрой от его вопросов впала в ступор, и только из-под изумрудно-зелёных контактных линз, одетых на великолепной величины глазные яблоки, по её щекам вдруг покатились ручьи тихих неожиданных слёз. Члены аттестационной комиссии решили сделать перерыв, выпили коньяку, сдержанно пошутили о том, что, конечно, есть студенты и люди, но постепенно одни должны превращаться во вторых (иначе, дескать, для чего живём), поговорили о том, что Путин никому не нравится, а вот всё-таки президент…

Хитров угрюмо молчал. Он понимал, что его всеми силами пытаются задобрить, что он ведёт себя неверно, что надо взять себя в руки, но ничего не помогало. Он несколько раз отказался произносить тосты, допил большой бокал коньяку… и кое-как дотерпел вторую половину гака, практически не задавая вопросов. Студенты и члены комиссии от этого почувствовали почти счастье. В результате Хитров приобрёл дополнительный авторитет и прирост всенародной любви. Никто из присутствующих, впрочем, и представить себе не мог, каких приростных затрат это стоило начальнику департамента финансов областной администрации.

Хитров посидел на банкете, выпил, закусил, ещё раз закусил… и, как и собирался с самого начала, уехал из университета. Доехав до центра, он отпустил шофёра и тихо пошёл по центральному проспекту столицы N-ской губернии, носившему неожиданное имя Социалистический.

Сергей был не в том состоянии, чтобы ухаживать за разрастающимся костром, возможно, самой большой любви своей жизни, но он был и не в силах остановиться. Ноги несли его в сторону книжного магазина, и хотя он несколько раз сворачивал в боковые ответвления своего магистрального направления, сделав круг, он всё равно возвращался на

Социалистический. Наконец Хитров добрался до “Книжного мира”, зачем-то воровато огляделся по сторонам и вошёл в магазин.

Сергей Хитров знал об этой девушке всё: её адрес, то, что она окончила техникум кооперативной торговли, ныне гордо называющийся коммерческим колледжем, что живёт она вместе с родителями, как её зовут, когда её день рождения. Через свои чиновничьи связи ему было легко навести справки о любом простом жителе области N, но он редко этим пользовался. Здесь же Хитрова, что называется, заело, и он как-то зашёл к владельцу сети “Книжного мира”, выпил предложенный коньяк, а заодно познакомился и с менеджером данного самого большого магазина упомянутой сети.

Она была на своём рабочем месте, на кассе; иногда её переводили в зал исполнять обязанности продавца-консультанта. Хитров мог спокойно рассматривать её. Он взял с полки попавшуюся ему книжку Патрика

Зюскинда “Парфюмер” популярного издательства “Азбука” и сделал вид, что читает.

В Ольге Простовой его прежде всего привлекла огромная буйная шевелюра, спускавшаяся по плечам в ложбину между лопаток. Потом

Хитров заметил широко поставленные чуть навыкате глаза, правильный маленький нос и полные губы. Он мог бы пригласить её в кабинет менеджера, который бы их познакомил… сейчас Хитров размышлял над этой возможностью. Но ему казалось это неправильным, он хотел подойти и познакомиться с ней сам. Однако пробивавшие чеки посетители всё время мешали Сергею это сделать… поэтому, вместо того чтобы предпринять решительные шаги, он стоял, смотрел и обожал.

Простова тоже время от времени поглядывала на него. Вид у неё при этом был серьёзно-смущённый, и Хитрову показалось, что она уже догадывается о его чувствах к ней. Он в который раз стал представлять себе, как это всё будет: ужин в нише ресторана, бутылка ледяного шампанского, цветы и стихи, до которых он был немалый охотник, прогулка по темнеющему городу, потом подъём в его квартиру, где у него уже заготовлены свечи… В этом месте его воображение дало сбой. Сергей не понял, в чём дело, и, глядя на неубывающую очередь перед кассой, повторил свои мысленные слайды. И опять застрял на слове подъём. Как это будет? Они пойдут по грязной ужасной лестнице к нему на девятый этаж? Или он вызовет лифт, где наверняка продолжает лежать утренний сюрприз?

Это было невыносимо. Хитров почувствовал острый укол в сердце. “И что же дальше?” – с неожиданной тоской вдруг подумал он. Развод, и начало новой жизни с Простовой в его старой квартире, где по ночам в целях экономии отключают горячую воду, так что после интимных упражнений приходится осуществлять закаливание организма. В субботу и воскресенье соседи слушают российскую эстрадную музыку вместе с хриплым шансоном группы “Лесоповал”, а ночами многочисленные потрепанные транспортные средства жителей его дома заливаются разнообразнейшими руладами автомобильной сигнализации, срабатывающей от того, что мимо пробежала собака или прошёл, не торопясь в объятия недалекой теплотрассы, счастливый прохожий. Сколько лет будет продолжаться такая жизнь, пока он снова не заработает на новое жильё? И каждое утро, выходя на площадку и вызывая лифт, он будет дрожать от страха, что ему опять придётся ехать вниз в отхожем месте?

Хитрову стало плохо, он смотрел на Простову и ощущал ужасную слабость во всём теле. Около кассы никого не было, вот сейчас он должен подойти к ней и сказать… Она тряхнула своей гривой волос, чуть наклонила голову вперёд, посмотрела Хитрову в глаза и улыбнулась. Ольга Простова, любовь его жизни, делала ему знак: она звала его.

Сергей Хитров поставил книжку на полку и сделал несколько шагов по направлению к кассе, глядя прямо в глаза Простовой… Не дойдя до неё трёх шагов, он вдруг резко повернулся и вышел из “Книжного мира”.

Оказавшись на улице, он какое-то время шёл не разбирая дороги, а потом взял такси и поехал в дом, где жила его семья. Хитрова не ждали к ужину, но он и не хотел есть. Жена и сын были рады ему, и

Хитрову было приятно это обстоятельство. Он выпил много коньяку, закусывая его карбонатом, лимоном, бородинским хлебом и чёрными маслинами. После этого он крепко заснул – день, от которого он ждал так много, наконец закончился.

Через две недели Хитров опять стал время от времени оставаться в старой квартире. Изредка с ним там может оказаться какая-нибудь женщина, скрашивающая его одиночество. Но Хитров не позволяет оставаться им там больше, чем на одну ночь. В “Книжный мир” на

Социалистическом проспекте он больше не заходит никогда.

4. ГАЗОВАЯ АТАКА

Граждане постсоветской России очень любили пользоваться газом. В основном на нём готовили пищу, но, когда становилось очень холодно, население пыталось с его помощью согреться. Для этого городские жители зажигали все конфорки на своих плитах, собирались семьями на кухнях и дышали невыгоревшим кислородом, заодно пропуская через свои лёгкие и угарный газ, что делало их сонными и ленивыми. Это ужасно ослабляло их мотивацию к труду, поэтому все передовые страны требовали от постсоветской России поднять цены на газ до уровня мировых. Правильную эту посылку одобрило большинство московских реформаторов, заметивших даже, что если население не страдает и не меняется в корне, значит, реформы не идут. Поэтому прогрессивное российское правительство постепенно шло навстречу требованиям всемирной общественности, сплотившейся под эгидой торговой организации, однако неразумное население всё время тормозило важные макроэкономические процессы. В частности, оно никак не хотело заниматься энергосбережением, используя дедовские способы утепления оконных проёмов. В них засовывали газеты, тряпки и вату, вместо того чтобы поставить нормальные стеклопакеты в пластиковом или деревянном исполнении. А вместо обогреваемых электричеством полов население приобретало во множестве обогреватели типа “Ветерок” с открытой спиралью, через которую вентилятором прогонялся воздух. Открытая спираль опять-таки приводила к выгоранию кислорода и увеличению удельного веса угарного газа, что усугубляло лень и сонливость российского населения. И поделать с ними ничего было невозможно.

А в далёкой области N губернатор Стояковский постоянно заботился о непрерывном росте комфортабельности земного времяпрепровождения населения области. Московских реформаторов тут не было, а никто другой не взялся бы объяснять Стояковскому всю полезность макроэкономических мероприятий для общецивилизационного прогресса.

Так что в области была принята программа газификации не только посёлков городского типа, но и крупных деревень, газ должен был прийти в каждую избу, а то и в отдельно стоящий в экологически чистом месте и обеспеченный газовым котлом особняк типа коттедж.

Ведь газ существенно облегчает простую сельскую жизнь; его не сравнить с дровами или углем, которые надо таскать, рубить, а потом долго и упорно отмываться. Газ идёт потихонечку сам по себе в направляющей трубе, прибывая прямо к месту сгорания без особых физических усилий купившего его хозяина. И повышение качества жизни и общего благосостояния российского человека происходит вследствие газификации невероятное.

Борис Михайлович Хитров, простой служащий российского демократического государства категории “С”, обеспечивал выполнение решений по газификации области N. Для этого его ввели в правление акционерных обществ “Облгаз” и “Горгаз”. Он курировал их деятельность, время от времени обеспечивая красивые съёмки по областному телевидению доверенных лиц губернатора, которые со счастливыми улыбками в кожаных пальто и норковых шапках зажигали в зимующих деревнях газовые факелы. И благосостояние жителя провинции

N продолжало расти дальше. Вместе с увеличением протяжённости газопроводов.

Случилось же так, что брат его, Сергей Михайлович Хитров, назначил аудиторскую проверку облгаза. Взволновался Сергей Михайлович тем обстоятельством, что сети областные растут, а выручка этого предприятия никак не хочет увеличиваться. И нет чтобы проконсультироваться с братом, задать ему такой простой вопрос, как же это всё происходит, а он вместо этого – аудиторскую проверку. Не знал он, что Борис Михайлович эту организацию курирует. Надо чаще встречаться. Особенно родственникам.

Неприятные же случайности, как известно, любят группироваться вокруг своей потенциальной жертвы, после чего, когда скапливается их критическая масса, они начинают переть на человека свиньёй – построением, которое пытались использовать немецкие рыцари против

Александра Невского в своём просветительском крестовом походе на

Чудском озере. Борис Михайлович сразу-то и не узнал про аудиторскую проверку, которую Сергей Михайлович затеял. Ибо занят был своим старшим сыном от первого брака, с которым приключилась серьёзная трагедия, – он очень обиделся на жену, с которой жил второй год, напился и решил покончить с собой. Будучи человеком современным, вместо использования удавок, бритв или других традиционных для вымершего ныне человека советского суицидальных предметов, он закрыл на кухне форточку, включил все конфорки на газовой плите да и заснул. Проснулся с больной головой, забыл, зачем он что делал, закрыл конфорки и вышел прогуляться; спускаясь же по лестнице, решил прикурить. В результате квартиру разнесло вдребезги, у него тоже сотрясение мозга, но в целом всё обошлось.

Правда, соседи страшно ругались, а Борис Михайлович с невесткой сильно переживали. Даже созвонились, собрались и вместе пришли к родственнику в больницу. Невестка стала жалеть своего влюблённого супруга, пустила слезу и стала гладить сына Хитрова по руке, утешая, что, дескать, ничего, главное, что живой. Борис Михайлович, глядя на эту сцену, тоже расчувствовался и сказал:

– Ты, дорогой сынок, когда в следующий раз соберёшься газом травиться, ты в окно-то прежде посмотри. Там у вас во дворе газгольдер стоит. Это что значит, какой вам газ в дом подают?

– Сжиженный, – ответила за своего мужа невестка.

– Так сжиженный-то газ тяжелее воздуха. Тебе бы на пол лечь следовало да тряпкой двери подоткнуть, раз травиться надумал. Или башку в духовку засунуть. А ты на диван забрался смерти ждать. Чему тебя в политехническом учили, бездельник. И строение повредил, и нас продолжаешь мучить…

– Ничего, он исправится, – сказала опять невестка, озадачив

Хитрова-младшего смыслом своих слов.

– Будем надеяться, что теперь он возьмётся за ум. Осталось ли только там, за что ещё уцепиться можно? – проворчал Борис Михайлович, оставил сыну передачу и пошёл восвояси.

Когда неприятности накладываются одна на другую, у них начинается интерференция, что в какой-то степени облегчает их объекту жизнь.

Так, по действиям сына Хитрова собирались возбудить дело и, как минимум, речь пошла бы о возмещении ущерба, нанесенного соседям, – восемь квартир остались без стёкол, три, включая хитровскую, ещё и без дверей. К тому же из травматологии его собирались перевести в психиатрическое отделение для лечения то ли от любовной депрессии, то ли от белой горячки… врачи не могли поверить, что молодой человек мог устроить подобный фейерверк /просто так/, чтобы наказать обидевшую его любимую женщину. Естественно, что сын Хитрова изображал глубокое душевное страдание, но торчать ещё и в психиатрическом отделении ему совершенно не хотелось. “В следующий раз я лучше тебя побью”, – сказал он как-то жене, после чего та тоже успокоилась и поняла, что сын Хитрова абсолютно нормальный современный молодой человек. Борис Михайлович в этом и не сомневался; правда, он приписывал стойкость нервной системы и отсутствие воображения генам, которые передала сыну его первая жена.

Вспоминая её, он каждый раз радовался своему разводу, хотя и второй брак Бориса Хитрова оставлял желать много лучшего… “И вот этим-то и останется после нас великая страна”, – иногда несколько патетически думал на досуге Хитров-старший, узнавая очередные подробности поведения недорослей своих коллег и начальников.

Тем временем в течение этой же недели в городе прозвучало ещё два газовых взрыва. В одном случае кроме четырёх квартир на площадке разнесло ещё и часть крыши – и это опять был взрыв газа сжиженного.

Погибли два человека. Во втором взорвался газ природный, так что всё ограничилось одной трёхкомнатной квартирой, ожогами и контузиями.

Под этим впечатлением случай с Хитровым-сыном записали как трагическую случайность, произошедшую в результате утечки газа в районе неисправной газовой плиты. По остальным же случаям было назначено административное расследование. Бориса Михайловича даже включили в состав комиссии, несмотря на то что заранее уже был сделан вывод, что часть вины за взрывы, конечно же, лежит на нём. И, что характерно, – памятуя о своей причастности к производству на свет своего старшего сына, Хитров не возражал. Кроме того, и формально, представляя областное правительство в акционерном обществе “Горгаз” Хитров-старший в лице государственного человека нёс за всё происходящее там личную ответственность. Вышестоящими начальниками отсутствие у Хитрова желания перепихнуть вину на какого-нибудь стрелочника было оценено по достоинству, и негласно

Бориса Михайловича решили не сдавать; о чём он, впрочем, и не подозревал.

Ох, уж эта пресловутая смекалка российского человека! скольким поколениям ответственных людей она попортила кровь! к какому количеству трагедий уже привела, и к какому ещё приведёт… В областном центре N стояла медная скульптура, изображавшая жеребёнка и симпатичного мальчика, символизировавшая счастливое детство.

Скульптуру утащили и сдали в скупку, заодно отковыряв медные буквы с соседнего мемориала воинам, официально героически проявившим себя во

Второй мировой войне. Рискуя жизнью своею, граждане российские занимаются экстремальным спортом в виде лазания на вышки с высоковольтными проводами, срезая всё, что можно потом сдать по копеечной цене в скупку. Конечно же, делается это всё вовсе даже не из-за каких-то символических денег, но из вечной любви к подвигу, к преодолению себя, ибо прозаический труд на стройках, за прилавком или у станка вызывает у россиян только отвращение. Этим заниматься должны только неграждане Российской Федерации, да и те, как только получают гражданство, сразу же начинают отлынивать от высокооплачиваемого физического и умственного труда. Прекрасная

Россия страна, только вот население никуда не годится. Вызывает качество населения сплошную тоску и уныние у всех, кто несёт за порученное им дело хоть какую-то ответственность…

Такие вот капитулянтские мысли возникли у Бориса Михайловича

Хитрова, когда расследование показало, что взрывы бытового газа произошли из-за самовольных подключений граждан к газовым стоякам внутри домов. Возбуждённые техническим прогрессом и ростом доходов, которые в совокупности привели к массовой установке стиральных машин-автоматов и других агрегатов, требующих гибких герметичных шлангов, городские жители, снабжённые этим простым гибким переходным устройством, творили чудеса. Только отключат их работники горгаза за неуплату, как сверлят они в стояке дырочку, прикрепляют к ней означенный шланг и пользуются газом безвозмездно, словно переехали в братскую Туркмению, где их баши отменил плату населения за этот энергоноситель уже довольно давно. Газ из просверленных дырочек подтекает, конечно, но можно же и проветрить. А если вот не проветрить…

И распорядился Борис Михайлович втихомолку произвести полную проверку всех домов на предмет таких вот незаконных подключений в течение двух недель. Сроки, конечно же, сорвали, потребовалось около месяца… Горгаз трудился в поте лица. Статистика ужаснула бывшего ракетчика – было выявлено несколько сотен таких незаконных подключений. Если бы всё рвануло одновременно, то жертв было бы побольше, чем во время первой в истории войн газовой атаки на речке

Ипр…

Вот так неорганизованное население, не желающее страдать и меняться, в очередной раз проявило свою безответственную экономическую силу, полностью подтверждая тезисы передовых московских реформаторов.

После нескольких совещаний в горгазе было принято решение прекратить практику отключений неплательщиков от газовых внутридомовых сетей, дабы не провоцировать жильцов на установку взрывоопасных приспособлений. Борис Хитров даже подготовил соответствующее постановление областной администрации. Жадные менеджеры горгаза спорили с Хитровым какое-то время, а потом обнаружили, что те дома, которые они отказываются обслуживать, передаются облгазу, который никогда никого не отключал. И идёт облгаз прямо-таки в наступление будучи готов обслуживать всех подряд. И тогда согласились они с неумолимой гражданской позицией представителя государства в своей организации, ибо каждый гражданин российской страны имеет конституционное право на жилище с благоприятной окружающей средой. И лучше судиться с вредными городскими жителями, требуя возврата долгов, нежели путём отключения жилищ от необходимого уровня услуг создавать угрозу жизни и личной безопасности горожан.

Население, впрочем, об этом и не узнало: те, кто платили за газ и прочие коммунальные удобства, даже и не подозревали, какие тучи сгущали безответственные соседи над их головой. Горгаз за свой счёт восстановил подключение неплательщиков, заварил дыры в стояках и даже начал вести судебные процессы против наиболее злостных должников.

Борис Михайлович Хитров мог спать спокойно. Но вместо этого он решил посетить район города, носящий название Шанхай за исключительно анархическую застройку и специфическое поведение его жителей.

Газовые сети этого района и взял на обслуживание облгаз, и Хитров хотел убедиться, что взрывоопасность Шанхая не стала от этого выше средней по городу. Инспекция запомнилась ему надолго.

Жильцов вывели из двухэтажного дома барачного типа – такие дома составляли основу шанхайской застройки – и перевели на другую сторону улицы, где они мирно разговаривали с газовщиками. В это время в дом подали газ. “А зачем жильцов-то вывели?” – поинтересовался Хитров у сопровождающего. “Так чтобы жертв не было, если рванёт”, – удивился непониманию областного начальства газовщик.

Хитров стиснул зубы.

Через два часа в дом вошли двое работников облгаза с газоанализаторами. Они прошли по коридорам барака, подвалу, поднялись на крышу и констатировали, что содержание бытового газа в воздухе не превышает предельно-допустимых концентраций. Радостные жильцы, у которых опять появился газ на кухнях, потянулись по квартирам. Хитров сел в облгазовский уазик, который повёз его обратно в здание администрации. По дороге он обдумал увиденное и решил об этом никому не рассказывать.

Тем временем аудиторская проверка закончилась, и Сергей Михайлович уже знал, что курирует программу газификации области N его брат

Борис Хитров. Вдобавок ему доставили и заключение проверки акционерного общества “Горгаз”. Сергей Михайлович узнал и о неприятностях, свалившихся на голову его брата, и очень даже за него переживал. Поэтому Сергей Михайлович решил, что пусть бумаги вылежатся, пока всё не утрясётся, и поместил их среди других таких же несрочных бумаг в большой стопке на правом краю стола, рядом с задней крышкой монитора, чтобы не портили они Сергею Михайловичу повседневное рабочее настроение своим видом. Вдобавок на дворе стояло лето – пора отпусков, время для чиновничества расслабленное.

Так что старший сын Бориса Хитрова успел поправиться, квартиру свою они восстановили и компенсировали (с помощью отца) ущерб, нанесённый соседям. Бориса Хитрова лишили большой полугодовой премии из-за газовых взрывов, сделали устный разнос в неприличной ненормативной форме, но большего не последовало.

Наконец наступил август – пора больших стратегических государственных планов, решительных действий по осуществлению дефолтов и путчей, а также завершения подготовки к отопительному сезону. Откладывать разговор было больше нельзя, и Сергей Михайлович пригласил Бориса Михайловича к себе в кабинет, попросив даму секретаря заварить им чаю.

И как сохраняется в российской официальной жизни эта привычка поить собеседников чаем! ведь и самоваров-то уже сто лет как нет, и чай теперь никакая не редкость… А ведь есть обязательно среди компьютеров, ксероксов, факсов, длинноногих секретарш в официальных миди-юбках подносики, чайничек, стаканчики и прочая продовольственная атрибутика, как будто того и гляди настанет очередная государственная пертурбация, и бюрократу станет негде утолить свой голод физический, кроме как тут же, на своём рабочем месте. Чай, конечно же, признак внимания к клиенту, услуга, чтобы и разговор мягче шёл, и некоторая этакая домашность… в общем, встретились Сергей Михайлович и Борис Михайлович вечерком выпить чаю.

– Так о чём разговор? – возмущённо спросил Борис Михайлович своего брата. – Конечно же, областные сети растут, каждый год отчитываемся.

Но даже если ты их до деревни дотянул, так ведь подключаться-то сельчане должны за свой счёт. Оплатить проводку от магистрали до своего дома. Стоит это немного – несколько тысяч рублей. Но у них зачастую и этого нет. Куда крестьяне деньги девают, не понимаю…

– То есть магистраль есть, а реализации газа населению нет?

– Вот именно. Поэтому и прироста выручки у облгаза нет.

– Тогда зачем вся эта программа газификации?

– Во-первых, рано или поздно у крестьян деньги появятся; да и горожане сельские дома покупают и подключения оплачивают. Во-вторых, строителей работой загружаем. В-третьих, это же всё равно делается практически бесплатно, не за областные деньги…

– Как не за областные деньги? – удивился начальник департамента финансов.

– Так ведь взаимозачёт проводим. В область приходят из центра деньги на покрытие убытков от оплаты тепла, поставляемого городскому населению от газовых котельных, которые мы должны перечислять газпромовским дочкам. А мы, вместо того чтобы их перечислять, заказываем им прокладку магистральных газопроводов.

– Понятно. И строители газопроводов – твои старые приятели.

– Не мои. У меня нос не дорос. Скорее твои или губернаторских структур.

– Но это же другая статья расходов… Газ-то всё равно остаётся неоплаченным.

– Подумаешь… Должна-то за него не область, а город. А в городе есть живые деньги, горожане-то платят. Вот облгаз и пытается часть городских объектов получить. На селе-то вообще не рассчитываются. Да и вообще…

– Что вообще?

– Собственники горгаза ежегодно его доят, как хотят. Собирались, вон, на природный газ переходить, так ведь для этого новые коммуникации строить надо. А по сжиженному газу четверть газгольдеров – ветхие. Выкачивать деньги они имеют полное право, поскольку контрольный пакет горгаза принадлежит им, а не области или городу. И санкции им мешать у меня, между прочим, нет.

И продолжался разговор братьев в том же духе. Для того, чтобы город расплачивался по своим долгам, деньги надо было откуда-то брать, и брать их приходилось в основном с населения. А для этого приходилось повышать тарифы. И хотя тарифы всё равно низкие – плата населения за газ составляла не более пяти процентов всей квартплаты, но собирать эту плату приходится с боем… И дальнейшее выполнение областной программы газификации только усугубляет этот порочный круг, создавая дополнительные долги, которые опять приводят к повышению тарифов, но сделать здесь ничего нельзя, потому как это политическое решение, и газопроводы области N нужны как воздух.

– Ладно, – сказал наконец Сергей Михайлович. – Составлю я осторожную докладную в том духе, что надо бы и области получать больше доходов со своего пакета в открытом акционерном обществе “Горгаз”. И выражу сомнение в необходимости продолжения строительства региональных газопроводов. Так что ты будь готов.

– Мне-то что, – пожал плечами Борис Михайлович. – Могу копать, могу не копать. Какая разница.

На этом допили чай братья Хитровы и разъехались по домам, в очередной раз очень довольные друг другом и своими отношениями. В жизни Бориса Михайловича кончилась наконец чёрная газовая полоса, поскольку его профилактическая деятельность по устранению незаконных подключений оказалась весьма продуктивной – в следующем году подобных аварий в городе не было. Строительство сельских магистралей тоже как-то постепенно сошло на нет – основные районные центры были газифицированы, а дальше то ли денег стало меньше, то ли губернатор решил, что задача в основном решена.

Сергей Михайлович периодически вспоминает рассказ своего брата про оболтуса сына, решившего отравиться газом, и тихо хихикает. Ему представляется так, что – какая любовь, такое и самоубийство.

Воображение его рисует сплошь скабрезные анекдоты про газовщиков и сантехников. А иногда он думает, что и вся наша жизнь – сплошная программа газификации, когда человека хватает только на построение основной магистрали, а для того, чтобы воспользоваться различными удобствами, уже нет ни сил, ни ещё каких-то совсем небольших денег.

И тогда Сергей Михайлович грустно улыбается парадоксам этой жизни, отрываясь от мыслей о своей личной судьбе к масштабам жизни населения в области N.

5. ГЕРОИ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА

Далеко-далеко от Москвы, за синими морями рукотворных водохранилищ и чёрными горами незахороненных полигонов твёрдых бытовых и промышленных отходов, в области N стоял и работал шинный завод. На зарплату себе, на радость владельцам и эксплуататорам автомобильного транспорта. Построен он был в советские времена и с гордостью нёс имя вождя мирового пролетариата товарища Владимира Ильича Ленина.

Но случилось так, что бывшую общенародную собственность в порядке законной приватизации купили частные собственники вместе с трудовым коллективом. Потом кто-то кому-то что-то перепродал, как это бывает кое-где у нас порой. Потом это произошло второй раз, потом ещё раз и, конечно, много раз. Завод уже всё больше стоял, хотя ещё и не падал, то есть не разваливался, но уже всё меньше и меньше работал.

В последний раз купил его московский человек, который никогда не был в области N и завода этого в глаза не видел. Но, наверное, по-своему он всё-таки разбирался в производстве шин, так что появились на заводе специалисты и даже деньги, и стал он вновь производить много продукции. Собственнику этого было мало, он хотел, чтобы завод давал ему прибыль, чего в советское время от объектов, носящих гордое имя

Ленина, никто не требовал. Не привык завод к такому обращению, а потому всячески сопротивлялся. И послал московский выжига туда финансового директора Веру Владимировну Яшкину, чтобы разобралась она с остатками социалистического сознания, ибо уверен был, что шинный бизнес что ни на есть коммерчески выгодное дело, а вовсе даже не социалистическое производство для удовлетворения растущих потребностей советских трудящихся.

И Вера Владимировна Яшкина действительно разобралась, где там собаку зарыли. Оказалось, что корд, сажа, резиновое сырьё и прочий каучук, который поставлялся с соседних заводов, приходил не напрямую на шинный завод, а через цепочку посредников. По четыре, а то и по шесть на каждую закупку. Удорожало это материалы в два-три раза, обогащая различный персонал, который трудился как на шинном, кордном, синтетического каучука и технического углерода заводах, так и записавшихся в логистическую сферу предпринимателей.

Реализовывался тем самым замечательный принцип социальной справедливости – как можно больше народа участвовало в прибылях. Как и предвидел московский человек, собака-то была в остатках социалистического сознания.

Яшкина, верная своему служебному долгу и направившему её на завод хозяину, взяла да и отказалась от услуг посредников. И прибыли пошли в Москву. И выручка стала выше, поскольку затраты стали ниже, так что даже цену на шины понизили, а это позволило производство увеличить. И даже зарплата стала больше, поскольку производство выросло; хотя рост производства – это чистейшая эксплуатация и присвоение прибавочной стоимости, но рабочие почему-то приободрились. Может, в прибылях мало участвовали, кто их знает. Но другие рудименты социалистического сознания, участвовавшие в перепродажах сырья, не могли так дело оставить. И Вера Владимировна была убита неизвестной бандитской рукой прямо во дворе своего дома, точнее, взорвана вместе с автомобилем, а ещё её личный шофёр погиб.

Ужасно опасное это дело – производство шин.

Прежний порядок на завод не вернулся, сырьё продолжали покупать напрямую, и производство росло вместе с качеством. Только новый финансовый директор приехал, да собственник взял да и переименовал завод. И внёс в регистрационную палату, что находится в центральном городе области N, новое название, изменив учредительные документы.

Так что должен был завод называться теперь “Шинный завод им.

В.В.Яшкиной” вместо “Шинного завода им. В.И.Ленина”.

Начальник регистрации был человек опытный, он сразу понял, что дело тут политическое, и сообщил в областную администрацию – дескать, так вот, мол, и так. И отказать в перерегистрации с новым именем он никак не может, как только вот срок истечёт, так он и зарегистрирует. И началась тут такая история…

Борис Хитров был когда-то членом коммунистической партии Советского

Союза. Вспоминать об этом обстоятельстве он не любил, поскольку считал, что партия подпортила реализацию его творческого потенциала путём предпринятого по инициативе первой жены конкретного политического преследования и даже, можно сказать, репрессий.

Попросту сказать, написала его супруга в заводской партком об его,

Бориса Хитрова, аморальном поведении, науськав на него всю громадную махину КПСС. Чем, собственно, только ускорила распад их брака: он развёлся и начал новую личную жизнь. Но заводская карьера его на этом практически закончилась, остановившись на положении начальника отдела. Может, закончилась карьера и совсем не потому, а просто у

Хитрова мозгов не хватило, чтобы придумать что-либо новое в ракетном деле, но сам он про себя предпочитал думать как про пострадавшего от коммунистического режима. Как, впрочем, предпочитал думать про себя и весь великий советский народ, а коммунист Хитров всегда был с народом, как и вся КПСС.

В общем, Борис Хитров против переименования завода им. В.И.Ленина в завод им. В.В.Яшкиной ничего не имел, хотя фамилия Яшкиной почему-то казалась ему смешной. Отчего фамилия Ульянова его не смешила и даже подходила при поименовании каких-либо промышленных объектов и почему фамилия Яшкиной была ему смешна, он бы и сам сказать не смог. Но в результате таких вот этимологических коллизий он с сочувствием отнёсся к возмущению Николая Ильина, члена новой коммунистической партии, теперь уже КПРФ, депутата Государственной думы от области N, который был наотрез против переименования. Вдобавок Борис Хитров знал Николая Ивановича Ильина ещё по временам вице-губернаторства при Стояковском. Ильин помог устроиться ему на работу в область, так что Борис Хитров ему сочувствовал.

А его единокровный по отцу брат Сергей Хитров, который в коммунистической партии не состоял сначала по молодости своих лет, а потом уже по старости и разложению этой самой партии, сочувствовал планам переименования. Он Яшкину знал, очень ей сочувствовал и полагал, что она сделала правильное и благородное дело. При ней и платежи шинного в бюджеты всех уровней выросли в несколько раз.

“Именно на таких людях и держится эффективность капиталистического устройства”, – говорил он своему старшему брату. “Это и есть настоящие герои капиталистического труда, поскольку именно они абсолютно бескорыстно любят деньги”, – без малейшей улыбки цитировал он неувядаемых классиков советской сатиры. Поэтому получилось так, что Сергей Хитров оказался на стороне вице-губернатора Максима

Михайловича Живодёрова, который был некоторым образом связан с московским собственником шинного завода и строил далеко идущие планы по проникновению в кресло губернатора области N.

Для постороннего российского человека все чиновники одинаковы, как милиционеры или, например, таможенники. Все они непрестанно думают о благе простого человека, об эффективности производства и росте валового внутреннего продукта, особенно в условиях, когда им даётся такая команда из вышестоящего органа управления. Все они внимательны и вежливы, улыбаются при встречах виновато, потому что не всё у нас в стране получается ещё пока, и стараются расположить к себе прибывающих к ним посетителей чаем, улыбкой и справедливым решением тревожащих население проблем.

Однако такая картина верна только при взгляде на неё очень издалека или с большой высоты. Правильно, что чиновники только о народе и думают, но вот разговаривают с ним они всё-таки по-разному; бывает, что жалость их прячется глубоко внутри, так что сразу она бывает совсем незаметна. Отдельный российский обыватель, бывает, так и не может до неё добраться.

Ильин и Живодёров были абсолютно разными людьми, хотя при всём том и принадлежали чиновничьему сословию. Ильин, правда, ему некоторым образом изменил, подавшись в депутаты, но связей с родной средой никогда не терял. Он был балагур, эпикуреец, внешность имел округлую и приятную, хотя, конечно же, мог нахмуриться и заорать на негодников, мешающих ему реализовывать народные интересы. В давно ушедшие времена таких людей, как он, называли “барин”, однако за истекший период бар всех вывели под корень, хотя граждане, имевшие организмы ухоженные или, как когда-то выражались, “рассыпчатые”, никогда в России не переводились. И ведь какую селекцию проводили! цензы вводили! пайки кремлёвские – диету такую специальную – назначали, ан нет. Глядишь, только выберется человек из пролетарского происхождения в иную социальную прослойку, а уже и брыли у него, и бакенбарды, и плешивость… всё на месте. И борется за социальную справедливость профессионально, так, что все обычно остаются при своих интересах и никто не остаётся обиженным этой его борьбой.

Живодёров был совсем другой человек, за глаза его называли не

Максим, а Максимум Живодёров. В отличие от приятной округлости

Ильина, он производил впечатление человека угловатого, хотя рост имел выше среднего, был подтянут и довольно широк в плечах. Глаза

Живодёрова, в отличие от приятной поволоки Ильина, блестели постоянным нехорошим блеском, что заставляло его собеседников заподозрить уважаемого Максима Михайловича в фанатизме. Последнее, конечно, было совсем уж фантастической гипотезой в отношении современного служащего толерантного демократического государства.

Однако фанатиков население побаивается и уважает, так что Живодёров пользовался и в администрации, и в области N большим авторитетом. Он мог сказать в адрес очень многих людей, в том числе и не привыкших относить себя к населению, разнообразные резкие гадости, а индивидуумов, которые могли бы ему что-нибудь обоснованное сказать в ответ, было очень мало, так что и элита области N в целом его побаивалась и уважала. Вдобавок Живодёров постоянно практиковался в словесных разносах и других формах постановки коллег и подчинённых в унизительное положение. И если Ильин громко ругался и топал ногами сравнительно редко, чтобы уж совсем не потерять форму, то Живодёров мог перейти к повышенному тону в любой момент разговора, что постоянно держало собеседников в экстремальном напряжении.

Парадоксально, но эти два столь разных человека были симпатичны друг другу. Оба они по-настоящему боялись Стояковского, в связи с чем обменивались информацией, позволявшей по возможности не вызывать раздражения губернатора. Так что отношения между ними сложились весьма доверительные, даже два раза в год они вместе ездили на охоту.

Поэтому Живодёров позвонил Ильину напрямую и предложил тому попросту взять да и заткнуться по поводу переименования завода Ленина в завод

Яшкиной. На что Ильин ответил, что молчать он никак не сможет, поскольку материал уж больно выгодный – никого не задевает, но как раз даёт возможность напомнить о себе как депутате, и вообще -

Ленина жалко.

– О чём ты говоришь – у нас только на центральном проспекте три памятника Ленину стоят. При чём тут шинный завод? Речь же не идёт о том, чтобы мумию из мавзолея вынести, хотите, так туда и ходите, молитесь своим мощам.

– Шинный завод построили при советской власти, так что он к этому причастен был непосредственно. Хотят завод имени Яшкиной – пусть сначала новый построят, а там называют, как их душе угодно.

– Можно подумать, что при советской власти ничего не переименовывали! Был Путиловский завод, стал Кировский.

– Это не аргумент.

Живодёров и Ильин препирались минут пятнадцать, потом почти одновременно поняли, что уже орут друг на друга, сухо попрощались и положили телефонные трубки. А дальше каждый предпринял свои действия: Ильин оплатил статью в газете, в которой сердобольный корреспондент сравнивал построенное в городе N при большевиках и при демократах. А Живодёров нажаловался на Ильина Стояковскому. Тот помолчал, подумал (а газету с нелестными для власти эпитетами последнего периода жизни области N, когда ею как раз и управлял

Стояковский, ему уже положили на стол, так что он успел её прочесть) и вдруг довольно резко заявил:

– Свою собственную вещь я могу называть как угодно, на то я и собственник. Завод – это не парк культуры и отдыха. Пусть регистрируют. Имени Яшкиной так имени Яшкиной, хорошо ещё, что не имени Костанжогло.

– А кто такой Костанжогло? – решил после паузы поинтересоваться

Живодёров.

– Начальник треста, который строил этот завод. А то вот ещё лучше – имени Максима Живодёрова. Есть предложения, чего твоим именем назвать?

– Всё шутите, – прикинулся обиженным Живодёров и потихоньку ретировался из губернаторского кабинета.

Завод переименовали, новое название зарегистрировали, никаких народных волнений по этому поводу далее не последовало. Но Ильин затаил обиду и на ближайшую утиную охоту с Живодёровым не поехал. А на следующую уже поехал, поскольку был не очень злопамятный человек.

Да и охоту любил, а с Живодёровым охотиться всегда было очень удобно. Максим Михайлович всегда предупреждал егерей заранее, кроме того, специально готовил напитки, закупал свежевыпеченный хлеб… и не переносил охоты большой компанией, поскольку любил после всех стрелковых событий и употребления алкоголя на открытом воздухе посмотреть на ранние звёзды и поговорить о чём-нибудь сокровенном.

С ними был и Борис Хитров, который тоже не упускал случая побывать на свежем воздухе. Живодёров приглашал его брата, но Сергей не любил ни охоты, ни рыбалки. С другой стороны, от таких приглашений грех отказываться, так что он договорился о поездке для Бориса. Старший

Хитров был очень доволен тем, что попал в компанию хороших, интересных людей. Вдобавок и ландшафты кругом были прекрасные, украшенные мягкими цветами и температурами бабьего лета.

Вечерний разговор зашёл о Стояковском, и начал его Ильин:

– Что-то давно губернатор на публичных мероприятиях не показывается.

А ведь через полгода выборы, у него же третий срок. Хотя, если советское время считать, то это будет уже не третий, а четвёртый.

– Брат говорит, губернатор сейчас всё больше о вечном думает. Ездил вот недавно к одному нашему известному писателю, говорил о судьбах

России, – сказал расслабившийся, а потому позволяющий себе вольности с упоминанием Стояковского всуе Хитров.

– А что же газеты об этом не писали? – живо вскинулся Ильин.

– Наши не писали потому, что им сказано было не писать. А ваши коммунистические об этом и не знали ничего, писатель-то не ваш, с ними не общается.

– Так и что, собирается он на третий срок идти? – как бы невзначай поинтересовался у Хитрова Живодёров. – Если человек о вечном думает, то зачем ему эта суета?

– Про это ничего не знаю, – немного испугавшись и подумав про себя, что сболтнул лишнего, ответил Хитров.

– М-да, интересно… – протянул Максим Михайлович. И вдруг неожиданно, почти без перехода спросил у собеседников:

– Если я пойду в губернаторы в этом цикле, вы как, поддержите?

– Я, пожалуй, и поддержу, – неуверенно сказал растерявшийся Хитров.

Деваться ему было некуда – а вот нечего с вице-губернаторами на охоту ездить да ещё и язык распускать.

Свою поддержку высказали ещё два охотника. Оставшийся последним

Ильин молчал, глядя в огонь костра. Повисла неловкая пауза. Максим

Михайлович пристально, не отрываясь, глядел в лицо Николаю

Ивановичу, все остальные стеснительно наблюдали за этой неожиданной сценой.

– Да чёрт с тобой, иди. Я тоже поддержу, – сказал наконец Ильин, разряжая обстановку.

После чего все ещё выпили, закусили, сожгли одноразовую посуду, убрали посуду стеклянную, закопали костёр и разошлись по машинам.

Развеселившийся Живодёров похвалил всех за это, отметив привычку нынешней молодёжи загаживать любые красивые природные места, не то что старое поколение, не знавшее пластика. Хитров с тоской подумал, что дёрнуло же его стрелять по вальдшнепам, теперь жене предстоит полдня оставшегося выходного ощипывать пять маленьких длинноносых куриц. “Ругаться ведь будет”, – подумал он, потом откинулся на заднем сиденье внедорожника, который вёл шофёр Ильина, и уснул. Но по приезде позвонил Сергею Хитрову и рассказал об охотничьих разговорах. На что брат посоветовал ему выбросить все эти предвыборные интриги из головы: мало ли что люди говорят при романтическом свете костра после удачной охоты. И мало ли кто и что кому обещает в романтических условиях. Главное, чтобы о таких обещаниях знало как можно меньше посторонних людей.

Следующая трудовая неделя областной администрации шла как обычно, когда по зданию прокатился слух, что к Стояковскому пришёл Ильин и они “что-то там такое” обсуждали. А потом Стояковский пригласил к себе Сергея Хитрова, Максима Михайловича Живодёрова, ещё пять человек высшего командного состава и произнёс речь длительностью минут на двадцать. Он, Стояковский, область поднял из коммунистического дефицита потребительских продуктов и прочих разных необходимых населению благ к капиталистического изобилию. Поднял или не поднял? Все дружно согласились, что поднял. Он, Стояковский, защитил интересы бизнеса области N и не дал скупить наши акционерные предприятия американцам, китайцам, жителям солнечной страны Израиль и прочим разным москвичам, так что, кто бы теперь в N не работал, все с областной властью считаются. Отстоял интересы? Ещё бы.

Считаются? А то. Он, губернатор, собрал эффективную команду управленцев, готовых решать самые сложные политические и экономические задачи. Тут и переспрашивать не надо было, топ-менеджмент N-ского субъекта Федерации готов был аплодировать этому утверждению стоя.

Выдержав достойную паузу, Стояковский прикрыл глаза и сообщил окружающим тихим голосом, что последнее время он всё больше думает о том, что нужно сделать, чтобы оставить после себя памятник, достойный периода его управления областью. Нужно ставить большие задачи. Но достойных целей он не видит. Конечно, можно построить в областном центре метро, крытый зимний стадион, православный собор на тысячу стоячих мест… но это не то. Хотя сделать это всё, конечно, областным властям предстоит – при этом он открыл один глаз и внимательно оглядел присутствующих. Однако в мечтах своих он видит другой город, лучше, чище, красивее… с новыми демократическими свободными людьми и капиталистически эффективным производством. Но сомневается в том, что можно сделать такой город из областного центра. Нет, речь идёт о строительстве новой столицы области N, куда постепенно и переберутся лучшие из лучших, культурнейшие из культурных… но вот географическое место он ещё не подобрал.

Все потрясённо молчали.

После этого Стояковский открыл оба глаза, поднялся, вышел из-за стола, за которым продолжали сидеть лучшие люди области N, и подошёл к окну. Части сидящих за столом пришлось вывернуть шеи, чтобы лучше видеть и слышать губернатора. А он, выдержав паузу и посмотрев на сквер перед областной администрацией, добавил уже совсем обыденно, что если кому-то не нравится с ним работать, то они совершенно свободны. Может, они, эти совершенно свободные люди, имеют свои планы и взгляды на будущее области N, так он, Стояковский, никого не держит. Но вот конкретно Живодёрову никаких своих планов он иметь бы не советовал, поскольку не будет никогда в области губернатора с такой фамилией, не проголосует за неё народ. И молод ещё Живодёров, и неумён, чтобы мечтать о самостоятельной политической карьере. И никакие московские собственники шинного завода, о связях Живодёрова с которыми всей области N известно, ему тут не помогут, а доведут его только до нехорошего конца.

Далее, казалось, последует классическое: “я тебя породил, я тебя и убью”. Но Стояковский сменил гнев на милость и выдал Живодёрову аванс, сказав, что жёсткость характера последнего и авторитет в народе являются прекрасными характеристиками руководителя, и если тот хочет работать с ним, Стояковским, то он найдёт для Живодёрова задачи посложнее, чем те, над которыми тот сейчас работает. С тем и отпустил политико-экономическую элиту области N из своего кабинета.

И всё было бы тихо и спокойно в областном центре N, но этим история, начавшаяся с переименования завода имени Ленина в завод имени передовика капиталистического труда Яшкиной, не закончилась, а даже напротив достигла своего апогея. Ибо Живодёров сразу же вычислил, что заложил его Стояковскому не кто иной, как его охотничий приятель

Ильин. И загорелось ретивое сердце, и не было ему уже никакого удержу. Позвонил он Ильину и договорился о том, что подъедет к нему в загородный коттедж, который Ильин, как и положено настоящему коммунисту, называл своим садово-огородным участком, поговорить за жизнь и будущую электоральную кампанию. А ничего не подозревающий

Николай Иванович, конечно же, согласился. Но поговорить им толком не удалось, поскольку после распития крепких спиртных напитков на втором этаже коттеджа Максим Михайлович дал Николаю Ивановичу оглушительную пощёчину, или попросту леща, применив при этом нецензурные выражения. В ответ Николай Иванович осуществил соприкосновение кулака своей правой руки с челюстью Максима

Михайловича, отчего корпуса организмов двух высокопоставленных чиновников области N пришли в движение. Подобие английского поединка под названием бокс на этом закончилось, и они перешли к вольной борьбе, результатом которой явилось то, что гость спустил хозяина коттеджа с лестницы, сломав по ходу журнальный столик, разлив французский коньяк и рассыпав на пол порезанный кружочками лимон с конфетами. Николай Иванович в результате падения сломал два ребра и весьма повредил нос, из которого в изобилии потекли кровавые сопли.

Поэтому, когда Максим Михайлович гордым индюком спустился с лестницы, Николай Иванович не стал бросаться на него с кулаками, но посторонился, отскочив от Живодёрова подальше, и вослед закрывающейся двери просипел, называя Максима Михайловича разными именами, что это ему так не сойдёт. Ужасно возбуждающее это дело – распитие крепких спиртных напитков.

На следующий день после драки Живодёрова с Ильиным Сергея Хитрова вызвал к себе Стояковский. Вошедший в кабинет губернатора

Хитров-младший с изумлением увидел, что грозный губернатор тихо посмеивается, сидя в одиночестве за чашкой кофе.

– Как мальчишки, – сообщил Хитрову Стояковский, хихикая. -

Вице-губернаторы, а?

– Вы о чём? – не понял не знавший о драке Сергей Хитров.

– Так ведь Живодёров с Ильиным подрались. Ильин же у меня в замах ходил, ты что, не в курсе?

– Как подрались?

– Вот прямо так и подрались. Сначала ходили ко мне, ябедничали друг на друга, а теперь вот подрались. Мальчишки!

Хитров принял информацию к сведению и счёл за лучшее тоже улыбнуться в ответ на хихиканье губернатора. Но он не понимал, зачем он понадобился. Стояковский, однако, ему пояснил, что Ильин хочет подать на Живодёрова в суд за нападение на депутата Государственной думы и нанесение тяжких телесных повреждений.

– А это уже совсем не смешно, – сказал Стояковский и действительно погрустнел. – Скандал-то какой. На всю губернию.

В общем, от Хитрова требовалось выступить посредником между вице-губернаторами, выслушать подробную историю жизни обоих – краткую версию ему рассказал Стояковский – и предупредить того и другого, что если они доведут дело до суда, то губернатор постарается максимально осложнить жизнь и тому, и другому.

– А ты у нас парень с самостоятельной репутацией, вроде как нейтральный. И ко мне без вызова не заходишь, что замечено. Между прочим, неправильно, что не заходишь. Надо иногда просто так разговаривать, по душам… – напутствовал Хитрова Стояковский, провожая того на миротворческую операцию.

Хитров справился со своей миссией блестяще, всего за два дня уговорив коллег предать дело забвению. В администрации его авторитет человека умного, чиновника и финансиста поднялся на фантастическую высоту. И позвонила ему секретарь Стояковского, сказала, что губернатор просит его задержаться и зайти к нему вечером в 19.30 для личной беседы. И Сергей Михайлович зашёл к нему, внутренне спокойный и уверенный в своей компетентности и моральной правоте, ибо справедливо полагал, что он представляет собой того самого человека, который находится на своём месте и хорошо делает своё небольшое, но важное для области N дело.

Губернатор угостил Сергея Михайловича чаем, поблагодарил за то, что не отказал Хитров ему, Стояковскому, в разговоре в личное нерабочее время.

– Да что вы, вы же тоже своё личное время тратите, – сказал вежливо

Хитров, а сам про себя подумал: “Юродствует старый диктатор. Тоже мне, осень патриарха”.

Стояковский действительно юродствовал. Далее он в льстивой форме поблагодарил Хитрова за то, что тот примирил Максима Михайловича с

Николаем Ивановичем и спас тем самым общую честь мундира. И сказал, что, с тех пор как у него такой глава финансового департамента, он с бюджетом хлопот не знает.

Странно это – ведь опытный же Сергей Михайлович Хитров человек! – а постепенно растаял от тёплых слов Стояковского… ну, может, не совсем растаял, но стало ему на душе тепло и на сердце приятно. А губернатор опять про большие проекты переустройства жизни в области заговорил, да так хорошо, так правильно про инновации с инвестициями с последующим возведением уровня жизни населения в квадрат… и всё это совершенно реально становится, когда такие люди об этом говорят.

Да и какие сомнения тут могут быть? Разве кто в области N в силах помешать Стояковскому?

Есть, есть, оказывается, такие люди, что смеют препятствовать воле губернатора! Хоть и делают они это не нарочно, а по недостатку способностей. Не понимают они, в отличие от присутствующих здесь, чего от них хочет рука Судьбы и судьба России.

Вот здесь-то Сергей Хитров и не утерпел.

– За что же вы их рядом с собой держите? – спросил он Стояковского.

– Кого? – удивился губернатор.

– Живодёрова, Ильина и других им подобных. Они же только выпить могут да подраться… ну ещё прямые директивы типа “налево, направо, кругом” выполнять. Мелкие же люди, а ведь первые лица области!

– Не любишь ты своих коллег, Сергей Михайлович, – сокрушённо вздохнул Стояковский и грустно улыбнулся.

“Попался, – мелькнуло в голове Хитрова. – Но зачем он меня ловил?”.

А вслух произнёс обычную невнятицу:

– Отчего же: очень даже люблю. Живодёров, например, трудоголик и очень этим мне симпатичен. Постоянно на работе или в командировках, опять же – умеет с населением разговаривать. У нас с ним прекрасные отношения.

– Лукавишь, Сергей Михайлович, ох, лукавишь… А вот поставь себя на моё место. Положим, Максим не сахар, груб, вот, как оказалось, может морду набить… одному человеку. Но ты-то можешь, когда тебя обидят, без зарплаты шестьдесят тысяч человек оставить на несколько месяцев, при этом исполняя бюджет. Да и вице-губернаторов разводишь, как детей.

Хитрова бросило из тепла в холод. Он проглотил подкатившую на язык фразу: “Да вы же сами меня просили” и молча уставился на

Стояковского, который тоже молчал, и тяжело, серьёзно смотрел на

Хитрова.

– Ты, Сергей Михайлович, против них, как атомная бомба против меча или лука со стрелами. Несовременные они люди, в отличие от тебя: ты-то у нас просто герой капиталистического труда, как раньше бы выразились. Они, вот, этого не понимают и не поймут никогда – не то у них жизненное устройство. А я думаю, что понимаю. И сейчас тебе именно это объяснил. Ты уж на меня не обижайся, я так, по-отечески советую – ты, как это, к люд/я/м будь мягче, а на вещи гляди ширше.

– Спасибо, – нашёл правильный тон Хитров.

Так они и поговорили. Стояковский объяснил ещё Хитрову, что работать надо командой и товарищей уважать, хоть они теперь и стали у нас господа и коллеги. И тогда светлое будущее области N гарантировано на сто процентов.

– А не убьют за высокоэффективную-то работу, как вон Веру

Владимировну Яшкину? – решил пошутить напоследок Хитров.

– В ближайшее время, конечно, нет, – улыбаясь, в тон Хитрову пошутил

Стояковский.

С тем они и расстались, пожав друг другу руки. Стояковский казался доволен Хитровым, а Сергей Михайлович был просто в шоке от губернатора. Но он отнюдь не был на Стояковского в обиде, просто ему предстояло теперь о многом подумать.

Всё это время давным-давно ушло, растворившись в героических мифах о командах чиновников-камикадзе и сагах о том, как российские люди из списка журнала “Форбс” делали свои первые миллиарды. Вообще всё стало гораздо лучше и веселей. Доходы выросли настолько, что русские уже теперь спортсменов к себе иностранных приглашают, чтобы самим по полю, как лошади, не бегать, в футбол или хоккей играя. Все на машинах своих ездят, поэтому автобусы, трамваи и троллейбусы стали не нужны, разве что прокатиться ради экзотики. В российских городах метро строят, а раньше на такое строительство денег не хватало; дороги, как скатерти; электричество кругом всего по семь центов киловатт-час, как в Америке.

Есть, правда, некоторое беспокойство в политической жизни: многопартийность, дискуссии. Но ничего не поделаешь, население постепенно привыкло к свободе слова и различным точкам зрения в официальных СМИ.

И в области N жизнь тоже становится лучше. Хитров-младший увлёкся наукой, защитил две диссертации и теперь доктор наук. Он успешно совмещает сотрудничество в местных вузах с руководящей работой.

Студентки-дипломницы просто обожают его, как в массе, так и по отдельности.

Кроме того, Сергей Михайлович теперь – министр финансов правительства области N. Стояковскому надоело заниматься текучкой, он организовал правительство и учредил там пост премьера, а сам продолжает думать о вечном и часто бывает за рубежом, решая важнейшие внешнеполитические задачи. Ведь впереди у области N, как и у России, сплошная глобализация и вступление в ВТО. Фамилия же премьера правительства – Живодёров, по слухам, при нём в области достигнуты потрясающие воображение темпы роста.

Борис Хитров поступил двух детей от второго брака в N-ские вузы.

Дочь прошла на бюджетное место на экономический, а сын учится по коммерческому набору на строительном факультете. Вечерами

Хитров-старший, ругаясь, делает за него задания по начерталке и пытается объяснить сыну начала аналитической геометрии и математического анализа. Из областного правительства он ушёл, хотя связи с коллегами поддерживает. Работает он теперь директором нового, с иголочки асфальтово-бетонного завода, вдобавок как-то так получилось, что у него есть пятая часть акций этого предприятия.

Теперь Борис Михайлович Хитров с уверенностью смотрит в будущее и всегда посещает все выборы. Потому что, как сказала новая правящая партия, за которую он голосовал, капитализм у нас в стране победил окончательно и итог приватизации пересмотру не подлежит.

/ гг. Обнинск – Барнаул – Новосибирск -

/

Омск – Москва – Санкт-Петербург – Обнинск