/ Language: Русский / Genre:sf,

Неисповедимый Путь

Роберт МакКаммон


Мак-Каммон Роберт

Неисповедимый путь

Роберт МАК-КАММОН

НЕИСПОВЕДИМЫЙ ПУТЬ

ПРОЛОГ

- Да, - наконец произнесла женщина, поднимая свой приятно очерченный подбородок, покоившийся на одной из тонких коричневых рук, и опираясь локтем на подлокотник кресла-качалки вишневого дерева. Все время, пока двое костлявых, одетых в заплатанные накидки и стоптанные рабочие башмаки мужчин говорили, она глядела на пламя в камине. Несмотря на внешнюю хрупкость и тонкость, газельи глубоко посаженные глаза женщины излучали глубокую внутреннюю силу. Звали ее Рамона Крикмор, и она была на четверть индианкой. Это было заметно по ее острым гордым скулам, глянцевым красновато-коричневым волосам до плеч и глазам, темным и спокойным, как лесное озеро в полночь.

Когда она начала говорить, Джон Крикмор, сидевший в противоположном углу комнаты, беспокойно заерзал на стуле. Он не встревал в разговор, не желая оказаться причастным к происходящему. Он держал на коленях потрепанную Библию, смотрел на огонь и думал о том, что со всех сторон его окружает Ад, все быстрее сжимающий свое кольцо. Его вытянутое, худое, обветренное, покрытое морщинами лицо напоминало поверхность тонкого осеннего льда. Густые курчавые волосы имели рыжевато-коричневый цвет, а глаза были голубыми. Много раз Рамона говорила ему, что видит в них голубое небо, когда он был весел, облака, когда он сердился, и дождь, когда он был печален. Если бы она внимательно присмотрелась к его глазам сейчас, то могла бы увидеть надвигающийся шторм.

Двое мужчин стояли неподвижно, прислонясь по обе стороны камина и напоминая два одетых в голубые джинсы держателя для книг. Джон положил ладони на Библию и уставился в затылок Рамоны.

- Да, - тихо произнесла Рамона. - Я пойду.

- Нет, она не пойдет! - резко сказал Джон. Двое мужчин взглянули на него, а затем снова стали ждать, что скажет женщина. Это разозлило Джона и он продолжил:

- Вы двое приехали сюда из Чипена попусту! Я сожалею, что сегодня такой холодный день и тому подобное. Я знаю, почему вы здесь, и знаю, почему вы думаете, что моя Рамона может вам помочь, но с нас хватит! Все это в прошлом, и мы оба стараемся забыть это.

Джон поднялся со стула, все еще сжимая в руках Библию. В нем было добрых шесть с лишним футов, а широкие плечи распирали фланелевую рубашку.

- Моя жена не может вам помочь. Неужели вы не видите, что она на восьмом месяце?

Рамона осторожно прикоснулась к своему животу. Иногда она чувствовала, как ребенок бьет ножкой, но сейчас он - да, это должен быть мальчик, это будет мальчик - лежал идеально спокойно, как будто показывая свои хорошие манеры в обществе гостей. Но она чувствовала, как в глубине ее, напоминая мягкое трепетание пытающейся взлететь птицы, бьется его сердечко.

- Мистер Крикмор, - тихо произнес более высокий человек с бородой Санта-Клауса с вкраплениями серого цвета, чье имя было Стентон. Он был настолько бледен и худ, что Джону показалось, будто он весьма близок к тому, чтобы сварить суп из своих ботинок. - Мы не можем оставить все, как есть, неужели вы не понимаете? - Лицо мужчины исказилось, словно от боли. - Боже мой, мы просто не можем!

- Не произносите в моем доме имя Божье всуе! - прогремел Джон. Он сделал шаг вперед, подняв Библию как оружие. - Если бы ваши люди в Чипене следовали Святому Слову как должно, тогда, возможно, у вас не случилось бы этой беды! Может быть, Господь этим дает вам понять, что вы согрешили. Может быть, это значит...

- Это не выход, - устало произнес Захария, второй мужчина. Он повернулся к огню и подтолкнул ногой выпавшие из камина кусочки поленьев. - Бог свидетель, мы не хотели приезжать сюда. Но... это мучительная вещь, совсем не из тех, о которых хочется много думать или говорить. Люди знают о вашей жене, мистер Крикмор, вы не можете этого отрицать. О, не все, я имею в виду, а некоторые. Те, кто в ней нуждался. А теперь... - Захария взглянул через плечо прямо в глаза женщине, - в ней нуждаемся мы.

- Но у вас нет на это прав!

- Да, может быть, - кивнул Захария. - Но мы пришли, попросили, и теперь ждем ответа.

- Я дам его, - Джон поднял Библию еще выше, и на ее кожаном переплете блеснул огонь камина. - Вам нужно ЭТО, а не моя жена.

- Мистер Крикмор, - сказал Захария, - вы не поняли. Я - чипенский священник.

У Джона отвисла челюсть. Кровь отхлынула от его лица, а Библия медленно опустилась вниз.

- Священник? - эхом откликнулся он. - И вы... вы тоже видели эту штуку?

- Я видел, - сказал Стентон и быстро перевел взгляд на огонь. - О, да, я ее видел. Не очень ясно и недостаточно близко... но видел ее.

Последовала долгая пауза, лишь огонь потрескивал в камине, да ноябрьский ветер тихо напевал на крыше. Рамона, скрестив руки на животе, качалась в кресле и смотрела на Джона.

- Так что, - произнес священник, - мы не хотели приезжать сюда. Но это... это нечестиво - не пытаться сделать хоть что-нибудь. Я сделал все, что смог, а смог я, как понимаю, очень мало. Как я сказал, есть люди, которые знают о вашей жене. Благодаря им мы и узнали о ней. Я молил Бога об этом, хотя, видит Бог, не понимаю этого, но однако мы пришли сюда и попросили. Вам понятно, мистер Крикмор?

Джон вздохнул и со стиснутыми челюстями и хмурым взглядом снова уселся на стул.

- Нет. Совершенно не понятно.

Но теперь его внимание было приковано к жене в ожидании ее реакции. Библия холодила его руки как металлический щит.

- Такого не может быть, - сказал он. - Никогда не бывало. Никогда не будет.

Рамона слегка повернула голову в его сторону, и ее изящный профиль четко очертился на фоне огня. Двое мужчин ждут, они проделали долгий путь холодным утром из-за реальной необходимости и теперь должны получить ответ.

- Пожалуйста, оставьте нас на несколько минут вдвоем, - обратилась она к священнику.

- Конечно, мэм. Мы выйдем и подождем в грузовике.

Двое мужчин вышли наружу в сгущающиеся сумерки. В открытую дверь влетел холодный ветер, заставивший языки пламени неистово трещать.

Рамона некоторое время молча качалась, ожидая начала разговора.

- Ну? Что дальше? - спросил Джон.

- Мне надо ехать.

Джон испустил долгий глубокий вздох.

- Я думал, что все переменилось, - произнес он. - Я думал, ты не можешь больше... делать эти вещи.

- Я никогда такого не говорила. Никогда.

- Это нечестиво, Рамона. Тебе грозит Ад. Ты знаешь это?

- Чей Ад, Джон? Твой? Я не верю в такой Ад, который находится в центре земли и где черти бегают с вилами и сковородками. Ад находится прямо здесь, на земле, Джон, и люди могут попасть туда, даже не подозревая об этом, а назад им уже не выбраться...

- Прекрати!

Джон внезапно вскочил со стула и быстро подошел к камину. Рамона перехватила его руку и прижала ее к своей теплой щеке.

- Неужели ты не понимаешь, что я стараюсь делать все возможное? мягко спросила она дрожащим голосом. - Так все в этом мире: нужно стараться делать все возможное, все, что в твоих силах...

Неожиданно Джон опустился на колени рядом с Рамоной и поцеловал ее руки. Когда ее колени прижались к его щеке, Рамона почувствовала влагу его слез.

- Я люблю тебя, Рамона; Бог свидетель, как я люблю тебя и ребенка, которого ты мне собираешься принести. Но я не могу сказать "да" всему этому. Просто... не могу... - Его голос сорвался. Он высвободил руку и встал, повернувшись спиной к Рамоне. - Это в тебе, я понимаю. Навсегда. Это нечестиво, вот все, что я знаю, и если ты хочешь идти этим путем, то бог тебе судья. - Джон вздрогнул, услышав, что Рамона поднялась с качалки.

Она тихонько коснулась его плеча, но он не обернулся к ней.

- Это не то, что я выбрала, - произнесла Рамона. - Это то, для чего я родилась. И я буду нести этот крест.

Она вышла в маленькую спальню, где маленькие ветерочки просачивались сквозь мельчайшие щели в сосновых стенах. Прямо над изголовьем кровати висело прекрасно выполненное рукоделие, на котором был изображен пламенеющий красными и оранжевыми красками осенний лес. Это был вид с передней террасы дома. Возле комода из кленового дерева, свадебного подарка матери, - календарь на 1951 год. Первые пятнадцать дней ноября были зачеркнуты.

Рамона - ее живот был так велик! - приложила немало усилий, чтобы залезть в джинсы и тяжелый коричневый свитер. Затем одела толстые коричневые носки и простенькие мокасины и обвязала вокруг головы бледно-розовый шарф. После долгого бабьего лета погода словно сорвалась с цепи и дождевые облака наползали с севера. Холодный ноябрь редок в Алабаме, но этот был похож на неуклюжего серого медведя с шубой из ледяного дождя. В тот момент, когда Рамона боролась со своим стареньким пальто из шотландки, она почувствовала, что Джон смотрит на нее, стоя рядом с дверью. Он стоял и строгал перочинным ножом деревяшку, а когда Рамона поинтересовалась, не желает ли он поехать вместе с ними, то повернулся и снова уселся на свой стул. Нет, конечно нет, подумала она. Ей придется делать это, как всегда, одной.

Двое мужчин терпеливо ждали в своем стареньком зеленом форде-пикапе. Идя под порывами ветра к грузовичку, Рамона заметила, что большая часть сухих коричневых листьев на ясенях и вязах, окружавших маленькую ферму, подобно цепким сморщенным летучим мышам крепко держатся за свои ветви. Это, а также большое количество черных дроздов на полях, как знала Рамона, ясный признак, что зима будет суровой.

Захария открыл дверь при ее приближении, и она произнесла:

- Теперь я готова.

Когда они отъезжали от дома по грязной узкой проселочной дороге, которая прорезала сосновый бор и соединялась с шоссе N_35 округа Файет, Рамона оглянулась через плечо и мельком увидела смотрящего в окно Джона. Ее сердце защемило от грусти, и она быстро отвернулась.

Грузовик выехал на шоссе и повернул на север, прочь от маленького скопления ферм и домов, составляющего город Готорн. Пятнадцатью милями севернее лежал шумный город Файет с населением чуть более трех тысяч, а еще в пятидесяти милях на северо-восток находился Чипен, который, с почти четырьмястами жителями, был немного больше Готорна.

По дороге Захария рассказал Рамоне суть дела. Это произошло почти два года назад, когда фермер по имени Джо Ролингз ехал со своей женой Кесс на танцевальную площадку к северу от Чипена. Он был хороший христианин, объяснил Захария, и никто не может понять, почему или как это произошло... и почему это продолжает происходить. Их грузовик по какой-то причине съехал с дороги и на скорости сорок пять миль в час врезался в дуб "Палач". Возможно, это и не настолько трудно объяснить, сказал Захария; ночью шел дождь, и шоссе стало скользким. Кроме них, на повороте у дуба "Палач" погибло еще четыре человека, рассказал священник, несчастные случаи происходили там постоянно. Спустя пару месяцев после гибели Ролингзов проезжавшие мимо ребята видели ЭТО. Конный полицейский сказал, что тоже видел это. Потом в этот список попал старик Уолтерс, а затем что хуже всего - Тесса, сестра Кесс Ролингз. Именно Тесса попросила помощи у священника.

Миля бежала за милей. Начала сгущаться темнота. Они проезжали мимо брошенных бензозаправок и пустых домов, поглощенных густыми морями вьющейся лозы кадзу. Тонкие вечнозеленые растения качались на фоне неба под ледяными струями дождя. Стентон включил фары. Одна из них светила тусклым желтоватым свечением, похожим на то, которое получается если смотреть на свет больными глазами.

- Не возражаете, если мы включим музыку? - спросил он нервно дрожащим голосом, и, поскольку вопрос остался без ответа, включил дешевый "Филко", из которого Хэнк Вильямс запел о цепях вокруг своего сердца. Порывы ветра то давили спереди, то тянули грузовик вперед, срывая сухие листья с придорожных деревьев и кружа их в танце на дороге.

Стентон покрутил верньер, скосив один глаз на змеящуюся впереди дорогу. Далекие голоса и музыка плыли по волнам статических разрядов. Затем из слабенького динамика загудел твердый, солидный и внушительный голос:

- Вы не можете одурачить Иисуса, ближние мои! И вы не можете также и солгать Иисусу!

Голос сделал паузу, чтобы схватить глоток воздуха, а затем заструился снова. Рамоне он казался богатым и густым, как хорошо обработанное дерево, но иногда в нем проскальзывала маслянистость.

- Вы не должны и давать обещания, которые не можете сдержать, ближние мои, ибо имеются на Небесах списки, в кои заносятся ваши имена! И если вы нарветесь на неприятности и скажете: "И-и-и-исус, вытащи меня отсюда, и я положу пять долларов на поднос в следующее воскресенье", а затем забудете про свое обещание, то... БЕРЕГИТЕСЬ! Да, берегитесь, ибо Иисус ничего не забывает!

- Джимми Джед Фальконер, - пояснил Захария. - Трансляция из Файета. Он читает мощную проповедь.

- Однажды видел его проповедь в Тускалузе, - вставил Стентон, - он собрал аудиторию размером с футбольное поле.

Рамона закрыла глаза, скрестив руки на животе. Гулкий голос продолжал звучать, и его уверенная мощь рождала в ней легкое беспокойство. Она попыталась сосредоточиться на том, что ей предстоит сделать, но голос Фальконера снова и снова вставал на пути ее мыслей.

В следующие полчаса они проехали через центр Чипена, чрезвычайно похожего на Готорн: не знаешь - спутаешь. Затем свернули в темноту узкой дороги, обрамленной по обочинам кустарником, скелетами деревьев и редкими, лежащими в руинах домами. Рамона заметила, что руки Стентона судорожно вцепились в руль, и поняла, что они почти на месте.

- Это прямо по ходу, - священник подался вперед и выключил радио.

Грузовик вписался в поворот и замедлил ход. Рамона неожиданно почувствовала, что жизнь внутри нее шевельнулась, затем утихла. Фары машины выхватили из темноты огромный, сучковатый дуб, чьи ветви, похожие на зовущие руки, протянулись к ним. Рамона видела шрамы на массивном стволе дуба и уродливый деревянный пузырчатый нарост, выросший по соседству с глубокой раной.

Стентон съехал на обочину прямо напротив дуба "Палач", выключил двигатель и потушил фары.

- Ну, - произнес он и продолжил, прочистив горло, - вот здесь это случается.

Захария глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух. Затем открыл дверцу пикапа, вышел наружу и придержал ее, помогая выйти Рамоне. Она осторожно вылезла из машины на пронизывающий жесткий ветер, который проникал за воротник ее пальто, стараясь распахнуть его. Рамона поплотнее запахнулась, чувствуя, что ветер может опрокинуть ее и как парус унести в темноту. Поблизости ряд мертвых деревьев покачивался взад-вперед как церковный хор. Она пошла от грузовика по направлению к смутно вырисовывающемуся "Палачу", идя по колено в траве и шелестя упавшими листьями. Позади нее Стентон вылез из машины, и оба мужчины стояли, глядя на нее и дрожа.

Не доходя десяти футов до дуба "Палач", Рамона внезапно остановилась и перевела дыхание. Она чувствовала присутствие чего-то холодного, в сотни раз холоднее ветра. Это было что-то тяжелое, темное и очень старое, и оно ждало.

- Оно на дереве, - услышала она свой голос.

- Что? - окликнул ее Захария.

- Дерево, - произнесла Рамона шепотом. Она приблизилась к нему и почувствовала, как ее кожа покрывается мурашками, которые то прибывали, то убывали: ее волосы потрескивали от статического электричества. Она знала, что здесь была опасность - да, да, здесь было зло - и когда она протянула руки по направлению к раненному дереву, то смогла почувствовать это. Она коснулась дерева; сперва в высшей степени осторожно, а затем приложив к нему ладони. Волна боли прокатилась по ее позвоночнику и сконцентрировалась в области шеи, став непереносимой. Ощутив боль в руках, она очень быстро отпрянула назад. Под ногами она заметила втоптанный в землю белый деревянный дорожный знак, на котором виднелась сделанная черными буквами надпись: "ЗДЕСЬ ПОГИБЛО ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК. ВАША ЖИЗНЬ В ВАШИХ РУКАХ. ЕЗДИТЕ ОСТОРОЖНЕЕ".

- Миссис Крикмор? - произнес Захария, находившийся в нескольких футах позади Рамоны. Она обернулась к нему. - Это происходит не каждую ночь. Можем ли мы сделать что-нибудь прямо здесь и прямо сейчас, чтобы... остановить это?

- Нет. Я буду ждать.

- В таком случае, пойдемте ждать в грузовик. Это будет теплее. Но, как я уже сказал, это происходит не каждую ночь. Я слышал, что на прошлой неделе это было дважды, а... ух, до чего холодно, не так ли?

- Я буду ждать, - повторила Рамона, и Захария отметил, что ее голос теперь звучал более решительно. Ее глаза были полузакрыты, длинные пряди рыжевато-коричневых волос свободно падали из-под розового шарфа, а руки баюкали размером с младенца живот. Неожиданно он испугался за нее: она могла заболеть на таком холоде, а это отразится на ребенке. Из того, что он о ней слышал, он знал, что ей достаточно произнести несколько индейских слов, чтобы все закончилось, но...

- Со мной все в порядке, - тихо проговорила Рамона. - Я не знаю, сколько это продлится. Это может не произойти совсем. Но я буду ждать.

- Ну ладно. Тогда я буду ждать с вами.

- Нет. Я должна быть одна. Вы и мистер Стентон, если хотите, можете подождать в машине.

Захария на секунду замер в нерешительности, затем кивнул и двинулся против ветра к тому месту, где, дыша на ладони и притопывая ногами, стоял Сэм Стентон. Пройдя несколько шагов, он повернулся с выражением заинтересованности на лице.

- Я... я не понимаю этого, миссис Крикмор. Я не понимаю, как это может... как это случается.

Рамона не ответила. Она стояла, неподвижно глядя в пространство в сторону поворота, который делала проселочная дорога возле сосновой рощи. В развевающемся по ветру пальто она прошла мимо дуба и остановилась на обочине дороги. Продрогший до мозга костей Захария вернулся в автомобиль.

Ночная тьма окутала лес. Вглядываясь в ночь через полуприкрытые глаза, Рамона представила гонимые ветром низкие облака, пролетающие прямо над раскачивающимися верхушками деревьев. Казалось, что весь мир находится в темном буйном движении, и она сконцентрировалась на том, чтобы укорениться на его поверхности подобно камышу, который под порывами ветра гнется, но не ломается. Позади себя она чувствовала дуб "Палач", старое зло которого пульсировало, как больное сердце. Его нужно было спилить, пень выкорчевать, как больной зуб, а оставшуюся яму засыпать солью. Над ее головой ветви дуба шевелились словно щупальца гигантского кальмара. Сухие листья кружась подымались с земли и летели ей в лицо.

- Вам не нужен свет? - прокричал Стентон из грузовика. Видя, что женщина не двигается, он смущенно посмотрел на Захарию и произнес: - Я думаю, что не нужен.

Он замолчал, желая увидеть хоть один лучик лунного света, который может спасти от холода, а еще от мыслей о том, что движется по этой дороге во тьме ночи.

Сквозь сосны показался блеск фар. Рамона широко открыла глаза. Невдалеке выросла тень. Это был старый "Паккард", за рулем которого сидел старик-негр. Он притормозил, чтобы взглянуть на стоящую под дубом "Палач" женщину, а затем набрал скорость и укатил прочь. Рамона снова расслабилась. Она решила ждать до последнего, пока жизнь внутри нее не возопит о тепле. Ребенок должен вырасти стойким, подумала она, и надо начинать привыкать к тяжелым условиям.

Спустя почти три часа Стентон спросил, грея дыханием свои руки:

- Что она там делает?

- Ничего, - ответил священник. - Она просто там стоит. Мы ошиблись, привезя ее сюда, Сэм. Все это было ошибкой.

- Я не думаю, что сегодня это произойдет, святой отец. Может быть, она испугала это.

- Я просто не знаю, - Захария благоговейно и озадаченно покачал головой. В его темно-коричневых глазах медленно стало проступать отчаяние. - Может быть, это были просто россказни... может быть... а может быть она действительно может что-то. Может быть, если она верит, то может, тогда...

Он умолк. Несколько капель дождя ударились о ветровое стекло. С тех пор, как они привезли сюда эту женщину, ладони Захарии были холодными и влажными на ощупь. Он согласился обратиться к ней за помощью после того, как услышал рассказы про нее, но теперь он был по-настоящему испуган. В том, что она делала, казалось, не было ничего от Бога - если она действительно делала то, что ей приписывали - и Захария чувствовал себя замешанным в грехе.

- Хорошо, - он согласно кивнул головой. - Давай отвезем ее домой.

Они вылезли из грузовика и двинулись по направлению к Рамоне. Температура упала еще ниже, а в их лица ударяли частые капли дождя.

- Миссис Крикмор, - позвал Захария. - Давайте заканчивать!

Рамона не двигалась.

- Миссис Крикмор! - снова крикнул он, стараясь пересилить порывы ветра. А затем остановился как вкопанный, поскольку ему показалось, что прямо за поворотом, за стеной сосен, он увидел мерцание, похожее на голубые огоньки на дороге. Он глядел на них, не в силах сдвинуться с места.

Рамона вышла на дорогу между приближавшемся нечто и дубом "Палач".

- Я вижу это! Бог мой, я вижу это! - закричал за спиной у священника Стентон. Сам Захария видел только мерцающие голубые полосы и поэтому крикнул:

- Что там? Что ты видишь?

Но Стентон, казалось, потерял дар речи. Он издал невнятное мычание, а затем был почти сбит с ног очередным порывом ветра, несущегося со скоростью курьерского поезда.

Рамона видела это ясно. Грузовик-пикап, отороченный синим пламенем. Он беззвучно скользил по направлению к ней, и когда он оказался достаточно близко, она увидела, что стеклоочистители грузовика работали во всю, а за ними виднелись два лица: мужское и женское. На голове у женщины была шляпка, а ее круглое, как яблоко, лицо лучилось в предвкушении танцев. Вдруг морщинистое коричневое лицо мужчины исказилось внезапной болью, а руки, отпустив рулевое колесо, обхватили голову. Голубые фары неслись прямо на Рамону, стоящую посреди дороги.

- С дороги! - диким криком прорезался голос Стентона.

Рамона протянула руки по направлению к голубому грузовику и тихо проговорила:

- Нет страха. Нет боли. Только мир и покой.

Ей показалось, что она стала слышать шум двигателя и визжание шин в тот момент, когда грузовик заскользил и начал съезжать с дороги, набирая скорость перед встречей с "Палачом". Женщина в шляпке отчаянно пыталась дотянуться до руля. Мужчина рядом с ней корчился, беззвучно крича.

- Нет страха, - сказала Рамона; грузовик был уже менее чем в десяти футах от нее. - Нет боли. Только мир и покой. Будьте свободны. Будьте свободны. Будьте...

В тот момент, когда голубое пламя приблизилось к ней вплотную, она услышала полный ужаса крик Стентона и почувствовала ужасающую боль в голове, на самом деле, видимо, в голове Джо Ролингза. Рамона чувствовала растерянность и ужас женщины. Она крепко сжала челюсти, не давая вырваться крику агонии. В этот момент объятый голубым пламенем грузовик на полной скорости врезался в нее.

Захария и Стентон не были уверены в том, что они увидели далее. Впоследствии они ни разу не говорили друг с другом на эту тему. Когда этот грузовик ударил женщину, то, казалось, что он сдулся как воздушный шарик и превратился в голубой туман, который начал всасываться в тело Рамоны как вода в губку. Стентон видел детали - грузовик, лица пассажиров, - в то время как Захария только чувствовал присутствие, видел вихрь голубого тумана и ощущал странный запах горящей резины. Оба они видели, как пошатнулась Рамона Крикмор в тот момент, когда голубой туман окружил ее, и схватилась за голову, будто та вот-вот должна взорваться.

Затем все кончилось; то есть совсем все. Ветер шумел, как кто-то черный и огромный, у которого отняли любимую игрушку. Однако горящий синим пламенем грузовик, продолжал стоять перед глазами Сэма Стентона, и доживи он до ста лет, все равно ему никогда не забыть картины исчезновения грузовика в теле этой женщины-колдуньи.

Рамона, шатаясь, сошла с дороги и опустилась на колени на землю. Долго-долго двое мужчин не решались сдвинуться с места. Захария слышал свой голос, шепчущий Двадцать третий псалом. Спустя некоторое время он заставил свои ноги кое-как двигаться. Рамона тихо застонала и перевалилась на спину, держась руками за живот.

Священник бросился к Рамоне Крикмор; Стентон последовал за ним. Лицо женщины приобрело серый оттенок, а из нижней прокушенной губы сочилась кровь. Она обхватила свой живот, глядя на мужчин изумленными и испуганными глазами.

Стентона как будто ударили обухом по голове.

- Боже праведный, святой отец, - только и смог он произнести, - она же вот-вот родит!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОТОРН

1

Сражающийся с домашним заданием по арифметике черноволосый десятилетний мальчик неожиданно глянул в окно. Он осознал, что мягкое приглушенное пение ветра прекратилось и лес заполнила глубокая тишина. Он увидел голые ветви, качающиеся на фоне серого ломтика неба, и по его телу пробежал трепет возбуждения. Он отложил - с удовлетворением - свой карандаш, тетрадь и книгу, а затем поднялся с пола, где он лежал. Что-то не так, он знал, что-то изменилось. Он подошел к окну и вытянулся, чтобы лучше видеть.

Поначалу все показалось как всегда, и он разочаровался. Все эти числа, сложения, вычитания копошились у него в голове, звеня, стуча и мешая сосредоточиться. Но затем его глаза широко раскрылись, потому что он увидел первые белые хлопья, летящие с неба.

- Папа, - возбужденно крикнул мальчик. - Снег пошел!

Джон Крикмор, читавший Библию на стуле у камина, выглянул в окно и не смог сдержать улыбку.

- Да, на самом деле! - Он подался вперед, изумленный так же, как и его сын. - Хвала Всевышнему, в первый раз метеорологи не ошиблись.

Здесь, на юге Алабамы, снегопады были редкостью, и последний на его памяти имел место в 1954, когда Биллу было только три года. Той самой зимой, когда они жили на благотворительные церковные продукты после того, как раскаленное лето превратило посевы зерна и бобов в жалкие хилые расточки. По сравнению с тем ужасным годом последние несколько урожаев казались настоящим изобилием. Однако Джон знал, что никогда не следует чувствовать себя осчастливленным, поскольку Бог может забрать назад все, чем он обеспечил. По крайней мере у них есть, что есть в этом году, и кое-какая сумма, чтобы прожить остаток зимы. Но сейчас он был заражен легкомысленным возбуждением Билла и подошел к окну, чтобы понаблюдать за хлопьями вместе со своим сыном.

- Может падать всю ночь, - сказал он. - Может под утро насыпать по самую крышу.

- Ух! - выдохнул Билли, и его светлые газельи глаза, так контрастирующие с унаследованным от матери темным цветом кожи, округлились от удовольствия и немного от страха; он представил себе, как все вокруг замерзает, и они, подобно медведям, впадают в спячку до апреля, пока не проклюнутся первые цветы.

- Он не может быть таким глубоким, правда?

Джон рассмеялся и потрепал курчавые рыжевато-коричневые волосы сына.

- Нет. Он не будет даже липнуть и скоро кончится.

Билли еще немного понаблюдал за снегопадом, а затем закричал: "Мама", и побежал через маленький коридор в соседнюю комнату, где опершись на подушки, на кровати Рамона Крикмор чинила Рождественский подарок Билли: коричневый свитер. Со дня Рождества прошло меньше месяца, а Билли уже успел разорвать рукав, лазая по деревьям и носясь по лесу.

- Мама, на дворе снег! - сказал ей Билли, показывая на маленькое окошко рядом с ее кроватью.

- Я же говорила тебе, что это снеговые тучи, не так ли? - ответила та и улыбнулась сыну. Вокруг ее глаз залегли глубокие морщины, а волосы посерели. Несмотря на то, что ей было всего тридцать четыре, годы не пощадили ее. Сразу после рождения Билли она чуть не умерла от пневмонии и с тех пор так и не оправилась до конца. Большую часть времени она находилась в доме, занимаясь своими хитроумными вышивками и выпивая домашние травяные настойки, помогающие ей бороться с ознобом и лихорадкой. В отсутствии движения ее тело набрало вес, однако ее лицо было по-прежнему худым и симпатичным, за исключением слабых темных кругов под глазами; ее волосы были все так же длинные и блестящие, а индейская комплекция создавала ложное ощущение идеального здоровья.

- Самое холодное время года еще впереди, - сказала она и вернулась к своей работе. Рамона постоянно удивлялась тому, как быстро Билли растет; одежду, которая была ему впору еще месяц назад, уже надо было сдавать в готорнскую комиссионку.

- Ты не хочешь пойти посмотреть?

- Я знаю, как это выглядит. Все белое.

Внезапно Билли понял, что мать не любит ни холод, ни снег. Часто по ночам она сильно кашляла, и через тонкую стену он слышал, как отец утешал ее: "Ты не должна вставать", говорил он быстро, "тебе лучше остаться лежать здесь".

Джон подошел сзади к сыну и положил обветренную руку ему на плечо.

- Почему бы нам не одеться и не прогуляться?

- Да, сэр! - Билли широко улыбнулся и помчался в гардероб за своей зеленой паркой с капюшоном.

Джон взял из гардероба свою голубую джинсовую куртку с подкладкой из овчины, одел ее, а затем натянул на голову черную вязаную шапочку. За прошедшие десять лет Джон Крикмор похудел и посуровел; его широкие плечи немного ссутулились из-за сезонных полевых работ и постоянных трудов по поддержанию ветхого домика в порядке после летней жары и зимнего мороза. Ему было тридцать семь, но морщины на лице - глубокие и прямые, как борозды, которые он пропахивал на полях - старили его лет на десять. Тонкие губы обычно придавали его лицу хмурое выражение, но если рядом находился сын, они почти всегда улыбались. Кое-кто в Готорне говорил, что Джон Крикмор - прирожденный проповедник, зарывший в землю свой талант, занявшись землей вместо того, чтобы обратить взор к небу, и то, что если он сердится или к кому-нибудь враждебно относится, тогда взгляд его синих глаз может насквозь пробуравить дощатую стену амбара. Но когда он смотрел на сына, его взгляд всегда был мягким.

- Ну, вот я и готов, - сказал Джон. - Кто желает прогуляться?

- Я, - пропел Билли.

- Не будем терять время, - произнес Джон и потянулся к сыну. Они взялись за руки, и Джон сразу почувствовал тепло удовольствия от прикосновения к мальчику. Когда Джон был рядом с Билли, таким живым, настороженным и удивленным, он впитывал в себя часть его юношеского задора.

Они вышли через сосновую дверь в тамбур, а затем, открыв наружную дверь, окунулись в холодный серый день. Замерзшая грязь дороги, соединявшей владения Крикморов, всего лишь два акра, с главным шоссе, хрустела под их башмаками, и сквозь этот хруст Билли слышал мягкий шелест снежных хлопьев, падающих на замерзшие листья вечнозеленой изгороди. Они миновали маленький пруд с грязно-коричневой с прожилками льда водой. Белый почтовый ящик с надписью "ДЖ.КРИКМОР", испещренный отверстиями двадцать второго калибра, наклонился в сторону асфальтированного шоссе. Они двинулись по обочине по направлению к Готорну, лежащему менее чем в миле впереди. Снег то падал хлопьями, то перемежался дождем. Джон проверил, хорошо ли одет капюшон мальчика и крепко ли завязаны под подбородком его тесемки.

Уже началась настоящая зима, хотя не прошло еще и половины января. Несколько раз шел дождь со снегом, а однажды случился ужасный град, который переколотил стекла по всему округу Файет. Однако, думал Джон, точно так же, как день сменяет ночь, на смену зиме придет весна, а с ней и пора сельскохозяйственных работ. Снова нужно будет сажать кукурузу и бобы, томаты и турнепс. Следовало бы поставить новое пугало, однако в эти беспокойные времена, похоже, даже вороны поумнели и не желают быть обманутыми. В последние годы Джон терял большую часть посевов из-за птиц и вредителей, а то, что сохранялось, вырастало слабым и малорослым. У него была хорошая, благословенная Богом земля, думал он, но, похоже, и она начала истощаться. Он, конечно, знал про севооборот, нитраты и всякие химические удобрения, которые торговые агенты пытались ему всучить, однако все эти добавки, за исключением известного с древних времен старого доброго удобрения, - нарушение промысла Господня. Если ваша земля истощилась, значит, так тому и быть.

Да, беспокойные времена настали повсеместно, думал Джон. Этот католик, ставший президентом, коммунисты, снова поднявшие голову, разговоры о полете человека в космос. Много осенних и зимних вечеров Джон провел в парикмахерской Куртиса Пила, где мужчины играли в карты, подогревая себя портвейном, и слушали новости из Файета по старому приемнику. Джон был уверен, что большинство людей согласится с тем, что наступили Последние дни, и что он должен ткнуть пальцем в Апокалипсис, чтобы показать зубоскалам, какое зло падет на человечество в ближайшие десять или около того лет... если мир продержится такой срок. А здесь, в Готорнской Церкви, настали даже еще более тревожные времена. Преподобный Хортон делал все, что в его силах, но в его проповедях не было ни огня, ни силы. Вдобавок, что еще хуже, его видели в Дасктауне евшим из одного котелка с черными. С тех пор по окончании служб никто не желал пожать Хортону руку.

Рука Билли в перчатке дернулась, стараясь поймать снежинки. Одна из них опустилась ему на кончик пальца, и несколько мгновений он изучал ее тонкую и ажурную, как мамина вышивка, - пока она не исчезла. Мама рассказывала ему о погоде, о том, как она говорит множеством голосов, когда меняется ее настроение; только для того, чтобы их различить, надо тихо-тихо слушать. Она научила его видеть прекрасные картины, которые создают облака, слышать осторожные лесные звуки, издаваемые пугливыми лесными жителями, бродившими где-то поблизости. Отец научил его надувать лягушек и купил ему рогатку для охоты на белок, однако Билли не нравилось то, как они верещали, когда он в них попадал.

Они шли, минуя маленькие щитовые домики, расположенные вдоль единственной главной улицы Готорна. В зеленом доме с белыми ставнями, расположенном поодаль, жил Вилл Букер, лучший друг Билли; у него была младшая сестра Кэти и собака по кличке Бу.

От снега, лежащего на дороге, отразился свет: черный грузовик-пикап преодолевал подъем. Когда он поравнялся с ними, стекло кабины водителя опустилось, и из него высунулась стриженая голова Ли Сейера, владельца магазина, где Джон Крикмор подрабатывал по выходным.

- Эй, Джон! Куда направляешься?

- Да так, просто гуляю с сыном. Поздоровайся с мистером Сейером, Билли.

- Здравствуйте, мистер Сейер.

- Билли, ты растешь, как на дрожжах! Могу поспорить, в тебе будет не менее шести с половиной футов. Как ты относишься к тому, чтобы стать футбольным игроком?

- Да, сэр, это было бы прекрасно.

Сейер улыбнулся. На его румяном, слегка раскормленном лице резко выделялись зеленые, как у тростникового кота, глаза.

- Есть кое-какие новости о мистере Хортоне, - произнес он понизив голос. - Похоже, что он не только общается со своими черными друзьями. Нам надо это обсудить.

Джон что-то тихо проворчал. Билли в это время восхищался белыми клубами, вырывавшимися из выхлопной трубы машины мистера Сейера. Колеса грузовика оставили на гладкой поверхности снега темные полосы, и Билли ждал, когда клубы заполнят их.

- Чем раньше, тем лучше, - продолжал Сейер. - Приходи к Пилу завтра днем часам к четырем. И тебе надо бы будет начать разговор об этом. Сейер помахал Билли и весело произнес: - Ты должен хорошо заботиться об отце, Билли! Смотри, чтобы он не потерялся.

- Хорошо! - прокричал в ответ Билли, но мистер Сейер уже закрыл окно, и грузовик двинулся дальше по дороге. Приятный человек мистер Сейер, подумал Билли, но почему-то у него очень испуганные глаза. Однажды апрельским днем Билли стоял на поле для софтбола и наблюдал, как над поросшими лесом холмами движется гроза. Он смотрел, как двигались похожие на разбегающийся врассыпную табун диких лошадей черные тучи и пики молний кололи землю. Внезапно молния ударила совсем рядом, и раскат грома оглушил Билли. Потом он побежал домой, но дождь захватил его, и он получил от отца хорошую трепку.

Воспоминания об этой грозе пронеслись в голове Билли, пока он смотрел вслед удалявшемуся пикапу. В глазах у мистера Сейера была молния, она искала место, куда ударить.

Снег почти перестал. Билли увидел, что не осталось ничего белого, а только серая мокрота, означавшая, что завтра придется идти в школу, а сегодня он должен будет доделать домашнее задание по математике, которое задала миссис Кулленс.

- Снег скоро кончится, парнище, - сказал Джон, у которого от холода покраснело лицо. - И становится немножко прохладнее. Может, повернем обратно?

- Да, пожалуй, - ответил Билли, хотя думал совершенно иначе. Для него представляло громадный интерес вот что: сколько бы вы ни прошли по дороге, она все равно ведет куда-то, а в стороны отходят проселочные и лесные дороги, которые тоже куда-то ведут; а что находится там, где они кончаются? Билли казалось, что сколько бы ты ни прошел, в действительности никогда не достигнешь конца.

Они прошли еще несколько минут по направлению к единственному мигающему янтарным светом светофору в центре Готорна. Перекресток, на котором он стоял, окружали парикмахерская, продовольственный магазин Коя Тренгера, бензоколонка "Тексако" и готорнская почта. Остальной город деревянно-кирпичные строения, напоминающие беспорядочно разбросанные детской рукой кубики конструктора - располагался по обе стороны шоссе, которое через старый мост уходило вверх к коричневым холмам, где из редких труб змеился дымок. Острый белый шпиль Церкви Первокрестителя возвышался над голыми деревьями как предостерегающий палец. На другой стороне неиспользуемых железнодорожных путей виднелась толчея бараков и лачуг, известная как Дасктаун. Пути играли роль чего-то типа колючей проволоки, разделявшей черную и белую части Готорна. Джона беспокоило, что преподобный Хортон стал посещать в ущерб своим прямым обязанностям Дасктаун. Обычно у человека не должно было быть причин пересекать пути, а Хортон, похоже, старался расшевелить то, что лучше глубоко закопать.

- Пойдем-ка лучше домой, - сказал Джон и взял сына за руку.

Через несколько мгновений они оказались рядом с маленьким, добротно построенным зеленым домиком, стоявшим от них по правую руку. Это был один из самых новых домов, построенных в Готорне. Из каминной трубы поднимался дымок и змеился над выкрашенной в белый цвет террасой, на которую вели несколько ступенек. Билли взглянул на дом, пригляделся и увидел мистера Букера, сидевшего на террасе. На нем была его желтая, а ля Джон Дир, шляпа и голубая куртка с короткими рукавами. Он помахал лучшему другу отца, но мистер Букер глядел сквозь них, похоже, не замечая.

- Папа... - тревожно произнес Билли.

- Что, парнище? - спросил Джон, а затем, взглянув на дом, увидел сидящего как скала Дейва Букера. Он нахмурился и крикнул:

- Добрый день, Дейв! Холодно на воздухе, а?

Букер не шевельнулся. Джон остановился и увидел, что его старый компаньон по рыбной ловле уставился с пустым отсутствующим выражением на холмы, как будто пытался разглядеть Миссисипи. Обратив внимание на летнюю, без рукавов, куртку, Джон тихо спросил:

- Дейв, все в порядке?

Он с Билли медленно пересек коричневую лужайку и остановился у ступеней, ведущих на террасу. К шляпе Букера были приколоты рыболовные крючки, его лицо побелело от холода, но когда он моргнул, то стало ясно, что по крайней мере он жив.

- Не возражаешь, если мы зайдем ненадолго? - спросил Джон.

- Заходите, коли пришли.

Голос Букера был пустой, и его звук испугал Билли.

- Покорнейше благодарим.

Джон и Билли поднялись на террасу. Занавеска на окне сдвинулась, за ней показалось лицо Джули-Энн, жены Дейва, и через несколько секунд исчезло.

- Что скажешь по поводу этого снега? Наверное, через несколько минут кончится, а?

- Снег? - Букер сдвинул свои густые брови. Белки его глаз были залиты кровью, а вялые губы имели ярко-красный цвет. - Да, да, конечно.

Он кивнул, и крючки на шляпе зазвенели.

- С тобой все в порядке, Дейв?

- А что со мной может быть?

Взгляд Букера снова перенесся с Джона на Миссисипи.

- Не знаю, я просто... - Джон замолчал на середине фразы. На полу рядом со стулом Дейва были разбросаны окурки сигарет "Принц Альберт" и лежала бейсбольная бита, измазанная чем-то, напоминающим засохшую кровь. Нет, подумал Джон, просто грязь. Конечно, грязь. Он крепче сжал руку Билли.

- Человек может сидеть на своей собственной террасе, не так ли? тихо произнес Дейв. - Мне кажется, я слышал что-то в этом роде. Как я слышал, это свободная страна. Или что-то изменилось?

Он повернулся, и теперь Джон мог ясно видеть страшную холодную ярость в его глазах. Джон почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он увидел погнутые бородки крючков, торчащих из шляпы Дейва, и вспомнил, что в прошлое воскресенье они должны были поехать на рыбалку на озеро Симмес, если бы не очередной приступ мигрени у Дейва.

- Чертова свободная страна, - произнес Дейв и неожиданно злобно улыбнулся.

Джон почувствовал раздражение; Дейв не должен был употреблять такие выражения в присутствии ребенка, однако он решил оставить это без внимания. Взгляд Дейва замутился.

Открылась входная дверь, и из дома выглянула Джули-Энн. Это была высокая хрупкая женщина с вьющимися коричневыми волосами и мягкими голубыми глазами.

- Джон Крикмор! Что занесло тебя в эту часть города? Билли, это ты постарался? Входите и разрешите пригласить вас на чашечку кофе.

- Нет, спасибо. Мы с Билли собирались возвращаться...

- Пожалуйста, - прошептала Джули-Энн. В ее глазах показались слезы. Она качнула головой. - Только одну чашечку, - и, открыв дверь крикнула: Вилл! Билли Крикмор пришел!

- ЗАТКНИ СВОЙ ПРОКЛЯТЫЙ РОТ, ЖЕНЩИНА! - прогремел Дейв, крутанувшись на стуле, и приложив ладонь ко лбу. - Я ПРИШИБУ ТЕБЯ, КЛЯНУСЬ ГОСПОДОМ!

Джон, Билли и Джули-Энн образовали вокруг Дейва застывший треугольник. Билли слышал, как в доме всхлипывала маленькая Кэти, и раздавался вопросительный голос Вилла: "Мама?" На губах Джули-Энн застыла улыбка; она замерла так, как будто любое ее движение могло взорвать Дейва. Внезапно Букер отвернулся, пошарил в заднем кармане, извлек оттуда пузырек аспирина, отвернул крышку, поднес пузырек к губам и принялся заглатывать таблетки.

- Прибью тебя, - прошептал он, не обращаясь ни к кому конкретно. Его глаза сверкали на фоне окружавших их темно-синих кругов. - Выбью из тебя дерьмо...

Джон толкнул Билли к двери, и они вошли в дом. Пока Джули-Энн закрывала дверь, Дейв насмешливо говорил:

- Снова хочешь перемывать косточки старику, а? Ты, грязная сука...

Джули-Энн закрыла дверь, и проклятия ее мужа превратились в приглушенное, невнятное бормотание.

2

В доме было сумрачно и угнетающе тепло. Он был одним из немногих в Готорне, имевших роскошь в виде угольной печки. На серо-зеленом ковре, лежащем на полу, Джон заметил блеск осколков стекла. В углу валялся сломанный стул, а на журнальном столике лежали два пузырька из-под аспирина. На одной из стен висела вставленная в рамку репродукция картины "Тайная Вечеря", а на противоположной серебристо-голубое чучело окуня. В дополнение к печке, в камине трещали сосновые поленья, распространяя по комнате специфический аромат.

- Прошу прощения за беспорядок. - Джули-Энн дрожала, но старалась улыбаться, и улыбка получалась вымученной. - У нас... были сегодня кое-какие неприятности. Билли, если хочешь к Виллу, то он в своей комнате.

- Можно? - спросил Билли у отца, и когда Дейв кивнул, ракетой вылетел в коридор, который вел в комнату Вилла и его младшей сестренки. Он знал дом как свои пять пальцев, поскольку несколько раз ночевал здесь. Последний раз они с Виллом обследовали лес в поисках львов, а когда за ними увязалась Кэти, то заставили ее нести свои ружья, что она и делала, называя ребят "бвана". Это слово Вилл вычитал из комиксов про Джангл Джима. Теперь, однако, дом выглядел другим: в нем было темнее и тише, и, возможно, Билли испугался бы, не знай он, что в соседней комнате находится отец.

Когда Билли вошел в детскую, Вилл ползал среди пластиковых солдат времен гражданской войны, которых он расставил на полу. Вилл был одного возраста с Билли, маленький, хрупкий паренек с непослушными каштановыми волосами. На носу у него были очки в коричневой оправе с дужкой, обмотанной скотчем. На кровати, стоявшей рядом, лежала свернувшись клубочком и зарывшись лицом в подушку его сестра, Кэти.

- Я Роберт Ли, - сообщил Вилл, и его болезненное лицо осветилось, когда он увидел своего друга. - А ты можешь быть генералом Грантом.

- Я не янки! - возмутился Билли, но через минуту уже командовал голубыми мундирами, атакуя Дидмен-хилл.

В холле Джон, усевшись на софу, наблюдал, как Джули-Энн мерила шагами комнату, временами останавливаясь, чтобы выглянуть в окно, и снова возобновляя хождение.

- Он убил Бу, Джон, - напряженно прошептала она. - Он забил Бу до смерти бейсбольной битой, а потом повесил его на леске на дерево. Я пыталась помешать ему, но он такой сильный... - Из ее распухших глаз потекли слезы, и Джон быстро перевел свой взгляд на часы, стоявшие на камине. Они показывали без десять пять, и Джон пожалел, что предложил Биллу прогуляться. - Он очень сильный, - повторила Джули-Энн и громко всхлипнула. - Бу... умирал так тяжело.

Джон беспокойно заерзал.

- Но почему он сделал это? Что с ним случилось?

Джули-Энн прижала палец к губам и боязливо посмотрела на дверь. Она не дыша подошла к окну, выглянула и увидела, что ее муж все еще продолжает сидеть на холоде, разжевывая очередную таблетку аспирина.

- Дети не знают о Бу, - продолжила Джули-Энн. - Это случилось утром, когда они были в школе. Я спрятала Бу в лесу - Боже, как это было ужасно! - и они думают, что он бродит где-нибудь как обычно. Дейв не ходил сегодня в гараж, даже не сообщил туда, что болен. Вчера он проснулся с очередной мигренью, сильнее которой у него еще не было, и этой ночью не сомкнул глаз. Как и я. - Она начала грызть ногти, и дешевое, но симпатичное свадебное колечко с маленьким бриллиантом весело сверкнуло в свете пламени камина. - Сегодня... сегодня боль усилилась до невозможности. До невозможности. Он кричал, швырял вещи; сначала он говорил, что не может согреться, затем вышел наружу на холод. Он сказал, что собирается убить меня, Джон. - Ее глаза сделались большими и испуганными. - Он сказал, что знает все, что я творила у него за спиной. Но я клянусь, что ничего подобного никогда не было, могу поклясться Биб...

- Успокойся, пожалуйста, - прошептал Джон, быстро взглянув на дверь. - Не принимай близко к сердцу. Почему ты не сообщила доктору Скотту?

- Нет! Я не могу! Я попробовала этим утром, но он... он сказал, что сделает со мной то, что сделал с Бу, и... - она всхлипнула, - я боюсь! У Дейва и раньше были заскоки, я никому не рассказывала, но до такого никогда не доходило! Таким я его ни разу не видела! Слышал бы ты, как он недавно орал на Кэти; а этот аспирин: он жует его как конфеты, но это совершенно не помогает.

- Ну, ну, - Джон взглянул на измученное лицо Джули-Энн и почувствовал, что по его собственному лицу расплывается глупая широкая улыбка. - Все будет хорошо. Увидишь. Доктор скажет, что нужно делать с головной болью Дейва.

- Нет! - закричала она, и Джон вздрогнул. Джули-Энн замолчала, замерев, когда им обоим показалось, что на террасе заскрипел стул Дейва. Доктор Скотт сказал, что у него воспаление! Этот старик давно потерял квалификацию, и ты знаешь это! Ведь он тянул и с твоей женой, пока она чуть не...

Она заморгала, не желая произнести следующее слово. "Умерла", подумала она, ужасное слово, которое нельзя употреблять, когда говоришь о ком-нибудь ныне здравствующем.

- Да, вероятно. Но за его мигренью врачи никогда не наблюдали. Может, ты уговоришь его лечь в файетский госпиталь?

Женщина безнадежно покачала головой.

- Я пыталась. Но он сказал, что все это ерунда, и что он не собирается тратить деньги на всякие глупости. Я не знаю, что делать!

Джон нервно прокашлялся, а затем встал, избегая взгляда Джули-Энн.

- Думаю, нам с Билли пора. Мы слишком загулялись.

Он двинулся через холл, но рука Джули-Энн дернулась и крепко схватила его за запястье. Джон испуганно обернулся.

- Я боюсь, - прошептала она, и из ее глаз покатились слезы. - Я не хочу куда-нибудь уходить, но и не могу остаться здесь еще на одну ночь.

- Оставить его одного? Послушай, это не дело. Дейв твой муж. - Он высвободил руку. - Ты не можешь просто так собраться и уйти!

Краем глаза Джон увидел сломанный стул в углу и отметины на камине в тех местах, где Дейв содрал краску, засовывая поленья и лучину.

- Утром все станет на свои места. Я знаю Дейва достаточно хорошо, и знаю, как он любит тебя.

- Я не могу...

Джон отвернулся от нее не дожидаясь, пока она договорит. Он весь дрожал внутри и хотел побыстрее покинуть этот дом. Он заглянул в соседнюю комнату и увидел двух мальчиков, играющих в солдатиков, и Кэти, трущую красные глаза и наблюдающую за игрой.

- Готов! - крикнул Вилл. - Этот убит! Бам! Бам! Этот на лошади убит!

- Он только ранен в руку! - ответил Билли. - БАБАХ! Это стреляла пушка. У тебя разорвало вот этих двух и еще вон ту повозку.

- Нет! - пронзительно закричал Вилл.

- Война окончена, ребята, - вмешался Джон. Нечто странное и зловещее, витающее в этом доме, холодным потом легло ему на шею. - Пора домой, Билли. Скажи "до свидания" Виллу и Кэти. Увидитесь позже.

- Пока, Вилл, - сказал Билли и пошел вслед за отцом в гостиную.

- Пока! - крикнул Вилл ему вдогонку и вернулся к озвучиванию ружей и пушек.

Джули-Энн застегнула парку Билли, а затем умоляюще взглянула на Джона.

- Помоги мне.

- Подожди до утра, прежде, чем что-то решать. Поспи. Билли, поблагодари миссис Букер за гостеприимство.

- Спасибо за гостеприимство, миссис Букер.

- Молодец.

Джон повел сына к двери и открыл ее не дожидаясь, пока Джули-Энн скажет еще что-нибудь. Дейв Букер сидел с зажатым в зубах окурком. Его глаза провалились в глазницах, а странная улыбка на лице напоминала Билли ухмылку тыквы праздника всех святых.

- Тебе надо успокоиться, Дейв, - сказал Джон и собрался было положить руку ему на плечо. Но рука замерла на полпути, когда Дейв повернул к нему свое смертельно бледное лицо с убийственной улыбкой.

- Не приходи сюда, - прошептал Дейв. - Это мой дом. Только попробуй еще сюда прийти.

Джули-Энн захлопнула дверь.

Джон схватил Билли за руку и заспешил вниз по ступенькам, и дальше, через коричневую лужайку, к дороге. Его сердце бешено колотилось, и пока они шли прочь от дома Букера, он чувствовал на себе холодный взгляд Дейва и знал, что вскоре Дейв встанет со стула и войдет в дом, и тогда да поможет Господь Джули-Энн. Джон почувствовал себя улизнувшей от хозяина собакой, и при этой мысли перед его глазами возник белый труп Бу, качающийся на дереве с петлей лески на шее и выпученными, налитыми кровью глазами.

Билли попытался оглянуться; на его ресницах таяли снежинки.

Джон еще крепче сжал руку мальчика и отрывисто произнес:

- Не оглядывайся.

3

Готорн уже отошел ко сну, но примерно в пять утра на лесопилке, принадлежащей братьям Четем, вдруг пронзительно засвистел паровой гудок. Когда на долину опускалась тьма, по этому свистку жители определяли время ужина, после которого можно сесть у огня и почитать Библию или полистать "Домашний журнал для женщин", либо "Новости южных ферм". Имеющие радио слушали популярные программы. Телевизор был редкостной роскошью, позволить себе которую могли несколько семей в Готорне, к тому же, ретранслятор в Файете передавал только одну слабую станцию. Ряд домов на окраине города все еще имели надворные строения. Свет на террасе - у тех, кто мог позволить себе электричество - обычно горел до девятнадцати часов, говоря, что там рады гостям даже холодными январскими вечерами, а когда он гас, это означало, что хозяева легли спать.

Билли Крикмор лежал на своей деревянной кровати, стоявшей между передней и маленькой кухней, под одеялом, и ему снилось, как миссис Кулленс смотрит на него из-под своих похожих на рыбьи глаза очков и требует объяснить, почему он не выполнил домашнее задание по арифметике. Он пытался сказать ей, что задание было сделано, но по дороге в школу он попал в снежную бурю, спасаясь от которой заблудился в лесу, где и потерял свою голубую тетрадь с решенными примерами. Неожиданно, повинуясь течению сна, он оказался в густом зеленом лесу на незнакомой каменистой тропке, которая вела к холмам. Он пошел по ней, пока не наткнулся на мистера Букера, сидящего на большом камне и глядящего в пространство своим страшным невидящим взглядом. Подойдя ближе, Билли увидел, что в камнях полно гремучих змей, ползающих, трещащих и собиравшихся в клубки. Мистер Букер с глазами, черными, как свежий уголь для отопительной системы, поднял змею за погремушку и погрозил ею Билли. Мужчина открыл рот, и Билли услышал пронзительный крик, который становился все громче, громче, громче...

Он все еще раздавался в ушах Билли, когда мальчик, приглушенно всхлипывая, уселся на кровати, и услышал, как звук замирает вдали.

В следующий момент, Билли услышал за стеной тихие голоса родителей. Открылась и закрылась дверь гардероба, а затем послышались шаги. Он вылез из кровати, попал в сквозняк, который заставил застучать зубы, и в темноте направился к двери в спальню родителей. У дверей он остановился, прислушиваясь к шепоту, раздающемуся из спальни и припоминая, как как-то раз он вошел в спальню родителей без стука и увидел, что они танцуют лежа. Его отец тогда очень сильно рассердился, а его мать, объяснив, что им необходимо бывать в одиночестве и тишине, попросила в следующий раз стучаться. По крайней мере, это было лучше, чем когда он слышал за их дверью ссоры. В этом случае обычно был слышен громкий голос отца. Но все же хуже всего были его пронзительные вопли, после которых в доме порой на несколько дней устанавливалась долгая холодная тишина.

Билли собрал всю свою храбрость и постучал. Шепот смолк. Вдалеке - в стороне шоссе, подумал он, - послышался еще один крик, похожий на крик приведения с готорнского кладбища. Открылась дверь, и в тусклом свете керосиновой лампы на пороге показался отец, с накинутым на плечи плащом, бледный, с заспанными глазами.

- Иди в кровать, сынок, - сказал Джон.

- Ты куда-то собрался?

- Я съезжу в город узнать, почему гудела сирена. Ты останься здесь, с мамой, а я вернусь через несколько... - он умолк, прислушиваясь к очередному гудку сирены.

- Можно мне с тобой? - спросил Билли.

- Нет, - твердо ответил Джон. - Ты останешься здесь. Я вернусь, как только все разузнаю, - добавил он обращаясь к Рамоне, которая вышла в переднюю вслед за мужем, держа в руке масляную лампу. Джон открыл дверь, и на петлях заскрипел намерзший лед. Он направился к своему видавшему виды, но еще достаточно крепкому "Олдсмобилю" пятьдесят пятого года, различные части которого, пострадавшие в ряде аварий, отличались друг от друга цветом. Кристаллики льда как искорки блестели в воздухе. Джон сел за руль, газанул, чтобы прогреть холодный двигатель, и, выпуская синие клубы выхлопных газов, машина тронулась по грязной дороге по направлению к главному шоссе. Как только он свернул на шоссе и двинулся по направлению к Готорну, то сразу увидел красные кометы мерцающих сигналов и с ужасающей отчетливостью понял, что полицейские машины припаркованы у дома Дейва Букера.

Джон оцепенел, когда увидел сами полицейские машины и машины скорой помощи, а также темные фигуры людей, стоящих рядом. Фары "Олдса" выхватили из темноты полицейского в накидке, говорящего по рации; поодаль стояли Хэнк Вайтерспун и его жена Паула в пальто, одетые поверх пижам. Они жили в ближайшем от Букеров доме. Окна дома Букеров сияли ярким светом, который освещал фигуры входящих и выходящих из дома людей. Джон остановил машину и, подавшись вправо, опустил стекло пассажирской двери.

- Хэнк! - позвал он. - Что случилось?

Вайтерспун и его жена стояли вцепившись друг в друга. Когда мужчина повернулся, то Джон увидел на сером лице испуганные остекленевшие глаза. Вайтерспун издал хныкающий звук, затем повернулся и пошатываясь пошел прочь. Пройдя несколько шагов, он поскользнулся и упал в лужу, собравшуюся на ледяном бетоне.

Полицейский с ястребиным носом высунулся из окна своей машины.

- Проезжай, парень. Здесь и так зевак больше, чем нужно.

- Я... просто хотел узнать, что произошло. Я живу прямо по шоссе, и услышал всю эту суматоху...

- Вы родственник Букерам?

- Нет, но... они мои друзья. Я подумал, что смогу чем-то помочь, если...

Полицейский подхватил свою готовую улететь фуражку и повторил:

- Проезжай.

Но в следующую минуту внимание Джона было приковано к двум людям в белых халатах, выносившим из дома носилки, покрытые коричневым одеялом, которое не давало возможности увидеть то, что находится на носилках. В дверях показались вторые носилки, накрытые окровавленной простыней. У Джона перехватило дыхание.

- Несите их назад, - крикнул полицейский. - На подходе еще одна скорая из Файета!

Первые носилки стали погружать в "скорую", стоящую не далее десяти футов от Джона; вторые, накрытые окровавленной простыней, лежали прямо напротив окна его машины. Ветер завернул угол простыни, и вдруг из-под нее, как бы пытаясь подхватить улетающий покров, выпала белая рука. Джон ясно увидел обручальное кольцо с бриллиантом в форме сердечка. Он услышал, как один из санитаров произнес: "Боже мой!", и снова прикрыл руку.

- Сносите их всех вниз! - крикнул полицейский.

- Пожалуйста, - произнес Джон и схватил полицейского за рукав, скажите мне, что случилось?

- Они все мертвы, мистер. Все до единого, - он ударил ладонью по капоту "Олдса" и закричал: - А теперь убирай отсюда эту кучу металлолома!

Джон нажал на акселератор. Пока он разворачивался, чтобы ехать домой, подъехала еще одна скорая.

4

Угли в железной печке, стоявшей в передней парикмахерской Куртиса Рила, пылали как свежепролитая кровь. Вокруг печки располагались стулья, на которых сидели в клубах дыма пятеро мужчин. Здесь было только одно парикмахерское кресло: монстр с красными виниловыми подлокотниками. Оно могло наклоняться назад для облегчения процесса стрижки, и Джон Крикмор часто подшучивал над Рилом, говоря, что тот может стричь волосы, дергать зубы и чистить ботинки клиенту в одно и то же время. Часы с корпусом орехового дерева, утащенные из заброшенной железнодорожной станции, лениво помахивали латунным маятником. На белом кафельном полу вокруг упомянутого единственного кресла валялись обрезки прямых коричневых волос Линка Паттерсона. Сквозь витрину парикмахерской в помещение проникал свет ясного, но очень холодного дня. Издалека, словно писк августовского москита, слышался звук работающей на лесопилке пилы.

- Мне становится не по себе, когда начинаю думать об этом, - нарушил тишину Линк Паттерсон. Он затянулся пару раз сигаретой, а потом бросил окурок в банку из-под персиков, стоявшую на полу рядом с ним. Его гладкие, коротко подстриженные волосы блестели от бриолина. Он был стройным, хорошо сложенным мужчиной с жестко очерченным лбом, темными внимательными глазами и узким костлявым подбородком.

- Этот парень стал двинутым давным-давно. А ведь я видел его по два раза в неделю и ни разу ни о чем таком не заподозрил! Будет тут не по себе!

- Да, - ковыряя в зубах щепкой отозвался Хайрам Келлер. Он состоял сплошь из жесткого мяса и костей, которые выпирали как сучки при каждом его движении. Его лицо украшали серые с проседью усы. Протянув руки, он грел их печным жаром. - Один Бог знает, что произошло в том доме прошлой ночью. Эта симпатичная маленькая девочка...

- Безумный, как пьяный индеец.

Тяжелый зад Ральфа Лейтона, зашевелившись, вызвал постанывания стула. Наклонившись вперед, Ральф стряхнул пепел в предназначенную для этого чашку. Лейтон был крупным мужчиной, не сознающим свои габариты. Из тех, кто может сбить вас с ног, если случайно столкнется на тротуаре. Двадцать лет назад он играл в американский футбол за команду Файетского округа и слыл в родном городе героем, пока однажды в куче-мале из шести человек его нога не сломалась, как ивовый прутик. Для него начались горькие годы возделывания земли и размышлений по поводу того, чей же вес приняла его нога, лишив будущего в футболе. Его угловатое лицо, под стать размерам, казалось вытесанным из камня. Его серые глаза без любопытства глядели на сидящего с противоположной от печки стороны Джона Крикмора, ожидая его реакцию на последнюю фразу.

- Я думаю, что на похоронах гробы не откроют.

- А я стриг этого человека, должно быть, тысячу раз, - Пил вынул изо рта черную трубку и в раздумье покачал головой. - И Вилла тоже стриг. Не сказал бы, что Букер был особенно приветлив. Я обычно стриг его летом и подравнивал зимой. Кто-нибудь слышал, когда будут похороны?

- Говорят, что завтра утром, - ответил Линк. - Я думаю, что они хотят побыстрее покончить с этим.

- Крикмор, - тихо произнес Лейтон, - что-то ты сегодня молчалив.

Джон пожал плечами и, затянувшись сигаретой, зажатой между пальцами, выпустил дым в сторону спрашивающего.

- Но ты же часто рыбачил вместе с Букером, не так ли? Выходит, что ты должен знать его лучше нас. Что заставило его сделать это?

- Откуда я знаю? - тон голоса Джона выдавал его напряжение. - Я просто рыбачил с ним, а не был его сиделкой.

Ральф оглядел сидящих, а затем поднял брови.

- Джон, ты был его другом, так? Следовательно, ты должен был знать, что он ненормальный задолго до вчерашнего дня...

Лицо Крикмора покраснело от гнева.

- Ты пытаешься меня обвинить в случившемся, Лейтон? Ты лучше следи за тем, что говоришь!

- Он не хотел тебя обидеть, Джон, - вмешался Линк, успокаивающе помахивая рукой. - Слезь с этой лошади, пока она не сбросила тебя. Черт возьми, мы все сегодня на нервах.

- У Дейва Букера была мигрень. Это все, что я знаю, - продолжал настаивать Джон, а затем умолк.

Куртис Пил раскурил свою трубку и прислушался к далекому пению пилы. На его памяти это было самое ужасное происшествие в Готорне. Пил имел в городе особое положение: обо всех происшествиях он обладал информацией даже большей, чем шериф Бромли или преподобный Хортон.

- Хэнка Вайтерспуна забрали в госпиталь в Файет, - сообщил он. - У бедного старика мотор почти отказал. Мей Макси рассказала мне, что Вайтерспун услышал выстрелы и решил посмотреть, что случилось. Войдя в дом, он обнаружил голого Букера, сидящего на софе. Похоже, тот упер оба ствола себе под подбородок и пальцем ноги нажал курки. Потому Хэнк не смог сразу определить, кого это он нашел. - Прежде, чем еще раз затянуться, он выпустил из уголка рта струйку голубого дыма. - Я думаю, остальных нашли полицейские. Мне нравилась Джули-Энн. У нее всегда находилось доброе слово. А их дети, такие прелестные, как цветок в петлице выходного костюма. Боже всемогущий, какое несчастье...

- Полицейские все еще в их доме, - сказал Лейтон, рискнув бросить быстрый взгляд на Джона. Он не любил этого сукиного сына, женатого на женщине, которая больше индианка, чем белая. Он, как и все, сидящие вокруг печки, слышал рассказы о ней. Она не часто бывает в городе, но когда появляется, то держит себя так, будто ей принадлежит вся улица, и Лейтон считал, что такой женщине как она так себя вести не подобает. По его мнению, ей следовало на коленях ползти в церковь и молиться за свою душу. А этот ее темнокожий щенок ничуть не лучше ее. Лейтон считал, что его двенадцатилетнему сыну следует выбить всю чертовщину из этого маленького недоноска. - Подчищают, что осталось, я думаю. Чему они удивляются, так это тому, куда подевался мальчик.

- Мей Макси рассказала мне, что вся его кровать была залита кровью, вся-вся. Но возможно, что он убежал и спрятался в лесу.

Джон тихонько хмыкнул. Мей Макси была готорнской телефонисткой и даже спала с телефонной трубкой у уха.

- Слава Богу, все это закончилось, - вслух произнес он.

- Нет, - глаза Хайрама блеснули, - еще не закончилось. - Он взглянул на каждого сидящего и остановил свой взгляд на Джоне. - Был ли Дейв Букер ненормальным, не был ли, а если был, то насколько: все это не имеет значения. То, что он сделал, - чистое зло, которое, будучи выпущенным на свободу, сразу пускает корни, как чертова лоза кадзу. Конечно, были в Готорне бедствия и до этого, но... Попомните мои слова, это еще не закончилось.

Открылась входная дверь, заставив звякнуть маленький колокольчик, висящий на притолоке, и в помещение вошел Ли Сейер, одетый в коричнево-зеленый жилет, на котором, словно знаки доблести, виднелись кровавые пятна. Он быстро закрыл дверь препятствуя проникновению холода, и подошел к печке обогреться.

- Холодно, как у ведьмы за пазухой.

Он снял коричневую кожаную кепку и повесил ее на крючок. Встав рядом с Джоном, он начал мять руки по мере того, как они оттаивали.

- Я слышал, что сегодня утром приехала мать Джули-Энн. Ей позволили войти туда, и с ней случилась истерика. Это ужасно, вся семья убита, да еще так...

- Не вся, - напомнил ему Джон. - Может быть, мальчик спасся.

- Тот, кто верит в это, может попробовать посвистеть своей задницей. - Сейер взял стул, перевернул его задом наперед и уселся так, чтобы облокотиться об его спинку. - Следующей версией будет то, что мальчишка всех и шлепнул.

Эти слова вызвали неожиданный шок, но Джон знал, что это не так. Нет, Вилл либо бродит где-то в лесу, либо где-нибудь зарыт. Он клял себя за то, что не разглядел болезнь в тех вспышках гнева, которые иногда возникали у Дейва во время рыбалок. Однажды Дейв вышел из себя из-за запутанной лески и в результате выбросил за борт совершенно новую снасть, а затем, пока встревоженный Джон греб к берегу, сидел, обхватив голову руками, и плакал. Боже, думал он, она же умоляла меня вчера спасти им жизнь! Джон никому не рассказывал, что был у Букеров накануне происшествия. Страх и стыд повесили на его рот огромный замок.

- Да, это ужасно, - сказал Ли. - Но жизнь - для живых, не так ли? Он обвел остальных взглядом. - Надо бы обсудить, что нам делать с преподобным Хортоном.

- Чертов любитель негров, - Ральф подался вперед и сплюнул коричневую табачную слюну. - Мне никогда не нравился этот хвастливый ублюдок.

- Что нужно делать? - спросил у сидящих Ли. - Нужно ли собирать обычное собрание для принятия решения?

- Все лейтенанты здесь, - растягивая слова ответил Хайрам. - Мы можем решить прямо сейчас и покончить с этим.

- Я не знаю, Ли, - нерешительно сказал Куртис. - Может быть, Хортон и якшается с ниггерами, но он все же священник. Знаете, он был так добр с моей Луизой, когда заболела ее мать.

- О чем ты говоришь, приятель? Хортон хочет, чтобы ниггеры ходили на службу вместе с белыми! Он все время крутится вокруг Дасктауна и Бог знает что там делает! - Ли заговорщицки понизил голос. - Я слышал еще, что ему приглянулся кое-какой черный хвост, и он время от времени к ней наведывается. Неужели мы будем это терпеть?

- Шиш, - сказал Ральф. - Назад дороги нет.

- Джон, что-то ты сегодня все молчишь. Я, конечно, понимаю, что это из-за вчерашнего происшествия, ведь ты был лучшим другом Дейва Букера и все такое. Но все-таки, что ты думаешь по поводу Хортона?

Джон почувствовал, что все ждут его ответа. Он не любил принимать решения и не хотел больше оставаться лейтенантом, но они настояли.

- Я думаю, мы должны дождаться окончания похорон, - сказал он неуверенно и почувствовал на себе волчий взгляд Ральфа Лейтона. - Хортон собирается отслужить службу, и я думаю, что мы должны проявить уважение к погибшим. А потом... - он пожал плечами. - Потом я присоединюсь к большинству.

- Прекрасно. - Ли хлопнул Джона по плечу. - Я как раз хотел сказать то же самое. Мы подождем, пока похоронят Букеров, а затем нанесем визит Хортону. Я все подготовлю. Куртис, начинай всех оповещать.

Они еще немного поговорили, а затем вернулись к теме убийства. Когда Куртис стал в деталях пересказывать то, что услышал от Мей Макси, Джон неожиданно встал и взял свое пальто, сказав, что ему пора домой. Когда он выходил, в парикмахерской стояла тишина, но Джон прекрасно знал, что будет предметом разговора после того, как он уйдет: Рамона. В его присутствии ее имя никогда не упоминалось, но Джон знал, что стоит ему уйти, как они начнут перемывать косточки его жене, обсуждая то, что им в ней не нравится, и то, что они боятся. Он не мог их винить. Но он оставался сыном Готорна вне зависимости от того, на ком был женат, и в его присутствии они были почтительны. Все, за исключением этой толстой свиньи Лейтона, подумал Джон, направляясь к своему автомобилю.

Он уселся в кабину "Олдсмобиля" и съехал с обочины. Притормозив у дома Букеров - "помоги мне, помоги мне", говорила Джули-Энн - он увидел два припаркованных полицейских автомобиля. Один полицейский бродил между деревьев позади дома, тыкая щупом землю. Двое остальных методично отдирали доски обшивки террасы. Никогда они не найдут этого мальчишку, подумал Джон. Если он смог убежать, то он так напуган, что никогда не вернется обратно. А если он мертв, то Дейв позаботился о трупе.

Снова взглянув на шоссе, он поразился, увидев две фигуры, стоящие на обочине и смотрящие на дом Букеров. Рамона, одетая в свое тяжелое коричневое пальто, держала за руку Билли. Ее глаза были закрыты, а голова слегка откинута назад. Джон ударил по тормозам "Олдса" и, даже не успев до конца опустить стекло, закричал:

- Рамона! Идите сюда оба! Залезайте в автомобиль!

Билли испуганно взглянул на отца, а Рамона еще мгновение продолжала спокойно стоять с открытыми глазами и смотреть на дом.

- РАМОНА! - прогремел Джон, и его лицо покраснело от гнева. Он был удивлен тем, что она отважилась выйти из дома в такой леденящий холод, потому что она редко покидала дом даже в жаркие летние дни. Тем не менее, она была здесь, и Джон разъярился из-за того, что она привела с собой Билли.

- Садитесь в машину сейчас же!

Наконец они перешли дорогу и забрались в автомобиль. Билли дрожал, сидя между ними. Джон переключил скорость и тронулся.

- Что ты здесь делала? - сердито спросил он Рамону. - Зачем привела мальчика? Разве ты не знаешь, что произошло здесь прошлой ночью?

- Знаю, - ответила она.

- О, значит ты привела Билли посмотреть на _э_т_о_? Боже мой! - Он чувствовал себя, как фитиль динамитной шашки. - Ты думаешь, что он не узнает про это в школе?

- Узнаю о чем? - слабым голосом спросил Билли, чувствуя, что искры ссоры вот-вот разгорятся бушующим пламенем.

- Ничего, - ответил Джон. - Не беспокойся об этом, сынок.

- Он должен знать. Он должен услышать это от _н_а_с_, а не от детей в школе...

- Замолчи! - неожиданно закричал Джон. - Замолчи, поняла?

Он ехал так быстро, что чуть не проскочил поворот, так что ему пришлось поистязать немного тормоза, чтобы уменьшить скорость "Олдса" и повернуть к дому. Рамона отвернулась от него, сцепив руки на коленях, а Билли сидел между ними, наклонив голову. Он хотел знать, что делают полицейские машины возле дома Билла и почему Вилл не был с утра в школе. Он слышал, как другие дети шепотом рассказывали то, от чего ему становилось не по себе. Случилось что-то плохое, но никто не знал точно, что. Билли слышал, как Джонни Паркер произнес слова "дом убийства", но потом заткнул уши, не желая слушать дальше.

- Не можешь не вмешаться, да? - проговорил Джон сквозь стиснутые зубы. "Олдс" ехал по проселочной дороге, раскидывая камни и разбрызгивая грязь.

- Женщина, тебе еще недостаточно смерти и зла? Ты хочешь и сына вовлечь в это? Нет, нет, ты не можешь не вмешаться, не можешь остаться в стороне, когда чувствуешь в воздухе смерть, да? Ты не можешь себя вести как другие и...

- Достаточно, - тихо, но твердо прервала его Рамона.

На несколько секунд кровь отхлынула от его лица, а затем оно приобрело отвратительный багровый цвет.

- ЧЕРТ ПОБЕРИ! - заорал он. - Ты не должна уходить из дома и разгуливать по городу! Ты должна сидеть как мышка, поняла? - Джон остановил машину и выдернул ключ из замка зажигания. - Я хочу, чтобы ты больше никогда не подходила к этому дому, ясно?

Он протянул руку и схватил ее за подбородок, удерживая его так, чтобы она не смогла отвести взгляд, который оказался отрешенным и далеким. Этот взгляд окончательно вывел Джона из себя, и он захотел ударить жену, но вовремя вспомнил о Билли и удержал руку.

- Я больше не желаю слышать весь этот твой бред, ты слышишь меня? Отвечай, когда я с тобой разговариваю!

В неожиданно наступившей гнетущей тишине Джон услышал всхлипывания Билли. Его пронзило чувство стыда, однако гнев еще продолжал управлять им.

- ОТВЕЧАЙ МНЕ! - закричал он.

Рамона стояла тихо и неподвижно. В ее глазах были слезы. Она долго внимательно смотрела на мужа прежде чем ответить, а он в это время чувствовал себя как жук, только что вскарабкавшийся на скалу.

- Я слышу тебя, - тихо произнесла Рамона.

- Так-то лучше!

Он отпустил ее подбородок, вылез из машины и заспешил в дом, не решаясь оглянуться в сторону жены и сына, поскольку гнев, страх и чувство вины стали медленно засасывать его, как мокрая земля засасывает плуг. В доме он вцепился в Библию, желая найти в ней то, что поможет ему ослабить мучительную боль в душе.

Когда Рамона и Билли вошли в дом, Джон уже сидел у камина, листая Библию. Он тихо читал, сдвинув брови и шевеля губами. Рамона сжала плечо сына, давая ему понять, чтобы он тихо прошел к себе, а затем удалилась на кухню заканчивать овощной пирог, сделанный из остатков нескольких последних обедов, который она собиралась подать на ужин. Билли подкинул в камин еще одно полено, а затем с кочергой уселся у огня. Он все еще чувствовал в воздухе отголоски бури, но большая ее часть уже миновала, и он надеялся, что теперь все пойдет на лад. Он хотел узнать у отца, что же на самом деле случилось с Виллом и Букерами и почему те мужчины ломали террасу, но чувствовал, что случилось что-то плохое, что вызвало очередную ссору между папой и мамой. Он отложил кочергу, одобрительно взглянул на отца - тот, погрузившись в Книгу пророка Даниила, не глядел на сына, - сел за свой маленький подержанный столик, стоящий рядом с его кроватью, и стал заниматься домашним заданием.

В доме стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев да звоном посуды на кухне. Билли начал со слов, которые следовало заучить, но его мысли возвращались к тому, что говорил в машине отец: смерть и зло... смерть и зло... тебе еще недостаточно смерти и зла? Он жевал ластик, размышляя о том, что имел в виду его папа: означает ли это, что смерть и зло ходят вместе с одной стрижкой и в одинаковой одежде, как братья Массей? Или они имеют одно и тоже происхождение, но в последствии каким-то образом стали отличаться друг от друга, как, скажем, если бы один из братьев Массей стал поклоняться Сатане, а другой обратился к Богу. Билли обнаружил, что смотрит туда, где, читая Библию, сидел его отец, и подумал, что однажды он поймет все эти вещи, как их понимают взрослые. Он вернулся к домашнему заданию, заставляя себя сконцентрироваться на нем, но перед его глазами вставал и вставал темный тихий дом и люди, отдиравшие обшивку террасы.

Джон восхищался силою слов Даниила. Ему нравилось думать, что они с Даниилом сошлись бы. Иногда Джону казалось, что вся жизнь - это львиный ров. Кровожадные животные рычат со всех сторон, а Дьявол смеется над вами. По крайней мере, думал он, для него это почти что правда. Он подался вперед и прочитал речь Даниила перед Дарием: "Бог мой послал Ангела Своего и заградил пасть львам, и они не повредили мне, потому что я оказался пред Ним чист..."

...оказался пред Ним чист...

Джон перечитал отрывок, а затем закрыл книгу. Чист. Он ничего не мог тогда сделать для Джули-Энн, или Кэти, или Вилла, или Дейва Букера. Он чувствовал, что эта выдержка из священного писания говорит ему, что все было правильно, что ему надо прогнать прочь беспокойство и оставить прошлое в покое.

Он взглянул на потрескивающее пламя. Когда он женился на Рамоне - Бог знает, почему, если не считать того, что ему казалось, будто она самая прекрасная девушка в мире, что ему было всего двадцать, что он не имел представления о любви, долге, ответственности, - он вступил в львиный ров, не подозревая об этом, и теперь ему надо было каждый день быть настороже, дабы не быть проглоченным Дьяволом. Он снова и снова молился за то, чтобы его сына не коснулись ее темные силы. Если же это произойдет, то... Джон вздрогнул, мысленно представив себя на месте Дейва Букера, раскраивающим их головы бейсбольной битой, а затем подпирающим ружьем свой подбородок. Боже праведный! - мысленно воскликнул он и прогнал видение прочь.

Отложив Библию, он встал и направился в спальню. Его сердце забилось чаще, когда он вспомнил о преподобном Хортоне, пробирающемся в Дасктаун. Он не желал участвовать в том, что намечалось, но знал, что этого ждут от него другие. Он открыл гардероб и достал оттуда перевязанную шпагатом коробку. Разрезав веревку перочинным ножом, Джон снял крышку и разложил свой клановский балахон на кровати.

Сделанный из желтой хлопчатобумажной ткани, он был мятый и грязный, но, сжав материал в кулаке, Джон почувствовал исходящую из него силу правосудия.

А на кухне Рамона, замешивая тесто, услышала далекий крик голубой сойки и поняла, что зимние холода подошли к концу.

5

Преподобный Джим Хортон за рулем своего старенького "Форда" устало тер глаза, пытаясь сосредоточить свое внимание на дороге. Заканчивалась долгая и ужасная неделя; завтра будет воскресенье, а ему еще нужно было закончить текст проповеди, которую он озаглавил "Почему Господь допустил это?" Сегодня вечером он собирался допоздна просидеть за письменным столом. Он знал, что с недавнего времени становится для жены все более чужим, но он предупреждал ее много лет назад, что жизнь жены деревенского священника отнюдь не усыпана розами.

Фары "Форда" прорезали дыры в темноте. Несмотря на то, что по сравнению с прошедшими днями холод заметно спал, "печка" все равно не помогала. Хортон вспоминал, как опускались в мерзлую глинистую землю тела Дейва Букера, Джули-Энн и Кэти. При отпевании гробы, разумеется, были закрыты, а мать Джули-Энн, миссис Миммс, почти обессилела от горя. Вечером Хортон проехал пятнадцать миль до дома миссис Миммс, чтобы немного побыть с ней, поскольку она была в годах и жила одна и было ясно, что произошедшая трагедия почти сокрушила ее. Он предложил ей прислать кого-нибудь, чтобы привезти ее утром в церковь, а когда стал уходить, то она вцепилась ему в руку и зарыдала как ребенок.

Хортон знал, что шериф Бромли все еще ищет труп Вилла. Вчера, исследуя землю щупом, шериф наткнулся на запах разлагающегося мяса, но когда землекопы раскопали труп, то это оказался Бу, собака Букеров. В частной беседе Бромли сказал священнику, что вероятнее всего Вилла никогда не найдут, поскольку существует слишком много мест, где Дейв мог закопать тело. Возможно, это и к лучшему, думал Хортон, потому что миссис Миммс этого бы не перенесла, как, впрочем, и Готорн.

Хортон сознавал, что ходит по лезвию ножа. В мире происходили перемены благодаря таким людям, как доктор Мартин Лютер Кинг, но не настолько быстро, чтобы помочь людям в Дасктауне. В последние несколько недель он чувствовал, что достиг некоторого прогресса: он помогал старейшинам Дасктауна отстраивать их сгоревшую церковь, вошел в комитет по организации благотворительных обедов, достал деньги на покупку строевого леса на лесопилке. Но еще многое нужно было сделать.

От размышлений его оторвал ослепительный свет фар. Он инстинктивно отклонился, прежде, чем понял, что свет отражается от зеркала заднего вида. Мимо него промчался красный "Шевроле", обогнав его так, будто он стоял на месте. На мгновение Хортону показалось, что из машины на него глядело чье-то бледное лицо. Он услышал, как впереди "Шевроле" трижды просигналил. Сумасбродные дети субботней ночью, подумал священник. Через несколько минут он будет в Готорне; Кэрол, наверное, уже приготовила кофе. Когда он повернул за поворот, за которым исчез "Шевроле", Хортону показалось, что он видит на дороге какое-то красноватое мерцание. Ему сразу же припомнилась Рамона Крикмор на похоронах Букеров, выступившая вперед из толпы и вставшая на краю могилы Джули-Энн. Ее руки поднимались и опускались; дюжины красных лепестков диких цветов, должно быть, растущих в каких-нибудь укромных, заповедных уголках леса, медленно опускались на землю. Хортон знал, что ее недолюбливают, однако за восемь месяцев, проведенных им в должности священника Готорна, он так и не мог определить, почему. Она никогда не посещала церковь, да и в городе он видел ее всего несколько раз, но она всегда выглядела мило и не напоминала человека, которого нужно бояться...

В пределах достижимости его фар на дороге что-то двигалось. Он думал о лепестках плывущих, плывущих, плывущих вниз, а потом...

Фары выхватили из темноты два больших стога сена, которые перегораживали ему дорогу. Со страхом он понял, что не успеет затормозить на таком коротком отрезке дороги и неминуемо врежется. Он резко бросил машину вправо, завизжали шины, и автомобиль врезался в один из стогов. От рывка Хортон лязгнул зубами и с размаху стукнулся плечом об рулевое колесо. "Форд", потерявший управление, съехал с дороги и пропахал густые сорняки. Попав передними колесами в яму футов трех глубиной, он накренился, взбаламучивая грязь на дне ямы. Двигатель фыркнул и заглох.

Ошеломленный Хортон дрожащей рукой дотронулся до нижней губы, затем взглянул на пальцы и, увидев на них красные лепестки, понял, что прикусил язык. В темноте вокруг автомобиля возникли светлячки, которые окружили его и стали приближаться.

Дверь машины распахнулась. Священник испуганно вгляделся в ослепительный свет карманных фонарей, за которым виднелись белые фигуры с черными прорезями глаз. Кто-то закричал:

- Оттащите это дерьмо от дороги! Быстрее!

Хортон понял, откуда появились стога сена, и сглотнул кровавую слюну. Его левый глаз заплыл, а к голове подкатила волна боли. Голос напротив него произнес:

- Он весь в крови!

И другой, приглушенный маской, ответил:

- Черт с ним! Ты готов им заняться? Хортон, а теперь веди себя тихо, понял? Нам бы не хотелось действовать грубо.

Белые фигуры в капюшонах вытащили его из "Форда" и завязали глаза повязкой из грубой материи.

Клановцы бросили священника на сидение пикапа и накрыли мешковиной. Взревел двигатель, и грузовик двинулся по лесной дороге. Хортона держали несколько человек. Он представил себе, что они могут с ним сделать, но сил попытаться освободиться у Хортона уже не было. Он продолжал сплевывать кровь, пока кто-то не дернул его и не прошептал:

- Перестань, ты, любитель ниггеров!

- Вы не понимаете, - проговорил Хортон, шевеля искалеченными окровавленными губами. - Позвольте мне...

Кто-то схватил его за волосы, и заскрежетал прямо в ухо:

- Ты думаешь, мы не знаем? - Хортон почти понял, чей это был голос: Ли Сейера? Ральфа Лейтона? - Ниггеры пытаются подмять под себя всю страну, а белая дрянь вроде тебя, к сожалению, помогает им! Ты тащишь их в свои школы, в свои церкви, а они тянут тебя туда, где находятся сами. Клянусь Господом, что пока дышу и пока моя рука может держать пистолет, ни один ниггер не возьмет того, что принадлежит мне!

- Вы не... - начал священник, но понял, что это бесполезно. Грузовик притормозил, объезжая последнюю колдобину на дороге, и остановился.

- Мы поймали его! - кто-то закричал. - Как два пальца...

- Свяжите ему руки, - приказал грубый голос.

6

Кэрол Хортон знала, что ее муж мог дольше, чем рассчитывал, задержаться у миссис Миммс или заехать к кому-нибудь по дороге. Но теперь, за двадцать минут до полуночи, она уже была сильно обеспокоена. Могла случиться какая-нибудь неприятность с автомобилем: прокол или что-то в этом роде. Джим покинул дом уставшим и расстроенным, и она долго еще размышляла о той непосильной ноше, которую взвалил на плечи ее муж.

Она оторвалась от книги по истории до Гражданской войны и взглянула на телефон. Миссис Миммс должна уже спать. Может быть, позвонить шерифу Бромли? Нет, нет; когда шериф услышит, зачем она ему позвонила...

Во входную дверь быстро постучали. Кэрол подпрыгнула на стуле и поспешила открыть, пытаясь придать своему лицу спокойное выражение. Если за дверью стоит шериф Бромли, который привез известие о несчастном случае на дороге, она этого не выдержит. Подойдя к двери, она услышала шум отъезжающего грузовика и мужской смех. С громко стучащим сердцем Кэрол отперла дверь.

Она облегченно вздохнула, не найдя никого за дверью. Это была шутка, подумала она; кто-то решил испугать ее. Но в следующий момент у нее перехватило дыхание, когда она заметила под соснами черно-белый клубок тряпья как раз на краю пространства, освещенного лампой на террасе. Холодный ветер оторвал несколько белых лоскутков и унес их прочь.

Перья, - неожиданно поняла Кэрол и почти рассмеялась. Но кому пришло в голову притащить на их двор кучу перьев? Она спустилась с террасы и направилась к куче. Не дойдя до нее пяти шагов она остановилась, ее ноги стали ватными. На шее у сидящего болтался грубо сделанный рукописный плакат: "ЛЮБИТЕЛЬ НЕГРОВ (ВОТ ТАК С НИМИ ПОСТУПАЮТ)".

Кэрол не вскрикнула, когда сидящий открыл глаза, большие и белые, как у нарисованного менестреля. Она не закричала ни тогда, когда ужасное распухшее лицо, блестя в темноте и роняя на траву отвратительно пахнущий свежий деготь, взглянуло на нее, ни тогда, когда его рука, черная и смердящая, медленно поднялась, хватаясь за воздух.

Крик вырвался из ее груди, когда человек открыл облепленный дегтем рот и прошептал ее имя.

Перья плясали на ветру. Готорн лежал в долине, как спящий ребенок, лишь изредка тревожимый кошмарами. Ветер, как живое существо, бродил по комнатам темного дома Букеров, где на стенах и потолке виднелись бурые пятна засохшей крови и где можно было слышать шаги и тихое тоскливое рыдание.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КУЧА УГЛЯ

7

- Вот она, Билли!

- Почему бы тебе не обнять ее, Билли?

- Жених и невеста, жених и невеста...

Слова этой ужасной присказки переполнили чашу его терпения. Он бросился на своих мучителей - Джонни Паркера, Рикки Сейлса и Батча Брайанта - размахивая как булавой подвязанными на резиновой ленте школьными учебниками. Мальчики бросились врассыпную, дразнясь и показывая Билли "нос", в то время как он стол в грязи на месте подающего в центре софтбольного поля, шипя и брызжа слюной.

Им было никак не понять, почему Билли стал обращать внимание на Мелиссу Петтус. Пусть у нее были длинные красивые светлые волосы, перехваченные резинкой, но щенок тоже симпатичен, однако вы же не суетитесь из-за этого, не так ли? Таким образом, сегодня, когда они срезали путь домой по полю для софтбола под апрельским голубым небом и увидели идущую впереди Мелиссу, то решили повеселиться за счет Билли. Они не ожидали такой бурной реакции, но это только доставляло им удовольствие, особенно когда они заметили, что Мелисса остановилась и стала наблюдать за происходящим.

- Любовник, любовник, Билли - любов... - каркал Рикки Сейлс. Он быстро увернулся, потому что Билли стал приближаться к нему, вращая учебниками, словно паровая машина.

Неожиданно резина с жалобным стоном лопнула, и книги полетели, словно выпущенные из рогатки. Пролетев какое-то расстояние, они шлепнулись на землю, подняв тучу пыли.

- О... черт возьми! - сказал Билли и немедленно устыдился сказанным.

Мальчики завывали от смеха, однако вся злость у него сразу испарилась: он знал, что миссис Куртис больше всего не любит грязные учебники по арифметике, а кроме того, очевидно, в учебнике порвалось несколько страниц. Ребята еще немного попрыгали вокруг Билли, стараясь не подходить слишком близко, но заметив, что он не обращает на них внимания, побежали на другую сторону поля. Рикки оглянулся и крикнул:

- Увидимся позже, Билли! Хорошо?

Билли нехотя помахал в ответ, думая о своих перепачканных книгах, и принялся их собирать. Он повернулся, чтобы поднять учебник по арифметике, и увидел, что его держит Мелисса, одетая в платье цвета весенней травы. На ее щеках дрожала желтая пыльца, а ее волосы, сверкая в солнечном свете, казались золотыми нитями. Застенчиво улыбаясь, она держала в руках книгу.

- Спасибо, - пробормотал Билли и взял книгу из ее рук. Что мне ей сказать? - подумал Билли, обтирая книги об свои брюки. Он направился к своему дому, чувствуя, что Мелисса идет следом в нескольких шагах от него. Сознание этого приводило его в возбуждение.

- Я увидела, что твои книги упали, - после продолжительного молчания проговорила Мелисса.

- Да, все в порядке. Они немножко запачкались.

- Мне на сегодня задали сто слогов.

- О, - ему задали всего лишь восемьдесят пять, - я пару сложных слов пропустил.

Из зарослей травы, по которой они шагали, то и дело вылетали желтые бабочки. Из темноты леса отражался звук работающей лесопилки, прерываемой треском оттаскиваемых конвейером бревен.

Что мне ей сказать? - снова спросил себя Билли, впадая в панику.

- Тебе нравится "Одинокий Странник"?

- Не знаю, - пожала Мелисса плечами.

- Прошлой субботой мы ходили в кинотеатр Файета, и знаешь, что мы смотрели? "Одинокий Странник и золотой каньон", но я заснул, прежде, чем он закончился. Он ездил на лошади по кличке "Серебрянка" и стрелял серебряными пулями.

- Почему?

Билли взглянул на Мелиссу, пораженный вопросом.

- Потому что серебряные пули убивают плохих парней быстрее, объяснил он. - А еще там были индейцы племени апачи. Я тоже немножко индеец, ты знаешь? Мама говорит, что я частично чокто. Чокто - лесное племя, жившее давным-давно в этих местах. Они охотились, ловили рыбу и жили в хижинах.

- А я американка, - сказала Мелисса. - Если ты индеец, то почему на тебе нет боевой раскраски и мокасин?

- Потому что я не на тропе войны, вот почему. Кроме того, мама говорила, что чокто были миролюбивы и не любили воевать.

Мелиссе Билли казался привлекательным, но она слышала от родителей странные вещи о Крикморах: что колдунья на полках в кухне хранит банки с крыльями летучих мышей, глазами ящериц и могильной землей; что вышивки, которая она делает, кажутся самыми сложными в мире потому, что ночною порой ей помогают их делать демоны; и что Билли, который очень похож на мать и совершенно непохож на отца, тоже заражен греховной кровью, бурлящей в его венах как красная трясина в ведьминой кастрюле. Но не смотря на то, правда это или нет, Билли нравился Мелиссе. Правда, она не могла позволить ему проводить ее до самого дома из-за страха, что родители увидят их вместе.

Они подошли к повороту, ведущему к дому Мелиссы.

- Ну, я пойду, - сказала Мелисса. - Пока!

Она двинулась по направлению к своему дому, держа в охапке учебники и отбиваясь от сорняков, которые цеплялись за подол ее платья.

- До свидания! - крикнул Билли ей вслед. - Спасибо за помощь!

Он думал, что она не обернется, а когда она обернулась - с солнечной улыбкой - то почувствовал, что тает как вишневая конфетка. Небо сразу стало таким огромным и голубым, как подарочные подносы, которые Грэм сделал для своей мамы на день рожденья в прошлом месяце. Билли развернулся и направился через поле к своему дому. Обнаружив в кармане десятицентовик, он зашел в магазин, купил "Баттерфингер" и, жуя его, двинулся по шоссе. "Жених и невеста, жених и невеста!" Может быть, Мелисса могла бы быть его подружкой, неожиданно подумал он. Краска стыда залила его лицо, когда он вспомнил обложки журналов "Настоящая любовь", "Рассказы о любви" и "Молодой романтик". На этих обложках всегда изображались целующиеся люди, отвлекая его внимание в то время, когда он копался среди комиксов, лежащих на прилавке книжного магазина.

На него упала тень. Он поднял голову и увидел дом Букеров.

Билли замер. Зеленый дом превратился в серый, краска отошла длинными полосами. Грязные белые ставни качались на поломанных петлях и не закрывали окон с разбитыми стеклами. Входная дверь осела, на ней было написано красными буквами "ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ! НЕ ВХОДИТЬ!". Сорняки и лозы облепили стены дома и заполонили все пространство вокруг него. Билли показалось, что его коснулось мягкое, приглушенное дыхание бриза, и он вспомнил то печальной стихотворение, которое как-то раз читала в классе миссис Кулленс. В нем говорилось о доме, в котором никто не живет, и Билли понял, что если он сейчас же не унесет отсюда ноги, то почувствует в воздухе печаль.

Но он не двинулся с места. Он обещал папе еще тогда, в январе, сразу после случившегося, что он никогда близко не подойдет к этому дому, ни разу даже не остановится рядом с ним, как он сделал это сейчас. Он хранил свое обещание более трех месяцев, но проходя дважды в день по дороге в школу и из школы мимо дома Букеров, он обнаружил, что с каждым разом проходит на один-два шага ближе к нему. Стоя сейчас в тени дома, которая накрыла его как холодная простыня, он находился к нему ближе, чем когда-либо. Любопытство тянуло его подняться по ступеням на террасу. Он был уверен, что в доме находятся ждущие его тайны, что стоит ему войти и посмотреть на все самому, то все загадки, связанные с сумасшествием мистера Букера и убийством его семьи, разрешатся как по мановению волшебной палочки.

Мама пыталась объяснить ему о Смерти, о том, что Букеры "перенеслись" в другое место, и что Вилл, вероятно, тоже "перенесся", только никто не знает, где лежит его тело. Она говорила, что скорее всего он спит где-нибудь в лесу на кровати из зеленой травы и подушке из сухих листьев, а белые грибы растут вокруг него как тоненькие свечки, спасающие от темноты.

Билли поднялся на две ступени и стоял, глядя на входную дверь. Он же обещал папе не ходить сюда! - мучился Билли, но не мог повернуть обратно. То, что с ним происходило, напоминало ему рассказ об Адаме и Еве, который его папа читал ему несколько раз. Билли хотел быть хорошим и жить в Раю, но этот дом - "дом убийства", как все его называли - был для него Запретным Плодом Познания того, как и почему Господь призвал к себе Вилла Букера и куда Вилл "перенесся". Он балансировал на острой грани принятия решения.

Иногда, когда он проходил мимо этого дома не взглянув на него, ему казалось, что он слышит мягкий тоскливый звук, раздающийся в ветвях деревьев, который заставлял его взглянуть на дом; иногда ему казалось, что кто-то шепчет его имя, а один раз ему привиделась маленькая фигурка, стоящая возле одного из открытых окон и глядящая на него. "Знаешь, что я слышал?" - спросил его несколько дней назад Джонни Паркер. "Дом Букеров полон привидений! Мой папа не позволяет мне играть около него, потому что ночью люди видели там непонятные огни и слышали крики. Старик Келлер рассказывал моему папе, что мистер Букер отрезал Кэти голову и повесил ее на спинку кровати, а мой папа считает, что мистер Букер разрезал Вилла на маленькие кусочки и разбросал по лесу".

Вилл был моим лучшим другом, думал Билли, в доме нет ничего, что могло бы мне повредить... Только взгляни одним глазком, уговаривало его любопытство.

Он взглянул на шоссе, думая о своем отце, находящемся сейчас на кукурузном поле, сторожа весенние всходы. "Только одним глазком". Билли положил учебники на ступени, поднялся на террасу и со стучащим сердцем встал перед осевшей дверью. Никогда раньше она не казалась ему такой массивной, а дом таким темным и полным тайн. Рассказ об Адаме и Еве пронесся у него в голове как последний шанс отказаться от задуманного. Согрешив однажды, думал он, пойдя однажды туда, куда не следует, вы никогда не вернетесь на прежний путь; вступив однажды из Рая во Тьму, назад не вернетесь...

Крик голубой сойки заставил его подпрыгнуть. Ему показалось, что кто-то с тихим вздохом произнес его имя. Он внимательно прислушался, но больше ничего не услышал. Мама зовет меня, подумал Билли, потому что я опаздываю. Мне надо торопиться! Он взглянул налево в дыру, где полицейские искали Вилла. Затем он взялся за край двери и приоткрыл ее. Низ двери заскрипел по полу, и в лицо Билли пахнул сухой пыльный воздух.

"Вступив однажды из Рая во Тьму..."

Он глубоко вдохнул застоявшийся воздух и через образовавшуюся щель вошел в дом убийства.

8

Огромную гостиную можно было узнать с трудом, поскольку из нее была вывезена вся мебель. Исчезли также репродукция "Тайной Вечери" и чучело рыбы, а пол покрывали пожелтевшие газеты. Лозы, сквозь щели в окнах проникшие в дом, змеились под потолком. Взгляд Билли последовал за одной из них и остановился, наткнувшись на большое бурое пятно на потолке как раз над тем местом, где раньше стояла софа. В доме был зеленый полумрак, и он казался скрытным, ужасно одиноким местом. В углах блестела паутина, и две осы летали по комнате в поисках места для гнезда. Природа трудилась вовсю, разбирая дом Букеров на исходные элементы.

Пересекая комнату, Билли сдвинул несколько газетных страниц, открыв ужасные коричневые пятна на полу. Билли снова аккуратно накрыл их. Выходя в переднюю, он попал головой в паутину, отчего по его спине пробежал холодок. В комнате, принадлежавшей мистеру и миссис Букер, тоже не было ничего, кроме поломанного стула и вездесущих газет на полу. В комнате Вилла и Кэти коричневые пятна и подтеки покрывали все стены, как будто кто-то выстрелил по ним краской из ружья. Билли быстро вышел из детской, потому что его сердце вдруг застучало так, будто ему не хватало воздуха. В доме было тихо, но он казался живым существом из-за воображаемых звуков: скрипов и вздохов дома, продолжавшего оседать в землю. До Билли донеслось далекое визжание циркулярной пилы и отдаленный лай собаки. В теплом апрельском воздухе звуки разносились далеко.

В кухне Билли обнаружил металлическую бочку со странным набором предметов: бигуди, судочки для льда, моток рыболовной лески, комиксы и газеты, испачканные коричневым тряпки, битые чашки и тарелки, вешалка для шляп, пара старых кед, принадлежавших Виллу.

Сердце Билла сжалось от тоски. Это все, что осталось от Букеров, подумал он и положил ладонь на холодный обод бочки. Где та жизнь, что была здесь? Он не понимал, что такое Смерть, и почувствовал ужасное одиночество, охватившее его как январский ветер. Листья змееобразных лоз, нашедших дорогу сквозь разбитые окна, казалось, предупреждали его: "Уходи отсюда, уходи отсюда, уходи отсюда... пока не поздно".

Билли повернулся и побежал через переднюю, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что за ним не гонится распухший улыбающийся труп мистера Букера с ружьем и желтой шляпой с рыболовными крючками на голове.

Слезы страха обожгли его глаза. Его лицо и волосы покрылись паутиной. В тот момент, когда он пробегал мимо двери, ведущей в погреб, что-то резко стукнуло с другой ее стороны.

Билли завизжал и бросился обратно. Он прижался к противоположной стене комнаты и впился взглядом в дверную ручку подвальной двери ожидая, что она... медленно... повернется. Но ничего не последовало. Билли взглянул в направлении входной двери, готовый бежать не дожидаясь, пока то, что обитает в этом доме убийства, выпрыгнет на него из подвала.

А затем... Бам! Тишина! Глаза Билли расширились от страха, а глубоко в горле возник низкий бурлящий звук.

Бам!

Когда звук повторился в третий раз, он понял, откуда он раздается: кто-то бросал в дверь кусочками угля из большой кучи, лежащей в подвале рядом с топкой обогревательной системы.

Наступила долгая тишина.

- Кто там? - произнес Билли.

В этот момент, будто в ответ на голос Билли, послышался шум, похожий на шум осыпающегося угля. Он продолжался и продолжался, пока Билли не зажал руками уши, а затем внезапно прекратился.

- Кем бы вы ни были, вы не имеете права находиться в этом доме, крикнул Билли. - Это частная собственность!

Он попытался придать своему голосу как можно больше храбрости.

Подойдя к двери, он медленно взялся за дверную ручку, и в нем сразу что-то запульсировало, как будто через него пропустили электрический ток, не слишком большой, но достаточный, чтобы заставить руку загудеть. Он распахнул дверь и снова отскочил к противоположной стене. В подвале было темно, как в пещере, и оттуда доносился холодный масляный запах.

- Я позову шерифа Бромли! - предупредил Билли.

Внизу не было заметно никакого движения, и Билли увидел, что на нескольких верхних ступенях не лежало ни одного кусочка угля. Может быть, они скатились вниз или отскочили от двери назад, решил он. Однако теперь у него было холодное ощущение уверенности в том, что сердце тайны, которая три месяца изо дня в день шаг за шагом притягивала его к дому, бьется в тишине подвала Букеров. Он собрал всю свою храбрость - "ничто здесь мне не может повредить" - и ступил в темноту.

Несколько слабеньких серых лучиков света проникали в подвал сквозь маленькие грязные пластинки стекла. Топка системы отопления походила на опаленную железную маску праздника всех святых, а рядом с ней возвышалась гора матово поблескивающего угля. Ступени кончились, и под ногами Билли оказался красный глиняный пол. Треугольный штык лопаты, прислоненный к стене недалеко от него напоминал голову готовой к прыжку змеи. Билли обошел ее и осторожно, шаг за шагом, подходя к угольной куче, заметил, что у него изо рта идет пар. В подвале было гораздо холоднее, чем в доме. Руки Билли покрылись гусиной кожей, а волосы на затылке встали дыбом.

Билли остановился в нескольких футах от кучи угля, которая была на несколько футов выше него. Его глаза привыкли к полумраку подвала. Теперь он мог видеть все его закоулки и стал почти уверен, что кроме него здесь никого нет. Но все же...

- Есть тут кто-нибудь? - спросил он дрожащим голосом.

"Нет, - подумал он, - никого здесь нет. Но кто же тогда кидался в дверь..."

Его мысли внезапно застыли. Он глядел на кучу угля и видел, что та шевелится.

Кусочки угля маленькой лавиной посыпались вниз; казалось, что куча дышит, как кузнечные мехи. "БЕГИ!" - крикнул внутренний голос Билли. Но его ноги приклеились к полу, и он не мог оторвать взгляда от кучи. Что-то вылезало из угля: может быть, темный ключ к тайне, или улыбающийся мистер Букер в своей желтой шляпе, или сама сущность Зла, пришедшая, чтобы утащить его в Ад.

Неожиданно на верхушке кучи примерно в трех футах над головой Билли явилась маленькая белая ладонь. За ней показалась рука и плечо. Куски угля ударялись о конфету Билли и покатились в разные стороны. Показалась маленькая голова, и ужасное, измученное лицо Вилла Букера повернулось к своему другу и с безнадежным отчаянием взглянуло на него белыми невидящими глазами.

Рот пытался сложить серые губы в слова:

- Билли, - раздался ужасный жалобный скулеж, - скажи им, где я, Билли... скажи им, где я...

Горло Билли разорвал вой, и он как бешеный краб начал карабкаться по ступенькам погреба. Он слышал, как за ним двигался и перекатывался уголь, будто бы собирающийся за ним в погоню. В передней он упал и с сумасшедшей скоростью поднялся, слыша, как дом наполняет крик, похожий на звук выпускающего пар чайника. Билли выскочил на террасу и побежал, побежал, побежал, забыв свои учебники на ступенях, забыв все, кроме ужаса, находящегося в подвале Букеров, и крича всю дорогу до дома.

9

Джон тихонько приоткрыл дверь спальни и заглянул вовнутрь. Мальчик все еще лежал свернувшись под одеялом и зарывшись лицом в подушку, но по крайней мере он перестал издавать эти ужасные всхлипывающие звуки. Билли плакал почти уже час с тех пор, как вернулся из школы, опоздав на двадцать минут. Джон думал, что никогда не забудет белое как мел лицо сына с отпечатанным на нем выражением ужаса.

Они отвели его в спальню, где ему было более удобно, чем на его кровати, и там он успокоился. Пока Джон смотрел на сына, Билли дрожал под одеялом и бормотал что-то похожее на "угол, в углу". Джон вошел в спальню, поправил на Билли одеяло, поскольку решил, что ему холодно, и тут увидел, что глаза сына широко открыты и неподвижно глядят в угол комнаты.

Джон присел на край кровати.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил он тихонько.

Джон потрогал лоб Билли, хотя Рамона сказала ему, что лихорадки нет и непохоже, что Билли болен физически. Они раздевали его и проверяли все тело в поисках змеиного укуса, зная, как он любит лазить по самым темным уголкам леса, но ничего не нашли.

- Расскажешь, что случилось?

Билли отрицательно потряс головой.

- Твоя мама уже накрывает к ужину. Ты голоден?

Мальчик прошептал что-то похожее на "Баттерфингер".

- А? Хочешь конфету? У нас есть сладкий картофель, подойдет? - Билли не ответил, а стал смотреть прямо перед собой с такой напряженностью, что Джону стало не по себе. Он сжал плечо мальчика под одеялом и сказал:

- Когда ты захочешь рассказать, я тебя выслушаю.

Джон встал с постели уверенный, что Билли наступил в лесу на змею и в следующий раз будет более осмотрительным, и пошел на кухню, где Рамона готовила на отапливаемой дровами печке. Кухня была залита предвечерним солнцем, и в ней стоял запах свежих овощей, идущий из разнокалиберных кастрюль, стоящих на печке.

- Ему лучше? - спросила Рамона.

- Он немного успокоился. Что он говорил, когда прибежал?

- Ничего. Он не мог говорить, а только всхлипывал. Я только успела схватить его и обнять, а тут и ты пришел с поля.

- Да, - мрачно произнес Джон. - Я видел его лицо. Выгоревшая на солнце бумага - и та имеет более темный цвет. Я не могу себе представить, во что такое он мог вляпаться.

Он вздохнул и взъерошил волосы.

- Я думаю, он должен немного поспать. Когда он будет в состоянии говорить, то даст нам знать.

- Да. Знаешь, что он хочет? "Баттерфингер", черт побери! - Он остановился, смотря, как жена достает из буфета тарелки и расставляет их на обеденном столе, а затем пошарил в карманах и достал несколько монет. Может, съездить в магазин, пока он не закрылся, и купить ему парочку? Может, ему станет полегче. Идет?

Рамона согласно кивнула головой.

- Я накрою на стол через десять минут.

Джон вытащил из кармана ключи от машины и вышел. Рамона продолжала стоять у печки, пока не услышала шум отъезжающей машины. Затем она сняла кастрюли с конфорок, попробовала кукурузные лепешки и поспешила в спальню, на ходу вытирая мозолистые руки о фартук. Она остановилась у кровати и взглянула на сына глазами, сверкающими как полированный янтарь.

- Билли, - тихо позвала она.

Он дернулся, но не ответил. Рамона коснулась ладонью его щеки.

- Билли, нам нужно поговорить. Быстро, пока не вернулся отец.

- Нет... - всхлипнул тот, прижавшись лицом к подушке.

- Я хочу знать, куда ты ходил. Я хочу знать, что произошло. Билли, пожалуйста, посмотри на меня.

Несколько секунд спустя он повернул голову так, чтобы видеть мать уголком распухшего от слез глаза. Его все еще сотрясало от рыданий, которые он не мог остановить.

- Я думаю, что ты пошел туда, куда твой папа запретил тебе ходить. Да? Я думаю, ты ходил в дом Букеров. - Мальчик напрягся. - Если не вовнутрь, то очень близко от него. Правильно?

Билли дрожал, схватившись руками за покрывало. Слезы снова потекли у него из глаз, словно внутри них прорвалась плотина. В отчаянии он проговорил сквозь слезы:

- Я не хотел ходить туда, я обещал, что не буду! Я не плохой! Но я слышал... я слышал... я слышал... это в подвале, и я... я захотел посмотреть, что там такое, а там... там... ужасно!

Его лицо мучительно перекосилось, и Рамона, обняв его, чтобы успокоить, почувствовала, как бешено стучит его сердце. Но ей необходимо было разобраться в случившемся до того, как вернется Джон, и поэтому она продолжила расспросы.

- Что ты видел?

- Нет! Не могу... не могу сказать. Пожалуйста, не спрашивай.

- Что-то в подвале?

Билли содрогнулся. Видение, возникшее в его мозгу, было сплошным гадким кошмаром, обрушившемся на него как мокрая гнилая тряпка.

- Ничего я не видел!

Рамона взяла его за плечи и внимательно поглядела в заплаканные глаза.

- Твой папа через несколько минут вернется. В душе он добрый человек, Билли, и я люблю в нем эту доброту, но я хочу, чтобы ты запомнил вот что: твой папа напуган, и он не воспринимает то, что боится, потому что не понимает этого. Он любит нас; он любит тебя больше всего на свете, и я люблю тебя так, как ты и не догадываешься. А сейчас ты должен довериться мне, сынок. Это... то, что ты видел, разговаривало с тобой?

Взгляд Билли остекленел. Он с усилием утвердительно качнул головой, и из его полуоткрытого рта на одеяло потекла струйка слюны.

- Я так и думала, - тихо проговорила Рамона. Ее глаза сияли, но вместе с тем на ее лице была видна глубокая озабоченность и ожидание скорой беды. Он всего лишь маленький мальчик, подумала она, он еще недостаточно крепок! Она прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

- Я люблю тебя, - сказала она сыну. - Я всегда буду рядом с тобой, когда в этом будет необходимость...

Гудок парового свистка лесопилки и стук входной двери слились в единое целое, заставив их вздрогнуть.

- Ужин еще не остыл? - с порога спросил Джон.

Рамона поцеловала сына в щеку и уложила его голову обратно на подушку; Билли снова свернулся клубком и уставился невидящим взглядом в стену. Шок, подумала она. Я тоже была в таком состоянии, когда это случилось со мной в первый раз. За ним надо присматривать несколько дней.

Когда Рамона подняла глаза, Джон стоял в двери. В правой руке он держал два "Баттерфингера", а левой опирался на косяк. Рамона понимала, что это игра ее воображения и, возможно, тусклого вечернего света, но ей показалось, что пока он ездил в город, то постарел на десять лет. Его глаза выглядели больными. На его губах промелькнула усталая улыбка, когда он подошел к кровати и предложил Билли конфеты.

- Получай, сынок. Тебе лучше?

Билли с благодарностью взял конфеты несмотря на то, что был не голоден и не понимал, с чего это отец купил ему их.

- У тебя лицо как пуфик, - сказал Джон. - Наверное, ты в лесу не туда свернул и увидел змею, а? - и не дожидаясь, пока Билли ответит, добавил: Ну, ладно. В следующий раз смотри под ноги. Не надо пугать до полусмерти бедную маленькую гремучку.

Первый раз за день на губах Билли появилась слабая улыбка. С ним будет все нормально, подумала Рамона.

- Я пойду накрывать на стол, - сказала она, тихонько коснулась щеки сына, и прошла в холл мимо Джона, который неожиданно отпрянул от нее, как от зачумленной.

Когда Рамона повернула на кухню, то увидела лежащую на стуле стопку пыльных учебников.

10

Как только жемчужно-белый "Кадиллак" выпуска пятьдесят восьмого года, сияя навощенными дверьми и выступающими словно хвост марсианского звездолета задними килями, въехал на подъездную дорогу к отелю "Татвайлер" в центре Бирмингема, по мраморным ступеням к нему сразу же заспешил пожилой швейцар-негр в темно-красной униформе и фуражке, пытаясь угадать, кто расположился на заднем сиденье шикарного лимузина. Проработав более двадцати лет в "Татвайлере" - лучшем отеле Алабамы - он привык к знаменитостям и с первого взгляда на "Кадди" понял, что за тонированными стеклами автомобиля сидит, по его выражению, "американский сахар". Он заметил блестящий хромированный орнамент на капоте в виде двух сплетенных молящихся рук. Сойдя на тротуар, он протянул свою слабую руку, желая помочь пассажиру выйти.

Однако не успел он коснуться ручки, как дверь словно по волшебству распахнулась и из машины высунулся гигантских размеров мужчина в ярко-желтом костюме, ослепительно белой рубашке и белом шелковом галстуке. Мужчина выпрямился во все свои шесть с лишним футов, и его грудь стала напоминать желтую стену.

- Великолепное утро, не правда ли? - пророкотал мужчина. На его высокий лоб падали пряди светлых волнистых волос. Его приятное лицо имело квадратные очертания, что придавало ему сходство со Щелкунчиком, готовым крушить орехи великолепными белыми зубами.

- Да, сэр, конечно, - согласно кивнул швейцар своей серой курчавой головой, заметив, что пешеходы на двадцатой улице стали оглядываться, загипнотизированные силой, исходившей от голоса мужчины.

Заметив, что он стал центром внимания, мужчина засветился как солнце в июньский день и сказал, обращаясь к водителю "Кадиллака", молодому парню в льняном костюме:

- Припаркуйте ее за углом.

Длинный прилизанный автомобиль как ленивый лев съехал с тротуара.

- Да, сэр, хороший день, - повторил швейцар, не в силах оторвать взгляд от этого ослепительного костюма.

Мужчина ухмыльнулся и полез во внутренний карман плаща, переброшенного через руку. Швейцар тоже ухмыльнулся - "американский сахар!" - и подался вперед с готовым сорваться с губ "благодарю вас, сэр". В его руку вложили бумагу, а затем гигант, преодолев в два шага мраморную лестницу, как золотой локомотив, скрылся в дверях. Швейцар, будто отброшенный этим локомотивом, отступил на два шага, а затем принялся разглядывать то, что сжимал в руке. Это был небольшой буклетик, озаглавленный "Грех разрушил Римскую Империю". Поперек титульного листа красными чернилами стояла роспись: "Дж.Дж.Фальконер".

В полумраке пышного кожано-деревянного интерьера "Татвайлера" Джимми Джеда Фальконера встретил молодой адвокат Генри Брэгг, одетый в серый костюм. Они пожали друг другу руки и встали посреди обширного вестибюля, разговаривая о состоянии погоды, фермерстве и прочих пустяках.

- Наверху все готово, Генри? - спросил Фальконер.

- Да, сэр. С минуту на минуту ожидаем Форреста.

- Лимонад? - Фальконер поднял свои густые светлые брови.

- Да, мистер Фальконер. Я уже заказал, - ответил Генри.

Они вошли в лифт, и сидящая в нем на стуле женщина цвета кофе с молоком вежливо улыбнувшись повернула латунную ручку, увозя их на пятый этаж.

- Вы не привезли с собой в этот раз жену и сына? - спросил Генри, нацепив на нос очки в черной роговой оправе. Он только год назад окончил Правовую школу Алабамского университета и еще сохранил с тех пор идиотский фасон прически, однако во всем остальном он был умным молодым человеком с бдительными голубыми глазами, которые редко пропускали жульничество. Сейчас он был польщен тем, что Дж.Дж.Фальконер запомнил его по совместной работе прошлой весной.

- Не-а. Камилла и Уэйн остались дома. Да, скажу я тебе, управляться с Уэйном - это почти то же, что отстоять у станка полный рабочий день, - он засмеялся. - Парень бегает со скоростью гончей.

Номер на пятом этаже, выходящий окнами на Двадцатую улицу, был обставлен как офис. В нем стояло несколько столов, телефоны и шкафы для бумаг. Здесь же, в стороне от рабочих столов, была оборудована импровизированная приемная, вмещавшая несколько удобных стульев, кофейный столик, и длинную софу, обрамленную медными светильниками. Рядом с софой стоял мольберт, а на стене висел большой флаг Конфедерации.

Коренастый мужчина с жидкими каштановыми волосами, одетый в светло-голубую рубашку с короткими рукавами и монограммой "Дж.Х." на нагрудном кармане, оторвался от разбросанных на одном из столов бумаг и улыбаясь поднялся навстречу вошедшим.

Фальконер пожал ему руку.

- Рад видеть тебя, Джордж. Как семья?

- Просто прекрасно. А как Камилла и Уэйн?

- Одна очаровательна как никогда, а другой растет как на дрожжах. Теперь я вижу, кто лучший работник в этой конторе.

Он похлопал Джорджа Ходжеса по плечу, бросив косой взгляд на Генри, с лица которого исчезла мимолетная улыбка.

- Что у тебя для меня?

Ходжес пододвинул к нему пару папок.

- Предварительный бюджет. Налоговая ведомость на тридцать первое марта. Сумма уплаченных за последние три года налогов. Расход на 30% выше, чем на это же время в апреле прошлого года.

Фальконер бросил на спинку стула плащ, тяжело опустился на софу и принялся изучать документы организации.

- Я гляжу, в прошлом и позапрошлом апрелях мы имели значительные пожертвования от "Петерсон Констракшн", а в этом году их в списке нет. В чем дело?

Он в упор взглянул на своего менеджера.

- Мы связывались с ними дважды, приглашали старика Петерсона на обед на прошлой неделе, - объяснил Ходжес затачивая карандаш. - Похоже, его сын в этом году имеет в их фирме больший вес, а он считает, что палаточные проповеди... ну, старомодны, что ли. Компании необходимо снизить налоги, но...

- Ага, мне кажется, что в данном конкретном случае мы лаем не на то дерево, не так ли? Господь любит щедрого дарителя, однако он берет в любом случае и в любом размере, если это способствует распространению слова. Фальконер улыбнулся, а за ним улыбнулись и остальные. - Вероятно, нам стоит поговорить с младшим Петерсоном. Я позвоню ему сам. Джордж, дайте мне его домашний телефон, хорошо?

- Мистер Фальконер, - сказал Брэгг присев на один из стульев, - мне кажется - мне это только кажется! - что Петерсон попал в самую точку.

Ходжес напрягся и взглянул на Брэгга. Фальконер медленно поднял голову, оторвав взгляд от документа, который просматривал, и его голубовато-зеленые глаза блеснули.

Брэгг смущенно заерзал, ощутив холод как от прикосновения ко льду.

- Я просто... хотел обратить внимание на то, что в результате моих исследований я обнаружил, что большинство удачливых евангелистов перенесли акцент с радио и уличных проповедей на телевидение. Я думаю, что телевидение обещает в течении следующего десятилетия стать могучей социальной силой, и считаю, что с вашей стороны было бы мудрее...

Фальконер внезапно расхохотался.

- Послушай-ка своего молодого ученого, Джордж! - Он закашлялся. - Мне не надо напоминать тебе, мальчик, насколько хорошо у тебя варит котелок, он подался вперед, и с его лица внезапно исчезла улыбка, а в глазах появилась сталь. - Я вот что тебе хочу сказать, Генри. Мой папа был задрипанным баптистским проповедником. Ты знаешь, что означает слово "задрипанный"? - Его рот искривился грубой усмешкой. - Ты вышел из обеспеченной семьи, и я не думаю, что ты понимаешь, что такое быть голодным. Моя мама от забот к двадцати пяти годам превратилась в старуху. Мы все время были в дороге, как бродяги. Это были тяжелые дни, Генри. Великая Депрессия, по всему Югу никто не мог найти работу, поскольку все было закрыто.

На несколько секунд Фальконер задержал взгляд на флаге Конфедерации, и его глаза потемнели.

- Однажды кто-то увидел нас на дороге и дал нам для житья старую потрепанную палатку. Для нас, Генри, это был шикарный особняк. Мы разбили лагерь на обочине дороги, мой папа смастерил из досок крест и прибил к дереву плакат с надписью "КАЖДУЮ НОЧЬ ПАЛАТОЧНЫЕ ПРОПОВЕДИ ПРЕПОДОБНОГО ФАЛЬКОНЕРА! ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ!" Он проповедовал бродягам, которые двигались по дороге в Бирмингем в поисках работы. Он также был и хорошим священником, однако что-то под пологом этой палатки вкладывало в его душу серу и огонь; он изгнал Дьявола из стольких мужчин и женщин, что Ад не успевал вербовать новых. Люди восхваляли Бога, а демоны разлетались как ошпаренные. Незадолго до смерти моего отца работы у него было столько, что он уже не справлялся. Сотни людей искали его день и ночь. Поэтому я стал помогать ему, а затем продолжил его дело.

Фальконер смерил взглядом Брэгга.

- Я стал использовать радио-шоу лет десять или около того назад. Да, это было хорошо, но как быть тем, у кого нет радио? Что делать тем, у кого нет телевизора? Разве они не заслуживают быть приближенными к Богу? Знаешь, сколько людей протянули руки к Иисусу прошлым летом, Генри? Минимум пятьдесят за ночь, пять раз в неделю с мая по август! Так, Джордж?

- Совершенно верно, Джи-Джи.

- Ты многообещающий молодой человек, - обратился Фальконер к адвокату. - Мне кажется, что у тебя на уме идея экспансии. Правильно? Порвать региональные связи и выйти на общегосударственный уровень? Это прекрасно, как раз за такие идеи я тебе и плачу. О, да, все правильно, в конце концов так и будет, однако у меня в крови спесь! - Он усмехнулся. С Иисусом в сердце и спесью в крови вы можете победить Сатану одной левой!

В дверь постучали, и в комнату вошел портье с тележкой, на которой стояли одноразовые стаканчики и кувшин холодного лимонада. Портье разлил лимонад и удалился, сжимая в руке религиозный буклетик.

Фальконер хлебнул холодную жидкость.

- Здорово прочищает мозги, - сказал он и добавил: - Похоже, мистер Форрест забыл о нас?

- Я разговаривал с ним утром, Джи-Джи, - ответил Ходжес. - Он сказал, что у него с утра неотложная встреча, но он будет здесь сразу же, как освободится.

Фальконер хмыкнул и принялся за газету алабамских баптистов.

Ходжес открыл папку и стал разбирать стопку писем и прошений - "писем фанатов к Богу", как называл их Джи-Джи, - присланных со всего штата, и в каждом из них приглашение "Крестовому походу Фальконера" посетить их город этим летом.

- Петиция из Гроу-хилла, подписанная более, чем сотней людей, сообщил он Фальконеру. - Большинство также прислали и пожертвования.

- Господь не сидит без дела, - прокомментировал Фальконер листая газету.

- А вот тоже интересное письмо, - Ходжес развернул его на столе перед собой. Линованная бумага в некоторых местах была покрыта пятнами, похожими на пятна от жевательного табака. - Послание из города Готорна...

Фальконер оторвался от газеты.

- Это примерно в пятнадцати милях от Файета и наверное менее чем в десяти от моего дома если по прямой. Что в нем?

- Письмо от некоего Ли Сейера, - продолжил Ходжес. - Похоже, что с начала февраля город остался без священника, и они с тех пор ограничиваются воскресными чтениями Библии. Когда мы последний раз гастролировали по соседству с вашим родным городом, Джи-Джи?

- Года четыре назад или больше, кажется, - нахмурился Фальконер. Без священника, а? Вероятно, они уже истосковались по направляющей руке. Он не пишет, что стало со священником?

- Да, он говорит, что священник заболел и уехал из города, чтобы сменить климат. Кроме того, Сейер пишет, что побывал на проповеди Фальконера в Тускалузе в прошлом году и спрашивает, не могли бы мы посетить Готорн этим летом.

- От моего города до Готорна практически рукой подать, - пробормотал Фальконер. - Может подъехать народ из Окмэна, Пэттон-Джанкшна, Берри, дюжины других мелких городишек. Может, настало время побывать дома, а? Возьми на заметку это письмо, Джордж, и давай попробуем найти место в расписании.

Открылась дверь, и в комнату нервно улыбаясь вошел тощий мужчина средних лет в мешковатом коричневом костюме. В одной руке у него был пузатый портфель, а другой он сжимал папку, с какими обычно ходят художники.

- Прошу прощения за опоздание, - извинился вошедший. - Встреча в офисе затянулась на час...

- Закрой дверь, а то здесь сквозняк. - Фальконер приветственно помахал рукой и поднялся на ноги. - Посмотрим, что твои рекламщики подготовили для нас в этом году.

Форрест бочком прошел к мольберту, поставил портфель на пол и поставил папку на мольберт так, чтобы всем было видно. Под мышками у Форреста проступали темные круги.

- Жара сегодня, да? Должно быть, лето будет жарким. Могу я... э-э?.. - он сделал движение в сторону тележки с лимонадом, и когда Фальконер утвердительно кивнул головой, налил себе стакан. - Я думаю, вам понравится то, что мы сделали в этом году, Джи-Джи.

- Посмотрим.

Форрест поставил наполовину опустошенный стакан на кофейный столик, глубоко вздохнул и, раскрыв папку, развернул три модели плакатов.

Рукописные буквы возвещали: "СЕГОДНЯ НОЧЬЮ! ТОЛЬКО ОДНУ НОЧЬ! СМОТРИТЕ И СЛУШАЙТЕ ДЖИММИ ДЖЕДА ФАЛЬКОНЕРА И СТАНОВИТЕСЬ БЛИЖЕ К БОГУ!" Под надписью размещалась глянцевая фотография Фальконера, стоящего на подиуме с поднятыми в пламенном призывном жесте руками.

На втором плакате Фальконер стоял около книжного шкафа, обрамленный с двух сторон флагами Соединенных Штатов и Конфедерации. Он протягивал в направлении камеры Библию и на его лице сияла широкая улыбка.

Ниже простыми печатными буквами была нанесена надпись: "ВЕЛИЧАЙШИЙ ЕВАНГЕЛИСТ ЮГА ДЖИММИ ДЖЕД ФАЛЬКОНЕР! ТОЛЬКО ОДНА НОЧЬ! ПРИХОДИТЕ И СТАНЬТЕ БЛИЖЕ К БОГУ!"

Третий плакат представлял собой сплошной рисунок, изображающий Фальконера, поднявшего вверх разведенные руки в умиротворяющем жесте. Внизу на рисунок накладывались белые буквы: "ТОЛЬКО ОДНА НОЧЬ! СМОТРИТЕ И СЛУШАЙТЕ ДЖИММИ ДЖЕДА ФАЛЬКОНЕРА И СТАНОВИТЕСЬ БЛИЖЕ К БОГУ!" Фальконер подошел к мольберту.

- Этот рисунок просто замечателен, - сказал он. - Да, мне нравится вот это. Действительно нравится! С такой рекламой сбрасываешь с себя десяток лет, не правда ли?

Форрест улыбнулся и согласно кивнул головой. Он достал трубку из шиповника и кисет и наполнил одно из другого. Прикурив со второй попытки, он выпустил клуб дыма.

- Я рад, что он вам понравился, - проговорил он с облегчением.

- Но, - подчеркнул Фальконер тихим голосом, - что касается текста и шрифта, то больше всего мне нравится надпись на среднем плакате.

- О, нет проблем, мы можем совместить их в любой желаемой вами комбинации.

Фальконер подошел еще ближе, пока не оказался в нескольких дюймах от своей фотографии.

- Это то, что мне нужно. Этот плакат говорит. Мне нужно пять тысяч копий, но с той, другой надписью и шрифтом. Это нужно сделать к концу этого месяца.

Форрест прочистил горло.

- Ну... я думаю, что это немного затруднительно. Но мы справимся с этим, нет проблем.

- Прекрасно. - Фальконер сияя отвернулся от плаката и вытащил трубку изо рта Форреста как соску у младенца. - Я не терплю опозданий, мистер Форрест. И я в очередной раз напоминаю вам, что я не терплю запаха дьявольского сорняка.

В его глазах что-то ярко блеснуло. С лица Форреста исчезла напряженная улыбка, когда Фальконер опустил трубку в стакан с лимонадом. Раздалось легкое шипение, и табак погас.

- Курение вредно для вашего здоровья, - тихо произнес Фальконер, будто разговаривая с набедокурившим ребенком, - но полезно для Дьявола.

Он оставил "виновника" в стакане, потрепал Форреста по плечу и снова стал любоваться плакатом.

Зазвонил один из телефонов. Трубку снял Ходжес.

- "Крестовый поход Фальконера". О, привет, Кемми, как у тебя... да, конечно, секундочка. - Он протянул трубку Фальконеру. - Джи-Джи, это Камилла.

- Скажи, что я перезвоню ей, Джордж.

- Похоже, она чем-то встревожена.

Фальконер сделал паузу, а затем двумя широкими шагами подошел к телефону.

- Привет, дорогая. Чем могу помочь? - он увидел, как Форрест убрал плакаты с мольберта и вынул из стакана намокшую трубку. - Что-что? Дорогая, плохо слышно. Повтори снова. Я еле тебя слышу. - Его лицо вытянулось. - Тоби? Когда? Сильные повреждения? Я же предупреждал тебя, что эта его охота за автомобилями до добра не доведет! Хорошо, успокойся... попроси Уэйна помочь. Погрузите Тоби в трейлер и отвезите к доктору Консайдайну. Он лучший ветеринар в округе Файет, и он не откажет тебе... - он остановился на полуслове и стал слушать. Его рот открывался и закрывался как у вытащенной на берег рыбы.

- ЧТО? - прошептал он таким слабым голосом, что трое мужчин, находящихся в комнате, с удивлением переглянулись. Они никогда не видели Дж.Дж.Фальконера в подавленном настроении.

- Нет, - прошептал он. - Нет, Кемми, этого не может быть. Ты ошибаешься. - По мере того, как он слушал, его лицо начало бледнеть. - Я не... знаю, что делать... Ты абсолютно уверена? - Он бросил взгляд на мужчин, его мясистые руки готовы были переломить телефонную трубку пополам. - Уэйн с тобой? Хорошо, тогда слушай меня внимательно. Это не мое дело, просто слушай. Отвезите пса в ветеринарку и пусть его всего проверят. Не говори никому кроме доктора Консайдайна и еще скажи ему, что я просил сохранить это в тайне, пока я не переговорю с ним. Поняла? А теперь успокойся! Я буду дома через пару часов, выезжаю сразу, как только освобожусь. Ты точно в этом уверена? - Он помолчал, глубоко вздохнул и произнес: - Ну, ладно. Целую тебя. Пока.

Фальконер положил трубку.

- Что-нибудь случилось, Джи-Джи? - спросил Ходжес.

- Тоби, - тихо ответил Фальконер глядя в окно на окружающие дома, солнечный свет полоскал его лицо.

- Моя собака. Ее сбил на шоссе грузовик.

- Примите мои соболезнования, - произнес Форрест. - Хорошую собаку трудно...

Фальконер повернулся к нему. Он триумфально улыбался, а его лицо приобрело свекольно-красный оттенок. Он сжал кулаки и воздел их к потолку.

- Джентльмены, - его голос захлестывали эмоции. - Неисповедимы пути Господни!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПАЛАТОЧНОЕ ШОУ

11

Июльским субботним утром Джон Крикмор выехал из дома. В воздухе еще ощущалась ночная прохлада, хотя солнце уже стояло над холмами красным шаром. Джон ехал на работу в магазин Ли Сейера, и из-под колес "Олдса" поднимались клубы пыли, которые медленно плыли по направлению к полю, на котором виднелись сухие коричневые стебли кукурузы.

Дождя не было с последней недели июня. Джон знал, что наступает критический момент. Его кредит в продуктовом магазине почти истощился, а на прошлой неделе вдобавок Сейер сказал ему, что если дела не улучшатся а это маловероятно, учитывая время года и ужасную жару - то ему придется отказаться от его услуг до осени. Как и большинству фермеров долины, Джону пришлось залезть в семейный неприкосновенный запас. Самыми же довольными существами в готорнской долине были, видимо, местные свиньи, которые пожрали большую часть кукурузы; еще одним счастливцем был мужчина из Бирмингема, который скупал по смехотворно низким ценам сухие кочерыжки от кукурузных початков, делая из них трубки для продажи в аптеках.

Если же говорить о предстоящих событиях, то в августе в Файете открывается ярмарка. Вышивки Рамоны всегда шли на ней хорошо. Джон вспомнил женщину, купившую одну из работ Рамоны и сказавшую при этом, что она выглядит так, будто сделана "бабушкой Мозес". Джон понятия не имел, кто такая "бабушка Мозес", однако понял, что это надо расценивать как комплимент, поскольку женщина охотно рассталась с пятью долларами.

Утреннее марево над шоссе превратило Готорн в плывущий мираж, готовый вот-вот исчезнуть. Джон беспокойно заерзал на сиденье, проезжая мимо все еще никем не купленного и быстро разваливающегося дома Букеров. У дома была дурная репутация, и вряд ли кто-нибудь, находящийся в своем уме, согласится поселиться здесь. Только оставив позади это обвитое лозами и сорняками строение, он позволил себе вспомнить тот ужасный апрельский день, когда он увидел учебники Билли, лежащие на ступеньках дома Букеров. До сих пор у мальчика иногда случались кошмары, но он ничего им так и не объяснил, а Джон предпочитал ничего не знать. Что-то изменилось в лице Билли с того самого дня; его глаза стали беспокойными, и за ними угадывался какой-то секрет, которого Джон непонятно почему боялся. Больше чем когда-либо Джон сожалел об отсутствии в городе настоящего священника, который смог бы вникнуть в эти изменения в Билли. Весь город страшно нуждался в проповеднике: субботние ночи становились все более дикими, случайные ссоры часто стали перерастать в драки, а в Дасктауне как-то раз даже была перестрелка. Шериф Бромли был хороший, трудолюбивый человек, однако Готорн почти вышел из-под его контроля. Джон понимал, что городу как никогда необходим сильный слуга божий.

Давным-давно он и сам хотел стать священником, однако фермерская наследственность взяла верх, притянув его к земле.

Как-то раз, августовской ночью, во время палаточной проповеди, он наблюдал, как его отец содрогался и катался по опилкам, в то время как люди вокруг странными голосами кричали "аллилуйя"; на всю жизнь в памяти Джона остался образ долговязого рыжего мужчины с отсутствующим взглядом на искаженном лице и вздувшимися на шее венами. Джон боялся голубых вечерних сумерек, когда - как говорил его отец - Божий Глаз словно горящее солнце скитается по миру в поисках грешников, которые должны умереть этой ночью. Всем понятно, что Жизнь - это божий дар, а Смерть - вмешательство Сатаны в совершенный мир, созданный Господом. Когда человек умирает духовно, то за этим неминуемо следует смерть физическая, и бездна Ада раскрывается, чтобы принять его душу.

Его отец был хороший семьянин, однако один на один говорил Джону, что все женщины, начиная с Евы, коварные и лживые - за исключением его матери, лучшей из женщин, когда-либо созданных Господом - и что он должен все время остерегаться их. Они имеют странные предметы поклонения, могут распоряжаться деньгами и красивыми одеждами и раз в месяц кровоточат, чтобы искупить Первородный Грех.

Но когда в двадцать лет на танцплощадке Джон Крикмор глядел на шеренгу местных девушек, ожидающих приглашения к танцу, его сердцу как будто приделывали крылья. Смуглая девушка, одетая в белое платье; в ее длинные рыжевато-коричневые волосы вплетены белые цветы; их глаза на несколько секунд встретились, а затем она отвела взгляд и вздрогнула, как игривый жеребенок. Он наблюдал, как она танцевала с парнем, чьи деревенские башмаки ступали по ее ногам как лошадиные копыта, но она только улыбалась сквозь боль и приподнимала подол платья, чтобы оно не запачкалось. Запах канифоли, исходящий от смычков скрипачей, смешивался с запахом табака, а от сотрясения, вызываемого кружащимися и топающими парами, с чердака сарая сыпалось, словно конфетти, сложенное там сено. Когда девушка и ее партнер оказались довольно близко от Джона Крикмора, он вклинился между ними, подхватил девушку и быстро повел ее в танце так, что мистеру Большое Лошадиное Копыто осталось только схватить руками пустой воздух, чертыхнуться и пнуть ногой клок сена, поскольку Джон по комплекции превосходил его раза в два. Девушка робко улыбнулась, но в ее карих глазах была настоящая веселость, и когда танец закончился, Джон спросил, не могли бы они встретиться как-нибудь вечером.

Поначалу он ничего не знал о Ребекке Фейрмаунтейн, матери Рамоны. Позже отметал рассказы про нее как глупые слухи. Он отказался выслушивать идиотские россказни и женился на Рамоне, а потом стало уж слишком поздно, и он попеременно обращался то к луне, то к Библии. Он не мог утверждать, что его не предупреждали об истинном положении вещей. Он помнил, что даже Рамона несколько раз пыталась поговорить с ним о том, чего он не желал слушать. Он цеплялся за Библию, за память об отце, который говорил, что порядочный мужчина никогда не уйдет от женщины, а также Бога. И жизнь пошла своим чередом. С тех пор случилось два благословенных события: рождение Билли и то, что Ребекка Фейрмаунтейн, оставшаяся после смерти мужа совсем одна, переехала в дом аж за пятьдесят миль от них, поскольку тамошняя земля была богата глиной, необходимой ей для гончарных работ.

Мужчина, которого Джон никогда раньше не видел, городской, насколько можно было судить по одежде, прибивал плакат к телефонному столбу рядом с магазином Сейера. Джон притормозил свой "Олдс" и вытаращил глаза. На плакате был нарисован праведного вида мужчина, воздевший руки к небесам, и надпись, которая гласила: "ВЕЛИЧАЙШИЙ ЕВАНГЕЛИСТ ЮГА ДЖИММИ ДЖЕД ФАЛЬКОНЕР! ТОЛЬКО ОДНА НОЧЬ! ПРИХОДИТЕ И СТАНОВИТЕСЬ БЛИЖЕ К БОГУ!" Ниже была вторая надпись, более мелкими буквами: "ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЦЕЛИТЕЛЬСКОЙ СИЛЫ СВЫШЕ В ЛИЦЕ МАЛЕНЬКОГО УЭЙНА ФАЛЬКОНЕРА!"

Сердце Джона громко застучало. Благодарение Господу! - подумал он. Его молитвы были услышаны. Он и до этого слышал о Джимми Джеде Фальконере и его палаточных проповедях, спасших тысячи грешников; ему всегда хотелось попасть на них, однако каждый раз они проходили слишком далеко от Готорна.

- Эй, мистер! - позвал он.

Мужчина повернулся, его загорелое лицо выделялось ярко-красным пятном на фоне ослепительно белой рубашки.

- Когда и где будет выступать этот проповедник?

- Вечером в среду в семь часов, - ответил мужчина и ткнул молотком в направлении поля для софтбола, - вон там.

- Спасибо, - улыбнулся Джон. - Большое спасибо.

- Не за что. Будете там? Приводите всю семью.

- Можете в этом не сомневаться! - Джон помахал на прощание рукой и поехал дальше. Его дух поднялся от мысли о том, что следует взять с собой Билли, чтобы тот послушал великого евангелиста, который, несомненно, вернет жителям Готорна почтительность к Господу.

12

В среду вечером, одетый в колючий темно-серый костюм, который был как минимум на размер меньше, чем нужно, Билли стоял на террасе. Его запястья торчали из коротких рукавов, а галстук, на котором настоял его отец, почти душил его. Этим утром он с папой ездил в парикмахерскую Пила для жестокой стрижки, которая определенно укоротила его уши дюйма на два. Впереди волосы были достаточно умаслены, чтобы удерживаться от порывов ветра, но непослушный хохолок на затылке уже преодолел сопротивление бриолина. От Билли сильно пахло "Виталисом", аромат которого он очень любил.

Несмотря на то, что из-за костюма ему казалось, что по нему ползают шмели, он нетерпеливо ждал начала палаточной проповеди; он не совсем понял, что собой представляет данное мероприятие, кроме того, что это очень похоже на церковь, однако жители города уже несколько дней обсуждали это событие и то, кто что оденет и кто с кем сядет. Когда этим утром они с папой проезжали мимо поля, Билли видел огромную палатку, которую устанавливали рабочие, и грузовик, груженый опилками для посыпания земли, передвигающийся по полю как гигантский жук. С виду хрупкая палатка заняла почти все поле для софтбола. Ее полог развевал пыльный бриз. С другого грузовика, на котором стояла лебедка, в палатку тянулись черные электрические кабели. Билли хотелось остаться и понаблюдать за происходящим, поскольку он еще никогда не видел в Готорне такой активности, однако Джон поторопил его, и они поехали дальше. Проезжая мимо развалин дома Букеров они оба молча посмотрели на него, и Билли крепко зажмурил глаза.

В небе поднималась белая полная луна, а Билли очарованно смотрел, как длинный сноп света медленно описывал круги в стороне поля для софтбола. Он услышал голоса родителей, доносящиеся из дома, и хотел уже испугаться, однако понял, что они не спорят; сегодня все будет прекрасно, потому что мама согласилась пойти вместе с ними на палаточную проповедь. Когда она поначалу решила отказаться, стены дома содрогнулись от негодующих воплей Джона. Пререкания продолжались почти два дня. Они заключались в том, что Рамона обычно холодно молчала, а Джон бегал вокруг нее, стараясь разозлить. Но теперь, подумал Билли, они пойдут на проповедь все вместе, как дружная семья.

Через несколько минут Рамона и Джон вышли на террасу. Джон был одет в старый коричневый костюм, слегка желтоватую рубашку, а на шее у него был повязан черный бант. Его лицо и волосы были свежевымыты. В одной руке он сжимал Библию.

На Рамоне было темно-синее платье и белая шаль. Ее волосы были до блеска причесаны и свободно падали до середины спины. Она согласилась пойти не из-за евангелиста и не из-за того, чтобы успокоить Джона, а потому, что слишком давно не выходила из дома; она хотела увидеть людей, хотя знала, что при виде ее люди вряд ли будут прыгать от радости.

Сегодня, решила Рамона, она будет держать себя в руках. Если она увидит черную ауру, то отвернется, но скорей всего она ничего не увидит и все будет великолепно.

- Готов, парень? - обратился Джон к сыну. - Тогда вперед!

Они сели в автомобиль и поехали прочь от дома. Не хочу видеть это сегодня, подумала Рамона, и ее ладони вдруг покрылись потом. Нет, пожалуй, не хочу видеть это никогда...

Легковые автомобили и грузовики заполняли почти все пространство вокруг огромной палатки, и длинная вереница автомобилей стояла в ожидании поворота под длинным транспарантом, который гласил: "СЕГОДНЯ ПРОПОВЕДЬ! ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ ЖЕЛАЮЩИЕ!" Люди с фонариками указывали водителям место для стоянки, и Джон увидел, как подъехали полные людей школьные автобусы. Рядом с палаткой, отделенный от стоянки козлами для пилки дров, стоял блестящий серебристый трейлер. Воздух был наполнен пылью и голосами, и Джон услышал, как поскрипывает транспарант, когда они проезжали под ним на поле.

Человек с фонариком заглянул в кабину и улыбнулся.

- Добрый вечер, братья. Поворачивайте направо и следуйте за мужчиной. Он укажет вам место для стоянки, - он поднял ведро, полное мелочи. Четвертак за стоянку, пожалуйста.

- Четвертак? Но... это же общественное поле, не так ли?

Человек потряс ведро, и монеты внутри зазвенели.

- Только не сегодня, парень.

Джон покопался в карманах и извлек пятнадцатицентовую монету. Рамона открыла кошелек, нашла десятицентовик и отдала его мужу. Они поехали вслед за нетерпеливо качающимся светом фонарика. Место для стоянки нашлось в дальнем конце поля между двумя школьными автобусами, и пока они прошли пятьдесят ярдов до входа в палатку, их тщательно выглаженные одежды покрылись слоем пыли. Когда они переступили полог палатки, Джон взял Билли за руку.

Внутри помещения находилось такое множество людей, какое Джон ни разу в жизни не видел, и народ все прибывал и прибывал, быстро заполняя деревянные раскладные стулья, установленные вокруг большой возвышающейся платформы. От висящих под высоким потолком палатки ламп, закрытых плафонами, струился золотистый свет. Возбужденный, но сдержанный гул голосов перекрывался идущими из двух мощных динамиков, расположенных по обеим сторонам платформы, звуками церковного органа, исполнявшего "Старый и тяжкий крест". Над платформой висели американский флаг и звезды Конфедерации, причем "Старая Слава" даже выше, чем его соперник. К Крикморам подошел швейцар в белом сюртуке и галстуке-бабочке, чтобы помочь им найти свободные места, и Джим попросил его устроить их как можно ближе к платформе.

Пока они шли по узкому проходу между рядами, Джон с беспокойством ощущал взгляды, направленные на Рамону. По ряду пожилых матрон, составляющих "Общество Доркас", прокатился шепот, когда, увидев Рамону, они отложили свои рукоделия и принялись разглядывать и обсуждать ее. Джон почувствовал, что краснеет, и пожалел о том, что настоял на ее поездке вместе с ними, хотя, с другой стороны, он не рассчитывал, что ему удастся уломать ее. Он оглянулся на Рамону и увидел, что она идет прямо, с высоко поднятой головой. Он увидел три стула рядом, и хотя они были не так близко к платформе, как хотелось бы Джону, он, не в силах больше выдерживать шквал взглядов и шепота, сказал швейцару:

- Вот здесь будет хорошо.

За пять минут до семи в палатке негде было яблоку упасть. Несмотря на то, что швейцары завернули пологи палатки, чтобы свежий воздух проветривал помещение, воздух внутри сделался душным и влажным. Орган закончил "В Райском саду" и затем, ровно в семь, из-за занавеса с правой стороны платформы вышел черноволосый человек в синем костюме и сделал несколько шагов в сторону установленного на платформе подиума с микрофоном. Он пощелкал по микрофону и, убедясь, что тот включен, одарил собравшихся веселой белозубой улыбкой.

- Приветствую вас! - громко произнес вышедший. Он представился Арчи Кейном, священником Свободной Баптистской Церкви Файета, и по мере того как сзади него на платформе собирались хористы, одетые в желтые робы, говорил о том, как он счастлив видеть такое скопление народа. Билли, который было сник в окружающей их удушающей жаре вновь встрепенулся, поскольку любил музыку.

Кейн дирижировал хором, исполнявшим сначала несколько гимнов, а затем длинную молитву, прерванную криками из зала, восхваляющими Господа. Кейн усмехнулся, вытер платком потное лицо, и сказал:

- Братья и сестры, я думаю, что тем, кто меня знает, я надоел по воскресным утрам! Таким образом... сегодня я хочу представить вам одного джентльмена! - Над толпой разнеслись охи и ахи. - Прекрасного джентльмена и божьего человека, родившегося у нас, в округе Файет! Я думаю, вы уже знаете его имя и любите его так же, как и я, но тем не менее я повторюсь: величайший евангелист Юга Джимми Джед ФАЛЬКОНЕР!

Раздался взрыв аплодисментов и криков, люди встали со своих мест. Толстый мужчина в мокрой от пота рубашке из шотландки встал прямо перед Билли, загородив ему платформу, но затем Джон, вставший вместе со всеми, поднял его так, что он смог увидеть направляющегося к платформе мужчину в ярко-желтом костюме.

Джимми Джед Фальконер улыбнулся и поднял вверх руки. Неожиданно у него за спиной начал разворачиваться огромный плакат: черно-белый Джимми Джед Фальконер почти в той же позе, что и оригинал. Наверху плаката большими красными буквами была нанесена надпись: "КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ФАЛЬКОНЕРА".

Фальконер подождал, пока стихнут аплодисменты и крики, затем быстро шагнул к микрофону и произнес отработанным гудящим голосом:

- Хотите знать, как разговаривает Бог, ближние мои? - Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана пистолет и выстрелил в воздух: бабах! Женщины закричали, а мужчины насторожились.

- Вот как он говорит! - прогремел Фальконер. - Господь говорит как пистолет, и вы не можете знать, когда вы услышите Его и что Он вам скажет, поэтому вам лучше быть на Его стороне.

Билли видел, как вверх поднимается голубой дымок от выстрела, но не видел пулевого отверстия. Холостой, подумал он.

Фальконер положил пистолет на подиум и обвел аудиторию своим напряженным голубовато-зеленым взглядом, похожим на свет прожектора, все еще ощупывающего небо над палаткой. Билли показалось, что евангелист остановил на нем свой взгляд на несколько секунд, и по его телу пробежала дрожь.

- Давайте помолимся, - прошептал Фальконер.

Когда началась молитва, Рамона открыла глаза и подняла голову. Сначала она глянула на сына, который сидел наклонив голову и закрыв глаза, а затем перевела взгляд на хилого с виду мальчика, сидящего на другом конце палатки, которого она заметила еще до того, как начал говорить Арчи Кейн. Ее сердце сильно стучало. Вокруг ребенка сиял иссиня-черный злобный свет, пульсирующий, как больное сердце. Голова ребенка была наклонена, а руки сцепились в молитве. Он сидел между матерью и отцом, двумя тощими фигурами, одетых в жалкие обноски выходных платьев. Пока Рамона наблюдала за мальчиком, его мать обняла его за плечи и осторожно прижала к себе. Ее бледное худое лицо, казалось, цеплялось за последнюю соломинку надежды. На глаза у Рамоны навернулись слезы; маленький мальчик чах от какой-то болезни и скоро умрет: через неделю, день, несколько часов - у нее не было возможности сказать, когда это произойдет точно, однако черная аура, этот предвестник смерти, который она так боялась встретить в палатке, жадно вцепилась в него. Рамона опустила голову, задавая себе тот же самый вопрос, который задавала себе во всех случаях, когда видела это: "Что я могу сделать?".

И, как всегда ужасный, ответ: "Ты не можешь сделать ничего!"

- Аминь, - произнес Джимми Джед Фальконер. Собрание подняло головы, готовое к взрыву огня и искр.

Однако он начал тихим шепотом.

- Грех.

Звук его голоса заставил Билли затрепетать. Джон подался вперед со своего места, и в его широко открытых глазах сияло восхищение. Рамона увидела, как умирающий ребенок положил голову на плечо матери.

- Грех, - повторил Фальконер вцепившись в подиум. - Что вы знаете о нем? Что такое, по-вашему, грех? Что-то, что вы не должны делать, говорить или о чем думать? - Он на секунду прикрыл глаза. - О, Великий Боже, грех... это зло, которое проникает в кровь, в наши сердца и умы и... развращает нас, заставляет загнивать, распадаться...

Он оглядел собрание, на его лице блестели капельки пота. Затем, в одно мгновение, его умиротворенное выражение лица изменилось; губы искривились, глаза расширились и он проревел:

- ГРЕЕЕЕЕХ... Можете вы его почувствовать, можете вы его обонять, можете вы его увидеть? Знаете ли вы, ближние мои, когда вы грешите? Я ясно и без намеков, объясню вам, что такое грех: это уход из-под Божьего света, вот что это такое!

Его румяное лицо покрылось волнами эмоций, а голос превратился в орган, играющий гаммы. Он указал пальцем на аудиторию, не на кого-то конкретно, но вместе с тем и на каждого.

- Покидали ли вы когда-нибудь свет, - прошептал он, - и оказывались в темном месте?

Билли напрягся, сидя абсолютно прямо.

- Я имею в виду тееееемное место, - произнес евангелист глубоким замогильным голосом. - Я имею в виду место настолько темное и злое, что вы не смогли найти выхода оттуда. Ответьте себе: были вы в таком месте?

Да, подумал Билли. И оно все еще у меня в голове, оно приходит ко мне по ночам, когда я пытаюсь заснуть.

- Не имеет значения, что это за место - раздевалка в бассейне, игорный дом, тир или просто самогон - есть надежда, ближние мои. Но место может быть еще темнее: Похоть, Зависть или Супружеская Измена. Если вы попали в одно из этих темных мест, то вы - гость Сатаны!

Глаза Билли округлились, а сердце забилось еще сильнее. В его памяти всплыл последний кошмар, виденный несколькими днями раньше: в нем он сидел на своей кровати и глядел на черную гору угля, скользящую к нему по холлу, а затем из нее высовывается ужасная белая рука, хватает простыню и медленно стягивает ее на пол.

- САТАНА ЗАВЛАДЕЛ ВАМИ! - заорал Фальконер, и на его шее вздулись вены. - Копытный, рогатый, змееязыкий Дьявол схватил вас своими когтяяяями, - он поднял правую руку в воздух и сжал ее левой, делая вид, что отрывает плоть от костей, - и собирается задавить вас, сформировать вас по своему образу и подобию!.. И если вы гость в доме Сатаны, если вы темны и злы, то вам не место здесь сегодня!

Глаза евангелиста горели как волшебные лампы; он снял микрофон с держателя и начал ходить по платформе, нервно и энергично.

- Вам нравится дом Сатаны? Вам нравится быть в темном месте в егооооо компании? - Он остановился, рассек кулаками воздух и повысил голос до такой степени, что почти порвал динамик. - Я здесь, чтобы сказать, что у вас есть НАДЕЖДА! Вы можете ВЫРВАТЬСЯ из дома Сатаны! Вы можете бороться с этим сладкоголосым Дьяволом, и вы можете ПОБЕДИТЬ, да, ПОБЕДИТЬ! Потому что в любом самом темном месте - в раздевалке, в борделе, в Измене - вы можете услышать голос Иисусаааа! Он может звучать одной зажженной свечой, но он будет! И если вы последуете за ним, то он будет становиться все ярче и ярче, и в конце концов непременно выведет вас из темноты! Свет Иисуса спасет вас от греха и уничтожения! - Он направил указательный палец в землю, и кто-то сидящий прямо за Билли, крикнул:

- Аминь!

Фальконер улыбнулся. Он сцепил свои руки словно для второго выстрела и закричал:

- Хвала Господу, давшему нам силы! - Он поднял голову вверх и стал напоминать собаку, воющую на луну. - Хвала Свету! Хвала искуплению Грехаааа!

Оказавшись на краю платформы, он упал на колени и, сцепив руки прошептал:

- А знаете ли вы, как найти этот свет, люди? Знаете ли вы, как замолить свои грехи и вырваться из тьмы? Вы должны исповедаться в этих грехах! - Он поднялся и прошелся по краю платформы; его лицо было мокрым от пота. - Исповедаться! Отдать это все Иисусу! Вы должны представить это темное место на обозрение Господу!

Исповедь, подумал Билли со стучащим сердцем. Неужели это как раз то, что я должен сделать, чтобы избавиться от этого? Вокруг него люди плакали и стонали. Его папа склонил голову в молитве, а мама не отрываясь глядела на евангелиста стеклянным взглядом. Исповедь? - спросил себя Билли ужаснувшись. Если он не исповедуется, то как он сможет вырваться из темного места?

- Исповедь! Исповедь! Исповедь! - кричал Фальконер указывая пальцем то в одну, то в другую сторону аудитории. Широкобедрая женщина в ситцевом платье встала со своего места и принялась трястись; из ее горла доносились странные булькающие звуки, а глаза закатились. Она подняла вверх свои мясистые руки крича "Слава Господу!" вперемежку с бормотанием. Вслед за ней какой-то работяга в рабочем халате принялся подпрыгивать как в танце, поднимая башмаками облака опилок.

- ИСПОВЕДЬ! ИСПОВЕДЬ! - ревел евангелист. - Прочь из этой тьмы, захватившей ваши души! Откройте их Господу!

Он прошелся по платформе поднимая людей с их мест простым взмахом руки, как будто они были привязаны к ней невидимыми нитями. Джим поднялся и потянул за собой Билли.

- Да восвятится имя Господа! - крикнул Джон.

Фальконер снова вцепился в микрофон.

- С нами ли сегодня Святой Дух, ближние мои?

- Да!

- Готовы ли мы открыть сегодня свою душу Господу?

- Да!

- Хвала Святому Духу! А теперь, люди, я хочу сказать вам, что без вас и без Десницы Божьей, которая направляет вас так, как Ему кажется лучше, "Крестовый поход Фальконера" не смог бы делать то, чем он занимается год за годом! Сейчас мы пускаем подносы для пожертвований, и я хочу, чтобы вы заглянули глубже в свои сердца! Помните: Сатана не желает, чтобы вы жертвовали! Старый проходимец хочет, чтобы вы проиграли их, эти деньги, или потратили на самогон! Если вы ощущаете, что с вами Святой Дух, если вы желаете исповедаться в своих грехах, то покопайтесь в карманах и жертвуйте. Аллилуйя!

Аккорды органа загрохотали из динамиков. Хор запел "Любовь возвышает меня", а Фальконер вернул микрофон на подставку и начал хлопать в такт музыке, пока вместе с ним не захлопал весь зал. В струящемся золотистом свете кружились опилки, тяжелый воздух пропитался запахом пота. Когда один из подносов проносили мимо Билли, он увидел, что тот полон долларовых банкнот.

Когда процесс сбора пожертвований закончился и подносы унесли, Фальконер, уже без желтого пиджака, засветил свою сияющую улыбку на полную мощность. Его рубашка прилипла к спине и обширному животу.

- Люди, - сказал он, - может быть, вы пришли сюда не только послушать мою проповедь. Может, у вас есть другие причины для встречи со мной. Сейчас я хочу представить вам того, кто действительно близок моему сердцу. Вы могли слышать об этом юноше. Это мой сын... Маленький Уэйн Фальконер!

Раздались громкие возгласы и аплодисменты, и маленькая фигурка в ярко-желтом костюме вбежав по ступеням на платформу бросилась в объятия отца. Евангелист, улыбаясь, взял его на руки и высоко поднял. Билли вытянул шею, чтобы лучше видеть. Маленький мальчик на руках у Фальконера обладал густой кудрявой рыжей шевелюрой, а его улыбка была еще более ослепительной, чем у отца. Глядя на него, пока все вокруг кричали и аплодировали, Билли неожиданно почувствовал странное потягивание под ложечкой. Взгляд мальчика обвел толпу и определенно задержался на несколько секунд на Билли. Билли ощутил неожиданный порыв подбежать к платформе и коснуться этого мальчика.

- Уэйн, - спросил евангелист, - ты ощущаешь Присутствие в этой палатке?

Наступила тишина.

- Да, папа, - ответил маленький мальчик в микрофон.

- Не просит ли тебя Присутствие совершить чудеса?

- Да, папа, просит.

- Чудеса! - крикнул Фальконер собравшимся. - Вы не ослышались! Господь счел возможным действовать через моего сына! Этот мальчик имеет в себе такую силу, что вы будете потрясены! - Он поднял мальчика еще выше, и Уэйн снова улыбнулся, а Билли снова почувствовал позыв проситься к мальчику. - Нуждается ли кто-нибудь в этом зале в исцелении?

- Да! - ответил многоголосый хор. Рамона заметила, что молодая женщина с умирающим ребенком - иссиня-черный кокон корчился, выпуская маслянистые щупальца - со слезами на глазах подняла обе руки. Ребенок обнял ее за шею, а отец гладил его по головке и что-то шептал.

- Уэйн, Присутствие будет сегодня действовать через тебя?

Глаза маленького мальчика загорелись внутренним огнем. Он утвердительно кивнул головой.

Фальконер поставил сына на пол, взял микрофон и передал его Уэйну. Затем он поднял руки и закричал, обращаясь к собравшимся:

- ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В ЧУДЕСА?

Тент заполнился шумными криками, а люди начали вставать со своих мест и двигаться ближе к платформе. Воздух стал будто наэлектризован. Сидящий рядом с Билли Джон сидел в изумлении и восхищении.

Уэйн Фальконер встал в позицию боевого петуха на краю платформы. Его сжатые губы выражали решительность, однако его глаза нервно бегали по палатке.

- Кто сегодня хочет чуда? - спросил Уэйн голосом, по мощности почти равным голосу отца.

Люди стали проталкиваться вперед, многие из них плакали. Рамона видела, как пара с умирающим ребенком встала в очередь, которая образовалась в проходе.

- Подходите! - кричал Уэйн. - Не бойтесь!

Он оглянулся на отца, а затем протянул руку к первому в очереди, пожилому мужчине в красной рубашке.

- Пусть Бог сотворит чудо!

Мужчина вцепился в руку Уэйна.

- В чем твоя болезнь, брат? - спросил Уэйн и поднес микрофон к губам старика.

- У меня болит желудок... мои конечности, о Господи, они все время горят огнем, и я не могу спать... Я болен...

Уэйн положил ладонь на коричневый морщинистый лоб мужчины и крепко закрыл глаза.

- Сатана вызвал сии страдания, потому что люди с Богом в душе не болеют! - Он сжал голову мужчины своей маленькой рукой. - Изыди прочь, Сатана боли и болезни! Я приказываю тебе, изыди... прочь!

Он задрожал, как осиновый лист, а у мужчины подкосились ноги. Швейцар хотел помочь ему подняться, но он уже плясал подбоченясь с широкой улыбкой на лице.

- Иди с Богом! - крикнул Уэйн.

Очередь тех, у кого болели колени, ухудшился слух, затруднялось дыхание, двинулась вперед. Уэйн вылечил их всех, приказывая бесам плохих коленей, плохого слуха, затрудненного дыхания пойти прочь. Стоящий за ним Фальконер гордо улыбался и приглашал желающих вставать в очередь.

Рамона увидела, что пара с ребенком достигла платформы. Уэйн поднес микрофон к губам женщины.

- Джонни такой слабый, - произнесла она прерывающимся голосом. Доктора говорят, что у него что-то не в порядке с кровью, - она безнадежно всхлипнула. - Милостивый боже, мы бедные грешники и можем позволить себе только одного ребенка поскольку больше нам не прокормить. Бог карает меня, потому что я продала нашего малыша человеку в Файете...

Уэйн взял мальчика за голову, и тот стал тихонько плакать.

- У этого мальчика в крови Сатана! Я приказываю тебе, Сатана, изыди прочь! - Малыш дернулся и завыл. - Ему не нужен больше доктор! Он исцелился!

Рамона взяла Билли за руку, и трепеща, крепко ее сжала. Черная аура вокруг ребенка стала гуще и сильнее. Родители, смеясь и плача, обнимали свое чадо, а аура продолжала распухать. Рамона взглянула на Уэйна Фальконера округлившимися глазами.

- Нет, - прошептала она. - Это все неправда...

К своему ужасу она увидела у платформы пожилую женщину, которая покачиваясь опиралась на палочку. В нее тоже вцепилась черная аура. Женщина говорила в микрофон о болях в сердце и о том, что она принимает лекарства, но ей нужно чудо.

- Выбрось эти лекарства, женщина! - проскрипел Уэйн, когда швейцар помогал женщине отойти от платформы. - Ты излечилась, они не нужны тебе!

Вокруг нее пульсировала черная аура.

- Нет! - произнесла Рамона и начала подниматься со своего места. Это не...

Но тут Билли вырвал свою руку и побежал по проходу.

- Билли! - закричала Рамона, но на ее руку легла рука Билла.

- Оставь его! - сказал он. - Он знает, что делает... в конце концов!

Когда Билли добрался до платформы, улыбающийся швейцар поднял его, чтобы ему было удобнее говорить в микрофон. Вблизи глаза молодого - одного возраста с Билли - евангелиста блестели как голубые кусочки льда. Уэйн протянул руку, чтобы коснуться Билли, но его рука застыла на полпути, улыбка стала сползать с его лица, а в глазах промелькнула нерешительность. Билли почувствовал, как волосы на задней стороне шеи у него встают дыбом.

- Грех! - взвыл Билли. Внезапно, не в силах больше сдерживаться, он заплакал. - Я грешен, я нахожусь в темном месте и нуждаюсь в исповеди!

Уэйн немного подождал, а затем снова протянул руку к Билли. Вдруг он задрожал, а его рука сжалась в кулак. Он отступил от края платформы, а его отец быстро заслонил его и взял у него микрофон.

- Исповедуйся, сын мой, - помог Фальконер Билли и поднес к его губам микрофон.

- Я забрел в темное место! - Его испугала громкость собственного голоса, выходящего из динамиков, а затем он увидел, что Уэйн Фальконер и все окружающие неотрывно смотрят на него. - Я... Я видел Зло! Это было в подвале, и...

Рамона внезапно вскочила со своего места.

- ...оно вылезло из кучи угля, и оно... оно выглядело как Вилл Букер, но его лицо было таким белым, что сквозь него можно было видеть! - Слезы текли по щекам Билли. - Оно говорило со мной... и просило меня сказать людям... где оно находится...

- Билли! - закричал Джон, нарушив гробовую тишину. Он стоял, сжав в руках спинку стула, расположенного перед ним, и его лицо исказилось от боли.

- Я грешен в том, что пошел в темное место! - плакал Билли. Он хотел взять Фальконера за руку, но глаза евангелиста забегали туда-сюда. Фальконер почувствовал назревающий взрыв и видел ядовитые взгляды окружающих.

И вот, в дальнем конце палатки раздался возглас:

- Демон!

Еще один мужчина - Джон узнал голос Ральфа Лейтона - закричал:

- Мальчишка проклят, как его мать! Мы все это знаем, правильно?

- У него внутри темное семя!

- Как его мать, готорнская ведьма!

Палатка взорвалась безобразными криками. Билли на платформе почувствовал, что на него обрушилась волна ненависти и страха, и он встал, ошеломленный.

- Он детеныш колдуньи! - кричал Лейтон из глубины палатки. - Его мать - Рамона Крикмор, и им здесь не место!

Лицо Дж.Дж.Фальконера покрылось потом. Он чувствовал настроение толпы и уже знал, что ему следовало предпринять. Он схватил Билли за шиворот.

- Демон, вы говорите? Этот мальчик и его мать - отродья Сатаны?

При упоминании имени Рамоны Крикмор внутри него зазвенел сигнал тревоги: Рамона Крикмор, колдунья Готорнской Долины, женщина, предположительно разговаривающая с мертвыми и ткущая злые чары. А это ее сын? Шоу достигло наивысшей точки.

- Сегодня мы вытянем Дьявола из этого мальчика! Дадим Старому Козлу пинка под зад и...

Наступила полная тишина. По проходу, не глядя ни направо, ни налево, шла Рамона Крикмор. Дойдя до платформы, она произнесла тихим повелительным голосом:

- Уберите руки от моего сына.

Фальконер разжал хватку, его глаза сузились.

Рамона помогла Билли спуститься. За Фальконером она увидела испуганное лицо Уэйна, и внутри нее все перевернулось. Она повернулась лицом к толпе.

- Вы, испуганные бараны, - сказала она голосом, проникшим во все углы палатки, - никто сегодня здесь не излечился! Людям, которые думали, что они больны, сказали, что они здоровы, каковыми на самом деле и были, а вот те, кто действительно нуждались в помощи, теперь обречены из-за ложной надежды! - ее сердце разрывалось. - То, что здесь делают эти двое, равносильно убийству!

- Заткни свою пасть! - раздался женский голос. Это кричала молодая мать, все еще прижимающая к себе своего ребенка.

Рамона развернулась к Фальконеру.

- Убийству, - проговорила она сверкая глазами, - потому что в глубине души вы знаете, что все это ложь.

Она взглянула на дрожащего мальчика, который снова попался ей на глаза.

- Знаешь ли ты, что такое Неискупимый Грех? - заревел евангелист. Видеть Мощь Господа и называть ее Работой Дьявола! Ты потеряна для Бога, женщина! - В толпе зазвучали одобрительные восклицания. - Ты потеряна!

Пока швейцары выпроваживали их из палатки, Билли оглянулся и за мужчиной в желтом костюме увидел неподвижно стоящего с полуоткрытым ртом мальчика в желтом. Их взгляды встретились, и Билли почувствовал праведный гнев, горечь и страсть, исходящие от мальчика.

Потом они оказались на поле, и швейцары предупредили их, чтобы они не смели снова заходить в палатку.

Они подождали десять минут, но Джон так и не вышел. Собрание запело громкими голосами. Билли чувствовал, как его мать дрожала при каждом раскате голоса Фальконера. Она взяла сына за руку, и они двинулись в темноте по направлению к дому.

13

- Билли, сынок, проснись! Проснись!

Он сел в темноте на кровати и стал тереть глаза. Спустя некоторое время он разглядел неясные очертания фигуры, стоящей рядом, и узнал голос отца. Билли уговорил себя заснуть несколькими часами раньше, когда мама сказала ему, что отец сердится на них и может не прийти домой. Билли удивился и не мог понять, что было не так. Сила этого юного евангелиста вытянула его на подмостки, но когда он начал исповедь, все пошло кувырком. Ну, теперь по крайней мере папа вернулся домой.

- Прости, - сказал Билли. - Я не хотел...

- Шшшшшш. Нам надо вести себя тихо. Мы не хотим чтобы нас слышала мама, да?

- А почему нет?

- Потому что она спит, - ответил Джон. - Мы не хотим ее разбудить. Пусть это останется между нами, мужчинами. Я хочу, чтобы ты одел ботинки. Нет, не переодевайся, сойдет и пижама. Я хочу тебе что-то показать. Пошли быстрее, но тихо.

Голос отца звучал немного грубо, но Билли, занятый ботинками, этого не заметил.

- Пошли, - сказал Джон. - Мы немного прогуляемся. Ты и я.

- Я включу свет?

- Открой папе входную дверь и не забывай о тишине.

Во влажной тьме ночи стрекотали сверчки. Билли следовал за смутно видимым силуэтом отца. Они пошли по дороге по направлению к шоссе. Когда Билли попытался взять отца за руку, то тот отшатнулся и прибавил шагу. Он все еще злится на меня, подумал Билли.

- Я что-нибудь сделал не так? - задал Билли вопрос, который задавал матери в течение всей дороги до дома. - Я хотел исповедаться в своем грехе, как советовал тот проповедник.

- Ты поступил правильно, - Джон замедлил шаг. Теперь они шли по обочине шоссе в направлении, противоположном Готорну. - Очень правильно.

- Но тогда почему все будто с цепи сорвались? - его папа почему-то был чуточку выше, чем обычно. - Почему ты не поехал домой вместе с нами?

- У меня были на то причины.

Они прошли еще немного. На ночном небе сияли россыпи звезд. Билли все еще окончательно не проснулся, и он не мог понять, куда это отец взял его. Джон теперь шел на два шага впереди Билли и чуть-чуть ближе к дороге.

- Папа, - сказал Билли, - когда тот мальчишка поглядел на меня, я... почувствовал внутри себя что-то странное.

- Странное? Как что?

- Я не знаю. Я думал об этом всю дорогу домой, и сказал об этом маме тоже. Это было очень похоже на то, когда я ходил в дом Букеров. На самом деле я этого не хотел, но чувствовал, что должен... Почему так, папа?

- Не знаю.

- Мама говорит, что это потому, что он обладает, - Билли запнулся, пытаясь произнести незнакомое сочетание слов, - Божьим даром. Чем-то в этом роде.

Джон некоторое время молчал, а затем внезапно остановился и стал всматриваться в темноту. Билли не помнил, чтобы он видел его таким большим.

- Давай перейдем здесь дорогу, - тихо предложил Джон. - То, что я хочу тебе показать, находится на той стороне.

- Да, сэр.

Билли двинулся следом за отцом. Его глаза начали закрываться и он зевнул.

Бетонное покрытие шоссе задрожало у него под ногами.

Из-за закрытого деревьями поворота в тридцати футах от Билли выскочил огромный трейлер с прицепом, ослепив мальчика фарами, оглушив шумом двигателя и задушив выхлопными газами.

Билли, находившийся на середине шоссе, был ослеплен и испуган. Его ноги налились свинцом, и он увидел впереди себя тень отца.

Только это уже был не Джон Крикмор. Это был какой-то огромный массивный зверь - семифутовый неуклюжий монстр. Голова зверя крутилась как на шарнире, глубоко посаженные глаза светились темно-красным светом; Билли он показался похожим на дикого вепря. Монстр усмехнулся и исчез в темноте в стороне от приближающихся фар.

Водитель, не спавший почти сутки, только краем глаза заметил что-то темное рядом с грузовиком, а затем увидел маленького мальчика в пижаме, стоящего как приклеенный посреди шоссе. Крикнув, он ударил по тормозам и начал лихорадочно выворачивать руль.

- Билли! - раздался вдали голос Рамоны.

Его чистота вывела Билли из ступора; он прыгнул по направлению к кювету, потеряв один ботинок, и скатился в канаву в тот момент, когда колеса грузовика пронеслись в нескольких дюймах от него. Он почувствовал, как ему в бок ударила горячая струя выхлопных газов, а затем уткнулся лицом в грязь и траву.

Грузовик со скрипом остановился, оставив после себя пятидесятифутовый тормозной путь.

- Ты, придурок маленький, - закричал шофер. - Какого черта ты здесь торчал?

Билли не ответил. Он так и лежал в канаве, трясясь, пока его не нашла мать.

- Это был папа, - безнадежно прошептал он не обращая внимания на водителя, продолжавшего кричать. - Это был папа, но это был не папа. Он хотел, чтобы я умер. Он хотел покончить со мной!

Рамона обняла его и сказала водителю, что тот может ехать. "Боже милостивый! - подумала она. - Неужели это уже началось?" Она вглядывалась в темноту и знала, как может сохранить сыну жизнь.

14

Наступил вечер, а Джон все не возвращался. Рамона сидела как обычно на террасе, работая над очередным рукоделием и высматривая на шоссе машину Джона. Воспоминание о том, что произошло прошлой ночью, все еще заставляло ее содрогаться от ужаса. Оно было в их доме, она была уверена, а она даже не слышала его! Оно обмануло Билли, пыталось убить его.

Она чувствовала подводное течение зла в долине, которое двигалось подобно илу на дне реки. Оно было в доме Букеров в ту кошмарную ночь; оно было в глазах Джона, когда он однажды ночью вернулся домой, пропахший дегтем; и оно было на проповеди, надрывая живот от смеха, слыша, как больным говорили, что в них был Сатана, и что теперь они могут выбросить свои лекарства. Идея о том, что болеют только грешники, казалась Рамоне нелепой, и тем не менее эти двое - Фальконер и мальчик - извлекали выгоду из этого бесчеловечного утверждения.

С самого начала, как только она увидела на танцах этого рыжеволосого юношу и ее сердце громко застучало, а голова закружилась, она считала, что он должен знать о ней все. Мать Рамоны была того же мнения, и Рамона несколько раз пыталась сделать это, но Джон, похоже, не желал ничего слушать. Конечно, после того, как они поженились, он все узнал. Как она могла скрыть это от него? В маленьких деревушках, разбросанных по всей Алабаме, жило так много людей, слышавших рассказы о ее матери, Ребекке. Первые несколько лет после женитьбы Джон был спокойным, добрым, любящим... а затем все изменилось.

Рамона вспомнила тот день, более тринадцати лет назад, когда ее приехал повидать мужчина по имени Хэнк Кротти из Саллиджента, и удивленный Джон впустил его. Кротти сказал, что сначала он обратился к Ребекке Фейрмаунтейн, но старуха отослала его к Рамоне, попросив передать: "Теперь твой ход".

Ее Неисповедимый Путь звал ее; как же она могла отказаться?

Два месяца назад брат Кротти погиб на охоте в результате несчастного случая. Но - тут лицо Кротти стало чернеть от отчаяния, а лицо Джона бледнеть - призрак покойника пытается вернуться домой, к жене и детям.

Глубокой ночью что-то стучит в дверь пытаясь войти. Из глаз Кротти полились слезы, и сквозь них он стал умолять о помощи.

Вот так Джон и узнал о наследии Рамоны: индейская кровь имела силу давать мертвым покой.

Она прождала одна в доме под Саллиджентом два дня, пока не появился призрак. Сначала это был слабый серо-голубой огонек между деревьев, который по мере приближения к дому приобретал туманные голубоватые очертания мужской фигуры. В конце концов он принял вид мужчины в маскировочном охотничьем костюме, прижимающего руки к ране на животе. Рамона встала между призраком и домом, и тот остановился, продолжая мерцать в темноте; Рамона почувствовала его смущение и страдание. Это была сущность человеческого существа, отчаянно пытающаяся вцепиться в уходящую жизнь, не понимая, что она может покончить со страданиями и болью и перейти в другое, лучшее место. Мать научила Рамону, что ей следует делать, и она стала мягко разговаривать с призраком, называя его по имени, притягивая его к себе силой воли. Он дрожал, как маленький ребенок, видящий впереди освещенную дверь, но боящийся дойти до нее по темному коридору. Этой дверью для него была Рамона, и она должна была принять на себя весь его страх и земные эмоции, чтобы он мог уйти не обремененный ими.

Наконец, после долгих попыток объяснить призраку, что он не может больше существовать в этом мире, он скользнул к ней, как будто хотел упасть в ее объятия. Дикая боль его страданий качнула ее назад. Она чувствовала рану в животе, чувствовала страшное по силе стремление прикоснуться к жене и детям, почувствовала сотни других эмоций, которые должны остаться внутри нее.

В следующее мгновение она уже была в одиночестве, лежа на земле и всхлипывая от ужаса. Призрак исчез, сбросив свою боль как старую кожу.

Боль оставалась с ней еще долгое время. Во многих кошмарах ей снилась рана в животе. Потом от ее матери пришла посылка, в которой находился набор для рукоделия и записка: "Я слышала, что ты совершила огромное добро. Я горжусь тобой. Но это не последний раз. Помнишь, я говорила тебе, что если ты сделаешь это, то ты должна научиться управлять чувствами, которые остались внутри тебя? Я вспомнила, что будучи маленькой девочкой, ты любила вышивать. Сделай для меня красивую картину. Я люблю тебя". В конце концов Джон позволил себе снова прикоснуться к ней. Но затем пришел еще один проситель, за ним еще один... и Джон превратился в испуганную ледышку. Последние несколько лет она внимательно наблюдала за Билли. У него случился первый, тоже чрезвычайно сильный, контакт с призраком, который очень нуждался в его помощи. Она надеялась, что его минует возможность видеть черную ауру, сила, которая в ней самой развилась только к двадцати годам. Для Рамоны это было хуже всего: видеть, что кто-то умирает, и не иметь возможности помочь.

Рамона подняла голову и задержала дыхание. На шоссе показались огни приближающейся автомашины; автомобиль свернул и направился к их дому. Рамона встала на подгибающихся ногах и схватилась за подпорку террасы. Это был темно-синий "Понтиак" шерифа Бромли.

Машина остановилась, и из нее вылез Бромли.

- Добрый вечер, миссис Крикмор, - поздоровался он, растягивая слова, и двинулся в направлении террасы. Шериф был крупным мужчиной с большими квадратными челюстями и плоским, как у боксера, носом; он был одет в рыжевато-коричневую рубаху и такого же цвета брюки, над ремнем которых слегка нависал его живот. На голове у него была шляпа. Единственной уступкой профессии был форменный ремень с притороченным к нему фонариком, наручниками и "Спешиал" тридцать восьмого калибра.

Распахнулась дверь в дом, и на пороге показался Билли с масляной лампой в руках, при которой он читал книгу. Он выбежал из дома, рассчитывая увидеть отца, вылезавшего из "Олдса", но увидев шерифа Бромли остановился, будто наткнувшись на кирпичную стену.

- Привет, Билли, - поздоровался шериф с легкой смущенной улыбкой. Он прочистил горло и снова обратился к Рамоне. - Я... э-э-э... был прошлой ночью на палаточной проповеди. Да там был почти весь Готорн. Я сожалею, что с вами поступили так грубо, но...

- Что-то случилось с Джоном?

- Нет, - ответил Бромли. - А разве он не здесь? - Он продел большие пальцы рук в ременные петли на брюках и некоторое время смотрел в темноту. - Нет, я не насчет Джона. Я хотел задать несколько вопросов Билли.

- Вопросов о чем?

Шериф смущенно заерзал.

- О Вилле Букере, - ответил он наконец.

- Билли, поставь лампу на стол, чтобы на нем было светлее. Ты слышал Шерифа. Ты ответишь на его вопросы правдиво?

Билли встревожено кивнул.

Бромли подошел ближе к террасе.

- Я должен тебе задать их, Билли. Это не значит, что я хочу их задавать.

- Все в порядке.

- Так... Когда ты спускался в подвал дома Букеров?

- В конце апреля. Я не собирался ходить туда, я знал, что это частная собственность, но...

- Почему ты решил туда спуститься?

- Я слышал... - Он взглянул на мать, но та сидела отвернувшись и смотрела на шоссе, предоставив Билли отдуваться самому. - Я услышал постукивание. За дверью в подвал.

- Ты был там еще после того, как ты... видел то, о чем ты говорил?

- Нет, сэр. Я не мог вернуться туда снова.

Бромли некоторое время смотрел Билли в глаза, затем вздохнул и кивнул головой.

- Я тебе верю, мальчик. А теперь могу я поговорить с твоей мамой наедине?

Билли взял свою лампу, поставил ее на плетеный столик и ушел в дом. В лесу среди деревьев мелькали светлячки, в зеленом пруду расквакались лягушки. Рамона сидела молча и ждала, пока шериф заговорит.

- После того, как Дейв Букер убил их, - начал шериф усталым отрешенным голосом, - он запихнул тело Джули-Энн под кровать, а тело Кэти запер в шкафу. Это... было похоже на то, что он хотел избавиться от них, или притвориться, что ничего не произошло. Мы в поисках Вилла обыскали весь дом, искали в лесу, под террасой, во всех мыслимых местах. Мы искали кости в печке, опускали водолаза в колодец рядом с домом, даже протралили озеро Симмес. Мы искали и в этой угольной куче тоже... но мы никогда не искали в земле под ней, - он снял шляпу и почесал затылок. - Там-то и находилось тело Вилла все это время, в мешке. Похоже, что его забили насмерть чем-то вроде лопаты, у него были переломаны все кости. Да, это сраное дело чертовски... Простите мой плохой французский. - Он снова водрузил шляпу на голову. - Линк Паттерсон, Кейл Джойнер и я нашли Вилла сегодня утром. Я повстречал на своем веку много паршивых случаев, но этот... - Он неожиданно подался вперед и схватился за подпорку террасы так, что у него побелели костяшки пальцев. - Миссис Крикмор, - произнес он хрипло, будто борясь с эмоциями, которые, по его мнению, шериф не мог показывать. - Я весьма сожалею о том, что случилось с вами вчера ночью. Я наверное... должен был что-нибудь предпринять...

- Не было необходимости.

- Вы... знаете, что про вас рассказывают, правда? Я тоже слышал эти рассказы, но никогда не придавал им значения, - его губы с трудом складывались произнося малопонятные слова. - Так это правда?

Рамона не ответила. Она знала, что он отчаянно хочет понять, узнать ее секреты, и на мгновение ей захотелось довериться ему, потому что может быть - только может быть - внутри этого медвежьего вида человека тлеет искра его собственного Неисповедимого Пути. Но потом мгновение прошло, и она поняла, что больше не доверится ни одному человеку в Готорне.

- Я не верю в духов! - негодующе произнес шериф. - Это... сказки для дураков! Но ответьте мне только на один вопрос: как Билли узнал, что Вилл Букер находится под угольной кучей?

Последовала долгая пауза, во время которой тишину нарушало только кваканье лягушек и стрекотание сверчков. Наконец Бромли произнес:

- Потому что он такой же, как вы, так?

Рамона слегка приподняла подбородок.

- Да, - ответила она. - Как я.

- Но он всего лишь маленький мальчик! Во что... во что же превратится его жизнь, если он обречен видеть духов и... Бог знает кого еще!

- У вас к нам все, шериф?

Бромли неуверенно замигал, чувствуя, как из ее глаз изливается огромная сила.

- Да... за исключением одной вещи. Джимми Джед Фальконер очень уважаемый и любимый в нашем округе человек, а его сын настоящий чудотворец. После того, как вы вскочили и стали кричать "Убийца", вам вряд ли избежать сети сплетен, которая на вас будет накинута.

- Сплетни? Это когда о ком-то говорят неправду? Тогда мне нечего беспокоиться, не так ли? Это он сам или кто-нибудь из его "Крестового похода" просил вас сказать мне это?

- Может, да, может, нет. Просто прислушайтесь к моим словам. Вот теперь у меня все. - Он пошел к своему автомобилю, но, открыв дверь, помедлил. - Вы понимаете, что у Билли жизнь здесь уже никогда не будет идти по-старому?

Он сел в автомобиль и поехал по направлению к шоссе.

Рамона подождала, пока автомобиль шерифа скрылся из виду, а затем взяла лампу и ушла в дом. Билли сидел на отцовском стуле, а на столе перед ним стояла лампа и лежала "Тайна пропавших друзей". Она поняла, что он должен был слышать каждое слово, произнесенное на террасе.

- Шериф Бромли нашел Вилла, - сказал Билли.

- Да.

- Но как же это мог быть Вилл, если Вилл уже умер?

- Я не думаю, что это был Вилл, которого ты знал, Билли. Я думаю, это была... какая-то часть Вилла, одинокая и испуганная, и она ждала от тебя помощи.

Билли задумался двигая челюстями.

- А я мог ему помочь, мама?

- Я не знаю, но думаю, что смог бы; я думаю, что он не хотел, чтобы его оставили лежать одного в подвале. Кому охота просыпаться в темноте, где вокруг нет ни единой души?

Билли долго обдумывал свой следующий вопрос, и наконец с трудом выдавил его из себя.

- Вилл попал в Рай или в Ад?

- Я думаю... он уже провел достаточно времени в аду, да?

- Да.

- Пойду приготовлю ужин, - сказала Рамона и погладила мальчика по щеке. После вчерашней ночи из его глаз исчезла веселость, но остались невысказанные вопросы. - Я подогрею овощной суп и организую кукурузные лепешки, подойдет?

- А папа не вернется домой?

- Вернется, рано или поздно. Но сейчас он испуган. Ты понимаешь, что не каждый мог видеть то, что осталось от Вилла Букера, и очень немногие могли помочь ему, как ты?

- Я не знаю, - неуверенно ответил Билли. Его лицо состояло из лоскутиков оранжевого света и черных теней.

- Как бы я хотела тебе помочь во всем этом, - тихо произнесла она. Очень хочу, но есть вещи, которые ты должен понять сам. Но может быть... может быть, тебе сможет помочь твоя бабуля, потому что есть много вещей которые я сама не понимаю...

- Бабуля мне поможет? Как?

- Она начнет с самого начала. Она сможет переформировать тебя, также, как она формирует куски глины на гончарном круге. Она сформировала меня много лет назад, а ее папа сформировал ее. Твоя бабуля сможет научить тебя тому, чему я не смогу.

Он минуту поразмышлял над услышанным, нахмурив брови. Ему нравилось место, где жила бабушка - белый домик на трех акрах заросшей лесом земли с достаточным количеством извилистых тропинок - но что скажет отец?

- Когда мы поедем? - спросил он.

- Почему бы не завтра утром? Мы сядем в автобус около продовольственного магазина и к полудню будем на месте. Но мы поедем только в том случае, если ты этого захочешь.

- А чему я должен научиться?

- Особым вещам, - ответила Рамона. - Вещам, которым ты нигде больше не научишься. Некоторые из них будут легкими и веселыми, а некоторые... не будут; кое-что может даже причинить тебе боль. Ты стоишь на грани между мальчиком и мужчиной, Билли, и может быть некоторые вещи ты лучше поймешь этим летом, чем следующим.

Темное мерцание глаз Рамоны одновременно и тревожило Билли, и возбуждало его любопытство; это было все равно, что видеть что-то блестящее в дальнем уголке леса, который ты не осмелился пока исследовать.

- Хорошо, я поеду, - решил он.

- Тогда тебе нужно собрать кое-что из одежды, поскольку мы вероятно задержимся у бабушки на некоторое время. Возьми из своего стола нижнее белье и носки, а я пока соберу свои вещи. А потом мы поужинаем. Хорошо?

При свете лампы Билли открыл ящики своего стола и достал оттуда несколько пар трусов и маек и положил их на кровать. За ними последовали носки, футболки и - его любимые - подтяжки а ля "Одинокий странник". Его куртки и джинсы лежали в мамином гардеробе, и он решил взять их позже. Он залез под кровать и вытащил оттуда большой бумажный пакет; в нем лежала коробка из-под сигар "Датч Мастерс", найденная Билли на обочине прошлым летом, в которой хранились сокровища Билли.

Он решил использовать пакет для того, чтобы сложить туда свои вещи, а пока сел на кровать, положил на колени сигарную коробку, все еще хранящую легкий запах табака, и открыл крышку.

Внутри лежало несколько зеленых "кошачьих глаз", гладкие коричневые гальки, камень со смутным отпечатком листа древнего растения, йо-йо, который свистел, двадцать пять вкладышей от жевательной резинки с изображенными на них кровопролитными битвами времен Гражданской войны, и...

Билли наклонил коробку к свету. Он глядел на содержимое коробки, и его глаза медленно расширились; затем он выкрутил фитиль у лампы, потому что внезапно ему показалось, что в комнате очень темно.

Полузасыпанный вкладышами, блестя в оранжевом свете лампы, в коробке лежал маленький кусочек угля. Я его не клал сюда, подумал Билли. Или клал? Он не помнил; нет, нет, он был уверен, что не клал. На первый взгляд он выглядел как обычный кусок угля, но по мере того, как Билли глядел на него, в его памяти всплывало во всех деталях лицо Вилла Букера, и он вспомнил о том прекрасном времени, которое они проводили вместе. Он взял уголь и поднес поближе к глазам, изучая его острые грани.

Он не знал, как сюда попал этот кусочек, но понял, что на то есть причина. Вилл мертв, да, Билли знал это, но что-то от мальчика жило в памяти Билли; а если вы помните - на самом деле помните, подумал Билли то тогда вы можете остановить время, и никто никогда не умрет. Он медленно сжал уголь в кулаке, и ощущение тепла разлилось от его ладони к локтю.

Он мысленно вернулся к прошлой ночи и нахмурился, припомнив, как на него смотрел этот молодой евангелист, Уэйн Фальконер. Он не понял, почему его мать назвала их целительство "сродни убийству", но понял, что она ощутила что-то странное по поводу них, как и он сам, что-то, что он не мог до конца уяснить.

Билли прислушался к ночным звукам, окружающим дом в надежде услышать шум папиного автомобиля, но ничего не услышал. Вдруг без предупреждения в его сознании всплыл образ зверя в свете фар автомобиля. Билли содрогнулся, положил кусочек угля назад в сигарную коробку и начал складывать вещи в пакет, готовясь к завтрашнему отъезду.

15

Джимми Джед Фальконер проснулся в голубом предрассветном свете, разбуженный лаем Тоби на лугу. Он немного полежал рядом со спящей женой, красавицей-блондинкой Камиллой, прислушиваясь к лаю Тоби. Гоняет кроликов, размышлял он, слыша, как лай удаляется в направлении леса. При мысли о собаке он естественным образом перескочил на мысль о чуде.

Это случилось в один из апрельских дней. Кемми мыла на кухне тарелки, когда услышала крик Уэйна и выбежала из дома, чтобы посмотреть, что произошло. Уэйн бежал к ней, держа в руках окровавленный мешок собачьей плоти, а из его рта раздавались невнятные крики. Он споткнулся и упал, а когда Кемми подбежала к нему, то увидела, что Тоби почти мертв; из его развороченной груди вырывалось слабое дыхание. Мускулистое тело большой собаки представляло собой месиво из мяса и раскрошенных костей, ее голова была повернута под неестественным углом, из ушей шла кровь.

- Его сбил грузовик, мама! - кричал Уэйн. - Я видел, как это случилось! Позови кого-нибудь помочь Тоби!

Но Кемми не знала, что делать, а вид крови вызвал у нее отвращение. Ошеломленная, она отступила назад, и тогда ее сын, по поцарапанному, пыльному лицу которого текли слезы, пронзительно закричал "ПОЗОВИ КОГО-НИБУДЬ!" голосом, который потряс ее до глубины души. Она побежала к телефону, чтобы позвонить Джимми Джеду в Бирмингем, где у него была деловая встреча, но она знала, что Тоби осталось жить несколько минут. У входной двери она оглянулась и увидела, что Уэйн в измазанных кровью и грязью новых джинсах наклонился над собакой.

Она только успела связаться с телефонисткой, как вдруг Уэйн издал леденящий душу вопль "Тоооообиииии!" Кемми бросила трубку, и от страха волосы у нее на голове встали дыбом. Она хотела успокоить Уэйна, но остановилась на террасе, увидев, что Уэйн поднял Тоби, чуть снова не упал, а затем медленно, поднимая ботинками пыль, двинулся к ней.

Он улыбался. От уха до уха. Его глаза были заплаканные и распухшие, но они горели огнем, который Кемми никогда раньше не замечала. Она почувствовала, что сползает по перилам террасы.

- Теперь Тоби лучше... - произнес Уэйн хриплым голосом.

Он положил Тоби на пол, и Кемми чуть не упала в обморок. Кости собаки были вправлены так, будто этим занимался ненормальный ученый... или безумный ребенок. Голова пса была страшно искривлена, передние лапы вывернуты вовнутрь, а задние наружу, спина скручена и имела горб, как у верблюда. Короче, получилось что-то похожее на персонаж шоу уродцев, однако дыхание его было больше не затруднено, и хотя он не мог держаться на ногах, а его глаза были закрыты, Камилла видела, что он вне опасности. Она наконец сумела оторвать ноги от пола террасы и кое-как смогла дозвониться до Бирмингема.

Фальконер усмехнулся про себя. Он видел рентгеновские снимки, сделанные доктором Консайдайном: кости представляли собой мешанину, и, переплетаясь причудливым образом, образовывали сложную головоломку, однако они были прекрасно сросшимися, и только по едва уловимым признакам можно было определить, что они были сломаны или раздроблены. Ветеринар был искренне поражен состоянием Тоби, говоря Фальконеру, что данный случай необъясним для науки... совершенно необъясним. Движения Тоби были ограничены, поэтому конечности ему пришлось сломать и заново срастить, но уже подобающим образом. Что же касается верблюжьей спины и криво посаженной головы, то к этому пес почти уже приспособился и снова мог подобно молнии носиться по лугам Фальконера. После этого случая в голове Фальконера все время стоял один и тот же вопрос: если он сумел излечить ЖИВОТНОЕ, то что же он сможет сделать с ЧЕЛОВЕКОМ?

Ответ пришел в виде голубого побитого форда-пикапа, в котором сидели мужчина с хмурым лицом, женщина и маленькая девочка с кукольным личиком. Их фамилия была Гнатт, а жили они на другом конце Файета. От одного из своих друзей они услышали рассказ о сыне Дж.Дж.Фальконера, а тот в свою очередь слышал об этом из уст соответствующего ветеринара. Их маленькая девочка не могла ходить; ее отец сказал Фальконеру, что "ее ножки уснули и не хотят просыпаться".

Фальконер поднялся наверх в комнату Уэйна, где с потолка свисали модели аэропланов. Мальчик, сидя за столом, терпеливо склеивал фюзеляж "Ревелла Р-38". Фальконер присел на стул и с минуту понаблюдал за его работой. Мальчик был мастер на все руки и ему нравились аэропланы.

- Внизу кое-кто хочет видеть тебя, - наконец сказал евангелист.

- Кто, папа?

- Мужчина, женщина и их маленькая дочка. Ей семь лет, и ее зовут Черил. Ты знаешь, почему они здесь?

Он отрицательно покачал головой осторожно приклеивая на место крыло.

- Потому что узнали, как ты вылечил Тоби. Помнишь, ты рассказывал мне, что когда ты увидел, что Тоби умирает, твое сердце заболело так, что ты подумал, будто оно взорвется, а затем ты почувствовал, что должен дотронуться до Тоби и захотел больше всего на свете, чтобы он выздоровел?

Уэйн отложил свою работу и удивленно поглядел на отца ярко-голубыми глазами.

- Да, сэр.

- Ты еще говорил, что думал только о том, чтобы кости Тоби снова срослись вместе, и что твои руки дрожали, а там, где ты ими касался Тоби, кости двигались сами собой?

Уэйн кивнул.

Фальконер очень осторожно взял сына за плечи.

- Черил и ее родители приехали сюда за твоей помощью. У нее заснули ноги, и их нужно вылечить.

Уэйн выглядел изумленным.

- Она попала под машину?

- Нет. Я думаю, что это из-за нервов. Но ей нужно... то, что ты сделал до этого, излечив Тоби. Как ты думаешь, сможешь ты это повторить?

- Я не знаю. Это... это другое дело. Может быть, я больше никогда этого не смогу, может быть, я все израсходовал на Тоби, потому что очень хотел его вылечить. Из-за этого мое сердце так болит, папа...

- Да, я знаю. Но не становится ли тебе от этого вместе с тем лучше? Не вдохновляет ли это тебя, не слышишь ли ты при этом голос Бога и не чувствуешь ли ты Его Силу внутри себя?

- Возможно, но...

- Ты целитель, сынок. Живой чудодейственный целитель! - он обнял сына одной рукой. - В тебе есть сила, которая дана тебе для вполне определенной цели. Черил и ее родители ждут внизу. Что мне им сказать?

- Я... Я сделал это, потому что очень любил Тоби. А эту девочку я даже не знаю!

Фальконер наклонился к нему и понизил голос.

- Сделай это, потому что любишь меня.

Отец Черил Гнатт положил ее на бок на простыню, постеленную на обеденном столе. Маленькая девочка задрожала и схватилась за руку матери, когда Уэйн склонился над ней не зная, что предпринять. Фальконер ободряюще кивнул головой; Кемми, переутомленная происходящим, вышла из дома и уселась на ступеньках террасы, дожидаясь окончания процедуры. Когда Уэйн наконец коснулся ноги девочки, он закрыл глаза, в его висках застучала кровь, и он принялся растирать круглые колени Черил. Девочка глядела в потолок и что-то тихо шептала.

Это продолжалось около часа, пока лицо Уэйна не стало блестящим от пота, а руки не перестали слушаться его. Родители Черил, не говоря ни слова, подняли девочку и отнесли ее в грузовик. Уэйн стоял на террасе, пока грузовик не скрылся вдали с поникшими от поражения плечами; когда он встретился глазами с отцовским взглядом, то из его груди вырвалось рыдание, и он убежал наверх в свою комнату.

Фальконер вернулся в свой уставленный книжными шкафами кабинет, закрыл двойную, обитую дубом дверь и сел за письменный стол, смотря перед собой невидящим взглядом. Затем он решил для восстановления равновесия духа обратиться к Библии, каждая страница которой была для него откровением. Он обнаружил, что открыл тринадцатую главу Евангелия от Матфея на речи Христа о семенах, посеянных на каменистой почве, в сорняках, и на плодородной почве, где они дали плоды. Он медленно прочитал три страницы до того, как уловил послание. Оно оглоушило его, как удар молнии; конечно! - подумал он и на него словно нашло возбуждение. Поскольку не до всех доходит слово Божье, то почему бы не быть тому же самому и с чудесами! Если эта девочка не исцелилась, то не потому ли, что в ее родителях недостаточно веры, или они ужасные грешники, стоящие слишком далеко от света? Проблема была не в Уэйне, а либо в этой девочке, либо в ее родителях! Он уже почти собрался пойти и поговорить с Уэйном, как вдруг зазвонил телефон.

Это был мистер Гнатт, звонивший с бензоколонки "Тексако", расположенной на другом конце города. Его дочка неожиданно начала дрожать и говорить, что плохо себя чувствует, поэтому они завернули на бензоколонку. Миссис Гнатт отнесла ее в туалет, где ее вырвало. Неожиданно Черил, закричала, что чувствует, как в ее ногах течет кровь, и ее испуганная мать поставила ее на ноги. Черил сразу упала, но затем поднялась, и своими силами добралась до грузовика, где отец подхватил ее на руки и стал кричать о том, как Маленький Уэйн Фальконер исцелил его дочь.

Три дня спустя в "Крестовый поход Фальконера" пришло письмо от Гнаттов, внутри которого лежал завернутый в тонкую оберточную бумагу десятидолларовый банкнот. Спустя некоторое время телефонные звонки и письма понеслись селевым потоком, и Фальконер решил, что ему пора передать Уэйну все, что он знал о публичных выступлениях, о том, как надо управлять толпой и помещать в сердца людей любовь к Господу. Мальчик обладал врожденным талантом ко всему этому, и в последнюю минуту Фальконер добавил на плакаты, предназначенные к летнему туру палаточных проповедей, имя Уэйна.

Фальконер поднялся с постели, стараясь не разбудить Кемми, через холл прошел в комнату Уэйна и осторожно открыл дверь. Слабые лучики восходящего солнца отражались на дюжине моделей самолетов - "Б-52", пары "Хеллкетов" морского базирования, английского "Спада", "Констеллейшн" и других свисающих на нитях с потолка.

Уэйн сидел на стуле около окна. Легкий утренний ветерок колыхал занавески. За окном расстилались луга тридцатишестиакрового поместья Фальконера.

- Уэйн. - Голова мальчика резко повернулась. - Что-то ты ранехонько сегодня проснулся, а? - Фальконер вошел в комнату пригнувшись, чтобы не задеть зеленый "Спитфайр".

- Да, сэр. Мне надо кое-что обдумать.

- И это "кое-что" настолько важно, что нужно недосыпать? Ты же знаешь, что этим вечером мы должны быть в Декатуре. - Он зевнул и потянулся, предчувствуя долгую дорогу. - О чем же ты думал?

- Я думал о том, что произошло в Готорне, папа. Я думал о том мальчике и его маме.

- О? - Фальконер взъерошил рукой волосы и тяжело присел на край кровати, откуда мог видеть лицо сына. - Ты слышал, что о них говорили. Они - странные люди, а эта женщина пришла на проповедь исключительно для того, чтобы спровоцировать скандал. Но это не должно тебя интересовать.

- Правда ли, что она ведьма, как говорили? И что мальчик - демон?

- Я не знаю, но похоже, в Готорне все думают так.

Мальчик несколько секунд молча смотрел на него, а затем сказал:

- Почему же мы тогда не убили их?

Фальконер испугался.

- Ну... Уэйн, убийство противозаконно...

- Несмотря на то, что ты говорил, что законы Бога превыше законов Человека? А если эта женщина и мальчик - Зло, то им нельзя позволить жить, не так ли?

- Э-э-э... - Фальконер чувствовал себя так, будто перекувырнулся через голову. - Господь позаботится о них, Уэйн. Не беспокойся.

- Она говорила, что то, что я делал, это убийство.

- Да, она так говорила. Но это только доказывает, насколько она извращенная, не так ли? Она попыталась разрушить твою работу, и для этого она использовала этого мальчика.

- Я все делаю правильно, папа?

Вопрос прозвучал как удар грома. Фальконер заморгал.

- Что ты имеешь в виду, сынок?

- Я имею в виду... Я знаю, что этим летом излечил много людей, но... первый раз, с Тоби, я чувствовал, что что-то произошло внутри меня, как будто моя кровь вскипела и... это было похоже на то, как в детстве я воткнул вилку в розетку. Это было больно, и когда все закончилось, я еще долго чувствовал это. С тех пор ко мне никогда больше не приходило то чувство; иногда я испытывал зуд, иногда головную боль, но... не то, что в первый раз. И помнишь, на прошлой неделе в Силакауге? Того слепого? Я старался очень сильно, папа, но я не смог вернуть ему зрение. А еще там были другие, которых я даже не коснулся... может быть, собирался, но...

Уэйн замолчал, и на его лице отразилось глубокое беспокойство.

- Я думаю, что эта Крикмор заставила тебя усомниться в себе, вот что я думаю. А это как раз то, что ей нужно! Когда ты сомневаешься в себе, ты ослабляешь себя. Я тоже думал о слепом и ему подобных; возможно, что ты не можешь вылечить некоторых людей потому, что Господь желает их оставить такими, какие они есть. Или, скажем, они когда-то согрешили и отошли от Света, и поэтому, пока они не исповедуются, они не могут получить исцеления. Ни в коем случае не сомневайся в себе Уэйн, иначе демоны победят. Ты понял?

- Я... думаю, что да.

- Хорошо, - Фальконер потрепал его по плечу. - Ты будешь готов сегодня к Декатуру?

Уэйн кивнул.

- Тебя еще что-то беспокоит?

- Да, сэр. В этом мальчике есть... что-то, что меня пугает, папа. Я не знаю, что, но... когда я поглядел ему в глаза, у меня душа ушла в пятки...

Фальконер тихо хмыкнул и посмотрел в окно.

- Если ты чувствуешь страх, - ответил он, - то это потому, что ты чувствуешь в его сердце грех. Уэйн, ты стоишь на пороге большой прекрасной жизни, в которой ты встретишь много хороших людей, но тебе также будут встречаться и люди с Сатаной в душе. Ты будешь вставать против них и повергать их. Понял?

- Да, сэр.

- Хорошо. До завтрака еще пара часов. Не хочешь немного вздремнуть?

- Я попробую.

Уэйн слез со стула и забрался на постель. Отец поправил простыни и поцеловал его в лоб.

- А теперь спокойно отдыхай, дружище, - сказал Фальконер. - Я разбужу тебя к завтраку. Хорошо? - Он улыбнулся и направился к двери.

Голос Уэйна остановил его.

- Я все делаю правильно, да, папа?

- Да. Я клянусь тебе. А теперь спи. - Фальконер закрыл дверь.

Довольно долго Уэйн лежал, глядя в потолок. Ласковый ветерок раскачивал пластмассовые самолеты, и их крылья кренились, будто они лавировали между облаками. В лесу лаял Тоби. Мальчик крепко закрыл глаза.

16

На ферме Крикморов тоже вставало солнце. Рамона проснулась в шесть с небольшим, разбуженная звуком подъезжающего у дому автомобиля. Она слышала, как открылась его дверь, но не услышала хлопанья закрывающейся двери. Потом кто-то начал возиться с ключами, пытаясь отпереть входную дверь.

Рамона быстро накинула халат, зажгла лампу и пошла к входу, как вдруг дверь распахнулась и в нее ввалился ее муж. Джон широко улыбался; от него исходил резкий запах пота и самогона, а лицо было покрыто рыжей щетиной. Одежда его выглядела мятой, а на куртке отсутствовала пара пуговиц.

- Привет, родная, - поздоровался он и сделал несколько нетвердых шагов в сторону Рамоны.

- Нет.

Он остановился словно его ударили, но клоунская улыбка продолжала сиять на его лице. Глаза Джона были настолько красны, что казалось, они вот-вот взорвутся.

- Авввв, не надо так, - пробормотал Джон. - Немножко погуляли, и все. Видел Мака ван Хорна и старого Винта тоже; не поверишь: они все еще занимаются той дорогой в лесу! - Он моргнул и провел грязной рукой по лбу. - Куда, интересно, делся этот мул, после того, как меня треснули по башке? - Он засмеялся, пытаясь сфокусировать свой взгляд на Рамоне. - Почему бы тебе не пойти и не причесаться получше? Одень что-нибудь из того приятно пахнущего барахла, которое мне нравится. Тогда ты меня встретишь как настоящая жена...

- Ты грязный, - тихо ответила Рамона, - и пахнешь, как отхожее место!

- ЧЕРТОВСКИ ВЕРНО! - прогрохотал Джон с исказившимся от гнева лицом. - А ты что, ждала, что я приеду домой в веночке из роз? На проповеди ты извозила меня в дерьме, женщина, и я подумал, что немножко его нужно привести с собой домой! - Он дрожал от ярости. - Ты сделала из меня дурака, - продолжал он. - Ты опозорила мое имя! О, ты все спланировала, не так ли? Вот почему ты неожиданно согласилась пойти - потому что ты рассчитывала сделать на проповеди какую-нибудь гадость! И я не сойду с этого места, пока ты...

Он поперхнулся на полуслове увидев, что из темноты за спиной Рамоны появился Билли и остановился, глядя на них.

- Билли, - обратился к нему Джон. - Сынок. Твой папа вернулся домой. Я знаю, что выгляжу не очень, но... но со мной приключился несчастный случай, я думаю...

- Иди одевайся, - сказала Рамона Билли. - Побыстрее.

Билли замялся глядя на отца, а затем вышел собираться.

- Куда спешите?

- Я беру Билли к его бабушке.

- О!

Последовал выдох самогонных паров. Джон закачался на ногах, и комната начала медленно вращаться вокруг него. На несколько секунд у него перехватило дыхание, и он не мог произнести ни слова. А затем:

- Теперь понятно. Теперь все понятно. Хочешь забрать у меня сына после того, как я отшил тебя, да?

Он сделал шаг по направлению к Рамоне, и она увидела, как сквозь пелену опьянения в его глазах мерцает красный огонь.

- Нет, совсем не так. - Рамона стояла на своем. - Ты знаешь, почему я так поступаю...

- Так значит, ты хочешь сделать его таким же, как ты! - завизжал Джон. - Значит, ты хочешь высыпать все это... это дерьмо ему на голову! Я тебе не позволю, клянусь Господом! Я не дам тебе отнять его!

- Билл видел часть Вилла Букера, оставшуюся после его смерти, Джон. Зови это приведением, духом, даже душой. Но он видел что-то в подвале, и он должен понять, что его ждет впереди...

- Нет! - Джон отшатнулся назад, почти падая, и заслонил собой дверь. - Я не позволю, чтобы его поглотила эта ересь! Может, я согласен терпеть это от тебя, но я не позволю, НЕ ПОЗВОЛЮ - вмешивать в это мою кровь!

- Твою кровь? - тихо переспросила Рамона. - Он и моя кровь тоже. В нем есть и от тебя и от меня, но в нем сильна кровь чокто, Джон. Он следующее звено в цепи, неужели ты не видишь? Он несет этот дар...

Джон прижал ладони к ушам.

- Зло-зло-зло-зло-зло-зло-зло...

При виде этого пьяного жалкого мужчины, закрывающего собой дверь собственного дома в надежде воспрепятствовать уходу Билли, у Рамоны из глаз потекли слезы.

- Это не зло, Джон. И никогда им не было.

- Ты говоришь мне, что смерть не зло? Это твоя жизнь, Мона! Не моя и не мальчика! И в ней всегда будет смерть, призраки и демоны! - Он потряс головой, чтобы отогнать стоящий в ней шум. - О, Господи, пошли прощение ее душе! Пошли прощение моей душе за то, что я внемлю ее лжи!

В этот момент в золотой круг, очерченный лампой в руках Рамоны, вошел одетый в джинсы и полосатую хлопковую куртку Билли, держащий в руках бумажный пакет с вещами. Его лицо было искажено страхом и страданьем.

- Пошли, Билли. - Джон широко расставил руки. - Пошли, покажем ей, что такое мужская дружба.

- Мама... говорит, что я должен ехать, папа. Она говорит, что мне надо выучиться многим вещам.

- Нет. Она ошибается. Хочешь знать, чему она хочет тебя научить? Чепухе о духах и смерти. Ты праведный богобоязненный мальчик, и тебе не следует слушать о таких вещах.

- Я не хотел видеть Вилла Букера, папа. Но он был там и нуждался в моей помощи.

Он поднял руку и показал отцу кусочек угля, лежащий на его ладони.

- Что это? Откуда?

- Я не знаю, но я... я думаю, что теперь Вилл хочет помочь мне. Я думаю, что он посылает мне это, чтобы я знал, что... был прав, когда спустился в подвал, и что если что-то темное и страшное, то это еще не значит, что оно злое...

Из груди Джона вырвался стон.

- Отравлен, - прошептал он глядя на уголь. - Яд в крови, в крови! Боже милостивый, порази меня на месте, если я не был хорошим отцом...

- Прекрати! - резко оборвала его Рамона.

Внезапно Билли бросил бумажный пакет с вещами, пробежал через комнату и вцепился в ногу отца. Сквозь приглушенное рыдание мальчик простонал:

- Я буду хорошим, папа, я буду хорошим, я буду...

Джона передернуло - от эмоций ли, от отвращения ли, Рамона не могла сказать, - он схватил Билли за шиворот и подтолкнул к матери.

- В ТАКОМ СЛУЧАЕ, ЗАБИРАЙ ЕГО! - крикнул он и швырнул на пол ключи от автомобиля. - Уходите оба! Убирайтесь из моего...

Его голос надломился и из глубины его души вырвалось ужасное рыдание. Билли заплаканными глазами смотрел на отца, и тот закрылся ладонью от этого взгляда.

- ...дома, - прошептал он.

Джон шатаясь прошел по комнате и упал на стул у холодного камина. Его лицо освещали лучи восходящего солнца.

- Я не мог этого сделать, Господи, - тихо произнес он прижав ладони к лицу и закрыв глаза. - Я не смог прогнать из них тьму...

Затем он умолк, и слышалось только его громкое дыхание.

- Сходи за своими вещами, - сказала Рамона Билли и прошла в спальню, чтобы одеть носки и туфли и взять дорожную сумку. Она может управлять машиной и в халате, а переодеться потом. Сейчас же ей хотелось поскорее уехать с Билли из этого дома. В кухне Рамона взяла из НЗ несколько долларов и пятьдесят центов мелочью, а также глиняный, в форме яблока, кувшин, сделанный для них Ребеккой. Затем она вернулась в переднюю и подобрала ключи от машины. Билли с распухшими глазами стоял рядом с отцом. Он осторожно коснулся руки Джона, но тот только что-то простонал в своем мучительном пьяном сне.

- Иди в автомобиль, - сказала Рамона. - Я сейчас подойду.

Когда Билли вышел, Рамона пригладила грязные, торчащие в разные стороны рыжевато-коричневые кудри мужа. Морщины на его лице стали глубже, подумала она. Тыльной стороной ладони она вытерла глаза, успокоила начавшуюся было дрожь и принесла для мужа из спальни покрывало. Она накрыла Джона и понаблюдала, как он вцепился в него и свернулся клубком. И тихо застонал во сне. Рамона повернулась вышла из дома.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГОНЧАРНАЯ ГЛИНА

17

Измазанные в глине руки старухи двигались словно бы сами собой, придавая очертания бесформенному куску, лежавшему на вращающемся гончарном кругу. "Ваза или кувшин?" - спрашивала она себя. Ее ноги ритмично нажимали на горизонтальную деревянную планку, управляющие скоростью вращения круга. Смазанные колеса с тихим шелестом быстро вращались. Она была неравнодушна к вазам, однако кувшины раскупались более быстро; миссис Блирз, владелица магазина сельскохозяйственных принадлежностей в Сельме, расположенном в двадцати милях от дома старухи, говорила ей, что на ее маленькие широкогорлые кувшины, раскрашенные в темные цвета, образовался настоящий спрос. Они могут использоваться как угодно, начиная от емкостей для хранения сахара и заканчивая местом для складывания губной помады, сказала миссис Блирз, а если на донышке кувшина вдобавок стоит автограф Ребекки Фейрмаунтейн, то покупатели платят за них даже больше. Как-никак, о Ребекке писалось и в "Сельма Джорнел", и в "Алабама крафтсмен", а четыре года назад на алабамской ярмарке она получила первый приз за наиболее оригинальную гончарную скульптуру. Теперь она делала скульптуры только изредка, чтобы не потерять навык, но зато изготовила огромное количество кувшинов, ваз и кружек, потому что одним лишь искусством сыт не будешь.

Утренний солнечный свет лился из двух окон напротив старухи, растекался по деревянному полу мастерской и отражался от стоящих на сосновых полках законченных работах: здесь были чашки и блюдца цвета осенних листьев, тарелки, темно-синие, как полуночное небо, набор кувшинов всех оттенков от розового до темно-пурпурного, черные кружки, бока которых были похожи на ствол сосны, необожженные образцы с ярко раскрашенными фигурками чокто. Сама мастерская представляла собой мешанину цветов и очертаний, буйство творения, в центре которого и сидела старуха, куря простую глиняную трубку и оценивая взглядом кусок глины, лежащий перед ней. Она разгладила его бока, время от времени макая в чан с водой, чтобы не дать глине засохнуть. Она уже сделала несколько не очень хороших заготовок, которые наверняка треснут при соприкосновении с обжиговым жаром сушильной печи. Теперь пришло время решать.

В этом образце она видела вазу. Высокую вазу с рифленым краем ярко-красного цвета, как кровь женщины в тот момент, когда она находится с любимым мужчиной. Да, - подумала она, - высокая красная ваза для белых диких цветов. Она добавила немного глины из стоявшего рядом ящика, еще раз смочила пальцы и принялась за работу.

Крепкое, испещренное глубокими морщинами лицо Ребекки Фейрмаунтейн было покрыто пятнышками глины. Ее кожа был цвета красного дерева, а глаза - чистое черное дерево. Из-под широкополой соломенной шляпы выбивались пряди прямых седых волос, которые падали ей на плечи. Когда она начала работать, ее глаза сузились от напряжения, а из правого уголка рта стали вырываться голубые клубы дыма; она курила кроличий табак, который собирала в лесу, и его характерный аромат сгорающих листьев наполнил мастерскую. Дом Ребекки стоял вдалеке от главного шоссе и со всех сторон был окружен девственным лесом. Электрическая компания несмотря на это протянула линии к некоторым из ее соседей, но сама она отказалась от этого фальшивого мрачного света.

Выводок перепелок брызнул из дальних кустов и рассыпался по небу. Их полет привлек внимание Ребекки; она некоторое время наблюдала за ними, гадая, что заставило их покинуть свое убежище. Затем увидела поднимающиеся в небо клубы пыли и поняла, что к дому приближается автомобиль. Почтальон? - удивилась она. Слишком рано. Налоговый инспектор? Не дай Бог! Ребекка неохотно остановила гончарный круг, поднялась со стула и подошла к окну.

Когда она увидела машину Джона Крикмора, ее сердце подпрыгнуло от радости. Последний раз она видела дочь и внука на Рождество. Она открыла дверь и направилась к белому домику, стоявшему в стороне от мастерской, где остановился "Олдс". Рамона и маленький Билли уже вышли из машины, но где же Джон? Когда Ребекка увидела их лица, то поняла, что случилось что-то нехорошее. Она перешла на хромой бег и заключила в объятия дочь, чувствуя, что вокруг нее саваном обернуто напряжение.

Ребекка сделала вид, что не замечает распухшие глаза Билли. Она взъерошила его волосы и сказала:

- Малыш, скоро облака станут мешать тебе расти дальше, да?

Ее скрипучий голос дрожал от возбуждения от встречи с ними.

Билли слабо улыбнулся.

- Нет, бабуля. Я никогда не стану таким высоким!

- В тебе и так уже почти пять футов! Дайте-ка мне на вас наглядеться! - Ребекка вынула из рта трубку и в восхищении потрясла головой. - Рамона, ты прекрасна, как апрельский день! Твой вид ласкает мой взгляд!

Она снова обняла свою дочь, чувствуя, что у той вот-вот потекут слезы.

- Хотите сассафрасового чаю?

- Да, конечно.

Они направились к дому - старушка обняв дочь, женщина держа за руку сына. На террасе лежала большая поленница дров для кухни; рядом с домом, там, где лес был вырублен, находился колодец, а на краю леса стояла коптильня. В комфортабельном, но бедно обставленном доме на кухонной отапливаемой дровами печке Ребекка вскипятила ароматный сассафрасовый корень.

- Билли, - позвала она, - я только что закончила одну вещь. Она стоит на гончарном круге. Сбегай, посмотри на нее и скажи мне, что ты думаешь по поводу того, в какой цвет ее надо покрасить.

Он пулей выскочил с кухни, горя нетерпением оказаться в мастерской, с ее необузданными красками и формами. Рамона села за кухонный стол с чашкой чая, и Ребекка тихо обратилась к ней:

- Я хочу услышать все, пока мальчик не вернулся.

Рамона не смогла дольше удерживать слезы; она крепилась при Билли, но теперь силы оставили ее. Она дрожала, всхлипывая, а ее мать гладила ее по шее и плечам, стараясь снять напряжение. Рамона начала с трагедии Букеров и закончила событиями этого утра.

- Ты бы слышала... что говорил сегодня Джон... при Билли...

Старушка зажгла трубку длинной кухонной спичкой и выпустила клуб голубого дыма.

- А чего ты ждала? - спросила она. - Что Джон отпустит тебя с наилучшими пожеланиями? Это все не потому, что он видит зло в тебе или в Билли, а потому, что он перестал понимать, что плохо, а что хорошо. Все, чего он боится или что заставляет его думать, кажется ему черным, как адская кочерга. Проклятье, девочка! Я знала, что все так получится... я наверное болтаю, как любая другая бабка, да?

- Я не имел в виду себя. Я беспокоюсь за Билли.

- О, нет. - Ребекка покачала головой. - Не говори так. В нашей семье и без того было слишком много мучеников. Итак: ты пошла на проповедь этого Фальконера и подумала, что это ОН, так?

- Да, - согласилась Рамона, - я знаю, что это так.

- Откуда ты это знаешь?

- Если бы я могла это объяснить, то тебе пришлось бы признать, что ты меня совсем не знаешь. Как я жалею, что пошла туда! Какая же я дура!

- Что сделано, то сделано, - блеснула глазами Ребекка. - Ты разговаривала с Билли?

- Еще нет.

- Почему?

- Я... не думала, что подошло время. Я думаю, что это для него будет слишком. Прошлой ночью... нечто, что, он думал, было его отцом, пришло время за ним и отвело его на дорогу, где его чуть не раздавил грузовик.

Ребекка нахмурилась и мрачно кивнула.

- Оно уже вышло на него. Он может обладать способностью видеть, но может не обладать способностью понимать, что видит, или способностью помочь. Наша семья была полна как хороших, так и червивых плодов. Были, конечно, те, кто не в счет, вроде твоего прадяди Николя К.Хэнкока, ставшего королем мошенников, торгующих духами, которого пристрелили за передергивание в покер. Потом, твоя прапрабабушка Руби Стиил, основавшая в Вашингтоне организацию по изучению загробной жизни. Я говорю тебе это все вот к чему: если Билли лишен способности помогать, то и видеть ему ни к чему. Если он не сможет двигаться вперед, он двинется назад. Для этого у него достаточно крови белого человека, Рамона.

- Я думаю, он может помогать. Он уже помог.

- Ты хочешь, чтобы он вступил на Неисповедимый Путь?

- Я хочу, чтобы он продолжил его, поскольку считаю, что он уже начал там, в подвале.

- Может быть. Но ты знаешь о Пути, так же как и я: если он недостаточно силен, если у него нет врожденной способности понять его, то ритуал может повредить ему. Мне было пятнадцать лет, когда отец провел со мной этот обряд; тебе было шестнадцать. Мальчику только десять. Я слышала только об одном человеке, вступившем на путь в столь раннем возрасте: Томас К.Коди, живший в начале девятнадцатого века. Интересный человек. Говорят, что наш Старый Враг настолько ненавидел его, что поднял его труп из могилы и бродил в его обличье с ножом в одной руке и топориком в другой. Томас и эта штука боролись на краю утеса в течении двух дней, пока на свалились вниз.

- Ты веришь в это?

- Я верю в то, что Томас был очень силен. Я верю в то, что наш Враг показал нам еще не все свои трюки. Изменение образов для обмана только часть их.

- Тогда тем более важно, чтобы Билли начал свой Путь сейчас, сказала Рамона. - Я хочу объяснить ему, что собиралось убить его прошлой ночью.

- Если он не готов, то ритуал может повредить ему. Ты ведь знаешь это, не так ли?

- Да.

Входная дверь открылась и закрылась. В кухню вошел Билли с вымазанными в глине руками. Он держал довольно большую сосновую шишку, надеясь, что она понравится бабушке.

- Да, здоровенная шишка, - Ребекка положила ее на стол перед собой и посмотрела в глаза Билли. - Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь на несколько дней?

- Нормально. Но мы вернемся к папе, да?

- Да, - утвердительно кивнула Рамона. - Конечно.

- Ты видел мою новую заготовку? - спросила Ребекка. - Это будет высокая ваза.

- Да. Я видел. Думаю, что она должна быть... - он задумался. Красной. Темно-красной, как кровь чокто.

Ребекка согласно кивнула.

- Да, - произнесла она и на ее лице появилось выражение удовлетворения, - я об этом не догадалась.

18

Билли разбудила бабушка, стоящая рядом с его кроватью держа в руках лампу, бросающую бледно-золотой отсвет не стены. Через открытое окно доносился похожий на звук циркуляционной пилы стрекот цикады, сидящей в листве дуба, то утихающий, то снова усиливающийся в полночной тишине. Билли показалось, что он чувствует запах дыма.

- Одевайся, - сказала Ребекка и, держа в руке лампу, направилась к стулу, на спинке которого висела одежда мальчика. В кармане джинсов лежал кусочек угля, который она внимательно осмотрела, когда Билли показал ей его; вечером она покрыла его щелоком, чтобы он не рвал карманы и не смог порезать Билли руку своими острыми гранями.

Билли протер глаза и сел.

- Сколько сейчас времени?

- Время начинать, - отозвалась Ребекка. - Давай, вставай.

Находясь все еще в полусонном состоянии, он вылез из кровати и оделся. Он ощущал тяжесть в животе, и чувствовал, как тот переворачивается. Билли испугался, что его снова стошнит. Он не знал, что с ним произошло; после ужина, состоящего из овощного супа и куриных крылышек, бабушка дала ему кружку чего-то черного и маслянистого, вкусом напоминающего патоку. Она сказала, что это нужно для того, чтобы сохранить его организм "правильным", однако через двадцать минут он был на улице, выдавливая свой ужин на траву. Его рвало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось, и теперь он чувствовал легкость в голове и слабость.

- Можно мне попить? - спросил Билли.

- Попозже. Одевай ботинки.

Он зевнул и начал борьбу со шнурками.

- Что случилось? Куда мы идем?

- На улицу, чуть-чуть прогуляться. Твоя мама тоже пойдет с нами.

Билли стряхнул с себя последние остатки сна. Бабушка была в том же фартуке и юбке, что и вчера, однако шляпу сменил ярко раскрашенный шарф, повязанный вокруг головы. Серебряные волосы Ребекки сверкали в свете лампы.

- Иди за мной, - сказала она, когда Билли оделся.

Они вышли из дома через кухонную дверь. Все небо было усыпано звездами, а луна была похожа на пузатую оранжевую тыкву. Билли шел за бабушкой по направлению к маленькой коптильне и увидел, что из ее трубы ветер поднимает столб белого дыма. Неожиданно из темноты в круг света, очерчиваемый лампой, вступила Рамона и положила руку на плечо Билли. Его сердце забилось чаще, потому что он понял, что тайные уроки, которые он должен выучить, вот-вот начнутся.

Рамона одернула ему рубашку и поправила воротник, будто готовя его к посещению церкви. Она улыбнулась, но в ее глазах Билли заметил беспокойство.

- У тебя все прекрасно получится, - сказала она тихим голосом.

- Да, мэм, - он храбрился, нервно поглядывая на коптильню.

- Ты боишься?

Билли утвердительно качнул головой.

Бабушка подошла ближе и внимательно поглядела на него.

- Очень боишься? - спросила она пытливо глядя на Билли.

Он помедлил, зная, что они не будут учить его, если он сам этого не захочет; однако ему очень хотелось знать, почему он видел Вилла Букера, вылезающего из кучи угля.

- Нет, - ответил он. - Не слишком.

- Когда это начнется, остановиться будет невозможно, - в последний раз предупредила их обоих Ребекка. Затем она кряхтя наклонилась к Билли и осветила лампой его лицо.

- Ты сильный, мальчик?

- Да, у меня есть мускулы, и я могу...

- Нет. Есть ли у тебя сила здесь, - и она постучала его по груди рядом с сердцем. - Достаточно ли ты силен для того, чтобы ходить в темные места и возвращаться назад еще более сильным? Силен?

Взгляд старушки бросал ему вызов. Он оглянулся на столб белого дыма, нащупал в кармане кусочек угля, выпрямился и спокойно ответил:

- Да.

- Хорошо. Тогда мы готовы.

Ребекка выпрямилась и откинула щеколду входной двери коптильни. Из открытой двери медленно выкатилась волна пепла, заставив колебаться пламя в лампе. Рамона взяла Билли за руку и вслед за матерью вошла внутрь. Дверь сейчас же снова закрылась на щеколду изнутри.

Костер из сосновых веток, обложенный камнями, полыхал на земляном полу; прямо над ним, в нескольких футах от потолка, был круглый металлический дымоход, направлявший дым в трубу. Билли понял, что костер разожгли давно, и постель из угля, на которой он горел, мерцала красными и оранжевыми сполохами, то тут, то там свисали деревянные крюки и рамы для подвешивания мяса; Ребекка повесила лампу на один из них и жестом пригласила Билли сесть у огня. Когда он устроился и жар от костра тугой маской стянул ему щеки, бабушка развернула тяжелое одеяло, которое лежало на полке, и обернула им плечи Билли так, что торчать наружу остались только его руки и лицо. Все стены коптильни были завешаны шерстяными разноцветными одеялами, чтобы удерживать внутри тепло и дым. С одного из крюков, блестя перьями, свисала темно-красная керамическая сова, с другого - странная красная керамическая маска, с еще одного - что-то, похожее на руку, сжимающую сердце, и с четвертого - ухмыляющийся белый керамический череп.

Рамона села справа от Билли. Ребекка дотянулась до дымохода, тронула маленький рычажок, и заслонка с лязганьем закрылась. Дым медленно начал расползаться по помещению. Затем Ребекка подошла к сумке, стоявшей в углу, и вернулась с пригоршней мокрых листьев; она бросила их в костер, и дым сразу же стал более густым, сменив цвет на голубовато-серый и начав змеиться невысоко от пола. Она достала из сумки еще три предмета черненую глиняную трубку, кожаный кисет, расшитый синими и желтыми бусинками, и потрепанную старую Библию в кожаном переплете - а затем опустилась на пол слева от Билли.

- Мои старые кости не выдержат слишком долго, - тихо сказала она, раскладывая предметы перед собой.

Языки пламени прыгали, рисуя на стенах корявые тени; сгорающие листья трещали и сыпали искрами. Дым становился все гуще и начал щипать Билли глаза; по его лицу и груди катились капли пота.

- Это начало, - сказала Ребекка, глядя на мальчика. - С этого момента для тебя все будет новым. Перво-наперво ты должен знать, кто ты есть и что ты есть. Цель поет в тебе, Билли, но чтобы понять скорее, ты должен выучить песню.

Лицо Ребекки приблизилось к лицу Билли, в ее глазах сверкали отблески пламени.

- Песню чокто, песню жизни, посланную нам Дарующим Дыхание. Он в этой книге, - она прикоснулась к Библии, - но он также и везде. Внутри, снаружи, в твоем сердце и душе, везде...

- А я думал, он живет в храме, - сказал Билли.

- В храме тела, да. Камни и бревна здесь не причем.

Ребекка развязала кисет и начала набивать трубку темной, выглядевшей маслянистой смесью древесной коры и трав плюс кусочки похожего на папоротник растения, растущего на берегах далекого ручья.

- Сотни лет назад все эти земли принадлежали чокто. - Она повела вокруг себя рукой, разгоняя неподвижную завесу дыма. - Алабама, Миссисипи, Джорджия... наш народ жил здесь в мире, привязанный, как фермеры, к земле. Когда пришли бледнолицые, они захотели отнять у нас эту землю, поскольку увидели, как она хороша; Дарующий Дыхание предписал нам принять их и научиться жить в их мире, в то время как другие племена начали войну и были истреблены. Чокто выжили, но теперь мы стали народом, о котором никто не помнит. Тем не менее, наша кровь жива и сильна, а наши знания, которые мы приобрели умами и сердцами, не потеряны. Дарующий Дыхание - Бог чокто, но он не отличается от Бога белых людей - тот же самый Бог, без фаворитов, с любовью ко всем мужчинам и женщинам. Он говорит с нами бризом, дождем и дымом. Говоря, он обращается к сердцам, и может сдвинуть горы руками человека.

Она закончила набивать трубку, прикоснулась тлеющим угольком к табаку, и принялась ее раскуривать. Закончив, она вынула трубку изо рта и передала глядящему на нее с изумлением Билли.

- Возьми, - сказал Ребекка. - Это для тебя. Рамона, нам нужно еще листьев. Принеси, пожалуйста.

Пока мама скармливала костру порцию листьев, Билли взял трубку в руки. Он сделал пробную затяжку, и ему показалось, что его голова взлетает вверх. Он содрогнулся от приступа кашля. Дым и тепло, казалось, еще ближе подступили к нему, и он едва мог дышать. Он ощутил, как в нем нарастает паника, но в этот момент бабушкина рука опустилась ему на плечо.

- Все хорошо. Расслабься, теперь попробуй еще раз.

Он попробовал, дым от трубки вцепился ему в горло, а в глазах появились черные точки.

- Ты привыкнешь к этому, - успокаивала его Ребекка. - Так о чем я? Ах, да. Дарующий Дыхание. Бог чокто. Бог белого человека. ОН также награждает талантом, Билли, делать добро. Все время вдыхай дым. Так, правильно. Некоторые люди могут рисовать прекрасные картины, некоторые могут писать красивую музыку, другие имеют золотые руки, а некоторые острый ум; абсолютно в каждом человеке заложено семя таланта делать что-нибудь полезное для этого мира. И заниматься этим - шлифовать этот талант, выращивая семя в прекрасный плод - задача жизни человека.

Билли снова затянулся и ужасно закашлялся. Одеяло на его плечах увлажнилось от пота, а его сердце продолжало стучать все быстрее и быстрее.

- Даже во мне, бабуля? Есть это семя во мне?

- Да. Особенно в тебе.

Она достала платок, вытерла слезящиеся глаза и передала его через Билли Рамоне, которая промокнула пот, текший по ее лицу и шее.

Билли глядел на огонь. Его голова наполнилась запахом горелой веревки, и теперь табачный дым стал казаться ему даже сладким. Языки пламени, казалось, стали ярче и приобрели восхитительные оттенки всех цветов радуги. Он как бы со стороны услышал свой голос.

- А какого типа это семя?

Билли дрожал, глядя на языки пламени, выстреливающие зелено-оранжевые искры. Сквозь толстую завесу дыма были видны тени, покрывающие стены.

- Нет, - прошептал он. - Это зло, как... как говорит папа!

- Твой отец ошибается, - возразила Рамона, - и он боится. В смерти есть благородство. Но иногда... появляются те, кому необходима помощь для перехода в иной мир, как, например Вилл Букер. Вилл не мог успокоиться, пока лежал отдельно от своей семьи, и его дух - его душа - восстала. Называй их призраками, приведениями или духами - некоторые из них после смерти хотят зацепиться за этот мир из-за смущения, боли или страха, некоторые из них в ошеломлении бродят в поисках помощи. Но все они должны обрести покой - они должны отбросить свои эмоции и чувства, имевшиеся у них на момент смерти, если они связывают их с этим миром - до того, как перенесутся. Я не говорю, что понимаю смерть, и я не говорю, что представляю, как выглядит Рай и Ад, но смерть сама по себе не зло, Билли, это сигнал к отдыху после тяжелого трудового дня.

Билли открыл глаза и дотронулся дрожащей рукой до своего лба. "Ты в тееееемном месте", шипел в его голове. Он превратился в рев Джимми Джеда Фальконера: "ТЫ ВО ВЛАДЕНИЯХ САТАНЫ!"

- Я не хочу попасть в Ад! - неожиданно простонал он и попытался сбросить с себя одеяло. - Я не хочу, чтобы Сатана забрал меня!

Ребекка быстро обняла его за плечи.

- Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш. Все хорошо. Ты в безопасности.

Она позволила ему положить голову ей на плечо и ласково качала его, пока Рамона подбрасывала листья в костер. Спустя минуту он успокоился, но продолжал дрожать. Жара усилилась, но большая часть дыма теперь поднималась к потолку и клубилась там толстыми слоями.

- Может быть, Ад изобрели сами люди, - тихо произнесла Ребекка, чтобы пугать им. Я думаю, что если Ад существует, то он должен находиться прямо здесь, на земле... как и Рай. Нет, я думаю, что смерть не имеет с этим ничего общего, это следующий шаг в познании того, кто мы и что мы. Мы оставляем на земле глину, а наша душа улетает. - Она погладила лицо Билли и заглянула ему в глаза. - Но это не значит, что не существует таких вещей, как зло.

Билли замигал. Его бабушка стала темным силуэтом, окруженным бело-красным сиянием. Он почувствовал усталость и начал бороться с закрывающимися глазами.

- Я буду... бороться с этим, - пробормотал он. - Я ударю это... и пну ногой... и...

- Хотела бы я, чтобы это было так просто, - вздохнула Ребекка. - Но оно злобно и может принимать любое обличье. Оно может даже сделать себя прекрасным. Иногда ты не видишь то, чем оно оставляет рубец на твоем духе и вцепляется в тебя. Сам мир может быть злым местом и пропитать людей до мозга костей жадностью, ненавистью и завистью. Зло - это жадная свинья, которая может передвигаться и на своих собственных ногах, стараясь уничтожать любую найденную им искру добра.

Словно во сне, Билли поднял трубку и снова затянулся. Дым показался ему мягким, как лакричная палочка. Он внимательно слушал бабушку и глядел на клубы дыма под потолком.

Старушка откинула со лба потную прядь волос.

- Ты боишься? - осторожно спросила она.

- Нет, - ответил Билли. - Но я... хочу спать.

- Хорошо. Теперь я хочу, чтобы ты отдохнул, если сможешь.

Она взяла у него из рук трубку и вытряхнула угли в костер.

- Не могу, - пробормотал он. - Не сейчас.

Затем его глаза закрылись, и он уплыл в темноту, слыша тихое потрескивание костра; темнота не была страшной, а наоборот, теплой и безопасной.

Ребекка осторожно положила его на землю, подоткнув под него одеяло так, чтобы он продолжал потеть. Рамона подбросила листьев, и они обе вышли из коптильни.

19

Билли проснулся как от толчка. Он был один. Костер почти догорел, оставив после себя мерцающие угли; жара все еще оставалась невыносимой, а под потолком продолжал неподвижно висеть дым. Его сердце сильно застучало, и он попытался освободиться от одеяла. Улыбающийся керамический череп блестел темно-красным светом.

Неожиданно с костром что-то произошло. Языки пламени затрещали и зашипели. Билли как зачарованный наблюдал, как из кучи углей появилось большое огненное кольцо. Оно трещало, разбрасывая во все стороны искры.

Появилась горящая пикообразная голова с глазами из шипящих углей. Красные кольца, путаясь и корчась, выпихивали огненную гремучую змею из костра к Билли. Ее глаза уставились на него, а из раскрытой пасти стали сочиться рубиновые капли огненного яда. Змея подползала все ближе, издавая звук рассыпающейся обугленной бумаги; Билли попытался отползти, но запутался в одеяле. От ужаса у него пропал голос. Змея коснулась одеяла, которое тут же задымилось и вспыхнуло. Затем она откинулась назад, приготовившись к броску.

Билли собрался ударить ее, но не успел он поднять руку, как что-то серое и почти прозрачное бросилось из облака дыма под потолком вниз.

Это был большой, свирепо выглядевший орел, и телом и крыльями из призрачного, колеблющегося дыма. С высоким, злым криком, эхом отозвавшимся в голове Билли, орел-дым бросился на пламя-змею, которая подалась назад разбрызгивая искры, летящие между ее клыков. Орел отклонился и снова нырнул вниз; его дымные когти вцепились в змеиный затылок. Несколько секунд враги боролись, а затем змея крутанула хвостом и ударила им орла так, что тот отлетел в сторону.

Балансируя лохмотьями крыльев, орел-дым снова бросился вниз, и на этот раз его когти вцепились в тело змеи прямо сразу за головой. Пламя-змея погрузила клыки в грудь орла, и Билли мог видеть их за работой. Но тут неожиданно орел ударил, и клочья змеиного тела полетели в разные стороны, превращаясь в язычки пламени. Кольца пламени обвились вокруг тела орла, и оба они закружились в сумасшедшем круговороте, напоминая горящую тряпку. Крылья орла тянули их вверх к клубам дыма под потолком, и вдруг все исчезло, за исключением нескольких язычков пламени, которые упали обратно в угли.

Пот ослепил Билли, и он начал неистово тереть глаза, ожидая возвращения странных бойцов.

- Это грех, Билли, - раздался тихий голос прямо у него за спиной.

Билли испуганно обернулся. Там, в фартуке и рабочих шароварах, сидел его отец, худой, с грустными глазами.

- Папа! - в изумлении закричал Билли. - Что ты здесь делаешь?

- Это все грех, - тяжело покачал головой мужчина. - Все, до последнего кусочка.

- Нет, это не так! Бабуля говорила...

Джон подался вперед, и в его глазах отразился свет от костра.

- Это гнилое, грязное, черное зло. Это женщина пытается пометить твою душу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь принадлежал Сатане.

- Но она говорила, что мне надо кое-чему научиться! Что у меня есть предназначение...

Он медленно застонал, как будто слова мальчика нанесли ему физическую боль.

- Весь этот... вся эта болтовня ничего не значит, сынок. Ты умный, честный мальчик, и ты никогда не обращал внимания на разговоры о призраках и духах, правильно? Этот Неисповедимый Путь - ошибочен, и он смертельно опасен, - он протянул руку. - Дай мне руку, Билли, и я выведу тебя из этого гнусного места. Давай. Верь своему папе.

Билли почти коснулся его руки. Яркие глаза отца смотрели умоляюще, и как бы говорили о том, сколько отец перенес из-за него. Но все же... что-то было не так.

- Как... как ты сюда добрался? - спросил Билли. - Мы приехали на машине, поэтому... как ты сюда добрался?

- Я приехал на автобусе так быстро, как смог, чтобы спасти тебя от вил Сатаны. И он пырнет тебя, Билли; о, да, он пырнет тебя, и ты будешь кричать, если останешься в этом темном месте...

- Нет. Ты ошибаешься. Бабуля говорила...

- Меня не интересует, что она говорила! - закричал мужчина. Возьми меня за руку.

И тут Билли увидел его пальцы. Ногти на них были черные.

- Ты не... мой папа, - прошептал он, отшатнувшись от ужаса. Ты... нет!

Внезапно лицо мужчины стало таять, как восковая свеча, и Билли ясно увидел то, чем он был. Нос размяк и сполз вниз толстым наплывом плоти; под ним находилось черное, отвратительное рыло. Щека сползла к подбородку, а затем отвалилась совсем. Нижняя челюсть отпала, обнажив тонкий рот с двумя желтыми кривыми клыками. Один из голубых глаз скатился с головы, а на его месте показалось маленькое глазное яблоко, похожее на глаз дикого вепря. Пока лицо менялось, этот глаз не мигая смотрел на Билли.

- Мальчик, - прошептало существо голосом, напоминающим скрежет ногтей по поверхности классной доски, - уходи отсюда! Беги! Беги и прячься, придурок!

У Билли от страха подкосились ноги. Ужасное лицо - то самое, которое он видел на дороге - становилось все ближе, освещаемое красными отблесками костра.

- Беги! - гремело оно.

Но, как и в прошлый раз, Билли парализовал страх.

"Ты сильный?" - вспомнил он бабушкин вопрос. "Есть ли сила в твоем сердце?"

- Да, я сильный, - хрипло произнес Билли. - Да, я сильный.

Существо остановилось, а затем разразилось смехом, от которого у Билли заломило в голове. С лица сполз второй голубой глаз, и теперь на Билли глядели два красных зрачка. Билли уже было бросился бежать, как вдруг в его голове всплыл образ величественного орла, и он заставил себя остаться на месте. Он смотрел в лицо зверя, стараясь не показывать страха. Смех утих.

- Хорошо, - прошептало существо, и, похоже, стало отходить от Билли. - У меня есть дела поважнее. Учи все, что сможешь, и учи хорошо. Но не поворачивайся ко мне спиной, мальчик.

Существо стало таять, превращаясь в черную маслянистую лужу на полу. Бесформенный рот произнес:

- Я буду ждать тебя, - и фигура исчезла.

Лужа засияла голубым огнем и через мгновение тоже исчезла.

Что-то коснулось его плеча, и он резко обернулся, издав стон от страха.

- Бог мой, мальчик, - произнесла Ребекка, сузив глаза. - Что в тебя вселилось? - Она снова расположилась около костра, в то время, как Рамона подбрасывала в него дрова и листья. - Ты трясешься, как осиновый лист! Мы вышли только на пять минут! - Она внимательно присмотрелась к нему и напряглась. - Что случилось?

- Ничего. Ничего не случилось. Я ничего не видел!

Ребекка кинула быстрый взгляд на дочь, а затем снова посмотрела на мальчика.

- Хорошо. Ты можешь рассказать об этом потом, когда захочешь.

Она помогла Билли снова усесться к огню, и он уставился на него невидящим взглядом, пока она месила его шею и плечи сильными коричневыми руками.

- Иметь такой дар - такой талант, не побоюсь этого слова, - не так легко. Бремя настоящей ответственности никогда не бывает легким. Но иногда ответственность встает стеной между тобой и другими людьми; они не могут заглянуть тебе в голову, они не могут понять твою цель и высмеивают тебя за твои действия, которые ты считаешь правильными. Некоторые люди будут бояться тебя, а кое-кто ненавидеть...

Пока старушка говорила, Рамона смотрела на сына, изучая при свете костра его лицо. Она знала, что он вырастет красивым молодым человеком, за которым начнут увиваться девчонки, когда он пойдет в файетскую окружную школу; но как сложится его жизнь? Будет жить отдаленным от других людей, которые будут его бояться и ненавидеть? Она вспомнила слова шерифа Бромли о том, что для Билли жизнь уже никогда не потечет по-прежнему, и почувствовала боль в сердце. Он стал взрослым только что, на ее глазах, однако она знала, что путнику на Неисповедимом Пути необходимо всегда сохранять в себе кусочек детства в качестве убежища от жизненных штормов. И еще потому, что восприятие и понимание ребенка во многих случаях полезнее, чем жесткое, рациональное видение мира взрослыми.

- ...Но правильное использование этого таланта еще труднее, говорила Ребекка. - Ты, Билли, должен думать о себе как о вратах на границе этого мира и другого. Ты должен научиться открывать себя, чтобы давать пройти нуждающимся в этом. Но ты должен оставлять в себе их страх и боль, как губка, впитывающая воду, чтобы они могли пройти с не отягощенной душой. Это сделать непросто, и я не могу помочь тебе научиться этому; это придет к тебе само собой, когда подойдет время. Однако то, что ты сможешь сделать это в первый раз, отнюдь не означает, что далее будет проще, ты только поймешь, что сможешь это выносить. Все же первый раз - самый трудный, поскольку ты не знаешь, чего ожидать.

- Это больно?

- В какой-то степени. Нет, это не та боль, какую ощущаешь, когда тебе делают укол или когда ты поцарапаешь колено о камень, при этом болит здесь, - она коснулась груди, - и здесь, - она дотронулась до лба. - Это боль, которую ты наследуешь от тех, кому пытаешься помочь. Коме того, я не утверждаю, что ты сможешь помочь каждому; некоторые духи просто не хотят покидать этот мир, может быть потому, что слишком бояться. Если они при жизни были подлыми и ненормальными, они могут пытаться делать... плохие вещи, например, причинять людям боль. - Он чувствовала, как напряглись плечи мальчика. - Или, вернее сказать, они тем или иным способом заставляют людей самих причинять себе боль, например, пугая их.

Билли наблюдал, как скручиваются, чернеют и сгорают мокрые листья. Он сидел все еще дрожа от впечатления увиденного им существа-вепря и ломал голову над тем, что говорила ему бабушка.

- Я думал... что переход - это все равно что сон, и если ты хороший, то просыпаешься в Раю. Это правильно?

- А что, если ты должен идти спать, но не хочешь? Разве ты не вертишься в кровати, и разве твоя бессонница не вызывает у тебя чувство отчаяния? А что ты скажешь о том, если в тот момент, когда ты делаешь что-то важное, или планируешь что-то на завтра, вдруг гаснет свет? Или если ты пытаешься уснуть при зверской боли? Во всех этих случаях для того, чтобы заснуть, тебе необходима помощь, не так ли? Я не хочу сказать, что все духи цепляются за этот мир; многие из них сами находят дорогу. За всю жизнь тебя может быть позовут на помощь не более двух или трех раз, но позовут обязательно, и тебе придется в этом случае что-то предпринимать...

- Например?

Билли слизнул с верхней губы капельку пота. Он все еще находился в состоянии оцепенения, и голос бабушки доносился до него как раскаты эха из темной, глубокой пещеры.

- Я успокаиваюсь за гончарным кругом, - ответила Ребекка. Твоя мама за вышиванием. Твой прадедушка субботними вечерами принимал горячие ванны. Тебе придется найти отдушину самому, когда внутри тебя накопится столько боли, что ты почувствуешь, что надо либо избавиться от нее, либо... - она умолкла.

- Либо что, бабуля? - быстро спросил Билли.

- Либо заблудиться в чужой боли, - тихо ответила Ребекка. - Несколько наших родственников... заблудились таким образом и превратили свою жизнь в сплошное отчаяние. Кое-кто из них пытался избавиться от этого при помощи вина и наркотиков. Один из твоих дядей, давным-давно, сошел с ума и провел остаток жизни в сумасшедшем доме...

Эти слова обрушились на Билли как удар грома. Из его глаз потекли слезы; может быть, он уже начал "сходить с ума", - с ужасом подумал он. В конце концов, разве не видел он рядом с собой орла-дым и огонь-змею? Что-то злое, одетое в кожу его отца? Он всхлипнул и всхлипывающим голосом рассказал бабушке и Рамоне, что он видел. Они напряженно слушали Билли, и ему показалось, что глаза бабушки превратились в черные угольки на коричневом морщинистом лице.

Когда он закончил, Ребекка сняла со своей головы шарф, окунула его в ведро холодной колодезной воды, которое она принесла с собой, и вытерла ему лицо. Остужающая прохлада в духоте коптильни принесла Билли громадное облегчение, успокаивающее его разгоряченное сознание.

- Это было всего лишь картинками в твоей голове, Билли. Их будет еще много. Я думаю, что каждый содержит в себе что-то от орла и что-то от змеи; они борются между собой за то, чтобы либо вознести твой дух высоко в небо, либо пригнуть его к земле. Вопрос заключается в следующем: кому из них ты дашь победить и какой ценой? Что касается второго виденного тобой существа, - по ее лицу пробежала тень, как грозовая туча по солнцу, - то это то, о чем я тебя предупреждала. Ты не должен показывать ему, что боишься... но это будет не так-то легко. Рамона, не подашь мне вон тот кувшин?

Она вынула пробку из коричневой бутылки, которую принесла с собой Рамона, и налила в чашку густую темную жидкость с запахом сассафраса и корицы.

- Может наступить такой момент, - тихо продолжала Ребекка, - когда зло попытается уничтожить тебя, как человек задувает свечку. Оно попытается использовать твои слабости, повернув вещи так, что белое покажется тебе черным, а черное белым. Я тоже видела это существо, Билли, - которое похоже на дикого вепря - оно настолько отвратительно, что на него невозможно смотреть. Оно пристрастилось шутить со мной по ночам, когда я еще была моложе твоей матери. Однажды утром, проснувшись, я обнаружила, что все мои глиняные изделия побиты и раскиданы по мастерской. Незадолго до этого безо всяких видимых причин в моем доме возник пожар. Ты помнишь ту желтую собачонку, которую я звала Шефом? Я никогда не рассказывала тебе, что произошло с ним на самом деле; я нашла его кусочки, разбросанные в лесу вокруг дома, как будто кто-то разорвал его. Он был последней собакой, жившей у меня. Я хочу тебе сказать, что то существо, которое ты видел - мой отец называл его "Меняющим Облик", потому что он может принять любой вид, какой пожелает, - наш Враг уже долгое, долгое время. Почти каждый из нашей семьи видел его; это опасный, хитрый зверь, Билли, и он пытается повредить нам при помощи людей и животных, о которых мы заботимся. Он ищет в нас слабости, и поэтому мы всегда должны быть сильными. Если мы ослабнем, то он сможет повлиять на наш мозг, а может быть, и повредить нас физически.

- Что это такое? - голос Билли понизился до слабого шепота. - Это Дьявол, бабуля?

- Я не знаю. Я знаю только, что он очень старый, поскольку даже первые целители чокто рассказывали о "звере с телом из дыма". Рассказы о Меняющем Облик прослеживаются на протяжении столетий, и некоторые члены нашей семьи, которые не обладали достаточной силой сопротивления, либо были обмануты его ложью, либо разорваны в клочья его ненавистью. Ты никогда не знаешь, что он затевает; он способен чувствовать исходящую от тебя угрозу, иначе он не пришел бы взглянуть на тебя.

- Почему, бабушка? Почему он ненавидит нас?

- Потому что это жадное существо, которое использует страх для увеличения своей силы. Он, как свинья в кормушке, питается человеческими чувствами отчаяния, муки и замешательства; иногда он ловит духов и не дает им уйти из этого мира. Он питается их душами, и если и есть Ад, то это он. Когда мы работаем над освобождением этих духов, принимая на себя их страдания, мы лишаем его обеденного стола. Мы посылаем бедные души туда, где Меняющий Облик не властен над ними. Именно поэтому зверь хочет любой ценой оборвать твой Неисповедимый Путь.

- Я не знаю, что делать! - прошептал Билли.

- Ты должен поверить в себя и в Дарующего Дыхание. Ты должен идти вперед и вперед, не обращая внимания на происходящее и не отклоняясь от своих обязанностей. Если ты оступишься, то внутри тебя возникнет слабое место, в которое Меняющий Облик попробует проникнуть. Зверя не интересуют больше ни я, ни твоя мама, Билли, потому что большую часть своей работы мы уже выполнили; ты же - молодая кровь, поэтому он и наблюдает за тобой.

- Он может повредить мне, бабушка?

- Не знаю, - ответила Ребекка и вспомнила труп Шефа, рассеянный в кустарнике, части которого висели на нижних ветках, как будто Шеф взорвался.

- Я хочу, чтобы ты выпил это, Билли. Это поможет тебе уснуть. Мы поговорим обо всем позже.

Она подала ему чашку с жидкостью из кувшина. На Билли нахлынул его призывный аромат. Его голова стала тяжелой, как чугунное ядро. Он подумал, что с легкостью уснет и без напитка, но все равно отпил из чашки; жидкость была сладкой и приятной на вкус, несмотря на то, что сквозь сладость пробивался мускусный запах, напоминающий запах поганок, растущих на зеленой поляне.

- До дна, - приказала Ребекка. Билли допил все. Она улыбнулась. Очень хорошо.

Билли улыбнулся в ответ сквозь маску текущего по лицу пота. Образ вепря затуманился, как со временем бывает с любым кошмаром. Билли смотрел на угли и видел все оттенки от ярко-оранжевого до темно-фиолетового; его глаза стали закрываться. Последнее, что он помнил перед тем, как погрузиться во тьму, была керамическая сова, глядящая на него с крюка.

Женщины оставили его лежащим на полу и закутанным в одеяло, как в тяжелый саван. Ребекка заперла дверь снаружи.

- Нет нужды присматривать за ним до утра. - Она потянулась, затрещав костями. - Похоже, он понял все достаточно хорошо, но нужно еще поработать над его уверенностью. Мы снова начнем следующей ночью.

- Он будет в безопасности? - спросила Рамона, когда она направилась к дому вслед за Ребеккой.

- Надеюсь. Он видел двойственность своей натуры, войну хорошего и плохого внутри себя, и он встретился лицом к лицу с Меняющим Облик. - Они подошли к входной двери, и Рамона оглянулась вглядываясь в очертания коптильни. Ребекка обняла ее за плечи. - Билли уже потыкали в поиске слабого места. Я не знала, что это может начаться в столь раннем возрасте. На этот раз он устоял, но зверь не вернется больше в таком облике. Нет, Враг будет хитрее и сильнее. Но и Билли будет хитрее и сильнее.

- Нужно ли рассказывать ему о черной ауре?

- Нет. Он сам дорастет до ее видения, так же, как и ты. Я не хочу загружать его еще и этим. - Она взглянула на свою дочь, склонив голову набок. - Он проспал весь день. Если ты услышишь, что он плачет, то не должна бежать и будить его. Это уходит его старая жизнь и ей на смену приходит новая, понимаешь?

- Да, - ответила Рамона. - Но только... он там один.

- Да так и должно быть. Пока длятся эти три дня, ты можешь быть на его стороне, но дальше он пойдет один. Ты знала это до того, как привела его ко мне. - Ребекка осторожно сжала плечи дочери. - Я ошиблась насчет него, его кровь порченая, но зато сильны душа и сердце. Ты будешь гордиться им, девочка. А теперь пойдем, я сделаю нам чаю.

В коптильне Билли свернулся клубком, как младенец, готовый появиться на свет.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ЧЕРНАЯ АУРА

20

- Билли, - крикнул Кой Гренгер из-под маленького прилавка продуктового магазина. - Нашел, по твоему заказу! - он вытащил пыльный пластиковый набор для рукоделия. - Он завалился за коробку. Тебе еще нужны кровельные гвозди?

- Да, сэр. Пару упаковок.

Парень оторвал взгляд от спортивного журнала и быстро подошел к прилавку, пока Гренгер искал гвозди. Стоял май 1969 года, и Билли Крикмору исполнилось семнадцать. Он уже вымахал в шесть футов и теперь был одного роста с отцом; несмотря на то, что, как и отец, он был ширококостным, Билли был очень худой, кожа да кости, и из коротких рукавов старой синей рабочей куртки торчали кисти рук, покрытые пятнами масла и смазки: Билли работал на бензоколонке. Из-за худобы его скулы угловато выпирали под кожей лица, а темно-карие глаза сверкали янтарем, когда в них попадали солнечные лучи. Теплое весеннее солнце уже окрасило кожу Билли в цвет скорлупы ореха. Его темные волосы были хитросплетением кудрей, в беспорядке спадающих на лоб. Он не был подстрижен так коротко, как это обычно бывало раньше, поскольку Куртис Пил наконец прочитал в одном из журналов для парикмахеров, что длинные волосы - это "символ" его более молодых клиентов, наиболее огорчительный для их родителей, которые вставали на дыбы, если слышали по радио музыку "Битлз".

Билли вырос красивым молодым человеком за те семь лет, которые прошли с тех дней, когда он посетил свою бабушку и пропотел до изнеможения в ее коптильне. В его глазах сквозила осторожность - его щит для защиты от слухов, которые порой долетали до него в коридорах средней школы файетского округа. О нем они могли говорить, что хотели - его это не волновало, но когда он слышал упоминание имени его матери или бабушки, то немедленно набрасывался на обидчика. Однако он не был подлым и не был подготовлен к подлым приемам, которые использовали в драках после уроков деревенские ребята, выросшие точными копиями своих отцов; удары ниже пояса и по глазам были обычным делом, и часто Билли оказывался окруженный кричащими подростками, и его глаз ударялся о чью-то коленку. Не было никого, кого бы он мог назвать близким другом, хотя он мечтал о популярности и ездил субботними ночами в Файет в компании общительных ребят, которым, казалось, было все равно, с кем веселиться. Ему понадобилось много времени, чтобы уяснить тот факт, что люди его боятся; он видел это в их глазах, когда заходил в класс, слышал это, когда при его появлении прерывался разговор. Он отличался от других - достаточно было того отличия, что он был темнокожим и стопроцентным индейцем - и с момента прибытия в среднюю школу оказался в изоляции. Его кожура осторожности стала толще, защищая его самоуважение и оставшуюся детскую способность удивляться окружающему миру.

Читал он много - истрепанные романы в твердых и мягких обложках, которые он иногда находил в гаражных лавках. Несколько недель назад он сделал настоящую находку: ящик старых выпусков "Нэйшнл Джиогрэфикс", принесенных из чьего-то подпола, где они плесневели. Его путешествия через леса по заброшенным железнодорожным путям и старым полузаросшим дорогам - уводили его дальше и дальше от дома; часто, когда бывало не слишком холодно, он уносил постельное белье в лес и ночевал там, довольствуясь компанией, состоящей из него самого, и прислушиваясь к лесным звукам, нарушающим ночную тишину. Сквозь бархатную черноту можно было видеть сотни падающих звезд, а иногда тусклые проблесковые огни самолета, летящего в Бирмингем. Днем он наслаждался солнечным светом и мог не хуже мастера выследить оленей, иногда подходя к ним на расстояние не более двадцати футов, прежде чем они замечали его присутствие.

Его любопытство толкало его на то, чтобы сделать еще один шаг, дойти до следующего поворота или подняться на следующий холм; мир зазывал его прочь из Готорна, от его дома, где его дожидались молчаливая мать и хмурый отец.

- Вот, - произнес Гренгер и положил упаковку гвоздей на прилавок рядом с другими покупками - хлебом, беконом, сахаром, молоком и мукой которые сделал Билли. Джон задолжал Гренгеру большую сумму денег и в последнее время посылал за покупками Билли; Гренгер знал, что Крикморы едва сводят концы с концами, и что эти кровельные гвозди пойдут на то, чтобы лачуга, которую они называют домом, продержалась еще одно жаркое лето. В последний раз, когда Гренгер потребовал с ним расплатиться, а это было в конце зимы, Билли стал работать у него после уроков за бесплатные продукты; сейчас же Билли работал на заправочной станции, отрабатывая бензин и машинное масло.

- Хочешь, чтобы я занес на ваш счет? - спросил Гренгер парнишку, стараясь прогнать из голоса металлические нотки; несмотря на то, что он искренне любил Билли, счет Крикморов вызывал у него беспокойство.

- Нет, сэр, - ответил Билли и выложил на прилавок несколько долларов.

- О! Джон так рано отправился на рынок в этом году? - спросил Гренгер, делая пометку в записной книжке.

- Мама продала несколько своих работ дилеру в Файете. Я не думаю, что это покроет весь наш долг, но...

- Все нормально, - Гренгер взял деньги и, отсчитав сдачу протянул Билли несколько монет. - Плохо, что Джон не смог устроиться на лесопилку. Говорят, они хорошо платят.

- Да, сэр, но им было нужно всего пять человек, а папа говорил, что кандидатов было более пятидесяти. - Билли начал складывать покупки в сумку. - Я думаю, что из-за этой засухи очень многие нуждаются в деньгах.

- Да, - согласился Кой. Он не думал, что какая-либо другая семья испытывает большую нужду, чем Крикморы. Самой оплачиваемой работой в Готорне по всей вероятности была работа на лесопилке братьев Четемов; она принадлежала их семье уже более сорока лет, находясь во все том же обветшалом деревянном здании и используя все те же двигатели и приводы для вращения пил. - Ну, может быть к концу года у них еще появятся вакансии. А ты задумывался о своем будущем?

Билли пожал плечами. Мистер Доусон, преподававший в школе автомеханику, говорил, что он довольно неплохо разбирается в механизмах и из него, возможно, выйдет неплохой механик; школьный воспитатель мистер Мербери говорил, что его знания в английском достаточно высоки, но не настолько, чтобы поступить в колледж.

- Не знаю. Наверное, буду некоторое время помогать папе.

Кой хмыкнул. Земля Крикмора вот уже три года не приносила урожая.

- Тебе нужно заняться строительным делом. Я слышал, что строители редко сидят без работы и она хорошо оплачивается. Знаешь, я думаю, что Готорн не место для такого блестящего молодого человека, как ты. Я не хочу сказать, что это относится ко всем, но в тебе есть талант. Нет, Готорн не для тебя, Билли.

- Я нужен моим предкам, - улыбнулся он. - Я единственный, кто поддерживает "Олдс" на ходу.

- Ну, это не будущее.

Над входной дверью зазвенел колокольчик, какой обычно привязывают коровам на шею. Билли оглянулся и увидел, как в магазин вошли миссис Петтус и Мелисса, чье голубоглазое лицо было обрамлено копной волос цвета летнего сена. Билли на время забыл дышать; он видел ее каждый день в школе, однако тем не менее низ его живота как будто прошило электрическим током. До школьного бала - Майской Ночи - осталось менее двух недель, и Билли пытался набраться храбрости и пригласить ее на бал раньше, чем это сделает кто-то другой, но когда он чувствовал, что вот-вот сможет осуществить свое намерение, он вспоминал, что у него нет ни денег, ни водительских прав, а его одежда всегда была с чужого плеча. Мелисса всегда щеголяла в ярких платьях с чистым и сияющим лицом. Билли поднял сетку с продуктами, желая уйти до того, как Мелисса увидит его запачканные руки и куртку.

- Ба, - воскликнул Кой. - Какие красавицы к нам пожаловали!

- Леди всегда должны быть в форме! - весело ответила миссис Петтус. Увидев Крикмора, она обняла свою дочь за плечи.

- Привет, - ляпнул, не задумываясь, Билли.

Мелисса улыбнулась и кивнула в ответ, но тут мать потянула ее к прилавку.

Подойдя к двери, Билли оглянулся и увидел, что она украдкой наблюдает за ним. Его сердце сразу застучало. В следующую секунду у него над головой звякнул колокольчик, и он со всего размаху врезался во входящего в магазин.

- Эй, Билли, - воскликнул Линк Паттерсон, стараясь посторониться. Ты что, охотишься за скальпами?

Он добродушно усмехнулся, но в следующее мгновение улыбка застыла на его лице, потому что Билли уставился на него так, будто у него на голове выросли рога.

У Билли в жилах застыла кровь. Линк Паттерсон выглядел здоровым и сытым, возможно потому, что он был одним из немногих, принятых на работу на лесопилку, и в его жизни произошел поворот к лучшему; его жена ждала второго ребенка в октябре, и он внес первый взнос за трейлер, стоявший прямо возле входа. Тем не менее, Билли видел его завернутым в страшный туманный кокон иссиня-черного цвета, который медленно пульсировал.

Линк издал нервный смешок.

- Что случилось? Ты что, увидел... - Слово "привидение" тяжелой гирей повисло у него на языке, и он проглотил его.

Билли медленно протянул руку и коснулся тумана, но ничего не почувствовал. Линк отступил на шаг.

- Парень, какого черта с тобой произошло?

Кой Гренгер, миссис Петтус и Мелисса наблюдали за происходящим. Билли зажмурился и потряс головой.

- Ничего, мистер Паттерсон. Простите. Я... простите.

В следующее мгновение он выскочил за дверь и быстрым шагом, прижимая к себе сетку с продуктами, двинулся по шоссе. Пройдя несколько шагов, он и вовсе перешел на бег, чувствуя боль и страх. Что я видел? - спрашивал он себя и не мог остановить бег даже миновав зеленые развалины дома Букера.

- Пачку "Кента", Кой, - попросил Линк Паттерсон. Пока Гренгер доставал сигареты, Линк подошел к окну и стал наблюдать за убегающим Билли. Он слышал, как за окном раздавался высокий голос циркулярных пил; через пятнадцать минут ему заступать на смену, заменяя по просьбе начальства заболевшего рабочего.

- Этот парень, Крикмор... действительно странный, не правда ли? спросил Линк ни к кому не обращаясь.

- Он носит в себе злое семя, вот что, - ответила миссис Петтус. - Моя Мелисса каждый день видит его в школе и говорит, что он постоянно затевает драки.

- Нет, мама, - вмешалась Мелисса, и высвободилась из объятий матери. - Совсем не так.

- Он постоянно дерется. Такой симпатичный мальчик, и такая дурная у него кровь.

- Билли в порядке, - встрял Кой. - Он умный мальчик и далеко пойдет, если развяжется со своей фермой. Вот твои сигареты, Линк. Как работается на лесопилке?

- Все крошится и режется, - пошутил Линк стараясь улыбаться. То, как Билли смотрел на него, заставило его занервничать. Он заплатил за сигареты и, усевшись за руль своего фургона, направился к лесопилке.

Линк припарковал свой грузовик на посыпанной гравием площадке и пару раз затянулся сигаретой, чтобы успокоить свои взвинченные нервы, затем бросил окурок и взял свои тяжелые защитные брезентовые перчатки. Он прошел несколько дюжин ярдов, отделявших его от здания лесопилки, между желтых штабелей сосновых стволов, лежащих по обоим сторонам железнодорожных путей; их привезли совсем недавно и они еще распространяли вокруг себя запах смолы, ожидая, когда их скатят в маленький пруд за лесопилкой до того, как жара их высушит. Затем поднялся по шатким ступенькам, ведущим в здание лесопилки.

Пока он стоял за дверью, шум работающих пил просто раздражал; когда Линк вошел внутрь, в золотистый туман опилок и тепло от трения жужжащих циркулярных пил, ленточных пил и "конских хвостов", резкий крик механизмов ударил его по мозгам словно кузнечный молот. Он выудил из кармана затычки и засунул их в уши, но они мало помогали. От запаха свежих обрезков и опилок у Линка запершило в горле. Он отметил свой приход в стеклянной кабине, где за столом сидел Лемер Четем с телефонной трубкой одного телефона у уха, набирая при этом номер на другом. Лесопилка работала на полную мощность. Линк увидел свое рабочее место - мастер-пильщик, Дарки, работал на распиловочной машине, выравнивая бревна, - операции для двоих; отсутствие напарника замедляло обработку потока строевого леса, - и поспешил к дальнему концу конвейера. Он занял место у жужжащей распиловочной машины и начал манипулировать длинной ручкой, которая увеличивала или уменьшала скорость вращения циркулярной пилы, в то время как старый Дарки сортировал свежие стволы и направлял их так, чтобы они подходили к пиле под правильным углом и с соответствующей скоростью. Линк перемещал рукоятку, подстраивая скорость вращения пилы в соответствии с криками Дарки.

Бревна все подходили, быстрее и быстрее. Линк влился в работу, следя за пахнущим маслом индикатором, показывающим скорость вращения пилы.

Лампы без абажуров свисали с потолка и освещали лесопилку резким, порой ненадежным светом: многие работавшие на лесопилке теряли пальцы именно из-за слабого освещения, потому что не могли точно оценить расстояние до быстро вращающегося лезвия. Линк, став частью дрожащей распиловочной машины, позволил себе расслабиться. Его мысли вернулись к новому трейлеру. Это была хорошая покупка, и теперь, когда на подходе его второй ребенок, он, Сьюзи и его сын Джефф смогли выехать из лачуги, где они жили последние годы. Похоже, что наконец судьба улыбнулась ему.

- Это рыхлое, как гнилой зуб, - крикнул Дарки и вонзил в бревно крюк. - Проклятье, что за дерьмо они пытаются нам всучить!

Он пододвинул дальний конец бревна на несколько дюймов, чтобы оно правильно легло, а затем указательным пальцем увеличил скорость подачи бревна. Линк передвинул рычаг вперед. Бревно начало ползти, и из-под вонзающихся в него зубьев полетели желтые опилки. Неожиданно распиловочная машина завибрировала, и Линк подумал: "Эта сукина дочь собирается..."

В этот момент раздался громкий треск, пронесшийся по всей лесопилке. Линк увидел, как треснуло бревно и пила вылетела из него.

- ВЫРУБИ ЕЕ! - заорал Дарки, и Линк дернул рычаг вниз, думая: "Я спокоен, я спокоен, я спокоен, я..."

Что-то промелькнуло словно желтый топор. Трехдюймовая щепка пронзила левый глаз Линка с такой силой, что отбросила его голову назад. Он закричал от ужасной боли, схватившись за лицо, и шатнулся вперед, потеряв равновесие; чтобы удержаться на ногах, он инстинктивно вытянул руку вперед... и жужжание пилы сменилось голодным чавканьем.

- Помогите! - закричал Дарки. - Кто-нибудь, вырубите основной рубильник!

Линк зашатался, кровь отхлынула от его лица. Он поднял правую руку, чтобы протереть глаза, и увидел сквозь пелену мокрую шишку белой кости, торчащей из искалеченного предплечья. Его рука со все еще дергающими пальцами и окровавленной перчаткой поползла от него по ленте конвейера.

В следующую секунду из обрубка, как из пожарного шланга, хлынул фонтан крови.

Кто-то выключил основной рубильник. Оборудование обесточилось, пилы продолжали вращаться по инерции, издавая шмелиное жужжание. У Линка подкосились колени. Он попытался закричать, но у него пропал голос; в его голове продолжала звучать циркулярная пила, вопящая ужасным металлическим голосом. Линк никак не мог перевести дыхание. Он лежал в опилках, думая о том, что испачкается и не хотел, чтобы Сьюзи видела его в таком виде.

- ...Не в таком виде, - простонал он, баюкая свою изуродованную руку как ребенка. - О, Боже... О, Боже, не в таком виде...

Сквозь туман, окутывающий его, прорвались голоса.

- ...быстро зовите доктора...

- ...перевяжите ее... жгут в...

- ...кто-нибудь позвоните его жене!

- Моя рука, - прошептал Линк. - Найдите... мою руку...

Он уже забыл, что произошло с его рукой, но знал, что ее обязательно нужно найти, чтобы доктор мог пришить ее обратно. Опилки вокруг Линка были мокрыми, его одежда была мокрая, все вокруг было мокрым. Через его сознание пронеслась черная волна.

- Нет, - прошептал он. - Это нечестно, только не так!

По его щекам потекли слезы, смешиваясь с кровью. Он почувствовал, что кто-то перевязывает рубашкой его предплечье; все вокруг двигалось в замедленном темпе, все казалось сумасшедшим и неправильным.

- ...слишком много крови, это проклятая штука не... - раздался издалека бестелесный голос. Крик "...скорая помощь!" разнесся эхом и затих вдали.

Снова накатилась черная волна, которая, казалось, приподняла Линка над тем местом, где он лежал. Это испугало его, и он начал сопротивляться скрежеща зубами.

- НЕТ! - закричал он. - Я не дам... совершиться... этому...

Голоса над ним слились в неясное бормотание. А что хуже всего, его глаз был поврежден и он ничего не мог видеть.

- Протрите мне глаза, - попросил он, но похоже его никто не услышал. Его охватила опаляющая волна гнева. Ему еще столько нужно сделать, осознал он. Его жена, о которой нужно заботиться! Новый ребенок! Трейлер, которым он так гордился и в который вложил столько труда! "Я не хочу, чтобы это свершилось!" - закричал он про себя.

Свет померк.

- Я не хочу, чтобы темнело, - проговорил Линк.

Склонившийся над ним бледный, заляпанный кровью Дарки оглядел кольцо ошеломленных людей и спросил:

- Что он сказал? Кто-нибудь слышал? Боже, ну и месиво!

Дарки опустился на колени, баюкая голову Линка. Все пилы уже остановились, и они слышали сирену скорой помощи, раздававшуюся на другом конце Готорна.

Белая рубашка Лемера Четема была заляпана брызгами крови. Он дрожал, и его пальцы беспомощно сжались в кулаки. Его мозг бешено работал в двух направлениях: как возобновить остановившуюся работу и как получше преподнести этот случай инспекторам по технике безопасности. Он заметил руку Линка Паттерсона, лежащую на ленте конвейера как большой раздавленный паук. Воздух лесопилки провонял кровью и стал ледяным от шока.

Дарки поднялся на ноги. Он издал громкий вздох и покачал головой.

- Пусть кто-нибудь закроет ему глаза. С меня достаточно.

Он вышел, не оглянувшись на Четема.

21

Джон Крикмор задыхался в одетом не по сезону черном костюме под проникающими сквозь ветви сосен солнечными лучами. Пока преподобный Лейкем говорил, Джон оглянулся через плечо на фигуру, сидящую на склоне холма в пятидесяти ярдах от места похорон, глядя на процессию сквозь ряды маленьких надгробных плит. Когда Джон пришел еще до того, как начались похороны, Билли уже был там. Мальчик не шевелил ни единым мускулом, но Джон знал, что остальные тоже видели его. Джон отвел взгляд от сына, пытаясь сосредоточиться на том, что говорил новый священник Готорна, но чувствовал сидящего среди сосен Билли; Джон беспокойно переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

- Аминь, - произнес преподобный Лейкем. Гроб опустили вниз, и Сьюзи стала так ужасно всхлипывать, что Джон поспешил отойти от нее. Он некоторое время стоял и наблюдал за своим сыном. Билли сидел неподвижно. Джон сунул руки в карманы и осторожно двинулся в его сторону между холмиками земли, скользя по ковру из свежих сосновых иголок. На лице сына была плотная маска секретов; Джон знал что Рамона и Билли имеют от него кучу секретов - темных вещей, которые проделывались с Билли в то время, которое он провел в доме бабушки. Джон не желал знать, в чем они заключаются, опасаясь осквернить себя, и был рад только одной вещи: Ребекка Фейрмаунтейн получила свое адское вознаграждение два года назад. Рамона и Билли нашли ее на следующий день после Рождества сидящей с закрытыми глазами в мягком кресле. Рядом с ней на столе стояла пожелтевшая фотография ее мужа и красная ваза, полная лесных цветов.

Джон подошел к сыну.

- Что ты здесь делаешь?

- Я захотел прийти.

- Люди видят, что ты здесь сидишь. Почему ты не спустился вниз?

Он покачал головой, и в его глазах вспыхнули янтарные огоньки; он не мог объяснить свои чувства, но когда он увидел тот черный туман, вцепившийся в Линка Паттерсона, то понял, что случится нечто ужасное. Он не рассказывал об этом матери до тех пор, пока не умер мистер Паттерсон и весь город не узнал об этом несчастном случае. Глядя, как опускается гроб, он размышлял о том, смог ли бы он изменить судьбу этого человека, возможно всего лишь одним предупреждением, или же этот несчастный случай уже ждал Линка Паттерсона и никакие слова и поступки Билли не имели значения.

- Для чего ты пришел? - спросил Джон. - Я думал, ты сегодня работаешь на заправочной станции.

- Я отпросился на сегодня. Во всяком случае, это не имеет значения.

- Черта с два не имеет! - Джон почувствовал, как его лицо вспыхнуло от беспричинного гнева. - Люди видят тебя сидящим здесь, между могил, и что они должны думать? Проклятье, парень! Неужели в тебе уже не осталось ни капли здравого смысла?

Он почти схватил Билли, чтобы поднять его на ноги, но взял себя в руки. Уже долгое время его нервы были натянуты до предела, и он сорвался как безголовый дурак. Это же мой сын, подумал он, а не незнакомец, которого я никогда не видел! Он закашлялся.

- Ты готов идти домой?

Они вместе спустились с холма и мимо свежей могилы, усыпанной яркими цветами, двинулись к "Олдсу".

Автомобиль содержал больше проводочков и кусочков со свалки, чем Франкенштейн. Двигатель, когда наконец заводился, стучал так, будто внутри него перекатывались болты и гайки. Они выехали с кладбища и направились к дому.

Джон увидел его первым: белый фургон с красной надписью на борту "БРАТЬЯ ЧЕТЕМ", стоящий около их террасы.

Что еще случилось? - спросил он сам себя, а затем подумал: это же работа! Его руки сжали рулевое колесо. Конечно! Им нужен новый человек на конвейер, поскольку Линк... Ему стало плохо от промелькнувшей мысли, но плохо или нет - его сердце забилось сильнее от радостного предчувствия!

Лемер Четем собственной персоной сидел с Рамоной на террасе. Невысокий, крепко сбитый мужчина поднялся, завидев приближающихся "Олдс".

Джон остановил машину и вышел. Он сильно вспотел в своем черном костюме.

- Как дела, мистер Четем? - поприветствовал он.

Мужчина кивнул головой, жуя зубочистку.

- Привет, Крикмор.

- Я и мой сын ездили отдать последний долг Линку Паттерсону. Это ужасный случай, но я думаю, что человек не может быть слишком осторожен рядом с этими пилами. Я имею в виду, что если ты работаешь быстро, ты должен точно знать, что делаешь. - Он поймал мрачный взгляд Рамоны и опять почувствовал прилив гнева. - Я слышал, что лесопилка на время закрылась.

- Верно. Я ждал вас, чтобы поговорить.

- Да? Ну... чем могу вам помочь?

Холеное лицо Четема имело потерянный и вялый вид, а вокруг голубых глаз залегли серые круги.

- Не вы, Крикмор, - ответил он. - Я ждал вашего мальчика.

- Моего мальчика? Для чего?

Четем вынул зубочистку изо рта.

- Я хотел пойти на похороны, - сказал он, - но у меня были дела. Я послал цветы, вы, вероятно, видели их. Орхидеи. Кстати, о похоронах: они финал пребывания человека на этом свете, не правда ли?

- Я думаю, да, - согласился Джон.

- Да. - Четем ненадолго перевел взгляд на поле, где новый урожай кукурузы и бобов боролся с пыльной землей. - Я приехал к вашей жене, и мы долго разговаривали о... разных вещах. Но она сказала, чтобы я поговорил с Билли. - Он снова взглянул на Джона. - Ваша жена сказала, что Билли может сделать то, что нужно.

- Что? Что нужно сделать?

- Билли, - тихо произнес Четем, - мне нужно поговорить с тобой, мальчик.

- Говорите со мной, черт побери! - лицо Джона вспыхнуло.

Голос Рамоны был мягким, как холодный бриз, но вместе с тем в нем чувствовалась сила.

- Расскажите ему, - сказала она.

- Хорошо. - Четем снова принялся за зубочистку, переводя взгляд с Джона на Билли и обратно. - Хорошо, мэм, я расскажу. Перво-наперво, я хочу, чтобы вы все знали, что я не верю... в привидения. - На его лице появилась легкая виноватая улыбка, выдававшая его смущение. - Нет! Лемер Четем никогда не поверит в то, чего не видел. Однако, как вы знаете, мир полон суеверий, и люди верят в кроличьи лапки, демонов и... особенно в приведения. А теперь представьте себе суровых мужиков, которые работают на пределе на производстве, которое возможно - возможно - опасно. Иногда они могут быть более суеверными, чем куча деревенских баб. - Он издал нервный смешок, и его щеки надулись, как у жабы. - Линк Паттерсон мертв уже три дня, а сегодня его похоронили. Но... иногда суеверия могут глубоко засесть в сознании человека и буквально глодать его. Они могут сжевать человека полностью.

- Как эта проклятая пила Линка, - горько проговорил Джон. Все его надежды на получение работы окончательно испарились. Мало того, этот ублюдок Четем хочет Билли!

- Да. Может так. Лесопилка теперь закрыта. Выключена.

- Со временем можно провести работы, чтобы сделать ее безопасной. Я слышал, что приводные ремни и двигатели не менялись уже много лет.

- Возможно. Но лесопилка закрыта вовсе не по этой причине, Крикмор. Она закрыта потому, что люди отказались работать. Я нанял новых. Они ушли от меня вчера менее чем через час после начала работы. Весь план летит к черту. Мы имеем кое-какой запас, но еще несколько таких дней и... - он свистнул и провел указательным пальцем по шее, - это скажется на всем городе. Черт возьми, Готорн неотделим от лесопилки.

- Какое отношение это имеет к нам?

- Я приехал к вашей жене, зная, кто она и что, в соответствии со своей репутацией, может сделать...

- Убирайтесь с моей земли.

- Секундочку...

- УБИРАЙСЯ, Я СКАЗАЛ! - проревел Джон и бросился на террасу.

Четем стоял как дуб, приготовясь к драке. Он был лесорубом до тех пор, пока не стал слишком стар, чтобы махать топором, и он никогда не сторонился заварушек, возникающих в лесных лагерях, где права определяются мускулами. Его поза и прямой взгляд охладили Джона, и он остановился на середине лестницы, ведущей на террасу. Его кулаки были крепко сжаты, а жилы на шее напряглись как струны рояля.

- Может быть, у вас есть деньги, - прорычал Джон, - и может быть, вы носите дорогие костюмы и перстни и можете заставить людей вкалывать как лошадь, но это моя земля, мистер! И я велю вам убраться с нее, немедленно!

- Крикмор, - сквозь зубы процедил Четем, - мне принадлежит половина этого города. Моему брату - другая половина. Бумагу можно порвать, понимаешь? Она может потеряться. Слушай, я не хочу неприятностей. Черт, я стараюсь предложить твоему парню работу и плачу за нее! А теперь - не мешайся, мужик!

С террасы Рамона видела, что ее муж как загнанный зверь, и у нее защемило сердце.

- Я не... я не хочу... чтобы он ходил туда...

Тут на крыльце рядом с отцом появился Билли.

- Вы угрожаете моему отцу, мистер Четем?

- Нет. Конечно, нет. Просто надо было выпустить некоторое количество пара. Так, Джон?

- Черт тебя побери... черт тебя побери... - шептал тот.

- Для чего я вам нужен? - спросил Билли.

- Как я уже говорил, я долго беседовал с твоей матерью, мы пришли к взаимопониманию и она посоветовала мне поговорить с тобой...

Джон издал звук, будто его душили; затем он спустился вниз и остановился, глядя на пруд, прижав ладони к ушам.

Четем не обратил на него внимания.

- Я не верю в приведения, Билли. В моем словаре нет такого понятия. Но многие верят. Они отказываются работать, и мне пришлось закрыть лесопилку из-за... из-за пилы, под которую сунул свою руку Линк Паттерсон.

- Пила? При чем тут пила?

Четем смущенно взглянул на Рамону, а затем снова перевел взгляд на Билли. В глазах мальчика блестели янтарные огоньки, и его взгляд так глубоко проник в душу Четема, что у того по спине побежали мурашки.

- Пила кричит, - ответил он. - Кричит совсем как человек.

22

Тени обрамляли лесопилку на фоне золотисто-голубого неба. Последние лучи солнца косо падали на посыпанную гравием площадку для парковки словно бы на кусочки битого стекла, и штабеля строевого леса отбрасывали темно-синие тени.

- Ты еще не выпиваешь? - спросил Лемер Четем, выключая двигатель фургона и вынимая ключи зажигания.

- Нет, сэр.

- Пора бы уже начать. Открой отделение для перчаток и вынь бутылку.

Это был самогон, что Билли почувствовал еще до того, как Четем открыл бутылку. Мужчина сделал глоток и закрыл глаза; Билли почти видел, как расширяются вены в его крупном носу.

- Ты поверил мне, когда я говорил, что не существует таких вещей, как приведения?

- Да, сэр.

- Так вот, я проклятый лжец, мальчик. Дерьмо! Мой старый папаша любил рассказывать мне истории о привидениях, от которых у меня скручивались волосы на заднице! Меня невозможно подтащить меня к кладбищу ближе, чем на милю, вот где правда! - Он передал бутылку Билли. - Что касается вас, то меня не интересует, что ты или твоя мама можете, а что нет. Я слышал рассказы о твоей матери и я был той ночью на палаточной проповеди Фальконера. Там было чертовски шумно. Раз ты пришел на мою лесопилку, то... сделай все для того, чтобы я смог вернуть обратно всех своих рабочих. И я уверяю, что все они до последнего узнают, что помог им ты... даже если на самом деле ты будешь и ни причем. Улавливаешь?

Билли кивнул. Его внутренности дрожали. Когда он сказал, что поможет мистеру Четему, то отец посмотрел на него как на прокаженного. Но мистер Четем сказал, что заплатит пятьдесят долларов, разве это плохо, подумал Билли, если он поможет семье в меру своих возможностей? Однако он не знал точно, что ему предстоит сделать; он захватил с собой приносящий счастье кусочек угля, но понимал, что то, что ему нужно совершить, придет изнутри его самого, и что он будет предоставлен сам себе. До того, как они уехали, мама позвала его в дом и дала ему наставления, говоря, что пришло его время и что он должен сделать все, что сможет. О, говорила она ему, она могла бы поехать вместе с ним, но это полностью его работа; на лесопилке может быть и вообще ничего нет, но если есть, то это наверняка часть Линка Паттерсона, оказавшаяся неспособной найти правильную дорогу. Привлеки ее доверием и помни, чему тебя учила бабушка. Самое важное: изгони из себя страх, если сможешь, и дай найти тебя. Он ищет помощи, и он потянется к тебе, как к одинокой свечке в темноте.

Когда Билли садился в белый фургон, Рамона вышла на террасу и сказала:

- Помни, сынок: нет страха. Я люблю тебя.

Свет медленно угасал. Билли понюхал самогон и сделал глоток. Его горло словно обожгло лавой, которая медленно стекала по кричащим внутренностям в желудок; жидкость напоминала ему то, что бабуля заставила его выпить, чтобы прочистить желудок перед тем как идти в коптильню.

Иногда по ночам, засыпая, он заново переживал все это странное приключение. Он оставался в душной коптильне три дня, завернутый в тяжелое одеяло, без еды, а в качестве питья у него были только самодельные "лекарства". Убаюканный страшной жарой, он плыл в темноте, потеряв ощущение времени и пространства; он чувствовал, что тело обременяет его, оказываясь чем-то вроде скорлупы, в которую заключена его реальная личность. Сквозь сон он ощущал, что за ним наблюдали мама и бабушка, время от времени садившиеся рядом с ним: он чувствовал разницу в ритмах их дыхания, аромате их тел и звуках, издаваемых ими при движении. Треск горящих поленьев превратился во что-то вроде музыки, находящейся между тихой гармонией и грубой какофонией. Дым под потолком шелестел как шелковая рубашка на ветру.

Когда он наконец проснулся и ему позволили выйти из коптильни, утренний солнечный свет иголками заколол его кожу, а шелест листвы казался ему ужасным шумом. Прошло несколько дней прежде чем его чувства притупились настолько, что он снова почувствовал себя более-менее сносно. Тем не менее он оставался фантастически чувствителен к цветам, запахам и звукам; из-за этого ему было очень больно, когда по их возвращению домой отец ударил Рамону по лицу тыльной стороной ладони, а затем обхаживал Билли ремнем. Затем дом наполнился голосом отца, разрывающимся между вымаливанием для них прощения и громким чтением Библии.

Билли поглядел на золотистые потоки облаков, бегущих по небу, и представил, как будет выглядеть декорации в гимнастическом зале файетской средней школы в Майскую Ночь. Он очень хотел пойти на этот бал вместе со всеми; он знал, что это его последний шанс. Если он скажет сейчас "нет" мистеру Четему, если он даст понять всем, что он просто напуганный парнишка, ничего не знающий о приведениях или духах, то может быть он сможет пригласить Мелиссу Петтус, и может быть она пойдет с ним на Майскую Ночь, и он устроится механиком в Файете, и все будет прекрасно до конца жизни. Кроме того, он едва знал Линка Паттерсона, поэтому что ему здесь делать?

- Я хотел бы покончить с этим до наступления темноты, - нервно произнес Четем. - Хорошо?

Плечи Билли медленно подались вперед, и он вылез из фургона.

Они молча поднялись по деревянным ступеням ко входу в лесопилку. Четем повозился со связкой ключей и отпер дверь; перед тем, как войти внутрь, он поднял руку и включил несколько рядов тускло сияющих ламп, которые свисали с потолочных балок.

Густо смазанные машины блестели в смеси электрического света и последних оранжевых лучей заходящего солнца, просачивающихся сквозь ряды высоких узких окон. Воздух был наполнен пылью, запахом щепок и машинного масла, и в нем стоял туман из опилок. Четем закрыл дверь и двинулся в дальний конец помещения.

- Это случилось здесь. Я покажу тебе, - гулко прозвучал в тишине его голос.

Четем остановился в десяти футах от пилы и указал на нее пальцем. Билли подошел, поднимая башмаками облачка пыли, и осторожно коснулся больших изогнутых зубьев.

- Он должен был быть в защитных очках, - сказал Четем. - Это не моя вина. Гнилые деревья попадаются регулярно, такова жизнь. Он... он умер примерно там, где ты стоишь.

Билли посмотрел на пол. На опилках виднелось огромное коричневое пятно; ему на память сразу пришел запятнанный пол в доме Букеров, отвратительные знаки смерти, прикрытые газетами. Зубья пилы холодили его руку; если он должен был почувствовать что-то, то ничего не случилось: ни электрического разряда, ни неожиданного просветления в мозгах, ничего.

- Я собираюсь включить ее, - тихо сказал Четем. - Тебе лучше отойти.

Билли отступил на несколько шагов и засунул руки в карманы, сжав в правой кусочек угля. Четем открыл красную коробочку, прикрепленную к стене: внутри находился ряд красных кнопок и красный рычаг. Он медленно потянул рычаг вниз, и Билли услышал, как включился генератор. Свет стал ярче.

Звякнула приводная цепь, и двигатель запыхтел, набирая мощность. Циркулярная пила начала вращаться поначалу медленно, а затем быстро набирая скорость, пока не превратилась в серебряно-голубое сияние. Она жужжала - машинный звук, подумал Билли; совсем не похож на человеческий. Он чувствовал, что мистер Четем наблюдает за ним. Он хотел было одурачить его, притворившись, что что-то слышит, поскольку, похоже, мистер Четем ожидал этого. Но нет, нет, это было нехорошо. Он оглянулся через плечо и повысил голос, чтобы перекрыть шум машин.

- Я не слышу никакого...

Голос пилы внезапно изменился; она издала пронзительный звук, похожий на испуганный крик боли, а затем что-то похожее на резкое удивленное ворчание. Шум зажурчал и стих, и снова зазвучал обычный машинный стрекот. Билли с отвисшей челюстью уставился на агрегат. Он не был уверен в том, что слышал; теперь пила снова работала тихо, вращаясь почти бесшумно, если не считать лязганья приводной цепи. Он отступил на несколько шагов и услышал резкое дыхание Четема.

И тут раздался высокий ужасный крик - дикая смесь человеческого голоса и звука вращающейся пилы - разнесшийся эхом по лесопилке.

Крик утихал и снова нарастал, возвращаясь назад более сильным, более неистовым и мучительным. От третьего раската крика в рамах зазвенели стекла. Билли прошиб холодный пот, желание бежать прочь от этого места грызло ему шею. Он повернулся и увидел белое как мел лицо Четема, и его глаза, в которых сквозил ужас; мужчина протянул руку к рукоятке выключения оборудования.

Крик превратился в безнадежно умоляющий; он повторялся и повторялся все той же последовательностью нот. Билли принял решение: что бы это ни было, он не должен от него бежать.

- Нет! - крикнул он. Четем замер. - Не выключайте!

Каждый крик теперь казался громче предыдущего и вызывал все больший холод у Билли в спине. Он хотел выйти и все обдумать, он хотел решить, что предпринять, он больше не мог выносить этот звук, его голоса, казалось, вот-вот расколется от него...

Билли повернулся и, прижав ладони к ушам, направился к двери. Это просто шум станков, говорил он себе. И не больше... и не больше... и не...

Тон звука неожиданно изменился. Сквозь крик прорезался приглушенный металлический шепот, пригвоздивший Билли к полу.

- Бииииллиииии...

- Иисус Христос! - выдавил Четем. Он привалился к стене, и его лицо блестело от пота. - Оно... знает, что ты здесь! Оно знает тебя!

Билли развернулся и закричал:

- Это просто шум, и все! Это просто... просто... - слова застряли у него в горле, когда голос снова зазвучал, то это был бешеный крик:

- Ты мертв! Ты мертв! Ты...

Над распиловочной машиной вспыхнула и взорвалась осветительная лампа, осев дождем горячих осколков. Затем другая, в следующем ряду; из патронов посыпались голубые искры.

- Это демон! Это сам Дьявол!

Четем схватился за красный рычаг и начал его поворачивать. Тут же над его головой взорвалась лампочка, и осколки стекла впились в голову мужчины. Он вскрикнул от боли и упал на пол, прикрывая голову руками. Еще две лампочки взорвались одновременно, образовав голубую дугу электрического разряда. В воздухе сильно пахло озоном, и Билли почувствовал, как у него на голове начали танцевать волосы.

- Бииииллииии... Бииииллииии... Бииииллииии...

- ПРЕКРАТИТЕ!

Теперь лампы лопались по всей лесопилке, осколки стекла падали на станки с приглушенным звуком играющего рояля. Билли охватила ужасная паника, однако он остался стоять на месте, ожидая, когда приступ пройдет. Нет страха, вспомнил он слова матери. Он почувствовал во рту вкус крови и понял, что прокусил себе нижнюю губу. Он сконцентрировался на том, чтобы не сдвинуться с места, вспоминая, что ему говорила мама перед отъездом. Большая часть ламп уже взорвалась, а остальные отбрасывали резкие тени.

- ПРЕКРАТИТЕ! - снова закричал Билли. - ПРЕКРАТИТЕ ЭТО, МИСТЕР ПАТТЕРСОН!

В противоположном конце лесопилки взорвалась еще одна лампочка. Крик пилы изменился, перейдя в низкий стон, от которого начал трястись пол. Он назвал существо по имени, подумал Билли, и это стало причиной изменения. Это было своего рода реакцией. Билли переступил через скрючившегося на полу человека.

- Вы не должны здесь больше оставаться! - крикнул Билли. - Вы должны... вы должны идти туда, где вам нужно находиться! Понимаете?

Более мягко:

- Бииллии... Бииллии... Бииллии...

- Вы больше не принадлежите этому миру! Вы должны уйти!

- Бииллии...

- СЛУШАЙТЕ МЕНЯ! Вы... не можете больше жить дома со своей женой и детьми. Вы должны... прекратить попытки остаться здесь. Нет смысла в...

Что-то обрушилось на него, отбросив назад; он застонал чувствуя, как внутри него черным цветком распускается паника. Он встал на колени в опилки, и его голова дернулась, когда дикая боль пронзила его левый глаз. В его горле запузырилась злость и страдание, а затем его рот открылся и он услышал свой крик:

- Нет, нет мое время еще не пришло! Я хочу вернуться назад, я потерялся, я потерялся и не могу найти дорогу обратно!

Четем заскулил как собака глядя на то, как корчится и дергается Билли.

Мальчик затряс головой, чтобы привести ее в порядок.

- Вы не сможете вернуться! - закричал он. - Я был сегодня на похоронах Линка Паттерсона! Вы не сможете вернуться, вы должны оставить все, как есть!..

- Нет, нет я потерялся, я найду дорогу назад!..

- Вы должны успокоиться и забыть боль! Вы должны...

- Помоги мне! Я потерялся, о Боже! Помоги мне!

В следующее мгновение Билли мучительно закричал, поскольку ясно увидел, как пила отрезала ему правую руку; он прижал призрачную искалеченную руку к груди и начал ее покачивать вперед-назад. Ручьи слез бежали по его щекам.

- Я чувствую это! - простонал он. - Я чувствую, как это было! О Боже... пожалуйста... сними эту боль, пусть все... успокоится и потечет своим чередом. Нет страха... нет страха... нет...

Распиловочная машина задрожала, почти вырвав из пола крепления. Билли поднял голову и увидел между собой и машиной какой-то едва различимый голубой туман. Он сконцентрировался и начал принимать очертания человека.

- Вы не должны бояться, - прошептал Билли. Его рука была в огне, и он заскрипел зубами, чтобы сдержать крик. - Я принял вашу боль. Теперь...

В это мгновение голубой туман двинулся в его направлении клубясь и уплотняясь; когда он коснулся Билли, того пронзил холод и ужасный страх. Он отшатнулся, пытаясь отползти в сторону по пыльному полу. Ужас неведомого охватил его, и он уперся руками в пол, будто сопротивляясь громадной тугой волне. Он снова услышал свой крик:

- ...пооошлииии!..

Стекла в окнах задрожали как от выстрела и выдавились наружу словно от ужасного давления.

Затем пила снова зажужжала и начала медленно останавливаться.

Последняя горящая лампочка замигала, замигала и погасла, из патронов посыпались искры. Пила жужжала все тише и тише, пока, наконец, в тишине стал слышен только гудящий генератор.

Лежа на боку в пыли Билли услышал как хлопнула дверь лесопилки, раздался звук автомобильного двигателя и стук разбрасываемого шинами гравия. Он с усилием приподнял голову и увидел, что мистера Четема в помещении не было. Билли снова повалился на бок, полностью обессиленный. Внутри него бурлили потоки страха, замешательства и потери. Он был уверен, что теперь хранит в себе чувства, которые связывали Линка Паттерсона с этой лесопилкой, с этим миром, возможно даже с моментом физической смерти. Он не был уверен, все ли он сделал правильно, но не думал, что здесь осталось еще что-то от мистера Паттерсона; его дух перенесся, оставив свою боль.

Билли с трудом поднялся на ноги. Он выключил питание, и пила стала беззвучно замедлять ход. Билли приподнял левой рукой правую и начал ее сгибать и разгибать. Ощущение было такое, будто внутрь руки поместили множество иголочек; так бывает после сна, когда ее отлежишь. Сквозь разбитые окна в помещение проникал мягкий теплый ветерок; в последних лучах солнца в воздухе плыл красивый золотой туман из опилок, который оседал на умолкшем оборудовании лесопилки.

Когда к Билли вернулась способность передвигаться, он направился домой. Его ноги будто налились свинцом, а в висках шевелилась тупая боль; его радовало только одно: к правой руке постепенно снова возвращалась чувствительность. Он срезал дорогу через темный тихий лес, освещаемый улыбающимся лунным человечком. Весь путь до дома он молил, чтобы такое больше никогда не повторилось. "Я еще недостаточно силен, - думал он. - И никогда не буду."

За околицей Готорна его насторожило что-то, двигающееся по гребню холма между валунами и соснами. При свете луны это выглядело как огромный человек, но в его облике было что-то настораживающее, животное. Билли на секунду замер, вслушиваясь и всматриваясь, но фигура уже исчезла. Когда он стал подниматься на холм, ему показалось, что он увидел мокрый отблеск луны на чем-то, напоминающем кривые острые клыки.

И тут он вспомнил обещание и предостережение зверя.

"Я буду ждать тебя".

23

- Накормим огонь, братья и сестры! - проревел Джимми Джед Фальконер, одетый в ярко-желтый костюм, с лицом, освещенным пламенем костра. Накормим огонь и уморим с голоду Дьявола.

Он стоял в середине деревянной платформы, установленной на пыльном пустыре близ Бирмингема. Занавес был сконструирован так, чтобы воплощать огромное знамя "Крестового похода Фальконера".

Фальконер улыбался. Перед ним трещал огромный костер, которому уже скормили сотни фунтов бумаги и несколько сот черных виниловых дисков. Шеренга тинэйджеров стояла в ожидании сигнала бросить в костер свои пластинки, а рядом с ними стояла такая же шеренга с ящиками книг из школ и публичных библиотек. Служба уже продолжалась почти три часа, начавшись с пения псалмов. Вслед за этим началась одна из самых лихих проповедей Фальконера о Дьяволе, пытающемся поглотить американскую молодежь, вслед за которой прошел часовой сеанс исцеления, заставивший людей петь и танцевать.

Горящие страницы неслись в воздухе как огненные летучие мыши. Пластинки трещали и плавились.

- Ну-ка, дай мне это, сын мой, - Фальконер осторожно наклонился над краем платформы и взял несколько дисков из рук крепкого молодого парня с недавно остриженными волосами и шрамами от прыщей. Он взглянул на психоделические рисунки и картины на обложках и поднял одну из них, принадлежавшую группе "Крим".

- Да, вот это и "взорвет тебе мозги", не так ли? Это послано тебе из Ада, вот откуда!

Под аплодисменты и крики он бросил пластинку в огонь. Вслед за ней туда же полетели "Джефферсон Эйрплейн", Поль Ревер и "Рейдерс".

- Разве Бог хочет, чтобы слушали это? - спросил он, окидывая взглядом толпу. - Разве он хочет, чтобы вы отпускали волосы до пят, принимали наркотики и "взрывали себе мозги"? - Он кинул в огонь Сэма Шема и "Фараонов".

В толпе послышался шум, когда Фальконер сломал о колено пластинку "Битлз", засунул обломки в конверт, зажимая пальцами нос, и кинул их в огонь.

- Люди, если кто-нибудь скажет вам, что вы должны носить длинные волосы, пичкать себя ЛСД и трусливо улепетывать от коммуняк, то вы ответьте им: я - большая часть Америки, и я горд...

Неожиданно у него пересохло дыхание. Острая, холодная боль пронзила его грудь, и он почувствовал, что вот-вот может отдать концы. Он отодвинул в сторону микрофон, боясь, что тот усилит его стон, а затем опустился на колени склонив голову под крики и аплодисменты зрителей, думающих, что это один из трюков его проповеди. Фальконер крепко зажмурил глаза. "О Боже, подумал он. - Не снова... пожалуйста... убери эту боль." Он попытался вздохнуть, но остался стоять на коленях и поэтому никто не увидел его посеревшего лица.

- Сожжем их! - услышал он веселый громкий крик.

На его толстое плечо опустилась чья-то рука.

- Папа?

Фальконер взглянул сыну в лицо. Мальчик превратился в красивого молодого человека, стройного, щеголевато выглядевшего в рыжевато-коричневом костюме. У него было вытянутое резко очерченное лицо, обрамленное шапкой курчавых рыжих волос. Его глубоко посаженные глаза цвета электрик светились беспокойством.

- С тобой все в порядке, папа?

- Задохнулся, - ответил Фальконер и попытался подняться на ноги. Дай мне отдохнуть минуту.

Уэйн взглянул на аудиторию и понял, что люди ждут какого-то продолжения. Он взял микрофон отца.

- Нет, Уэйн, - произнес Фальконер с улыбкой на лице, по которому струился пот. - Со мной все в порядке. Просто задохнулся, и все. Это из-за жары.

- На нас смотрят телевизионные камеры, папа, - ответил Уэйн и выдернул микрофон у отца. Как только Уэйн выпрямился и повернулся к аудитории, его лицо стало волевым, голубые глаза расширились, а великолепные белые зубы обнажились в широкой улыбке, граничащей с гримасой. Его тело напряглось, как будто микрофон ударил его током.

- Благословение Господне сегодня с нами! - прокричал Уэйн. - Оно трепещет в воздухе, заполняет наши сердца и души, оно повергла моего папу на колени, поскольку оно не слабое, не хрупкое, оно не хилое! Если вы хотите слушать сексуальную или наркотическую музыку или читать сексуальные или наркотические книги, то вы будете счастливы в Аду! Господь говорит нам ЧТО?

- СЖЕЧЬ ИХ!

Уэйн балансировал на краю платформы, будто бы сам вот-вот прыгнет в костер.

- Господь говорит нам ЧТО?

- Сжечь их! Сжечь их! Сжечь...

Фальконер понял, что парень завладел аудиторией. Шатаясь, он поднялся на ноги. Боль отпустила, и он понял, что с ним все в порядке. Однако ему захотелось уйти в трейлер и отдохнуть, а затем вернуться и заняться благословением. Он медленно двинулся по платформе к ступеням. Взгляды всех были прикованы к Уэйну. Фальконер на секунду остановился и, обернувшись, посмотрел на сына. Все тело Уэйна, казалось, излучало энергию прекрасной юности и силы. "Сжигание грехов" было идеей Уэйна, уверенного, что местная публика поддержит ее. Идеи и планы словно сыпались из головы юноши полностью сформированными; Уэйн предложил перенести "Крестовый поход" в Луизиану, Миссисипи, Джорджию и Флориду, так, чтобы проводить проповеди круглый год. Было составлено расписание, и последние семь лет "Крестовый поход" расползался вширь, как зуд у ищейки. Теперь Уэйн начал говорить о распространении "Крестового похода" на Техас, где имелось очень много далеко расположенных друг от друга маленьких городков и кроме того, он хотел, чтобы Фальконер купил радиостанцию Файета, которая находилась на грани краха. Уэйн брал уроки пилотажа и уже несколько раз летал на крестовопоходовском "Бичкрафте" по делам на небольшие расстояния.

Юноша вырос сильным и с Богом в сердце, но однако... что-то съедало Уэйна днем и ночью. Что-то преследовало его и пыталось взять под контроль. У него бывали приступы плохого настроения и раздражения, и иногда он на полдня запирался в часовне. А недавно Уэйн стал жаловаться на странный повторяющийся кошмар, какую-то чепуху про змею и орла. Фальконер не мог найти ключа ко всему этому.

Фальконер устал. Он почувствовал неожиданно сильный приступ ревности и зла на свою старость, слабость и тяжесть на подъем.

Он направился к трейлеру. Доктора говорили, что его сердце сдает. Почему, в который раз он спрашивал себя, он боится попросить Уэйна вылечить его, поставить заплатки, сделать его сильным?

Ответ на этот вопрос был всегда одним и тем же: потому что он слишком боялся того, что излечение Уэйном Тоби было странной - и страшной случайностью. И если Уэйн постарается излечить его, но ничего не получится, то... Все семь лет в нем звучал голос Крикмор, колдуньи Готорнской долины, старавшейся сказать всем, что он и его сын сродни убийцам. Глубоко внутри его души далеко от света, в темном углу, неизвестном ни Богу, ни Сатане, а только очень испуганному животному, все семь лет дрожал нерв правды: "Что, если? Что... если?.."

Что, если Уэйн уже знал? И знал с того момента, как коснулся ног маленькой девочки, чей мозг запрещал ей хотеть ходить?

Нет, - сказал сам себе Фальконер. - Нет. Через моего сына действует Господь. Он вылечил глупое животное, так? Он вылечил более тысячи людей.

Он потряс головой, желая прервать размышления до того, как они принесут ему боль. Он добрался до сияющего серебряного трейлера, открыл его и вошел внутрь. Висящий на стене плакат "Верь" произвел на него благоприятное воздействие.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. МАЙСКАЯ НОЧЬ

24

Они ехали молча от самого дома. Джон Крикмор следил за дорогой, вьющейся перед ним в желтом свете фар; он намеренно ехал со скоростью на десять миль меньшей, чем предельно разрешенная.

- Ты уверен, что хочешь так поступить? - наконец спросил он глядя на сына. - Я могу развернуться на следующей проселочной дороге.

- Я хочу ехать, - ответил Билли. На нем был одет чистый, но едва-едва ему подходивший темный костюм, накрахмаленная белая рубашка и яркий галстук.

- Тебе выбирать. Я сказал все, что мог.

Джон ехал с застывшим хмурым лицом; он выглядел почти так, как одним утром на прошлой наделе, когда, выйдя на террасу, увидел чучело, повешенное за шею на ветке дуба. Оно было обернуто в использованную туалетную бумагу. С того самого вечера, когда Билли с Лемером Четемом побывал на лесопилке, атмосфера с каждым днем все более и более накалялась; Четем ходил по городу и рассказывал всем, имеющим уши, о том, что случилось на лесопилке. Далее история начала приукрашиваться, сдвигаясь в сторону того, что Билли командовал демонами, кишащими на лесопилке. Джон понимал, что все это глупости, но у него не было возможности объяснить это. Когда он в последний раз приезжал к Куртису Нилу, чтобы поиграть в шашки, то при виде его остальные сначала замерли, а потом стали разговаривать, совершенно не замечая Джона, как будто он был невидимкой. Через десять минут после его прихода они решили, что пора расходиться, однако позднее Джон увидел их всех, сидящих на скамейках перед магазином Ли Сейера, который был вместе с ними, оказываясь центром внимания. Там же сидел, улыбаясь как гиена, Ральф Лейтон.

- Это тебя мама надоумила? - неожиданно спросил Джон.

- Нет, сэр.

- Неужели ты не знаешь, кто там будет, сынок? Почти все из младших и старших классов и изрядное количество их родителей. И все знают! - Он попытался сосредоточить свое внимание на змеящейся перед ним дороге. До файетской средней школы оставалось не более мили. - Ты приглашал кого-нибудь?

Билли покачал головой. Один раз он набрался смелости окликнуть в коридоре Мелиссу. Когда она повернулась к нему, Билли увидел, как побледнело ее симпатичное лицо. Она убежала так спешно, будто он предложил ей змею.

- Тогда я не понимаю, почему ты должен туда ехать.

- Это Майская Ночь. Это школьный бал. Вот почему.

Джон хмыкнул.

- А я думаю, что не все. Я думаю, что ты идешь туда, чтобы что-то доказать. - Он бросил взгляд на сына.

- Я хочу пойти на Майскую Ночь, вот и все.

Он упорный, как мул, подумал Джон, и чертовски мужественный, я бы сказал, совсем как я. Однако у него более сильная воля и он гораздо более настырный. Глядя в его глаза, видишь приближающийся шторм, но не знаешь, в какую сторону это шторм повернет и с какой скоростью он движется.

- Ты можешь думать, что ты такой же, как все, - тихо сказал Джон, но ты ошибаешься. Господь свидетель, я молился за тебя, Билли и за твою маму тоже. Я молился, пока у меня не начинала трещать голова. Но Господь не захотел изменить тебя, сынок, сделать так, чтобы ты отвернулся от этой... черной веры.

Билли некоторое время ехал молча. На горизонте уже были видны огни Файета.

- Я не понимаю этого. Может быть, я не прав, но мне показалось, что на лесопилке находилась часть мистера Паттерсона, папа; это было испуганная часть и слишком растерянная для того, чтобы знать, что де...

- Ты не понимаешь, что несешь, - отрезал Джон.

- Знаю, папа. - Сила его голоса испугала Джона. - Я помог мистеру Паттерсону. Я знаю это.

Джон почувствовал промелькнувшее желание влепить Билли пощечину. Семнадцать тебе лет или нет, ты не имеешь права оспаривать слова отца. В понимании Джона мальчик представлял собой поломанного смоляного человечка, и Джон боялся, что к нему может прилепиться дурная смола.

Окружная средняя школа стояла на окраине Файета. Это было большое двухэтажное здание из красного кирпича, которое последний раз ремонтировалась в начале сороковых годов и с тех пор, как непокорный динозавр, сопротивлялось причудам погоды, вандализму и урезаниям ассигнований на образование. В середине пятидесятых к школе был пристроен гимнастический зал - квадратное кирпичное здание с вентиляционными окошками на шиферной крыше. За гимнастическим залом находилось футбольное поле, родное для "Файетских бульдогов". На стоянке стояло большое количество разношерстных автомашин, от проржавевших фургонов до сверкающих автомобилей. В здании школы свет не горел, но из открытых окон гимнастического зала вырывались потоки света, а в воздухе плавали звуки бас-гитары и взрывы смеха.

Джон замедлил ход и остановился.

- Я думаю, это здесь. Ты уверен, что хочешь идти?

- Да, сэр.

- А ведь не должен.

- Должен.

- Ты обрекаешь себя на страдания.

Но Билли уже открыл дверь, и Джон понял, что его не переубедить.

- Во сколько за тобой заехать?

- В десять.

- В половине десятого, - ответил Джон. Он посмотрел на Билли тяжелым взглядом. - Когда ты войдешь в эту дверь, ты будешь предоставлен самому себе. Если с тобой что-то случится, я не смогу помочь. Ты взял деньги?

Билли нашарил в кармане пару долларов.

- Да, сэр. Не беспокойся, там внутри есть дежурные, следящие за порядком.

- Ну, - сказал Джон, - тогда я поехал. Если кто-нибудь скажет тебе что-нибудь не то, помни... что ты Крикмор и должен гордится этим.

Билли захлопнул дверь и направился к гимнастическому залу. Джон высунулся в окно и крикнул ему вслед:

- Ты прекрасно выглядишь, сынок.

Затем, не дождавшись ответа, он развернулся и уехал.

Билли шел к гимнастическому залу. Его нервы и мускулы были напряжены, готовые ко всяким неожиданностям. Ворота, ведущие на футбольное поле, были открыты, и Билли увидел огромную гору щепок и поленьев - отходы лесопилки, понял он - которая будет подожжена позже, вечером, играя роль традиционного костра Майской Ночи. Оставшиеся угли будут потом разбросаны по всему полю перед летней обработкой земли и пересадкой травы к новому сезону. Из открытых дверей гимнастического зала раздавались звуки электрогитар, играющих "Дворовую кошку". Над входом висел огромный золотисто-голубой плакат, на котором было написано: "МАЙСКАЯ НОЧЬ! ТАНЦЫ ДЛЯ СТАРШИХ И МЛАДШИХ! ВХОД 25 ЦЕНТОВ" и нарисован коренастый бульдог в футбольной амуниции.

Он заплатил за вход симпатичной темноволосой девушке, сидевшей рядом с дверью за столом. Между металлическими потолочными балками были протянуты золотисто-голубые ленты, а в центре зала с потолка свисал зеркальный шар, отражавший падающий на него свет на танцующих. На кирпичной стене позади сцены для оркестра, на которой расположилась группа, чье название, судя по надписи на большом барабане, начавшем стучать "Трубопровод", было "Пурпурное дерево", висело большое знамя, на котором была надпись "СТАРШЕКЛАССНИКИ ПРИЕМА 1969 ГОДА! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ВОЗРАСТ ВОДОЛЕЯ!"

Дежурный, тощий преподаватель геометрии, материализовался рядом с Билли и указал на его ботинки.

- Если вы собираетесь оставаться в зале, снимите ботинки. В противном случае поднимитесь на трибуну.

Он махнул рукой в сторону моря ботинок, разбросанных в углу, и Билли снял свои пыльные легкие кожаные туфли. Как эта обувь снова попадет к своим хозяевам, останется тайной, подумал Билли, присоединяя свои туфли к обуви остальных. Он встал у стены под американским флагом и стал наблюдать за танцующими, которые изгибались в такт скрипящим гитарным аккордам. Он видел, что почти все разбились на пары. Несколько ребят, у которых не было дам, из-за того, что они были толстыми или прыщавыми, сидели на зеленых банкетках. По залу туда-сюда сновали дежурные. Мимо Билли в поисках своей обуви прошла приклеившаяся друг к другу парочка, и он уловил запах самогона.

- Ба, - сказал кто-то. - Это Билли Крикмор стоит там в одиночестве?

Билли оглянулся и увидел прислонившегося к стене мистера Лейтона, одетого в клетчатый пиджак и расстегнутую на вороте рубашку, чей воротник казался острым, как бритва.

- Где твоя дама, Билли?

- Я пришел один.

- О? Ты никого не пригласил? Ну, это твое дело. Как поживает твоя мама? Я не видел ее с месяц.

- Она в порядке.

- Сегодня здесь куча симпатичных девчонок, - сообщил Лейтон бархатным голосом. Он улыбался, но в его глазах Билли увидел злость. - Конечно, все они имеют кавалеров. Досадно, конечно, что тебе не с кем потанцевать и пообниматься после танцев. Мой парень здесь со своей девушкой. Ты знаешь Дюка, да?

- Да, сэр.

Дюка Лейтона, держиморду старшеклассников, знали все. Он был на год старше Билли, но остался на второй год в восьмом классе. Он помог "Бульдогам" два сезона подряд выигрывать Всеамериканские соревнования и теперь получал специальную "футбольную" стипендию.

- Он пришел с Синди Льюис, - продолжал Лейтон. - Она отличница из школы Индиан-хиллз.

Билли знал эту школу для детей богатых родителей.

- Ты должен знать здесь многих, Билли. И многие знают тебя.

Лейтон говорил все громче и громче, будто хотел перекричать музыку. Билли с беспокойством заметил, что некоторые из близстоящих ребят стали поглядывать в их сторону и шушукаться.

- Да! - очень громко произнес Лейтон. - Все знают Билли Крикмора! Слышали, какую работенку ты провернул на лесопилке. Это правда, а?

Билли не ответил; он чувствовал, что на него смотрят, и неловко переминался с ноги на ногу. И тут он к своему ужасу заметил маленькую дырку на своем левом носке.

- Что ты там сделал для Четемов, Билли? Что-то вроде уборки? Ты исполнил индейский танец или...

Билли отвернулся и пошел прочь, но Лейтон догнал его и схватил за рукав.

- Почему бы тебе не показать всем свой индейский танец, Билли? Эй! Кому нравятся индейские танцы?

- Отпустите мою руку, мистер Лейтон, - произнес Билли тихим угрожающим голосом.

- А что ты собираешься делать? - усмехнулся мужчина. - Наложишь на меня проклятье?

Билли встретился с его свирепым безрассудным взглядом и решил подыграть ему. Он наклонился к Лейтону так, что их лица разделяли только несколько дюймов, и прошептал:

- Да. Я сделаю так, чтобы твои ноги сгнили до обрубков. Я сделаю так, чтобы твои волосы сгорели. А в твоем толстом животе будут жить лягушки.

Рука Лейтона разжалась, и он вытер пальцы о брюки.

- Конечно, ты можешь. Да, конечно. А теперь слушай меня, парень. Никто не хочет видеть тебя здесь. Никто не хочет видеть тебя в этой школе и в этом городе. Достаточно одной проклятой колд... - Он неожиданно остановился, увидев, как блеснули глаза Билли, и отступил на несколько шагов. - Почему бы тебе не убраться отсюда к черту?

- Оставьте меня, - сказал Билли и отошел со стучащим сердцем. "Пурпурное дерево" заиграло "Дуплет", и толпа обезумела.

Билли двинулся к прилавку, за которым торговали кокой и корндогами. Он купил коку, выпил и собирался выбросить стакан в урну, как вдруг чьи-то пальцы коснулись его щеки. Он обернулся; послышался резкий короткий вскрик, и четыре фигуры отпрянули от Билли.

- Я дотронулась до него, Терри! - раздался наполненный благоговейным ужасом девичий голос. - Я в самом деле дотронулась до него!

Раздался взрыв смеха и кто-то сбоку спросил:

- Поговоришь попозже с каким-нибудь духом, Крикмор?

Он по-утиному наклонил голову и оттолкнул в сторону парня в куртке с эмблемой "Бульдогов"; его лицо горело, он понял, что это появление на танцах, его попытка представить себя таким же, как все остальные, было ужасной ошибкой. Не оставалось ничего другого, как только попытаться уйти отсюда, еще более отдалиться от остальных людей. Вдруг кто-то толкнул его в бок, и он чуть не упал. Повернувшись, он увидел восемь или девять улыбающихся физиономий; у пары ребят были сжаты кулаки. Билли понял, что они хотят подраться, чтобы покрасоваться перед своими девушками, поэтому он отвернулся от них и начал пробиваться через забитый танцевальный зал, лавируя в людской массе кружащихся тел. Крепко сбитый парень с копной темных волос толкнул свою девушку на Билли; взглянув в лицо Билли, она издала мышиный писк, а затем парень притянул ее обратно и сжал в объятиях.

Они используют меня, чтобы пугать своих подружек, подумал Билли, как будто я сошедший с экрана персонаж из фильма ужасов. Однако эта мысль не разозлила его, а наоборот развеселила. Он ухмыльнулся и сказал "Буу!" следующей девушке, которую подтолкнул к нему ее приятель. Она почти посерела от шока, а затем все, кто узнавал его - это были ребята, с которыми он каждый день встречался в школьных коридорах - стали уступать ему дорогу, делая нечто вроде тропинки. Он рассмеялся, наклонился вперед и, размахивая руками из стороны в сторону, как обезьяна двинулся по людскому коридору. Покажи им шоу! - думал он. Это то, что они хотят! Девушки кричали, и даже их рыцари отходили в сторону. Теперь все внимание переключилось с "Пурпурного дерева" на него. Он понимал, что корчит из себя дурака, но хотел преподнести им тот ужасный имидж, который они ему приписывали; он хотел дать им понять беспочвенность их страхов. Он состроил рожу вампира и потянулся к девушке, приятель которой ударил его по рукам, а затем смешался с толпой; Билли, пританцовывая, дернул головой так, будто ее внезапно парализовало, и услышал, что люди вокруг рассмеялись. Он понял, что почти прорвал... почти что прорвал...

Внезапно он остановился, словно пораженный молнией. Рядом с ним стояла Мелисса Петтус в розовом платье и с розовыми бантами в длинных волосах; она прижималась к парню по имени Пэнк Орр и пряталась от Билли.

Билли взглянул на нее и медленно выпрямился.

- Тебе не надо бояться, - сказал он, но его голос потонул в грохоте "Пурпурного дерева", заигравшего "Вниз в Бундок".

Что-то мокрое ударило ему в лицо и залило глаза. Несколько секунд он ничего не видел, а только слышал, как сбоку он него раздался взрыв смеха. Протерев глаза, Билли увидел в нескольких футах от себя ухмыляющегося Дюка Лейтона. Это был неуклюжий, уже начинающий толстеть парень. На одной из его рук висела тощая рыжеволосая девица, а в другой он сжимал пластиковый водяной пистолет.

Билли почувствовал исходящий от него скверный запах пива и понял, что Лейтон зарядил пистолет вместо воды пивом. Это была одна из его традиционных, подчас жестоких шуток. Если теперь дежурный учует этот запах, то Билли немедленно выгонят с праздника. Он вонял как сортир в теплую ночь.

- Хочешь еще, Привиденьице? - спросил Лейтон сквозь шумный смех. Он хитро улыбался, точь-в-точь как его отец.

Билли охватила злость. Он бросился вперед между несколькими парами, стараясь схватить Лейтона. Тот рассмеялся и пустил в глаза Билли еще одну пивную струйку, а кто-то подставил ему ногу, и Билли, споткнувшись, растянулся на полу. Он попытался подняться, наполовину ослепленный пивом, как вдруг его кто-то грубо схватил за плечо; он резко повернулся, чтобы ударить нападавшего.

Им оказался дежурный, низенький коренастый преподаватель по фамилии Китченс; он снова схватил Билли за плечо и потряс его.

- Никаких драк, мистер!

- Это не я! Это Лейтон нарывается на неприятности!

Китченс был по меньшей мере на два дюйма ниже Билли, но шире в плечах и с крепкой грудью. Он носил короткую стрижку, продолжал носить ее с тех пор, как служил во флоте. Его маленькие темные глазки переместились на Дюка Лейтона, стоявшего в окружении друзей-футболистов.

- Что скажешь, Дюк?

Парень поднял вверх пустые руки в жесте невинности, и Билли понял, что водяной пистолет уже уплыл в надежное место.

- Я просто занимаюсь своими делами, а старине Привиденьицу захотелось подраться.

- Это наглая ложь! У него был...

Китченс наклонился к Билли.

- Я чувствую запах ликера, мистер! Где вы его спрятали, в своем автомобиле?

- Нет, я не пил! Я...

- Я видел у него фляжку, мистер Китченс! - крикнул кто-то из толпы, и Билли узнал голос Хэнка Орра. - Выгоните его!

- Прошу, мистер, - пригласил Китченс и стал тянуть Билли по направлению к выходной двери. - Такие нарушители порядка, как вы, должны научиться немного уважать других!

Билли знал, что сопротивляться бесполезно, и, кроме того, может быть и к лучшему, что его выкинут с Майской Ночи.

- Я должен бы отвести вас к воспитателю, вот что я должен бы сделать, - говорил Китченс. - Пьянство и драка - это плохая комбинация.

Билли оглянулся и увидел, как свет отражается в волосах Мелиссы Петтус; Хэнк Орр обнял ее за талию и тянул в сторону танцующих.

- Давайте, забирайте обувь и уходите отсюда.

Билли остановился, не обращая внимания на тянувшего его мужчину. Он увидел - или ему показалось, что увидел - что-то, отчего в его живот впились острые когти ужаса. Он заморгал, думая, что ему померещилось, но это оставалось, оставалось...

Мерцающий черный туман окутал Хэнка Орра и Мелиссу Петтус. Он совершал волнообразные движения, выбрасывая уродливые пурпурные щупальца. Билли услышал свой стон, а Китченс прекратил говорить и взглянул на него. Билли видел, как черная аура окутала еще одну пару на краю танцплощадки; уголком взгляда он заметил ее, окутывающую девушку из старшего класса, Сандру Фолкнер, танцующую джорк со своим приятелем. Билли охватила паника, он неистово посмотрел по сторонам, уверенный в том, что приближается катастрофа. Черная аура блестела вокруг миссис Карсон, преподавательницы биологии. Очень слабая аура, скорее пурпурная, чем черная, пульсировала вокруг ведущего футболиста Гаса Томпкинса. Билли еще раз увидел ее, вцепившуюся в толстого парня на скамейке, который жевал корндог.

- О, боже, - выдохнул Билли. - Нет... нет...

- Пошли, - нетерпеливо произнес Китченс. Он отпустил парня и отошел на несколько шагов, потому что тот неожиданно стал выглядеть так, будто его вот-вот стошнит. - Ищи ботинки и убирайся.

- Они все должны умереть, - хрипло прошептал Билли. - Я могу это видеть... В этом помещении смерть...

- Вы пьяны, мистер? Что с вами?

- Вы не видите этого? - Билли сделал несколько шагов по направлению к толпе. - Неужели никто этого не видит?

- В ботинках или нет, но ты должен унести отсюда свой зад!

Китченс схватил его за руку, чтобы потащить к двери, но парень с неожиданной силой освободился и, скользя носками по полу, побежал по направлению к танцующим. Он оттолкнул в сторону киоск и почти упал, поскользнувшись на разлитой "Коке". Протолкнувшись сквозь толпу, он подбежал к Мелиссе Петтус. Он хотел коснуться ее сквозь черную ауру и предупредить о грозящей ей смерти. Она отшатнулась от него и закричала. Хэнк Орр, черная аура которого раскинула в разные стороны пурпурные щупальца, преградил Билли дорогу, и его кулак, описав в воздухе быструю дугу, попал ему по затылку. Билли пошатнулся и упал, слыша крики "ДРАКА! ДРАКА", звеневшие в его ушах. Вокруг него вырос лес ног, а "Пурпурное дерево" продолжало играть "Плывущий по реке".

- Убирайся! - сказал стоявший над Билли Хэнк Орр. - Давай, ты... чудак! Или я разворочу твою задницу!

- Подождите... подождите... - пробормотал Билли. Его голова была полна звезд, взрывающихся сверхновых и планет. - Черная аура... Я вижу ее... Вы должны ухо...

- ДРАКА! ДРАКА! - раздался чей-то веселый крик. "Пурпурное дерево" умолкло на половине аккорда. В зале эхом раздавались крики и смех.

- Ты должен умереть! - взвыл Билли, и у Хэнка от лица отхлынула кровь. Он поднял сжатые в кулаки руки, словно пытаясь защитить себя, но не осмелился еще раз тронуть Билли Крикмора. - Ты... и Мелисса... и Сандра Фолкнер... и...

Внезапно вокруг наступила ошеломляющая тишина, нарушаемая только смехом ребят на другом конце зала. Билли стал подниматься на ноги; его левая губа распухла как воздушный шар. В этот момент толпа расступилась, пропуская воспитателя, мистера Мербери, который пробирался сквозь нее как паровоз, выпуская дым из зажатой в зубах трубки. Чуть сзади спешил мистер Китченс. Мербери схватил Билли за воротник, поставил его на ноги и проревел:

- ПРОЧЬ!

Он потащил Билли с такой скоростью, что тот заскользил по полу мимо киоска прямо к куче обуви.

- От него разит, как от скунса, - говорил Китченс. - Везде пытался затеять драку.

- Я знаю этого парня. Он большой хулиган. Пьян, да? Где ты набрался?

Билли счел за лучшее потихоньку вырваться, но тут же его протащили до самой двери, и Мербери развернул его к себе лицом.

- Я задал вопрос, Крикмор!

- Нет! Я не... пил... - Из-за распухшей губы он едва мог говорить, а в голове его все еще звенели колокольчики. - Я не пил! Что-то должно произойти! Я видел ее... видел черную ауру!..

- Видел что? Ну ты и надрался, парень! От тебя разит так, будто ты купался в самогоне! Я должен немедленно выкинуть тебя из школы!

- Нет... Пожалуйста... послушайте меня! Я не знаю, что здесь должно произойти, но...

- Зато я знаю! - прервал его Мербери. - Ты уйдешь прочь из этого зала. А в понедельник приведешь своих родителей, у нас будет с ними долгий разговор! А теперь уходи! Если ты хочешь пить и драться, то тебе здесь не место!

Он вытолкнул Билли за дверь. В одном из наблюдающих за происходящим и глупо ухмыляющихся лиц Билли узнал лицо Ральфа Лейтона. Мербери повернулся к Билли спиной и гордо двинулся к двери, а затем снова взглянул на него.

- Я сказал, убирайся отсюда!

- Как насчет моих туфель?

- Мы пришлем их тебе по почте, - ответил Мербери и исчез за дверью.

Билли посмотрел на Китченса, который стоял в нескольких футах от него и тоже начал двигаться к двери.

- Они все должны умереть, - сказал он ему. - Я пытался предупредить их. Они не захотели слушать. Вернитесь назад в зал, мистер, и помогите ребятам прочистить себе мозги.

Китченс несколько секунд смотрел на него, а затем развернулся и скрылся за дверью.

Билли остался один в темноте переминаясь с ноги на ногу.

- ОНИ ВСЕ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ! - крикнул он, и кто-то закрыл дверь в зал. Он бросился к ней и начал барабанить по металлу, чувствую, как она вибрирует в такт звучания бас-гитары. "Пурпурное дерево" снова заиграло, и все снова начали танцевать и веселиться, понял Билли. Я не мог предотвратить это, думал он, что бы это ни было, я не смог это предотвратить! Но я должен продолжать попытки! Если он не может проникнуть внутрь, он остановит их, когда они выйдут; на слабых, резиновых ногах он подошел к обочине дороги и уселся лицом к автостоянке. Он видел смутные очертания людей, теснившихся в автомобилях, и блики лунного света, отражавшегося от бутылки, лежащей на заднем сиденье шикарного красного "Шевроле". Ему хотелось выть и кричать, но он стиснул зубы и подавил это желание.

Через пятнадцать минут он услышал смех и крики, раздающиеся с футбольного поля, и поднялся, чтобы видеть происходящее. Ребята вышли из гимнастического зала и окружили гору щепок. Пара дежурных поливала кучу бензином, и костер вот-вот должен был загореться. Ребята гонялись друг за другом по полю как дикие скакуны, а некоторые девушки начали экспромтом кричать лозунги "Бульдогов". Билли стоял около ограды, держась руками за ее холодные металлические прутья. Блеснул огонек зажигалки, и их пламя в нескольких местах коснулось пропитанного бензином дерева, которое, по большей части будучи щепой, быстро занялось, и огонь мгновенно охватил всю кучу до самого верха. Большинство школьников окружили костер, как только пламя разгорелось как следует. Костер имел в высоту футов двенадцать или тринадцать, прикинул Билли, а на верхушку кучи какой-то шутник положил стул. В небе затанцевали искры, и Билли увидел, как некоторые из ребят взялись за руки и запели гимн Файетской Средней Школы:

В тихой долине гнездится

Дом, что мы любим и будем любить всегда;

Вздымаются над нашей родимой альма матер

Холмы и леса

Костер превратился в огромный огненный палец. Билли наклонился над оградой, щупая свою распухшую губу. Сквозь столп искр от мокрого полена он увидел Мелиссу Петтус и Хэнка Орра, которые, взявшись за руки, стояли рядом с костром. Аура вокруг них почернела еще больше и выпустила огромное количество щупалец. Он увидел освещенное лицо Сандры Фолкнер, смотрящей на пламя костра. Она была почти полностью завернута в черную ауру. Гас Томпкинс стоял слева от нее в десяти футах.

Билли изо всех сил сжал прутья решетки, когда его внезапно поразила холодная догадка: все ребята, окруженные черной аурой, стояли рядом, и большинство из них находились вблизи костра. Чернота продолжала расширяться, связывая собой их вместе.

В центре костра пульсировало красное сияние. Под аплодисменты и вздохи стул свалился в пламя.

...Мы благодарны Богу за его дары

Под его благословенным небом;

Дом, научивший нас жить и дружить,

Наша альма матер, округ Файет...

- ОТОЙДИТЕ ОТ ОГНЯ! - крикнул Билли.

Костер вспух, как будто что-то выросло в его середине. Внезапно раздались оглушительные выстрелы, которые сразу остановили смех. Из центра костра вырвались три разноцветных полосы света, которые ударили в разных направлениях.

"Римские свечи", подумал Билли. Как "римские свечи" могли оказаться внутри?..

В этот момент раздался потрясший землю грохот, и пылающая гора щепок взорвалась изнутри. Билли успел увидеть острые щепки, летящие как ножи, прежде, чем горящая ударная волна бросила его на землю с такой силой, что у него перехватило дыхание. Земля вздрагивала снова и снова; воздух наполнился свистами и криками, издаваемыми фейерверком и людьми.

Билли сел. В голове у него звенело, кожу на лице стянуло от жары; он едва сознавал, что все руки у него в крови. Вдоль всей изгороди валялись щепки, которые вполне бы могли зарезать его не хуже, чем нож мясника. "Римские свечи" летали по всему полю, высоко в воздухе распустился золотой цветок искр, из центра развалившегося костра зигзагом вылетали красные, синие и зеленые ракеты фейерверка. Люди бежали, кричали и катались в агонии по земле. Некоторые ребята с волосами и одеждой, охваченными огнем, теперь танцевали новый, ужасный танец. Другие медленно шли как слепые. Билли поднялся на ноги; шел дождь из тлеющих углей, а в воздухе стоял запах черного пороха. Билли увидел мальчика, ползущего от все еще взрывающегося костра, и побежал к центру поля на помощь. Он схватил мальчика за почерневшую рубашку и оттащил его на несколько ярдов от костра под взрывами пролетающих над их головами "римских свечей". Какая-то девушка вновь и вновь звала маму. Когда Билли схватил ее за руку, чтобы оттащить от огня, кожа с ее руки слезла как перчатка; она застонала и потеряла сознание.

Перед лицом Билли просвистела зеленая молния; уклонившись, он почувствовал, что у него загорелись волосы. В небе взорвалась красная звезда, осветив все поле кровавым светом. На крыше школы душераздирающим криком завопила сирена противовоздушной обороны, прорезая ночь как тревожный набат.

Билли схватил за воротник парня в рубашке, разорванной на боку, и закричал:

- Я ГОВОРИЛ ВАМ! Я ХОТЕЛ ПРЕДУПРЕДИТЬ ВАС!

Лицо парня было белее бумаги, и он пошел прочь не обращая на Билли, словно не видя его. Билли лихорадочно оглянулся вокруг и увидел Джун Кларк, лежащую на земле свернувшись, как эмбрион, Майка Блейлока, лежащего на спине с пронзенной обломком дерева правой рукой, Энни Огден, стоящую на коленях, словно молясь костру. Перекрывая крики, послышались сирены, приближающиеся со стороны Файета; вдруг колени Билли подогнулись и он сел на черную землю в то время, как фейерверк продолжал летать вокруг него.

Кто-то появился из окружающего тумана и остановился глядя на него сверху вниз. Это был мистер Китченс, из ушей которого текла кровь. За его спиной что-то взорвалось, выбросив белый сноп искр. Его лицо дергалось, как будто он никак не мог открыть рот. Наконец он проговорил хриплым, страшным шепотом:

- Ты!..

25

Крикморы нашли своего сына сидящим на полу в углу переполненной людьми приемной файетского окружного госпиталя. Они услышали сирену противовоздушной обороны, и Рамона почувствовала, что произошла трагедия.

На распухшем от жара лице Билли отсутствовали брови. На его плечи было накинуто тонкое одеяло, а забинтованные руки покоились на коленях. Ослепительный верхний свет отражался от его покрытого вазелином лица. Глаза Билли были закрыты, и создавалось впечатление, что он спит, отключив себя от шума и напряжения одной только силой воли.

Джон стоял позади жены, и по его спине пробегали мурашки от взглядов всех остальных родителей. Кто-то в школе, куда они сначала приехали, сказал им, что Билли погиб и что тело мальчика уже увезли на скорой помощи, однако Рамона сразу отвергла это, сказав, что если бы ее сын умер, то она сразу же об этом узнала.

- Билли, - позвала Рамона дрожащим голосом.

Мальчик с трудом, превозмогая боль, открыл глаза. Он едва мог видеть сквозь щелку опухших век; доктор сказал ему, что в его лице находится около сорока заноз, но ему следует подождать, пока окажут помощь обгоревшим.

Рамона склонилась над ним и осторожно обняла, положив голову ему на плечо.

- Я в порядке, мама, - проговорил Билли распухшими губами. - О, Боже... это было так ужасно...

Лицо Джона посерело с тех пор, как они покинули школу и увидели эти тела, накрытые одеялами, каталки с лежащими на них обожженными подростками, родителей, кричащих, всхлипывающих и вцепившихся друг в друга. Ночь то и дело вспарывала сирена скорой помощи, а в помещении госпиталя словно коричневый туман плыл запах горелого мяса.

- Твои руки, - сказал он. - Что случилось?

- Потерял немного шкуры, и все.

- Боже мой, мальчик! - Лицо Джона сморщилось, как кусок старой бумаги, и он схватился руками за стену, чтобы не упасть. - Боже милостивый, Боже милостивый, я никогда не видел ничего подобного тому, что произошло в этой школе!

- Как это случилось, папа? Сначала это был костер, как костер. А затем все изменилось.

- Я не знаю. Но все эти кусочки дерева... они разрезали этих детей, разрезали их в клочья!

- Один мужчина сказал, что это сделал я, - произнес Билли безразличным голосом. - Он сказал, что я был пьян, и подстроил так, чтобы костер взорвался.

- Это грязная ложь! - Глаза Джона вспыхнули. - Ты не имеешь к этому никакого отношения!

- Он сказал, что во мне живет Смерть. Это правда?

- НЕТ! Кто тебе это сказал? Покажи его мне!

Билли покачал головой.

- Теперь это не имеет значения. Все закончилось. Я просто... хотел повеселиться. Все хотели весело провести время.

Джон схватил сына за плечо, и почувствовал, как что-то, похожее на толстый лед, сломалось внутри него. Взгляд Билли был странно темен и пуст, будто случившееся сожгло все предохранители в его голове.

- Все хорошо, - сказал Джон. - Слава Богу, что ты остался жив.

- Папа, я был не прав, пойдя туда?

- Нет. Человек ходит туда, куда хочет, а иногда и туда, куда не хочет. Я думаю, этой ночью ты ходил и так, и так.

Недалеко от них, в коридоре, кто-то взвыл то ли от боли, то ли от горя, и Джон вздрогнул.

Рамона вытерла глаза рукавом и осмотрела занозы на лице Билли, некоторые из которых находились в опасной близости от глаз. Потом она задала вопрос, хотя заранее была почти уверена в ответе.

- Ты знал?

Он кивнул.

- Я хотел рассказать им, я старался предупредить их, что что-то должно случиться, но я... я не знал, как это будет выглядеть. Мама, почему это произошло? Мог бы я все изменить, если бы действовал по-другому? - По его намазанным вазелином лицу потекли слезы.

- Я не знаю, - ответила Рамона; обычный ответ на вопрос, мучивший ее всю жизнь.

В дальнем конце приемной, где находился коридор, ведущий ко входной двери, возникла какая-то суматоха. Рамона и Джон оглянулись и увидели, как люди толпятся вокруг толстопузого мужчины с седыми вьющимися волосами и высокого рыжеволосого юноши, который был примерно одного возраста с Билли. В следующее мгновение Рамона узнала вошедших, и ее пронзило током. Та ужасная ночь палаточной проповеди стала прокручиваться перед ее глазами: за все эти семь лет она не смогла спрятать ее в глубины подсознания. Какая-то женщина схватила Фальконера и поцеловала, прося его помолиться за ее пострадавшую дочь; мужчина в рабочей одежде оттолкнул ее, чтобы подойти поближе к Уэйну. За несколько секунд вокруг вошедших образовалась мешанина из рук и плеч родителей пострадавших и умирающих детей, пытающихся пробиться к Фальконеру и его сыну, привлечь их внимания, коснуться их, как будто они были ходячими талисманами, приносящими счастье. Фальконер позволил им окружить себя, но юноша в замешательстве отступил назад.

Рамона поднялась на ноги. К толпе, окружавшей Фальконера, подошел полицейский и попытался навести порядок. Сквозь толпу жесткий взгляд Рамоны встретился со взглядом евангелиста, и мягкое, холеное лицо Фальконера начало темнеть. Он направился прямо к ней, не обращая внимания на просьбы о молитве и исцелении. Прищурившись, он взглянул на Билли, а затем снова перевел взгляд на Рамону. Позади него стоял Уэйн, одетый в джинсы и голубую вязаную рубашку с аллигатором на нагрудном кармане. Он посмотрел на Билли, и их взгляды на мгновение встретились; затем глаза юноши остановились на Рамоне, и той показалось, что она ощущает исходящий из них жар ненависти.

- Я знаю вас, - мягко произнес Фальконер. - Я запомнил вас с того самого момента. Крикмор.

- Правильно. И я тоже помню вас.

- Произошел несчастный случай, - начал объяснять Джон Фальконеру. Мой мальчик был там, когда это все случилось. У него порезаны все руки, и... он видел ужасные вещи. Вы помолитесь за него?

Фальконер не отрываясь смотрел на Рамону. Он и Уэйн услышали о взрыве костра по радио и приехали в госпиталь, чтобы предложить утешение; снова нарваться на эту женщину-колдунью было последнее, что он мог ожидать, и он испугался, что ее присутствие может вредно сказаться на Уэйне. Рамона казалась рядом с ним карликом, однако под ее жестким оценивающим взглядом евангелист почувствовал себя маленьким и беззащитным.

- Вы привели своего мальчика для того, чтобы он занялся исцелением?

- Нет. Только для помощи мне в службе.

Рамона перевела свое внимание на юношу и сделала шаг по направлению к нему. Билли увидел, как сузились ее глаза, как будто она увидела в Уэйне Фальконере что-то, что напугало ее, и что он сам еще не мог видеть.

- Что вы так смотрите? - спросил Уэйн.

- Не обращай внимания. Она ненормальная.

Фальконер взял сына под руку и повел его прочь; внезапно какой-то мужчина в синих джинсах, футболке и с пустым взглядом вскочил со своего места и схватил Уэйна за руку.

- Пожалуйста, - с хриплым, полным тоски, голосом произнес он. - Я знаю, кто вы, и что вы можете делать. Я видел, как вы это делали раньше. Пожалуйста... мой сын очень сильно пострадал, они недавно привезли его, и не знают, сможет ли он... - Мужчина вцепился в руку Уэйна так, будто у него отказали ноги, и его жена в домашнем халате вскочила со своего места, чтобы поддержать его.

- Я знаю, что вы можете сделать, - прошептал он. - Пожалуйста... спасите жизнь моему сыну!

Билли увидел, как Уэйн быстро взглянул на отца.

- Я заплачу вам, - продолжал мужчина. - У меня есть деньги, хотите? Я повернусь к Богу, я буду ходить каждое воскресенье в церковь и перестану пить и играть в карты. Но вы должны спасти его, вы не можете позволить этим... этим докторам убить его!

- Мы помолимся за него, - сказал Фальконер. - Как его имя?

- Нет! Вы должны коснуться его, излечить его, как вы это делали по телевизору! Мой сын весь обгорел, у него сгорели глаза!

Мужчина уцепился за рукав Фальконера, и вокруг них начала собираться толпа.

- Пожалуйста, разрешите вашему сыну исцелить моего мальчика, умоляю вас!

- Да вы только посмотрите, все, кто здесь находится! - внезапно проревел Фальконер. - Крикморы! Уэйн, ты знаешь все о них, да? Мать безбожная колдунья, а мальчишка общается с демонами, что он продемонстрировал на лесопилке неподалеку отсюда! А теперь, в разгар самой ужасной трагедии за всю историю Файета, они стоят здесь, как ни в чем не бывало!

- Подождите, - запротестовал Джон, - вы ошибаетесь, преподобный Фальконер. Билли тоже был в школе, и он тоже пострадал...

- Пострадал? Вы называете это "пострадал"? Посмотрите-ка все на него! Почему он не обгорел так же, как сын этой бедной души? - он вцепился в плечо мужчины. - Почему он не умирает в эту минуту, как некоторые ваши сыновья и дочери? Он был там вместе с другими молодыми людьми! Почему же он не сгорел?

Все повернулись к Рамоне. Она молчала, не ожидая атаки Фальконера. Она поняла, что он пытается использовать ее и Билли в качестве козлов отпущения, чтобы избежать объяснений по поводу того, почему Уэйн не ходит из палаты в палату и не излечивает всех и каждого.

- Я скажу вам, почему, - продолжал Фальконер. - Вероятно, за спиной этой женщины и мальчишки стоят силы, общения с которыми простому христианину лучше избегать! Вероятно, эти силы, Бог знает, что они из себя представляют, и защитили мальчишку. Возможно, они находятся внутри него, и он несет в себе, как чуму, Смерть и разрушение...

- Прекратите! - резко прервала его Рамона. - Прекратите пускать пыль в глаза! Мальчик! - Она обратилась к Уэйну и двинулась к нему мимо евангелиста. Билли с усилием поднялся на ноги и встал, опираясь на руку отца.

- Ты знаешь, что ты делаешь, мальчик? - мягко спросила Рамона, и Билли увидел, как Уэйн вздрогнул. - Если бы в тебе был дар исцеления, то он не мог бы использоваться для обогащения и власти. Он не мог бы быть частью шоу. Неужели ты до сих пор этого не понимаешь? Если ты собираешься исцелять людей, то должен перестать давать им ложную надежду. Ты должен заставить их посещать врачей и принимать лекарства.

Ее рука поднялась и нежно коснулась щеки Уэйна.

Внезапно он наклонил голову вперед и плюнул в лицо Рамоне.

- Ведьма! - закричал он резким испуганным голосом. - Уберите ее от меня!

Джон, сжав кулаки, бросился вперед. В тот же миг двое мужчин загородили ему дорогу. Один из них отбросил его к стене, а другой прижал к ней схватив за горло. У Билли не было ни единого шанса сопротивляться бросившейся на него обезумевшей испуганной толпе, желавшей растоптать его.

Сквозь крики прорвался голос Фальконера.

- Успокойтесь, люди! Достаточно с нас на сегодня несчастья! На сегодня нам хватит своих забот! Оставьте их!

Рамона вытерла лицо тыльной стороной ладони. Ее взгляд был спокоен, но полон глубокой тоски.

- Мне жалко тебя, - обратилась она к Уэйну, а затем, повернувшись к Фальконеру, добавила: - И вас. Сколько вы погубили тел и душ во имя Господа? Сколько еще погубите?

- Ты безбожная дрянь, - ответил евангелист. - Мой сын несет в себе жизнь, а твой распространяет смерть. На твоем месте я собрал бы свой хлам и убрался бы из этого округа.

Его глаза сверкали холодными бриллиантами.

- Я все сказал.

Она сделала несколько шагов, остановилась и приказала женщине и мужчине, преграждающим ей дорогу:

- Прочь.

Они отошли. Джон, дрожа, тер свое горло и яростно смотрел на Фальконера.

- Поехали домой, - позвала она своих мужчин; она была готова расплакаться, но лучше бы умерла, чем позволила этим людям видеть ее плачущей!

- И мы позволим этой мрази уйти отсюда? - закричал кто-то в другом конце приемной.

- Пропустите их, - произнес Фальконер, и толпа успокоилась. - Месть в моих руках, говорит Господь. Лучше молись, колдунья! Долго молись!

Рамона по дороге к выходу споткнулась, и Билли едва успел поддержать ее. Джон постоянно оглядывался, опасаясь нападения сзади. Крики и брань сопровождали их в течение всего пути по приемной. Они сели в "Олдс" и поехали прочь мимо машин скорой помощи, привезших упакованные в черные брезентовые сумки тела умерших подростков.

Дж.Дж.Фальконер поспешил увезти Уэйна из приемной прежде, чем еще кто-нибудь остановит их. Его лицо горело, он часто дышал. Они зашли в кладовую. Фальконер прислонился к стене между метлами, швабрами и ведрами и вытер лицо носовым платком.

- С тобой все в порядке? - Лицо Уэйна, освещаемое тусклой лампочкой, свисающей с потолка прямо над его головой, было мрачным и хмурым.

- Да. Это просто... возбуждение. Дай мне перевести дыхание. - Он сел на ящик с порошком. - Ты держался молодцом.

- Она испугала меня, и я не хотел, чтобы она меня касалась.

- Ты все сделал прекрасно, - кивнул Фальконер. - Эта женщина сплошная неприятность. Ладно, посмотрим, что мы сможем с ней сделать. У меня есть друзья в Готорне. Посмотрим...

- Мне не нравится то, что она мне сказала, папа. Мне... мне больно слушать ее.

- Она говорит языком Сатаны, пытаясь обмануть и смутить тебя, сделать так, чтобы ты начал сомневаться в себе. Надо что-то делать с ней и с этим... этим ее ублюдком. Вик Четем рассказал мне всю историю о том, что его брат Лемер видел на лесопилке. Этот мальчишка разговаривал с Дьяволом, потом разъярился и чуть не разнес всю лесопилку на кусочки. Что-то нужно предпринять с ними обоими, и быстрее.

- Папа, - спросил Уэйн немного помолчав. - Могу я... могу я излечить умирающего, если очень постараюсь?

Фальконер аккуратно сложил промокший платок и убрал его, прежде чем ответить.

- Да, Уэйн. Если ты очень постараешься и будешь усердно молиться, то сможешь. Но этот госпиталь неподходящее место для излечения.

- Почему нет? - нахмурился Уэйн.

- Потому что... это не божье место, вот почему. Исцеление возможно только в святом месте, где люди собираются для того, чтобы услышать Слово Божье.

- Но... людям это необходимо прямо сейчас.

Фальконер хмуро улыбнулся и покачал головой.

- У тебя в голове звучит голос этой колдуньи, Уэйн. Она смутила тебя, да? О, конечно, она хотела видеть тебя ходящим по палатам и излечивающим всех подряд. Но это было бы неправильно, потому что Бог желает, чтобы кто-то из ребят умер сегодня в этом госпитале. Так что мы оставляем их на попечение докторов, которые сделают все возможное, но мы-то знаем неисповедимые пути Господа, да?

- Да, сэр.

- Хорошо.

Поднявшись, он вздрогнул и осторожно коснулся своей груди. Боль почти отступила, но он чувствовал себя как после электрошока.

- Ну вот, теперь я чувствую себя немного лучше. Уэйн, я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение. Выйди и подожди меня в машине.

- Подождать в машине? Почему?

- Эти бедные люди будут ждать от тебя исцелений, если ты останешься, так что, думаю, будет лучше, если ты подождешь, пока я помолюсь с ними.

- О. - Уэйн был удивлен, и его все еще беспокоило то, что сказала ему колдунья. Ее темные глаза, казалось, заглянули прямо в его душу и отняли у него древний свет. - Да, сэр, я тоже думаю, что так будет лучше.

- Хорошо. Тебе лучше проскользнуть через заднюю дверь. Если ты пойдешь через приемную, то может возникнуть еще одна суматоха.

Уэйн кивнул. В его голосе эхом отдавался голос этой женщины: "Ты знаешь, что ты делаешь мальчик?" Что-то внутри него как бы забалансировало на краю пропасти, и он отдернул себя прочь с дикой мыслью: "Она такое же зло, как и сам грех, она и ее демонический сын, и они оба должны быть брошены в костер Господа. Что говорит Господь? СОЖГИ ИХ!"

- Мы справимся с ними, да, папа?

- Мы справимся с ними, - ответил Фальконер. - Предоставь это мне. Пошли, мне лучше выйти к ним. Помни, через заднюю дверь, хорошо?

- Да, сэр.

Внутри Уэйна горело пламя гнева. Как эта женщина осмелилась прикоснуться к нему! Он пожалел, что не ударил ее по лицу и не сшиб с ног на глазах у всех. Он все еще дрожал от близости с ними. Он знал, что их тьма пыталась накинуться на него и поглотить. Придет время, сказал он себе, да, и тогда...

Он почувствовал, что у него начинает болеть голова.

- Теперь я готов, - сказал он и вышел вслед за своим отцом из кладовой.

26

Джон лежал в темноте и думал.

Рамона тихонько шевелилась в его объятиях; последние три ночи после происшествия в госпитале они спали вместе, впервые за много лет. Его горло все еще болело в том месте, где на него нажимал тот мужчина, и он хрипел весь следующий день до тех пор, пока не согласился выпить чай из смеси корней сассафраса и одуванчика, который заварила для него Рамона.

Вчера состоялись похороны погибших в результате несчастного случая детей. Его поездки в город в течении последних нескольких дней были очень коротки: в магазине Ли Сейера никто не пожелал его обслужить, а когда он зашел подстричься, то Куртис Пил неожиданно объявил, что парикмахерская закрыта на перерыв. Поэтому за кровельными гвоздями ему пришлось ехать в Файет, а что касается волос, то он решил отрастить их подлиннее. Пока он находился в Файете, он услышал от одного из клерков, что кто-то спрятал в костре два ящика отборного фейерверка, которые взорвались от сильного нагревания. Полицейские сказали, что взрыв черного пороха, находящегося в фейерверках, был эквивалентен взрыву двух динамитных шашек; это было похоже на детскую шалость, виновник которой думал что взрыв фейерверка приведет всех в восторг, однако сосредоточение такого количества взрывчатого вещества в малом объеме, жар от горящего бензина и маленькие острые щепки привели вместо этого к шести смертям и большому количеству сильно пострадавших. Один из мальчиков, футболист-старшеклассник по имени Гас Томпкинс, все еще лежал в Ожоговом Центре в Бирмингеме, ослепший и в состоянии шока.

В свете гнева, который он чувствовал в отношении Джимми Джеда Фальконера, Джон увидел в своей жизни и вере много удивительных вещей. Он не был способен понять, почему Фальконер намеренно хотел повредить Рамоне и Билли, пытаясь направить против них толпу; евангелист выплевывал про них одну ложь за другой, пытаясь даже обвинить в несчастном случае Билли! Мысли обо всем этом заставили закрутиться в его голове заржавевшие колесики; да, это было больно, но было похоже на то, что в первый раз за много лет он стал питаться от собственного динамо, а не от отбрасываемых кем-то искр.

Теперь ему казалось, что Фальконер, будучи божьим человеком, тем не менее был всего лишь человек. А его мальчик мог исцелять, но не всегда и не каждого. Так легко сказать, что тот или иной человек принадлежит Богу или Сатане; даже у самых лучших бывают плохие дни - или плохие мысли - и каждый хотя бы раз в жизни может сползти с праведной дороги. Неужели это обязательно приведет тебя в Ад? Фальконер сам сошел с дороги из-за своей лжи, как и его мальчик из-за своих действий; делает ли это их более человечными или это значит, что за них взялся Сатана?

А Рамона и Билли? Что такое эта их сила, заставляющая мертвых успокоиться? Откуда она исходит: от Бога? от Сатаны? Ни от одного из них или от обоих сразу? И что, если все эти годы он ошибался насчет Рамоны и ее матери?

Он стал поворачиваться набок и понял, какая вокруг стояла тишина; обычно, в такие теплые летние ночи, как сегодня, в траве стрекотали сверчки, а...

Внезапно весь дом наполнился ярким сиянием. Джон, полуослепленный, уселся на постели и услышал громкое металлическое лязганье и клацанье снаружи, вокруг всего дома. Он схватил со стула свои брюки и начал их лихорадочно надевать. Проснулась Рамона и тоже села на кровати.

- Что это? - испуганно спросила она. - Что за звук?

Джон отодвинул занавеску и выглянул в маленькое окошко; яркие лучи света резанули ему по глазам, лишив возможности видеть происходящее снаружи.

- Оставайся здесь! - сказал он Рамоне и побежал ко входной двери. Он вышел на крыльцо прикрыв глаза ладонью от яркого света. Дом окружали белые сферы, за которыми теперь он мог различить человеческие фигуры, стучащие тарелками, кастрюлями и металлическими трубками. Хриплая глубокая музыка звенела в голове Джона, а внутри его охватил ужас, потому что он увидел, что фигуры были одеты в клановские балахоны. У стоящих совсем близко от дома автомобилей были включены фары.

- Что вы хотите? - кричал Джон, метаясь из одного конца террасы в другой, как пойманный зверь. - Убирайтесь с моей земли.

Ритмическое бряцанье продолжалось. Открылась входная дверь, и на террасу вышел Билли с шелушащимся, как после солнечного ожога, лицом; его руки все еще были в бинтах, однако доктор сказал, что с ними будет все в порядке, как только сойдут болячки от ожогов. За его спиной стояла Рамона, завернувшись в свой серый халат; в руках у нее был длинный разделочный нож.

- Прекратите! Эй, вы, проклятые собаки, что вам нужно?

Джон вспомнил о своем старом пистолете, лежащем в промасленной ветоши в выдвижном ящике, и двинулся за ним, но тут клацанье прекратилось.

Одна из фигур в капюшонах вышла вперед черным силуэтом на фоне горящих фар и вытянула руку в сторону Джона.

- Крикмор, - произнес мужчина, и Джон узнал голос Ли Сейера несмотря на то, что он был приглушен капюшоном, - этот город перенес достаточно горя из-за этой женщины и ее парня! Уж ты-то теперь знаешь, что они не собираются отречься от своего пути! Поэтому, мы пришли сюда, чтобы поставить наши условия...

- Условия? - прервал его Джон. - Ли, о чем ты говоришь?

- Без имен, Крикмор! Ты давал клятву!

- Это в том случае, когда я с другой стороны маски! Кем вы себя считаете? Бдительный отряд? Команда вешальщиков? Вы принесли ваши деготь и перья? По какому праву вы пригнали свои тарантайки на мою землю и устроили такой дьявольский шум, что...

- У нас есть все права! - проревел Сейер. - Из-за той униформы, которую мы носим и из-за того, что мы живем в этом городе!

- Мы также имеем права отбить тебе задницу, Крикмор! - крикнул кто-то - голос Ральфа Лейтона. - Ты лучше заткнись!

Сейер твердо заговорил:

- Мы хотим, чтобы женщина и парень уехали из Готорна. Мы хотим, чтобы они уехали сегодня к вечеру. Джон, ты и твои родители родились и выросли здесь, и ты всегда был добрым, богобоязненным мужчиной. Много лет ты был способен указывать этой женщине ее место, но теперь, когда демон вселился и в мальчишку, они стали слишком сильны для тебя. Мы решили, что если ты хочешь, то можешь остаться здесь, Джон. В том, что они тебе сделали, твоей вины нет...

- НЕТ! - закричал Джон. - Это наш дом, черт побери! А те, о ком вы говорите, мои жена и сын!

- Решено, - продолжил Сейер. - Мы хотим, чтобы они уехали прежде, чем здесь случится что-нибудь еще.

- Мы хотим, чтобы этот проклятый мальчишка убрался из нашего города, - выступил вперед Ральф Лейтон, тыча пальцем в сторону Билли. - Сначала, после того, как он родился, случился неурожай, и с тех пор земля никогда больше не рожала, как раньше! Затем Дейв Букер убил всю свою семью, а знаешь, кто был лучше другом букеровского мальчика? Потом Линк Паттерсон разрезал себя на лесопилке, и мы знаем об этом! А теперь эти невинные дети, лежащие в земле и в госпитале, и догадайтесь-ка, кто наблюдал за случившимся? Мой сын получил полное лицо заноз и сломал руку. Слава Богу, что он остался жив, иначе я бы пришел сегодня с ружьем! Он рассказал мне, что мальчишка кричал, что все должны умереть, что он проклял всех и произнес какие-то заклинания! Даже Дж.Дж.Фальконер сказал, что он такой же, как его мать! Этот мальчишка сеет смерть везде, где находится!

- Ты лжешь, сукин сын! - закричал Джон, дрожа от ярости.

- Кто прислал вас сюда? - голос Рамоны перешел в злой крик, и она подошла к краю террасы и уставилась взглядом в силуэты в балахонах. - Вы похожи на глупый скот, мечущийся туда-сюда под ударами грома! Вы ни капли не понимаете обо мне и моем сыне! Это евангелист толкнул вас на это?

- Хватит, - закричал Лейтон. - Зря тратим время! - Он двинулся в сторону дома, и кольцо клановцев сузилось. - Положи нож, ты, индейская кошка, пока я не взял его и не отрезал твои сиськи...

Он вскрикнул от боли и удивления, потому что Джон прыгнул на него и сбил на землю. Они вцепились друг в друга и катались по земле под крики клановцев, подбадривающих Лейтона.

Камень разбил окно позади Рамоны. Затем просвистел еще один и ударил ее в плечо. Она вскрикнула и упала на колени, а белая фигура перегнувшись через перила террасы выбила из ее руки нож. Не успел клановец оглянуться, как на него вихрем налетел Билли; он еще не мог сжимать пальцы в кулак, поэтому двинул клановца плечом, так, что тот подлетел и свалился через перила на землю, словно мешок картофеля.

Джон сорвал с головы Лейтона капюшон и наносил удары ему по лицу. Лейтон согнулся и упал на колени. Его балахон почернел от грязи, и он прокричал, ворочая разбитым в кровь губами:

- Кто-нибудь, хватайте ублюдка!

Рамона закричала. Билли увидел свет, блеснувший на длинной металлической трубке, поднятой вверх одной из фигур.

- Сзади! - крикнул он.

Джон начал оборачиваться, но металлическая трубка уже опустилась со страшной силой ему на затылок, отбросив его вперед. Лейтон ударил его в живот, и когда Джон упал, трубка еще раз опустилась на него с ужасным хрустящим звуком.

Наступила тишина. Джон лежал на животе, его ноги дергались, а пальцы царапали землю.

В следующий миг с криком ярости, прорезавшим ночь, Билли прыгнул с террасы и кинулся на человека, ударившего его отца; они накренились назад, ударившись о капот красного "Шевроле". Билли с трудом сжал пальцы вокруг металлической трубки и дернул ее, но в этот момент кто-то схватил его за волосы и дернул. Он протаранил локтем чьи-то зубы и освободился, повернувшись к клановцу. Первым ударом он сломал мужчине нос; затем, увернувшись от кастрюли с длинной ручкой, которая использовалась для создания того ужасного шума, подхватил ее и нанес удар этим импровизированным оружием по незащищенному плечу мужчины.

В его горло сзади вцепилась чья-то рука. Он ударил каблуком в голень державшего его человека и вывернулся прежде, чем ему в голову попала алюминиевая кастрюля. Он погрузил трубку в чей-то живот и услышал, как из-под колпака раздался крик. Он обернулся и ударил снова, слепо крутя изо всех сил трубой. Мужчина, стоящий перед ним отшатнулся, но получил скользящий удар кастрюлей, который свалил его с ног.

- Убейте его! - взвизгнул Лейтон. - Вперед, кончайте с ним!

Билли кинулся вперед и ударил в коленную чашечку, обтянутую синими джинсами. Клановец охнул от боли и запрыгал прочь на одной ноге словно травмированная лягушка. Вдруг что-то ударило Билли в бок, бросив его лицом в грязь. Он приложил все усилия, чтобы подняться, ожидая удара в затылок.

А затем послышался "крак!", напоминающий треск выхлопной трубы автомобиля, и навалившийся на Билли вес исчез. Он увидел вокруг себя лес ног, бегущих к спасительным автомобилям. Билли оглянулся и увидел стоящую на террасе мать с пистолетом отца в трясущихся руках. Вспыхнули искры второго выстрела, и Билли услыхал треск разбивающегося лобового стекла. Взревели моторы, и машины понеслись от дома, поднимая колесами шлейфы грязи.

Два автомобиля столкнулись на узкой проселочной дороге, ведущей на шоссе, и Рамона выстрелила еще два раза, после чего старый пистолет дал осечку. Затем ночь заполнилась красным светом габаритных огней и скрипом шин на шоссе. Когда Билли поднялся на ноги, он увидел, как исчезли огни последней автомашины. Он тяжело дышал, голова у него кружилась, и он продолжал сжимать металлическую трубку в горящей руке.

- ТРУСЫ! - закричал Билли. - ПРОКЛЯТЫЕ ГРЯЗНЫЕ ТРУСЫ!

Он услышал всхлипывание матери и, повернувшись, увидел ее, склоненную над телом отца. Он увидел, как бело было лицо отца и как красна кровь, текущая у него из носа и ушей.

- Папа... - прошептал Билли.

Рамона с ужасом взглянула на сына.

- Беги за помощью, Билли! Быстрее!

27

Почти каждый день в июне, а теперь и в июле, мужчина и женщина сидели вместе на террасе. В высокой траве стрекотали сверчки, а одинокая цикада визжала на ветке большого дуба, передразнивая далекий шум пилы. Пахнул легкий ветерок, остужая разгоряченные лицо и спину Билли, сидящего на крыше и отрывающего ряды сгнившей дранки. Его рыже-черные спутанные волосы влажными прядями спадали на лоб; летнее солнце подарило его коже глубокий бронзовый цвет, а физическая работа, которой он занимался - работа для двоих мужчин, выполняемая им одним с тех пор, как пострадал его отец укрепили мускулы рук и спины так, что они четко проступали под кожей. Крыша протекала весь июнь, до этого момента у него не было возможности заняться ею. Теперь он отдирал дранку в поисках дыр, которые потом нужно будет заделать при помощи кровельных гвоздей.

Билли хотел устроиться на работу механиком и обошел все заправочные станции на пятнадцать миль вокруг, но когда хозяева слышали его имя, их глаза тускнели, как будто на окна одевали ставни. Ему предлагали работу уборщика на складе, расположенном на дальнем конце Россланд-сити, но там было так жарко и так воняло, а наниматели считали, что из благодарности он согласиться работать почти что даром; поэтому он решил, что лучше будет приложить всю энергию и отдать все время работе на ферме. Все дома и даже времянки в Готорне теперь были электрифицированы, за исключением дома Крикморов, который был расположен так далеко от города, что ребята из "Алабама Пауэр" даже не захотели поинтересоваться их мнением по поводу электрического освещения.

Однако в душе Билли все еще жила страсть к путешествиям. Вчера, вскапывая землю под помидоры, он поднял голову, посмотрел в ясное голубое небо и увидел ястреба, оседлавшего ветер, который нес его на восток, и ему захотелось увидеть землю сверху, глазами ястреба. Он знал, что за поросшими лесом холмами, окружающими долину, стоят другие города, в которых живут другие люди, есть дороги и леса, моря и пустыни; за холмами находятся вещи, одновременно прекрасные и пугающие. Они манили его, используя для этого ястребов и высокие, быстро летящие облака, а также далекую дорогу, которую было видно с вершины холма.

Он отодрал еще несколько дранок и скинул их на земля. Он слышал голос матери, читающей отцу Двадцать седьмой псалом; это был один из самых его любимых псалмов, и не проходило дня, чтобы он не изъявлял желания послушать его. Она закончила чтение, и Билли услышал, как отец спросил своим дрожащим голосом:

- Мона, а где Билли?

- Он залез на крышу, чтобы отодрать старые дранки.

- О. Да. Это нужно было сделать. Я хотел сам этим заняться. Как ты думаешь, ему надо помочь?

- Нет, я думаю, он сам управится. Хочешь еще чашечку чаю?

Послышался неразборчивый ответ. Билли отодрал еще две дранки и бросил их через плечо.

- Это все очень хорошо, Рамона. Думаю, ты сможешь почитать мне сегодня Двадцать седьмой псалом? Какое жаркое сегодня солнце, не правда ли? Я думаю, что кукурузному полю вскоре необходим будет полив...

Билли сконцентрировался на работе, пока сознание его отца скакало с дорожки на дорожку, словно игла по запиленной пластинке. Затем Джон замолчал, и Рамона начала снова читать псалом.

Доктор в Файете сказал, что первый удар свинцовой трубы пробил Джону Крикмору череп, а второй вмял осколки в мозг. В течение двух недель Джон находился в коме в больнице на благотворительной койке. То, что осталось, когда он пришел в себя, больше походило на ребенка, чем на мужчину; в его глазах застыло мучительное удивление, однако было похоже, что он не помнит ничего из того, что случилось. Он признал Рамону и Билли как свою жену и сына, но перестал что-либо требовать от них и проводил дни, сидя в тенечке на террасе или у пруда, слушая лягушек. Он много спал и часто задавал страннейшие вопросы, от которых создавалось впечатление, что в голове у него все кипит и не знаешь, какая мысль следующей всплывет на поверхность этого супа.

Иногда Билли начинало глодать чувство вины, и он сам на целый день уходил в лес. Он считал, что то, что случилось с его отцом, не произошло бы, если бы он не пошел тогда на Майскую Ночь; нет, он хотел показать ребятам, что он такой же, как они... и ошибся. Он не такой, как они, не такой, как кто-либо. И теперь за это расплачивается его отец. Полиция так и не нашла того, кто подложил в костер фейерверк, как и шериф Бромли не нашел того, кто нанес удар Джону Крикмору; все имели непробиваемое алиби, сказал шериф Рамоне. Действительно, лицо Ральфа Лейтона выглядит так, будто по нему прогулялся конь, однако его жена, сын и четыре парня-охотника утверждают, что в тот вечер, когда было совершено нападение на отца Билли, они все вместе сидели дома и играли в карты. Они все поклялись, что Ральф упал со ступенек и разбил себе лицо.

Билли ощутил какое-то движение и, повернувшись лицом к шоссе, увидел поднимающиеся клубы пыли. Старенький побитый черный "Фольксваген"-фургон свернул на проселочную дорогу и двигался по направлению к их дому. Вероятно, колея была слишком глубока для его подвески, потому что в следующий момент он остановился, и из кабины водителя вылез мужчина в соломенной шляпе.

- Мама! - крикнул Билли. - К нам кто-то приехал!

Рамона оторвалась от Библии и посмотрела на фигуру, медленно идущую по дороге.

- Дорогой, похоже, к нам гости.

- Гости, - повторил Джон. Одна половина его лица напряглась, а другая осталась слабой и неподвижной. Он мог говорить только одной половиной рта. На другой, мертвой, половине глаз светился холодным голубым камнем.

Рамона встала со стула. На черном борту фургона было что-то написано, но из-за большого расстояния она не могла сказать, что именно. Мужчина был низеньким и круглым; на полдороги он остановился, снял полосатый пиджак и перебросил его через плечо. Затем снова двинулся вперед, слегка наклонившись и, по-видимому, пыхтя и чертыхаясь.

Под развесистым дубом он остановился, чтобы перевести дыхание.

- Мэм, я глубоко надеюсь, что это владения Крикморов. Если я ошибся, то боюсь, что мне придется просить вашего разрешения посидеть здесь, в тенечке, и немного отдохнуть.

- Вы не ошиблись. Вы кто будете?

- А! - круглое, как у херувима, лицо мужчины прояснилось. На его щеках виднелись цветные пятна, а над его растрепанной козлиной бородкой росли коротко постриженные серые усы. - Я остановился в населенном пункте вниз по дороге, но когда начал узнавать дорогу, местные жители стали со мной довольно грубы. А эти дороги, они так петляют и извиваются, да? Итак: вы Рамона Крикмор?

- Может, да, а может, нет. Я еще не услышала вашего имени.

Маленький человечек, напоминавшей Рамоне коротенькую толстую овечку, улыбнулся и достал бумажник. Его улыбка на секунду исчезла, когда он увидел вышедшего из-за дома Билли, которому захотелось взглянуть на приехавшего.

- А вы должно быть Билли, - сказал мужчина.

- Да, сэр.

Рамона молчала. Когда мужчина достал из бумажника белую визитную карточку, она спустилась с террасы, взяла ее, кинула на нее быстрый взгляд и передала карточку Билли. На ней была нанесена витиеватая надпись: "Доктор Реджинальд Чудо, Демонстратор Необычайностей".

- Мы не нуждаемся ни в каких докторах; мы насмотрелись на них надолго.

Осторожные серые глаза мужчины метнулись в сторону Джона Крикмора, неподвижно сидящего на своем стуле с Библией на коленях.

- О, нет, мэм. Вы не поняли. Я не доктор медицины. Я... чудотворец.

- Вы имеете в виду "шарлатан"?

Он поднял свои серые и толстые, как гусеницы, брови.

- Боюсь, кое-кто называл меня так в прошлом. Но не здесь и не теперь. Могу я?.. - он взял у Билли карточку и сунул ее обратно в бумажник. Миссис Крикмор, если позволите, могу я попросить у вас стакан воды? Я выехал из Хейливилла еще утром, а в дороге было очень жарко.

Рамона несколько секунд колебалась, не доверяя мужчине. В конце концов она произнесла:

- Хорошо. Билли, составь компанию гостю, ладно?

Она поднялась на террасу и зашла в дом.

- Здравствуйте, - сказал Джон гостю и снова погрузился в тишину.

Доктор Чудо оглядел дом, а затем перевел взгляд на кукурузное поле, где стояло пугало и виднелись тощие побеги.

- Билли, - тихо спросил он. - Тебя кто-нибудь называл Уильямом?

- Нет, сэр.

- Сколько тебе лет?

- Семнадцать. В ноябре будет восемнадцать.

- Ну да. Восемнадцать обычно следует за семнадцатью. Затем будет двадцать, и тридцать; и очень скоро тебе будет пятьдесят восемь. - Он осторожно положил пиджак на пол террасы и снял шляпу. По его лысине текли капли пота, а с двух ее сторон как два рога торчали пряди седых волос.

- Билли, - спросил Чудо, - ты когда-нибудь был на карнавале?

- Нет, сэр.

- Никогда?? - недоверчиво спросил Чудо. - Да-а, когда я был в твоем возрасте, я чувствовал запах печеных яблок и воздушной кукурузы за два дня до того, как карнавал входил в город! А ты никогда не был? Ну, тогда ты потерял одну из лучших вещей, которую предлагает жизнь: фантазию.

Рамона вышла из дома со стаканом воды. Он одним глотком осушил половину.

- А теперь, что мы можем для вас сделать? - спросила Рамона.

- Хороший у вас домик, - произнес Чудо. Он допил воду, делая вид, что он не обращает внимания на суровый взгляд Рамоны. Затем он тихонько проговорил: - Я искал этот дом с начала июня. Я не знал, существует ли он на самом деле. Но вот он, и вот вы двое. Я исколесил большую часть северной Алабамы в поисках вас.

- Зачем? - спросила Рамона.

- По роду своих занятий, - объяснил мужчина, - я много путешествую. Я встречаюсь со многими людьми и слышу огромное количество разных историй. Многие из них неправда или в лучшем случае полуправда, вроде рассказа о гигантском мальчике-призраке, живущем в лесу около Моундвилла. Или о повстанце, дух которого гуляет по его разрушенным плантациям и стреляет в охотников, проходящих поблизости. Или о черной собаке, бегающей по дороге между Коллинзвиллом и Сэнд-Роком. Кто знает, может быть в них есть зерно правды? Сучковатый дуб в лунном свете вполне можно принять за гигантского мальчика. Старый дом трещит и стонет, а кому-то слышатся в этом шаги призрака. Дикая собака шарахается от света фар. Кто знает? - Он пожал плечами и ладонью пригладил свои непослушные волосы. - Но... когда слышишь разговор о ныне здравствующих людях, то это, ну, немного другое. Один старик в Монтгомери сказал мне, что то, что я делаю прекрасно, но я слышал ли я о индианке с севера Алабамы, которая успокаивает мертвых?

Рамона застыла.

- Поначалу я не обратил внимания на этот рассказ. Однако моя профессия сталкивает меня с людьми, которые интересуются миром духов, и в течение четырех месяцев я смог с их помощью перевернуть сотню маленьких городков. Вскоре я услышал этот рассказ снова, и на этот раз я услышал фамилию "Крикмор". В следующем городе я начал задавать тот же самый вопрос. Прошло немного времени прежде, чем я услышал и о мальчике. Теперь я уже хотел знать, полуправда ли вы или же существуете на самом деле. Я начал поиски, везде задавая одни и те же вопросы. - Он снова улыбнулся, и вокруг его глаз образовались морщинки. - Минуло несколько дней, и от одного мужчины, проживающего в Чипене, я услышал про Готорн. В Чипене, похоже, произошел случай, связанный с грузовиком и большим дубом...

- Да, - кивнула Рамона.

- А. Тогда, похоже, мои поиски завершены. - Он перевел взгляд на Билли. - Рассказы про вас, молодой человек, тоже правда? Вы можете видеть мертвых и говорить с ними?

Вопрос застал Билли врасплох. Он взглянул на мать; та кивнула, и он утвердительно качнул головой.

- Да, сэр, могу.

- Тогда правда ли, что вы изгнали демона из дома, в котором произошло убийство? Что вы обладаете силой, побеждающей саму Смерть? Что вы призывали Сатану на лесопилке?

- Нет. Это все вымыслы.

- Это обычное дело для передаваемых из уст в уста рассказов. Песчинка истины обрастает глянцем, как жемчужина в раковине. Но в этих рассказах имеется эта самая песчинка?

- Кое-что имеется, я думаю.

- Не надо хмуриться, - сказал Чудо. - Люди боятся вас, но при этом и уважают. Как я говорил, я исполнитель. У меня свое собственное шоу, я путешествую вместе с карнавалами...

- Что за шоу?

- Я рад, что вы задали этот вопрос. Это наследство богатых варьете Англии. На самом деле я учился у старого мага, который выступал в аналогичном шоу в расцвете своих лет в Лондоне до Второй Мировой войны.

- Мистер, - прервала его Рамона, - ваш язык совершает больше поворотов, чем змея в мокрой воде.

- То, что я представляю, миссис Крикмор, - улыбнулся Чудо, называется "Призрак-Шоу".

В голове у Рамоны прозвенел тревожный звонок.

- До свидания, мистер Доктор Чудо, - сказала она. - Я не думаю, что мы интересуемся...

Но тут вмешался Билли:

- А что такое "Призрак-Шоу"?

Любопытство, звучащее в его голосе, заставило его мать заколебаться. Она подумала о вызывающих духов проходимцах, о фальшивых предсказателях будущего, о сеансах в темных комнатах с танцующими на проволочках скелетами и "предсказанием", произносимым загробным голосом через искажающие голос трубы; все эти гадкие трюки видела мать Рамоны и велела их остерегаться.

- Хорошо, я расскажу вам. Только вот, если вы не против, я хотел бы сесть под этим дубом и дать отдых своим ногам.

Билли пошел за ним, и Рамона спустилась с террасы, когда Чудо расположился под сенью дерева. Он взглянул на Билли, и из его глаз посыпались искры доброго юмора.

- "Призрак-Шоу", - благоговейно произнес он. - Представь себе, Билли, театр в одном из самых больших городов в мире - Нью-Йорке, Лондоне или Париже. На сцене человек - я или даже ты - в черном смокинге. Он просит добровольцев из аудитории. Они крепко привязывают его к стулу. Затем его оборачивают черной материей и привязывают ее концы к ножкам стула. Затем его относят в большой черный шкаф. Двери шкафа запираются, и как только добровольцы занимают места в зале, свет в театре гаснет. Аудитория ждет минуту, затем другую. Зрители начинают нервно ерзать на своих местах. Глаза Доктора Чудо перескакивал с Билли на Рамону и обратно.

- А затем... приглушенный свист ветра. Зрители чувствуют его дуновение на своих лицах; кажется, что он дует отовсюду и одновременно ниоткуда. Раздался запах увядающих цветов, а затем... отдаленный звук кладбищенского колокола, отбивающего полночь. Над зрителями загорается россыпь ярких огней, которые постепенно принимают очертания человеческих лиц, висящих в воздухе: прибыли духи-проводники. Музыка: аккорды труб и удары барабанов. Затем... БАМ! - В порыве он хлопнул в ладоши испугав обоих своих слушателей. - Клубы огня и дыма посредине сцены! БУМ! Еще раз на левом краю сцены. БУМ! На левом краю тоже! Воздух наполнился дымом и запахом серы, и публика понимает, что она отправилась в рискованное путешествие во владения самой Смерти! Завывающая темная фигура стрелой промчалась по сцене, высоко подпрыгнула и взлетела к потолку; в воздухе затанцевали странные голубые и пурпурные огоньки; театр наполнили стоны и звон цепей. В центре сцены появилась группа скелетов, сцепившихся руками и стучащих костлявыми ногами, под аккомпанемент диссонирующей музыки призрачного оркестра. В воздухе появляются завернутые в простыни духи, выкрикивающие имена некоторых присутствующих в зале и предвещая события, которые могут быть известны только всевидящим мертвым! И когда публика доведена до пика возбуждения и удивления, появляется сама Костлявая в вихре красных искр! Сжимая косу, она движется по сцене, пуская из ладоней огненные шары. Она глядит на аудиторию и произносит ужасным могильным голосом: "Скажите своим друзьям, чтобы они посетили "Призрак-Шоу" Доктора Чудо... иначе вами займусь я!" Смерть исчезает при посредстве пиротехнических эффектов, которые оставляют ее мерцающие глаза. Внезапно включается свет; возвращаются добровольцы и открывают шкаф. Силуэт внутри него все так же покрыт черной материей, под которой сидит мужчина, в таком же связанном состоянии, в каком его туда поместили! Он встает со своего места под аплодисменты пораженной и восхищенной публики.

Чудо умолк на несколько секунд, как будто ему нужно было перевести дыхание. Потом он улыбнулся Билли.

- Вот что такое, молодой человек, "Призрак-Шоу". Таинственность. Магия. Восхитительный ужас. Детям очень нравится.

Рамона хмыкнула.

- Если вам удастся собрать последствия этого шоу в мешок, то вы смогли бы неплохо заработать на удобрении.

Чудо от души рассмеялся; когда его лицо покраснело от смеха, Билли разглядел у него на носу и на щеках синенькие жилки лопнувших сосудов.

- Ха! Я об этом как-то не подумал! Ха! - Он качал головой, и неподдельное веселье заставило светиться его лицо. - Хорошо, хорошо. Я приму это к сведению.

- Вы фальсификатор, - сказала Рамона. - Вот суть сказанного вами.

Чудо перестал смеяться и взглянул на Рамону.

- Я исполнитель. Я художник сверхъестественного. Я признаю, что "Призрак-Шоу" приходится по вкусу не каждому, и что с появлением кино и особенно телевидения "Призрак-Шоу" теряет свою привлекательность, однако оно еще притягивает сельских жителей.

- Вы все еще не ответили на мой вопрос. Что вы делаете здесь?

- Через несколько дней я собираюсь присоединиться к "Райдер Шоу, Инкорпорейтид". Я буду сопровождать их во время их гастролей оставшуюся часть лета; затем, в начале листопада, "Райдер Шоу" становится частью ярмарки в Бирмингеме. Мне необходимо обновить мое "Призрак-Шоу", придать ему стиль и блеск; предстоит много поработать с установкой оборудования сейчас оно находится на складе в Тускалузе - и показать шоу в Бирмингеме. Мне нужен ассистент. - Он посмотрел на Билли. - Ты уже закончил школу?

- Да, сэр.

- Нет, - отрезала Рамона. - Мой сын, работающий с... с подделкой, вроде этой? Нет, я не хочу и слышать об этом! А теперь я буду вам весьма признательна, если вы выведете свою печку на колесах на шоссе и укатите отсюда! - Она сердито показала ему на дорогу.

- Плата будет вполне справедливой, - сказал Чудо, глядя на мальчика. - Сорок долларов в неделю.

- Нет!

Билли засунул руки в карманы. Сорок долларов - большая сумма, подумал он. Можно купить дегтя и дранок для крыши, шпаклевку для окон, белой краски для стен; хватит на новые тормозные колодки для "Олдса" и хорошие покрышки тоже; можно будет закупить бензин и керосин для ламп, молоко и сахару, разных приправ и многое другое, в чем нуждаются его предки. Сорок долларов - это куча денег.

- Сколько недель? - услышал он собственный голос.

- Ярмарка закрывается тринадцатого октября.

Рамона схватила его руку и сжала ее.

- Я запрещаю, - сказала она. - Слышишь меня? Это "Призрак-Шоу" богохульство! Оно высмеивает все то, что мы собой олицетворяем!

- Ты говоришь языком отца, - тихо произнес Билли.

- Я знаю, о чем ты думаешь! Конечно, сорок долларов в неделю это большая сумма, которая может быть пущена на хорошие дела, но существуют много более достойных путей заработать, чем... чем участвовать в "Идиот-Шоу"!

- Например, каких? - спросил Билли.

Рамона замолчала. Ее голова напряженно работала в поисках ответа на вопрос. Каких?

- Ты будешь моим ассистентом, - сказал Чудо. - Ты почувствуешь реальную атмосферу шоу-бизнеса. Ты научишься держаться перед большой аудиторией, привлекать ее внимание и заставлять их хотеть большего, чем они увидели. Ты узнаешь... что из себя представляет мир.

- Мир, - повторил Билли тихим отсутствующим голосом. Его глаза потемнели, когда он оглянулся на отца, а затем на мать. Она покачала головой.

- Это куча денег, мама.

- Это ничего не значит! - резко ответила она и кинула на Чудо убийственный взгляд. - Я растила своего сына не для этого, мистер! Не для разных "Шарлатан-Шоу" для одурачивания публики!

- Пятьдесят долларов в неделю, - сказал Билли, и улыбка исчезла с лица Чудо. - Я согласен на пятьдесят - и ни центом меньше.

- Что? Послушай, знаешь, сколько ребят я бы смог нанять всего за тридцать долларов в неделю? Несколько тысяч, не меньше!

- Если вы потратили столько времени на поиски меня и мамы, то вы, по всей видимости, считаете, что я могу добавить в это шоу то, что не сможет никто другой. Я считаю, что стою пятидесяти долларов в неделю, и думаю, что вы заплатите их мне. Потому что если вы не заплатите, то я не поеду с вами, и все ваши поиски окажутся напрасной тратой времени. Я также хочу плату за неделю вперед, и мне нужно три дня, чтобы доделать крышу и сменить тормозные колодки у автомобиля.

Чудо вскочил на ноги так, будто его окатили холодной водой. Его голова едва доходила Билли до плеча.

- Нет! Никогда!

Он вбежал на террасу, схватил пиджак и водрузил на голову шляпу; его брюки сзади испачкались, и он отряхнул их с яростным выражением на красном лице.

- Пытаешься воспользоваться мною, а? - Он промаршировал мимо Рамоны и Билли, вздымая ботинками пыль. Через десять шагов его скорость замедлилась, и он глубоко вздохнул. - Сорок пять в неделю и два дня, выдохнул он оглядываясь через плечо.

Билли пнул ногой камешек, обдумывая предложение.

- Хорошо. Решено.

Чудо хлопнул в ладоши. Рамона схватила Билли за руку и проговорила:

- Так быстро? Просто так, без обсуждения?..

- Прости, мам, но я знаю, что ты скажешь. Это не так плохо. Это просто будет... притворство, и все.

Чудо снова подошел к ним, протянул руку, и Билли пожал ее.

- Нет иного бизнеса, кроме как шоу-бизнес! - провозгласил мужчина и улыбнулся. - А теперь, тебя устроят тридцать долларов аванса?

Он достал бумажник и широким жестом распахнул его. В пластиковом окошечке Билли увидел пожелтевшее фото молодого человека в униформе.

- Сорок пять, - ровно и твердо произнес Билли.

- Да, да, конечно, - рассмеялся Чудо. - Ты мне нравишься, Уильям. Ты провел хорошую сделку. Кстати, о вождении. У тебя есть права? Нет? Ты можешь водить автомобиль или нет?

- Я ездил несколько раз на "Олдсе".

- Прекрасно. Возможно, тебе придется иногда заниматься этим. - Он считал банкноты. - Вот. Этим ты почти обанкротил меня, но... я думаю, что эти деньги пойдут на добрые дела. Есть ли здесь поблизости мотель, в котором принимают чеки?

- "Бама Инн", может. Это в Файете. Там есть еще и "Тревел-Лодж".

У него за спиной Рамона резко повернулась и скрылась в доме.

- Ага, прекрасно. Тогда, увидимся через два дня. Скажем, в четыре дня? Мы должны встретить "Райдер Шоу" в Тускалузе, и я хочу быть там до темноты. - Он закрыл бумажник и снова убрал его в карман пиджака, не сводя глаз с Билли, как-будто ожидая, что он может вдруг передумать. - Мы договорились? Точно?

Билли кивнул. Он принял решение и не собирался его менять.

- Работа будет трудной, - предупредил Чудо. - Прохлаждаться не придется. Но ты научишься справляться. Дня за два. Счастлив был познакомиться с вами, миссис Крикмор! - крикнул он, но она так и не повернулась. Он пошел по дороге, осторожно обходя камни; когда он обернулся, чтобы помахать на прощание, то неожиданно для всех с террасы крикнул Джон:

- Возвращайтесь побыстрей!

28

- Конечно, - сказал Билли и привстал на лестнице, чтобы оглядеть свою работу. Она была хороша; трещины и дыры были заделаны, и новая дранка лежала ровно и гладко. Пока Билли спускался с крыши, держа в руках ящик с гвоздями и молоток, полуденное солнце нещадно жгло его спину. Рукавицы на его руках были измазаны машинным маслом, которым были обмазаны гвозди, и его разводы виднелись у него на лице и животе. Он вымыл с мылом лицо и руки, а затем отнес на место лестницу и ящик.

Пока жаркое солнце сушило ему волосы, он стоял и смотрел по сторонам. Я вернусь, сказал он сам себе. Конечно вернусь, в середине октября. Однако что-то внутри него говорило, что когда он вернется, то уже не будет тем Билли Крикмором, который уезжал. Он обошел "Олдс": новые колодки установлены, покрышки заменены, хотя одна из них уже выглядит уже почти лысой.

Затем, обойдя вокруг дома, он подошел к террасе. Джон сидел на своем любимом стуле с Библией на коленях и бокалом лимонада рядышком на столе. Увидев Билли, он улыбнулся.

- Какой жаркий сегодня день.

Что-то схватило Билли в животе и за горло. Попытавшись улыбнуться в ответ, он произнес:

- Да, сэр, конечно.

Рамона сидела в передней в старом кресле-качалке. Ее руки вцепились в подлокотники, а перед ней на полу стоял небольшой старенький коричневый чемодан сына.

- Со мной все будет в порядке, - сказал Билли.

- Знаешь, Тускалуза не так далеко. Если тебе не понравиться то, во что ты себя втянул, то садись на автобус и возвращайся домой.

- Я не поступлю так при первой же неприятности, - возразил он. - Я продержусь там столько, сколько смогу.

- Карнавал, - нахмурилась Рамона и покачала головой. Ее глаза покраснели и распухли, но она уже не плакала. Ее сын собирается уйти в мир, следуя извилистым тропам своего Неисповедимого Пути, а это то, что завещал Дарующий Дыхание. - Я была на одном из них девочкой. Свет режет глаза, а шум как на чаепитии в Аду. Они показывают уродцев, несчастных людей, которые не виноваты, что родились такими. А публика вокруг стоит и смеется. - Она секунду молчала. - Не дай им сделать из себя уродца. Они попытаются, также, как и жители Готорна, но ты не позволяй им. Тебя будут проверять, попомни мое слово.

- Я знаю.

- Ты понимаешь, - она наклонила к нему свое лицо, - что Неисповедимый Путь больше, чем ритуал, который проделала над тобой твоя бабушка? Целью ритуала было раскрыть твое сознание, обострить чувства; сделать готовым к тому, что ждет тебя впереди. Ты начал свой Неисповедимый Путь в десять лет, когда увидел дух мальчика Буккеров, и теперь Неисповедимым Путем стала вся твоя жизнь, точно так же, как и моя. События будут нанизываться на события, как вереница открытых дверей; люди будут сталкиваться с тобой, и ты будешь сталкиваться с ними, и ты никогда не должен недооценивать силу человеческого прикосновения. Оно может творить чудеса.

Она слегка подалась к нему, и ее глаза засияли. - Ты можешь попасть в темные места, сынок, и тогда тебе придется самому искать выход оттуда. Тот, которого ты видел в коптильне - Меняющий Облик - не единственный представитель темных сил в этом мире. Существует также человеческое невежество, страдание, боль и мука, исходящие из души человека. Ты все это тоже увидишь.

Но Меняющий Облик вернется, Билли. Я уверена в этом. Он все еще настроен против тебя и будет на тебя нападать, может быть даже тогда, когда ты меньше всего об этом подозреваешь. Твоя бабушка не знала в точности пределы возможностей Меняющего Облик и то, что он может делать. И я тоже. Во всяком случае, все время ожидай неожиданного.

Он подумал о существе-вепре и его обещании ждать его.

- Как ты себя чувствовал, - спросила Рамона, - после того, что ты... сделал на лесопилке?

- Я испугался. И был немножко не в себе.

В течении двух дней после событий на лесопилке ему снился кошмар, в котором вращающееся лезвие пилы превращает его руку в кровавое месиво. Иногда он чувствовал дикую, страшную боль, пронзающую его левый глаз. Хуже, чем боль, однако, был горячий комок ярости, выросший в нем во время атаки клановца во дворе перед террасой. Потом боль и ярость постепенно исчезли.

- Это были эмоции, которые держали Линка Паттерсона в этом мире, объяснила Рамона. - Когда ты уговорил духа оставить их, у него появилась возможность перенестись. Ты до сих пор несешь эти чувства в себе; что ты собираешься с ними делать? В следующий раз может быть еще уже. У тебя есть две возможности: ты можешь повернуть эмоции на что-то созидательное, либо на что-то злое и жестокое. Я не знаю, что тебя ждет.

- Я справлюсь с этим.

- И еще одна проблема. - Она посмотрела в окно, боясь увидеть поднимающиеся клубы дыма. Мужчина вот-вот должен приехать. - Черная аура.

Сердце Билли подпрыгнуло.

- Ты увидишь ее снова. Именно из-за нее я перестала выходить из дома, посещать город и церковь; я просто не хотела знать, кто умрет следующим. В ту ночь палаточной проповеди я увидела пару человек, которым мальчик Фальконера сказал, что они исцелены; поскольку эти люди были при смерти и перестали принимать лекарства, ТО ОНИ ВСКОРЕ УМЕРЛИ. Я верю, что человеческое сознание может творить чудеса, Билли: могущественные, потрясающие землю чудеса. Человеческое сознание может исцелять тела; но иногда оно может наслать на него порчу путем придумывания у себя несуществующих недугов. Как ты думаешь, что творилось в умах тех семей, чьи члены посетили "Крестовый поход" и кому велели выкинуть все их лекарства и перестать посещать докторов? Вероятно, после того, как те умерли, они прокляли Бога, поскольку они были полны ложной надеждой и в это время пришла смерть. Их заставили повернуться к смерти задом, закрыть на нее глаза; и тем страшнее для них была потеря их близких. И христиане, и грешники болеют одинаково часто, а доктора существуют для того, чтобы им помогать... не говоря уже о старой доброй дозе смеха, радости и веры. Когда Фальконер играет с Богом, он превращает умных хороших людей в стадо баранов, готовых для стрижки.

- Ты уверенна, что эти люди потом умерли? - спросил Билли. - Может быть, черная аура в последствии ослабла и эти люди восстановили свое здоровье...

Она отрицательно покачала головой.

- Нет. Я видела то, что видела, но лучше бы не видела этого вовсе, потому что теперь я знаю. Я знаю и буду молчать, поскольку что может одна ведьма? - Она замолкла, и Билли увидел в ее глазах любопытство, которое он не смог полностью понять. - Худое зло - самое худшее - носит одеяние пастуха и разит того, кто доверяет ему. О, Господи... - Она глубоко вздохнула и замолчала.

Билли положил ей ладони на плечи, и она накрыла их своими.

- Ты будешь гордиться мною, мама. Увидишь.

- Я знаю. Билли, тебе предстоит долгая дорога...

- Только до Тускалузы...

- Нет, - тихо возразила Рамона. - Сначала до Тускалузы. Потом... твой Неисповедимый Путь разойдется с моим. Ты пойдешь дальше и увидишь то, о чем я и не мечтала. С одной стороны я завидую тебе, а с другой - боюсь за тебя. Да... - Она поднялась с кресла, и Билли увидел у нее пряди серебристых волос. - Я сделаю тебе несколько сэндвичей, пока ты будешь одеваться. Одному Богу известно, когда у тебя появиться возможность поесть.

Билли подошел к своим выдвижным ящикам и достал оттуда одежду, которую хотел одеть для своего путешествия - чистые голубые джинсы и сине-зеленый пиджак. Он быстро оделся, желая выкроить немного времени перед отъездом для разговора с отцом. Одевшись, он вытащил из грязных джинсов, в которые был одет, работая на крыше, блестящий, приносящий счастье кусочек угля и положил его в карман. Его сердце стучало как оркестр ударных инструментов. Он вынес свой чемодан на террасу, где его отец, склонив голову набок, всматривался в сторону дороги и к чему-то прислушивался.

- Жаркий денек, - произнес Джон. - Слышишь, как шелестит кукуруза?

- Папа, - произнес Билли. - Не знаю, поймешь ты меня или нет, но... я ненадолго буду в отъезде. Видишь? Мой чемодан собран, и... - К его горлу подкатил комок, и ему пришлось подождать, пока он исчезнет. - Меня не будет до октября.

Неожиданно в его сознании промелькнула мысль: "Твоего папы в октябре уже не будет". Он отогнал ее прочь, глядя на здоровую половину отцовского лица.

Джон кивнул.

- Сверчки предпочитают стрекотать в жару, правда?

- О, папа... - прошептал Билли. Его горло сжалось, и он схватил одну из жестких рук отца, покоящихся на подлокотниках. - Прости меня, это по моей вине, прости меня, прости меня... - Его глаза обожгли слезы.

- Буль! - произнес отец и улыбнулся. - Видел? Старая лягушка прыгнула в пруд! - Он покосился на дорогу и подался вперед, прикрывая глаза от солнца здоровой ладонью. - Смотри-ка, едут гости.

На дороге поднимались клубы пыли. "НЕ СЕЙЧАС! - мысленно прокричал Билли. - ЕЩЕ СЛИШКОМ РАНО!". Из-под колес фургона разлетались в разные стороны птицы; на этот раз автомобиль не остановился, а мужественно преодолел все рытвины и ухабы до самого дома. На бортах фургона белыми, в форме привидений, буквами была выведена надпись: "ПРИЗРАК-ШОУ ДОКТОРА ЧУДО".

- Кто сегодня у нас в гостях? - спросил Джон, и на его лице появилась кривобокая улыбка.

- Мужчина, о котором я тебе рассказывала, дорогой, - ответила Рамона из-за двери; она как раз выходила на террасу, держа в руках бумажный пакет с двумя сэндвичами, с арахисовым маслом и джемом и с копченой колбасой, и парой красных яблок. Ее глаза замерли, когда дверь автомобиля отворилась и из него вылез Доктор Чудо, выглядевший так, будто он спал в своем полосатом костюме и соломенной шляпе.

- Хороший денек, не правда ли? - крикнул он и направился к дому на своих кургузых ногах; с каждым шагом его улыбка теряла энергию под ледяным взглядом Рамоны. Он прокашлялся и, подняв голову, взглянул на крышу.

- Все закончено?

- Он закончил.

- Хорошо. Мистер Крикмор, как вы себя чувствуете?

Джон продолжал молча смотреть на Чудо.

Доктор поднялся на край террасы.

- Билли! Пора ехать.

Когда Билли наклонился, что бы поднять свой чемодан, Рамона задержала его руку.

- Подожди минутку! Обещайте мне одну вещь! Вы будете заботиться о моем мальчике! Вы будете обращаться с ним, как с собственным сыном! Он не чурается тяжелой работы, но он не лошадь. Обращайтесь с моим мальчиком хорошо. Можете вы мне это обещать?

- Да, мэм, - ответил Чудо и слегка наклонил голову. - Я даю такое обещание. Хорошо... Пожалуй, я сам погружу это все в грузовик.

Он взял чемодан и направился к грузовику, оставив их наедине.

- Билли. - Голос был тихий и неразборчивый; его голубой глаз был затуманен смутными воспоминаниями о тех днях, когда стоящий перед ним юноша был еще маленьким мальчиком. На здоровой половине его лица появилась улыбка, но быстро пропала.

- Я уезжаю, папа. Я буду много работать и присылать вам деньги. Все будет прекрасно...

- Билли, - произнес Джон, - я... я хочу прочитать тебе. - Чувства затрудняли его речь, и ему стало тяжелее подобрать правильное слово. Он очень старался сконцентрироваться; он взял Библию, открыл евангелие от Матфея и поискал нужную цитату. Затем Джон с трудом начал читать: Матфей, седьмая глава, стихи тринадцатый и четырнадцатый. "Входите... тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь... ведущие в погибель, и... многие идут ими; потому что узки врата и узок путь... ведущие в жизнь, и немногие... находят их". - Он закрыл Библию и перевел взгляд на сына. - Я читаю уже лучше.

Билли наклонился, обнял отца и поцеловал его в щеку. От него пахло "Виталисом", и Билли вспомнил времена, когда они вместе ходили стричься к Куртису Пилу. Когда он выпрямился, глаза отца сияли.

- До свидания, папа, - попрощался Билли.

Рамона обняла сына, и они направились к фургону Доктора Чудо.

- Будь осторожен, - сказала она хриплым от волнения голосом. - Будь сильным и гордым. Два раза в день чисть зубы и проветривай на ночь одежду. Помни, кто ты такой: ты - Билли Крикмор, и в твоих жилах течет кровь чокто.

- Да, мэм. Я буду присылать деньги каждую неделю, и я... - Он взглянул на фургон, и его охватил настоящий страх; он чувствовал себя попавшим в кораблекрушение матросом, которого медленно относит от земли. Со мной будет все в порядке, - закончил он, когда страх утих. - Тебе нужно съездить на ближайшую заправочную станцию и накачать колеса "Олдсу". Я хотел это сделать сам, но... времени было мало...

- Ты пиши, слышишь? Помни о хороших манерах и не забывай молиться...

Доктор Чудо наклонился и открыл дверь машины. Билли вскарабкался в слегка засаленную кабину. Он захлопнул дверь, и Рамона снова обратилась к нему:

- Помни, кто ты! В твоих жилах течет кровь чокто, и...

Чудо включил зажигание.

- Ты готов, Билли?

- Да, сэр, - он взглянул в сторону дома, помахал отцу, а затем сказал матери: - Я люблю тебя.

Автомобиль тронулся.

- Я люблю тебя! - крикнула Рамона в ответ и пошла рядом с фургоном, пока тот на маленькой скорости объезжал рытвины. - Ложись спать пораньше, не засиживайся допоздна. - Она прибавила шагу, потому что фургон увеличил скорость. Из-под его колес начали подниматься клубы пыли. - Веди себя хорошо! - крикнула Рамона.

- Ладно! - пообещал Билли, и в следующее мгновение фургон помчался вперед, оставив Рамону позади. Рамона, прикрыв рукой глаза от пыли, смотрела, как фургон выезжает на шоссе. Он свернул налево и исчез за занавесью вечнозеленых деревьев, но Рамона продолжала стоять и смотреть до тех пор, пока звук двигателя фургона эхом не растворился в холмах.

29

Рамона повернулась и, поднимая тучки пыли, направилась к дому. Она несколько минут посидела на террасе с Джоном, а затем сказала ему, что ей надо отлучиться часа на два, чтобы съездить на заправочную станцию и в магазин в Файет. Он кивнул и сказал, что все прекрасно. На кухне Рамона достала из кувшина два доллара, проверила, что у Джона есть все необходимое, что может понадобиться за время ее отлучки, а затем взяла ключи от машины. Она выехала на шоссе в двадцать минут пятого и рассчитывала попасть в нужный ей магазин в Файете до закрытия в пять часов.

В Файете она припарковала "Олдс" рядом с ломбардом и кредитной конторой. В витрине ломбарда были выставлены дешевые кольца с фальшивыми бриллиантами, приемники, пара электрогитар, тромбон и несколько наручных часов. Над входом висела вывеска: "ЗАЛОГИ И ССУДЫ ХЭПА" и "ВЫ ВСЕГДА СЧАСТЛИВЫ, КОГДА ИМЕЕТЕ ДЕЛО С ХЭПОМ". Она зашла в контору, где единственный потолочный вентилятор гонял туда-сюда тяжелый, пыльный воздух.

- Могу я видеть мистера Тиллмана? - спросила Рамона у плосколицей женщины, стоявшей за одним из прилавков.

- Хэп? - переспросила та. Один глаз женщины с ярко-крашенными волосами был стеклянным и смотрел в пустоту, в то время как другой быстро оценивающе скользнул по Рамоне. - Да, он сзади, в своем кабинете. Если вы хотите его увидеть, то при... - Рамона двинулась между прилавками, направляясь в служебное помещение конторы. - Эй! Леди! Туда нельзя!

Рамона вошла в узкий сырой коридор, расположенный за зеленой занавеской. Она постучала в дверь кабинета и не дожидаясь ответа вошла внутрь.

"Хэп" Тиллман, расположив свое толстое тело на стуле и положив ноги на стол, курил сигару "Свишер Свит" и рассматривал журнал "Стэг". Он вскочил, разъяренный тем, что кто-то без разрешения вторгся в его святилище, и уже собирался метать громы и молнии, но тут увидел Рамону Крикмор. За ее спиной просунулась голова рыжеволосой женщины.

- Хэп, я ей говорила, что сюда нельзя.

- Все в порядке, Дорис. Я знаю мисс Крикмор. Оставь нас.

- Я говорила ей, что сюда нельзя. - Женщина стрельнула в Рамону злым взглядом и закрыла дверь.

У Тиллмана было мясистое лицо с квадратной нижней челюстью, и он был одет в иссиня-черный костюм, который смешно констатировал с его серыми бровями.

- Так! Мисс Крикмор, какой сюрприз видеть вас здесь!

Тиллман стряхнул пепел и снова сунул сигарету в рот. Вокруг его стола стояла баррикада поставленных друг на друга коробок; в углу комнаты располагались черные шкафы, а на стене висел календарь с изображением женщины в бикини, сидевшей верхом на арбузе.

- Чем могу быть полезен сегодня?

- Я хочу знать, - ответила Рамона.

- Что? - спросил он. - Я правильно вас расслышал?

- Да, я хочу знать. Прямо сейчас.

- Тихо! - Тиллман прыгнул, выпустив клуб дыма как паровоз, промчался мимо Рамоны и рывком открыл дверь. Он выглянул в пустой коридор, а затем снова закрыл дверь и запер ее на ключ. - Эта сучка Дорис подслушивает под дверью, - объяснил он. - Я ловил ее дважды. Черт побери, леди, у вас ужасно плохая память. У нас с вами был договор. Знаете, что это означает? Договор означает, что мы имели взаимообязывающий контракт!

- Я думаю, что уже поняла, мистер Тиллман. Но я... я хотела бы быть уверенной. Это важно...

- Моя задница тоже важна! У нас был договор, к большей части содержимого которого у меня не лежала душа. Я потратил на это кучу нервов! - Он попытался посмотреть Рамоне в глаза, но не смог. Качая головой, он пыхнул сигарой и возвратился в свою крепость из ящиков и коробок. Его глаза блестели. - А, понимаю. Конечно. Это шантаж, так?

- Нет. Это совсем не...

Голова Тиллмана дернулась вперед.

- Лучше бы "не". Может быть, я увяз глубоко, но ты увязла еще глубже! Запомни это на тот случай, если попытаешься причинить мне неприятности!

- Мистер Тиллман, - терпеливо произнесла Рамона и подошла поближе к столу. - Я никогда бы не пришла спрашивать вас об этом, если это не было очень, очень важно. Я не собираюсь никого шантажировать. Я не хочу никаких неприятностей.

- Леди, вы подписали этот контракт...

- Да хоть десять контрактов! - закричала Рамона, и мужчина тут же мужчина вздрогнул и поднес палец к губам.

- Пожалуйста... пожалуйста, - попросил Тиллман. - Умерьте свой голос. Сядьте и успокойтесь, хорошо?

Он указал на стул, и Рамона неохотно села. Некоторое время Тиллман дымил сигарой, обдумывая сложившее положение.

- Черт возьми, леди! - Тиллман взял сигару в пепельницу, из которой как маленькие красные кузнечики запрыгали искры. - Это просто... это просто не этично! Я имею в виду, что здесь нужно все обдумать, и я хочу, чтобы вы...

- Я обдумала все, - прервала ее Рамона. - А теперь вы мне расскажете, или я позову полисмена?

- Не позовешь, - усмехнулся Тиллман. Он сел и какое-то время молча смотрел на Рамону. Затем он глубоко вздохнул и сказал:

- Я родился дураком, иначе бы не стал иметь дело с ненормальными женщинами!

Он выдвинул верхний ящик стола и просунул руку в образовавшуюся щель. Его пальцы искали кусок резинки; нащупав его, он выложил его на стол. К резинке был привязан маленький ключ. Тиллман взглянул на Рамону.

- Никогда больше не показывайся в моей конторе, - произнес мрачным тоном. - Вы поняли меня, леди?

Он встал со стула, подошел к висящей на стене ширпотребской репродукции в рамке, на которой был изображен порт, и приподнял ее. Под ней оказался вделанный в стену сейф с кодовым замком. Тиллман набрал код, встав так, чтобы Рамона не видела его манипуляций.

- Вы можете дурачить кого-нибудь еще, - сказал он, - но не меня, леди. Дудки! Вы и этот ваш парень - самые натуральные жулики! Притворяются, что разговаривают с духами! Большего идиотизма я никогда не слышал! - Он вытащил из сейфа маленький металлический ящичек и поставил его на стол. - Вас могут бояться кто угодно, но не я! Дудки!

Он открыл ящичек маленьким ключом и стал перебирать пронумерованные карточки. "Крикмор", прочитал он и вытащил одну из них. Она слегка пожелтела от времени. Читая ее, Тиллман не смог сдержать злой улыбки. Затем он передал карточку женщине.

- Вот!

Рамона взглянула на карточку и хмуро сжала губы.

- Ха! - засмеялся Тиллман. - Спорю, что это не нравится твоей индейской заднице, да?

Рамона положила карточку на стол и поднялась со стула.

- Я так и думала. Благодарю.

- Да, это просто тьфу, не так ли? - Тиллман убрал карточку в ящик и запер его. - Но вы знаете мой девиз: "Вы всегда счастливы, когда имеете дело с Хэпом!"

Рамона взглянула на его мерзкое ухмыляющееся лицо, и ей захотелось влепить ему пощечину. Но что это даст? Разве может это изменить положение вещей или направить его в правильное русло?

- Да, действительно маразм! - продолжал хихикать Тиллман. Он убрал ящичек в сейф и запер его, крутанув кодовый замок. - Извините, что не могу проводить вас до дверей, - саркастически произнес он, - дела...

Он повернулся к Рамоне, но она уже вышла. Тогда он открыл дверь и прокричал ей вслед:

- И НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ!

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ПРИЗРАК-ШОУ

30

Неуклюжей походкой Сатана вошел в красный луч прожектора. Раздался хор криков и насмешек. Из-за дурно пахнущей маски раздался голос Билли:

- Не забудьте посоветовать своим друзьям посетить "Призрак-Шоу" Доктора Чудо... или вами займусь я!

Он потряс своими пластиковыми вилами дюжине зрителей, сидевших рядом со сценой, и услышал приглушенное "тук!", когда Доктор Чудо проскользнул обратно в черный шкаф и запер дверь. От дымовых шашек, взорванных Чудо, в воздухе стоял туман. Под потолком шатра качались духи и скелеты из папье-маше и играла записанная на магнитофон жуткая органная музыка.

Билли с облегчением ушел за кулисы и снял маску Сатаны. Прошлым вечером кто-то бросил в него помидор. Он переключил работающий двигатель, который утянул все висящие фигуры за занавес, а затем включил свет. Доктор Чудо был "освобожден" из шкафа, замок которого был ложным и не закрывался, и на этом последнее ночное шоу было завершено.

Билли проверил все блоки и веревки, которые управляли куклами "Призрак-Шоу", а затем принялся выметать сигаретные окурки и пустые коробки из-под воздушной кукурузы. Доктор Чудо, как и каждую ночь по окончании представления, ушел за кулисы, чтобы разложить фигуры по своим коробочкам, похожим на маленькие гробики. Они проведут еще одну ночь на этой автомобильной стоянке торгового центра на юге Андалузии; примерно в это же время завтра карнавал будет на пути к другому маленькому городу.

После того как Билли закончил, он тоже вышел за кулисы, вымыл руки в тазу с мыльной водой и переоделся в свежий костюм.

- Куда ты направляешься? - спросил Чудо, осторожно укладывая привидение в коробочку из-под стирального порошка.

Билли пожал плечами.

- Наверное, просто прогуляюсь, посмотрю, что вокруг творится.

- Конечно, даже зная, что все эти игры, которые "творятся вокруг", сплошное жульничество. Посмотрим: чистые руки, свежий костюм, причесанный - если мне припомнить мою молодость, то это похоже на "расфуфыривание", которым я занимался перед встречей с представительницей противоположного пола. У тебя есть кто-нибудь на примете?

- Нет, сэр.

- Значит, пойти прогуляться, а? Ты случайно не планируешь посетить то самое ночное шоу, которое приводит в такое возбуждение всех рабочих?

Билли усмехнулся.

- Я подумывал насчет этого.

"Джангл Лав Шоу" присоединилось к карнавалу в начале недели. Перед входом висели фотографии девушек и написанная красными буквами реклама: "СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ ТИГРИЦУ! САНТА ПАНТА! БАРБИ БАЛЬБОА! ЛЬВИЦА ЛЕОНА!" Не все девушки были привлекательны, но одна фотография бросилась Билли в глаза, когда он прогуливался здесь несколько дней назад. У девушки, изображенной на ней, были короткие светлые волосы, она была одета во что-то, напоминающее черную мантию. Ее стройные ноги были обнажены, а игривое лицо выражало явный сексуальный призыв. Билли чувствовал, что его живот сводило каждый раз, когда он бросал взгляд на эту фотографию, но у него пока не находилось времени зайти внутрь.

Чудо покачал головой.

- Я обещал твоей матери присматривать за тобой, а я слышал, что от таких зрелищ возникают плохие привычки.

- Со мной все будет в порядке.

- Сомневаюсь. Если юноша увидит обнаженную женщину, вертящуюся на сцене в нескольких футах от его лица, то ему захочется этого еще и еще. Давай, вперед, если твои гормоны уже пустились во все тяжкие. А я закончу укладывать детишек в постельки.

Билли вышел из шатра во влажную августовскую ночь. Вокруг него сияли огни. Некоторые из сопутствующих шоу уже закрылись, но большинство аттракционов все еще работали, крутя пассажиров и ревя двигателями словно дикие звери. Карусель с горящими на самом ее верху белыми и синими лампами весело крутилась под аккомпанемент легкой музыки. Чертово колесо словно кулон с бриллиантами высилось в темноте.

Сегодня Билли получил письмо из дома. Письма подчас опаздывали, несмотря на то, что он старался сообщить матери о месте следующей остановки карнавала. В письме были и отцовские каракули: "Надеюсь, что у тебя все хорошо. Вчера я был у доктора. Чувствую себя лучше. Люблю, папа". Билли ответил, что у него все прекрасно и дела идут хорошо; он умолчал о том, что выступает в одеянии Сатаны. Он также не упомянул о том, что в толпе зрителей несколько раз видел черную ауру.

Он узнал, что настоящее имя Доктора Чудо было Реджинальд Меркль, а его самым лучшим другом был бурбон "Дж.В.Дант". Несколько раз он приходил на свой "Призрак-Шоу" едва держась на ногах. Доктор Чудо рассказывал Билли, что он начинал дантистом, но понял, что не переваривает целыми днями смотреть в чьи-то рты. Как-то раз Билли попытался выяснить у Чудо по поводу его семьи, но тот быстро ответил, что у него нет родственников за исключением призраков и скелетов. Всем им он дал имена и обращался с ними, как с детьми. Билли заинтересовала фотография молодого Чудо, которую тот носил в бумажнике, но было ясно, что Чудо не намерен обсуждать с ним свою личную жизнь.

Билли увидел мигающую красную неоновую вывеску впереди "ДЖАНГЛ ЛАВ... ДЖАНГЛ ЛАВ". Раздавалось буханье барабана.

Еще одно побочное шоу прибавилось возле "Призрак-Шоу". Его белые дощатые стены были покрыты кричащими изображениями змей с хищно оскаленными ядовитыми зубами. Вход был сделан в виде открытого змеиного рта, над которым красными буквами было написано: "ЖИВЬЕМ! СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ САМУЮ ОПАСНУЮ ЗМЕЮ-УБИЙЦУ В МИРЕ! ЖИВЬЕМ!"

Странная вещь, подумал Билли, но за прошедшие четыре дня он так и не увидел человека, показывающего это шоу. Единственным признаком жизни, за исключением посетителей, было то, что вход открывался в три часа дня и закрывался в одиннадцать вечера. Сейчас он увидел, что дверь слегка приоткрыта. Красные глаза огромной нарисованной змеи, казалось, смотрели на Билли, когда тот проходил мимо.

- Остановите! - услышал он чье-то причитание.

- Пожалуйста... слишком быстро!..

Между Билли и павильоном "Джангл Лав" раскинулся еще один аттракцион, который напоминал спицы гигантского зонтика. Четыре гондолы - желтая, красная, фиолетовая и одна, все еще покрытая зеленым чехлом - вращались на концах металлических спиц, соединенных с центральным поршневым механизмом. Шипела гидравлика, и гондолы беспорядочно раскачивались в разные стороны. Крики возрастали по мере того, как аттракцион крутился все быстрее и быстрее; гондолы нырнули на три фута к земле, а затем быстро взлетели вверх почти на тридцать футов. Весь механизм стонал, вращая гондолы по кругу. В каждой гондоле сидели по два человека, поверх голов которых с целью безопасности были проволочные каркасы. Худой человек с прямыми каштановыми волосами до плеч держался за рычаг управления, поставив ногу на педаль тормоза. Надпись из большей частью перегоревших ламп, гласила: "СПРУТ".

- ...Пожалуйста, остановите! - раздался голос в одной из гондол.

Билли заметил, что мужчина прибавил скорость. "Спрут" вибрировал, шум поршней сотрясал землю. Мужчина усмехался, но Билли увидел, что глаза его мертвы. Похоже, машина была почти что неуправляема.

Билли подошел ближе к мужчине и тронул его за плечо.

- Мистер...

Голова мужчины резко повернулась. На мгновение Билли увидел в его глазах красное сияние, напомнившее ему то, как зверь ухмылялся ему на шоссе глубокой ночью. Потом человек моргнул.

- Е-мое! - закричал он и ударил по тормозам одновременно выключая двигатель. С пронзительным металлическим скрежетом "Спрут" начал останавливаться.

- Черт побери, парень! - обратился мужчина к Билли. - Больше не подкрадывайся так к людям!

Через правую бровь мужчины проходил зазубренный шрам, а когда поток воздуха останавливающегося "Спрута" взъерошил ему волосы, то Билли увидел, что у него нет уха. На одной из его рук было только три пальца.

"Спрут" замедлил вращение. Визг тормозов стих. В наступившей тишине Билли показалось, что он слышит еще один звук: высокий жуткий крик, принадлежащий дюжине голосов, и его тело покрылось мурашками.

Человек подошел к каждой гондоле и открыл защитные колпаки, выпуская разъяренных испуганных пассажиров.

- Подайте на меня в суд! - крикнул он одному из них.

Билли разглядывал "Спрута". Он смотрел на изъеденный ржавчиной металлический корпус, накрытый защитным чехлом. Слабый крик все продолжался и продолжался то утихая, то нарастая снова.

- Почему эта гондола закрыта? - спросил он мужчину.

- Необходим ремонт. Ее нужно перекрасить. Тебе что, делать больше нечего, кроме как торчать здесь? - мужчина взглянул на пару приближающихся тинэйджеров и огрызнулся: - Закрываемся!

Внезапно жуткие голоса замолкли, будто их обрезала какая-то невидимая сила. Билли обнаружил, что подошел к гондоле ближе. У него неожиданно возникло желание забраться в нее, закрыть защитный колпак, дать "Спруту" поднять его высоко в воздух и закрутить. Эта будет самая лучшая в мире поездка, подумал он. Самая волнующая. Но для большего волнения, для наивысшего, тебе необходимо прокрасться к закрытой чехлом гондоле...

Он тормознул, и в следующую секунду понял, что знает.

Знает, что с этой покрытой струпьями гондолой связано что-то ужасное.

- На что это ты смотришь? - беспокойно спросил мужчина. Когда Билли повернулся к нему, он увидел появившуюся из темноты крепкую женщину с сердитым лицом и начесанными светлыми волосами.

- Бак, - осторожно позвала она. - Бак, время закрываться.

- Не указывай мне, женщина! - рявкнул он и умолк, нахмурясь. Извини, дорогая, - устало сказал он и снова посмотрел на "Спрута".

Билли увидел, что его лицо приняло странное выражение, представлявшее собой смесь страха и любви.

- Ты права. Пора выключать его на ночь.

Бак направился к питающему аттракцион генератору.

Женщина подошла к Билли.

- Отойди от машины, парень. Отойди сейчас же! - предупредила она его. В следующее мгновение погасло неоновое название аттракциона.

- Что с ним не в порядке? - тихо, чтобы не слышал мужчина, спросил Билли женщину.

Она покачала головой, и было ясно, что она боится сказать лишнее.

- Иди, занимайся своим делом! - крикнул ему Бак. - Это хороший аттракцион, парень! - На лице мужчины было написано, что он вот-вот сорвется. - Я все время слежу за ним!

Билли увидел у обоих на лицах муку и поспешил прочь. Огни со всех сторон стали гаснуть. Он увидел, как потухла вывеска "Джангл Лав", и понял, что опоздал на последнее представление.

"Спрут" прибыл только этим утром. Он вспомнил, как один из рабочих распорол себе болтом руку, но Билли не обратил на это внимания, потому что такие происшествия были обычны. Рабочий потерял много крови. Билли решил держаться подальше от этой машины, вспомнив, что его мать предупреждала его, что зло может гнездиться в самых неожиданных местах, например, в дубе.

Или в машине.

Крики умолкли так, думал Билли, будто машина хотела возбудить его любопытство. Когда он оглянулся, мужчины и женщины уже не было, улица была пуста.

Билли взглянул на помещение "Джангл Лав Шоу". Возле того места, где были развешаны эротические фотографии, виднелась чья-то фигура. Он решил подойти к стоявшему и узнать, не работает ли тот в "Джангл Лав Шоу". Но не успел Билли пройти и полпути, как человек скрылся в темноте между трейлером "Джангл Лав" и лабиринтом "Безумная мышь".

Подойдя к доске, на которой были наклеены фотографии, Билли увидел, что фото блондинки, взбудоражившей его воображение, было оторвано.

31

- Езжай лучше помедленней, - сказала Элен Биттс. - Уэйну это не нравится.

Сидя за рулем своего красного, как пожарная машина, "Камаро", Терри Дозье увидел, что стрелка спидометра вскарабкалась до отметки "шестьдесят пять". В свете автомобильных фар шоссе - в десяти милях севернее Файета казалось желтым тоннелем, прорезающим мрак ночи. Терри улыбался, его глаза светились озорством. Никто, даже его постоянная подруга, Элен, не знал, что любимым хобби Терри было вышибание мозгов у бездомных кошек.

Уэйн растянулся на заднем сиденье, положив ноги на полупустой ящик из-под Библий "Крестового похода Фальконера", последнюю дюжину ящиков которых Терри и Элен помогли ему распространить. Те жители округа Файет, которые пожертвовали по сотне долларов на издание "Байбл Баунти Уик", получили в подарок Библию и посещение их Маленьким Уэйном Фальконером. На это утомительное занятие пришлось потратить целый день, а кроме того Уэйн попутно излечивал целые семьи от всего: начиная от болезней внутреннего уха и кончая пристрастием к никотину. Его беспокойный сон посетили два повторяющихся видения: одно про огненную змею, борющуюся с орлом из дыма, а во втором были Крикморы, стоящие в приемной госпиталя, взгляд женщины, проникающий в его душу, ее рот, открывающийся, чтобы