/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Лучшее что может случиться с круассаном

Пабло Туссет

Эта загадочная история, приключившаяся с тридцатилетним лоботрясом, сыном богатых родителей, прожигающим жизнь в пьянстве и в то же время с увлечением занимающимся современной метафизикой, – первый роман молодого испанского писателя Пабло Туссета (р. 1965). Фильмы Луиса Бунюэля и фантасмагоричные полотна Сальвадора Дали – вот какие ассоциации вызывают образы, возникающие на страницах романа, где Интернет прекрасно уживается со средневековыми английскими трактатами, а весьма откровенные описания сексуальных утех соседствуют с метафизическими философствованиями и картинами современной Барселоны.

Пабло Туссет «Лучшее, что может случиться с круассаном» Амфора СПб. 2004 5-94278-557-0

Пабло Туссет

Лучшее, что может случиться с круассаном

Ищи самое необходимое -

Только самое необходимое.

Брось дергаться, из кожи лезть.

Помни наказ Природы-матери:

Только самое необходимое,

Необходимое только и есть.

Терри Джилкинсон «Песнь Балу»[1]

Братство света

Лучшее, что может случиться с круассаном, – это когда его намажут маслом; помнится, именно так я подумал, когда намазывал разрезанный пополам круассан дешевым растительным маргарином. Еще помнится, что едва я собрался вонзить в него зубы, как зазвонил телефон.

Я снял трубку, отлично сознавая, что придется разговаривать с набитым ртом.

– Да-а-а-а-а…

– Ты дома?

– Нет, вышел. Оставь сообщение после сигнала и не приставай ко мне больше. Пи-и-и-и-и-п.

– Перестань дурачиться. Что ты там жуешь?

– Завтракаю.

– В час дня?

– Сегодня встал пораньше. Чего тебе?

– Зайди в контору. У меня новости.

– Пошел к чертям, терпеть не могу загадок.

– А я терпеть не могу говорить по телефону. Речь о деньгах. Жду тебя полчаса, и ни минуты больше.

Повесив трубку, я продолжал жевать круассан, решая, что предпринять дальше: принять душ, побриться или выкурить первую «дукатину». В конце концов я решил покурить и побриться одновременно: на особо тесные контакты с кем-либо я не рассчитывал, поэтому душ мог и обождать, а вот из-за трехдневной щетины меня издали можно было принять за уличного попрошайку. Но мигом обнаружились проблемы: в доме не оставалось ни кофе, ни чистых рубашек, мне пришлось перерыть полгостиной, чтобы найти ключи, а чертово солнце буквально ослепило меня, стоило мне выйти на улицу. Тем не менее, вопреки всем трудностям, я держал фасон и даже добрался до бара Луиджи.

Вошел я, на всякий случай стараясь держаться как можно увереннее.

– Луиджи, сделай мне чашку черного с капелькой молока. И не найдется ли у тебя парочки лишних круассанов – свой последний я только что съел. Кстати, они у тебя что – тяжелой атлетикой занимаются? Будь у тебя хер такой же твердый, как круассаны, ты бы выглядел по-улыбчивее.

– Слушай, если хочешь свежих круассанов, плати наличными, а нет – не пудри мне мозги и жри те, которыми я кормлю тебя из милости. Устраивает?

– Хм… что-то больно мудрено. Когда буду платить за кофе, объяснишь все поподробнее. И будь так добр, дай пачку «Дукадос».

– И как только я тебя терплю? Вот взять бы за шкирятник…

– Потому что, когда у меня есть бабки, я оставляю в этом клоповнике целое состояние.

– А когда нет, то тебе и сигареты в кредит подавай… Да, пока не забыл: Дюймовочка тут вчера заходила, спрашивала тебя. Сказала, чтоб ты ей позвонил. Слушай, ты чего – трахаешь ее, что ли? Буфера у нее хоть куда…

– Гореть тебе в аду, старый развратник.

Солнце так и норовило залезть чуть ли не в трусы, но мне все же удалось выйти из бара и пройти два квартала до конторы – перебежками из тени в тень. Тридцать с чем-то ступеней – и вот я уже стою перед дверью, на которой значится: «Миральес и Миральес. Консультации по финансовым вопросам». Второй из Миральесов – это я; первенец, должно быть, уже на месте с семи утра – гладко выбритый, благоухающий свежестью и при галстуке. «Всем привет», – сказал я, войдя, и, отдельно обратившись к Марии, обронил: «Ну как?» – «Сам видишь, мой мальчик, просто ошалела от звонков… Уф, ну и пузо ты себе отрастил…» – «Дело в том, что я о себе забочусь. Стараюсь есть побольше жирного и поменьше двигаться». Увидев, что в других кабинетах принимают две пары клиентов, я решил особо не разводить тары-бары с остальными служащими. Только Пумарес, шествовавший между столами, приветствовал меня, подняв брови. Я ответил ему тем же и прямиком направился в кабинет Миральеса The First.[2]

Он увидел, как я подхожу, через застекленные двери. Такого врасплох не застанешь.

– Может, все-таки включишь кондиционеры, а то персонал того и гляди помрет от удушья, – произнес я, едва войдя, чтобы не дать своему братцу сморозить какую-нибудь очередную глупость.

– Это у тебя удушье – с похмелья.

– Если бы ты вел себя со мной честно, не приходилось бы напиваться.

– Так-то лучше. У меня для тебя поручение.

– А я уж было решил, что ты самодостаточен.

– Кто-то же должен убирать мусор, а ты у нас всегда в первых рядах.

– Собрался разводиться или переезжаешь?…

– Ценю твой юмор, но, если позволишь, посмеюсь потом. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня выяснил.

– Может, хоть какую-нибудь наводку дашь. Ну, скажем: это – голубое?

– Я разыскиваю владельца одного здания… одного старого дома в Ле-Кортс. Если раздобудешь мне его к понедельнику, получишь десять тысяч дуро.

Ясно было одно: если The First предлагает пятьдесят тысяч штук за какого-то типа, то эта информация даст ему несколько миллионов навара. Ничего незаконного тут не должно было быть – The First никогда не делает ничего незаконного, – но я за версту чуял: тот, против кого готовился злой умысел, наверняка либо пенсионер, либо бедный сиротка, либо последний тюлень Средиземноморья.

Я попытался поднажать на братца: нечистая совесть тоже чего-то да стоит.

– Видишь ли, все эти дни я страшно занят.

– Собираешься на собаках шерсть бить? Пятьдесят тысяч за какое-то имя и две фамилии, пятьдесят тысяч. Устраивает?

Один и тот же ультиматум дважды за последние полчаса. Собачья жизнь.

– Требуется небольшой аванс.

– Я же только десятого давал тебе деньги на квартиру; ты что, хочешь сказать, что пропил сто пятьдесят тысяч песет?…

– Кроме этого, я купил газету и тюбик зубной пасты. Половину вперед.

– Пятнадцать.

Лады: с кислой миной я сделал вид, что уступаю грубой силе. Братец отъехал в своем кресле назад и вытащил из ящика письменного стола небольшой металлический сейф. Три тысячи дуро было гораздо больше, чем я ожидал получить сегодня, и я принялся строить хитроумные расчеты, как бы их получше употребить, пока Ми-ральес The First отсчитывал сумму монетами по пятьсот песет. Если не обращать внимания на осанку, выработанную в одной из самых крутых гимназий, и костюм из бутика с труднопроизносимым названием, это был вылитый диккенсовский скряга.

Я обошел стол и встал рядом с ним, чтобы было удобнее сгрести монеты.

– Спасибо, братишка, – произнес я как можно более звучно, а голос у меня, надо сказать, как у оперного певца.

– Тысячу раз просил тебя не называть меня «братишкой».

– Думаешь, мне это нравится? Говорю так, исключительно чтобы тебя позлить.

Он протянул мне карточку с адресом, сделав вид, что его сейчас вытошнит.

– И прими душ. От тебя дурно пахнет.

Уже в дверях я обернулся, чтобы ответить:

– Это наследственная вонь Миральесов, братишка. Ты лучше себя понюхай.

И вышел поскорее, оставив его беситься в специально подогнанном костюмчике от Пруденсио Ботихеро; он что-то кричал мне вслед, но что – я так и не расслышал.

Один – ноль в мою пользу. И пятнадцать штук в придачу.

Первым делом надо было пробежаться по супермаркету и купить чего-нибудь. С удовольствием набил бы себе брюхо банкой спагетти в соусе, и. пожалуй, надо бы купить настоящего масла, чтобы намазать круассаны Луиджи. На все это ушла тысяча штук, на остальные четыре я накупил картошки, яиц, свинины с анаболиками и телятины с губчатой энцефалопатией. Прочее должно было осесть этим вечером в баре Луиджи; не считая того, что я уже был ему должен, я мог позволить себе выпить на четыре штуки, но напиться на четыре штуки в баре Луиджи было куда вероятнее, чем на целых десять кусков в какой-нибудь другой забегаловке (не говоря уж о том, что Луиджи всегда готов отпустить в долг). На последние несколько штук я собирался отовариться травкой: за двое суток я не выкурил ни единого жалкого косячка.

Взвесив все «за» и «против», я решил пройтись по садикам улицы Ондина – посмотреть, там ли Ни-ко, и первым делом решить вопрос, как бы подлечиться. Мне повезло, и я нашел Нико, что не всегда просто с утра, полагаю, потому, что утро не мое время. Он сидел на спинке скамьи, поставив свои ботинищи на сиденье. Рядом с ним расположился его дружок, который, кажется, только-только вышел из Маутхаузена. Людям не свойственна золотая середина: либо на тебе костюм от Сильверио Монтесиноса, либо футболка с каким-нибудь дерьмовым логотипом.

– Чего тебе, пися?

– Дурцы на две с половиной.

После паузы, вызванной, как мне почудилось, приступом аутизма, Нико направился в дальний конец сквера с важной осмотрительностью уличного педераста, оставив меня наедине со своим приятелем из Маутхаузена, которому, казалось, тоже глубоко наплевать, будем мы о чем-нибудь говорить или не будем вообще.

– Слушай, а если траву будут продавать на евро, то сколько она тогда будет стоить? – спросил я, скорей всего, чтобы убедиться, что паренек все-таки жив.

– А мне откуда знать, дружище? Куда ни кинь – всюду клин…

Тем он и ограничился, но мне вдруг страшно захотелось узнать, что же тогда будет. Если шесть евро – это тысяча песет, то пять тысяч песет будет тридцать евро. Цифры почти одинаковые, но я не сомневался, что Нико найдет, каким макаром вздуть цену на товар, используя разницу курсов. Паренек между тем, казалось, впал в задумчивый настрой, который лучше было не нарушать, так что я вытащил «дукатину» и присел на скамейку перекурить. Торчки тем и хороши, что можно хоть полчаса просидеть рядом с ними, покуривая, и ничего не случится, настолько они заворожены своим собственным внутренним миром. Совсем не то что оказаться наедине в лифте с каким-нибудь госслужащим, который за полминуты вымотает любому все нервы. Понятно, что торчки неисправимы по следующим пунктам: они никогда не шутят, у них нельзя одолжить денег, и если кто-нибудь из них сцепится с уличным регулировщиком или преподавателем логики, то на говно изойдет, только чтобы доказать, каким должен быть правильный порядок движения транспорта и как теза соотносится с антитезой. Так что я вытапщл из кармана карточку, которую мне дал The First, чтобы посмотреть, далеко ли расположен интересующий его адрес; «Жауме Гильямет, № 15» – было написано на карточке его неподражаемым почерком. Для развлечения я попытался мысленно установить, где находится дом пятнадцать; улицу эту я хорошо знаю – дом номер пятнадцать скорей всего расположен в ее центральной части. Так же мысленно я попробовал пройти по улице Гильямет, пытаясь вспомнить все здания по правую и левую руку, но всякий, кто решится предпринять подобное, убедится в одной из моих самых оригинальных гипотез, ошибочно приписываемой Пармениду, согласно которой в реальности имеются дыры, и немалые. Тут пришел Нико, принес товар, и на этом мое астральное путешествие закончилось. Я простился с ним и с его дружком с той притворной вежливостью, с какой люди разговаривают со своими придворными толкачами, и вышел с другой стороны сквера. Впереди был многообещающий день: косяки, жратва и выпивон. Только перспектива случайно встретиться с Дюймовочкой несколько омрачала горизонт. Известно, что женщины – это прорвы, способные поглотить максимум внимания, которое им уделяют; но, само собой, я имею в виду не тех, которые получают звонкой монетой за маленькие мужские радости, и, к сожалению, с Дюймовочкой тоже приходилось расплачиваться не монетой, тем более звонкой.

Как бы там ни было, по дороге в супермаркет я немного свернул в сторону, чтобы еще раз проверить нумерацию домов по улице Гильямет.

Пройдя по Санта-Кларе, я уткнулся в дом номер пятьдесят семь, так что до моего оставалось метров сто, не больше. Еще издалека я узнал дом, которым интересовался The First Я столько раз проходил мимо, не замечая его, но теперь мне бросилось в глаза, что это здание совершенно невероятное в любом контексте: развалюха начала века с крохотным садиком, окруженным изгородью, из-за которой выдавалась пара высоких деревьев. Трудно было уразуметь, за каким чертом здесь еще сохранился этот пережиток прошлого – среди восьми– и девятиэтажных блочных домов с тонированными стеклами и газоном, размахнувшимся чуть ли не на всю ширину тротуара. Из-за него весь этот участок улицы напоминал картину Дельво или Магритта: развалины, статуи, вокзалы без поездов и пассажиров, это царство пустот, тревожной неподвижности – портрет небытия. Конечно, я и не думал звонить в звонок, если бы таковой и был, рассудочная часть моего «я» настоятельно советовала мне оставить посещение до того момента, когда я хорошенько вымоюсь, переоденусь во все чистое и придумаю какой-нибудь благопристойный предлог для того, кто мне откроет; и все же, проходя мимо, я ненадолго задержался. Изгородь, высотой метра два, была густо увита пышно разросшимся плющом, и это наводило на мысль, что в доме еще кто-то живет Я обошел кругом садик, ища калитку и чтобы проверить, нет ли какой-нибудь вывески или звонка, и, погруженный в свои наблюдения, наступил на собачье дерьмо, едва свернув за угол. Самое настоящее собачье дерьмо, которое почти уже и не встретишь с тех пор, как все стали подбирать какашки своих любимцев в специальные мешочки от «Маркса и Спенсера». Я попытался отчиститься, обтирая подошву о поребрик, но эта гадость забилась в выемку, образуемую каблуком, и мне пришлось снять ботинок. Оглядываясь в поисках бумаги или чего-нибудь, чем бы вытереться, я заприметил привязанную к телефонному столбу, лепившемуся к изгороди, одну из тех красных тряпиц, которые вывешивают на выдающуюся над капотом часть груза или на стрелу подъемного крана. Мне вовсе не хотелось, чтобы при входе в супермаркет от меня воняло собачьим дерьмом, поэтому я не успокоился, пока не увидел, что тряпица вся вымазана.

Так как любое расследование мгновенно повергает человека в состояние стресса, я посчитал, что мой рабочий день на этом закончен. Швырнув тряпицу на засранную мостовую (порой мне нравится невооруженным глазом убедиться в том, что я живу в Барселоне, а не в Копенгагене), я поспешил в супермаркет, чтобы успеть до закрытия.

Уж не знаю почему, но такое впечатление, что в моем супермаркете постоянно крутят фильм про Вьетнам, но зато все здесь дешевле, чем в «Капрабо де ла Илла», где неутомимые Фред Астер и Джинджер Роджерс отплясывают польку в отделе свежезамороженных продуктов. Вдобавок к намеченному списку я накупил еще кучу импровизированной провизии, нагрузившись с ног до головы разными банками и баночками, и, выстояв огромную очередь в кассу, с удовлетворением убедился, что счет не слишком превышает положенные четыре штуки. Кроме того, словно обретя дар ясновидения, я зашел в табачную лавочку купить пачку «Фортуны» для косяков.

Придя домой, я даже набрался терпения и не стал курить первый, пока не принял душ (я и сам стал замечать, что от меня попахивает цирковым медведем). Выйдя из душевой торжествующим тритоном, я не позаботился даже вытереться и плюхнулся на диван, чтобы свернуть папироску. Косяк получился что надо, и после двухдневного воздержания я почти сразу ощутил во всем теле приятное щекотание. К сожалению, общее состояние гостиной не соответствовало опрятности человека, только что принявшего душ и с ног до головы опрыскавшего себя дезодорантом. Стоит мне принять душ, как во мне начинают бунтовать мои дурные буржуазные привычки, видимо, поэтому я принимаю его как можно реже, поэтому я пристально уставился на экран выключенного телевизора, надеясь, что созерцание не-сущего поможет мне справиться с желанием устроить уборку. Просто невероятно, каким откровением может стать выключенный телевизор: он отражает тебя, сидящего перед ним, – потрясное зрелище.

Только телефонный звонок помог мне вернуться на планету Земля.

– Да-а-а.

– День до-о-о-о-брый. Я звоню вам из Центра статистических исследований с целью общего изучения аудитории СМИ. Не будете ли вы так любезны уделить нам несколько секунд, буквально несколько?

Голос был похож на голос девушки, занимающейся телемаркетингом, однако даже его предельная слащавость не могла заглушить злорадства, типичного для людей, которые ненавидят свою работу. Ко хуже всего было то, что анкета здорово смахивала на предлог, чтобы всучить мне что-то, и вот это меня достало.

Я решил слегка усложнить задачу.

– Анкета? Опрос?… Чудесно, я просто обожаю анкеты.

– Правда? Что ж, значит, вам повезло… Скажите, пожалуйста, как вас зовут.

– Рафаэль Болеро.

– А полностью?

– Трола. Рафаэль Болеро Трола.

– Прекрасно, Рафаэль. Сколько вам лет?

– Семьдесят два.

– А кто вы по профессии?

– Пирожник.

– Пи-рож-ник? Неподражаемо. Вам нравится музыка?

– Ж-жутко.

– Правда? И какая именно?

– «Мессия» Генделя и распа.[3] Первое больше, второе меньше.

Девица начала запинаться, но не сдавалась. Спросила, слушаю ли я радио, смотрю ли телик, читаю ли газеты, и если да, то какие, и наконец, выпустив всю обойму, подошла к сути дела:

– Прекрасно, Рафаэль… Дело вот в чем: в благодарность за ваше сотрудничество и поскольку, как я вижу, вам нравится классическая музыка, мы совершенно бесплатно дарим вам три лазерных диска, кассеты или пластинки. Вам придется оплатить только пересылку: две тысячи четыреста двенадцать песет. Согласны?

– Ах, какая жалость, но, видите ли, мне надо посоветоваться с мужем…

Голос у меня стопроцентно мужской, глухой и хриплый, и у девицы, наверное, глаза на лоб полезли. Настал момент, чтобы нанести решающий удар.

– Извините, не удивляйтесь, но, понимаете, мы парочка гомосексуалистов, гомиков, живем вместе с тех пор, как вышли из центра дезинтоксикации и обзавелись пекарней, вот уже полгода. И тут один клиент, тоже гей, который покупает у нас лионские булочки (скромность не позволяет, но все-таки скажу: лионские булочки у нас бо-же-ствен-ные), так вот, он посвятил нас в Братство Света, так сказать… Ну уж вы-то, конечно, слышали про наше Братство?…

– Н-нет…

– Тогда вам надо поближе с нами познакомиться. Мы просто влюблены в свое дело. Представляете, по утрам муж ходит проповедовать и я остаюсь в пекарне, а во второй половине дня мы меняемся ролями… Так вы еще не узрели Свет?

– Нет, я…

– Нет?! Но не переживайте, все можно моментально уладить. Для начала скажите: как вас зовут?

Девица окончательно сдрейфила.

– Нет, видите ли…

– Или, пожалуй, лучше так: оставьте мне свой адрес, и сегодня вечерком я забегу к вам поболтать. Ну что?

– Простите, но нам не разрешается давать свои адреса…

– Не разрешается?… Ну, это не проблема: я сейчас же засеку ваш звонок и попрошу старшую сестру лесбиянок переговорить с вашим начальством. Идет? Ага, y меня на компьютере уже появляются данные, так, посмотрим. Вы звоните из Барселоны? Подождите минутку, сейчас появится точный адрес…

Сопротивление было сломлено: я услышал, как на другом конце провода поспешно повесили трубку.

Миссия выполнена. Я глубоко затянулся и в прекрасном расположении духа пошел ставить воду для спагетти. В тот момент я еще не знал, что происходит в «Миральес и Миральес», и уж конечно, не представлял, во что вляпался.

«Не стой под стрелой»

От послеполуденного сна меня пробудил некий странный шум, вроде «бррррррррррррм», как раз когда мне снились коварные существа, наделенные необычайной способностью втыкать свои лапки в землю и, пустив корни, вечно пребывать в растительной форме. У них даже было имя: борсоги, так их звали – редкий гибрид крапивы и домового. Ничего не подозревая, ты преспокойно разгуливал среди них, как вдруг – хлоп! – они приходили в движение, выдирали из земли свои корешки, снова превратившиеся в лапки, и остервенело впивались тебе в икры.

Было начало восьмого вечера. Дождь лил как из ведра – настоящая весенняя гроза, короткая, но яростная, и, окончательно проснувшись, я стал глядеть на водяную завесу за окном. Барселоне дождь к лицу: обильно омытые водой, деревья снова зеленеют, почтовые ящики становятся ярко-желтыми, а крыши автобусов – красными. Не знаю, что происходит с барселонскими автобусами, которые, если посмотреть сверху, всегда кажутся загаженными. И только когда идет сильный дождь, смывающий серую патину, и все обретает свои первоначальные цвета – зеленый, синий, красный, – город становится похож на детскую игрушку. Я поставил кофе, чтобы во всеоружии встретить второе за день, вечернее пробуждение, на сей раз куда более мирное и приятное, и включил радио. Зазвучала какая-то медленная мелодия, которую выводил сладкозвучный негритянский голос, сопровождаемый длинными саксофонными пассажами. Потом я запустил компьютер, одновременно скручивая сигаретку, тут подоспел и кофе. Я моментально пристроился перед экраном и подсоединился к серверу. Посмотрим.

Двенадцать посланий. Три – чистой воды пропаганда; остальные девять были более осмысленными. Я бегло просмотрел их, прежде чем начать разбирать: Джон писал из Дублина (сколько лет, сколько зим!) «I've been writing some Primary Sentences these days and here I send you a few»[4] и так далее; письмо из Главного патентного бюро, которое не могло предоставить мне требуемой информации и тру-ля-ля; Лерилин писала из Вирджинии, что не выносит своих соотечественников и очень скучает по Барселоне (с орфографией у нее уже серьезные проблемы)… Немного дольше я задержался на кратком послании Бостонского философского колледжа, который предлагал мне провести семинар на летних курсах. Разумеется, я никуда не собирался ехать, но на время это предложение заставило воспрянуть мое «я». На улице я – никто, но в Интернете у меня есть имя, а среди моих дурных буржуазных привычек осталось еще немного тщеславия. Оставшиеся шесть писем пришли из Метафизического клуба, и я отключился от сети, чтобы прочесть их спокойно. С самого начала стало ясно, что все так или иначе отреагировали на мое последнее заявление. «Если каждое слово порождает понятие, то достаточно сказать „все несуществующее", чтобы все это несуществующее обрело реальность», – не без логики, похвальной, несмотря на явную уязвимость, пытался возражать мне некто Мартин Айакати.

Я решил быть последовательным и отвечать по мере чтения. Нажав кнопку «ответ», я стал набирать по-испански:

«Когда мы произносим „все несуществующее", то тем самым действительно порождаем понятие; однако реальным становится лишь произнесенное, порождающее данное понятие, иначе говоря, определенная сущность, о которой мы не знаем ничего, кроме ее названия – „все несуществующее". Учтите, что точно таким же образом, если женщину зовут Роза, это еще не означает, что у нее есть шипы…»

Жара все усиливалась, и тут зазвонил телефон. Теперь уже не вызывало сомнений, что этот день будет отмечен телефонными вторжениями.

– Да-а-а.

– Я уже четверть часа звоню тебе, а ты все треплешься.

Это был The First. Наверное, он звонил, когда я получал почту.

– Какого черта тебе сейчас от меня надо? По-моему, мы договаривались на понедельник. Или я не прав?

– Уже не надо. Забудь об этом деле.

– Что-о-о?

– Забудь, говорю. Эта информация меня больше не интересует.

– Ах, вот как! А вот меня пятьдесят кусков очень даже интересуют.

– Уверен, что ты еще не начал их отрабатывать.

– А вот и начал: я трачу на них умственную энергию. И потом, договор есть договор: ты должен мне бабки.

– Ладно, хватит с тебя и тех пятнадцати тысяч, которые ты получил авансом.

Я просто ушам своим не поверил. Надо было использовать возможность, чтобы выпотрошить его хорошенько.

– Пятнадцати тысяч у меня уже нет; мало того, я отказался от другого дела, рассчитывая, что в пятницу получу оставшиеся тридцать пять тысяч, так что попрошу объясниться.

– Ладно, не канючь. Заходи завтра, и я дам тебе остальное. Но забудь про это дело. Ты меня понял? Забудь.

Забавно: The First дарил мне пятьдесят штук за здорово живешь: без всяких споров, не торгуясь, не сволочась. Ему явно попалась какая-то крупная дичь, по крайней мере, на это намекала пылкость его слов. «Забудь!» – непривычное для него повелительное наклонение, «забудь!», это теперь я понимаю, что слова его выдавали тревогу, тогда же мне послышалось в них только нетерпение, которое вполне меня устраивало, чтобы подвести окончательную черту под разговором, прежде чем братец раскается, что пообещал мне деньги.

– Отлично, зайду завтра. Слушай, я сейчас занят… А если надумаешь позвонить еще раз, пожалуйста, не трезвонь так.

– Постой.

– Что еще?

– Папа… он сломал ногу.

– Ногу? Зачем?

Я не шутил, просто новость меня удивила. Мой папенька никогда ничего не делает без определенной цели.

– Несчастный случай. Какая-то машина стукнула его бампером. Он позвонил мне из больницы, и я к нему ездил. У мамы небольшая истерика. Она тебе не звонила?

– Нет… Это серьезно?

– Нет. Правда, ногу ему закатали в гипс до коленки. Придется проносить чуть больше месяца, но он сердится, потому что они думали на весь остаток лета переехать в Льяванерас в конце этой недели. Навести их и не откладывай, пожалуйста, оба немного нервничают.

The First впервые обращался ко мне с подобной просьбой, но по-настоящему странным, тревожным было это «пожалуйста». Возможно, несчастный случай с папенькой заставил его разнервничаться – кто знает, может, под костюмом от Лоренсо Барбукехо в моем братце еще оставалось что-то живое, – но в любом случае легкость, с какой он расставался с деньгами, была неслыханной.

Снова сняв трубку, я набрал номер штаб-квартиры семейства Миральес. Вполне возможно, это был приступ сыновней любви.

К телефону тут же подошла маменька, что тоже было, прямо скажем, необычно. По первым же словам я заметил, что испуг у нее уже прошел, но она еще не до конца пришла в себя. Исключительно для того, чтобы выказать хоть какое-то участие, я спросил, почему меня тут же не известили о случившемся.

– Слушай, Пабло Хосе, неужели ты думаешь, что после всего этого я еще могу хоть что-то соображать? Кроме того, я звонила, но тебя не было, а потом совсем закрутилась. Твой брат ездил за ним в больницу.

– Значит, папа дома? Он может подойти к телефону?

– Нет, не надо его трогать. Как приехал, так сразу же рухнул в постель. Мрачнее тучи. Надеюсь, ты заедешь его повидать…

Не знаю, почему я согласился, но все же:

– Ладно, я могу заскочить на минутку завтра утром. Мне все равно надо в контору к Себастьяну, вот и заеду по пути.

– Отлично, приезжай около часа – выпьем чего-нибудь перед обедом.

Значит, мне придется остаться на обед. Ладно… завтра будет видно.

Я скрутил еще косячок и подлил себе кофе, надеясь, что мне удастся снова сосредоточиться на почте, но не получилось. В конце концов, ничего страшного: папенька слегка покалечился, и The First проявил минутную слабость – ничего сверхвыдающегося; но, видно, так уж у меня устроены мозги, что если они не хотят на чем-то сосредоточиваться, то ничего тут не поделаешь. Я встал с кресла и снова подошел к окну. Дождь кончился; по радио передавали какую-то песенку группы «Последний кадр» – голос, придававший значительность любой чепухе, про какую бы он ни пел, и мне как-то даже немного взгрустнулось, когда я обвел взглядом гостиную – настоящее поле боя, простиравшееся передо мной. Я даже испугался, что из джунглей комнаты выскочит борсог и начнет кусать меня за икры. При этой мысли мне стало так плохо, что я уступил еще одной своей дурной буржуазной привычке и подумал, что наконец настал момент приняться за уборку. Начать я решил со спальни, напоминавшей эпицентр урагана, но, обнаружив под грудой грязных носков, копившейся возле кровати, старое приложение к «Эль Пайс», отвлекся, пытаясь вспомнить, за каким чертом принес его домой. Благодаря этому тонкому отвлекающему маневру желание убираться у меня тут же пропало, я оставил носки валяться там, где они валялись, а сам отправился на кухню в поисках чего-нибудь съестного. У меня просто слюнки текли при мысли о глазунье в кружевах поджаристого белка и о тарелке жареной картошки, густо политой майонезом. Недавно загруженный холодильник давал мне право надеяться на это и на многое другое.

Я уже трудился вовсю, готовя себе жратву, когда в четвертый раз за день зазвонил телефон, причем именно в тот момент» когда картошка подрумянивалась на большой сковороде, а яичница слегка дымилась на маленькой.

– Слушаю.

– Э-э-эй, как ты та-а-а-а-ам?

Не выношу людей, которые не представляются, когда звонят. Все почему-то считают, что ты должен мгновенно узнавать их голос, даже если он звучит по какому-нибудь говенному репродуктору. Но этот голос я узнал сразу: это была Дюймовочка.

– Видишь ли, ты отрываешь меня как раз в тот момент, когда я жарю яичницу.

– Ну и что тут такого?…

К тому же мне не нравятся люди, которые звонят и ждут, что именно я должен поддерживать разговор. Утверждаю, что тот, кто звонит, должен сам подать повод, по крайней мере… Но Дюймовочка придерживается иных взглядов.

– Ничего. Просто говорю, что жарю яичницу.

– В это время?

– А что, яйца едят только в специально отведенное время?

Дюймовочка смеется. Что мне в ней нравится, кроме титек, это что она смеется, стоит ей палец показать. Спасительное качество.

– Слушай, у меня сейчас подгорит картошка…

– Ты же говорил – яичница.

– Яичница с картошкой. Жареной картошкой. Жаренной на масле. Оливковом.

Тут она хихикнула, но, подавив смешок, произнесла:

– Хочешь встретиться? Попозже.

– Когда?

– Не знаю. Ну, через какое-то время… Скажем, часов в девять. Хочешь – у Луиджи?

Картошка подгорела, но все равно была хороша. Я мигом уплел ее под майонезом, следом яичницу, и развалился на диване. Мной овладела лень, страшно захотелось посмотреть телик и между делом слопать пакетик арахиса, пока снова не разыграется аппетит. Я всегда считал, что смотрю телевизор меньше, чем следует; кроме того, я всегда смотрю его по утрам, когда волей-неволей приходится выбирать между новостями и каким-нибудь классическим шедевром. Само собой, я всегда выбираю новости, но довольно быстро начинаю жалеть, что не выбрал хорошую программу, которую смотрит большинство по пятому каналу со всеми этими декорациями: причудливыми лестницами и трамплинами. Таким мне всегда представлялся рай, который нам обещали братья из общины святой Марии, если мы не будем давать волю рукам во время службы. Короче, я нехотя встал с дивана и стал рыскать по шкафам в поисках хотя бы чего-нибудь чистого. Я нашел старую футболку, но стоило мне поднять руки, как она вылезала из брюк как раз над пупком. Тогда я вспомнил, что в доме есть зеркало, и подошел к нему: этакая колбасина под метр восемьдесят в наряде Фреда Перри времен Старски и Хутча. Я снова все перевернул, пока не наткнулся на рубашку, достаточно большую для моих статей, хотя и вытертую щетиной на воротнике. Хотя кому интересно разглядывать воротничок моей рубашки? Пожалуй, Дюймовочке; но на Дюймовочку можно положиться, кроме того, воротнички рубашек ей до фени. Хуже всего было то, что я чувствовал тяжесть в желудке: яйца, майонез, усилия, которые приходилось прилагать, чтобы влезать на табурет и слезать с него, копаясь в шкафах… К счастью, мне удался мощный и шумный выхлоп газов, освободивших кишечник и даже оставивших место для тарелки хлопьев.

Когда я пришел в бар, была уже почти половина десятого, но Дюймовочка обычно опаздывает еще больше, чем я. Был собачий час: после ужина все беспутные обитатели квартала выползали из домов под предлогом выгулять собаку и заканчивали свой путь в кабачке Луиджи, так что он начинал походить на собачью выставку. Кроме Луиджи за стойкой хлопотал Роберто – официант ночной смены. Про Роберто многого не скажешь, всего его можно охарактеризовать одним-единственным словом: мексиканец; хотя, честно сказать, это заметно только по его выговору, потому что распевать народные мексиканские песни он не мастак. Я спросил у него пива и облокотился на стойку. По телику передавали римейк «Мухи», и поедавшая устриц парочка за ближним столом морщилась от отвращения. Я залпом выпил свое пиво и заказал еще. Луиджи, да, впрочем, и Роберто, так и сновали между столиками, поэтому за неимением лучшего развлечения я продолжал смотреть телик. Главный герой уже порядком смахивал на муху, лицо покрылось готовыми лопнуть нарывами, а тело сотрясали животные судороги. «Если ты не уйдешь… я… я… сделаю тебе… больно», – говорил человек-муха своей невесте, роняя слюни. Я прикончил второе пиво и потягивал третью порцию. Терпеть не могу делать из своей жизни внутренний диалог, так что я прилежно досмотрел фильм до финального свистка, лениво заигрывая с боксершей, чей хозяин только что просадил в игровом автомате всю дневную получку. Я уже почти забыл, что кого-то жду, когда наконец появилась Дюймовочка, хотя справедливости ради надо сказать, что это было не просто появление, а скорее пришествие. На ней было трикотажное платье в облипочку – так что даже соски торчали, – всего на каких-нибудь пятнадцать сантиметров прикрывавшее срам; дополняли наряд ажурные чулки в ромбик. Кроме того, она покрасилась в оранжевый цвет и сделала очень короткую стрижку, практически наголо выбрив затылок, макияж прежде всего подчеркивал губы, а на шее болтался длинный кулон, указывавший на вырез, если вы еще не успели сами туда заглянуть. Игроки у автоматов проморгали тройной бонус, парочка с устрицами опрокинула лампу, и даже Луиджи поперхнулся. Он первый вышел навстречу Дюймовочке – двинулся к ней вдоль стойки с приветственным поцелуем, млея и не скрывая этого, что-то шепнул ей на ушко («как я по тебе соскучился», «наконец-то ты пришла» или что-нибудь вроде). Только по окончании церемонии мы смогли заказать пива и устроиться за столиком в глубине бара.

– Сводила волосы на ногах, – сказала Дюймовочка, едва усевшись. Это прозвучало как извинение за двухчасовое опоздание. Она произнесла эту фразу с той робостью, которую так ловко изображает.

– А твой муж?

– В Толедо, на презентации продукции «Хьюлетт Паккард».

– Чего ж ты с ним не поехала?

– Не больно-то хотелось. Потом, лучше, когда он ездит один. Вечерами они нажираются со своими коллегами в каком-нибудь topless[5] и спорят, какой принтер лучше – струйный или лазерный. А если еду я, то вместо topless им приходится спорить в обычном кабаке.

– Тебе это платье идет.

Надо же, черт возьми, было хоть как-то оценить то, что она целых два часа прихорашивалась.

– Нравится? Оно у меня уже давно, но я его никогда не ношу.

– Да ладно, я ведь не только про платье. Ты тоже ничего себе.

– О… Давненько от тебя такого не слышала.

– Потому что давненько не выглядела такой аппетитной.

– Откуда знать – может, тебе не нравится… Touché.[6] Теперь она могла отделаться от меня только какими-нибудь дурачествами. Я скорчил такую же рожу, как человек-муха, одолеваемый судорогами.

– Если ты не уйдешь… я… я… сделаю тебе… больно.

– Что-о?

Дюймовочка явно не видела фильм. Тогда я попробовал изобразить веснушчатого мальчишку, выводящего с американским акцентом:

– Чему бы-ыть, того не мино-о-о-вать, what ever will be, will be…

Дюймовочка так и закатилась, прикрывая рот рукой. Когда смех ее отпустил, она попросила меня снова скорчить такую же физиономию – ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я отказался, она настаивала, я занервничал, а когда я нервничаю, то непроизвольно начинаю улыбаться… К счастью, тут подоспел Луиджи с пивом. Придвинув стул, он уселся рядом с Дюймовочкой.

– А где муж?

– В Толе-е-е-до.

– В Толедо? Какого черта ему нужно в Толедо, когда у него здесь такая женщина?

Я решил вступиться за бедного Хосе Марию.

– А какого черта ты к нам пристал, когда у тебя дома такая жена?

– Ну уж моя жена не такая ягодка.

– Как увижу, непременно скажу.

– Пф… Думаешь, она сама не знает? В Толедо, значит. – Он снова переключился на Дюймовочку. – Зато я здесь – видишь? – и весь к твоим услугам.

Дюймовочка сделала вид, что заинтересована.

– Неужто? И какие же услуги ты предлагаешь?

– Полный набор. И бесплатно.

– Не хватало только…

– Не волнуйся: такие мужчины, как я, еще на все годятся.

– Особенно на разные гнусные мыслишки, – встрял я.

– А ты помолчи. Видишь, я с сеньоритой разговариваю.

– С сеньорой, если не возражаешь. Она замужем.

– Верно, только муж в Толедо все равно что дядюшка на Луне.

– В пятницу он вернется.

– Значит, у нас еще два дня…

Видя, что у Луиджи полно работы, я подошел к стойке за сигаретами и там же допил пиво. Я уже выпил, наверное, кружек восемь-десять и понемногу начинал хмелеть, но впереди была еще целая ночь. Я знал, что следующие два часа будут состоять из смеси признаний Дюймовочки и наглых намеков Луиджи, который присаживался к нашему столику всякий раз, когда у него выдавалась небольшая передышка. Роберто ведет себя скромнее: время от времени он отходит, чтобы выкурить сигарету или ответить на звонок по мобильнику, который болтается у него на ремне, но не в его привычках сидеть с клиентами. То и дело появляется кто-то из завсегдатаев и тоже подходит к нашему столику; мы обмениваемся разными дурацкими замечаниями, и, если разговор получается недостаточно похабным, он уходит. Только в промежутках мы остаемся наедине с Дюймовочкой, и я старательно возобновляю нашу болтовню, потому что нередко перерывы в беседе помогают не потерять нить – так гипнотизирует курицу белая линия, по которой она идет, – и еще потому, что Дюймовочка – женщина, а стало быть, бездонная дыра, и если не ухватиться за края, то бездна может навсегда поглотить тебя. Короче, мы уходим из бара где-то около половины третьего после традиционной рюмки водки за стойкой и комической сцены прощания с Роберто и Луиджи. Я мог бы заплатить за все, включая то, что задолжал с утра, но окончание вечера, как всегда, за счет Дюймовочки. Затем, пока мы идем к центру по улице Жауме Гильямет, она, пользуясь моментом, виснет у меня на руке и кладет голову мне на плечо. В результате нас слегка пошатывает из стороны в сторону, что легко можно принять за самозабвенные блуждания влюбленных.

– Ты такой уютный, – говорит Дюймовочка, ощупывая складки жира у меня на спине.

– Конечно, потому что толстый. Если ты не постараешься и не похудеешь, тоже будешь уютная.

– Нет, мне надо сбросить еще килограммчиков пять.

– Не глупи. Пять кило: подумай о своих грудках и задике – это ж сплошная вселенская энтропия…

– Чего, чего?

– Знаешь ли ты, сколько пришлось потрудиться природе, чтобы одарить тебя грудями, которыми ты так пренебрегаешь? Вселенский миропорядок – не игрушка, дорогуша…

– Вот почему тебе нравятся толстушки. И потом – разве не ты говорил, что я и так хороша.

– Хороша-то хороша, да ничего хорошего.

Именно в ту ночь я ускорил шаг, таща за собой Дюймовочку, чтобы пересечь Гильямет по диагонали и не делать крюк до перекрестка с Травесерой. Внимание мое неизбежно привлек дом номер пятнадцать со своей изгородью и садиком, и, проходя мимо, я кое-что заметил.

– Погоди минутку, – сказал я Дюймовочке, высвобождаясь из ее объятий. Обойдя припаркованную у входа машину и слегка разведя руками плющ, я посмотрел на столб рядом с изгородью. Красная тряпица снова была на своем месте, но на этот раз чистая, как новенькая.

Не знаю, что взбрело мне в голову – пьяные шутки, – но, отвязав тряпицу, я засунул ее Дюймовочке за вырез платья, и мы двинулись дальше.

– «Опасно. Не стой под стрелой», – сказал я голосом Магилы Гориллы в переводе на язык туземцев Канарских островов.

Дюймовочка захлебнулась смехом, я тоже рассмеялся, но не так безудержно, потому что все случайное имеет свои пределы. Естественно, когда я вспоминаю об этом сейчас, то понимаю, что настоящая паранойя началась у меня только на следующий день.

Паштет из оленины

Звонил будильник – только он мог издавать это ушераздирающее «пи-пип», – но моя система жизнедеятельности располагала четкими инструкциями, не позволявшими разбудить себя просто так. В подсознании у меня все еще прокручивалась сновиденческая программа: на экране простиралась белая равнина бесконечного формата; с неба падали тоненькие струйки, больше напоминавшие крошечные торнадо, они медленно оседали на бумажную землю и проделывали в ней отверстия. Сначала они довольно редки, продвигаться приходится ощупью, осторожно, чтобы не угодить ногой в одно из отверстий; но дождь становится все сильнее, земля – все более дырчатой, продвижение затрудняется.

Невыносимо: бац! – и я отправляю будильник в нокаут.

Я лежал, растянувшись на нерасстеленной постели, в рубашке и полуспущенных брюках. По крайней мере, я добрался до постели – начала и конца всех моих передвижений по жизни – и даже умудрился поставить будильник. Спальня – как после погрома. Жуткое похмелье. Голова трещит, в желудке пожар. Что-то слишком много дыр: Дюймовочка, бездонная дыра; борсоги, врастающие в землю своими лапками-корешками; сверлильный дождь; а теперь еще одна дыра, в раковине, к крану над которой я припал жаждущим ртом. Полдень. Лучшее, что может случиться с куском масла, – это когда его намажут на круассан. Но круассанов не было. Вечно чего-то не хватает. Восемнадцатое июня, четверг, Международный день Небытия. Единственная утешительная мысль состояла в том, что скоро я получу остаток причитающихся мне пятидесяти штук. Я побрился, выпил кофе, выкурил косячок, надел то, что было на мне вчера вечером, и вышел на улицу, стараясь подладиться как бы под некий киносценарий: действие, диалоги и как можно меньше пиши для мозгов.

Луиджи уже заступил на боевое дежурство.

– Ну что, проснулся, ранняя пташка?

– Сделай милость, не надо со мной заговаривать… Свари лучше кофейку.

– Когда ж ты вчера лег?

– Понятия не имею.

– Не просыхаешь ты, парень…

– Слушай, Луиджи, хватит меня подкалывать. Мне надо идти к родителям, и я должен выглядеть как огурчик.

– Опять побираться идешь?…

Да нет, просто отец сломал ногу. Ладно, пойду: по пути надо еще заехать в контору – срубить капусту за одну работенку. Потом рассчитаемся.

К счастью, было не слишком солнечно, и я смог добраться до «Миральес и Миральес», не петляя в поисках тенистых тротуаров; но когда я поднимался по лестнице, на каждой очередной ступеньке мне словно иглу втыкали в висок. В приемной, как всегда, сидела Мария.

– Брата не видела?

Я пристально посмотрел на стеклянную дверь его кабинета. За металлическими полосками жалюзи никого не было видно, даже свет не горел.

– Сегодня утром он не пришел. Отсутственный день…

– Не пришел?

Новость настолько сразила меня, что я даже не оценил «отсутственный день», такой похожий на мой Международный день Небытия и как-то связанный с увеличением числа дырок вокруг.

– Звонила твоя невестка: заболел. То ли грипп, то ли что-то еще. Сказала, что у него сильный жар, так что он даже встать не может. Должно быть, ему и вправду плохо, бедняжке.

– И как же вы тут будете управляться без Его Превосходительства?

– Посмотрим, в конце концов, все проходит через него. А пока Пумарес пытается тянуть время, как может. Мало того, секретарша твоего брата тоже не пришла. Даже не предупредила.

Оставив Марию наедине с ее телефонами, я вышел из конторы в мрачном состоянии духа. В кармане у меня оставалось не больше трехсот-четырехсот песет, и, не зная куда деться, я несколько минут бесцельно кружил по кварталу. Немного поразмыслив, я решил сначала навестить своих досточтимых родителей, а потом сразу же нанести визит вежливости моему Бедному Больному Брату. Наверняка у него дома есть бабки, он всегда носит в портфеле несколько синеньких, не говоря уж о его Неподражаемой Кредитной Карточке. Не в состоянии на данный момент противостоять ни папеньке, ни маменьке – а тем более выдержать их совместную лобовую атаку, – я свернул к дому, чтобы выкурить косячок и хоть как-то пооблегчить похмелье. Сидя на диване, я выкурил зелье, а потом свернул еще один, чтобы скрасить десять минут пути до Голгофы.

Жилье моих Досточтимых Родителей высится в дальнем конце Диагонали и полностью занимает два последних этажа одного из самых крутых зданий этого района, нечто подобное можно увидеть разве что в самом центре Педральбес. Чтобы получить представление о нем, достаточно сказать, что консьерж носит специально сшитую униформу и фуражку. Зовут его Мариано Альтаба, или сеньор Альтаба, как обычно выражается папенька, рекомендующий обращаться с прислугой на «вы» и максимально почтительно. Полагаю, что это позволяет ему чувствовать себя не таким виноватым из-за того, что ему приносят почту и выносят мусор за вознаграждение, которого ему вряд ли хватило бы, чтобы подписаться на журналы по охоте и рыбной ловле. Мой папенька из тех, кто стыдится иметь деньги, но и отказаться от них у него не хватает решимости.

Мариано (дон Мариано Альтаба) был не один. Рядом с ним стоял здоровенный охранник, который растерянно посмотрел на меня, не зная, как со мной держаться. Должно быть, Община Выдающихся Соседей решила, что системы спутниковой безопасности недостаточно, дабы защититься от варварских орд. К счастью, Мариано недвусмысленно дал понять, что знает меня, и охранник утратил ко мне всяческий интерес. «Эй, Паблито, где это ты все бедокуришь?» Он даже не позаботился надеть фуражку, которую снимает, когда его никто не видит. Я жил со своими Досточтимыми Родителями на этой квартире всего два года – от шестнадцати до восемнадцати, – но Мариано еще, наверное, помнит представления, которые я устраивал летом, когда старики перебирались в Льяванерас вместе с Бебой и своим Неподражаемым Первенцем, предоставляя зимнюю резиденцию в мое распоряжение. Я тепло поприветствовал его в ответ и поднялся на одном из тех лифтов, в которых в момент торможения у тебя поджимаются яйца. Помню одну особенно сумасшедшую ночь, когда мы забрались к черту на рога в поисках шлюхи, которая согласилась бы сделать Кико минет в этом сверхзвуковом гробу. Пришлось договориться с двумя, потому что поодиночке они боялись ехать куда-то с тремя подозрителыми типами. Вся соль была в том, чтобы Кико кончил, как раз когда лифт начнет тормозить; из трех предпринятых за полчаса попыток третья увенчалась успехом. Плохо только, что он умудрился заляпать спермой все зеркало, так что пришлось отмывать его специальным чистящим средством. Да, да, вот это самое зеркало, которое сейчас отражало меня постаревшим на пятнадцать лет, потяжелевшим на сорок килограммов и, кто знает, может быть, чуть более умудренным жизнью.

Доехав до последнего, четырнадцатого этажа, я позвонил в дверь для прислуги. Так или иначе открыть мне должна была Беба, и таким образом ей не пришлось бежать к главному входу. В последнее время передвигалась она с трудом.

– Паблико!

– Беба!

– Уф, ну и растолстел же ты!

– Стараюсь походить на тебя, задастая ты моя, ну-ка!

Схватив Бебу в охапку, я даже попробовал приподнять ее, что удалось мне только отчасти. Беба рассмеялась.

– Пабло, ты же меня уронишь!

Я отпустил ее. Она ухватила мою руку, прижала ее к пузу и поволокла меня за собой на кухню. Проходя мимо гладильни, я заметил там сменную прислугу; странное дело, она выглядела точно так же, каково время моего последнего посещения, – девушкой лет двадцати. Не выпуская моей руки, Беба пододвинула два стула, и мы уселись друг напротив друга, почти вплотную.

– Давненько, давненько ты к нам не заглядывал, охальник.

– Мы же виделись на Рождество.

– Ох ты, господи, а ведь теперь-то уж конец июня, дрянной мальчишка… К отцу приехал?

– Да как сказать… ко всем. Просто мне сказали, что папа копыто себе подвернул.

– Бррррр… постарайся поменьше ему перечить, он сейчас такой…

– А мама?

– Мама-то? Да как всегда… Вот на курсы английского записалась.

Она ведь уже ходила на одни – по реставрации мебели.

Ходила, да не доходила. От запаха лака ей, вишь, дурно делается. «Мигрень», как она говорит, ну в общем… А теперь дался ей этот английский. Купила набор пластинок, на которых все чего-то болтают, так что теперь у отца голова болит. Не говори, что я тебе сказала…

Она расхохоталась – так мог бы, наверное, выглядеть смеющийся бегемот, – но тут же напустила на себя серьезный вид, едва заслышав голос маменьки за дверью, ведущей в столовую.

– Эусебия, надеюсь, ты не забыла про паштет из оленины… Пабло Хосе! Как ты вошел?

– Привет, мама. Со служебного входа. Из комнаты даже не услышишь…

– Боже милосердный, ты похож на водителя грузовика. Дай-ка на тебя взглянуть.

Обхватив мое лицо руками, она расцеловала меня в обе щеки, не прерывая осмотра.

– Толстый-претолстый стач. А что это на тебе за рубашка? Другой не нашлось?

– Забыл постирать…

– Тогда позвони в химчистку, они почти все сейчас оказывают услуги на дому… Пошли, пошли. Эусебия, скажи Лоли, что она может подавать аперитив на террасу. И белое вино достань в последний момент, иначе оно согреется и потеряет весь букет.

Тона гостиной изменились: на Рождество преобладал оранжевый, теперь же – бледно-желтый, включая обивку кресел и ковер под пианино. Точнее, роялем.

– Ну давай, рассказывай, – сказала маменька, чтобы нарушить молчание. До террасы путь неблизкий, и можно переворошить кучу воспоминаний.

– У меня все в порядке, как всегда. А у вас?

– Ужас, мой милый, просто ужас! После того, что случилось с отцом, мы все просто обезумели.

Ты не представляешь, в каком он сейчас настроении, не пред-став-ля-ешь.

Перед тем как открыть застекленную дверь террасы, она на мгновение остановилась и, повернувшись ко мне, привычным тоном задала неприятный вопрос:

– Ну что, нашел невесту, которую не стыдно на людях показать?

– Как только найду – тут же оповещу…

– Ты должен выбрать себе невесту безупречную по всем статьям, сынок, женщина помогает мужчине обрести стержень. Недавно мы познакомились с дочерью Хесуса Бласко: просто красавица. Слышишь – кра-са-ви-ца. Ей двадцать семь. Как только я ее увидела, то сразу подумала: вот прекрасная пара для Пабло Хосе. Она немного хиппи, так что общий язык вы найдете.

– Ну какой же я хиппи, мама?

– Нет, правильнее сказать – богемная… По-моему, она бросила консерваторию, чтобы заняться джазом. У нее… у нее такие же художественные порывы, как и у тебя.

– Насчет художественных порывов тоже что-то не припоминаю.

– Пабло Хосе, сынок, до чего ж ты упрямый: когда ты отказываешься что-то понимать, то просто вылитый папочка!

А вот и он – фирменное блюдо, гвоздь программы, мой папенька: полулежа в гамаке под навесом, он читал газету, водрузив на нос очки от близорукости и подкрепляя чтение безалкогольным абсентом.

– Вот так сюрприз! А я-то думал, ты придешь до часу.

Пожав плечами, я наклонился, чтобы по обыкновению два раза поцеловать его.

– Ты же знаешь, что мое расписание никогда точно не совпадает с расписанием Полуострова.

– Какого полуострова?

Папенька никогда не понимал шуток. Это единственный человек на свете, с которым – хочешь не хочешь – постоянно приходится разговаривать всерьез.

– Прости – шутка, просто пришло по дороге в голову.

Пока я устраивался рядом с ним, он не переставал притворяться, что просматривает газету (папенька никогда не читает газеты, он их просматривает).

– Не пойму: вечно тебе что-то приходит в голову. Все шуточки да шуточки. Не вижу в этом ничего забавного. Когда я иду по улице – я иду по улице, а не забавляюсь.

– Дело в том, что я немного с приветом, ты же знаешь.

– С приветом? Людям с приветом не до забав, тут гляди в оба…

Опять начинается. С папенькой вечно приходится докапываться до слова, которое покажется ему единственно подходящим.

– Ну, скажем, немного рассеянный.

– Быть рассеянным тоже не годится, сынок, надо все делать сосредоточенно.

Маменька, учуяв неизбежно грядущую Оду Хорошим Привычкам, поспешила улизнуть под предлогом помощи Бебе и служанке. В этот момент я понял, что сейчас меня начнут долбать: папенька отложил газету, приподнялся в гамаке и закурил одну из тех сигарок, которые помогают ему подобрать вступительные слова.

– Если бы в твои годы я был рассеянным, то никогда не стал бы тем, кто я есть.

– И не лежал бы в гамаке с переломанной ногой?

– Не прикидывайся дурачком, я говорю серьезно.

– Я тоже говорю серьезно, но уж больно двусмысленно ты выражаешься.

– Все совершенно ясно: тебе скоро сорок, а ты живешь как семнадцатилетний мальчишка.

– Мне скоро тридцать пять.

– Сначала тридцать пять, потом сорок – какая разница? Пора бы тебе переменить образ жизни. Я в твои годы уже имел два диплома, прошел испытания на должность в нотариальной конторе, основал свое дело и имел двух сыновей. И жена у меня была, как положено свыше, и приличный дом.

Мне пришли в голову по крайней мере три возможных ответа, ну, скажем: «Да, но тебе так и не удалось воспитать младшего сына, которому скоро тридцать пять и который живет как семнадцатилетний мальчишка». Однако вместо этого я против воли выговорил: «Прекрасно, папа. Ты у нас великий человек», – что он воспринял буквально, как и полагается такому тупоголовому типу.

– Великий или нет, это уж я не знаю, но человек, и все у меня как полагается, и это я сам себя на ноги поставил.

– Ах, вот как. Что же тогда мне делать: быть как ты и самому себя поставить на ноги, или не быть как ты и изо всех сил стараться походить на тебя?

– Что тебе делать? А вот что: вести жизнь, которая по крайней мере заслуживает этого названия. Послушай, ты похож… даже не знаю, на кого: растолстел, строишь из себя простофилю, чем занимаешься – непонятно, ни работы у тебя, ни дома, ни своей семьи. Может, объяснишь, как бы ты жил, черт побери, если бы не твой брат?

– Мой брат?

– Да, твой брат.

Удар ниже пояса.

– Видишь ли, папа, я зашел навестить тебя, потому что мне сказали, что с тобой произошел несчастный случай. Из этого следует, что я готов с тобой по-приятельски поболтать, но абсолютно не следует, что я готов обсуждать с тобой свои привычки. Верно, я живу на доходы от основанного тобой дела и использую свою долю отцовского наследия, как считаю нужным, точно так же как Себастьян, только он на свой лад, а я – на свой. Но если ты раскаиваешься, что вьзделил мне кусок пирога, то я верну тебе все подчистую. Я даже готов платить тебе за квартиру, в которой живу. А если не смогу то перееду в другую, подешевле.

– Я ничего не прошу мне возвращать, речь совсем не об этом.

Вообще-то он человек мягкий. Мягкий и сентиментальный. Было время, когда он выводил меня из себя, но теперь я научился его усмирять. Почувствовав, что напряженность спала, я постарался воспользоваться последовавшей паузой, чтобы сменить тему.

– Как это случилось?

– Что?

– Несчастный случай.

– Это не несчастный случай.

– Вот как?

– Да. На меня наехали не случайно. Но я не хочу вести об этом разговоры в присутствии твоей матери, мы и так уже вдоволь об этом наговорились.

– О том, что на тебя наехали не случайно?

Молчание, глоток абсента. Это означало, что он не хотел вдаваться в эту материю, по крайней мере пока.

Вошла маменька, неся блюдо невесть чего желтого, а вслед за ней служанка – с тем, что вполне могло сойти за паштет из оленины, вот только рожек было не видно. Маменька подошла ко мне и спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я попросил пива. Она предложила мне абсент, вермут, белое вино, шампанское, кока-колу – словом, все что угодно, более подходящее на роль аперитива для людей, сидящих на озелененной террасе на четырнадцатом этаже дома на Диагонали, по которой каждое утро проезжают инфанта Кристина и Иньяки Урдангарин. В конце концов она согласилась, когда я предложил ей как альтернативу водку с минералкой, так как это показалось ей еще хуже, чем пиво. Папенька спрятался за газетой, я же, воспользовавшись сложившейся на доске ситуацией, выглянул на улицу в просвет между кустами. Отсюда был виден большой участок Диагонали – от гостиницы «Хуан Карлос» до улицы Кальво Сотело, – а почти напротив высились башни Банка и открывалась часть города, простиравшаяся до самого моря. День стоял пасмурный, но видимость была хорошая: два небоскреба вдалеке, в Олимпийском комплексе, виднелись совершенно отчетливо. Я отыскал взглядом свой квартал. Мне показалось даже, что я различаю пятнышко параболической антенны на верху моего дома – тоже собственности папеньки. А чуть повыше угадывалась улица Жауме Гильямет, на которой, движимый непонятной ассоциацией, я попытался определить местонахождение дома номер пятнадцать.

– Прошу к столу, – повелительным тоном произнесла маменька.

Папенька попробовал подняться с помощью костылей, я поддержал его, стараясь помочь.

– Пойду переоденусь, – сказал он.

Папенькино своеобразное чувство этикета не позволяет ему садиться за стол в шортах, поэтому маменька, как положено, извинилась передо мной: «Подождешь нас минутку, ладно, Пабло Хосе?» – и удалилась вместе с ним, полагаю, чтобы помочь ему надеть брюки, что не так-то просто, если тебе далеко за шестьдесят, у тебя сломана нога, а весишь ты добрый центнер. Я небрежно, без особой охоты расселся за столом. Передо мной стояло пиво, но не обычное, какое пьют все, а импортная штучка с герметической крышкой, как у старых бутылок с газированной водой. Я отхлебнул. Фу, теплое, как моча. Аппетит у меня отсутствовал начисто, но я сказал себе, что нельзя пренебрегать возможностью хорошенько подзаправиться, и атаковал большую розовую креветку в надежде, что аппетит приходит во время еды. Так оно и случилось: пиво смыло сладкое послевкусие кофе, выпитого у Луиджи, а креветка пробудила к жизни мое обоняние, и я приналег на ракушки, приготовленные на пару, слегка обжаренные артишоки и анчоусы в пряном соусе – вкуснятина! В конце концов, home, sweet home.[7]

Вошла Веба с запотевшей бутылкой белого вина.

– Ну что, как оно?

– Да перебиваюсь помаленьку.

– Главное – терпение. Попробуй-ка паштета из оленины. Вон того, темного.

– Слушай, Веба, что тебе известно про несчастный случай с отцом?

– Эх, милок… говорят, шел он из парка, а тут какая-то машина въехала на тротуар, ну, и задела его хорошенько.

– А что водитель?

– Смылся, только его и видели. Твоему отцу помогли залезть в такси какие-то работяги – увидели его из бара. А потом его разыскал твой брат.

– И больше ты ничего не слышала?

– Больше? Про что?

– Ну, не знаю… Себастьян тебе ничего не рассказывал?

– Себастьян какой-то сам не свой был… Ты же знаешь, как он всегда держится – у! – а вчера будто помягчал. Заглянул даже ко мне на кухню, поздоровался, больше мы не разговаривали.

Веба отлично все улавливает, не хуже любого радара, но нужно время, чтобы она сформулировала что-то конкретное, а я не мог ее дольше копать, понимая, что в любую минуту могут вернуться гостеприимные хозяева. Папенька сменил шорты «Берберри» на серые брюки из какой-то синтетики, распоротые снизу, чтобы легче было просовывать загипсованную ногу. На здоровой ноге у него по-прежнему была надета теннисная туфля, футболку в шотландскую клеточку он тоже снимать не стал; все это было вполне уместно с шортами, но в сочетании с брюками вид у него получился чудной, как у нищего, одетого в обноски богатых соседей. На маменьке был официальный наряд для неофициальных случаев: белые джинсы и широченная синяя блуза с вышитыми золотом птицами, бенгальскими тиграми и аляповатыми цветами в форме мандалы; с тех пор как она открыла для себя Лобсанга Рампу, ее постоянно влекли восточные мотивы. Восседая напротив меня, они казались очень симпатичной парой. Я старался привлекать как можно меньше внимания, сократив до минимума излучаемые моим мозгом волны, но все без толку. Обстрел начала маменька, притворяясь, что обращается к папеньке.

– Да, так я сказала Пабло Хосе, что вчера вечером мы познакомились с дочкой Бласко.

– М-м-м-м-м…

Папенька был по уши занят, пытаясь очистить креветку, почти до нее не дотрагиваясь, как будто это какая-то гадость, поэтому не слишком-то прислушивался к тому, что говорила маменька. Однако чтобы обескуражить маменьку, нужно нечто более весомое, чем недовольное мычание.

– Ее зовут Кармела. Неподражаемая девушка: не-под-ра-жае-мая. Уникум. Я говорила, что она занимается джазом, как и ты?

– Мама, я никогда в жизни не занимался джазом.

– Разве нет? Но помнишь, ты играл на гитаре?… Ну хорошо, главное, что Кармела произвела на меня великолепное впечатление: ве-ли-ко-леп-ное. Настоящая современная девушка. Вы с ней составите потрясающую пару.

Я чуть было не сказал, что каждый день встречаю сотни людей, которые кажутся мне потрясающими, плохо только, что судьба всегда сводит меня совсем с другими, но благоразумно удержался, сделав вид, что сосредоточенно жую. Когда я ем, я глух и нем.

– Кажется, накануне Иоаннова дня Бласко собираются устроить гуляние в Льяванерас. Кармела, само собой, тоже будет. Кстати, я показала ей твою фотографию, и похоже, ты ей очень понравился.

Наконец-то папенька умудрился произнести нечто членораздельное:

– Можешь не стараться. К Иоаннову дню мы в Льяванерас еще не поспеем.

– Почему? Впереди еще целая неделя, и доктор Коде сказал…

– Мы об этом уже говорили, Мерседес.

Маменька обратилась за поддержкой ко мне:

– Нет, ты только послушай, какая глупость. Знаешь, что твой отец отказывается выходить на улицу, потому что считает, что на него напали и хотели задавить?

– Мерседес, мы уже об этом говори-и-и-ли.

– Ни о чем мы не говорили, и знаешь что, я начинаю думать, что ты параноик. Да, да, так и знай – параноик.

– Мерседес, хватит, пожалуйста.

Итак, папенька сказал «хватит». Оставив наполовину очищенную креветку, он подчеркнутым жестом провел салфеткой по губам – пока еще чистым, – потом швырнул ее на скатерть и предпринял сложный маневр, пытаясь подняться на ноги, манипулируя костылями. С закусками было покончено. А жаль: паштет из оленины оказался очень ничего себе. К счастью, после едва не вспыхнувшей стычки обед прошел достаточно тихо, по крайней мере первая его половина, и я смог полностью посвятить себя еде. Беба на кухне старалась вовсю и приготовила в мою честь одно из своих фирменных блюд: говяжье филе в винном соусе с грибами. Маменька, как и следовало ожидать, даже не притронулась к этому шедевру. Вместо этого она отведала французского салата, пережевывая каждую порцию не менее двадцати раз. Как она пояснила, ее личный trainer[8] посоветовал ей проделывать это упражнение, якобы способствующее более обильному слюноотделению и лучшему усвоению продуктов. Кроме того, прежде чем приступить к еде, она проглотила какой-то бесконечный набор крохотных гомеопатических драже, специально выписанных ей, чтобы стимулировать сернистые процессы. Впрочем, сернистые, сульфидные, сульфатные или сульфогидратные – не помню точно.

Только когда дело дошло до десерта, маменька удалилась на кухню сварить кофе – единственное, что она всегда упрямо делает и подает сама, – и я остался наедине с папенькой.

Start:[9]

– Ладно, хоть объясни.

– Что ты хочешь, чтобы я объяснил?

– Ну, что на тебя пытались наехать специально.

– Не пытались, а просто так и сделали.

Пауза. На моем лице – выражение легкого недоверия; на папенькином – папенькино.

– А зачем кому-то на тебя наезжать?

– Не знаю. Знаю только, что они могли бы убить меня, если бы захотели. Но они не захотели.

Я предпринял маневр с целью сбора информации.

– Сколько человек было в машине?

– Двое.

– Ты кого-нибудь узнал?

– Пабло, сынок, не валяй дурака. Ты что же, думаешь, что если бы я кого-нибудь узнал, то уже чего-нибудь не предпринял?

– А какая была машина?

– Даже не знаю. Маленькая и красная.

– Номер?

– У меня не было времени рассматривать номер.

– Ты заявил куда следует?

– А что ты хочешь, чтобы я заявлял? Что меня сбила маленькая красная машина? В больнице составили отчет для полиции, и все.

На какой-то момент я почти почувствовал себя Карвальо.

– Свидетели есть?

– Какие-то каменщики. Они обедали в баре на Нумансии и прибежали, когда услышали, как я кричу и бью по капоту, но машины уже и след простыл. В любом случае не думаю, что они захотели бы впутываться в это дело как свидетели. Они оказали мне первую помощь, остановили такси и предложили поехать со мной, но я сказал, что не нужно.

– Как ты думаешь, чего хотели те, кто ехал в машине, – обокрасть тебя?

– Не знаю. Обокрасть? Вряд ли.

– Или это была парочка чокнутых, которые развлекаются, сбивая пешеходов?

– Да не похоже.

– А на кого они были похожи?

– Лет тридцати-сорока, одеты обычно… Пожалуй, их можно было принять за служащих из офиса. Думаю, это были наемные убийцы, тихо сделали свою работу и уехали.

– Скажи честно, папа: у тебя есть враги?

– У меня? Да нет у меня никаких врагов…

– Тогда в чем дело?

– Не знаю.

Game over, insert coins.[10] С этой точки мне было его уже не сдвинуть, и все же надо было разрешить главный вопрос. А именно:

– Папа, может, все же скажешь, зачем ты мне все это рассказал?

Глубочайшая пауза.

– Затем, что хотел, чтобы ты знал, – ответил он, повязывая салфетку.

– А охранник внизу как-то с этим связан?

– Я нанял его вчера вечером.

Вероника и чудовища

Я проснулся после сна без сновидений в пять вечера. Так досадно не видеть снов. Я привык вспоминать сны после каждого пробуждения, как человек, который привык гадить каждое утро: если однажды он встает и ему не удается погадить, значит, что-то не так. К тому же вспоминать сны оказывается очень полезно. Я не имею в виду сорок принципов Зигмунда Фрейда, я имею в виду сон в роли оракула: эта его ипостась доступна только тем, кто понимает, что просвещенный разум набит эзотеризмами, и, возможно, в нем кроется самая причудливая из всех религий.

Радио. Кофе. Косячок. Самое подходящее расположение духа, чтобы вернуться к почте Метафизического клуба. Также благоприятный момент, чтобы уделить внимание «Сентенциям» Джона, которые обычно получаются у него самыми сверхнасыщенными, какие только могут быть. Но главное есть главное, и первым делом надо было разрешить вопрос с бабками, в противном случае не будет мне ни косячков, ни пива, ни масла для круассанов.

Я набрал домашний номер The First, чтобы подготовить почву и не тратить усилий впустую. К телефону подошел один из моих Обожаемых Племянников, причем именно самый обожаемый – тот, который, не выдержав моего буравящего взгляда, начинает называть меня «дядя Пабло». Кажется, это старший, по крайней мере, более грузный. И еще кажется, что это девочка, но в последнем я не очень уверен, так как он весь в мать.

– Папа дома, милочка?

– А кто говорит?

– Пабло. Пабло Миральес.

Я услышал, как он кричит: «Мама, это дядя Пабло, он хочет поговорить с папой. Наверное, он пьяный, потому что он меня не узнал».

Трубку взяла мама, моя Обожаемая Невестка.

– Пабло?

– Да, слушаю.

Мы поменялись ролями. Звонил я – спрашивала она. Голос у нее был напряженный.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала она почти без тени превосходства, с каким обращалась ко мне в тех немногих случаях, когда мы разговаривали.

– Черт побери, кругом сплошные чудеса творятся.

– Почему ты так говоришь?

– Да просто так. Что случилось?

– Пока ничего серьезного. Но ты должен поскорей к нам приехать. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

– Я и так собирался зайти, надо повидать Себастьяна. Он не может подойти?

– Нет, не может. – Она запнулась. – Его нет дома.

– Но в конторе мне сказали, что он лежит и у него жар… Он что, решил пойти на работу вечером?

– Нет. Приезжай, и я тебе все объясню, сейчас я не могу никуда выйти. Я сама бы к тебе приехала, но не могу.

Восчувствовав весь драматизм положения, я понял, что нечто необычное происходит в нарастающем темпе и без перспектив на улучшение. Я обменялся с Lady First в общей сложности тридцатью семью словами с того далекого дня, когда она вышла замуж за моего Неподражаемого Братца, и вдруг теперь она просит, чтобы я приехал к ней ради каких-то признаний. Странно, очень странно; однако все было возможно с тех пор, как The First начал бросаться деньгами, стал говорить «пожалуйста» и перестал появляться в конторе, прикрываясь мнимой болезнью. У меня мелькнула мысль, что, может быть, дело в какой-нибудь интрижке. Все совпадало вплоть до одновременного исчезновения The First и его секретарши. Все совпадало, кроме меня. Какое отношение я имел ко всем этим супружеским конфликтам своего братца? Однако я заметил, что начинаю испытывать своего рода любопытство, безусловно болезненное.

– Отлично, сейчас зайду.

– Слушай, если встретишься с родителями, ничего им про это не говори. Если спросят, отвечай, что Себастьян болен. Всего пару дней, ладно? И когда кто-нибудь еще спросит – тоже.

Просьба прозвучала почти в приказном тоне.

– Ты просишь меня врать?

– Послушай, Пабло, давай начистоту. Мы с тобой никогда особо не ладили, так что, если я поступаюсь своим достоинством и прошу оказать мне любезность, у меня есть на то серьезные основания.

Такая откровенность – вот уж чего никогда не замечал за Lady First. Но просьба действовать осмотрительно подкрепляла мою версию о том, что речь идет об измене. И, признаюсь, подобная возможность меня пленила: The First, выступающий как главное действующее лицо скандала на сексуальной почве, тайная связь с секретаршей, какой позор; или еще лучше: роман с молодым мулатом, ударником поп-группы, недавно прибывшей из Гаваны; или уж совсем круто: The First, замешанный в дело о зоофилии и некрофильской секте, фото которой появляется на первых страницах всех газет Галактики: ночное сборище на кладбище Монт-жуик, достопочтенные горожане, одетые как drag-queens,[11] в туфлях на толстенных платформах, и Он – накрашенный, с подведенными глазами, с гримасой отвращения целующий в зад козу… В то же время я не слишком-то обольщался. В конечном счете даже связь с секретаршей была под большим вопросом. Она производила впечатление девушки благоразумной и не только служила украшением конторы, но, полагаю, испытывала слабость к иностранной валюте. Прежде чем лечь в постель с моим братом, она наверняка постаралась бы найти достойную работу или по меньшей мере какое-нибудь достойное место, где можно было бы заниматься проституцией в рамках приличий.

Но это ладно, потому что довольно скоро мысли мои вернулись к недополученным тридцати пяти штукам. Нанести второй подряд визит вежливости моим Досточтимым Родителям и рассеянно обронить, чтобы они подбросили мне десять тысяч – уплатить за парковку в Голубой зоне, – такое не могло не пробудить подозрительности в папеньке, который упорно подозревает корыстные интересы за моими самыми прочувствованными проявлениями сыновней любви. Кроме того, у меня нет машины, и, вполне возможно, папенька узрел бы в этом небольшую нестыковку. Какие еще оставались альтернативы? Вытянуть деньги из Lady First было бы так же очаровательно, как сорвать первый, благоуханный плод: в конце концов, она тоже была членом семьи, и пора бы уж ей начать относиться к семье уважительно. Или, к примеру, я мог тайком проскользнуть в комнату одного из моих Обожаемых Племянников и пошарить в его копилке, правда, при этом подвергая себя риску, что вот-вот раздастся рев охранных сирен, так как они, несомненно, уже постигли наиболее примитивные методы защиты частной собственности.

В конце концов я оделся и направился к The First.

Мой Неподражаемый Брат еще не достиг папенькиного статуса, так что ему пришлось удовольствоваться надстройкой на улице Нумансия (что, конечно, ниже психологической планки Диагонали) в ожидании оставшейся части отцовского наследства, которая позволит ему обзавестись зимней резиденцией там, где его левая нога захочет. Но и без того он сумел оттяпать себе сто пятьдесят квадратных метров надстройки, где поместилось и джакузи, и совершенно необходимый музыкальный инструмент. Разумеется, пока это пианино, а не рояль, и места занимает немного. Маленькое неудобство состоит в том, что Дебюсси лучше звучит на рояле, но мой Неподражаемый Брат – человек терпеливый и знает, что всему свое время: пианино с «BMW» и роялю с «ягуаром-соверен».

В холле его дома тоже есть диваны и консьерж – причесанный волосок к волоску тип в какой-то хламиде цвета электрик, заменяющей униформу, – но лифтам куда как далеко до папенькиных, они просто поднимают тебя в надстройку, не выкидывая никаких штучек, противоречащих силе земного тяготения.

Звоню.

Открывает Lady First. Поцелуи в щечку. Выглядит она лучше, чем мне казалось по воспоминаниям. Просит меня пройти. В коридоре сталкиваемся со вторым из моих Обожаемых Племянников; вид у него не такой горделивый, как у первенца, и, похоже, это мальчик, судя по отсутствию сережек и бантиков. Он движется перед нами довольно непростым манером, напоминающим способ передвижения четвероногих, особенно крокодилов и прочих рептилий, однако опираясь об пол коленками, а не когтистыми лапами или другими соответствующими нижними конечностями, и уж конечно, без того изящества, которое придает волочащийся сзади длинный зигзагообразный хвост. С любой точки зрения – вполне примитивный способ, невольно заставляющий вспомнить о вырождении человеческого рода, чего так боялся Жан Ростан. Но на этом сюрпризы не кончаются: неожиданно он останавливается как вкопанный, садится на необъятных размеров задницу, неправильную форму которой еще больше подчеркивает обтягивающее синее трико, смотрит вверх и делает гримасу, загадочным образом напоминающую человеческую улыбку.

О ужас: у него нет ни единого зуба.

На меня накатывает дурнота, и, задрав повыше ногу, я стараюсь перешагнуть через него. Невестка, напротив, должно быть, уже привыкла к подобным вещам и без всяких явных признаков отвращения нагибается и берет на руки существо, уже очевидно проявляющее умственную недоразвитость, сопровождаемую пузырями и ничем не оправданными оплеухами, которыми оно награждает мать.

– Вероника, подойди-ка сюда, присмотри на минутку за Виктором, – произносит Lady First, повышая голос и обращаясь куда-то в дальний конец коридора. Поскольку мы были в гостиной одни, я сделал вывод, что «Виктор» – имя существа, и это еще больше укрепило мое подозрение, что передо мной мальчик. Просто невероятно: еще ни одного зуба, а пол уже есть. Тут же как из-под земли возникла собственной персоной Вероника, оказавшаяся толстым-претолстым тинейджером в гринписовской футболке и лиловых спортивных штанах. Мне она понравилась, и я любезно произнес «Привет»; откровенно толстые люди всегда мне по душе, будь они хоть борцы за чистоту окружающей среды. Существо, не прекращавшее неистовых телодвижений, перекочевало из одних рук в другие, и Вероника удалилась с ним куда-то вдаль по коридору, отчего моя симпатия к девочке укрепилась за счет чувства благодарности. Я не расист, но нельзя не признать, что человеческие детеныши здорово воняют, особенно на ранних стадиях развития; они смердят смесью приторных лосьонов, кремов против опрелостей, детской еды… словом, их окружает отвратительное пахучее облако, загрязняющее все и вся, вступающее с ними в тесный контакт.

– Садись где хочешь. Выпьешь чего-нибудь?

– Пиво есть?

– Кажется, нет.

– Водка?

– Наверняка.

– Виши?

– Может, газировки?

– Тогда я, пожалуй, выпью «Вишофф»: высокий стакан со льдом, охлажденная водка напополам с лимонным соком и какой-нибудь углекислой водой, если нет «Виши». Только не делай в миксере, потому что иначе из воды выйдет весь газ.

– Слушай, а может, обойдешься просто виски?

Я заприметил в мини-баре бутылку «Гаваны 7». Лично я предпочитаю «Гавану 3», она не такая сладкая, но чертов The First всегда покупает самое дорогое. Именно такого типа люди, дай им власть, заставили бы нас дышать чем-нибудь более изысканным, чем простой воздух.

– Дай мне бутылку рома. Я выпью из горлышка, не возражаешь?

– Бери, делай как хочешь.

Себе Lady First налила в невысокий стакан на два пальца виски. Она передала мне бутылку, схватив ее за горлышко и опустив, как будто собиралась нести куда-то далеко. Потом уселась на другой огромный четырехместный диван напротив меня. Я просто не узнавал ее: то, как она обращалась с бутылкой, небрежная поза, в которой она уселась на диван, подобрав под себя ногу, привычные, размеренные глотки виски… К тому же она не выглядела такой отталкивающей, какой я ее помнил. Вероятно, потому, что раньше я почти все время видел ее беременной, а беременная женщина всегда вызывает какое-то тоскливое ощущение: вроде снесенного пришельцем яйца, из которого сейчас вылупится чудовище. Сейчас же, наоборот, у нее был распутный вид а-ля Грета Гарбо, такой я ее еще не видел. Если приглядеться, то у нее даже было некоторое физическое сходство с Гарбо, возможно – прическа. И довольно красивый разрез зеленых глаз.

Я тоже устроился поудобнее. Откупорив бутылку, я наклонил ее и подставил рот под струйку дозатора, пока не почувствовал, что достаточно. Опустив руку, я проглотил жидкость. Lady First нанесла мне удар в спину:

– Что ты подумал, когда узнал, что Себастьяна нет дома?

Что ж, я решил поддержать игру, пока есть халявный ром.

– Честно?

– Да уж, пожалуйста.

Я решил сымпровизировать, оттолкнувшись от какой-нибудь мелочи.

– Подумал, что у него шашни с секретаршей, что они провели ночь вместе и что какое-то неожиданное препятствие помешало им прийти в контору утром, вот они и сказались больными.

– Но ведь это я звонила в контору и сказала, что Себастьян заболел.

– Это можно увязать одно с другим.

– Давай посмотрим.

– Версия «А». Себастьян позвонил тебе и наврал что-то достаточно убедительное, что-то, что в твоих глазах оправдывало его отсутствие, но что не следовало сообщать служащим, поэтому он и попросил тебя позвонить в контору и сказать, что он заболел. Ты, как верная жена, поверила ему и сделала все, как он велел.

– Версия «Б»?

– Версия «Б». Тебе прекрасно известно, что твой муж крутит с секретаршей, и это тебя уже здорово достало, а может, и это без разницы, дело в том, что ты не любишь скандалов и согласна блюсти приличия.

– Версия «В»?

– Есть и такая. Мой бедный брат Себастьян и его любовница были похищены инопланетянами у тебя на глазах, но ты никому не хочешь про это рассказывать, потому что боишься, что тебя примут за сумасшедшую.

Чтобы придать игре несколько иное направление, я воспользовался легким замешательством невестки.

– А теперь моя очередь спрашивать. Откуда ты узнала, что секретарша Себастьяна тоже не вышла на работу?

Но она не хотела сдаваться:

– А откуда ты знаешь, что мне это известно?

Я пошел на уступку:

– Оттуда, что, когда я об этом упомянул, тебя это вовсе не удивило.

– Мне могла сказать об этом Мария, когда я звонила в контору.

– Могла. И она это сделала?

– Да.

– Но это не совсем полный ответ на мой вопрос. Возможно, ты знала про это еще до того, как она тебе сказала.

– Неплохо. Ты сообразительный.

– Вполне, чтобы не доверять как собственной хитрости, так и твоим похвалам. Ты знаешь что-то, чего не знаю я, вот и играешь со мной в кошки-мышки.

– Ты неправильно меня понял.

– Возможно. Дело в том, что я терпеть не могу загадок.

Воспользовавшись тем, что она отхлебнула виски, я снова решил побеспокоить свою бутылку. Первый благоразумный заход не принес ощутимого кайфа, и со второй попытки я залил горючего до предела – так что едва смог закрыть рот и проглотить. И тут же у меня появилось неодолимое желание стиснуть рукоять сабли и взять на абордаж первый же попавшийся галеон.

Но Lady First прочно стояла на твердой земле.

– Для человека, который не любит загадки, ты неплохо справился. Скорее всего, мы имеем дело с коктейлем из трех преподнесенных тобой версий.

– Включая инопланетян?

– Ну, не совсем. Впрочем, по правде говоря, я близка к тому, чтобы начать верить во все.

Она замолчала и закурила «Мальборо-супер-экстра-лайт». Прикинув, сколько виски осталось в ее стакане, я предположил, что настало время чистосердечных признаний, и приготовился слушать.

– У Себастьяна уже два года как интрижка с этой его секретаршей, тут ты попал в яблочко. Я знаю, и он знает, что я знаю, помимо прочего потому, что мы говорили об этом тысячу раз. Удивлен? Я – нет. Наш брак с твоим братом все время давал сбои. Или, лучше сказать, он никогда не давал сбоев, потому что был основан на взаимном соглашении: Себастьян спит с кем хочет, сохраняя облик добропорядочного отца семейства, а я могу ничегошеньки не делать под предлогом, что обхаживаю мужа и детей. Нет ничего хуже, чем обладать самолюбием и не иметь возможности его отстоять. Ты никогда не пробовал писать?

– Помнится, я как-то набросал очерк о своем отпуске, но с тех пор, как я открыл для себя «Пент-хаус», меня больше интересует фотография.

Она улыбнулась.

– Любой повод хорош, чтобы бросить… Я ведь даже публиковалась. Ты не знал? Плохо, когда все начинают возлагать на тебя надежды, которые ты не в состоянии реализовать. Тогда приходится выдумывать поводы.

Я начал припоминать, что в семье ходили какие-то разговоры о литературных заслугах Блистательной Суженой моего Неподражаемого Брата, но это было уже давно.

– И не только это. Лучшее в нашем браке то, что свобода твоего брата избавляет меня от обязанности спать с ним, на которой любой другой муж недвусмысленно настаивал бы. Мужчины никогда особенно не интересовали меня с сексуальной точки зрения… Почему ты на меня так смотришь?

– Честно говоря, детка, не ожидал, что…

Я отхлебнул еще рома. Ну и дела.

– Я рассказываю тебе предысторию только потому, что хочу, чтобы ты все понял правильно: мы с твоим братом любим друг друга, самое главное – понимаем… Это единственный в моей жизни важный для меня человек, который никак на меня не давит; я объясняю тебе все это исключительно потому, что мне так хочется. Надеюсь, ты понимаешь: чтобы избавиться от всего этого бремени, я вполне могла бы нанять какого-нибудь продвинутого психоаналитика. По крайней мере, он не залил бы мне ромом весь диван.

– Но он обошелся бы тебе дороже, чем стоит почистить обивку.

Не теряя лица, я в то же время не мог недооценить намека. Поставив бутылку на столик, я сам направился к тележке с калитками за стаканом. После чего заговорил, давая понять, что воспринимаю услышанное всерьез:

– Ладно, ладно, невестушка, предыстория мне понятна: веди себя тихо, а братец пусть развлекается с секретаршей. Чего еще…

– Принеси виски, если не трудно.

Теперь я протянул ей бутылку. Lady First, похоже, ударилась в риторические воспоминания.

– Мария Эулалия Роблес, Лали.

– Ты про кого?

– Про секретаршу Лиценциат по предпринимательству и экономике, владеет английским, французским, информатикой на продвинутом уровне… Мы вместе ходили в колледж.

– А теперь она ублажает твоего мужа; как тесен мир.

– Не так уж тесен. Я сама представила ее твоему брату и сама же порекомендовала в качестве личной секретарши, когда твой отец ушел на пенсию. Она как раз Себастьянов тип. Чем-то похожа на меня… И я знала, что Себастьян принадлежит к тому типу мужчин, которые нравятся Лали… Так что это я свела их и тем самым облегчила задачу твоему брату. Любовница, если она твоя секретарша, может спокойно идти рядом с тобой по улице, даже обедать в ресторане, где тебя знают, особенно если тебя видели вместе с ней и твоей женой одновременно. Понятно изъясняюсь?

– Как по-писаному, но когда на тебя разом выливают такой ушат информации, слегка обалдеваешь. Прости за нескромность, но, коли уж такое дело: какие отношения у тебя с этой Лали?

– Порнофильма из этого бы не вышло. В любом случае теперь это уже не важно. Я вдавалась кое в какие подробности, чтобы ты понял, что двойная жизнь Себастьяна мне прекрасно известна. В какой-то мере я даже участвую в ней. Часто он возвращается домой в пять или в шесть утра. Обычно он предупреждает об этом заранее, в противном случае просто звонит перед уходом из конторы. Все как будто по работе. Соседи не видят, как он входит, а если видят, то при нем всегда его портфель, но самое главное, что все на свете видят, как он выходит отсюда по утрам.

– Очень остроумно.

– Вчера вечером он не позвонил. А сегодня утром не вернулся домой. Любопытно: я проснулась, потому что не услышала его будильника… Я тут же позвонила домой Лали, но налетела на автоответчик. И абсолютно ничего о них не знаю, начиная со вчерашнего дня.

Я понял, что на этом предварительные объяснения закончились, потому что она залпом допила виски, поставила бутылку на столик и в упор уставилась на меня.

– Я разговаривал с ним вчера во второй половине дня, – сказал я.

– Где?

– По телефону.

– Он сказал, откуда звонит?

– Нет, но у меня такое впечатление, что из конторы.

– Почему?

– Не знаю, – ответил я и продолжил, как бы размышляя вслух: – Если бы он звонил из автомата, то было бы слышно, и по мобильнику тоже, верно?… Но, возможно, дело только в том, что для меня само собой разумелось, что он на работе.

– А ты не слышал на заднем фоне никаких голосов или шума принтеров?

– Вроде нет. Так или иначе, его кабинет хорошо звукоизолирован, и не думаю, чтобы по телефону были слышны посторонние шумы. Разве ты слышишь какой-либо шум, когда он звонит оттуда?

– Нет, но я обычно говорю с ним в нерабочее время.

– Не важно. Главное, что во второй половине дня он был в порядке. Он звонил, чтобы передать мне кое-что и сказать, что отец сломал ногу.

Пока я говорил это, мне совершенно отчетливо вспомнилось, что поведение The First во время звонка не было абсолютно нормальным, но пока решил об этом умолчать. Я предпочел сначала разузнать, что Lady First думает о моих намерениях, потому что она явно посвящала меня во все перипетии не просто, как сама призналась, чтобы облегчить душу.

– Ты хоть что-нибудь предприняла, чтобы выяснить, что случилось? – спросил я, чтобы как-то подступиться к этой теме. Она только устало махнула рукой.

Обзвонила все больницы, навела справки в жандармерии, в полиции… Нигде ничего. Пришлось ждать, потому что, если бы с ним что-то случилось, меня бы поставили в известность, связались бы со мной. Кроме того, я весь день звоню Лали и все время нарываюсь на ответчик. Не знаю, что делать дальше. И, конечно, волнуюсь. И не только из-за того, что он вот уже сутки как пропал, дело в том, что вчера днем он позвонил мне и попросил об одной довольно странной вещи.

– О какой?

Она подняла брови, словно стараясь говорить только чистую правду:

– Он сказал, чтобы я вошла в комнату, которая здесь, в доме, служит ему кабинетом, положила одну из папок в конверт и отправила заказной почтой по этому же адресу.

– По адресу этой квартиры?

– Да.

– А что это были за бумаги?

– Точно не знаю, я только на минутку открыла папку и бегло просмотрела вложенные туда три или четыре разрозненных листа. Это было похоже на отпечатанную информацию о каких-то обществах, я прочла пару абзацев, все такое запутанное, аббревиатуры, юридические термины, что-то вроде. Я просто вложила их в конверт, надписала адрес и отнесла на почту до закрытия.

– И тебя не удивило, что он обратился к тебе с такой странной просьбой?

– Конечно, поэтому я и рассказываю. Но я ничего не понимаю в его делах, он сказал, что очень важно получить большой конверт со штемпелем от такого-то числа, и я ему поверила. Решила, что это какая-то очередная из его штучек, ты ведь его знаешь. Так или иначе, он, похоже, нервничал. А после того, что случилось, я уже готова заподозрить что угодно, целый день в голове только это и крутится.

– Почему ты не заявишь об исчезновении в полицию?

– Незачем. По крайней мере пока. Всего сутки, как он пропал, и первое, что придет им в голову, когда они все разнюхают, это что у него роман с секретаршей и что оба вернутся через пару дней. Если нет, думаю, они тоже не очень-то удивятся.

– Если ты объяснишь им то, что объяснила мне…

Едва сказав это, я понял, что мысль не из лучших.

– Хорошо, и что же ты намерена делать? – спросил я.

– Не знаю, но не хочу, чтобы твои родители сейчас о чем-то проведали, иначе пойдут разговоры о том, чего им лучше не знать. Для них эта информация все равно бесполезна, а помочь они ничем не могут. Но мне нужна твоя помощь, чтобы держать их в рамках. Не предупреди я тебя, я бы рисковала, что ты невольно поднимешь шум. А поскольку я вынуждена на тебя рассчитывать, то получается, что ты единственный, кому надо знать об этом деле достаточно, чтобы помочь мне в поисках. Кроме того, ты в наивыгоднейшем положении.

– Я?

В разных я бывал переделках, но уж точно никогда не находился в «наивыгоднейшем положении».

– В конце концов, ты на равных правах участвовал в половине дел твоего брата… ваших дел. Ты можешь, не вызывая ни у кого подозрений, хорошенько расспросить служащих: они тебя хорошо знают, иногда ты помогаешь им информацией, разве нет? И в отсутствие брата ты – их хозяин, можешь свободно входить и выходить из офиса, никто тебе и слова не скажет.

– Откуда у тебя такая уверенность? Может быть, они и не осмелятся мне перечить, но им покажется странным, если я ни с того ни с сего вдруг начну рыться в бумагах. Слишком уж долго я относился к ним безразлично. Обычно на мою долю приходится сведение счетов, я притворяюсь, что вывожу баланс, и получаю за это столько, сколько мне соизволят заплатить. А мелкие дела по сбору информации я всегда обсуждаю лично с братом.

– Ты мог бы проникнуть туда ночью…

При одной мысли о том, чтобы забраться в «Миральес и Миральес» ночью, у меня по всему телу забегали мурашки. Это было все равно что залезть в церковь через окно, чтобы обчистить дароносицу, при этом осознавая, что сам Отец и сам Сын, как свидетели, взирают на надругательство над своим домом.

– Ночью трудненько будет опросить персонал, – сказал я.

Lady First, похоже, устала от моих увиливаний и предприняла попытку пойти напролом.

– Ладно, хорошо, тогда, может, скажешь, что у меня паранойя и мне мерещатся похищения всякий раз, как моему муженьку вздумается повеселиться, или что тебе по фигу все мои речи и ты и пальцем не собираешься пошевелить.

– Душенька, если ты будешь со мной до конца откровенной, то и разговор получится другой.

– Например?…

– Например, я сделаю все, что смогу. Не спрашивай, что именно, но что-нибудь да сделаю.

Эх, зря сказал. Пусть я человек мягкий и сентиментальный – тут уж ничего не поделаешь, но никогда нельзя показывать это другим. Должно быть, это добрых пол-литра рома заставили меня так разнюниться: я не привык пить ничего крепкого так рано.

Наш разговор был прерван появлением в дверях гостиной жирненькой кенгуру. Она несла на руках существо мужского пола, а за ней собственной персоной следовала Обожаемая Племянница.

– Извините… Мерче спрашивает – можно немножко посмотреть телик?

– Уроки сделала? – спросила Lady First, обращаясь к племяннице.

– Да.

По всей видимости, племянник еще находился в стадии приручения. Я немного приподнялся в кресле и на всякий случай отставил стакан, который держал в руке. If the right don't get you, then the left one will.[12]

– Сейчас половина девятого, детские программы уже закончились, – сказала Lady First, поглядев на часы.

– Мы записали мультики на видео, – с удивительной непринужденностью возразила племянница.

– Какие мультики, японские?

– Нет, Уолта Диснея.

Мысль о том, что племяннице запрещена любая возможность практиковаться в боевых искусствах, успокоила меня, и я немного расслабился.

– Хорошо, можешь посмотреть до ужина. Но сначала поздоровайся как следует с дядей Пабло.

О боже.

Она приблизилась трусцой, как какая-нибудь сказочная тварь. Я уже приготовился защищаться, как она вдруг остановилась, сказала: «Привет, дядя Пабло», наклонила непропорционально большую башку и, поджав непристойно раззявленный рот, изготовилась ни много ни мало как чмокнуть меня в самые губы. Все, включая маленькое беззубое существо, глазели на нас, так что мне не оставалось ничего иного, кроме как задержать дыхание и, не пикнув, подвергнуться насилию. К счастью, Вероника и чудовища мигом исчезли там, откуда явились, но я уже думал только о том, как бы убраться поскорее, даже не прикончив бутылки.

Lady First пресекла мою попытку ретироваться, удержав меня за руку.

– Пабло, я на тебя рассчитываю. Если тебе что-нибудь придет в голову, пусть даже глупость, звони в любое время.

Но я думал о другом.

– Слушай, откуда ты узнала про несчастный случай с отцом? Когда я о нем упомянул, ты тоже не удивилась.

– Мне сказал об этом Себастьян, когда звонил насчет конверта. Рассказал, как какая-то машина заехала на тротуар и задела его, что ничего серьезного, хотя ногу ему пришлось загипсовать. Он как раз собирался ехать в больницу. Теперь я думаю, что было бы неплохо спросить твоего отца, не знает ли он, куда направился Себастьян, когда ушел от них.

– Ладно, хорошо. Кстати, невестушка, совсем позабыл, как тебя зовут…

Она восприняла это как шутку.

– Глория.

– Рад познакомиться, Глория. Ты всегда выпиваешь три виски перед ужином?

– Обычно я ничего не пью, пока не улягутся дети. А ты? Всегда пьешь ром из горла?

– Только когда инопланетяне похищают моего брата, а невестка просит, чтобы я во всем разобрался.

Еще не было девяти, а я уже набрался. Худо дело. Выйдя на улицу, я решил пройтись немного, чтобы усвоить информацию, но в мыслях царил полный бардак. Тогда я прямиком отправился домой и рухнул на кровать: в голове взрывались петарды и фейерверки.

Морская ракушка

Кико Ледгард в элегантном белом смокинге. Съемочная площадка – чикагский перекресток тридцатых годов: припаркованный «бьюик», джаз-клуб в переулке, парикмахерская, винная лавка, вывеска Армии спасения. Четверо характерных актеров притворно скучают, и каждый крутит в руках характерную принадлежность своего реквизита: проститутка размахивает сумочкой, полицейский – резиновой дубинкой, всклокоченный пьяница – бутылкой бурбона, а частный детектив крутит на пальце фетровую шляпу. Я вопросительно гляжу на Lady First. Она склоняется к тому, чтобы выбрать пьяницу; мне больше нравится детектив. Мы спорим. Кико Ледгард старается запутать нас еще больше: детектив – подставное лицо; Кико предоставляет нам возможность заменить его на «бьюик» – это верный приз, к тому же не развалина. Аплодисменты, в студии раздвигается занавес и появляются четыре секретарши, одетые под Бетти Буп, которые тащат за собой огромную горку с круассаном на вершине. Кико читает вслух прикрепленную к сооружению карточку: «Чтобы стать хорошим детективом, надо идти по следу до конца». Стоп. Он снова соблазняет нас «бьюиком». Противоречивые возгласы публики; мы просим Кико, чтобы он продолжал читать. Цель игры: добраться до гигантского круассана, карабкаясь по горке. Подъем разделен на участки, отмеченные привязанными к вертикальному шесту красными тряпицами. За каждый отвязанный флажок нам дадут сто тысяч круассанов и – целый миллион, если мы доберемся до верха. Пустяки: я скидываю пиджак, закатываю рукава и подхожу к горке. Lady First твердит, что мы должны были выбрать пьяницу. Она тоже уже пьяна. Целует меня в губы и смотрит пьяным взором. Публика ревет, но это не ободряющие крики, а неистовое возбуждение жаждущего крови. Кико Ледгард исчез, его место заняла Майра Гомес Кемп в ажурных чулках ромбиками, туфлях злобной училки и с очень коротко подстриженными волосами, крашенными в оранжевый цвет. Она щелкает хлыстом: «А ну давай, чертов пьяница, лезь, подтяни жопу!» До сих пор я не узнавал себя, но теперь понимаю, что загримированный пьяница был я, а все происходящее – жестокий фарс. Пробую карабкаться вверх, но я слишком тяжелый, слишком пьяный, а горка смазана маслом, толстым слоем масла, руки скользят, и мне никак не удержаться на этой глянцевой поверхности. Я смотрю вверх, чтобы подбодрить себя видом приза, но наверху уже нет никакого гигантского круассана, вместо него я вижу только свою Обожаемую Племянницу, бросающую в меня крохотные звездочки ниндзя, которые она любовно целует, прежде чем метнуть.

Я проснулся, как от толчка, и на этот раз мне даже понравился вид моей похожей на свинарник спальни; благослови. Боже, каждую из этих куч грязных носков, подумал я. Будильник показывал час ночи. Похмелье. Лучшее средство борьбы с похмельем – снова безотлагательно напиться. Но нельзя нализаться на пустой желудок: чревато временной потерей сознания. Я быстренько принял душ и проглотил четыре яйца, запив их парой стаканов молока: хороший способ в спешке набить брюхо чем-нибудь питательным; а поспешить надо было, потому что бары вот-вот закроются.

Выйдя из дома, я зашагал в направлении бара Луиджи. Помню, что задержался у светофора, чтобы пропустить мотоциклиста, а затем стал переходить улицу. Но не успел я дойти и до середины пешеходной дорожки, как услышал страшный грохот, который даже заставил меня невольно пригнуть голову. Затем донесся какой-то металлический лязг.

Я взглянул на улицу: только что проехавший передо мной мотоциклист впилился во внушительных размеров мусоровоз, который пер через перекресток при мигающем светофоре. К месту происшествия уже сбегались люди, сидевшие в открытом баре напротив, и, мигом справившись с нерешительностью, я тоже ринулся туда. Когда я преодолел какие-то полсотни метров, отделявших меня от места столкновения, там уже собрались зрители: четверо ехавших в грузовике мусорщиков, стоявший во втором ряду таксист, хозяин ближайшего бара и несколько других случайных лиц. В общей сложности вокруг столпилось человек десять-двенадцать. Мотоциклист лежал, раскинувшись, на земле, уже без шлема, который покачивался на асфальте, как расколотый ванька-встанька. Останки «BMW» – большого и красного, как напившееся крови насекомое, – были обречены стать частью декорации какой-нибудь неоавангардистской постановки под многозначительным названием «Сумерки богов» или «Мать Ньютона». Вот такое вот посмертное признание. Учитывая, что людей сострадательных оказалось предостаточно для одного раненого, я уже было собрался повернуться и идти, как вдруг круг любопытствующих на мгновение расступился, позволив мне лучше разглядеть его лица: Херардо Беррокаль, один из братьев общины святой Марии, Берри, поседевший и без очков, но это был Берри, сомневаться не приходилось.

Черт возьми.

Я уже готов был прорваться сквозь обступивший его круг и поприветствовать: «Берри, дружище, сколько лет! Вызвать тебе „скорую"?…» В последний момент я удержался, но, конечно, такое совпадение в корне меняло мое отношение к случившемуся. Кто-то уже вызвал «скорую» по мобильнику, и я решил остаться, пока она не приедет, хотя раньше это уже сделали Леонсио Леон и Тристон – зловещее имя для тех, кто знаком с этой парочкой жандармов, которая кормится в баре Луиджи. Через несколько минут «скорая» подъехала; выскочив из нее, двое типов в белом открыли заднюю дверцу, подошли осмотреть Берри и тут же подкатили к нему носилки, но, прежде чем положить его на них, надели ему жесткий воротник, чтобы поберечь шейные позвонки. Когда дверца «скорой» уже захлопывалась, я невольно поднял большой палец, и у меня вырвалось:

«Держись, Берри», – слова, которые, по счастью, слышал только я один.

Искренне подавленный, я пошел дальше – к бару Луиджи.

– Роберто, принеси из морозилки бутылку водки.

– Круто начинаешь, приятель, – проборомотал Роберто.

– Только что видел, как мой дружок по колледжу разбился о мусоровоз.

– Несчастный случай? Тут заходили за Леонсио и Тристоном. Серьезно разбился?

– Вряд ли… Но денек у меня сегодня выдался напряженный, и это было уж чересчур. Давай, давай, неси бутылку.

Роберто пошел за водкой на кухню, но не успел дойти, как у него зазвонил мобильник, и он остановился, чтобы ответить на звонок. Бар был еще полон; столики с улицы уже убрали, но внутри еще оставался народ: какая-то парочка, двое таксистов у игровых автоматов… Стенные часы показывали половину третьего. Я посмотрел на Роберто в ожидании, пока он закончит телефонную беседу и вернется с «Московской».

– Порция водки для сеньора, – сказал он, придвигая ко мне запотевшую стопку. Я проглотил ее залпом.

– Еще.

Оп-ля.

– Еще одну.

После четвертой я спросил пива, чтобы разбавить выпитое, газету для прикрытия и пересел за столик. По MTV передавали извечный клип Хамирокаи, на первой странице газеты было помещено заявление министра Чего-то, предупреждающее о Чем-то, связанном с Кое-чем. На странице, посвященной общественному мнению, пелись торжественные оды Истине в Последней Инстанции и подвергались суровой критике Ложные Измышления. Как хорошо, что я удалился от мира. Но рано или поздно мир настигает человека, хочет он того или нет. Деньги в бумажнике кончаются или какой-нибудь мусоровоз возникает посреди улицы; мой Неподражаемый Брат исчезает загадочным образом, а папеньке ломают ногу. Покой нам только снится. Главное, не доверяй Lady First, потому что она тебе понравилась, а если тебе кто-то понравился, то ты пропал. Ты можешь изливать свои добрые чувства на того, кто едва промелькнет в твоей жизни: случайного знакомого из бара или проститутку из китайского квартала, но никогда, повторяю, никогда не допускай, чтобы тебе понравилась твоя невестка Глория; не смей даже называть ее Глорией, она – Lady First, твой потенциальный враг.

– Роберто, принеси-ка мне еще пивка.

– Сию минуту.

– Слушай, Роберто, я тебе нравлюсь?

– Ну, это как посмотреть…

– А как?

– Так.

Еще пива. Половина третьего. Я снова пьян. Пьян и задумчив, но, сколько ни думай, киногеничнее от этого не станешь. Приходится ужимать киноповествование: настенные часы, главный герой со своим пивом и газетой, затемнение, снова часы, пепельница, батарея пустых пивных бутылок. К несчастью, жизнь приходится натужно преодолевать в реальном времени, но именно поэтому она растяжимее любого фильма, и когда часы показывали уже половину четвертого, я разработал хитроумный план первейших и безотлагательных действий, связанных с делом The First a покончив с этим, подумал, как же мне, черт побери, провести остаток ночи. «Что ты в эту жизнь вложил, то обратно получил», – было первое, что пришло мне в голову. Но я сидел на мели, а Луиджи, единственный возможный кредитор в такое время, за стойкой не появлялся. Иногда он уходит домой, и бар запирает Роберто. А бывает, что он остается в своей комнатушке при баре, гоняет по двору кошек или о чем-нибудь судачит с доверенным клиентом. Я спросил у Роберто.

– Он там, у себя, проверяет счета.

Я поднялся и постучал в заднюю дверь костяшками пальцев. Войдя, я застал Луиджи, сидящего перед складным столиком, в самом разгаре бухгалтерской деятельности: вокруг в полном хаосе были раатожены: сберегательная книжка, горы счетов и маленький металлический сейф, набитый банкнотами и рукописными векселями.

– Слушай, Луиджи, хочу попросить тебя об одном одолжении.

– Только не о деньгах…

– Разве я тебе хоть когда-нибудь не возвращал долга?

– Да, но пока ты не соберешься с деньгами, глянь, тебя и след простыл, а потом жди тебя, дожидайся. Это не дело.

– Завтра все верну, серьезно, завтра у меня будет куча бабок.

– То ли мне мерещится, то ли я это уже слышал.

– Скажи, Луиджи, я хоть раз тебе соврал?

– Каждый раз, как тебе приспичит.

– Но насчет денег – никогда. Мне нужно десять штук, всего десять.

Луиджи несколько смягчился. Это было видно по тому, как он сосредоточенно опустил голову.

– Надеюсь, что и за сегодня ты тоже расплатишься.

– Хорошо, завтра я принесу тебе пятнадцать кусков, чтобы возместить…

– Послушай, я тебе не банк. Завтра вернешь то, что должен, – ни больше, ни меньше… Но только завтра, договорились?

Я буквально пулей вылетел от него и пошел к центру по улице Жауме Гильямет. Очевидных следов происшествия с Берри не осталось, только крохотные осколки блестели на асфальте в свете уличных фонарей, и виднелись опилки, которыми засыпали лужицу крови. Скоро я дошел до дома номер пятнадцать. Поравнявшись с ним, я на мгновение наклонился перед входом в сад, как человек, который зашнуровывает ботинок. Я оглядел фонарный столб и абсолютно не удивился, увидев привязанную к нему красную тряпицу, наоборот, я даже обрадовался, убедившись, что мои ожидания подтверждаются. Я почувствовал себя хитрым, коварным, проницательным, самоудовлетворенным, как иногда после алкоголя: мир снова становился упорядоченным. Убедившись в наличии улики, я дошел по Травесере до Нумансии и стал спускаться к площади Испании. До бара на Паралело я добрался, уже нагуляв аппетит. Постучался в опущенные ставни. В глазке появился свет. Я дал возможность удостовериться, что я – это я, и меня впустили через боковую дверь. Рагу из маленьких осьминогов с рыбными фрикадельками, пряное и острое. Я ел не спеша, смакуя каждый кусок, и мне становилось лучше. Для полного кайфа оставалось только хорошенько погадить. Сортир был грязнее грязного, чего и следовало ожидать от бара на Паралело, открытого для всех желающих ночь напролет, но я соорудил из обрывков бумаги импровизированную прокладку и удобно пристроился над очком, следя, чтобы кончик члена не касался фаянса. Закончив, я быстренько подрочил над умывальником, представляя телеведущую с потрясающими титьками; не то чтобы мне уж очень хотелось, но надо было слегка подразгрузиться, чтобы потом сразу не кончить. Затем я тщательно умылся и обнюхал себя под мышками: полный порядок. На улицу я вышел уже совсем трезвым, а набитое брюхо отбило кислое послевкусие пива и водки.

Дневной свет еще только разгорался, транспорта было мало. Мне нравится это время: полшестого утра – шесть. Ближе к семи город становится уродливым, и лучше проспать эту утреннюю побудку, когда жизнь начинает раскачиваться. Немного пройдясь пешком, я выкурил сигарету, потом остановил такси. В назначенной мне судьбой машине пахло бритвенным кремом «Ла Тоха». Первый выпуск новостей по радио. Пятница, двадцатое июня, матч чемпионата мира во Франции, испанская сборная, ля-ля-ля – лепет, особенно приятный в сочетании с ветерком, влетающим через опущенное стекло, и гулом дизельного мотора. Я сошел, не доезжая до Бокерии, чтобы пройтись по рынку и полюбоваться какой-нибудь рыбачкой во всеоружии, рассевшейся на своем ледяном троне, как царица морей, перед которой разложены подношения в виде лимонов и благоуханных морских ракушек. Потом поблуждал по крутым улочкам, больше сосредоточенный на приятной легкости в районе ширинки, чем на том, чтобы следовать точному маршруту, но все равно безошибочно вышел на маленькую площадь с гостиницей; незаметно для самого себя я всегда оказываюсь здесь. Роившиеся на площади женщины не особо меня вдохновили, и я забрался в один из баров в ожидании, пока не представится что-нибудь получше. Хозяин рылся в холодильниках за стойкой – лысый тип с изъеденной псориазом кожей на лбу. Кофеварка была включена и казалась готовой к исполнению своих электробытовых обязанностей. Я спросил чашку черного кофе с капелькой молока. Если кто-то не знаком с тем, как работает механизм проституции в этом районе, то примите к сведению, что дело здесь обстоит прямо противоположно тому, как оно обстоит в Амстердаме, а именно: клиент ожидает за окнами какого-нибудь бара, выставляя себя на обозрение, а проститутки между тем устраивают на площади небольшую карусель; когда какая-нибудь из них тебе приглянется, ты подаешь ей знак, и она входит, чтобы обсудить дело в подробностях. В это время ночная смена уходит, и появляются те, чья обязанность – обслуживать персонал, закончивший доставку продуктов на рынок. Здесь всегда найдется кое-что получше, чем в саунах на Энсанче, оккупированных баснословно дорогими филологинями, которые пьют обезжиренное молоко и знают слово fellatio,[13] но в то утро дела шли вяловато: по площади разгуливали всего три цыпочки, и все не в моем вкусе. Самой старой из этой троицы, должно быть, уже давно перевалило за шестьдесят. Она упрямо торчала перед баром, подавая мне знаки. Сохраняя любезное выражение лица, я несколько раз отрицательно помотал головой, но недостаточно категорично, и кончилось тем, что она вошла за мной.

– Привет, красавчик. Хочешь прогуляться?

– В другой раз.

– Да пошли, я тебе хорошенько вылижу яйца.

– Спасибо, они у меня и так всегда прилизанные…

– Нет, вы только послушайте, какой остряк! – расхохоталась проститутка. – Вот и повеселимся вместе. Пойдем ко мне, погреешь мне киску.

Она отдаленно напоминала мне сеньору Митжанс – одну из постоянных участниц игры в канасту у маменьки, которая в конце концов всегда проигрывалась подчистую. Мне пришлось отказываться раз пятнадцать, пока она не сменила пластинку. Я предложил ей чего-нибудь выпить, и она попросила кофе с молоком и круассан. Я попытался было от нее отделаться, чтобы ее подружкам на улице стало ясно, что я еще не занят, но это оказалось не просто: покончив с круассаном, она не отставала, подкрепляя свое предложение ласками, теми ласками, которые известны только опытным проституткам и влюбленным женщинам, словно они хотят коснуться, ощупать, потрогать тебя. Стоит немалого труда противиться этим жадно снующим рукам; проститутки это знают и пытают судьбу, опутывают тебя своими прикосновениями и переходят на шепот. Наконец она признала свое поражение и вернулась на площадь, впрочем окончательно не отступившись, оборачиваясь и строя мне на ходу гримаски. Но теперь в общий хоровод вступила новенькая, на вид попригляднее, по крайней мере издалека. Я подождал, пока она подойдет поближе, чтобы лучше ее рассмотреть. Далеко за тридцать, возможно сорок с небольшим, ядреная бабенка, коротко стриженная, смуглая, крепкий задок, грудки средней величины, лицо спокойное и серьезное, очень серьезное. Я встретился с ней взглядом. Не гримасничая, она тут же вошла в бар.

– Как дела?

– Привет. Еще работаешь?

– Только начала. Тебе чего?

– Трахнуться хорошенько.

– Четыре штуки. Если хочешь комнату, плати отдельно.

– Хорошо, я как раз думал округлить до пяти тысяч, считая полторы тысячи за комнату на углу, там чисто…

Она не стала долго раздумывать.

– Ладно, три пятьсот, если пойдем в гостиницу.

Мы вошли в паре шагов друг от друга. В проститутках есть нечто, напоминающее верблюдов: на публике они обычно ведут себя так, будто не имеют к тебе никакого отношения, и молча требуют того же от тебя. Сидевший за стойкой паренек, весь ушедший в воспоминания о каком-то особо трудновызодимом прыще, вручил ей кольцо с ключом от тридцать седьмого номера и взял с меня плату за час. Лифт. Сесть в лифт с дешевой проституткой в гостинице с повременной оплатой почти наверняка означает, что тебя тут же примутся теребить за «молнию» на ширинке, чтобы сэкономить время, но эта, казалось, была не в рабочем настроении и только покусывала подушечку большого пальца.

– Тебя как зовут?

– Пабло. А тебя?

– Глория.

Вот паскудство.

Комната была оклеена обоями цвета беж, мне показалось, что я уже бывал здесь раньше, но трудно сказать наверняка: они все так похожи. Глория сдернула покрывало, под которым оказались белые простыни, проглаженные, в складках, успокоительно опрятные на вид. Потом достала из кармана джинсов два презерватива и положила на столик. После чего села в изножье кровати, разделась и пошла к маленькому умывальнику, презрительно игнорируя биде. Задрав ногу и оперевшись о край раковины, так что струя доставала до влагалища, она принялась тереть его, набирая в ладонь воды из-под крана. Обряд омовения. Меня всегда немного коробило, когда женщины подмываются, но на сей раз эта сцена в косо падающих лучах раннего утра показалась мне неожиданно прекрасной: отражающиеся в зеркале груди с остроконечными сосками, большой, налитой зад, заполнивший чашу умывальника, вода, хлюпающая о выпуклый лобок. «Моющаяся Венера», или «Девушка, поливающая свой цветок». Хорошее полотно, написанное маслом с этой натуры, вполне могло бы красоваться в одном из залов Лувра, а хорошая фотография – в авторемонтной мастерской. Я разделся поскорее, потому что мощная эрекция, скованная брюками, причиняла боль, и подошел к своей Венере, которая теперь осторожно терла внутреннюю сторону ляжек полотенцем пастельно-розового цвета. Небесно-голубое она оставила мне, давая понять, что признает условное разделение цветов согласно полу. Обняв ее сзади, я просунул руки под ее руками и нащупал груди, которые принял в свои ладони, как маленькие роги изобилия. «Погоди, вымойся и ляжем», – сказала она, стараясь высвободиться. Я тоже подошел к умывальнику, дабы исполнить обряд водного крещения; сунув упругий, как огурец, член под струю из крана, я сполоснулся и небрежно вытерся. Холодная вода и жесткое полотенце отчасти приуменьшили напряжение, вздымавшее мою палку. Проститутка растянулась с правой стороны кровати и выжидательно глядела на меня, выражение абсолютной серьезности не сходило с ее лица. «Переляг на другую сторону, если не трудно», – попросил я. Она подвинулась, и я лег рядом, тяжело дыша от возбуждения. «Пусти. Можно тебя поцеловать?» – спросил я. «Куда угодно, только не в губы». Я покрыл торопливыми поцелуями ее шею и почти сразу уткнулся в груди. Какое-то время я забавлялся их студенистостью, даже когда заметил, как отвердели ее соски, а розовые кружочки вокруг них покрылись пупырышками. Мой член снова отвесно встал. «Тебе удобно?» – «Да», – ответила она, не теряя серьезности и сосредоточенности, наблюдая, как я поглаживаю ее грудь, с каким-то расслабленным любопытством. Моя правая рука соскользнула к ее лобку. Она отвела ногу, согнув ее в колене, и я смог полностью засунуть палец во влажную и прохладную после профилактического омовения промежность. Постепенно, не переставая ласкать губами остороконечные грудки, я раздвинул указательным пальцем влагалище, отметив, как аппетитно оно взбухло, как покрылось жаркой испариной. Взяв наугад один из презервативов со столика, я надел его не без общеизвестных трудностей (преодолимых лишь тогда, когда плюешь с высокой колокольни на рекомендации изготовителя) и предпринял поползновение вскарабкаться на проститутку, которая приготовилась принять меня. Ощутив, как биения сердца отдаются в основании моего бревна, я решил не идти напролом, а приподнялся немного, чтобы поместить яички в гнездо и еще ненадолго продлить упоительное ощущение – просто лежать между ее раздвинутых ног. В подобные моменты меня всегда тянет признаться в любви до гроба, но я сдерживаюсь и целую все, во что утыкаются мои губы, все, кроме ее губ, губ проститутки, которая не хочет, чтобы ее целовали, и взамен предпочитает пять отсосов за рабочий день. Такие уж они, эти проститутки. Когда я уже не мог больше сдерживаться и решил получить обещанную награду, я еще чуть-чуть рукой раздвинул ей ляжки и наудачу стал тыкать ее своим гарпуном, пока не убедился, что угодил в цель. Поднажав еще немного, я испытал это ни с чем не сравнимое ощущение, будто раздвигаю шелковые занавеси; еще немного; и еще, пока полностью не погрузил в нее своего маленького представителя на этой земле, и когда она со всех сторон облекла меня, я приподнялся на локтях, чтобы дать ей перевести дух под весом моей стодвадцатикилограммовой туши. Я мог бы оставаться так вечно; но оставаться так вечно было невозможно, поэтому я начал ритмичные продвижения туда и обратно, предположив, что и так провел внутри достаточно много времени. Цыпочка предоставила мне свободу действий, не утруждая себя и не прибегая к спецэффектам: я слышал только, как она испускает сквозь стиснутые зубы короткий вздох при каждой из моих атак, медленных, но все более настойчивых, вынуждавших ее напрягать мышцы, чтобы сопротивляться давлению, которому я ее подвергал, схватив за плечи. Почувствовав неминуемо надвигающийся оргазм, я еще приподнялся на руках, чтобы не причинить ей вреда во время последних толчков, и протяжно кончил с тем стоном «вау», который всегда вырывается у меня, когда мне хорошо. Потом я ощутил, как моя писька обмякает, влажная, превращаясь в то, что она есть на самом деле, еще более нелепая в этом непромокаемом чехле, полном белесой слизи.

Лежа навзничь, я подождал, пока успокоится дыхание, а потом спросил ее, не может ли она обождать минуток пять в постели, пока я не выкурю сигарету. Она согласилась и тоже попросила у меня закурить. Нашарив в брюках пачку «Фортуны», я дал ей сигаретку и поднес огня. А сам закурил «дукатину» и снова растянулся на постели.

– Хорошо было? – спросила проститутка.

– По-королевски. Но если подождать немного, можно повторить.

– Если у тебя есть еще три с полтиной…

– Еще три штуки? Ты что, сбрендила? Уж поскольку мы здесь, тебе лучше остаться со мной и повторить. Все не придется выходить на улицу и искать другого клиента.

На мгновение она уставилась в потолок и затянулась «Фортуной».

– Ладно, могу сделать тебе скидку: две с полтиной.

– У меня всего-то две штуки и осталось. А на обратном пути я хотел еще взять такси.

– Ну, уж если ты так хочешь, натягивай презерватив, и я тебе отсосу за штуку…

– Терпеть не могу, когда меня сосут.

– Да ну? Странный ты…

– Да, наверное, я чуточку извращенец. Слушай, давай еще разок трахнемся за штуку.

– И речи быть не может. Две штуки. Можешь вернуться и на метро. Если у тебя не хватает, могу подкинуть мелочи на билет.

– Уже сто лет не ездил в метро, мне там дышать нечем.

– Слушай, не перегибай палку… Мне с тобой было неплохо, но все же это не общество милосердия, ясно? Раньше я хотела скинуть тебе пятьсот, а теперь готова на скидку в полторы штуки.

Ага, так-то лучше: если хорошенько потрахаешься, то можно и на метро проехаться. Я согласился на второй раз за две штуки. Мы докурили, я обнял ее, она обняла меня, припав щекой к моей груди, мы потерлись друг о друга и повторили все почти в точности, как в первый раз, только спокойнее, потому что жажда неотложного оргазма во мне поугасла. Потом снова закурили. Прошло, наверное, немногим больше получаса, еще оставалось время, чтобы не спеша предаться посткоитальным омовениям. На этот раз она воспользовалась биде и, сидя спиной ко мне, хорошенько намылила себе всю промежность – от лобка до копчика. Пришлось мне закурить еще сигаретку и отвернуться, чтобы снова не встал. Затем, пока она одевалась, я налил полную раковину воды. Она подождала, пока я закончу, я расплатился – только тогда я вспомнил, что она не попросила задатка, как принято, – и мы вышли вместе.

Прощание состоялось в дверях гостиницы.

– Ладно, если еще как-нибудь заглянешь, запомни: Глория. Спроси меня, в это время я обычно здесь.

– Жаль, что сегодня ты меня так пообчистила… Увидимся, – сказал я, зная, что никогда не вернусь, чтобы разыскать ее, не говоря уже о том, что она сама наверняка постарается избежать следующей встречи. Нельзя трахаться два раза с одной и той же женщиной: у либидо поразительно развита сила привычки.

Подавив желание расцеловать ее хотя бы в щеки, я подмигнул на прощанье и продолжил свой путь в направлении Рамблы в приподнятом состоянии духа. Я уже подходил к метро «Атарасанас», когда мне пришло в голову, что, должно быть, уже больше семи: я мог доехать на такси до конторы и попросить денег из кассы на представительские расходы. Ею распоряжалась Мария, а Мария всегда на моей стороне.

В такси я привел в порядок планы на ближайшее будущее. Первым делом, прежде чем ложиться, надо было загрузить стиральную машину и включить ее. Если следующий день начнется аукционом с Кико Ледгардом и Lady First, то лучше явиться в стираной рубашке. Потом позвонить в телефонную службу побудки, чтобы наверняка проснуться ко времени, когда будет еще не поздно выполнить намеченный план. А потом надо поскорее заснуть: что-то подсказывало мне, что битва вот-вот начнется. И это несмотря на то, что я не знал, что в тот самый момент, когда я возвращаюсь домой счастливый, свершив обряды перед алтарем богов плодородия, моему Неподражаемому Брату серьезно портят физиономию.

Черная бестия

Я проснулся, не чувствуя никакого похмелья, по звонку телефона: «…двенадцать часов, одна минута и десять секунд…», – гораздо более отдохнувшим, чем можно было ожидать, учитывая, что спал я едва каких-то четыре часа. Воспоминания от последнего сна ограничивались простым повторением моих похождений в Китайском квартале за исключением того, что моя гостиничная подружка превратилась в прекрасную рыбачку с Бокерии. Я понял, что уже довольно давно пытаюсь изнасиловать матрас, так и не найдя отверстия. До крайности досадное ощущение; полагаю, женщинам оно незнакомо, разве что если они попытаются представить, как рука не попадает в рукав пальто; то же самое происходит с вашим членом, куда более деликатной частью вашего тела, и кончается резким жжением от трения о жесткую ткань. Сотрудники «Пиколика» должны были бы предвидеть подобные вещи, не удивлюсь, если сопротивление матраса вызовет серьезные повреждения уздечки. Так или иначе вкус по рту после сна у меня был хороший, вполне соответствующий запахам неминуемо близящегося лета, которое наступало, мешаясь с шумом уличного движения, и мне припомнились времена, когла полдень означал нечто совсем другое – сердцевину дня, который начался намного раньше.

Стиральная машина уже справилась со своей работой. Я как следует развесил белье на веревке, чтобы оно поскорее высохло. На завтрак меня ожидал кофе с молоком – ни круассанов, ни масла, – и первый косячок я выкурил в гостиной, со вторым отправился в уборную, а третий запивал кофе, уже снова в гостиной. Уверившись в упорядоченности своих мыслей, я нашел в портфеле номер телефона The First и набрал его.

– Глория? Это я, Пабло! Есть новости?

– Нет. Я буквально не отходила от телефона, и все зря.

– Мы можем сегодня увидеться?

– Да, конечно. Что случилось? Ты что-нибудь узнал?

– Так, пара мыслей. У тебя есть дома деньги?

– Деньги… не знаю. Да, должны быть. Если нет, я могу послать Веронику в банк.

– Отлично. Когда увидимся?

– Когда хочешь, я все равно не собиралась выходить из дома. Девочка не пошла в школу, и я попросила Веронику помочь мне управиться с ними двумя.

Мои дурные буржуазные привычки ублажило известие о том, что мои Обожаемые Племянники сидят дома в безопасности. Мы договорились, что я заеду перед ужином, я повесил трубку и стал раздумывать, сколько времени уйдет на то, чтобы высушить рубашку импровизированными домашними способами. Может, сунуть ее в духовку? Отложив эту проблему на потом, я набрал номер своих досточтимых Родителей – без особых задних мыслей. Иногда капелька импровизации помогает лучше врать.

Подошла Беба.

– Вот хорошо, что позвонил! Только не говори, что истосковался…

– По тебе я всегда тоскую, толстозаденькая ты моя. Мама поблизости?

– Да, все зубрит свой английский. Хочешь, позову?

– Будь добра.

Ждать пришлось недолго, и наконец трубку взяла маменька, явно в хорошем настроении.

– Гуд морнинг, дарлин, хау ар ю?

– Привет, мама.

– Вери гуэл, сэнкс. Айм глэд бикос ай лайк ту стади инглиш.

– Studing, мама, в этом случае говорят I like studing в настоящем продолженном.

– А ты случайно не с американским акцентом говоришь? Просто жуткий акцент. Ну-ка скажи: «холибут».

– Голливуд.

– Видишь, типичный американский: вечно у них будто жвачка во рту. Не следует тебе проводить столько времени в… Постой, а куда ты отправился, когда ушел от нас?

– Не знаю, мама, я много где был. Как там папа?

– Не напоминай мне о нем. Кажется, он на время обо мне позабыл.

– Что происходит?…

– Как что? Сеньор, видите ли, злой как собака. Как со-ба-ка. Ты ведь не знаешь, какой он твердолобый… впрочем, конечно, знаешь, но теперь это переходит все границы. Со вчерашнего утра он запер меня в доме и говорит, что если я только выйду за порог, то он перестанет со мной разговаривать, как тебе это нравится? Ах да, и Эусебию он тоже не согласен выпускать…

– Ладно, потерпи немножко.

– Теперь мы как заложники. За-лож-ни-ки. Пришлось послать служанку, чтобы сделать покупки лично для меня. Но уверяю тебя: сегодня днем я намерена выйти, что бы он ни говорил. А если он не будет со мной разговаривать, то тем лучше. В конце концов, в последнее время ему в голову лезут одни глупости…

– Не волнуйся…

– …глу-по-сти. Представляешь, сегодня утром я застала его в библиотеке, так он там возился с ружьем. И – тоже мне, святая невинность – попытался спрятать его за спиной, как мальчик, которого застали за чем-то нехорошим. Только вообрази: в пижаме, крутит-вертит своим костылем и старается спрятать ружье, у которого одно дуло полтора метра длиной… Трогательное зрелище. Меня так все это вывело из себя, что я вызвала доктора Каудета. Доктор сказал, что твой папочка в норме (нет, ты только представь: в норме!), но если он станет нервничать, чтобы я дала ему валиум и сама приняла бы таблетку.

– Ну и отлично, пусть примет одну и…

– Да разве такой согласится? Я отнесла ему таблетку и стаканчик воды в библиотеку, и ты представить себе не можешь, какой грозный вид он на себя напустил. «Это что такое?» Ну, знаешь, ощерился, как бульдог, и… «А что такого, Валентин? Это просто „Валиум-5" с минеральной водичкой». – «Так вот: ничего я принимать не собираюсь, можешь отнести обратно на кухню». Представляешь, на кухню?…

– Не беспокойся. Сказал же доктор Каудет, что все в норме. Главное, не противоречь ему ни в чем. И если он хочет, чтобы ты не выходила из дома, прояви понимание и не выходи. Я знаю, что у него тяжелый характер, но это всего на пару дней.

– Пабло Хосе, может, скажешь мне, что с тобой происходит? Не собираешься же ты мне сказать, что принял все его параноидальные бредни всерьез?

– Нет…

– Ах, нет? Интересно, с каких это пор тебе кажется правильным следовать всем прихотям твоего отца?

– Послушай, мама…

– …не хватало еще, чтобы при таких обстоятельствах мы стали исполнять все капризы сеньора только потому, что он вывихнул себе лодыжку и не хочет признаться, что считал ворон, когда шел по улице…

– Ма-а-ма-а-а…

– …потому что я уверена, что дело было так: он не видел машину, которая делала разворот, и сам прямехонько на нее налетел. Тебе известно, что в последнее время я подмечала, как он косится на проходящих девушек? Да, да, в прошлое воскресенье, когда мы возвращались с обедни, он чуть на фонарный столб не налетел… Мне больно говорить об этом, Пабло Хосе, но твой отец превращается в мышиного жеребчика: мы-ши-но-го же-реб-чи-ка. Но какое там: разве дон Валентин Миральес признается, что нарушил правила уличного движения потому, что засмотрелся на какую-то юбку, разве с ним такое может случиться? Если кто-то его сбил, то, конечно, намеренно…

– Мама, погоди, погоди минутку, есть кое-что, о чем ты не знаешь.

Это был самый верный способ ее заткнуть. Маменьке всегда до всего есть дело.

– Ах, вот что. И можно ли узнать, что же это такое, чего я не знаю?

Я замялся, как человек, который не знает, что ответить.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Пабло Хосе, приказываю тебе немедленно сказать, что там такое происходит, не то мне станет плохо! Эусебия, принеси мне валиум и немного воды, да поскорее: я теряю сознание. Пабло Хосе, будь так добр, объяснись сейчас же.

– Ничего страшного, мама, не надо нервничать…

– Нервничать? Но если ничего страшного, то почему ты не хочешь мне рассказать? Отвечай.

– Потому что не могу. Не хочу, чтобы папа узнал про то, что я тебе расскажу.

– Когда это я что-нибудь рассказывала твое му отцу?

– Ладно, хорошо… Он там?

– Нет. Он в библиотеке, можешь говорить спокойно.

И тут я начал импровизацию на заранее подготовленную тему.

– Дело в том, что эта история тянется уже давно. Ты помнишь о домах Ибарры?

– Нет.

Ничего удивительного. Фамилия Ибарра значилась на майонезной банке, которую я еще вчера поставил на холодильник и которая была видна мне из гостиной. Слава богу, что я не купил «Крафт».

– Постарайся вспомнить. Ибарра – маленькая фирма, торговавшая недвижимостью. Помнишь, когда папа начал вкладывать деньги в жилье?

– Не помню, сынок. Во что только твой отец не вкладывал деньги, так что перестань морочить меня подробностями.

– Хорошо. Суть в том, что он несколько раз судился с Ибаррой. Ты даже этих судов не помнишь?

– Разве все упомнишь? Десять лет все вокруг только и делали, что подавали на нас иски. Не знаю, что на них на всех нашло, только адвокаты трезвонили день и ночь.

– Так вот, Ибарра был одним из многих, с кем судился папа. И в этой маленькой драчке они проиграли. По всей видимости, папа через третьих лиц снял у Ибарры несколько квартир, которые показались ему наиболее запущенными, потом нанял техническую группу, которая обследовала все через микроскоп, и когда у него накопилось достаточно материалов, подал в суд на владельцев за несоблюдение всех норм, которым должно отвечать жилище. Короче говоря, Ибарре не удалось избежать обвинительного приговора, они пустили с торгов большую часть своих зданий по бросовой цене и распустили общество, оставив кучу должников. И, разумеется, папа постарался скупить большую часть и в конечном счете неплохо на этом заработал; не спрашивай, как именно, но он вернул все свои инвестиции и еще остался при барыше, перепродав собственность по более Дорогой цене.

– И не говори… Не знаю как, но в конечном счете твой отец всегда умудряется выиграть деньги. Хуан Себастьян в этом – весь в него. Зато ты больше похож на него внешне. Такой же головастый… впрочем, в этом вы все трое похожи. Но… позволь узнать, какое это все имеет отношение к тому, что мне с Эусебией запретили выходить из дома?

Вступительная часть, по крайней мере, возымела успокоительное действие, запутав маменьку деталями. Надо сказать, что не все они, строго говоря, были вымышленными, я столько наслушался от папеньки о подобных подвигах, что не составляло большого труда скроить новую историю из обрезков истинных. Теперь не хватало только соответствующего завершения, но я уже поймал ритм.

– Так вот, сей Ибарра угодил-таки в тюрьму. Благодаря тому, что папа сорвал с него грязное тряпье, которым он прикрывался, на свет выплыли и другие безобразия: взятки, мошенничество, словом, всевозможные беззакония. Ему дали десять лет, из которых он отсидел только пару в тюрьме не строгого режима, но этот тип воспринял все всерьез и приписал все свои беды действиям папы. Он поклялся отомстить, как только снова встанет на ноги; не прошло и пяти лет с тех пор, как он вышел, а уже снова основал несколько обществ под фамилией жены. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, но меня интересуют дальнейшие похождения этого невоспитанного сеньора.

Если уж маменька посчитала Ибарру невоспитанным, то, значит, она поверила в придуманного мной персонажа. Маменька воспринимала любое мошенничество, особенно связанное с неуплатой налогов, прежде всего как изъян воспитания, как если бы вы положили локти на стол.

– Только скажи: ты помнишь, как тебе передавали, что папа звонил Себастьяну из больницы после несчастного случая?

– Да.

– Так вот, это не так. Когда Себастьян приехал в больницу, папе еще делали рентген, и он не мог никуда позвонить. Себастьяну про несчастный случай рассказал по телефону именно Ибарра.

Я подождал реакции, дабы убедиться, что маменька вникла в суть дела.

– Тот невоспитанный сеньор?

– Он самый.

– А он откуда узнал, что случилось?

– Вот это как раз и не дает покоя папе.

– Не понимаю. Если этот сеньор затаил такую злобу на твоего отца, то зачем ему извещать Хуана Себастьяна о том, что произошел несчастный случай?

Маменька всегда оказывалась еще непонятливее меня, когда речь заходила о развитии сюжетов кинокартин. Мне часто кажется, что подобная патологическая несообразительность должна быть наследственной. И наоборот, мы оба мастаки сочинять истории, достаточно вспомнить, какими объяснениями маменька кормила папеньку, чтобы оправдать снятые с карточки суммы, которых могло бы хватить на прокладку немалого участка автострады.

Не потому что он такой вежливый, мама. Он позвонил, чтобы ясно дать понять папе, что никакого несчастного случая не было и что за этим происшествием стоит он сам.

– Боже правый! Ты хочешь сказать, что ту машину вел он?

– Не-е-е-т! Я хочу сказать, что, должно быть, он нанял пару наемных убийц, чтобы напугать папу.

Я услышал, как она резко и быстро перевела дыхание. Она была искренне напугана, и не зря. Но, конечно, было бы гораздо хуже рассказать ей правду… «Видишь ли, мама, дело не только в том, что покалечили папу, кроме этого кто-то похитил Себастьяна и его любовницу, но мы не можем звать полицию, потому что они хорошенько все прощупают и вынюхают, вот почему я, твой беспутный сын, с помощью твоей невестки – явно фригидной и предположительно алкоголички, которая подкладывает твоему безупречному старшему сыну любовниц в постель, – пытаюсь выяснить, какого черта происходит на самом деле…» Нет, определенно гораздо лучше было соврать. Меня устраивало, что она достаточно напугана, чтобы не выходить из дома пару дней, но я не мог бросить ее в нерешительности и без страховки, иначе никакой валиум в мире не смог бы ее успокоить.

Когда первая реакция на новость прошла, она снова заговорила, на этот раз жалобным тоном.

– Что же вы мне ничего не сказали? Вы что же, думаете, что я не имею права все знать?

– Я говорил с папой, он не хотел тебя пугать и попросил меня ничего тебе не рассказывать. Предпочел, чтобы ты думала, что все это его фантазии.

– А как тебе удалось узнать?

Наконец-то. Действительно, откуда я все узнал?

– Ну, понимаешь… я был в кабинете Себастьяна, когда ему позвонили, чтобы рассказать о несчастном случае.

– Но ты же сам сказал мне по телефону, что узнал обо всем, потому что Хуан Себастьян только что позвонил тебе домой.

Извините, ошибочка вышла.

– Я так сказал?

– Да.

– Сдаюсь, я решил притвориться, что ничего не знаю, пока не переговорю с папой.

К счастью, голова у маменьки была слишком занята, чтобы отыскивать несоответствия в моих объяснениях.

– Вы звонили в полицию?

– Не волнуйся, этим займется Себастьян. Сейчас он идет по следу звонка Ибарры, чтобы иметь веские улики, которые можно будет предъявить в комиссариате. Конечно, он не сможет выдвинуть против Ибарры никаких обвинений, но мы дадим ему понять, что полиция следит за каждым его шагом, и этого будет достаточно, чтобы он перестал предпринимать что бы то ни было против папы. Самое вероятное, что он доволен уже и тем, что сломал папе ногу, и больше в драку не полезет, но мы хотели бы быть уверены. Через пару дней все уладится.

Похоже, маменька уже не следила с таким интересом за моими россказнями.

– Пабло Хосе, я должна поговорить с Хуаном Себастьяном, и пусть он мне все растолкует…

Это уже опасно.

Ничего не получится, мама, он сейчас в Бильбао.

В Бильбао? Позвольте узнать, какого дьявола понадобилось Хуану Себастьяну в Бильбао? Пресвятой Боже, это настоящий заговор…

– Он в Бильбао как раз потому, что расследует звонок Ибарры, он решил заняться этим лично. Компьютер, подсоединенный к телефонной линии конторы, показывает, что звонили из Бильбао.

Маменька, как и все телемаркетинговые девицы, считает компьютер способным не только на это, но и на много большее.

– Неважно, я позвоню ему по мобильному.

Этого дерьма еще не хватало: мобильник. Да, мобильник-то у него должен быть. По правде говоря, я уже предполагал, что Lady First могло прийти в голову позвонить по этому номеру, хотя, кажется, она об этом не упоминала.

– Не думаю, чтобы он ответил тебе по мобильнику. Скорей всего он у него отключен, чтобы не звонили по работе.

Но маменька отвела трубку от уха и разговаривала с Бебой.

– Эусебия, скажи-ка мне, что происходит с этим валиумом? Мне что – уже и поболеть нельзя, вечно ты мне перечишь.

До меня донесся ответ Бебы:

– Не дам я вам больше никакого палиуна. Вы только два часа назад изволили первую таблетку принять, так вам после этого мигом плохо стало. Сделаю-ка я вам лучше липового чаю.

– Эусебия, прекрати грубить. Или в этом доме уже все потеряли ко мне уважение?

Я вмешался в спор.

– Мама, послушай, обещай, что ничего не скажешь папе, договорились?

– Разумеется, я и не думаю ему ничего говорить. Если он не снизошел до того, чтобы рассказать мне все сам, я и виду не подам, что мне что-то известно… И в жизни ему не прошу, что он послал меня на кухню.

– Отлично. Послушай, так это правда, что ты с Эусебией пару деньков посидишь дома?

– Понимаешь, сегодня вечером мы хотели собраться на партию в канасту, но, полагаю, можно перенести ее и сюда. Боже правый, просто детектив какой-то… Наверное, нет ничего опасного в том, что заглянут несколько подруг, но сеньора Митжанс, когда обо всем узнает, придет в ужас.

– Нет ничего опасного, но лучше ничего никому не рассказывай. Слышишь? А главное, помни: ни слова папе. И забудь про Себастьяна, пока он не вернется из Бильбао, полагаю, ты сможешь провести пару дней без своего любимого сыночка.

– Сделай милость, Пабло Хосе, не иронизируй, я не хочу, чтобы вы снова начали ссориться с Хуаном Себастьяном… Боже мой, кажется, мне срочно нужен массаж. Позвоню, чтобы прислали кого-нибудь из спортзала. Гонсалито, мне нужен Гонсалито.

– Правильно, прими дома сауну, и пусть тебе сделают массаж. И ни о чем не беспокойся, я постараюсь держать тебя в курсе, all right?

– Что ты сказал?

– Я сказал – оллрайт.

– Знаешь, Пабло Хосе, странный ты все-таки у меня.

Я оставил маменьку пить липовый чай и ждать Гонсалито, культуриста весом больше центнера – правда, распределены эти килограммы совершенно иначе, чем у меня, – и такого педрило, какого свет не видывал. Такова мода: все мы в конце концов наполовину обабимся. Я почувствовал, как спало напряжение, владевшее мной на протяжении всего разговора. Свернув еще косячок, я развалился в кресле и выкурил его с чувством, с толком, с расстановкой, прежде чем предпринять второй важный шаг за день. Передо мной снова предстало мое отражение в погашенном экране телика. Никаких видимых изменений. Все тот же я в купальном халате и окружающий меня хаос гостиной. Однако не все было точно таким же, как прежде. Стало гораздо хуже. А может, гораздо лучше – всегда путаю эти понятия. Суть в том, что все изменилось, и мой покой был окончательно нарушен.

Я решил, что надо двигаться, чтобы окончательно не впасть в злостную рефлексию.

Белье на веревке было таким же мокрым, как и полчаса назад. Я снял коричневые брюки и светлую рубашку, которые, как мне показалось, подходят друг другу, и отнес их в гостиную. Потом поискал в кладовке для домашней утвари фен для волос. Наконец нашел. Он входил в комплект необходимых в хозяйстве предметов, который прислала маменька, когда меня согнали с моей последней квартиры за неуплату и я переехал в один из домов, являющихся собственностью папеньки. Должно быть, его привезли в том же фургончике из «Корте Инглес» вместе с кухонными комбайнами, соковыжималками, электронными весами, автоматическими пульверизаторами, приборами, разогревающими гель для ванны, аппаратами для перемотки видеопленки и всем тем, что представлялось маменьке необходимым, дабы электрифицировать домашнее хозяйство своего сына-дикаря. Фен в съемном кожухе, как и все прочее, требовалось сначала опробовать: это был внушительного вида прибор в виде ракушки-наутилуса. Он был снабжен станиной, благодаря которой мог медленно поворачиваться справа налево и слева направо, так что мне оставалось лишь развесить одежду на спинке стула, подставив ее воздушной струе, и позабыть про нее. Пора завтракать. Яичница и жареное филе. На приготовление еды и сам завтрак у меня ушло полчаса. Закончив, я ощупал одежду: она была все такой же влажной, несмотря на все мои ухищрения. Тогда я испробовал утюг. С его помощью мне удалось практически высушить рубашку, но с брюками дело обстояло не так просто. Я сдался и, как всегда, принялся ворошить содержимое шкафов в надежде найти какую-нибудь позабытую деталь одежды, которая могла бы прикрыть меня ниже пояса. В конце концов я остановился на нижней части синего синтетического костюма, позволявшей застегнуть молнию на ширинке почти доверху. Надев для страховки ремень и рубашку навыпуск, чтобы скрыть пузо, я мог показаться на улице. Шел уже второй час, когда я посмотрелся в стоявшее в передней зеркало: конечно, не Кэри Грант, но бывает и хуже.

До подъезда Lady First я добирался почти четверть часа, осмотрительно ступая мелкими шажками, чтобы не расстегнулась молния, но настроение у меня было решительное. Пройдя через вестибюль под недоверчивым взглядом консьержа в синем балахоне, я сел в лифт, который поднял меня в надстройку. Дверь открыла Вероника. В этот раз на ней была футболка с эмблемой биологического факультета, что окончательно подтвердило мои предположения насчет ее политических пристрастий. На руках она держала беззубое существо, и я поздоровался с ней без особого энтузиазма; она показала мне коридор, ведущий на кухню, где я и застал Lady First, которая обваливала куски мерлана в яйце и муке. Она оглядела меня с головы до ног, слегка раздосадованная тем, что не смогла скрыть гримаски изумления при виде моего наряда.

– Сама готовишь? – спросил я вместо приветствия.

– Конечно. А ты что думал?

– Думал, что люди утонченные не прикасаются к еде руками.

– Кто тебе сказал, что я утонченная?

– Мне так показалось.

– Ну вот, теперь сам видишь. Выпить хочешь?

– Неплохо было бы пивка.

– Поищи сам в холодильнике, у меня руки грязные.

Следуя указаниям Lady First, я пошарил тут и там, отыскал пиво и стакан и, прислонясь к дверному косяку, стал следить за ее манипуляциями с рыбой. Вид у нее был какой-то подавленный. Если в истории, которую она мне рассказала вчера, была хоть доля истины, это было в порядке вещей.

– Ладно, выкладывай, какие там мысли пришли тебе в голову.

Чтобы потянуть время, я закурил.

– Надо нанять детектива, – сказал я наконец.

Она на мгновение прервала работу и посмотрела на меня, подняв брови.

– Детектива?

– А разве детективы не для этого предназначены?

– Неважная мысль. Это не просто случай обычной супружеской неверности, не думаю, что детектив сможет нам помочь.

От меня требовалось немного сдержанности. Я специально готовился, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее.

– Послушай, Глория, давай начистоту. Дело не в том, что я желаю зла своему брату, но впутываться в его истории мне тоже не светит. Понятно выражаюсь? Он исчез? Что ж, значит, надо его искать, и в определенном смысле логично, что ты обратилась за помощью ко мне, но с моей точки зрения, расследованием должен заняться профессионал, ничего лучшего я придумать не могу. Я наплел матери какую-то ахинею, чтобы ее не встревожило его затянувшееся отсутствие, отцу тоже расскажу невесть что, если понадобится, и постараюсь, чтобы в конторе поверили в байку про болезнь, но я не знаю, что еще лично я могу сделать.

– Что ты рассказал матери?

– Что Себастьяну пришлось уехать в Бильбао по каким-то делам.

Lady First на минуту задумалась.

– И ее не удивило, что он не заехал ее навестить? Себастьян наведывается к ней каждые два-три дня, и уж тем более перед поездкой.

– Не беспокойся, я все предусмотрел, чтобы она не переживала. Я сказал ей, что ты поехала с ним, так что не звони ей, потому что для нее ты – в Бильбао. Я подумал, что так тебе будет легче: если вы не будете разговаривать, тебе не придется ей врать.

Последнее было неправдой, но мне показалось, что самое время это сказать.

– Она не спрашивала о детях?

– Нет… Наверное, подумала, что с ними остались твои родители. Когда ты уезжаешь, они ведь остаются с твоими родителями?

– Да, иногда. Но странно, что она не спросила.

– Ну, она немножко не в себе из-за несчастного случая с отцом.

– Как он?

– Хорошо. Я вчера его видел. Он сошел с тротуара в погоне за какой-то юбкой, и машина, которая разворачивалась, его задела. Он стал настоящим сатиром. Отделался пустяками, вот только гипс, конечно, мешает.

– Я бы хотела его навестить…

Но я был больше не заинтересован говорить о папеньке.

– Ладно, так что ты скажешь насчет детектива?

– Что скажу? Не нравится мне это. Лучше бы занялся этим сам. Во-первых, потому, что мы не можем позволить чужому человеку рыться в бумагах Себастьяна, и во-вторых, потому, что я не хочу никого посвящать в подробности своего брака.

– Но мы не обязаны говорить ему правду. И, если хочешь, бумагами займусь я.

Оставив наполовину обвалянный кусок мерлана на доске, она повернулась ко мне.

– Не понимаю, чем нам может помочь детектив, который не знает, в чем суть дела.

– Есть куча возможностей, которые мы упускаем. Эти люди знают, где искать, – ну там, в аэропортах, гостиницах… У них есть связи, включая полицию. За пару дней они могут нарыть больше, чем мы за месяц. Кроме того, мы можем заставить его отследить вашу общую подружку секретаршу. Как ее звали?

– Лали.

– Лали. Мы можем подбросить ему ее имя, как будто мы ее друзья, родственники или просто волнуемся. Пусть ухватится за эту ниточку, может, что и найдет. По крайней мере, мы хоть как-то продвинемся к тому моменту, когда придет конверт, который ты отправила. А там посмотрим.

Lady First вернулась к своему занятию, совершенно не убежденная всем, что я наговорил.

– По-моему, это глупо. Даже не знаю… как в романе.

– Но в любом случае попытка – не пытка. Самое большое – потеряем немного времени. Поэтому я и спрашивал насчет денег. Мне тоже они нужны, вчера Себастьян должен был мне кое-что заплатить. У тебя есть наличные?

– В доме примерно сто тысяч песет, но есть еще карточки. Если хочешь, могу дать тебе счет текущих расходов Себастьяна. У него здесь копия, записан код.

– У тебя хватит пару дней оплачивать детектива, и чтобы осталось немного и для меня?

– Это его карманный счет, но думаю, что да: у него часто возникают непредвиденные расходы. Бери, сколько нужно, а потом разбирайся с ним… когда он вернется.

– Прекрасно. Слушай, вот еще что: я подумал, что неплохо бы мне на какое-то время взять машину, мало ли, придется куда-нибудь поехать, что-то выяснить. У тебя есть ключи от машины Себастьяна?

– От какой?

– Я думал, у вас всего одна.

– Недавно мы купили фургончик с откидными сиденьями, чтобы ездить с детьми…

– Мне больше подошло бы «BMW».

– Этой уже нет. Себастьяну взбрело в голову купить спортивную.

– Так ничего, если я ее возьму?

Она чуть заметно отрицательно покачала головой. Казалось, это был второй предмет ее озабоченности.

– Послушай, ты меня не очень убедил с этим детективом. Что ты собираешься ему сказать?

Я изобразил задумчивость.

– Ну, не знаю… Ты могла бы сойти за сестру Лали, а я за ее шурина. Тебе не придется ничего делать, только пару раз соврать.

– Ты считаешь, что нам с тобой представиться мужем и женой – это «пару раз соврать»?

– Ладно, у тебя есть другой план? Молчание. Она снова принялась обваливать в муке кусок мерлана. Это показалось мне удобным моментом, чтобы окончательно убедить ее.

– Слушай, я беру на себя звонок в агентство и договариваюсь о встрече здесь, согласна? И обещаю вести себя спокойно. Как насчет восьми вечера?

Наконец-то она уступила.

– Прекрасно. Делай как хочешь.

– На всякий случай я тебе перезвоню. Прости, но если ты дашь мне ключи от машины и карточку, то я побежал – спешу.

Lady First вымыла руки и пошла по коридору в потаенные недра квартиры. Я остался на кухне, спешно допивая пиво, скорее из страха столкнуться с одним из своих Обожаемых Племянников, чем из приличия: мне хотелось бы взглянуть на альков моих Неподражаемых Брата и Невестки, обычно в супружеских спальнях можно найти информацию, которую ни в каком другом месте не найдешь. Вскоре Lady First вернулась с карточкой и дистанционным пультом, сулившим чудеса.

– Этой штукой можно открыть двери parking, но это тебе не понадобится, там есть сторож, и они всегда открыты. У нас пятьдесят шестое и пятьдесят седьмое места.

Я взял карточку и пульт и, не удержавшись, взглянул на эмблему с надписью «Теннисный клуб Барселоны» – две ракетки и золотой мяч.

– Код карточки – три, три, четыре, четыре. Простой.

– Спасибо. Послушай, ты не пробовала звонить Себастьяну по мобильнику?

– Нет. Он оставил его дома.

– Я думал, он всегда носит его при себе.

– Не всегда. Только когда предполагает, что иначе его не найти.

– Стало быть, он думал, что его найти можно.

– Да, конечно.

– Не возражаешь, если я его тоже возьму?

– Телефон? Нет… Сейчас принесу.

Она сходила в ту же самую комнату в глубине коридора и принесла аппарат. Я взял все в одну руку и собирался идти. Lady First проводила меня до двери.

– Ах, совсем забыл. Ты говорила сегодня с кем-нибудь из конторы? – спросил я.

– Да, я снова звонила сегодня утром, чтобы предупредить, что Себастьяну все еще нездоровится.

– А диагноз сообщила?

– Нет. Сказала только, что у него по-прежнему жар и что сегодня утром мы собираемся вызвать врача. Я решила не выдумывать ничего конкретного: ужасно боюсь врать.

– И вот еще что: пару деньков тебе лучше не выходить из дома.

– Я это уже учла. Поэтому и не отправила девочку в школу.

Снова оказавшись в лифте, я заметил, что последняя кнопка отличается от остальных. Белое «П» на синем фоне, обозначавшее парковку. Ее-то я и нажал.

Гараж занимал целый этаж под всем зданием. Еще издали я разглядел будку сторожа, стоявшую у подножия пандуса, на который падала полоса света, указывавшая на выход на залитую солнцем улицу. Я нашел пятьдесят шестое и пятьдесят седьмое места. На первом стоял огромный фургон цвета морской волны, а на втором – спортивная машина. Недооценив своего Неподражаемого Брата, я вообразил, что это будет какая-нибудь японская модель, которую можно достать миллиона за три-четыре, но вместо нее увидел двухместный автомобиль высшего класса: асфальтовый цвет с металлическим отливом, покрышки неимоверной толщины и вид изготовившегося к прыжку тигра или пантеры, настоящая Bête Noire.[14] Приблизившись к морде этой твари, я посмотрел на логотип марки между выдвижных фар: «лотус». Крыша была чуть выше моего пупка, и я еще подумал, удастся ли мне забраться в это крохотное логово, мигающий в котором красный огонек предупреждал о том, что внутри обитает нечто постоянно настороже. Я решил попробовать. Нажав на кнопочку пульта, я услышал приглушенный стук, с которым одновременно открылись замки всех дверей. В такие машины не садятся: их обувают или надевают, как презерватив. Самое трудное было пропихнуть правую ляжку под баранку, но как только мне это удалось, у меня возникла полная иллюзия, что я вступил в интимную связь с машиной, готовой глотать километры по триста в час – максимальная цифра, какую обещал спидометр. В кабине стоял легкий запах кожи и ароматизатора. Я включил зажигание. Зажегшееся табло и негромкое «фрззззз», долетавшее сквозь открытую дверцу, заставили меня предположить, что мотор включился.

Я тут же выключил его. Не время играть в машинки. Я вылез из тесного обиталища еще с большим трудом, чем залез (молния, не выдержавшая моих извиваний, расстегнулась), и пошел по пандусу к выходу. Желательно было, чтобы сторож меня увидел, особенно учитывая, что он не мог не заметить, что кто-то садится в Черную Бестию. Я махнул ему рукой; он что-то читал и едва взглянул на меня.

Едва выйдя, я направился в офис банка на углу Травесеры и Авиасьон. Повидав машину, я понял, что настал момент опробовать потенциал кредитной карточки. Внутренние окошки были еще открыты для клиентов; наверное, было немногим меньше двух. Я остановился у банкомата. Секретный код, проверка сальдо, и в руках у меня оказался отпечатанный бланк. При первом рассмотрении я даже возмутился, что на счету всего тысяча двести шестьдесят пять песет, но, приглядевшись получше, понял, что последние три ноля не могут быть десятичными. Где вы видели три десятичных коля размером с песету? Сомневаться не приходилось: на бланке значился миллион двести шестьдесят пять тысяч: единица, точка, два, шесть, пять, точка и три ноля. Я знал, что брат никогда не выходит из дома, предварительно не набив себе карман, но больше миллиона на бензин и перекусон в ресторане – это превосходило все мои ожидания. Я поспешил вытащить пятьдесят тысячных банкнот из этого агрегата, прежде чем кто-нибудь раскается, что предоставил их в мое распоряжение, и, едва почувствовав их тепло в своем кармане, попробовал вытащить еще пятьдесят. No problem,[15] пятьдесят штук покладисто легли мне в руку.

После этого мне показалось грехом возвращаться домой, чтобы съесть яичницу с картошкой, и я начал мысленно перебирать близлежащие рестораны, где можно было спросить кое-что получше, чем меню за девятьсот песет для девочек из офиса. Долго искать не пришлось: я стоял прямо перед вывеской «Бабушка Мария». Я никогда здесь не был, но место, похоже, подходящее: хорошенького понемножку, одно из тех напыщенных заведений, где человек может осчастливить себя, спросив три первых, три вторых и три десерта всего за какие-то десять тысяч. Я зашел. На первое я заказал тертую морковь и салат из яиц с креветками и бобами по-каталонски; на второе – жгучие перчики, жареную меч-рыбу и фрикассе; на десерт – сухофрукты и лимонный шербет; вино, кофе с молоком, рюмку холодной, как лед, водки и бутылку рислинга. Четырнадцать тысяч двести. Персонал был так зачарован моим аппетитом, что даже шеф-повар вышел поприветствовать меня.

На сиесту я отправился, чувствуя себя королем, но допустил ошибку, выкурив косячок, прежде чем лечь, и мне с трудом удалось заснуть, хотя это и было необходимо.

Монах Робин Гуда

Я проснулся от одного из тех снов с падением, которые заставляют человека метаться в кровати, стараясь ухватиться за что-нибудь надежное. Будильник показывал четыре часа дня. Пожалуй, я мог бы еще часок соснуть, но мне это так и не удалось; жарища стояла адская.

Я снова принял душ, чтобы стряхнуть с себя постельный жар, и приготовил кофе. Послушал радио. Выкурил косячок. Десять минут расслабухи в гостиной: «Ah, si ela sabesse que quando ela passa / О mundo interinho se enche de grace / E flea mais lindo por causa do amor».[16] Почувствовав себя окончательно проснувшимся, я приглушил звук, включил процессор и подсоединился к Интернету. Выбрав на поисковом сайте AltaVista испанский, я отстучал: «частные детективы + барселона».

Просмотрев первые десять ответов, я заинтересовался «ACBDD Обществом взаимопомощи детективов», содержавшим список членов общества по провинции. Я сосредоточился на Барселоне, абонентском ящике 08029, и попробовал связаться с агентством «Total Research».[17] Название отдавало картиной с участием Шварценеггера, но с чего-то надо же было начинать. Естественно, не успел я открыть эту страничку, как раздались звуки музыкального интерфейса цифровых инструментов, исполнявшего основную тему «Розовой пантеры», и это показалось мне таким несерьезным, что я даже не стал дожидаться конца загрузки. Вновь обратившись к таблице ACBDD, я выбрал другой адрес, тоже соответствовавший барселонскому номеру 08029. Здесь не было всякой мультимедийной чепухи, значился только текст:

ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Лицензия 3543

Энрик Робельядес-и-Вилаплана – частный детектив Института криминологии Барселонского университета, правительственная лицензия № XXX, выдана Главным управлением полиции.

Усовершенствовал свой опыт и знания, работая в сотрудничестве с профессиональными специалистами Бюро расследований и Службы безопасности, с целью сбора информации и улик, необходимых для Действенного и Эффективного решения возникающих проблем.

Меня убедило подчеркнутое различие между действенностью и эффективностью, набранных с заглавной буквы, словно автор хотел дать понять, что он действеннейший и эффективнейший в своей области, но чурался превосходной степени. Кроме всего прочего, я никогда не доверял гладким текстам. Я заметил, что лучшие профессионалы в практических делах, как правило, мыслят себя великими остроумцами, это именно те люди, которые претендуют на следование риторическим условностям, но делают это недостаточно хорошо. Так, я знал всемирно известного кардиолога, друга моей семейки, в чьих поздравительных открытках неизменно значилось: «Дорогие Валентин и Мерседес, счастливого Рождества и всяческих успехов в Новом году, соответствующие пожелания вашим отпрыскам», – абракадабра, без малейшего намека на то, какие именно пожелания он адресует мне, а какие, напротив, Себастьяну, чтобы мы вместе с папенькой и маменькой провели Рождество как должно. Сей детектив, Энрик Робельядес, не отличался подобной изощренностью, но явно был способен на многое; я же между тем просматривал объединенные под общим названием «Области вмешательства» четыре сайта, относящиеся к служебным расследованиям, стихийным бедствиям, личным расследованиям и закону об аренде городских помещений (?). Я нажал на кнопку «Расследования личного характера», и на другой странице мигом появилось:

РАССЛЕДОВАНИЯ ЛИЧНОГО ХАРАКТЕРА

• СУПРУЖЕСКАЯ НЕВЕРНОСТЬ

Для внесения исков о разъезде или разводе.

• НАДЗОР ЗА ДЕТЬМИ

С этой целью детектив может опираться на предыдущий пункт, а также недостаточную заботу и неспособность супруга к исполнению данной цели, если таковая ставилась.

• ДОБРАЧНЫЕ СВЕДЕНИЯ

Получение необходимой информации о прошлом и настоящем данного лица с целью помочь в принятии такого наиважнейшего решения.

• ПОВЕДЕНИЕ ДЕТЕЙ, МЕРЫ, ПРЕДОТВРАЩАЮЩИЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИКОВ, ВСТУПЛЕНИЕ В РЕЛИГИОЗНЫЕ СЕКТЫ и т. д.

Выяснение реальной ситуации и разработка плана действий.

• РОЗЫСК ПРОПАВШИХ

Установление местонахождения родственников как внутри страны, так и за рубежом.

• АНОНИМНЫЕ ПИСЬМА, УГРОЗЫ

• НЕДЕЕСПОСОБНОСТЬ, РАСТРАТА СРЕДСТВ И НАСЛЕДСТВО

• СВЕДЕНИЯ О ДОМАШНЕЙ ПРИСЛУГЕ ПЕРЕД ПРИНЯТИЕМ НА РАБОТУ

Это целиком и полностью меня убедило. Вернувшись на главную страницу, я поискал контактный адрес. В результате я обнаружил городской адрес, номер телефона, факса и электронный адрес. Отключив компьютер, я свернул косячок, прежде чем позвонить. Прикурив, я набрал номер.

– Робельядес, добрый день.

Голос был женский и немолодой. Не знаю почему, но мне представилась сеньора Робельядес собственной персоной в роли секретарши, принимающей сообщения.

– Могу я поговорить с сеньором Робельядесом?

– С каким именно?

– Энриком, Энриком Робельядесом.

– Отцом или сыном?

Короче, семейный профсоюз. Я выбрал отца.

– Кто говорит?

– Клиент.

– Будьте добры, как вас зовут?

Я чуть было не представился как Пабло Миральес, но вовремя одумался, решив, что это не самая удачная мысль.

– Молукас, Пабло Молукас.

С тем же успехом я мог бы сказать «Пабло Мормаль», главное, чтобы это прозвучало естественно, но я часто пользовался этим на практике, а постоянно менять ложное имя не следует. Женский голос попросил меня обождать минутку. Очень скоро к телефону подошел сам патриарх.

– Слушаю?

– Сеньор Робельядес?

– Он самый, слушаю вас.

– Видите ли, дело в том, что я нашел сведения о вас как о частном детективе и хотел бы воспользоваться вашими услугами, если мы сможем повидаться прямо сегодня. Дело срочное.

– О чем речь?

– Об исчезновении.

– Кто исчезнувший?

– Моя невестка.

– Давно?

– Двое суток.

– Не так уж много времени прошло, сеньор…

– Молукас, Пабло Молукас. Да, времени прошло немного, но у меня есть причины полагать, что с ней произошло что-то серьезное.

– Хорошо, если вы расскажете мне все поподробнее…

– Само собой, но мне не хотелось бы обсуждать это дело по телефону. Могли бы мы увидеться сегодня вечером?

– Что ж, это возможно… Какое время вас устраивает?

– Часов в восемь. Не сочтете ли за труд заехать ко мне? Я живу недалеко от вашего офиса, на улице Нумансия. Мне бы хотелось, чтобы жена тоже приняла участие в разговоре, но она должна оставаться дома с детьми.

– Никаких проблем. Если вы оставите мне адрес и телефон…

В этот момент я уловил в его голосе явный каталонский акцент, возможно, жителя какого-нибудь городка из-под Таррагоны, который превращал легкое «се» в звучное «эс» и добавлял конечное «т» к некоторым инфинитивам. Сверившись с номером дома и телефона The First в ежедневнике, я сообщил их сеньору Робельядесу.

– Итак, в восемь?

– Ровно в восемь.

Я выкурил еще косячок, мысленно проверяя, что из поля моего зрения не ускользнула ни одна подробность. Я не учел необходимости нанимать детектива под вымышленным именем и теперь боялся, что это может привести к какой-нибудь неувязке. Уж конечно, частный детектив постарается не упустить ни единой детали, и кто знает, не взбредет ли ему в голову заглянуть в почтовый ящик в парадной The First или что-нибудь еще в этом роде. Я снова и снова прокручивал все дело, одеваясь и на всем пути до торговых рядов Иллы. Я не знал, во что ввязываюсь, но одно мне было ясно: прежде чем The First вернется, я должен извлечь максимум выгоды из его карточки, хотя бы только ради спортивного интереса. К тому же надо было слегка замаскироваться: просто невероятно, чтобы Lady First вышла замуж за человека в таком виде.

Войдя в ряды, я тут же сунулся в первый же попавшийся бутик, где, судя по его виду, должны были продавать домашнюю одежду для типа за тридцать, у которого жена и двое детей, квартира в сто пятьдесят квадратных метров в центральной части улицы Нумансия и Черная Бестия в гараже. Единственная незанятая продавщица, заметившая, как я вхожу, сразу стала похожа на тореро, против которого выпустили быка весом килограммов этак шестьсот: резинка, которую она жевала, завязла у нее в зубах. Соблюдая все возможные приличия, я бестрепетно убедился, что «молния» у меня не расстегнулась, и направился прямо к продавщице, не обращая внимания на ее наивные попытки изобразить, будто она не видела, как я, нагнувшись, шарю под прилавком.

– Привет. Мне нужны рубашки, брюки и ботинки.

– Рубашки, брюки?…

– И ботинки.

Когда она поняла, что теперь ей от меня не избавиться, то сразу перестала играть в прятки.

– Какие вам рубашки?

– Побольше.

– Побольше… Вот посмотрите, может, что-нибудь приглянется?

Она указала мне на стену, во всю длину уставленную вешалками с рубашками. Среди них я увидел одноцветные, достаточно привлекательные: красные, изумрудно-зеленые, фиолетовые, а также серые и черные… Мне они приглянулись. Рубашки такого типа, должно быть, носили гангстеры.

– Мне нравятся вот эти. Они большие?

– М-м-м… Да, есть и большие размеры. Вам какого цвета?

– По одной каждого.

Продавщица на мгновение остановилась на полдороге к вешалкам, но не осмелилась мне перечить и ограничилась тем, что выбрала по одной рубашке каждого цвета, перекидывая их через правую руку.

– Всего девять…

– Отлично, пусть будет девять. Вы уверены, что они большие?

– XXL – это самый большой размер, который к нам поступает…

– Ладно, а теперь мне нужны две пары брюк.

– Две пары… Если желаете, посмотрите, что у нас есть…

Она указала мне на противоположную стену, где разноцветные джинсы, кипами сложенные на подставках, чередовались с брюками более серьезного покроя, висевшими на вешалках. Терпеть не могу джинсы, в них никак не запихнуть мое пузо. К тому же я страдаю приступами приапизма, и если письке не хватает свободы, то эрекции оказываются очень болезненными. Поэтому я подошел к вешалкам и стал разглядывать более широкие модели из хлопка и какой-то синтетики. Я показал на серые цвета маренго и другие, тоже серые, но с перламутровым отливом, которые хорошо сочетались с любой из рубашек.

– Вот такие, только моего размера, пожалуйста.

– Извините, а ваш размер?…

Без понятия.

– Без понятия.

Продавщица мельком обозрела контуры моего брюха, будто ей казалось неприличным подробно разглядывать эту часть моего тела. Подняв руки, я повернулся кругом, чтобы дать рассмотреть себя во всей красе. Рано или поздно девочка должна была получить боевое крещение, и уж лучше ей потерять стыд со мной, чем с каким-нибудь нахалом, который сюда зайдет.

– Не хочешь меня измерить?

Она посмотрела на меня синими, как небо, глазами, полными ужаса, как у маленькой девочки, которую поймал и засадил в клетку великан-людоед; но все же согласилась и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, бросилась в примерочную, где другая продавщица обслуживала какого-то политкорректного типа, пришедшего за покупками вместе со своей супругой. Она вернулась, нервно крутя в руках сантиметр. Еще раз проверив ширинку, я принял выжидательную позу, подняв и разведя локти.

– Я весь твой, детка.

Подойдя ко мне, она попыталась обхватить мою талию. Но, чтобы объять всю мою окружность, ей пришлось бы обнять меня, а при соблюдении дистанции не хватало длины ее рук. Я постарался облегчить ей процедуру – для одного дня ей и этого было достаточно.

– Постой, давай-ка я попридержу сантиметр здесь, а ты будешь мерить.

Я прижал конец ленты пониже пупка, а другой рукой повел девушку так, чтобы она описала полный круг, для чего ленты не хватило. Пришлось измерить остаток поясницы растопыренной ладонью.

– Сто… сто семнадцать сантиметров.

– Видишь, как просто?

– Пойду погляжу, какому размеру это соответствует.

Сверившись с висевшей на стене табличкой, она тут же исчезла в служебном помещении. Я же пока развлекался, рассматривая ботинки, выставленные в центре магазина на деревянных кубах. Мне понравилась одна пара, черные, крепкие; похоже, они отвечали моде на ботинки военного образца. Две минуты спустя вернулась продавщица, неся пару брюк, не совсем таких, какие я выбрал.

– Этого размера у нас только такой покрой.

Брюки были словно из тонкой шерсти, очень официальные, темно-серого цвета. Сняв их с вешалки, я приложил их к поясу, чтобы на глаз убедиться, что они мне не коротки. Увидев, что они как раз, я спросил, нет ли таких же более светлого оттенка, и добавил к своему списку пару брюк и одни из сапожищ сорок пятого размера. Все это обошлось мне в пятьдесят девять тысяч с хвостиком. Я уже расплатился и направлялся к выходу со своими мешками, когда заметил в витрине шелковистую гавайскую рубашку: красный, голубой, зеленый попугаи, филодендроны и тропические моря. Пятнадцать тысяч. Она того стоила. Я вернулся. Моя девушка, видя, что я такой покладистый, окончательно перестала меня бояться и с улыбкой пошла мне навстречу.

– Извини, я хотел бы еще вон ту рубашку с витрины.

– Большая, да?

Выходя на улицу, я посмотрел на часы, висевшие над входом в супермаркет. Половина шестого, времени еще уйма. Я вспомнил о парикмахерской на ближайшем углу, не доходя до Травесеры.

Парикмахер оказался примерно моих лет, с короткой остроконечной бородкой и общительным видом. Он походил на человека, которому нравится его работа, и я решил доставить ему небольшое удовольствие.

– Я готовлю маскарадный костюм к празднику. Предположим, что я из хорошей семьи, занимаюсь бизнесом и вожу спортивную машину наподобие Джеймса Бонда. Какую бы мне сделать стрижку?

– Сколько вам лет?

– Бр-р-р… тридцать восемь, вроде того.

– Образование?

– Куча дипломов. Специалист по особо важным делам – эту специальность я получил в Гарварде, короче, все, что только можно себе представить.

– Женаты?

– Женатее не бывает. Двое детей. Каждый день играю в теннис и посещаю гимнастический зал.

– Да, тут надо подумать… Простите за прямоту, но лучше всего вам пойдет одеться монахом Робин Гуда. В коричневой рясе и с пивным бочонком вы будете выглядеть сногсшибательно.

– Сказать по правде, я хочу произвести впечатление на одну женщину. Ей нравятся люди, живущие на широкую ногу… Я уже раздобыл машину и одежду, но мне нужна соответствующая прическа.

– Это другое дело. Садитесь – посмотрим, что можно сделать.

Тип знал свое дело. Он осмотрел меня сзади, спереди и с боков, и когда показалось, что у него сложилось четкое представление о возможностях моей шевелюры, принялся за дело.

– Я бы на вашем месте отпустил себе тонкие усики, как у Эррола Флинна. Это был бы идеально контрастный штрих, потому что, вообще говоря, вид у вас… одним словом, не совсем то. Если будете сами подбривать их дома, через несколько дней у вас будет то, что нужно. Только не отращивайте слишком длинные: усы должны быть как садик во французском духе, всегда хорошо подстриженные и ухоженные. Я внятно излагаю?

– Потрясающе. Усики – это здорово. Послушайте, у вас есть дорогой одеколон?

– Самый-самый дорогой.

– Освежите меня хорошенько. И запишите название.

Через полчаса я был похож на Барта Симпсона, только большего размера.

По дороге домой я заглянул в парфюмерный магазин, чтобы купить крохотный флакончик Не-знаю-чего от Кристиана Диора – двенадцать с половиной тысяч, – и в химчистку в пятидесяти метрах от моей парадной, где спросил, сколько времени им потребуется, чтобы постирать и выгладить девять рубашек. Мне сказали, что через час все будет готово. Я оставил рубашки и поднялся к себе.

Войдя, первым делом позвонил Lady First.

– Я договорился встретиться с детективом в восемь у тебя.

– Ты хорошенько подумал?

– Не волнуйся. Я приеду примерно в половине восьмого, и мы окончательно обговорим детали.

Когда я повесил трубку, часы на кухне показывали начало седьмого, мне предстоял длинный, томительный час. Я вспомнил о почте Метафизического клуба и подумал, что бросить взгляд на «Начальные Сентенции» Джона – неплохой способ на какое-то время позабыть о предстоящем спектакле. Когда удается уйти в них с головой, и особенно если чтение сопровождается добрым косячком, то ты как бы проделываешь сальто в гипервремени, которое в один миг переносит тебя на полтора часа вперед. Открыв «Word», я начал с первой сентенции. Она была совершенно понятной: «1. Всякий путь ты должен прокладывать себе сам», – иными словами, нет пророка в своем отечестве. В Ирландии не слишком популярны песни Серрата, и вряд ли, думается мне, они там читают Мачадо (в этом мы с ними похожи), так что Джону первая фраза, должно быть, показалась блестящей. Вторая и третья, напротив, были темными, какими бывают только фразы у Джона, и у меня ушло на них немало времени. Четвертая, несмотря на свою закрученность, тоже на первый взгляд показалась понятной, пока я не заметил, что Джон ищет ссоры с рационалистами. И действительно, пятая сентенция была прямым выпадом в сторону сайентологов, его заклятых врагов. Джон старается дать Вымьшшенной Реальности аксиоматическое определение, но не может удержаться от того, чтобы не вставлять шпильки между своими изречениями. Предоставь все ему, уверяю вас, мы в конечном счете превратились бы в антирационалистов от противного. Другая опасность состоит в том, что нас уподобили бы иррационалистам, тоже оппозиционерам, находящимся в меньшинстве, но очень отличным от нас (хотя в отдельных случаях мы без ущерба для себя заключаем с ними союз против mainstream,[18] и еще один раз нас спутали с солипсистами, но вот уж это совсем печально, поскольку, с точки: зрения солипсистов, весь мир в конечном счете оказывается пустотой (а чего еще от них, солипсистов, ждать?). Дело в том, что философия мало чем отличается от политики, и в конечном счете Джон ополчается против всего света. Когда я указываю ему на беспорядочность в изложении, он говорит, что никогда и не думал строить никаких силлогизмов, потому что он Инвентист в Джон-Паблианском духе, и пошла она, эта Аристотелева логика, подальше. Если же я говорю ему, что в таком случае лучшее, что он может сделать, это написать дискурсивное эссе, а не сухой список законов, он отвечает, что согласен, но сначала должен прояснить свои идеи, а для этого ему больше всего подходит форма сентенций. Короче говоря, преодолев шестую, похожую на шутку («6. Скептик не слишком уверен в том, что он скептик»), я посчитал заседание закрытым.

Ровно в семь я спустился в химчистку. Поразительно, однако к условленному времени они успели не только постирать и выгладить все девять рубашек, но и сняли с них упаковки и вручили мне бережно развешанными на вешалках, с вытащенными булавками и снятыми этикетками. Да, определенно, это уже по-европейски. После этого я третий раз за день принял душ, чтобы окончательно избавиться от мелких волосков, оставшихся после парикмахерской, и примерил брюки, ботинки и темно-лиловую рубашку. Мне не хотелось себя перехваливать, но, скажем, прическа под Барта Симпсона, усики под Эррола Фликна и силуэт Бада Спенсера придали мне отдаленное сходство с достопочтенным учителем Балу. Даже легкая челка и стрижка flat-top прекрасно сочетались с выдающимся носом и медвежеватым обликом.

Зайдя в подъезд Lady First, я на мгновение задержался у почтового ящика, но, несмотря на мой безупречный внешний вид, консьерж в синей хламиде не спускал с меня глаз, и я не осмелился прикоснуться к нему. «Глория Гаррига и Себастьян Миральес, верхний этаж, 1-а». В конце концов, я всегда могу спуститься на минутку в сопровождении Lady First и сменить вывеску или по крайней мере прикрыть ее. Что касается консьержа, то, пока спускался лифт, я заметил, как он снял униформу и возится в комнатушке за стойкой с видом человека, который наконец-то готовится идти домой после рабочего дня. Вполне вероятно, что, когда придет Робельядес, его уже не будет. Тем лучше: объяснить ему, что делать, если его о чем-нибудь спросят, представлялось задачей не из легких.

Я позвонил в квартиру, и на сей раз открыла Lady First собственной персоной. Ей потребовалось секунд пять, чтобы узнать меня.

– Я пришел инкогнито. Как тебе нравится мой карнавальный костюм?

– Очень… симпатично.

– «Симпатично» не совсем то слово. Вернее было бы сказать «ай» или «ох». Разве тебя не учили в школе правильно пользоваться междометиями, сеньора писательница?

– Не помню, но в целом впечатляет.

– Вот так уже лучше. Главное, выглядеть так, чтобы когда-нибудь пробудить в тебе желание стать моей женой. Ну-ка проверим: увидь ты меня таким, ты бы вышла за меня замуж?

– Сию же минуту.

– Неподражаемо. Слушай, может, пройдем в гостиную – там как-то удобнее разговаривать.

– Прости, но, увидев тебя, я просто остолбенела, проходи…

Вдруг возникло ощущение, что мы закадычные друзья. Вот что значит изменить облик. Поэтому, едва войдя в гостиную, я прямо прошел к дивану и развалился на нем. Lady First остановилась у мини-бара и предложила мне чего-нибудь выпить.

– Налей мне того же, что и себе. Но лучше не злоупотреблять: во время встречи надо быть начеку.

Она налила себе и мне виски со льдом. Времени оставалось уже в обрез, и я прямо перешел к сути.

Я договорился с неким Энриком Робельядесом, частным детективом. Я представился как Пабло Молукас, так что, если он будет называть тебя «сеньора Молукас», не удивляйся. Он думает, что твоя сестра (или моя невестка) уже два дня как исчезла и мы волнуемся. Я постараюсь сам вести разговор, а ты только следи за основной нитью. Поскольку ты, естественно, должна знать собственную сестру лучше меня, то постарайся представить, что она за человек, чтобы не попасть впросак, когда тебя будут расспрашивать о ней подробно. Не спеши, ты говорила, что вы знакомы еще с детства, верно? Поэтому на любой вопрос отвечай правду, ладно? На любой, кроме одного, и это важно: ты знаешь, где она работает, но даже понятия не имеешь, что у нее интрижка с шефом.

Она кивнула, сделав маленький глоток виски.

– Второе: он думает, что мы с тобой женаты, поэтому наше поведение должно всячески подкреплять такую уверенность. Не обязательно утрировать, но главное – не допустить какого-нибудь ляпа. Мне кажется, нам это легко удастся, но лучше, чтобы, пока он здесь, дети в гостиную не заходили, иначе они могут все испортить.

Она снова кивнула.

– Зовут тебя Глория, фамилия твоя… как фамилия твоей подруги?

– Роблес.

– Роблес. Ты не хочешь извещать родителей, чтобы не испугать их, и полицию, иначе родители обо всем узнают. Мы наняли детектива, так как сестры нет ни дома, ни на работе. На работе о ней ничего не знают, просто она не вышла вчера утром. И у родителей ее нет: ты уже побеспокоилась, чтобы удостовериться в этом.

Lady First пристально смотрела на меня, мелкими глотками прихлебывая виски, словно сосредоточилась на том, чтобы запомнить, что я говорю.

– У тебя есть какая-нибудь недавняя ее фотография?

– Да.

– Так, он наверняка ее у тебя попросит. Что еще? А, да! В котором часу уходит консьерж?

– В половине восьмого.

– Прекрасно. Надеюсь, я ничего не забыл. Повтори все, что я сказал.

– Моя сестра Лали уже два дня как пропала. Дома ее нет, на работе она не появляется, и мне вообще нигде не удалось ее найти. Поскольку ты мой муж, то, видя, что я озабочена, решил нанять детектива, чтобы он разобрался. Мы не хотим, чтобы родители что-то узнали, поэтому просим его быть в этом смысле осторожным. Ничего не забыла?

– Только одно: мы хотим, чтобы он был осторожен не только с твоими родителями, но и вообще, понимаешь? И еще мы не хотим, чтобы ее сослуживцы и приятели знали, что мы ее ищем.

– А что мне делать, если он спросит, с кем она общается и какие у нее отношения с мужчинами?

– Ты знаешь ее знакомых или какого-нибудь ухажера, не считая Себастьяна?

– Н-нет. Несколько лет назад у нас были общие подруги, но теперь…

– Ладно, если он тебя спросит, ты так и ответь. Повторяю, тебе лучше быть во всем откровенной, кроме связи с Себастьяном. А если в какой-то момент не найдешься, как отреагировать, притворись, что сбита с толку, или отвернись, как будто хочешь скрыть слезы, а я буду тут как тут.

– Можно я выпью еще виски, пока он не пришел?

Я подумал, что даже, пожалуй, лучше, если она еще выпьет. Чем меньше она будет дергаться, тем лучше.

– Вьшей.

– А тебе еще налить?

– Я обычно не пью до вечера. Слушай, ты не против, если я на минутку спущусь в подъезд и переверну карточку почтового ящика? На тот случай, если он вздумает проверить имя или еще что… А ты пока предупреди Веронику, чтобы не пускала детей в гостиную.

Она не повернулась, наливая себе вторую порцию, но кивнула. Странно было подумать, что это та же Lady First, которая едва встречалась со мной взглядом на рождественских ужинах в доме моих Досточтимых Родителей. Она подчинилась мне, как послушная девочка, которая доверяет своему папе и просит у него разрешения выпить виски. Я думал об этом, пока ждал лифта, но как только дверцы открылись и я увидел себя в зеркале, то расхохотался, и хохот эхом раскатился по лестничной площадке: в зеркале отражался я как Доверенное Лицо и Представитель Урбанизма, едва ли не копия моего Неподражаемого Братца. Хороша шутка.

С табличкой на ящике пришлось немного повозиться. Она крепилась винтом, который наполовину удалось отвинтить кольцом от ключей. Потом мне пришло в голову, что лучше вообще убрать ее: совсем без таблички будет естественнее, поэтому я снял ее и положил поверх ящиков.

Когда я вернулся, на часах в гостиной было уже без пяти восемь. Похоже, Lady First решила схитрить и налила себе еще порцию виски, ее стакан был слишком полон даже по сравнению с первым. Я ничего не сказал и принялся внимательно разглядывать гостиную, пытаясь увидеть ее глазами Робельядеса. На верхней полке книжного стеллажа бросалась в глаза фотография в рамке, изображавшая моего Неподражаемого Брата и его супругу десятью годами моложе, одетых как новобрачные. Полагаю, что у The First и меня должно быть определенное сходство, но не такое, чтобы нас можно было спутать.

Я положил фотографию лицом вниз.

– Лучше ему ее не видеть.

– Мне страшно, – неожиданно проговорила Lady First.

– Страшно чего?

– Что я что-нибудь ляпну. Ты уверен, что мы ничего не забыли?

– Когда врешь, надо оставлять место для импровизации. Когда человек говорит правду, он тоже сомневается, разве кет? Ошибается и поправляет себя. Точно так же, как когда врет. Поверь мне, у меня есть опыт.

Я снова уселся в кресло и допил остатки виски. Lady First села напротив точно в такой же позе, что и накануне.

– Знаешь, редкий ты тип… Хотела бы я знать, кто ты на самом деле.

Боже святый. Признания в полумраке. Я пожал плечами.

– Я такой, как ты видишь.

– Но сейчас ты кажешься каким-то другим. Не знаю, как сказать, у меня всегда было ощущение, что ты… человек с двойным дном.

– Вот и хватит об этом. Каждый живет в мире, который сам для себя строит; в твоем мире у меня двойное дно – и баста.

Она на мгновение задумалась, пристально на меня глядя.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что реальность – всегда вымысел.

В знак несогласия она подняла бровь, но меня спас колокольчик, а точнее говоря, режущий слух звонок домофона. Я сделал ей знак, чтобы она ответила, и проводил до двери. «Откройте, пожалуйста, сеньора Молукас. Это Энрик Робельядес», – обратился мужской голос к Lady First. В ответ она просто нажала на кнопку. Я видел, что она держится все еще немного напряженно, и сделал ей последнюю инъекцию бодрости.

– Спокойно. Следуй за мной и ничему не удивляйся. Все будет превосходно.

Приоткрыв дверь, я стал ждать, пока появится радушный амфитрион лифта. Из кабины, нерешительно оглядываясь по сторонам, вышли двое мужчин. Шедший первым явно походил на Робельядеса-старшего: низенький, полноватый, лет шестидесяти и с редкими волосами, росшими у висков и зачесанными назад. Следом за ним шел молодой человек лет под тридцать, более высокий и худощавый и с такими же залысинами, только в зачаточном состоянии. На обоих были темные костюмы и галстуки, у старшего коричневый, у молодого – синий.

– Сеньор Молукас?

– Да.

Поднявшись вровень со мной, он протянул мне руку.

– Энрик Робельядес. Это мой сын Франсеск, помогает мне в работе.

Ага, значит, у него по меньшей мере два сына, и Франсеск – старший.

– Моя супруга Глория.

Lady First тоже протянула обоим руку, пробормотав слова приветствия. Я старался, чтобы паузы возникали пореже. Показав обоим Робельядесам, где гостиная, я пригласил их войти.

– Садитесь, пожалуйста. Выпьете чего-нибудь? Рюмочку крепкого, кофе, сок? Глория, у нас есть соки?

– Да, думаю, да.

– Мы только что пили кофе в баре внизу, спасибо.

Отец говорил нараспев. Я предположил, что, пока он, как более опытный, собирает прямую информацию и занимает нас разговором, в обязанности сына входит присматриваться к деталям окружающего, что он и начал делать, сразу принявшись разглядывать гостиную. Оба продолжали стоять, так и не решаясь куда-нибудь сесть. Чтобы облегчить им выбор, я плюхнулся на диван, после чего они устроились в кожаных креслах. Посмотрев на Lady First, я указал ей место рядом с собой, несколько раз хлопнув по нему ладонью. Она на мгновение задержалась у мини-бара.

– Ничего страшного, если я выпью рюмочку?

– Пожалуйста, – ответил Робельядес-старший. Я испугался, что Lady First может вот-вот все испортить, и напустил на себя грозный вид.

– Тебе не помешает, дорогая. Выпей-ка рюмочку коньяку. А еще лучше – виски. У нас есть виски? Мы немного нервничаем, в конце концов, Для нас обоих это случай исключительный.

– Конечно, все понятно.

– Да, видите ли, дело в том, что мою супругу и ее сестру было водой не разлить… и так до сих пор. Она живет одна, и мы боимся, что с ней что-то случилось. Но не хотим обращаться в полицию, чтобы не волновать ее родителей. Они ничего не знают, и нам бы не хотелось беспокоить их попусту.

– Попусту?…

Не рой другому яму – сам в нее попадешь. Этот Робельядес был совсем не дурак, достаточно было бросить на него взгляд, чтобы в этом убедиться. Теперь, когда я мог его получше рассмотреть, я отметил пухлые, обвисшие щеки, отливающие синевой густой щетины, маленький нос с красным узором лопнувших сосудов, голубые глазки, в которых было нечто поросячье, необычайно блестящие, словно подернутые влагой. На мгновение я почувствовал себя второстепенным персонажем рассказа из «черной серии». Кто-нибудь когда-нибудь должен будет напирать историю Энрика Робельядеса, частного детектива, нанятого молодой парочкой из высшего общества, готовой врать на каждом шагу.

Но я решил не робеть.

– Я имею в виду, что… в конце концов, моя невестка еще молода, и… возможно, это всего лишь романтический эпизод, который мы переоцениваем… Вы меня понимаете?

Lady First подошла ко мне со стаканом и села рядом со мной. Она сделала это мастерски, иначе говоря, села не на отшибе, как могла бы поступить со своим тупоголовым деверем, а устроилась рядышком – так, словно мы одна команда.

– Прекрасно понимаю. Однако вы все же обратились к нам.

– Да, есть несколько странных деталей. Удивительно, что она исчезла, не позвонив даже в офис, где работает. С другой стороны, она вполне доверяет сестре, чтобы говорить с ней о своих знакомых… Короче говоря, ее исчезновение кажется нам достаточно странным, чтобы прибегнуть к помощи частного детектива, но не настолько, чтобы вводить чрезвычайное положение во всей семье.

– Понимаю. Ей уже случалось пропадать вот так, никого не оповестив?

– Боюсь, я не в курсе… Что скажешь, дорогая?

Lady First сразу вписалась в игру.

– Нет. Впрочем, какое-то время назад мы утратили тесный контакт, но за два года до этого виделись часто, и нет, никогда… Мы привыкли перезваниваться почти каждый день: встречались, вместе ходили по магазинам…

– Хорошо, я мог бы спросить вас, подозреваете ли вы, почему или с кем она могла уехать, но полагаю, что если бы вы что-то знали, то уже сказали бы мне, вы меня понимаете? Так что, если вы не против, то можете предоставить нам данные о себе, и мы постараемся закончить на этом первую стадию расследования. Она займет примерно пару дней. Если к этому времени мы не выйдем на след, то придется начать вторую… более интенсивную стадию. Вы меня понимаете? Наш гонорар – двадцать тысяч песет в день, плюс непредвиденные расходы: поездки и так далее, но если нам придется внести в счет хотя бы лишнюю минуту, мы оповестим вас предварительно.

Сейчас, когда он разговорился, стал очевиден не только заметный акцент, любимые словечки, но и привычка произносить их с улыбкой и заканчивать каждое предложение особо конфиденциальным тоном, словно ища в собеседнике сообщника. Лицо его часто подергивалось, так что становился виден золотой зуб справа на верхней челюсти, и я не мог не подумать, какого черта частный детектив не скрывает такого характерного тика.

– По-моему, это разумно. Если через пару дней мы ничего не узнаем, думаю, придется обратиться в полицию. Но пока, пожалуйста, мы не хотели бы, чтобы кто-то знал, что вы ее ищете по чьему-то поручению. Это основное условие.

– Об этом не волнуйтесь, мы никогда не поднимаем лишнего шума, вы меня понимаете? Что касается того, что вы решите предпринять дальше, это ваше дело: мы можем продолжать расследование или тут же убраться, как будто ничего не случилось… Разумеется, не считая тех случаев, когда мы будем обязаны заявить в полицию – вы меня понимаете? Мы подчиняемся определенным… законным установлениям. Францеск, записывай, пожалуйста. Итак: полное имя исчезнувшей?

Робельядес-младший достал из пиджака блокнот и шариковую ручку, и я взмолился, чтобы Lady First вспомнила вторую фамилию своей подруги. Она вспомнила: Миранда. Эулалия Роблес Миранда. И не только фамилию, но и адрес, возраст, место работы и должность – ну, это было просто. Сын записывал данные, папочка выспрашивал их и наконец попросил фотографию. Lady First ненадолго отставила свой стакан и вышла в коридор за фото. Робельядес-старший между тем начал выбираться из кресла – задача, оказавшаяся для него не из легких.

– Значит, сеньор Молукас, так с вами и порешим…

Сын тоже встал, а вслед за ними и я.

– Сегодня пятница. Так, посмотрим… суббота, воскресенье… к утру понедельника подготовим для вас первый доклад. Не возражаете, если я позвоню вам в понедельник, чтобы уточнить время?

– Отлично, будем ждать вашего звонка.

– И не переживайте, видите ли, в нашем деле такое происходит часто, и, как правило, все отделываются легким испугом, вы меня понимаете? Так что не из-за чего переживать.

Он размахивал руками, как ветряная мельница, словно чтобы разогнать мнимые угрозы. Теперь, когда благоразумная осторожность первых минут прошла, он с явным облегчением не скрывал своих эмоций и выглядел даже чуточку снисходительно. Сын, напротив, преисполнился серьезности, возможно осознавая свою роль подручного.

Появилась Lady First с фотографией. Подойдя к Робельядесу, она спросила, годится ли ему такая. Мне удалось увидеть ее с обратной стороны, на просвет. Привлекали внимание рыжеватые волосы с медным отливом, таким безупречным, что это могла быть только хна.

– Хорошее фото, да… лицо видно совершенно отчетливо. Красивая женщина. Очень красивая, хм… В этом она больше всего похожа на вас… да позволит мне ваш муж маленький комплимент.

Он усмехнулся и повернулся ко мне, сверкнув золотым зубом. Я слегка наклонил голову, как будто благодарил за комплимент от имени Lady First. Затем мы обменялись крепкими рукопожатиями, я проводил обоих до дверей и подождал, пока они войдут в лифт.

Когда я вернулся в гостиную, Lady First уже снова налила себе виски и пыталась добраться до стеллажа, на который я положил ее свадебную фотографию. Я тоже налил себе изрядную порцию, думая о том, зачем так спешно ставить фотографию на место. Мы оба молчали: она сидела на диване, я стоял у мини-бара.

– Готово. Видишь, ничего сложного.

– Тебе кажется, мы все сделали правильно?

– Конечно. Разве тебе самой так не показалось?

– Не знаю, я так нервничала.

– Ну, это было не заметно… Слушай, прости, но мне нужно бежать, как только я буду уверен, что Робельядесы меня не заметят. Завтра позвоню, тогда и поговорим, а теперь у меня времени в обрез.

Одним глотком осушив стакан, я направился к двери. Lady First, смирившись с тем, что ей придется остаться наедине со своим виски, вызвала лифт и заставила меня похолодеть, проведя рукой по моему затылку и поцеловав в щеку прочувствованным поцелуем, а не просто чмокнув из вежливости. Легкие алкогольные пары обволакивали ее ароматным облачком. Я притворился удивленным, подмигнул а-ля Сэм Спейд и вошел в лифт.

Я спустился в гараж, намереваясь воспользоваться Черной Бестией, но в последний момент подумал, что можно использовать одолевавшую меня после виски Легкую сонливость и вздремнуть немного. В конце концов я вышел, поднявшись по пандусу, где меня мог видеть другой сторож, вероятно работавший в ночную смену. Едва вернувшись, я позвонил в телефонную службу побудки, чтобы меня разбудили в двенадцать, и залег – проспать три долгих часа, которые отделяли меня от этого времени. Если мне предстояло не спать всю ночь, чтобы начать настоящее расследование, лучше было отдохнуть.

Тончайшая пыльца

Средневековый пир во всем своем великолепии: длинные деревянные столы, под стать им скамьи, горы дымящихся яств на блюдах; фаршированные лебеди и фазаны, зажаренные целиком поросята, полуобглоданные ребра, кувшины с вином. В середине зала самые упившиеся гости танцуют простонародные танцы на круглом дощатом помосте, перемежаемые отрыжкой здравицы заглушают пение трубадуров. Сотрапезники обжираются, чавкая и сопя; все, кроме меня, потому что я терпеть не могу есть руками – еще одна дурная буржуазная привычка. Напротив меня на почетном хозяйском месте сидит принц Чарлз, лопоухий, румяный, с фамильным гербом, вышитым на груди королевского камзола из кроваво-красного бархата. Он целиком сосредоточен на своем деревянном блюде, в котором алчно копается пальцами, выбирая кусочки мяса полакомее и тут же с аппетитом пожирая их. Справа от него, расставив локти на столе, Елизавета II высасывает сок из ракушек с упоением медведя, разоряющего улей. Еще правее королева-мать вылизывает до последней капельки со своего блюда соус, который подливает большими ложками слуга. Я уже собираюсь привлечь внимание принца к свинским манерам его сотрапезницы, как вдруг с удивлением различаю телефонный звонок, вплетающийся в музыкальные узоры трубадуров. Это сигнал. Стряхивая остатки сна, спешу к телефону.

Я снял трубку, ожидая услышать сообщение телефонного будильника, но вместо этого наткнулся на странную, живую тишину.

– …Пабло?

– Да?

– Как дела?…

Этого еще не хватало.

– Черт тебя подери, Дюймовочка… Который час?

– Начало одиннадцатого… Что делаешь?

– Сплю.

– Я тебя разбудила?

– Неважно, терпеть не могу есть руками.

– Что?

– Да так, это я про себя.

– Так что ты делаешь?

– Бога ради, Дюймовочка, я ведь уже сказал: сплю.

– Ладно, дружище, не сердись. Звоню, просто чтобы узнать, как ты там и не хочешь ли прогуляться.

– У меня сегодня ночью полно дел. И я еще не ужинал.

– Я тоже. Если ты не против, приглашаю куда-нибудь на пиццу.

Я немного помолчал, пока голова не поленилась. Конечно, без помощи небольшого количества алкоголя мне снова не уснуть, а ужин с Дюймовочкой мог бы помочь расслабиться, суля успокоительное возвращение в знакомый мир. Но не такой сегодня был день, чтобы лопать пиццу и какой-нибудь грязной забегаловке.

– Сегодня угощаю я. Давай прихорашивайся, а я скоро заеду за тобой на Черной Бестии. Позвоню по домофону.

– На чем заедешь?

– Увидишь сама.

Договорились на одиннадцать. Повесив трубку, я пошел взглянуть на часы в кухне: двадцать пять одиннадцатого. Я поставил кофе, хорошенько умылся, почистил зубы, свернул косячок, выкурил его с кофе, и в мыслях у меня воцарилась окончательная ясность. Прежде чем одеться, я в четвертый раз за день принял душ: не знаю, возможно, у меня появилась гигиеническая мания. Сначала я было решил снова надеть фиолетовую рубашку, не потерявшую еще свежевыглаженного вида, но в последний момент решил обновить черную. Еще раз слегка спрыснувшись, я вышел из дома в направлении гаража The First. Я пошел по пандусу, играя ключами, чтобы сторож их заметил, и, насвистывая, подошел к пятьдесят седьмому месту. Бестия ждала смирно, погруженная в свое электронно-летаргическое забытье. Щелк! – я влез в машину, включил зажигание и стал искать кнопку, управляющую выдвижными фарами. Найдя ее, включил фары, опустил оконное стекло и поудобнее устроился за баранкой. Стоило едва прикоснуться к переключателю скоростей, как Бестия мягко, как крадущаяся пантера, тронулась с места. Поздоровавшись со сторожем, я остановился перед автоматическим шлагбаумом, у подножия пандуса. Нажав на газ, я – ф-ф-у-у-у-у-у-х – буквально свалился по пандусу снизу вверх, как будто сила земного притяжения встала с ног на голову. К счастью, колеса были повернуты в направлении выезда, но, добравшись до плоской оконечности пандуса, мне пришлось резко затормозить, чтобы моя пантера случаем не проглотила какого-нибудь пешехода. С этого момента началась моя борьба за своевременное переключение скорости на промежутках между светофорами – слишком короткими. Найдя свободное место, я припарковался перед домом Дюймовочки, чувствуя, как напряжены все мышцы моего тела, словно я только что прокатился на американских горках.

Я позвонил по домофону – «Дюймовочка, я приехал» – и стал ждать в чреве Бестии. Отраженные в стеклянной двери подъезда Дюймовочки, мы действительно напоминали Балу и Багиру. На этот раз я успел выкурить только три «дукатины», и Дюймовочка появилась из лифтовой ниши. Надо же: она тоже оделась во все черное, черное с легкими переливами. Узкая юбка чуть ниже колена и легкий пиджак с подкладными плечами, под которым виднелось что-то белое и шелковистое, вероятно, какой-нибудь топик на бретельках, подчеркивающий наличие двух первоклассных сисек. Несмотря на самоподражание в прическе, все вместе выглядело замысловато и даже небезынтересно, вплоть до того, что я позволил ей скользнуть по мне не узнающим взглядом и дойти до угла, чтобы спокойно ею полюбоваться. Я свистнул. Она обернулась. Я помахал ей поднятой рукой. Она посмотрела на меня, на Бестию, безучастно отвернулась и пошла дальше. Я попробовал позвать ее по имени: «Эй, Дюймовочка, это я».

– Ну, ты даешь… Мощно! А я-то подумала: видишь, какой-то придурок тебе руками машет… Что ты сделал с волосами?

– Решил сменить имидж. Тебе нравится?

– Не знаю… странно как-то… Ты решил отпустить усы?

– Как у Эррола Флинна.

– Мне не нравится.

– А вот ты, наоборот, хороша, даже почти незаметно, что похудела.

Она была совсем рядом. Я обнял ее за талию и, целуя в щеку, указал на Бестию:

– Как она тебе?

– Это…

– Это автомобиль, то есть самодвижущийся Экипаж. У него нет уздечки, и управляется он с помощью вот этого вот маленького руля, который поворачивает ведущие колеса. Видишь: вот эти круглые штуки называются колесами.

– Ara… И ты сам его сюда притащил?

– Ну, уж скорее это он меня притащил.

– Ты что, стал наркодельцом?

– Это моего брата. Садись, по дороге все расскажу.

Распахнув перед Дюймовочкой пассажирскую дверцу, я учтивым жестом предложил ей сесть. Она недоверчиво оглядела внутренность машины, прежде чем решилась сначала осторожно опустить на низенькое сиденье зад, а потом подобрать под себя ноги. Обойдя свою зверюгу с морды, я устроился с другой стороны. Тут я обнаружил, что, подражая движениям Дюймовочки, гораздо проще втиснуть ляжки под баранку.

– Ты уверен, что можешь водить такую штуковину?

– Учусь.

Я подумал, что для того, чтобы испытать возможности нашего болида, лучше всего будет проехаться по Диагонали и выехать из Барселоны по седьмому шоссе в направлении Марторелля. Еще со времен своих дальних вылазок я запомнил один неплохой ресторан в окрестностях: принадлежавшая раньше кому-то усадьба с огромным каменным камином в главном зале и широким выбором копченостей. В кармане у меня оставалось, должно быть, не больше двадцати тысяч, но я не сомневался, что после полуночи смогу выудить из любого банкомата требуемую сумму, так что можно было потратить двадцать тысяч с легкой душой. Это давало право рассчитывать на хорошее вино и возможность пожрать от пуза.

– А в нем нет кондиционера? Так жарко…

– В нем есть все. Поищи на панели.

Пока Дюймовочка изучала оборудование, я сосредоточился на том, чтобы переключиться на вторую скорость. Это удалось мне на последнем участке, после того как я свернул с Травесеры на Колльбланк. «У него тут диски», – сказала Дюймовочка, пока я изо всех сил старался не впилиться в зад появившемуся впереди бедному «твинго». Она разыскала музыкальный центр с набором компакт-дисков.

– Ну и дела: Шуберт «Музыкальные моменты», Бах «Вторая и Третья сюиты», Шуман «Симфония»… И вкусы же у твоего братца.

– Просто он очень образованный. Может, по радио чего поймаешь.

Дюймовочка покрутила ручку настройки, пока не напала на «Der Komisar» – тему, которая всегда навевает на меня приятные воспоминания. Думаю, что Дюймовочке – тоже, потому что она стала ерзать, пританцовывая на сиденье и возобновив поиски кондиционера. Но на Диагонали мне удалось переключиться на четвертую: подфартило, я проскочил три светофора на зеленый, а Дюймовочка между тем бросила поиски кондиционера и принялась шарить за спиной, ища ремень безопасности. После этой последней остановки на Диагонали перед нами открылась дивная многополосная скоростная автострада. Движение было редким, всего несколько машин, которые вместе с раздававшейся по радио музыкой создавали впечатление, что мы – фигурки на компьютерном мониторе. Зеленый. Я поддал газу, чтобы мотор хорошенько разогнался, сердце Бестии взревело за нашими спинами, и, как раз когда обороты начали спадать, я отпустил ручку передач и открыл вентиль на полную. Мы немного потеряли, когда резина покрышек заскользила по асфальту, но, как только сцепление восстановилось, ринулись вперед, оставляя за собой клубы дыма, как тысяча чертей, вырвавшихся из преисподней. Через пять секунд «Der Komisar» почти полностью заглушил звук мотора; стрелка спидометра доползла до ста километров в час; вторая скорость – сто сорок; третья – сто семьдесят; у меня не хватало решимости включить четвертую; сто восемьдесят, сто девяносто, двести – нас вдавило в сиденья, мотор гнал нас вперед, как бесноватый, и машины, мелькая мимо, оставались позади, как шляпы, вылетевшие в окно поезда; двести двадцать, тридцать, сорок… Автострада превратилась в мелькающую, причудливо изогнутую зигзагообразную линию.

– Па-а-а-а-бло!

Мне тоже стало страшно. Я отпустил педаль, и машина сбавила скорость. Мы прокатились немного на холостом ходу, потом я переключился на пятую, и, удерживаясь на двухстах километрах в час, мы обгоняли редкие машины, соблюдая приличную дистанцию, чтобы ненароком их не испугать.

Я сделал радио потише.

– Неплохо, а?

Дюймовочка прижала руку к груди.

– В какой-то момент я подумала, что у меня начинаются месячные, а они должны прийти только на будущей неделе. Что это, черт возьми, такое?

– «Какой-то-там Лотус». С ним держи ухо востро.

Мы уже выехали на прямую, ведущую в Молинс-де-Рей, и отклонились от центральной полосы, чтобы развернуться: двести семьдесят градусов – неплохая возможность опробовать устойчивость нашей посудины. Я нажал на педаль, включив вторую скорость, и центробежная сила расплющила меня о дверцу; схватившись за ремень безопасности, Дюймовочка снова завопила: «Па-а-а-а~бло!», по-кошачьи сжавшись в комок, но наша колымага ни на минуту не потеряла горизонтального положения, а покрышки прилипли к асфальту, как приклеенные. Нужно было что-то покруче, чем разворот на двести семьдесят градусов, чтобы заставить Бестию утратить безупречность осанки: неплохо для Багиры. Дюймовочка тоже казалась, мягко говоря, не в себе, заявив, что не переживала ничего подобного с тех пор, как каталась на Хане Драконе. Мы въехали во двор усадьбы-ресторана все в поту. Я припарковался среди прочих, выстроившихся рядом машин; мы вышли из автомобиля, поправляя одежду и волосы, и под ручку вошли в центральную дверь, как парочка молодоженов в самый разгар медового месяца, с приятным ощущением встряски, какое всегда остается после хороших гонок. Навстречу нам вышла блондинка лет за сорок, с собранными в пучок волосами, в блузке под Бьенбениду Перес; все это плохо вязалось с интерьером, выдержанным в деревенском вкусе, но таковы уж женщины. Дюймовочка спросила, где дамская комната, а я стал присматриваться к столикам.

Центральный зал был пуст, лишь один из двадцати-тридцати столиков, расставленных в живописном беспорядке, был занят двумя солидными пожилыми парами, с виду туристами-отпускниками. Несмотря на время года и включенный кондиционер, в камине полыхал огонь. Не считая ветчины и вина, это было самым привлекательным во всем заведении. Когда Дюймовочка вернулась из уборной, я отправился сполоснуть руки, оставив ее вместо себя, и скоро мы уже вместе разглядывали меню. Я сосредоточил внимание на винах из Риохи. В карточке значилось мое любимое «Фаустино I», но оно показалось мне тяжеловатым как для вкуса Дюймовочки, так и для деликатесной ветчины. Я отверг также «Конде-де-лос-Андес» семьдесят третьего года как слишком дорогое и колебался между «Ресерва Эспесьяль Мартинес Лакуэста» и «Ремельюри» урожая восемьдесят пятого года. «Лакуэста» идеально подходит к копченостям, но Дюймовочка склонялась к «Ремельюри» как к более мягкому; к тому же оно было и подешевле, а все еще оставалось неясным, удастся ли нам разгуляться на двадцать штук, если мы закажем десерт.

– Неплохое местечко… Слушай, а деньги у тебя есть? У меня при себе только пять штук…

– А у меня двадцать. Ну что, выбрала?

– Твоя капуста, ты и командуй.

Я пробежался взглядом по меню.

– Посмотрим, как тебе понравится: эскалибада для затравки… копченая форель… колбаса из филея и пара порций ветчины. И тосты из домашнего хлеба с помидорами; они жарят их на дровах. А там посмотрим. Помнится, у них еще знатное жаркое по-ламанчски.

– На твой вкус, пожалуйста.

Я обернулся в поисках официанта. Единственный находившийся в зале, скучающий от отсутствия клиентов, тут же подошел, и я сделал заказ. В конце концов я остановился на «Ремельюри» и распорядился, чтобы его подали не слишком теплым. Учитывая, что красное вино мгновенно принимает температуру окружающей среды, тебе вполне могут подать «Риоху», предварительно не охладив, будь она даже теплой, как детская моча.

Как только официант удалился, Дюймовочка приступила к допросу:

– Ладно, объясни-ка мне, откуда у тебя машина твоего братца.

Мне не нравится врать Дюймовочке Мне вообще ничего не нравится.

– Сначала объясни, что ты делаешь здесь со мной. Разве твой муж сегодня не вернулся?

Она наклонила голову, закрыла глаза, а когда открыла их, то взгляд был уже устремлен в какую-то далекую точку на потолке.

– Собрание… Они должны проинформировать шефа о показе «Хьюлетт Паккард» в Толедо… Обычное дело. Я взбрыкнула и сказала, что поеду куда-нибудь с приятелем и чтобы он ложился спать и меня не ждал.

Я закурил, чтобы дать ей возможность выбрать: продолжать в том же духе или сменить тему.

– Прямо не знаю, что и делать… Сегодня ждала его весь день как дура… представляла, как его встречу, правда, как мы выберемся поужинать куда-нибудь, все равно, но так, по-семейному… Так нет же тебе: «Ах, мы тут подзадержались для деловой беседы…»; убила бы его, клянусь. Иногда мне кажется, что он живет со мной, только чтобы казаться нормальным, понимаешь? Все женаты, ну и ты женись – и точка… Знаешь, сколько времени у нас уже ничего нет? Все, решено, ищу любовника, я серьезно. А что ты хочешь? По горло уже сыта…

– Ты говорила с ним?

– Пробовала. И знаешь что? Он пытается выставить меня истеричкой, как будто все это мои бредни. «Но если мы перестали трахаться?!» – это я ему… Так он и ухом не ведет. Посмотрит себе телик и в одиннадцать уже дрыхнет. Ни свет ни заря он уже на ногах… А если в субботу что-то случается, так уже ни-ни, кукуй себе до следующей недели. Прошлый раз отговорился тем, что едет в Толедо, а до этого – что мы ездили в Херону навестить его предков и поздно вернулись, а в другой раз еще что-нибудь стряслось… Короче, теперь уже я его не хочу, хватит.

Вино и порезанные колбаски, которые подали на закуску, вынудили нас прервать разговор. Официант приготовился проследить за реакцией клиентов. Но я сказал, что он может хоть сейчас подавать остальное, и он оставил нас в покое.

– Хорошо, расскажи мне про машину, про моего муженька у меня что-то нет охоты говорить.

– Да нечего рассказывать. Брат поручил мне выследить кое-кого, вот и понадобилась машина.

– Кого это – кое-кого?

– Не знаю, его делишки. Его интересует один особнячок, и он хочет, чтобы я нашел владельца. Пятьдесят штук, если я раздобуду его имя к понедельнику.

– И что ты собираешься делать? Сидеть под дверями, как бобик, и смотреть, кто появится?

– Вроде того.

– Но эта зверюга, на которой ты разъезжаешь, хочешь не хочешь бросится в глаза. Тебе бы лучше подошла «корса».

– Возможно, однако у моего брата не «корса», а «лотус».

– И ты собираешься ехать следить сегодня ночью?

– Такой у меня план. Поужинаем, выпьем чего-нибудь у Луиджи, и я поеду туда.

– Позавчера вечером я заходила к Луиджи. Осточертело валяться одной в кровати. Позвонила тебе, тебя не было, и я решила, что ты там. Опоздала всего минут на десять. Роберто сказал, что только тебя и видели.

– Пошел перекусить чего-нибудь у Паралело.

– Ну… а потом по бабам, да?

Я напустил на себя смиренно-невинный вид. Но разговор на эту тему доставлял Дюймовочке болезненное удовольствие.

– Как было, расскажи… Что-нибудь особенное?

– Пф-ф-ф… ничего такого, чего бы не делали мы с тобой. Ты же знаешь: в еде и в сексе воображение у меня небогатое.

Официант принес заказ. Эскалибада – нежнейшая, как раз на мой вкус; филей жестковатый, как будто мороженый; ветчина неподражаемая – сочная, ароматная; форель тоже была хороша. После прогулки в Бестии аппетит у нас разыгрался, но Дюймовочка все равно отыскивала паузы, чтобы продолжать частное расследование.

– Послушай, а то, что ты так сменил look?[19]

– Так было надо. Вполне подходит для дела, которое мне доверили…

Она посмотрела на меня подозрительно, впрочем не зная конкретно, в чем меня можно заподозрить.

– Знаешь, по-моему, ты все-таки со странностями. Эта стрижка, эта одежда, машина… двадцать штук на кармане и воняет приятно… Потом, какой-то ты серьезный. Где твои обычные дурацкие шуточки?

Ни одна из дурацких шуточек, как назло, не лезла в голову.

– Брат оставил мне карточку – на расходы… Не знаю, может, хорошая одежда и деньги меняют впечатление о человеке. К тому же я не привык водить спортивные машины, которые легче перышка.

– Ну и как? Понравилось?

– Пффф… Для разнообразия – забавно.

– А если тебе нравится, чего ж ты ничего не делаешь? Предки твои от денег лопнут скоро, братец тоже. Потом – ты ведь имеешь долю в предприятии, разве нет? Мог бы иметь капусты, сколько захочешь…

– Утихомирься – старая песня.

– …Почему ты никогда не думаешь о своей выгоде? По крайней мере всегда мог бы выпить, когда захочешь, а не делать долги по барам. Ты же у нас башковитый и сам это знаешь. Вот и пошевели мозгой.

– Знаешь, мне кажется, не будь я такой башковитый, был бы поумнее.

– Снова загадками говоришь.

– Внимание, а теперь, раз уж я такой башковитый, демонстрирую Пилота Гав-Гав.

Я скорчил физиономию Пилота Гав-Гав, который мчится на своем самолете в больших очках и летчицком шлеме. Дюймовочка фыркнула, к счастью, успев прикрыть набитый рот рукой. Но как только приступ смеха прошел, она снова принялась за свое.

– Нет, правда, не понимаю. Почему ты упускаешь то, что само плывет тебе в руки? И прекрати перевирать мои слова…

В общем, я терпеть не могу, когда у меня просят объяснений, почему я что-то делаю, а чего-то не делаю, я и без того сыт по горло наставлениями своих Досточтимых Родителей и сарказмами своего Неподражаемого Брата, но на этот раз мне показалось, что будет неплохо отвлечь внимание от внешних перемен моего облика и направить разговор в другое русло.

– Отлично, отвечу тебе подлинной историей, чем-то вроде притчи.

– Только обещай потом снова изобразить Пилота Гав-Гав.

– Посмотрим, сначала выслушай.

– Слушаю.

– Понимаешь, это история одного юноши, который отправился прямиком на Юкон в самый разгар золотой лихорадки. Его отец, процветающий коммерсант, умер от старости в своей скобяной лавке в Омахе и оставил молодому человеку кое-какие деньги. Этого и того, что он выручил, продав дело, ему показалось достаточно, чтобы оплатить путешествие и попытать счастья на севере, и вот, проехав полстраны, парень добрался до Сиэтла и сел на первый же пароход до Скагуэя, это у западной границы Канады. Рассказывать дальше?

– Ну, раз уж начал…

– Ладно, только я не хочу, чтобы ты представляла его себе типичным проходимцем, который хочет сколотить себе состояние; скорее это был… как бы тебе объяснить… исследователь, его интересовало не столько золото, сколько некая необыкновенная точка зрения, ему хотелось окинуть взглядом мир с Северного полюса, подняться на вершину планеты, что-то в этом роде.

– Чокнутый.

– Так и думал, что ты захочешь его подколоть. Так вот, парень выехал из Скагуэя верхом на муле в составе огромного каравана людей и скота, который двигался все дальше на север, к Доусону. Шестьсот километров адски тяжелого пути: лавины, скудный корм для скота и такой холод, что в разгар весны можно было отморозить яйца. Не считая форта, сооруженного несколько севернее, Доусон в те поры представлял из себя последнее цивилизованное место, где можно было купить провизию, прежде чем углубиться в неведомые земли, нечто вроде аванпоста, откуда искатели приключений отправлялись к Полярному кругу.

– Похоже на рассказ Джека Лондона.

– Джека Лечеса. Ты слишком много читаешь, смотри, испортишь зрение.

– Много читаю, потому что мало трахаюсь… Ладно, валяй.

– Хорошо, так вот, дело в том, что однажды, когда он был в Доусоне, ему показалось нелепым и дальше шлепать по талой воде и гнуть хребет, выискивая крупицы золотого песка, которые попадались до смешного редко. Он хорошенько обдумал эту мысль и решил передохнуть пару дней в городе. Тогда Доусон еще не достиг своего блистательного расцвета, но уже тогда его называли Северным Парижем: там пили шампанское, ели черную икру и подряжали французских барышень танцевать канкан полуголыми. Разумеется, нувориши платили не скупясь. Л рядом с теми, кто в салунах пускал свое золото на ветер, кишели сотни несчастных, не способных заплатить за миску фасоли и кусок хлеба, так что очень скоро все это превратилось в пороховую бочку, которую канадская полиция едва держала под контролем. Представляешь? Так вот, наш молодчик из Небраски тоже начал сорить деньгами, так что через пару дней ему уже и на хрен не был нужен север и всякие там необыкновенные перспективы: прошла неделя, другая, третья, и за брызгами шампанского, которые отнюдь не напоминали брызги талой воды, он не заметил, как просадил наследство, доставшееся ему от отца.

– Не знаю почему, но я так и думала.

– Погоди, все еще только начинается. Короче, когда у него осталось всего несколько долларов, он понял, что у него нет иного выхода, кроме как пуститься в путь. Он накупил мешок провизии, подбросил монетку, чтобы решить, в каком направлении ему двигаться, и вместе со своим мулом, мешком и ситом для промывки песка направился точнехонько в том же направлении, что и остальные золотоискатели, – к устью Клондайка. Но Клондайк уже был изучен лучше, чем кружевные трусики мадемуазелек, каждый участок реки принадлежал какой-нибудь концессии, то же происходило и на главных притоках, так что наш чокнутый решил приняться за какой-то жалкий ручеек, в котором никто никогда не находил ни крупицы золота. Так оно и шло, пока через месяц, как он ни растягивал продукты, карабкаясь по горам Маккензи, мешок оказался пустым, и на горизонте замаячили мрачные тучи. Другие могли выжить даже в разгар зимы за счет охоты и рыбной ловли, но этот сын торговца скобяными товарами из Омахи едва отличал кролика от лосося, а как поймать того или другого, он и представить себе не мог. Короче, он уже собирался пустить на мясо свою клячу, когда, притаившись возле ручья, заметил ловившего рыбу сиваша.

– Си… кого?

– Североамериканского индейца. Должно быть, сын торговца скобяными товарами показался ему таким жалким, что он привел его в свою семью. Обычно индейский клан на лето разбивал стоянку рядом с небольшим прудом, который ручей образовывал вверх по течению, и как только нашего паренька накормили, он надолго заснул под пристальными взглядами многочисленной индейской родни, которая не привыкла к таким бледнолицым, светловолосым и заросшим созданиям. Молодой человек проспал весь день и, проснувшись, почувствовал себя намного лучше. Уже темнело, когда он встал и пошел к пруду – освежиться после сна, погрузив голову в ледяную воду. Тут-то он его и увидел.

– Золото!

– Точно. Дно пруда покрывала золотая патина, отливавшая в косых лучах позднего солнца, как бутылка «Фрейсенет», если разглядывать ее на свет. Парень чуть не захлебнулся. Сначала сиваши не поняли, отчего такой шум, но старейшина клана в конце концов предложил устроившее всех объяснение: якобы эта пыльца – нечто вроде косметического средства, золотистый пигмент, который придает цвет волосам бледнолицего и блестящим завиткам, которые покрывали всю его грудь и курчавились возле рта.

– Не выдумывай…

– Я серьезно. Эти люди привыкли видеть светловолосых мужчин только издали, когда те искали что-то невидимое на дне рек. Подумай, что по сравнению с сивашом житель Нью-Йорка, предки которого были родом из Голландии, сиял бы, как небожитель, точно так же, как дно этого пруда. Тогда-то наш молодой человек и понял, почему никто до сих пор не добрался до этого пруда. Обычно золотые крупинки плавают по всей реке, увлекаемые течением; добытчики действуют наудачу, выбрав место помельче, чтобы просеивать песок со дна, и, если находят что-нибудь, продолжают просеивать вверх по течению, в противном случае они выкидывают из головы эту речушку и продолжают поиски в другом месте. Но у этой заводи – площадью десять-двенадцать квадратных метров – течение сильно замедлялось, настолько, что золото оставалось в осадке, как мелкий дождь красящих пылинок, и вниз по течению стекала только чистая вода. Иначе говоря, заводь эта была вроде естественного отстойника, на дне которого скапливалось золото, и оставалось только проверить толщину золотого слоя. Еще вина?

– Еще.

Я наполнил наши бокалы, подчистил остатки ветчины и потыкал вилкой нежную эскалибаду, выглядевшую недостаточно привлекательно. Дело пошло на лад, когда я изрядно подсолил ее и обильно полил густым зеленоватым маслом. Дюймовочка тоже воспользовалась паузой, чтобы поклевать форель и откусить пару здоровых кусков от тоста. Я подождал, пока, прикрыв рукой полный рот, она не шепнула нетерпеливо:

– И что дальше?

– А дальше нашему герою пришла в голову блестящая мысль, достойная Пилота Гав-Гав. Дело в том, что из чистого любопытства он зачерпнул песок со дна запруды примерно на глубине трех метров и вытащил шляпу, полную донного песка. Едва оказавшись на поверхности, он понял, что песок содержит страшное богатство, представляя из себя смесь кварца и золота примерно в равных пропорциях, а когда он понял, что отныне неимоверно богат, ему стало лень несколько дней нырять, как утка, чтобы достать свое сокровище. Тогда ему пришло в голову использовать возможность и поучиться у сивашей охотницкому и рыбацкому делу. В конце концов, золото останется на своем месте столько, сколько потребуется; с другой стороны, индейцы никогда не разбивали лагерь больше, чем на неделю, и было крайне маловероятно, что ему снова удастся встретить их. Тогда он спрятал шляпу в суме своего мула и решил позабыть о случившемся, пока не придет время поработать всерьез, – несколько дней ничего не решали.

– И он остался с индейцами?…

– Более того – он уехал с ними. И научился не только невооруженным глазом отличать кролика от лосося, но также ставить соответствующие силки. А так как он был чокнутый и башковитый, то, используя знания, полученные в лавке отца, разработал для индейцев хитроумную систему поимки добычи, при виде которой сиваши просто опешили. Прошла неделя, другая, третья, и он настолько вошел во вкус кочевой жизни, что ездил вслед за индейцами от лагеря к лагерю и провел с ними остаток лета и часть осени.

Я сделал еще паузу, чтобы хлебнуть вина и закусить ветчиной.

– А запруда?

– Погоди, дай мне немножко поесть… С первыми холодами индейцы стали спускаться с гор к югу, и сын торговца скобяными товарами подумал, что настал момент вернуться и приняться за работу по извлечению золота. С индейцами он, должно быть, прошел километров двести к истокам Юкона, и теперь ему предстоял длинный путь на север, во время которого он на практике мог использовать недавно приобретенные навыки хищника, ставящего ловушки. Выпал первый снег, а паренек был еще только на середине пути, занятый дублением кроличьих шкурок, которые помогали ему спасаться от надвигающихся холодов. Тогда он заспешил, но снег заметал дорогу, и он потратил целую неделю, чтобы преодолеть последние двадцать километров, отделявшие его от запруды.

– И, приехав, обнаружил, что запруда полна людей…

– Ровно наоборот. Скажем так: никто уже не мог бы сунуться в эту дыру, даже если бы нашел ее. Потому что дыры-то уже не было: вода превратилась в жуткую глыбу мутного льда, покрытого слоем плотного снега в метр толщиной.

– Вот гадство…

– Еще какое.

– И что?…

– А то, что у него не нашлось иного выхода, кроме как вернуться в Доусон с содержимым шляпы, которую он все еще хранил в суме. До весны золото оставалось совершенно недоступным, если только не раскопать лед, а для этого потребовалась бы работа нескольких человек в течение дней, а может, и недель, словом, пришлось бы устраивать целый шахтерский лагерь. Но на этом дело не кончается, потому что парню пришла в голову еще одна мысль, достойная Пилота Гав-Гав. Как поступил бы любой нормальный человек в таких обстоятельствах? Конечно, он немедля бы поехал и договорился с другими, такими же нормальными людьми: небольшой группой опытных горняков, которые уже успели заключить выгодные концессии и были бы не прочь довести свой капитал до кругленькой суммы, поработав пару недель на стороне. И что же сделал вместо этого наш дурачок? Так вот, он решил изобразить из себя мать Терезу и отправился в Доусон за помощью оборванцев.

– Это еще зачем?

– Понимаешь ли, он выжил и разбогател благодаря великодушию индейцев, на которых все вокруг смотрели косо, вот он и решил, что настал момент вернуть долг, поделившись своей тайной с самыми нуждающимися. Все вместе они достали бы сокровище из-подо льда и могли бы вернуться по домам, набив карманы ровно настолько, чтобы отныне жить со всеми удобствами.

– Не такая уж плохая мысль.

– Иногда, Дюймовочка, мне кажется, что ты тоже немного того: все эти дурацкие неправительственные организации заглушают в тебе здравый смысл. Знаешь, что случилось, когда этот тип в одежде из кроличьих шкур стал рассказывать свою историю беднякам, которые, полупьяные, слонялись по улицам Доусона? Они его просто обсмеяли. Кто поверит какому-то бродяге, когда все помнили, как он направо и налево швырял деньги по городским кабакам, а теперь расхаживает по предместьям, пичкая нищих историями о чудесах? И еще меньше ему поверили, когда, пытаясь придать своей истории правдоподобность, он стал уснащать ее подробностями и рассказал про случай с сивашами. Посуди сама: Джордж Кармак, местный герой, которому приписывают открытие Эльдорадо, был белым, который симпатизировал индейцам, причем настолько, что женился на женщине из племени тагиш и совершил свое открытие именно благодаря помощи брата своей жены, индейца по имени Скукум Джим. Так что, когда наш блаженненький из Омахи стал рассказывать детали своего приключения, все окончательно убедились в том, что этот дурень не только наглый лжец, но и воображение у него небогатое. Он превратился в посмешище, шатаясь по салунам и бессвязно толкуя о золотых запрудах, таящих невероятные богатства; его перестали уважать, и чем больше он надрывался, тем большим безумцем казался в глазах остальных.

– Но у него же еще оставалось золото, которое он вытащил в шляпе, разве нет? Вот тебе и доказательство, что его история – правда.

– Верно, ему тоже пришла в голову эта мысль. Однажды он взял пригоршню золотого песка и, зайдя в салун, показал его всем и крикнул: «Глядите! А кто хочет убедиться собственными глазами, у меня еще два килограмма в шляпе…»

Я прервался, чтобы отхлебнуть вина, и пристально поглядел на Дюймовочку.

– И?

– Так вот, больше всего этим заинтересовалась парочка конных полицейских. Если вся эта бравада со шляпой не была надувательством, то это лишь ясно указывало, что парень украл золото у кого-то из почтенных горожан. Его задержали. Допросили. После двухчасового допроса он понял, что надо как-то выкручиваться, и намекнул на то, что выдумал сказку о двух килограммах, чтобы в баре его приняли за важную персону, – только так ему удалось оправдать ту горсть, с которой он появился в салуне. На его счастье, танцовщица одного из салунов на главной улице случайно опрокинула лампу во время выступления, отчего загорелось пол-улицы. Тогда в городе еще не было пожарной команды, и на полицию навалилось столько работы, что в конце концов они позабыли про несчастного беднягу.

– Худо дело…

– Хуже некуда. Так и заканчивается эта история. Стояло уже начало декабря, а прождать семь месяцев в этом месте, где все считали его подозрительным пьяницей, чтобы весной вернуться на запруду, было нашему пареньку уже не под силу. И вот он пустился в дальнюю дорогу обратно в Омаху, разочарованный и затаив злобу в душе.

– А как же золотая запруда?

– Тайна, покрытая мраком. Сын торговца скобяными товарами так никогда туда и не вернулся. А может, и вернулся, но это маловероятно. Теперь там проходит туристический маршрут для любителей приключений из салунов. Должно быть, кто-нибудь все же нашел золото, возможно канадское правительство. А может, и нет. Золотая лихорадка продлилась недолго, всего пару лет после этого. Поди узнай.

Мы оба замолчали. У Дюймовочки вид был очень серьезный, казалось, она мучительно размышляет над услышанным, пытаясь обнаружить в нем какой-то иносказательный смысл, который от нее ускользал. Воспользовавшись этим, я заказал себе буженину по-ламанчски. Дюймовочка больше ничего не хотела, даже отказалась от десерта.

– Слушай, а ты точно мне мозги не пудришь?

– А зачем мне?

– Потому что тебе это нравится. Уж я-то знаю.

– Знаешь, кто рассказал мне эту историю? Грег Фарнсуорт-младший, единственный сын, который годы спустя родился у того чокнутого парнишки. Пару недель я работал на его бензозаправке в предместье Авроры, в ста пятидесяти километрах от Омахи.

– Вот как… А я и не знала, что ты работал на бензозаправке…

– Только однажды, летом восемьдесят шестого. Мне нужно было несколько долларов, чтобы продолжить путешествие в Денвер, а ему нужна была пара хороших рук, чтобы навести порядок. По вечерам я обычно присоединялся к нему и старой Энни, чтобы выпить холодного лимонада на крыльце его дома. У них не было детей, которым они могли бы рассказать о своих сварах, и они пользовались возможностью, которую предоставлял им проезжий иностранец.

– А откуда ты знаешь, что это правда? Мне так она по-прежнему кажется похожей на рассказ Джека Лондона.

– Дюймовочка, пожалуйста… Неужели ты думаешь, что двое стариков, каждый из которых одной ногой стоял в могиле, стали бы выдумывать какую-то историю исключительно из удовольствия обмануть меня? Тот человек преклонялся перед памятью о своем отце, он рассказал мне о его приключении, чтобы оно продолжало жить, а не умерло вместе с ним. И похоже, я показался ему достойным слушателем. Именно я, проезжий постоялец. Он посвятил меня во все подробности, назвал все имена людей и мест, даты… Возможно, я напомнил ему того чокнутого, который отправился на Север в поисках необыкновенных перспектив, кто знает… Мало того, он показал мне золото, хранившееся в шляпе. Он берег его вместе с кроличьими шкурками и походными мешками отца как реликвию.

– Правда?!

– Коричневая широкополая шляпа, помятая, но жесткая, словно приобретшая новую форму в суме, и золото в ней. Песок действительно был золотым, он блестел, переливался… Он прилипал к влажной руке сверкающими крупинками, точь-в-точь как тончайший грим. Это одно из моих самых трогательных воспоминаний – та золотая пыльца.

Кругом было тихо. Только дрова потрескивали в камине. Все приняло такой серьезный оборот, что я почувствовал необходимым выкинуть какую-нибудь глупость. В качестве неотложной меры я по-негритянски выпятил губы, надул щеки, вытаращил глаза и начал неуклюже раскачиваться на стуле, подражая хореографии Джорджи Дана.

– Когда люди кругом ругают меня
и говорят, что я живу без царя в голове,
то никому не приходит на ум,
что у меня премиленькая кофейная плантация.

– Ну что, теперь по глотку марочного шампанского и по чашечке кофе, договорились?

Дюймовочка снова заулыбалась.

– Нет, погоди… Сначала изобрази Пилота Гав-Гав. Дав слово, держись.

Чтобы доставить ей удовольствие, я наскоро скорчил физиономию Пилота Гав-Гав и подозвал официанта. Под конец ужина мы оба сникли, да иначе и быть не могло: мы томно потягивали шампанское, болтали о том о сем, но было ясно, что необходима смена декораций. Я спросил счет – восемь тысяч с чем-то, значительно меньше, чем я ожидал, – и мы попытались выйти. Я говорю «попытались», потому что, пока мы ужинали, в зал вошла еще одна пара и села за столик – так, что я, в отличие от Дюймовочки, мог их видеть, она же заметила их, только когда мы встали, чтобы идти.

– Тони, Хисела! Вот здорово, тыщу лет не виделись!

Вот паскудство. Когда Дюймовочка встречает кого-нибудь в ресторане, считай, что все накрылось. Она всегда тыщу лет их не видела и всегда старается оказаться в курсе самых последних событий. Вот они узнали друг друга, и парочка – лет за тридцать, похожая на бездетную семью, которая еще выбирается в ресторан посреди недели, – приветствует приближающуюся Дюймовочку, демонстрируя пышный набор исполненных энтузиазма жестов. Я сразу учуял, что посиделки теперь затянутся надолго, и решил прибегнуть к обходному маневру.

– Эй, крошка, я сейчас описаюсь. Сбегаю-ка я в туалет, пока ты здороваешься со своими друзьями, а потом подожду в машине, ладно?

Она согласилась и, не обращая на меня ни малейшего внимания, направилась к столику, за которым расположилась парочка, в радостно-возбужденном состоянии.

Я не пошел в туалет, потому что вовсе не собирался описаться, а просто вышел во двор. Было жарко. Последние весенние вечера. Мы были достаточно далеко от Барселоны, чтобы видеть звезды. Звезды и запах дыма всегда предрасполагают к буколическому, воздыхательному настрою. Я подошел к Черной Бестии, щелк – забрался внутрь, открыл окно и растворился в треске сверчков и дремотном состоянии, охватывающем человека после ужина.

Брат Бермехо

Возможно, внутренние пропорции Бестии безупречны для гонок по автостраде, однако довольно трудно нормально уснуть на сиденье, которое заставляет тебя скрючиваться в позе пилота. Но даже так, обливаясь потом, я погрузился в промежуточное между сном и явью состояние, стараясь выстроить пиликанье сверчков на размер четыре четверти, который распадался, как только чьи-либо шаги по гравию или шум мотора проезжающей по шоссе машины будили меня. Временами, набрав полную грудь прохладного вечернего воздуха, я испытывал это несказанное удовольствие – вновь почувствовать себя самим собой. Наконец мне приснилось, что я еду на огромной скорости по безлюдным горным дорогам, окруженный роями мошек, выхваченных светом фар, все к одной и той же дальней долине, которая ждала меня там, внизу, со своими деревенскими домишками и мягчайшими перинами кроватей длиной метр девяносто, на которых я в конце концов смогу выспаться всласть.

Из транса меня вывело невыносимое ощущение удушья, и я замахал руками, стараясь освободиться от чего-то, что сжимало мне ноздри, как пинцет. Полностью проснувшись, я увидел Дюймовочку, хохочущую за окном машины.

– Куда ты провалился? Я думала, ты в туалете.

– Дюймовочка, черт тебя побери, не делай больше так, ладно?

– Чего?

– Не зажимай мне нос, когда я сплю. Терпеть этого не могу.

– Хорошо, только не сердись.

– Ладно, только так больше не делай. Я славно уснул, а ты перекрываешь мне кислород. Знаешь, какой это облом?

Я развернул машину, и Дюймовочка, нахмурившись, забралась на пассажирское сиденье. Теперь она строила из себя обиженную, чтобы загладить неловкость.

– Что, поехали? – спросила она.

– Сколько времени?

– Второй час.

– Второй? Сколько же ты трепалась со своими дружками?

– Да не знаю. Я думала, что ты пошел в туалет и скоро вернешься.

– Я сказал, что буду ждать в машине, просто дело в том, что, когда тебе чего-то не хочется, ты притворяешься, что не слышишь.

Она ничего не ответила. Вид у нее по-прежнему был насупленный. Я попробовал заговорить примиряющим тоном.

– Давай, включи кондиционер.

– Включай сам, дон Совершенство. Не знаю, где он.

– Черт, Дюймовочка, не будь такой злюкой. Видишь картинку? Красная – обогрев, синяя – кондиционер.

– Вот ты и нажимай. Хотела бы посмотреть, как ты ищешь эти кнопки, когда мы мчались по шоссе, как ракета.

– Ты сама сейчас взорвешься, как ракета. Валяй, поставь музыку. Сама найдешь кнопку, Лился моя Белоснежная, или мне поискать?

Дюймовочка развернулась и стукнула меня по плечу: вот тебе.

Хороший знак.

Я тронулся с места, и, сделав разворот, мы медленно покатили по Национальному шоссе. Дюймовочка просмотрела содержимое коробки с дисками и вытащила сборник хитов Дины Вашингтон. «Mad about the boy»[20] окончательно растопил лед, и мы разговорились.

– Кто это были такие?

– Тони и Хисела? С ней мы вместе учились. Ты их не знаешь.

Не переходя за сто двадцать, мы ехали в сторону Барселоны, Дюймовочка подробно рассказывала мне про свои отношения с Хиселой, я слушал без особого интереса, а Дина Вашингтон делала все возможное, чтобы создавать шикарный фок. Подъезжая к дому, я свернул на Никарагуа и на минутку остановился в двойном ряду напротив офиса банка на Травесере. Настал новый деловой день; я не знал, имеет ли какие-либо ограничения карточка моего Неподражаемого Брата, но если несколько часов назад она, не пикнув, выдала мне сто банкнот, то и сейчас ничто не мешало выудить еще сто.

Все прошло хорошо. Дюймовочка вытаращила глаза, увидев столько бумажек.

– Зачем тебе сразу столько денег?

– Вижу, что история паренька из Омахи ничему тебя не научила, Лилея.

– Если ты не перестанешь называть меня Лилеей, я огрею тебя сумкой.

Мы снова забрались в Черную Бестию и сделали огромный крюк, который приходится делать на машине, чтобы проехать пятьсот метров, отделяющих нас от бара Луиджи. Припарковаться пришлось в тройном ряду, на свободном месте, которое оставили бесчисленные такси и жандармский фургончик (иногда Леонсио и Тристон заявляются на фургончике). Роберто из-за стойки увидел, как мы паркуемся, и у него вырвалось «ё-моё!», слышное даже снаружи бара. Он тут же, не снимая фартука, вышел на улицу и направился к Бестии, глядя на нас выпученными глазами, когда мы встретились посреди улицы. Мы с Дюймовочкой продолжили свое шествие к бару, но визгливый возглас Роберто привлек внимание клиентов за стойкой. Пять или шесть таксистов, Леонсио и Тристон, пьяные завсегдатаи и некий человек художественной наружности, еще не до конца отпустивший шевелюру, образовали в дверях живой заслон, глядя, как Роберто описывает круги вокруг машины. Нам с Дюймовочкой удалось преодолеть стену любопытствующих, и Луиджи бросил на нас косой взгляд – на этот раз относящийся скорей ко мне, чем к Дюймовочке, – но воздержался от комментариев по поводу моего внешнего вида, решив прежде вызнать, за каким чертом я так вырядился. Вскоре за тем появился и Роберто с блуждающим, отсутствующим взглядом.

– Пресвятая Дева! Это же «лотус-эспри» – машина Джеймса Бонда!

Это заставило всех окончательно проникнуться важностью появления такого необычного механизма, и вся орава накинулась на нас, требуя объяснений. Когда я в первый раз увидел Багиру, она сразу показалась мне достойной человека с лицензией на убийство, но я не знал, что это действительно одна из машин Джеймса Бонда.

Я почувствовал, что моя обязанность – свести инцидент к минимуму.

– Я думал, что у Джеймса Бонда «астон-мартин»…

Но Роберто был вне себя от волнения.

– Не-е-е-т! Это когда его еще играл Шон Коннери! А Роджер Мур водил «лотус-эспри». Вы что, не видели «Шпион, который меня любил»? Помнишь, там он еще бросается в море на белой спортивной машине, которая превращается в подводную лодку? Вот-вот. Но это последняя модель V8GT девяносто седьмого года. А ты смотрел «Основной инстинкт»?

– Нет, но я смотрел «Моченые фрикадельки».

Посетители бара унт поразвесили, слушая обрывочную информацию Роберто, поражаясь его обширной эрудиции в области автомобилизма, хотя вся эта эрудиция была почерпнута исключительно в кинозалах. Подобного рода сведения просто распирали Роберто.

– И еще ее снимали в «Красотке»… Это же классика, супермашина, бриллиант… Пятьсот пятьдесят лошадиных сил, мотор с двумя турбинами, тридцать два клапана, разгоняется с места до ста километров за четыре и девять десятых секунды, скорость – до двухсот семидесяти двух километров в час, электронное управление…

Таксисты начали поглядывать на меня со смиренными лицами обладателей дизельных «Толедо», раскрашенных, как машинки из мультика, и я решил поскорее заткнуть Роберто рот. Вытащив ключи, я помахал ими у него перед носом.

– Хочешь прокатиться?

Роберто уставился на ключи, как сомнамбула. Сначала я решил, что это от удивления, но мало-помалу лицо у него как-то съежилось, вид стал пришибленный, и с бесконечной печалью онаниста в голосе он пробормотал:

– Такая штука… у меня прав нету.

Реакция последовала секунды через две. Как только Луиджи выдохнул свое хриплое астматическое «ха», вся компания взорвалась смехом. Один из таксистов, не в силах сдержаться, схватил Роберто за голову и влепил ему сочный поцелуй в лоб, что только удвоило всеобщее веселье вокруг бедного клоуна, который, понурив голову и вытирая руки о фартук, вернулся за стойку. Воспользовавшись суматохой, мы протиснулись вглубь бара и заняли столик. Прежде чем сесть, я спросил Дюймовочку, что ей заказать. «Виски со льдом. Сегодня тянет напиться, хорошо бы только, чтобы голова с утра не трещала». Я спросил у Луиджи «Вишофф» для себя и виски для Дюймовочки. Не знаю, чувствует ли Васкес Монтальбан какую-либо ответственность, но подозреваю, что именно по его вине всякая мелкая сошка просит солодовый виски, когда хочет показаться изысканной. В общем… Луиджи принес мой «Вишофф», свою «Куба либре» и олимпийский нектар для Дюймовочки и присел с нами, готовясь подвергнуть меня второму допросу за ночь.

– Ладно, а теперь не будешь ли ты так любезен объяснить мне, какого черта все это значит: эта машина и твой бордельный постмодернистский видок.

Я легонько стукнул Дюймовочку по коленке под столом, чтобы она мне не мешала. Она свирепо посмотрела на меня, словно говоря: «Посмотрим, как-то ты теперь выкрутишься», но промолчала.

– Празднуем нашу годовщину, – ответил я.

– Годовщину?… Годовщину чего?

– Сегодня двадцать лет, как мы познакомились. – Это была почти правда: мы с Дюймовочкой познакомились в Иоаннову ночь, если и не двадцать, то десять с длинным-предлинным хвостиком лет назад. – И мы решили отпраздновать это, воспользовавшись предложением радиопрограммы, которая оплачивает все расходы романтической ночи при условии, что на следующий день ты выйдешь в эфир и расскажешь обо всем, что натворил. Нам дали напрокат машину на выбор, оплатили ужин и выпивку в любом месте и зарезервировали номер в гостинице «Хуан Карлос I».

– Не пудри мне…

– Так что если завтра вечером включишь «Радио „Любовь"», то услышишь, как мы рассказываем о твоем баре. Программа начинается в полночь и называется «Какая ночь в такой день». Хочу рассказать, какой шум поднялся из-за «лотуса», публике это понравится. Хочешь, скажу что-нибудь конкретное о твоем баре: допустим, какие дивные у тебя закуски? Пользуйся: бесплатная реклама.

– А пошел ты… Думаешь, так я и поверил?

– Ах, не веришь? Тогда посмотри: на улице стоит доказательство, способное разогнаться до ста километров за четыре и девять десятых секунды. Откуда, по-твоему, мы его взяли? Знаешь, сколько стоит прокат такой развалюхи на одну ночь?

– Без разницы. Не верю, и все тут.

– Мы могли бы поехать к Оливеру Харди распить бутылочку «Дом Периньон», но вместо этого притащились сюда поделиться с тобой своей радостью, а теперь ты говоришь, что я вру.

– Вижу, вижу, что приехал. А теперь станешь клянчить у меня денег и говорить, что заплатишь завтра, когда радиопрограмма погасит твои расходы.

Я осторожно порылся в кармане, вытащил тугую пачку банкнот, повертел ее перед носом Луиджи и положил на столик пару синеньких.

– Официант, сдачи не надо.

– Умолкни. И то сказать – откуда у тебя такое? Вишь ли, Дюймовочка, если бы ты рассказала мне про радио, я бы поверил.

Не в силах сдержать улыбку, Дюймовочка посмотрела на меня, потом снова перевела взгляд на Луиджи и закивала с таким видом, который не мог бы убедить никого на свете. Луиджи торжествующе встал из-за столика, оттянув нижнее веко указательным пальцем. Я пожал плечами, глядя на Дюймовочку, которая ответила мне лукавым взглядом, позаимствованным из итальянской музыкальной комедии.

– Ну-ка, что теперь скажешь? И ты еще хочешь, чтобы я верила твоим историям о золотоискателях, когда ты травишь байки про индейцев на каждом углу?

– Никогда не пойму, что за мания у вас у всех непременно знать правду.

Тут начался получасовой философский спор, который не стоит описывать. Достаточно сказать, что мы выпили еще по порции «Вишоффа» и виски, и Дюймовочка, учитывая выпитое за ужином вино, бокал шампанского и пару рюмок ликера, стала заводиться. Прошло всего-то ничего, а часы над стойкой уже показывали два, и я подумал, что настало время приняться за работу, прежде чем запруда замерзнет.

– Слушай, Дюймовочка, мне пора. Ты знаешь, в чем дело.

– Ка-а-а-к? Уже-е-е? Нетушки, теперь я домой не поеду… Я буду тебя сопровождать, у всех детективов есть помощники, разве нет?

– Но это может оказаться скучно… Возможно, мне придется провести всю ночь, сидя в машине.

– Ну, заснуть я тебе не дам. Прихватим какую-нибудь выпивку, включим музыку и устроим в «лотусе» шурум-бурум, идет?

Я быстренько все прикинул. В голове у меня царил полный бардак, но, зная Дюймовочку, я понимал, что доставить ее домой займет у меня не меньше двух часов. Стоит ей захотеть, и она – королева саботажа, она выдумала бы тысячу способов растянуть прощание. Кроме того, черт побери, мне тоже не светило проторчать одному в машине, как бы она ни походила на машину Джеймса Бонда, поэтому я сделал вид, что уступаю против воли, и пошел к стойке в поисках Луиджи.

– Слушай, мне нужна бутылка виски, бутылка водки, которую ты хранишь для меня в морозилке, и пакет льда. Плачу на месте.

– Ты что, сдурел? Сколько же мне с тебя брать?

– Не знаю. Столько же, сколько бы ты взял, если бы продавал мне все это в розницу.

– Тогда тридцать штук…

– Заметано. Держи. На здоровье.

Он повернулся, вышел из-за стойки и направился в заднюю часть бара, сердито бормоча что-то сквозь зубы. Вскоре он вернулся с бутылкой водки. Достав с полки бутылку виски, он выставил их передо мной на стойку, всхрапнув так, что из ноздри у него выкатилась сопля.

– Завтра принесешь мне две такие же, по крайней мере такие же полные.

– Годится. Еще мне нужен пакет льда и два стакана.

– А откуда я тебе возьму пакет льда? Ты что, решил, что здесь бензоколонка?

– Ну, дружище, раз уж ты такой понятливый, объясняю: возьми хорошую пригоршню льда и брось в любой пакет. И получи десять кусков за вчера и за сегодня.

– За сегодня и за то, что ты брал вчера утром? Ты мне должен еще за чашку кофе и пачку «Дукадос».

Память у Луиджи просто потрясающая.

Мы вышли из бара с пакетом выпивки и направились к Бестии. В Дюймовочке снова проснулась охота ласкаться, и она попыталась обнять меня. Внимание. Я подумал, что мне подобает действовать пожестче. «Черт, Дюймовочка, ты сегодня так на мне и виснешь». Она снова наградила меня увесистым шлепком и отодвинулась, изображая оскорбленное королевское достоинство. Мы залезли в машину и молча доехали до Жауме Гильямет, миновав дом номер пятнадцать. Я свернул налево, на Травесеру, и остановился во втором ряду в нескольких метрах от угла.

– Подожди капельку, я через пару могут вернусь.

– Ты куда?

– Отлить.

Выйдя из машины, я углубился в переулок; свернув за угол, я пошел к дому, засунув руки в карманы, как человек, который назначил кому-то встречу и ходит взад-вперед, чтобы убить время. Света в доме то ли вообще не было, то ли из-за плотно закрытых ставен он был не виден с улицы. На мгновение я задержался перед калиткой в сад, повторяя номер с развязавшимся ботинком, и убедился, что красная тряпица, как всегда, болтается на столбе. Затем, уже не скрываясь, я выпрямился, не спеша отвязал тряпицу, положил ее в карман и, развернувшись, зашагал обратно к машине.

Как только я свернул за угол и увидел мигающие задние огни Бестии, до меня одновременно донеслось приглушенное улюлюканье полицейской машины, которое громогласно доносилось из кабины. Чей-то силуэт, раскачивавшийся на сиденье, как персонаж кукольного мультика, убедил меня в том, что Дюймовочка уже вкусила от последней бутылки виски.

– Ты что, с ума сошла? Знаешь, который час?

– У-лю-лю! О-ля-ля! У-лю-лю!

– Дюймовочка, ради бога, ведь окна открыты!

Забравшись в кабину, я тут же приглушил звук.

Дюймовочку обуял бес лицедейства, и притворным голосом укрощенной строптивицы она произнесла:

– Фу, парниша, с тех пор как у тебя завелись денежки, ты что-то стал больно паинькой… У-лю-лю! Лю-лю-лю-лю-лю-лю…

Не переставая кривляться, она перешла на издевательский шепоток. Я включил мотор, намереваясь свернуть на первом же перекрестке.

– Дюймовочка, если ты не утихомиришься, то сорвешь мне весь план. А он стоит пятьдесят кусков.

– Простите, сеньор, я больше не буду.

Внезапно, будто ее подменили, она посерьезнела и стала крутить ручку приемника, пока не напала на станцию, передававшую классическую музыку. Звучала какая-то барочная пьеса, торжественная – дальше некуда, и Дюймовочка принялась дирижировать квартетом с помощью воображаемой палочки, напустив на себя вид монахини, охваченной религиозным экстазом. Я невольно улыбнулся, и, похоже, она только того и дожидалась, потому что сразу перестала притворяться, что распоряжается этой лабудой, и ущипнула меня за пухлую щеку: «Ой, какой большой мальчик!» – «Дюймовочка, пожалуйста, возьми себя в руки». Но управы на нее не было, стоит ей обнаружить, что мне что-то не нравится, как она готова повторять это до изнеможения. Я решил сосредоточиться на собственных мыслях, ожидая, пока ей не надоест щипать меня. Проехав по Жауме Гильямет, я так и не нашел ни единого места, где бы припарковаться, но в полусотне метров от дома стояли два постоянных заграждения, отмечавшие въезд в какую-то авторемонтную мастерскую; «Обновление кузовов и покраска» – гласила вывеска. Там-то я и пристроил Бестию; маловероятно, что кому-то взбредет в голову покрасить машину в два часа ночи. С этой точки можно было контролировать вход в дом, а расстояние и падавшие от фонарей тени делали наше присутствие ненавязчивым, хотя Дюймовочка вдруг распелась – это значило, что у нее наступила третья стадия опьянения. Она мигом переключилась на поп-программу, по которой гоняли что-то вроде модернизированного рэгги.

– Ну что, приехали? А я-то думала, что мы еще прокатимся на Черной Бестии с ветерком: фью-и-ть!.. Да, а за чем мы должны следить?

Я показал.

– За этим домом с садиком? Да это развалина какая-то!

– Именно. Знаешь, сколько можно заработать, построив на этом участке многоквартирный дом? А ты прикинь: шесть этажей по две квартиры на площадке, по сорок миллионов каждая. Двенадцать на сорок?… Четыреста восемьдесят лимонов.

– Ну, а мне больше нравится так: садик, деревца.

– Разве не ты сказала, что это развалина?

– Да-а… но тут можно было бы немного прибраться, привести в божеский вид… Ладно, выпьем по рюмашке? Тебе чего?

– Дай-ка мне бутылку водки.

– Из горла? Не-е-т, я буду пить свой виски как полагается, из высокого стакана, со льдом…

Она бросила в стакан три кубика льда и налила виски так, что он покрыл их почти с верхом. Двойной, по всем правилам. Я попробовал пить прямо из бутылки, но, поскольку дозатор выдавал жидкость по капелькам, а очень низкая крыша Бестии мешала до упора задрать локоть, мне пришлось тоже воспользоваться стаканом с парой кубиков льда. По радио зазвучала «Can you see her?» в исполнении Майка Хаммера. Слушая эту песню, я всегда пребываю в растроганных чувствах, а когда под боком Дюймовочка, это опасно, поэтому я на всякий случай одним глотком допил водку. Водка смягчает сердце, но она же смягчает и письку, которую в данный момент более всего надлежало расслабить, так что я снова налил себе приличную дозу антиафродизиазисного напитка и стал прихлебывать его мелкими глоточками.

– Слушай, Пабло, а хорошо нам вдвоем, правда?

Боже правый. Воздушная атака.

– Что ты хочешь сказать этим «хорошо»?

– Ну, что мы смеемся… и хорошо проводим время… не знаю. Вот, например: разве можно с моим мужем пить виски в машине в два часа ночи?

– Потому что твой муж – нормальный человек.

– Нормальный? Тебе кажется нормальным, что он оставляет меня одну, и я должна звонить тебе, чтобы ты меня развлекал?

– Ну вот, сама видишь: теперь мы вместе не потому, что нам хорошо, а потому, что он бросил тебя одну.

– Не убалтывай меня, я совсем не то хотела сказать. Эй, послушай, это же песня из «Grease».[21]

Действительно, радио без всякого перехода переключилось с Майка Хаммера на «Summer Love» Оливии и Траволты. Но так просто Дюймовочку было с толку не сбить.

– Знаешь что? Мне кажется, что если бы мы с тобой поженились, то теперь были бы нормальной семьей со своим гнездышком и двумя детишками… Уверена, мы были бы счастливы.

– Не глупи, Дюймовочка. Это в тебе виски говорит. Вспомни лучше, какие фортели мы выкидывали.

– И какие же?

– Какие? Не знаю, помнишь ли ты или нет, но однажды мы прожили две недели под одной крышей и только и делали, что ссорились. Поженись мы тогда, мы бы друг друга возненавидели. Ты хоть наголо побрейся, хоть вымажься с ног до головы, все равно в душе ты старомодная домохозяйка. А я пью по-черному, мне нравятся шлюхи, я целыми днями сплю, и меня в дрожь бросает от одной только мысли о восьмичасовом рабочем дне. Вместе мы не прожили бы и года.

– А вот и нет. Поженись мы сейчас, ты вел бы другую жизнь.

– Видишь? Ты принимаешь меня за кого-то абсолютно другого, выдаешь желаемое за действительное, подменяешь меня настоящего своими фантазиями.

– Опять несешь какую-то чушь и усложняешь себе жизнь. Ты всегда-а несешь какую-то чушь и усложняешь себе жизнь.

– Усложняю себе жизнь? Потому, что избегаю всякой ответственности? Я думаю, это, наоборот, способ упростить ее.

– Так кажется, но избегать ответственности – это всего лишь более заумная манера усложнять себе жизнь.

– Да? Так вот, я сказал бы, что теперь это ты несешь чушь.

– Сам виноват, ты вечно передергиваешь мои слова. Если бы ты обращал поменьше внимания на разную ерунду…

– Это кто это обращает внимание на разную ерунду? Ты ведь не вышла за меня. Нет, ты вышла за Хосе Марию, и тут уж ничего не попишешь. И если у тебя с ним проблемы, то это не потому, что он не похож на меня; тебе как раз нужен человек такого типа: серьезный, трудолюбивый, всегда в рамках. Дело в том, что Хосе Мария настолько в рамках и такой трудолюбивый, что не может попусту терять время с тобой, и этому не поможешь, связавшись с первым попавшимся пустозвоном. И потом, я тоже не могу терять время попусту – ни с тобой, ни с кем еще.

– Ты не просто «первый попавшийся пустозвон». И потом: как это у тебя кет времени, чтобы терять его попусту? Сколько этого самого времени мы провели вместе?

– Но только сверхурочные часы.

– Это еще что значит?

– А то, что провести вместе несколько часов – это ладно, но я видеть тебя не смогу завтра утром, когда проснусь с диким похмельем и у меня будет одно-единственное желание: тихо выкурить косячок. Начнем с того, что ты даже не позволила бы мне со спокойной душой поблевать сегодня ночью в спальне. И ты все соки из меня выжмешь ради того только, чтобы я клал грязное белье в корзину, задолбаешь меня потому, что я, видите ли, гублю в себе талантливую личность и не поддерживаю контактов с родственниками, заставить меня отпустить усики под Эррола Флинна, каждый год поздравлять тебя с днем рождения и заботиться о твоих оргазмах. Такова супружеская жизнь. Тебе, может, это и нравится, а мне – нет. Я сторонник того, чтобы каждый сам носился со своими оргазмами и днями рождения и не донимал ими ближних.

– Вот почему ты никого по-настоящему не любишь.

– Возможно. Мне стоило такого труда полюбить себя самого, что у меня совершенно нет никакой охоты дергаться ради кого-нибудь еще.

– В этом вся твоя проблема.

– Слушай, Дюймовочка, если тебе хочется поиграть в психоаналитика, то предупреждаю, что я тоже знаю правила. И потом, если уж ты решила выступать в роли истца, то сначала подрочи мне хорошенько или дай погладить твои грудки. Если уж я вынужден терпеть неудобства сожительства с женщиной, то хотелось бы воспользоваться кое-какими преимуществами.

– Свинья.

Самая страшная моя ошибка была в том, что я заговорил с ней всерьез. Ведь мне же надо было в первую очередь думать о безопасности своего Неподражаемого Брата, здоровье своего папеньки и о душевном равновесии своей маменьки, следя за домом, достойным рассказа Эдгара По, сидя в нелепой машине, словно взятой из фильма-экшн. А Дюймовочка между тем накачивалась виски, стараясь убедить меня, что я патологический эгоист только потому, что гипотетическая мысль жениться на ней не казалась мне такой уж блестящей.

Я снова был сама непроницаемость. Наклонившись к ней, я погладил ее по плечу.

– Ладно, Дюймовочка, будет тебе, давай, подрочи мне немного.

– Оставь меня в покое, я на тебя сердита.

Я провел рукой по ее ляжкам.

– Хорошо, я сам подрочу, только дай мне потрогать у тебя между ног, чтобы настроиться. Ты в трусиках?

– Пабло, успокойся! Я сейчас закричу…

Она пихнула меня и постаралась напустить на себя серьезный вид, но по всему было заметно, что она вот-вот сдастся. Я принялся шептать ей на ухо с аргентинским акцентом:

– Эй, малышка, похоже, у тебя там уже хлюпает… Чуешь, где теперь бьется твое сердечко?

– Пабло-о!

– Ну иди ко мне, голубка, я твой доктор, хочу проверить у тебя давление, дай-ка мне сунуть туда пальчик, и я скажу, какое у тебя верхнее и какое нижнее.

Тут она не выдержала. Наклонилась, сжала ноги, чтобы не дать разыграться моим шаловливым ручонкам, и стала сдавленно покрикивать, как бы похохатывая. Торжествуя, я взял у нее стакан и хорошенько плеснул в него виски. Освежив заодно и свою водку, я снова уселся в позу пилота гоночной машины. Атака получилась затяжная: достаточно было сохранять выражение лица профессионального соблазнителя, короля танго, вздернув бровь и осклабившись, чтобы Дюймовочка снова стала сдавленно всхлипывать.

– Ах ты моя рыбонька!

Теперь уже Стиви Уандер озарял саншайнами наши лайфы, меж тем как я сменил маску Родольфо Лангостино, изобразив слепого певца с всклокоченными волосами, завороженно прислушивающегося к звукам своего синтезатора. Дюймовочка была уже в полном отпаде и смеялась всем моим штукам. Вот и хорошо. Затем прозвучал «With or without you» в исполнении «Ю-Ту», под которую я изобразил глубокомысленного и самовлюбленного профессора, а сразу вслед за ней – «Ламбада» (диджей, должно быть, был пьян не меньше Дюймовочки). Я сделал радио погромче и открыл дверцу, чтобы всласть подрыгать хотя бы одной ногой. Дюймовочка последовала моему примеру, и начались танцульки. Разворот на Молинс не заставил Бестию потерять равновесие, но создатели «лотуса» вряд ли рассчитывали на разгул танцевальной стихии, поэтому исполняемая на пару ламбада угрожала системе амортизации. Кончилось тем, что Дюймовочка выскочила из кабины и стала потрясать бедрами прямо посреди улицы, причем все более яростно, словно хотела порастрясти все свои лобковые кости. Думаю, что больше жидкости оказалось на кожаной обивке сидений, чем в наших желудках, так что мы закончили танец, одолеваемые гладиаторской жаждой, и тут же снова схватились за бутылки. «Bad moon rising» «Криденс» заставила нас сбавить обороты, a «Knocking on the Heaven's Door» окончательно нас успокоил. Я прикинул, что Дюймовочка заглотила шесть или семь нормальных порций виски: еще несколько минут, и ее должен был сморить сон. Я способен выпить литр водки за два-три часа, не теряя присутствия духа, так что мне хватило завода не уснуть до утра. Включив кондиционер, я выключил приемник. Дюймовочка запротестовала. Тогда я попробовал поставить компакт-диск симфонии «Из Нового Света», который нашел в передвижной дискотеке The First. Медленное развитие основной темы и успокоительное дуновение искусственного ветерка подействовали на Дюймовочку усыпляюще. Я сказал, чтобы она сняла туфли – так удобнее, – и она меня послушалась. Я тоже скинул ботинки.

Пока моя импровизированная напарница дрыхла, я устроился поудобнее со своей водкой, отхлебывая осторожно, так, чтобы льдинки не звякали в стакане. Сделав музыку чуть потише, я стал смотреть наружу. Забавно, однако сейчас, ночью, этот участок улицы не выглядел таким унылым, возможно, потому что ночью тишина и покой, включая безлюдье, – явление нормальное и не привлекает внимания. И все же вид этого островка абсурда в самом центре города напомнил мне о деле, в которое я ввязался. Была пятница (вернее, уже суббота), прошло всего два, пусть три дня с тех пор, как The First позвонил мне, чтобы поручить эту работу, однако у меня было ощущение, что прошли уже долгие недели. Слишком много новостей за такое короткое время – я привык к более медленному ритму. Я решил мысленно восстановить события этих трех дней, чтобы освежить память, затуманенную алкоголем, недосыпом и до предела сжатыми событиями. Может, еще и для того, чтобы развлечь себя в оставшуюся до рассвета пару часов. Я постарался вспомнить все, включая недавний получасовой провал: повествование должно было получиться насыщенным, минута за минутой, как я и вел его вплоть до этого момента.

Час спустя, когда я еще не успел до конца восстановить события четверга (мне припоминалась Бокерия и неподражаемая Царица Морей), я вдруг заметил, что дверь дома номер пятнадцать открывается. Открывается!

Я протер глаза и придвинулся к лобовому стеклу, чтобы лучше видеть. Из дома, оставив дверь полуоткрытой, вышел щуплый коротышка, лысый, сгорбленный, я разглядел даже крючковатый нос и цепкие, узловатые пальцы. На нем была какая-то широкая накидка, возможно, коричневатый плащ, достававший ему до икр. Старичок не стал терять время зря: он немного раздвинул заросли плюща, частично скрывавшие фонарный столб, и, как мне показалось, отсутствие красной тряпицы здорово раздосадовало его. Он резко отпустил плющ, подбоченясь, посмотрел направо, налево и вернулся в сад, так и не закрыв дверь. Я подумал, что, возможно, настал подходящий момент: можно было проехать вперед и оглядеть садик, но тогда мне пришлось бы проследовать до ближайшего светофора и объехать квартал, из-за чего я мог бы не уследить за дальнейшими перемещениями человека. Я выключил музыку и стал ждать. Не прошло и полминуты, как человечек снова появился. В руке он нес красную тряпицу. Встав на цыпочки, он привязал ее к столбу, отступил на несколько шагов, словно проверяя, все ли в порядке, снова посмотрел направо и налево, оглядел балконы домов напротив и опять скрылся в саду, плотно прикрыв за собой калитку.

Я повернул запястье Дюймовочки, на котором она носила часы, и посмотрел, сколько времени. Ровно пять. «Заутреня», – подумал я, сам не знаю почему, возможно, потому, что этот лысый урод чем-то напоминал монаха. Мне припомнился преподаватель математики из братства Святой Марии – брат Бермехо. Правда, у него немножко ехала крыша, но человек он был неплохой. Потревоженная Дюймовочка открыла глаза и потянулась.

– Едем, Лилея.

– Куда? Зачем?

– Едем спать. На сегодня работа закончена.

– М-м-м-м… Что-нибудь раскопал?

– А как же, с такой-то напарницей.

Я попрощался со Спящей Красавицей у ее парадной и подождал, пока она исчезнет за стеклянной дверью, направляясь к лифтам. Видок у нее был, как после инициации в элевсинские мистерии, и я подумал, что уж лучше бы добряк Хосе Мария спал. Расставшись с Дюймовочкой, я поленился возвращать Бестию на парковку и попробовал наудачу найти свободное местечко на улице, поближе к дому. В конце концов, The First должен был застраховаться от всех мыслимых и немыслимых напастей, включая голубиные испражнения. Я отыскал местечко метрах в двадцати от своего подъезда; его оставил для меня один из тех эксцентричных типов, которые встают в пять утра. Прихватив бутылки и стаканы, я поднялся к себе. Спать не хотелось, я, очевидно, недопил, и к тому же у меня было ощущение, что я бросил какое-то дело на полдороге. Раздевшись до подштанников и носков, я допил оставшиеся четверть литра водки, свернул косячок и снова стал восстанавливать события с вечера четверга вплоть до настоящего момента.

Только закончив повествование, когда солнце стало отбрасывать блики от пустой бутылки, я отважился на приключение с непредсказуемым исходом и улегся спать.

Челюстно-лицевая патология

Дюймовочка вознамерилась показать мне нечто чрезвычайно интересное, каким-то образом связанное с одним из ее приятелей. Больше она мне ничего не сказала, просто взяла за руку и повела по незнакомым улицам (при этом мы оставались в Барселоне, на что недвусмысленно указывали вонь и шум транспорта). Мы подошли к воротам общественного сада для гуляний, обнесенного решеткой. Войдя, прошли по широкой дорожке и оказались перед изящным особняком в викторианском стиле, расположенным в центре парка. Мы постучали в дверь, и нам открыла старая служанка в чепце. Кажется, она знает Дюймовочку, уступает нам дорогу; мы молча проходим, причем Дюймовочка все время держится чуть впереди, как человек, который знает, куда идет, и хочет оказаться там как можно быстрее. Скоро мы проходим через изящную гостиную с растопленным камином; сидящая в кресле старуха вяжет носок: наше вторжение ее не смущает; я успеваю заметить также диванчики с крестами, ковры, гобелены, фарфоровые статуэтки, но не могу предаться любопытству, потому что Дюймовочка, как безумная, распахивает дверь за дверью и я с трудом поспеваю за ней по сложной сети коридоров. После гостиной мы оказываемся в узеньком коридоре, затем в проходной комнате и снова в гостиной, где другая старуха вяжет, сидя перед камином. Новые двери и новые коридоры, повторяющиеся с механической точностью, новые вязальщицы перед разожженными очагами. Гостиные всегда разные, так же как и камины, так же как и старухи, занимающиеся своим делом, но при переходе из залы в залу одинаковой остается сама ситуация и персонажи. Удивленный, я спрашиваю об этом Дюймовочку. «Тс-с-с-с, – шепотом предупреждает меня она, – это хранительницы». Я замечаю, что мы уже давно, не видя ни единого окна, углубляемся во внутренние покои, и что постройка эта должна быть каких-то необъятных размеров. «В самом сердце сумерек, – думаю я, – мы ищем мистера Куртца». Так оно и есть. Мы доходим до просторного помещения с куполом, залы, встроенной в монументальное здание; в камине потрескивают дрова, на столе – раскрытая перевернутая книга, початый бокал вина: безошибочные признаки присутствия кого-то, невидимого в данный момент. Дюймовочка, кажется, нашла то, что искала и хочет показать мне: это электрический контрабас из натурального дерева, разбитый всмятку. У него осталось только три струны, но он подключен к усилителю, и даже легкое прикосновение к струне гулким эхом разносится по комнате. Дюймовочка протягивает мне его бережно, как грудного младенца; я беру его и пытаюсь сыграть какую-нибудь простенькую мелодию. Ничего не выходит: гриф сломан, струны не строят, но звук привлекает внимание мистера Куртца, который появляется в дверном проеме, вытирая руки полотенцем. Это молодой человек в брюках камуфляжной расцветки, военных башмаках и майке, не скрывающей мускулистые руки. Он смотрит на инструмент и меланхолично улыбается; улыбка его печальна, как у человека, вспоминающего о чем-то дорогом, но навсегда утраченном. Представлять нас не нужно, каждому и без того все известно. «Как мама?» – спрашивает он, глядя на меня. «Хорошо, она думает, что ты в Бильбао». Дюймовочка растрогана и целует нас, одновременно обнимая обоих. «Они уже здесь», – говорит мистер Куртц. Я гляжу вокруг. Расстроенные музыкальные звуки пробудили хранительниц от сонного вязанья; неслышными шагами они входят в двери, расположенные по периметру залы; они по-прежнему выглядят как добродушные старушки, но их решимость наводит ужас; их круг неумолимо смыкается, поглощая пространство сантиметр за сантиметром, и будет смыкаться, пока они не раскрошат наши кости, более того, пока они сами не превратят друг друга в труху, повинуясь безоговорочному инстинкту разрушения, который ими руководит.

О ужас! Я проснулся, полумертвый от страха. К чертовой матери эти сны. Я попробовал снова уснуть, но воображение вновь и вновь рисовало мне жуткое лицо, и я опять открыл глаза, чтобы при дневном свете, просачивавшемся сквозь занавеску, убедиться, что я цел и невредим в своем обыденном мире. Куда хуже было сознание того, что мой обыденный мир превратился в подобие кошмара, кошмара, населенного лысыми уродцами, которые глухой ночью покидают свои сторожевые посты, чтобы привязывать красные тряпицы к дверям дома умалишенных.

Похмелье было именно таким, на какое я рассчитывал: ни больше, ни меньше. Голова раскалывалась, во рту пересохло, и все тело ломило, как будто меня хорошенько отколошматили. Кухонные часы показывали шестой час вечера. По крайней мере я выспался достаточно, чтобы восстановить силы, но желтоватый, тусклый свет улицы указывал на то, что близится вечер, а меня совершенно не прельщала мысль провести еще одну долгую бессонную ночь. Я пил и пил, не в силах оторваться от крана, и впервые за много лет мне захотелось оказаться за городом, греясь на солнышке свежим весенним утром. Надо было срочно поправляться. Заметив на столике бутылку с остатками виски, я смешал его пополам с водой и выпил это пойло смиренно, как человек, принимающий отвратительное лекарство. Потом поставил кофе, свернул косяк и, усевшись, нетерпеливо прикурил. Я знал, что если выкурю косяк и выпью кофе, то это отобьет мне аппетит, но прикинул, что накануне съел достаточно, чтобы продержаться еще несколько часов. Я пожалел о том, что у меня нет даже дорожки кокаина. Может, теперь, когда у меня есть жидкость, я смогу достать хотя бы грамм «Нико»… Я подумал, что бы такое принять в качестве заменителя, и отыскал в аптечке над умывальником коробочку аспирина, которая давно там валялась. Аспирин был просрочен больше года, но я все разно принял две таблетки, запив их остатками виски, и выкурил еще косячок, прихлебывая кофе.

Через двадцать минут я снова был всегдашним Пабло Миральесом и смог почистить зубы и побриться, аккуратно стараясь не задеть намечающиеся усики.

Next:[22] заняться тем, чем я должен был неотложно заняться. Свой первый план действий я привел в исполнение вчера ночью, теперь не оставалось ничего иного, как снова задуматься. Что я и сделал. Мне пришли в голову по крайней мере два пути дальнейшего расследования, и, не мудрствуя лукаво, я решил начать с первого. Я нашел лежавший на столе в столовой мобильник The First, крохотную модель со складным микрофончиком, и принялся сосредоточенно исследовать чудесный механизм. В мобильнике наверняка имелась система запоминания номеров, и, вполне вероятно, можно было установить происхождение последних входящих звонков или по крайней мере последних, сделанных по самому телефону. Довольно скоро я обнаружил, как функционирует запоминающее устройство, и нашел в нем в общей сложности семнадцать номеров, которые записал на бумажке. Сверяя номера со своей собственной записной книжкой, я убедился, что четыре из них мне знакомы: номер моих Досточтимых Родителей («Па Ma»), домашний телефон The First («Дом»), телефон конторы («Миральес») имей («П. Хосе»). Остальные: «Клуб», «Охрана», «Такси» и «Пумарес» тоже было несложно идентифицировать, так что список сократился до девяти инкогнито. Среди них, вероятно, был и номер секретарши брата, но я не помнил, как ее зовут. Возможно, она значилась под таким знакомым именем Лали, но, чтобы выиграть время, я решил позвонить миледи.

– Глория, это Пабло. Есть новости?

– Никаких. А у тебя?

– Ничего конкретного. Слушай, ты не могла бы мне помочь? Ты знаешь, как работает телефон Себастьяна?

– Ну… как все, наверное.

Хорошенькое объяснение.

– И вот еще что. У тебя есть под рукой карандаш и бумага?

У нее не было ни карандаша, ни бумаги. Сходив за ними, она вернулась.

– Записывай слова, которые я буду тебе диктовать, и скажи, если какое-то покажется тебе знакомым. Я взял их из памяти мобильника Себастьяна и хотел бы знать, кому принадлежат эти номера. Готова?

– Готова.

– Тогда начали. Первое: ЛЬЯ-В-А. Знаешь такую или такого?

– Нет.

– Второе: Зол Ру. По буквам: 3-О-Л, пробел, Р-У.

– Зол Ру? Никогда не слышала.

– Тогда третье: Матеу. М-А-Т-Е-У.

– Это – да. Наверное, это Льюис Матеу, адвокат. Мы как-то ужинали с ним и его женой. Он ведет судебные дела Себастьяна уже много лет.

– Отлично. Дальше: Лали. Л-А-Л-И.

– Да, это, должно быть, Лали… Какой номер, четыреста десять – семьдесят шесть – девяносто?

– Да. Наша подруга секретарша?

– Да-

– Так я и думал. Следующее: Вильяс. В-И-ЛЬЯ-С.

– Понятия не имею.

– Дальше: ЖГ. Похоже на инициалы. Ты записываешь?

– Да. Но этого тоже не знаю.

– Еще: Мария. Просто Мария, и всё.

– Не знаю, я помню нескольких Марий… Может, это старая секретарша твоего отца, которая теперь сидит в приемной?

– Неплохая мысль. Надо проверить… Смотрим дальше: Торт. Т-О-Р-Т.

– Мимо.

– Ладно, и, наконец, последнее: Фоска. Ф-О-С-К-А.

– Наверное, это номер дома в Ла-Фоске.

– Это что?

– Ла-Фоска? Небольшая бухточка, рядом с Паламосом. Мы снимаем там домик. Код Хероны?

– Девятьсот семьдесят два? Да, наверное. Думаю, ты угадала. Слушай, просмотри список еще несколько раз – вдруг тебя озарит, а если озарит – позвони. Я еще долго буду дома, нет – так оставь сообщение. Ты знаешь, кaк активируется автоответчик телефонной станции?

Звездочка, десять, бекар. Я просто повесил трубку. Никто не снизошел послать меня подальше, никаких предварительно записанных голосков, ни хрена. Я снова положил и снял трубку, чтобы удостовериться, что автоответчик активировался. «Служба телефонной станции уведомляет, что сообщений на ваш номер не поступало». Лихо.

Теперь надо позвонить в контору. Было без пяти семь, значит, все служащие еще на местах. Подошла, как всегда, Мария.

– Мария, это Пабло. Послушай, у тебя номер телефона триста двадцать три – сорок три – двенадцать, код девяносто три?

– Откуда ты знаешь?

– Записался на курсы телепатии. Скажи, тебе знакомо такое имя: Торт?

– Да. Это шеф конторы в Сактандере. Он часто сюда приезжает.

Одним меньше. Я попросил Марию, чтобы она соединила меня с Пумаресом, и постарался придать своему голосу интонации, которые могли бы заставить отнестись всерьез к указаниям, которые собирался дать Пумаресу пустоголовый брат его шефа.

– Да, слушаю, Паблито… Как брат?

– Поправляется, спасибо. Кстати, он только что передал мне распоряжение для вас. Ему нужен список всех исходящих звонков из конторы за последний месяц. Наскучило лежать в кровати, так что он хочет использовать это время, чтобы придумать, как снизить телефонные расходы.

– Чего он хочет?…

– Список. Информацию, скомпонованную рядами и колонками. Такое часто можно видеть в офисах с тех пор, как появились компьютеры.

– Не издевайся, Паблито, что такое список, я знаю, но откуда мне взять информацию?…

– Попробуйте затребовать на телефонной станции.

– Но это же деньги, черт возьми, Пабло…

Если бы распоряжение исходило непосредственно от The First, то он бы из шкуры вылез, чтобы немедленно ему угодить, но достаточно было появиться мне как посреднику, чтобы он начал учащенно дышать и возмущенно сопеть, будто его разбудили в три часа ночи и попросили клубники со сливками. Я мог бы напомнить ему, что его трудовой договор был подписан и мною как равноправным совладельцем предприятия, но вряд ли стоило заволить разговор на эту тему Кроме того, простая официальная ссылка почти никогда не способна изменить отношений, сложившихся за двадцать лет взаимного обмена флюидами.

– Послушайте, Пумарес, я говорю по поручению своего брата, он практически лишился голоса, и врач порекомендовал ему на какое-то время вообще воздержаться от разговоров. Конечно, если вы мне не доверяете и хотите, чтобы я попросил отца переговорить с вами… Кстати, моему отцу вы доверяете или нет?

Одно упоминание о патриархе всегда производит эффект неожиданно грянувшего грома. Пумарес выдержал паузу, только тяжело вздохнул и примиряюще сказал: «Ладно, можешь передать своему брату, что я сделаю, что смогу».

Список неопознанных телефонов таким образом сократился до четырех, и я выписал их отдельно, чтобы они виднелись яснее. Может, на меня снизойдет. «Вильяс», «Льява», «Зол Ру», «ЖГ»… «ЖГ» поразительным образом напоминало об улице Жауме Гильямет, но в жизни редко когда все бывает так просто. Я попытал счастья, попробовав дедуктивно мыслить от обратного: какие номера, скорей всего, записал бы The First: конторы, мой, своего дома, моих Досточтимых Родителей в Барселоне и Льяванерас?… Льяванерас! Я сравнил номер «Льява» с соответствующим номером загородного дома родителей из собственной записной книжки. Бинго! Я уже приготовился расцеловать свое отражение в зеркале, как вдруг зазвонил телефон.

Это была Lady First.

– Пабло, мне пришло в голову, что Себастьян часто ходил со мной и Лали в один ресторан на улице Маркиза де Сентменат… Ресторан называется «Золотое руно», и он часто звонит туда, чтобы заказать столик. Я подумала, что, может, это и есть «Зол Ру» из списка? Может такое быть?

– Еще как! Прямо сейчас же проверю. Потом перезвоню.

Я набрал номер.

– «Руно», слушаю, – ответил мужской голос.

Я сказал, что ошибся, и вычеркнул еще одно имя из списка. Оставались только «Вильяс» и «ЖГ», и какое-то время я пытался установить их приблизительное местонахождение, исходя из цифр, идущих за кодом 93. Номер «Вильяс» начинался на 430 – типичные цифры для района Ле-Кортс, где находились мой дом, контора и квартира The First. Номер «ЖГ» начинался с 487, это ничего мне не говорило, хотя можно было попробовать узнать кое-что через телефонную станцию.

Я попробовал.

– Добро пожаловать в информационную службу телефонной станции… Добрый вечер, вас слушает Мари Анхеле-е-е-с.

– Привет, Марианхелес, мне нужно подтвердить кое-какие данные. Скажите, первые три цифры номера телефона соответствуют определенному району города?

– М-м-м…Н-н-да…

Какого черта значили все эти «М-м-м» и «Н-н-да»?

– Хорошо, вы не могли бы мне сказать, к какому району относится номер четыреста восемьдесят семь?

– А полный номер у вас есть?

Я назвал полный номер.

– Сарриа-Сант Жервазио.

– Вы не могли бы дать мне точный адрес?

Марианхелес высказала свои сожаления, но заверила меня, что она не уполномочена.

Сарриа-Сант Жервазио. Это было где-то между площадью Кальво Сотело и Тибидабо, то есть вверх по горе, у черта на рогах. Возможно, этот район захватывал также Педральбес и даже Вальвидриеру, я никогда не был силен в административном делении города и тем более не имел желания заниматься им сейчас. Кроме того, где бы ни находился этот ЖГ, он вполне мог оказаться психиатром The First, его поставщиком антиквариата или супермодным портным, который шил ему все его умопомрачительные костюмы (Жесус Гатера? Жасинто Гаррафонес? Жуанито Газуза?).

Отбросив умозрительные построения, я позвонил. Трубку взяли почти сразу.

– «Женни Г.», добрый день.

Боже правый. Нежный, мурлыкающий голосок, английский акцент и такая интонация, как будто она до безумия рада меня слышать. Стрип-клуб, понятно. От неожиданности я так опешил, что пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы потянуть время. Наконец солидным баритоном мужчины за сорок, ищущего изысканных удовольствий на иностранный лад, я сказал:

– Да… Будьте так добры Женни.

– Вы… друг дома?

– Н-н-нет, не совсем. Я звоню по поручению Друга.

– Весьма сожалею, сеньор, но, скорее всего, вы ошиблись.

Так, так, так. Мой Неподражаемый Брат не только путается с секретаршей, но и робко постигает стихию публичных домов, где даже у девушки на телефоне филологическое образование и она говорит «весьма сожалею», так что собственно шлюхи, вероятно, были ни много ни мало, как отпрысками семьи Романовых. The First уже представлялся мне в роли Неподражаемого Гангстера в пальто из белой верблюжьей шерсти и сигарой с персональным вензелем.

Мне не хотелось оставлять работу недоделанной, и я заодно решил проверить телефон Вильяс. После пары гудков я услышал, что трубку сняли, но молчат.

– Добрый день, – сказал я. – Алло.

Никакой реакции. Повесив трубку, я снова набрал номер, решив, что ошибся, и к телефону снова подошли, по-прежнему не подавая никаких признаков жизни. И все же я попробовал и в третий раз – с тем же результатом. Наконец я решил прекратить телефонное расследование и включил компьютер. Подсоединившись к Интернету, я набрал название улицы Жауме Гильямет и настроился на поисковый режим.

Бездонный омут.

Я начал читать краткое сообщение Научного стоматологического общества, в котором утверждалось, что в настоящее время шестьдесят процентов живущих в Гранаде подростков страдают челюстно-лицевыми патологиями. Случай был интересен тем, что исследованные на данный предмет средневековые черепа давали скромную цифру в тринадцать процентов, и подобная разница наводила специалистов на мысль о том, что происходит что-то серьезное, хотя не уточнялось, только ли в Гранаде, на иудейско-христианском западе полуострова, или во всей Галактике. Потом я наткнулся на выставку, посвященную гистопатологическим аспектам восстановительных операций, проводимых при воспалении кончика языка, и сразу вслед за тем – на другую, посвященную используемому при подобных операциях оборудованию. Тут я начал подозревать, что человек по имени Жауме Гильямет – дантист; для начала отметим, что он подписывал документы в качестве Президента делегации исполнительного комитета корпорации одонтологов и стоматологов Испании, что за версту выдавало в нем дантиста, причем из дорогих. Но это было только начало: вскоре я узнал о существовании нескольких людей, носивших фамилию Гильямет и входивших в состав директората спортивного союза «Фигерес», фотографа надгробия Кики, пекущегося о сохранении художественного наследия Андорры, некоей Евы Марии Гильямет, которая на своем персональном интернетовском сайте уверяла, что ей нравятся романы Агаты Кристи, равно как и турпоходы и знакомства с интересными людьми (не такими, как она), и даже проведал о каком-то Сильвестре Гильямете, манхэттенском таксисте, который был как-то связан с Комиссией по деятельности таксомоторного парка Нью-Йорка, и его декларации прав пассажира – документе, в котором наверняка пассажиру предоставлялось полное право заставить водителя выключить радио на время поездки.

Через полчаса, узнав о вещах, знать о которых мне не было никакой необходимости, я нажал на клавишу расширенного поиска. После чего набрал: «TEXT: („жауме гильямет*15" ОR„15*жауме гильямет") AND („барселона") NEAR („address" OR "mail")» и попытал счастья. Повезло. Появилось несколько ссылок, всего около полудюжины, а это всегда воодушевляет.

Ссылка первая. Вопрос, обращенный по и-мейлу в службу, занимающуюся штрафами за нарушение правил дорожного движения. Автор запроса припарковал свой «сеат-толедо» под номером таким-то рядом со стройплощадкой напротив дома пятнадцать по улице Жауме Гильямет. Похоже, что крановщик не очень-то вежливо обошелся с машиной, перенеся ее в другое место и оставив взамен приклеенный к поребрику треугольник. Под запросом стояла дата: январь девяносто восьмого года; должно быть, это относилось ко времени, когда напротив дома с садиком строилось жилое здание.

Спасибо расширенному поиску, но эта информация мне ничего не давала.

Стоило мне обратиться ко второй ссылке, как монитор мгновенно заполнился неозаглавленным текстом на английском языке. Первая его строчка гласила: «июнь, 22-е», и под ней шел перечень, состоявший из огромного количества цифр, имен и адресов. Я пробежал несколько первых абзацев: адреса относились к различным европейским городам – Милан, Бордо, Гамбург, – расположенным в явно произвольном порядке. На странице, наподобие мозаики, повторялось слово WORM, выделявшееся, как барельеф, на темно-сером фоне. Мне тут же пришло в голову, что это английское слово, означающее «гусеница» или «червяк». Я попробовал заложить в поисковое устройство слово «Жауме», и оно выдало:

00:00

Аманси Виладрау

Пароль: ул. Монтанья, 25,08029-Барселона (Испания) Адрес: ул. Жауме Гильямет, 15, 08029-Барселона (Испания)

Интересно. Я вывел на монитор третью ссылку, и оказалось, что это французская копия той же страницы. Следующая была на немецком и последняя – на испанском. На этом ответы, подученные через поисковое устройство, заканчивались. Я понятия не имел, что все это могло означать, но это было странно, достаточно странно, чтобы продолжать следовать по этому же пути.

Ключом к английскому варианту было worm.com, туда я и направился. Первым вьшырнуло сообщение, мстительно обещавшее заразить вирусом любого, кто осмелится проникнуть на данный сайт, и тут же включилась музыка, способная вогнать любого в черную меланхолию. Все выглядело так, будто сообщение носит системный характер, но гораздо больше оно походило на проклятие мумии. Было ясно, что они хотят запугать случайного впечатлительного посетителя. И именно поэтому я решил не отступаться.

Для бестрепетных путешественников, которые, несмотря на предупреждение, вторгались в сайт, было подготовлено следующее испытание в порядке инициации. Когда адажио закончилось, зазвучал хор голосов, повторявших «worm, worm, worm» – точь-в-точь группа поклонников культа вуду, собирающихся совершить человеческое жертвоприношение под свои загробные завывания. На черном фоне возникли красные и золотые каббалистические знаки, и для продолжения посетителя просили заполнить формуляр с данными о собственной персоне. Как только это будет исполнено, «Worm» отправит по его электронному адресу пароль сайта. Предполагалось, что это отвадит еще значительную часть гостей (мало кому нравится за просто так предоставлять свой электронный адрес), но у меня столько же счетов на разных серверах, сколько выдуманных имен, которыми я пользуюсь на улице, так что с этим – никаких проблем. Заполнив анкету – Пабло Молукас, тридцать с лишним лет, вымышленный барселонский адрес, взятый наобум телефон, #mailto: pmoIucas@hotmail.com, – я переслал данные. Тут же открылась другая страница, где говорилось, что все о'кей и что через несколько минут я получу сообщение с паролем. Я открыл еще одно окно и направился по координатам hot-mail.com. Потом набрал pmolucas, свой персональный ключ и удостоверился, что на InBox еще ничего не поступало.

Чтобы скрасить ожидание, я сварил себе еще кофе и свернул косячок. Было как-то жарковато. Я открыл окно в гостиной, впервые с конца проплюй осени, и в него ворвалась смесь моноокиси углерода и взвеси тяжелых металлов, которая за несколько секунд наполнила комнату запахом автобусного выхлопа; но выхлоп этот нес свежесть, бодрящую свежесть, по сравнению с которой атмосфера, царившая в доме всю зиму, представилась мне затхлой вонью. Я обожаю запах Барселоны и просто не представляю, как выживают сельские жители, вынужденные дышать грубым воздухом, подтачивающим плевру. Все это мне так понравилось, что я выкурил косячок, высунувшись в окно. Ранний вечер в конце июня; перекрывая транспортные хрипы, уже слышались взрывы петард, которых у ребятни не хватало терпения сохранить до Иоанновой ночи. На самом деле мне не нравятся ни петарды, ни фейерверки, ни все это пиротехническое бахвальство, которое, как полагают, возвращает нас к обрядам предков-солнцепоклонников или еще к какой-нибудь ахинее; мне же она всегда казалась порождением прогресса…

Я вновь засел за компьютер и задействовал Hotmail.

Поступило сообщение под названием «Worm Key». Я открыл его и прочел: «Tell the Worm you are pmolucas_worm».[23]

Много шума из ничего. Короче. Я вернулся на страницу, с которой раздавалось фантасмагорическое хоровое пение, и набрал в соответствующей графе «pmolucas_worm». Но это был всего лишь шаг к третьему испытанию в моей инициации. Эта игра в кошки-мышки начинала походить на сценарий «Индианы Джонса», я решил уделить им максимум четверть часа внимания, прежде чем послать куда подальше. На этот раз, чтобы продвигаться по сайту; надо было читать некий текст, а затем отвечать на вопросы о прочитанном. Первым делом я просмотрел вопросы – проверить, нельзя ли ответить на них, ничего не читая, но, несмотря на то что каждая графа ограничивала возможные ответы посредством меню с разными альтернативами, ссылки делались на распространенные имена и запрашивались конкретные данные истории, мне совершенно не известной: «Что держал лорд Генри в руке, когда познакомился с королевой?», и все в таком же роде. В общей сложности – двадцать вопросов. Я попробовал выбрать что-нибудь наугад из различных доступных мне списков. Черта с два.: система отвечала безапелляционным «Read The Stronghold amp; try again»,[24] что снова и снова возвращало меня к опроснику. Эта «Stronghold» была именно тем самым текстом, который предлагалось читать на сон грядущий. Я не был слишком-то уверен, что означает это слово, и нажал на правую клавишу «мыши», ища помощи у переводчика этого вавилонского столпотворения. Итак: «крепость», «укрепление», «цитадель». Очень многозначительно. Я вывел на монитор ссыпку «Download The Stronghold.[25] 1 Kb» и дал указание сохранить ее на моем жестком диске. Как только текст загрузился, я выключил Интернет и открыл Word: семьдесят страниц текста в виде поэтических строф. Многовато. Я подумал было выделить на экране несколько стихов, чтобы тут же отвергнуть уместность дальнейшего чтения: я проголодался, и мне надо было выручать своего Неподражаемого Брата – не слишком подходящий момент, чтобы читать эзотерическую белиберду, особенно если она написана на макароническом английском, испещренном непонятными вокабулами, но вот непруха: не успел я дойти до середины первой страницы, как что-то словно шепнуло мне, что я попал в «яблочко».

Дело там было вот в чем: дождливая ночь, некто подходит к воротам городка. Над входом – навес, который защищает путника от дождя, путник стучит в ворота железным молотком, ля-ляля, еще четыре подробности и – внимание! – к факелу, освещающему вход, привязана красная тряпица.

Много совпадений. Слишком. Ничего не оставалось, как доверху загрузить принтер и дать указание распечатать текст. На это могло уйти добрых полчаса, но я решил запастись терпением и дождаться распечатки, чтобы не портить себе зрение, читая эту квазисредневековую абракадабру.

А пока я сел в гостиной и принялся думать, чем, черт побери, занять ближайшие часы. Надо было перекусить. Перекусить никогда-а-а не лишне. Удивительно, что у меня бывают приступы аппетита, но чаще просто беспокоит пустой желудок или я чувствую первые признаки слабости, которая вынуждает меня бросить пить или курить, чем до сего момента я занимался с таким удовольствием. Одно могу сказать наверняка: когда есть деньги, всегда легче выйти из затруднения. А сейчас они у меня были. Достаточно было зайти в хороший ресторан и сделать заказ. К примеру, в «Золотое руно», почему бы и нет? Возможно, мимоходом узнаю что-нибудь новенькое о своем Неподражаемом Брате, похищенном сектой фанатиков «worm, worm, worm». Само собой, лучше было отправиться в ресторан с кем-то. Предпочтительно с женщиной. Если человек собирается выудить что-либо у официантов, гораздо меньше подозрений возникнет, если вас будет двое, да и обедать в компании куда веселее. Однако Дюймовочку пришлось отвергнуть: ужинать с ней два дня подряд было чревато несварением желудка; и, если мне не изменяет память, была суббота – урочный день любовных забав с добрейшим Хосе Марией.

Более приемлемой альтернативой представлялась Lady First. С ней будет еще проще войти в доверие служащих ресторана. Ее там знали: ее саму, ее мужа и любовницу ее мужа. Такое вот трио.

Подойдя к телефону, я набрал ее номер.

– Ты была права. «Зол Ру» – это ресторан.

– Так я и думала.

– Слушай, я тут подумал, что мы могли бы пойти туда поужинать. Ты хоть ненадолго выберешься из дома, а заодно попробуем узнать, был ли там Себастьян с Лали после того, как я разговаривал с ним в последний раз. Как тебе такая идея?

– А дети?… Вероника скоро уходит, в семь.

– Ладно, попроси, чтобы она задержалась до полуночи. Потом, если она не против, я могу подбросить ее до дома как машине.

– Сегодня пятница? У нее, наверное, свидание.

– А ты спроси.

Lady First на минутку отошла, а я стал ждать. По ее голосу мне показалось, что ей было приятно мое приглашение. В конце концов, она уже три дня сидела дома.

– Пабло, Вероника согласна.

Договорились, что я заеду за ней в десять. Таким образом у меня оставалось еще четыре часа. Повесив трубку, я уставился взглядом в мобильник The First. Смогу ли я з одиночку, без подсказок, добыть всю информацию? Где, черт побери, я уже видел такую же модель телефона?… Я попытался представить эту сцену зримо. Мне представилась волосатая рука, осторожно берущая телефон, толстое серебряное кольцо на большом пальце, борода, слившаяся с усами; мне даже показалось, что я слышу особый говорок… Постой-ка, да это же Роберто. Вопрос с телефоном был решен, но лучше было оставить этот след на потом; сейчас настало время ознакомиться с текстом, который выплевывал принтер.

Так я и сделал.

Вынужден признаться – чего, безусловно, от меня и ждут теперь, когда мы знакомимся все теснее, – что с тех пор, как я подавил в себе дурные буржуазные привычки, литература наводит на меня чудовищную скуку. Действительно, уже только СМИ способны хотя бы в какой-то мере доставить мне подлинное эстетическое удовольствие, так же как и глубокое моральное удовлетворение и душевный покой. Я говорю это, чтобы вы поняли, насколько мало я был расположен прочесть за один присест этот Богом проклятый текст и что я не собираюсь сейчас пересказывать безумную историю, которую я с таким трудом впервые одолевал в тот день. Кроме того, за последние месяцы мне пришлось так тщательно вызубрить ее, что я почти могу воспроизвести ее строфу за строфой (если, в конце концов, я переделаю ее финал, возможно, вы поймете почему), и теперь я сыт ею по горло. Скажу только, что в ней рассказывается история злоключений лорда Генри, молодого дворянина, который однажды дождливой ночью подъезжает к воротам Цитадели, снимает красный платок, висящий на рукояти факела, и стучится в ворота. Далее начинается хитроумно сплетенный сюжет в духе Кафки, развивающийся в стенах одного здания, наподобие бесконечно огромного замка, сюжет, в котором участвуют всего шесть в высшей степени архетипических персонажей: Король, Королева, Кудесник, Трубадур, лорд Генри (который оказывается кем-то вроде наследного принца) и некая леди Шейла (которая выступает в роли принцессы на выданье). Само собой, эта крепость с ее бесконечными переходами тут же напомнила мне мистера Куртца и вязальщиц, что в очередной раз подтвердило вещий характер моих снов, но прежде всего мое внимание привлекло нечто другое. Было очевидно, что вся эта абсурдная история приобретает смысл, только если воспринимать ее как аллегорию, и в этом случае составляющие ее эпизоды могли интерпретироваться как изложение некоторых других философско-исторических систем, особенно в том, что касалось ее подлинно метафизических истоков. Своеобразие данного случая состояло в том, что текст выглядел неподдельно средневековым, так что можно было предположить, что автор, начав с ионийской школы, закончит Фрэнсисом Бэконом (или Кантом, в том случае если этот тип обладал даром провидеть будущее), но нет: перескочив сразу через несколько столетий, он переходил к Расселу и Витгенштейну и даже еще дальше. Но – внимание – что может следовать за Витгенштейном, спросит читатель, изучавший курс университетской ориентации? Ну, например, Джон Галлахер и Пабло Миральес (не говоря уже о Балу, который гораздо в большей степени моралист, чем метафизик в точном значении этого слова). Я не хотел бы показаться навязчивым, но позвольте хотя бы один пример: в конце поэмы я наткнулся на приблизительный набросок теории коммуникаций, защита которой стоила нам того, что известнейший гуру в области семиотики (который не выносит, чтобы ему противоречили в его сфере) возмущенно покинул Метафизический клуб. Чистейшей воды авангардизм. Да еще в стихах. Подписано неким Джеффри де Бруном.

Острый приступ растерянности. Я попытался навести хотя бы мало-мальский порядок в мыслях, уже третий час я читал, не отрываясь и куря косяк за косяком (не считая завтрака, состоявшего из виски и аспирина). Я наудачу перечитал несколько стихов, пробуя обнаружить ловушку, но мой английский исключительно современный, и как только мне слышатся интонации Лоуренса Оливье, произносящего шекспировские монологи, все начинает казаться мне средневековым. Теперь мне следовало послать поэму Джону и попросить прочесть ее и, если ему ничего не покажется странным, прибегнуть к помощи кого-нибудь, кто смог бы подвергнуть ее соответствующей лингвистической экспертизе.

Встав с дивана, я подошел к компьютеру, быстренько состряпал сообщение Джону, приложив текст «Цитадели», отправил материал и вернулся на диван, чтобы выкурить энный косячок. Восемь часов. У меня оставался еще час в запасе. Хотелось пить. Я встал, чтобы пойти на кухню и попить. Но тут же плюхнулся обратно на диван – видимо, слишком упало давление. А так как падать в обморок кажется мне недостойным малодушием, я использовал свое положение, чтобы немного соснуть и спасти свое лицо на случай, если кто-нибудь установил в моей гостиной скрытые камеры.

Надо блюсти приличия: это единственное, что у нас есть.

Непорочная рука Святой Цецилии

Есть что-то поразительное в том, когда человек засыпает, и нечто величественное в том, когда он просыпается: это ощущение, что мир каким-то образом обновился. Всегда бодрствовать – это безумие. Я где-то слышал, что у кота, которого мучили, не давая ему спать, появились суицидные тенденции. Не знаю, насколько достоверен подобный научный эксперимент, но я в него поверил. Если же это неправда, то не потому, что гипотеза неверна, а потому что коты не желают ей следовать. I know that, so it is,[26] как сказал бы Джон.

Я был голоден как волк, но чувство слабости после недолгого сна прошло. Половина девятого. Я подумал, что у меня еще есть время погадить. Потом мне захотелось еще раз принять душ. Я уже говорил, что вступил в фазу гигиенической одержимости. Лады: по крайней мере, это не так уж обременительно, и я пошел на кое-какие уступки. Кроме того, ужин с Lady First в ресторане, где подают набор из двадцати пяти вилок, требовал некоего изыска в одежде, так что я с минуту раздумывал, какую рубашку надеть. Черную и фиолетовую я уже надевал; оставалось семь нетронутых, девственно чистых – не считая гавайской, которая явно не подходила для такой оказии. Я примерил оранжевую, и мое отражение в зеркале мне понравилось: я был похож то ли на поставщика газа для семьи Пикапьедра, то ли на поставщика газа для Билла Гейтса. Я даже сделал несколько телодвижений в стиле рэп, словно споря с дорожным регулировщиком в час пик в Бронксе, и прочитал «Отче каш» по-английски, что прозвучало как текст какой-нибудь песенки из андеграунда. Актерская жилка во мне требует ежедневного внимания, мне надо есть, гадить, спать и делать глупости по крайней мере раз в день, в противном случае я чувствую себя больным. А вот без выпивки я могу продержаться почти двое суток, а без бабы и того больше.

Опрыскавшись дорогим одеколоном, я вышел на улицу, не забыв прихватить мобильник The First и ключи от Бестии.

Потом не спеша доехал до бара Луиджи.

Смена Роберто уже началась.

– Роберто, у тебя ведь вроде такой же?

Он вытянул шею, чтобы получше разглядеть мой мобильник, затем издал какой-то утвердительный звук.

– Он запоминает входящие звонки – ну, номер и все остальное?

На эту и смежные темы Роберто прочел мне длиннейшую лекцию. Я не могу привести ее здесь, потому что почти ничего не понял, помню только, что есть разница между тем, когда тебе звонят со стационарного телефона или по мобильнику, с карточкой или без, по национальной линии или через европейский спутник, короче: черт в ступе.

– Послушай, Роберто, сосредоточься. Скажем, если мне нужно узнать, с какого телефона был последний звонок, что, черт побери, я должен сделать?

Он взял у меня аппарат, нажал на кнопочку, зажигающую экран, и изрек:

– Доступ закрыт паролем.

Плохой знак.

– И что…

– Если ты не знаешь пароля, то не доберешься до этой части памяти. Либо надо купить другую карточку.

И он тут же вновь углубился в технические рассуждения о карточках и спутниках, я слушал его вполуха, а сам думал о другом. Возможно, Lady First и знала проклятый пароль, хотя это было маловероятно. Так или иначе, я не успел хорошенько обдумать эту мысль, потому что неожиданно телефон начал пикать – ничтожный звук, от которого, однако, я чуть не подпрыгнул. Роберто моментально заткнулся и вернул мне аппарат с видом человека, удивленного моему удивлению. «Надо ответить, – молнией мелькнуло у меня в голове, – возможно, это след, я не могу допустить, чтобы он звонил, а я не знал, кто это».

Я нажал кнопочку, на которой была изображена снятая трубка.

– Слушаю.

– Пабло Хосе!.. Позволь узнать, откуда у тебя телефон брата.

Маменька. Ее интонацию, одновременно удивленную и строгую, невозможно было ни с чем спутать: так она окликала меня, когда в детстве заставала в спальне The First, в которой я шарил, надеясь стащить что-нибудь, над чем он особенно трясся. Я даже подумал, что она прикажет мне не-мед-лен-но выйти, угрожая, что расскажет все папеньке.

– Дело в том, что… Себастьян мне его одолжил.

– Он тебе его одолжил?… Где вы находитесь?

– Я один… тут, неподалеку от дома.

– Не собираешься же ты мне сказать, что съездил в Бильбао и обратно, только чтобы попросить телефон у своего брата?

– Нет, он оставил его в конторе. Забыл, должно быть.

– Но ты же сам сказал, что он тебе его одолжил.

– Да, конечно. Разрешил мне им воспользоваться.

Я по-прежнему чувствовал себя так, словно извиняюсь за какую-то проделку.

– Пабло Хосе, не лги мне. Терпеть не могу, когда ты мне лжешь. Кроме того, отца ты мог обмануть, но меня – никогда, сам знаешь. Я уже два дня как звоню по этому номеру, и никто не отвечает, и вдруг появляешься ты… Как могло случиться, что Себастьян звонит тебе и не звонит мне? Объясни не-мед-лен-но, в какие игры вы там играете, или ты хочешь, чтобы меня тут же на месте кондрашка хватила?

Когда маменька угрожает, что ее хватит кондрашка, надо принимать меры не-мед-лен-но, иначе она ее и вправду хватит: дух настолько преобладает у маменьки над телом, что рядом с ней далай-лама показался бы просто эпилептиком.

– Дело в том, что появились кое-какие новости… Но я не хочу, чтобы папа узнал, и боюсь, что у тебя может невольно вырваться…

– Пабло Хосе, что происходит?!

Со мной ровно ничегошеньки не происходило. В таких случаях лучше всего ляпнуть что-нибудь наугад.

– Избили Торреса. Сейчас он в больнице, в отделении интенсивной терапии.

– Кого?

Никто из видевших меня в баре сидящим перед полкой с коньяками ни на минуту не усомнился бы, что именно вдохновило меня на подобную импровизацию.

– Торреса. Рикарда Торреса. Помнишь его?

– Честно говоря, нет.

– Он был компаньоном папы. Как раз когда папа судился с Ибаррой. Помнишь, что я рассказывал тебе про Ибарру?

– Да, это тот невоспитанный господин, который приказал сбить твоего отца. Но какое отношение?…

Я притворился, что теряю терпение.

– Мама, неужели тебе ничего не говорит тот факт, что сначала сбивают папу, а затем нападают на его компаньона, причем всего через два дня?

Тишина. Только взволнованное дыхание.

– Пресвятой Боже! Ты хочешь сказать, что… но он стоит на своем… такой… своенравный.

Только маменьке могло прийти в голову задеть кого-нибудь, назвав его «своенравным». Эта страсть передалась ей от моего Неподражаемого Деда, который с ранних лет приучил ее коллекционировать прилагательные.

– Своенравнейший. Дело оказалось серьезнее, чем мы думали, и Себастьяну пришлось немного продлить поездку. Он позвонил мне, чтобы сказать, что оставил заявление прямо в суде первой инстанции Бильбао.

Не знаю, походящее ли место суд первой инстанции, чтобы оставлять в нем подобного рода заявления, но маменьку совершенно не волновало точное название учреждения. Маменька коллекционирует исключительно прилагательные, и скажи я ей, что заявление оставлено у Бенито Вильямарина, для нее это прозвучало бы точно так же.

Короче, оставшаяся часть разговора представляла непрерывную цепь сетований по поводу притеснений, которым она подвергается дома. Я узнал, что папенька по-прежнему в дурном настроении, что за целый день они не обмениваются ни словом – только через служанку или Бебу – и что за последние дни из дома они не выходили. К ним же, напротив, приходил массажист Гонсалито и обычные участницы партий в канасту, которые устраивала маменька. Похоже, папенька был особенно неприветлив с ними и отказался идти курить свои вонючие «монтекристо» в библиотеку – такова была причина разрыва словесных отношений.

В свою очередь, Беба не согласилась подавать гостьям мускатель и пирожные, сославшись на то, что она не трактирщица и, если эти сороки хотят перекинуться в картишки, пусть отправляются в таверну. У Бебы бывают такие закидоны, и ей не нравятся подруги маменьки, но я согласен с последней, что Бебе не следовало называть «сороками» приглашенных дам; я был согласен и с тем, что папенька поступил некрасиво, разведя подобное свинство без разрешения сеньор, даже несмотря на то, что он был у себя дома. В конечном счете, все оставалось под контролем или, вернее, по обыкновению протекало бесконтрольно. Скверно было то, что я угодил в ловушку, которую маменька расставила мне перед самым прощанием. «Полагаю, завтра вечером ты зайдешь к нам поужинать…» – неожиданно обронила она – так, словно это было настолько очевидно, что не стоило упоминания. Оказалось, что завтра ее день рождения. Я не помню ничьих дней рождения за исключением своего собственного и дня рождения Альберта Эйнштейна – два таких гения в один день, – но даже про них частенько забываю, так что праздную редко. Однако, учитывая состояние дел, я подумал, что отказаться было бы жестоко, и я сказал, что приду. В конце концов, маменьке исполнялось шестьдесят – цифра достаточно круглая, чтобы оправдать маленькое исключение. И, как всегда, эта моя глупая сентиментальность стала для меня источником дополнительных проблем. Ловушку же я обнаружил только после того, как дал согласие.

– Неподражаемо. Значит, нас будет ровно пять пар: семейный ужин.

– Пять пар?

– Пять, считая нас с отцом. Тетушка Саломе и дядюшка Фелипе, тетушка Асунсьон и дядюшка Фредерик, господа Бласко, их дочь Кармела и ты… Знаешь, Кармела, девушка, про которую я тебе говорила… из богемы.

Отважная же у нас богема, если ее представительница приняла предложение отужинать со своими родителями у моих вместе с еще двумя супружескими парами в летах: один из супругов занимал высокий пост в «Конвергенции и Союзе Каталонии», а другой в свое время был генералом наземных войск. Понятно, что, зная маменьку, я вполне мог предположить, что наивная Кармела попалась на одну из ее уловок свахи. Другой из талантов маменьки состоял в том, что она могла опутать своими сетями Согласительного секретаря Союза геев и лесбиянок и заставить ее, накинув испанскую мантилью, присутствовать на торжественной службе по Эскриба де Балагеру В конце концов я пообещал прибыть ровно в девять, и маменька оставила меня в покое, позволив разъединиться.

Роберто, видя, что я ввязался в тяжелый разговор, напустил на себя притворно равнодушный вид и переключал телепрограммы на дистанционном пульте управления. Похоже, он искал канал, который по мере сил противостоял бы современным вкусам, и остановился на БТВ. Часы над стойкой показывали без десяти десять, у меня еще было время хлебнуть водки, прежде чем ехать за Lady First, но при виде интервью, которое телевизионщики брали у молодого художника на фоне умопомрачительно готического квартала, я затосковал и поспешно вышел, так и не промочив глотку Не пойму, что именно в прогрессистах всегда так расстраивает меня.

Выйдя на улицу, я увидел Багиру на том же месте, где припарковал: она, по своему обыкновению, затаилась. За «дворники» ей успели засунуть кучу рекламных листовок: пиццерии, автомойки, места для парковки… Я вытащил у Бестии из уголка глаза весь этот бумажный гной, послал ей воздушный поцелуй и оставил на месте, чистенькую и счастливую. Мне нужно было оказаться у подъезда Lady First чуть раньше десяти. Я позвонил по домофону. Она подошла сама. Сказала, что уже готова и спустится через полминуты. И вправду, не успел я сделать три-четыре затяжки, как она показалась в дверях лифта. По крайней мере, мне не пришлось ждать ее почти час, как Дюймовочку.

– Не думала, что ты такой пунктуальный. Про тебя говорят совсем другое, – сказала она, едва выйдя из дверей подъезда.

– Извини, не хотел тебя разочаровывать.

Я говорил совершенно серьезно, но, кажется, она приняла это за шутку. На ней были светлые брюки, свитер с высоким воротником, пиджак цвета морской волны и туфли без каблуков. Этот наряд подчеркивал стройные линии хорошо сложенного тела; она была не совсем мой тип, но искоса поглядывать на нее было приятно. Прическу она оставила все ту же, которая ей так шла – под Грету Гарбо, и полная невозмутимость придавала ей таинственный и довольно привлекательный вид: про такую женщину Оскар Уайльд мог бы сказать, что у нее было прошлое. Пользуясь молчанием, которое царило между нами, пока мы шли, я стал думать, как мне лучшее всего держаться с ней на протяжении всей встречи, но в результате только пришел к трем различным точкам зрения, которые подсказывали еще большее число несовместимых вариантов, так что я послал ко всем чертям эту стратегию и решил импровизировать по ходу дела. Мы прошли всего пару кварталов, но стена молчания была такой же непробиваемой, как во время шахматного матча.

А вот и вход в ресторан: горшки с цветами, вывеска, на которой золочеными буквами значилось: «„Золотое Руно", домашняя кухня». Это было одно из тех мест, мимо которых я проходил тысячу раз, но не заходил никогда. До сих пор я даже не обращал внимания на то, что это ресторан.

Внутри нас встретила девушка в жилете, с приколотой на груди бумажной птичкой, которая занималась приемом клиентов и ведала гардеробом. По всей видимости, она знала Lady First.

– Пожалуйста, Сусанна, столик на двоих. Как всегда, если можно.

– Прекрасно. Я предупрежу дона Игнасио.

«Дон Игнасио» – не слабо. На какое-то мгновение мне представился Пако Мартинес Сория в облачении приходского священника, но я угадал только наполовину. Довольно скоро вернулась Сусанна, знаком приглашая нас следовать за ней. Пройдя по одному из двух коридоров со стенами, обтянутыми синим бархатом, мы оказались в обеденном зале. По обе стороны от входа стояла парочка великанов в темных костюмах со сложенными на животе руками. Мне отнюдь не нравятся типы крупнее меня, тем более когда их двое, и уж тем более когда они перекрывают выход. Все убранство было в темных тонах; я разглядел всего около дюжины столиков, освещенных свечками, а из глубины зала на нас уже надвигался некто, похожий на министра иностранных дел с беспредельно осчастливленным лицом.

– Госпожа Миральес, совсем вы про нас позабыли.

Он даже осмелился взять руку Lady First и слегка прикоснулся к ней губами. Что касается меня, то я просто не представляю себе большей пошлости, чем поцеловать руку женщине (если только эта женщина не намазалась кремом «Пондс» и нет никакой возможности поцеловать ее в щеку), но опыт подсказывает, что глупеньких женщин это приводит в восторг. Такие пустышки вполне заслуживают того, чтобы относиться к ним как к неодушевленным сексуальным объектам.

Lady First ожидала чего-то в этом роде и слегка подняла руку, чтобы облегчить метру задачу.

– Не преувеличивайте, я ужинала у вас с Лали и Себастьяном каких-то две недели назад.

– Именно: не появляться целых две недели и есть настоящая жестокость с вашей стороны.

Мало-помалу я стал догадываться, сколько капусты оставляло их трио в этой забегаловке. Улыбка до ушей не сходила с лица дона Игнасио, он держался смиренно, слегка склонившись в полупоклоне. Ему можно было дать лет пятьдесят с небольшим, статный, волосы с серебристой проседью, кожа, покрытая загаром экзотических соляриев, и безупречно сидящий темный костюм, включая белоснежный платочек в нагрудном кармане. Ничего похожего на Пако Мартинеса Сорию, скорее, Марио Варгас Льоса, но только не такой зубастый. Он даже ни разу не взглянул в мою сторону, пока Lady First не представила меня:

– А это мой деверь Пабло, брат Себастьяна.

Дон Игнасио протянул мне руку, словно собирался вручить медаль за принадлежность к Неподражаемой Семье.

– Господин Миральес… рад с вами познакомиться. Знайте, что брат нашего любимого клиента – тоже наш любимый клиент.

Я улыбнулся.

– Не будьте так уверены, дон Игнасио. Вам, должно быть, известно, что переходящие свойства не могут быть приложимы ко всем и каждому.

– Совершенно верно, однако я не сомневаюсь, что про вас ни в коем случае нельзя сказать «все и каждый».

Сообразительный. Он снова обратился к Lady First.

– Там же, где всегда?

– Да, пожалуйста, если можно.

Дон Игнасио препроводил нас к круглому столику на четверых – скрытому в углу зала двумя ширмами, теперь сложенными, – и по-свойски, как ночной горшок, придвинул Lady First стул.

– Выпьете чего-нибудь, пока суд да дело?

– Да, спасибо, мне как всегда.

– А господину…

Я мог бы проявить уступчивость и тихо и мирно порадоваться, но я уже завелся.

– Знаете, что такое «Вишофф»?

– Боюсь, что нет, но может быть, вы расскажете, как его готовить… Наш barman сделает все возможное, я уверен.

– Это несложно: ледяная водка, смешанная с несколькими капельками лимонного сока, для аромата. Подается в высоком стакане с большим количеством льда и разбавляется охлажденной водой «Виши». Добавьте также веточку мяты. Если у вас кончилась «Виши», можно заменить ее любой другой газированной водой. А если у вас кончились бармены, то подать может любой официант.

У дона Игнасио даже мускул на лице не дрогнул.

– Не беспокойтесь, в нашем заведении никогда ничего не кончается, даже терпение. Итак… кампари с апельсиновым соком и… «Вишофф»?

Моя спутница кивнула. Дон Игнасио отступил на шаг назад, сделал пол-оборота и удалился, оставив нас одних в тишине, нарушаемой только легким позвякиванием приборов. Два – ноль. Да пошел он, этот дон Игнасио.

Похоже, Lady First развлекла наша учтивая перепалка.

– Предупреждаю, что он может общаться даже с самим дьяволом, в буквальном смысле слова.

– То-то у него и вид сатаниста.

– Дело не в этом… Он учился на богослова в Риме. Потом принял сан и стал кем-то вроде поверенного Павла VI. В его обязанности входило документировать просьбы об экзорцизме, поступавшие в Ватикан. Он найдется что ответить, даже если ты свернешь ему шею на сто восемьдесят градусов и обратишься к нему на латыни, выворачивая слова наизнанку.

– Ну да, дьявол соблазнил его, пробудив в нем алчность, и кончилось тем, что он открыл крутой ресторан в Барселоне.

– После смерти Папы он сложил с себя сан. А на самом деле влюбился в племянницу одного из нунциев. С тех пор он много путешествовал, и у него есть дочь – вылитая мать, которая умерла во время родов. Все как в романе.

– Кажется, тебе этот экзорцист симпатичен. Собираешь материал для романа а-ля Толстой на пятистах страницах?

– Я больше не пишу. Теперь только пью, это приятнее.

В этот момент официант, тоже с бумажной птичкой, принес напитки. Вслед за ним появился Экзорцист и уставился на меня, ожидая, одобрю я или нет принесенный «Вишофф». Вытащив веточку мяты, я пригубил и кивнул. Он с поклоном удалился, и я снова смог сосредоточить свое внимание на Lady First. За болтовней мы даже не успели заглянуть в меню. Открыв свое, я быстро его просмотрел: морской окунь а la ciboulette,[27] язык с ежевикой и прочими фантастическими приправами в том же духе. Я попросил миледи выбрать для меня что-нибудь поизысканнее. Она принялась расспрашивать меня о моих любимых блюдах. Я ответил, что ем все съедобное, и она не стала требовать добавочной информации. Когда подошел официант с птичкой, чтобы взять у нас заказ, она попросила для начала овощное консоме, чангурро, воду «Солан де Кабрас» и бутылку любого белого вина. Мы снова остались наедине. Я подумал, что лучше не касаться темы «Looking for The First»,[28] пока не подадут первое блюдо и можно будет не беспокоиться, что нас прервут. Что до меня, то я наслаждался бы молчанием, прихлебывая свой «Вишофф», но Lady First, похоже, была решительно настроена меня разговорить.

– Итак, теперь твой черед рассказать мне что-нибудь интересное.

Надо выкручиваться.

– А ты знаешь, что семьдесят процентов подростков, живущих в Гранаде, страдают челюстно-лицевой патологией?

Она промолчала. Только растерянно захлопала ресницами. Я решил посвятить ее еще в некоторые подробности и посмотреть, вернутся ли ее изумленно вздернутые брови в прежнее положение.

– Так послушай. Обследованные средневековые черепа дают всего каких-то тринадцать процентов, и такое расхождение необычно. Поэтому человека так и подмывает найти объяснение этому росту, особенно если это дантист.

– Но мы-то с тобой не дантисты.

Дюймовочке было бы по фигу, что она не дантистка: я скорчил бы физиономию подростка с челюстно-лицевой патологией, и она хохотала бы как безумная, подкашливая вроде мотора, в котором кончается бензин. Но Lady First не играла в такие игры.

– А почему ты думаешь, что объяснение лежит в сфере одонтологии? – ответил я, словно желая пристыдить нерадивого ученика. Однако это не сработало.

– Ну, я не знаю… просто не поняла, что ты имеешь в виду.

– Ай, да ладно.

Я попробовал снова сосредоточиться на своем «Вишоффе». Но передышка длилась недолго.

– Ну вот. Те же и он, – сказала миледи. Я решил было, что она имеет в виду Экзорциста, и оглянулся, но она мигом разрешила мои сомнения.

– Ты снова становишься тем Пабло, которого я знала.

– Когда знала?

– До этой недели: на своей свадьбе, на рождественских ужинах, по дням рождения твоих родителей… Надменный педант.

Оставим в покое «надменный» – тут она почти угадала, но «педант» – это было действительно непостижимо. Я – педант? Я, который с беспрецедентным смирением соглашается общаться со своими сородичами?

– Прости, но я не педант. Когда имеешь дело с действительно великим человеком, никакая скромность не преуменьшит его величия.

Я произнес это настолько серьезным тоном, что какое-то мгновение Lady First тоже смотрела на меня очень серьезно. Потом на ее губах проступила снисходительная улыбка.

– Знаешь, что я думаю?

– Наверняка какую-нибудь дерзость, иначе ты не сдержалась бы и выпалила ее сразу.

– Я думаю, что подобное самодовольство должно скрывать какую-то слабость.

– Возможно. Возможно также, что эта слабость составляет мое самое сильное место, Госпожа Парадоксалистка.

На мгновение она умолкла. Потом выражение ее лица сменилось сложной гримаской заговорщицкого смирения, если такое, конечно, возможно.

– А знаешь, что я еще думаю?

– Теперь это должно быть что-то хвалебное, чтобы искупить дерзость.

– Я думаю, что, не считая Себастьяна, ты точно самый умный человек, которого я знала.

Должно быть, она решила, что это похвала.

– Ну да. А что скажешь насчет Экзорциста?

Он не дал ей времени ответить. Вышеупомянутый субъект самолично появился перед нашим столиком, чтобы спросить, можно ли подавать первое. Lady First кивнула. Затем он обратился ко мне.

– Позволю себе порекомендовать сеньору бутылочку цаколи «Цомин Эцанис» к цангурро. Вино ординарное, но свежее и с легкой кислинкой, как раз подходит к этому блюду. Думаю, лучше всего подать его охлажденным до восьми градусов.

Я уже собирался спросить его, относятся ли особенности произношения к особому качеству чаколи и чангурро или имеют чисто фонетическое происхождение, но сдержался, так как в мои планы не входило обсуждать выбор вина с этим типом. Так или иначе, меня покоробило это настойчивое обращение ко мне в третьем лице. Безусловно, это было издевкой – над предполагаемой вульгарностью моей оранжевой рубашки, над моей стрижкой flat-top,[29] над моим видом Магилы Гориллы, ужинающей в «Золотом Руне», – но я предпочел отложить лобовую атаку до более подходящего момента. Напротив, я продолжал обращаться к нему, как если бы он был сельским священником: «Позаботьтесь уж вы о вине, дон Игнасио», – всякий раз предваряя его имя традиционным народным обращением. Он удалился с поклоном, затаив в глазах злой огонек. Нет, определенно дьявол соблазнил его не алчными помыслами и даже не сластолюбием: то была гордыня, и покорность безупречного мажордома, которую он так искусно изображал, была всего лишь карой за столькие прегрешения. Все это промелькнуло у меня в голове, пока я наблюдал, как официант катит к нашему столику тележку на колесиках с первыми блюдами и напитками. И мне стало дурно. Такое случается со мной крайне редко, но, надо сказать, штука это пренеприятная. Мне внезапно разонравилось это место, разонравилась Lady First, разонравился Экзорцист… Мне надо было срочно выкинуть нечто абсурдное, разыграть из себя клоуна, сделать что-то действительно в духе Магилы Гориллы: опрокинуть кресло и исполнить танец живота – что-нибудь, что доказало бы, что во Вселенной нет никакого порядка, что порядок мы навязываем ей по своему усмотрению, и достаточно сменить пластинку, как Вселенная целиком приспособится к нашему ритму. При других обстоятельствах я бы так и сделал, но в этот раз сдержался, утешившись мыслью о том, что, когда все кончится, смогу напиться в баре Луиджи, напиться настолько, что смогу уснуть, а следовательно, проснуться, устроить reset[30] этой чертовой Вселенной и начать новую проклятую главу в новой проклятой манере. Но теперь – теперь, когда у меня есть время тщательно обдумать происшедшее в тот вечер, – я могу сказать, что охватившее меня бесконечное недомогание было не чем иным, как страхом. Я узнаю его, потому что теперь понимаю, что он был предвестием другого, острого и конкретного страха, который мне довелось испытать в последующие дни. В тот момент это был всего лишь затаенный мандраж, какого я не испытывал с детства, подспудный страх, едва ощутимый, но постоянный, как боятся темноты – места, откуда сейчас никто не появляется, но может появиться вдруг, в любую минуту.

Я взял себя в руки. Одним глотком допив «Вишофф», накинулся на чаколи. Пришло время оставить в стороне глупости и попытаться выведать какую-нибудь полезную информацию.

– Тебе известно место под названием «Женни Г.»? – спросил я у Lady First, прежде чем поднести ко рту ложку чангурро. Я произнес фразу с американским акцентом и довольно быстро, как бы для того, чтобы тот, кто не знает, в чем дело, попросил меня повторить вопрос. По лицу Lady First я догадался, что да, место под названием «Женни Г.» прекрасно ей известно, но она не собирается сразу сдавать его мне.

– «Женни Г.»?… Нет… А почему, собственно, я должна его знать?

Это было решающим испытанием. Она повторила название на безупречном англо-испанском, как человек, который когда-то видел, как оно пишется. Ответ вырвался у меня сам собой.

– Потому что, как я понял, это роскошный бордель, который частенько посещает твой муж.

Не успел я произнести это и увидеть неловкое выражение ее лица, как понял, каким умничкой, сам того не желая, оказался. Не будь она в курсе, информация оказалась бы достаточно важной, чтобы вызвать реакцию, которую трудно подделать: недоверчивость, сконфуженность, безразличие… словом, нечто, что сымпровизировать не так-то легко.

Lady First решила не артачиться.

– Вижу, что ты зря времени не терял.

– Помнится, ты просила меня провести расследование.

– Не думала, что всплывут такие подробности.

– Это тоже часть ваших общих секретов?

– Я же говорила: мы с твоим братом прекрасно понимаем друг друга.

– А с Лали? С Лали у вас тоже полное взаимопонимание?

– Брось ты этот тон, не стоит. Если, бы исчезновение Себастьяна было хоть как-то связано с «Женни Г.», я бы об этом знала. И давай закончим разговор на эту тему.

– А вот теперь ты становишься сама собой, дорогая моя невестка. Холодная фыркалка – как на рождественских ужинах.

– Значит, вот какой я тебе кажусь: холодной фыркалкой?

– Только когда пьешь «Солан де Кабрас». Под действием виски ты как-то очеловечиваешься. Но я предпочел бы не тратить время на взаимные препирательства, мне надо выручать брата.

– Не забудь, что он также и мой муж. И отец моих детей. И что ты проводишь расследование, потому что я тебя об этом попросила.

– Отлично, тогда гораздо лучше, если мы будем сотрудничать.

– Я уже сказала: эта история с «Женни Г.» не имеет никакого отношения к исчезновению Себастьяна.

– Откуда ты знаешь?

– Придется поверить мне на слово.

При таком раскладе слово Lady First мало чего стоило, но сейчас мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Кроме того, вернулся зануда Экзорцист со своей невыносимо приторной вежливостью.

– Как вам нравится консоме, госпожа Миральес?

– Неподражаемо.

– А чангурро господина?

По правде говоря, чангурро было – пальчики оближешь, но мне жуть как не хотелось признавать этого. «Нормально», – ответил я. Lady First попросила его задержаться на минутку. Морской окунь для нее и перепелиные ножки в луковом соусе – для меня. Как только дядюшка Игнасио оставил нас в покое, я возобновил атаку.

– А что тебе известно насчет WORM?

– Что это?

– В – О – Р – М.

– По-английски это «червяк», верно?

– Именно.

– Это как-то связано с Себастьяном?

– Не знаю.

Показались вторые блюда – на той же тележке, которую толкал перед собой тот же официант, за ним следовал сам Экзорцист, который теперь нес бутылку вина, прикасаясь к ней, как прикасаются к непорочной руке святой Цецилии.

– К перепелке позволю себе предложить вам бутылку юбилейного «Хулиан Чивите» из специального запаса урожая восемьдесят первого года. Оно из ранних сортов и выдерживалось в дубовых бочках. Я достал его из погреба, где оно хранилось при температуре восемнадцать градусов. Можно вам налить?

– Разумеется, но прежде убедитесь, что градусы взяты не по шкале Фаренгейта, терпеть не могу замороженных вин. И не будете ли вы так любезны принести нам календарь со святцами?

К счастью, я предусмотрительно задал вопрос, связавший ему руки так, что он не мог нанести ответный удар, и счет стал два-один. Он снова посмотрел на меня горящими глазами.

– Календарь… со святцами?

– Да, подойдет один из тех, что вешают на стену.

– Хорошо… поищу на кухне.

Он на мгновение наморщил лоб, словно припоминая что-то, и удалился. Lady First подождала, пока официант закончит подавать второе, и только потом спросила:

– Так, а зачем тебе календарь?

– Следи внимательно.

Я сосредоточился на своей перепелке, чтобы хоть немного уединиться. Ножки были застрелись, пришлось признать, что Экзорцист не только талантливый схоласт, но и кухня у него отменная. С другой стороны, мы преполовинили уже вторую бутылку вина (прежде всего, благодаря моим усилиям), и мир снова показался не лишенным приятности. Хорошая жратва и хорошая выпивка – что еще человеку надо? Я даже немного подрасстегнул ширинку, что частенько делаю, когда удается со вкусом поесть. Думаю, что все дело тут в ассоциативной цепочке: еда – сон, сон – постель, постель – секс. Тугое исподнее стимулировало процесс, и мне пришлось сделать вид, что я передвигаю стул, чтобы чуть приспустить брюки, освобождая место для взбухшей мошонки: к счастью, палка у меня скорее толстая, чем длинная, и это было несложно. Мне пришло в голову, что не худо бы заглянуть к «Женни Г.» под предлогом расследования. Возможно, там найдется какая-нибудь профессионалка, достаточно вульгарная, как раз на мой вкус – с признаками целлюлита или неправильной формы носом. Но особых иллюзий я не строил: насколько мне известно, я, должно быть, единственный тип из своего поколения, которому нравятся обычные бабы, все остальные спят и видят Джулию Робертс и неохотно трахаются с суррогатами, на которых подневольно женились. Это печально для жен, но зато мужей вполне заслуженно называют «чудиками».

Мои глубокие социологические размышления продлились, пока мы не закончили второе и не появился Экзорцист в полном отчаянии.

– Сожалею, но на календаре в кухне святцев нет. Я послал спросить в близлежащие заведения, но в это время все уже закрыто.

– У вас нет записной книжки или ежедневника? У тебя не найдется под рукой записной книжки, Глория?

Порывшись в сумочке, Lady First достала записную книжку и протянула ее мне. Листая книжицу, я одновременно начал говорить вслух:

– Никак не вспомню имя клиента моего брата, но у меня есть наводка. Себастьян мимоходом сказал мне, что обедал или ужинал здесь в день святого этого клиента, как раз перед тем как поехать на небольшое торжество в его честь. Кажется, это было на нынешней неделе. Если бы я знал точный день, то смог бы найти имя в святцах…

– Действительно, господин Миральес ужинал здесь в понедельник вместе с сеньоритой Лали и еще одним господином, – услужливо подсказал Экзорцист.

– Прекрасно, проверим: понедельник, пятнадцатое… Святой Модест. Все правильно, Модесто Эрнандес. Спасибо, теперь я знаю все, что нужно.

– Рад был вам помочь. Желаете десертное меню? Мы заказали кофе, и он скрылся.

– Не повезло, – сказал я миледи.

– И только затем, чтобы узнать, когда здесь был Себастьян, ты затеял весь этот балаган со святцами, такой сложный и шитый белыми нитками? Я могла просто у него спросить.

– Ты знала, что Себастьян был здесь в понедельник?

– Да. С тем самым Льюисом Матеу, про которого я сказала тебе по телефону, что он ведет всю его бухгалтерию.

– Прекрасно. Теперь мы снова ничего не знаем.

Что-то во всем этом понравилось Lady First.

– Модесто Эрнандес… ну и имечко.

– Могло быть хуже. Филемон или Агапито…

– Совсем как с этим «Молукасом». И как только тебе пришло в голову придумать такое немыслимое имя, как Пабло Молукас? Не пойму, как с таким именем тебе еще кто-то верит.

– Ты про Робельядеса?

– Да… Кстати, откуда ты его выкопал?

– Через Интернет. Его куцый сайт поневоле внушал доверие.

– Но вид у него как у продавца энциклопедий. При одной мысли о том, что теперь мне надо притворяться «госпожой Молукас», меня разбирал смех.

– Не знаю, что тут такого немыслимого. Наверняка есть человек, которого так зовут.

– Но его так по правде зовут. Никто бы не додумался использовать именно это имя как вымышленное.

– Поэтому-то оно вполне годится на роль вымышленного. Слушай, я как-то знал одного типа, которого звали Хуан Лопес Гарсия. Однажды его задержали на таможне в аэропорту Медельина. Спросили, как его зовут. Он и отвечает: Хуан Лопес Гарсия, испанец. Знаешь, что случилось дальше?

– Так вот: затащили его в какую-то комнатушку с решетками на окнах и засунули палец в задницу – проверить, не везет ли он чего запрещенного.

– И что-нибудь нашли?

– Нет. Но с тех пор всякий раз, как полицейский спрашивал его имя, он отвечал: Эрминио Каламбасули. При этом он произносил фамилию чуть не по слогам – Ка-лам-ба-су-ли, как человек, которому осточертело, что водопроводная компания присылает ему счета, каждый раз перевирая фамилию. С тех пор у него даже перестали спрашивать документы. Конечно, ничего хорошего из этого не вышло, но это уже другая история.

– Почему ничего хорошего?

– Потому что однажды он додумался воспользоваться неприкосновенностью, которую ему давало новое имя, чтобы провезти сто граммов кокаина. Ему даже в голову не пришло, что полицейские собаки ничего не смыслят в именах. Шесть лет, хотя могло быть и хуже.

Думаю, что у Lady First мурашки по коже забегали от таких историй, но она казалась заинтересованной. Писатели все такие.

– И откуда ты только знаешь таких людей?

– С Каламбасули я познакомился в ста пятидесяти километрах от норвежского побережья. Он раздобыл где-то бутылку девяностошестиградусного спирта, и ему нужен был сахар, вот он и пришел ко мне за сахаром как-то вечером.

– Сахар?

Официант принес кофе. Я взял пакетик с сахаром и потряс им перед носом Lady First.

– Спирт нельзя пить просто так, надо развести его водой и добавить сахар, пока он не станет похож на коньяк. Не «Реми Мартен», конечно, но по мозгам шибает здорово.

– Тогда скажи: что заставило его подумать, что у тебя найдется сахар в ста пятидесяти километрах от норвежского побережья?

– Я был поваренком.

– На корабле?

– На нефтедобывающей платформе. Там спиртные напитки запрещены, но так как место это – скучнее не придумаешь, то народец ищет развлечений сам.

– Там нет библиотеки или чего-нибудь вроде?

– Да, кажется, я видел там пару романов Сименона на норвежском. И еще там есть кино. Но программа не очень-то изысканная. Если ты интересуешься Куросавой, не советую тебе ехать на нефтедобывающую платформу.

– Да. Но тебе же нравится Куросава…

– Я обхожусь девяностошестиградусным спиртом и щепоткой сахара.

Lady First смотрела на меня как-то странно, словно собиралась превратить меня в героя романа в стиле Хемингуэя на трехстах страницах. Принято говорить, что против двух титек ни один мужик не устоит, но подлинное секретное оружие женщины, которая хочет уловить мужчину в свои сети, состоит в том, что она начинает проявлять признаки восхищения им. К счастью, этот номер мне знаком, и я предпочитаю обращать больше внимания на титьки.

– Не знала, что ты работал на нефтедобывающей платформе, – сказала она.

– Только однажды. Три месяца.

– А потом?

– Поехал в Дублин, чтобы промотать семь с половиной тысяч долларов, которые заработал.

– А почему в Дублин?

– Потому что на платформе я познакомился с Джоном. Он пригласил меня к себе на родину, и я поехал.

– Вообще-то ты не похож на человека, который склонен быстро завязывать знакомства.

– Правильно.

– Тогда…

– Джон попал на кухню на пару дней позже остальных поварят. Какой-то шутник додумался помочиться в его кружку кофе с молоком, и Джон решил, что это я. Он назвал меня мавританской собакой на ирландском, я обозвал его говнюком по-кастильски, и мы оба так размахались руками, чтобы придать подлинности словам, что поневоле перешли на рукопашную. Паренек он щуплый, но характер у него, как говорится, стопроцентно ирландский, так что для начала он подбил мне глаз, и пришлось применить против него мое самое грозное оружие.

– У тебя есть самое грозное оружие?

– Конечно.

– Можно узнать, какое? Или это секрет?

– Метод «Обеликс». Упоминание о нем можешь найти в любой серьезной библиотеке. Суть его в том, чтобы со всего разбегу врезаться во врага.

– И срабатывает?

– При условии, что тот, в кого ты врезаешься, ненамного крупнее тебя. Недостаток этого метода в том, что никогда точно не знаешь, во что врежешься и как упадешь, так что есть риск пострадать не меньше противника. В тот раз мы оба оказались прикованными к койкам в лазарете. И две недели нам не оставалось ничего иного, как разговаривать. Начали со взаимных оскорблений, а закончили обзором постулатов аналитического мышления.

– И до сих пор видитесь?

– Не часто. Теперь он преподает онтологию в Дублинском университете, но мы основали Метафизический клуб и поддерживаем контакт через Интернет.

– Метафизический?…

– Клуб.

– Занимаетесь философией?

– Первостатейной и самоновейшей.

Она снова посмотрела на меня, как на персонажа из романа в стиле Хемингуэя в триста страниц.

– Знаешь, ты очень странный.

– Кажется, ты уже высказывала эту мысль, только другими словами.

– Наверняка, но чем больше я тебя узнаю, тем более странным ты мне кажешься. Есть в тебе какая-то крепкая суть и в то же время необычайно много наносного. Немного похоже на Игнасио, но в другом духе.

– Ну конечно. Я пьяный нахал, а он уважаемый экзорцист.

– Нет, не в том дело… Например, ты не похож на человека религиозного.

– Так знай же: я религиозный и даже очень набожный.

– Я бы не сказала. Ты не причащаешься.

– Дело в том, что я не католик. Я ортодоксальный эготеист. Слушай, может, твой дружок Экзорцист принесет нам еще выпить? Мы столько говорим, что у меня пересохло в горле.

– А не перейти ли нам в гостиную?

Я уже выжал из разговора все соки, и у меня не было особого желания его продолжать, но мне показалось, что будет некрасиво подгонять мою спутницу, заставляя ее вернуться домой сразу после ужина, и я подумал, что это неплохая мысль – начать напиваться прямо в ресторане и закончить перед закрытием у Луиджи. Встав из-за столика, мы прошли через дверь, занавешенную портьерами из синего бархата, в другой зал с креслами, низкими столиками и стойкой, за которой можно было узнать бармена по его вишневой курточке. Была там и небольшая танцплощадка, на уровне пола; черный рояль возвышался над нею. Как видно, The First нуждался в том, чтобы под рукой у него всегда был рояль.

Мы заказали виски и «Вишофф» и сели за стойку. Выяснилось, что Lady First из тех людей, которые, хотя сами никогда не путешествовали, считают, что путешествия чрезвычайно обогащают человека, так что она засыпала меня вопросами про то, как я чистил картошку, обслуживал клиентов на бензоколонках и красил перила, чтобы заработать себе на жизнь там, куда Макар телят не гонял. Когда мы попросили бармена повторить, передо мной снова была девочка Глория, которая обнаружила в своем беспутном девере человека не только умного (хотя и не такого умницу, как ее Неподражаемый Муж), но и располагающего богатейшим опытом приключений. Я попытался убедить ее, что если я, бродяжничая, исходил полсвета, то это прежде всего помогло мне понять, что не стоило отходить дальше, чем на десять километров от своей кровати, но она восприняла это как экстравагантную шутку завзятого космополита и не обратила на нее никакого внимания. Но вконец все испортило, когда ровно в полночь появилась певица, как бы для того, чтобы оправдать присутствие рояля. Я говорю «испортило», потому что она оказалась как раз такого типа, от которого я балдею: груди, как два солнышка, и округлый, налитой задок, придававший ей сходство с виолончелью. В довершение всего, садясь, она подняла подол платья выше колен и, чтобы достать до педалей рояля, немного раздвинула ноги, так что обозначился тот упоительный центр тяжести, который есть у всех женщин и который так нравится моему меньшому братцу.

Я почувствовал, как сжимается у меня диафрагма, и понял, что больше не смогу обращать внимания ни на что другое, так что, когда предмет моего смущения исполнил вступление к «Dream a little dream of me»,[31] вроде разогрева, я подумал, что пришло время сваливать.

– Слушай, как тебе, если мы выпьем по последней в каком-нибудь другом месте? – спросил я у Lady First.

– Прямо сейчас?

– Хочется немного поразмяться.

– Хорошо. Если хочешь, можем потанцевать…

Боже правый: потанцевать.

– Не могу. У меня межреберная ипохондрия.

– Что?

– Странный фантомный недуг, при котором совершенно невозможно танцевать.

Она меня не услышала, потому что я уже вставал (прежде чем сделать это, пришлось передислоцировать моего меньшого братца), но, похоже, была не склонна противоречить и последовала моему примеру. Я уже направлялся к вестибюлю, стараясь не смотреть на причину моих терзаний, но Lady First остановилась у рояля и расцеловалась с пианисткой, которая пока исполняла арпеджио из больших септим, прежде чем приступить к теме. Они явно дружили. Вплоть до того, что, когда Lady First подала мне знак, певичка обернулась и взглянула на меня. Мы обменялись улыбками; она опустила глаза, что дало ей возможность оглядеть меня всего, с ног до головы. И снова переключилась на Lady First. В течение нескольких секунд я испытал сильнейший приход: зал обезлюдел, мы остались вдвоем: я и она; я подхожу к роялю и кусаю ее в шею, обнаженную благодаря высокой прическе; по ней волной пробегает дрожь; я встаю на колени перед банкеткой, спускаю платье, обнажаю груди и зарываюсь в них лицом; ласкаю ее между ног, чувствуя шелковистую кожу ляжек; теряя голову, она падает назад и не может подняться: мешает задравшееся платье…

Подошедшая Lady First потянула меня за руку, чтобы идти, когда я уже готов был спустить штаны. Счет оказался на тридцать пять тысяч, включая выпивку. Я оставил пятьдесят, чтобы дон Игнасио убедился, что я тоже могу быть щедрым, когда речь идет о деньгах моего Неподражаемого Брата, и наконец мы вышли на улицу.

Улица. Ночь, луна и т. д.

– Куда хочешь пойти?

– Не знаю. Я сказала Веронике, что вернусь к часу, а сейчас половина первого. Может, поднимемся и чего-нибудь выпьем у меня?

Что ж, это могло сократить маршрут. Я спросил, не надо ли проводить домой кенгуру, но оказалось, что она жила в доме рядом. Когда мы вошли, она смотрела документальный фильм, выпущенный National Geograflc.[32] Просто рехнуться можно с этим молодым поколением: стоит им остаться одним, как они начинают втихаря лопать вымоченные в молоке «фрискис» и смотреть по телику – за упги не оттащишь – что-нибудь про энтомофильное опыление в Бора-Бора. Хорошо еще, что эта ничего не конспектирует. В конце концов я оставил их вдвоем – уточнять домашние дела на завтра, а сам вышел на террасу с остатками «Гаваны», которую не допил еще во время первого посещения. Красивый вид. Пианистка все еще волновала меня, и мне страсть как хотелось подрочить как можно скорее, но организм был уже слишком перенасыщен алкоголем для таких подвигов. Барселона подернулась дымкой, как обычно бывает в начале лета. «Чижик-пыжик, где ты был?…» Мне снова захотелось петь. «Чижик-пыжик, где ты был?…» – запел я, на этот раз без всякой оглядки на то, что могут подумать Lady First и Вероника. «Нравоописание человека. Лекция 1: Что делает пьяный человек, пронзенный стрелой Амура, стоя на восьмом этаже дома на улице Нумансия? Человек поет». Чижик-пыжик, где ты был?…

Воспоминания о той ночи у меня довольно смутные. Помню, что я торопливо попрощался с миледи, потом сделал остановку в «Групето», чтобы принять порцию «Вишофф» для поднятия духа, и двинулся дальше в направлении Луиджи. Помню также, что пил не переставая и пытался исполнить весь песенный репертуар, от Хорхе Негрете до наших дней; помню, что Роберто подпевал, когда я исполнял ранчерас, Леонсио и Тристон крутили своими фуражками, а Луиджи грозился вызвать жандармов, если мы не перестанем дебоширить. Домой я прибыл на патрульной машине Леонсио и Тристона. Камни мне служат постелью, подушкой мне служит камень… В лифте я все время промахивался мимо кнопки, поэтому пришлось добираться до моего этажа по лестнице на четвереньках, что заставило меня смеяться над самим собой: Магила Горилла пробирается восвояси.

Единственное, чего я не могу понять, это как мне удалось вставить ключ в замок, но ведь удалось же как-то.

Ресничные клещи

Рад был бы сказать, что в ту ночь мне явилась Пресвятая Богородица, но боюсь, меня упрекнут в том, что я злоупотребляю христианской терминологией. Напишем поэтому, что мне явилось женское божество, вариант 3.0, с аквалангом и в костюме для глубоководного погружения, но по всем признакам это была Пречистая Дева Мария – человек всегда способен узнать архетип, даже если на нем нет кружевного покрывала. Приложив руку в перчатке к моему лбу, она улыбнулась через маску. Совсем девочка; такая молодая и уже Пречистая Дева Мария, подумал я, ей ведь и двадцати нет. Я заметил, что от нее исходят благовонные флюиды; ритм моего дыхания совпал со звуками, производимыми ее дыхательным аппаратом, – ничего общего с Дартом Вейдером: дыхание, напоенное запахом утонченных духов… Кровать прекратила куда-то скатываться, комната перестала судорожно раскачиваться, и мне стало так удобно, покойно. Должно быть, это произошло на заре. После этого мне удалось крепко уснуть. Переживание было глубоким, но я не хочу настаивать, так как на близкие отношения с божеством обычно смотрят косо.

Когда я резко открыл глаза, было семь часов вечера, о чем свидетельствовали стрелки будильника. Первым делом я сканировал свое состояние, чтобы оценить нанесенный ущерб. Со временем я разделил похмелье на разные типы; существует молоточкообразное похмелье, похмелье-обух, странное или несуществующее похмелье – цитирую по памяти, – хотя, как правило, они появляются в сочетаниях, в виде синдромов типа молоточкообразное-сухое или странное-обухом-по-голове-несуществующее. Но на сей раз это было какое-то новое, на редкость милосердное похмелье; несомненно, за двенадцать или четырнадцать часов сна самые неприятные последствия успели выветриться. Я даже оказался в состоянии вытереть разлитую на полу лужицу алкоголя с валявшимися в ней ошметками чангурро и кусочками порезанного лука. Мои Неподражаемые Новые Ботинки пострадали самым плачевным образом, и простыни тоже выглядели измызганными, так что самое время было сменить постельное белье: желтоватые подтеки диктовали необходимость применения драконовских мер. Все это я проделал даже до того, как припасть к кухонному крану. Потом я сварил кофе, выкурил пару косячков; смирившись с гигиенической идеей фикс, я побрился и принял душ – к этому времени часы на кухне показывали без десяти девять. Господи, как же хотелось есть. Мысль о том, что я попусту теряю время, сжигая жир, составляющий часть моего сокровеннейшего существа, слегка встревожила меня, и я бросился к холодильнику в поисках чего-нибудь, что могло бы приостановить процесс похудения. Сорвав полиэтилен с франкфуртских сосисок в вакуумной упаковке, я принялся уписывать их за обе щеки. Ко всему прочему, я был вымыт, гладко выбрит, и одежды у меня было предостаточно – в этот раз я решил надеть гавайскую рубашку, – так что довольно скоро я был уже готов выйти из дома.

К дому родителей я подъехал на Багире. Встал вопрос, где поставить ее: прямо здесь или во внутреннем гараже? У папеньки только одна машина, которой он никогда не пользуется, – это неизменно «ягуар соверен» цвета морской волны, который он меняет по мере выпуска новых моделей, – но ему принадлежат также четыре или пять смежных парковочных мест на случай приезда гостей. Иметь больше одной машины показалось бы ему претенциозным, а иметь меньше пяти парковочных мест – неучтивым. В конце концов я решил оставить Багиру в подземном гараже.

Сторож, должно быть, знал «лотус» моего Неподражаемого Брата и даже бровью не повел, когда я проехал мимо. По правде сказать, мне не понравилась легкость, с какой я проник в здание: что толку было держать охранника в холле, когда любой мог пробраться через гараж. Утешившись мыслью, что сторож так просто не пропустил бы незнакомую машину, я поискал глазами «ягуар» – символ владений семьи Миральес. Рядом с ним стояли серебристый «мерседес», громоздкая «ауди» и «фольксваген-гольф», которые, по моим предположениям, принадлежали Досточтимым Дядюшкам и Тетушкам и остальным приглашенным. Поставив Багиру рядом с «гольфом», я поднялся на единственном лифте, ехавшем до надстройки, и оказался перед знакомой дверью двойного стекла. Я не люблю звонить с главного входа: никогда не знаешь, кто тебе откроет, но было уже поздно поправить положение. На этот раз открыла служанка. Она видела меня, когда я заходил в последний раз, но не думаю, чтобы обратила на меня много внимания (это уж не говоря о моем новом облике), так что я счел должным представиться:

– Привет, я Пабло, Пабло Миральес. Сын господ Миральес.

Служанка держалась несколько запальчиво, словно не зная, как со мной обращаться.

– Может, обождете минутку, пока я не объявлю о вашем приходе?

Я остался стоять там же, где и стоял, восхищаясь крайне уместным изображением Благовещения в романском стиле, правда плохо сочетающимся с округлой и хрупкой вазой династии Мин. Поглощенный созерцанием, я был вполне уверен, что вернется служанка с охранной грамотой, которая послужит мне пропуском в святая святых домашнего очага, но вместо нее явилась ни много ни мало как маменька собственной персоной. Это кое о чем говорило, потому что маменька выходит встречать в вестибюль только сливки городского общества.

– Боже мой, Пабло Хосе, ты похож на гангстера!

Маменьке я всегда кажусь заурядной личностью. Если не шоферюгой, то гангстером или личным урологом Аль Капоне.

– Извини, мама… С днем рождения.

В этот момент до меня дошло, что я заявился без всякого подарка. Я уже подумал было извиниться, но она не дала мне сделать этого.

– Откуда ты ее достал?

Реплика относилась к моей гавайской рубашке.

– Ну… купил в магазине.

– А ты не мог бы надеть что-либо более подобающее? Кармела пришла в роскошном вечернем платье. Вместе вы будете смотреться просто ужасно. А это еще что? Пабло Хосе, объясни не-мед-лен-но, что у тебя с лицом?

Теперь она с опасливой гримаской указывала на мои усики в стиле Эррола Флинна.

– Дело в том, что, когда я заканчивал бриться, у меня сломалась машинка.

– Такое впечатление, что ты приехал на встречу с представителями медельинского картеля. Давай, ступай в гардеробную отца, и поищем тебе что-нибудь, в чем можно появиться на людях.

Я не сопротивлялся. Да и какой у меня был выбор? По всей видимости, вечернее платье Кармелы было темно-синим, поскольку маменька подобрала к нему белую шелковую рубашку, галстук цвета недозрелой клубники и пиджак в клеточку немыслимого оттенка йогурта из лесных ягод, который, к счастью, мне не подошел – возможно, папенька не такой плечистый, но брюшко у него поболе моего, и намного. Тогда она заменила его на курточку из лазурно-голубой замши. Не сказать, чтобы она мне очень понравилась, но, по крайней мере, описать ее цвет было намного проще. В зеркало я смотреться не стал: вместо этого, прежде чем появиться в гостиной, пользуясь тем, что маменька вернулась к гостям, я предпочел пройти через кухню и послушать, что скажет Беба.

– Ты похож на этого ведущего с телевидения, у которого еще такой приятный голос, только поволосатее… и усы поменьше… настоящий мужчина, красавчик.

При такой широте взглядов она могла с равным успехом сравнивать меня с Константино Ромеро и с Большим каньоном. Кроме того, я столкнулся на кухне с парочкой официантов с приколотыми бумажными птичками – безусловно, подкрепление, присланное устроителем банкета, – а Беба, всегда настороженно относившаяся к пришельцам, была гораздо более озабочена своей возней с посудой, чем моими испытующими вопросами.

Настало время появиться в гостиной. Набрав в грудь побольше воздуха, я сделал попытку перекреститься и шагнул прямо на порог, одним махом выставив себя на всеобщее обозрение. В гостиной сидели мои Досточтимые Родители, тетушка Асунсьон и дядюшка Фредерик, тетушка Саломе и дядюшка Фелипе, шестидесятилетняя пара, сильно смахивавшая на господ Бласко, и где-то должна была быть пресловутая Кармела, несомненно скрытая еще одним кувшином династии Мин, потому что ее нигде не было видно. Что касается моих дядюшек, могу сказать, что мой Неподражаемый Дед по Материнской Линии – коллекционер прилагательных – предусмотрительно выдал каждую из своих трех дочерей за представителей различных сфер влияния. Тетушке Асунсьон досталась прокаталонская буржуазия, входившая в силу, особенно когда дела шли кувырком; тетушка Саломе связала свою судьбу с армией и фундаментальными устоями режима – на всякий случай; что же до маменьки, то ей было предопределено выйти замуж за денежный мешок: как известно, наличность хороша для любого вида смазки. При этом имейте в виду, что мой папенька, хотя и лучше всех обеспеченный экономически, скорее нувориш, сын плотника – как Иисус из Назарета, хотя подозреваю, что мой дед был несколько грубее Святого Иосифа, – и вследствие этого сохраняет представление о том, что такое простая жизнь, с каким трудом дается первый миллион и тому подобное; семьи двух других супругов, напротив, испокон веку носили звучные имена, и самым простым человеком, с которым им доводилось сталкиваться, был их личный шофер. Дядюшка Фредерик – кажется, я уже говорил об этом – принадлежит к самому пуристскому крылу «Конвергенции и Союза Каталонии», он по уши увяз в делах того, что неизменно называет Govern,[33] хотя обычно говорит по-испански – инакомыслие, которое он, естественно, допускает только в случаях крайней необходимости. Дядюшка Фелипе – военный в отставке, в чине дивизионного генерала, и носит темные очки и усики, очень похожие на мои, хотя сомневаюсь, чтобы он отпустил их в память об Эрроле Флинне. Что касается моих тетушек, то предпочитаю не характеризовать их, это бесполезно, скажу только, что было бы лучше, если бы каждая вышла замуж за мужа сестры: какая-то ошибка в расчетах Неподражаемого Деда привела к тому, что обе пары существуют как бы перекрестно, что производит странное впечатление. Третья пара, господа Бласко, показались мне людьми вполне обеспеченными; полагаю, на их счету не менее пятидесяти лимонов, вложенных в акции. Короче, сборище вполне в духе фильмов Тода Браунинга. И я успокоился.

Первой меня атаковала тетушка Саломе.

– Пабло Хосе, дорогой, ну-ка поцелуй хорошенько старую тетушку Саломе.

Я начал раздавать поцелуи из расчета по два на сеньору (тетю и не-тетю) и рукопожатия из расчета по одному на сеньора, за исключением папеньки, который обошелся мне в два поцелуя сверх нормы. Закончив обход, я почувствовал себя таким зачуханным, что почти забыл про притаившуюся где-то представительницу богемы. Я огляделся, убежденный, что даже если она и прячется за каким-нибудь крупногабаритным предметом старины, то хотя бы голова должна быть видна. Но нет. Одно из двух: либо представительница богемы была ко всему прочему еще и карлицей, либо я был слеп как крот. Мои сомнения разрешила маменька: взяв меня за руку, она потащила меня на террасу.

– Пабло Хосе, я хочу, чтобы ты познакомился с Кармелой.

Мне стало страшно.

Первое, что я увидел, едва ступив на газон, мне совсем не понравилось. Метрах в десяти от нас, в просвете растительности, сквозь который виднелись перила, мне явился непомерный темно-синий зад, пышный как грейпфрут, ягодицы которого, казалось, непосредственно переходили в талию. Где я уже видел этот зад? Проклиная судьбу, я изо всех сил пожелал, чтобы богемистая Кармела была усыпана гнойными прыщами, страдала хроническим алитозом или еще какой-нибудь гадостью.

Когда она обернулась, я понял, что она не только хороша, с какой стороны ни взгляни, но и нечто гораздо худшее.

– Пабло, это Кармела. Кармела, это Пабло.

– Кажется, мы уже знакомы, – сказала богемистая девица.

– Не помню, – ответил я, стараясь казаться искренним.

– А, так вы уже знакомы? – спросила маменька.

– Да, я уверена, – сказала Кармела.

– Какое счастливое совпадение, вам не кажется?… Тогда, дорогие, оставляю вас наедине, – сказала маменька и поскорее улизнула под каким-то вымышленным предлогом.

Теперь у меня оставался только один выход: произвести впечатление как можно более неотесанного дичка.

– Неужели я так плохо играю на рояле? Ты даже не остался послушать песню.

– Ах, да… в «Руне». Извини, я о тебе ни разу не вспоминал. Послушай, ничего, если я вернусь в дом? Немного холодновато.

Я произнес эти слова несколько нетерпеливым, но вежливым тоном, как человек, в намерения которого не входит показаться неприятным, но который тем вернее этого добивается. Девица отреагировала моментально.

– Не спеши. Твоя мамочка наверняка найдет, чем тебя укутать.

И она снова повернулась к Диагонали, предоставив мне любоваться своим поистине царским задом. Не знаю, почему именно со мной всегда происходит нечто подобное. Меня так и подмывало ей ответить, но в последний момент я решил вести себя благоразумно и сделал пол-оборота в направлении гостиной. Стану я еще беспокоиться, какое впечатление останется обо мне у какой-то псевдобогемистой девчонки, сколь бы аппетитной она ни была. Но все равно внутренности мои сжались в комок. Черт, черт и еще раз черт. И даже не напиться.

В гостиной общая беседа распалась: женщины говорили о тряпках и служанках, мужчины – о политике и делах (в моей семье темы высшего общества соблюдаются неукоснительно), так что я постарался отвлечься от сжавшегося комом желудка, расхаживая по гостиной, как посетитель музея. Правду сказать, гостиная моего дома располагает к этому и даже ко много большему, удивляюсь, что сюда до сих пор не водят на экскурсии школьников. Я задержался в разделе современного искусства (примыкающего к роялю) и обнаружил новое приобретение: работу Микеля Барсело, повешенную между Хуаном Грисом и Понсом, хорошо мне знакомыми. Она изображала арену для боя быков, безжалостно освещенную послеполуденным светом и увиденную с какой-то воздушной точки, что создавало у зрителя впечатление, будто он сидит в зависшем над ареной вертолете. Картина производила несколько странный эффект, не знаю, может, потому что идея быка и идея вертолета несозвучны друг с другом. В остальном же картина была достаточно отталкивающей, почти эсхатологической; зрители, изображенные сгустками сероватой масляной краски, походили на разросшуюся по трибунам колонию грибов. Все это могло изображать арену для боя быков, в равной степени как и унитаз в сортире бара на Паралело.

Но мои живописные восторги были прерваны стуком отцовских костылей.

– Эта курточка что-то мне напоминает, – сказал он.

– Она твоя, рубашка и галстук тоже. Мама попросила, чтобы я их надел, потому что ей не понравилось то, что на мне было.

– Сделай одолжение: оставь себе по крайней мере курточку. Она заставляет меня надевать ее по воскресеньям, когда мы ходим в церковь, и я чувствую себя в ней как Пречистая Дева. И галстук тоже забери, только чтобы мать не заметила. Можешь незаметно положить его в сумку.

Что ж, куртка все же была от Мориса Лакруа, из чудесной замши, и с другой рубашкой у нее будет другой вид. Но папенька уже отвлекся от подаренных мне нарядов и, нахмурясь, смотрел на работу Барсело.

– Тебе нравится?

– Что?…

– Картина.

Папенька еще больший критикан, чем я, по отношению к любому художественному явлению, особенно если речь заходит о современном искусстве, поэтому разговор наверняка далеко бы нас завел, стоило только хорошенько подзавести папеньку.

– Шесть с половиной миллионов. Тебе что-нибудь говорит это имя – Барсело?

– Он входит в десятку лучших.

– Ах вот оно что. Скажи, и это действительно похоже на арену для боя быков?…

Я скорчил гримасу, долженствующую означать, что, в общем-то, да.

– А почему зрители зеленые?

– Папа, уже больше века все дорогие картины страдают цветовыми изъянами. К тому же, если это кажется тебе странным, то Понс, который висит справа, еще хуже.

– Не знаю, мой мальчик… По крайней мере, Понс не такой мрачный… есть в нем какая-то живость… А это, наоборот, похоже на коровью лепешку. А самое скверное, что этот Барсело еще сто лет проживет… Пойми меня правильно: дело не в том, что я кому-то желаю зла, просто у меня есть правило: не покупать произведений, автор которых был бы моложе меня. Это выбор твоего брата, его подарок ко дню рождения матери. Он заверил меня, что меньше чем через десять лет он будет стоить вдвое дороже. Кстати, ты не в курсе – куда это запропастился твой брат?

– Разве мама тебе ничего не говорила?

– Я ее спросил, но она рассказала мне какую-то совершенно невероятную историю. С каждым разом врет все хуже.

– Какую историю?

– Что ему пришлось поехать в Бильбао по делам конторы.

– Не вижу в этом ничего странного.

– Ах, не видишь? Тогда почему же у тебя его машина?

– А откуда ты знаешь, что у меня его машина?

– Меня поставил в известность сторож из гаража. Сказал, что приехала машина Себастьяна, но что за рулем совсем не он.

– И как ты узнал, что это я?

– Потому что большой и толстый мужчина, который ведет машину Себастьяна так, что только покрышки скрипят, припарковывается на одном из моих мест и идет прямехонько к единственному лифту, который поднимается на последний этаж, мог бы только ты.

– Я не вожу машину так, что скрипят покрышки.

– Ты всегда так делал с тех пор, как получил права, просто ты этого не слышишь… Кроме того, несколько дней назад я узнал, что ты берешь машину Себастьяна и пользуешься его кредитной карточкой. А позавчера ты нанял частного сыщика: Энрик Робельядес, бывший полицейский, служил инспектором на участке от Виа-Лайетана до восемьдесят третьего.

Должно быть, выражение лица у меня было преглупое.

– Ты недооцениваешь своего отца, Пабло. Не забудь, что, когда я приехал в этот город сорок пять лет назад, у меня был с собой только баул с двумя сменами белья да пятьсот песет в кармане. Знаешь, что показала последняя оценка имущества, проведенная, чтобы мое завещание могло вступить в силу? Ну давай, назови цифру.

Я не был расположен разгадывать загадки.

– Не знаю, папа… Миллиард? Два миллиарда?

Он схватил оба костыля одной рукой. Свободной же обхватил меня за шею и заставил пригнуться к своему удовлетворенно улыбавшемуся рту.

– По самой непредвзятой оценке – почти пятьдесят. При более благоприятном раскладе могло бы быть сто, в десять раз больше, чем когда я вышел на пенсию. Представляешь, что значит пятьдесят миллиардов песет?

– Полагаю, значительную часть того, что ты стоишь.

– Верно: часть того, что стою я; но и часть того, что стоите вы с Себастьяном. Каждый из вас двоих достоин этой цифры. Ты хоть когда-нибудь об этом подумал? Или ты считаешь, что можешь перестать быть тем, кто ты есть, просто живя как нищий?

– Папа, будь так добр, перестань ходить вокруг да около и скажи напрямик, что тут, черт возьми, творится?

Проницательное выражение лица сменилось у него бессильной гримасой.

– Не знаю, что творится. Знаю только, что Себастьян исчез вместе со своей секретаршей в среду днем и что ты его разыскиваешь. Мне известно обо всех твоих действиях с тех пор, как ты вышел отсюда в четверг в полдень. Мне неизвестно только, что сталось с Себастьяном.

– Ты что, установил за мной слежку?

– Конечно, я установил за тобой слежку! Если исчезновение твоего брата как-то связано с тем, что он мой сын, то ты в такой же опасности, как он. Ты меня слушаешь?

Конечно, я его слушал, но в какой-то момент испытал облегчение, так что мне даже показалось, что я не здесь.

Я не из тех людей, которые могут долго жить с грузом тайны на душе, с ответственностью, которая заставляет втихомолку заниматься какими-то махинациями, притворяясь, что все идет хорошо. Вот уже много лет моя жизнь была простой и гладкой: я ел самую дешевую еду, какую можно было купить в супермаркете, спал до тех пор, пока мне не надоедало валяться в постели, трахался время от времени и обменивался бредовыми электронными посланиями с четырьмя такими же помешанными, раскиданными по свету. На самом деле мне удалось превратить свою жизнь в рай медведя Балу, в мирное, приятное существование в девственном лесу, где все, что тебе нужно, всегда под рукой. Но вдруг мир набрасывается на тебя, какой-то мусоровоз пересекает тебе дорогу посреди проспекта, и не остается ничего иного, как метеором врезаться в него. И думаю, что впервые в жизни, по крайней мере в моей взрослой жизни, я был рад поделиться чем то с папенькой, прекратить действовать у него за спиной и переложить на него часть всей этой дурно пахнущей истории.

– Думаешь, его похитили и будут просить выкуп?

Папенька молча дал понять, что думает именно так. Или по крайней мере не дал понять, что так не думает.

– Я в это не верю. Для начала, никакой похититель не станет сбивать человека, от которого надеется получить выкуп, прежде чем похитить жертву, а тебя сбили, разве нет? Во-вторых, я не верю в то, что это хорошая мысль – взять заложника вместе с секретаршей, за которую никто и гроша ломаного не даст, но с которой проблем вдвое больше. Это уж не говоря о том, что с тобой никто не связывался и ничего у тебя не просил. Или просил?

– Нет. Но это совсем не странно. Они всегда выжидают несколько дней, прежде чем связаться, чтобы ты успел хорошенько понервничать.

– Все равно, сомневаюсь, чтобы это дело имело хоть какое-то отношение к тебе и к твоим пятидесяти миллиардам. – Мне было почти жаль разочаровывать его. – Послушай: в среду в полдень Себастьян позвонил жене и попросил ее положить какие-то документы в конверт и отправить по собственному адресу… По-моему, все это внутренние разборки, откуда знать, во что он мог впутаться, пробуя провернуть какое-нибудь дельце из тех, которые так вам нравятся.

Папенька покачал головой.

– Если бы все было, как ты говоришь, я все равно не вижу смысла в том, чтобы пара головорезов нападала на меня.

– А может, смысл и есть. Может, все совсем не так, как ты себе представляешь, и, чтобы захватить его, они причинили вред тебе.

Мне показалось, что по крайней мере отчасти папенька разделил мои сомнения.

– Не знаю… Я вот уже два дня просто с ума схожу.

– Тебе не пришло в голову позвонить в полицию?

– Полиция и с места не сдвинется, пока похищение действительно не станет из ряда вон выходящим, а пока мне не хотелось бы, чтобы Глория и твоя мать узнали про кое-какие подробности.

– Ты имеешь в виду связь Себастьяна с его секретаршей?

Слово не воробей.

– Я не знал, что тебе это известно.

– А я не знал, что это известно тебе. Мне про это рассказала Глория.

– Она что, тоже в курсе?

– Более чем.

Теперь преглупый вид был у папеньки.

– Современный брак… – начал я, избегая упоминать о «Женни Г.», на случай, если до папеньки еще не докатились слухи. Не упомянул я и про дом номер пятнадцать по Жауме Гильямет. Хорошо было немного облегчить груз, и даже приятен был этот непривычно задушевный отцовско-сыновний тон, без взаимных упреков и нападок, но я по опыту знаю, что папеньке лучше не рассказывать всего. Кроме того, что до Жауме Гильямет, то все мои подозрения не выходили за рамки довольно слабо обоснованного предчувствия, и словно в подтверждение того, что сдержанность в данном случае уместнее всего, я увидел приближающуюся маменьку, готовую пристыдить нас за то, что мы шепчемся в углу.

– Позвольте узнать, что это вы оба здесь затеваете?

– Ничего. Просто показывал Пабло картину, которую я тебе подарил.

– Невероятно, правда? Какой цвет, какая фактура, и главное… какие глубокие национальные корни, – сказала маменька.

– Ну, а мне все равно это кажется похожим на коровью лепешку, – сказал папенька.

– Валентин, если ты не способен восхищаться произведением искусства, то лучше и не подходи к этой картине. Кончится тем. что ты ее погубишь.

– Ладно, может, я и не способен восхищаться произведениями искусства, но зато мне хорошо удается их покупать.

– Не стоит этим так гордиться, дорогой: это может сделать всякий.

– Всякий, у кого найдется лишних шесть с половиной миллионов…

– Дались тебе эти шесть миллионов! Ты можешь хоть на минуту подумать о чем-то кроме денег?

– Кстати, почему бы тебе не поторопить этих хлыщей, которых ты наняла, чтобы они подали нам ужин? Уже больше половины десятого.

– Я как раз за тем и пришла, чтобы сказать, что ужин подан.

Не переставая глядеть на картину, папенька притворился, что снова обращается ко мне.

– Посмотрим, что ты заказала на этот раз, чтобы хоть немного подкрепиться. На прошлой неделе мы пригласили семью Кальвет и в результате поужинали какой-то разноцветной жвачкой. Бог с ними, с современными картинами, но еда – это не шутка.

– Валентин, сегодня мой день рождения, и будешь есть, что дадут. Молчи, молчи.

– Так вот знай же, что если я останусь голодным, то попрошу Эусебию сделать мне яичницу. И съем ее на глазах у твоих хлыщей.

Когда мы вошли в столовую, первое было уже подано: омар целиком, полностью очищенный от панциря, включая клешни; гарниром служили две кучки травы, оказавшиеся морскими водорослями, одна синяя, другая оранжевая, что гармонировало с тонкой кожицей ракообразного. Меня усадили между тетушкой Асунсьон и пресловутой Кармелой. По-видимому, девица все еще злилась на меня за ту сцену на террасе и не удостоила даже взглядом. Что ж, тем лучше, так я мог посвятить себя поеданию омара, избегая смотреть на нависающие над тарелкой моей соседки груди – иначе я не смог бы проглотить ни кусочка. Попробовал я и водорослей, которые оказались совершенно несъедобными: пресные – дальше некуда, и с легким рыбным привкусом, который никак не сочетался с их растительной природой; но я был так голоден, что первым делом расправился с морской тварью, и до очередного блюда мне ничего не оставалось, как развлекаться, прислушиваясь к общей беседе. Дядюшка Фелипе – с усиками «Все за отчизну» – вошел в самый раж, пересказывая историю о злодейских кознях франкмасонов, – тема, за которую он ухватывался всегда, как только мог, чтобы на сон грядущий отравить настроение папеньке. Дело в том, что моему Досточтимому Родителю всегда была свойственна тенденция искупать роскошества собственной жизни за счет филантропии, так что в конце концов его избрали Почетным Магистром одной из главных лож, исповедовавших шотландскую обрядовость. Мой Неподражаемый Брат является Зодчим-Надзирателем Храма – но в его случае верх взяла явная семейственность, – и полагаю, что я мог бы стать по меньшей мере Знаменосцем, если бы папеньке не взбрело в голову привести меня на Белое Собрание, когда мне исполнилось восемнадцать, и я не устроил из торжественного действа настоящий балаган. Я понимаю, что это не очень вежливо с моей стороны, но когда папенька с деревянным молотком в руках провозгласил: «Да станет Мудрость краеугольным камнем нашего Храма!» – я не смог сдержаться, и у меня вырвалось: «И да пребудет с тобою Сила!» – да так, что все услышали. И дело в том, что я не так уж и ошибся, потому что, когда профаны кончили смеяться. Первый Хранитель ответил ему буквально следующее: «Сила да поддержит его!» – и, услышав эти слова, вызвавшие новые взрывы смеха, я окончательно убедился, что Джордж Лукас был наполовину масоном или по крайней мере сочувствующим. Тем и закончилась моя инициация, а папенька запретил мне приближаться к ложе ближе чем на сто метров. Невелика разница: все равно не получишь даже почетной шпаги, единственное, чего добился папенька за тридцать лет самоотверженного служения, это позолоченный – даже не золотой – угломер.

– Думаю, вам следовало бы принимать в свою ложу и женщин, – вмешалась тетушка Саломе – наполовину феминистка.

Такие случаи были. Но не думаю, что от этого много проку. По крайней мере, в нашей ложе, – ответил папенька, которого феминистом уж никак не назовешь.

– Не понимаю, какого проку ты от этого ждешь? – вторглась в разговор маменька, которая не то чтобы была феминисткой, но которой нравилось перечить Почетному Магистру.

– Потому что женская манера одеваться мешает нам проводить собрания.

Хотя я всячески старался не выражать своего согласия, в данном вопросе я был целиком на стороне папеньки. Хотел бы я видеть настоящего мужчину, способного сосредоточиться на хитроумных обрядах при виде двух роскошных сисек, колышущихся на Полуденной Колонне. Я даже омара не смог доесть.

– А знаешь, что я думаю? Когда собираются одни мужчины, это всегда довольно подозрительно, – снова прозвучал голос тетушки Саломе, которая читает психологические разделы в журналах по дизайну и время от времени любит разыгрывать из себя психоаналитика.

– Почему подозрительно? – огрызнулся папенька.

– Ну… в конце концов, случаи скрытого гомосексуализма нередко встречаются среди тех, кто вступает в исключительно мужские организации с развитой иерархией. Армия, церковь…

Тут дядюшка Фелипе чуть не подавился водорослями.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я?… Ничего.

– То есть как это «ничего»? Следует понимать так, что собственная жена считает меня педиком? Мне кажется, что уж тебе-то следовало бы утверждать обратное…

– Фелипе, милый, оставь, с тобой просто невозможно разговаривать… Я рассуждаю вообще…

– Правда? Так учти, что за пятьдесят лет я не видел в казармах ни одного педика. Уверяю тебя, такого разврата ввек бы не было, останься военная служба обязательной. А телевизор так просто тошно смотреть: нет дня, чтобы не выпустили какого-нибудь мужчину, разодетого и размалеванного, как… Тьфу!

– Это не гомосексуалисты, это drag-queens,[34] – пояснила маменька на своем Неподражаемом Интерактивном Английском.

– Я думаю, что Фелипе прав, – вмешалась тетушка Асунсьон, более скромная, но тоже с собственным мнением. – Мне кажется, что в определенной степени даже хорошо, что каждый получил свободу самовыражения, но рыться в грязном белье и показывать это по телевизору, нет уж, увольте… Впрочем, что-то я разговорилась.

– А я думаю, что нет ничего плохого в том, чтобы никто не скрывал свою сексуальную ориентацию, – неожиданно вмешалась богемистая Кармела, которой, по-видимому, не терпелось подлить масла в огонь.

Я обратил внимание, что ее мать так и буравит ее взглядом. Неужели почтенная сеньора сговорилась с маменькой сообща участвовать в этом сводничестве? И действительно, всякий раз, как взгляды наши встречались, она принимала вид Неподражаемой Тещи, которая была бы безумно рада увидеть свою перезрелую доченьку в паре с чокнутым миллионером. Отец девицы, напротив, казалось, с большим интересом копается в своей тарелке, старательно отделяя морскую растительность от кусочков омара, – занятие, заставившее меня проникнуться к нему симпатией.

Дело в том, что довольно скоро подали розмариновый шербет (честно говоря, преотвратный), а сразу после – нечто вроде ростбифа, залитого соусом из папайи, в котором плавали пряди бледных макарон. Несомненно, маменька успела отведать такое несочетаемое сочетание на банкете у какого-нибудь испанского гранда и решила приобщить нас к своему открытию. К счастью, стоило немного соскрести ножом приторную патоку, и под ней обнаруживалось более или менее съедобное мясо. Так, постепенно, дело дошло и до десерта; я сидел не пикнув и боясь ненароком встретиться с кем-нибудь взглядом, между тем как все вокруг оживленно излагали свои жизненные устои. Все, за исключением тетушки Асунсьон, существа сдержанного и тактичного, и отца богемистой девицы, который тоже в промежутках между заглатываемыми кусками умел держать рот на замке.

Конечно, частью семейных сборищ, которой я боялся больше всего, были застольные разговоры после ужина. К моменту, когда подают кофе, моя Неподражаемая Семья успевает истощить культурные и общественные темы и начинает задавать мне вопросы личного характера, почти всегда связанные с моим социальным положением, профессиональными перспективами и жизненными ожиданиями на ближайшее и обозримое будущее. Было время, когда мне нравилось ошарашивать их, выдумывая разные занятия, недозволенные для молодого человека из крутой семьи, доставать удостоверение таксиста или предъявлять справку о том, что я работаю в бригаде монтажников, но на данный момент – и особенно учитывая обстоятельства, сложившиеся за последние дни, – меня даже не тянуло ошарашивать своих родственничков; в конце концов, бедняжки совершили один-единственный грех – они были консерваторами (или, точнее выражаясь, правыми), а этот изъян легко простить, если человек успел познакомиться с левыми интеллигентами или экологами, общаться с которыми несравненно более трудно. Короче, я исхитрился придумать предлог и извиниться перед своими сотрапезниками, встав из-за стола сразу после сладкого. Папенька взглянул на меня крайне недружелюбно (для Почетного Магистра ужин заканчивается не прежде, чем он закурит свою сигару), но меня было уже не удержать. Если бы я спрятался там и выждал бы столько времени, сколько нужно человеку, чтобы не спеша погадить, у присутствующих появилось бы больше возможностей найти какую-нибудь тему, не связанную со мной, так что я прокрался закоулками до черной лестницы, ведущей на второй этаж, с намерением попасть в ванную моей старой спальни. Возможно, я и впрямь уселся бы гадить, а в мои планы не входило разводить вонь в главной уборной для благородных господ. Но стоило мне открыть дверь своей комнаты, как у меня возникло чувство, что я попал в машину времени.

Полагаю, что в какой-нибудь нормальной семье предпочли бы сэкономить пространство, приспособив комнатушку под гладильню, но в двухэтажной квартире на семьсот квадратных метров, с пятью гостиными, библиотекой, помещениями для прислуги, сауной и двумя расположенными друг над другом террасами, опоясывающими дом по периметру, не было необходимости переделывать комнаты покинувших семейное гнездо сыновей. Так что все здесь оставалось на своем месте: безумно дорогие игрушки богатого подростка, такие же, как пятнадцать лет назад, и огромный стеллаж, битком набитый книгами. Признаюсь, когда-то я читал. Я был тогда молодым, неопытным. Когда же я обнаружил обман, я решил было сжечь всю эту груду бумаги, но потом понял, что жечь книги – такое же излишество, как и читать их: лучше попросту не обращать на них внимания, как на тех крохотных клещей, которые живут на наших ресницах (так или иначе ничего хорошего из этого не вышло, потому что именно тогда мной овладела жажда путешествий, а вот это уже чистой воды надувательство). Но дело в том, что, как только мой взгляд упал на корешок первого тома «Истории наркотиков» Эскотадо, в мыслях у меня будто что-то высветилось. Я подошел к изголовью кровати и открыл ящик, куда в свое время Беба складывала мою подушку и пижаму. Просунув в него руку до самого конца, я пошарил в углу: есть. Коробочка из-под шоколада и ларчик из уже успевшего почернеть серебра. Открыв его, я обнаружил наполовину початую пачку курительной бумаги и довольно большой оковалок. У меня была при себе только пачка «Дукадос», но я забивал уже не первый косяк с черным табаком. Я размял оковалок в пальцах: площадь Вице-королевы, урожай восемьдесят третьего года. Он до сих пор пахнул, как и полагается. Сидя на диване, я свернул косяк побольше и вышел на террасу, чтобы запах не выдал меня.

Верхняя часть террасы скорее напоминает палубу корабля, с обшивкой из тикового дерева, гамаками типа «Отпуск на море» и четырьмя старыми тренажерами, которыми так увлекался мой Неподражаемый Брат. Я подошел к перилам с той стороны, откуда открывается вид на море и факультет фармакологии. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я в последний раз выкурил косяк в этой части света, облокотясь о перила, покрытые пятнами от потушенных сигарет, которые я оставлял специально, чтобы проверить, не шпионит ли за мной The First Пятнадцать лет, и от меня прежнего осталось только пристрастие к косякам и алкоголю (со шлюхами я познакомился немного позже). Пристрастие к косякам, алкоголю и отцу-миллионщику. Пятьдесят миллиардов. Пятьдесят. Ему принадлежала недвижимость, целые дома в Барселоне и Мадриде; несколько вилл на Коста-Брава, сдаваемые внаем квартиры в Кастельфидельс, в Салоу; ему принадлежали акции, боны, доля в различных делах, права совладельца промышленных предприятий; ему принадлежали произведения искусства, драгоценности, золото, ячейки в различных банках, где хранилось одному только папеньке известно что. И уж конечно, ему было несложно в один момент собрать пятьсот миллионов наличными. Что такое пятьсот миллионов по сравнению с Неподражаемым Сыном, Зодчим Храма и Магистром Финансовых Махинаций? Раньше мне это в голову не приходило. Похищение из-за выкупа… Но одновременно с чувством облегчения из-за того, что дело вдруг прояснилось, что-то во мне противилось такому простому решению. Полагаю, мне не хотелось отказываться от своего расследования, от загадки дома номер пятнадцать по улице Жауме Гильямет, от похождений лорда Генри в безумной цитадели, от утонченных шлюшек «Женни Г.» и любовных интрижек Lady First. Сам того не желая, я представлялся себе агентом 007, столкнувшимся с сектой философов-злодеев, и сюжет, который я себе навоображал, требовал от меня всей моей сообразительности, мобилизации всех моих сил, всей отваги. И вдруг Индиана Джонс попадал в положение, когда ему оставалось только ждать, пока папа заплатит выкуп и злодеи освободят заложника, немного встрепанного, но целого и невредимого. Я боролся с собственным упрямством, спрашивая себя, из какого темного уголка моего прошлого явилось на свет это глупое желание принести пользу, пустить пыль в глаза папеньке и моему Неподражаемому Братцу. Я приписывал его роковому влиянию декораций, на фоне которых развивалось действие: моей комнате, моим книгам, обугленным следам от стольких косяков на перилах террасы. Но, не дав мне закончить мысль, на газоне нижней, выдающейся вперед террасы показалась представительница богемы Кармела. Она подошла к перилам, облокотилась на них и немного отставила ногу назад, давая мышцам расслабиться, опираясь об пол только кончиками пальцев. Казалось, она настроена спокойно покурить в только что спустившихся сумерках, и я решил, что тут же спрячусь, как только она повернется ко мне; однако, не в силах вновь устоять перед этим телом, я сконцентрировался на ее крупе, чтобы во всех подробностях обрисовать его себе, едва мне представится возможность подрочить. Тут-то как раз в косяке и попался крупный оковалок, затяжка получилась слишком крепкой, и я закашлялся как сумасшедший: когда меня разбирает кашель, сразу дают о себе знать двадцать пять лет, проведенных исключительно за салонными видами спорта.

– Холодно. Надо бы тебе одеться потеплее, – сказала наглянка, поворачиваясь ко мне. Кто-то обязан был объяснить ей, что вырез вечернего платья не предназначен для того, чтобы смотреть на него сверху вниз. Как бы там ни было, я пообещал себе, что не дам снова выставить себя в нелепом свете.

– Насчет того, что холодно, я соврал, – сказал я.

– Неужели? Так ты всем врешь или только пианисткам?

– Я вру всегда, когда могу извлечь из этого хоть какую-то выгоду.

– Тогда позволь узнать, какую выгоду ты извлек, когда соврал мне?

– Хороший вопрос. Видишь ли, ты такая сладкая, что стоит мне провести пять минут в твоем обществе, как меня уже тянет в сортир подрочить, а я не хочу, чтобы во мне пересыхали жизненные соки.

– В таком случае у меня есть еще вопросы: ты всем так грубишь или только пианисткам?

– Мне показалось, что ты за то, чтобы все могли свободно выражать свои сексуальные наклонности.

– Боюсь, что в твоем случае речь идет не о сексуальных наклонностях, а об обычном хамстве.

– Значит ли это, что только геям разрешено иметь сексуальные наклонности, или тебе кажется странным, что кого-то может волновать твое тело?

– Странным, прежде всего, кажешься мне ты.

– Поэтому вместо того, чтобы тебя трахнуть, придется утешаться всухую. Вот, пожалуй, и все, что меня в тебе интересует.

– Правда?… И почему только это?

Может показаться невероятным, но девица явно торчала от наркоты. Ошибка в расчетах: я не учел, что время от времени сталкиваешься с сумасшедшими.

– Послушай, перестань…

– Нет, я хочу знать почему.

– Почему что?

– Почему ты не хочешь меня трахнуть?

Единственное, что пришло мне в голову, – сказать правду. Когда первая ложь не срабатывает, у человека практически нет иного выхода.

– Потому что мне в тебе нравится только твое тело. Про остальное я ничего не знаю, да и не хочу знать.

– И что?… Меня тоже интересует только твое тело. Ты мне нравишься, у меня так и зудит от типов вроде тебя. Ты похож на мужика с отличной штуковиной.

Боже святый. Нет ничего хуже, чем не оправдать подобные ожидания, а есть девицы, которые мечтают о членах в полметра, поэтому я решил подстраховаться.

– Смотри не ошибись…

– Да ладно, без разницы, если у тебя маленький, я смеяться не стану. Ну так что, трахнемся? Можно подняться к тебе отсюда?

– Слушай, слушай, погоди…

Девица уже подошла к выступу верхней террасы. Поглядев по сторонам, чтобы убедиться, что ее никто не видит, она приспустила бретельки платья и вытащила груди из бюстгальтера.

– Посмотри… посмотри, какие. Я хочу, чтобы ты их погладил.

Мой петушок поневоле встрепенулся.

– Давай, скажи, как мне подняться, у меня уже все мокрое.

Я совершенно перестал что-либо соображать. Надо было категорически сказать «нет», но до чего же упоительно было глядеть на эти груди. И вместо того, чтобы категорически сказать «нет», я начал что-то мямлить.

– Обещай, обещай и поклянись честью, что после этой ночи ты никогда не попытаешься снова увидеть меня.

– Что?…

А, гори оно все синим пламенем. Сверху я показал ей проход на противоположную сторону террасы, где есть лесенка, по которой можно подняться, не рискуя, что тебя заметят из гостиной. Она снова спрятала свои сокровища под платье, бесшумно поднялась по ступенькам, и я принял ее в свои объятия. При первом же откровенном прикосновении ширинка у меня взбухла, как пирамида Микериноса; прижавшись к ней лобком, она заметила вздутие, высвободилась и толкнула меня к стеке без окон напротив уборных. Я шмякнулся о стену, Кармела предупредила меня, чтобы я вел себя тихо, и начала расстегивать мне ремень. Вдруг, не в силах долее сдерживаться, она приложила ладонь к моему паху, словно прикидывая, что такое может оказаться в брюках. Потом спустила молнию, сунула руку в промежность и попыталась ухватить шишку поверх трусов. Не так-то все просто, милочка. Избрав лучший вариант, она присела передо мной на корточки и не без труда стянула с меня трусы, оставив полы рубашки свободно болтаться. Ее прерывистое дыхание немного успокоилось, когда, откинув полы рубашки, она узрела мой воспроизводящий орган в атакующем положении. Мельком оглядев его, она ухватилась за конец всей рукой.

– Ну, конечно, салют устраивать поводов нет, но в общем ничего, – сказала она, немного меня успокоив, особенно этим своим «ничего».

Внезапно я почувствовал теплое, мягкое, влажное прикосновение, которое ни с чем не перепутаешь, и, посмотрев вниз, увидел, что она припала к только что одобренному инструменту. Ничего не поделаешь: стоит на минутку утратить бдительность, и эти прогрессистки тут как тут, готовые проглотить твой член.

– Не надо, прекрати… – сказал я.

Девица подняла на меня удивленное лицо, по-прежнему сжимая в руке мою пику.

– Тебе что, не нравится?

– Не очень. Давай, подымайся.

Из-за отсоса мне пришлось немного попятиться, и я замешкался, задирая ей юбку и шаря под ней. «А что тебе нравится?» – спросила она. «Вот эта твоя штучка, здесь», – ответил я, разведав территорию настолько, что мог указать на то, что мне нравится, с абсолютной точностью. Она подняла ногу, упершись коленкой в стену за мной и предоставив мне возможность пробраться в трусики и проникнуть средним пальцем в щель. Чистейшие воды. Она принялась целовать меня в губы, щеки, лоб, благодаря меня так, будто это извержение было моей заслугой. Струи, потоки. Ниагара. «Вставь мне», – сказала она, и предложение показалось мне своевременым. Я еще выше задрал ей подол, рукой спустил трусики так, чтобы она могла высвободить ногу, и жестом предложил оседлать меня. Она так и сделала, но оказалась слишком тяжелой; я не смог поднять ее достаточно высоко, и моя палка распласталась по внутренней стороне ее ляжки, волосатой и влажной, как мечущаяся в лихорадке нутрия. Пришлось развернуться, развернуться на сто восемьдесят градусов и прижать ее спиной к стене – иначе завершить маневр было невозможно. Мне это удалось тремя маленькими прыжками, плотно сведя ноги, и когда в одышливой спешке мы наконец пристроились к стене, у меня уже не было ни малейшего намерения сдерживаться: всего несколько глубоких заходов, каждый из которых она сопровождала протяжным «о», и вдруг я почувствовал, как у меня дрожат ноги под тяжестью ее тела, обвившего меня, как вьюнок. Я хотел было удержать позу, чтобы продлить ее короткие сладостные конвульсии, но мне удалось лишь дать ей несколько секунд потереться о себя: меня шатало, моя игрушка и я – оба обвисли, обмякли, и я погрузился в глубокую печаль колосса на глиняных ногах.

– Прости, но придется тебе слезть. У меня подгибаются колени, и кончится тем, что мы сломаем себе шею.